Лина Казак

Там, где встречаются приливы и гром

Перевод с английского

Настоящий перевод выполнен исключительно творческим трудом переводчика и является охраняемым объектом авторского права как производное произведение в соответствии с действующим законодательством. Перевод не является официальным и выкладывается исключительно в ознакомительных целях как фанатский. Просьба удалить файл с жесткого диска после прочтения.

Пролог



Глава 1



— Ну же, Принцесса, — низкий голос рокочет над самым ухом. — Я учил тебя лучше.

Я барахтаюсь под ним, чувствуя спиной холод ледяного пола, но тяжелый вес не дает мне выбраться. Темно-синие лукавые глаза — я знаю их так же хорошо, как свои, — изучают мое лицо и останавливаются на губах.

Я хмурюсь и резко вскидываю колено.

Дак едва успевает увернуться и с коротким смешком вскакивает на ноги. Я игнорирую протянутую руку и поднимаюсь сама.

— Еще раз.

Я встаю в оборонительную стойку, подняв руки. В его глазах пляшет веселое предвкушение.

— Как скажешь.

Он атакует серией быстрых ударов.

Дак не щадит меня, но я знаю его тактику, ведь мы тренируемся годами. Я с легкостью отражаю выпады. Когда его нога взлетает для кругового удара, я вовремя приседаю, и подошва сапога проносится в считаных дюймах над головой.

В большом фонтане, высеченном в ледяной стене тренировочного зала, журчит вода, хотя мое тяжелое дыхание заглушает этот звук. Из центра фонтана на меня свирепо взирает массивный белый медведь — одна из моих нелюбимых ледяных скульптур. Он вечно смотрит с неодобрением. Мне нравится представлять, что парень наконец сменит гнев на милость, когда я одержу победу.

Может быть, сегодня.

Я атакую, выбрасывая кулаки и нанося точные удары ногами, мои глухие крики эхом разлетаются по огромному холодному залу. Дак блокирует каждый выпад, его глаза блестят в лучах солнца, пробивающихся сквозь высокие арочные окна. И как раз в тот момент, когда я готова нанести решающий удар, из фонтана вырывается мощная волна прозрачной ледяной воды. Она несется на нас бурным потоком и захлестывает мои ноги.

Вода замерзает.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как еще одна ледяная волна врезается в меня, сковывая бедра толстыми лентами, которые тут же превращаются в лед.

— Жулик! — рычу я, сверля его взглядом. — Мы договаривались, что тренируемся без магии.

Дак — искусный маг воды, лучший во всем Тундрейне и капитан гвардии моего отца. Это единственная причина, по которой отец так и не отправил его на фронт.

— Я передумал, — он ухмыляется, развернув ладони, чтобы сжульничать еще разок. Я поднимаю руки, но тут…

Тук. Тук. Тук.

Три резких удара эхом разносятся по залу.

Я опускаю руки. Дверь распахивается, и внутрь влетает запыхавшийся слуга.

— Принцесса Майя! Целительские палаты. Скорее, идемте!

Лед, державший меня в плену, тает и с громким всплеском обрушивается на пол. Взмахом руки Дак заставляет воду, пропитавшую мою подбитую мехом тунику и обтягивающие штаны, стечь обратно в фонтан. В его взгляде отражается та же тревога, что, должно быть, застыла в моем.

— Иди, — говорит он, нахмурившись. — Я скоро загляну.

Темная коса бьет меня по спине, пока я бегу за слугой по холодным дворцовым коридорам, а сапоги скользят по ледяному полу. Я могла бы промчаться по этому пути с завязанными глазами в самой глухой ночи и ни разу не оступиться, что и проделывала несколько раз на спор. Но напряженная фигура слуги и его торопливость лишают меня равновесия.

Мы добираемся крайне быстро.

Высеченные в самом сердце ледяного дворца, Целительские палаты сверкают гладкими белыми стенами, похожими на полированный мрамор. Каменные чаши, до краев наполненные кристально чистой водой, стоят под полками, покрытыми инеем. Там в ряд выстроились стеклянные банки с мазями и втирками — их используют редко, лишь когда у целителей иссякают внутренние резервы. Я в жизни не прикасалась к этим запасам.

Мне это никогда не требовалось.

Обычно воздух здесь пропитан свежими ароматами мяты и снежноцвета, но сегодня в палатах стоит тяжелое зловоние смерти.

Из груди вырывается резкий вздох, и я с трудом подавляю желание зажать рот ладонью.

Свободных коек нет. На каждой поверхности лежат искалеченные тела — воины с зияющими ранами и переломанными конечностями. Трое несчастных оставлены прямо на холодном полу.

Милосердные Приливы.

Металлический запах обгоревшей плоти бьет в ноздри, и я борюсь с рвотным позывом. Не знаю, почему. Мне пора бы уже привыкнуть, за время этой проклятой приливами вечной войны с Арбинжем я вылечила сотни подобных травм.

— Что произошло? — жестко спрашиваю я, осматривая раненых. — Мы же договорились о прекращении огня!

Дженна, главная целительница, фыркает, затем хмурится, отчего морщинки у ее рта проступают отчетливее.

— Похоже, вести об альянсе не дошли до передовой вовремя.

Она не поднимает глаз, прижимая светящиеся ладони к окровавленной руке пациента.

— Арбинж атаковал небольшой батальон. Одни простолюдины.

Гнев вспыхивает во мне с новой силой при этом небрежном «простолюдины» — пренебрежительном прозвище тех, кто не владеет магией. Но я лишь поджимаю губы и молчу.

Закатав рукава туники, я принимаюсь за работу.

Первым делом я подхожу к воину, чье тело почти целиком покрыто ужасающими ожогами от молний. Одежда изорвана и местами прикипела к коже. Пусть Приливы низвергнут того, кто это сделал, в неизведанные глубины. Осторожно, где это возможно, я снимаю ткань, обнажая выпуклые ветвистые шрамы в местах ударов.

Работа мага шторма. И очень могущественного.

Я подавляю ярость, призывая внутреннюю силу, пока руки не начинают светиться мягким белым светом. Медленно, кропотливо я провожу ладонями над ранами. Воин стонет, его бледное лицо искажено мукой, а темные косы пропитались потом.

— Мне так жаль, — шепчу я.

Он не слышит или слишком страдает, чтобы ответить.

— На передовой не было целителей? — резко спрашиваю я, взглянув на Дженну. — Эти раны нужно было обработать немедленно, а не доводить до нагноения.

— Были, — медленно отвечает Дженна. Ее белые волосы сливаются с ледяными стенами. — Они были слишком заняты магами воды.

Я снова молчу. Как молчала все эти годы.

— Судя по всему, — продолжает Дженна почти шепотом, — это дело рук Темного Командора.

К горлу подкатывает желчь. Приливы, я знала, что принц Зевейр безжалостен, но такая жестокость…

Его называют сильнейшим магом в королевстве. И эти беззащитные люди столкнулись с его гневом.

Дженна с тихим цоканьем качает головой.

— Какая свирепость. Полагаю, безграничная власть всегда так влияет на мужчин.

— Может, он просто в ярости оттого, что родился вторым сыном? — я фыркаю. — Ему никогда не стать королем, вот он и ищет славы на поле боя. Жестокий, безмозглый солдафон.

Но даже когда слова слетают с моих губ, я знаю, что это ложь.

Темный Командор какой угодно, но только не безмозглый. Он возглавляет армию Арбинжа с двадцати с небольшим лет. Его военная стратегия за эти годы унесла тысячи жизней тундрейнцев.

Кому, как не мне, знать об этом — я лечу выживших с самого детства.

Сделав глубокий вдох, я перехожу к следующему раненому. Этот столкнулся с магом земли. Кожа испещрена болезненными дырами, из которых торчат колючие ветви и извивающиеся корни. Края ран рваные и гноящиеся, в воздухе стоит запах горелого дерева. Я прижимаю руки к шее воина, оценивая внутренние повреждения.

— О, Приливы, — выдыхаю я.

Я почти ничего не могу для него сделать. Удивительно, как он еще дышит. Мы обмениваемся с Дженной тревожными взглядами. В ее ледяных глазах сквозит печаль. Возможно, она и считает простых людей вторым сортом, но сердце у нее не каменное. Я зажмуриваюсь, стараясь хотя бы притупить его боль.

— Ты можешь позвать для него мага сердец? — хрипло спрашиваю я. У нас во всем Тундрейне их всего двое. Хотя иногда я гадаю, сколько людей скрывают свой дар. — Я бессильна. Пусть он хотя бы уйдет с миром.

— Хорошо, — обещает Дженна, заканчивая с больным.

Она берет со стола кусок хлеба из кореньев и жадно откусывает, пристально разглядывая меня во время перекуса.

— Ты когда ела в последний раз?

— Прямо перед приходом, — лгу я.

Дженна прищуривается. Я выдаю свою самую убедительную улыбку, но она ворчит.

— Не вздумай истощить свои резервы. Принцесса ты или нет, а есть тебе нужно так же, как и любому другому магу. От тебя не будет проку, если ты не сможешь исцелять.

Простые слова:«Тебе нужно поесть».

Но в отличие от цветущего, плодородного Арбинжа, Тундрейн — это страна льда, снега и вечного дефицита. Я не хочу съедать больше, чем мне положено. Это значит, что кто-то другой останется голодным, и, скорее всего, кто-то из простых.

Я продолжаю работу и оказываю помощь еще двоим мужчинам с тяжелыми травмами, стараясь не замечать растущую пустоту в груди. Простых людей всегда отправляют на передовую. От этой несправедливости мне хочется выть.

Часто ли Сура и Тумас оказывались на передовой? До того как…

Горло перехватывает, и я прогоняю эту мысль.

К четвертому пациенту на меня наваливается усталость — верный признак того, что я на пределе возможностей. Стоило бы остановиться, но здесь еще столько раненых. Они все еще мучаются.

Дженна работает рядом со мной не покладая рук. Она не так сильна, как я, но ест в перерывах между больными. Дженна старше, ей питание нужнее.

Я справлюсь.

К счастью, у воительницы, которой я сейчас занимаюсь, лишь легкие ожоги. Я быстро заканчиваю и уже собираюсь перейти к следующему человеку, когда ледяные двери распахиваются и внутрь входят трое здоровяков. У одного подбит глаз, у других разбиты носы. Все в бело-голубых мехах — маги воды, без сомнения. Впрочем, я бы узнала их и без верхней одежды. По походке. По высокомерной легкости, что присуща тем, кто с рождения верит, будто весь мир принадлежит им.

— Нам нужен целитель! — заявляет тот, что идет впереди, — огромный воин с загорелой кожей. Виски у него выбриты, а остальные волосы заплетены в замысловатые косы с костяными бусинами. Заметив меня, он отвешивает глубокий поклон. Через плечо у него перекинута сумка, набитая лепешками и вяленым мясом тюленя. Я поджимаю губы и возвращаюсь к раненой женщине.

Поскольку я не отвечаю, в голосе воина к почтению примешивается настойчивость:

— Принцесса, для нас будет честью, если вы нас исцелите. Мы отправляемся расследовать нападение Повстанцев, нам нужно быть в лучшей форме.

Дженна одаривает их своим фирменным суровым взглядом. Я часто пасовала перед ним, но этих наглецов он не прошибает.

— Как вы получили эти травмы? — спрашивает она.

Магу воды хватает совести хотя бы смутиться, он виновато трет затылок.

— Мы тренировались, и дело… немного зашло в тупик.

Я стискиваю зубы, снова глядя на его полную сумку. Какой-нибудь ребенок из простых сегодня ляжет спать голодным, пока эти остолопы развлекаются «расследованиями».

— Эти воины только что вернулись с фронта, — чеканю я, не отрываясь от бледной женщины на койке. — У них тяжелые раны. Сначала я закончу с ними.

Повисает пауза.

— Но Принцесса… это же простолюдины.

Напыщенный маг воды не добавляет ничего больше, но смысл понятен и без слов.

По законам Тундрейна маги имеют приоритет в любой ситуации.

— Пусть они не владеют силой, но они тяжело ранены. В бою.

Воин просто таращится на меня. Дженна прочищает горло и бросает многозначительный взгляд.

Скрежеща зубами, я исцеляю мелкие ссадины этих идиотов.

Закончив, я снова поворачиваюсь к раненым воинам, но Дженна опускает ладонь мне на плечо.

— Довольно, Принцесса. Тебе нужно отдохнуть. И поесть.

— Я могу продолжить, — протестую я, с болью глядя на оставшихся раненых. Их еще так много. Им нужна моя помощь.

— Не заставляй меня беспокоить короля Тормика. Скоро придет Паули. Уходи.

Ее взгляд не терпит возражений. Она не блефует, ей уже приходилось жаловаться отцу раньше. Неохотно я ополаскиваю руки в каменной чаше и выхожу в коридор.

— Поешь что-нибудь, Принцесса! Я серьезно! — бросает она мне вслед.

Я плетусь к своим покоям, словно бреду по колено в сугробах, конечности налились свинцом от усталости. Тяжелая дверь открывается.

Изнеможение мгновенно улетучивается, когда я вижу Дака — он ждет меня на большом диване в центре покоев.

Он оценивающе оглядывает меня, задерживает взгляд на лице и недовольно поджимает губы.

— Ты выжала себя досуха, — бормочет он, пересекая покои и помогая мне сесть. — Снова.

— Все в порядке, — уверяю я, но морщинка между его бровей не разглаживается. — Я просто старалась сделать все возможное. Хотела спасти всех.

Дак молча берет со столика миску с вяленым тюленем, ставит мне на колени и ждет, когда я прожую два куска, прежде чем заговорить.

— Майя, то, что случилось с Сурой и Тумасом, не твоя вина.

Слезы, которые я сдерживала при виде раненых, предательски жгут глаза. Я прижимаюсь к его груди, сильные руки привычно обнимают меня.

Прошли годы, но горе не утихает.

— Иногда я пытаюсь представить их лица, и они кажутся размытыми, — шепчу я в его тунику.

— Расскажи мне, что ты помнишь.

Он гладит меня по спине, и это прикосновение ослабляет боль в груди, хоть и не избавляет от нее совсем.

— У Суры были глаза ярко-синего цвета, словно чистая океанская вода, пронизанная солнечными лучами. Идеальное лицо в форме сердца, изящный носик. Длинные темные волосы, заплетенные в две косы. Она всегда нарушала правила.

Дак усмехается, и этот звук отзывается во мне теплой вибрацией.

— Ты забыла про улыбку. Она почти никогда не сходила с ее лица. Кривоватая, будто одна сторона рта не поспевала за восторгом другой. А что насчет Тумаса?

— Настоящий белый медведь, а не человек, — смеюсь я. — Глаза точно такие же, как у Суры, но почему-то теплее. И уж точно не такие озорные. Вечно доведенный до ручки своей сестрой-близняшкой.

Дак проводит крупной ладонью по моим волосам, приглаживая темные пряди, выбившиеся из косы.

— Знаешь, я завидовал вам троим, когда только приехал, — шепчет он. — Вы были так дружны, словно части одного целого. И все трое твердо вознамерились превратить мою жизнь в кошмар.

— Ну, ты нас пугал. Такой взрослый…

— Эй, не такой уж я и взрослый…

— …невероятно могущественный воин, прибывший меня тренировать. Знаю, Сура в первые недели тебе спуску не давала.

— Она хотела, чтобы ты была с Тумасом. Я был конкурентом.

Я толкаю его в бок.

— И она ведь не ошиблась, правда?

Он выпячивает грудь.

— Насчет моего невероятного могущества? Конечно, не ошиблась. Чтобы ты знала, меня сравнивали с самим Фаэратааком Могучим.

— Это кто же? — фыркаю я. — Не знала, что ты умеешь управлять кровью.

— Никогда не пробовал. Вполне возможно, что умею.

Я усмехаюсь.

— Жду не дождусь, когда прочитаю первую детскую сказку о тебе: «Дак Смелый. Повелитель воды, крови и чепухи. Вечно побеждаемый принцессой Майей из Тундрейна».

Мы негромко смеемся вместе. У этого смеха горько-сладкий вкус.

Дак умеет сделать так, чтобы я чувствовала себя замеченной. Принятой. Умеет заставить меня забыть. Он остался единственным светлым пятном в моей жизни после того, как Суру и Тумаса отправили на битву, из которой они не вернулись.

Я ловлю его глубокий синий взгляд. Он понимает, что мне нужно, потому что медленно, очень медленно его полные губы накрывают мои.

С ним привычно. Уютно.

Но его поцелуй мягкий. Слишком мягкий. А я не хочу от него нежности.

Не сегодня.

Я хочу чувствовать что-то — что угодно, кроме этой зияющей скорби в груди, которая грозит поглотить меня целиком.

Я забираюсь к нему на колени, провожу ладонями по выбритым вискам, а затем запускаю пальцы в его косы. Мои губы врезаются в его с отчаянием, которое притупляет зияющую рану в моем сердце. Он крепко сжимает мои бедра, наши рты движутся в страстном ритме. Я прижимаюсь к нему всем телом, и в его груди рождается сдавленный стон.

Я придвигаюсь ближе, желая большего, и, как и следовало ожидать, он отстраняется.

Он всегда отстраняется.

— Майя… — шепчет он, и в его голосе слышится извинение. — Твой отец посадит меня на кол.

— Он посадил бы тебя на кол даже за поцелуй, — замечаю я, хмурясь. — И я бы тебя исцелила.

Но я знаю, что его не убедить. Я пытаюсь годами. Поэтому я сползаю с его колен и плюхаюсь на диван, пристроив голову на его крепкое плечо.

Дак тяжело вздыхает.

— Будущее Тундрейна зависит от тебя. Тебе придется пройти испытание чистоты.

Точно. Испытание чистоты. Древний обряд, соблюдаемый и в Арбинже, и в Тундрейне, чтобы гарантировать, что принцессы останутся нетронутыми до замужества.

А отец как раз устроил мой брак с Фарамиром, наследным принцем Арбинжа.

Глава 2



Я несусь по ледяным коридорам дворца, сердце колотится о ребра. Не в первый раз я задерживаюсь в Целительских покоях и опаздываю на совет. Подхватив тяжелую юбку, я мчусь вперед. На повороте каблук сапога вырезает дугу на утрамбованном снежном полу. Ой. Дворцовому магу воды придется исправить это.

Раздается глухой удар, и двери распахиваются. Свет льется из огромных окон, освещая обветренные лица, которые тут же поворачиваются ко мне. Во главе длинного стола сидит отец. Его губы сжаты в такую тонкую линию, что их почти не видно в белой бороде.

— Дочь, — тянет он, и в его глазах вспыхивает недовольство. — Прекрасно, что ты соизволила присоединиться к нам.

Отец взмахивает рукой, и из резного фонтана вырывается водяной жгут, отодвигая стул справа от него. На этом фонтане вырезана оскаленная голова волка, и мне всегда казалось, что его холодные ледяные глаза похожи на отцовские.

За креслом отца, выпрямив спину, стоит Дак в белых капитанских доспехах. Его лицо остается бесстрастным, но в глазах пляшут искорки веселья, пока я спешу занять свое место.

Стоит мне сесть, как отец продолжает:

— Как я уже говорил, — он бросает на меня резкий взгляд, — в рамках заключенного альянса, Арбинж, кроме прекращения огня направит нам запасы продовольствия: мясо, зерно и овощи.

Я опускаю взгляд на свои колени. А Тундрейн отправит меня.

— Мы выяснили что-нибудь еще о кронпринце Фарамире? — спрашивает один из советников, поджарый мужчина в выцветших синих мехах. — Я… беспокоюсь за принцессу Майю.

Хоть кто-то.

Нет, нет. Я не должна так думать. Я знала о своем долге с малых лет. Я мечтаю о лучшем мире, безопасности для своего народа. И все же… мне хочется, чтобы отца больше заботила моя жизнь, то, что он отправляет меня прямо в руки врага.

— Ничего нового, — отвечает отец. — Мы знаем только, что он могущественный маг земли. Варад держит его в тени.

При мысли о короле Вараде в животе вспыхивает жаркая и неукротимая ярость. Отец может быть холодным и отстраненным, но Варад безжалостен.

Чудовище. Убийца.

Я удивилась, узнав, что король Арбинжа принял предложение отца, ведь между нами годы вражды и череда неудавшихся браков. Лишь глупец может поверить, будто Варад хочет единства после десятилетий войны. Этот союз больше нужен из-за Восстания, чем ради мира.

— Сорка, доложи обстановку на фронте, — рокочет отец, поглаживая длинную белую бороду.

Я перевожу взгляд на худощавого мужчину средних лет напротив — верховного генерала и отца Дака. Знакомые голубые глаза Сорка встречаются с моими, и он приветствует меня кивком.

Сорка всегда был добр ко мне.

— За исключением атаки несколько дней назад, Арбинж, похоже, соблюдает перемирие, — объявляет он совету. Солнечный свет подчеркивает седые пряди в его туго заплетенных волосах. — Сегодня вечером я отправлюсь на границу. Прослежу, чтобы они придерживались договора.

Отец хмурится.

— Останься еще на пару дней, Сорка. Проведи время с сыном. Ты вечно рвешься обратно в лагерь. С учетом перемирия воины наверняка продержатся какое-то время без тебя.

Я бросаю быстрый взгляд на Дака, он картинно закатывает глаза, и мне приходится прикусить губу, чтобы не улыбнуться. Иронично, что отец настаивает на общении Сорка с сыном, когда сам не может уделить мне и нескольких минут.

Сорка со смехом отмахивается. Его лицо изрезано морщинами, но он все еще хорош собой. Примерно так я представляю себе Дака лет через двадцать.

— Я был бы плохим генералом, если бы не относился к обязанностям серьезно, — говорит Сорка. — К тому же вы и так загружаете моего Дака работой.

Отец ворчит, но продолжает заседание:

— Есть новости о Восстании?

Поднимается другой советник.

— Новых нападений не было, ваше величество. Должно быть, союз с Арбинжем их напугал. Это было отличной идеей, — он откашливается, нервно потирая руки. — Хотя… ходят слухи, что к ним примыкает все больше магов.

Отец фыркает.

— Грязные предатели. Идут против своего народа и объединяются с простолюдинами.

Я так сильно впиваюсь ногтями в ладони, что странно, как не идет кровь.

Я понимаю, почему зародилось Восстание. Оно существует последние двадцать лет, нападая и на Тундрейн, и на Арбинж. Сначала это были мелкие пакости — поджоги обозов и кража провизии. Но за последние десять лет Повстанцы окрепли, сражаясь за равенство тех, кто не наделен магией.

А к людям без способностей в обоих королевствах относятся омерзительно. Для меня это личное.

Сура и Тумас были лишены даров.

Моя мать была лишена дара.

И все они мертвы.

Дак прочищает горло, привлекая мое внимание. Он, сжав губы, многозначительно смотрит на мои руки. Я разжимаю кулаки и глубоко вдыхаю.

— Не дайте им обмануть вас, — продолжает отец, не замечая или игнорируя бурю у меня в душе. — Если мы не будем осторожны, Восстание захватит еще больше земель. Есть ли прогресс с пленным Повстанцем? — он суровым взглядом обводит помещение.

Встает крупный мужчина, я узнаю в нем того напыщенного мага воды, который требовал, чтобы я исцелила его поцарапанную команду раньше раненых простолюдинов.

— Пока нет, ваше величество, — говорит он, выпятив грудь. Я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. — Люди капитана все еще допрашивают его.

Отец проводит рукой по бороде.

— Позовите мага истины. Так мы быстрее получим ответы.

За магами истины следят так же строго, как за магами сердец. В Тундрейне есть всего одна, и отец до сих пор не запомнил ее имени.

— Другие вопросы?

Встает еще один советник и указывает на дверь. Она открывается, и трое стражников заводят внутрь двоих пленников — молодых мужчину и женщину в выцветших сине-белых мехах. На их шеях тяжелые железные ошейники, запястья связаны веревками.

Я узнаю их — это младшие маги воды, которые работают во дворце. Они следят за водоснабжением здания. И заглаживают вытоптанные тропинки. Железо подавляет их способности.

— Эти двое были пойманы на обмене силой, — брезгливо объявляет советник.

Губы отца кривятся в холодной улыбке.

— Планировали атаку? Решили объединить силы?

— Нет! — протестует юноша, и его голубые глаза расширяются от страха. На щеке у него огромный лиловый синяк. Мои ладони на мгновение вспыхивают мягким светом, прежде чем я снова сжимаю их. — Нет, мы просто…

— Довольно, — обрывает его отец. — Отправить их на передовую.

— Ваше величество, — возражает Сорка, и морщины у его рта прорезаются глубже. — Они молоды. Уверен, они не замышляли зла. Возможно, стоит позволить им…

— Ты ставишь под сомнение мое решение? Наш закон? — рявкает отец, вперив в Сорка ледяной взгляд. В зале воцаряется тишина. Большинство советников опускают глаза в пол. Никто не смотрит на меня.

— Разумеется, нет, — примирительно говорит Сорка, понижая голос до шепота. — Но вы же знаете, что они…

— Я больше ничего не желаю слышать, — отрезает отец и переводит взгляд на меня.

Взмах руки, и пленников уводят, дверь с грохотом захлопывается.

Острый взгляд отца снова пригвождает меня к месту. Я борюсь с желанием сжаться.

— Что касается другого важного дела… кронпринц Арбинжа прибывает завтра.

Мое сердце замирает.

— Завтра? — выдавливаю я. Костяшки пальцев белеют, как снег. — Мы ждали его только через две недели.

Отец пожимает плечами.

— Разведчики заметили их экипажи. Завтра они будут во дворце. Я уже распорядился готовиться к церемонии обручения. Ты будешь готова, дочь?

Мне хочется обернуться к Даку, но холодный взгляд отца удерживает меня от этого. Сердце колотится, в ушах стоит звон.

Завтра? Я думала, у меня есть время.

— Майя, — рявкает отец, и я вздрагиваю. — Ты будешь готова.

— Да, отец. — Мне стоит огромных усилий, чтобы голос не дрогнул.

После окончания совета все расходятся, но я медлю. Дак бросает на меня вопросительный взгляд, но я лишь качаю головой. Двери закрываются за ним с тяжелым стуком, и в зале воцаряется тишина.

Я не шевелюсь. Сижу рядом с отцом, сцепив руки на коленях.

Он встает, собираясь уйти, но я заговариваю прежде, чем решимость покинет меня.

— Отец.

Он замирает, но не оборачивается.

— Помолвка означает, что я покину Тундрейн завтра.

— Да, — он по-прежнему стоит спиной.

— Мне… мне страшно.

Только это заставляет его повернуться.

— Тебе двадцать пять лет. Ты женщина, а не испуганный, хнычущий ребенок. — Внутри меня что-то съеживается. Отец открывает и закрывает рот, затем потирает переносицу. — Майя, — выдыхает он, и его плечи слегка опускаются. — Ты подаришь Тундрейну будущее. То, которого он заслуживает.

Я вздрагиваю под тяжестью его взгляда.

— Я знаю. Я готова. И я…

Он подходит ближе и медленно, неохотно, снимает одну из меховых перчаток. Голыми пальцами заправляет прядь волос мне за ухо — непривычный жест, неловкий и неуверенный.

В горле встает ком.

— Я не хотел для тебя такой доли, дочь. Но иного пути нет.

Он не ждет ответа, просто отворачивается, словно не может выносить моего присутствия наедине.

— Отец, пожалуйста, — я снова останавливаю его. — Перед моим отъездом… люди без дара. То, как с ними обращаются…

— Только не снова, Майя.

— Они не примыкали бы к Восстанию толпами, если бы мы не…

— Довольно.

— Посмотри на Волку! Страна могущественных магов огня, но они относятся к обычным людям с достоинством и…

— Я сказал, достаточно! — его яростный крик хлещет по помещению, как плеть. — Они ниже нас, Майя, — его тон ровный. Не терпящий возражений. — Тебе давно пора это усвоить.

Мой голос звучит тихо и безнадежно:

— Но мама…

— Твоя мать мертва.

Не сказав больше ни слова, он стремительно выходит из зала, оставляя за собой тяжесть слов и тишины.

Дверь закрывается.

Я не двигаюсь.

Холод в зале не имеет никакого отношения к ледяным стенам.



Остаток дня проходит как в тумане. Я покорно терплю, пока служанки вносят последние штрихи в мой церемониальный наряд — голубое платье холодного оттенка, расшитое кристаллами и отороченное мехом по воротнику и рукавам.

— Хотите взглянуть на Большой зал, принцесса? — спрашивает одна из служанок, женщина средних лет с проседью в темных волосах.

В Большом зале кронпринц Фарамир примет меня как свою нареченную, решив и мою судьбу, и судьбу моего королевства.

Я качаю головой.

Руки женщины замирают на ткани платья.

— Мне очень жаль, принцесса. — В горле встает ком, когда я встречаю в зеркале ее сочувствующий взгляд. Она сжимает мою ладонь, в ее глазах блестят слезы. — Когда… когда он придет в вашу постель, просто делайте, что он велит, принцесса. Так будет легче.

Я молча киваю, но внутри меня все кричит.

Скольким женщинам до меня говорили то же самое?

Сколько будет после?

Служанка больше ничего не говорит, подшивая пару распустившихся ниток.

Когда она заканчивает, я раздеваюсь в тишине.

Пытаюсь не дать этому чувству задушить меня.



Едва я успеваю лечь в постель, натянув тяжелое меховое одеяло до самого подбородка, как дверь скрипит.

Мне не нужен свет, чтобы понять, что это он.

Дак проскальзывает внутрь, как делал это всегда, тихо двигаясь в темноте. Его силуэт пересекает покои, и матрас прогибается под его весом. Я отодвигаюсь, освобождая место, и он прижимает меня к груди — привычный жест, знакомый всю жизнь.

Исходящий от него запах свежего снега и ели окутывает меня, и на мгновение я позволяю себе забыть о том, что принесет завтрашний день.

— Мне так жаль, Майя, — шепчет он мне в волосы севшим, надломленным голосом. От этого звука в груди что-то болезненно ломается.

— Я знаю, — выдыхаю я. Сердце ноет. Больно от того, сколько утешения я нахожу в нем. В этом моменте. В притворстве, будто ничего не изменится.

Но изменится все.

— Жаль, что все не сложилось иначе, — бормочет он, успокаивающе поглаживая меня по спине. — Что мы не встретились в другой жизни. Там, где ты не была бы принцессой. Где я не был бы связан обязательствами перед твоим отцом.

Горло перехватывает.

— Где я не была бы обещана врагу, — тихо отзываюсь я.

Он долго не отвечает.

Затем…

— Для меня ты больше, чем просто обещание, Майя. Мое сердце принадлежит тебе.

Пауза. Он отстраняется ровно настолько, чтобы видеть мое лицо в тусклом свете. В его голубых глазах застыла боль от всех тех слов, которые мы никогда не смели произнести.

— Я люблю тебя, — шепчет он, наконец позволяя им обрести форму.

Я моргаю. Эти слова проникают глубоко внутрь, словно капля теплой воды в бескрайнее замерзшее море.

— И я люблю тебя, Дак, — мой голос звучит совсем тихо, будто громкие слова могут разрушить этот хрупкий миг.

— Я знаю, — шепчет он в ответ. — Всегда знал.

Снова тишина.

— Я всегда буду любить тебя, Майя. И я найду тебя.

Хрупкие, окончательные слова повисают между нами.

Мимолетные.

Внезапный раскат грома сотрясает ледяные стены покоев. Я вскрикиваю и инстинктивно прячу лицо у него на груди.

Гроз не было уже несколько недель.

Дак обнимает меня крепче.

— Это просто шум, — говорит он, но понимает, что все гораздо серьезнее. Он видел, как это на меня действует.

Грозы раньше были редкостью в Тундрейне, но за последние двадцать лет они участились. И каждая такая буря крадет воздух из моих легких. Они снова превращают меня в маленького, хнычущего, беспомощного ребенка.

Что я буду делать в Арбинже, стране жестоких магов штормов и яростных гроз?

— Майя, — выдыхает Дак, мягко приподнимая мой подбородок. Его лоб прижимается к моему. — Ты переживешь это. Будешь делать то же, что и всегда. Ты создашь лучшее будущее для всего Тундрейна. И сделаешь это благодаря тому упрямому огню в груди, который пугает половину дворца. И меня, если честно.

Я смеюсь, но смех выходит прерывистым.

— Ты говоришь так, будто я стихийное бедствие.

— Так и есть.

Очередной раскат сотрясает окна. Я вздрагиваю, и Дак прижимает меня еще сильнее.

— Мы еще увидимся, — твердо говорит он в темноте.

Он держит меня, пока я не засыпаю, а шторм за стенами все бушует.

Глава 3



Когда я просыпаюсь, Дака уже нет, но я не удивлена. В покои влетает стайка служанок, чтобы одеть меня к церемонии обручения.

В итоге я не узнаю себя в зеркале. Мои темные волосы оставляют распущенными: мягкие волны спускаются по спине, а несколько свободных локонов обрамляют лицо. Голубые глаза густо подведены сурьмой и стали такими выразительными, что кажутся слишком большими для моего лица. На губы нанесли румяна — нежно-розовые пятна на бледной коже. Снежная пудра, рассыпанная по щекам и переносице, скрывает редкие веснушки.

Служанки ведут меня по коридорам, трое из них несут шлейф платья, пока мы не достигаем Зала Предков. Они выстраиваются в линию перед высокими двойными дверями, сложив руки и склонив головы.

Только членам королевской семьи Тундрейна позволено входить в Зал Предков.

Я собираюсь с духом и глубоко вдыхаю.

Дверь за моей спиной глухо закрывается.

Сотни ледяных скульптур выстроились в ряд в огромном зале — высокие изваяния мужчин и женщин, которые больше не ступают по снегам. С высокого сводчатого потолка свисают сосульки, отбрасывая длинные тени на вырезанные лица: некоторые черты все еще резкие, другие же от времени притупились.

— Почтенные предки, — шепчу я, и мое дыхание становится облаком в прохладном воздухе. — Сегодня мое обручение. Я прошу вашего благословения и мудрости.

Я складываю руки и склоняю голову, прежде чем пойти между рядами. Ненадолго останавливаюсь у каждой статуи, но ищу одну-единственную.

Турму. Мою бабушку.

Я задираю голову, щурясь от пробивающегося солнечного света. Ее черты лица все еще четкие, не тронутые годами. Турма выглядит величественной и безмятежной. В прямой переносице и плавном изгибе подбородка я вижу отца.

Ее ледяные одежды кажутся холодными под моими благоговейными пальцами.

Я не первая принцесса Тундрейна, которую отправляют в Арбинж в надежде на мир. Моя бабушка проделала этот путь за десятилетия до меня. Ее брак продлился всего три месяца — три месяца мук, унижений и издевательств, — прежде чем группа тундрейнских воинов спасла ее.

Я провожу пальцами выше, пока не касаюсь рукава Турмы. Там, где от скульптуры откололся кусок, лед острый, зазубренный.

Потому что, когда Турма вернулась, у нее не было левой кисти.

Перед побегом муж-арбинжец отрубил ее вместе с обручальным кольцом. Вернувшись домой, Турма вышла замуж за одного из воинов, спасших ее, и позже родила моего отца. Если верить рассказам седовласых слуг, после пережитого она так и не стала прежней: всегда была пугливой. Сломленной.

Война с Арбинжем с тех пор только обострилась, с каждым годом унося все больше жизней с обеих сторон.

Я с трудом сглатываю застрявший в горле ком и молюсь, чтобы мой брак принес королевству больше пользы, чем брак Турмы, хотя ледяной ужас уже сковывает сердце.

Бросив последний взгляд, я коротко приветствую оставшиеся скульптуры и покидаю Зал Предков.

Статуи мамы там нет.



Я почти не чувствую ледяной трон под собой, настолько он холодный. Мое изящное платье для обручения очень красивое, но, клянусь приливами, чего бы я только не отдала за что-то потеплее. Хоть за пижаму.

Ропот собравшейся знати Тундрейна, одетой в лучшие синие и белые меха, проносится по Большому залу. Даже в такие короткие сроки слуги успели подготовить огромное круглое помещение к церемонии.

В центре, где я сижу и дрожу от холода, возвышается массивный помост из цельного куска льда. Рядом стоит второй ледяной трон, сверкающий в лучах солнца, проникающих сквозь большие окна. Эти парные сиденья вырезали специально для церемонии, они меньше величественного трона отца, который стоит в Тронном зале.

Вскоре входит сам отец, облаченный в парадные сапфировые меха, его белая борода перехвачена тонкой синей лентой. Голову украшает ледяная корона, чьи острые полупрозрачные пики устремлены к небесам. Гулкий топот сапог гремит по залу — знать поднимается, приветствуя короля, когда тот садится рядом со мной. Отец кажется спокойным, он величественно приветствует гостей взмахом руки, но напряжение выдают плотно сжатые челюсти.

Жалеет ли он о своем решении? О том, что отдает единственного ребенка в руки врага? Особенно учитывая, что сделал король Варад…

Нет. Нет, я должна перестать так думать. Отец делает это ради Тундрейна. Ради его безопасности и будущего. И я должна исполнить свою роль. Я хочу ее исполнить.

Минуты идут, но кажется, что время остановилось.

Я крепко сцепляю руки на коленях, так что белеют костяшки. Отец мерно постукивает посохом по полу помоста, и ритмичное тук, тук, тук вторит биению моего сердца.

Двери распахиваются.

В зале воцаряется тишина.

Не слышно ничего, кроме четкого шага тяжелых сапог.

В Большой зал входят солдаты Арбинжа в темных кожаных одеждах и нагрудных доспехах.

У меня перехватывает дыхание.

Я никогда прежде не видела арбинжских воинов, но слышала достаточно легенд об их силе… и об их жестокости. И я определенно исцелила достаточно ран, нанесенных магами шторма и земли, чтобы при виде такого количества врагов во дворце легкие сковало страхом.

Они подходят ближе.

Во главе строя идет рослый, мускулистый мужчина. Металлический шлем полностью скрывает его лицо. Кроме глаз. Они серые, как грозовые тучи перед самым дождем, и оценивающе скользят по залу, изучая каждое лицо, пока не останавливаются на мне.

Наши взгляды встречаются.

Я хмурюсь, изучая его. Металлический шлем, смуглая кожа, большой меч на поясе. Мой взгляд задерживается на гербе Арбинжа на его нагруднике — массивное дерево, пронзенное молнией. Он одет не как кронпринц, которого я ожидала увидеть. Нет, он выглядит как…

Осознание накрывает меня ледяной волной.

Оно лишает легкие воздуха, наполняя их инеем.

Темный Командор останавливается у подножия помоста, солдаты встают по бокам от него.

Жизнь возвращается в онемевший зал вместе с приглушенным шепотом и ропотом неодобрения. Кажется, температура падает, едва мой народ понимает, кто стоит перед ними.

Велика вероятность, что каждый человек в этом зале оплакивал кого-то из близких именно из-за него.

Отец смотрит на воина свысока, презрительно скривив губы.

— Принц Зевейр. Мы вас не ждали. Принц Фарамир задерживается?

— Фарамир просит прощения, — его глубокий, хриплый голос звучит тихо, но при этом громом разносился по залу. — Я приму участие в церемонии вместо него и доставлю его невесту в Арбинж на свадьбу.

«Доставлю»? Я ощетиниваюсь от того, что меня приравняли к товару.

Отец хмурится еще сильнее.

— Это более чем оскорбительно — то, что Варад ожидает помолвки моей наследницы с доверенным лицом.

Зевейр небрежно пожимает плечами. Волна возмущенного шепота прокатывается по залу в ответ на такое вопиющее неуважение.

— Принц Зевейр, — резко говорю я прежде, чем успеваю остановиться. Его серые глаза находят мои. — Недавно с границы вернулись несколько воинов с тяжелыми ранениями. Уже после того, как была достигнута договоренность о прекращении огня.

Отец напрягается, и в зале снова воцаряется тишина — словно затишье перед бурей.

Темный Командор изучает меня холодным, непоколебимым взглядом. Шлем скрывает большую часть его лица, но я замечаю это — искру удивления в глазах, которую тут же сменяет гнев. Небо темнеет, приглушая свет в зале.

Приливы, поглотите меня.

Он маг шторма, он буквально держит на ладони мой самый большой страх.

Я сглатываю, отказываясь отводить взгляд.

— Прошу прощения, принцесса, — рокочет он наконец, на что я удивленно моргаю. — У нас были основания полагать, что тот батальон планировал атаку. Я получил извещение о прекращении огня позже.

Я внимательно смотрю на него, затем едва заметно киваю.

— Начнем церемонию, король Тормик? — спрашивает Зевейр.

Отец не отвечает, лишь поднимается с трона и сходит с помоста, жестом приглашая Зевейра занять его место. Когда Темный Командор поднимается по ступеням, я понимаю, насколько он огромен: когда он наконец нависает надо мной, его широкое мускулистое тело заслоняет все остальное.

Он опускается на свободный, явно тесноватый для него трон без единой жалобы. И снова эти нечитаемые серые глаза принимаются изучать меня. Я ненавижу то, что не вижу его лица.

Но долго гадать не приходится.

Он снимает шлем. Я готовлюсь увидеть монстра, уродливое лицо убийцы, которым он, несомненно, является.

Но мои губы приоткрываются от удивления.

Острые скулы, четко очерченная челюсть, покрытая щетиной. Взъерошенные и слегка примятые черные волосы. Он запускает руку в темные пряди с таким видом, будто в его распоряжении вся вечность.

Он красив. Раздражающе красив. И это я ненавижу больше всего.

Темный Командор. Безжалостный палач. Убийца.

Было бы справедливо, если бы он и выглядел соответственно.

Наши взгляды встречаются, и уголок его рта дергается в ухмылке, словно он чувствует, как неохотно меняются мои мысли. Но я не стану съеживаться перед ним, перед мужчиной, который живет тем, что терроризирует мой народ. Я прищуриваюсь, отвечая на его взгляд вызовом. Ухмылка исчезает с его лица, но он не выглядит рассерженным. Скорее, заинтригованным.

Отец откашливается, и я заставляю себя отвернуться.

Зевейр обращается прямо ко мне, его глубокий голос звучит невозможно тихо, будто предназначен только для моих ушей:

— Перед церемонией мне нужно увидеть твои силы в действии.

Прежде чем я успеваю ответить, он выхватывает кинжал из-за пояса и режет свою ладонь. Ярко-красная кровь выступает из глубокой раны, капая на белый пол.

Я поджимаю губы, испытывая искушение оставить его истекать кровью.

Он вопросительно выгибает бровь, бросая мне вызов.

Громко вздохнув, я призываю силу и быстро исцеляю порез, оставив кожу безупречно гладкой. Когда я бросаю на него быстрый взгляд, его широко распахнутые глаза с благоговением смотрят на исцеленную ладонь. Уголки моих губ вздрагивают. То, что я впечатлила этого грозного мага, доставляет мне больше удовольствия, чем следует.

Зевейр выуживает небольшую коробочку из складок тяжелого, подбитого кожей плаща и открывает ее, явив миру сверкающее кольцо с массивным темным камнем — возможно, черным алмазом?

Оно выглядит вызывающе и зловеще. Я испытываю к нему ненависть с первого взгляда.

— Принцесса Майя из Тундрейна, от имени моего брата, кронпринца Фарамира из Арбинжа, я принимаю тебя как его невесту. Клянусь защищать тебя и доставить к нему в целости и сохранности. И да поразит меня молния, если я не сдержу слова.

Зевейр уже тянется к моей руке, но…

— В Тундрейне принято, чтобы мужчина преклонял колено перед своей нареченной, принимая ее в качестве невесты, — заявляет отец, скрестив руки на груди, его посох небрежно болтается между пальцами.

Это наглая ложь. Нет у нас такого обычая.

В зале воцаряется мертвая тишина. Каждый взгляд прикован к Темному Командору.

Зевейр свирепо смотрит на моего отца, его руки сжимаются в кулаки. Мощный раскат грома сотрясает зал. Мое сердце начинает биться чаще, ладони становятся влажными.

— Неужели ты хочешь обесчестить мою дочь? — требует ответа отец, потому что Зевейр не двигается.

На челюсти Темного Командора начинают ходить желваки.

— Я не обесчещу невесту своего брата, — цедит он сквозь зубы. Затем грациозно опускается передо мной на одно колено и берет мою руку в свою широкую ладонь, его мозоли царапают мою кожу.

Я приоткрываю рот от изумления, потому что не сомневалась, что он откажется. Его глаза не отрываются от моих. Мне хочется отвернуться, но я не могу.

В груди, вопреки здравому смыслу, расцветает крупица невольного уважения.

Он убийца.

Зевейр надевает кольцо на мой палец и решает мою судьбу.

Глава 4



Темный Командор поднимается, увлекая меня за собой, наши сплетенные руки подняты высоко вверх.

— Новая принцесса Арбинжа! — объявляет он.

В зале повисает мучительная тишина.

Хватка Зевейра становится крепче, он не выпускает мою ладонь, даже когда отец поднимается по ступеням и обнимает меня. Это прикосновение настолько непривычно, что я застываю в его руках. Когда он отстраняется, его ледяные глаза — единственный раз на моей памяти — теплеют, задерживаясь на мне.

Мгновение оказывается мимолетным, оно утекает сквозь пальцы, стоит отцу повернуться к Зевейру.

— Мы подготовили пир на сегодняшний вечер и грандиозное торжество на завтра. Слуги проводят ваших людей в…

— В этом нет необходимости, — обрывает его Зевейр пренебрежительным взмахом руки. — Мы отправимся обратно в Арбинж в течение часа. Этого времени принцессе хватит, чтобы собрать вещи.

Я потрясенно смотрю на него. Он серьезно?

Лицо отца багровеет, пальцы сильнее сжимают посох.

— Мы не жалели сил, готовясь к этому событию. Вы оскорбляете и мою дочь, и весь Тундрейн, — шипит он, брызгая слюной.

— У меня не было такого намерения, — беззаботно отвечает Зевейр, все еще не выпуская мою руку. — Мне было поручено доставить принцессу как можно скорее. Ваши старания оценены и не остались незамеченными.

По залу прокатывается гневный ропот. Зевейр прищуривается, обводя помещение тяжелым взглядом.

— Я также привез первую партию продовольствия. Вдоволь мяса и зерна, — эти слова достигают цели. Ропот смолкает, хотя отец по-прежнему хмурится.

Краем глаза я замечаю Дака. Он решительно идет к нам, не сводя ледяного взгляда с наших с Зевейром сплетенных рук. Он встает перед Темным Командором, уверенно скрестив руки на груди.

— Вы не можете ожидать, что принцесса соберется в дорогу за час, — рычит Дак.

Зевейр оглядывает его с нескрываемым презрением.

— А ты еще кто?

— Капитан королевской гвардии.

Взгляд Дака на мгновение устремляется ко мне.

Раздается мощный удар грома, громче, чем я когда-либо слышала. Я вздрагиваю, сердце колотится о ребра. В ушах стоит тонкий звон.

Вспыхивает молния, на мгновение заливая зал ослепительным светом, и я невольно сжимаю руку Зевейра. На долю секунды его внимание переключается на меня, брови сдвигаются, но затем он возобновляет игру в «гляделки» с Даком.

Гром рокочет, будто сталкиваются ледяные горы.

О, приливы…

Я не могу упасть в обморок посреди зала.

— Все в порядке, отец, — заверяю я. Голос звучит твердо, хотя внутри все переворачивается. — Я готова начать новую жизнь.

Прежде чем отец или Дак успевают возразить, Зевейр направляется к выходу. Солдаты тут же выстраиваются по бокам, смыкая строй. За спиной слышится голос Дака: он приказывает гвардейцам следовать за нами к моим покоям.

Зевейр останавливается так резко, что я едва не теряю равновесие.

— В этом нет нужды, — бросает он, не оборачиваясь. — Теперь она принцесса Арбинжа. Она под моей защитой.

По венам разливается холодная ярость. Этот невыносимый мужчина видит во мне лишь вещь — товар, который нужно доставить. Пусть на моем пальце кольцо его брата, это не значит, что я принадлежу ему.

— Она также все еще принцесса Тундрейна! — выпаливаю я, гневно глядя на него снизу вверх.

И наталкиваюсь на насмешливый взгляд серых глаз. Мне хочется выцарапать их ногтями.

— Твои люди могут сопровождать меня, но гвардия отца пойдет тоже.

Зевейр, прищурившись, изучает меня, но я не отвожу взгляда. Жду, что сейчас снова раздастся звук грома, заставляя подчиниться, но, к моему удивлению, этого не происходит.

Наконец он кивает, и мы выходим из зала. Зевейр и Дак идут по бокам от меня, а следом тянется хвост из тундрейнских и арбинжских стражников. У дверей моих покоев Зевейр настаивает на их личном осмотре. Дак, не желая уступать, проверяет ее следом за ним.

Оба мужчины остаются ждать в коридоре, пока я переодеваюсь в теплые облегающие штаны и плотную тунику для путешествий. Служанки собирают несколько сумок в дорогу, и это только одежда. В теплом климате Арбинжа мои меха и шерстяные вещи не понадобятся.

Есть лишь одна вещь, которую я не оставлю. Я беру с туалетного столика серебряную цепочку с нежной мерцающей каплевидной подвеской — единственное, что осталось у меня от матери. После смерти отец сжег все ее вещи, не в силах выносить их вида из-за горя. Ожерелье уцелело лишь потому, что лежало в моем кармане. Даже сейчас он не может смотреть на него, поэтому я никогда его не надеваю.

Дрожащими пальцами я застегиваю цепочку на шее.

Я одета и готова, но все еще не открываю двери. Не сейчас. Ноги словно примерзли к полу. Я в последний раз обвожу взглядом свои покои. Не знаю, когда я вернусь сюда.

И вернусь ли вообще.

Медленными, нетвердыми шагами я возвращаюсь к столику. Машинально выдвигаю верхний ящик и достаю маленькую деревянную шкатулку. Почти благоговейно открываю крышку, под которой лежит стопка писем в помятых, истертых конвертах. На каждом из них размашистым, знакомым до боли почерком выведено: «Майе-медвежонку». Я осторожно провожу пальцем по выцветшим буквам.

С комом в горле я убираю шкатулку обратно. Сердце мучительно сжимается при мысли о судьбе, которая ждет меня в Арбинже.

В новых покоях. В чужой постели.

Но я знала, что этот день настанет. Ждала его.

Поэтому я заставляю себя идти.

Шаг.

Другой.

Смирение.

Когда я открываю двери, Зевейр и Дак сверлят друг друга взглядами, кажется, готовые в любой миг выхватить оружие. Я игнорирую Темного Командора и, коротко кивнув только Даку, направляюсь по коридору. Мужчины следуют за мной.

Сердце бьется где-то в горле, когда я пересекаю порог огромных дворцовых дверей. На заснеженном дворе ровными рядами выстроились дворяне и советники. Каждый балкон заполнен: слуги, гвардейцы, воины, знать. Все пришли проводить свою принцессу.

Возможно, навсегда.

Я киваю каждому, но стараюсь не задерживать взгляд на лицах слишком долго. Боюсь увидеть в них правду.

Презрение? Жалость? Одобрение?

Отец ждет в конце шеренги. За его спиной стоят четыре арбинжских экипажа. Три из них большие и величественные, из полированного до блеска дерева. Последняя карета в процессии поменьше, потемневшая и потрепанная временем. По меньшей мере четыре десятка всадников окружают экипажи — солдаты в темной коже и доспехах выглядят словно сажа на безупречном белом снегу.

Отец снова заключает меня в вынужденные объятья, пока слуги загружают сумки в самую большую карету. Я стою, скованная его руками, и приказываю себе расслабиться. Но ничего не выходит.

— Не разочаруй меня, — шепчет он мне на ухо. Резкие слова, сказанные так тихо. — Увидимся на фестивале Равноденствия. Да защитят тебя Приливы.

Я сдержанно киваю, уткнувшись в его плечо. Когда отец отстраняется, его взгляд цепляется за мамино ожерелье. Губы сжимаются в тонкую линию, но он не произносит ни слова.

— Отец, — шепчу я. — Праздничный пир сегодня… раздели еду между людьми. Между всеми людьми. Пожалуйста.

Его взгляд становится острым, как лезвие, пронзая меня насквозь.

Он не удостаивает меня ответом.

Рядом стоит Дак, его полные печали голубые глаза прикованы ко мне. Как бы я хотела попрощаться с ним по-человечески. Он склоняет голову, но его яростный взгляд говорит больше любых слов.

Я всегда буду любить тебя. Я найду тебя. Да защитят тебя Приливы.

После последнего кивка отцу Зевейр помогает мне подняться в карету.

Я покидаю дом.

Глава 5



Карета резко останавливается.

Мы в пути всего полчаса. В абсолютной тишине. Я бросаю на Зевейра вопросительный взгляд, который он игнорирует. Вместо этого он соскакивает на землю и оборачивается, протягивая руку.

Что происходит?

Я продолжаю сидеть, вопросительно глядя на него.

— Почему мы остановились?

— Меры предосторожности, — его глубокий голос рокочет над ухом, он умудряется превращать даже пару слов в приказ.

Я не двигаюсь.

Секунда тишины. Очередная дуэль взглядов.

Он вздыхает и сжимает переносицу. Этот жест выводит меня из себя, с какой стати он раздражается? Я ведь ничего не сделала.

— Если на нас нападут, — начинает он медленно, будто я не способна мыслить здраво, — то будут ожидать, что мы едем в одной из королевских карет. Поэтому мы пересядем в ту, что поменьше.

— Кто нападет?

Темный Командор не отвечает. Лишь продолжает сверлить меня тяжелым серым взглядом.

— Почему нельзя было сразу сесть в маленькую?

Зевейр стискивает зубы.

— Не хотелось объяснять Тормику, почему я везу его дочь в… той карете, — он резко дергает рукой, и в этом движении сквозит нетерпение. — Выходи. Пожалуйста. — Последнее слово он выдавливает с таким трудом, будто оно причиняет ему физическую боль.

Я скрещиваю руки на груди.

— Перестань говорить, что ты меня «доставляешь». Я не товар, который ты выторговал.

Хотя именно им я и являюсь.

В его глазах на мгновение вспыхивает и тут же гаснет искра веселья. Раз уж он ничего не добавляет, я спрыгиваю вниз, проигнорировав протянутую ладонь, и бреду по щиколотку в снегу к небольшой карете в хвосте процессии.

Он тянется через мое плечо — проклятие, слишком близко — и распахивает дверцу. Кожу на затылке покалывает от его близости, я чувствую исходящий от него жар. Чтобы поскорее отстраниться, я взлетаю по шаткой подножке.

И замираю на верхней ступеньке: его присутствие давит на спину тяжким грузом.

Назвать это «другой каретой» было явным преуменьшением. Сердце начинает биться чаще, злобно колотясь о ребра. Внутри тесного салона к одной из стенок привинчены тяжелые железные кандалы. Места почти не остается, здесь едва хватит пространства для одного человека обычной комплекции, не говоря уже о нас с этим массивным магом шторма, к которому я окажусь прижата.

Я резко разворачиваюсь, хватаясь за стенки, чтобы не потерять равновесие. Дыхание перехватывает — он стоит ближе, чем я думала. На две ступеньки ниже, но все равно возвышается надо мной. Чтобы встретиться с ним взглядом, мне приходится задрать голову.

— В таких каретах перевозят заключенных, — шиплю я.

— Какая наблюдательность, принцесса, — протягивает Зевейр, и уголок его рта дергается. — А теперь присаживайся.

— Ни за что. Ты совсем с ума сошел, если думаешь, что я позволю заковать себя в…

— Я не собираюсь тебя заковывать. Если не дашь повода, — он усмехается, будто это какая-то смешная шутка.

Я тычу пальцем ему в грудь. В его глазах вспыхивает удивление.

— Ты не повезешь меня через Арбинж как преступницу. Это унизительно. Оскорбительно. Непозволительно. Я ума не приложу…

— Майя, — от того, как небрежно он произносит мое имя, я вздрагиваю. — Выдохни, — его голос звучит низко и ровно, бесяще спокойно. — Я настаиваю на этой карете, этой позорной, вопиюще недостойной колымаге, исключительно ради твоей безопасности. И я не заставлю тебя терпеть это в одиночку. Я буду рядом, втиснутый в это жалкое подобие транспорта, которое, как ты верно подметила, больше подходит каторжникам, а не принцессам, — он выдерживает паузу, не отрывая взгляда, а затем указывает мне за спину. — Как только доберемся до Арбинжа, пересядем обратно. Ты въедешь в столицу со всеми почестями и помпезностью, которой заслуживаешь. Но сейчас…

Короткая пауза.

— Садись.

Остроумный ответ не приходит на ум, поэтому я быстро разворачиваюсь, хлестнув его волосами по лицу, и опускаюсь на деревянную скамью со всем достоинством, которое удается наскрести после его снисходительной тирады. Зевейр входит следом, его колени упираются в мои, когда он втискивает свое мощное тело на противоположное сиденье.

Я испепеляю его взглядом, но этот проклятый мужчина лишь усмехается в ответ.

С губ срывается брезгливый смешок. Скрестив руки, я перевожу взгляд в мутное окно, решив больше не поддаваться на его провокации.



По ощущениям, мы едем в гробовой тишине уже больше часа. Колени затекли, я сижу, плотно прижав ноги к скамье. Иначе при каждом повороте колес они сталкивались бы с ногами Темного Командора.

Этот проклятый приливами мужчина занимает волнически много места.

Я хмуро смотрю на него, но он не замечает. С тех пор как мы тронулись, его взгляд устремлен в окно. Не знаю, что он надеется там увидеть. Пейзаж не менялся с самого отъезда: бесконечные мили белой пустоши и огромных заснеженных деревьев.

— Почему ты отказался остаться в замке? — спрашиваю я. — Всего на одну ночь. — Слова срываются прежде, чем я успеваю прикусить язык. Он наконец поворачивается, и на его лице отражается нечто нечитаемое.

— Перемирие заключено совсем недавно. Я не хотел рисковать, оставаясь на… враждебной территории дольше необходимого.

— Перемирие, которое нарушил только ты.

— Пока что, — он остается раздражающе спокойным, сложив мускулистые руки на груди. — И я уже говорил: это была случайность.

Случайность, унесшая жизни десятков воинов Тундрейна и покалечившая еще сотню. Фантомный запах их обгоревшей плоти до сих пор стоит у меня в носу.

— Во время церемонии обручения… тот гром. Это был ты?

— Да, — больше он ничего не говорит. Внутри закипает раздражение.

— Зачем? — я подаюсь вперед.

— Я был зол.

— То есть ты не контролируешь свою силу, когда злишься?

— Ты всегда задаешь столько вопросов? — выдавливает он сквозь зубы, теряя терпение.

— Возможно, — я усмехаюсь. Мне удается пробить его маску невозмутимости и даже вывести из себя, и это доставляет куда больше удовольствия, чем следует.

— Почему ты хочешь выйти замуж за моего брата? — спрашивает он, вперив в меня свои серые глаза.

Вопрос застает меня врасплох.

— Я не хочу. Но сделаю что угодно, чтобы защитить свой народ.

Он не отвечает сразу, продолжая изучать меня. Я открываю рот, собираясь спросить, что он нашел в моем лице такого интересного, но слова застревают в горле.

Карету сотрясает мощный взрыв. Меня швыряет в стену, когда экипаж заваливается на бок, и голова с глухим стуком врезается в окно. Едва я успеваю перевести дух, как на меня падает что-то тяжелое — Зевейр, — и выбивает остатки воздуха из легких.

Единственным, что я слышу сквозь звон в ушах, является приглушенное ругательство.

— Оставайся здесь, — приказывает он. Его лицо находится в дюйме от моего. А затем тяжесть исчезает. Все еще хватая ртом воздух, я смотрю, как он выбивает дверцу и выбирается наружу. Она захлопывается за ним, заглушая творящийся снаружи хаос.

Панические крики солдат, неистовое ржание лошадей, лязг стали. В карете темно и тесно, стены будто сжимаются, давя на грудь.

Я не могу здесь оставаться.

Гремит еще один взрыв, такой силы, что клацают зубы. Снова крики, но на этот раз тише. Непонятно, то ли люди погибли при втором ударе, то ли пронзительный звон в ушах заглушает все звуки.

Но следующий звук — отчетливый до дрожи в костях.

Оглушительный раскат грома.

Настолько громкий и близкий, будто грозовая туча зависла прямо над каретой. Очередной удар сотрясает воздух, и мысли о том, чтобы выйти, испаряются. Сердце мечется, отчаянно пытаясь вырваться из грудной клетки, а дыхание сбивается на короткие, бесполезные всхлипы.

По крыше внезапно начинает хлестать яростный дождь, будто издеваясь надо мной своей резкой дробью. Я замираю, прижавшись спиной к стенке.

Приливы, заберите меня, я безнадежна.

Это просто шторм. Просто шторм. Просто…

Карету подбрасывает вверх, а затем она с тяжелым грохотом падает обратно. Я снова ударяюсь головой. Перед глазами все плывет, я с трудом сдерживаю подступившую к горлу желчь.

Внутри пульсирует привычная, желанная сила, она сама по себе приливает к ладоням. Прежде чем я успеваю унять боль в висках, снаружи что-то начинает тяжело стучать по обшивке кареты, каждый удар выше предыдущего.

Будто кто-то карабкается на крышу.

Дверь распахивается, впуская свет, дождь и что-то еще, а затем с грохотом захлопывается. Где-то возле моей головы раздается тихое шипение. Снаружи очередной взрыв разрывает тишину.

Приливы…

Шипение становятся громче, и внезапно до меня доходит, что это за «что-то еще».

Распахнув дверь, я буквально вываливаюсь наружу. От ливня я мгновенно промокаю до нитки, и почти ничего не вижу сквозь пелену ледяной воды. Вокруг толпятся солдаты, поскальзываясь на льду и залитой водой земле. Я тоже не удерживаю равновесие и больно падаю на колени.

Чье-то оружие едва не задевает меня, когда я отползаю от кареты с бомбой внутри. Мои руки светятся — они дрожат, но готовы использовать мой дар. Я обвожу взглядом поляну, пытаясь понять, нужно ли кому-то помочь или лучше спрятаться, но в этом хаосе невозможно что-либо разобрать. Все мужчины в темных кожаных доспехах.

Кто из них люди Зевейра?

Должно быть, на нас напали Повстанцы.

Я прищуриваюсь, пытаясь разглядеть герб Арбинжа, но вокруг слишком много движения и дождя.

— Там бомба! — кричу я, но шторм заглушает мое предупреждение.

Запах дыма и горелой плоти забивает нос.

Звуки битвы оглушают.

Лязг металла.

Выкрики приказов.

Предсмертные стоны.

Но громче всего — гром.

В самой гуще сражения я вижу его.

Он — размытое пятно темной кожи и стали, его меч сверкает, подобно молнии. Он пронзает одного из нападавших, его клинок чисто пронзает живот Повстанца.

Зевейр вскидывает вторую руку к небу.

Молния отвечает.

Небо раскалывается, и ослепительный разряд ударяет прямо перед моими глазами, испепеляя троих мужчин, бегущих к нему. Даже когда вспышка исчезает, в глазах продолжают плясать жуткие зигзаги, похожие на жестокое призрачное видение.

Сердце грохочет в ушах. Легким недостает воздуха, я судорожно хватаю его ртом.

Отец прав. Я трусливый ребенок.

Не выходи, Майя. Что бы ты ни услышала.

Очередной разряд ударяет в землю совсем рядом со мной, и у меня вырывается сдавленный крик.

На деревянных ступенях слышны тяжелые шаги.

Им нужна я. За мной пришли.

Я цепляюсь пальцами за мерзлую землю, костяшки кажутся белее снега. Раскат грома прокатывается по телу. Снег под коленями холодный и мокрый.

Лицо залито слезами. Или это дождь? Не может быть дождя. Я в шкафу. Где мама?

Карета, из которой я выбралась, взлетает на воздух. Миллионы крошечных щепок разлетаются во все стороны градом острых осколков.

Это привлекает внимание Зевейра.

Он резко поворачивает голову, а затем его глаза лихорадочно мечутся, пока не находят меня. Его брови сходятся на переносице. Тревога? Гнев? Еще одна молния ударяет в футе слева, и я истошно кричу. Рядом со мной падает тело.

Я больше не невеста и не принцесса. Мне снова шесть.

Дверь открывается.

Гром ярится.

Мир в огне. И…

я…

…не

могу…

…дышать.

Топот сапог все громче. Вспышка молнии выхватывает силуэты их ног. Где мамочка?

— Это принцесса! — орет кто-то. — Не трогайте ее!

Это последнее, что я слышу, прежде чем мир темнеет.

Глава 6



Холод. Это первое, о чем я думаю, когда сознание по капле возвращается ко мне. Я замерзла, зубы стучат, а влажная одежда липнет к остывшей коже, словно смертный приговор.

Я вверх ногами. Следующая сонная мысль. Я вишу вниз головой и качаюсь. Со стоном я слегка шевелюсь и понимаю, что запястья стянуты толстыми витками веревки. Приливы, да что…

— О, отлично. Ты очнулась.

Осознание реальности обрушивается на меня при звуке хриплого голоса Зевейра. Он несет меня на широком плече, зажав бедра мускулистой рукой, словно тисками.

Без предупреждения он останавливается и швыряет меня на землю. Свежего снега достаточно, чтобы я приземлилась без боли, но что за…?

— Что… что все это значит? — выпаливаю я, клацая зубами и поднимая связанные руки.

— Ты мне скажи, — рычит он. Он опускается на корточки передо мной, и его лицо кажется маской чистой ярости. Загорелую кожу портят свежие раны: один глаз почти заплыл, на щеках и челюсти наливаются багровые синяки. — Кто на нас напал?

— Я не знаю! Похоже на Повстанцев. — Почему он так злится на меня? — Немедленно развяжи меня.

Он игнорирует мой приказ.

— Ты знала о нападении?

Приливы, этот человек сошел с ума.

И я не собираюсь помогать ему обрести рассудок.

— Это нелепо, — цежу я сквозь зубы. Обжигающая ярость кипит в венах, но она никак не согревает продрогшие кости. — Развяжи меня сейчас же.

— Только когда ответишь на вопросы. Ты. Знала. О. Нападении? — Его лицо в считаных дюймах от моего, в серых глазах бушует необузданный гнев, и впервые с того момента, как я очнулась у него на плече, внутри вспыхивает искра страха.

Это Темный Командор.

Он виновен в гибели тысяч тундрейнцев.

Он может призвать молнию и убить меня на месте.

Поэтому я делаю единственное разумное, что приходит в голову: откидываюсь назад и бью его лбом в переносицу. Раздается приятный хруст, и он падает навзничь, зажимая ладонью хлынувшую кровь.

Я вскакиваю на ноги и бросаюсь наутек.

Ноги заплетаются, со связанными руками трудно держать равновесие. Я успеваю сделать лишь несколько шагов, прежде чем рука хватает мои распущенные волосы и дергает назад. Кожу головы прошивает резкая боль, я валюсь на землю, и в то же мгновение Зевейр наваливается сверху.

— Слезь с меня! — кричу я, снова и снова колотя связанными кулаками по его груди, но этот невыносимый мужчина — сплошная гора мышц. Я не сдвинула его ни на дюйм. — Я принцесса гребаного Тундрейна!

Его огромные ладони смыкаются на моих запястьях, фиксируя руки над головой. Приливы, он прижимается ко мне всем телом.

— Здесь, — рычит он, обдавая мое лицо жарким дыханием, — ты не принцесса. Отвечай на вопросы, и, может быть, я тебя отпущу.

На мгновение мы оба замолкаем. Наши взгляды сталкиваются в яростной схватке, его серые глаза все еще искрятся гневом и молниями. Думаю, мои выглядят так же. Он слегка ерзает на мне, сильнее сжимая запястья и упираясь другой рукой в землю возле моей головы.

Очередной укол страха ползет по позвоночнику, когда я осознаю наше положение.

Его близость. Сила. Гнев.

Я одна, посреди глухомани, а надо мной навис огромный мужчина. Который может причинить мне боль множеством способов, если того пожелает.



Должно быть, я слишком долго тяну с ответом, потому что он рычит:

— Сегодня я потерял всех солдат своего отряда. И как только нападавшие поняли, что ты принцесса, они стали тебя защищать. Я не склонен к милосердию. Не испытывай меня.

— Хорошо, — выплевываю я. — Я отвечу.

— Ты знала о нападении?

— Нет.

— Кто на нас напал?

— Не знаю. Думаю, это были Повстанцы.

— Почему?

— Не знаю! Наверное, потому что они ведут активную войну против обоих наших королевств?

Набитый идиот.

Он пристально вглядывается в мое лицо, но, кажется, все еще не удовлетворен.

— Почему Повстанцы не тронули тебя?

— Полагаю, они были слишком заняты твоей громовой истерикой.

Он рычит. Пальцы впиваются в запястья, грубая веревка жжет и без того стертую кожу. Небо темнеет, над головой собираются грозовые тучи.

— Когда ты лишилась чувств, они прикрыли тебя щитами. Почему?

Гром рокочет низко и угрожающе.

— Я… я не знаю! — заикаюсь я, не отрывая глаз от зловещих облаков. Сердце испуганно колотится о ребра, и мне интересно, чувствует ли он этот ритм своей грудью. — Может, хотели получить за меня выкуп.

Дыхание пронзает меня, словно клинок. Под его тяжестью я едва могу вдохнуть полной грудью. Вспышка молнии на миг освещает одну из темных туч. Пульс грохочет в ушах.

— Почему ты потеряла сознание? — спрашивает он. Мои глаза встречаются с его, он выглядит менее злым, но даже не думает слезать с меня.

Я отвожу взгляд. Не могу же я сказать этому проклятому магу шторма, что до смерти боюсь грозы. Особенно тому, кто убежден в моей причастности к атаке.

— Какая принцесса не упадет в обморок посреди битвы? У них были проклятые бомбы!

— Я не об этом спросил. Почему ты отключилась?

— Не хочу об этом говорить.

Снова раскат грома, и у меня вырывается жалкий всхлип.

Ненавижу это. Ненавижу его.

Я смотрю в сторону, щеки пылают. Он ведь не отвяжется.

— Я боюсь грозы, — слова звучат тихо, почти шепотом.

Так унизительно.

— Почему? — он хмурится, хватка на ноющих запястьях чуть ослабевает.

— Не твое дело! — огрызаюсь я, в груди борются стыд, злость и дикая усталость. — Я больше не отвечу ни на один вопрос. Убей меня, если хочешь.

Он отпускает руки совсем, и я морщусь, когда кровь приливает к покалывающим пальцам. Он замечает мое движение и отдергивает ладони, будто обжегшись о веревку.

Когда он наконец слезает, я глубоко вдыхаю холодный воздух. Он помогает мне сесть — его руки пугающе заботливы, — и я вырываюсь, как только оказываюсь в вертикальном положении.

Зевейр выхватывает кинжал из-за пояса, острое лезвие вспыхивает в гаснущем свете, словно предупреждение. Приливы, я его не убедила.

Он меня убьет.

Я пытаюсь отползти, но он с ворчанием хватает меня за руки. Холодная сталь плавно скользит между запястьями и перерезает веревку. Тихий вздох срывается с губ, когда кровь приливает к пальцам, болезненным рывком возвращая чувствительность. Запястья ободраны до крови, признаться, скорее из-за того, что я слишком сильно сопротивлялась, а не потому, что он завязал их чересчур туго.

Пальцы взлетают к шее, и облегчение захлестывает меня, когда острый кончик кулона-капли касается кожи. Я сжимаю руку: массивное помолвочное кольцо царапает пальцы. Его я тоже не потеряла, хотя радости это не приносит.

Зевейр не отводит глаз от покрасневшей кожи моих запястий. Он приоткрывает рот, но тут же смыкает губы. Вместо этого он встает и протягивает руку. Я игнорирую ее и поднимаюсь на дрожащих ногах.

— Нам нужно решить, что делать дальше, — говорит он серьезно, будто не связывал меня и не прижимал к земле пару минут назад.

В ответ я смотрю на него с яростью. Он открывает рот…

Громкий треск разносится в тишине леса за его спиной, резкий и внезапный. Он разворачивается, выхватывая меч и принимая боевую стойку.

Проходит минута, затем другая.

Когда ничего не происходит, он убирает меч и поворачивается ко мне.

Как раз вовремя, чтобы моя ладонь встретилась с его щекой.

Его голова дергается в сторону, и звонкий, приносящий глубокое удовлетворение шлепок разносится в морозном воздухе. Ладонь жжет, но шок в его глазах дарит мне волну сладкого торжества.

Я тычу пальцем ему в грудь.

— Ты больше меня не тронешь, — шиплю я.

На мгновение он замирает, широкие серые глаза изучают мое лицо, в них вспыхивает обжигающая эмоция, которую я не могу понять. Его взгляд опускается на палец, прижатый к груди. Глаза темнеют.

Он едва заметно кивает и делает полшага назад.

— После тебя, — рокочет он, указывая на заснеженные деревья за собой.

— Куда?

— Проверить, что это был за звук.

Глава 7



Тихий хруст снега под сапогами — единственный звук, нарушающий лесную тишину. Обхватив себя руками, чтобы спастись от холода, я снова оглядываюсь на угрюмую грозовую тучу, шагающую следом.

— Ты всегда такой галантный? — цежу я сквозь стучащие зубы, переступая через упавшую ветку. Насквозь промокшая одежда облепила тело ледяным коконом. — Заставляешь меня идти первой.

— Я не позволю Повстанцам причинить тебе вред.

— Я не их боюсь. Мне не нравится, когда ты у меня за спиной.

Долгое время он молчит, а затем отвечает:

— Мне не нужен эффект неожиданности, чтобы справиться с тобой. Неважно, буду я идти впереди или сзади.

Самоуверенный осел.

Я ускоряю шаг. Не то чтобы это имело смысл: его длинные ноги легко сокращают дистанцию.

— Стой, — говорит он. Когда я оборачиваюсь, он разглядывает деревце.

Вернее, то, что от него осталось.

Ствол расщеплен пополам, хвойные ветви поникли с обеих сторон.

Зевейр бросает на меня обвиняющий взгляд.

— Что? — Дрожа от холода, я сильнее обхватываю себя руками и вздергиваю подбородок.

— Смотри. — Он указывает на середину дерева: там, где лопнула кора, застыл толстый искривленный ледяной столб. Будто вода ударила вверх прямо сквозь дерево и замерзла, разорвав его на части.

Я неохотно встречаю его жесткий взгляд.

— Это сделал маг воды, — небрежно бросает он.

Я не отвечаю.

— Ты ведь не знаешь магов воды, которые могли последовать за нами? Может, капитан королевской гвардии Тундрейна? — Его улыбка жестокая, острая и холоднее окружающего снега.

Нет. Дак не стал бы действовать так безрассудно.

— Насколько мне известно, нет.

Он смотрит на меня несколько секунд, выражение лица нечитаемо. Я стараюсь не дергаться под его взглядом, но, клянусь приливами, это действует на нервы.

— Серьезно? — вспыхиваю я. — Думаешь, я послала за тобой Дака? Пожалуй, стоило бы.

Он едва слышно хмыкает и уходит вперед так быстро, что мне приходится бежать трусцой, чтобы не отстать.

На поляне, где этот огромный громила прижимал меня к земле, под деревом лежат две сумки. Раньше я их не замечала, видимо, была слишком занята попытками спастись. Он поднимает одну и протягивает мне.

Это моя сумка. Должно быть, он забрал ее с места битвы, прежде чем связать меня и потащить через лес. Какой заботливый.

— Переоденься, пока не замерзла насмерть.

Командный тон раздражает, и мне хочется отказаться из чистого упрямства. Но я дрожу слишком сильно и совсем не горю желанием погибнуть здесь.

Дрожащими пальцами я открываю сумку — там царит беспорядок. Конечно, этот придурок рылся в моих вещах. Новая волна раздражения поднимается в груди.

— Ты копался в моих вещах.

Зевейр даже не вздрагивает.

— Пришлось.

— А я-то наивно полагала, что у меня осталась хоть капля достоинства. Какая глупая. — Я холодно и горько смеюсь.

Он приподнимает бровь, совершенно не смутившись.

— Могу лишить тебя и того, что осталось, если хочешь.

Пальцы сильнее сжимают сверток в руках. Кожу покалывает. След от моей ладони на его лице уже побледнел, и мне безумно хочется бить его снова и снова, пока отпечаток не превратится в татуировку.

Он выглядит самодовольным. Приливски самодовольным. Словно за каждое унижение я должна его благодарить. Я расправляю плечи и сверлю его взглядом, а в груди, несмотря на холод, разгорается пламя.

— Я не собираюсь переодеваться при тебе, — выплевываю я. Голос звучит низко и опасно. Я прижимаю чистую одежду к груди, как броню, вызывая его на безмолвную дуэль.

Я жду колкости или жестокой усмешки, но он лишь вздыхает и демонстративно отворачивается, отходя на несколько шагов, будто это должно меня удовлетворить. Выдавив проклятие сквозь сжатые зубы, я ныряю за дерево и стягиваю мокрую одежду. Холодный воздух бьет по голой коже, как пощечина, и я торопливо натягиваю сухие шерстяные штаны и плотную тунику. Мои сапоги водонепроницаемые, так что носки, к счастью, остались сухими.

Когда я, взвинченная, выхожу в сухой одежде, Зевейр все еще стоит спиной ко мне, скрестив руки и нетерпеливо постукивая пальцами по бицепсу.

Я его ненавижу.

Словно почувствовав мои яростные мысли, он оборачивается и окидывает меня взглядом. Я отвечаю тем же: его одежда кажется сухой — кожаные штаны и черная рубашка с длинным рукавом под плотным жилетом, увешанным оружием. Я с завистью смотрю на его плащ — густой мех с одной стороны, мягкая кожа с другой. Ему наверняка очень тепло.

— Мы будем вести себя цивилизованно? — спрашивает он, выгнув бровь.

Я едва не хохочу.

— Зависит от того, собираешься ли ты и дальше вести себя как козел. — Я швыряю мокрый комок одежды ему под ноги. Он закатывает глаза. — Что теперь, о Великий Командор? — огрызаюсь я.

Он выглядит невозмутимым.

— Все мои люди мертвы. Повстанцы точно знали, где мы находимся и сколько со мной солдат.

Я прищуриваюсь.

— Ты ведь больше не думаешь, что я имею к этому отношение?

Пауза.

— Нет. Я тебе верю.

— Наконец-то. Хоть какой-то прогресс. — Теперь моя очередь закатывать глаза. — Мы не так далеко от дворца. Можем вернуться за день, собрать новую группу, обновить припасы…

— Мы не вернемся во дворец.

Я моргаю.

— Прости, что?

— Ты ждешь, что я явлюсь в столицу Тундрейна без воинов? Меня пронзят ледяными копьями раньше, чем я дойду до ворот.

— Ты все время забываешь, что действует соглашение о прекращении огня. Это только…

— …которое я нарушил, — перебивает он. Желваки так и ходят на его челюсти. — Ты мне об этом напоминала. Раз десять. Перемирие и без того шаткое. Как только я появлюсь один, о нем тут же забудут.

— Ладно. Делай что хочешь. Я вернусь сама.

— А если тебя поймают Повстанцы?

— Это не твоя забота.

— Ты обручена с моим братом. Ты моя забота.

— О, теперь ты об этом вспомнил? — парирую я, скрещивая руки. — Ты как-то подзабыл этот факт, когда связал меня и закинул на плечо.

Он едва заметно вздрагивает, его взгляд падает на мои ободранные запястья.

— Послушай, — говорит он тихо. — Там опасно. Я не могу отпустить тебя одну. Веришь или нет, но я на самом деле не хочу, чтобы ты пострадала. — Я насмешливо хмыкаю, но он продолжает: — И если с тобой что-то случится, твой отец может обвинить меня и напасть на Арбинж.

Ах, вот оно. По крайней мере, он не скрывает, чего опасается на самом деле. Ответного удара.

Гнев горячей волной разливается под кожей.

— И что ты предлагаешь? Со мной ты не пойдешь. Одну не отпустишь. Нам просто поставить палатку и замерзнуть тут до смерти?

— Мы вместе отправимся в Арбинж. Где ты выйдешь замуж за моего брата. Как и планировалось.

Я открываю рот от изумления. Он это серьезно?

— Пешком это займет недели! Больше месяца! У нас нет припасов, — я едва выношу его присутствие, хотя знакома с ним всего несколько часов, большую часть из которых провела без сознания.

— Определенно больше месяца, — соглашается он. — С тобой придется идти медленно.

Мне хочется поспорить. Нет, мне хочется его придушить. Это идиотское точеное лицо.

— Это безумие, — цежу я. — В Тундрейне ты будешь в безопасности. Под моей защитой.

Невыносимый наглец усмехается, будто сама мысль о том, что ему может понадобиться моя защита, кажется забавной.

— Я ценю это, Майя. — Я вздрагиваю. — Правда. Но мой ответ — нет.

Клянусь приливами. Когда я проснулась сегодня утром перед церемонией обручения, я бы и за десять тысяч лет не угадала, что буду препираться с печально известным Темным Командором посреди проклятого приливами леса.

Я кошусь на густые заснеженные деревья.

— Даже не думай об этом, — рокочет Зевейр. Два широких шага, и он уже рядом. — Я поймаю тебя за секунды и притащу обратно. Мы только зря потратим драгоценное время.

В голове оглушительно бьет тревожный набат при мысли о том, что мне придется провести с ним недели в глуши. Но я не вижу другого выхода.

— Ладно, — выдавливаю я. — Что дальше?

— Идем до темноты. Завтра продолжим. У границы есть база Арбинжа. — Он уходит, будто его слово — закон. — Повстанцы могут быть рядом. Небеса, ты кричала так громко, что могла привести их прямо к нам.

Он даже не оборачивается, просто ждет, что я пойду следом.

И я иду. Скрепя сердце.

— Может, в следующий раз не стоит вызывать бурю только потому, что ты не в духе? — бормочу я. — Гигантские грозовые тучи — это отличный знак, что поблизости бродит невыносимый маг шторма.

Он не удостаивает меня ответом.

Я его ненавижу.

Глава 8



Верный своему слову, Зевейр не останавливается до тех пор, пока не темнеет настолько, что идти становится почти невозможно. После того как я в третий раз спотыкаюсь о торчащий корень, он тяжело вздыхает и начинает обустраивать импровизированный лагерь.

Из сумки он достает плотное одеяло и расстилает его прямо на снегу. Не успевает оно коснуться земли, как я плюхаюсь сверху, мечтая вытянуть гудящие ноги. Он протягивает мне вяленое мясо и горсть орехов, и я впиваюсь зубами в жесткую соленую полоску и проглатываю ее так жадно, будто это нежнейшее тюленье мясо.

— Думаешь, за нами следили? — спрашиваю я между укусами, настороженно поглядывая на него. Он сидит напротив и тоже ест.

— Возможно. — Мы часто меняли направление, но следы на снегу скрыть трудно. — Завтра прибавим ходу.

Я рассеянно киваю, сжимаясь в комок. Теперь, когда тело замерло, холод проникает в каждую косточку. Я тру ладони друг о друга, согревая ледяные кончики пальцев горячим дыханием.

Взгляд Зевейра снова цепляется за мои запястья. За последние несколько часов синяки потемнели и стали багровыми, распухшие «браслеты» резко выделяются на бледной коже. Он хмурится, и его губы сжимаются в суровую линию.

— Ты можешь это исцелить? — тихо спрашивает он, кивнув на мои руки.

Соблазн солгать велик. Мне даже нравится эта тень вины, мелькающая на его лице всякий раз, когда он видит содранную кожу.

Но запястья действительно саднят. А я никогда не была терпима к боли. Полагаю, это одна из привилегий целительницы: избавляться даже от малейшего дискомфорта.

К тому же, теперь, когда я сыта, у меня хватит сил заживить ссадины без опасения истощить резервы.

Мгновение, и ладони вспыхивают белым светом. Я прижимаю пальцы сначала к одному запястью, затем к другому. Под кожей гудит тепло, и синяки тают, словно дым.

Когда я поднимаю голову, Зевейр смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Ну, по крайней мере, одним — второй все еще представляет собой заплывшее багровое месиво.

Я вздыхаю, не сомневаясь, что пожалею об этом.

— Я исцелю тебя. — Глубокий вдох. — В обмен на перемирие. Если пообещаешь не нарушать его каждые пару секунд.

Желваки гуляют на его челюсти. Он изучает меня так, будто я могу укусить.

Затем… медленно кивает.

Я придвигаюсь ближе, встаю перед ним на колени, сила уже приливает к ладоням. Мгновение я медлю, мне не хочется его касаться. Но его раны выглядят болезненными, а подготовка целителя берет верх над любой ненавистью, которую я к нему питаю.

Я осторожно прижимаю руки к его шее, стараясь не замечать, как ладони колет едва отросшая щетина.

— Пытаешься меня задушить? — бормочет он.

Я игнорирую его, сосредоточившись на травмах. Несмотря на плачевное состояние лица, он не сильно пострадал, если не считать настолько огромного ушиба на бедре, что я поражена, как он идет и не хромает.

Сначала я убираю отек с глаза, затем залечиваю остальные порезы и синяки, покрывающие лицо. Я даже вправляю и исцеляю припухший нос, пострадавший от моего удара лбом. Через несколько минут его лицо принимает прежний, холеный вид.

Он красив. Объективно. Раздражающе красив.

Но это не значит, что я ненавижу его меньше.

Когда с лицом покончено, я оказываюсь перед дилеммой.

Чтобы вылечить ногу, нужен контакт кожа к коже. А значит, придется просить его снять штаны. Я точно этого не хочу.

Или я могу продолжать касаться его шеи и направить силу через все тело до бедра. Это неаккуратно и энергозатратно. Но возможно.

Я закусываю губу. Его взгляд падает на мой рот, задерживаясь там на секунду дольше положенного.

Это решает дело.

Я возвращаю ладони на его шею.

Сила течет из моих рук, проникая в его мышцы, кости, ткани. В каждый избитый, ноющий дюйм.

Пусть вспомнит об этом, когда в следующий раз решит меня связать.

Когда магия достигает ноги, я концентрируюсь, снимая воспаление и восстанавливая повреждения. Когда я отстраняюсь, с губ срывается тихий вздох. Конечности наливаются свинцом, в голове легкость.

Зевейр изучает меня прищуренными глазами.

— Это тебя истощило.

Не вопрос, а утверждение.

Он прав. Мои запасы на исходе. Битва, переход, голод, а теперь еще и это — я держусь на одном честном слове.

— Спасибо, — тихо добавляет он.

Я моргаю. Он только что… правда?

— Съешь еще кусочек мяса. И поспи. Я посторожу первый.

Я опускаюсь на одеяла прежде, чем он успевает закончить фразу.



Мне кажется, я только-только закрыла глаза, когда он начинает трясти меня за плечо.

— Майя, — шепчет он. Я игнорирую его. — Майя. — Уже громче. — Ты дрожишь. Иди ложись со мной.

Это приводит меня в чувство.

Я распахиваю глаза и сверлю взглядом темноту.

— Ни… за… что.

— Не спорь.

— Я и близко… к тебе… не подойду.

— У тебя зубы чечетку выбивают. Хочешь замерзнуть насмерть? Или в твоем драгоценном дворце пропустили уроки выживания?

— Я… я не… — пытаюсь возразить я, но голос срывается на каждом слове.

— Разрази меня молния, — вполголоса ругается он.

Затем, не успеваю я и глазом моргнуть, он подхватывает меня и перетаскивает на свою сторону одеяла. Его мускулистые руки согревают, словно печь, и он накрывает нас обоих своим тяжелым плащом. Мой замерзший нос утыкается ему в грудь, и — Приливы, утопите меня — он такой теплый.

Его тепло накрывает меня, как медленная, коварная волна. Помимо воли вырывается тихий стон облегчения.

Ненавижу то, что мне хорошо.

Ненавижу это чувство безопасности.

С ним я должна чувствовать все что угодно, только не безопасность. Нельзя об этом забывать.

— Ты обещал… не трогать меня, — ворчу я, голос прерывается от усталости. От него пахнет дымом и хвоей.

— Беру свои слова назад. Я не трону тебя, если только ты не решишь умереть по собственной глупости.

Ненавижу его. Правда ненавижу.

Я собираюсь сказать это вслух, но предательский зевок мешает мне.

— Не хватало еще, чтобы принцесса Тундрейна погибла рядом со мной, — бормочет он.

— Ты говорил, что я здесь не принцесса, — шепчу я в тепло его груди.

Я не слышу, отвечает ли он. Сон поглощает все остальное.

Глава 9



«Здесь ты не принцесса» — это была угроза, брошенная сквозь стиснутые зубы. Я почти чувствую вкус его ярости, когда…

Сонный вздох срывается с моих губ. Постель под спиной кажется жесткой… странно жесткой. Который час? Клянусь приливами, если я снова опоздаю на совет, отец…

— Ты хорошо выспалась, принцесса? — раздается хриплый, тягучий голос.

Приливы, утопите меня.

Кровь леденеет, когда события вчерашнего дня неистовой волной врываются в сознание. Я сдергиваю его плащ со своего лица, щурясь от резкого солнечного света.

Зевейр стоит, прислонившись к ближайшему дереву и скрестив руки на широкой груди, и сверлит меня взглядом.

— Я не сплю уже несколько часов, — сухо добавляет он. — Вставай и поешь. — Он кивает на край одеяла, где разложил вяленое мясо и горсть орехов. — Нам нужно пройти приличное расстояние.

Медленно я скидываю плащ и поднимаюсь на ноги.

— Мог бы и разбудить, — огрызаюсь я, разглаживая тунику.

Он оглядывает меня с головы до ног, и я изо всех сил стараюсь не дрожать под этим пристальным взглядом. Приливы, я провела всю ночь в его объятиях. Щеки обдает жаром, я резко отворачиваюсь и скрываюсь за деревьями, прежде чем он заметит это предательское волнение.

Скрестив руки, чтобы спастись от ледяного утреннего воздуха, я нахожу подходящее место подальше от лагеря, чтобы привести себя в порядок.

Я могла замерзнуть насмерть, если бы он не заметил… и не заставил меня согреться рядом с ним. От этой мысли в животе завязывается тугой узел.

Очевидно, я нужна ему живой.

Только и всего. Я невеста его брата.

Я растираю лицо чистым снегом, затем полощу рот, надеясь, что резкий холод успокоит бешено колотящееся сердце.

К тому времени, когда я возвращаюсь, Зевейр расхаживает по поляне, яростно ероша волосы рукой. Мои шаги, должно быть, громче, чем я думала: он оборачивается, заметив меня издалека. Брови сдвинуты, зубы оскалены — явно готов отпустить очередное едкое замечание.

И он не разочаровывает.

— Рискуя повториться, спрошу снова: неужели в Тундрейне тебя совсем не учили элементарным навыкам выживания?

— О чем ты? — цежу я, сжимая кулаки, иначе я его просто придушу.

— Ты проторчала в лесу целую вечность! — рычит он. — А если бы что-то случилось? Если Повстанцы рядом? Я спас твою задницу от обморожения не для того, чтобы ты продолжала подвергать себя опасности.

— Почему же ты тогда просто не пошел и не нашел меня?

— Я собирался. Просто не был уверен, что не застану тебя в… неподобающем виде.

Я закатываю глаза и отворачиваюсь, чтобы скрыть предательский румянец. Я не позволю втянуть себя в очередную перепалку. Схватив еду, которую он оставил, я киваю:

— Тогда идем. Поем на ходу.

Помогите мне Приливы, и это только первый день.



Пока мы пробираемся сквозь чащу, начинает падать снег. Поначалу легкий, он быстро превращается в густой снегопад. Тяжелые хлопья путаются в волосах и липнут к ресницам. Пальцы ноют от холода. Я дышу на них, но это мало помогает.

По крайней мере, снег скроет наши следы.

Зевейр оглядывается. Весь день он был одержим скоростью, но сейчас его взгляд цепляется за мои обветренные, покрасневшие руки. Он хмурится.

— Ты не догадалась взять перчатки? — спрашивает он, и в его глубоком голосе слышится сухое послевкусие усмешки.

Он останавливается рядом со мной и стягивает свои. Перчатки повисают в воздухе между нами, словно предложение перемирия, которое так и хочется отвергнуть.

— Я брала перчатки, — шиплю я. — Скорее всего, они были в одной из тех карет, что взлетели на воздух. Ты не догадался проверить их после того, как связал меня?

Желвак на его челюсти дергается. Он снова протягивает перчатки, на этот раз резче.

— Нет, спасибо, — огрызаюсь я, хотя пальцы буквально кричат от боли.

Он пригвождает меня взглядом к месту.

— Помнишь, я сказал, что буду трогать тебя, только если ты начнешь вести себя как идиотка? — Я вздрагиваю. Голос его звучит низко. Опасно. — Не заставляй меня валить тебя на землю и надевать их силой.

Пульс учащается. Ладонь чешется от желания снова влепить ему пощечину.

— Если только ты не хочешь, чтобы я прижал тебя и… — его голос падает до шепота. — Тебе бы не хотелось, чтобы я заканчивал это предложение, Майя.

Я выхватываю перчатки из его руки и запихиваю в них пальцы.

— Очень надеюсь, что у твоего брата манеры лучше, чем у тебя, — бормочу я, стараясь игнорировать чужое тепло и легкую влажность внутри. Мои пальцы впитывают жар его огромных рук, и это ощущается куда более интимно, чем следовало бы.

Зевейр фыркает и уходит вперед. Его тень длинной полосой ложится на снег. Я следую за ним, ненавидя то, какими короткими кажутся мои шаги по сравнению с его размашистой походкой.



Костер приятно потрескивает, согревая мои пальцы, хотя они и так были в тепле весь день. Зевейр наотрез отказался забирать перчатки, как бы сильно я ни настаивала. Ноги гудят, усталость пропитывает каждую клеточку тела. Мы шли до тех пор, пока солнце не скрылось за деревьями, и остановились лишь тогда, когда стало совсем ничего не видно.

— Почему твой брат не приехал на церемонию? — спрашиваю я вопреки здравому смыслу. Я почти могу терпеть его, когда он молчит.

Зевейр отвечает не сразу. Он бросает в снег остатки нашего ужина — жалкого зайца, которого поймал ранее.

— Слишком опасно. Наследный принц не должен рисковать, отправляясь на… вражескую территорию. — Наконец он садится напротив. Свет костра играет в его темных волосах.

Я снова открываю рот, но он пресекает попытку:

— Поспи. Завтра будет еще один долгий день.

— Моя очередь сторожить первой, — протестую я, хотя веки уже налились свинцом.

Он одаривает меня долгим взглядом, который ясно говорит: «Я вижу, что ты врешь». Я внутренне ощетиниваюсь.

Зевейр резко выдыхает.

— Завтра будем чередоваться. Отдыхай. Пожалуйста. — Он растягивает последнее слово, с силой выдавливая его, будто оно обжигает язык. Очевидно, он не из тех, кто привык просить.

Я подумываю поспорить еще, но решаю сдаться.

— Вот, — говорит он, расстегивая свой плащ. — Накройся им.

Я медлю, глядя на плащ так, словно это бешеный снежный волк.

— А… как будешь спать ты?

Пауза. А затем он отвечает с легким вызовом:

— Под своим плащом.

Дрожащими пальцами я беру его. Он пахнет дымом, хвоей и самим Зевейром. Завернувшись в него, как в теплый кокон, я пытаюсь уснуть. Честное слово.

Но я лежу, прислушиваясь. Жду.

Прошлой ночью я спала в его объятиях, но лишь потому, что едва не замерзла и почти не соображала. Сегодня все кажется куда опаснее.

В какой-то момент до меня доносится шипение — снег гасит угли костра. Я догадываюсь, что он подошел к нашему импровизированному ложу только по тихому звуку расшнуровывания сапог — его шаги всегда бесшумны. Дыхание ровное, он приподнимает край плаща и ложится рядом.

Так близко. Приливы, утопите меня. Обязательно ли прижиматься так плотно? Наверное, иначе мы оба не поместимся под плащом, но неужели нужно…

— Знаешь, весь смысл моего дежурства теряется, если ты на самом деле не спишь, — рокочет он с явным весельем в голосе.

Я распахиваю глаза. Его серый взгляд встречает меня в темноте.

— Это неправильно, — шепчу я. — Что подумает твой брат… когда узнает, что мы… спали вместе. Я не имею в виду…

— Если ты думаешь, что «спать вместе» выглядит именно так, то у тебя об этом очень превратное представление.

Дыхание перехватывает.

Он замолкает. Затем тяжело и устало вздыхает.

— Это было… неуместно. — Когда я не отвечаю, его голос смягчается. — Никто не узнает. Чем ближе к Арбинжу, тем теплее. Нам не придется долго спать так. Это просто ради выживания, Майя. Не более того.

Просто ради выживания.

Так почему же мое сердце колотится так, будто за мной кто-то гонится?

Проходит много времени, прежде чем ко мне наконец приходит сон.

Глава 10



Мы в пути уже много дней. Зевейр держит слово и не касается меня, если не считать каждой ночи, когда я сплю в его объятиях. Мы об этом не говорим. Как он и сказал, это лишь необходимость для выживания в морозном краю, не более того. Я стараюсь не зацикливаться.

Днем мы обычно путешествуем молча.

Но как только Зевейр открывает рот, мне стоит огромных усилий не придушить его. Более невыносимого мужчины я не встречала. Кажется, каждое его замечание предназначено для того, чтобы вывести меня из себя.

— Сколько еще до границы Тундрейна? — спрашиваю я, и мое дыхание превращается в пар в ледяном воздухе. Беспощадный холод умудряется просочиться даже сквозь чужие перчатки. Я сжимаю челюсти, чтобы зубы не стучали. Раздражает, что мороз, похоже, совсем не беспокоит Зевейра. Должно быть, он привык к суровому климату за все те годы, что провел в наших землях, убивая мой народ.

— Еще как минимум две недели. — Он оглядывается, на его полных губах играет ухмылка. — Уже устала? Не знал, что уроженцы Тундрейна такие неженки.

Я фыркаю и закатываю глаза.

— Я встречала трупы, которые оскорбляли изящнее тебя.

— Часто встречаешь трупы?

— Вообще-то да. Это жестоко. С границы их привозят горами. Обычно обугленных молниями до костей.

Его челюсть сжимается так сильно, что на секунду я искренне надеюсь услышать треск зубов.

И вот так мы снова возвращаемся к молчанию.



Под ногами хрустит иней, пока я собираю сухие сосновые ветки для костра, а Зевейр охотится. В основном мы питаемся зайцами-беляками, хотя однажды он поймал крупного песца.

Каждую ночь он осматривает периметр и тщательно уничтожает все следы наших стоянок. Иногда мы возвращаемся назад и выбираем другой маршрут, чтобы запутать возможных преследователей. Я удивлена, что нам больше не встретились Повстанцы — полностью скрыть следы на снегу невозможно. Может, их отпугнули горы тел, которые Темный Командор оставил им на память.

Несмотря на неприязнь к нему, во мне невольно появляется робкое чувство уважения. Пусть он самодовольное, заносчивое чудовище, но пока справляется с тем, чтобы сохранить мне жизнь.

Разумеется, он может освежевать зайца за считаные секунды. Разумеется, он точно знает направление, ориентируясь по солнцу.

Ненавижу быть настолько зависимой от него.

Почему он не мог оказаться просто идиотом с симпатичным лицом?

К тому времени как Зевейр возвращается с крупным зайцем-беляком, костер уже весело потрескивает. Капюшон падает с его головы, и я жалею, что замечаю небрежный беспорядок темных волос, тень многодневной щетины на волевой челюсти, пляшущие на высоких скулах блики огня. Мой взгляд опускается к его полным губам, сейчас изогнутым в недовольной гримасе…

Я заставляю себя отвернуться.

Красив он или нет, он — убийца.

Он свежует зайца в полном молчании, что меня вполне устраивает. Когда мясо готово, он насаживает его на длинную тонкую ветку и вращает над самодельным вертелом, пока кожа не начинает шкварчать. Он даже не смотрит на меня, когда протягивает мою порцию. Что ж, и это меня устраивает.

Мы едим в уже ставшей привычной тишине.

Пока он ее не нарушает.

— Считаешь мои молнии жестокостью? — спрашивает Зевейр голосом, покрытым инеем. — Тебе стоит увидеть, на что способны маги воды, — его тон становится низким и острым, как бритва. — Я вытаскивал с поля боя людей, чьи легкие были пробиты ледяными копьями — зазубренными, неровными осколками. Они захлебывались собственной кровью, пока мы пытались сломать им ребра, чтобы вытащить их. Видел солдат, на чьи головы силой натягивали водяные пузыри. Они раздирали лица в кровь, пытаясь выбраться, прежде чем захлебывались. — Он прищуривается. — Но что еще хуже? Вода, которую заливают через нос, рот, глаза, пока она не заполнит все тело. А потом ее превращают в лед. Знаешь, как это выглядит, Майя?

Зевейр отворачивается — больше не может на меня смотреть.

— И когдау твоего народа есть целители со светящимися руками и исцеляющим даром, знаешь, что есть у нас? Припарки. Растертые корни. Кора, вымоченная в талом снегу. Все, что дает земля. Мы ведем ту же войну в крови и грязи, пока ваши люди могут просто стирать свои раны.

Пауза.

— Так что не говори мне о жестокости.

Он поднимается, огромная гора холодного гнева. Не говоря ни слова, он направляется к плащу и ложится.

Похоже, сегодня я дежурю первой.



«Так что не говори мне о жестокости».

Его слова крутятся в голове бесконечной петлей. Я смотрю на огонь, все еще пытаясь прийти в себя. Я хочу его ненавидеть. Хочу цепляться за холодную ясность ярости. Но его слова отдаются внутри громом, и я не знаю, что с ними делать.

Ненавижу признавать это, но он прав. Мой народ — не единственный, кто пострадал в этой проклятой приливами войне. Должен настать мир.

Для всех.

Вот почему я здесь.

Почему покинула дом.

Чтобы объединить Тундрейн и Арбинж и покончить с войной.

Тяжело вздохнув, я засыпаю костер снегом и плетусь к импровизированному одеялу, где неподвижно лежит Зевейр. Его каменные серые глаза встречаются с моими — он еще не спит.

Я кусаю губу. Кажется неправильным ложиться рядом и воровать его тепло, особенно после нашей ссоры. Я направляюсь к другому краю, готовясь к ночи с замерзшими конечностями и стучащими зубами, когда его глубокий голос останавливает меня.

— Майя.

Он произносит лишь имя, но это звучит как приказ.

Что-то первобытное вспыхивает в животе. Я подавляю это чувство и подсаживаюсь к нему. Зевейр откидывает край плаща и подставляет руку — так же, как делал каждую ночь с тех пор, как впервые притянул меня к себе. Положить голову на его широкий бицепс кажется пугающе естественным. Уютным… безопасным… когда он накрывает нас тяжелым плащом.

Это необходимость для выживания. Не более.

Зевейр мне не друг. Нельзя забывать об этом, даже в защитном коконе его объятий. Я бросаю быстрый взгляд на его лицо — серые глаза устремлены в пространство над моей головой.

Нет, он не друг.

Но он человек.

И ему больно.

А целитель бессилен перед своим инстинктом — унимать боль.

Мне должно быть все равно. Но я не могу видеть столько горя и ничего не делать. Меня учили залечивать раны, а не отворачиваться от них.

По крайней мере, именно в этом я убеждаю себя, прежде чем заговорить.

— Кого ты потерял? — тихо спрашиваю я, глядя как мерно вздымается его грудь. Смотреть ему в глаза сейчас кажется слишком интимным.

Он не отвечает. Я бы подумала, что он не услышал, но его тело напрягается. Слышал.

Я уже решаю, что ответа не будет, когда он наконец начинает говорить.

— Лучшего друга. — Голос Зевейра хриплый, руки заключены в замок вокруг меня. — Левейнта. Мы выросли вместе. Зев и Лев. — Он издает короткий безрадостный смешок. — Его родители не были магами — простые фермеры. Представь их удивление, когда пятилетний сын вырастил гигантское дерево прямо посреди лачуги. Его привезли во дворец на обучение. С тех пор мы были неразлучны. Он был сильным магом, а все маги обязаны идти в армию. Мы сражались бок о бок в первых битвах, пока меня не перевели в другой отряд. Маги шторма смертоносны на расстоянии, но маги земли полезнее в ближнем бою. Он…

Зевейр тяжело сглатывает, его кадык дергается.

Не знаю, зачем я это делаю, но я нахожу его руку и переплетаю наши пальцы. Его рука вздрагивает, будто он не знает, как реагировать на мою доброту. Но этот маленький жест дает ему силы продолжить.

— Лев… — Зевейр запинается на имени друга. Он зажмуривается, словно удерживая воспоминание. — Это случилось после жестокого сражения. Ваша сторона победила. Мы отступили. Я уже устроился на ночь, обрабатывал раны, когда в палатку вбежал солдат и сказал, что мне нужно срочно идти. В тот миг я понял. Просто знал, что меня ждет.

— Что с ним случилось? — шепчу я, боясь услышать ответ.

— Маг воды. Загнал воду в его тело и заморозил. Он не мог видеть, не мог говорить. Мы жгли вокруг него костры, укрывали одеялами, пытаясь растопить его, но магический лед беспощаден. Он испытывал невообразимые муки, и я ничего не мог сделать. Лев страдал несколько часов, прежде чем умер.

Я тяжело сглатываю.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже.

Никогда бы не подумала, что разделю столько боли с Темным Командором.

Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю остановиться.

— Моими лучшими друзьями были Сура и Тумас, — тихо произношу я, голос срывается. — Близнецы. Их мать работала на дворцовой кухне. Мы выросли вместе — три тени, вечно попадающие в неприятности. Они звали меня Майя-медвежонок. Потому что в гневе я свирепая.

Сквозь слезы прорывается смех, и он вызывает слабую улыбку на губах Зевейра.

— Однажды мы пробрались в дворцовую прачечную и украли всю одежду. Связали вещи узлами и развесили по перилам, как гирлянды. — Я качаю головой. — Отец был в ярости. Тумас даже сочинил об этом песню. Мы были неразлучны. Сура всегда надеялась, что мы с Тумасом поженимся и станем настоящей семьей.

Моя улыбка медленно гаснет, и хватка Зевейра вокруг меня становится крепче.

— Но они не были магами. А в Тундрейне это означает, что ты расходный материал. Пять лет назад их отправили на границу, несмотря на мои мольбы. Отец не делает исключений. Даже для меня. Особенно для меня. — Голос становится хриплым. — Они писали мне каждую неделю — длинные, глупые письма. Тумас диктовал Суре, потому что я всегда дразнила его за ужасный почерк. Я сохранила каждое письмо. Перечитывала их, когда не могла уснуть.

Я замолкаю, собираясь с духом.

— Произошла большая битва. Одна из худших. Столько раненых, столько убитых. Мы победили — с трудом, но победили. Они вернулись в лагерь. Я знаю это, потому что Сура написала мне письмо. Сказала, что она в безопасности, что они выжили. И что, возможно, через пару недель вернутся домой. Я спала с этим письмом под подушкой. Цеплялась за него, как за обещание. Ее письмо дошло, Зевейр, а она — нет.

Он замирает, не дыша.

— Спустя несколько часов после окончания битвы на них напали. Под покровом ночи. Проклятые приливами трусы, — выплевываю я, щеки мокрые от слез. — Все было сожжено дотла. Ни одного выжившего.

Зевейр сглатывает. Он притягивает меня ближе, пока я не оказываюсь плотно прижата к его твердой груди.

— Мне… мне жаль, — шепчет он. Желваки гуляют на его скулах, дыхание прерывистое.

— Все в порядке. Это не исцелить, — говорю я почти самой себе. — Некоторые раны никогда не закрываются. Сколько ни проводи над ними светящимися руками.

Глава 11



На следующее утро сон покидает меня медленно и томно, словно ленивый отлив. Каждая клеточка моего тела ощущает приятное тепло. Я пытаюсь шевельнуться, но не могу — на ногах и талии лежит тяжелый груз.

Веки вздрагивают, я прищуриваюсь от солнечного света.

И замираю от странного зрелища: Зевейр спит рядом, наши руки и ноги переплетены. Хотя мы ложимся вместе каждую ночь, просыпаюсь я всегда в одиночестве. Он встает первым — вечно ждет меня уже одетый и мрачный.

Но не сегодня.

Я хмурюсь, разглядывая его лицо. Не заболел ли? Он никогда не спит дольше меня. Осторожно высвободив руки, я прижимаю ладони к его шее, посылая внутрь мягкую волну силы. Вроде бы все в порядке — никаких признаков недуга.

Он тихонько посапывает, и я не могу сдержать улыбки. Лоб разгладился, лицо расслаблено, полные губы слегка приоткрыты. Разительный контраст с тем выражением застывшей муки, которое я видела вчера, когда он рассказывал о друге.

Мне не стоит думать о том, как он произносил имя Левейнта — с благоговением и болью, будто каждое слово давалось ему с трудом. Или о том, как сорвался его голос, словно воспоминание резануло по живому. Или о том, как сильно мне хотелось в тот миг забрать его боль и нести ее вместе со своей.

В памяти всплывает еще одна деталь: он назвал родителей Лева «не магами», а не «чернью». Мелочь, возможно. Но из уст самого могущественного мага шторма это прозвучало как нечто большее. Трещина в образе, который я себе нарисовала. Проблеск человека под личиной чудовища.

Зевейр умеет удивлять.

Я ведь тоже рассказала ему о своем горе — о Суре и Тумасе, — и он не стал отделываться банальностями или жалостью. Он просто слушал. Будто одно его молчание могло разделить тяжесть моей печали.

Я не должна замечать, как солнечный свет ложится на сильную линию челюсти, смягчая щетину. Или как тень от ресниц, черных как ночь, падает на щеки. Взгляд опускается ниже, задерживаясь на мощной шее, широких плечах и ложбинке между ключицами. Внизу живота разливается тепло, и дело вовсе не в жаре его тела.

Но что за брат ждет меня в Арбинже? Будет ли он так же хорош собой?

Острое чувство вины пронзает сердце, и я заставляю себя отвернуться.

Дак.

Он бы понял, почему я сплю в объятиях Зевейра — ему бы это не понравилось, но он бы понял. Он хотел бы, чтобы я была в тепле, безопасности и оставалась живой. Но мысли, которые лезут в голову прямо сейчас… это уже слишком похоже на предательство.

Я отодвигаюсь дальше, увеличивая расстояние между нами, и хватка Зевейра усиливается, будто даже во сне он не может отпустить меня. Он хмурится, веки дрожат, и глаза открываются — затуманенные сном, который он тут же смаргивает. Его рука скользит по изгибу моего бедра, прежде чем он осознает, что мы все еще касаемся друг друга.

Я замираю.

Он тоже.

Осознание бьет наотмашь, и он быстро разжимает руки.

Я отползаю еще дальше.

— Прости. — Его глубокий голос хриплый со сна, и я ненавижу ту часть себя, которая хочет услышать его снова. Он откашливается. — Я проспал.

— Все в порядке, — тихо отвечаю я с робкой улыбкой. Она кажется чужой на моем лице. Его взгляд падает на мои губы. Предательский жар заливает щеки, и я притворяюсь, что не понимаю причины.

— Твой брат, — выпаливаю я, потирая большим пальцем обручальное кольцо. — Он тоже прошел через много сражений?

При упоминании Фарамира лицо Зевейра омрачается.

— Нет, — отрезает он. — Маг земли он или нет, кронпринц освобожден от участия в битвах. Слишком большой риск для будущего короля.

— Оу. Вы с ним… близки?

— Нет. — На этот раз слово звучит как окончательный приговор.

Зевейр поднимается прежде, чем я успеваю спросить что-то еще.



Остаток утра выдается странным. Между нами устанавливается хрупкое перемирие: он сегодня ни разу меня не оскорбил, а я не чувствовала нужды напоминать ему о крови на его руках. Даже тишина, что висит между нами под заснеженными деревьями, обычно пропитанная едва сдерживаемым презрением, теперь кажется… комфортной.

И все же я медлю, прежде чем спросить:

— Как думаешь, когда я смогу… помыться?

Я съеживаюсь, едва слова слетают с губ. Большинство ночей я просто протирала лицо и шею талым снегом, а потом грелась у костра, пока не проходила дрожь. Прошло всего несколько дней, но я не представляю, как выдержать недели без нормального купания.

К тому же я сама дала Зевейру повод поиздеваться надо мной. Назовет ли он меня изнеженной принцессой? Избалованной, пустой девчонкой? Или этим своим любимым «неженкой»?

Уголок его рта дергается. Я ощетиниваюсь, готовя резкую отповедь.

Но, к моему удивлению, он не хамит. Только ритмичный хруст наших сапог по подмерзшему снегу нарушает тишину, пока он не отвечает:

— Если сохраним такой темп, скоро станет теплее. На пути будут ручьи, которыми ты сможешь воспользоваться.

— …Спасибо.

Похоже, перемирие в силе. Прошлой ночью что-то изменилось, и враждебность, висевшая между нами, превратилась во… что-то другое. Не уверена, что это к лучшему.

Зевейр голой рукой приподнимает низкую, покрытую инеем ветку, чтобы я могла пройти. Он даже не морщится.

— Похоже, ты хорошо переносишь холод. — Я плотнее обхватываю себя руками, защищаясь от мороза. Он косится на меня. Губы сжимаются в тонкую линию, и он подходит ближе, пока наши плечи почти не соприкасаются.

— За последнее десятилетие я провел в Тундрейне больше времени, чем в Арбинже.

Точно, убивая моих людей. Вот только эта мысль больше не разжигает в сердце прежней жгучей ненависти.

Определенно, ничего хорошего в этом нет.



Весь день мы идем в бешеном темпе. К ночи каждая мышца ноет. Жар костра просачивается в онемевшие пальцы, когда я держу их над пляшущими языками пламени.

Я перевожу взгляд на спящего на плаще Зевейра.

Сегодня я сторожу первой.

А значит, есть время подумать.

Время для навязчивых мыслей — например о том, как мои чувства к нему запутались после вчерашнего разговора. Я хочу видеть в нем грозного Темного Командора, безжалостного убийцу.

Но правда в том, что я больше не вижу его таким. Я вижу в нем человека. Вижу его сердце. Ему было так же больно, как и мне. И от этого ненавидеть его становится все труднее.

Вздохнув, я осторожно вытягиваю ноги и посылаю мягкую волну силы через бедра и икры. Тихий вздох облегчения вырывается у меня, когда боль отступает.

Проходит достаточно времени, я засыпаю костер снегом и иду к «одеялу». Стараясь не разбудить Зевейра, осторожно откидываю его тяжелый плащ. Его рука вытянута, словно приглашая меня лечь на бицепс. Я устраиваюсь рядом, и плащ накрывает нас обоих.

Я шевелюсь, слегка задевая его ногами. Губы кривятся в усмешке. У него ведь тоже должны болеть мышцы. Он проходит больше меня, часто возвращаясь назад, чтобы запутать следы, или разведывая путь впереди, пока я жду его возвращения.

Прежде чем я успеваю передумать, я прижимаю ладони к обнаженной коже его шеи. Он не шевелится. Закрыв глаза, я направляю в него поток силы, успокаивая каждую ноющую мышцу, каждое воспаленное сухожилие.

Когда я убираю руки, на сердце становится легче.



— Что бы ты делал, если бы не был принцем? — спрашиваю я, пока Зевейр изучает положение солнца, приложив ладонь ко лбу. Может, мне кажется, но сегодня он двигается легче. Должно быть, хорошо выспался после моего исцеления.

— Я бы покинул королевство.

Я замираю на месте, но Зевейр продолжает идти.

— Почему? — Я бегу следом, чтобы догнать его.

— Чтобы повидать мир, — пожимает он плечами. — Должно же быть что-то лучше этого проклятого небесами континента. — Он улыбается, но улыбка не касается глаз.

— Куда бы ты отправился?

— Сначала в Волку, а потом дальше.

— И чем бы занимался?

Он косится на меня:

— Слишком много вопросов, Майя.

— Позволь мне свериться с нашим плотным графиком. — Я поднимаю невидимый лист, изучая его с преувеличенной серьезностью. — Так, посмотрим… ходьба. Еще ходьба. О, после обеда — снова ходьба.

Он шумно выдыхает, вскидывая лицо к небу, словно призывая на помощь терпение, но я замечаю слабую тень улыбки в уголках его рта.

— Я бы помогал людям, если бы мог, — наконец произносит он. — Чтобы… попытаться исправить тот вред, что причинил. Или просто жил. Мирно. Без войны. Без обязанностей.

Я спотыкаюсь о корень, и он удерживает меня от падения за поясницу.

— А ты? — спрашивает он.

Я кусаю губу, затем признаюсь:

— Я всегда мечтала править. Сделать Тундрейн лучше. Безопаснее. Для всего моего народа.

Его глаза встречаются с моими. Он понимает, что я имею в виду и магов, и простых людей.

— И я бы все равно продолжала исцелять, конечно.

Зевейр тихо смеется.

— Что?

— Просто представляю королеву Тундрейна в фартуке целительницы.

Улыбка трогает мои губы.

— Я бы справилась.

— Не сомневаюсь.



Тем вечером Зевейр кладет мне вдвое больше зайчатины. Я хмурюсь, глядя на его скудную долю.

— Я столько не съем. А ты буквально в три раза больше меня. Тебе еда нужнее.

Я тянусь, чтобы вернуть часть мяса, но он останавливает меня, крепко сжав запястье. Дыхание перехватывает, кожу покалывает от его прикосновения.

— Если собираешься тратить ночи на то, чтобы исцелять нас обоих, тебе нужно больше еды, чтобы восстановить силы.

Я отдергиваю руку, словно обжегшись. Лицо пылает.

— Ты не спал. — Я не нахожу в себе сил поднять на него взгляд.

— Обычно я не сплю. Мужчинам нужно меньше времени на отдых, чем женщинам.

Я в изумлении открываю рот:

— Тогда зачем вообще делать вид, что позволяешь мне дежурить, если сам не спишь?

Он пожимает плечами с едва заметной улыбкой.

— Потому что знаю — ты не потерпишь ничего иного, кроме обращения как с равной.

Я поджимаю губы, хотя внутри разливается опасный восторг от того, как хорошо он меня понимает. Он совершенно прав — если бы он предложил дежурить каждую ночь, я бы встала на дыбы, ощетинившись и оскалив зубы.

Скрепя сердце, я возвращаю только половину лишней порции и вгрызаюсь в сочный кусок мяса.

— Ты злишься? — тихо спрашиваю я, поглядывая на него из-под ресниц. — Я применила силу без разрешения. Стоило сначала спросить.

Он отводит взгляд, прикусив нижнюю губу.

— Нет, — наконец произносит он. — Ты проявила доброту.

— Если бы я спросила, — тут же добавляю я, — ты бы ответил: «Нет, Майя. Ты всего лишь тундрейнская малышка. А я большой и сильный мужчина. Береги силы. Мне не нужен эффект неожиданности, чтобы одолеть тебя, ведь я большой и страшный».

Он смеется — глубоко и открыто, в уголках серых глаз собираются морщинки. Этот чисто мужской звук разливается теплом у меня в груди.

— Тебе не нужно исцелять меня каждую ночь, — говорит он негромко, все еще забавляясь. — Я привык к боли в мышцах. А ты и правда хрупкая малышка.

Я свирепо смотрю на него и вгрызаюсь в следующий кусок мяса с большим усердием, чем того требует голод.

— Я не малышка.

— К тому же тебе нужно больше спать, — продолжает он, игнорируя мой протест.

— С чего ты взял, что мужчинам нужно меньше сна, чем женщинам?

Его губы изгибаются в порочной ухмылке, и я мгновенно начинаю жалеть о своем вопросе. Лицо полыхает жарче костра.

— Забудь, — бормочу я. — Не отвечай.

Насмешливая улыбка не покидает его невыносимо красивого лица, но Зевейр больше ничего не говорит.

Зато я никак не могу заткнуть свой проклятый приливами рот. Навязчивое любопытство гложет изнутри, сплетаясь с колючими зелеными побегами чувства, которое я предпочла бы не называть.

— У тебя было… много женщин?

Пауза.

— Что в твоем понимании «много»?

Пусть пучина поглотит меня во всех жизнях.

— Больше пяти.

Он не отвечает, но его губы кривятся в мягкой улыбке — чем-то среднем между поддразниванием и извинением.

— Это несправедливо, — фыркаю я, отворачиваясь. Колючие стебли обвивают сердце и сжимают его. — Вам не нужно беспокоиться о проверке на чистоту.

— Ты права, — легко соглашается он. — Это несправедливо. Проверка на чистоту — архаизм.

В груди вспыхивает удивление.

— Серьезно? Тебе было бы плевать, если бы твоя жена не была чиста?

— Я не говорил, что мне было бы плевать. Если бы я… любил ее, я бы, наверное, сгорал от ревности при мысли о ней с кем-то другим. — Его голос напряжен, пальцы на коленях сжимаются и разжимаются. На щеку падает капля дождя. Я хмурюсь, глядя на небо. Он бросает на меня бледную улыбку, больше похожую на оскал. — Над моей головой вечно бушевал бы шторм. Но я бы не стал попрекать ее тем, что было до меня. И надеялся бы, что она не станет попрекать меня тем же.

Пламя трещит, он ворошит угли длинной веткой, сосредоточенно глядя на свою работу.

— И это не касалось бы никого, кроме нас двоих. Не вижу смысла выставлять сведения о ее «чистоте» на всеобщее обозрение.

Я тяжело сглатываю.

— Фарамир разделяет твои взгляды?

Стоит мне произнести имя брата, как лицо Зевейра каменеет.

— Нет. Он будет настаивать на проверке.

— А сам он остался «чистым»?

Короткое движение головы служит единственным ответом.

Я хмыкаю.

— Какое вопиющее лицемерие.

Проходит мгновение, другое.

Зевейр открывает рот, затем резко сжимает челюсти. Раз, другой, будто пытается удержать слова, рвущиеся наружу. Наконец он спрашивает:

— Ты… боишься не пройти проверку?

Приливы, если щеки будут так гореть дальше, не останется тепла для всего остального тела. Я терзаю нижнюю губу зубами — вопрос глубоко личный, но, полагаю, мой был не лучше.

Я вскидываю голову, но он все еще смотрит в огонь. Я не могу понять эмоции, бушующие в его расплавленных серых глазах.

— Нет, — наконец выдавливаю я. — Проверка будет, мягко говоря, неприятной. Я скорее вскрою себе вены, чем позволю незнакомцу копаться в… ну, во мне. Но я не боюсь позора. Просто… мне не нравится мысль о замужестве с человеком, который предъявляет ко мне иные требования, чем к себе. Я бы хотела, чтобы он видел во мне равную.

Зевейр резко поворачивает голову. У меня перехватывает дыхание от силы чувств, пульсирующих в его взгляде, — безумного вихря эмоций, которым я не могу дать названия.

Желание? Тепло?

И, возможно… надежда?

Почти так, будто он…

Я не выдерживаю его взгляда. Это слишком.

Я вскакиваю на ноги, прижав ладонь к сердцу, будто это поможет унять его неистовый стук.

— Я… я все равно выйду за твоего брата, разумеется. Несмотря на архаичные традиции.

— Разумеется, — его голос звучит сухо.

— Может, мне удастся изменить его мировоззрение своим свирепым нравом.

Я неуверенно улыбаюсь. Взгляд Зевейра опускается к моим губам. Жар в его глазах прогоняет холод из моих костей, оставляя после себя обжигающий зной.

И этот огонь погубит меня, если я не буду осторожна.

— Хватит с меня притворных дежурств, — запинаюсь я. — Я иду спать.

Не дожидаясь ответа, я разворачиваюсь, почти бегом направляюсь к месту ночлега и зарываюсь под его плащ.

Когда он наконец ложится рядом, я притворяюсь, что сплю.

Он притворяется, что не замечает этого.

Глава 12



В пути время не ощущается, дни незаметно сменяют друг друга. Пейзаж меняется медленно: ежедневные едва заметные сдвиги в итоге складываются в совершенно иной мир.

Все начинается со снега. Он больше не укрывает землю бесконечным слепящим саваном, а лишь задерживается редкими пятнами в тени кустарников и колючих почвопокровных растений.

Так я понимаю, что мы наконец покинули Тундрейн. Технически мы уже в Арбинже, хотя здесь сильно присутствие Повстанцев. Воздух теплеет настолько, что над землей между скользкими камнями стелется жидкий туман, поднимаясь призрачными усиками.

Когда я возвращаюсь, Зевейр точит кинжалы. Я сажусь рядом, и он молча протягивает мне завтрак — остатки крольчатины.

— Смотри, что я нашла, — с азартом в голосе я вкладываю в его ладонь горсть ярко-красных ягод. — Их можно есть?

На мою полную надежды мину он отвечает полуулыбкой. Когда Зевейр закидывает ягоду в рот, я едва не оседаю от облегчения. Меня тошнит от жирного кроличьего мяса и орехов.

— Брусника, — говорит он. Съедает еще одну и отдает остальные мне. Я срываю с веточки ягоду и разжевываю — Приливы, какая кислятина! Рот сводит, на глазах выступают слезы от резкого вкуса. Ем вторую — такая же кислая.

Зевейр посмеивается над моей гримасой.

— Тундрейнцы такие неженки.

Не успеваю я выплюнуть колкий ответ, как он спрашивает:

— По какой еде ты скучаешь больше всего?

— По жаренной на костре форели, — отвечаю я мгновенно. При воспоминании о нежной, сочной рыбе текут слюнки. — А ты?

— Хм, — задумывается он. Глаза сияют. Он выглядит счастливым. Терпеть не могу то, что я это замечаю. — По грибному рагу.

Я хмурюсь.

— Грибному?

— Это такой вид грибов, которые растут в земле, знаешь, — он смеется над моим ужасом. — Их можно есть. Это даже вкусно. Когда доберемся до Арбинжа, я прослежу, чтобы первым делом ты съела большую миску грибного рагу.

Лицо его гаснет быстрее молнии.

— Что? — я прикусываю губу, не понимая, чем его расстроила.

Зевейр утыкается в кинжал, словно заточка лезвия — его единственная цель в жизни.

— Ничего. Просто… брат, скорее всего, захочет, чтобы ты сначала попробовала стейк.

— Стейк?

— Ага. Его делают из коров.

— Это вкусно?

В ответ он лишь пожимает плечами.

— По чему еще ты скучаешь?

Он хмыкает, но больше ничего не добавляет.



Мы идем несколько часов. Становится жарче, и под туникой выступает пот. Зевейр шагает впереди, перекинув плащ через широкое плечо. Я засматриваюсь на его рельефную спину, заметную даже сквозь плотную одежду.

Этот мужчина состоит из сплошных мускулов. Мне ли не знать: я каждую ночь сплю, прижавшись к нему. Я и раньше это замечала, но сегодня осознание бьет сильнее. Взгляд задерживается на секунду дольше положенного, прежде чем я заставляю себя отвернуться, вполголоса выругавшись.

Это опасно.

Но ведь это нормально, да? Мы неделями путешествуем вместе. Одни. И я не виновата, что…

Резкий вскрик срывается с губ, когда сапог цепляется за толстый витой корень. Лодыжка подворачивается. Боль прошивает икру, и я лечу вперед, не успевая выставить руки.

Зевейр оборачивается на звук, положив руку на эфес меча. Но не успевает отреагировать.

Я врезаюсь в него на полном ходу. Из легких вышибает воздух от удара о твердую, как камень, грудь. Он инстинктивно подхватывает меня, обняв за талию, но по инерции мы оба валимся назад в сплетении рук и ног.

Мы тяжело приземляемся на землю, и основной удар приходится на Зевейра. Ладони упираются ему в грудь. Понимание прокатывается волной жара: я распласталась на нем, грудь к груди, бедра к бедрам.

На мгновение мир замирает.

Его руки все еще сжимают мои бедра — крепко, властно, обжигая сквозь слои ткани. Я уткнулась лицом куда-то в изгиб его шеи и чувствую только его запах: дым, сосна, едва уловимая нотка пота и кожи.

Знакомый.

Сводящий с ума.

Я медленно поднимаю голову, дыхание перехватывает. Мои темные распущенные волосы рассыпаются по его лицу, как занавес, скрывая нас от всего мира. Его штормово-серые глаза встречаются с моими — широко раскрытые, ошеломленные… и в них есть что-то еще. Что-то первобытное.

Скудное пространство между нами пропитано чем-то невысказанным и тяжелым. Сердце колотится о ребра. На его челюсти дергается желвак.

Никто из нас не шевелится.

А затем Зевейр разрушает момент.

— Тебе не хватает меня по ночам? — рокочет он, и его губы кривятся в грешной усмешке, от которой внизу живота разливается тепло. — Я с радостью помогу тебе, Майя.

Пусть Приливы утопят меня. И его тоже.

Я скатываюсь с него с пылающими от стыда щеками.

— Прости, — бормочу я. Поправляю сумку и ухожу прочь, прихрамывая.

— Майя! — окликает он сзади. Я медленно оборачиваюсь.

Он все еще на земле, в глазах его пляшут искры веселья.

— Вылечи лодыжку, прежде чем спасаться бегством.



Спустя несколько часов мы натыкаемся на небольшой домик, притаившийся среди деревьев. Это первый признак цивилизации с тех пор, как мы покинули Тундрейн. Зевейр говорит, что теперь, когда мы выбрались с моей суровой родины, люди будут встречаться все чаще.

— Думаешь, они дружелюбны? — шепчу я. Мы сидим на корточках в колючем подлеске.

— Возможно. Но могут быть заодно с Повстанцами, — рассеянно отвечает он, наверняка прокручивая в голове все возможные сценарии. — В любом случае, тундрейнцев они точно не жалуют.

— Значит, не будем говорить, что я из Тундрейна.

Мне хочется горячей еды. И, может быть, мягкую постель.

Уголки губ Зевейра дергаются вверх.

— Надежный план, — усмехается он. — Жаль только, твои красивые голубые глаза нас выдадут.

Улыбка застывает на его лице, и он тут же замолкает, будто сам не верит, что ляпнул это. Он отводит взгляд, но я успеваю заметить явную вспышку паники, прежде чем он напускает на себя безразличие. В одно мгновение его лицо было открытым, почти мальчишеским. В следующее — на глаза опускается заслонка, и тепло исчезает, как дым на ветру.

В груди что-то сладко трепещет. Меня подмывает подразнить его, спросить, неужели он и правда считает мои глаза красивыми. Считает ли он красивым во мне что-то еще. Думает ли он обо мне.

Но я молчу. Мне нужно лучше держать дистанцию.

Скоро мы будем в Арбинже. Где я выйду замуж за его брата.

Мы с Зевейром провели столько времени наедине, что мои чувства начали путаться. Я уважаю его, теперь даже считаю другом. Он определенно мне нравится. Но я не могу позволить себе чувствовать больше.

И будет лучше, если он тоже не позволит.

Зевейр откашливается, вырывая меня из мыслей.

— Безопаснее вернуться и обойти.

Он не смотрит на меня.

Мы возвращаемся тем же путем, но, к несчастью, остаться незамеченными нам не суждено.

Зевейр замирает, плечи напрягаются, и я едва не врезаюсь ему в спину. Запах мускуса и чего-то дикого достигает меня на мгновение позже, чем нужно.

В лесу слышится низкий шорох.

А потом мы видим его.

Огромного черного медведя. И он преграждает нам путь.

Глава 13



Он гигантский.

Настоящее чудовище.

Медведь стоит на задних лапах, возвышаясь над Зевейром, и издает угрожающий рык. Прежде чем я успеваю среагировать, Зевейр толкает меня себе за спину и выпрямляется во весь рост, обнажив меч.

Удар сердца, еще один.

Медведь не двигается. Зевейр тоже.

А затем случается самое худшее.

Зевейр поворачивает голову за секунду до того, как в подлеске раздается шорох, и на поляну выбегает мальчик лет двенадцати-тринадцати. В руках он сжимает огромный меч, который кажется больше его самого.

— Оставь их в покое! — кричит он медведю.

— Зевейр! — призываю я, но он уже бросается к мальчику.

Слишком поздно.

Медведь вскидывает лапу, и когти впиваются в живот ребенка.

Ноги несут меня вперед прежде, чем я успеваю это осознать.

Зевейр вонзает меч в бок зверя и дергает вниз, пригибаясь, чтобы избежать слабого ответного удара.

Но все мое внимание приковано к мальчику. Его рубашка разорвана в клочья вместе с кожей — раны глубокие. Опустившись, я кладу его голову себе на колени. Кожа уже липкая, глаза подернуты дымкой.

Приливы, помогите мне.

Не раздумывая, я призываю силу, когда…

— Георг! О, Георг!

Свечение гаснет на моих руках: на поляну вылетает обезумевшая от горя женщина, ее длинная юбка шуршит по опавшим листьям. В мгновение ока она оказывается рядом со мной, сжимает руку мальчика, слезы катятся по ее морщинистому лицу.

— Я же говорила тебе не ходить одному, — рыдает она, ее щеки блестят от слез.

Глухой удар. Я оборачиваюсь на звук — медведь мертв. Зевейр невредим. Мне хочется осесть от облегчения, но нельзя: у меня на коленях умирает ребенок.

— Помогите мне донести его до дома, — умоляет женщина. Отчаяние в ее голосе пронзает мне сердце.

— Подождите, — я кладу руку ей на плечо, не давая встать. — Он потеряет слишком много крови.

— Майя. — В голосе Зевейра звучит предупреждение.

Но кожа мальчика слишком бледная, а дыхание слишком прерывистое.

Я не внемлю его предостережению.

Я снова взываю к силе, пока ладони не начинают светиться мягким белым светом. Женщина ахает, но я сосредоточена только на пациенте. Руки осторожно проходят над ранами. Один из когтей задел желудок. Сосредоточившись, я восстанавливаю ткани и снимаю воспаление. Затем заживляю глубокие порезы, пока кожа снова не становится гладкой. Сила течет через его тело, проверяя другие внутренние повреждения — растянутая мышца в пояснице, мелкие ссадины и царапины.

Я открываю глаза и ищу взглядом Зевейра.

Я жду ярости.

Но нахожу кое-что похуже — в его глазах мерцает что-то мягкое и беззащитное.

Повернувшись к женщине, я тихо говорю:

— Он проспит какое-то время. Но ваш Георг будет в полном порядке.

Ее глаза широко распахнуты, она не может оторвать взгляда от исцеленного живота сына. Медленно она поднимает глаза. Внимательно смотрит на меня.

— Спасибо, — шепчет она. А затем крепко обнимает, и ее теплые слезы обжигают мне шею.



Зевейр относит Георга в домик и укладывает его на кровать, слишком большую для его маленького тела. Я промакиваю пот со лба мальчика и натягиваю одеяло до груди. В дверях беспомощно стоит его мать, Георгайна, заламывая руки.

Зевейр прожигает взглядом мою спину, но я боюсь обернуться, опасаясь того, что увижу.

Вместо этого я кладу руку на плечо Георгайны и тепло улыбаюсь. Пожилая женщина вытирает слезу и настаивает, чтобы мы остались пообедать. Я бросаю на Зевейра вопросительный взгляд, и он кивает. Его ладонь обжигает сквозь ткань туники, когда он кладет руку мне на поясницу, и мы следуем за Георгайной в скромную кухню. Его уверенное прикосновение дарит мне поддержку, которой быть не должно.

Она кормит нас великолепной жареной курицей и соленым картофелем. Я впервые ем курятину — в Тундрейне слишком холодно для этих маленьких птиц. После недель на безвкусной крольчатине мне кажется, что это самая вкусная еда в моей жизни. Я стараюсь есть маленькими кусочками, но расправляюсь с порцией за считаные минуты. Георгайна замечает это и подкладывает добавки. Зевейр прячет улыбку, прикрыв рот рукой.

— У нас не такой большой выбор, — извиняющимся тоном говорит Георгайна. — Но ешьте все, что пожелаете.

— Все просто чудесно. — Я улыбаюсь ей, принимая еще один кусочек.

— А где отец Георга? — небрежно спрашивает Зевейр, переводя взгляд с меня на потертую деревянную дверь.

Георгайна качает головой, теребя пальцами клетчатую скатерть.

— Его призвали на фронт несколько лет назад. Его меч вернулся домой. А он — нет.

Внезапно курица становится на вкус как пепел.

— Георг повсюду таскает этот меч. Говорит, хочет стать воином, как папа. А я хочу для него чего-то другого. Чего-то лучшего. Но… мы простолюдины. — Она жмет плечами, глаза блестят от слез. — Если война не закончится, через пару лет он тоже меня покинет.

Ее слова разбивают мне сердце.

Я терзалась из-за своего народа, но в этой войне страдают все. Особенно те, кто не владеет силой.

Вот почему мне нужно добраться до Арбинжа.

Зевейр откашливается.

— У вас там огород позади дома? — Он указывает на окно за моей спиной.

Она кивает.

— Растет всего понемногу. Только воды бы побольше. Колодец пуст. Солдаты проходили здесь пару недель назад. Вычерпали досуха.

Приливы, неужели этим людям совсем не везет?

На челюсти Зевейра дергается желвак.

— А Повстанцы? С ними были проблемы?

Георгайна настороженно на него смотрит.

— Заглядывают время от времени. Не сказать, что дружелюбные, но и зла не творят. Иногда приносят еду.

Она больше ничего не говорит, но тишина красноречивее слов.

Повстанцы — не враги для них.

Зевейр ловит мой взгляд. Его челюсти сжаты, губы превратились в тонкую линию.

Георгайна переводит взгляд с меня на него, и ее проницательные глаза ничего не упускают.

— Я слышала, что принц Зевейр вез тундрейнскую принцессу в Арбинж. Но на них напали. С тех пор их никто не видел.

Сердце пропускает удар.

Рука Зевейра медленно, с угрозой ложится на набалдашник меча. Я умоляюще смотрю на него, надеясь, что он поймет — надеясь, что он прислушается.

Пожалуйста. Только не это.

Его челюсть сжимается еще сильнее. Кажется, позже мне придется лечить ему трещины в зубах от такого напряжения.

Пальцы сжимают рукоять.

Пожалуйста. Я не смею дышать.

Затем его голос разрезает густую тишину.

— Мы слышали нечто подобное, — рокочет он, не сводя с меня серых глаз. — Вот только он не «везет» ее, как товар на продажу. Он ее защищает. Как сокровище.

Дыхание перехватывает. Мои губы приоткрываются. Лишь на миг на его лице мелькает что-то мягкое.

А потом исчезло.

— Нам пора, — говорит он, плавно вставая из-за стола. Рука по-прежнему лежит на мече.

Я иду следом.

— Георгу понадобится несколько дней отдыха, когда он проснется. Постарайтесь держать его дома, если получится. — Я сжимаю руку Георгайны.

— Спасибо, — шепчет она, снова обнимая меня. — Жаль, я ничего не могу предложить вам взамен.

— Можешь, — грубовато бросает Зевейр. — Забудь, что вообще нас видела.

Она торжественно кивает. Георгайна пытается собрать нам еды в дорогу, но я качаю головой. У них и так почти ничего нет.

Снаружи небо плачет — начался мелкий дождь, которого еще мгновение назад не было. На горизонте ни облачка, но дождь идет — тихий и ровный.

Зевейр притягивает меня к себе, накрывая своим плащом, словно навесом, и мы вместе уходим.

Глава 14



— Как далеко мы от Арбинжа? — спрашиваю я. Под сапогами хрустят сухие листья. Прошло несколько часов с тех пор, как мы покинули домик Георгайны; морось прекратилась через пятнадцать минут пути. — Я имею в виду подконтрольный вам Арбинж.

До сих пор нам удавалось избегать Повстанцев, но сейчас мы в самой гуще их территорий. Странно, что мы еще никого не встретили.

— Около двух недель до военной базы. Там люди меня узнают — мы будем в безопасности.

В безопасности. Громкое обещание.

Буду ли я когда-нибудь по-настоящему в безопасности в Арбинже? Тундрейнка в их краях, чьи голубые глаза — вечное напоминание о павших близких.

Эта мысль гложет меня все чаще по мере того, как наше путешествие подходит к концу. Чувство горько-сладкое: я не готова к тому, что все закончится.

И я не хочу задумываться, почему.

— Ты вызвал тот дождь. У хижины, — слова сами срываются с губ. — Зачем?

Он бросает на меня быстрый взгляд и снова отворачивается к тропе. Плечи напряжены.

— Думаю, по той же причине, по которой ты исцелила мальчика, — он молчит несколько мгновений. Когда он снова заговаривает, голос звучит глухо: — Мы слишком много у них отняли. Я хотел что-то вернуть.

В глазах щиплет от подступающих слез, в горле встает ком.

Больше я ни о чем его не спрашиваю.



Вечером, когда я развожу костер на месте ночлега, воздух прорезает оглушительный раскат грома. Вскрикнув, я роняю сухие ветки на усыпанную листвой землю. Резко оборачиваюсь, ожидая увидеть разгневанного Зевейра, готового метать молнии.

Моргаю.

Он все так же сидит в паре шагов и освежевывает крупного зайца. Уголки его губ едва заметно приподнимаются, в глазах читается извинение.

— Это не я, — он указывает в небо. — Обычная гроза.

Точно. Мы ведь теперь в Арбинже. В краю гроз.

Ветер крепчает, и что-то внутри меня сдается. Я не хочу спрашивать. Не хочу, чтобы он знал. Но наэлектризованный воздух сжимает легкие мертвой хваткой.

— Ты можешь… можешь это прекратить?

Ненавижу то, как жалко звучит мой голос.

Его взгляд смягчается, на лице проступает сожаление.

— Хотел бы я. Но я управляю только теми бурями, которые призываю сам.

Я слишком быстро киваю. Хочется сказать, что все в порядке, что я не маленькая девочка. Но следует новый удар грома, и мои руки непроизвольно дергаются. Слова застревают в горле.

Зевейр делает вид, что ничего не замечает.

Ужинаем мы уже под дождем — крольчатина сегодня на вкус другая, более пряная. Зевейр быстро натягивает плащ между двумя деревьями на манер тента, кожаной стороной вверх. Мы жмемся друг к другу плечом к плечу. С тех пор как потеплело, нам не обязательно было спать так близко, но я молчала об этом, и он тоже.

И сейчас, когда над головой бушует стихия, а вдали сверкают молнии, я рада, что не просила о дистанции. Потому что, как только шторм разошелся не на шутку, я бы сама приползла к нему, отчаянно нуждаясь в утешении.

В подтверждении того, что я в безопасности.

Очередной раскат сотрясает небо, дождь хлещет еще сильнее, будто сама буря хочет добраться до меня. Я должна была погибнуть в ту ночь вместе с мамой, и теперь гром пришел взыскать долг.

Тихий всхлип срывается с губ, и Зевейр прижимает меня к груди. Он крепко обнимает меня за плечи, мне кажется, я чувствую едва уловимое касание губ к моему лбу — так мимолетно, что это могло быть плодом воображения.

— Я с тобой, — шепчет он мне в волосы. — Ты в безопасности.

Да. Я знаю, что это так, и ненавижу это.

Я не должна чувствовать себя защищенной рядом с ним. Не должна хотеть быть в его руках. Не должна желать его прикосновений к моей спине каждый раз, когда гром сотрясает небо. Но я ни на йоту не сомневаюсь: Зевейр пойдет на все, чтобы защитить меня. Я бы поставила на это жизнь.

Но останется ли это правдой, когда я выйду замуж за его брата?

Вспыхивает молния, и сердце колотится быстрее, чем капли дождя, летящие из набухшего неба.

Все это время Зевейр не отпускает меня ни на секунду.



Шторм постепенно стихает, но я так и остаюсь в кольце его сильных рук. Он не спрашивает прямо, но в его обеспокоенном взгляде сквозит вопрос.

Что со мной случилось?

— Я была маленькой, — шепчу я. — Лет шести. Мы с мамой поехали в новое место. «На отдых», как она это называла. Только мы вдвоем. Не помню где, помню только, что там не было снега. Она читала мне сказки каждую ночь и разрешала помогать ей на кухне.

— Она была магом, как ты?

Я качаю головой.

— Она была простой. — Его брови взлетают вверх, и у меня вырывается нервный смешок. — Знаю. Совет отца был в ярости, но он остался непреклонен. Он любил ее. Жаль, я мало что помню, все стерлось. Ее звали Мира. Она… — мой голос срывается, я пытаюсь сдержать рыдание. Зевейр медленно гладит меня по спине, и это успокаивает куда сильнее, чем следовало бы.

— Ту ночь я помню смутно. Она велела мне спрятаться в шкафу и не выходить, что бы ни случилось. Я послушалась. Была жуткая гроза. Молнии, гром, ливень. Дом дрожал до самого основания. Мне было страшно. А запах… он до сих пор преследует меня во снах. Запах горелой плоти с привкусом металла. — Зевейр напрягается. — Отец сказал, это был маг шторма. Посланный Арбинжем. — Я тяжело сглатываю. — Он так и не оправился после ее смерти. Часть его души умерла в тот день вместе с ней.

Тщательно выстроенная плотина в моей груди рушится, и вся боль, горе и тоска вырываются наружу неудержимым потоком. Меня сотрясают рыдания, но Зевейр становится моим якорем в этой буре. Он прижимает меня к себе, пока приступ не проходит. Очень нежно он вытирает мои слезы, и — Приливы меня побери — я позволяю ему это делать.

— Моя мать тоже была простой, — говорит он так тихо, что слова почти теряются в ночи. — Не родная мать. Отец никогда бы не рискнул завести ребенка от простой женщины. Родная мать Фарамира была могущественным магом земли из знатной семьи. Моя — магом шторма. Я ее никогда не видел. Даже имени не знаю. В Арбинже знать часто относится к своим дочерям как к племенным кобылам: меняют сильных наследниц на богатство и влияние.

Я подавляю возглас ужаса. Это варварство. В Тундрейне магия ценится, но дочерей не продают ради их способностей.

Зевейр продолжает:

— Но моя мать — Таирна, женщина, которая меня вырастила, — была простой. Она лечила мои ссадины и порезы. Обнимала после ночных кошмаров. Она видела во мне человека, а не «мага шторма с безграничным потенциалом», как остальные. — Он сглатывает, его кадык дергается. — А потом, в один прекрасный день, она просто исчезла. Мне было лет пятнадцать. Отец сказал, что она вернулась к себе домой в Волку, но я знал, что он лжет. Я не смог заставить его признаться, и у меня не было доказательств. Подозреваю, он приказал убить ее. Наверное, не хотел, чтобы она на меня влияла.

Сердце болит за того мальчика, каким он был, и за мужчину, которым он стал. В то же время ярость клокочет в животе — ярость на его отца, который гасит жизни, будто они ничего не значат.

Мать Зевейра.

И мою.

— Мне так жаль, Зевейр, — шепчу я, прижимая ладонь к его сердцу.

— Все в порядке, — бормочет он, убирая прядь волос мне за ухо. — Этот кулон. Он принадлежал твоей матери?

— Да. — Я с благоговением сжимаю подвеску в форме слезы. — Это все, что у меня от нее осталось.

— Он красивый. — Зевейр тянется к нему, пальцами обводит украшение, задевая ложбинку между ключицами. — Тебе идет.

Мы засыпаем в объятиях друг друга.

Глава 15



Следующим утром я просыпаюсь одна. Холодная волна разочарования накрывает с головой — я надеялась, что он останется. Не знаю, почему я ждала, что после прошлой ночи между нами что-то изменится.

Да и что могло измениться?

Он по-прежнему сын убийцы моей матери.

А я по-прежнему невеста его брата.

Так проще. Так лучше.

Может, если я буду повторять это почаще, то в конце концов поверю.

Я падаю на спину в тот самый момент, когда из-за деревьев выходит Зевейр.

— Пора вставать, Майя. — Он побрился, челюсть и шея теперь гладкие. От этого зрелища внутри пробегает жар. Я прикусываю нижнюю губу. Какая его кожа на ощупь? Какой она покажется моей щеке? Шее? Моим…

Приливы, да что со мной такое? Лицо вспыхивает, и я переворачиваюсь на живот, пока он не заметил этот предательский румянец.

— Я еще хочу спать, — бормочу я, кутаясь в одеяло. И это не ложь — я действительно устала. К тому же ноги ноют. После завтрака использую силу, чтобы унять боль.

Зевейр подходит ближе и останавливается у моей головы. По телу проходит дрожь осознания его близости, но я не нахожу в себе сил встретиться с ним взглядом.

— Еще десять минут, малышка, — рокочет он. Я краснею еще гуще и зарываюсь лицом в плащ. — И выдвигаемся.

— Не называй меня малышкой.



Все случается ближе к вечеру.

В одну секунду мы спокойно идем среди деревьев, а в следующую Зевейр уже прижимает меня к толстому стволу, закрывая рот широкой ладонью. Воздух вырывается из легких. Приливы, этот мужчина — сплошные мускулы, и я чувствую его твердое тело каждым дюймом своего. Кровь вскипает в жилах, обжигает щеки и приливает к низу живота. Грудь вздымается, прижимаясь к его груди, и я едва не стону от этого упоительного трения.

Вот только Зевейр на меня не смотрит.

Я пытаюсь нахмуриться, насколько позволяет прижатая к губам ладонь, но его внимание приковано к лесу.

А затем тишину нарушает звук. Едва слышные шаги.

— Стой здесь, — шепчет он. — Кивни, если поняла.

Руку он не убирает.

Я киваю, задевая губами его мозолистую ладонь.

Он исчезает мгновенно, растворившись среди деревьев. А, вот он. Замечаю его в подлеске — притаившаяся тень в зарослях, хищник в засаде.

Ждать приходится недолго.

На поляну выходят шестеро. Они снаряжены для боя: темная кожа и мечи в ножнах.

Повстанцы.

— …поверишь, что она это сделала? — хохочет один из них. — Я думал, бедняга в обморок упадет.

— Мона — просто огонь, — соглашается другой, хлопая дородного спутника по спине. Остальные понимающе смеются.

Они проходят мимо Зевейра.

Может, пронесет? Может, они нас не заметят?

Шаг за шагом мужчины удаляются, и я облегченно выдыхаю, но все равно боюсь пошевелиться. Они уже почти скрылись, когда вдруг…

Над поляной разносится резкий свист.

Один, второй, а затем третий — долгий и протяжный.

Повстанцы замирают.

— Гляньте-ка, парни, — объявляет толстяк. — Какие-то крысы решили поиграть в прятки.

Не успевает липкий страх коснуться моего позвоночника, как Зевейр коршуном бросается на них, занося меч для смертельного удара. Мужчины хватаются за оружие, но он быстрее — один падает замертво еще до того, как сталь покидает ножны, из его шеи торчит кинжал.

Лязг металла эхом разносится по лесу. Зевейр подобен яростному шторму, его меч мелькает молнией, отражая удары и нанося ответные, фатальные.

Падает еще один.

Осталось четверо.

Нет, осознание прошибает меня молнией — их пятеро.

Тот, кто свистнул и предупредил отряд, должен быть где-то наверху, откуда все видно. Я осторожно продвигаюсь вперед, осматривая кроны деревьев. Тишина. Лишь море листвы, которое скрывает больше, чем открывает.

Резкий стон боли заставляет меня вздрогнуть и посмотреть на дерущихся. Не Зевейр, слава приливам. У его ног лежит еще одно тело. Он мог бы закончить все в один миг, призвав молнии и испепелив их, но сдерживается. Должно быть, не хочет привлекать лишнего внимания.

Убедившись, что Зевейр справляется, я снова перевожу взгляд на деревья. Проходит несколько томительных минут, прежде чем я замечаю его — Повстанец затаился в ветвях, его зелено-коричневая одежда сливается с листвой.

Сердце замирает: он целится в Зевейра из арбалета.

А тот его не видит.

Ноги сами несут меня вперед.

Далекий щелчок, резкий звон тетивы.

Свистящая смерть летит прямо в него.

— Зевейр! — кричу я, продираясь сквозь кусты. Он замирает, его глаза расширяются при виде меня. Повстанцы оборачиваются. Один из них меняет направление, бросаясь ко мне, и…

Все происходит слишком быстро.

Стрела находит цель. В боку вспыхивает острая боль.

Жгучий удар в ребра.

Вспышка жара, а затем приходит холод.

Судорожный вздох вырывается из груди, и я оседаю на землю.

Зевейр бледнеет, в его серых глазах — паника. Мгновение, и передо мной оказывается Темный Командор, лицо которого искажено неистовой яростью.

Он рычит, и небо отзывается громом. У того, кто был ближе всех к нему, нет ни единого шанса — Зевейр пронзает его мечом.

Я не понимаю, что происходит дальше. Я думала, он вызовет молнии.

Этого не случается, но люди все равно умирают.

Воздух трещит от электричества.

Один за другим мужчины начинают трястись, из их дергающихся ртов вырываются сдавленные, нечленораздельные стоны. В воздухе пахнет гарью и металлом, шипение становится громче.

Их тела неестественно дергаются, словно марионетки с оборванными нитями.

Один падает замертво.

За ним остальные.

Раздается глухой удар — стрелок тоже падает с дерева на землю.

Я пытаюсь вдохнуть, но легкие не слушаются. Яростное лицо Зевейра расплывается перед глазами, прежде чем тьма окончательно поглощает меня.

Глава 16



— Майя.

Из меня вырывается лишь стон.

— Майя. — Голос Зевейра звучит настойчиво, совсем рядом. — Очнись.

Глаза распахиваются. Мы движемся. Он несет меня, прижимая к груди, и каждый его стремительный шаг тревожит стрелу, застрявшую в боку.

— Мы ушли достаточно далеко, — бормочет он, оглядываясь. — Давай вытащим из тебя эту штуку.

Солнце уже начинает садиться, и его гаснущий свет отбрасывает длинные тени на маленькую поляну, где мы остановились. Он осторожно опускает меня на землю, прислонив спиной к толстому стволу дерева.

— Пей. — Он подносит флягу к моим губам, и я жадно, глубокими глотками пью воду. — Потише, — шепчет он.

Я вытираю рот, тяжело дыша. Приливы, как же больно.

— Сначала я сломаю древко, а потом выну стрелу. После этого сможешь исцелиться.

Я киваю, и даже это легкое движение заставляет меня поморщиться.

Его пальцы находят древко у самого основания, фиксируя его ладонью.

— Не шевелись.

Раздается приглушенный треск. Раскаленная добела боль прошибает насквозь, когда он аккуратно ломает древко. Из груди вырывается хриплый свист, и Зевейр переплетает наши пальцы, крепко сжимая мою ладонь.

Когда я немного прихожу в себя, он осторожно задирает тунику выше обломка, подтыкая ткань под ребрами.

— Все плохо? — тяжело дышу я. — Потому что больно просто приливски.

— Пустяковая царапина, — говорит он, и его губы трогает легкая усмешка. — Ты просто еще малышка. — Тон у него игривый, но я достаточно хорошо его знаю, чтобы заметить тревогу в складке у рта и тень беспокойства в потемневшем взгляде.

Он протягивает мне кожаные ножны своего кинжала. Холодная кожа ложится между зубов, и я крепко их сжимаю. Длинные пальцы едва касаются моих ребер, после чего Зевейр упирается ладонью мне в грудину, а другой рукой берется за древко.

Его серые, как штормовое небо, глаза встречаются с моими.

— Готова?

— Просто сделай это, — мычу я сквозь кожу.

После этого он действует без предупреждения.

Обжигающая, выворачивающая нутро боль взрывается в боку, когда он выдергивает стрелу и тут же зажимает рану ладонью, останавливая кровь. Ножны в зубах заглушают мои крики, по щекам катятся слезы.

— Прости, мне так жаль, — шепчет Зевейр. В его глазах столько боли, будто это из него только что вырвали огромную стрелу. Он накрывает рану куском рваной ткани и прижимает сверху мои руки. — Держи вот так.

Я едва дышу. Боль невыносимая. Но мне удается выполнить его указание. Через несколько минут он возвращается с наполненной флягой. Бережные руки вынимают ножны у меня изо рта. Вода кажется удивительно прохладной. Он поит меня и протягивает несколько терпких ягод.

Еда поможет восстановить резервы, какой бы скудной она ни была.

Он кладет ладони поверх моих, прижимая их к ране, и притягивает меня к себе. Он обнимает меня, становясь живым щитом, дарящим тепло, и держит до тех пор, пока мое дыхание не выравнивается, а резкая боль не сменяется тупой, ровной пульсацией.

— Спасибо, — хриплю я. Конечности кажутся ватными, как мокрый плотный снег, а в животе неприятно урчит. — Думаю, теперь я смогу себя исцелить.

Я закрываю глаза и тянусь к своей силе.

Ничего.

Я моргаю.

Призываю ее снова.

Нет…

Вспыхивает паника.

Я пробую еще раз, настойчивее. Но сила остается запертой за какой-то невидимой стеной.

Я отстраняюсь от груди Зевейра и повторяю попытку.

Ответа нет. Я чувствую ее — сила по-прежнему внутри, она бурлит во мне, но почему-то… не действует.

— Что не так? — спрашивает он с тревогой в голосе.

— М-моя сила, — запинаюсь я. — Я не могу использовать ее. Не понимаю, что происходит.

Он напрягается, а затем выдает тихую череду ругательств.

— В чем дело?

Он не отвечает. На его челюсти гуляют желваки, но дрожь в руках выдает его с потрохами. Зевейр деревянной походкой идет к своему рюкзаку — кажется, только движение помогает ему не сорваться.

Когда он возвращается, на его ладони лежит маленькая баночка с травяной смолой.

Челюсти плотно сжаты, ярость искажает его загорелое лицо. Небо медленно темнеет, над головой собираются тучи.

— Зевейр. Дыши, — выдавливаю я сквозь зубы.

— Железо. Стрела была покрыта железом. Оно попало в кровь и подавляет твои способности. Вот почему ты не можешь исцелиться. Прикуси снова. — Без предупреждения он опять вставляет мне в зубы кожаные ножны.

Рану жжет, когда он промывает ее чистой водой. Слезы снова текут по щекам, пока он залепляет порез резко пахнущей смолой. Невероятно нежно Зевейр поправляет мою тунику.

Он переносит меня на одеяло, прижимая к груди как нечто драгоценное, и устраивается рядом.

— Спи, — тихо говорит он, убирая влажные волосы с моего лица. — К утру железо выйдет из организма.

Но его рука медлит, словно он не готов меня отпустить.



Глава 17



Зевейр ошибся.

К утру железо не покидает мой организм.

Не происходит этого и к позднему вечеру.

Я прислоняюсь к очередному дереву, тяжело дыша и обливаясь потом, словно проделала огромный путь, хотя почти весь день Зевейр нес меня на руках. Мы преодолели ровно столько же, сколько прошли бы, если бы я шла сама. У меня не осталось сил, чтобы позволить этому факту хоть немного меня задеть.

Он ведет себя необычайно любезно, даже чересчур. Никаких подколов, никаких «малышек». На его лбу залегла глубокая морщина, и она становится лишь резче, когда он смотрит на меня.

Как сейчас.

— Нужно проверить рану, — говорит он, но я уже приподнимаю тунику — чистую, в которую он помог мне переодеться утром. Пот градом катится по моему лицу, заливая глаза, тело колотит от неуемной дрожи — раннего признака заражения. Края рваного разреза воспалились, и Зевейр хмурится еще сильнее, чем мне казалось возможным.

— Может, завтра ко мне вернется сила?

Он не выглядит уверенным.

— Подонки наверняка покрыли стрелу ядом дважды. А может, и трижды. Эффект не должен длиться так долго.

Я опускаю тунику и сажусь, морщась от пронзительной боли в боку.

Зевейр не упускает этого из виду. У него на челюсти дергается желвак.

— Надо было прикончить их медленнее, — рычит он.

— Как ты их убил? — Этот вопрос не давал мне покоя, но боль в боку перетянула все внимание на себя. — Ты не призывал молнии.

Он отвечает не сразу. Вместо этого он вновь поднимает край моей туники с такой непринужденностью, что это кажется до неприличия интимным. Он не спеша втирает мятную мазь в кожу вокруг краев раны.

— В воздухе всегда есть частицы молний, — говорит он. — Иногда больше, иногда меньше, но они присутствуют. Я обуздал их, чтобы убить тех двоих.

Кроме Фаэратаака Могучего, я никогда не слышала о маге шторма с подобными способностями — ни за все годы целительства, ни за время обучения.

— Ты… ты уже использовал эту силу в бою?

Он тяжело сглатывает. Его взгляд на мгновение встречается с моим, прежде чем снова вернуться к ране.

— Лишь однажды. Я не могу делать это по желанию. Только когда охвачен яростью и теряю контроль над собой. Словно что-то внутри меня срывается с цепи.

— Оу.

Я не знаю, что делать с этой информацией — осознанием того, что вид моих страданий довел его до такой степени гнева, которую он испытывал лишь однажды.

Не стоило спрашивать. Меня не должно это волновать. Но слова вырываются сами собой:

— Это произошло, когда погиб Лев?

Его кадык судорожно дергается.

— Да.



Следующий день проходит так же: Зевейр несет меня через бесконечный лес, пока мы все ближе подходим к границе земель Повстанцев. В теле бушует жар, погружая меня в туман, съедающий большую часть дня. К тому времени, как Зевейр останавливается на ночлег, я удивлена, что его зубы еще целы — так сильно он сжимает челюсти.

Молча он поднимает мою тунику и резко втягивает воздух сквозь зубы. Я смотрю вниз и понимаю причину.

Рана воспалена, по телу расползаются яростные красные лучи. Я слегка потягиваюсь, смоляная заплатка легко трескается, и из краев раны, словно растопленный воск, сочится желтоватый гной. Воздух наполняет мерзкое, металлическое зловоние железа и гнили, настолько резкое, что щиплет в носу.

В его глазах паника.

— Попробуй исцелить себя, — хрипит он, его голос дрожит.

Я взываю к своей силе, но блок все еще на месте. Даже если бы его не было — инфекция сильно меня ослабила. Сомневаюсь, что у меня остались резервы для самоисцеления, даже если бы все железо вышло из организма.

— Небеса, — ругается Зевейр. Он яростно взъерошивает темные волосы, а когда это не помогает, начинает расхаживать по лагерю, словно дикий полярный волк.

Я наблюдаю за ним, слишком обессиленная, чтобы сделать хоть что-то еще.

Он замирает на полушаге и вскидывает лицо к небу, будто прося сил. Затем он уверенными шагами подходит ко мне и опускается на корточки.

Прикусив нижнюю губу, он снова изучает зараженную рану своими серыми глазами.

— Ты знакома с… разделением силы? — тихо спрашивает он. Глаза темные, подернутые пеленой страха.

Я пытаюсь сесть, гримаса боли искажает лицо, перед глазами темнеет. Мир кренится, и я заваливаюсь набок, прежде чем Зевейр успевает меня подхватить. Мои руки беспомощно дрожат, рана полностью онемела. Это плохой знак.

— Были мужчина и женщина, — хриплю я. Говорю медленно, тяжело. — Их поймали на разделении силы. Это запрещено. Слишком много мощи для одного человека. Противоестественно. Опасно.

Он быстро кивает.

— Это верно. Если один маг направляет достаточно энергии в другого, он сам временно слабеет, а другой — становится сильнее. — Он облизывает губы и глубоко вдыхает. — Но это не единственная причина запрета.

Мои брови сходятся на переносице.

— Это также действует как сильный… стимулятор. Для мага, принимающего силу.

— Стимулятор?

Он медлит, закусывая губу.

— Афродизиак, — его губы сжимаются в тонкую линию. — Если это происходит без согласия… то позволяет невероятно легко воспользоваться кем-то.

В голове всплывает гневный выпад отца на совете, проливая иной свет на его отповедь Сорка.

— Откуда ты знаешь об этом?

Секунда молчания.

— Я уже делился силой.

Оу.

— И ты хочешь направить свою силу в меня.

Он кивает, осторожно вытирая пот с моего лба.

— Совсем немного. Достаточно, чтобы пробиться сквозь остатки железа и дать тебе исцелиться. Я… Небеса, Майя. Мне чертовски страшно. Мы можем идти дальше, но тебе становится только хуже. Это спасет тебя. Но ты должна знать, что будет после.

Он прав, мы еще слишком далеко от базы Арбинжа, чтобы надеяться, что когда мы доберемся, их целебные травы помогут справиться с инфекцией.

Целительница, погибшая от заражения.

Из горла вырывается панический смешок, и Зевейр хмурится.

— Может… может, на меня это так не подействует. Может, я смогу побороть это.

— Да. Да, конечно. Ты сильная, Майя. Ты справишься. А даже если нет, даже если начнешь чувствовать себя… странно, это будет всего лишь моя сила, текущая в тебе. Я буду знать, что это не по-настоящему. — Его голос звучит странно ровно.

Я верю ему. Меня это пугает, но я верю.

— Хорошо.

Глава 18



Зевейр испытывает такое облегчение, что я боюсь, как бы он не провалился сквозь землю и не исчез.

— Что мне делать? — тихо спрашиваю я.

— Ничего. Просто расслабься. Я все сделаю сам, — говорит он. Зевейр садится ближе, пока не оказывается почти между моих бедер. Его ладони ложатся на мою шею, прохладные на горячей, вспотевшей коже.

Сначала ничего не происходит.

Лишь тяжесть его больших ладоней да плотное прикосновение его бедер к моим. Я уже собираюсь открыть глаза и спросить, все ли он делает верно, как вдруг…

О.

Вот оно.

Поток силы наполняет мои вены, странный и незнакомый. Не мой, но и не чуждый. Он течет быстрее и мощнее, тонкий ручеек превращается в дурманящий прилив и…

Зевейр убирает руки.

— Пожалуй, этого хватит. — Он пристально наблюдает за мной потемневшими глазами.

— Я чувствую ее. Твою силу. Она внутри меня. Она… она смешивается с моей.

— Да. Но это лишь временно. Через десять минут ты сможешь исцелить себя сама.

— А я смогу управлять молниями?

Он усмехается.

— Нет. Это лишь усилит твою природную способность к магии. Если, конечно, ты тайком не скрываешь способности мага шторма.

Я фыркаю.

— Из меня вышел бы худший маг шторма в этих землях. Пряталась бы от грозы, которую сама же вызвала.

Зевейр широко улыбается — впервые по-настоящему с тех пор, как стрела пронзила мой бок.

От этого по мне пробегает волна тепла.

Или это его сила?

Мы сидим в тишине, пальцы Зевейра легко выводят линии на внутренней стороне моей руки, время от времени проверяя пульс двумя пальцами.

Спустя десять минут я приподнимаю тунику — рана выглядит еще хуже.

Я взываю к своей силе.

И, Приливы, она откликается.

Мои ладони озаряются ярким белым светом, более ослепительным, чем когда-либо. Я накрываю рану, и спустя несколько минут мое тело избавляется от заражения, а кожа затягивается сама собой, не остается даже шрама.

Зевейр наблюдает, как исчезает рана, затем с облегчением выдыхает и оседает, прислонившись ко мне, будто груз последних трех дней стал для него непосилен. Я кладу ладони ему на шею и посылаю поток исцеляющей силы в ответ.

— Хватит. Побереги энергию, — говорит он, но я игнорирую его и продолжаю исцелять, успокаивая каждую ноющую мышцу.

Я широко улыбаюсь ему, адреналин бурлит в крови.

Я могу все.

Я могу сделать что угодно.

Я такая сильная.

— Сколько силы ты мне передал? — спрашиваю я, вставая и потягиваясь. Приливы, как же хорошо двигаться.

— Совсем немного. Сначала это похоже на опьянение. Скоро оно пройдет, и тогда… — он замолкает.

— И тогда мы будем ждать, когда я попытаюсь тебя соблазнить? — Я одариваю его насмешливой улыбкой, приподняв брови.

— …Да.

— Этому не бывать.

— Будем надеяться.



Моя кровь кипит в жилах.

Невероятно жарко. Может, лихорадка возвращается? Неужели я пропустила часть инфекции?

Но я знаю, что это не так.

Взглядом я невольно нахожу Зевейра: он снимает остатки нашего ужина с вертела над костром. Его темные волосы завиваются на затылке. Они отросли с нашей первой встречи. Выглядят такими мягкими. Мне хочется запустить в них пальцы и потянуть его лицо к себе.

Пальцы подрагивают.

Мышцы его спины напрягаются при каждом движении. Мои глаза прикованы к ним, я слежу за каждым жестом с жадным вниманием. Должно быть, он чувствует мой взгляд, потому что оборачивается, и его лицо… Приливы, утопите меня, его великолепное лицо.

Оно совершенно. Острые скулы, покрытые щетиной — каково это, ощущать ее на себе? Шершавое прикосновение к моей нежной коже. Полные, чувственные губы, о поцелуях с которыми я думала достаточно часто. Прямые, темные брови, обрамляющие серые, как буря, глаза…

Серые глаза, которые смотрят на меня с легким весельем.

— С тобой все в порядке, Майя? — спрашивает он, уголки его губ подрагивают. Я едва не стону от звука его хриплого голоса. Как он может быть таким невозможно низким?

— Да, — шепчу я. Голос хриплый и прерывистый. — Да, п-просто немного жарко.

Он не выглядит убежденным. Зевейр берет флягу и протягивает мне.

— Выпей воды. Ты вся раскраснелась.

Наши пальцы соприкасаются, когда я беру флягу. Искра пробегает по коже. Он опускается передо мной на колени, вглядываясь в мое лицо. То, что он видит, заставляет его взгляд потемнеть.

— Я останусь на той стороне лагеря, — он указывает себе за спину, — а ты оставайся здесь. Если мы разойдемся, все будет хорошо.

Я залпом осушаю флягу.

Мои непослушные глаза следуют за ним на другую сторону лагеря, где он садится и начинает точить оружие. Его длинные пальцы сжимают точильный камень, раз за разом твердым, уверенным движением проходясь по лезвию. Каково было бы ощутить его пальцы на своей коже? Я хочу быть мечом в его руках, пока он ритмично…

— Майя. — Его голос звучит суровее. Он сердится. Это возбуждает меня еще сильнее. — Перестань смотреть на меня. Найди себе какое-нибудь занятие.

Я вздрагиваю, осознав, что одна моя рука сжимает грудь, а вторая лежит на животе, медленно опускаясь ниже. Но еще больше меня поражает то, что я ни капли не смущена.

Шипящий, дурманящий и горячий жар разливается внизу живота. Я пылаю, между бедер пульсирует ноющая боль, которую становится невозможно игнорировать. Мой взгляд прикован к его красивому лицу, сильной мужской шее, выступающим ключицам.

Я даже не замечаю, что начинаю двигаться, пока он не выкрикивает мое имя.

Я обожаю, как оно звучит на его губах.

Приливы, его губы. Его полные, идеальные губы. Они должны касаться моей кожи.

Земля кажется мягкой, когда я опускаюсь перед ним на колени и тянусь к мечу в его больших руках.

— Что ты делаешь? — Его голос грубый, сердитые глаза стали темными, как надвигающийся шторм.

— Занимаю себя. — Боль между ног становится невыносимой.

Меч глухо падает на землю, и вот я уже сижу у него на коленях, обхватив его бедра, а руками глажу его плечи.

Это не я. В глубине души я знаю это. Но ощущаю, будто это я.

Приливы, как же хорошо он пахнет. Его близость успокаивает отчаянную дрожь внутри.

— Небеса, Майя, перестань. — Он крепко сжимает мои предплечья, не позволяя прижаться к нему.

— Мне больно, Зев, — мой голос звучит тихо и капризно. Его руки опускаются на мою талию, когда я произношу его имя. — Ты мне нужен. Пожалуйста.

Он выплевывает ругательство и сжимает мою талию сильнее. На мгновение кажется, что он притянет меня ближе и поцелует. Но затем я покачиваю бедрами, и он отталкивает меня, будто обжегшись.

— Ты не в себе. Это моя сила внутри тебя. Это пройдет. Просто вернись. Туда. — Его глаза кажутся почти черными.

Я надуваю губы, и его взгляд опускается к ним, прежде чем он с силой поднимает меня. Молнии вспыхивают в его глазах, и мне хочется, чтобы они поразили меня на месте.

Я плетусь обратно на свою сторону лагеря.

Зев продолжает точить меч, а я прислоняюсь к дереву, смиряясь с горечью быть отвергнутой. Мне так жарко, кожа словно пылает огнем. Я стягиваю тунику, оставаясь лишь в тонкой белой нижней рубашке.

— Что ты делаешь? — рычит он, вена пульсирует у него на лбу.

— Мне жарко. — Я цепляю пальцами подол рубашки, и в мгновение ока Зевейр пересекает лагерь, его пальцы сжимаются на моем запястье до синяков.

— Перестань раздеваться, — цедит он сквозь зубы.

Моя свободная рука скользит по рельефу его живота, вверх по мускулистой груди, чтобы коснуться лица.

— Я думала, ты останешься на своей стороне, Зев, — шепчу я хрипло, подаваясь вперед.

Он вырывается.

— Майя, умоляю, — стонет он, словно от боли.

Жжение внутри меня поглощает все.

Мне нужно…

Мне нужно…

Приливы, я не могу думать. Почему он не хочет помочь?

— Пожалуйста, Зев, — молю я. — Это невыносимо.

Он тяжело дышит. Его кадык дергается при каждом вздохе. Тонкая пленка пота на его шее блестит в свете костра. Я хочу его попробовать.

— Почему бы тебе не лечь? Попробуй поспать. Через несколько часов отпустит.

Я делаю шаг к нему.

Он отступает.

— Или, может, я схожу прогуляюсь, а ты…

Еще шаг ближе.

Еще шаг назад.

— Ты не поможешь мне? — Я не узнаю свой молящий и полный желания голос.

Он качает головой и поднимает руки, будто защищаясь.

— Хорошо.

Слезы щиплют глаза, и не только от его отказа, но еще и от чистого, мучительного, бурлящего в крови желания.

Я разворачиваюсь и бросаюсь в лес.

Глава 19



Прохладный ночной воздух остужает мою пылающую кожу, пока я мчусь между деревьями. Позади слышны тяжелые шаги Зевейра, но я быстрее.

— Майя! — окликает он. Его голос негромкий, лесные звуки почти поглощают его но он все равно ближе, чем я ожидала.

Мне нужно спрятаться и дождаться, пока он уйдет. А потом найти кого-нибудь, кто поможет мне избавиться от этой боли между бедер, прежде чем она поглотит меня целиком. Ветки царапают руки, когда я ныряю в густые заросли и опускаюсь на колени в грязь. Не проходит и двух минут, как Зевейр шагает мимо, осматриваясь по сторонам в поисках меня.

Я задерживаю дыхание.

Не издаю ни звука.

Сквозь листву я вижу его силуэт, мелькающий среди ветвей.

Минуты тянутся бесконечно. Наконец он исчезает из виду.

Наконец-то.

Я поднимаюсь на ноги и…

…вскрикиваю, когда грубые руки выдергивают меня из-за кустов. Я брыкаюсь, пытаясь вырваться, но его хватка железная.

— Отпусти! — кричу я. Слова едва успевают сорваться с губ, как его ладонь грубо зажимает мне рот.

— Хочешь, чтобы Повстанцы нас нашли? — шипит он, впиваясь в меня убийственным взглядом. — Идем.

Я мотаю головой, сопротивляясь.

— Я хочу, чтобы они меня нашли! Может, кто-то из них мне поможет. Или двое, или трое, мне плевать, пусть меняются или возьмут меня все сразу, или…

Зев рычит, его пальцы впиваются мне в плечи. Мне больно, и я уже готова снова закричать, как вдруг хватка слабеет.

— Ладно, малышка, — бормочет он низким, глубоким голосом. — Хорошо, я помогу тебе.

Я качаю головой.

Не верю ему.

Одна крупная ладонь прижимает меня к его телу, а другая берет за подбородок, поворачивая лицо к себе.

— Тебе ведь не нужны никакие Повстанцы, верно, малышка?

Приливы, он дурманит меня — он сам и его низкий, хриплый голос.

Его большой палец проводит по моим губам, и я готова растаять. Одурманенная, я качаю головой.

— Вот именно, — хрипло шепчет он. — Ты хочешь меня. Ты изнываешь по мне. Это желание внутри? Это моя сила пытается вернуться к владельцу.

Его голос течет словно мед, и я чувствую эту сладость на языке.

— Позволь мне увести тебя обратно в лагерь и помочь, — его рука скользит по моей шее, пальцы гладят ключицу. — Да?

— Да, — выдыхаю я, отчаянно кивая.

— Хорошая девочка, — мурлычет он, и новая волна обжигающего жара разливается между ног. Приливы, да, я хочу быть его хорошей девочкой.

Я взбираюсь на него, словно на дерево: руки обвивают шею, ноги обхватывают талию, лицо утыкается в плечо. Его запах дыма и хвои окутывает меня, и боль чуть отступает.

Зев несет меня обратно, пальцы болезненно впиваются в бедра, когда он прижимает меня к себе, но мне все равно. Я тянусь к его лицу, пытаясь поймать губы, но он отстраняется, уставившись прямо перед собой.

Не сдаваясь, я оставляю поцелуи на его шее, слегка царапая кожу зубами. Он тяжело сглатывает, его кадык дергается под моими губами. Я трусь бедрами, чувствуя его напряжение.

— Мы почти пришли? — шепчу я ему в ухо, покусывая мочку.

— Почти, малышка, — сдавленно хрипит он. — Почти.

— Знаешь, по ночам я представляла это тысячи раз. Когда лежала рядом с тобой под твоим приливским плащом, — шепчу я, касаясь губами его солоноватой кожи. — Что ты протянешь руку и коснешься меня. Попробуешь. Возьмешь меня.

Зев издает звук, будто умирает.

Через несколько минут мы оказываемся в лагере, и Зев опускает меня на землю. Я растягиваюсь на одеяле, широко расставив ноги в немом приглашении. Его темный взгляд подернут дымкой, когда он смотрит на меня сверху вниз, и я слышу, как звякает пряжка ремня.

— Лицом вниз, малышка, — его голос хриплый от сдерживаемого рыка.

Я переворачиваюсь на живот, прижимаясь щекой к одеялу, и опираюсь на предплечья, задрав бедра.

— Так, Зев?

— Да, — стонет он. — Именно так.

А затем он наваливается на меня сверху.

Это кажется настолько безумно правильным, что я едва не плачу. Громкий, прерывистый стон срывается с моих губ.

Я возбуждена.

Я готова.

Его руки гладят меня по волосам, скользят вниз по спине, очерчивают бока. Я ерзаю под ним в предвкушении.

— Зев. — Его имя звучит как молитва, как мольба.

Его пальцы чертят линии по моим рукам, и я тянусь назад, отчаянно желая коснуться его. Он перехватывает мои запястья своей большой ладонью, его горячее дыхание обжигает ухо.

— Ты сводишь меня с ума, Майя, — рычит он. Он выплевывает мое имя, как проклятие.

И тут его тяжесть исчезает.

Я пытаюсь потянуться за ним, но не могу пошевелить руками.

— Что…

Он плотно связывает мои лодыжки веревкой.

— Зев, что ты творишь? — огрызаюсь я. Я извиваюсь на земле и ухитряюсь перевернуться лицом к нему.

Он — настоящая гора ярости, грудь вздымается, мышцы напряжены, глаза мечут искры.

— Я просто мужчина, Майя. Мое терпение не бесконечно, — говорит он низким, сердитым голосом. — Ты не скажешь больше ни слова. Ты не издашь ни звука. Ты будешь спать. Да помогут мне небеса, не заставляй меня затыкать тебе рот.

Слезы щиплют глаза. Я хочу кричать. Он такой эгоистичный, будь он проклят приливами.

Я могу убедить его. Я должна убедить его. Он на грани, я это чувствую.

— Я девственница, Зев, — шепчу я хрипло. — Ты можешь быть первым, кто…

Болезненный, утробный рык вырывается из его горла. Он делает шаг ко мне и с яростью отрывает полоску ткани от одеяла. С безумными глазами, но бережно, он прокладывает ткань мне между зубов и завязывает узел за головой. Его пальцы дрожат. Слишком туго, потом слишком слабо, потом снова слишком туго. Он тихо ругается себе под нос.

— Прости, — говорит он, когда все закончено, проводя рукой по волосам.

Слезы текут по моим щекам, а он лишь укрывает меня плащом и тяжело сглатывает — раз, другой, — а затем встает и садится в нескольких шагах от меня.

Я засыпаю связанная и с кляпом во рту, отвергнутая и пылающая от желания, пульсирующего в венах.

Глава 20



Я в своей спальне в Тундрейне — ледяные белые стены, тяжелые меха, наброшенные на разгоряченное тело. Тело, скованное ноющей, невыносимой болью. Прерывистый стон срывается с моих губ.

Я не одна.

Ощущение щетины на моих бедрах, мозолистые руки разводят ноги.

Горячие поцелуи на еще более горячей коже. Ловкий, ищущий язык.

Быстрое движение в смазке — слишком мягко, слишком легко. Мне нужно больше.

Я выгибаюсь, и в холодных покоях раздается отчаянный стон.

Тихий, порочный смешок. Еще один сладострастный поцелуй.

— Этого ты хочешь, малышка? — хрипит голос, грубый, как гравий, и я знаю, просто знаю, что он пахнет дымом и хвоей.

Обжигающий след поцелуев поднимается по животу, между грудей, зубы слегка прикусывают кожу там, где бьется пульс.

Теплое дыхание обдает шею, пальцы скользят по вздымающимся ребрам.

Слишком мало. Слишком много. Недостаточно.

Все, что я знаю: я пуста. Эту пустоту нужно наполнить..

Мускулистые руки упираются по обе стороны от моей головы, грозовые серые глаза темнеют от желания.

— Скажи это, Майя, — приказывает он, касаясь носом моего носа.

Я скажу все, что он захочет. Сделаю все, что он потребует.

— Зев. — Его имя — мольба, молитва. — Зев, пожалуйста.

Развратная. Отчаянная.

Его тяжесть давит, накрывая меня — он твердый там, где я мягкая, и я готова, я…

Солнечный свет согревает лицо, прогоняя остатки блаженного сна. Я ворочаюсь и тру бедра друг о друга, между ними собралось неприятно много влаги. Смутный сон всплывает в памяти, и лицо вспыхивает еще сильнее.

Я пытаюсь сесть, но не могу. Во рту мучительно сухо.

Я связана.

— Что… — Мой голос хриплый, надтреснутый, словно я наглоталась битого стекла. Я пытаюсь пошевелиться, но не могу из-за того, что руки стянуты за спиной. Осознание приходит медленно, а следом — гнев. — Развяжи меня немедленно!

— Пришла в себя? — спрашивает Зевейр, в его тоне слышится сдержанное веселье. Он сидит в нескольких футах и внимательно наблюдает за мной.

Я уже готова проклясть его и всех его предков, как вдруг взгляд цепляется за его шею — темные красные отметины, резко выделяющиеся на коже.

Те самые, что я оставила, впиваясь в него губами и зубами.

События прошлой ночи обрушиваются на меня с силой цунами.

Приливы, утопите меня. Приливы, унесите меня в холодные, безжалостные глубины. Приливы, затопите мои легкие и сделайте меня своей.

Это было бы милосердием.

Лицо горит от унижения.

То, что я делала… То, что я говорила.

— Я приму твое красное лицо за утвердительный ответ, — Зевейр подходит и развязывает ремень на моих запястьях, затем снимает веревку с лодыжек.

Его руки задерживаются, массируя кожу, чтобы восстановить кровообращение. В его сжатых челюстях застыло тихое напряжение, а глаза подернуты тенью, будто он вовсе не спал.

— Я убрал кляп, как только ты заснула, — поясняет он, и в голосе слышится извинение.

Я не могу встретиться с ним взглядом.

Молча встаю и завтракаю в тишине.

Приливы, как я теперь буду смотреть ему в глаза?

Если бы только с нами был маг земли. Он мог бы расколоть землю под моими ногами и позволить ей поглотить меня целиком. Может, попросить Зевейра испепелить меня молнией? Может, если постараюсь, я смогу остановить свое сердце? Или, если мы найдем ручей…

Зевейр прочищает горло, его веселые глаза задерживаются на моих пылающих румянцем щеках.

— Помнишь, я говорил, что уже делился силой? Это был один из моих солдат — могущественный маг земли. У нас заканчивалась еда, все запасы были на исходе. Обычно он мог вырастить целое поле — морковь, картофель, ягоды — готовое к сбору всего за час. Но он был ранен в последней битве и не до конца оправился. Так что я направил в него часть своей силы. И он вырастил еды на два батальона за тридцать минут. Но после… — Зевейр усмехается. — Потребовалось восемь человек, чтобы скрутить его. Он все пытался пробраться в мою палатку.

Я хочу нахмуриться. Или заползти в нору и никогда не показываться из нее. Но когда Зевейр говорит «он все пытался пробраться в мою палатку», я сдаюсь. Взрыв смеха вырывается изо рта.

Зевейр ярко и беззащитно улыбается.

— И что ты сделал? — спрашиваю я, продолжая хихикать.

— Он ранил охрану своей магией. После этого мы использовали корень валерианы, чтобы его успокоить. Его жена до сих пор припоминает ему это при каждом удобном случае.

Я смеюсь снова, и он улыбается шире, будто этот звук приносит ему радость.

— Ты старалась совсем не так сильно, как он. Если честно, я даже немного обижен.

Слезы текут по щекам от смеха. Зевейр просто смотрит на меня, его глаза сияют, на губах играет легкая улыбка.

Когда смех стихает, на языке вертится вопрос. Я тихо спрашиваю:

— Та пара, о которой я говорила, те, кого поймали на разделении силы… они были просто, они… — Лицо заливает краска, я не могу закончить, но Зевейр понимает.

— Я знал пары, которые делятся силой в… рекреационных² целях.

— Ты когда-нибудь делал это? — Слова вырываются раньше, чем я успеваю их удержать.

Он качает головой.

— Для этого нужно огромное доверие. — Что-то мягкое мелькает в глубине его глаз. — Я еще не нашел такого человека.

Мы сидим в тишине, пока я подбираю слова.

— Спасибо, — говорю я, на что он приподнимает бровь. — За то, что спас мне жизнь. Я бы умерла, если бы ты не поделился своей силой, — я отвожу взгляд. — И… за то, что не воспользовался мной прошлой ночью. Я знаю, что не облегчила тебе задачу. — Мой взгляд задерживается на следах укусов на его шее. — И за твою доброту сейчас.

Несколько ударов сердца он молчит, изумленно изучая меня своими серыми глазами. Затем его губы медленно растягиваются в мягкой, искренней улыбке.

Мы уже собираем лагерь, когда он говорит:

— Прошлой ночью ты назвала меня Зев.

Я замираю. Так его называл друг.

— Прости. Я не хотела…

— Мне понравилось, — говорит он, потирая затылок. — Это напомнило мне, что… возможно, я все еще тот, кому стоит доверять.

Сердце сжимается.

— Так что, да, — продолжает он, перехватывая мой взгляд. — Можешь звать меня Зев. Если хочешь.

Глава 21



Мы с Зевейром путешествуем еще неделю. До армейской базы Арбинжа остается всего несколько дней, и от этой мысли меня бросает в дрожь.

Все изменится.

Я выйду замуж.

Наступит мир.

Но моя решимость уже не так крепка, как в день отъезда из Тундрейна. Я бросаю взгляд на Зева, что шагает рядом.

Делаю вид, будто не знаю почему.



— Какой будет свадьба? — спрашиваю я тем же вечером, после ужина.

— Роскошной. Величественной. Честно говоря, немного скучной. — Свет огня ложится длинными тенями на его скулы.

Я закатываю глаза.

— Я имею в виду саму церемонию. Что мне нужно делать?

— Пройти к алтарю. Произнести пару клятв. Пообещать действовать в интересах Арбинжа. — Он задумывается на минуту, нахмурившись. — А еще на приеме будут танцы.

— Танцы?

Он косится на меня.

— Ну да. Бальные танцы.

Я смотрю на него с полным непониманием. Где-то в кронах деревьев ухает сова.

— Разве в Тундрейне не танцуют?

— Танцуют, — фыркаю я, скрестив руки на груди. — Барабанный танец. — Он приподнимает бровь. — Ну, знаешь… все раскачиваются? Топают в такт барабанам? Покачивают бедрами?

Его губы подрагивают.

— В бальных танцах не топают.

Я прикусываю губу, сводя брови к переносице.

Он поднимается, отряхивает штаны и протягивает мне руку:

— Иди сюда, я покажу. Это просто.

Он мягко улыбается, и внутри меня разливается тепло, не имеющее ничего общего с треском костра. Это ужасная затея — что бы это ни было, — но я не хочу, чтобы все заканчивалось.

И все же я не двигаюсь, пока он не хватает меня за руку и не тянет вверх.

— Зев, музыки ведь нет, — смеюсь я.

Он выглядит таким счастливым, широкая улыбка озаряет его лицо. Я не хочу гасить этот свет в его глазах.

— Справимся, — бормочет он. Он кладет мою руку себе на плечо, а его ладонь ложится на изгиб моей талии. Другой рукой он переплетает наши пальцы и поднимает их в прохладный ночной воздух. — Просто следуй за мной. Шагай, когда я шагаю.

Он двигается легко, увлекая меня за собой в ритме, за которым мне не угнаться.

— У тебя талант, — шепчу я. Его пылающий серый взгляд приковывает мой, я не смогла бы отвести глаза, даже если бы захотела. Что-то теплое, нежное и правильное зарождается в груди. Что-то опасное.

— Мать научила.

Пока Зев скользит по земле, я… ну, топаю. Наступаю ему на ноги. Несколько раз.

После третьего раза он шепчет:

— Вставай мне на ноги, Майя.

— Нет, я…

Его ладони обхватывают мою талию, приподнимая, пока я не оказываюсь, балансируя, на его сапогах. Его мягкая улыбка рассеивает мои сомнения. Я обвиваю руками его шею, грудь при каждом вздохе касается его груди.

И вот так мы танцуем. Мир исчезает, остаются только двое под светом луны, танцующие под музыку шелестящей листвы и нежный шепот ветра.

Зев не сводит с меня глаз, они светятся тем, что до боли напоминает тоску. Он медленно подается вперед, пока нас не разделяют считаные дюймы. Его потемневший от желания взгляд падает на мои губы, задерживается, а затем снова встречается с моим.

— Майя… — Он шепчет мое имя так, словно я его спасение.

И я слаба, Приливы, я так слаба. Моя решимость рушится.

Я обхватываю ладонями его лицо. Его веки дрожат и закрываются. Он накрывает мою руку своей, прижимая ее плотнее к коже, изящные пальцы скользят по моим. То, как он касается меня — мягко, почти трепетно, — похоже на поклонение, будто он боится, что я исчезну. На одно хрупкое мгновение я позволяю себе поверить, что это может быть правдой.

Но затем его тело напрягается.

Он отнимает мою руку от своей щеки, поднимая ее к лунному свету.

Момент разбивается о блеск черного алмаза.

Он отбрасывает мою руку, словно обжегшись, и раскаленное пространство между нами превращается в лед. На глаза Зева падает пелена, и вся мягкость, которую я, возможно, вообразила, испаряется.

Он отстраняется. Это больно… Даже больнее, чем должно быть. А ведь вообще не должно.

— Думаю, к танцам ты готова.

В груди снова колет.

Мы готовимся ко сну в тишине, но Зев укладывается на другом краю одеяла. Подальше от меня.

— Теперь достаточно тепло, чтобы спать раздельно, — говорит он, повернувшись ко мне спиной. Эти слова вонзаются в сердце осколком льда.

Я лежу, чувствуя себя еще более одинокой, чем когда мы ушли из Тундрейна.

— Твой брат хороший человек? — шепчу я в темноту.

Проходит удар сердца.

— Нет, — его голос звучит глухо. — Но и я не лучше.

Глава 22



Завтра мы достигнем базы Арбинжа. Листва хрустит под ногами, ноги гудят от усталости, но на этот раз я не обращаю внимания на ноющую боль. Не хочу тратить силы на исцеление. Мне нужно быть готовой на случай, если мы встретим других Повстанцев, или если солдаты Арбинжа встретят меня не так радушно, как ожидает Зев.

Зев.

Взгляд цепляется за его силуэт, маячащий впереди. С той ночи, когда мы танцевали при луне, он стал замкнутым и отстраненным.

Не могу его винить.

Эта связь между нами — она стягивает и меня тоже, но, подозреваю, его держит куда крепче. Он мудр, раз бережет свое сердце. Мне следует поступать так же.

Моя цель — моя броня, и я не могу позволить всему этому — моим чувствам к нему, — стать трещиной, которая ее разрушит. Мир для Тундрейна должен стоять на первом месте. Мы слишком много страдали. Пальцы сжимают кулон матери в форме капли.

Я слишком много страдала.

Когда мы останавливаемся, чтобы поесть и передохнуть, Зев не смотрит на меня. Его молчание не должно волновать, но волнует. Стоило бы оставить его в покое, но я не могу сдержать слова — или досаду, что пропитала их. Не знаю, что раздражает больше: он или я сама, потому что мне не все равно.

— Ты собираешься игнорировать меня всю оставшуюся дорогу?

Он глубоко вздыхает, губы недовольно кривятся.

— Послушай, тот вечер. Танец. Это… — Слова замирают на языке. Я едва не сказала: «Это ничего не значило», но это ложь.

А он заслуживает большего.

— Мы ведь можем остаться друзьями? — предлагаю я вместо этого. Его плечи напрягаются. — После свадьбы. Мы станем… семьей.

Вот почему он расстроен, да?

Потому что я собираюсь выйти замуж за его брата.

В глубине души я знаю: он этого не хочет.

Приливы, я сама не хочу.

Но должна.

Я бы не рискнула всем, не оставила дом и свой народ, чтобы сейчас подвести их.

— Мне нужно кое-что сказать, — говорит он низким голосом, не отрывая глаз от земли. — И ты возненавидишь меня за это.

— Смело с твоей стороны полагать, будто я уже не испытываю к тебе ненависти. — Я ярко улыбаюсь, но мои подначки не производят желаемого эффекта.

Он не улыбается в ответ.

Вместо этого он делает глубокий вдох и разбивает мне сердце.

— Твои друзья. Сура и Тумас. Я убил их.

Я моргаю.

Минуту просто смотрю на него, приоткрыв рот.

А потом земля уходит из-под ног. Нет, это ноги подгибаются. Колени ударяются о холодную землю. Желудок сводит от тошноты, словно посреди бушующего моря. Сила внутри меня мечется, желая причинить боль, желая исцелить.

Я убил их.

Я убил их.

Я убил их.

Его слова бьют по моей совести, отдаваясь в черепе.

Не знаю, почему я потрясена. Я уже винила его в гибели каждого жителя Тундрейна в этой войне — безликого, печально известного Темного Командора, приносящего шторма, кровь и смерть.

Но теперь, когда я успела к нему привязаться, слышать эти слова — «я убил их» — все равно что чувствовать, как мою душу разрывают надвое. И то, как он смотрит на меня сейчас — измученные серые глаза, подернутые тенью раскаяния, — делает боль еще сильнее.

Он не тот холодный, безжалостный убийца, каким я всегда его представляла.

Он тоже испытал потери.

Взгляд падает на его твердые, сильные, осторожные руки, и я представляю их объятыми молниями, поднятыми против моих друзей.

Сердечный Тумас.

Сияющая, добрая Сура.

Мне хочется наброситься на него. Хочется кричать.

Но я не делаю ни того, ни другого.

— Как? — голос звучит глухо.

Он тяжело сглатывает.

— Это было после битвы, в которой погиб Лев. Я оставался рядом с ним, пока он не умер, и… Майя, это сломало меня. Я никогда не чувствовал такой ярости. И больше не чувствовал, пока… — Он судорожно вдыхает, словно собираясь с силами. — Я… я пошел один. Последовал за тем батальоном до лагеря. И уничтожил его.

Тиски сжимают легкие.

— Ты убил их так же, как Повстанцев? — шепчу я.

Сура и Тумас страдали? Или их жизни оборвались в одно мгновение?

— Некоторых, — признается он охрипшим голосом. — Но я не мог призвать столько силы для всех. Я обрушил молнии. — Он отводит взгляд. — Мне до сих пор иногда снится та ночь. Крики. Запах.

Я не знаю, что сказать этому раскаивающемуся мужчине передо мной. Сглатываю подступивший к горлу ком, на глазах выступают слезы.

— Ты жалел об этом?

— Немного. Но по-настоящему начал, когда ты сказала, что там были твои друзья. Теперь я каждой частицей своей сломленной души желаю, чтобы можно было вернуть все вспять и избавить тебя от боли, которую я причинил.

Горло сдавило, лицо мокрое от слез. Ненавижу видеть его таким сломленным. Таким измученным. Пытаюсь вызвать в себе отвращение, но не чувствую его. Он выжег мою ненависть давным-давно. Теперь в пустоте, которую он создал, бушует только скорбь.

— Я не могу… не могу смотреть на тебя сейчас, — хриплю я. Поднимаюсь на дрожащих ногах и ухожу.

Позади слышно, как шуршат наши сумки — он собирает их. Его шаги звучат в нескольких футах позади, оставляя между нами достаточно места для моей скорби.

Я не оглядываюсь.



День проходит в полном молчании. Зев позволяет мне осознать его признание в том, что он в приступе ярости убил моих лучших друзей.

Сначала это ярость. Холодная и неумолимая. Их лица преследуют меня — кривоватая ухмылка Суры, теплые глаза Тумаса, — а потом я моргаю, и их кожа покрывается волдырями, обгорает. Лишается жизни.

И я вижу Зевейра, возвышающегося над ними. Не того мужчину, которого знаю сейчас, а Темного Командора с решительно сжатыми челюстями и жестокими молниями, откликающимися на его зов.

Но самое ужасное?

Как бы я ни пыталась его ненавидеть, сердце топит гнев раньше, чем тот успевает застыть. Потому что он тоже знает, каково это. Потерять того, кого любишь. Он не чудовище, которым я отчаянно хочу его видеть. Которым мне нужно, чтобы он был. Он такой же, как я. Вот что делает ненависть такой сложной.

Потому что я не могу.

Я не испытываю к нему ненависти.

Теперь мы сидим у костра, а над нами чернильное небо. В груди зияет пустая, холодная дыра. Болезненная печаль просачивается через онемевшие конечности, и я понимаю, что она — о нем. О его утрате. О том, что он перенес. В одиночку.

Что со мной не так?

Но сердце протестует против затравленного взгляда, против этой складки у рта. Мною овладевает желание его успокоить.

Я слишком многое потеряла. Он тоже.

— Зев, — мягко говорю я, и его глаза находят мои, словно только этого и ждали. Напряженная линия плеч едва заметно расслабляется.

— Я должна тебя ненавидеть, — слова с трудом прорываются наружу. — Приливы, я хочу этого.

Он вздрагивает.

— Но не могу, — шепчу я. — Я ненавижу то, что эта война сделала с нами. Со всеми. Столько страданий. Столько потерь. Вот почему… Вот почему я должна сделать это. Вот почему я должна выйти замуж за твоего брата.

Теперь настала его очередь тяжело сглотнуть, напряжение возвращается в плечи. Он отрывисто кивает.

Мы спим на разных концах одеяла.

Глава 23



Мы на месте.

Армейская база Арбинжа высится впереди, огромная и внушительная. Солдаты снуют туда-сюда, в воздухе висит гул голосов, прерываемый громкими взрывами смеха. Палатки стоят аккуратными рядами, и Зев говорит мне, что здесь размещается более шестисот человек. В центре раскинувшегося лагеря к небу тянется высокий металлический шпиль.

Зевейр бросает на меня виноватый взгляд:

— Самый верный способ оповестить их о моем возвращении — вызвать шторм.

Я коротко киваю, затаив дыхание и борясь с желанием закрыть уши. Я не стану съеживаться, не перед врагом.

Нет.

Не врагом. Это мой будущий народ.

Мне нужно помнить об этом.

Но трудно смотреть на лагерь, полный солдат Арбинжа, и думать о чем-то, кроме смерти.

Зевейр секунду изучает мое лицо, его рука дергается, словно он хочет дотронуться до меня. Но не делает этого.

Вместо этого он поворачивается к лагерю. Небо темнеет, над головой собираются тяжелые грозовые тучи.

Сердце забывает, как биться, я заставляю себя дышать глубоко и ровно. Зев снова бросает на меня взгляд. Его глаза жгут щеку, но я упрямо смотрю вперед.

Шум разговоров стихает. Некоторые солдаты поднимают головы к небу.

Зевейр вскидывает руку.

Гремит гром.

Небо раскалывается, и мощный удар молнии попадает в шпиль.

Панический крик срывается с моих испуганных губ, и я благодарна грому за то, что он его заглушил. Пальцы Зева снова дергаются, и на этот раз он хватает меня за руку, крепко сжимая.

Я сжимаю его ладонь в ответ.

Ритм моего трепещущего сердца понемногу выравнивается.

Внимание возвращается к лагерю. Там стало пугающе тихо, мужчины стоят с открытыми ртами. Затем они вскакивают.

— Командор вернулся! — кричит кто-то. Солдаты выстраиваются в уходящие вдаль четкие ряды.

Зевейр глубоко вдыхает.

— Готова?

Я не готова, но все равно киваю.



Мы входим в лагерь, бок о бок. Мужчины приветствуют своего вернувшегося Командора, хотя запинаются, когда замечают меня. Я шагаю с высоко поднятой головой и расправленными плечами.

— Командор! — приветствует нас грузный черноволосый мужчина. — Мы считали, что вы погибли. Атака…

— Мы выжили, Сулон. Очевидно, — перебивает Зев. — Докладывай обстановку. Быстро.

Прищуренный взгляд верзилы скользит по мне и возвращается к Зевейру:

— Войска Тундрейна нашли атакованные кареты. Тела было трудно опознать — ситуация напряженная, сир. Тормик винит Арбинж, говорит, мы спланировали атаку, чтобы убить его дочь. — Очередной быстрый взгляд в мою сторону. Я вздрагиваю от того, как легко он произносит имя отца, отбросив почетный титул. — Единственное, что предотвратило ответный удар, — это то, что вы тоже пропали.

— Вы не выслали поисковые отряды?

Сулон качает головой.

— Тормик не позволил больше ни одному солдату Арбинжа ступить на земли Тундрейна. Сказал, что отправил свои отряды.

Зевейр вздыхает, запуская пальцы в темные волосы.

— Мы немедленно выступаем к столице. Подготовь отряд сопровождения.

Через полчаса я смотрю на двух крупных жеребцов, окруженных десятью конниками в доспехах. Зев надевает свежие доспехи, закрепляя оружие. Закончив, он подходит ко мне.

— До столицы около дня пути. Уверен, ты хочешь отдохнуть, но медлить нельзя. Особенно когда перемирие столь хрупкое.

Я и так не хотела здесь оставаться. Мысль о том, чтобы провести ночь в лагере, полном солдат Арбинжа, наполняет меня ужасом.

— Зев, — шепчу я, нервно поглядывая на скакунов. — Я не умею ездить верхом. В Тундрейне нет лошадей.

Зевейр смотрит на меня, и в его взгляде мелькает что-то нечитаемое.

— Ты можешь…

— Она может поехать со мной, — перебивает Сулон, и его темные глаза буквально ласкают мое лицо.

Я вздрагиваю, мой взгляд впивается в этого широкоплечего, мускулистого мужчину. Его тяжелый взгляд ползет по мне, обещая то, о чем я боюсь даже подумать — что он сделает, если мы останемся наедине.

— Нет, — отрезает Зев. — Она поедет со мной.

— Но, сир…

— Ты ставишь под сомнение мои приказы? — Его голос звенит от гнева. Где-то вдали снова гремит гром.

— Нет, нет, — заикается Сулон. — Просто… вы столько недель были обременены ею. Я подумал…

— Думать тебе не положено.

Сулон недовольно кривится, и я замечаю блеск чистой ненависти в его глазах, когда он снова оглядывает меня.

Зевейр тоже это замечает.

Молниеносно он сжимает лицо Сулона сокрушительным хватом.

— Хочешь что-то сказать своей будущей королеве? — рычит он.

— Нет, сир, — выдавливает Сулон, его лицо покрывается красными пятнами. Остальные солдаты наблюдают в напряженном молчании.

— Преклони перед ней колено.

Сулон медлит, выпучив глаза от шока.

Солдаты замирают.

Голос Зевейра гремит, как раскат грома:

— Живо!

Сулон тяжело падает на колени. Он склоняет голову передо мной, мышцы на его шее подрагивают. Зев смотрит на него целую вечность, но Сулон не смеет подняться без разрешения Зева.

Которого так и не поступает.

Когда Зев проходит мимо Сулона, воздух вокруг него искрится.

Это и есть Темный Командор.

И он пугает до дрожи.

Я бросаю взгляд на солдат. Их глаза холоднее земель Тундрейна.

Зевейр запрыгивает на лошадь, затем протягивает руку, помогая мне взобраться позади него. Меня окутывает его запах дыма и хвои, и я едва сдерживаюсь, чтобы не прижаться к нему.

Он сверлит взглядом Сулона, все еще стоящего на коленях.

— Оставайся так, пока мы не скроемся из виду.

Зев вонзает пятки в бока лошади, и жеребец срывается с места. Я вскрикиваю, откидываясь назад и цепляясь в талию Зева.

Мы отправляемся в путь.

Моя судьба ждет меня.

Глава 24



Мои бедра ноют. Мы скакали часами на предельной скорости. Я старалась соблюдать приличную дистанцию между своей грудью и спиной Зева, особенно в окружении его солдат, но сорок минут назад сдалась — усталость взяла верх над приличиями.

Теперь я плотно прижимаюсь к мускулистой спине, опираясь на него ради поддержки. Внутри меня бурлит раздражение, я только и жду момента, чтобы обрушить на него свой гнев. Из-за грохота копыт нормально поговорить просто невозможно.

Он поднимает руку, приказывая своим людям остановиться.

Наконец-то.

Лошади замедляются, а затем останавливаются. Он легко спешивается, а потом помогает спуститься мне, обхватив меня за талию своими большими ладонями.

Слова срываются с губ сами собой:

— Тебе не следовало заставлять Сулона так кланяться. Его люди затаят на меня обиду. Ты не оказал мне никакой услуги.

Его губы дергаются, серые глаза сканируют мое лицо, задерживаясь на складке между бровями.

— Я вспылил. Прости.

Его быстрое извинение застает меня врасплох, а искреннее выражение лица охлаждает яростный пыл. Я хотела поспорить с ним еще, но вынуждена лишь отрывисто кивнуть.

— Мне нужно посидеть с солдатами, — бормочет он, и в его взгляде читается извинение. — Меня так долго не было, важно восстановить контакт. Тебе будет комфортно с нами?

Я нервничаю в присутствии солдат Арбинжа. Странно, учитывая, как уютно мне с мужчиной, который ими командует.

— Я приду. Но не потерплю неуважения, — предупреждаю я.

Его губы складываются в легкую улыбку:

— Я был бы разочарован, в противном случае.

Я иду следом за ним туда, где солдаты сидят небольшим кругом. Маг воды вырастил стебли кукурузы, и мужчины жарят ее на огне. Какая удивительная способность — никогда не оставаться без еды, не беспокоиться об истощении запасов. Никогда не голодать.

Когда мы подходим, разговоры стихают.

Сначала Зевейр расспрашивает каждого о них самих и их семьях. Солдаты отвечают коротко и пристойно, время от времени поглядывая на меня.

— Есть какие-то проблемы с Повстанцами? — спрашивает Зевейр, доедая початок и хватая следующий.

— Нет, сир. Они затаились после нападения на ваш отряд, — отвечает один из мужчин со смехом. — Вероятно, зализывают раны после того, как столкнулись с вашим гневом.

Остальные согласно усмехаются, сидящие ближе к Зевейру хлопают его по спине. Я борюсь с желанием закатить глаза. Зевейр бросает на меня взгляд, как делал каждые несколько минут, и, должно быть, я плохо скрываю свои эмоции, потому что его губы изгибаются в мягкой улыбке, а бровь насмешливо приподнимается.

Желудок делает кульбит, и я отвожу взгляд, заставляя себя уставиться на обручальное кольцо, блестящее в свете костра.

— А что в столице? — добавляет Зевейр.

— Э-э, лишь слухи, сир, — продолжает тот же солдат. — Говорят, Волка могут прислать эмиссара³. Ходят слухи, что к побережью отправлен батальон для их сопровождения.

Волка? Зачем им присылать эмиссара в Арбинж?

Что бы это ни было, Тундрейну это ничего хорошего не сулит.



Пульс отдает в ушах, когда перед нами вырастает столица Арбинжа: высокие кирпичные здания, мощеные дороги, зеленые и коричневые знамена, полощущиеся на ветру.

Мы въезжаем по главной дороге, достаточно широкой для десяти выстроившихся в ряд всадников. Граждане тулятся по обочинам, оттесняемые стражей с гербом Арбинжа.

Глаза следят за мной отовсюду — зеленые, серые, карие, — все такие же чужие, как и булыжники под копытами нашей лошади. В одних мерцает любопытство. В большинстве — ненависть.

Никто не смотрит с теплом.

По мере того как мы углубляемся в город, я замечаю мужчину средних лет, проталкивающегося в первый ряд толпы. В руке у него что-то маленькое и круглое. Какой-то фрукт?

Его глаза холодные.

Зевейр тоже видит его. Он сжимает поводья так, что костяшки пальцев белеют. Небо над нами темнеет. Гремит гром.

— Зевейр, — предостерегающе шепчу я. Ситуация с Сулоном не должна повториться. Мне нужно, чтобы эти люди приняли меня. Не видели во мне врага.

— Он собирается что-то бросить в тебя, — рычит Зевейр. — Он поплатится за это головой. — Яркая, ослепительная молния раскалывает облака.

— Пожалуйста, Зевейр, — умоляю я, сжимая его руку.

Зевейр глубоко вздыхает, а затем устремляет на мужчину взгляд, который мог бы испепелить камень. У того краска отливает с лица. Он прячет фрукт за спину.

Я с облегчением выдыхаю.

Минуты тянутся бесконечно. Сердце колотится в горле. Наконец впереди появляется дворец.

Это настоящее чудовище. Крепость из серого камня и стали, с металлическими шпилями, торчащими из каждой башни. Высокие кованые ворота окружают раскинувшееся сооружение, и я замечаю зелень, притаившуюся за суровыми стенами.

Мы въезжаем в просторный двор. Там, где я ожидала увидеть фонтан, стоит массивная статуя короля Варада — его руки триумфально вздымаются к небу. При виде этого монумента высокомерию, увековеченному в камне, внутри все переворачивается от отвращения.

Зевейр останавливает лошадь и помогает мне спешиться, передавая поводья худощавому светловолосому конюху. Вокруг нас суетятся слуги. Никто из них не смотрит мне в глаза.

Я считаю булыжники под сапогами и заставляю руки не дрожать, пока мы идем ко дворцу. Мне хочется схватиться за Зевейра, но я не могу. Больше нет.

Я шагаю навстречу своему будущему, но оно уже не кажется моим.

Мы пересекаем порог, и новая волна слуг окружает нас, словно стая встревоженных птиц. Зевейр отмахивается от них движением руки. Они мгновенно разлетаются. Один спешит вперед, чтобы объявить о нашем прибытии.

Статуи с суровыми лицами выстроились вдоль извилистых коридоров, пока такой же суровый Зевейр ведет меня туда, где, как я полагаю, находится тронный зал. Я едва передвигаю ноги, будто бреду по колено в снегу, а не по сверкающему мрамору.

Сердце замирает, когда мы останавливаемся перед двумя огромными дверями с выжженным на темном дереве гербом Арбинжа. Вход охраняют четверо гвардейцев в начищенных до блеска серебряных доспехах. При виде их я остро ощущаю грязь, прилипшую к моей коже, дикие колтуны волос, землю под ногтями. Мы больше месяца скитались по лесу. Когда теплело, я выкраивала моменты, чтобы ополоснуться в ручьях, но последний раз я нормально мылась почти три недели назад.

— Эй, — тихо говорит Зевейр. — Ты выглядишь идеально.

Это не так, но я дарю ему слабую улыбку в благодарность за доброту. В его глазах читается осязаемая скорбь, хотя он пытается скрыть ее собственной улыбкой. Меня пугает, как хорошо я его узнала. Как хорошо могу его читать.

И как хорошо он может читать меня.

Его рука зависает на ручке двери, лицо искажается в болезненной гримасе. Он оглядывается, сканируя коридор по обе стороны, словно ищет путь к отступлению. Рука сжимается. Плечи опускаются. Должно быть, он понимает то, что я уже знаю в глубине души: сбежать нельзя. Не от этого.

Зевейр открывает дверь, и мы входим.

Пол из полированного мрамора, испещренный серебристыми и угольными прожилками, похожими на застывшие в камне грозовые тучи. В центре зала — длинная приподнятая платформа, темная и гладкая. Я присматриваюсь. Из центра пробиваются два больших дерева, тянущихся к сводчатому потолку.

Два трона вырезаны прямо в стволах. По бокам выжжены зазубренные молнии. Один трон чуть выше другого. На нем сидит король Варад — убийца моей матери. Рассеянный свет из витражных окон играет на его темных волосах, густые брови хмурятся над прищуренными зелеными глазами. Лицо изрезано морщинами, но пробиваются черты, присущие Зевейру.

От этого зрелища меня мутит.

Рядом с Варадом, небрежно опершись одной рукой о трон отца — хотя в его позе нет ничего небрежного, — стоит высокий худощавый мужчина. Длинные светлые волосы спадают на плечи, на голове покоится большая корона. У него отцовские зеленые глаза, а губы искривлены в жестокой усмешке.

Кронпринц Фарамир. Мой жених.

С того момента, как мы вошли, он не сводит с меня глаз.

— Отец, — Зевейр кивает Вараду. Он не кланяется. — Фарамир.

Брат не удостаивает его даже кивка.

— Зевейр, — приветствует отец, натянуто улыбаясь. — Ты не представляешь, как я рад видеть тебя дома в целости и сохранности. — Губы искажаются в гримасе. — Повстанцы становятся слишком дерзкими.

Затем его острый изумрудный взгляд пронзает меня:

— А вот и принцесса Майя. Какое облегчение видеть тебя живой и невредимой. Твой отец, несомненно, будет доволен. Возможно, он даже перестанет грозиться затопить мое королевство.

Я прячу взгляд, приседая в глубоком реверансе.

Фарамир хихикает.

— Я удивлен, — весело говорит он. — Кто бы мог подумать, что в этой отсталой глуши учат манерам?

Я напрягаюсь, ледяная волна гнева поднимается в груди.

Кулаки Зевейра сжимаются до побелевших костяшек. Слышится отдаленный раскат грома.

Фарамир драматично вздыхает, рассматривая свои ногти и продолжает:

— Так рад, что ты дома, брат. Я скучал по твоим угрюмым маленьким грозам.

— Фарамир, — рычит Зевейр низким, опасным голосом. — Ты ведешь себя невероятно грубо по отношению к… своей невесте. — Рот Зевейра кривится, словно слово кажется ему мерзким. — Она проделала долгий путь, подвергалась большому риску, чтобы приехать сюда. Найди уж и ты свои манеры, пока я не помог тебе с поисками.

В одно мгновение выражение лица кронпринца сменяется с праздной скуки на кипящую ярость. Лицо краснеет, губы оскаливаются. Левый глаз неконтролируемо дергается.

— Да как ты смеешь…

— Кстати, насчет помолвки… — вмешивается Варад, бросая суровый взгляд на Фарамира. — План изменился. — Его тон обыденный, пренебрежительный. Словно этот ублюдок обсуждает погоду.

— Что вы имеете в виду? — слова вырываются у меня резко и внезапно, прежде чем я успеваю себя остановить.

— Когда ты и мой сын исчезли, мне пришлось принять другие меры для обеспечения престолонаследия Арбинжа, — его голос холоден, как сталь, а глаза блестят от злобы. — Фарамир женится на принцессе Волки — разумеется, после того, как мы заключим союз. — Пауза. — Ты выйдешь замуж за Зевейра.

Глава 25



Пульс грохочет в ушах.

«Ты выйдешь замуж за Зевейра».

Это не входило в план.

От мысли о браке с Зевом внутри разливается тепло, но я тут же подавляю это чувство. Не так-то просто меня провести. Это уловка — способ загнать в ловушку. Унизить. Он знает, что отец никогда не согласился бы выдать наследницу за второго сына, будь тот хоть трижды командором.

Изменить условия сделки сейчас, когда я в его власти…

Внутри разгорается гнев — неукротимая приливная волна ярости из-за этого вопиющего оскорбления Тундрейна.

— Мой отец был поставлен в известность об этом «изменении планов»? — спрашиваю я сухо. Не могу сдержать ледяные нотки, зазвеневшие в голосе.

Зев застывает, словно изваяние, рядом со мной.

— Пока нет, — Варад холодно усмехается, сложив длинные пальцы «домиком» под подбородком. — Мы даже не были уверены, что ты жива. Мы немедленно отправим гонца с радостной вестью. И твоим решением. — Он приподнимает густую бровь. — Ты ведь выйдешь за моего второго сына, да?

Он буравит меня взглядом, словно бросая вызов.

Проклятый приливами, манипулирующий убийца.

Собравшись с силами, я прерывисто вздыхаю.

— Я…

— Мне нужно поговорить с Майей.

Рука Зева сжимает мое запястье, как тиски. Протесты Варада остаются без внимания, Зев просто выволакивает меня из тронного зала. В коридоре он врывается в первую же попавшуюся дверь.

Там идет какое-то собрание: чопорные советники сидят вокруг круглого стола. С нашим появлением воцаряется тишина, на нас устремляются озадаченные взгляды.

— Вон, — рычит Зев. — Живо.

Едва слова слетают с его губ, как все вскакивают, стулья скрежещут по каменному полу, и советники поспешно выходят, склонив головы, лишь бы не навлечь на себя гнев принца.

Как только дверь закрывается, я разворачиваюсь к нему.

— Ты знал? — шиплю я, тыча пальцем ему в грудь.

Он поднимает руки в знак капитуляции.

— Клянусь, я не знал, Майя. Когда я покинул Арбинж, я отправился за тобой, чтобы ты вышла замуж за моего брата.

Я начинаю мерить шагами зал.

— Если твой брат женится на принцессе Волки, а я выйду за тебя, Арбинж свяжет себя узами и с Волкой, и с Тундрейном. Это сделает его сильнее, чем когда-либо.

— Да, — тихо отвечает он, следя за мной своими серыми глазами, пока я хожу туда-сюда.

— Фарамир станет королем Арбинжа и Волки. А когда я стану королевой… ты будешь королем Тундрейна. Твой отец намерен управлять моим королевством, не отдавая при этом ни капли своей власти.

— Да, — повторяет Зев, сжимая и разжимая кулаки.

Ноги сами приносят меня к огромному окну. Я смотрю вниз на столицу, мысли лихорадочно скачут в голове.

— А если я откажусь выходить за тебя… — задумчиво произношу я. — Твой отец может бросить меня в темницу. Убить. Или чего похуже. — Мой взгляд встречается с глазами Зева. — Он не позволит мне вернуться домой.

Зев подходит и встает рядом.

— Нет. Не позволит.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох.

— Твой отец хочет, чтобы я отказалась. Хочет, чтобы я дала ему повод.

Зев кивает. Я не могу прочесть его выражение лица — он абсолютно невозмутим.

Долгое время я молчу, глядя на город, который меня ненавидит.

Я не могу вернуться домой.

Даже если бы захотела. Я не подведу свой народ.

Я приехала сюда ради мира. Ради Тундрейна.

Есть только один путь.

— Да, — мой голос звучит тихо, но решительно.

Зев хмурится, и я добавляю:

— Я выйду за тебя.

Он моргает. Его губы шевелятся, будто он хочет поспорить.

— Майя… — мягко говорит он. — Ты не обязана это делать.

— Обязана. Если откажусь — никакого союза не будет. Твой отец меня устранит. Или нападет на Тундрейн. Если мой отец не нападет первым. Война разорит королевство. Я должна выйти за тебя. — Внезапно в голову приходит нежеланная мысль. — Если только… если только нет кого-то другого.

— Нет, — он твердо качает головой и морщится. — Никого другого нет. Просто… — Боль искажает его красивое лицо. — Это должен был быть твой выбор.

Я кладу руку ему на предплечье.

— Это и есть мой выбор, — шепчу я, глядя на него снизу вверх. — Я выбираю выживание.

На его лице появляется страдальческое выражение, словно это был не совсем тот ответ, который он хотел услышать.

Я подхожу ближе, пока наши сапоги не соприкасаются.

— Ну так что? — тихо спрашиваю я. — Ты женишься на мне, Зев?

Столько эмоций проносится по его лицу — мне не прочесть их все. Но последняя из них — стальная решимость, смягченная нежностью.

Он берет мое лицо в ладони, мозолистые пальцы бережно касаются кожи. Лбом он прижимается к моему.

И…

— Да, — выдыхает он сдавленным шепотом.

Тяжело сглотнув, он смотрит на меня, и его серые глаза наполняются любовью.

— Да, я женюсь на тебе.

Его взгляд такой интенсивный, что я едва не отвожу глаза. Он благоговейно проводит большим пальцем по моей щеке.

— Мне следовало сделать это в ту ночь, когда мы танцевали под звездами, — бормочет он, и его дыхание касается моих губ. — Знай, что это навсегда останется моим величайшим сожалением.

И затем он целует меня.

Глава 26



Зев не просто целует меня — он пожирает.

Его губы страстно прижимаются к моим, глубоко и жадно, пальцы удерживают подбородок. Другой рукой он притягивает меня к себе, мы так близко, что наше дыхание смешивается. Он вынуждает меня приоткрыть рот, его язык мягко касается моего. Тихий стон срывается с моих губ, я таю в его объятиях.

Он отстраняется и дрожащими пальцами находят мою руку.

— Сними его кольцо, — рычит он, срывая украшение с моего пальца, и оно с лязгом падает на пол. — Я подарю тебе другое.

А затем он целует меня снова, на этот раз медленнее, словно хочет запомнить вкус моих губ.

Словно у нас в запасе вечность.

Словно его брат и отец прямо сейчас не плетут интриги против меня в тронном зале.

Зеву, похоже, нет до этого дела. Все его внимание сосредоточено на мне, и от этой мысли по венам разливается теплое, трепетное желание. Он целует меня до головокружения, до тех пор, пока его дурманящий запах дыма и хвои не заполняет все мои чувства, а губы не становятся припухшими от его ласк.

Он целует меня так, словно ждал этого всю жизнь.

Когда он наконец отстраняется, его грудь тяжело вздымается, руки все еще обнимают мое лицо. Глаза темные от едва сдерживаемой страсти, будто единственное, чего он хочет, это целовать меня до потери сознания. У меня подкашиваются ноги, и Зев тихо смеется, поддерживая меня. Мы оба тяжело дышим, и на моих губах появляется улыбка, которую я не могу сдержать.

Выражение лица Зева вторит моему. Он едва касается губами моего лба.

— Пойдем, расскажем им.

Второй раз за час Зев ведет меня обратно в тронный зал, но на сей раз мы идем, держась за руки. Варад стоит, скрестив руки на груди, пальцами нервно барабаня по бицепсам. Фарамир выглядит скучающим, вычищая кинжалом грязь из-под ногтей. Оба мужчины выпрямляются, когда мы входим.

— Я долго и упорно размышляла над вашим предложением, — объявляю я, мой голос звучит громко и твердо. — Для меня будет честью выйти замуж за принца Зевейра, второго сына Арбинжа, командующего армией Арбинжа.

Тишина.

Варад хмурится, его взгляд опускается на наши сцепленные руки. Он мрачнеет еще больше.

— Я бы посоветовал подумать получше, принцесса. Ты — наследница Тундрейна. Его будущая королева. — Когда я молчу в ответ, он добавляет: — Если откажешься, разумеется, я отпущу тебя домой.

Зев дергается рядом со мной и сжимает мою ладонь до боли, почти до синяков.

Я бросаю на него встревоженный взгляд, затем снова оборачиваюсь к Вараду:

— В этом нет нужды. Пожалуйста, известите моего отца. Я уверена в своем решении. Восстание набирает силу, повстанцы настолько осмелели, чтобы напали на наш кортеж. Пора нашим народам объединиться.

Фарамир наконец поднимает взгляд, его холодные глаза заинтересованно прищуриваются. Он тоже смотрит на наши руки, и уголки его губ изгибаются в жестокой усмешке.

Варад молчит. Из его ушей, кажется, вот-вот пойдет дым.

Хорошо.

Я не оставила ему выбора, и он это знает.

— Чудесно, — цедит он сквозь зубы. — Свадьба состоится через две недели…

— Завтра, — перебивает Зев. — Свадьба состоится завтра.

— Так не терпится под венец, брат? — язвит Фарамир, не сводя с меня прищуренных глаз.

Варад хмурится.

— Этого времени недостаточно для подготовки. Знать…

— У нас слишком напряженные отношения с Тундрейном. Восстание крепнет. Медлить слишком опасно. Чем скорее мы объединимся, тем лучше. Свадьба будет скромной, — Зев пренебрежительно машет рукой. — Для второго сына пышность ни к чему.

Он уже второй раз перебил короля. Мой отец за такое устроил бы мне суровый нагоняй. Варад выглядит недовольным, но молчит.

— Завтра, так завтра, — соглашается Варад. — Полагаю, мы найдем того, кто проведет тест на чистоту сегодня вечером.

Я в удивлении приоткрываю рот.

Воздух покидает легкие. Я забыла об этом неизбежном унижении.

— Никакого теста на чистоту не будет, — заявляет Зев, его лицо каменеет. Хватка на моей руке становится железной.

— Зевейр, — одергивает его отец, подаваясь вперед на троне. — Если ты подозреваешь, что принцесса нечиста, я не могу позволить…

— Я взял на себя смелость… проверить чистоту Майи. Во время нашего путешествия.

Тишина, воцарившаяся в зале, оглушает.

Унизительно.

Внутри все сжимается, лицо вспыхивает от горячего стыда. Я не могу решить, хочется мне поцеловать Зева или дать ему пощечину.

Две пары зеленых глаз вонзаются в меня. Приливы, как же я хочу, чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком.

— Позволил себе вольности с моей невестой, верно? — угрожающе мурлычет Фарамир. Его глаз дергается.

— Счастливое совпадение, что Майя теперь моя невеста, — парирует Зев. — Никакого ущерба.

— Теперь то да, но…

— Довольно, — Варад поднимает руку, призывая к тишине, и Фарамир замолкает, хотя я вижу негодование, вспыхнувшее в его холодном зеленом взгляде. — Зевейр, устрой свою невесту и вернись сюда. Немедленно.

Зев уводит меня из зала, его рука тепло лежит у меня на пояснице. Он окликает ближайшую служанку и отдает распоряжения, какие покои для меня подготовить.

Затем он снимает шестерых стражников с их постов.

— Если даже легкий ветерок посмеет коснуться ее, если невидимая заноза пронзит ее кожу, каждый из вас умрет медленной и мучительной смертью. Ваши крики будут эхом разноситься неделями. Вашим семьям нечего будет хоронить. Вы. Меня. Поняли? — рычит он, его глаза пылают яростной угрозой.

Стражники испуганно кивают, потрясенно раскрыв рты.

— Я буду беречь тебя, Майя, — обещает Зев. Он еще раз сжимает мою руку и возвращается в тронный зал.

Мы расстаемся впервые за последний месяц.

И даже с шестью стражниками, поклявшимися защищать меня, я никогда не чувствовала себя такой уязвимой.

Глава 27



Горячая вода ласкает кожу, это истинное блаженство.

Вода, по крайней мере. А вот три служанки, смывающие грязь с моего тела, — это наказание. С тех пор как мы вошли в мои покои, меня успели раздеть, оттереть и лишить остатков достоинства.

Вода стала отвратительно-бурой — точь-в-точь как снег, по которому стадо овцебыков пронеслось туда и обратно.

Но, по крайней мере, теперь я вымыта.

Одна из служанок сливает воду, и я пытаюсь подняться, но другая властным жестом опускает меня обратно.

Видимо, недостаточно вымыта.

Внезапно раздается резкий удар грома. Приглушенное эхо заставляет дребезжать изящное зеркало над раковиной, и я вскрикиваю. Но служанки, кажется, ничего не замечают. Должно быть, они привыкли к внезапным бурям… или к вспышкам гнева Зева.

Они снова наполняют купель, на этот раз посыпая воду лепестками роз. В кожу головы втирают ароматное масло, и у меня вырывается блаженный вздох. Одна из девушек улыбается, но никто из них не решается встретиться со мной взглядом дольше чем на мгновение. Теперь вода в купели прозрачная и благоухает цветами, но тревога в груди никуда не исчезает.

Они избегают моего взгляда, потому что я из королевского рода? Или потому, что я изТундрейна?

Вряд ли я добьюсь от них ответа, женщины молчаливы, хотя кажутся милыми.

Когда это самое долгое мытье в моей жизни заканчивается, меня облачают в неприлично короткую черную ночную сорочку, поверх которой набрасывают лишь шелковый халат в тон.

Я практически голая. В Тундрейне я спала в плотной шерстяной пижаме — в таком холоде по-другому нельзя. Прежде чем я успеваю попросить что-то более закрытое, женщины одна за другой покидают просторное помещение.

Я выхожу не сразу. Уборная выглядит просторной и роскошной. В центре стоит массивная каменная купель. Стены выкрашены в мягкий, успокаивающий лавандовый цвет, белый кафель холодит босые ступни. Я обхожу помещение, касаясь пальцами стен — идеально гладких, ни единой трещинки.

Губы невольно кривятся. На противоположной стене над огромной раковиной висит большое зеркало. В первое мгновение я даже не узнаю собственное отражение. Темные волосы стали длиннее и спускаются на плечи влажными завитками. Прежде бледная кожа покрылась здоровым загаром, на щеках и носу проступил легкий румянец, оттеняя россыпь веснушек. Я похудела: щеки ввалились, ключицы торчат.

Но глаза прежние — ярко-голубые.

Решительные.

Непокорные.

Тихими шагами я выхожу из уборной.

И замираю.

Зев стоит посреди спальни. Видимо, ждет меня. Его пылающий взгляд скользит по мне. Медленно. Жадно. Кожа горит там, где он задерживается глазами — на обнаженных бедрах, которых касается край слишком короткой сорочки.

Я поплотнее запахиваю халат.

Он не шевелится, его взгляд прикован к моим ногам. Я переступаю с ноги на ногу, и тогда он переводит глаза на мое лицо, потирая шею.

— Ты в порядке? — хрипло спрашивает он. Прочищает горло, но взгляд снова предательски сползает вниз.

— Купание было чудесным. Немного… агрессивным, но чудесным.

Он хмурится.

— Я могу прислать других служанок, если…

— Нет-нет, — я качаю головой. — Они хорошие, правда. И стража за дверью тоже. Спасибо.

Зев прикусывает щеку, не отрывая от меня напряженного взгляда. Ждет, что я что-то скажу? После «изменения планов», о котором объявил его отец, мой мозг совершенно истощен. Его взгляд в третий раз сползает на мои бедра, словно против воли, и в голове проносится пугающая мысль.

Неужели он пришел, чтобы…?

— Мы еще не женаты, — говорю я, крепче сжимая края халата. — Так что, эм…

Его глаза расширяются, он делает полшага назад.

— Я пришел не за этим, Майя. — Он снова прочищает горло, сосредоточенно изучая стену над моей головой. — Прости. Не хотел заставлять тебя нервничать.

— Тогда почему ты здесь? — требую я ответа.

— Зная моего брата, он может нанести тебе визит сегодня ночью.

— Оу.

Он защищает меня.

Он не ждет, что я разделю с ним ложе. По крайней мере, сегодня.

Ненавижу ту беззащитность, что звучит в моем голосе, когда я спрашиваю:

— А завтра? Ты будешь ждать… этого… от меня завтра?

Его взгляд смягчается, рука непроизвольно дергается, словно он хочет коснуться меня.

— Я никогда не стану принуждать тебя к чему-либо, Майя, — шепчет он. — Я приду в твою постель только тогда, когда ты сама меня пригласишь. — Он указывает на кровать. — Брось мне подушку. Найду лишнее одеяло и посплю на полу.

Так он и поступает.

Зев какое-то время проводит в купели и выходит с влажными волосами и в свежей одежде. После месяца в темной коже и доспехах, мягкая рубашка и спальные штаны смотрятся странно на его мощной, мускулистой фигуре. Он устраивается на полу рядом с кроватью, как и обещал.

Даже в темноте я чувствую его присутствие. После всех ночей, проведенных в его объятиях, мое тело научилось улавливать малейшие нюансы — от мерного ритма дыхания до чувств, что стоят за каждым движением губ.

— Это глупо, Зев, — бормочу я, укутавшись в мягкие одеяла и глядя в темный потолок.

— М-м?

— Мы спали бок о бок несколько недель. Забирайся в кровать.

Проходит мгновение.

— Ты приглашаешь меня в свою постель, Майя? — Его низкий, рокочущий голос звучит греховно вкрадчиво, заставляя кровь быстрее бежать по жилам.

— Спать! Я приглашаю тебя спать. Ничего больше.

— Принято, — усмехается он. Матрас прогибается, когда он ложится рядом, и я злюсь на себя за тот прилив умиротворения, что согревает грудь.

Тело хочет быть рядом с ним. Хочет его близости.

Это все потому, что мы провели вместе слишком много времени. Я привыкла к нему, привыкла засыпать в его руках. Но я не должна. Не должна хотеть…

— Майя, — шепчет Зев. — Хватит думать. Спи.

— Оставайся на своей стороне, — предупреждаю я, лежа к нему спиной. Веки тяжелеют, мягкий матрас убаюкивает меня — роскошь, о которой я почти забыла за недели сна на холодной, твердой земле.

Я засыпаю прежде, чем он успевает ответить.



От удара грома я вскакиваю. Место рядом со мной пустует, но еще хранит тепло. Тонкая полоска света прорезает темноту, выхватывая широкий силуэт Зева у двери. Он говорит с кем-то в коридоре. Слов не разобрать, но голос звучит яростно.

Снова грохочет гром, и я вскрикиваю, едва успев прикрыть рот рукой. Зев, должно быть, слышит, потому что на миг оборачивается, прежде чем бросить еще пару резких фраз, в которых кипит неприкрытый гнев.

Вспышка молнии на мгновение заливает светом покои, и мое сердце пускается вскачь. Дыхание становится поверхностным. Легкие словно сдавило.

Я слабо хватаю ртом воздух. Мне нечем дышать.

Дверь захлопывается. Когда он возвращается к кровати, на его руках еще поблескивают остаточные искры энергии. Зев не спрашивает и не медлит — он просто притягивает меня к себе, к своей груди. Он знает: это именно то, что мне сейчас нужно.

— Прости, — шепчет он. — Никто не бесит меня так, как мой единокровный брат. Он пришел «воспользоваться правами» в отношении тебя. Я знал, что стража его не удержит.

— Он вернется? — спрашиваю я, уткнувшись ему в грудь.

— Нет. — В его голосе звучит сталь. — А завтра ты переедешь в мои покои. В наши покои. Там ты будешь в безопасности. — Он проводит широкой ладонью по моей спине. — Спи, Майя. Завтра тяжелый день.

Верно. Нужно спать.

Завтра я стану женой.

Завтра моя жизнь изменится навсегда.

Но все, что я слышу — это раскаты грома в груди.

Глава 28



День свадьбы, а я одна.

Зев ушел еще до того, как я проснулась, но другого я и не ждала.

Теперь вокруг меня суетятся не меньше одиннадцати служанок, затягивают корсет, поправляют наряд, но их присутствие ничуть не избавляет от одиночества.

Пустота внутри имеет другое имя — я хорошо его знаю.

С самого детства мы с Сурой представляли свои грандиозные, роскошные, идеальные свадьбы. Я клялась, что моим женихом будет статный принц из далеких земель, а она верила, что это будет Тумас.

Я всегда уступала ей, и в моих фантазиях Тумас неловко стоял у нашего импровизированного снежного алтаря, пока Сура вела меня к нему под венец. Я всегда думала, что это будет самый счастливый день в моей жизни.

Но детские мечты редко сбываются.

У меня нет слов, чтобы выразить странные, противоречивые чувства, что борются в груди. Острое чувство утраты переплетается с надеждой. Но сильнее всего — смирение.

Я выбрала это.

Я пришла сюда добровольно ради своего народа.

Я делаю это ради лучшего будущего королевства. Я не должна забывать об этом.

И не могу отрицать, что чувствую огромное облегчение из-за того, что моим мужем станет Зев, а не холодный, усмехающийся Фарамир. Хватило всего нескольких минут в его присутствии, чтобы понять, какой он человек — жестокий и жаждущий власти.

А ведь он станет королем.

От этой мысли губы недовольно кривятся, и одна из служанок цокает языком. Я расслабляю лицо, чтобы она могла закончить наносить румяна.

Я проснулась от резкого стука в дверь, а затем в мои покои потянулась бесконечная вереница служанок. Вчерашнего долгого купания им показалось недостаточно, они подвергли меня еще одной такой же утомительной процедуре, только в этот раз еще и выщипали каждый волосок на теле. Поджав губы, я стерпела. Я буду играть отведенную роль красивой, покорной принцессы.

Когда служанки заканчивают, я действительно выгляжу подобающе. Свадебное платье — ослепительно белое, с мерцающими серыми камнями, вшитыми в корсет сложными витиеватыми узорами. Юбка расширяется от бедер и тянется за мной на несколько футов.

Мои темные волосы выпрямили. Половина заплетена в изящную корону, остальные ниспадают на плечи, едва касаясь груди.

Я смотрю в зеркало. Что сейчас делает отец?

Гордится ли он?

Тревожится ли?

Вспоминает ли обо мне хоть мимолетно?

— Идемте, принцесса, — шепчет одна из служанок.

Вместо шести меня окружают десять стражников, сопровождая на церемонию в сад.

Я удивленно приоткрываю губы.

За один день дворцовые слуги создали нечто волшебное. Церемония проходит в огромном саду, утопающем в цветах и деревьях, каких я никогда не видела. Они высятся по бокам, словно живые стены, обрамляя усыпанную лепестками дорожку, делящую сад пополам. Вдоль нее расставлены диваны и стулья, укрытые навесом из сплетенных корней, украшенных каскадами белых цветов.

Впереди, прямо по центру, возвышается прекрасная арка из роз и плюща.

И Зев уже ждет меня.

У меня перехватывает дыхание.

Он одет в темную парадную тунику и брюки, черные волосы сегодня слегка причесаны. Он не побрился — мне он нравится таким, с грубой щетиной на сильной челюсти. Его кадык дергается, когда он смотрит на меня, и мощная волна счастья внезапно согревает грудь. Я рада, что именно он ждет меня у алтаря.

Я твердым шагом иду по проходу.

Одна.

Взгляды собравшихся дворян и советников вонзаются в меня, как острые иглы — одни оценивающие, другие холодные. Мужчина в золотых эполетах⁴ прищуривается, его взгляд ползет по моему платью. Женщина в фиолетовом шепчется со своей соседкой, прикрывая губы перчаткой.

Но я сосредоточена на мужчине впереди — моем единственном оплоте спокойствия в эти недели неопределенности.

Его стальные серые глаза скользят по мне, когда я подхожу к алтарю, и на полных губах расцветает искренняя улыбка, стоит нам встретиться взглядами.

Сердце пропускает удар.

Он не тот статный принц из далеких земель, о котором я мечтала, но я бы солгала, сказав, что от него не захватывает дух. Ветер играет с его темными прядями, сквозь которые пробиваются солнечные блики, освещая скулы.

Однако тишина, опустившаяся на собравшихся, не благоговейная.

Она выжидающая.

Их осуждение вибрирует под маской учтивости, спрятанное за вежливыми улыбками и блеском драгоценностей.

Служитель прочищает горло — какой-то старший советник из совета Варада.

— Сегодня настал новый день! — провозглашает он, широко разводя руки. — Союз принца Зевейра и принцессы Майи ознаменует эпоху мира между Арбинжем и Тундрейном.

Я перестаю слушать его напыщенную речь о дипломатии и счастье. Как будто хоть кто-то из этих льстивых дворян искренне заботится о Тундрейне — они бы ликовали, если бы завтра океан поглотил мою родину.

— …демонстрация сил.

Мое внимание снова возвращается к служителю. Мне снова нужно доказывать, что я одаренный маг? Губы недовольно кривятся, и в глазах Зея мелькает извинение. Как и во время помолвки, он делает глубокий разрез на ладони, а я исцеляю его за считаные секунды. Гости вежливо аплодируют.

— А теперь принц Зевейр покажет нам мощь Арбинжа!

Сердце замирает.

Приливы, утопите меня.

Он собирается призвать шторм? Сейчас?

Я не могу превратиться в дрожащее существо перед всеми этими ненавистными дворянами.

Дыхание сковывает.

Небо темнеет, зловещие тучи застилают яркое солнце. Я в ужасе задираю голову, наблюдая, как над головой собирается мой главный страх.

— Эй, — тихо шепчет Зев. — Смотри на меня.

Я подчиняюсь, переводя взгляд на него. Он берет мою руку и кладет себе на грудь, мерный ритм его сердца отдает в ладонь. Не сводя с меня глаз, Зев поднимает свободную руку вверх. Гремит гром, и я вздрагиваю. Он сжимает мою ладонь крепче. Я цепляюсь за него, за это ровное биение.

В его глазах нет осуждения.

Только забота.

Только привязанность.

Только он.

Его грудь мерно вздымается, и я подстраиваю свое дыхание под его.

Дышу глубоко. Размеренно.

— Держись, малышка, — шепчет он, но слова едва доходят до сознания. Я тону в расплавленной стали его глаз, смотрящих на меня с такой, проклятой приливами, нежностью, что мне хочется сбросить броню и спрятаться внутри него.

Скромная молния вспыхивает и ударяет в шпиль одной из башен дворца.

Секунда тишины. Ожидания.

А затем раздаются громовые аплодисменты. Гости встают и хлопают своему принцу так, как никогда не будут хлопать мне. Фарамир сидит, развалившись в первом ряду, его ухмылка такая широкая, что достает меня даже у алтаря.

Он не хлопает.

Толпа все еще ликует, но звук кажется приглушенным. Пульс все еще стучит в ушах. Я сильно зажмуриваюсь. Шторм закончился. Все позади. Это был всего лишь Зевейр. Все кончено. Я в безопасности.

В одно мгновение небо проясняется.

Мои плечи слегка опускаются, и Зев целует мои костяшки, возвращая в реальность. Служитель завершает церемонию еще парой фраз.

Аудитория поднимается со своих мест.

Все кончено. Я жена Зева.

Принцесса Тундрейна и Арбинжа.

Зев берет мое лицо в ладони, накрывает губы своими и дерзким движением языка заставляет мой рот приоткрыться. Это далеко не целомудренный поцелуй, но в каждом касании я чувствую сдержанность. Мгновение я даже испытываю благодарность, что наш первый поцелуй случился за закрытыми дверями, где он не сдерживал себя.

Когда он отстраняется, его глаза горят желанием, и я уверена, что тот же жар отражается в моих.

Я отвожу взгляд, боясь того, что он может увидеть.

Для меня опасно чего-то хотеть.

Глава 29



Я переступаю с ноги на ногу, бирюзовая ткань платья шелестит у щиколоток. Сразу после церемонии служанки увели меня, чтобы переодеть к приему. К моему удивлению, они выбрали цвета Тундрейна. Я готовилась к черному, коричневому или зеленому — классическим тонам Арбинжа, — но платье сияет, словно осколок родного дома.

Дверь передо мной приоткрывается, и слуга заглядывает в уединенный боковой коридор, где я стою уже во второй раз. Увидев, что я все еще одна, он снова исчезает, и тяжелая створка из темного дерева закрывается с разочарованным щелчком.

В этом узком переходе царит полумрак. В ожидании Зевейра — моего мужа — я хмуро изучаю гладкие, идеально ровные стены. Мы должны войти в зал вместе, торжественно, но я не видела его с самой церемонии. На стене висит огромная картина в вычурной золотой раме: пейзаж с озером, где яростные мазки мшисто-зеленого и темно-синего прорезают мутную черноту и коричневые пятна.

Этот синий в точности повторяет цвет глаз Дака — бездонных, как разгневанный холодный прилив.

Дак.

Чувство вины накрывает меня неистовой волной презрения к самой себе. Я и не помню, когда в последний раз думала о нем. Тихий стыд просачивается внутрь — сначала медленно, а затем несется стремительным потоком, словно прорвавшиеся грунтовые воды. Дак любил — любит — меня, и я никогда не давала ему повода усомниться в ответном чувстве. Я ничего ему не обещала, и все же отдала Зеву то, что раньше принадлежало лишь Даку: внимание своего сердца.

Разум говорит, что винить себя не в чем. Мы оба знали, что мой путь ведет к браку с другим.

Просто я не ожидала, что муж мне понравится.

В этом и заключается предательство.

Здесь, в одиночестве, я могу себе в этом признаться. Зев мне симпатичен.

Он добрый и теплый. Хороший человек.

Меньше всего я ожидала подобного от Темного Командора, но это правда.

Эхо быстрых шагов в конце коридора вырывает меня из омута мыслей. Я оборачиваюсь. Зев спешит ко мне. Он переоделся в темную тунику, ворот и рукава которой украшены бирюзовой вышивкой, напоминающей бег легкой волны.

— Ты опоздал, — я лукаво улыбаюсь, хотя от его вида сердце пускается вскачь.

— Прости, — Зев улыбается в ответ, хотя между бровей залегает едва заметная складка. — Нужно было уладить кое-какие вопросы с безопасностью, — он окидывает меня восхищенным взглядом, задержавшись на ожерелье моей матери. — Хотя ни одно дело не сравнится по важности с моей женой.

Слова «моя жена» он произносит медленно, будто пробуя их на вкус.

Я вспыхиваю. Зев явно собирается сказать что-то еще, но дверь снова распахивается, и в проеме опять появляется голова слуги. Увидев нас вместе, юноша с явным облегчением выдыхает. Дверь тут же захлопывается.

Из-за нее доносится приглушенный голос распорядителя. Зев предлагает мне руку и ведет в огромный зал. Над головой сияет люстра, ее хрустальные ветви оплетены белыми и фиолетовыми цветами. На бескрайнем мраморном полу расставлены столы, в углу оркестр играет бодрую мелодию.

Дыхание перехватывает. Приливы, сейчас начнется бальный танец…

Ладонь Зевейра ложится на мою поясницу, поддерживая, пока мы спускаемся по широкой лестнице. Огромный зал внизу затихает — каждый взгляд прикован к нам. Знать Арбинжа одевается иначе, чем люди Тундрейна, но в их глазах горит та же алчность — они вечно что-то просчитывают, выискивая способ снискать милость правителя.

Они обступают нас, точно галдящие чайки, рассыпаются в поздравлениях и фальшивых любезностях. За их елейными улыбками скрываются холодные сердца и еще более холодные намерения.

Я ненавижу их всех.

— Церемония была прелестной! — восклицает одна из знатных дам. Ее карие глаза густо подведены сурьмой, словно кто-то размазал сажу по морщинистым векам. — Королю Вараду придется непросто с Фестивалем Равноденствия — такое торжество трудно превзойти.

— Не говори глупостей, Заирна! Нашему королю больше не придется заниматься планированием, — отвечает ее спутница, краснощекая женщина с идеально уложенными темными волосами. — У него теперь есть дочь. Принцесса Майя будет устраивать все наши празднества.

Первая дама бросает на меня скептический взгляд, высоко выгнув тонкую бровь. Она ниже меня, но умудряется смотреть сверху вниз, будто я — нечто грязное, во что она случайно вляпалась.

— А в Тундрейне устраивают приемы?

Я натягиваю на лицо яркую, заученную улыбку — ту самую, что обычно берегу для отца.

— Вы про снежки? О, мы бросаем их каждый день! И поверьте, у меня есть особые приемы, чтобы попасть точно в цель.

Дамы выглядят совершенно шокированными, а Зев лишь негромко, рокочуще смеется.

Внезапно он напрягается, глядя куда-то поверх моей головы.

— Прошу нас извинить, — резко бросает он, и между его бровей снова появляется складка. — Нам пора танцевать.

С ободряющей улыбкой он ведет меня к центру сверкающего паркета под звуки нежной, интимной мелодии.

Но мое встревоженное сердце игнорирует плавные мотивы и бьется в своем собственном бешеном ритме.

Зев внимательно смотрит на меня. Его серые глаза подернуты мягкостью, словно серебристый лунный свет пробивается сквозь дымку.

— Прямо как мы репетировали, жена.

Прежде чем я успеваю ответить, его огромные ладони обхватывают мою талию и приподнимают так, что мои ступни оказываются на его ногах. У меня вырывается удивленный вздох, и я инстинктивно обвиваю руками его шею.

Мы кружимся в такт музыке. Зев прижимает меня к себе, я чувствую каждое движение его тела, его широкие ладони лежат на моей пояснице. В его серых глазах, не отрываясь следящих за мной, тлеет огонь.

Зал исчезает, тает, как дым.

Остаемся только мы вдвоем.

Как и все эти недели. Но сейчас кажется, будто мы вместе гораздо дольше.

— Я хотел сказать это раньше, — шепчет он. Его глубокий хриплый голос звучит совсем тихо. — Небеса, ты — самое прекрасное, что я когда-либо видел.

Я прищуриваюсь.

— Ты лжешь.

Я видела великолепных арбинжских дворянок, грациозно порхающих по залу с обнаженными плечами и спинами, чьи лица кажутся неземными и сияющими. Я с ними не сравнюсь.

Голос Зева становится еще ниже, его теплое дыхание щекочет мне ухо.

— Я никогда не буду лгать тебе. Нет ничего, что я ненавидел бы сильнее, чем ложь.

Его рука скользит вверх по моему позвоночнику, пальцы дразняще касаются затылка. Я прижата к его груди, пока мы двигаемся в ритме музыки.

По телу пробегает приятная дрожь, во рту внезапно пересыхает.

— Ты сам выбирал наряды? — выпаливаю я, теребя воротник его туники. Бирюзовая вышивка поблескивает в свете люстр. — Я думала, что буду в цвете мерзлой грязи.

Он хмыкает, одаривая меня лукавой усмешкой.

— Возможно, я приложил к этому руку. Тебе нравится?

Он убирает непослушный локон с моего лица, касаясь большим пальцем щеки. Приливы, в его взгляде столько нежности, что я не знаю, как на нее ответить. Он затягивает меня на неведомую глубину, и это упорное, опасное течение поглотит меня целиком, если я не буду осторожна.

— Мне нравится синий.

Голос звучит натянуто и неубедительно. Я поспешно отвожу глаза, но все же успеваю заметить тень недоумения в его взгляде.

— Майя, что… — начинает он, но музыка обрывается, и гром аплодисментов заглушает его слова.

Зев бросает на меня обеспокоенный взгляд, мы идем к длинному банкетному столу, где восседает король Варад в окружении знати, облаченной в роскошь и едва прикрытое презрение. Сердце колотится о ребра, словно предупреждающий барабан, но широкая и надежная рука Зева на спине придает мне сил перед лицом сотен глаз.

Длинный стол заставлен едой: блюда с жареным мясом, блестящим от соуса, горы запеченных овощей, названий которых я не знаю, корзины, переполненные хлебом. Это непристойное зрелище — я никогда не видела столько еды в одном месте.

В Тундрейне мы тоже устраивали пиры, но они были скромными. Никаких излишеств. Ни крошки не пропадало даром.

От этого зрелища у меня сводит желудок.

Зев по-прежнему хмурится, подлетая ко мне, и подводит к королю.

Варад поднимается с истинным изяществом. Его проницательные и расчетливые глаза смягчаются, когда он смотрит на сына. В них читается искренняя теплота, возможно, даже гордость, скрытая под слоями железной власти. В животе вскипает горечь: отец ни разу не смотрел на меня с такой любовью.

Но Зев не отвечает ему тем же. Он лишь формально склоняет голову, его челюсти сжаты. Он упорно избегает взгляда короля.

Мы проводим там всего мгновение, прежде чем муж уводит меня к небольшому круглому столику, накрытому только для нас двоих.

— Что случилось? — спрашивает Зев, как только мы садимся.

Я киваю в сторону пиршественных столов, ломящихся от яств.

— Что будет с остатками?

На лице мужа отражается понимание. Он поджимает губы.

— Их выбросят.

К горлу подкатывает тошнота.

— В Тундрейне дети, не владеющие магией, часто ложатся спать голодными, — шепчу я через силу. — В последнее время стало еще хуже. Приливы дают все меньше и меньше. Рыбаки возвращаются с пустыми сетями.

Слуга ставит перед нами первое блюдо — припущенную зелень, посыпанную дроблеными орехами. Я смотрю в тарелку, аппетит пропадает вовсе.

Зев осторожно приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Первая партия продовольствия, которую я привез, должна была помочь. А вторая отправится со дня на день. Не мори себя голодом из принципа, Майя. Здесь у нас изобилие. Я позабочусь о том, чтобы оно дошло и до Тундрейна.

В груди разливается что-то теплое, прогоняя горький холод. Я медленно киваю и осторожно пробую еду — вкус странный, но не противный. Зев удовлетворенно наблюдает за мной.

Блюда сменяют друг друга. Я пробую все, пока живот не начинает распирать, хотя чувство вины еще горчит на языке.

Пока мы едим, дворяне подходят поздравить нас. Кажется, фальшивая улыбка приклеилась к моему лицу навсегда. Большинство интересуется только Зевом, хотя некоторые спрашивают и о моей жизни на родине.

Высокий дворянин в безупречно сшитой белой тунике склоняется над нашим столом, полностью игнорируя меня.

— Ваш союз уже наделал шуму, сир. Все только об этом и говорят — наступила новая эра мира.

Зев натянуто улыбается.

— Мы в полном восторге от того, что стали главной темой для сплетен в королевстве.

Стоило дворянину отойти, как раздается резкий стук каблуков — должно быть, очередной льстец спешит засвидетельствовать почтение.

Зев напрягается.

Это не дворянин. Это Фарамир.

На его лице играет широкая ухмылка, а ярко-бирюзовая туника в точности совпадает по цвету с моим платьем. Светлые волосы заплетены в длинные косы с бусинами в характерном тундрейнском стиле.

Пальцы Зевейра, сжимающие бокал, белеют.

— Брат! Майя! Примите мои искренние поздравления, — громко провозглашает Фарамир, драматично взмахнув руками.

Пауза. Затем рычание в ответ:

— Спасибо.

Зеленые глаза Фарамира скользят по моему лицу, вниз по шее и останавливаются на груди. Этот ублюдок облизывает губы. Желудок сводит от отвращения под его липким взглядом.

Зев издает низкий, ядовитый рык, который тут же тонет в раскате грома. Воздух в зале начинает потрескивать. Муж вскакивает со стула, сжав кулаки, но я быстро кладу ладонь ему на предплечье, бросая многозначительный взгляд: «Не давай ему вывести тебя из себя». Зев колеблется, но все же садится обратно, хотя его плечи напряжены от гнева.

Фарамир расплывается в довольной улыбке, наблюдая за нами.

— Нравится мой наряд, брат? Хотел оказать честь Майе.

Он смакует мое имя, перекатывая его на языке. По коже пробегает дрожь омерзения. Приливы, он твердо намерен спровоцировать брата.

Зев шумно выдыхает через нос.

— Только ты мог превратить такой красивый цвет в нечто омерзительное.

— Только ты мог трахнуть невесту собственного брата.

Гром гремит еще громче. Я вздрагиваю. Рука Зевейра ложится на мое бедро под столом, слегка сжимая его.

— Хватит об этом. Майя — моя жена.

Фарамир ухмыляется, будто гнев брата доставляет ему ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Твоя демонстрация силы на церемонии, — тянет он, скрестив руки на груди. — Это было разочаровывающе, брат. Я ждал молний, способных прошить небо до самого Тундрейна. Думал, ты захочешь впечатлить мою невестку. — Его пугающий взгляд снова возвращается ко мне. — К чему это жалкое зрелище? И это в день свадьбы.

— Тебе есть что еще сказать, Фарамир? — цедит Зев.

Тот молчит, застыв с издевательской гримасой.

— Нет, полагаю, нет. У нас еще будет прорва времени, чтобы узнать друг друга поближе.

Не говоря больше ни слова, он разворачивается и уходит в сопровождении стражи.

Зев яростно запускает пятерню в волосы.

— Прости, — бормочет он, косясь на меня. — Он козел.

— У вас всегда такие отношения? — Сура была мне ближе всех, мы были неразлучны. Пока война не развела нас.

— Почти всегда. Фарамир ненавидит меня с детства.

— Почему?

Он пожимает плечами.

— Он видит во мне угрозу, я сильнее как маг. Он не верит, что трон мне и даром не нужен.

— А чего ты хочешь? — тихо спрашиваю я. — Кроме того, чтобы покинуть королевство.

Он вглядывается в мое лицо. Рука на моем бедре сжимается крепче.

— Прямо сейчас? Хочу сбежать с этого приема и кое-что тебе показать.

— Мы не можем покинуть праздник, устроенный в нашу честь, — смеюсь я, переплетая наши пальцы.

— Можем и покинем.

В его улыбке есть что-то заговорщицкое, и я невольно улыбаюсь в ответ. С ним легко.

— Пойдем.

Его ладонь согревает мою, пока мы идем через зал. Но на середине танцпола нас останавливает стражник. Он что-то шепчет Зеву на ухо — так тихо, что я не могу разобрать ни слова.

Зев тяжело вздыхает и бросает яростный взгляд на стол, где сидит брат.

— Я сейчас вернусь, — говорит он с плотно сжатыми челюстями и направляется к Фарамиру.

После этого события разворачиваются стремительно.

Глава 30



Зев исчезает в толпе, а мимо проходит группа слуг с подносами, уставленными горами пустых тарелок.

Внезапно за моей спиной раздается громкий крик. Я едва успеваю обернуться…

Отчетливый свист металла, рассекающего воздух.

Оглушительный звон: изысканная керамика вдребезги разбивается о твердый мрамор.

Что-то тяжелое врезается в меня.

Резкий хруст — я затылком падаю на пол.

Тяжелый вес наваливается сверху, сдавливая легкие.

Я не могу дышать. Не могу пошевелиться.

Что-то мокрое, теплое и густое пропитывает платье.

— МАЙЯ!

Крики знати. Лихорадочный шепот и пронзительные вопли.

— Принцесса!

Бешеный топот сапог и стук каблуков.

— Схватить его! — наполненный безумной яростью приказ.

Голова раскалывается.

Хаос.

— Майя! — панический голос Зева звучит совсем близко.

На мне кто-то лежит. Зев с глухим стоном скатывает его в сторону.

Муж разражается длинной чередой проклятий.

Перед бирюзового платья залит ярко-алой кровью.

— Майя, проклятие. Скажи хоть слово.

Он стоит на коленях рядом со мной, осторожно ощупывая мой живот, и его пальцы тут же окрашиваются в жуткий красный цвет. Руки действуют уверенно, но он не в силах скрыть бурю в глазах.

— Это не моя, — хриплю я, садясь. Затылок пульсирует так, будто по нему ударили ледорубом. Зев прищуривается, но мое внимание приковано к слуге, который рухнул на меня — тому самому человеку, которого Зев только что оттолкнул.

Убийца был точен. Но слуга проходил мимо в нужный — или роковой — момент.

Кинжал застрял глубоко в груди несчастного, видна лишь простая черная рукоять. Белая рубашка пропиталась густым багрянцем смерти. Его глаза закрыты, кожа липкая. Игнорируя боль в черепе, я подползаю к нему и прижимаю ладони к его шее.

Громкий крик сбивает меня с толку. На другом конце зала стража скручивает извивающегося, брызжущего злобой человека. Его лицо багровеет от гнева, светлые волосы растрепаны.

— Тундрейнская сука! Ты убила моего брата! — вопит он.

Воздух вокруг мужа начинает потрескивать.

— В подземелье его, — рычит Зев, сжимая и разжимая кулаки.

Подбегают другие стражники, окружая нас плотным кольцом из мышц, металла и кожи.

— Принцесса ранена? — спрашивает один из них. Грегоран — один из приставленных ко мне охранников.

— Я в порядке, — я указываю на слугу, все еще неподвижно лежащего на холодном полу. — Но мне нужно исцелить его. Зев, кинжал.

Муж выдергивает клинок из груди лишенного чувств мужчины, при этом его вторая рука ни на миг не отпускает мою поясницу. Я прижимаю ладони к ране, прислушиваясь к ощущениям. Он потерял много крови, но кинжал не задел сердце и легкие.

— И что это мы тут делаем? — раздается холодный голос.

Это Фарамир проталкивается сквозь стражу. Варад встает рядом с ним.

— Исцеляю, — бросаю я коротко.

— Посмотрите на нее, — Фарамир зло хмыкает, — переживает из-за простолюдина. Тундрейнцы и впрямь мягкотелые.

Хватит отвлекать меня.

Я не утруждаю себя ответом. Осторожно расстегиваю рубашку мужчины и осматриваю рану — глубокая, но края ровные.

Фарамир цокает языком.

— Плохи дела, младший брат. Твоя жена раздевает другого мужчину в вашу брачную ночь.

Краем уха я слышу, как Зев отвечает Фарамиру низким рыком, но все внимание я направляю на слугу. Я вливаю в него свою силу, стягивая глубокую рану, пока кожа на его груди снова не становится гладкой.

Готово.

Я опускаюсь на пятки, глядя на других слуг, которые замерли неподалеку с встревоженными лицами.

— Отнесите его в Целительские палаты. Ему нужен отдых. Накормите его досыта, когда он придет в себя.

В ответ раздается негромкий хор благодарностей, и его уносят. Оставшиеся слуги и стражники смотрят на меня широко открытыми глазами, в их взглядах читается благоговение, а не ненависть.

Я медленно обвожу глазами зал. Кольцо стражи в какой-то момент разомкнулось — скорее всего, когда ворвался Фарамир. Стоит мертвая тишина. Каждый взгляд прикован ко мне. Снова.

Их новая принцесса — на коленях, вся в крови, исцеляет человека без дара.

Я смотрю на Зевейра, но не могу разгадать бурю чувств в его глазах.

Тревога? Гнев? Гордость?

— Отведите мою жену в наши покои, — наконец произносит он. Он обращается к страже, но его стальной взгляд прикован к моему. — И проследите, чтобы она поела.

Десять гвардейцев окружают меня, заслоняя обзор стеной из кожи и стали.

Они ведут меня прочь из зала.

В покои Зева.

Глава 31



Покои моего мужа под стать ему самому — суровые и мужественные. И все же в душе зашевелилось что-то нежное, когда он назвал их нашими, словно твердо намерен разделить со мной всего себя.

Впрочем, на осмотр нового жилища времени не остается: служанки загоняют меня в уборную, на ходу стягивая испорченное платье. На животе красуется ярко-алое пятно — там, где кровь пропитала ткань и оставила на коже следы чужой боли.

Женщины театрально ахают и препровождают меня в воду. Благословенные Приливы, на этот раз купание длится недолго.

После меня облачают в прозрачную черную сорочку, которая едва прикрывает зад. Тот, кто ее шил, видимо, забыл, что одежда предназначена для того, чтобы скрывать тело.

— Можно мне другую сорочку? — спрашиваю я, прикрывая грудь руками, прежде чем служанки успевают ускользнуть. — Такую, в которой… побольше ткани?

— Принцесса, — мягко говорит одна из старших служанок, — эта сорочка порадует вашего мужа.

На меня только что напали, человек едва не погиб, а их заботит только то, как мне «порадовать» мужа?

«Когда он придет в твою постель, просто делай, что он скажет. Так будет проще».

Слова другой служанки, сказанные на прощание, всплывают в памяти. Кажется, это было целую вечность назад.

— Что бы я ни надела, она все равно скоро окажется на полу, — лгу я вполголоса. — Так какая разница?

Служанки хихикают, но одна из них все же приносит мне сорочку до колен и, хвала небесам, не прозрачную.

Когда они уходят, я приступаю к осмотру своих новых владений. Дальнюю часть покоев занимает огромная кровать, усыпанная лепестками красных роз. Плотный ковер ласкает босые ступни, пока я обхожу покои по периметру, ведя пальцами по темным стенам.

На полпути пальцы натыкаются на небольшой выступ — крошечный, едва заметный изъян в кладке. Нахмурившись, я вглядываюсь в стену, но…

Раздается резкий стук в дверь.

Я отскакиваю.

Вряд ли Зев стал бы стучать в собственную дверь?

— Я принес ваш ужин, Принцесса, — доносится приглушенный голос.

Входит слуга с опущенным взглядом, ставит большой поднос на столик и тут же удаляется.

Тарелка всего одна. Видимо, Зев ко мне не присоединится. Я быстро съедаю жареную курицу и исцеляю тупую пульсацию в затылке.

«Тундрейнская сука». Слова бьются в голове, как бы я ни старалась их заглушить. «Ты убила моего брата».

Кто был этот человек? Он рискнул жизнью, чтобы оборвать мою. Могу поспорить, мой муж проводит брачную ночь в подземелье, выбивая информацию из несостоявшегося убийцы.

Я перевожу взгляд на кровать, покрытую лепестками. Веки наливаются свинцовой усталостью. Зев расстроится, если вернется и обнаружит жену крепко спящей?

Интуиция подсказывает, что нет. Зев не ожидает, что я разделю с ним ложе — в «этом» смысле — пока не буду готова. Если вообще когда-нибудь буду. Он сам сказал мне об этом вчера. Если бы он нашел меня спящей, он бы просто укрыл меня одеялом, а утром отчитал за то, что я переутомилась.

Слабая улыбка касается моих губ. Лепестки роз осыпаются на пол, когда я откидываю одеяло, под которым открывается целое бархатное море алых лепестков. Я забираюсь в постель, пахнущую дымом и сосной.



Матрас рядом со мной прогибается, и я слегка шевелюсь.

Сдавленный стон.

Тихий смех.

— Прости, малышка. Спи дальше.

Прохладное прикосновение лепестков к моим обнаженным плечам, к ногам.

Даже в этом полузабытьи, не открывая глаз, я чувствую его. Его терпкий аромат окружает меня, и мне становится легче дышать от осознания, что он рядом.

Но недостаточно близко.

Я протягиваю руку и нахожу лишь пустоту там, где хотела бы почувствовать его тело.

Я хочу. Хочу. Хочу.

Едва слышный всхлип.

Глубокий, полный боли вздох.

— Ты меня в могилу сведешь, — шепчет он, и в его низком голосе слышится нежность. Кровать снова вздрагивает. — Иди сюда.

Знакомое тепло мускулистых рук окутывает меня, я прижимаюсь носом к его обнаженной груди.

Не хочу просыпаться. Во сне я в безопасности.

Моя. Моя. Моя.

Удовлетворенное бормотание. Благоговейное прикосновение губ к моему лбу.

Мой.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь огромные окна, заставляет меня проснуться. Мои руки прижаты к бокам — Зева держит меня в плену своих крепких объятий.

Он без рубашки. Приливы, почему на нем нет рубашки?

Куда ни глянь, повсюду загорелая кожа.

Тонкие волоски темнеют на мускулистой груди. Внезапно возникает желание коснуться их губами, проверить, мягкие ли они на ощупь.

Жар зарождается где-то внизу живота и мощным приливом разливается по телу до пальчиков ног. Щеки вспыхивают предательским румянцем, и я утыкаюсь лицом в его грудь, не в силах удержаться и не вдохнуть глубже его родной, успокаивающий запах.

— Доброе утро, жена. — Его голос греховно низкий и хриплый после сна. Я хочу, чтобы этот рокочущий тембр звучал прямо у моего уха, нашептывая все то, что он сделал бы со мной, стоит мне только попросить.

Приливы затягивают меня на неизведанную глубину.

Нужно взять это безумное желание под контроль. Пусть я теперь его жена, но в остальном ничего не изменилось. Я высвобождаюсь из его объятий и бросаю на него, как я надеюсь, гневный взгляд.

— Тебе вовсе не обязательно было так обнимать меня.

Уголок его губ дергается в полуулыбке.

Приливы бы его побрали. Мой испепеляющий взор не возымел никакого эффекта.

— Нет, — легко соглашается он, все еще усмехаясь. — Вовсе не обязательно.

Он смотрит на меня так, будто я уже согласилась на что-то, чего еще сама не понимаю.

— Что произошло после того, как меня отправили спать? — я не могу сдержать резкость в голосе.

Он поджимает губы, и тень пробегает по его лицу при упоминании о вчерашнем.

— Стража допросила гостей. Похоже, он действовал в одиночку.

— Кем он был? — я подбираю с постели лепесток розы, рассеянно растирая его пальцами. Взгляд Зева темнеет, следя за движением моих рук.

— Простолюдин из знатной семьи. Его брат был довольно сильным магом шторма. Он погиб в бою несколько месяцев назад. — Его глаза смягчаются. — Мне жаль, что он наговорил тебе гадостей.

Зев убирает застрявший в моих волосах лепесток. Его костяшки пальцев сбиты в кровь. Я приоткрываю рот, чтобы спросить о ране, но слова исчезают, когда он невесомо ведет лепестком по моему обнаженному плечу. Медленно. Намеренно.

По спине пробегает дрожь, доходя до самых кончиков пальцев. Я собираю силу в ладонь и прижимаю ее к израненным костяшкам, но это лишь попытка отвлечься, хрупкая броня против желания, пылающего в его глазах. Закончив, я скрещиваю руки на груди, словно это может скрыть бурю, бушующую в моем теле — гусиную кожу и бешеный пульс.

Дыши, Майя. Сосредоточься.

Но сосредоточиться невозможно, когда его взгляд полон жара и голода. Я знаю: стоит мне сказать хоть слово, и он опрокинет меня на спину.

Я тяжело сглатываю.

— А тот слуга? С ним все в порядке? — голос звучит слишком приглушенно, с придыханием.

— А с кем может быть что-то не в порядке после твоего исцеления? — Он перехватывает мою руку, отводя ее от груди, и ведет большим пальцем по моим суставам. — Я заглянул к нему, когда закончил в подземелье. Он уже пришел в себя. Ты… тебе нет равных.

Щеки обдает жаром.

— Что происходило в подземелье?

Пауза.

— Я допрашивал того, кто на тебя напал.

Я закусываю нижнюю губу.

— Он жив?

— Едва ли.

Он снова поджимает губы, но в его взгляде таится что-то недосказанное.

— О чем ты умалчиваешь?

— Мой отец и брат… они крайне недовольны тем, что ты исцелила человека без дара на глазах у всего двора. Они подозревают, что ты сочувствуешь Повстанцам. — Он тяжело, измученно вздыхает. — Надо было догадаться, что они извратят это во что-то уродливое, — бормочет Зев. — Ты спасла жизнь — жизнь простолюдина, — и это заставляет их нервничать.

— Но… но у меня нет никаких связей с Повстанцами! — восклицаю я, приподнимаясь на локте.

— Я знаю. — Его тон мягкий, успокаивающий. Он ослабляет тревожный узел, стянувший мое горло. — Мы во всем разберемся, ладно? Я смогу защитить тебя. От чего угодно. От кого угодно.

Он сжимает мою руку, словно скрепляя обещание. С тяжелым вздохом и последним долгим взглядом, полным нескрываемого желания, Зев откидывается на спину.

— Пора собираться.

Я выгибаю бровь.

— Мы завтракаем с моим отцом и Фарамиром.

Глава 32



Сердце колотится в горле, пока мы идем по длинным коридорам. Неужели я не могу провести хотя бы день, не будучи чьей-то пешкой?

Зев крепко придерживает меня за поясницу.

— Ты выглядишь прекрасно, — бормочет он и обводит обжигающим взглядом.

Служанки нарядили меня в голубое платье холодного оттенка, расшитое серым кружевом на корсете и подоле. Глаза Зева то и дело блуждают по темным локонам, рассыпанным по плечам, по изгибу талии, где платье расширяется, по ямочке между ключиц, где лежит мамино ожерелье, — словно он сам не замечает, что делает это.

Его горячий взгляд заставляет кровь бурлить, но есть заботы и поважнее.

— Что, если они спросят меня о восстании? Или оскорбят Тундрейн? Или моего отца. Мне быть милой? Или оставаться собой? — я вытягиваю шею, чтобы посмотреть на него во время ходьбы, и волнение скручиваются под ребрами тугим узлом.

Он усмехается.

— Всегда будь собой. Но они не спросят. Я еще вчера вбил им в голову, что буду крайне… недоволен, если хоть кто-то из них проявит грубость.

Мое сердце смягчается от его слов. Я вполне могу постоять за себя, но в том, что он прикрывает мне спину, есть некое тихое утешение. Я одариваю его светлой улыбкой, он отвечает тем же, прежде чем взгляд его меркнет.

— Впрочем, мой брат все равно найдет способ вести себя как засранец. Прошу прощения заранее.

Мы приходим в обеденный зал, где Варад и Фарамир уже сидят за большим прямоугольным столом: Варад во главе, Фарамир — по правую руку от него. Зев садится прямо напротив Фарамира, отодвигая стул для меня рядом с собой.

— Утро доброе, брат. Сестра, — приветствует Фарамир. На лице его застыла вечная насмешливая ухмылка, будто только он один знает некую уморительную шутку. — Какой занятный вечер выдался! Надеюсь, первая брачная ночь оправдала ожидания.

Вдалеке рокочет гром.

Я даже не вздрагиваю — я ждала этого.

— Хватит задирать брата, Фарамир, — устало произносит Варад. Темные круги залегли под его зелеными глазами, он делает большой глоток дымящегося черного кофе.

— Вечер действительно выдался занятным, — говорю я, переплетая свои пальцы с пальцами Зева. — Я провела его с лучшим мужчиной.

Уголок его рта приподнимается, когда взгляд падает на наши соединенные руки.

Фарамир хмурится, протыкая вилкой кусочек колбасы на тарелке.

Наступает короткая мирная тишина, прежде чем он разбивает ее вдребезги:

— Брат, я тут подумал… ты не расстроишься, если Майя родит целителя? Целители такие… — он морщит нос, — …слабые. Скучные.

Комната погружается во мрак, снаружи собираются тучи, скрывая дневной свет, пробивающийся сквозь огромные окна. Я сжимаю руку Зева, все еще не разнимая пальцев, и бросаю на него взгляд, который, надеюсь, выражает: «Я могу за себя постоять». Тучи не исчезают, Зев лишь слегка опускает подбородок, плотно сжав губы, чтобы сдержать резкий ответ, который, я знаю, так и вертится у него на языке.

— Слабые по сравнению с магами воды? — спрашиваю я небрежно, делая глоток терпкого сока, который налил мне Зев. — Шурин, поправь меня, если я ошибаюсь, но, насколько я понимаю, невесте — магу воды никогда бы не позволили ступить на землю Арбинжа. Разве не поэтому моему отцу не дали разрешения посетить свадьбу собственной дочери? Потому что он маг воды? — я вскидываю бровь, позволяя вопросу повиснуть в воздухе. — Честно говоря, я удивлена, что его вообще ждут на Фестивале Равноденствия.

Фарамир с любопытством смотрит на меня, словно я головоломка, которую он хочет разгадать. Мой стул скрежещет ножками по полу, когда Зев перекидывает руку через спинку и тянет меня к себе, пока мой бок не прижимается к его.

— Его приглашение, — мурлычет Фарамир, — зависит от твоего поведения, Майя. Верно, отец? Если ты будешь плохо себя вести, то…

— Фарамир. — одергивает его Варад.

— Для целительницы, Майя, — продолжает наследный принц, не обращая внимания, — ты на самом деле весьма интересна. И кто знает? Может, ты удивишь нас всех и родишь мага земли, вроде меня…

Фарамир пригибается, когда Зев хватает со стола вилку и швыряет прибор в него. Серебро описывает дугу в воздухе, зубцы вилки касаются светлых волос Фарамира, прежде чем со звоном упасть на пол.

— Не смей так говорить с моей женой, — рычит Зев, перегибаясь через стол, вены на его предплечьях вздуваются.

— Стража! — вопит Фарамир, его лицо идет красными пятнами. В диком взгляде проскальзывает странное безумие. — Схватить его!

Мужчины в доспехах, стоящиеу дверей, не двигаются. У Фарамира нервно дергается глаз.

— Я сказал, схватить его!

— ДОСТАТОЧНО! — выкрикивает Варад, ударяя кулаком по столу. — Фарамир, ни слова больше. Зевейр, просто… — он яростно проводит рукой по волосам — еще одна привычка, свойственная Зевейру, от которой у меня сводит живот. — Просто прекрати, — рычит убийца моей матери.

Наследный принц одаривает отца уничтожающим взглядом. Его глаз снова дергается, грудь тяжело вздымается. Фарамир трижды бьет себя по голове — хлоп, хлоп, хлоп — прежде чем пригладить растрепанные волосы.

Неловкое молчание повисает до конца трапезы.

— Король Варад, — откашлявшись, наконец обращаюсь я, и заставляю себя не съежиться под взглядом монарха — Приливы, почему он так похож на Зева?

Муж бросает на меня вопросительный взгляд, его рука на моем плече сжимается сильнее.

— Говоря о Фестивале Равноденствия… одна из знатных дам вчера упомянула, что я могла бы помочь с планированием.

Варад долго смотрит на меня, его глаза скользят к руке Зева, собственнически лежащей на спинке моего стула, к его корпусу, развернутому в мою сторону.

— Это стало бы большим подспорьем, — наконец говорит он. — Я велю слугам обсудить с тобой подготовку. — Он облизывает губы, взвешивая следующие слова. — И Майя… будет лучше, если ты сама напишешь отцу письмо о своем решении выйти за Зевейра. Я, конечно, сообщу ему, но лучше ему узнать от тебя. Это поможет сгладить углы.

— Разумеется, король Варад.

— И… можешь называть меня отцом. Если пожелаешь.

Меня едва не выворачивает. Этого никогда не случится. Мне требуется вся моя дипломатическая выучка, годы тренировок прикусывать язык на советах, чтобы скромно улыбнуться.

— Ты настоящий дипломат, Майя, — тянет Фарамир, очерчивая длинным пальцем край своего бокала. Его цвет лица вернулся к нормальному, но прямые светлые волосы так и остались в беспорядке. — Ты могла бы стать сильной королевой… если бы захотела. — Прежде чем Зев успевает среагировать, он добавляет: — Может, ты заставишь моего младшего брата меньше хмуриться.

Зев скалится.

Я провожу пальцами по колючей щеке мужа, поворачивая его лицо к себе. Зев. Он Зев, не Варад.

Искра удивления вспыхивает в глазах Зева, когда я произношу:

— А мне нравится его угрюмый вид.

Муж внимательно изучает меня, прежде чем на его лице расплывается восхищенная, мальчишеская улыбка.

Сердце пропускает удар.

Зев встает, помогая мне подняться.

— Прошу нас извинить. У меня на сегодня есть планы с женой.

Мы находимся почти у самой двери, когда Фарамир окликает нас:

— А как же заседание совета?

Зев лишь отмахивается рукой.

— Введете меня в курс дела позже.



— …а это библиотека. — Муж распахивает дверь и приглашает меня внутрь, на очередную остановку в многочасовой экскурсии. Он в невероятно хорошем расположении духа, и я купаюсь в лучах его внимания.

Потому что должна.

А не потому, что хочу.

Я отрываю взгляд от его сияющих глаз и оглядываю библиотеку. Дыхание перехватывает. Она огромная.

Нет. «Огромная» — это не то слово. Потолок уходит высоко вверх, солнечный свет струится через большие зенитные фонари. Вдоль стен высятся книжные стеллажи, к которым приставлены передвижные лестницы.

Зев не сводит с меня глаз, и я понимаю, что разглядываю все с открытым ртом.

— Нравится? — спрашивает он предательски низким голосом. Если я не буду соблюдать осторожность, утону в его рокочущей глубине.

— Просто… в Тундрейне у нас есть книги, но ничего подобного этому. Можно взять несколько в наши покои?

Наши покои.

Что-то опасно теплое вспыхивает в глубине его глаз, и он медленно кивает, словно погружаясь в транс.

Он ведет меня между рядами, моя рука лежит на сгибе его локтя. Я выбираю сборник стихов, потом любовный роман, по поводу которого он поддразнивает меня, шевеля бровями, пока мои щеки не вспыхивают, и книгу по истории Арбинжа. Зев бросает на меня вопросительный взгляд, когда я хватаю последнюю, но я лишь пожимаю плечами.

— Люблю узнавать новое.

Мы уже готовы уходить, когда Зев замирает. Я прослеживаю его взгляд, устремленный в пыльный проход.

— Что? — спрашиваю я.

Он сглатывает.

— Ничего. Я, э-э, просто вспомнил книгу. Мать читала ее в детстве.

— Покажи, — тихо говорю я, увлекая его вглубь ряда. Его плечи напрягаются, когда он достает с верхней полки увесистый том. На потрепанной обложке выдавлены слова: «Фаэразар Великий и другие детские сказки». Зев благоговейно проводит пальцем по названию, словно надеясь коснуться частицы матери, которую не смогло стереть время. Палец покрывается пылью. Кадык дергается, когда он тяжело сглатывает.

Моя грудь сжимается.

— Фаэразар? Мы называем его Фаэратаак Могучий, — легко говорю я, подталкивая его локтем. — Он был тундрейнийцем.

Губы Зеева кривятся.

— Больше никому не говори этого. Ввяжешься в двухчасовой спор о том, почему он несомненно был арбинжийцем. Или тебя зарежут.

Он собирается вернуть книгу на место, но я выхватываю ее у него из рук.

— Я хочу почитать.

Зев замирает.

— Ты не обязана.

— Я хочу.

Муж изучает меня, и в его взгляде мерцает что-то похожее на благоговение. Этот взгляд вызывает в груди острую боль — осознание того, что он так глубоко тронут моим желанием прочесть книгу его детства.

Я прижимаю тяжелый том к груди.

— Мы можем дальше посетить Целительские палаты?

— Да. — Зев прочищает горло. — Да, мы называем это лазаретом.



Лазарет совсем не похож на Целительные палаты в Тундрейне. Шкафы вдоль стен ломятся от мазей, притирок и масел. В воздухе висит резкий запах, чужой и неприятный. Зев говорит, это антисептик, спиртовая смесь, чтобы предотвратить заражение.

В Тундрейне целители предотвращают заражение магией.

— Сир, — приветствует нас седовласый мужчина в простых темных брюках и мшисто-зеленой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он низко кланяется. — Чем обязан такой чести?

— Созон, — отзывается Зев. — Это принцесса Майя.

Худощавый мужчина снова кланяется, свет факелов отражается в его очках.

Несколько пациентов спят на койках, включая человека, которого я исцелила вчера, но Зев уводит меня, прежде чем я успеваю присмотреться к ним.

— Лазарет только для знати? — спрашиваю я, пока мы идем по коридорам.

— Он для всех, — отвечает Зев.

Удивление вспыхивает в моей груди. Мне пришлось годами воевать с отцом, прежде чем он разрешил обычным людям доступ в дворцовые Целительные палаты. Зев, должно быть, видит шок на моем лице, потому что добавляет:

— Хотел бы я приписать эту заслугу себе. Но это по большей части старания и исследования Созона.

— Исследования?

— Он потратил месяцы, документируя последствия заразных болезней в столице. Убедил моего отца, что лечение простолюдинов в интересах самих магов. — Муж бросает на меня косой взгляд, сжимая мою руку.

После этого у меня во рту остается горький привкус.



Весь остаток дня мы проводим, изучая дворец и его территорию.

Перед самым закатом Зев ведет меня в сады.

Его теплая рука сжимает мою, когда мы гуляем между высокими живыми изгородями и подстриженными кустами. По каменной дорожке рассыпаны всплески цвета. Уходящий солнечный свет отбрасывает длинные тени к нашим ногам. Мы проходим под пологом лиственных деревьев и оказываемся в тихом, уединенном месте.

Дыхание перехватывает.

На зеленой траве расстелено большое одеяло, его клетчатый узор испещрен золотистым сиянием фонариков, развешанных на окрестных ветвях. Мягкий гул — сверчки, объясняет мне Зев — наполняет сумеречный воздух, а легкий ветерок доносит приятный цветочный аромат. В центре одеяла лежит большой букет — цветущие бутоны желтых, розовых и синих оттенков. Рядом стоит плетеная корзина, крышка которой слегка приоткрыта.

Зев наблюдает за мной с тихой интенсивностью. Его выражение лица кажется вопросительным. Я дарю ему мягкую улыбку, и что-то в его осанке расслабляется.

Я опускаюсь на одеяло, подгибая ноги под себя. Ткань теплая от задержавшегося солнечного света. Зев садится рядом без единого слова, его колено касается моего. Из корзины он достает восхитительное угощение — ломтики жареного мяса, завернутые в лепешки, небольшие контейнеры с тушеными овощами и политые медом ломтики сыра.

Мы едим вместе в тишине, которая не кажется ни неловкой, ни напряженной. Просто мирной. Уютной. Общей. Его близость, уединение, мягкое мерцание фонарей — все это оседает вокруг меня, словно теплое одеяло, накинутое на плечи.

— Спасибо, — тихо говорю я. Он знает, что я имею в виду весь день, проведенный вместе.

Его улыбка теплая, но затем сменяется виноватой. Я знаю, что мне не понравится то, что он сейчас скажет.

— У меня будет не так много времени в ближайшие несколько дней. Движение Повстанцев. И этот многообещающий союз с Волкой. Я буду занят на совещаниях.

— Можно мне с тобой?

Очередной виноватый взгляд. Я поджимаю губы.

— Фарамир и мой отец будут там, — говорит он. — Тебе лучше избегать встречи с ними.

Я хмурюсь и тереблю свободную нитку на одеяле.

— И чем же мне заняться?

— Почитай книги в библиотеке? Помоги спланировать Фестиваль Равноденствия.

Из просто хмурого мой взгляд становится сердитым. Мне это не нравится. Слишком похоже на положение заключенной.

— Знаю, это не идеально, — быстро говорит он, опуская ладонь мне на колено. — Просто дай мне немного времени.

— Так вот как все будет? Я просто буду ждать в красивых покоях до следующего бала или примерки платья?

— Нет, — твердо говорит он, сжимая мое колено. — Ты будешь жить. И оставаться в безопасности.

Я фыркаю, сжимая пальцы в кулаки на одеяле.

— Могу я исследовать дворец?

— Не в одиночестве.

Раздражение, клокотавшее у меня в груди, вскипает.

Я вскакиваю на ноги, намереваясь уйти, но он ждал этого — Зев хватает меня за лодыжку и дергает назад. Я валюсь, врезаясь в него, дыхание перехватывает.

Он готов и к этому — легко ловит меня, заключая в объятия. Его глаза сияют, словно он проживает лучший момент в своей жизни.

Это бесит меня еще больше.

Я извиваюсь, пытаясь вырваться из его хватки, но он слишком силен. Он просто обнимает меня крепче, пока я не выдыхаюсь.

— Закончила? — спрашивает он с легкой улыбкой, когда я обмякаю в его объятиях.

Я хмурюсь, отказываясь смотреть на него. Он прижимает меня к своей груди.

— Ты же знаешь, что я не ребенок, верно? — огрызаюсь я, ударяя его в плечо. — Не обязательно держать меня как младенца.

— А как мне тебя держать? — В его серых глазах пляшет веселье.

«Вообще никак», — хочу сказать я, но слова застревают в горле. Я боюсь, что он послушает меня и отпустит, но на самом деле я этого не хочу.

Я просто не могу в этом признаться.

Поэтому я вообще ничего не говорю.

Он вздыхает и поворачивает мое лицо к себе. Я же упрямо смотрю куда-то за его плечом.

— Майя, — бормочет он так мягко, что я не могу не посмотреть на него. — Вчера я оставил тебя одну всего на несколько минут, и на тебя напали. Война между нашими королевствами длится десятилетиями — потребуется время, чтобы граждане забыли. Исцелились. Могут быть и другие, кто захочет причинить тебе вред. Просто… не выходи из наших покоев без меня, хорошо? Я буду проводить с тобой каждую свободную минуту.

— Я могу исследовать дворец с охраной. Какая от них польза, если они не могут обеспечить мою безопасность?

Он проводит большим пальцем по моей челюсти, прежде чем заправить выбившуюся прядь за ухо.

В его прикосновении столько проклятого благоговения.

Приливы, утопите меня, я чувствую, как мой гнев тает.

— Я могу приставить к тебе пятьдесят стражников, но Фарамир может приказать уйти всем им. — Он обнимает ладонью мою щеку. — Я хочу, чтобы ты была здесь счастлива, Майя. Счастлива со мной. Но мне также нужно, чтобы ты была в безопасности. Ты бы позволила мне бродить по тундрейнийскому дворцу в одиночестве? — Он притворяется, что размышляет, постукивая пальцем по щеке. — Впрочем, не отвечай.

Изумленный смешок вырывается у меня, и он тоже усмехается. Его улыбка постепенно становится моим любимым зрелищем. Может, потому что он приберегает ее только для меня. Я видела, как он хмурится, глядя на других, но никогда на меня.

Мое сердце тает, даже когда разум кричит, что это ошибка.

— Хорошо.

Глава 33



«И собрал Тиран огромное войско, магов всех мастей, соблазненных обещаниями золота, власти и славы, и сеял смерть и отчаяние по всем землям…»

Я зеваю, вытягиваясь на большой кровати. Книга с шумом захлопывается у меня на коленях. Следовало начать с тома по истории Арбинжа, но мне стало любопытно, какие сказки любил в детстве Зевейр. Не хочу думать, почему приняла такое решение.

Вместо этого я смотрю на время. Солнце село много часов назад, а Зевейр не появлялся со вчерашнего вечера. Когда я проснулась, его уже не было. Внутри закипает раздражение, хотя еще один зевок едва не разрывает рот. Я послушалась его и не покидала наших покоев, всю еду приносили сюда. Ела в одиночестве, как проклятая Приливами узница в золотой клетке.

Раздражение перерастает в ярость. Будь прокляты Приливы. Я решаю не спать, чтобы придушить Зевейра, когда он наконец соизволит явиться.

Сон все равно одолевает меня.



На следующее утро я снова просыпаюсь одна, но очевидно, что Зевейр был здесь — простыни на его стороне смяты, в воздухе витает едва уловимый аромат дыма. И даже когда во мне закипает ярость, я все равно прижимаю его подушку к лицу и жадно вдыхаю запах. Что ж, это касается только меня, и никого больше.

Я направляюсь в купальню, чтобы быстро ополоснуться — мои служанки, к счастью, согласились помогать мне с одеванием только для официальных приемов. Затем сажусь за большой деревянный стол Зевейра — наш стол, — и копаюсь в ящике в поисках пергамента и пера.

Пора написать домой.

Глава 34



— Что думаешь о розах и жасмине для украшения столов? — спрашиваю я, окидывая взглядом большой зал. Я улизнула из наших покоев вместе с Фарзиной, служанкой, отвечающей за Фестиваль Равноденствия, и горсткой стражников.

Фарзина моргает, на ее гладком загорелом лбу появляется морщинка.

— О чем думаю, принцесса?

— Ну, вообще. Я впервые планирую фестиваль, а у тебя гораздо больше опыта. Хочу услышать твое мнение.

Она на мгновение замирает, ореховые глаза расширяются, рот приоткрывается.

— Я… я всегда думала, что гортензии и лилейники хорошо смотрятся.

Я улыбаюсь ей со всей возможной добротой.

— Значит, гортензии и лилейники.

Яркий румянец заливает ее щеки, и она прячет улыбку, помечая это в своих записях.

— Что еще нужно сделать сегодня? — спрашиваю я, прохаживаясь по залу. — Меню, музыка, список гостей… Кажется, я что-то забыла.

Она изучает свои записи.

— Точно, вино! Есть идеи?

— Как насчет зинфанделя? Недавно читала о нем. Думаю, пряный вкус отлично сочетается с ягнятиной.

Фарзина покусывает губу.

— Зинфандель — смелый выбор. Он довольно крепкий. — Я медлю, пальцами сжимая край рукава, и она поспешно добавляет: — Но вы правы, принцесса, он подойдет. Сделаю пометку заказать достаточно бочек.

— Ты уверена? — переспрашиваю я. — Можем выбрать что-то другое. Мягкое белое?

— Нет-нет, принцесса. Вы сделали идеальный выбор.

Я широко улыбаюсь ей и бормочу благодарность. Фарзина приседает в изящном реверансе, бросает на меня последний теплый взгляд и уходит.

Стражники сопровождают меня обратно в покои как раз ко времени обеда с Зевейром.

Но он так и не появляется.

Я расхаживаю из угла в угол, пока не вытаптываю дорожку в ковре. Устав от метаний, я сажусь за свою последнюю книгу: «Великолепный дворец Арбинжа: изменения сквозь века». Листаю потрепанные страницы, стараясь не оставлять заломов.

«Изменение форм шпилей…»

«Перестройки в середине века…»

«Витражные окна…»

«Тоннели Даврана.»

Тоннели. Согласно тексту, самые ранние арбинжийские монархи приказали магам земли проложить под дворцом тоннели, чтобы использовать их как секретные пути отхода на случай осады. Историки спорят о существовании этих тоннелей и о том, не являются ли они просто выдумкой, родившейся за годы слухов и сплетен. Кто-то говорит, что один из монархов сбежал через разрушающийся тоннель во время атаки. Другие верят, что их использовали для тайных встреч с любовниками.

Я захлопываю книгу.

Зева все еще нет. И обеда тоже.

Я подавляю скребущее горло раздраженное рычание. Муж обещал стараться соблюдать баланс между своими обязанностями и временем со мной. Одиночество душит.

Но дело не только в одиночестве — мне не хочется признаваться в этом даже себе, но я скучаю по Зеву. Скучаю по его красивому лицу, мерцающим глазам и улыбке, которую он бережет только для меня. Скучаю по его поддразниваниям и смеху, пусть даже надо мной.

Скучаю по его флирту. По той искре, что пробегает по коже каждый раз, когда он касается моей щеки или берет за руку.

Я вынуждена признать, что мне больно оттого, что он, кажется, не скучает по мне. Иначе как он может проводить столько времени вдали от меня? Неужели его грудь не сжимается от той же боли?

Как глупо сидеть здесь и жаждать внимания мужа.

Я проклятая приливами принцесса. Гордая тундрейнка. Целительница.

Я целительница.

Быстро переодевшись в удобную тунику с обтягивающими штанами, я выхожу из покоев. Стражники потрясенно смотрят на меня, но я игнорирую их взгляды и бодро направляюсь прочь по коридору.

— Принцесса! — окликает один. — Вы не можете перемещаться без охраны!

— Тогда сопроводите меня, — бросаю я, не сбавляя шага. Позади слышится топот сапог по камню — они спешат следом.



Я ощущаю резкий запах антисептика прежде, чем успеваю завернуть за угол. Сморщив нос, я вхожу в лазарет, следом за мной появляется шестерка стражников. Внутри находится всего двое целителей — Созон, сухопарый мужчина средних лет в очках и с абсолютно белыми волосами, которого я встречала ранее, и его молодой темноволосый ученик, всего на несколько лет старше меня.

Оба замирают, когда я вхожу.

— Я хочу помочь лечить пациентов, — объявляю я, закатываю рукава и подхожу к первой койке.

Медики хмурятся, обмениваясь недоуменными взглядами. Созон прочищает горло.

— Принцесса, боюсь, это невозможно.

Я игнорирую его и приветствую молодую женщину на койке.

— Что тебя беспокоит? — спрашиваю с улыбкой.

— Принцесса, прошу вас, — сухо продолжает медик, будто я совершила тяжкое преступление. — Это крайне необычно.

Женщина на койке переводит взгляд с меня на Созона. Открывает рот, но тут же захлопывает его.

— В этом дворце раньше никогда не было целителя, — говорю я, оборачиваясь к хмурому медику. — Конечно, это необычно. — Указываю на переполненные палаты, где заняты почти все койки. — Этим больным нужна помощь. В Тундрейне я каждый день исцеляла свой народ.

— Это не Тундрейн. Если слухи о том, что вы делаете, распространятся… — Упрямый медик качает головой. — Прошу прощения, принцесса. Я не могу этого позволить.

Я ощетиниваюсь.

— Позволить? Мне не нужно твое разрешение. Как думаешь, какой будет реакция моего мужа, когда он узнает, что ко мне отнеслись с неуважением в его же дворце? — Взгляд Созона становится еще более хмурым, но он не отвечает, неуверенность мелькает в его темных глазах. — Лазарет сравняют с пеплом, — добавляю я. — Возможно, и медиков тоже.

Стиснув челюсти, он пристально смотрит на меня чуть дольше, чем нужно. Но в конце концов коротко кивает и уходит прочь.

В его отсутствие женщина быстро рассказывает о сильных болях в желудке. Я посылаю волну магии через ее тело — большая язва, исцеляется легко.

Двое медиков перешептываются между собой. Созон смотрит на меня тяжелым, прищуренным взглядом, но младший выглядит заинтригованным. Я перестаю обращать на них внимание и сосредотачиваюсь исключительно на лечении.

Проходит тридцать минут, я исцеляю троих пациентов, и вдруг волосы у меня на затылке встают дыбом. Воздух меняется, становится наэлектризованным, плотным. Мой пульс учащается.

Мне не нужно оборачиваться. Я и так знаю.

Мой муж здесь.

И, Приливы, он в ярости.

Глава 35



Его взгляд прожигает мне спину, но я отказываюсь оборачиваться. Ладони мягко светятся, пока я лечу сломанную ногу очередному больному. Но, судя по тому, как колотится пульс мужчины средних лет, Зев доведет его до сердечного приступа.

Проходит мгновение, другое.

Зев нарушает тишину, его голос напряжен от злости.

— Майя.

Руки замирают. Он произнес лишь мое имя — всего два коротких слога — но умудрился вложить в них все свое неодобрение. Я медленно поворачиваюсь к нему, вызывающе вздернув подбородок.

Пусть злится.

Пусть кричит.

Но если он попытается отправить меня обратно в те покои, ему придется тащить меня туда силой.

— Глаза меня не обманывают? Снова? — цежу я. — Неужели мой муж и правда здесь? — я почти рычу. — Ему же нужно присутствовать на важных встречах. У него королевские обязанности. Самые разные неотложные дела, кроме меня.

В лазарете и так было тихо, но теперь кажется, будто я выкачала из него весь воздух. Никто не шевелится. Никто даже не дышит. Серые глаза Зева затянуты грозовыми тучами, он в ярости, и во время моей тирады они темнеют еще сильнее. Я видела его злым, но никогда он не злился на меня, не так. С этим гневным выражением лица он так похож на отца — убийцу моей матери — что мне приходится отвести взгляд.

Я сосредотачиваюсь на больном, чьи полные ужаса глаза прикованы к моему мужу.

— Это твой способ привлечь мое внимание? — выдавливает Зев у меня за спиной. Воздух вокруг него искрит.

— Не все, что я делаю, связано с тобой, — фыркаю я, не удосуживаясь обернуться. — Но, может, самую малость. Если бы я знала, что этого достаточно, чтобы ты появился, я бы оказалась здесь еще несколько дней назад.

Больной беспомощно смотрит на старшего медика. Раненый откашливается, но я снова прижимаю светящиеся ладони к его ноге, чтобы проверить, правильно ли все срослось.

Через плечо я бросаю испепеляющий взгляд на мужа.

— Это придает смысл моему существованию. Я целительница, Зев. Я исцеляю. Без этого я теряю неотъемлемую часть себя.

Он открывает рот, но я продолжаю идти напролом, наконец повернувшись к нему лицом.

— Я устала оставаться в одиночестве, запертой в наших покоях. Мне нужно нечто большее, чем планирование праздника. Ты говорил, что хочешь видеть жену равной себе. Я точно не чувствую себя равной, Зев. Я знаю, ты беспокоишься о моей безопасности, но как насчет моего рассудка?

Мой голос срывается, и в глазах Зева становится чуть меньше стали.

Мужчина, которого я только что вылечила, неловко откашливается, и я жестом прошу его подняться. Он легко встает, опираясь на зажившую ногу, и на его лице расцветает благоговейная улыбка. Она гаснет, стоит ему наткнуться на мрачное выражение лица Зева. Пробормотав слова благодарности, мужчина поспешно уходит.

Зев обводит взглядом помещение. Двое медиков явно подслушивают, но когда его каменный взгляд находит их, они внезапно оказываются очень заняты наведением порядка в шкафах.

Муж поворачивается ко мне. Его грудь тяжело вздымается, в глазах борются противоречивые чувства. Гнев все еще правит балом, но на поверхность пробивается что-то более мягкое. Он тянется к моему лицу, и я вздрагиваю. Его рука застывает в воздухе. Зев выглядит так, будто его ударили под дых, и на миг я забываю, почему злюсь.

Тяжелый вздох срывается с его губ, плечи опускаются. Он снова тянется ко мне, осторожно накрывая ладонью щеку. В этом нерешительном прикосновении читается сомнение, будто он боится, что я рассыплюсь от слишком сильного давления.

— Ты ничего не ела. — Его голос звучит хрипло, но пальцы нежно исследуют мое лицо. — Тебе не стоило так изматывать себя.

Я слегка дергаю плечом, отказываясь встречаться с ним взглядом.

— Мой муж забыл принести мне обед.

Он снова вздыхает, на его лице отражается боль.

— Послушай, мы поговорим об этом позже.

Зев нехотя убирает руку и направляется к мужчинам.

— Созон, — рявкает он, заставляя обоих медиков вздрогнуть. — Следи за тем, чтобы моя жена ела после каждого второго больного. Если не справишься, я прикажу привязать тебя к позорному столбу. Десять плетей за каждый пропущенный прием пищи.

Широко распахнутые глаза Созона устремляются ко мне, прежде чем он снова поворачивается к Зеву и сухо кивает.

— Граман, — говорит он, и младший медик выпрямляется. — Обеспечь жену Командора всем необходимым.

Не оглядываясь, Зев выходит из комнаты.

Как только дверь за ним закрывается, оба медика перводят взгляд на меня. Граман выглядит озадаченным, но в темных глазах Созона мелькает презрение.

Я поджимаю губы. Все могло сложиться лучше.

Зев явно не помогает мне заводить друзей.



Следующий час я провожу, исцеляя столько больных, сколько могу, и начинаю с самых тяжелых. Внутренние кровотечения, переломы, сильные боли без видимых причин. Пока работаю, я поражаюсь методам Созона: повязки, припарки, тоники и травы. Я всегда воспринимала исцеление как должное, но народ Арбинжа выработал совершенно иной подход к человеческому телу.

Созон внимательно следит за тем, чтобы я съедала по несколько кусочков жареного мяса или кислых ягод после каждого второго больного. Поначалу Граман тоже внимательно наблюдает за мной, его глаза горят восторгом от вида моих светящихся рук. Вскоре Созон отсылает его.

Старший медик не говорит ни слова, он стоит навытяжку, хотя по мере того, как койки пустеют и пациенты расходятся по домам, презрение медленно исчезает из его взгляда.

Я растворяюсь в своем деле, в своих пациентах.

Их боль ощутима.

Их страдания реальны.

И впервые за много дней я становлюсь самой собой.

Каждый раз, когда моя сила стягивает плоть, тупая боль в груди немного утихает. Вот кто я есть. Не принцесса в золотой клетке, а целительница, полностью погруженная в работу — облегчающая боль и спасающая жизни.

Проходит еще час, остается лишь горстка пациентов с легкими царапинами. Мне хочется вылечить и их, но конечности наливаются знакомой усталостью, от которой не избавиться, просто перекусив. Мне нужен отдых — если я мои резервы будут истощены, расплачиваться придется Созону.

Я глубоко вздыхаю и поворачиваюсь к нему. Старший медик нехотя встречается со мной взглядом.

— Я хочу извиниться, — начинаю я. У него отвисает челюсть. — Я не хотела, чтобы вы оказались крайним в нашей… размолвке с Зевейром. Я пытаюсь найти здесь свое место. Исцеление всегда приносило мне покой. Это ответственность и привилегия, которыми я не разбрасываюсь. Я бы хотела вернуться завтра и продолжить. — Я вдыхаю полной грудью, расправляя плечи. — Но я не приду, если вы этого не одобрите.

Созон пялится на меня так, будто я сошла с ума. Возможно, так и есть.

Я обвожу рукой стерильное белое помещение.

— Это ваш лазарет. Я не хочу переходить границы. Я могу найти себе применение в другом месте. Правда.

Он смотрит настороженно, сомневаясь, верю ли я сама в то, что говорю. И я его не виню. Медик оглядывает пространство. Почти все койки пусты.

— Вы можете вернуться, — сухо произносит он. — Если пожелаете.

— Возможно, вы научите меня вашим методам лечения, — предлагаю я, пока мы идем к двери.

Он усмехается.

— Какой в этом прок? Вы творите магию руками. Мои способы — ничто по сравнению с этим.

— Это неправда, — медленно говорю я. — Моя сила велика, да. Но вы спасли бесчисленное множество жизней без всякой магии. То, что делаете вы — истинное чудо. А я всего одна целительница. Если мои резервы на нуле или я ранена, я беспомощна. А вашим методам можно обучить. Передать знания. Я могу обучить только другого целителя, а вы — кого угодно. Для меня было бы честью учиться у вас. Может, мы даже сможем объединить наши подходы. — Я улыбаюсь ему. — Я знаю, доверие зарабатывается не за один день. Но я надеюсь заслужить ваше. Не как принцесса, а как человек, который хочет помогать людям. Так же, как и вы.

Он моргает, изумленно приоткрыв рот. Созон внимательно изучает меня, затем кивает.

— Увидимся завтра, принцесса.



Дверь с грохотом распахивается, я вскрикиваю и захлопываю книгу.

Входит Зев. Его взгляд падает на «Фаэразара Великого» у меня в руках, и в нем мелькает странное выражение, исчезая прежде, чем я успеваю понять что это было. Какое-то мгновение мы просто смотрим друг на друга.

Затем Зев делает пять широких шагов и нависает надо мной.

— Ты все еще сердишься? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Пульс гулко отдается в ушах.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— На себя. Не на тебя. — Он протягивает руку, и я несмело вкладываю свою ладонь в его. — Идем.

Решительным рывком Зев поднимает меня с дивана.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, подхватывая подол платья, чтобы поспеть за его широкими шагами. Он бросает взгляд на мои ноги и замедляется.

— Это сюрприз.

Мы петляем по освещенным факелами коридорам, проходим по узким открытым мостикам и поднимаемся по винтовой лестнице, которая кажется бесконечной. К тому времени, как мы выходим на уединенную террасу, спрятанную между высокими стенами дворца, мои икры уже ноют.

Каменные арки обрамляют иссиня-черное ночное небо, усыпанное тысячами мерцающих звезд. На полу расставлены свечи, заливающие террасу мягким светом. В центре расстелено большое одеяло, прижатое по углам гладкими камнями.

Я выгибаю бровь.

— Снова пикник? Это и есть твое великое извинение?

Его улыбка полна раскаяния. Он сжимает мои руки в своих ладонях.

— Прости меня, Майя.

Медленным шагом он ведет меня к краю террасы, откуда открывается вид на раскинувшийся внизу город.

— Это я хотел показать тебе в нашу первую брачную ночь. До того как дела… приняли иной оборот.

Я фыркаю.

— Оригинальное описание попытки покушения.

Он усмехается, прижимая меня к себе. Спиной я чувствую его грудь. Зев придвигается ближе, окружая меня своим теплом, словно уютным коконом. Когда он заговаривает, его теплое дыхание щекочет мне ухо:

— Это был мой любимый вид во всем Арбинже.

— Был? — шепчу я, вдыхая его дымный аромат.

Он что-то напевает, но не отвечает. Вместо этого говорит:

— Я приходил сюда мальчишкой, когда хотел побыть один. А это случалось часто.

— Я не удивлена, что ты был угрюмым и замкнутым уже тогда.

Его пальцы скользят по моему животу, и дыхание сбивается. Я хочу злиться на него, правда хочу, но, клянусь Приливами, я так по нему соскучилась.

— Вся эта угрюмость окупилась, — мурлычет он мне на ухо. — Раз ты так любишь мой свирепый вид.

— Я не говорила, что люблю его, — выдыхаю я. — Только что он мне нравится.

Пульс учащается, и Зев оставляет целомудренный поцелуй прямо над бьющейся жилкой.

С глубоким, тоскливым вздохом он прижимается лбом к моему виску.

— Я все делаю не так, Майя. Мне правда очень жаль. Пытаясь уберечь тебя, я вызываю твое недовольство. Я бы хотел проводить с тобой каждую минуту. Поверь, когда меня нет рядом, ты занимаешь все мои мысли. Дай мне еще один шанс. Я исправлюсь.

На сердце теплеет от его признания — от того, что больно не мне одной.

Но я не позволю ему так легко отделаться.

— И как именно ты исправишься?

— Ты можешь свободно осматривать дворец. Со стражей, — добавляет он прежде, чем я успеваю обрадоваться.

— Один охранник.

— Четверо.

— Один.

— Двое. — Он слегка щипает меня за бок. — И ни на одного меньше.

— Ладно. — Я прищуриваюсь. — Что еще?

— Можешь лечить людей в лазарете сколько угодно. Только не сжигай свои резервы полностью. Я знаю, что в Тундрейне еды было… маловато. Здесь нет такого дефицита. Я не допущу, чтобы ты грохнулась в обморок только ради того, чтобы что-то доказать.

— И? — подначиваю я, губы сами собой расплываются в широкой улыбке.

Он щекочет мои ребра, и у меня вырывается заливистый смех.

— Ты жестокая. Я уже и так стою перед тобой на коленях. — Его голос наполнен нежностью. — Клянусь, я буду меньше времени посвящать своим обязанностям. Я откладывал поездку к границе, полагая, что этого достаточно. Но теперь понимаю: даже когда я здесь, мы проводим слишком много времени врозь. Я был глупцом, Майя. — Он прижимается долгим поцелуем к моему виску. — Но я научусь. Будь терпелива со мной.

— Хорошо, — тихо говорю я. — Даю последний шанс.

Он крепко обнимает меня и глубоко вдыхает, будто запоминает мой запах. Не говоря больше ни слова, он ведет меня к одеялу, и мы ужинаем под звездами.

— Есть новости про Повстанцев? — спрашиваю я между глотками легкого белого вина.

Зев морщится.

— Два дня назад они подожгли крупную ферму. Уничтожили запасы продовольствия для целого батальона. — Тяжелый вздох срывается с его губ. — Но давай о чем-нибудь другом. Как тебе Фаэразар?

— Ты хотел сказать Фаэратаак. Все та же история. Но книга врет. Сначала он был магом воды, а не магом шторма.

Зев закатывает глаза.

— Какая разница? В конце концов, он овладел и тем, и тем.

— Большая разница! — восклицаю я, ударяя кулаком по одеялу. — Арбинж не может присвоить Фаэратаака себе. Он наш.

— Хорошо, жена, — соглашается он, и уголки его губ слегка приподнимаются. — Он был магом воды. Расскажи мне лучше, чем еще ты занималась.

Я рассказываю ему о больных в лазарете, о разговоре с Созоном и о том, как продвигаются дела с Фестивалем Равноденствия. Зев внимательно слушает, то и дело касаясь меня: то мимолетно проведет по руке, то заправит выбившуюся прядь мне за ухо.

— Твои отец и брат не будут возражать против того, чтобы я исцеляла людей в лазарете? — Этот вопрос не дает мне покоя.

— Не беспокойся о них, — говорит Зев. Между его бровей залегает легкая морщина. — Я сам с ними разберусь. Делай то, что считаешь нужным.

Он нежно проводит рукой по моим волосам, перебирая темные пряди.

— У меня есть кое-что для тебя, — бормочет он. — Я должен был давно это сделать.

Зев отклоняется назад, доставая из кармана маленькую коробочку. Без лишних слов он открывает ее, и у меня перехватывает дыхание.

Внутри, на бархатной подложке, лежит потрясающее серебряное кольцо — тонкое, но на вид прочное. Простое. В центре сияет ослепительно белый бриллиант, ограненный в форме слезы. Дрожащий свет свечей пляшет на его гранях, рассыпая радужные блики.

Мои пальцы инстинктивно тянутся к ключице, касаясь прохладного камня на шее.

Кольцо идеально подходит к кулону моей матери.

— Я заказал его для тебя, — тихо говорит Зев, придвигаясь ближе. — Это заняло больше времени, чем я рассчитывал.

На мгновение я теряю дар речи. В горле встает ком, в груди бушует буря эмоций. Я часто моргаю, пытаясь сдержать слезы, но одна все же скатывается по щеке.

Зев меняется в лице.

— Тебе не нравится?

Тяжело сглотнув, я качаю головой.

— Оно идеальное.

Какое-то время он не двигается, пристально наблюдая за мной. Затем с облегчением выдыхает и осторожно берет за руку. Его пальцы медленно, благоговейно скользят по моим костяшкам, словно он запоминает каждую линию. А затем с нежностью, которая едва не лишает меня воли, надевает кольцо мне на палец.

Я смотрю на него, и сердце щемит. Оно поблескивает в свете свечей, как капля чистой, прозрачной воды, как нечто священное.

Я поднимаю глаза и вижу, что Зев смотрит на меня.

— Ты дрожишь, — шепчет он, поглаживая мою кожу на запястье.

Я не отвечаю. Не могу. Под ребрами будто ворочается тяжелый камень.

Он подносит мою руку к губам, целует ладонь, а затем прижимает ее к своей щеке, закрывая глаза.

— Я знаю, это не искупит всего. Но надеюсь, положит начало.

Я не могу вымолвить ни слова из-за комка, подступившего к горлу.

Затем он открывает глаза, и я готова поклясться, что этот взгляд мог бы разрушить королевства. Разрушитьменя.

Зев опускает глаза к моим губам, и на одно бесконечное мгновение кажется, что муж сейчас меня поцелует.

Но он этого не делает.

Вместо этого Зев подается вперед и прижимается лбом к моему. Наше горячее и неровное дыхание смешивается.

Кольцо мерцает между нами — обещание, слишком прекрасное, чтобы быть правдой.

Но, Приливы, помогите мне, я так хочу, чтобы оно стало реальностью.

Глава 36



Неделя пролетает за неделей, словно стремительная горная река. Края листьев на деревьях пошли позолотой, а в теплом ветре появляется прохладная хватка, словно намек на скорую смену сезона. Странно, в Тундрейне время года всегда одно и то же.

Постепенно устанавливается рутина, в которой я нахожу истинное умиротворение. По утрам мы с Фарзиной планируем каждую деталь приближающегося Фестиваля Равноденствия. Вторая половина дня проходит в лазарете, и часто я задерживаюсь там до вечера, если поток больных велик.

Слух о творящей чудеса принцессе-целительнице разлетелся быстро. Созон ворчит, что число пациентов выросло втрое, но блеск в его глазах говорит о том, что он доволен. Подозреваю, я начала ему нравиться.

Я избегаю Фарамира и Варада, как заразную болезнь. В основном успешно, если не считать редких завтраков или официальных ужинов, где мое присутствие обязательно. Зев всегда рядом и держит брата в узде: из его груди то и дело вырывается глухой рык и приглушенные угрозы.

Зев.

Сердце замирает.

Как и обещал, Зев сполна воспользовался своим вторым шансом. По утрам, когда я просыпаюсь, его уже нет рядом, но он никогда не пропускает обед со мной. Почти каждый вечер он ложится пораньше, и часы тают за разговорами в тишине и темноте, пока сон не забирает нас обоих. Мы еще не успели осмотреть столицу, но он пообещал свозить меня туда, как только проблемы с Восстанием утихнут.

— Скоро, — прошептал он вчера вечером в постели. Мы лежали лицом друг к другу, и между нами не было и ладони пространства. — Я отведу тебя в мою любимую таверну. Там готовят лучшую грибную похлебку во всем Арбинже.

Я рассмеялась над его одержимостью этой похлебкой, пытаясь скрыть то, как сильно на меня действует его близость.

Даже сейчас желание разливается внизу живота при одном воспоминании о его голосе — глубоком, хриплом и достаточно грешном, чтобы растопить самую ледяную решимость. Каждая ночь разрушает остатки моего самообладания. Я засыпаю на своей половине кровати, твердо решив проявить стойкость, но с течением ночи неизменно оказываюсь рядом с ним. И когда его пальцы очерчивают линию моей челюсти или рука крепче сжимает мою, я чувствую, как по нему пробегает дрожь — едва сдерживаемое желание вибрирует под кожей.

Я знаю, он просто ждет, когда я буду готова.

Я прячу улыбку, отвлекаясь от мыслей: в лазарет входит молодая женщина. Лицо незнакомое — Созон говорит, что число женщин, ищущих помощи, выросло почти вчетверо.

Прилив гордости затапливает грудь.

Девушка робко улыбается и подходит ближе.

— В-ваше величество. Принцесса. Эм, здравствуйте, — запинается она, заправляя прядь каштановых волос за ухо, а затем низко приседает в реверансе.

Я пытаюсь придать ей уверенности ее теплой улыбкой.

— Здравствуй. Как тебя зовут? — жестом приглашаю ее присесть на аккуратно застеленную койку передо мной.

— Лунайра.

— Красивое имя. Что тебя беспокоит, Лунайра?

Она кусает губу, косясь на Созона, который стоит у стола в нескольких шагах от нас.

— Мои ежемесячные кровотечения, — шепчет она. — Это ужасно больно. Иногда я даже не могу встать с постели. — Она прижимает руки к низу живота и морщится. — Простите, что беспокою вас по такому пустяку… Вы лечили мою подругу на прошлой неделе, у нее был сломан палец. Она сказала, вы поймете.

Я кладу руку ей на плечо.

— Лунайра, если что-то причиняет тебе боль, в этом нет ничего пустякового. Я рада, что ты пришла.

Изнурительные боли при цикле не редкость. Я могла бы поставить временный блок, который вовсе прекратит кровотечения — как себе много лет назад. Но я закусываю губу. Если со мной что-то случится… если я больше не смогу исцелять, уеду из Арбинжа или если следующее покушение окажется успешным — Лунайра никогда не сможет зачать, пока не найдет другого целителя, способного снять блок.

А в Арбинже это почти невозможно.

— Я сниму боль, — говорю ей. — У Созона есть травяной тоник. Пей его по вечерам, он облегчит дискомфорт ночью. Приходи завтра, если боли останутся. Я дам тебе еще.

Ее заразительная улыбка полна благодарности. Я прижимаю светящиеся ладони к ее животу, направляя силу. Лунайра с облегчением выдыхает, напряженные плечи расслабляются.

— Спасибо, — шепчет она, ее зеленые глаза сияют. — Огромное спасибо, принцесса.

— Конечно. На выходе возьми у Созона тоник. — Я напускаю на себя строгость. — И я серьезно. Если завтра будет болеть — возвращайся.

Когда Лунайра уходит, раздается бесстрастный голос Созона:

— Время перекуса, принцесса.

Я стону.

— Я съем фрукты позже.

Созон выпрямляется, сурово глядя на меня поверх очков.

— С меня спустят шкуру, если принц узнает. Фрукты. Сейчас же. Пожалуйста.

— Я никогда не позволю ему высечь вас.

— Чудесно. Моя судьба в руках хрупкой принцессы. Очень обнадеживает.

Из меня вырывается взрыв смеха.

— Пусть я хрупкая, зато убедительная! В крайнем случае я вылечу вам спину.

Созон строго смотрит на меня, хотя уголки его рта подрагивают.

— Созон, какого хрена? — рокочет глубокий, хриплый голос из коридора. Созон замирает, его темные глаза за стеклами очков расширяются от паники. В лазарет влетает Зев, на его лице гнев самого неба. — Ты только что назвал мою жену «хрупкой»?

Кровь отливает от лица Созона, он делает неуверенный шаг назад.

— Сир, я не хотел…

— Оставь его в покое, Зев. — Я упираю руки в бока и гневно смотрю на него. — У меня совсем не останется друзей, если ты будешь всех пугать. Не обращай на него внимания, Созон.

Медик низко кланяется Зеву, очки едва не соскальзывают с его переносицы. Он поспешно скрывается в кладовой, что-то бормоча под нос и качая головой.

Зев скрещивает руки на широкой груди.

— Ты считаешь уместным советовать подданным игнорировать меня?

В ответ я одариваю его самой лучезарной улыбкой.

Тихо усмехнувшись, он зачерпывает половником овощное рагу из тележки в углу — дворцовые слуги знают, что еду нужно присылать и в лазарет — и усаживается на койку напротив, так близко, что наши глаза оказываются на одном уровне.

Когда Созон уходит, Зев сбрасывает маску принца, на его лице появляется озорство.

— Мне нужны ваши услуги, целительница.

— Ох? — Упрямая улыбка тянет уголки губ вверх. — И что же вас беспокоит, мой господин? Вы выглядите как большой и сильный мужчина. — Смешок вырывается у меня, как я ни пытаюсь сохранить серьезный вид.

— Моя жена, — шепчет он, и тембр его голоса падает. — Она сводит меня с ума.

Зев подносит ложку к моему рту и ждет, пока я съем немного теплого наваристого рагу.

— Не уверена, что целитель здесь поможет, — шепчу я.

Еще ложка.

— Я думаю, ты — единственный человек, который может помочь.

Я складываю руки на груди.

— И как же именно она сводит вас с ума?

— Она меня околдовала. Когда я не рядом, меня одолевают мысли о ней: что она делает, поела ли она, счастлива ли. — Его голос становится еще ниже. — Думает ли она обо мне.

Еще одна теплая ложка. Мой язык на мгновение касается края прибора, и взгляд Зева тут же устремляется к моим губам.

— А когда она со мной, — продолжает он, не отрывая жгучего взгляда, — мое сердце не знает покоя, пока она не окажется в моих руках. Я едва справляюсь с обязанностями. Весь дворец сплетничает о бестолковом принце, который по уши влюблен в жену.

Он отставляет миску и протягивает руку. Наши бока соприкасаются, когда я сажусь рядом, и тяжесть его руки на моих плечах кажется удивительно приятной.

— И вы хотите, чтобы я сняла это заклятие? Желаете обрести покой? — Я нарочно хмурюсь.

— Вовсе нет. Я хочу, чтобы ты помогла мне наложить такое же заклятие на нее. — Он наматывает прядь моих волос на длинный, изящный палец. — Скажи мне, как заставить ее тосковать по мне? Так же, как тоскую я.

Его лицо приближается, пока расстояние между нами не становится ничтожным.

Сердце колотится. Я не могу ни о чем думать, когда меня окутывает его дурманящий дымный аромат. Мы посреди лазарета, кто угодно может войти, скоро вернется Созон, но мне плевать.

— Не думаю, что вам нужна помощь в этом вопросе, — шепчу я, и мое дыхание касается его губ. Его взгляд словно расплавленная сталь. Он наклоняется еще ближе, касаясь своим носом моего. Я приоткрываю рот в прерывистом вдохе. Моя ладонь ложится на его грудь, глаза закрываются, и…

Внезапный шум шагов заставляет меня отпрянуть и поспешно разгладить юбку простого платья. В помещение входит женщина средних лет, ее широко распахнутые глаза мечутся между мной и принцем.

Зев за моей спиной тихо и яростно ругается сквозь зубы.

Женщина бормочет извинения и собирается уйти, но я окликаю ее:

— Подождите! Присаживайтесь, пожалуйста. Я сейчас освобожусь.

Когда я поворачиваюсь к Зеву, он выглядит почти обиженным. В его глазах мелькает что-то… боль? Но она исчезает в мгновение ока.

С тяжелым вздохом он поднимается с койки.

— Я приду поздно, — говорит он. — Сегодня прибывает делегация из Волки. Не жди меня. — Его большой палец очерчивает линию моей челюсти.

Волка? Похоже, переговоры об альянсе продвигаются. Надо будет расспросить его позже. А пока я прижимаю его огромную ладонь к своей щеке.

— Хорошо.

Я медлю. На языке вертится вопрос, который мне страшно задать.

— Что такое? — Он хмурится.

Я кусаю губу.

— Не было ли писем для меня? От отца? Или хоть от кого-нибудь?

В его глазах столько сочувствия, что ответ становится ясен прежде, чем он произносит хоть слово.

Я напрягаюсь.

— Отсюда до Тундрейна долгий путь, — бормочу я. Мне не следовало бы оправдывать молчание отца, он не должен игнорировать меня, но эта потребность все равно живет во мне.

— Да, — мягко говорит он. — Да, я уверен, они просто задерживаются.

Я благодарна за эту ложь.

Иногда ложь, в которую мы хотим верить, позволяет двигаться дальше.



Холодная плитка остужает босые ступни, когда я выхожу из горячей купели. Иду к дивану, предвкушая чтение книги о медицине Арбинжа. Ноги гудят после долгих часов, проведенных в лазарете, и я пропускаю через икры волну исцеляющей энергии.

Едва я успеваю устроиться поудобнее среди мягких подушек, как слышу это.

Громкий раскат грома.

Слишком громкий.

Во рту пересыхает.

С тех пор как я прибыла в Арбинж, здесь было несколько гроз, но все они были короткими и тихими — обычно днем, когда я была либо с Зевом, либо в лазарете, где гром почти не слышен.

Очередной удар, еще громче прежнего.

Тихий всхлип срывается с моих дрожащих губ.

Дождь настойчиво и беспощадно хлещет по стеклам.

Я дышу часто и прерывисто.

Вспышка молнии разрезает небо.

Забыв о книге, я ныряю под одеяло, натягивая его на голову.

Я в безопасности. Я в безопасности. Я в безопасности.

Это просто гроза.

Гром гремит громче. Ближе.

Он колотится в ушах, в самом сердце.

Мама? Где ты?

Дождь лупит по окнам сильнее, кажется, стекло вот-вот треснет.

Громкие шаги на лестнице. И я знаю. Я просто знаю.

Это не мама.

Это никогда больше не будет мама.

Мне нечем дышать. Я делаю судорожные, беспорядочные, бесполезные вдохи. Воздуха не хватает. Можно ли задохнуться вот так?

Гроза больше не звучит как гроза.

Она звучит как топот сапог. Как крики.

Как та ночь, когда моя жизнь разлетелась вдребезги.

Молния вспыхивает, заливая комнату светом даже под одеялом. Я сворачиваюсь калачиком. Позор. Жалкое подобие принцессы. Руки дрожат, обхватив колени.

Рога деревянного олененка впиваются в ладонь, когда я сжимаюсь еще сильнее.

Двери распахиваются. Тяжелые сапоги стучат по полу.

Меня ищут.

— Майя, — зовут они грубыми, чужими голосами. — Принцесса Майя, выходи. Мы не причиним тебе вреда.

Ложь, ложь, ложь.

Дверца шкафа с грохотом открывается. Свет ослепляет меня. Сильные руки хватают за плечи, выволакивая наружу.

Матрас прогибается, одеяло сдергивают. Мозолистые ладони обхватывают мои руки.

— Майя, открой глаза.

— Нет! Нет, нет, нет! — Я бьюсь и извиваюсь, пытаясь вырваться. — НЕТ! НЕТ!

— Майя, — снова зовет голос. В каждом слоге пульсирует паника.

Я узнаю этот голос.

Узнаю его каждой клеточкой тела.

Его дыхание сбивается на следующих словах:

— Майя, это я. Ты в безопасности, маленькая моя. Открой глаза.

Я перестаю бороться. Я узнала его. Это он. Я в безопасности. С ним я в безопасности.

Я открываю глаза.

Это Зев. И его лицо выглядит таким же сломленным, как и я сама.

Я бросаюсь в его объятия, растворяясь в привычном запахе.

Рыдания сотрясают мое тело, но он крепко держит меня.

И не отпускает.

Глава 37



Я в безопасности.

В объятиях Зевейра я в безопасности.

Он баюкает меня, прижимая к своей мощной груди, и нашептывает успокаивающие слова, пока вокруг бушует шторм. Его крупная ладонь выводит уверенные круги на моей спине, якорем удерживая рядом.

Каждый удар грома эхом отдается в моей груди.

Зевейр вытирает мои слезы подушечками больших пальцев, продолжая шептать слова утешения, едва различимые за звоном в ушах. Но я чувствую их — как мерный барабанный бой, вытягивающий меня из темноты.

Спустя часы или, может, всего несколько минут, шторм стихает, сменяясь мелким дождем. Тело дрожит в его руках. Я выжата — усталость проникла до самых костей, будто мышцы все еще помнят этот страх. Я чуть отстраняюсь, совсем немного, и смотрю в лицо мужа. Его серые глаза полны тревоги, между нахмуренными бровями залегла глубокая складка.

Я прерывисто вздыхаю.

— Спасибо, — шепчу я, слова царапают пересохшее горло. — Мои глаза расширяются. Приливы, поглотите меня. — Делегация Волки. Ты должен был…

— Все в порядке, — мягко говорит он, отводя в сторону влажную прядь волос. — Мой отец и брат позаботятся об этом. А я должен позаботиться о тебе.

Сердце пропускает удар. Не знаю, что сказать, как выразить горячую благодарность, что разливается внутри меня, словно ласковое течение.

Я знаю, чего хочу, но бушующий шторм в груди пугает. Страшно, что мне снова причинят боль — и что я сама причиню ее.

Поэтому я молчу, просто позволяя себе растаять в крепком кольце его рук.

— Ты говорила, в Тундрейне бывали грозы? За последние два десятилетия? — спрашивает он, длинными пальцами вычерчивая узоры на моем плече.

— Почти каждый месяц. Иногда по несколько раз.

— И что ты делала?

Я сглатываю стыд, хотя тот готов меня задушить.

— Плакала. Пряталась. — В моих словах звучит уничижение. — Иногда теряла сознание прямо в постели. — Я бросаю на него быстрый взгляд. Не знаю, что заставляет меня сказать следующее, но хочется быть с ним честной. Я должна ему хотя бы это, после всего, что он сделал. — А когда стала старше, то не всегда была… одна. То есть, я никогда, мм. Но… — Я умолкаю, не зная, как объяснить отношения с Даком.

Его пальцы замирают на моей коже.

— Тебя это расстраивает? — шепчу я.

Он сжимает челюсти, его руки крепче обхватывают меня.

— Мне плевать, что было до меня. — Он медлит, затем вздыхает. Пальцы спускаются по лицу, движение пропитано разочарованием. — Нет, это неправда. Мне не плевать. На самом деле, я сгораю от ревности. Но я не буду корить тебя этим. Тогда ты еще не была моей женой.

Я молчу мгновение, внутри пульсирует странная смесь эмоций.

— У тебя были любовницы. — Это не вопрос.

— Да, — тихо признается он. Его железная хватка чуть ослабевает. — Но последняя была за несколько месяцев до нашей встречи.

— Ты когда-нибудь был влюблен?

Во рту горчит. Не уверена, что хочу знать ответ.

— Нет. Большинство людей кажутся мне… разочаровывающими. Я быстро теряю интерес. — Его взгляд встречается с моим. «Но не с тобой», — словно говорят его глаза.

Мы погружаемся в тишину, не то чтобы совсем уютную, но и не тягостную.

— Твой отец, — медленно произносит Зевейр. — Он утешал тебя во время штормов?

Я напрягаюсь в его объятиях.

— Нет. Ни разу. — Тяжело говорить, когда горло набито осколками льда. — Он знал, что мне страшно — ребенком я часто врывалась в его покои, заливаясь слезами. Искала мать, которой там не было. Отчаянно нуждалась в утешении, в котором мне отказывали. Он всегда смотрел на меня с разочарованием. Даже с отвращением. Слуга отводил меня обратно в спальню. Некоторые были достаточно добры, чтобы остаться, пока шторм не утихнет.

Зевейр молчит несколько ударов сердца, его пальцы скользят по моему уху.

— Должно быть, тебе было невыносимо выйти за меня, — наконец говорит он, и в каждом слове звучит раскаяние. — Воплощение твоего величайшего страха.

— Нет, — тут же отвечаю я, обхватывая ладонями его лицо. — Может, я и боюсь штормов, Зевейр, но не тебя. Ни капли.

Я удерживаю его глубокий, обжигающий взгляд, пока не проваливаюсь в сон.



Веки медленно вздрагивают. Я пытаюсь потянуться, но не могу. Крепкие, мускулистые руки обнимают меня, спина плотно прижата к твердой широкой груди.

Зевейр. Он все еще в постели.

Я слегка ворочаюсь… и замираю.

Твердая, безошибочно узнаваемая плоть упирается в меня. Жар разливается где-то глубоко в животе. Я снова двигаю бедрами.

Рваный вздох вырывается из его горла, горячий воздух опаляет шею.

Приливы, он проснулся.

Одна моя часть отчаянно желает сбежать, другая — раствориться в нем без остатка.

— Извини, — бормочет он хриплым ото сна голосом. — Обычно я ухожу до того, как ты проснешься. Не хочу, чтобы ты чувствовала… это.

Но я чувствую. И это распаляет внутри нечто опасное.

Я с трудом сглатываю. Сердце колотится о ребра.

— Все в порядке, — шепчу я. — Отправившись сюда, я знала, что должна буду… с Фарамиром…

— Не произноси его имя в нашей постели, — рычит Зевейр, рука крепко ложится на мою ключицу. — Да и вообще никогда не произноси.

— Прости, — шепчу я.

Я прикусываю нижнюю губу. Зевейр — сама терпимость.

Сама доброта.

Он держит меня, когда я рассыпаюсь на части. Защищает, когда не могу дышать.

— Ты столько сделал для меня, — шепчу я в наэлектризованный воздух комнаты, слишком нервничая, чтобы повернуться и встретить его взгляд. — Ты оберегаешь меня, и я знаю, что со мной непросто. Это твое право как мужа. Поэтому… если хочешь… я готова.

Зевейр испускает глубокий, прерывистый вздох, и я наполняю им свои легкие. Его пальцы ласкают ключицы, скользят вниз, ложась на ребра. Яркие электрические импульсы вспыхивают на коже повсюду, где он касается меня. Его обжигающий жар просачивается сквозь тонкую ткань ночной сорочки, и, Приливы, я хочу сгореть.

Когда он заговаривает, голос звучит так, будто его протащили по острым осколкам стекла:

— Небеса, Майя. — Его губы касаются моего виска, словно клятва. Пальцы едва заметно проходят по бедру, опускаясь ниже, чтобы сжать голую ногу.

Он замирает.

— Я не возьму тебя, потому что ты просто готова, Майя, — стонет он мне в ухо. — И уж точно не сделаю этого из-за того, что ты считаешь, будто что-то мне должна. Когда я возьму тебя, ты будешь умолять о моих ласках. Ты придешь ко мне, когда будешь гореть от желания. Я могу подождать до тех пор.

Но я уже горю. Было бы так легко повернуться, сказать «да», сделать это…

Нет. Нет. Я не могу.

Пульс частит, дикий и неровный, и я уверена, что Зев чувствует каждый удар под своей железной хваткой на моем бедре.

Я рисую невидимые круги на простыне и едва слышно шепчу:

— Я могла бы перебраться в другие покои. Совсем ненадолго. Чтобы тебе было не так… тяжело.

Тишина, последовавшая за этим, оглушает. Грудь болит. Пальцы сжимаются в кулаки.

— Очень предусмотрительно с твоей стороны, — наконец говорит он, голос звучит жестко. — Но я хочу, чтобы ты была здесь. Со мной.

— Но ты же страдаешь.

— Ничего такого, чего не исправил бы холодный душ.

Я слегка ерзаю, и он низко, гортанно стонет.

— Очень холодный душ, — добавляет он.

Глава 38



— Готовы? — спрашиваю я Созона, хотя голос звучит слишком напряженно и высоко. Я пытаюсь не смотреть, как блестящие скальпели отражают свет факелов, словно крошечные молнии. Ладони взмокли. Нам с ним предстоит процедура, которую прежде не проводил ни один из нас. От нас зависит жизнь пациентки и ее ребенка. Мы не имеем права на ошибку.

Созон поправляет очки.

— Я всю ночь перечитывал схемы. Все пройдет хорошо.

Его рука ложится на мое плечо и ощущается как надежная опора, затем он прочищает горло и начинает доставать из ближайшего шкафчика марлю и мази.

— Может, попросим Грамана помочь? — с волнением предлагаю я, беспокойно меряя шагами стерильное белое помещение. — Я не видела его с того самого дня, когда…

— Когда вы ворвались сюда, будто это лазарет вашего отца, а принц заставил меня стать вашей нянькой? — сухо отвечает Созон. Он пытается говорить строго, но не может скрыть подрагивание губ и озорной блеск в темных глазах.

— Да, — смеюсь я, и тяжесть в груди немного ослабевает. — С того самого дня.

Он протягивает обезболивающее масло и нити для швов — вряд ли они понадобятся, но лучше подстраховаться.

— Я отстранил Грамана.

— Почему? — я хмурюсь. — Его, кажется, заинтересовали мои способностями. Он наблюдал, как я лечу каждого пациента.

Созон бросает на меня косой взгляд.

— Его интересовало не лечение.

Ох.

— Готов поспорить, он помнит вашу улыбку лучше, чем результаты любого исцеления. Я оказал парню услугу, когда отпустил его. В темнице ему пришлось бы несладко, если бы ваш муж застал его за тем, как он глазеет на вас. Он бы не дожил до рассвета.

Наверное, Созон прав, но чувство вины все равно гложет изнутри. Человек лишился работы только потому, что мне захотелось целительствовать.

— Перестаньте, — ворчит Созон, нахмурившись. — Вы не виноваты. Он нашел другую работу в столице. К чему я, возможно, приложил руку. Вы делаете здесь хорошее дело, Майя. По-настоящему хорошее.

Внутри вспыхивает облегчение, смешанное с едва ощутимой гордостью. Это непривычное, чуждое чувство неловко замирает в груди.

Раздается тихий стук в дверь. Входит женщина на позднем сроке беременности. Она переминается с ноги на ногу, я спешу к ней и помогаю сесть на кушетку.

— Ринайя! Как ты сегодня? — спрашиваю я бодрым тоном.

Она едва заметно улыбается.

— Нервничаю, принцесса. Я… я доверяю вам с Созоном, но…

— Понимаю. Все будет хорошо.

Ринайя не выглядит убежденной, но молча переодевается в халат и ложится на кушетку. Я кладу ладони на ее живот, чувствуя жизнь, что растет внутри.

Ребенок все еще в неправильном положении.

Мы наблюдали за ней неделями, надеясь, что он перевернется. Этого не произошло. Теперь нам с Созоном придется сделать разрез на животе и извлечь младенца — то, чего никто из нас никогда не делал.

То, чего вообще никто никогда не делал. Схемы, описанные в медицинских книгах Созона, — лишь теория.

— Сейчас я дам тебе настойку из корня валерианы. Она погрузит тебя в глубокий сон. Когда проснешься, увидишь своего малыша.

Женщина кивает, ее глаза на мокром месте. Она выпивает все до дна, и через четверть часа проваливается в сон.

Комната погружается в тишину, Созон делает первый разрез. Я прижимаю руки к животу Ринайи, исцеляя по мере того, как он работает, — попадаю в его ритм, вдох за вдохом. Сила гудит под кожей, капельки крови выступают и тут же исчезают, ткани срастаются под пальцами. Появляется ребенок — скользкий, розовый, невероятно живой.

Девочка.

Затаив дыхание, я жду.

Первый крик разрывает воздух, и напряжение внутри меня ослабевает.

Мы справились.

Она здесь.

Я пеленаю прекрасного, крошечного ребенка и качаю на руках, пока малышка не засыпает. Мать скоро придет в себя и покормит ее. Надеюсь, не придется звать кормилицу.

— Созон, — шепчу я, осторожно касаясь пальцем мягкой щечки младенца. — Можете послать за магом сердец? Это первый ребенок Ринайи, к тому же она еще скорбит по мужу. Я видела, как тяжело молодым матерям привыкать к новой жизни.

Созон странно смотрит на меня.

— В Арбинже их нет, — говорит он медленно. — Магов сердец и магов истины казнят, как только обнаруживают.

Я не могу скрыть ужаса. Это варварство. Это абсолютно бесчеловечно.

В Тундрейне магов сердец и магов истины рано берут под контроль — клеймят отметинами на лице в тот самый момент, когда проявляется их дар. Детей отмечают еще до того, как они овладевают своей силой. Мне никогда это не нравилось, но я понимала необходимость таких действий. Их способности опасны. Маг сердец без клейма мог подчинить себе чужую волю, заставить поверить, что согласие было дано. Маг истины легко мог узнать то, что знать не должен.

Да, на моей родине с ними тоже поступают жестко.

Но не убивают.

Мои пальцы замирают. Ребенок ворочается, но руки скованы, я даже не могу покачать ее.

— Даже детей? — шепчу я.

— Особенно детей, — сурово отвечает Созон. То, как он это говорит — тяжело, холодно, — заставляет что-то внутри меня надломиться.

Взгляд падает на малышку в моих руках. Осколки льда застревают в горле.

Это несправедливо.

Гнев поднимается внутри, словно растущий прилив.

Все должно измениться. Вот почему я здесь, почему должна стараться изо всех сил, чтобы добиться перемен. Осуществить поставленные цели ради моего народа — ради всех них.

Я делаю глубокий вдох, прижимая ребенка крепче к груди. Когда поднимаю глаза, замечаю, что Созон смотрит на меня со странным выражением лица.

— …а это наш лазарет, — доносится из коридора низкий голос. Зевейр входит в комнату в сопровождении троих мужчин в длинных бордовых одеждах.

Послы Волки.

Зев замирает, увидев меня. Или, может, это из-за ребенка на моих руках. Он сжимает челюсти. Забыв о послах, он пересекает помещение, сокращая расстояние между нами в три широких шага. Жар и что-то первобытное полыхает в его глазах.

Я показываю ему ребенка. Он тяжело сглатывает.

Выражение его лица смягчается, сменяется чем-то настоящим, беззащитным, он делает еще шаг ближе.

— Не знала, что роль экскурсовода входит в твои обязанности, — поддразниваю я.

— Возможно, я вызвался добровольцем, чтобы сбежать со скучных собраний и увидеть тебя. Я знал, что ты переживаешь из-за сегодняшнего дня.

Он тянется к ребенку, вопросительно глядя на меня, и когда я киваю, его большая ладонь накрывает всю грудку малышки. Он снова сглатывает.

— Все прошло хорошо? — тихо спрашивает Зев.

Киваю.

— Да. Она прекрасна. И Ринайя держалась молодцом.

— Принцесса скромничает, — вступает Созон. До этого он тихо беседовал с послами Волки. — Это все ее заслуга. Такое благословение, что она с нами.

Мои щеки вспыхивают, даже несмотря на то, что в груди расцветает гордость. Послы обращают внимание на меня. Самый низкий из группы, бородатый мужчина с внушительным животом, улыбается так широко, что у него собираются морщинки вокруг глаз.

— Принцесса Майя. Мы много слышали о ваших целительских успехах. И о свадьбе. Примите наши поздравления.

— Благодарю.

Малышка снова начинает ворочаться во сне, и я бережно покачиваю ее. Рука Зева ложится на мою поясницу, его внимание приковано только ко мне, словно в лазарете нет делегатов, которых его отец обхаживает неделями.

Созон поворачивается к послам:

— Не могу передать, какой ценный актив мы приобрели в лице нашей принцессы. Она талантливая целительница. И чрезвычайно добрая.

— Созон, прошу, — говорю я, чувствуя, как горят щеки. — Послы, должно быть, готовы продолжить осмотр замка. Они уже достаточно услышали обо мне.

Зев усмехается, касаясь губами моего виска. Под кожей разливается тепло. Этот жест должен быть целомудренным, но все равно что-то важное отзывается во мне.

— Увидимся вечером, — шепотом обещает он. Бросив на меня последний тоскливый взгляд, он уводит послов.

Я смотрю на малышку. Глажу ее крошечную щечку, стараясь запечатлеть в памяти каждую линию этого розового личика.

— Пусть Приливы защитят тебя, детка, — шепчу я, вкладывая в слова всю свою силу.

Глава 39



— А это что? — спрашиваю я, поднимая темно-синюю склянку.

— Лауданум, — отвечает Созон. — Облегчает боль и снимает приступы кашля.

В лазарете непривычно тихо и спокойно. Я записываю его ответ в блокнот.

— А как насчет противоядий? Не уверена, что мое исцеление поможет при чем-то подобном.

Созон достает из шкафа большую бутылку с прозрачной жидкостью.

— Масло червякоры. Вызывает рвоту и очищает организм. Очень эффективно.

Возвращая бутылку на место, он оглядывает лазарет.

— Сегодняшний день выдался спокойным, принцесса. Я закончу пораньше. Советую и вам сделать то же самое.

Спокойно и размеренно он собирает свои вещи. Пожалуй, я могу вернуться в свои покои и продолжить чтение.

Попрощавшись с Созоном, я выхожу из лазарета.

Коридор пуст.

Моя охрана исчезла. Вероятно, стражники сменились, решив, что я задержусь здесь еще пару часов.

Затаив дыхание, я замираю. Наконец-то я одна.

И не собираюсь упускать свой шанс.



Никогда прежде я не исследовала дворец в одиночку. Сердце колотится где-то в горле, когда я иду по незнакомому коридору. Стоит какому-нибудь стражнику или слуге заметить меня, как снова придется ходить с сопровождающим.

И мой муж очень разозлится.

Я веду пальцами по гладкой, ничем не примечательной поверхности, каменная стена прохладная на ощупь. Здесь ничего нет.

Хмурясь, я сворачиваю в другой коридор.

Приливы.

Не туда свернула.

В конце стоит Фарамир и беседует с группой советников. Хвала Приливам, никто из них не замечает меня, и я успеваю юркнуть в соседний проход.

— Очередная атака? — высокомерный голос Фарамира эхом отражается от каменных стен. — Мой брат в курсе? Или мой тупоголовый отец?

Советник отвечает слишком тихо, чтобы разобрать.

— А что насчет Тундрейна? Думаете, они замешаны в этом? Объединились с Повстанцами? Не удивлюсь, эти ублюдки склонны к предательству.

Меня передергивает. Впрочем, возмущаться некогда — голос Фарамира становится громче. Должно быть, они идут по коридору.

Прямо ко мне.

Бездна. Бездна. Бездна.

Я бесшумно крадусь по коридору и верчу головой, пока не замечаю дверь. Дергаю ее — это подсобка — и ныряю внутрь.

Здесь темно и пахнет сыростью, тонкая полоска света из-под двери едва прорезает мрак. Глаза постепенно привыкают к мраку, и я пробираюсь вглубь кладовой.

Задерживаю дыхание, стараясь не издать ни звука. Если Фарамир поймает меня, эта хрупкая свобода, которую я выторговала, испарится, и Зев больше никогда не выпустит меня из виду.

Секунда, другая.

Тишина.

Он ушел. Меня не обнаружили.

Мягко выдыхаю и…

Дверь открывается.

Входит крупная фигура, широкоплечая, массивная.

Сердце замирает.

Темный силуэт приближается.

Я с облегчением выдыхаю, плечи расслабляются.

Это мой муж, и вид у него явно недовольный.

— Что ты здесь делаешь, жена? — голос звучит спокойно, но в глубине таится опасность.

Он делает шаг вперед.

Я отступаю.

— Прячусь, — шепчу я и отступаю назад, пока не прижимаюсь спиной к стене. — Заметила твоего брата в соседнем коридоре.

Он издает неопределенный звук и подходит еще ближе. Воздух вокруг него вибрирует.

— А где твоя охрана?

— Ты хотел найти меня в темной кладовке с одним из моих стражников?

Он рычит:

— Ты знаешь, что я не это имел в виду.

Теперь он прямо передо мной, между нами едва ли дюйм.

Все, что я могу видеть, обонять и ощущать, — это он.

Он упирается руками в стену по обе стороны от моей головы, заключая в клетку мускулистых рук. Воздух становится тяжелым, бежать некуда.

Я ненавижу это. Я люблю это. Приливы, в голове не остается ни одной мысли.

— Я жду ответа, жена.

Его дыхание щекочет губы.

— Я… я увидела шанс. И воспользовалась им. Каждому иногда хочется побыть в одиночестве.

Он изучает меня своими серыми глазами, которые в темноте кажутся почти черными.

— Кто охранял тебя сегодня? — наконец спрашивает он.

— Не наказывай их, — прошу я. — Это не их вина.

— Кто?

— Грегоран и Фрейнк. Но умоляю, не надо. Они мне нравятся.

— Тебе они нравятся? — рычит он, придвигаясь ближе. — Мне все больше и больше хочется их выпотрошить.

Моя рука сама тянется к крепкой груди Зева и ложится на его сердце. Я молчу, прикусив губу и глядя на него широко открытыми глазами.

Он выплевывает проклятие сквозь зубы, его взгляд опускается к моим губам.

Минуту мы не говорим ни слова.

Зев проводит пальцем по моей ключице, вверх по линии шеи. Он тяжело дышит. Как и я.

— Можно мне поцеловать тебя, Майя? — шепчет он.

Опасно легко он выбивает почву у меня из-под ног. Мне отчаянно хочется раствориться в нем.

Только один поцелуй. Только один раз попробовать его на вкус.

И я замираю.

— Да… — едва я успеваю разрешить, как его губы накрывают мои в глубоком, требовательном поцелуе. Он овладевает мной с неистовой силой, уверенные губы заставляют мои приоткрыться. Я зарываюсь руками в его мягкие волосы, и из горла вырывается громкий стон.

Пытаюсь подавить звуки, поднимающиеся из груди, но он жадно поглощает их, словно хочет каждый вздох, каждый стон, который я не должна издавать. Чем больше я стараюсь соблюдать тишину, тем хуже у меня выходит. Его язык вторгается в мой рот, и, Приливы, я тону, теряюсь в нем. Большие ладони сжимают мои бедра, поднимают вверх, пока я не обвиваю его талию ногами.

Каменная стена давит в спину, а мой муж тверд во всем остальном. Я полностью поглощена им. Он отстраняется лишь на миг, чтобы оставить цепочку жарких поцелуев на моей шее, отодвигает ожерелье, скользит языком по ямке между ключицами, прежде чем вернуться к моим губам.

Я должна оттолкнуть его. Должна остановить. Приливы, это опасно.

Но то, как он смотрит на меня — словно я единственное, что имеет значение, — выворачивает меня наизнанку, одновременно даря силу и делая слабой.

В этом поцелуе нет нежности — ни в том, как клацают наши зубы, ни в том, как его щетина царапает мои щеки и подбородок, ни в том, как болезненно его руки сжимают мои бедра.

Вместо того чтобы тонуть в Приливах, я тону в нем.

Раньше я думала, что контролирую ситуацию. Но зажатая между камнем и мужем, пока его руки клеймят мою кожу, я осознаю, какой слабой он делает меня.

Я подаюсь навстречу, отчаянно желая большего, изнывая от его прикосновений, я…

Дверь с грохотом распахивается.

Женская болтовня, а затем резкий, потрясенный вздох.

Тишина.

Зев прерывает поцелуй, и я жмурюсь от внезапного света.

— Убирайтесь, — рычит муж и вновь возвращает внимание ко мне.

Среди слуг я узнаю Фарзину.

— Постой! Постой, — окликаю я, пока мое лицо заливает предательский жар. Толкаю Зева в грудь, но это все равно что пытаться сдвинуть кирпичную стену.

Я встречаюсь с ним яростным взглядом. Его глаза темные, в них бурлит необузданная страсть. Неохотно он опускает меня на пол. Ноги дрожат, колени подгибаются, и муж придерживает меня твердой рукой за талию.

Потупив взгляд, я выбегаю из подсобки, Зев следует по пятам. Я не могу заставить себя посмотреть Фарзине в глаза. Быстро заворачиваю за угол и шагаю прочь с пылающими щеками.

Но шаги Зева грохочут следом, он не дает мне сбежать.

— Что ты делаешь? — шиплю я. Лицо все еще горит.

— Моя жена, кажется, растеряла свою охрану, — гремит он с понимающей ухмылкой, в которой, однако, чувствуется нечто резкое. — Удостоверяюсь, что она вернется в наши покои в целости. И… — он обвивает мою талию собственническим жестом, — если она захочет продолжить то, что мы начали в кладовой, я с радостью исполню ее желание.

Я чуть не отвечаю, что мне это вовсе не нужно, но ноющая боль между бедер опровергает это.

Поэтому я молчу.

Мы идем в тишине, Зев прижимается ко мне всем телом. Когда мы достигаем покоев, меня осеняет.

Я разворачиваюсь.

— А что ты делал в кладовой?

Секунду он молчит, затем отвечает:

— Тоже прятался от брата.

Он опирается одной рукой на дверной косяк, возвышаясь надо мной.

— Ты решила, жена? Можно мне войти? — его голос звучит греховно низко. Такой глубокий, такой соблазнительный, что я почти соглашаюсь.

Я прикусываю губу.

— Тебе не нужно разрешение, чтобы войти в собственные покои.

Он наклоняется ближе, его дыхание обжигает ухо, разрушая решимость, за которую я так отчаянно цеплялась.

— Ты же знаешь, я спрашиваю не об этом.

Я хочу сказать «да». Приливы, как же я хочу сказать «да».

Но не должна. Не могу.

Дыхание перехватывает. Я тяжело сглатываю.

— Твой… твой брат ищет тебя.

Он моргает. Лишь раз. А затем улыбка, освещавшая его лицо, гаснет, и он отступает.

Я замечаю проблеск боли, смешанной с разочарованием, мелькнувший в его глазах. Он коротко кивает и направляется прочь.

Что-то больно и настойчиво сжимает мое сердце. Рука устремляется вперед, пальцы сжимаются на его бицепсе.

— Постой! Я… — его стальной взгляд скользит по мне, и дыхание сбивается. — Я хочу этого, Зев. Правда. Просто… даже несмотря на брак, ситуация между нашими королевствами остается напряженной. Твоя семья до сих пор не доверяет Тундрейну. Мне страшно. Я боюсь причинить тебе боль. Боюсь, что ты причинишь боль мне. Дай мне еще немного времени.

Я прижимаю его ладонь к своей щеке, надеясь, что он увидит правду в моих словах.

Его взгляд смягчается, губы приоткрываются в глубоком выдохе. Он снова кивает, оставляет поцелуй на моем лбу и уходит.

Глава 40



Зев не приходит в нашу постель ни в ту ночь, ни в следующую. Сначала я думаю, что он злится на меня, но на третий день он появляется в лазарете вскоре после полудня. Созон поспешно ретируется.

— Привет, — нерешительно здороваюсь я, теребя рукав платья.

Он пересекает помещение в три широких шага и заключает меня в объятия. Я выдыхаю — кажется, все это время я не дышала. Меня затапливает острое и внезапное облегчение. Страх, что я зашла слишком далеко, что разрушила то хрупкое, что возникло между нами, стягивал шею удавкой. Но вот он — надежный и теплый. Я прижимаюсь к нему, стараясь унять дрожь.

— Я скучал, — шепчет он, отстраняясь, чтобы заглянуть мне в глаза. — Найдется время для прогулки?



Солнечные пятна дрожат на траве причудливыми узорами, пока мы бродим по садам, где когда-то сочетались браком. Воздух свежий, а деревья стоят вокруг стражами-часовыми; их ветви опускаются к земле под тяжестью золотой листвы, которая шелестит и осыпается вниз.

— Повстанцы совершили три нападения за три дня, — говорит Зев, и его лицо становится напряженным. — Все на базы Арбинжа. — Он замолкает, но подтекст и так ясен.

— Думаешь, Тундрейн к этому причастен?

— Мой отец и брат в этом уверены, — признается он, покусывая губу. — Но я сомневаюсь. Твой отец был бы безумцем, напав на Арбинж, пока его дочь у нас.

Я застываю, сбившись с шага. Зев тут же останавливается и делает шаг ко мне, бережно обхватывая ладонями мое лицо.

— Эй. Ты же знаешь, что я сожгу весь этот проклятый небесами Арбинж, чтобы защитить тебя? — Он нежно целует меня в лоб.

— Но твоему отцу это неизвестно.

Его слова согревают сердце, но в животе все равно сжимается от тревоги. Если за атаками стоят Повстанцы, что они предпримут дальше? Нападут на дворец? Нападут на Тундрейн? И если отец замешан в этом, что тогда будет со мной?

— Мне не нравится оставаться в стороне от происходящего. — Под сапогами хрустят ярко-желтые листья. — Я хочу присутствовать на заседаниях совета вместе с тобой.

Зев морщится и бросает на меня извиняющийся взгляд.

— Клянусь Небесами, Майя, когда-нибудь ты будешь рядом со мной, куда бы я ни пошел.

— Но? — недовольно уточняю я. Пытаюсь высвободить руку, но он не разжимает пальцев.

— Но отец и брат уже подозревают, что в этих атаках замешан Тундрейн. И если они продолжатся — в чем я не сомневаюсь, — в тебе увидят шпионку, которая передает сведения.

Я прикусываю губу. Приливы, он прав.

— А что насчет женитьбы твоего брата на принцессе Волки? — спрашиваю я.

— Все еще под вопросом. Посланники уехали несколько недель назад, но их монархия, похоже, по-прежнему не желает вступать в союз с королевством, которое раздирают атаки Повстанцев.

— Я их не виню. В Волке к людям без магии относятся справедливо. Может, если бы Арбинж и Тундрейн делали так же, Повстанцы оставили бы в покое и нас.

— Может быть, — шепчет он. Тень пробегает по его лицу. До конца прогулки Зев больше не произносит ни слова.



Я захлопываю «Фаэразара», сдерживая зевок — наконец-то закончила. Мысль о маленьком Зевейре, свернувшемся на этом самом диване рядом с матерью и завороженно слушавшем сказки о доблести, смягчает что-то внутри меня.

Я потягиваюсь, морщась от боли в ногах после долгого дня в лазарете. Ладони светятся слабым светом, готовые влить исцеляющее тепло в ноющие мышцы, но тут открывается дверь и в покои входит Зев.

Он замирает, глядя на мои светящиеся руки.

— Что случилось? — спрашивает он. Взгляд острый, уже ищет, где я ранена.

Я указываю на ноги.

— Устала. От того, что, хм, весь день на ногах.

Его плечи расслабляются, уголок рта дергается. Он цокает языком.

— Моя бедная маленькая целительница. Неужели не можешь справиться с простой усталостью?

Я закатываю глаза, но улыбка все равно так и просится на свободу.

Он скрывается в уборной.

— Не трать резервы, — доносится оттуда. — Сейчас выйду.

Когда он возвращается, в его руке поблескивает небольшой пузырек с маслом. Он опускается на диван рядом со мной и, не дожидаясь разрешения, кладет мои обнаженные ноги себе на колени.

— Зев… — начинаю я.

Он с мягким хлопком вытаскивает пробку.

— Расслабься, — говорит он хрипло. — Дай мне позаботиться о тебе.

Теплое масло делает его ладони скользкими. Они медленно двигаются вверх по икрам, большие пальцы легко проминают ноющие мышцы. Я не успеваю сдержать тихий стон.

— Что ты делаешь? — Мой голос постыдно дрожит.

— Снимаю твою боль, — говорит он с нахальной улыбкой, словно его руки не лишают меня воли каждым движением. — Тебе не обязательно все исправлять магией. Наши старомодные методы тоже эффективны.

Он подмигивает, и сердце забывает, как биться.

Его пальцы медленно разминают мои ноги, продвигаясь все выше. Внизу живота разливается жар. Я пытаюсь сосредоточиться, оставаться здравомыслящей, но это все равно что пытаться мыслить сквозь густой туман.

Сохраняй спокойствие, Майя. Будь сильной. Но тело меня не слушает.

— Не думаю, что твои методы старомодны, — выдавливаю я. Резкий вздох вырывается из груди, когда он находит особенно напряженный узелок и нажимает на него.

Он хищно ухмыляется.

— Нет? — Его большие, теплые и неумолимые ладони скользят к коленям.

Еще выше.

Каждый дюйм, который он преодолевает, ощущается как невысказанный вопрос. И мое молчание — это опасный ответ.

Я сглатываю.

— Есть новости о восстании?

Он издает невнятный звук, не замедляя движений.

— Они заняли больше земель со стороны Арбинжа.

Мой мозг едва улавливает слова. Мир сужается, а мысли превращаются в отчаянное заклинание: это ошибка, это опасно, сохраняй контроль.

И все же я не останавливаю его.

Его руки скользят еще выше, поглаживая мягкую кожу бедер, так близко к подолу моей короткой ночной сорочки, что дыхание перехватывает.

— А как же… как же Тундрейн? — спрашиваю я, стараясь говорить ровно. — Мой отец… он посылает помощь?

— Два батальона к границе и обещание прислать еще. Это больше, чем я ожидал. — Он внимательно наблюдает за мной, играя пальцами с кружевом моей сорочки. — Не думаю, что он хочет рисковать и потерять тебя.

Он говорит это небрежно, но в его голосе звучит пугающая собственническая нотка.

Ты не его, чтобы терять тебя. Ты моя.

Я напрягаю бедра, но он уже там, массирует медленно, тщательно, словно у него нет дел важнее.

— Есть еще какие-нибудь боли, с которыми я могу тебе помочь, жена? — Его голос бархатный, скрывающий угрозу.

Мне следует отказать. Мне следует бежать. Вскочить на ноги и попытаться сохранить остатки собственного достоинства.

Вместо этого я заикаюсь:

— Пойдем в кровать.

Он вскидывает бровь. Я краснею.

— Спать! Просто… спать.

Смех Зева преследует меня под одеялом, но даже в темноте я долго лежу без сна.

Думаю не о Восстании или Тундрейне.

Не о политике или своем предназначении здесь.

Только о терпеливом мужчине рядом.

Глава 41



Скользкие, мозолистые ладони порхают по бедрам.

Соблазнительный шелк ласкает разгоряченную кожу, пробуждая во мне волны желания.

Настойчивые пальцы подцепляют кружево, выжидая — всегда выжидая.

Темные, штормовые глаза ловят мой взгляд. В них нежность. Привязанность. Надежда.

Я никогда не посмотрю на кого-то другого.

Приподнятые бедра и сдавленный стон — разрешение дано.

Мягкое скольжение шелка по лоснящейся от масла коже, и, наконец-то, в кои то веки я обнажена перед ним.

Он не двигается, не дышит, не касается меня.

Мои бедра сами собой расходятся в приглашении, которого он так ждал, и…

Сон уходит дезориентирующей, отступающей волной, плещущей у самых границ сознания. Я тихо стону, пытаясь удержать размытые обрывки сновидения, пытаясь поймать его — Зевейра, но он утекает сквозь пальцы, словно вода. Я выгибаюсь навстречу пустоте, цепляясь за прикосновение, которого нет. Мы были так близко, так приливски близко. Бедра плавно трутся друг о друга, все еще скользкие от вчерашнего масла, но причина не только в нем.

Пульсирующая боль между ног становится невыносимой.

За спиной слышится едва уловимое движение — я замираю.

Зев все еще в постели.

Медленно, очень медленно я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него.

Приливы терзают меня, и тело, и душу.

Муж лежит на животе, положив голову на бицепс. Одеяло сползло к талии, открывая взору загорелую спину — широкие плечи, рельефные линии напряженных мышц. Множество шрамов пересекают кожу: одни неглубокие и тонкие, другие глубокие, рваные. Пальцы чешутся обвести их, а сердце отчаянно хочет узнать историю каждого. Его лоб разгладился. Блаженный сон прогнал все тревоги. Длинные ресницы отбрасывают темные тени на высокие скулы, и да помогут мне Приливы, я тону.

Пульс учащается. Я сплю бок о бок с этим сводящим с ума красавцем уже несколько месяцев.

И я хочу его. Хочу именно так, как он и ожидал.

Стараясь не издать ни звука, я отворачиваюсь.

Я слаба, Приливы, швырните меня в свои беспощадные глубины, я так слаба.

Ладонь плотно прижимается к груди, будто это может унять лихорадочный стук сердца. Пальцы медленно ползут вниз, минуя изгибы, и замирают на животе.

Ниже.

Еще ниже.

От того, насколько я промокла, становится неловко.

Я начинаю двигать пальцами, кусая губы, чтобы сдержать тихие звуки.

Спина слегка выгибается, и жалобный стон невольно вырывается из меня.

Вдоль позвоночника пробегает покалывание — я кожей чувствую чужой взгляд и сдавленное дыхание.

Замираю.

Зев не издает ни звука, но я просто знаю.

Муж проснулся.

В воздухе что-то меняется. Я убираю руку, но уже поздно.

— Что ты делаешь, жена? — его голос звучит хрипло, разрезая тишину, словно вспыхнувшая спичка.

Что я делаю? Молю Приливы наполнить вены водой и заморозить ее.

Он пододвигается ближе, матрас прогибается под его весом. Обжигая дыханием шею он заглядывает мне через плечо. В горле у него рокочет низкий рык.

Он тяжело сглатывает. Затем еще раз.

— Хочешь, чтобы я ушел? — каждый слог как натянутая струна.

— Нет, — шепчу я. Я шевелю запястьем, и его дыхание сбивается.

Секундная тишина. Глухое ругательство.

— Я могу тебе помочь, Майя?

Мне хочется фыркнуть, какой же он пафосный.

Но я сгораю от желания, и этого мало.

Этого. Просто. Недостаточно.

Сердце колотится то ли по совсем неверным причинам, то ли по самым что ни на есть правильным. Мне уже плевать.

Его широкая ладонь медленно ложится мне на живот.

— Да, Майя? — спрашивает он низким, глубоким голосом. Его язык ласкает мое имя.

Если я откажусь, уверена — он послушает. Уйдет и позволит мне справиться самой. Потом, конечно, будет поддразнивать, но Зев из тех мужчин, что уважают чужие желания.

Хороший мужчина.

— Да, — выдыхаю я.

Воздух вокруг нас буквально искрит.

— Скажи, если передумаешь.

И тогда его большая ладонь накрывает мою.

Ох.

Великие.

Приливы.

Позорно, как быстро он заставляет меня потерять голову своими умелыми пальцами. Не успеваю я прийти в себя, как он переворачивает меня на спину, нависает сверху и осыпает шею горячими поцелуями.

— Небеса, я мечтал об этом, — шепчет он с надрывом. — О тебе — вот такой.

Его глаза темнеют, губы жаждут меня.

— Я изголодался по тебе, Майя. Все эти месяцы. Совсем рядом, но так мучительно недосягаема. — Его зубы прикусывают мочку моего уха, щетина колет щеку. — Мне нужно почувствовать твой вкус, малышка. Если ты этого не хочешь, скажи мне остановиться. Сейчас же.

Мои глаза встречаются с его глазами в болезненном отчаянии, пальцы впиваются в его темные волосы.

— Не останавливайся.

Больше поощрений ему не требуется.

Щетина скребет по ребрам, мягкий поцелуй в пупок, язык ныряет внутрь лишь на мгновение, а затем он… о-о-ох.

Я забываю, кто я.

Забываю, зачем я здесь.

Зев. Зев. Только Зев. Мой Зев.

Я не могу, мне… мне нужно… я сейчас…

Волна Прилива достигает пика, и я ухожу вместе с ней.

Он не прекращает.

— Хватит, я больше не выдержу, пожалуйста, — стону я, намертво сжав бедрами его голову.

— Еще один, — рычит он мне в кожу. — Подари мне еще один.

И я сдаюсь.

Я превращаюсь в бесформенную, растаявшую лужицу чистого удовольствия, когда Зев поднимается ко мне и медленно, влажно целует — этот поцелуй на вкус как самый сладкий грех.

— Ты даже не представляешь, какая у тебя власть надо мной, — шепчет он мне в губы. — Ты меня погубишь, Майя.

Он заключает меня в крепкие объятия, утыкается носом в шею и вдыхает мой запах.

Он больше ни о чем не просит.

Но я хочу большего. Я хочу его.

И я устала с этим бороться.

Глава 42



Его кожа горит под моими пальцами, когда я вывожу нежные линии на его груди. Под ладонью сильно, словно в неистовом ритме барабанов, колотится сердце. Пальцы спускаются ниже, скользят по рельефным мышцам живота, ногти проводят по тонкой полоске волос, что тянется к поясу его домашних брюк…

Длинные, изящные пальцы обхватывают мое запястье. Зев подносит мою руку к лицу, прижимая ладонь к своей щетинистой щеке.

— Все хорошо, — шепчет он, и в каждом слове звучит тоска. — Тебе не обязательно это делать.

Приливы, этот мужчина.

— Пожалуйста, — выдыхаю я и веду свободной рукой по его груди. Губами нахожу уголок его рта и оставляю там сладкий, целомудренный поцелуй.

Он, кажется, не убежден, но и не останавливает меня, когда я высвобождаю руку и снова провожу ею по его прессу. Расплавленные серые глаза следят за каждым моим движением, но мне не нравится настороженность в них.

Эта нерешительность. Этот страх.

Я так долго отказывала ему, что теперь он боится.

Боится потерять меня. Боится зайти слишком далеко.

Его кулаки сжаты, на предплечьях вздулись вены — он хочет коснуться меня, заявить на меня права, но сдерживается.

Что-то первобытное мелькает в его глазах, отчаянная собственническая страсть, почти дикая в своей силе.

Он хочет удержать меня.

И, кажется, я хочу, чтобы он это сделал.

Но если он хочет, чтобы я томилась от желания, то я хочу, чтобы он сбросил оковы.

Я целую его в область сердца.

Спускаюсь ниже.

Еще один поцелуй на животе.

Ниже.

Мои пальцы цепляются за пояс его домашних брюк, и я оставляю легкий поцелуй на твердой мышце чуть ниже пупка.

Он напрягается от моих прикосновений, тело дрожит от усилий сдержаться.

— Пожалуйста, малыш, — тихо воркую я, глядя на него из-под ресниц.

Он моргает, и чары, в которых он пребывал, рассеиваются.

А затем он набрасывается на меня.

Его сильные руки рывком поднимают меня и бросают на спину, словно я ничего не вешу. Громкий звук рвущейся ткани эхом разносится по комнате — он разрывает мою ночную сорочку надвое. Несколько ударов сердца он просто жадно впитывает мой вид, глаза рыщут по обнаженной коже, будто он пытается выжечь этот момент у себя в памяти. Его штаны летят в сторону, и между нами не остается преград.

Мое дыхание срывается на горячие вздохи, и он целует меня с лихорадочным отчаянием, которое крадет воздух из моих легких.

— Моя, — шепчет он, прижимаясь губами к моим. — Ударь меня молния, Майя, ты моя.

Он снова накрывает мои губы своими, терзает рот, словно я единственное, что может утолить его жажду. Со сдавленным стоном он отстраняется, его штормовые серые глаза безумные и дикие. Они пригвождают меня к месту.

— Скажи, что хочешь этого, — звучит отчаянная мольба.

Я исступленно киваю, впиваясь пальцами в его плечи, пытаясь притянуть обратно. Он издает хриплый звук, от которого жар разливается между моих бедер. Он собирает мои запястья в свою широкую ладонь и прижимает их над моей головой.

— Я должен услышать, как ты это скажешь, малышка.

— Я хочу этого, Зев. Пожалуйста. — Я зашла слишком далеко, чтобы думать о гордости, политике или о чем-либо еще, кроме него. — Я хочу тебя.

Он смотрит на меня, приоткрыв губы, его грудь тяжело вздымается.

А потом снова целует. Я бы с радостью тонула в его губах вечно. Он не отстраняется, не разрывает поцелуй, пристраиваясь к моему входу.

Я напрягаюсь, предвкушение сковывает мышцы.

Зев отстраняется на долю дюйма, касаясь носом моего носа.

— Дыши для меня, милая.

Я подчиняюсь и делаю глубокий вдох. Он упирается на предплечья, бедра медленно подаются вперед, и…

Раздается резкий стук в дверь.

Мы оба замираем.

— Если мы не будем шуметь, может, они уйдут? — шепчу я, проводя руками по его спине.

— Если нет, я их убью, — рычит Зев, прикусывая мою нижнюю губу.

Тук. Тук. Тук.

— Ваше Величество? Э-э, принц Зевейр, ваш отец…

— Если вам дорога жизнь, убирайтесь, — громко бросает Зев, поворачивая голову к двери. В покоях темнеет: снаружи собираются грозовые тучи.

Пауза.

— Сир, прошу вас, король Варад…

— Прочь. Сейчас же! — ревет Зев, и вместе с ним гремит раскат грома.

Я вздрагиваю от внезапного шума, и муж резко оборачивается, нежно проводя рукой по моему боку и оставляя целомудренный поцелуй на моих приоткрытых губах.

— Прости, малышка. — Его извиняющаяся улыбка открытая, почти детская.

За дверью слышны приглушенные голоса, а затем кто-то другой говорит:

— Просим прощения, сир. Дело срочное. Иначе мы бы никогда вас не… побеспокоили.

Зев рычит, грубо проводя ладонью по лицу.

— Чтоб вас молния забрала в Небеса и обратно, — бормочет он. Он подается ближе, большая ладонь собственнически ложится между моих грудей. — Оставайся. Здесь. — Поцелуй на каждое слово. — Я скоро вернусь. Хорошо?

— Хорошо, — выдыхаю я, чувствуя, как в груди расцветает разочарование.

Я без всякого стыда наблюдаю, как он быстро одевается и идет к двери.

— Может ты хоть лицо умоешь? — кричу я ему вслед, прижимая простыню к обнаженной груди.

Его губы складываются в порочную усмешку. Он облизывается.

— Нет. Не думаю.



Я жду почти сорок минут, но потом больше не могу игнорировать потребности своего тела. Потянувшись, я соскальзываю с кровати и направляюсь в уборную.

Теперь, когда туман похоти рассеялся, в душе ворочаются противоречивые чувства — в основном вина и разочарование.

Я встречаюсь взглядом со своим отражением в большом зеркале над раковиной: щеки горят, волосы спутались в темные пряди. Синие глаза ярко светятся. Искрятся. Губы опухли и покраснели от поцелуев Зева. Я прижимаю к ним пальцы, будто пытаясь выжечь воспоминание на коже.

Я не жалею о том, что мы сделали. Совсем. И если бы нас не прервали, то мы бы…

С глубоким вздохом я наполняю купель, бросаю щедрую горсть соли и погружаюсь в пускающую пар воду. Она мягко ласкает кожу, успокаивая ноющую боль в ногах и спине.

Я лежу в воде около пятнадцати минут, когда дверь в наши покои открывается, и раздается знакомый звук тяжелых шагов Зева. Шаги приближаются, и дверь в уборную распахивается.

Штормовые серые глаза находят меня в облаке пены. На его губах играет капризная складка, и мои губы растягиваются в улыбке.

Затем я окидываю его взглядом. Он одет к битве — темные кожаные штаны, металлический щит на груди, наручи на предплечьях. Мои брови сходятся на переносице, и Зев вздыхает. Размеренными шагами он подходит ближе и опускается на колени за моей спиной.

— Моей жены не оказалось там, где я ее оставил, — бормочет он, убирая волосы с моей шеи. Его губы нежно касаются пульсирующей жилки.

— Твоя жена нетерпеливая. — Пауза. — Куда ты направляешься?

Он не отвечает сразу. Вместо этого он ведет носом по изгибу моей шеи, глубоко вдыхая, словно хочет навсегда запомнить мой запах. Мускулистая рука ложится мне на грудь, рукав его куртки намокает от воды.

— К границе. Мы подозреваем, что Повстанцы готовят еще одну атаку.

Живот скручивает от дурного предчувствия.

— Когда ты уезжаешь?

— Должен был еще час назад, — мрачно отвечает он.

Дыхание перехватывает, ужас леденит кровь.

— Зев…

— Со мной все будет в порядке. — Он бережно обхватывает мое лицо, но напряжение делает его голос грубым. — Мне нужно знать, что и с тобой все будет хорошо.

— Будет, — мягко уверяю я. — Надолго ты меня покинешь?

— Трудно сказать. На неделю? Может, больше. — Его щетинистый подбородок ложится мне на плечо, голова прижимается к моей. — Но я не пропущу Фестиваль Равноденствия. Ведь моя жена вложила столько сил в его планирование.

Я прикрываю глаза, откидываясь на него.

Хочется продлить этот момент.

— Если они прорвут оборону Арбинжа, здесь тоже будет небезопасно, — тихо добавляет он.

Я резко открываю глаза.

— Ты думаешь, они доберутся до дворца?

— На их месте, — шепчет он, целуя меня в висок, — я бы так и сделал. — Двумя пальцами он берет немного пены и втирает ее мне в ключицы. — Я убедил брата поехать со мной, — добавляет он. — Мы не подпустим его к опасности, но, как я сказал, солдатам полезно видеть, что он с ними. — На самом деле он имел в виду, что не хочет, чтобы брат был рядом со мной, пока его нет. — Мой отец, однако, останется здесь. Старайся избегать его.

Я киваю. Слава Приливам, что Фарамира не будет рядом. Меня бросает в дрожь от одних только мыслей о его холодных глазах и мерзких колкостях.

Зев целует меня в висок.

— Когда я вернусь, давай посетим Тундрейн, — шепчет он мне на ухо.

В груди вспыхивает удивление.

— Правда?

Я не знаю, что и думать.

— Да. Я знаю, что ты скучаешь по отцу. И будет здорово хоть на время сбежать из дворца.

— А как же Восстание? Твой отец и брат?

Он пожимает плечами.

— Сами разберутся. Или нет. Если станет совсем туго, я выдвинусь к границе прямо из Тундрейна. Но по крайней мере, я буду знать, что ты в безопасности у себя дома.

Сердце наполняется теплом.

— Было бы замечательно, — тихо говорю я. Вынимаю мокрую руку из воды, запуская пальцы в его волосы, и трусь щекой о его лицо. — Но ты не волнуешься? Ты в прошлый раз и часа не пробыл во дворце.

— Ты ведь меня защитишь, верно? — усмехается он. — И я надеюсь, что твой отец и народ потеплеют ко мне, когда увидят, что их принцесса в безопасности и о ней хорошо заботятся. — Он сглатывает. — И что она счастлива. Что я делаю ее счастливой.

Тишина между нами пульсирует немым вопросом.

Вода плещется о кожу, когда я разворачиваюсь в его руках, вставая на колени в купели, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Его прекрасные серые глаза такие открытые, такие уязвимые. Я хватаю его за воротник и целую так, словно хочу выжечь воспоминание об этом у него в костях.

Это единственный способ ответить.

Когда мы отстраняемся друг от друга, чтобы вдохнуть воздуха, прижавшись лбами, я боюсь, что сердце вот-вот разорвется от сильного, всепоглощающего чувства, бурлящего внутри. Я не решаюсь назвать его.

— Пусть Приливы хранят тебя, Зев, — шепчу я, прижимаясь губами к его губам. — Я буду скучать.

Его стальные серые глаза ищут что-то в моих, но я не знаю что. Его кадык дергается, когда он сглатывает, дыхание срывается. Еще один долгий, мучительный поцелуй — все, что он позволяет себе, — еще раз вкусить меня, прежде чем уйти. Он не прощается.

Я смотрю на закрытую дверь, и странная смесь эмоций бурлит в груди, подобно гневному, открытому морю. Зев ворвался в мою жизнь всего несколько месяцев назад, и все же моя душа страдает без него, словно забыла, как существовать в одиночку.

Остается только острое чувство покинутости и глубокая, пробирающая до самых костей печаль, ведь я хочу, чтобы он был рядом. Еще страх и беспокойство. Он направляется к границе, полной опасностей, где может случиться все что угодно. Я хочу, чтобы он был в безопасности.

Но под неуверенностью, тоской и тревогой таится шепот свободы.

Я одна.

Впервые за долгие месяцы я действительно одна.

Я теряю счет времени, оставаясь в купели, и терпеливо жду на случай, если Зев вернется за еще одним поцелуем. Он оставил свой запах на моей коже и свое обещание у меня в груди. Но его отсутствие освобождает место для чего-то другого. Для меня.

Вода становится чуть теплой, а затем совсем холодной, пока по моей бледной коже не пробегают мурашки.

Когда я больше не могу ждать, я медленно сажусь.

Поднимаю руку…

… и вода отзывается.

Она поднимается из жидкости тонкими струями, сливаясь и расходясь надо мной в вихревых узорах. Еще одно движение руки, и вода сходится, превращаясь в тонкую гладкую плиту. Легкий щелчок пальцами, и капли отделяются друг от друга, застывают, превращаясь в острые сосульки.

Медленная улыбка растягивает мои губы.

Приливы, я так скучала по магии воды.

Глава 43



Владеть двумя дарами — редкость. Поэтому, когда в подростковом возрасте у меня проявилась магия воды, отец хранил это в строжайшем секрете. Ни одна живая душа не знает о моей силе, кроме него самого, Дака и меня. К тому времени, как отец назначил Дака моим наставником по боевой подготовке, я уже несколько лет училась на целителя, так что никто во дворце не заподозрил неладного.

Никто не понял, что отец оттачивает свое оружие.

Целительство всегда давалось мне легче, чем управление водой, но под руководством Дака я превратилась в грозного мага.

Последние несколько месяцев мне было сложно скрывать способности. Игнорировать привычный зов воды казалось чем-то неестественным. Последний раз я использовала магию в лесах Тундрейна, когда расщепила то дерево пополам. Это был невероятно глупый риск, но я не могла позволить Темному Командору распускать руки и остаться безнаказанным.

Темный Командор. Губы складываются в ироничную усмешку. Это пугающее прозвище совсем не подходит Зеву.

Зеву, в чьих глазах столько нежности.

Зеву, который тоже потерял мать и друга.

Зеву, который проявил ко мне больше доброты, чем я могла ожидать.

Я проглатываю комок в горле и моргаю, прогоняя предательские слезы.

Зев в милях отсюда, и теперь я наконец могу отыскать эти проклятые Приливами тоннели. Он не одобрял моего желания спать в других покоях, а когда за каждым моим шагом пристально наблюдают, проводить поиски невозможно.

Пока что единственный тайный вход, который я нашла, находится в покоях Зева — в наших. Вероятно, подобные лазы есть в каждой королевской резиденции, чтобы было легче бежать в случае нападения на дворец.

Возможно, в прошлом тоннели сослужили Арбинжу добрую службу.

Но не теперь.



После смены в лазарете я возвращаюсь в наши покои. Сразу после заката переодеваюсь в удобные облегающие штаны и тунику. Остановившись перед стеной, провожу руками по выступу, который обнаружила спустя всего пару дней после свадьбы, — впрочем, я знала, что искать.

Сильный толчок, в который я вкладываю весь свой вес.

Тихий щелчок.

Часть стены уходит внутрь, оставляя ровно столько места, чтобы я могла протиснуться. Я задвигаю потайную дверь обратно, хотя сомневаюсь, что кто-то зайдет.

Зев никогда меня не простит.

Я отмахиваюсь от навязчивой мысли и иду вперед.

У меня есть цель.

И я намерена достичь ее.

За стеной скрывается узкий темный коридор. У ног я нахожу факел и быстро зажигаю его. Воздух пропитан сыростью и чем-то древним. Стены сложены из осыпающегося камня. На мгновение я представляю, как они рушатся и погребают меня под собой.

Этого не случится. Тоннели стояли веками.

Закрываю глаза и прислушиваюсь к ощущениям.

Слабый шепот воды манит меня — я игнорировала его месяцами, но он всегда был рядом, притаившись под самой кожей.

Я иду на этот зов.

Пальцы крепко сжимают факел, взгляд обшаривает каждый темный угол. В этот коридор могут вести и другие входы. От каждого слабого шороха я вздрагиваю, готовая к нападению. Эхо собственных шагов кажется слишком громким, слишком сильным.

Но я по-прежнему одна.

Минут через двадцать тоннель расширяется и переходит в внушительную пещеру. Скользкие и блестящие в свете факела стены прорезаны тремя арочными проемами. Я снова закрываю глаза и ищу воду.

Проход в глубине справа.

Я оказываюсь в темноте, но ненадолго. Тоннель снова расширяется, на этот раз превращаясь в более просторный зал, явно имеющий свое назначение. Вдоль стен, где высятся шаткие груды ящиков, закреплены непогашенные факелы. Слева сразу открывается еще один проход — по неглубокому желобу, вырубленному в полу, течет поток воды. Эта выемка пересекает центр зала и исчезает в тоннеле на противоположной стороне.

Я кусаю губу, осматривая помещение.

Как понять, что это то самое место?

«Ищи воду. Поток выведет наружу», эхом отзывается в голове голос отца.

Я смотрю на неглубокий ручей. Посылаю по воде крупную рябь и наблюдаю, как она затихает, скрываясь во тьме.

Через пять минут повторяю.

Потом еще раз.

И еще.



Я сижу на полу у стены, опираясь спиной на холодный камень и обхватив колени руками. Прошло больше часа. Каждые несколько минут я отправляю мощную волну по тоннелю.

Еще одну. Последнюю, и ухожу. Завтра попробую другой путь. Я говорила себе это уже раз шесть, но теперь точно.

Последняя рябь уносится вдаль.

Проходят минуты.

Тишина.

Тяжело вздохнув, я поднимаюсь, чтобы уйти. И уже почти покидаю зал, когда слышу его. Шум встречной волны.

Тот самый звук, что я слышала весь последний час.

Только на этот раз он приближается ко мне.

Шлепая подошвами по каменному полу, я бросаюсь обратно к устью тоннеля как раз вовремя, чтобы увидеть, как небольшая волна вскипает и спадает.

Ноги подкашиваются.

Она вернулась. Вернулась!

В ожидании я стою так несколько минут.

Жду, что это окажется игрой эха или моего воображения, но тут до ушей доносится отчетливый топот сапог по воде, и дыхание перехватывает.

В тоннеле появляется темный силуэт: широкие плечи, длинные косы, раскачивающиеся в такт движению. Заметив меня, он бежит еще быстрее, и расстояние между нами тает, как дым на ветру.

Лицо мужчины скрыто тенью, но взгляд мерцает в темноте.

Эти синие глаза я узнаю где угодно.

Глава 44



Дак врезается в меня, обхватывая мускулистыми руками. Он отрывает меня от земли и кружит в воздухе, уткнувшись лицом в шею. Меня окутывает его привычный запах — свежий снег, ель и дом.

— Приливы, Майя… — шепчет он мне в ключицу, словно молитву, прежде чем опустить на пол. Его бездонные синие глаза полны страха, он внимательно осматривает мое лицо, поворачивая его к мерцающему свету факела, затем проводит руками по волосам и плечам. — Я сходил с ума каждый день, мерил шагами тоннели снаружи, не зная, какой из них станет моим спасением. Какой из них скажет мне, что ты в порядке. Приливы, ты цела. Приливы, прости меня, я тонул без тебя. Ты не ранена? Тебя не обидели? Они…

— Все хорошо, Дак, — бормочу я и ободряюще кладу руку ему на плечо. Он не выглядит убежденным. Морщинка между его бровей становится глубже.

Он тяжело сглатывает, кадык дергается.

— Они заставили тебя выйти за него — за Темного Командора.

Я вздрагиваю, услышав это прозвище, и Дак принимает мою реакцию за страх. В его глазах отражается раскаяние и вина.

— Прости, что не смог защитить. Приливы, Майя, я чуть дворец не затопил, когда узнал. — Его ладони сильнее сжимают мои плечи. — Он… он тронул тебя?

Меня коробит от этого намека.

— Нет. Не тронул. У нас вообще ничего не было… он добр ко мне.

Я не понимаю, почему чувствую потребность защищать Зева перед Даком, но защищаю.

— Добр? — переспрашивает Дак, вскинув бровь. — Никогда не думал, что ты используешь это слово для описания Темного Командора. Ты точно в порядке? — Он подводит меня к сырой каменной стене и помогает сесть, после чего опускается рядом. — Сколько у тебя времени? Рассказывай все.

И я рассказываю.

Говорю о нападении Повстанцев на наши кареты и о первоначальных подозрениях Зева. О нашем шатком перемирии и путешествии через два королевства. Я умалчиваю о ранении стрелой и разделении магии — ему незачем об этом знать. Затем рассказываю о прибытии во дворец и вероломной замене жениха Варадом.

— И Темный Командор просто согласился на тебе жениться? — спрашивает Дак, искоса поглядывая на меня. Он продолжает сканировать меня взглядом, словно ищет скрытые травмы.

— Очевидно, — я фыркаю, демонстрируя обручальное кольцо.

Дак хмурится, глядя на крупный бриллиант в форме капли, мерцающий на моем пальце. На мгновение я пугаюсь, что он заставит меня снять его. Почему эта мысль обжигает, словно кислота?

— Но он не… прикасался к тебе? — спрашивает он с недоверием в голосе.

— Нет, — лгу я без запинки.

Зев прикасался ко мне. Но только когда я сама умоляла его об этом.

Дак качает головой.

— Должно быть, у него проблемы с инструментом, — усмехается он. — Спать с тобой каждую ночь и не прикоснуться? — Тон его голоса становится ниже. — Я-то знаю, что бы я сделал.

Его синие глаза темнеют, он наклоняется ко мне, не сводя взгляда с моих губ. Я каменею, но не от желания, а от проклятого Приливами чувствавины.

— Мне… мне пора идти. Меня хватятся. Нужно обсудить план.

По его лицу пробегает тень разочарования, но он кивает.

— Ты писала, что занимаешься подготовкой к Фестивалю Равноденствия?

— Да. Там будут все знатные семьи. Я заказала зинфаделан — он скроет вкус яда. Ты достал токсиннию?

Дак кивает.

— Бочки готовы. Тебя никто не подозревает? Темный Командор ни о чем не догадывается? Он ведь тоже будет пить?

Сердце пронзает острая боль при мысли о Зеве — холодном, неподвижном, с белой пеной на губах.

Я сглатываю подступившую желчь.

— Нет. Я его обманула.

Почему же тогда я чувствую себя дурой?

Дак притягивает меня к себе.

— Ты отлично справилась, Майя, — шепчет он, его рука лежит на моих плечах тяжелым гнетом. — Мы поставим Арбинж на колени. Когда аристократы и королевская семья погибнут, ты займешь трон. Это будет безопасное королевство для нашего народа. Все, как мы планировали.

Мои губы дрожат, когда я выдавливаю улыбку, но Дак этого не замечает.

— Пармак бродит по столице — его темные глаза позволяют ему. Майя, люди любят тебя. На каждой улице кто-то да восхищается доброй принцессой-целительницей. — Он усмехается. — Они примут твое правление с распростертыми объятиями.

Его слова больно ранят сердце. Я пошла в лазарет не ради плана, а потому что искренне хотела помочь. Потому что я целительница.

Но если это расположило ко мне горожан, полагаю, вреда не будет.

— Я…

Он придвигается ближе. Его горящий взгляд замирает на моих губах, но тело не отзывается, как прежде. Оно помнит, чего хотело раньше. Но сейчас… медлит.

И тут Дак накрывает мои губы поцелуем, от которого я не успеваю уклониться. Я замираю, когда его руки обхватывают мой затылок, притягивая ближе.

Все не так. Приливы, все это кажется неправильным — его вкус, его запах, его тело. Дак, хмурясь, медленно отстраняется. Проводит большим пальцем по моей губе.

— Что случилось?

Я чуть отодвигаюсь.

— Я… нервничаю. Не хочу попасться.

Его губы кривятся в полуулыбке.

— Раньше тебе нравилась опасность тайных встреч. Или тебя возбуждало то, когда на кону стояла моя голова? — Он гладит меня по спине. Жест должен успокаивать, но я лишь сильнее напрягаюсь.

Неправильно. Неправильно. Неправильно.

— То было дома, а не в недрах вражеского дворца. — Я поднимаюсь на ноги, кожа до сих пор зудит от его прикосновения. — Я вернусь завтра.

Не сказав больше ни слова, я оставляю Дака сидеть на полу.



Следующие два дня проходят по привычному распорядку: утро с Фарзиной за планированием Фестиваля Равноденствия и мыслями о гибели правящей верхушки Арбинжа, день — в лазарете.

Но вечера я провожу с Даком.

Планирую.

Предаюсь воспоминаниям.

Предаю…

Это не должно казаться предательством. Я знаю, что Варад организовал убийство моей матери. Лишил меня ее света и тепла. Оставил меня наедине с этим постыдным, изнуряющим страхом перед грозой.

Я годами ждала этого момента. Но теперь, когда он близок, у него вкус пепла.

Я отмахиваюсь от этих мыслей и возвращаюсь в реальность — холодный камень под ногами, слабый шум воды в узких тоннелях… и тяжелая ладонь на моей пояснице.

Неправильно. Неправильно. Неправильно.

Дак сидит рядом со мной на полу пещеры, перед нами развернута карта. Он разглаживает потертую бумагу широкой ладонью, а мерцающий факел отбрасывает странные тени на наши чертежи.

— Темный Командор просто позволяет тебе брать из библиотеки все, что захочешь? — презрительно спрашивает Дак. — Он дурак, если думает, что ты когда-нибудь примешь жизнь здесь. С ним.

Он внимательно изучает мое лицо.

Меня снова охватывает желание заступиться за Зева, но я подавляю этот порыв. В животе тлеет гнев, который я не могу объяснить до конца. Или признать. Он копится с той первой ночи, когда Дак намекнул, что муж мог взять меня силой.

Вместо ответа я указываю на карту, отмечая запасные входы и выходы на случай, если на фестивале все пойдет не по плану.

Дак кивает.

— Ладно. Я передам остальным. Мы будем готовы.

Я собираюсь встать, но он хватает меня за запястье.

— Побудь со мной еще немного, Майя. Я скучал.

Его голос звучит мягко. Этот голос шептал мне слова утешения во время бесчисленных гроз. Этот голос снова и снова возвращал меня к жизни после гибели Суры и Тумаса. Он тянет меня за руку, и я медленно опускаюсь обратно.

— Без тебя дворец — пустая оболочка, — шепчет он, касаясь носом моего уха. — Некому читать мне нотации, сводить с ума. Некому надрать мне задницу.

— Я никогда не могла надрать тебе задницу. — Короткий смешок вырывается сам собой, удивляя нас обоих.

— Это верно, — признает он, и его глаза сияют ярче, чем когда он меня остановил. — Но было забавно наблюдать, как ты пытаешься.

Приливы, я правда по нему скучала. Скучала по этой легкой пикировке. Он единственный, кто знает меня — тайного мага воды, до смерти боящуюся гроз. Дочь погибшей матери и презирающего ее отца. Он был моим лучшим другом долгие годы. Единственным утешением после смерти Суры и Тумаса.

Я не хочу причинять ему боль.

Но сейчас, когда он небрежно закинул руку мне на плечо, что-то изменилось. Я изменилась. Я больше не хочу его так, как прежде. Я все еще люблю его — думаю, буду любить всегда, — но жгучая страсть исчезла.

Тоска давит на сердце ржавым якорем.

Неправильно. Неправильно. Неправильно.

Скоро все изменится.

Я тяжело сглатываю, преодолевая комок в горле.

— Вторая партия провизии прибыла? — спрашиваю я.

Дак потирает шею, усмехаясь.

— Да. И представляешь — Арбинж прислал в три раза больше оговоренного. Мясо, овощи, зерно. Либо кто-то совсем не умеет считать, либо у них столько золота, что они его не замечают.

Я хмурюсь. Это не похоже на ошибку. Впрочем, если это значит, что мой народ не будет голодать, я не стану задавать вопросов. Когда все закончится и Варад будет мертв, они больше никогда не узнают голода.

— Как отец? — Мой голос падает. — Он не ответил ни на одно мое письмо.

В слова прокрадывается горечь, которую я не успеваю сдержать.

Дак вздыхает и целует меня в макушку.

— Он в порядке. Переживает за тебя. Я пытался убедить его написать ответ, но он не видит в этом смысла. Любое письмо прочитали бы несколько раз, прежде чем оно попало бы к тебе.

Не видит смысла? Он мог бы спросить, как я, не раскрывая плана. Хорошо ли со мной обращаются. Не обидели ли меня. Не нужно ли мне чего. Глаза щиплет от слез.

— Эй, — тихо говорит Дак. — Помнишь, как я только появился во дворце? Что вы с Сурой устроили?

Я выдавливаю смешок при этом воспоминании. Мне было пятнадцать, и я была в ярости, что отец назначил мне наставника, не спросив меня. Я ожидала увидеть ворчливого, закаленного в боях старика, а не красавца двадцати лет.

Тумас пытался нас отговорить, как он часто делал, но Суру было не остановить, если она что-то вбила себе в голову. Мы предложили Даку экскурсию по столице, тащили его через снег и лед к открытому морю. Доплыли на каноэ до острова Тарка и бросили его там, уплыв обратно.

— Не самая лучшая наша идея, — смеюсь я, вытирая глаза. — Особенно когда ты просто заморозил воду и пришел обратно по льду, готовый нас придушить.

Дак посмеивается.

— Я был чертовски зол. Тогда я понял, что с тобой мне скучно не будет. — Он берет меня за щеку, и вся веселость исчезает с его лица. — Я знаю, как тебе тяжело. Я вижу это — ты стала другой. Но почти все закончилось, Майя. Все это было не зря. Потерпи еще немного. Ради меня.

Я смогу.

Я вытерплю.

Только ложь, в которую мы выбираем верить, позволяет нам двигаться дальше.

Глава 45



Грегоран и Фрейнк сопровождают меня по пути в лазарет. Походка у меня вялая, плечи поникли, будто на них взвалили тушу неподъемного овцебыка. Больше всего на свете мне хочется сейчас лежать в постели, зарывшись лицом в подушку, которая еще хранит едва уловимый аромат дыма — запах Зева, слабеющий с каждым днем. Мои ночи полны тревог, я постоянно ворочаюсь. Это настоящая пытка. Жаль, что не удалось поспать подольше этим утром.

Но принцессам не положено нежиться в постели.

Или выбирать.

— Принцесса? — Грегоран прочищает горло. Он смотрит на меня в ожидании ответа, когда мы заворачиваем за угол. Приливы. Я прослушала его вопрос.

— Прости, что ты сказал? — спрашиваю я.

— Я спросил, все ли в порядке?

Я напрягаюсь. Он что-то заподозрил?

— С чего бы мне быть не в порядке?

Лицо Грегорана краснеет, он украдкой бросает взгляд на Фрейнка, идущего позади.

— Прошу прощения, принцесса. Не хотел быть навязчивым. Принц Зевейр велел нам присматривать за вами, пока он в отъезде. А вы выглядите… печальной.

Я поджимаю губы, когда новая волна вины, словно безжалостный прилив, обрушивается на сердце. Конечно, он попросил стражу следить, чтобы я была счастлива. Конечно, он, вероятно, беспокоится обо мне прямо сейчас.

И все же, я не печальна. Я… я сосредоточена. И мне нужно больше спать.

— Благодарю за беспокойство.



Я подавляю зевок, передвигаясь по тихому лазарету, поправляю подушки и разглаживаю простыни. Созон отправился домой, а последний пациент ушел вскоре после него.

Мой взгляд задерживается на койке, где Зев кормил меня супом с ложки. Другие мужья так же носятся со своими женами? Что-то мне подсказывает, что нет. Перед глазами появляются его теплые серые глаза, и новая отрезвляющая волна вины накрывает с головой.

Я не могу позволить Зеву умереть.

Просто не могу.

Я не дам ему выпить отравленного вина.

Он простит меня за то, что я сделала, и за то, что еще предстоит сделать. Я уверена в этом. Он ненавидит своего отца и брата не меньше, если не больше, меня. Я смогу убедить его.

Мы могли бы править Арбинжем и Тундрейном вместе.

Но отец… смогу ли я убедить его оставить Зева в живых? Принять его как зятя?

В памяти всплывает ледяной голубой взгляд отца, и я невольно вздрагиваю. Буду решать проблемы по мере их поступления.

Пока что нужно сосредоточиться на насущном.

Придерживаться плана. И сохранить Зеву жизнь.

Шкафчики тихо щелкают, пока я открываю и закрываю их.

Где же оно?

Разноцветные флаконы, рулоны бинтов, ряды острых инструментов.

Нет, нет, нет.

Еще пара банок, и вот оно.

Масло червякоры. Действенное противоядие почти от любого яда.

Если Зев все же выпьет зинфаделан, если я не успею объясниться вовремя, я буду готова. Мои пальцы сжимают прохладный стеклянный пузырек, и вдруг…

Кто-то прочищает горло за спиной.

Я замираю. Проклятие. Настолько ушла в свои мысли, что не услышала шагов.

Я медленно поворачиваюсь, упираясь спиной в столешницу.

Это король Варад.

Глава 46



Холодные зеленые глаза оценивающе скользят по моему обручальному кольцу. Увидел ли он масло червякоры, прежде чем я закрыла шкафчик?

— Ваше величество. — Я приседаю в глубоком реверансе. Желудок сводит. — Не ожидала вас увидеть.

— До меня дошли слухи о твоем рвении, — говорит он, небрежно обводя рукой скудное убранство лазарета. — Созон тобой очень доволен. — Король хмурится, словно ему противна сама мысль о том, что кто-то может быть мной доволен. — А ему трудно угодить.

Я не знаю, какого ответа он ждет, поэтому молчу, стараясь выглядеть скромной и слабой. Безвредной.

— Прогуляемся. — Это приказ, а не просьба.

Он шагает прочь, ожидая, что я последую за ним без лишних вопросов.

Так я и поступаю. Играю свою роль.

Я нагоняю его в коридоре, следую за ним чуть поодаль, в то время как стражники семенят следом. Одним взмахом руки Варад отсылает Грегорана и Фрейнка прочь. Тяжелый топот их сапог затихает, и мне приходится бороться с желанием обернуться и пронзить их гневным взглядом за то, что они меня бросили.

Варад знает? Я иду навстречу собственной смерти?

Тревога яростным приливом терзает нервы, вымывая последние остатки спокойствия. Сердце колотится о ребра, руки сплетаются в замок. Я жду, что он заговорит, но этот ублюдок использует свое молчание как оружие.

Он приводит меня в помещение, где я раньше не бывала, скрытое за двумя величественными деревянными дверями. Внутри узкий коридор — нечто вроде галереи. Стены уставлены большими картинами в затейливых золоченых рамах, между которыми встроены изящные фонари. Варад буравит меня взглядом, пока мы идем вместе.

Это портреты королевской семьи за многие века.

Арбинжская версия Зала Предков.

— Мой прадед Зерамар и его жена Луна, — говорит Варад, останавливаясь перед полотном. Мужчина на нем пугающе похож на Зева. — Маг шторма и маг земли. Грозный союз.

Он называет имя каждого монарха, мимо которого мы проходим. Некоторые мужчины стоят в одиночестве — они не брали жен, лишь заводили детей от могущественных знатных магов, а после бросали женщин на обширных земельных наделах.

Мой шаг сбивается.

От картины передо мной перехватывает дыхание.

Мужчина явно из Арбинжа — загорелая кожа, стальные глаза, темно-зеленая туника. Но женщина…

Это моя бабушка.

Турма, с ее ледяным голубым взглядом и бледной кожей. На ней гордые сине-белые цвета Тундрейна.

Я опускаю глаза. Обе ее руки на месте.

— Ах, да, — произносит Варад, сложив руки за спиной. — Турма. Кузен Фарейнз так и не оправился после того, как она ушла.

Я резко поворачиваюсь к нему, пытаясь совладать со своим языком. Но он не слушается.

— Как и моя бабушка. После того как он отрубил ей руку.

Варад бросает на меня странный взгляд.

— Хм. Полагаю, мне не стоит удивляться той лжи, которой тебя пичкали.

Он идет дальше по коридору. Мои туфли гулко цокают по полу, когда я пытаюсь поспеть за ним.

— Что вы имеете в виду?

— Турма была здесь счастлива с Фарейнзом. Влюблена. Я видел это своими глазами. Но твой прадед передумал. Послал воинов вернуть ее домой. Против воли. Они проникли во дворец, ворвались в их покои. Фарейнз пытался ее защитить — ему отсекли руку ледяным осколком. Турма согласилась вернуться, чтобы спасти ему жизнь. Но перед этим сама отрубила себе руку. — Он тяжело вздыхает и качает головой, будто эта выдуманная история его искренне печалит. — Это был последний раз, когда маг воды ступал на землю Арбинжа.

Гнев закипает внутри, с каждой секундой становясь все острее. Хочется плюнуть ему в лицо. Он правда ожидает, что я поверю, будто бабушка сама отрубила себе руку? Из извращенного чувства любви?

Должно быть, он видит ярость, которую я не могу скрыть — мои сжатые кулаки и испуганно-злую гримасу, — но, к моему удивлению, Варад не отчитывает меня. Вместо этого он машет рукой и продолжает путь.

— Я привел тебя сюда не для того, чтобы спорить о судьбе Турмы. Я хотел показать тебе… — он останавливается перед картиной, скрытой темным бархатом, — это.

Я просто смотрю на него. С терпением голодной снежной росомахи он жестом велит мне снять ткань. Она сползает на пол темной лужей.

Дыхание перехватывает.

Это Зев и я. В день нашей свадьбы.

Я смутно помню этот момент. Мы повернулись лицом к толпе, готовые идти по проходу вместе. Художник идеально передал темные волосы, вьющиеся у плеч, глубокий синий цвет моих глаз, детали моего платья. Я смотрю на гостей.

А Зев? Он смотрит на меня. Его рука сжимает мою, он готов вести меня по усыпанному лепестками проходу, на губах легкая улыбка. Это произошло сразу после того, как он поцеловал меня.

Боль и отчаяние сжимают сердце.

Варад молчит, лишь внимательно наблюдает за мной, пока я изучаю картину.

— Она… она прекрасна.

Варад лишь хмыкает и машет мне рукой, направляясь к выходу из галереи.

Наша маленькая экскурсия, судя по всему, еще не окончена.

Мы входим в тронный зал. Я не ступала сюда с того самого дня, как приехала в Арбинж. С тех пор, как Варад выбрал для меня Зева вместо Фарамира и решил мою судьбу.

В прошлый раз я была лишь разменной монетой.

Теперь я — нечто иное.

Просто еще не поняла, что именно.

— Сядь на трон.

— Я… что? — Из всего, что он мог сказать, это было самым неожиданным.

— Садись.

Это ловушка? Какая-то проверка?

Ладони становятся влажными, но я поднимаюсь на возвышение, лишь на секунду замешкавшись, прежде чем опуститься на трон, держа спину прямо и уверенно.

Как королева.

Холодный взгляд Варада пробегает по мне, зеленые глаза сужаются, прежде чем он удовлетворенно хмыкает. Одним движением руки он велит мне следовать за ним, когда выходит из зала. Снова. Я спрыгиваю с трона. Коридоры проносятся перед глазами, но кожу покалывает от ледяного ужаса. Куда он меня ведет? Инстинкты вопят, но я не знаю, чего именно стоит опасаться.

Затем он ведет меня в сады, где я вышла замуж за его сына. Солнечный свет пятнами ложится на траву, прохладный ветерок шелестит золотыми листьями. Варад садится на каменную скамью поблизости.

Я присоединяюсь к нему, чувствуя себя такой же жесткой, как холодный камень под телом.

Напряженное и тяжелое молчание тянется минутами.

Чего он хочет? До сих пор мне удавалось его избегать, но я не рассчитывала, что Варад сам найдет меня.

— Майя, — произносит он медленно, словно пробуя мое имя на вкус. — Майя, королева Арбинжская.

Неужели Приливы лишили его рассудка?

Варад глубоко вздыхает. Он не смотрит на меня, когда тихо говорит:

— Я не думал, что ты выйдешь за моего сына. Когда ты это сделала, мои планы рухнули.

Я напрягаюсь. Зачем он говорит мне это?

— Вы собирались держать меня в плену. Или убить.

Его губы кривятся.

— В плену — да. Убивать тебя я бы не стал. Я бы потерял рычаг давления.

Я усмехаюсь, чувствуя, как внутри закипает яростный гнев.

— И каков был ваш план?

— Заставить твоего отца помочь мне в борьбе с Восстанием. Забрать его земли. Ресурсы. Все, что он отдал бы за свою наследницу. — Он проводит рукой по волосам, и этот жест настолько напоминает Зева, что сердце пропускает удар.

— Мой сын влюблен в тебя, Майя, — говорит Варад как о чем-то само собой разумеющемся.

Воздух покидает легкие.

Я хочу ему верить.

Хочу так сильно, что кости ноют от желания.

— Я этого не планировал. Но от этого правда не становится менее истинной. Я вижу это в его глазах, когда он смотрит на тебя. И в его ярости, когда на тебя смотрит кто-то другой. — Он наконец смотрит на меня. — И я хочу, чтобы мой сын был счастлив.

А почему тогда ты убил его мать?

— Я готов отложить эту многолетнюю войну ради него. Если ты дорожишь Зевейром, а я подозреваю, что это так, возможно, ты сможешь сделать то же самое. Представь: настоящий союз между нашими королевствами? Основанный на доверии? Ничто не сможет нас остановить.

Если он догадывается о плане с фестивалем, это искусный ход. Предложить милосердие, прежде чем я совершу преступление. Заманить в ловушку, чтобы я выдала себя.

Он ждет ответа, но я молчу.

— Почему вы назвали меня королевой Майей? — спрашиваю я, скрещивая руки и защищаясь от пронизывающего воздуха. — Фарамир будет королем, не Зевейр.

Варад проводит резцами по нижней губе, и снова этот жест так напоминает мне Зева, что сердце замирает.

Я ненавижу его.

Ненавижу человека, который убил мою мать, но так похож на моего мужа.

— Фарамир… мягко говоря, неуравновешен, — говорит Варад, хмурясь. — Это моя вина. Он не получил той материнской теплоты, что досталась Зевейру. Мой старший сын излишне жесток. Злобен. Он неподходящий король для Арбинжа.

От слов Варада стынет кровь.

— Вы хотите, чтобы Зевейр стал королем? — шепчу я, широко открыв глаза. Он кивает. — А как же Фарамир? Он не отступит просто так.

Варад протирает глаза ладонями.

— Нет. Не отступит. Если я смогу обеспечить союз с Волкой, возможно, он согласится жениться на их принцессе и править их островом. Если же нет… — он замолкает, на его лице появляется мрачное выражение.

Кровь закипает.

— Вы хотите разрушить жизнь невинной девушки, выдав за него?

Конечно, хочет. Он был бы вполне доволен, если бы я вышла за его безумного сына. Пока Зев не разрушил его планы.

Острые зеленые глаза впиваются в меня, губы сжаты в тонкую линию.

— Я делаю, что должен. Ты можешь считать меня монстром, Майя, но я действительно люблю своих сыновей. Обоих. И, как я сказал, Зевейр любит тебя. Оставь обиды в прошлом и подумай, чего хочешь ты. Все это может стать твоим.

Я обдумываю его слова. Через несколько минут он поднимается и возвращается во дворец.

Я не замечаю, сколько времени остаюсь в садах после его ухода.

Мой сын влюблен в тебя.

Смаргиваю слезы. Непроизвольно взгляд падает на обручальное кольцо — зеркальное отражение материнского кулона.

С судорожным вздохом я крепко сжимаю его, и острый кончик слезы болезненно впивается в кожу. Шторм, который ее убил, все еще живет во мне. Ничто не может унять гром в моей груди.

Может, он и способен забыть прошлое.

Но я — нет.

Глава 47



Зева нет уже неделю.

Прошлой ночью была буря. Все это время я провела, свернувшись калачиком под одеялом и прижав ладони к ушам, мое лицо намокло от слез. Я то ли заснула, то ли отключилась — не знаю, но на следующее утро проснулась с острым чувством отвращения к самой себе.

— Не желаете взглянуть на схему рассадки гостей? — спрашивает Фарзина, вырывая меня из раздумий.

— Ой, нет, все в порядке. Уверена, там все идеально.

Ее улыбка становится шире, на левой щеке задорно вспыхивает ямочка.

— Что-нибудь еще? — спрашивает она. — Я заберу ваше платье у швеи. Поверить не могу, что до Фестиваля осталась всего неделя! Скоро начнут прибывать гости.

Я не могу разделить восторг Фарзины — чувство вины, замешательство и нерешительность разрывают меня на части.

— Жду не дождусь.

Я улыбаюсь ей так, будто все хорошо. Будто не проплакала всю ночь в подушку Зева. Будто не целовала одного мужчину, думая при этом о другом. Ложь отдает горечью на языке, но я все равно ее проглатываю.

Я научилась мастерски притворяться.

Все должно быть просто.

Проникнуть. Отравить. Править.

Так почему же сердце сжимается каждый раз, когда я вспоминаю улыбку Зева? Почему руки дрожат, когда я касаюсь Дака? Словно тело уже решило, что принадлежит кому-то другому, и оно не станет его предавать.

Хотя я уже предала.



День проходит как в тумане. Не помню, что ела на обед, какие раны лечила и кто из стражников следовал за мной по пятам в коридорах. Когда солнце заходит за горизонт, я плетусь по тоннелям Даврана. Теперь они мне знакомы. Даже факел не нужен.

Дак уже ждет. Он тут же заключает меня в объятия. Не могу сказать, что мне это неприятно — он теплый и родной. Он заботится обо мне. Любит меня. Он мой друг. Вот только все это кажется неправильным, ведь он думает, что мои чувства не изменились.

— На, попробуй, — говорит он, протягивая мне слоеную выпечку. — Арбинжийцы могут быть редкостными козлами, но их еда? Восхитительна.

Я заталкиваю угощение в рот одним махом.

Дак усмехается.

— Ах, эти твои манеры истинной леди. Одна из вещей, которые я люблю в тебе больше всего.

Я смеюсь слишком громко, будто если буду хохотать до упаду, то не замечу холода, сковывающего меня изнутри. Замечает ли Дак, что моя улыбка не касается глаз? Я жую и глотаю, хотя стены вокруг будто смыкаются.

Дак смахивает крошку с уголка моего рта.

— Прошлой ночью была буря, — аккуратно говорит он. — Ты как, в порядке?

— Да, — лгу я. Мне не хочется говорить об этом.

— Могла бы спуститься сюда. Я ждал тебя. Думал, понадоблюсь.

В его словах сквозит меланхолия, она же читается в поникших плечах.

— Я стала лучше справляться в одиночку.

Снова ложь.

— А что ты делал во время бурь после моего отъезда? У тебя, должно быть, куча свободного времени, раз больше не нужно нянчиться со мной.

— Ты же знаешь, я никогда не считал это обязанностью, — мягко говорит он, убирая прядь волос с моего лица. Он не замечает, как напрягается моя спина, когда он придвигается ближе. Дак шумно выдыхает, о чем-то раздумывая. — Вообще-то, мне кажется, после твоего отъезда бурь не было.

— Правда? — я хмурюсь. — Это кажется… несправедливым.

Дак лишь что-то напевает под нос, его голубые глаза темнеют. Он придвигается еще ближе.

— Я скучаю по ночам в твоей постели.

Отстранившись, я опускаю руки.

— Большую часть тех ночей я была в отключке.

— Мне нельзя скучать по тому, как я тебя обнимал?

Он смотрит на меня так пристально, что внутри все переворачивается.

— Что-нибудь еще нужно подготовить к Фестивалю? — спрашиваю я.

Дак пару мгновений изучает мое лицо, прежде чем ответить. Его губы сжимаются.

— Думаю, нет. Мы готовы. Остается только ждать.

Я встаю, вытирая ладони о бедра.

— Тогда я пойду.

— Майя, подожди, — Дак быстро вскакивает. Он берет меня за щеку. — Я… ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Даже если ты и Командор… даже если бы он заставил тебя… я бы все равно хотел быть с тобой. Я всегда буду тебя любить.

Его голубые глаза светятся искренностью и уязвимостью, но мое сердце словно онемело, будто его несколько дней прижимали к безжалостному льду.

— Знаю, — шепчу я. — Просто… сейчас все по-другому.

Он прижимается ко мне, заставляя отступать, пока я не упираюсь спиной в стену. Дак опускает свой лоб к моему.

— Все наладится. Все станет как прежде.

Сердце ноет в груди. Больше всего на свете я хочу желать этого. Все стало бы намного проще.

Но я не хочу.

— Дак…

Он сокращает расстояние между нами, впиваясь в мои губы отчаянным поцелуем. В нем чувствуется безнадежность. Он пытается удержать меня.

И я позволяю.

Позволяю ему притворяться, что все это по-настоящему, что я все еще его. Но часть меня уже принадлежит другому и именно эту часть себя я ненавижу больше всего.

Я отворачиваю голову, мягко отталкивая его в грудь.

— Дак, — вздыхаю я. — Дак, остановись.

— Майя, прошу тебя, — стонет он мне в губы, снова пытаясь поймать их. Он поднимает мою ногу, заставляя обхватить его талию. — Просто… пожалуйста.

Я не останавливаю его. Это легче, чем объяснять, какая буря бушует у меня в душе.

Поэтому я позволяю ему целовать себя. В безмолвной капитуляции. Прощальном подарке.

Он не знает, что это конец, но я знаю.

Я закрываю глаза и позволяю ему обнимать меня. Не потому, что хочу этого, а потому, что он любил меня так долго. И я все еще люблю его в ответ, по-своему. Просто этого недостаточно.

Это мое прощание.

Последний раз Дак целует меня.

И внезапно резко отстраняется. Недоумение в его голубых глазах сменяется страхом.

— Чт…

Он так и не успевает задать вопрос.

Его тело содрогается в конвульсиях, воздух вокруг него так и трещит. Я в ужасе наблюдаю, как его конечности сводит судорогой.

Треск становится громче. Запах горелой плоти пропитывает воздух, смешиваясь с металлическим привкусом.

Свет гаснет в его голубых глазах, и он оседает на пол.

Дыхание перехватывает.

Сердце останавливается.

За спиной Дака стоит мой муж.

И более жуткого зрелища я не видела за всю свою жизнь.

Глава 48



Зев возвышается надо мной, ярость струится по его коже, словно воплощенная молния. Воздух вокруг него шипит, лицо искажено маской гнева. На лбу пульсирует толстая вена, на шее вздулись сухожилия.

Я отвожу взгляд, сердце бьется о ребра с силой бури. Глаза натыкаются на безжизненное тело Дака. Отчаяние когтями царапает горло, грудь, саму душу.

Дак. Он этого не заслужил.

Дак, который научил меня сражаться и управлять силой.

Дак, который обнимал во время гроз, когда отец отворачивался от меня.

Дак, который последовал за мной на вражескую территорию, когда я хотела мести.

Дак, который умер, зная, что я больше не люблю его так, как прежде.

Сдавленный крик срывается с моих губ. Я осознаю, что этот звук принадлежит мне, лишь когда он затихает. Колени ударяются о камень, но я не чувствую боли. Вижу только Дака — он свернулся клубочком, будто спит.

Он не мог умереть. Не мог.

Я падаю на колени, баюкая его голову. С лицом мокрым от слез я провожу рукой по его щеке. Кожа еще теплая, но, Приливы… его глаза.

Они открытые. Безжизненные.

Что я скажу его отцу?

Горе выползает из пустоты в расколовшемся сердце, затапливая вены ядовитой агонией. Это моя вина. Все это моя вина.

Медленно я поднимаю глаза на Зева.

Он не шевелится. Застыл как статуя, с каким-то странным выражением лица. Его грудь тяжело вздымается, пальцы сжимаются и разжимаются. Он открывает рот, но вместо рева вырывается лишь судорожный вздох. Секундная слабость, и его лицо снова превращается в камень.

Внутри меня вскипает неистовая мощь — не мягкая, исцеляющая сила, а дикий прилив воды. Она беснуется, отчаянно стремясь на волю после месяцев подавления. Он убил Дака.

Я скалюсь.

Вода зовет…

…и я откликаюсь.

Резким взмахом руки я поднимаю воду из ручья — зазубренную, стремительную. На одну ослепительную секунду я упиваюсь этой силой. Этой яростью.

Глаза Зева потрясенно расширяются.

Я выбрасываю руку вперед. Водяной поток врезается ему в грудь, швыряя через тоннель. Раздается глухой удар — он впечатывается спиной в каменную стену.

Мое преимущество длится недолго. Пошатываясь, он поднимается на ноги, и от мстительного гнева в его стальных глазах я перестаю дышать. Ненависть искажает его черты, губы сложились в звериный оскал, на лбу бьется вена.

Это не Зев. Это Темный Командор.

И я стала его личным врагом.

Он поднимает руку, и я кожей чувствую: это не предупреждение.

Темный Командор намерен меня убить.

Моя рука описывает в воздухе изящную дугу. Точно так, как учил Дак. Вода снова поднимается, тонкие струи сплетаются в толстые жгуты. Поток летит ему в грудь, но на этот раз муж готов — он легко перекатывается в сторону.

Я не заморозила воду перед тем, как направить ее в его сердце. Не знаю почему.

А стоило бы.

Потому что в зале темнеет. Я приоткрываю рот в неверии — камни над головой «плачут», там собираются зловещие грозовые тучи.

Приливы, я тону.

Мой муж призвал бурю под землей.

Я делаю неуверенный шаг назад.

Взгляд прикован к рокочущим тучам. Резкий раскат грома, и я вздрагиваю. Спина касается стены в тот самый миг, когда вспышка молнии прорезает пространство.

Легкие сдавливает тисками. Дышать нечем.

Тучи становятся гуще, темнее, ниже.

Гром гремит все громче, но оглушительный звон в ушах перекрывает его. Колени подкашиваются. Стены пещеры смыкаются вокруг меня, тьма становится все гуще. Тени поглотят меня целиком.

Снова вспыхивает молния, обжигая лицо электрическим жаром.

Я пытаюсь закричать, но воздуха не хватает — вырывается лишь приглушенный всхлип. Рваные вдохи отдаются эхом в ушах. Приливы, здесь нет кислорода. Гнев мужа выкачал его из пещеры. Гром рокочет все ближе, в глазах темнеет.

Вода не должна сочиться из камня.

Гром не должен сотрясать свод.

Я не должна чувствовать молнию на своей коже.

Сквозь мглу я вижу приближающиеся черные сапоги — каждый размеренный шаг звучит как смертный приговор.

Буря в его серых глазах куда страшнее той, что он призвал.

— Сколько же лжи ты успела мне наговорить, жена, — выплевывает Темный Командор, останавливаясь передо мной. — По крайней мере, твой страх оказался правдой.

Тьма захлестывает меня, и не остается ничего.

Глава 49



— Ты убила меня, Майя, — голос звучит хрипло, надломленно.

Нет. Нет, нет, нет.

Обвиняющие и холодные голубые глаза смотрят прямо на меня.

Мертвые.

— Ты больше не любишь меня. Но тебе не обязательно было убивать меня из-за этого.

Нет, нет. Я…

— Просто продержись еще немного.

Дак.

Сознание возвращается резким, болезненным толчком. Я жадно глотаю воздух, но легкие отказываются впускать его. Грозовые тучи висят над головой, вокруг сверкают молнии. Лицо обжигает вкрадчивым жаром искр.

Зажмурившись, я жду следующего удара грома.

Секунда. Другая.

Его нет.

Земля под ногами качается. Я двигаюсь. Веки вздрагивают — жесткие деревянные сиденья, дверь в стене… я в карете.

Пытаюсь пошевелиться, но не могу.

Дерьмо. Руки прикованы к стене. Судя по боли в плечах и онемевшим запястьям, я в кандалах уже не один час. Приливы, сколько же я была в отключке?

Карету подбрасывает на ухабе, и я влетаю плечом в стену. Дерево скрипит. Цепи впиваются в кожу. В этом тесном пространстве дыхание превращается в туман, будто я в склепе.

Воздух трещит, и я чувствую его присутствие.

Я не одна.

— Какое облегчение, жена, — цедит он, его голос сочится ядом. — Я уже начал беспокоиться, что ты никогда не очнешься.

Я не хочу на него смотреть.

Мой муж.

Не хочу видеть эти серые глаза, сверкавшие яростью, когда он убивал Дака.

Глаза, которые, без сомнения, будут полны ненависти, стоит им встретиться с моими.

— Маг воды, — размышляет Зев. Его голос холоднее земель Тундрейна. — Месяцами прямо у меня под носом. В моей проклятой небесами постели.

Я заставляю себя встретить его каменный взгляд. Белки глаз красные. На лице мужа нет ни капли тепла.

Это Темный Командор, выкованный из молний и стали.

И он меня ненавидит.

«Майя, прошу. Просто… пожалуйста.»

А потом — пустота.

Может, я это заслужила. Этот яд в голосе, этот взгляд, будто я грязь под его сапогами. Я предала его.

Но таков и был план. С самого начала.

И мне кажется, я тоже его ненавижу. За то, что он сделал. Дак не заслуживал смерти в ужасе и смятении. С осознанием того, что я его больше не люблю.

Так что да, я его ненавижу. Я обязана ненавидеть, если хочу выжить.

Он собирается меня убить. А как иначе? Тайный Маг воды, замышлявший убийство не только его, но и всей его семьи?

Я выпрямляю спину настолько, насколько позволяют цепи. Каждый стук колес отдается в черепе. Железные кандалы впиваются в плоть. Не могу шевельнуться, чтобы металл не заскрежетал о металл. Оглядываю карету, пытаясь за что-то зацепиться.

Взгляд Темного Командора становится острее.

— Узнаешь? — спрашивает он, и в стальных глазах вспыхивает блеск. — Та же конструкция, что и в карете для заключенных, на которой мы выехали из Тундрейна. Показалось символичным закончить наше путешествие так же, как оно началось.

Кровь стынет в жилах.

Он действительно намерен меня убить.

Я судорожно вздыхаю.

Он был бы глупцом, если бы оставил воду внутри кареты, но снаружи наверняка есть источник — ручей или река. Приливы, мне хватило бы и лужи.

Я тянусь к своей силе, пытаясь нащупать хотя бы крошечную каплю.

И… ничего.

Не работает. Там, где должна быть сила, лишь зияющая пустота.

У меня вырывается разочарованный стон.

Его губы застывают в холодной усмешке.

— Впервые в железных цепях?

Я смотрю на него с яростью.

— Зачем ты на самом деле приехала в Арбинж? — спрашивает он.

— Сними оковы, — я вкладываю в голос весь лед, на который способна, хотя от жара его взгляда можно вспыхнуть.

Уголок его рта приподнимается в жестоком подобии улыбки.

— Отвечай на вопрос.

— Нет.

Он наклоняется вперед — огромный и угрожающий в тесном пространстве. В мгновение ока его рука смыкается на моей шее. Он не сжимает — пока нет — но намек понятен без слов.

Темный Командор придвигается еще ближе, и я вжимаюсь в стену настолько, насколько позволяют цепи.

— Это тот самый момент, когда ты скажешь мне не прикасаться к тебе? Потому что ты принцесса Тундрейна? — его голос опускается до вкрадчивого шепота, пронизанного насилием. — Скажи мне, это была настоящая ты? Или просто очередная маска?

Я тяжело сглатываю, и он ухмыляется, хотя скорее обнажает зубы в оскале. Длинный палец скользит по ключице — ожерелья нет. Я содрогаюсь вопреки воле.

Беспомощная добыча под его ненавидящим взором.

— Зачем ты приехала в Арбинж? Не лги мне. Я не стану спрашивать снова, жена.

Я хочу, чтобы он перестал меня так называть — это издевательское обращение звучит как угроза.

— Чтобы выйти замуж за твоего брата! — огрызаюсь я. — Мы уже обсуждали это раньше, помнишь?

Видимо, это не тот ответ, который он ждал.

Небо снаружи темнеет, поглощая слабые отблески света, пробивавшиеся сквозь маленькое окно.

Далекий рокот грома издевается надо мной.

Темные тени тянутся по стенам, словно щупальца. Живот сводит судорогой, я крепко сжимаю зубы, униженная знакомым ужасом, когтями впивающимся в грудь.

Темный Командор откидывается назад, широко расставив колени и небрежно сложив руки на животе.

— Я призову бурю прямо в карете, если ты того желаешь. Но тогда ты снова упадешь в обморок, как жалкий, хнычущий ребенок, и мне придется ждать, пока ты очнешься, чтобы начать все сначала. Так что облегчи жизнь нам обоим и говори. Зачем. Ты. Приехала.

Его слова терзают мое и без того израненное сердце.

Его жестокость выверенная и точная.

Воздух меняется — становится гуще, влажнее. Словно дыхание моря перед тем, как оно поглотит тебя.

Я вызывающе вскидываю подбородок, упрямо сжав губы.

Он вздыхает.

— Ты собиралась отравить всех на Фестивале Равноденствия.

Шок захлестывает меня, и я не могу сдержаться — рот приоткрывается сам собой.

— Я приказал обыскать тоннели. Там были заготовленные бочки Токсиннии. — Он подпирает подбородок рукой, пронзая холодным взглядом. — А масло червякоры в моих покоях?

В его покоях.

Не в наших.

— Для кого оно предназначалось? Для твоего мертвого капитана?

При упоминании Дака на глаза наворачиваются слезы. Я отворачиваюсь. Не могу больше ни секунды смотреть на его убийцу.

— Для кого оно было? — рычит он, подаваясь вперед.

Молчание.

Потолок будто опускается с каждой секундой. Словно буря снаружи давит сверху, сжимая воздух, раздавливая меня дюйм за дюймом.

Вспыхивает молния, заливая меня мучительным светом.

— Для ког…

— Для тебя! — слезы катятся по щекам. — Оно было для тебя!

На мгновение он просто застывает, глядя на меня.

— Хватит лгать, — его голос смертельно спокоен.

— Клянусь Приливами, оно было длятебя!

В следующее мгновение он перелетает через карету, упираясь ладонями в стену и зажимая мою голову между ними.

— ХВАТИТ. ЛГАТЬ! — рявкает он мне в лицо.

В этом гробу из дерева, стали и насилия гром звучит еще громче. Меня тошнит, желчь подступает к горлу. Запястья дергаются в оковах.

Мне не выбраться. Мне не выбраться.

Были ночи, когда он обнимал меня во время бурь, и его голос мягко звучал над ухом. Теперь он сам — буря. И он больше никогда меня не обнимет.

Я втягиваю голову в плечи. Не горжусь этим, но я в ужасе. Его ярость неописуема.

Он внушает ужас.

Я не знаю, как мне спастись. Как убежать от него.

И смогу ли я вообще.

Тяжело дыша, он опускается обратно на скамью и с силой проводит рукой по губам.

— Ты собиралась отравить всех на Фестивале. А потом что? Править Арбинжем и Тундрейном вместе со своим капитаном? — он цокает. — Жаль, что он мертв. Вы могли бы править вдвоем, как романтично.

Горе сменяется гневом при его небрежном упоминании убийства Дака.

Да как он смеет?

— Кажется, тебя больше задело то, что ты застукал меня с другим, чем тот факт, что я замышляла убить твою семью и захватить трон, — шиплю я и издевательски улыбаюсь. — Бедный маленький командор. Не можешь пережить разбитое сердце?

Снова раздается громкий раскат грома, но я заставляю себя встретить его взгляд, не вздрогнув. Впервые с тех пор, как я очнулась в цепях, преимущество на моей стороне.

Его руки сжимаются в кулаки, костяшки белеют. Низкое рычание разносится по тесному пространству. Его плечи вздрагивают, и на мгновение мне кажется, что он меня ударит.

Я бы этого хотела.

Но он этого не делает. Лишь продолжает сверлить меня взглядом.

— Куда ты меня везешь?

— К границе.

Я удивлена его ответу.

— Ты убьешь меня?

— Может быть. Еще не решил. — Он говорит это так обыденно, будто еще не определился, что съесть на ужин.

Я тяжело сглатываю.

— Что ты сделал с его телом? — шепчу я.

Темный Командор смотрит на меня прищурившись, на челюсти играют желваки.

Я готовлюсь к очередной жестокой колкости, но ее нет.

Карета резко останавливается.

Глава 50



Дорога до границы должна была занять целый день пути. Выходит, я пробыла без сознания всего несколько часов. Впрочем, размышлять некогда: Темный Командор уже нависает надо мной, упершись коленом в деревянную скамью рядом с моим бедром.

Он так близко. Сначала я чувствую его запах — дым, хвоя и призрак безопасности, — и мои предательские легкие жадно вдыхают его. Но перед глазами всплывает образ Дака: безжизненное тело, рухнувшее на землю из-за моего мужа.

Он склоняется, и мое тело делает немыслимое — узнает его.

Мне хочется заживо содрать с себя кожу.

Ненавижу то, как дрожат мои руки. По шее ползет предательский, унизительный румянец. Почему его близость все еще прижигает меня, как клеймо? Его выдох касается моих губ, и под ложечкой сосет, потому что часть меня все еще тянется к этому теплу.

Часть меня все еще хочет его.

И я это ненавижу.

Нетерпеливым движением он освобождает одно мое запястье. Кожа там, где давило железо, покраснела. Он замирает, приковав взгляд к отметине. Его губы сжимаются, но затем он достает другой железный браслет. Тот защелкивается на руке с негромким щелчком.

Железо впивается в плоть, боль уже начинает расцветать. Он проделывает то же самое с другим запястьем, но на этот раз не медлит. Грубая веревка стягивает мои руки вместе.

На запястьях железо, на языке ненависть.

Он грубо хватает меня за локоть и вытаскивает из кареты.

Солнечный свет хлещет по лицу, словно наказание. Небо обрамляют высокие деревья — бесконечное море зелени до самого горизонта.

Я щурюсь от яркости.

— Ты сказал, мы едем к границе, — бросаю я обвиняющим тоном, смерив его яростным взглядом.

— Так не терпится встретить свою судьбу?

Ненавижу его. Ненавижу. Ненавижу.

Он кивает кучеру — худощавому растрепанному мужчине, который не смеет поднять на меня глаз. Щелкает бич, и карета уезжает, оставляя меня одну.

С моим мужем.

Он убьет меня прямо здесь?

Станет ли он утруждать себя похоронами или бросит гнить под солнцем?

Когда карета скрывается из виду, Темный Командор волочит меня через лес, как тушу мяса. Ноги скользят по влажной прелой листве. Со связанными руками я теряю равновесие, этот невыносимый человек тащит меня за собой, словно куклу.

— Куда мы идем? — цежу я сквозь зубы, споткнувшись об очередной узловатый корень.

— Заткнись.

— Клянусь Приливами, если ты…

Он резко разворачивается, обхватывает мою шею огромной ладонью и вжимает в ближайшее дерево. Грубая кора царапает спину. В груди вспыхивает острая и горячая паника. Я подавляю ее прежде, чем она отразится в моих глазах.

Я не позволю ему сломить меня.

Его пылающий серый взгляд полон ледяной ярости и чего-то еще, чему я не могу понять.

— То что? — рычит он, скалясь, его горячее дыхание обжигает лицо. — Похоже, ты не понимаешь, в какой беде оказалась. Будешь испытывать мое терпение? Убью. Будешь раздражать? Убью. Вдохнешь не так? Я. Тебя. Убью. Хватит задавать вопросы.

Я верю ему — стук тела Дака о землю все еще отдается в моем сердце.

Грудь тяжело вздымается, касаясь его груди, ярость бурным потоком несется по венам. Он прав. Мне не стоит его провоцировать. Нужно выждать время и придумать, как сбежать. Моя сила подавлена, и даже будь она со мной, он сильнее. На кратчайшее мгновение его взгляд опускается к моим губам, после чего он отступает и продолжает тащить меня сквозь чащу.

Десять минут спустя мы выходим к небольшому лагерю — три палатки вокруг потрескивающего костра.

Но мое внимание приковывает не огонь.

А шестеро мужчин вокруг него, облаченных в темную кожу и сверкающие доспехи.

Арбинжские солдаты.

Волоски на руках встают дыбом.

Я узнаю одного из них.

Сулон. Правая рука Зева.

В животе завязывается узел, когда я замечаю этого массивного, немигающего зверя.

Судя по чистой ненависти в его холодных глазах, он тоже меня не забыл. Сулон не произносит ни слова — просто сверлит взглядом мои связанные запястья и вытирает лезвие ветошью, уже потемневшей от старой крови.

Я сопротивляюсь, упираясь ногами, пока Темный Командор тащит меня вперед.

Но все бесполезно. Пятки оставляют борозды на примятой траве от края опушки до самого кострища.

— Садись. — Когда я не двигаюсь, его тяжелые ладони ложатся мне на плечи и заставляют опуститься. — Не двигайся.

Я огрызаюсь на него. Солдаты посмеиваются, хотя некоторые с недоумением поглядывают на мои путы. Они знают, что я его жена. Темный Командор жестом подзывает Сулона, и они отходят в сторону, переговариваясь слишком тихо. Остальные пятеро смыкают полукруг вокруг меня.

Ужас жжет вены, точно кислота.

Никогда еще я не чувствовала себя такой беззащитной.

Темный Командор и Сулон говорят вполголоса. Взгляд помощника проходится по мне, словно ржавый нож. Он кивает на каждое слово своего командира, и оба возвращаются к костру, устраиваясь напротив меня. Остальные пятеро расходятся, занимаясь обычными солдатскими делами в перерывах между убийствами.

Муж не удостаивает меня даже случайным взглядом. Другие тоже держатся на расстоянии, стараясь не смотреть в мою сторону.

Все игнорируют меня. Кроме Сулона.

Стоит мне вскинуть голову, как я натыкаюсь на его глаза — вязкий водоворот голода и ненависти. Мне кажется, я становлюсь грязной под его взглядом. Всякий раз, когда муж отворачивается, Сулон находит способ коснуться меня: задевает пальцами волосы, проходя мимо, или толкает своим бедром мое. Каждый раз, когда он рядом, в нос бьет запах ржавчины и прогорклого масла.

Я стискиваю зубы и слежу за ним, внутри закипает ярость, а железные оковы натирают и без того ноющие запястья.



Не могу вспомнить, когда в последний раз что-нибудь пила. Во рту мучительно пересохло, будто я наглоталась песка, но я слишком горда, чтобы просить воду. Солнце медленно скрывается за горизонтом, небо становится темно-фиолетовым. Мужчины бросают дела, чтобы поесть.

Я съежилась у костра, запястья горят, плечи ломит. Взгляд падает на связанные руки — пальцы пусты. Темный Командор забрал кольцо вместе с ожерельем. Я игнорирую укол в сердце.

Это меньшая из моих проблем.

Потому что муж направляется ко мне и опускается рядом.

Ненавижу то, как тело все еще реагирует на его близость — я ловлю себя на том, что подаюсь к нему, прежде чем вспоминаю о своем презрении. Когда я отстраняюсь, он хмурится еще сильнее. Он отрывает полоску вяленого мяса и подносит к моим губам. Скривившись, я отворачиваюсь.

— Ешь, — грубо приказывает он. Тени мечутся по его лицу в отблесках костра.

— Развяжи меня. Я поем сама.

— Нет.

Он снова прижимает мясо к моим губам, и я рычу, дергаясь в сторону от его рук.

Зев мгновение изучает меня, затем пожимает плечами:

— Как хочешь.

Один из солдат, высокий поджарый мужчина с темными глазами, произносит:

— Я могу попробовать покормить ее, сир, если вы беспокоитесь о ее силах. Целитель нам пригодится, если кого-то ранят.

Пауза.

Кажется, муж готов его придушить.

— Нет, — рычит он.

Мой желудок протестующе урчит.

— Погоди, — говорю я солдату. — Я очень хочу пить.

Солдат секунду колеблется, затем берет флягу и делает шаг ко мне.

Он не успевает.

Темный Командор молнией оказывается рядом и выхватывает флягу у него из рук.

— Не приближайся к ней. — Его голос полон яда, он стискивает челюсти.

Солдаты смотрят на меня, хотя и делают вид, что заняты делом.

С тяжелым вздохом Зев возвращается.

— Даже не вздумай ничего выкинуть, маг воды, — шипит он с каменным лицом, приседая передо мной. Я сверлю его взглядом, выставляя вперед скованные железом руки. Идиот. Неужели он забыл, как действует железо?

Он прижимает флягу к моим губам, и я глотаю воду так быстро, как только могу, пока он не передумал. Пока я пью, на его лице застывает странное выражение. Я жду, что он оскорбит меня, сравнит с рыбой или выдаст еще какую-нибудь гадость, но он молчит. Позволяет мне напиться в напряженной тишине.

Когда я заканчиваю, он хватает меня за руку и рывком поднимает.

— Что…

Я не успеваю закончить. Муж тащит меня к дереву и силой усаживает на землю, тяжело давя на плечи.

В венах бурлит гнев, но даже сейчас в местах прикосновений по коже пробегают искры.

Ненавижу себя. Ненавижу его.

— Я могу сбежать, — бросаю я, пытаясь испепелить его взглядом.

Он усмехается.

— Попробуй. Притащу обратно за твои хорошенькие волосы.

Прежде чем я успеваю ответить, он стискивает зубы и стремительно уходит обратно к костру.

Мои бесстыдные глаза провожают взглядом его тунику, обтягивающую широкие плечи, хотя в животе клокочет жгучая ярость.

Я — позор Тундрейна.

С тяжелым вздохом я прислоняюсь к дереву и наблюдаю.

Сулон и еще один солдат — Маги земли: Сулон призвал корни, чтобы закрепить палатки, а другой за несколько минут вырастил какие-то корнеплоды. Трое, судя по всему, лишены дара. Их работа кажется более приземленной — точат оружие, чистят доспехи.

Мужчины негромко переговариваются у огня, и я напрягаю слух.

— …Тундрейнцы… — шепчет Сулон, но остальное не разобрать. Пусть Приливы их поглотят.

— …лагерь? — откликается Зев низким голосом. Он мельком глядит на меня, будто чувствует мой взгляд. Ублюдки понижают голос, и дальше расслышать что-либо становится невозможно.

Не знаю, сколько я так сижу, но в конце концов усталость берет свое. Я борюсь со сном сколько могу — ради Приливов, я связана и окружена врагами, — но в итоге сдаюсь.



Грубая рука скользит по моей лодыжке, задирая штанину и прижимаясь к голой коже. Потные пальцы гладят шею, оттягивают воротник.

— Зев? — бормочу я, пытаясь пошевелиться.

Но не могу.

Мрачный смешок режет по нервам.

— Зев? Как мило.

В лагере тихо. Слишком тихо. Ни шепота, ни стука сапог. Даже костер больше не трещит.

Я распахиваю глаза.

Надо мной навис Сулон. Его полные ненависти глаза блестят в темноте. Одной рукой он сжимает мою голую щиколотку, а другую запустил мне под тунику.

Глава 51



— Здравствуй, принцесса. Помнишь меня? — его голос маслянистый, тошнотворный, под стать ему самому. На губах играет жестокая улыбка, пока он общупывает меня. — Что-то ты сейчас не очень похожа на королеву, а?

— Убери руки, — хриплю я, пытаясь отползти. Он толкает меня на холодную землю, ветки и камни впиваются в спину.

Тяжелый кулак сжимает ворот моей туники.

Резкий треск. Он разрывает ткань до самого пупка, туда, где на животе лежат мои связанные руки.

Он зарывается лицом в мою шею, вдыхает, и, Приливы, меня сейчас вырвет. Собрав все силы, я резко бью коленом ему в пах.

— Сука, — хрипит он, падая в сторону.

Тишину прорезает звонкий хлопок — его ладонь врезается в мою щеку.

Боль взрывается в каждой клетке. Лицо горит огнем.

Что-то теплое течет по губе. Из носа идет кровь.

— Вставай, — рычит он, глядя на меня сверху вниз.

— Нет. — Ненавижу эту дрожь в собственном голосе.

— Живо встала!

Я игнорирую его, осторожно шевеля челюстью. Кажется, зубы целы.

С низким рычанием Сулон хватает меня за руку. Его хватка липкая и непоколебимая, как у мертвеца, притворяющегося живым. Я спотыкаюсь, когда он рывком ставит меня на ноги, и вытягиваю связанные руки, чтобы удержать равновесие.

Из палаток доносится шорох, оттуда медленно выходят остальные солдаты, протирая заспанные глаза.

Но их командира нигде не видно.

Где он?

— Что ты творишь? — шипит один из солдат, тот самый, что предлагал меня покормить. — Она жена Командора.

Сулон смотрит на меня глазами, твердыми как кремень.

— Она в цепях, идиот.

Солдат все еще колеблется, покусывая щеку изнутри. Ясно, что Сулон старше его по званию.

— Я не знаю… — произносит солдат, с тревогой разглядывая мое избитое лицо. — Он спрашивал меня, считаю ли я ее красивой, прежде чем уйти. Вел себя странно. Был злее обычного.

Сулон усмехается.

— Она пленница. А это значит, что она моя.

Никто больше не произносит ни слова. Никто не пытается его остановить.

Его взгляд снова ползет по моему телу, и этот грязный жар обжигает так, словно к коже прижали открытое пламя. Холодные глаза Сулона встречаются с моими.

— Склонись.

Ужас сковывает меня, парализует. Я знаю, что будет дальше.

Он хмурится.

— Склонись, тундрейнская шлюха.

Зрение застилает красная пелена ярости, хотя страх оседает на языке горьким привкусом.

Он не сломит меня. Я, Приливы его подери, принцесса Тундрейна.

Я выпрямляю спину. А затем плюю прямо в его уродливую рожу.

Сулон замирает.

Мужчины в шоке глазеют на нас.

Спокойно, слишком спокойно Сулон вытирает щеку.

А затем бьет меня наотмашь.

Хлесткий удар разрывает тишину, голову откидывает в сторону. На языке взрывается медный вкус крови. Сила удара сбивает меня с ног. Я тяжело падаю на землю.

Кровь течет изо рта, стекает по шее. Острые камни разрывают штаны и кожу на коленях, пока я пытаюсь отползти, но грубые пальцы сжимают мои волосы и дергают назад. Острые иглы боли пронзают кожу головы. Жалобный вскрик подступает к горлу, но я плотно сжимаю губы, запирая звук внутри.

Я не доставлю ему такого удовольствия.

Сулон снова рывком поднимает меня, на этот раз прижимая к своему телу, только это не дает мне упасть.

Мир кренится.

Голова идет кругом.

Его дыхание обжигает лицо, грубые пальцы впиваются в подбородок, заставляя смотреть на него.

— Умоляй меня остановиться, и я, может быть, подумаю, — шепчет он мне в самые губы.

Он лжет. Я знаю, что он не остановится. Он просто садист, который хочет услышать мои мольбы.

— Упрямая маленькая сука, — произносит он почти нежно, когда я не отвечаю. — Не переживай. До конца ночи ты будешь умолять.

Его рука смыкается на моем горле, пальцы впиваются, точно железный ошейник. Давление нарастает быстро — слишком быстро, — пока мои глаза не расширяются от паники.

Я не могу дышать. Его хватка сковала гортань. Мои связанные кулаки молотят по его груди, рукам, бокам — дикие, отчаянные удары, которые не приносят никакого результата. Он даже не вздрагивает. Словно бьешь гору.

И все же я борюсь.

И все же он сжимает.

Легкие горят. Зрение затуманивается. Черные точки мелькают перед глазами, как пепельный снег. Колени подкашиваются, и Сулон заставляет меня опуститься, пока я не оказываюсь перед ним на коленях. Его хватка на шее ослабевает, и я наконец судорожно, всхлипывая, втягиваю воздух.

Тот солдат, что пытался меня покормить… я пробую поймать его взгляд, но он сверлит глазами свои сапоги. Проклятый Приливами трус.

— Видишь? Не так уж плохо, когда ты слушаешься, мм? — Он резко хлопает меня по щеке. Тварь.

С нечленораздельным криком я бросаюсь на него.

Сулон рычит.

Раздается низкий гул.

Не в небе, а в самой земле.

Толстые узловатые корни вырываются из-под земли, обвиваясь вокруг моих лодыжек, пригвождая к месту. Я в немом ужасе наблюдаю, как еще несколько корней поднимаются и оплетают мои запястья, словно извивающиеся коричневые змеи.

Я полностью в его власти. Если я переживу это, то буду преследовать Зева до его последнего вздоха.

Остальные солдаты молча наблюдают — кто-то с тревогой, кто-то с сальным блеском в глазах, будто дожидаясь своей очереди.

Острая, как шипы, паника впивается в мою плоть, когтями рвет грудь.

— Хватит прелюдий, тундрейнская сука, — рычит Сулон, расстегивая ремень.

Приливы, помогите мне выжить.

Помогите прожить достаточно долго, чтобы убить их всех.

Глава 52



Звон пряжки его ремня вспарывает мою решимость, словно нож. Это происходит наяву. Приливы, он собирается…

Он спускает штаны на бедра.

Все затихает — мое сердцебиение, лагерь. Даже ветер.

Желчь подступает к горлу.

Я отказываюсь на него смотреть.

Ему это не нравится.

Кожу головы обжигает болью, когда он вцепляется в мои волосы своей мясистой пятерней, запрокидывая голову назад. Горячие слезы щиплют глаза, застилают зрение, катятся по щекам. Они смешиваются с кровью, заливающей лицо из разбитого носа и треснувшей губы.

— Ты никогда не была прекраснее, принцесса, — шепчет он, с силой вдавливая грубый большой палец в мою нижнюю губу, и оттуда хлещет свежая кровь. Огромные руки лапают меня, сжимая везде, куда могут дотянуться.

Я не в силах сдержать стон боли, не могу запереть его внутри вместе со своей яростью. Слезы текут из глаз, а ненависть, гнев и чистый ужас разбивают мое сердце вдребезги.

Он выпрямляется, пристраиваясь перед моим лицом. Засовывает два пальца мне в рот, разжимая челюсти. Я изо всех сил пытаюсь укусить его, но он слишком силен. Мой окровавленный рот растянут, а он давит все сильнее…

Воздух меняется.

Я чувствую это — словно электрический заряд заставляет каждый волосок на теле встать дыбом.

Раздается далекий рокот, на этот раз в небе, и Сулон замирает. Он выдергивает руку из моего рта и натягивает штаны.

Слишком поздно.

Тяжелые шаги гремят совсем рядом.

— Что ты, сука, творишь с моей женой?! — ревет Зев, вылетая из-за деревьев. Его лицо словно высечено из камня, напоминает лик разгневанного бога. В глазах полыхает холодная ярость, мышцы напряжены до предела.

— Я… сир, я…

Зев вскидывает руку. Все шестеро замирают, их тела застывают в неестественных позах.

Я задерживаю дыхание.

Когда я выдыхаю, мужчины начинают дергаться, их движения скованные и хаотичные. В нос бьет вонь жженого металла. Их крики обрываются, точно перекушенная проволока, — внезапно и беззвучно.

Дак. Видение его тела, бьющегося в таких же конвульсиях, вспыхивает в голове.

Хор тяжелых ударов разносится по опушке — мужчины один за другим падают на землю, но эти звуки тонут в моих рыданиях.

Я плачу навзрыд, слезы заливают лицо.

Горе, страх, облегчение, унижение и ярость бушуют внутри меня, сражаясь за первенство.

Зев падает на колени. Он тянется ко мне, и я дергаюсь, едва не повалившись навзничь — удерживают лишь корни, все еще удерживающие меня в плену.

— Небеса, Майя, — шепчет он, его глаза полны раскаяния. В них столько боли. И еще одного чувства, которое я знаю так же хорошо, как собственное имя, — вины.

Он снова медленно протягивает руку, будто к пугливому зверю, и заключает мое избитое лицо в ладони.

— Что они с тобой сделали?

— Это ты со мной сделал, — шиплю я сквозь слезы, вырываясь. — Ты оставил меня с ними. Ты знал, что он попытается…

Рот открывается, но слова не идут.

Только рыдание. Только стыд.

— Клянусь, я не знал. Он сказал, что присмотрит…

— Ты оставил меня здесь одну! Связанную и беспомощную! Тундрейнскую женщину с шестью арбинжскими солдатами! — кричу я ему в лицо. Рыдания разрывают грудь, я сворачиваюсь клубком, плечи мелко дрожат.

— Небеса, Майя. Я…

Зев выхватывает кинжал. Осторожно перепиливает корни, стягивающие мои запястья, а затем и лодыжки. Я морщусь, когда шипы выходят из кожи — яркие раны сочатся кровью там, где они пронзили плоть. Ловким движением он перерезает веревку, связывающую мне руки.

Запястья под железными браслетами, все еще сковывающими их, стерты в кровь. Слезы текут сильнее, тело сотрясает крупная дрожь.

Сбежать. Мне нужно сбежать.

— Майя… — Его голос звучит неуверенно, рука замерла над моим плечом. Кажется, он не знает, может ли коснуться меня.

Я выхватываю кинжал из его рук.

Он позволяет мне это сделать.

— Сними, сними, я хочу, чтобы ты их снял, — задыхаюсь я. — Я все еще чувствую его руки.

Я втискиваю острое лезвие между раненой кожей и железным манжетом, ковыряю в замке, пытаясь его вскрыть.

— Погоди, у меня есть ключ…

— Не трогай меня! — кричу я, отползая назад. Я с силой вгоняю лезвие глубже, стискивая зубы от боли.

— Майя, стой, дай мне…

Руки трясутся.

Сердце колотится.

Один резкий рывок, и…

…кинжал оставляет глубокую, рваную рану вдоль всей руки.

Муж громко бранится.

Горячая кровь бьет из раны фонтаном, заливая одежду, впитываясь в мокрую землю. Зев бросается ко мне, выбивая кинжал из моих рук. Он хватает мое запястье, но кровь течет все быстрее.

— Блядь, блядь, блядь, — шипит он. — Тебе нужно исцелить себя.

Два быстрых щелчка, и он снимает кандалы. Железные браслеты с глухим стуком падают на землю.

Мои глаза закрываются сами собой.

— Небеса, Майя, сосредоточься! — Он трясет меня за плечи. — Кровь вытекает слишком быстро. Исцели себя. Сейчас же!

Глава 53



Как только железо падает, сила возвращается, словно вода, прорвавшая плотину. Жар, холод, все разом — она ударяет в меня, как второе сердцебиение.

Кровь течет из раны ровной струйкой.

Воздух густеет, дышать становится тяжело. С каждым вдохом веки открываются все медленнее.

— Майя.

Панический шепот Зева звучит прямо над ухом. Он снова трясет меня за плечи.

— Исцели себя. Прошу.

Я закрываю глаза, пытаясь нащупать свою силу. Из груди вырывается тихий стон.

— Что такое? В крови больше ничего нет. Железо сняли. Ты должна…

Его голос дрожит, когда я оседаю на него. Глаза закрываются. Паническое дыхание Зева щекочет волосы, его грудь часто вздымается у моей щеки.

Из запястья все еще течет кровь.

— Небеса, Майя. Просто… да поразит меня молния, просто держись.

Он замолкает, прижав ладони к моей шее.

Сначала тишина. Ни звука, ни шороха, ни дуновения ветерка, словно весь лес затаил дыхание вместе с ним.

А потом… Вспышка.

Знакомый поток, горячий, дурманящий, это он. Сила Зева вливается в меня, сплетаясь с моей.

Его энергия оживляет. Бодрит.

Он берет мое лицо в ладони.

— Попробуй сейчас, — торопит он. — Скорее.

Я призываю силу. Рука озаряется мягким белым светом, и я провожу ею над глубоким порезом. Кожа затягивается, края раны срастаются.

Зев с облегчением выдыхает, опускаясь на пятки, пока глубокий порез исцеляется, а затем…

…перестает…

Свет, исходящий от ладони, дрожит, мерцает и гаснет.

Рана исцелена лишь наполовину. Кровь продолжает медленно сочиться. Я встречаюсь взглядом с широко раскрытыми глазами Зева. Сглатываю, дыхание вырывается резкими рывками.

Не говоря ни слова, он снова кладет руки мне на шею, вливая в меня еще больше силы. Она искрится внутри, как молния, запертая в костях.

Никогда не чувствовала ничего подобного. Я непобедима.

Кажется, я могу все. Абсолютно все.

Целительная сила вибрирует внутри, руки снова светятся. На этот раз свет не дрожит. Я исцеляю запястье, затем окровавленные щиколотки и разбитую губу.

Зев молча наблюдает.

Когда тело становится целым, я смотрю ему в глаза.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, и…

…я нападаю.

Глава 54



Я упиваюсь потрясением на лице Зева, как зинфаделаном.

Это был рискованный ход: намеренно располосовать запястье, а потом притвориться, что я не в силах исцелиться. Мои резервы были на исходе, но даже самый слабый целитель сумел бы затянуть такую рану, какой бы глубокой она ни была. Это была глупая, безрассудная ставка — надежда на то, что он не даст мне истечь кровью у него на руках.

Но она оправдалась.

Его позаимствованная сила бурлит в моих венах. Никогда еще я не чувствовала такой мощи, такой остроты восприятия. Тело ощущает каждую каплю воды поблизости — каждую крошечную молекулу. В земле, на листьях, в самом воздухе.

Волна, обрушившаяся на него, не была запланирована — это чистый инстинкт.

Взмах руки, и еще один поток врезается ему в грудь. Зев отлетает назад, ударяясь затылком о землю. Я не останавливаюсь. Руки плавно скользят в воздухе. Вода повинуется. Зев пытается подняться, но навстречу ему несется новая мощная волна. Они сбивают его с ног снова и снова.

Небо разверзается, начинает лить дождь.

Я замираю.

Жду. Прислушиваюсь.

Но нет ни грома. Ни молнии.

Должно быть, он слишком слаб. Сколько же своей силы он отдал мне? Я всматриваюсь в него: грудь тяжело вздымается, на лбу выступил пот. Он выглядит почти опустошенным, словно без колебаний влил в меня все, что у него было.

Сердце пропускает удар. Зачем он это сделал? Я предала его. Он знает, что я — враг. Почему…

У меня нет времени размышлять об этом. Внизу живота уже разливается тягучий, расплавленный жар. Кожу покалывает. Дыхание со свистом вырывается из легких. Проклятые Приливы, у меня почти нет времени, прежде чем афродизиак окончательно поглотит меня.

Я не продумала свой план до конца. В этой части.

Нужно уходить. Сейчас. Пока жгучее желание не заглушило все остальное.

Я сжимаю кулак. Капли дождя сливаются в бурлящий шар. Он зависает над Зевом, который уже успел подняться, и накрывает его голову. Второй рукой я направляю густые струи воды на его ноги, а затем замораживаю их по самые бедра. Еще одна волна. Еще слой твердого как камень льда.

Пузырьки воздуха вырываются из его рта, всплывая на поверхность водяного шара.

Я ждала, что он начнет молотить руками, пытаться вырваться. Но даже сквозь водяную завесу его взгляд прикован ко мне.

В его глазах нет ярости.

Пальцы замирают. Он не двигается.

В ушах звенит от пронзительного гула.

Приливы, почему его глаза выглядят такими чертовски мягкими? Он кажется покорным. Почти… умиротворенным.

К горлу подкатывает желчь.

Что-то острое, словно тиски, сжимает сердце.

Его глаза начинают закатываться.

Клянусь Приливами, он даже не пытается бороться за свою жизнь.

Неправильно. Неправильно. Неправильно.

Вода падает с глухим всплеском.

Зев заходится в судорожном кашле, вода выплескивается из его рта, он жадно хватает воздух.

Я должна убить его. Покончить с ним.

Но не могу.

Руки безвольно опускаются вдоль тела.

Я просто стою и смотрю на него, и каждый короткий вдох отдается болью в легких.

Он моргает, сбитый с толку, словно не верит, что вода исчезла. И только тогда в его стальных глазах наконец вспыхивает холодная, неумолимая ярость, которой я так ждала.

— Беги, Майя, — рычит он сорванным голосом. — Беги.

Глава 55



Ветки рассекают мягкую плоть моих рук, пока я несусь через лес; земля под ногами скользкая и мягкая. Пульс колотится в ушах. Я решаюсь оглянуться, уверенная, что увижу Зева — как он несется следом, и его лицо искажено гневом.

Нужно было его убить.

Теперь он убьет меня. Он…

Сосредоточься. Соберись, Майя. У меня совсем мало времени, пока афродизиак не подействовал в полную силу. Пока я не развернулась и не побежала к Зеву вместо того, чтобы бежать от него. Нужно уйти как можно дальше, а потом найти способ сдержать себя прежде, чем он меня поймает…

Гром рокочет так сильно, что земля вздрагивает под моими сапогами. Воздух покалывает, он тяжелый от его бури.

Дерьмо.

Мой муж на свободе. И он идет за мной.

Я заставляю ноги двигаться быстрее, лавируя между деревьями. Моросит дождь, ледяные капли холодят кожу там, где туника разорвана надвое. Легкие разрывает от острой боли, в икре — жгучая судорога. Я резко сворачиваю вправо, и дыхание сбивается, когда вспышка молнии прорезает небо.

В самом нутре разгорается огонь желания.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Кровь гудит в венах. Отчаянно. Жадно.

Нужно бежать быстрее.

В тишине между раскатами грома за спиной слышатся яростные шаги, они становятся громче с каждой секундой.

Он меня поймает.

Мой бег замедляется, самую малость. Тепло в груди перерастает в ровный, изнуряющий жар. Тело хочет остановиться, хочет повернуть назад, но разум кричит: продолжай бежать.

Шаги грохочут все отчетливее, в такт моему бешеному пульсу. Я снова оглядываюсь, ожидая увидеть настигающего меня Зева с застывшей на лице маской ярости.

Его там нет.

Но он близко.

Я устремляюсь вперед и…

…тут же врезаюсь в закованную в доспехи грудь. Огромные ладони хватают меня за плечи, удерживая после удара. Я отшатываюсь, голова идет кругом, жар разливается по венам. Зажатые в тиски паники и похоти мысли путаются.

Я вскидываю голову, встречаясь с тревожным взглядом глубоких синих глаз.

Сердце останавливается.

Я узнаю эти глаза.

— Дак?

Глава 56



— Принцесса? — Настойчивый голос звучит тихо, знакомо.

Неправильно.

Зрение затуманивается, незваное желание сворачивается внутри меня в тугую спираль. Я крепче цепляюсь за его плечи.

— Где Дак? — спрашивает голос.

Его слова вырывают меня из марева, и я фокусирую взгляд на мужчине со знакомыми до боли синими глазами.

Сорка.

Отец Дака.

Сердце разлетается на осколки.

Я хватаюсь за его плечи, буквально повисая на нем. Он осматривает меня — не как генерал своего солдата, а с нежностью обеспокоенного отца. Его глаза расширяются, когда он замечает мои пылающие щеки. Разорванную тунику.

— Принцесса. — Его голос становится суровым. — Что с вами случилось?

— Темный Командор преследует меня, — тяжело выдыхаю я, пытаясь соединить руками края ткани. — С вами еще есть люди?

Сорка выпрямляется, его лицо застывает. Желваки гуляют на его челюсти, когда он снова переводит взгляд на мою разорванную одежду.

— Да. Наш лагерь неподалеку. Идемте, скорее.

Я следую за ним через лес, изо всех сил стараясь игнорировать жар в животе и то, как мой взгляд задерживается на перекатывающихся мышцах спины Сорки, на завитках тронутых сединой волос на затылке.

— Сколько с ним людей? — спрашивает Сорка, срубая длинным мечом мешающие ветки.

— Никого.

— Никого?

— Он… ну, он убил их.

Генерал бросает на меня недоуменный взгляд через плечо. Мои глаза впиваются в линию его полных, приоткрытых губ и белую щетину на волевой челюсти.

Приливы, мне нужно взять себя в руки.

Это отец Дака. А я даже не сказала ему, что Дак мертв.

С моих губ срывается надломленный, истерический смех.

Густые брови Сорки сдвигаются от беспокойства.

— Вы в безопасности, принцесса, — успокаивает он. — Теперь он не сможет причинить вам вреда.

Мы пробираемся сквозь деревья еще несколько минут, пока Сорка не останавливается. Он поднимает руку и щелкает пальцами.

Из подлеска выходят двенадцать воинов.

Они одеты в темно-коричневые и зеленые цвета леса, но их глаза безошибочно тундрейнские — ледяные, ясные, мерцающие глубокой синевой.

Помимо воли мой затуманенный возбуждением взгляд жадно впитывает их облик.

Заплетенные волосы, острые скулы, шрамы на бровях.

Пульсирующие мышцы, вздутые вены, любопытные взгляды.

Я испуганно отворачиваюсь, хватая ртом воздух. Приливы губят меня.

— Маневр «Горностай», — командует отец Дака. — Живо.

Люди исчезают в зарослях, точно призраки.

Сорка поворачивается ко мне:

— Он идет за вами? — Я натянуто киваю. — Становитесь здесь, в центре. Не бойтесь, принцесса. Мы не позволим ему прикоснуться к вам.

Но смогут ли они помешать мне прикоснуться к нему?

Я надеюсь на это.

Сорка тоже исчезает в лесу. Я тяжело сглатываю, глядя на темные деревья. Сердце бешено колотится в груди, кожа горит. Призраки грубых, мозолистых ладоней скользят по мне. Какими бы на ощупь оказались их длинные косы, если бы ими провели по моей коже?

Нервы натянуты до предела.

Минуту спустя я вижу его. Он шагает между деревьями.

Все мысли испаряются. Тело гудит от желания, весь интерес к тундрейнским воинам смывает неистовым приливом, имя которому — мой муж.

Он видит меня. Его пальцы сжимаются и разжимаются, словно он борется с желанием потянуться ко мне.

На его полных губах играет чувственная ухмылка. Сердце замирает.

Почему я вообще от него бежала?

Приближаясь, он замедляет шаг, и не сводит глаз с моего лица. Его взгляд — как расплавленная сталь.

Я делаю шаг к нему.

Затем еще один.

И еще.

Не успеваю я опомниться, как уже несусь сквозь деревья в отчаянной попытке добраться до него.

Мне нужно быть рядом.

Но я не успеваю.

Единственным предупреждением служит низкий лязг, прежде чем железная цепь появляется в воздухе и обвивается вокруг шеи Зева. Он вскидывает руку, успевая просунуть два пальца под цепь за мгновение до того, как она затягивается удавкой. Шестеро мужчин выпрыгивают из-за деревьев. Двое хватают Зева за руки, остальные четверо вцепляются в ноги.

Мой муж даже не пытается сопротивляться.

Толстые железные кандалы, втрое шире тех, которыми он сковывал меня, защелкиваются на его запястьях с гулким щелчком.

Но он продолжает смотреть на меня. Уголок его рта дергается, будто он хочет рассмеяться. Похоже, он считает это шуткой. Словно я — шутка.

Я заставляю себя стоять на месте и не двигаться. Капли пота выступают на лбу, сердце колотится о ребра так, будто намеревается вырваться на волю.

— Сам Темный Командор, — протягивает Сорка, подходя и вставая рядом со мной. — Не передать, как часто я думал об этом дне.

Оскал Зева острый как бритва.

— А я о вас не думал вовсе. Вы кто?

Отец Дака хмурится.

— Сорка. Генерал тундрейнской армии.

— Ах. Что ж, это честь для меня. Я бы поклонился, но… — он пожимает плечами, вернее, пытается это сделать, — …не могу пошевелиться. — Его жесткий взгляд резко возвращается ко мне. — Ты как себя чувствуешь, жена? Выглядишь слегка… раскрасневшейся.

Мои руки сжимаются в кулаки, дыхание сбивается.

Сорка бросает на меня вопросительный взгляд.

— Принцесса?

Я тяжело сглатываю.

— Мне… мне нужна палатка. Одиночная. Он… он влил в меня свою силу. Слишком много.

Рот Сорки приоткрывается, а затем захлопывается, когда он сопоставляет факты — разорванную тунику, переданную силу — и приходит к неверному выводу. Его холодный синий взор перемещается на Зева.

— Проклятый Приливами ублюдок, — выплевывает он, его лицо искажается от ярости.

Кто-то из воинов выглядит озадаченным, другие же вообще на меня не смотрят.

— В лагерь его, на цепь, — приказывает Сорка, прежде чем повернуться ко мне. — Пойдемте, найдем вам палатку.



Пятнадцать минут спустя мое тело горит огнем.

Я не могу думать. Не могу сосредоточиться.

Я испытываю невыносимое вожделение.

Бедра невольно сжимаются, пока воины приковывают Зева к двум массивным столбам на возвышении. Тяжелые цепи, прибитые к дереву, удерживают его запястья, на шее — толстый железный ошейник. Двое стражников занимают свои места перед столбами, неся вахту против бури в лице Темного Командора.

Зев же не сводит с меня глаз.

Он знает, что я горю и изнываю по нему.

— Принцесса, — произносит Сорка с тревогой в голосе. Рядом с ним стоит молодая женщина с большими, как у лани, глазами и густой косой, перекинутой через плечо. На вид она моя ровесница. — Можете воспользоваться вон той палаткой, — он указывает в сторону. — Викисс останется с вами. Я назначил двоих стражников в караул.

— Восемь стражников, — подает голос Зев. Он ухмыляется мне — жестоко и язвительно. — Я видел тебя жаждущей, жена. Двое мужчин не удержат тебя, если ты захочешь до меня добраться. — Он окидывает Сорку холодным взглядом. — А если вырвусь я? Весь этот лагерь не помешает мне добраться до нее.

Голову Зева отбрасывает в сторону — один из воинов бьет его наотмашь. Слюна и кровь разлетаются в воздухе, но Зев лишь скалится, обнажая зубы, окрашенные в жуткий красный цвет. Его грудь вздымается слишком быстро, но с губ не сходит ухмылка.

Сорка вполголоса изрыгает череду проклятий.

Но когда у него заканчиваются проклятия в адрес родословной Зева, он все же выставляет у моей палатки восемь стражников.

Возбуждение ползет по венам, точно густые завитки дыма. Оно пропитывает легкие туманом желания, застилает чувства пеленой чистой похоти. Я делаю глубокий вдох и чувствую призрачный запах дыма и сосны.

Мой взгляд прикован к Зеву — он на цепи. Мне просто нужно дождаться, пока лагерь уляжется спать, пока сменится стража. Он будет не против. Я почти уверена. Я могла бы…

— Принцесса, — шепчет мягкий голос, вырывая меня из этого бесстыдного, аморального крутого пике. Это Викисс. — Пойдемте. Скоро станет хуже. Давайте зайдем внутрь.

Она мягко кладет руку мне на плечо и ведет в палатку.

— Викисс. Слушай, — задыхаюсь я, скидываю обрывки туники и остаюсь в одних белых лентах, стягивающих грудь. Кожа покрыта тонкой испариной. Жар невыносим. Если это не сработает, я не знаю, что буду делать. Во мне не осталось ни капли достоинства.

Только желание. Только голод.

И все это по нему.

— Принеси мне корень валерианы.

Глава 57



Украдкой сорванные поцелуи под меховыми одеялами.

Теплые, ласковые синие глаза. Знакомые.

Нежные руки, скользящие по обнаженной коже. Снег, сосна и безопасность.

Я любима.

Счастлива.

Широкая ладонь на моей спине притягивает ближе.

Исследующие пальцы — слишком мягкие, слишком робкие. Слишком пугливые.

— Просто… пожалуйста.

Слишком неподвижно. Слишком холодно.

Сбитое дыхание.

Молния.

Глухой удар.

Пепел первой любви застревает у меня в горле.

Комната разлетается на осколки.



Капли тьмы сочатся с небес, пропитывая мир ночью.

Тихо, слышно лишь мягкое биение моего сердца.

Шершавая кора за спиной, влажная земля под ногами.

Холодный металл на запястьях.

Нет. Нет, нет, нет.

Полные ненависти руки на моей коже, выкручивающие лодыжку, сдирающие тунику.

Нет. Нет.

НЕТ.

Горячее дыхание у самого уха. Злобная ухмылка.

Обещание боли.

— Склонись.

Нет. Никогда. Нет, нет, нет, нет-нет-нет.

Резкий хруст. Мозг содрогается в черепе. Унижение расцветает на моем лице и стекает по подбородку.

Острые камни впиваются в содранные колени.

Грубые, колючие корни сковывают запястья.

Зловещий лязг расстегиваемого ремня.

Нет. Нет. Остановись. Нет.

Влажные щеки, колотящееся сердце, прошептанная молитва.

Миг.

Тишина.

Треск в воздухе. Угрожающий рык.

Это…

…мое спасение.

«…моей женой?!»

Вздох облегчения.

Затем — ничего.

Ночь разлетается на осколки.



Тьма окружает меня, ласкает, успокаивает.

Тихий перестук дождя по стеклу — безопасно, не страшно.

Лепестки роз, прижатые к умащенной маслом коже.

Я глубоко вдыхаю. Ищу. Жду.

Надеюсь.

И вот оно — вот он — дым и сосна.

Сбивчивый пульс и замершее дыхание.

Грубые руки смыкаются на моих запястьях. Резкий вдох.

Темнота слепит меня, но мне не нужно видеть.

Я и так знаю, что ярость пожирает его.

Она в том, как его тупые ногти впиваются в мою мягкую плоть, в том, как колючая щетина скребет мою шею, в отпечатках его пальцев, которые он выжигает на моих бедрах.

— Зев, — шепчу я. Я не могу шевельнуться, не могу видеть, не могу думать. Только чувствовать. — Зев, пожалуйста.

Он замирает.

Его массивное тело давит на мое еще сильнее, так что легкие не могут раскрыться, но мне плевать. Мне просто нужно, чтобы он был рядом. Чтобы был моим.

— Зев. — Мольба, молитва. — Зев, Зев, Зев.

Ни порочного смеха. Ни шепота обещаний. Ни хриплого голоса.

Он дарит мне лишь молчание.

И гнев.

Острая боль от зубов, тянущих за мочку уха.

Грубые колени, раздвигающие мои бедра.

Тяжелый кулак, запутавшийся в моих волосах.

Мне все равно. Я приму все.

Я приму все, что бы он ни дал.

— Зев, пожалуйста. Мне… мне нужно…

— Тебе нужно? Тебе?! — Низкое рычание в самое ухо. — А как насчет того, что нужно мне? — Его рука сильнее сжимает волосы, запрокидывая мою голову назад.

Горячее дыхание у моих губ. Я выгибаюсь навстречу с отчаянным стоном, но он пригвождает меня к месту. И лишает поцелуя.

— Мне нужно было, чтобы ты любила меня, Майя. Но вместо этого ты меня погубила.

— Я люблю! Люблю…

Грубая ладонь зажимает мне рот.

— Больше. Никакой. Лжи. — Он устраивается между моих ног.

Приглушенный стон, рваный выдох.

— Тише. Я возьму то, что хочу.

Да. Да. Да. Бери что угодно. Забирай все.

Возьми меня. Всю меня.

Я твоя.

Зев, Зев. Я твоя.

Зев, пожалуйста. Прости меня!

Зев.

Зев!

Глава 58



Я не хочу просыпаться.

Мне придется жить с тем, что я натворила — и с тем, чего я желала.

Но сон все равно покидает меня.

Веки вздрагивают, открываясь. Надо мной распростерт бежевый холст палатки. Матрас под телом тонкий, почти неощутимый. Влажные, колючие простыни путаются вокруг талии и ног. Я пытаюсь сглотнуть, но во рту пересохло. Вместо этого из горла вырывается хриплый кашель.

Между бедрами ноет тупая боль. Влажность клеймит меня позором.

Но голова чиста. Туман похоти рассеялся, оставив меня наедине с холодной ясностью реальности.

В паре шагов от меня кто-то откашливается.

Я резко сажусь, прижимая одну руку к груди, а другую выставив перед собой. На лице Викисс играет виноватая улыбка.

— Выпейте воды, принцесса. Я принесу вам что-нибудь поесть. — Она протягивает мне флягу и, прежде чем я успеваю задать вопрос, исчезает за пологом палатки.

Я жадно пью воду огромными глотками. Мои внутренние резервы истощены до предела.

К тому времени, как она возвращается с небольшим подносом, на котором стоят суп, хлеб и какое-то зажаренное мясо, фляга уже пуста. У меня текут слюнки, и я съедаю почти все сразу, как только поднос оказывается передо мной.

— Сколько я спала?

— Два с половиной дня.

Ложка выпадает у меня из рук.

— Сюда… сюда кто-нибудь заходил?

Она качает головой.

— Сорка… генерал подходил проверить вас несколько раз, но в палатку не входил.

Я с облегчением выдыхаю.

— Спасибо, Викисс.

— Прошу, просто Ви. — Ее улыбка кажется робкой.

Я кусаю губу, бросая на нее быстрый взгляд.

— Ви, я… я говорила что-нибудь, пока спала?

Она отводит глаза, и ее лицо заливает предательская краска.

— Нет, принцесса.

— Ви.

Она поджимает губы.

— Сначала это были просто звуки. Вы были в панике. Испуганы? Все время повторяли «нет». Потом на какое-то время затихли. Я, должно быть, задремала. Но потом, эм… — Она снова отводит взгляд. — Вы звали Зева. Громко.

Теперь наступает мой черед краснеть.

— Это не должно выйти за пределы палатки, — чеканю я. — Пожалуйста.

Ви быстро кивает.

— Разумеется, принцесса.

Голод утолен, и сила снова гудит во мне. Еда успокоила что-то первобытное, но ничто не может унять ноющую боль в груди.

Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги. Ви подает мне синюю тунику — полагаю, свою.

Солнечный свет наказывает меня, стоит выйти наружу, ослепляя на несколько мгновений.

Требуется минута, чтобы глаза привыкли.

А когда я наконец начинаю видеть, жалею, что не ослепла насовсем.

Зев все еще прикован к платформе прямо напротив моей палатки, на том самом месте, где я видела его в последний раз.

Но он неузнаваем.

Его лицо превратилось в месиво из багровых синяков и рваных, открытых ран. Оба глаза опухли, причем один заплыл полностью. Второй, открытый, прикован ко мне, хотя я слишком далеко, чтобы разобрать мелькнувшее в нем чувство. Его плечи слегка опускаются при виде меня.

Темные волосы прилипли ко лбу — я знаю, что это кровь. Мой взгляд скользит ниже: рубашка срезана, но вместо ткани на нем следы жестокого избиения. Каждый дюйм загорелой кожи покрыт пятнами — где-то красными и свежими, где-то желтеющими, сходящими.

И это еще не самое страшное.

Кто-то прошелся по нему клинком, вырезав на груди ровные, макабрические линии. Пятно кожи на левом боку приобрело неестественно черный цвет — гнилое и огрубевшее. Ледяной ожог. По краям плоть побледнела до болезненного сине-серого оттенка, обведенная каймой кровоподтеков.

Мой муж бессильно повис на цепях, и весь его вес приходится на плечи.

Глаза жжет.

Ноги сами несут меня к нему через лагерь. Он наблюдает за мной со стоическим выражением лица, хотя я не уверена, что его изувеченный облик способен на что-то иное.

Еще десять шагов, и я дойду. Ладони по бокам начинают светиться.

Мне нужно…

— Принцесса!

Голос Сорки заставляет меня замереть. Он спешит ко мне, густые брови сдвинуты от беспокойства.

— Вы в порядке? Действие прошло? Вы поели? — засыпает он меня вопросами.

Я лишь киваю в ответ на все сразу, пряча руки за спину, чтобы скрыть и дрожь, и исцеляющий свет.

— Хорошо. Идемте со мной. — Он кладет руку мне на спину, уводя подальше от центра лагеря.

Подальше от Зева.

Я оглядываюсь: он все еще смотрит, руки скованы, но кулаки сжаты. Его дыхание кажется пугающе поверхностным, и слабый, свистящий хрип заставляет мое сердце биться в паническом ритме.

Будь прокляты Приливы.

— Принцесса? — Сорка обеспокоенно заглядывает мне в лицо. — Вы слышали, что я сказал?

— Нет, простите, — бормочу я, отрывая взгляд от мужа. — Я все еще не пришла в себя.

Сорка приподнимает полог своей палатки. Внутри Ви убирает пустую посуду. При нашем появлении она вздрагивает. Поднос с грохотом падает на землю. Ее глаза расширены, ладони выставлены вперед. Мгновение — затем, кажется, приходит узнавание, и напряжение покидает ее плечи.

— Прости, Викисс, — бормочет Сорка с виноватой усмешкой. — Мы не хотели тебя напугать.

— Все хорошо, — шепчет она в ответ, не отводя от него глаз. Уголки ее губ чуть приподнимаются. — Я закончила. Я просто, эм…

Сорка опускается на одно колено, подбирает поднос и протягивает ей. Она склоняется в грациозном реверансе и выскальзывает из палатки, бросив на нас последний взгляд.

Генерал поворачивается ко мне.

— Я говорил о том, что Дак уже несколько дней не являлся на доклад. Вы знаете, где он?

Воздух покидает мои легкие.

Пульс замирает, когда воспоминания обрушиваются на меня.

Дак.

Сорка застывает. Должно быть, он читает невыносимую муку на моем лице. Он тяжело сглатывает.

— Что случилось?

— Его… его схватили в туннелях, — шепчу я. — В тот день, когда Зе… Командор раскрыл план и схватил меня. — Я делаю глубокий, судорожный вдох. — Мне так жаль. Я должна была сказать сразу. Просто… передача силы. У меня почти не оставалось времени. Простите меня, генерал Сорка.

Взгляд Сорки падает на стол. Его руки сжимаются в кулаки, костяшки белеют, как снег. Опустошенный отец трижды судорожно вдыхает, на его глазах проступает влажный блеск.

— Кто? — хрипло спрашивает он.

В голове всплывает изуродованное лицо Зева, его раны, из которых все еще сочится кровь.

— Это… это был дворцовый страж. Я не знаю его имени.

Вина обвивается вокруг сердца, впиваясь в него острыми шипами, но я больше ничего не добавляю.

— Да унесут его Приливы в мирные воды, — его голос звучит сломленным шепотом. Сорка снова глубоко вдыхает. — Он любил вас, Майя. Он не говорил ни слова, но я видел это по его лицу. Я знал. — Его хриплый тон пробивает еще одну брешь в моем сердце. — Мне всегда было страшно от мысли, что судьба уготовила ему лишь разбитое сердце. — Его улыбка кажется горькой. — Возможно, в другой жизни вы будете принадлежать ему.

Две слезы скатываются по моим щекам, и тихий всхлип вырывается на волю. Мы сидим в тишине несколько минут, оплакивая человека, которого оба любили.

Это все время, которое генерал позволяет нам скорбеть.

Он снова откашливается, протирает глаза и выпрямляется в кресле. Затем лезет под плащ и выкладывает на стол серебряную цепочку.

Ожерелье моей матери.

— Оно было в его кармане, — объясняет он. — Я подумал, что оно ваше.

Мои пальцы с благоговением обводят контуры подвески в форме капли.

— Оно принадлежало маме, — шепчу я. — Спасибо. — Я медленно поднимаю на него глаза. — У него… у него было что-нибудь еще?

Сорка качает головой.

Значит, он переплавил мое кольцо. Или выбросил в море. Или засунул в пыльный ящик, как неважную безделушку.

Я не знаю, что из этого хуже.

— Нам нужен новый план, — говорит Сорка, вырывая меня из путаницы мыслей. — Теперь, когда Темный Командор у нас в руках, у нас есть рычаг давления на Арбинж.

— Что отец намерен делать теперь? — спрашиваю я. Холодный ужас ледяными щупальцами ползет по позвоночнику. Он обвивается вокруг горла, готовый задушить.

— Сможете спросить его сами. Он прибывает сегодня вечером.

Глава 59



Сорка не оставляет меня ни на минуту до самого конца дня. Сознание застилает плотный туман, но я заставляю себя сосредоточиться, пока он показывает мне лагерь. В центре, разумеется, мой истерзанный муж, прикованный к деревянной платформе. По периметру полукругом стоят палатки. С одной стороны — открытое пространство, где тренируются воины. Рядом с ними несколько привязанных к деревьям лошадей бьют копытами о землю. Один из воинов присматривает за ними, он напряжен и явно опасается незнакомых животных.

Сорка знакомит меня с людьми — здесь есть несколько магов воды, хотя большинство — обычные воины. Викисс единственная целительница среди них и вообще единственная женщина, не считая меня.

Сорка рассказывает, что после участившихся атак Повстанцев Арбинж позволил Тундрейну разбить несколько лагерей в глубине своих территорий. Этот лагерь — лишь один из многих малых отрядов, хотя основные силы Тундрейна остаются с нашей стороны границы. Несколько воинов все еще скрываются в столице Арбинжа, но без Дака им придется искать путь домой самостоятельно.

Пока мы идем через лагерь, воины останавливаются, чтобы поприветствовать нас. Я вежливо киваю, но взгляд то и дело устремляется туда, где распят Зев. Странное чувство дезориентирует рассудок, будто я под водой. Осколки льда застряли в горле, царапая при каждом вдохе.

Я не могу перестать смотреть на него. Не могу перестать сопереживать.

Да поглотят меня Приливы.

Я не должна этого чувствовать.

Он ненавидит меня. Он планировал меня убить.

И все же он спас меня от Сулона. И он убил всех своих людей.

Ради меня.

Но это он поставил меня под удар.

Уже после того, как узнал о моем предательстве. После того, как убил Дака.

Приливы, заберите меня. Мои мысли мечутся, как стрелка сломанного компаса.

Я не слышу ни слова из того, что говорит Сорка.



Ночью я меряю шагами палатку, вытаптывая тропу в пожелтевшей траве.

Полог шуршит, и входит Ви, ее глаза покраснели и затуманились от слез.

Я замираю, нахмурившись.

— Ты в порядке?

Она откашливается, едва заметно кивая, и опускается на свою койку рядом с моей. Дрожащие пальцы разглаживают простыни до тех пор, пока не исчезает последняя складка. Затем ее ладони сжимают ткань так, что белеют костяшки, и снова начинают ее разглаживать.

— Сын генерала, — наконец шепчет она, не поднимая глаз. — Вы хорошо его знали?

В горле встает ком.

— Да. Дак. Как ты узнала?

Она не отвечает, лишь молча смотрит на меня, но я буквально слышу слова, застывшие у нее на языке.

Генерал сказал мне.

Вы были близки.

Он любил вас. Любили ли вы его в ответ?

Но когда она заговаривает, я слышу совсем не то, чего ожидала.

— Вам небезразличен Темный Командор.

Я застываю.

В ее словах нет обвинения, лишь констатация факта.

На мое молчание, она продолжает:

— Это его имя — Зев — вы выкрикивали в беспамятстве. И когда вы увидели, в каком он состоянии сегодня утром… что ж, лицо выдало вас с головой.

Я закрываю лицо ладонью. Мое предательское лицо.

— Все… все очень сложно.

Она хмыкает, но не настаивает.

— Вам нужно поесть. Восполнить резервы. После большой передачи силы может кружиться голова.

Ви права. Весь день я чувствую странное головокружение, которого не было в тот первый раз, когда Зев делился со мной силой. Возможно причина в том, что на этот раз он отдал гораздо больше, потому что я обманом заставила его.

Я сажусь на тонкий матрас, между нами остается всего фут пространства, и жую сушеное мясо, которое она мне протянула.

— Ви… — начинаю я, хмурясь. Она кажется слишком осведомленной о передаче силы и ее последствиях. — С тобой такое случалось?

Она бледнеет, спина становится прямой, как струна.

— Да. — Ее голос настолько тихий, что почти теряется в тесном пространстве между койками. — Но не по своей воле.

Приливы, затяните меня в неизведанные воды. Кровь стынет в жилах.

— Мне так жаль, — шепчу я, что еще я могу сказать?

Она пожимает плечами, будто это единственный способ продолжать жить — притворяться, что это не важно.

— Это было много лет назад. Я служила у границы. В ту ночь я была одна в целительской палатке, прибиралась. Вошли двое магов воды — я лечила их в тот же день. — Горький, лишенный веселья смех вырывается из ее груди. — Я подумала, что они снова ранены. Один удерживал меня, пока другой вливал в меня свою силу. Немного. Но этого хватило. — Ее блестящие синие глаза встречаются с моими.

— А потом им оставалось только ждать.

Ее слова пронзают сердце острыми осколками льда.

Неудивительно, что передача силы запрещена.

Приливы, утопите этих тварей. Пусть их тела раздуются, а лица посереют. Пусть их разорвут на куски голодные акулы, а останки разнесет по океанам.

— Мне очень жаль, Ви, — шепчу я. — Ты…

Она быстро кивает.

— Я донесла на них. Сорка тогда был генералом в том лагере… он был очень добр. Отнесся с пониманием. Он поверил мне, даже когда эти мужчины все отрицали. Они говорили, что я была согласна. — Она выплевывает это слово, как проклятие, и ее руки снова сжимают простыни. — Магов нельзя казнить, сама знаешь, они слишком ценные. Но он отправил их на передовую. И сообщил мне, когда они погибли месяц спустя.

Надеюсь, их смерть была мучительной.

Глупо, но я хотела бы, что их убил именно Зев.

Я открываю рот, готовая произнести слова утешения, но снаружи раздаются звуки. Лихорадочный топот сапог, приглушенные выкрики.

А затем разносится его громовой голос — глубокий, властный и до боли знакомый, от которого кровь стынет в жилах.

Отец прибыл.

Глава 60



Мое проклятое сердце бьется в горле, когда я выхожу из палатки на негнущихся ногах, словно новорожденный олененок. Воины толпятся на поляне, вытягивая шеи, чтобы увидеть своего короля — живая стена из кожи, мускулов и почтения.

И вот он идет сквозь толпу в развевающихся одеждах, отороченных мехом, его длинная седая борода перехвачена синей лентой. Ему не нужна корона. Даже в осанке видно врожденное величие, которое я годами пыталась имитировать.

Безуспешно. Пожалуй, мне это никогда не удастся.

Впрочем, отец не смотрит на меня.

Его ледяной взгляд устремлен на Зева. Он целенаправленно шагает к платформе.

Но моему мужу нет до него никакого дела.

Его единственный открытый глаз прикован ко мне.

Отец подходит к платформе, длинные полы его одежд волочатся следом.

Мои легкие замирают, удерживая вдох. Зев все еще смотрит на меня, его кулаки сжаты, костяшки побелели. Отец прослеживает его взгляд — он никогда не терпел, когда его игнорируют. Его холодные глаза останавливаются на мне. На секунду я думаю — надеюсь, — что они смягчатся при виде единственного ребенка после долгих месяцев разлуки.

Но нет. Лед в его глазах не тает. Его взгляд не задерживается на мне ни на миг. С тем же успехом я могла бы быть частью пейзажа. Он смотрит сквозь меня, как делал это слишком часто.

Он поворачивается обратно к Зеву.

Хлесткий удар.

Отец бьет его наотмашь тыльной стороной ладони.

Звук пощечины пробивает мое сердце, и я теряю еще один его осколок.

Лицо Зева дергается в сторону; на коже расцветает мертвенно-белое пятно, которое тут же наливается багровым и сливается с пестрой картой синяков.

— Здравствуй, тесть, — выдыхает он с сиплым хрипом.

Отец кривится в презрительной усмешке, хватая Зева за челюсть.

— Ты сдохнешь в этом лагере, арбинжское отродье. Клянусь Приливами.

С потрескавшихся губ Зева срывается хриплый смех.

— Поглумишься надо мной позже, Тормик. Я никуда не денусь. Но хотя бы притворись хорошим отцом и сначала поприветствуй дочь.

Все взгляды обращаются ко мне.

Лицо обдает жаром.

Отец стискивает зубы, прежде чем ударить Зева снова. Я подавляю крик, прикусив язык до вкуса меди. Ви прожигает взглядом мою щеку, но я не смею пошевелиться.

Отец разворачивается и широким шагом уходит прочь. Он не удостаивает меня даже вторым взглядом.

Я должна следовать за ним. Ноги повинуются, но глаза — нет.

Они находят Зева. Но он больше не смотрит на меня. Он уставился в землю, его плечи содрогаются от тяжелых вздохов. Тревога затапливает сердце, душит меня, даже когда он исчезает из виду.

В палатке Сорка отец уже сидит за столом, перед ним разложены карты. Сорка стоит навытяжку позади него, его челюсть напряжена, а во взгляде, которым он оценивает мое состояние, читается беспокойство. Я опускаюсь в шаткое кресло напротив отца, и он наконец — наконец-то — поднимает на меня взгляд.

— Майя, — произносит он негромко. Его взгляд падает на мамино ожерелье, и уголки его губ опускаются. — Ты… в порядке?

Странный способ поинтересоваться самочувствием после того, как я месяцами делила постель с его врагом, рискуя жизнью ради организации переворота.

— В порядке. Учитывая обстоятельства. — Я не могу сдержать резкость, просочившуюся в голос, но отец этого не замечает. Или делает вид.

— Вы посылали поисковые отряды? После того как Повстанцы напали на кареты? — Мои руки на коленях сжимаются в кулаки.

— Нет. Наши разведчики нашли ваши следы. Они предположили, что вы направились в сторону Арбинжа. Я знал, что ты справишься.

— А если бы он причинил мне боль?

— А он причинил?

— Нет. — Мой голос звучит резко.

— Майя…

— Позволь мне доложить о миссии. — Его рот сжимается в недовольной гримасе, но он склоняет голову.

Я пересказываю все, что могу. Участившиеся атаки Повстанцев, отъезд Зева к границе. Мои тщательно продуманные планы на Равноденствие.

Отец кивает с задумчивым видом, поглаживая рукой с узловатыми суставами аккуратную седую бороду.

— Не все атаки были делом рук Повстанцев — большинство инсценировали мы.

Я хмурюсь, и отец поясняет:

— Мы пытались выманить Темного Командора. Когда ты не вышла на связь с Даком, Сорка сделал вывод, что за тобой пристально следят. Мы надеялись, что без надзора Командора у тебя будет больше свободы для достижения целей. Как тебя раскрыли?

— Зе… Командор неожиданно вернулся. Нашел меня в тоннелях с Даком. Вместе со стражей, — лгу я, бросая взгляд на Сорка, чей позвоночник становится жестким, как сталь. — Я пыталась сопротивляться, но он призвал шторм, и я упа…

— Довольно, — резко прерывает отец, его черты лица суровы. Он всегда стыдился моей слабости. Я склоняю голову, чувствуя, как сжимается горло. — Сорка сообщил мне остальное. Тебе повезло, что этот проклятый идиот Командор остановился так близко к лагерю Тундрейна. Не представляю, какие ужасы он готовил для тебя на границе. — На мое молчание, он добавляет: — Я рад, что ты в безопасности, дочь.

Слезы щиплют глаза. В голове мелькает окровавленное лицо Зева.

— Что прикажете делать дальше, король? — спрашиваю я пустым голосом, все еще глядя на свои колени. Взгляд цепляется за светлую полоску кожи там, где раньше было обручальное кольцо.

— Варад знает, что его сын у нас. Если он захочет его вернуть, ему придется принять наши условия.

— И каковы наши условия? — шепчу я.

— Для начала — расширение наших границ за счет плодородных земель. И все остальное, что он будет готов отдать за сына. Варад и его наследник должны прибыть сюда лично, чтобы закрепить соглашение и забрать своего Командора.

Варад никогда не согласится на такой риск. Или согласится?

Ледяная улыбка застывает на лице отца.

— Здесь мы их и убьем. Наша месть близка, дочь. Твои усилия не были напрасными.

Глава 61



Ночью я не сплю. Дождавшись, когда Ви затихнет на своей узкой койке, я на цыпочках крадусь к пологу палатки. Выглянув наружу, я нахожу глазами силуэт Зева.

Лагерь пуст, если не считать двух стражников, стоящих по бокам от него.

Приливы бы их побрали.

Бросив быстрый взгляд на спящую Ви, я призываю силу, нащупывая потоки воды, текущие сквозь землю.

Мгновение, и…

Двойной треск разносится по лагерю: звуки доносятся с противоположных сторон. Стражники вздрагивают, переглядываются и спешат проверить, в чем дело.

Они найдут расколотые надвое деревья — точь-в-точь как те, что крушил Зев несколько месяцев назад.

Приливы, пусть этого времени хватит.

Надвинув капюшон плаща на лицо, я бесшумными шагами пересекаю лагерь.

Пожалуй, это самая большая глупость в моей жизни.

Зев прикован в самом центре лагеря. Любой может выглянуть из палатки и увидеть меня — даже отец может меня увидеть.

Очевидно, я готова рискнуть.

В серебристом лунном свете его волосы отливают синевой везде, где не слиплись от крови. Глаза закрыты, на торсе прибавилось свежих синяков. Стоит мне подойти к платформе, как он резко открывает глаза.

Я замираю.

Мы смотрим друг на друга.

— Пришла поглумиться? — хрипит он. Голос звучит так, будто он наглотался битого стекла.

Медленно, на негнущихся ногах я поднимаюсь на платформу. Дрожащими руками тянусь к его истерзанной груди. Я тяжело сглатываю, замирая на секунду; кажется, одно прикосновение, и я рассыплюсь на части.

Когда мои ладони наконец ложатся на его грудь, я резко вскрикиваю.

Столько боли.

Я закрываю глаза, чувствуя его раны.

Шесть ребер сломаны, одно из них пробило легкое, на двух других — трещины. В желудке началось медленное кровотечение. Обе почки едва функционируют — должно быть, их отбили. Четыре пальца на ногах и правая лодыжка сломаны.

Горячие, мучительные слезы щиплют глаза.

Все дни, что я спала, его использовали как боксерскую грушу.

Его боль пульсирует под моими ладонями как проклятое эхо, от которого не скрыться.

Я делаю еще один судорожный вдох, заставляя опыт целительства унять дрожь в руках. Заставляю себя видеть в нем просто очередного раненого.

Я не могу трогать внешние раны — они поймут, что его исцелили, — но я могу залечить внутренние повреждения.

Когда я открываю глаза, прищуренный взгляд Зева прикован к моему ожерелью.

Я снова прерывисто вдыхаю, пытаясь замедлить сердцебиение. Ладони вспыхивают светом, и я приступаю к работе.

— Зачем ты мне помогаешь? — цедит он сквозь зубы, в лунном свете его серые глаза кажутся почти серебряными. — Чтобы продлить мои страдания?

Приливы, звук его сломленного голоса разрывает мое сердце пополам.

Поэтому я притворяюсь, что не слышу.

Мне все равно нечего ему ответить. Я сосредотачиваюсь на ребрах, медленно сращивая трещины в костях. Как только они заживают, я принимаюсь за пробитое легкое.

— Зачем? — настаивает он. Голос звучит чище, сильнее, и это становится бальзамом для моей израненной души. Дрожащими пальцами я достаю спрятанный в плаще хлеб. Отрываю кусок и подношу к его губам. Упрямец отворачивается — совсем как я в его лагере, когда была пленницей.

— Зев, — шиплю я, быстро оглядывая поляну. — У меня мало времени. Ешь.

— Не называй меня Зевом.

Я скалюсь.

— Ладно. Ешь, придурок.

Его глаза полны неприкрытого подозрения.

— Что ты задумала?

— Ради Приливов, ничего я не задумала. — Я силой разжимаю ему челюсть и запихиваю хлеб внутрь.

Я почти жду, что он его выплюнет, но он глотает. Когда с хлебом покончено, я направляю тонкую струю воды из фляги прямо ему в рот.

— Почему ты не дал мне умереть? — спрашиваю я, когда он заканчивает пить. — Когда я истекала кровью?

Зев отвечает не сразу. Его потрескавшиеся, окровавленные губы сжимаются в суровую линию. На челюсти играют желваки, будто само воспоминание приводит его в ярость. Скорее всего, так и есть — я обманом заставила его поделиться силой, ослабила его. Именно поэтому он распят в тундрейнском лагере.

Еще одно предательство в мой растущий список.

— Только я могу тебя убить, — наконец говорит он холодно. — Я скорее сам сдохну, чем позволю тебе покинуть этот мир по собственной воле.

Мои руки замирают, я медленно поднимаю на него взгляд.

— Почему ты мне помогаешь? — повторяет он. Сиплый хрип пробитого легкого исчез.

— Ты умрешь, если я этого не сделаю. У отца на тебя свои планы.

Я залечиваю сломанные пальцы и лодыжку — надеюсь, никто не заметит сросшиеся кости под сапогом.

Закончив лечить все, что возможно, я пытаюсь унять его боль.

— Хватит, — отрезает он, и его голос пронзает меня насквозь, как клинок.

— Тебе же больно.

— Я сказал — хватит. — Его взгляд тверд. — Боль напоминает мне, что я жив. И пока жив, я все еще могу тебя убить.

Я отворачиваюсь прежде, чем он увидит слезы, катящиеся по моим щекам.

Мне плевать. Плевать. Плевать.

Отец убьет его, и мне плевать.

Он нужен нам живым. Вот что я себе говорю.

Но я знаю, что не пришла бы, если бы дело было только в этом.

Только ложь, в которую мы решаем верить, позволяет нам двигаться дальше.

Глава 62



— Маневр «Лиса»!

Воины синхронно приседают, ползут по мокрой траве и внезапно бросаются на невидимого врага, вскинув кинжалы. Сорка руководит тренировкой, а отец наблюдает за процессом, сидя в кресле со скрещенными на груди руками и поджатыми губами.

Мне легче дышится от мысли, что его пристальный взгляд направлен не на меня.

Во всяком случае, пока.

Солнечный свет заливает лагерь, озаряя усталые лица ярким сиянием. Земля подо мной теплая; я сижу рядом с Ви, и мы наблюдаем за маневрами. Пока что она залечила два растяжения. Я же не делаю ничего, разве что украдкой поглядываю на Зева. Сегодня он стоит ровнее, и я подавляю тихую, вскипающую в груди радость.

Она длится недолго.

В перерыве между маневрами один из воинов по имени Парку выходит из строя и тяжелым шагом направляется к моему мужу.

Я напрягаюсь.

Сначала он просто смотрит на Зева, и ненависть бушует в его светло-голубых глазах, словно неумолимый прилив.

— Ты убил моего отца, — выплевывает он. — Его звали Томмак. Ты хоть помнишь его?

Зев делает вид, что вспоминает. Сердце сжимается. Не провоцируй его, хочется крикнуть мне, но я крепко сжимаю губы.

— Помню. Высокий ворчливый верзила с пузом? Визжал как свинья, когда я…

Парку замахивается и бьет его в живот, воздух с шумом покидает его легкие.

У меня перехватывает дыхание, будто ударили меня.

Зев стискивает зубы, преодолевая боль. Должно быть, сломано еще одно ребро. А затем мой муж ухмыляется ему. Тупой идиот.

— Твой мертвый папаша и то бил сильнее, чем ты.

Парку бьет его по лицу. Кровь брызжет, голова Зева откидывается назад. И все равно этот несносный мужчина скалится, обнажая окровавленные зубы.

— Еще разок, сынок Томмака, — хрипит он. — Позволю тебе ударить еще раз, прежде чем прикончу.

Воин снова замахивается, обнажив зубы в оскале.

— Парку! — кричу я прежде, чем он успевает ударить. — Иди помоги мне с припасами.

Пошатываясь, я поднимаюсь на ноги, сердце колотится в груди. Отец испепеляет меня взглядом в спину. Парку бросает на Зева последний, полный яда, взгляд и трусцой бежит ко мне.

Он слегка отшатывается, когда я пихаю ему в руки свою аптечку: корень валерианы, мази, марлю и прочее. Я научилась экономить силы и использовать природные средства для мелких травм. Созон гордился бы мной.

Мы идем к моей палатке. Я мысленно хвалю себя за то, что не подставила подножку этому здоровяку.

Я не оборачиваюсь, чтобы проверить, смотрит ли отец.



Грудь Зева под моими ладонями холодная, сердце бьется неровно. Я исцеляю его под покровом ночи.

— Ты помешала тому воину избить меня.

Я сердито смотрю на него. В эти дни я ем за двоих, чтобы поддерживать резерв сил и откладывать еду для него.

— Ты идиот, раз провоцировал его. Только прибавляешь мне работы.

— Почему ты его остановила? — Его стальной взгляд неумолим, и я с трудом подавляю желание отвернуться.

Правда подкатывает к горлу, и я не успеваю ее проглотить.

— Я не смогла выносить это зрелище. Мне было больно смотреть, как он бьет тебя.

Его серые глаза вспыхивают, когда он изучает меня.

— Какая красивая ложь, — наконец шепчет он. — Даже сейчас.

Пусть думает, что это ложь. Я и сама не знаю, верю ли в эту правду.

Закончив исцеление, я без единого слова на цыпочках возвращаюсь к палатке.

И застываю как вкопанная.

На меня смотрят пронзительные голубые глаза Ви.

Глава 63



— Ви, — шепчу я, широко открытыми глазами изучая ее лицо, совершенно бесстрастное лицо. — Прости, если разбудила. Выходила по нужде.

Я пробираюсь через тесное пространство и опускаюсь на узкую койку рядом с ее, тонкий матрас прогибается под моим весом. Подтягиваю одеяло к подбородку и ложусь на бок, спиной к ней. Сердце колотится о ребра, каждый удар громче предыдущего. Не знаю, сошла ли моя ложь за правду. Замираю, ожидая ответа.

— Командор сегодня выглядел лучше, — размышляет она, ее голос разрезает темноту. — Думаю, завтра ему станет еще лучше.

Проклятие. Проклятие. Проклятие. Проклятие.

Воздух густеет, мне становится трудно дышать. Маленькая палатка, кажется, сжимается вокруг. Я медленно поворачиваюсь к ней, хотя в темноте не могу разглядеть тонкие черты лица.

— Чего ты хочешь? — спрашиваю я безжизненным голосом.

Она молчит так долго, что я по глупости начинаю надеяться, что она уснула, а весь наш разговор мне померещился.

— Я сохраню ваш секрет, принцесса, — произносит она наконец, голос в темноте звучит ровно. В нем нет осуждения, лишь тихая уверенность, словно натянутая струна. Ее матрас скрипит, когда она поворачивается на бок, лицом ко мне.

— И что ты хочешь взамен? — спрашиваю я, приправляя голос сталью. Осторожность замораживает каждый слог.

Тишина, затем раздается тихий шорох ткани — она поправляет одеяло.

— Пока ничего, — отвечает она просто. — Но за вами должок.

Это не угроза. Не совсем. Но подтекст, холодный как лед, вьется между нами. Я смотрю в потолок, взвешивая ее слова.

Но мое молчание лишь притворство.

Я уже знаю ответ. И, кажется, она тоже.

— Идет, — шепчу я.



На следующее утро я выхожу из палатки и застаю отца за допросом Зева. Каким-то образом ему удается выглядеть по-королевски, несмотря на темные пятна крови на синих одеждах и бордовые брызги на аккуратно расчесанной бороде.

— Сколько человек размещено на границе?

— Пятнадцать, если верить последним данным. Хотя, возможно, кто-то уже погиб. Мы не приспособлены к ужасающим температурам Тундрейна.

Отец стискивает зубы.

— Варад добился союза с Волкой?

— Может быть. Скорее всего, нет. Мой брат — осел. — Зев дерзко, издевательски ухмыляется. — И ничуть не обаятельнее меня. Тебе повезло, что зятем стал я.

Сердце болезненно сжимается в груди, ледяной ужас сковывает легкие. Я вижу напряжение в плечах отца, побелевшие костяшки пальцев, плотно сжатые губы.

— Боюсь, ты принимаешь меня не всерьез, — бормочет отец, и его голос звучит как безобидная угроза.

Небрежным взмахом руки он призывает плещущийся шар воды. Тот спиралью летит в воздухе, закручиваясь и сжимаясь, пока не становится гладкой сферой.

Дыхание перехватывает.

Я знаю, что будет дальше.

Полупрозрачный шар плывет по воздуху, а затем накрывает голову Зева. Мой муж не двигается, не сопротивляется. Единственный внешний признак воздействия — вздувшиеся жилы на его шее. Маленькие пузырьки вырываются изо рта и поднимаются на поверхность, пока он медленно выпускает остатки воздуха из легких.

Я тоже не дышу.

Минуты тянутся.

Его плечи дрожат, вены на руках вздуваются. Глаза расширяются, шея тщетно дергается.

Мои руки сжимаются в кулаки так сильно, что ногти вонзаются в ладони, и я уверена, что до крови. Я могла бы призвать воду, создать маленький карман воздуха, совсем немного, чтобы он мог…

Чье-то мягкое прикосновение пугает меня.

— Пойдемте внутрь, принцесса, — шепчет Ви. — Вам не стоит на это смотреть.

Я сбрасываю ее руку.

Я должна смотреть. Это моя вина.

Не знаю, сколько проходит времени. Лицо Зева темнеет и покрывается пятнами внутри водного пузыря. У него закончился воздух. Легкие должно жечь огнем. Мой муж был прав — смерть от молнии ничто по сравнению с этой жестокостью. Его голова мотается из стороны в сторону, он бьется в оковах, пытаясь спастись от утопления на суше.

Но все без толку.

Оглушительный грохот, словно яростные волны бьются об айсберг, звенит в ушах, заглушая насмешки воинов. Они смотрят, как он страдает, словно он проклятое Приливами зрелище для их развлечения.

Целую вечность спустя отец позволяет сфере упасть.

Зев жадно хватает ртом воздух, с силой откашливаясь водой. Его волосы мокрые, прилипли темными завитками ко лбу, кожа бледная.

— Принцесса, пожалуйста. — Ви уже настаивает, но я игнорирую ее. Дыхание с трудом вырывается из легких, оставляя мучительную тесноту.

— Сколько солдат на границе?

Зев еще не перестал кашлять, но умудряется вести себя как идиот.

— Трое, — кашель, — но твои жалкие воины, — кашель, — не продержались бы и десяти минут, — кашель, — против них.

Отец снова погружает голову Зева в воду.



Остаток дня проходит как в тумане: исцеление, попытки запихнуть в себя еду и заставить ее остаться внутри. Отец зовет меня в свою палатку обсуждать стратегию, но я едва слышу его. Приглушенные стоны и мучительные звуки ударов кулаков о плоть бомбардируют меня.

Воины снова по очереди избивают Зева.

Желчь подступает к горлу, обжигая и карая.

— …пообещать им треть наших запасов еды? — улавливаю конец фразы отца. Он говорит о предложении Волки заключить союз. По крайней мере, я так полагаю.

— Мы не выживем. Наши запасы и так скудны, и это учитывая то, что прислал Арбинж, — отвечает Сорка. — Теперь мы не получим от них третью партию поставок.

Приглушенный смех.

Пронзительный звон в ушах.

Пять глухих ударов и издевательский хохот.

Отчетливый хруст кости.

Сердце так колотится, что кажется, оно вот-вот остановится вовсе. Огненные потоки желчи поднимаются по горлу.

Не могу сдержаться. Резко отворачиваюсь и извергаю все содержимое желудка на пол, содрогаясь от спазмов.

— Принцесса! — Сорка бросается ко мне, убирая волосы с лица и потирая спину большой рукой. — Вам плохо?

Я вытираю рот.

Отец даже не шелохнулся. Он просто смотрит на меня холодным, нечитаемым взглядом.

— Ты понесла? — голос отца холоднее льда.

— Нет.

— Ты уверена…

— Я целитель, — огрызаюсь я. — Думаю, я бы знала.

Это все, что его беспокоит? Не то, подверглась ли я насилию, а не понесла ли я?

Прежде чем он успевает среагировать, я выбегаю из палатки и направляюсь к мужчинам, избивающим Зева.

Ви перехватывает меня, прежде чем я успеваю дойти.

— Не сейчас, принцесса, — шепчет она и затаскивает меня в нашу палатку. — Ложитесь. Вы плохо выглядите. Я разберусь с ними.

Она набрасывает одеяло мне на плечи, а затем исчезает за пологом.



Когда я просыпаюсь, уже темно. Ви спит рядом.

Я пробираюсь к выходу из палатки, приоткрываю полог. Ночное небо ясное, над головой мерцают звезды. Это контрастирует с бурей в груди, с грызущей болью, которая лишь усиливается с каждым днем. С каждым новым синяком на теле моего мужа.

Зев обмяк в цепях, спит, прижав подбородок к груди. Сердце сжимается от тревоги. Удалось ли Ви отвлечь воинов, выстроившихся в очередь, чтобы использовать его как боксерскую грушу?

Я почти делаю шаг на поляну, когда замираю — отец выходит из своей палатки, направляясь к деревянной платформе, где прикован Зев. Я быстро опускаю полог, подглядывая через узкую щель.

Колени отца хрустят, когда он поднимается на платформу. Зев не шевелится. Отец рассматривает его мгновение, а затем с силой бьет сапогом. Мой муж вздрагивает и просыпается, его голова резко дергается вверх. Когда он видит стоящего перед ним отца, сон мгновенно слетает, взгляд становится острым.

— Ты прервал мой сон, Тормик, — хрипит он. Дерьмо. Еще сломанные ребра. — А он был восхитителен.

Отец мгновение просто смотрит на него.

— Ты прикасался к моей дочери?

Зев расплывается в похабной ухмылке.

— Тормик, прошу. Это касается только меня и моей жены.

Резкий удар отзывается во мне, когда отец бьет Зева тыльной стороной ладони.

— Отвечай! Ты. Причинил. Ей. Боль?

Напускная игривость исчезает с лица Зева.

— А на что ты рассчитывал, — шипит он, его лицо искажается от ярости, даже голос срывается от боли, — когда завязал на ней ленточку и подарил врагу? Откуда эта внезапная забота, Тормик?

— Ты презренный ублюдок, — шипит отец, костяшки его пальцев белеют на посохе.

— Это ты отправил свою дочь в постель врага. Все, что она вынесла, — твоих рук дело.

Небо низко и зловеще гремит, а затем…

…молния ударяет в землю в нескольких футах позади платформы.

Испуганный вздох вырывается из груди.

И мой мир сгорает дотла.

Глава 64



В ушах пронзительно, резко, неумолимо звенит.

Всего мгновение назад небо было чистым — чернильно-черная ночь, раскинувшаяся над головой. Ни облачка. Никаких предвестников бури.

Так откуда взялась молния?

Вспышка все еще полыхает перед глазами, выжженная в зрачках.

Мой судорожный вздох привлекает внимание отца. Он резко поворачивает голову ко мне, прищурив ледяные синие глаза. Зев оборачивается мгновением позже.

— Майя… — начинает отец.

Порыв ветра бьет мне в лицо, когда я вылетаю наружу. Полог палатки хлопает за спиной, точно плеть. На дрожащих ногах я приближаюсь к нему.

Молния не могла быть делом рук Зева. Он закован в железо.

Прерывистый всхлип вырывается из моей груди, и я понимаю.

Я просто знаю.

— Это был ты, — шепчу я, делая шаг ближе.

— Майя, — снова произносит отец, и на этот раз в его голосе звучат те самые суровые нотки, которые он приберегает для случаев, когда я не соответствую его ожиданиям. — Тебе привиделось.

Привиделось? Нет, и я в ярости.

— Молния. Я видела ее. Это был ты.

Отец спускается с платформы и направляется ко мне. Его руки ложатся мне на плечи, но я отталкиваю их.

— Все те ночи, что я проводила, забившись в постель от страха, — шепчу я. — Те штормы. Это был ты. Ты — маг шторма.

Его губы кривятся от едва сдерживаемого гнева.

— Успокойся. Ты привлекаешь внимание, — шипит он.

Он прав. Из темных палаток медленно выглядывают лица, на нас смотрят широко раскрытые глаза. Некоторые воины выходят наружу — заспанные и встревоженные.

Но мне плевать. Впервые в жизни мне плевать на то, что скажет отец. Я лихорадочно пытаюсь осознать увиденное. У отца есть вторая способность, как и у меня.

Он — проклятый Приливами маг шторма. Нокак?

Меня пронзает холодное и стремительное осознание.

— Турма, — шепчу я, расширив глаза. — Она уже была беременна, когда вернулась.

Имя его матери разжигает ярость отца.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь! — кричит он, и его глаза становятся дикими. Но тут же он вспоминает, что у нас есть зрители. Его поза меняется, он снова надевает личину уважаемого короля. Все в нем — ложь.

Отец обводит взглядом лагерь.

— Возвращайтесь в палатки, — ровно произносит он, отпуская их взмахом руки. — Последние события сделали мою дочь… чувствительной. Возможно, я совершил ошибку, отправив ее в Арбинж. Она расстроена. Командор причинил ей боль.

— Не он! — кричу я. — Аты!

Все взгляды прикованы ко мне, но мне плевать. Мне, блядь, плевать.

Яростная сила, подпитываемая гневом, кружится внутри меня.

— Признай это, — я тяжело дышу, плечи вздымаются. — Скажи это.

— Я не понимаю, о чем ты.

Лжец. Он проклятый Приливами лжец.

Он лгал мне всю мою жизнь.

— Мама. Кто убил ее?

Он скрещивает руки на груди, обходя меня стороной.

Он уходит. Он, блядь, просто уходит.

— Это был ты, — цежу я сквозь зубы, оборачиваясь к нему. Взгляд Зева прожигает мне спину.

— Иди спать, Майя, — бросает отец через плечо. — Ты достаточно опозорила меня за эту ночь.

Дрожь зарождается в позвоночнике и подкатывает к горлу, отдавая вкусом крови. Он не отрицает. Даже не вздрагивает. Это молчание — это гребаное молчание — ломает что-то внутри меня.

Я стискиваю зубы и с силой бью сапогом по земле. Стена воды, выкачанная из влажной почвы, вырастает перед отцом и мгновенно превращается в толстую ледяную глыбу.

На мгновение весь лагерь затихает. Затем разносится шепот.

— …это было…

— …вторая способность…

— …вы знали?..

Я игнорирую их всех. Мое внимание сосредоточено на отце. Он медленно поворачивается ко мне, его силуэт четко выделяется на фоне поблескивающего льда.

— Да, Майя, — выплевывает он, и в его холодных глазах полыхает ярость. — Это был я. Я совершил ошибку, женившись на Мире. Грязная простолюдинка. — Он сплевывает на землю. — Я любил ее. Относился к ней хорошо. И все равно ей было мало. — Он насмешливо фыркает. — Всегда мало. Прямо. Как. Тебе. «Нужно лучше относиться в простым людям», — передразнивает он, взмахнув рукой. Его спина напряжена, костяшки пальцев, сжимающих посох, побелели. — И все же я мог бы с этим жить. Но она, как выяснилось, нет. Она сбежала.

Я дышу часто и рвано. Я помню ночь, когда она умерла, — небо неистовствовало, будто оплакивало ее.

Но это был он.

Его холодный взгляд режет меня, каждое слово проникает ледяным осколком в сердце.

— Я бы отпустил ее. Честно говоря, это стало бы облегчением. Но она забрала тебя — мою наследницу. Этого я простить не мог. И я пришел за тобой. Чтобы вернуть домой.

— Ты говорил мне, что это были люди Арбинжа, — цежу я, слезы застилают глаза.

Он небрежно пожимает плечами, хотя его голос становится жестче.

— Арбинж и раньше причинял вред нашим женщинам. Женам. Дочерям. Матерям. И они сделают это снова. — Я знаю, что он думает о тени той женщины, которая его вырастила.

Приливы, а что если Варад говорил правду о Турме? Что, если она хотела остаться в Арбинже со своим мужем? Я не могу верить ни единому слову отца.

Голова идет кругом. К горлу подступает тошнота.

— А все эти штормы? — Мой голос срывается. — Зачем? Зачем ты заставлял меня проходить через это?

Его губа презрительно вздергивается.

— Я не мог выносить страха, который этот… опыт оставил в тебе. Я хотел избавить тебя от слабости. Я хотел помочь тебе.

Все, во что я верила, было ложью.

Этим человеком я пыталась заставить себя гордиться всю жизнь.

Этим лжецом.

Этим убийцей.

Трещина в моем сердце расходится все шире, и из раны хлещет ярость.

Мои руки поднимаются сами собой.

Отец цокает.

— Ты, может, и опытный воин, но ты была бы дурой, если бы вздумала бросить вызов нам всем. — Он обводит взглядом лагерь: воинов, стоящих наготове, Сорку, который наблюдает за нами с печалью в глазах.

Ви выглядывает сквозь щель в пологе палатки.

Мой отец-убийца прав.

Мне не справиться со всеми этими воинами.

По крайней мере, в одиночку.

Должно быть, отец читает намерение в моих глазах.

— Майя, нет…

Но он опоздал.



Я уже на платформе. Тонкие ленты воды змейками вползают в замочные скважины его железного ошейника и кандалов. Вскрытие замков с помощью льда — навык, которому Дак неохотно обучил меня много лет назад.

Железо с лязгом падает на землю.

Зев с глухим стуком валится на колени.

Мое тело движется быстрее, чем разум успевает осознать происходящее.

Я резко поворачиваюсь к убийце моей матери.

Крик вырывается из моего горла.

Я атакую.

Глава 65



В лагере воцаряется хаос. Воины суетятся, кто-то вскидывает руки, готовясь к атаке, другие в нерешительности сжимают кулаки. Даже сейчас, когда моя вторая способность раскрыта, их расширенные глаза устремлены на избитого мужчину позади меня.

Они думают, я слабая.

Они думают, что я не представляю угрозы.

Воздух шипит, когда я призываю воду из почвы, из тумана, из самого дыхания шторма, придавая ей форму гигантской приливной волны. Резкий взмах запястья, и она обрушивается на неподготовленных воинов.

Отец поднимает руку. Без видимых усилий волна расступается перед ним, обтекая его тело, словно он сам — око бури.

Небо над нами стонет, облака пульсируют от ярости.

Я не медлю. Хлещу еще одной водной плетью прямо ему в грудь.

Позади меня Зев кашляет, выплевывая свернувшуюся кровь и желчь.

Воины приходят в себя, понимая, что, принцесса я или нет, возможно, им стоит атаковать. Три водные плети едва не врезаются в мой торс, прежде чем мне удается заморозить их и отправить обратно в тех, кто их выпустил.

За спиной раздается грубый скрежет дерева.

Глухой звук. Прерывистое, тяжелое дыхание.

Дерево скрипит, Зев опирается на столб, пытаясь встать на ноги после дней, проведенных в оковах и побоях. Воины смыкают кольцо, их движения становятся резче, торопливее. До сих пор они не пытались причинить мне настоящий вред.

Но это быстро меняется.

Сорка не сводит глаз с Зева, поднимает руки, он готов, но не атакует. Пока нет. В его глазах мелькает что-то непонятное, когда он переводит взгляд с меня на отца — он напряженно сжимает челюсти, в позе сквозит нерешительность.

Ви вырывается из палатки с ужасом, застывшим на лице. Она что-то говорит генералу, но тот качает головой и толкает ее обратно внутрь.

— Уведите короля в безопасное место! — кричит Сорка, разворачиваясь и указывая на группу воинов. Те мгновенно приходят в движение.

Я швыряю в них ледяной осколок, но большая сосулька разбивается в воздухе, рассыпая сверкающие крошки по земле. Четверо воинов окружают отца, сажают его на лошадь и вскакивают в седла рядом.

А затем они исчезают в лесу, поглощенные тенями.

Оставшиеся воины наступают, создавая из воды ледяные копья и острые льдышки, направленные прямо на нас. Позади них те, кто не владеет магией, выпускают залп стрел — некоторые мне удается отбить в последний момент.

Сорка снова делает шаг вперед. Невозможно понять, он пытается остановить их или помочь. Но тут из палатки высовывается рука Ви, хватает его за локоть и затягивает внутрь. Наши взгляды встречаются. Послание ясно.

Сорка — ее одолжение.

Дрожащими руками я продолжаю сражаться — удар, защита, атака, уворот — каждое движение подпитывается паникой и яростью.

Воины наступают.

— Зев, — зову я, бросая короткий взгляд назад.

Он не отвечает — согнулся пополам, упершись руками в колени.

Ледяной осколок царапает щеку, оставляя яркий след боли.

— Приливы! — Я разворачиваюсь, поднимая новую волну воды и швыряя ее в наступающих мужчин.

— Зев! — снова кричу я, голос срывается на визг.

— Меня неделю продержали подвешенным, — хрипит он сорванным голосом. — Дай мне гребаную минутку.

Ритмичный плеск воды и скрежет льда бьют по ушам, пока я отбиваюсь от атак. Дыхание перехватывает — часть воинов проскальзывает за платформу, готовясь ударить со спины.

Приливы. У меня есть лишь один шанс.

Мощный толчок руками.

Треск воды, замерзающей в толстый лед.

Дыхание вырывается со свистом. У меня получилось. Приливы, пусть только выдержит.

Платформу накрывает купол воды толщиной в несколько дюймов. Глухие удары эхом отдаются внутри сферы — воины атакуют снаружи. Я стискиваю зубы, стараясь удержать лед, пока другие маги пытаются растопить его.

Зев медленно выпрямляется.

Даже внутри купола слышны угрожающие раскаты грома.

— Я готов. — Голос все еще хриплый, глаза налиты кровью, но, хвала Приливам, он стоит.

Облегчение накрывает меня, словно приливная волна.

Я опускаю ледяной щит.

Идет дождь, небо окрашивается в зловещий темно-серый.

Капли дождя превращаются в острые иглы, вонзающиеся в плоть. Зев опускает руку, и удар молнии поражает двоих мужчин.

Но этого недостаточно.

Воины окружают нас. Дрожащими руками я блокирую их атаки.

— Ты можешь ударить их искрами? Как тогда с…

— Нет, — цедит он сквозь зубы. — Я слишком слаб. — Его руки трясутся, когда он вызывает еще один разряд молнии, в этот раз слабее, и убивает еще одного воина Тундрейна. — Встань мне за спину.

— Нет. Это ты встань за мою.

Когда он не двигается, я бросаюсь вперед, принимая на грудь ледяное копье, которое едва успеваю притупить. Я врезаюсь в Зева, и мы оба чуть не падаем. Он подхватывает меня за бедра, чтобы я устояла.

— Вызови массивную волну, — хрипит он мне на ухо. — Затопи весь лагерь.

Я подчиняюсь.

Я призываю воду, столько, сколько могу. Она растекается по земле, просачивается между сапогами, поднимается, поднимается, пока не достигает щиколоток.

Воздух наэлектризован.

Статическое электричество трещит вокруг меня.

Зев поднимает руку.

Небо раскалывается.

Удар молнии устремляется вниз.

Ток проносится через поток воды, поражая каждого мужчину на земле. Их тела дергаются, конечности выгибаются и скребут воздух. В нос бьет смрад паленых волос и горелой плоти.

Кажется, это длится часы, но прошли всего минуты.

Один за другим воины падают.

Легкие покидают последние остатки воздуха.

Онемение разливается по пальцам, расползаясь по конечностям.

Я жду, глупо надеясь, что кто-то из них поднимется. Что я не убила целый лагерь людей в хладнокровной ярости.

Но никто не шевелится. Приливы, предайте меня забвению.

— Мы убили их, — шепчу я. — Я…

Легкий шорох позади.

Резкий треск.

Острая боль в черепе.

Мир погружается во тьму.

Глава 66



Тупая, пульсирующая боль вырывает меня из глубин сна. Глаза распахиваются. К горлу подкатывает тошнота. Я двигаюсь, и мои руки связаны. Солнечный свет резко бликует на железе, сковывающем запястья, словно насмехаясь надо мной.

Приливы, поглотите меня, сколько раз я могу просыпаться подобным образом?

Остальные чувства возвращаются постепенно: твердая грудь, прижатая к спине, мускулистые бедра, охватывающие мои, рука с толстыми венами, удерживающая за талию. Мы на лошади.

Каждый удар копыт отдается в копчике и стреляет в голову. Запястья ноют под железом. Плечи затекли от того, что меня держат вертикально.

Глубокий вдох — Приливы, заморозьте мои вены — дым и хвоя.

Я резко разворачиваюсь в седле и сверлю взглядом Зева. Его лицо — месиво из желто-фиолетовых синяков, но оба глаза открыты.

— О, отлично, — тянет он. — Ты очнулась.

— Ты ударил меня, — обвиняю я, скалясь. — Сильно.

— Ударил. — Он жестоко и резко ухмыляется. — Хочешь, я прогоню боль поцелуем?

Ну, ему явно лучше.

Потоки воды.

Раскаты грома.

Ослепительная молния.

Я с трудом сглатываю.

— В-все мужчины… мертвы?

Взгляд Зева острее его клинка.

— Да.

Глухой, истерический смех вырывается из груди. Я убила свой народ.

— Либо ты, либо они. Выбора не было, — говорит Зев, его голос звучит грубо. — И с каких это пор убийства тебя волнуют? Ты планировала убить сотни людей в Арбинже.

Верно.

Он все еще ненавидит меня.

Возможно, мы и устроили вместе резню в лагере тундрейнцев, но, видимо, это ничего не меняет между нами.

— Куда мы едем? — фыркаю я, поворачиваясь в седле. Жгучее чувство вины опаляет сердце, горький пепел оседает на языке. Руки дрожат, и я пытаюсь сложить их на груди, прежде чем вспоминаю, что запястья связаны.

Зев молчит.

— Нас преследовали?

— Нет. — Слово вырывается сквозь стиснутые зубы. — Все мертвы, помнишь?

Очередной мучительный укол вины.

— Где мы?

Когда он не отвечает, я двигаюсь ровно настолько, чтобы «случайно» вонзить локоть ему в ребра. Он резко втягивает воздух, и я вспоминаю — некоторые из них могут быть еще сломаны. Совесть мучает лишь слегка.

— На территории Повстанцев. — Его зубы яростно клацают.

— Я хочу есть.

— Придется подождать до остановки.

— Скажи, куда мы едем.

Он не отвечает, словно я не стою потраченного дыхания.

— Приливы отняли твой язык, или ты дал обет молчания? — огрызаюсь я.

Хватка на моей талии становится карающей, дыхание перехватывает. Ненавижу то, как мое тело откликается на него, знает его, хочет его. Он ударил меня по голове, снова связал и везет Приливы-знают-куда. Я должна дрожать от страха, требовать, чтобы он отпустил меня. Вместо этого волосы на затылке встают дыбом там, где его дыхание касается моей кожи.

Я понятия не имею, что теперь будет, ведь предполагалось, что всю дорогу я должна ненавидеть отца.

Сердце мучительно сжимается.

Отец. Это был он.

И все те люди, которых я помогла убить, — они были невинны.

И все же я их убила. Мы их убили.

Горло перехватывает, я прерывисто вздыхаю.

У меня больше нет желания раздражать Зева.



Мы едем в тяжелом, болезненном молчании почти два часа, прежде чем Зев останавливает лошадь на тенистой поляне, окруженной высокими деревьями. Он спешивается, затем стаскивает меня с кобылы, прежде чем я успеваю запротестовать. Я молча следую за ним, когда он опускается на землю и достает еду из седельной сумки, которую, скорее всего, украл в лагере.

Резким кивком он указывает на участок травы рядом с собой. Требуется все мое терпение, чтобы не закатить глаза. По крайней мере, его молчание — это прогресс по сравнению с тем, чтобы командовать мной как собакой.

Я падаю на землю и поднимаю связанные запястья. Он смотрит на них, его губы недовольно кривятся. Затем с тяжелым вздохом он перерезает веревку кинжалом.

Железные браслеты не снимает.

Я ем в тишине, едва чувствуя вкус пищи, а навязчивые мысли давят на грудь, словно огромный валун. Дыхание становится роскошью.

У меня больше нет дома.

Нет семьи.

Нет народа.

Отец лгал. Манипулировал. Убивал.

Я делала то же самое.

Странно, когда человек теряет все за один день. Все, к чему я стремилась, оказалось ложью. Все, во что я верила, оказалось ложью. Оцепенение окутывает меня, пустота внутри груди медленно расширяется. За считаные часы я превратилась из принцессы своего народа в его палача.

Я бросаю взгляд на Зева, он наблюдает за мной, нахмурив брови. Когда наши глаза встречаются, он придает лицу бесстрастное выражение и отворачивается.

— Если ты продолжишь винить себя, то никогда не двинешься дальше, — говорит он, не глядя на меня. Челюсти сжаты. — Ты помогла мне убить их. Чтобы спастись самой. Прими это.

Я смаргиваю слезы, жгущие глаза.

— Что теперь? — шепчу я, рисуя бессмысленные узоры на траве.

Зев отвечает не сразу.

— Я не вернусь в Арбинж, — говорит он наконец. Спина прямая, как струна. — Отец решит, что меня убил либо Тормик, либо Повстанцы.

— Куда ты направишься?

Он пожимает плечами.

— Может, в Волку. Или дальше.

А как же я? Я не произношу эти слова вслух, но он все равно их слышит.

— Я не знаю, что с тобой делать, — признается он, постукивая пальцами по колену. — Но я разберусь.

— Значит, я снова твоя пленница? — спрашиваю я с усмешкой. — А как же мои желания?

Он молчит, поэтому я продолжаю:

— Почему ты ударил меня? Мы действовали вместе. Мы… — я осекаюсь. Не могу заставить себя произнести вслух, что мы сделали.

— Я не доверял тебе, потому что ты можешь напасть. — Он указывает на мои железные оковы. — И до сих пор не доверяю.

— Я исцеляла тебя каждую ночь, — возражаю я.

— Я до сих пор не понимаю зачем. — Его голос становится жестким. Взгляд каменеет. — И мне плевать.

Я стискиваю зубы. Ему не плевать. Я знаю, что не плевать.

— Глупо оставлять меня скованной. А если Повстанцы нападут?

Он внимательно изучает меня, вероятно, вспоминая прошлый раз, когда я обманом заставила его снять их.

Скривившись, Зев пододвигается ближе. Его запах обдает меня, словно теплая, приветливая волна. В безопасности, в безопасности, в безопасности, напевает какой-то идиотский голосок в голове. Я в чем угодно, но только не в безопасности рядом с мужем, в чьих глазах мерцает ненависть.

Он доказывает это, когда его рука впивается в мои волосы, оттягивая голову назад и вырывая у меня тихий вздох.

— Если ты нападешь на меня, — шепчет он, и голос его звучит как сладкая угроза, — я убью тебя. Если предашь меня — я убью тебя. А если попытаешься сбежать… — его взгляд падает на мои губы, прежде чем он снова поднимает его. Он тянется к моей щеке, но вместо этого хватает за челюсть. — Я отпущу тебя.

Глава 67



— Я отпущу тебя.

Он произносит это как обещание. Или как приговор. Не могу понять.

Тем не менее Зев расстегивает железные кандалы, касаясь пальцами моих запястий. Там, где его кожа соприкасается с моей, пробегают искры.

Оковы сидели свободно — кожа не стерта в кровь. Остались лишь едва заметные отметины, но Зев не сводит глаз с этих бледных полос.

Сила наполняет меня бурлящим приливом. Я закрываю глаза, позволяя знакомой пульсации вернуть мне почву под ногами. Мир сошел с оси, все изменилось, но дар остался при мне.

Я — целительница и маг воды.

Я могу причинять боль, уже причиняла.

Но я могу и исцелять.

Осматриваю раны Зева. Одни совсем свежие, другие — уже затянувшиеся рубцы многодневной давности.

— Я вылечу тебя. В знак перемирия.

Тяжелые слова неуютно повисают между нами. Напоминание о точно таком же моменте целую вечность назад.

Тогда это были другие Майя и Зев.

Не те, что сейчас, когда между нами зияет непреодолимая пропасть из предательства, недоверия и боли.

— Сначала подлечись сама, — грубо бросает он. — Я как-то дотянул до этого дня.

Благодаря моему лечению, неблагодарный ты осел. Я сглатываю раздражение.

Вместо споров я заставляю ладони светиться и осторожно прижимаю их к затылку, где пульсирует тупая боль. Зев отворачивается, сжимая кулаки на коленях.

Затем я убираю мелкие ссадины и синяки, оставшиеся после стычки с моим народом. Глаза жжет от непролитых слез. Проклятие.

Судорожно вдыхаю и придвигаюсь к Зеву. Он следит за мной с каменным лицом. Секунду медлю, а затем кладу ладони на его обнаженную шею, слегка касаясь большими пальцами кадыка. Он сглатывает, и я чувствую движение его горла под пальцами.

Наши глаза встречаются, и — Приливы! — я тону в его сером взгляде. Взор Зева смягчается, и на мгновение я вижу моего Зева, того, кто смотрел на меня с такой теплотой, заботой и нежностью. Словно он восхищался мной. Словно я была ответом на все его вопросы. Словно он…

— Зев… — шепчу я, срываясь на мольбу. Сама не знаю, о чем прошу.

Лучше бы я молчала.

Голос разрушает чары. Мгновение, и его глаза покрываются льдом, вытесняя всякий намек на тепло.

— Лечи быстрее, — отрезает он. — И не трогай меня. — Его лицо искажается в гневной гримасе. — И не смей называть меня Зевом.

Я пытаюсь скрыть, как дрожит нижняя губа.

Пропуская силу сквозь него, я первым делом сращиваю внутренние повреждения, включая два вновь треснувших ребра. Затем дрожащими пальцами расстегиваю его краденую рубашку. Жду, что он оттолкнет мои руки или скажет, что справится сам, но он неподвижен — лишь буравит меня холодным, стальным взглядом.

У меня перехватывает дыхание при виде его загорелой кожи. Каждую ночь я видела эти раны в тусклом сиянии луны, но, Приливы, в угасающих лучах заката они выглядят ужасно. Это уродливые багровые кровоподтеки, на некоторых даже видны следы от костяшек пальцев и глубокие, покрытые коркой раны.

Проходит несколько минут. Там, где порезы полностью затянулись, я не могу стереть шрамы. Способна лишь ускорить процесс, как в случае с толстыми прямыми линиями на его груди.

Мне хочется убрать их. Сделать вид, будто их никогда не было. Но это не в моих силах. После моего вмешательства на коже остается лишь ряд ровных бледных рубцов. Напоминание о плене. О моем предательстве.

Я закусываю губу, собираясь попробовать снова, но…

— Хватит, — рычит он, отбивая мои руки. Вскакивает на ноги, сминая сапогами сухую листву, и идет через поляну к лошади. Больше он на меня не смотрит.

В груди вспыхивает обида, хотя я не имею на нее никакого права.



Он все еще возится с лошадью, когда небо затягивают тучи. Я в панике перевожу на него взгляд. Неужели это он?..

Но он тоже смотрит вверх, сдвинув брови к переносице. Почувствовав мой взгляд, Зев вздрагивает и отворачивается, будто я его обожгла.

В тягостном молчании я наблюдаю, как он ставит маленькую палатку. Над головой гремит гром, и сердце пропускает удар. Этот звук отдается в костях, словно приговор. Пелена набухших туч уплотняется и темнеет, готовая вот-вот разразиться ливнем. Руки дрожат.

Наконец он садится напротив. Лунный свет очерчивает силуэт его массивного тела — мы не рискнули разводить костер.

— Я рассказал о своем плане, — говорит он, и его плечи напряжены до предела. — Чего хочешьты?

— Мести. — Без тени сомнения. — Я хочу убить отца.

Он внимательно изучает меня.

— Ты едва справляешься с тем, что произошло в лагере.

— Это другое. Те люди были ни в чем не виноваты. А он убил мою мать. Мучил меня штормами двадцать лет. Я была проклятым Приливами ребенком! И если этого мало, он превратил меня в оружие, выстроив все на лжи.

На его челюсти играют желваки.

— Ладно. А дальше?

— Я буду править Тундрейном.

— Ты правда веришь, что народ примет тебя как королеву после того, как ты убьешь их короля? После того, что мы сделали с теми воинами?

Я скрещиваю руки на груди, подавляя удушливое чувство вины. Голос дрожит от неуверенности:

— Им придется. — Звучит скорее как вопрос, хотя я пытаюсь говорить твердо. — Кто знает, что еще натворил мой отец? Какие еще зверства совершил? Я не могу оставить его на троне.

— И как ты собираешься это провернуть?

— Не знаю. — Я не успела обдумать это в вихре последних суток. — Может… может, вернусь в Арбинж. Заключу еще одну сделку с твоим отцом.

Зев замирает. Мышца на его челюсти дергается раз, другой.

— Я не выдам тебя, — поспешно добавляю я. Даже в темноте его глаза полыхают яростью. — Скажу, что тебя убил отец. Или Повстанцы. Как ты и говорил.

Он издает смешок.

— Какая находчивость. Какое коварство. Какой же я глупец, что не разглядел этого раньше.

Его едкие слова вонзаются в меня, как ржавый острый клинок. Это правда, а она ранит больнее всего.

— Ты не обязан мне верить, — огрызаюсь я. Резкий порыв ветра треплет мои распущенные волосы, и я сжимаюсь в комок. — Но хватит притворяться, будто я не доказала, что не враг тебе.

— С чего ты взяла, что доказала? — рычит он.

— Я лечила тебя каждую ночь. Я приносила еду.

Он снова усмехается, будто это пустяк, будто я не рисковала жизнью ради его спасения.

— Я не была обязана. Могла оставить тебя гнить в цепях.

Он отводит взгляд, но я успеваю заметить промелькнувшую в глазах тень.

— Но я этого не сделала, — настаиваю я, упираясь предплечьями в колени. — Как думаешь, почему?

— Потому что ты лживая манипуляторша с собственными планами. — Зев поднимается. — Побереги дыхание. Я больше никогда не совершу ошибку, доверившись тебе.

На щеку падает капля дождя. Следом — другая. Хорошо, что туман перед глазами можно списать на ливень.

Зев кивает на палатку:

— Залезай.

Я смотрю на это хлипкое сооружение из холста, которое едва стоит. Кажется, он и сам туда с трудом втиснется, не говоря уже о нас двоих. Я не хочу находиться так близко к его ненависти.

— Я не буду спать с тобой, — отрезаю я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

— Почему нет? Мы уже делили постель, жена.

Приливы, как же много яда он вкладывает в это слово.

— Тогда все было иначе! Я…

— Притворялась? — перебивает он. — У тебя это отлично получается. Еще одна ночь тебя не убьет.

Не удостоив меня даже взглядом, он ныряет внутрь.

Приливы, я тону.

Может, поспать снаружи?

Небо грохочет в ответ, будто смеется надо мной.

Закусив губу, я ползу следом за ним.

Не потому, что хочу быть рядом, а потому, что шторм приводит меня в ужас. И потому, что, несмотря ни на что, он — единственное безопасное место, которое у меня осталось.

Глава 68



Я задыхаюсь от запаха дыма и хвои.

Мы забились в эту палатку, как сухие дрова, ожидая искры, которая превратит все в пожар. Зев с его проклятым, массивным, мускулистым телом занимает все пространство, а я жмусь к стенке, свернувшись калачиком.

Капли дождя барабанят по холсту, становясь все громче. Все быстрее. Я глубоко, прерывисто вдыхаю, готовясь к неизбежному.

Гром сердито, беспощадно грохочет. Я прикусываю губу, чтобы сдержать стон. На языке расплывается медный вкус крови. Зев за моей спиной замер мраморным изваянием — кажется, он даже не дышит. Дождь припускает сильнее, злобно стуча по тонкой ткани: кап, кап, кап. Если я закрою глаза, может, этот ритмичный шум убаюкает меня прежде, чем гроза наберет силу?

Ледяной взгляд отца, за которым полыхают молнии.

Глаза распахиваются, с губ срывается резкий вздох.

Вспышка молнии на мгновение заливает палатку светом. Руки дрожат.

Приливы, только не здесь. Только не сейчас.

Не при нем. Нельзя, чтобы он видел мою слабость.

Очередной раскат грома разрывает небо, и я зажимаю рот ладонями, приглушая жалобный всхлип.

Зажмуриваюсь. Словно это может меня защитить.

Темно, лишь под дверью пробивается полоска света.

— Мама? — мой детский голосок дрожит от слез.

Я крепко сжимаю кулаки, деревянный олень впивается в ладони. Подарок отца.

Отец.

Яростный и непрекращающийся гром сотрясает небеса.

Но стук сердца в ушах еще громче.

Снова вспышка, угроза пульсирует под закрытыми веками.

Далекий гул голосов. Крики. Один из них принадлежит отцу.

Громкий вопль… и тишина. Металлический смрад смерти.

Это был мой отец.

Отец.

Грубые руки вытаскивают меня из шкафа.

Сдавленный хрип вырывается из горла.

Я не могу дышать. Легкие расширяются и сжимаются, но что-то не так, что-то ужасно неправильно. Мне не хватает воздуха.

Я пробую снова, задыхаясь и хрипя…

Зев за спиной вполголоса цедит проклятия.

Тихий шорох, и его рука ложится мне на талию, притягивая вплотную к его груди.

Глаза широко открываются.

Я в палатке. С ним. Не в шкафу. Сейчас не та ночь.

— Что… что ты делаешь? — хриплю я.

— Отвлекаю тебя. — Его голос звучит жестко, но рука, скользящая по животу, нежна. — Подними голову.

Я повинуюсь, и он подкладывает вторую руку мне под голову так, что мой висок покоится на его бицепсе. Его твердая грудь прижимается к моей спине, дыхание обжигает шею.

Мне бы оттолкнуть его. Я должна его ненавидеть. Но тепло его тела и отчаянное желание безопасности поглощают меня, выжигая любые мысли о протесте.

Гром гремит снова, и я вздрагиваю. Зев сжимает объятия, еще крепче прижимая к себе. Его ладонь на моем животе, тело напряжено до предела. Рваные выдохи шевелят выбившиеся пряди моих волос.

Вспышка молнии, яркая и злая.

Еще один унизительный, панический вскрик срывается с моих губ.

Глаза щиплет от слез.

Медленно его рука начинает двигаться. Пальцы неуверенно ползут выше, скользят по ребрам, замирая под изгибом груди.

— Скажи мне остановиться. — Его голос звучит хрипло, будто он наглотался песка.

Шторм отступает, и все мои чувства сосредотачиваются на нем.

Только на нем.

Я не шевелюсь, потому что если двинусь, заговорю или вздохну, он перестанет меня касаться. Его длинные, изящные пальцы поднимаются выше, и вот он уже накрывает мою грудь ладонью.

— Скажи мне остановиться, Майя, — отчаянно повторяет он, хотя его рука ласково сжимается.

Я не помню, когда он в последний раз называл меня по имени.

Низкий, томный стон вырывается у меня из груди. Я сильнее выгибаюсь, прижимаясь к нему. Его рука поднимается еще выше, оставляя обжигающий след на шее. Кончиком указательного пальца он очерчивает мои приоткрытые губы, и мне стоит огромных усилий просто лежать смирно в его руках.

Желание тугим узлом сворачивается внизу живота, животное и острое. Мне нужно больше.

Но я боюсь надавить на него, боюсь разрушить этот хрупкий момент.

Зев за спиной натянут как струна, он прерывисто дышит. Его рука скользит обратно вниз, через грудь и живот, ныряя под пояс обтягивающих штанов.

— Майя. — Его голос похож на шелест гравия, и я хочу утонуть в нем, в этом мужчине, пока каждая неровность и зазубрина не сотрет мою кожу в кровь. — Майя, скажи мне остановиться. — Его руки дрожат, будто он борется сам с собой.

Жалобный всхлип срывается с моих губ, и я трусь бедрами о него. Его рука опускается ниже, и вот его пальцы уже между моих ног. Мы оба стонем одновременно, когда он касается влаги.

Я не могу дышать.

Его умелые пальцы быстро ведут меня к краю. Дыхание горячо обжигает ухо, за спиной — стена мышц.

— Зев, — хнычу я, закусывая губу. Я близко, так близко, но не могу сорваться.

Далекий раскат грома.

Почти.

Молния, бьющая в воду.

Еще немного…

Глаза Зева, пронзающие меня ненавистью.

Его пальцы ускоряются, и я громко, отчаянно стону. Близко, близко, почти. Но этого мало.

Мне нужно…

А что, если…

Неужели он все еще…

— Хватит думать, малышка, — шепчет он, прикусывая мочку моего уха. — Кончи для меня, как хорошая девочка.

Я разбиваюсь вдребезги.

Тело содрогается в его руках, и он держит меня крепче, пока прилив наслаждения не отступает, осыпая жаркими поцелуями бьющуюся венку на моей шее.

Я обмякаю, из моей груди вырывается тихий, довольный вздох.

Его тело напрягается, и затем медленно, очень медленно, он убирает руку. Я перекатываюсь и ложусь лицом к нему, дыхание сбивчивое, пальцы нащупывают его ремень…

Его рука мертвой хваткой смыкается на моем запястье.

— Шторм стих. Спи. — Я хмурюсь, встречаясь с ним взглядом в темноте, но его глаза холодные и далекие. В них злость.

Нет.

Нет, он не может так поступить.

Он не может касаться меня, дарить удовольствие, давать надежду, а потом снова отталкивать. Словно я для него — пустое место. Возмущение вспыхивает в венах, раздувая стремительное пламя гнева. Я толкаю его, пока он не оказывается на спине. Он позволяет мне это. Прежде чем он успевает пошевелиться, я сажусь на него верхом и зажимаю его челюсть в ладонях.

— Послушай меня, — цежу я, глядя на него сверху вниз. — Я знаю, что причинила тебе боль. Я… я никогда не хотела, чтобы все так вышло. Я хотела отомстить твоему отцу, Арбинжу, за смерть матери. Но моя цель была основана на лжи. — Голос срывается. — Зев, все, что было между нами, было правдой. Клянусь Приливами, это было по-настоящему. Масло червякоры было для тебя. В лагере я лечила тебя каждую ночь, потому что не могла видеть твои мучения. А не потому, что ты был мне нужен для какой-то цели. Пожалуйста, Зев. Ты мне дорог.

Мускул на его челюсти дергается, он изучает мое лицо.

— А твой капитан? Он тебе тоже был дорог?

— Я… да. Я любила его. Но никогда не испытывала таких чувств, как к тебе. Я знаю, тебе больно от того, что ты увидел… я не виню тебя. Я не знаю, как все исправить, Зев. Я не должна была позволять ему трогать меня… я пыталась… — Я замолкаю. Приливы, все звучит совсем не так. — Зев, пожалуйста. Дай мне еще один шанс.

Его руки сжимаются на моих бедрах. Он медленно садится. Моя грудь касается его груди при каждом вдохе. Зев мучительно медленно наклоняется вперед, пока его дыхание не касается моих губ. Между нами остается всего лишь волосок.

Я зажмуриваюсь, рот приоткрывается.

— Я тебе не верю, — шепчет он мне в самые губы.

Мои глаза распахиваются.

Миг, и он отталкивает меня, отворачиваясь.

Я смотрю ему в спину, и острая, выворачивающая нутро боль пронзает грудь.

— Зачем тогда ты прикасался ко мне? — В голосе слышна тихая обида.

Пауза.

— Не мог спать под твое нытье.

С тем же успехом он мог вогнать кинжал мне прямо в сердце.

— Ты… ты назвал меня малышкой, — мой голос охрип от слез.

— У меня запястье затекло. Нужно было, чтобы ты быстрее кончила.

Я вздрагиваю. Каким-то чудом мне удается подавить рыдание. Он не шевелит ни единым мускулом, не произносит больше ни слова. Он оборвал разговор так же, как и все остальное между нами.

Слезы унижения катятся по щекам.

Я ложусь как можно дальше от него.

Проходит много времени, прежде чем мне удается уснуть.

Глава 69



Неудивительно, что просыпаюсь я в одиночестве. Гнев, должно быть, всю ночь настаивался у меня в груди — его горький вкус обжигает язык. Я пулей вылетаю из палатки и нахожу Зева: он сворачивает лагерь.

Земля гудит под моими ногами. Подскочив к нему, я яростно тычу пальцем ему в грудь. Он смотрит на меня холодно, совершенно не задетый моей яростью.

— Ты больше никогда не прикоснешься ко мне, — шиплю я. — Если снова начнется шторм, я останусь снаружи, чтобы мое жалкое «нытье» не мешало твоему праведному сну.

Зев убирает мой палец от своей груди. Я толкаю его еще сильнее.

— И при первой же возможности пойти своей дорогой я ею воспользуюсь.

Я вижу, что мои слова не достигают цели.

Его лицо ничего не выражает.

— Приливы, прокляните его до самых глубин вечного моря! — я стискиваю зубы, его равнодушие лишь подливает масла в огонь. — Если нам встретятся десять Повстанцев, которые решат выкачать из меня силу — все десять разом, — ты не вмешаешься.

Его взгляд теплеет, но лишь от ярости.

— Да ради бога, — рычит он. — Что-то еще?

— И если я решу выйти замуж за одного из них, или за всех сразу, уехать в закат и нарожать им детей, ты аннулируешь наш брак. Знаешь что, давай аннулируем его прямо сейчас.

— Валяй. — Его голос тверд, как кремень, но напряжение в уголках губ выдает что-то иное. — И если я вдруг об этом позабуду, жена, ты всегда можешь сказать мне «остановись».

— Я серьезно, — цежу я, чувствуя, как лицо заливает жаром. — Я больше не твоя забота. Ты ясно дал это понять прошлой ночью. Что бы это ни было, кем бы мы ни были, я больше не желаю быть твоей обузой.

— Наконец-то, — огрызается Зев. — Лично сдам тебя первым встречным Повстанцам.

Я делаю шаг ближе, впиваясь взглядом в его глаза.

— Ты лжешь.

Его губа дергается, обнажая зубы в диком оскале.

— Не смей, мать твою, говорить мне о лжи…

Зев резко захлопывает рот. Мгновение спустя его ладонь зажимает мне рот.

Палец у рта — единственное предупреждение, прежде чем он задвигает меня себе за спину. Он сканирует лес, его тело напряжено и готово к атаке.

— Что…

Он шикает на меня. Этот козел шикает на меня!

И тут я слышу это.

Тихий шорох ветвей, мягкий хруст листьев под ногами.

Зев напрягается и одной рукой обхватывает меня за талию, закрывая своим телом как щитом.

Он вскидывает руку, и небо темнеет — шторм готов повиноваться его воле.

Затем из-за деревьев внезапно появляется целая волна людей — больше дюжины фигур в капюшонах, темной коже и развевающихся плащах.

Повстанцы.

— Уходите сейчас же, — заявляет Зев, — и я оставлю вас в живых. — Гром рокочет зловещим эхом, словно подтверждая его слова.

Я внимательно изучаю мужчин — их руки лежат на эфесах, но никто не спешит обнажать клинки.

— Погоди. — Я обхожу Зева, заехав ему локтем в бок, когда он пытается оттащить меня назад.

— Что ты творишь? — шепчет он с убийственным взглядом. — Стой за мной.

Но я больше не собираюсь дрожать от страха. Не собираюсь прятаться.

Особенно за его спиной.

— Для того, кому я не нужна, ты слишком беспокоишься. — Не давая ему ответить, я обращаюсь к Повстанцам: — Чего вы хотите? Почему вы нас преследуете? — выкрикиваю я людям в капюшонах.

— Майя. — Кажется, зубы Зева сейчас треснут. — Ты доказала свою правоту. Но я не позволю тебе уйти с ними. А ну. Живо. Назад.

Его рука железным обручем смыкается на моем предплечье и дергает. Я врезаюсь в его бок, воздух покидает легкие, словно я ударилась о каменную стену. Колени подкашиваются от удара, и я бы рухнула, если бы не болезненная хватка Зева.

— Негоже так обращаться с женой, Виру.

Зев каменеет. Его пальцы впиваются в мою кожу.

Затем медленно поворачивает голову.

Стена облаченных в кожу Повстанцев расступается, и вперед выходит стройная фигура.

Женщина.

Он моргает. Раз, другой. Хватка на моей руке слабеет, но он не отпускает меня совсем.

Она откидывает капюшон, открывая взору темные густые косы с проседью. Ее лицо изрезано морщинами, полные губы тепло улыбаются.

Но именно ее глаза заставляют меня забыть, как дышать.

Ясные. Теплые. Материнские.

Глава 70



— Невозможно. Он… он сказал, что тебя убили. — Зев замирает, вытянувшись в струнку.

В темных глазах женщины вспыхивает раскаяние. Или, быть может, вина.

— Мне так жаль, Виру. Я ушла. — Она делает шаг к нам, и пальцы Зева снова сильнее сжимаются на моем предплечье. В его глазах — мука, между бровями залегла глубокая складка, но больше всего меня ранит это жуткое выражение на его лице — человека, которого снова предали.

— Варад не убивал меня, — продолжает она, подходя ближе. — Но он и не был добр ко мне. Ты знаешь, как я страдала. Все, кто не владел магией, страдали. Я больше не могла это выносить. И когда представился случай, я сбежала.

Мгновение Зев просто смотрит на нее, будто отказывается верить своим глазам.

— Ты оставила меня с ними, — выплевывает он. — Одного. — На последнем слове его голос срывается, будто оно годами застревало в горле. Горечь в его тоне царапает рваные раны моего сердца. — Он сказал, что ты уехала домой. В Волку. — Судорожный вдох. — Он лгал.

Мать Зева кивает. И делает еще шаг вперед.

— Он не знал, куда я делась. Пытался задобрить тебя. Варад не видел во мне угрозы. — Ее губы искривляются в полной ненависти улыбке, пальцы рассеянно потирают запястье. — А зря.

— Ты могла взять меня с собой.

Небо начинает плакать.

Она качает головой, в ее глазах смешиваются печаль и сожаление. Изящным движением она накидывает капюшон на голову.

— Я хотела. Но не могла. Прости меня, Виру. Варад перевернул бы мир, чтобы найти меня, будь ты со мной. — Она осторожно протягивает руку. — Но я следила за тобой. Видела, как ты растешь. Каким сильным магом ты стал. Грозным Командором. — Впервые ее взгляд устремляется ко мне. Ее темные глаза полны тепла. — И я была счастлива узнать о твоем браке. Надеялась, что вы двое найдете счастье друг в друге. Мира хотела бы этого.

Дыхание перехватывает.

Лицо Зева каменеет.

Дождь припускает сильнее.

— Вы знали мою мать? — шепчу я.

Она коротко кивает.

— Мы обе были матерями без дара, родившими детей королевской крови. Обе бежали, искали убежища у Повстанцев. Там и встретились. Когда я впервые увидела тебя, Майя, ты сжимала в одной руке игрушечного оленя, а другой вцепилась в ногу Миры, подозрительно косясь на траву. Словно не доверяла ей, раз она не была белой и холодной. — Мать Зева отводит взгляд. — Я советовала Мире отправить тебя назад. Говорила, что, сбежав с тобой, она подвергла себя опасности. Но она не слушала. И поплатилась жизнью.

В горле встает ком. Имя мамы, произнесенное этой женщиной, что-то переворачивает во мне. Зев прожигает взглядом мой висок, но я не смотрю на него.

Не могу.

С трудом перевожу дух.

— Зачем вы напали на нас? — спрашиваю я. — Когда мы уезжали из Тундрейна.

— Мы хотели забрать тебя тогда, прежде чем ты попадешь в Арбинж. Но мои люди не ожидали, что ты окажешься в повозке для пленников. — Ее улыбка становится острой. — И мы ожидали, что с тобой будет Фарамир. А не Виру. — Она улыбается с горькой гордостью. — Мой сын весьма умен. К тому моменту, как они тебя увидели, Виру уже перебил почти всех моих людей.

— А в лесу под Арбинжем? Что с теми Повстанцами?

Она поджимает губы.

— Мы нашли их… останки. Те люди не знали, кто вы. Иначе они бы никогда не напали.

Голова идет кругом. Земля уходит из-под ног, и если бы Зев не держал меня, я бы рухнула.

Она знала маму. Он знала маму. Она знала маму.

Колени подкашиваются, я приваливаюсь к Зеву, позволяя ему держать меня.

— Что вам от меня нужно? — выдыхаю я.

Она снова улыбается — тепло, по-матерински.

— Я обещала твоей матери, что присмотрю за тобой. — Она переводит взгляд на Зева. — Но это не единственная причина.

— Ты лжешь, — рычит Зев. Его мускулистая рука собственническим жестом ложится мне на грудь.

Грохочет гром.

Его мать цокает языком — ее совершенно не пугает его нрав, словно она всю жизнь только и делала, что усмиряла его вспышки гнева.

— Тише. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы лгать, Виру. — Ее темные глаза снова находят меня. — Ты нужна восстанию, Майя. Мы планируем нечто… масштабное. Нам нужна твоя помощь.

Когда я не спешу отказываться, Зев с силой проводит ладонью по лицу.

— Майя, нет. Они хотят использовать тебя как пешку.

— Я помню ту ночь, когда умерла Мира, Майя, — тихо говорит его мать. — Тормик забрал много жизней. Ты была совсем крохой — спала на руках у безымянного воина, когда тебя выносили из дома. Твой отец только что убил твою мать и даже не смог взять тебя на руки. — Ее голос становится жестким. — Я хочу, чтобы его не стало, Майя. И его, и Варада. Идем с нами.

— Ты не вправе ей приказывать, — цедит Зев. Он прижимает меня к себе еще крепче. Но теперь это не просто защита. Это страх. Страх, что я соглашусь.

— Я уважу ее решение, — отвечает его мать, скрестив руки на груди.

Сердце колотится о ребра.

Это мой шанс. Я могу отомстить отцу.

Могу освободиться от Зева.

Вот только я не уверена, что действительно этого хочу. Даже после прошлой ночи.

Я ищу его взгляд — мука исказила каждую черточку его смуглого лица. Я никогда не видела в нем такого страха, даже когда он был скован в тундрейнском лагере. Будто он боится, что я сейчас снова вырву сердце у него из груди.

Закусив губу, я поворачиваюсь к его матери.

— Как я могу вам верить?

— Доверие появляется со временем. Я не жду, что заслужу его сразу. Но клянусь Пламенем, Майя, я не причиню тебе зла. — Она бросает на Зева почти вызывающий взгляд и, помедлив, добавляет: — Твой муж может пойти с нами, если пожелает. — Она выразительно смотрит на то, как он вцепился в мою руку — я уверена, от его пальцев останутся синяки.

У меня нет ответа.

— Я…

Приглушенный крик доносится до нас. Снова, на этот раз ближе. Кажется, выкрикивают мое имя.

Лихорадочный топот сапог, и из-за деревьев выбегает тонкая фигурка, за ее спиной раскачиваются косы.

— Майя!

Сердце замирает.

Ясные голубые глаза на личике сердечком.

Ее губы расплываются в яркой, чуть кривоватой улыбке.

На мгновение я перестаю верить своим глазам. Мне видятся призраки. Зрение подводит, земля под ногами кренится. Но тут она снова произносит мое имя с той самой певучей интонацией, которую я узнаю так же легко, как собственное дыхание.

— Майя-медвежонок!

Я моргаю. Раз. Другой.

— Сура?

Она сияет, и я, вырвавшись из хватки Зева, бегу, потому что именно так и поступают, когда кто-то любимый возвращается с того света. Сура пошатывается, когда я врезаюсь в нее, и слезы катятся по моим щекам, смешиваясь с моросящим дождем.

— Ты жива, — задыхаюсь я, обхватив ее лицо дрожащими руками. — Как? Как?

Сура кидает на Зева острый взгляд.

— В ту ночь, когда он сжег наш лагерь, начался настоящий хаос. Но мы с Тумасом сбежали под покровом темноты. И еще несколько человек. Потом нас нашла Таирна. — Она кивает на мать Зева.

— Тумас? — Сердце сейчас разорвется. — Он тоже жив?

Она кивает.

— Мы тебя ждали.

Я отстраняюсь и жадно всматриваюсь в нее, все еще придерживая ее лицо ладонями. За эти годы ее черты стали острее. Но, Приливы, это моя Сура.

— Почему вы не вернулись домой?

Она мрачнеет.

— Твой отец… он бы все равно рано или поздно отправил нас обратно на фронт. Прости, Майя. — Она переплетает свои пальцы с моими. — Идем с нами.

Я оглядываюсь на Зева.

Он молчит. Не двигается. Но его шторм утихает, растворяясь в небе, словно старая нить.

Он знает, что я выбрала.

Глава 71



— Я сожалею из-за железа, — в сотый раз повторяет Сура. Ее колено касается моего, когда карету подбрасывает на ухабе. Здесь тесно: мы с Зевом прижаты друг к другу с одной стороны, Сура сидит напротив. Ее взгляд мечется между тонкими кольцами на моих запястьях и тяжелыми кандалами Зева. Она поджимает губы, и я понимаю, что извинения адресованы только мне.

После того как мы согласились поехать с ними, один из Повстанцев быстро заковал Зева, а затем и меня. Тот здоровяк намеревался надеть на Зева еще и ошейник, и, если бы не железо, я бы, наверное, пронзила его ледяным копьем. Я не могла вынести мысли о том, что Зев снова окажется в железном ошейнике из-за меня. К счастью, вмешалась Таирна, настояв, что кандалов вполне достаточно.

И все же сердце сжимается при виде холодного блеска металла на его широких запястьях. Сура откашливается, и я заставляю себя отвернуться.

— Все в порядке, — бормочу я, задевая плечом Зева на очередном ухабе. Кожа горит даже сквозь разделяющую нас ткань. — Необходимая мера предосторожности. — Эти слова кажутся пеплом на языке.

— Ну да. Особенно учитывая… — Она замолкает, бросая ледяной взгляд на Зева. Его руки сжимаются в кулаки, но он игнорирует ее колкость. Как проигнорировал и сотню предыдущих.

— Как твоя жизнь, Майя? — спрашивает моя лучшая подруга, и в ее глазах читается неподдельная тревога. — А Дак? Как он?

Зев замирает, выпрямив спину. Воздух в тесном пространстве, кажется, холодеет. Я удивляюсь, что при выдохе не образуется пар.

— Дак мертв, — шепчу я.

У Суры вырывается судорожный вздох.

— Пусть Приливы несут его в мирные воды. Мне так жаль. Ох, тебе, должно быть, было…

— Расскажи мне о Восстании, — быстро перебиваю я, пытаясь скрыть, как дрожит подбородок. Кошусь на Зева, проверяю его реакцию. Его каменный взгляд устремлен в грязное окно, желваки гуляют на скулах, костяшки пальцев белеют как снег.

Приливы, я тону. Когда это моя скорбь успела превратиться в нечто, что ранит сильнее из-за Зева, чем из-за Дака?

Сура кусает губу, поглядывая на моего мужа.

— Не о стратегии или планах, — поспешно добавляю я. — Расскажи о своей жизни. О Тумасе.

— Все на удивление… хорошо. Можно сказать, я счастлива. У меня есть друзья. Цель. Я воительница, конечно, но, помимо этого, присматриваю за детьми в лагере.

Я мягко улыбаюсь, представляя жизнерадостную Суру в окружении стайки малышей.

— Тебе это очень подходит.

Она довольно хмыкает, на ее лице расцветает улыбка.

— Тумас работает в кузнице. Мы живем в одной комнате, что порой бывает… неловко. Он ужасно по тебе скучал! Представить не могу его лицо, когда он тебя увидит.

Тело Зева рядом со мной напряжено, как натянутая струна.

— Я тоже по нему скучала. По вам обоим.

Если Зев сейчас не сделает вдох, то вполне сойдет за статую.

Карета резко останавливается, и Сура вскакивает на ноги.

— Приехали! — восклицает она. — Не двигайтесь. — Она выплывает из кареты, оставляя меня наедине с мужем.

Тишина между нами давит. Я не могу это выносить.

— Ты не обязан был ехать со мной. — Я скрещиваю руки на груди. — Я бы и сама справилась.

— Я поехалне ради тебя, — бросает он. Слова бьют больнее, чем следовало. Я пытаюсь закрыться, но они находят самые уязвимые места и вонзаются глубоко внутрь. — Я хочу увидеть дело рук Таирны. То, что она предпочла мне. — В его голосе сквозит горечь, и мое сердце болит за него, даже когда его слова вновь разрывают едва затянувшуюся рану.

— Мне жаль. — Моя рука медлит. Я хочу потянуться к нему. Но не делаю этого. — Но твоя мать жива, Зев. Ты сам можешь решить, как закончится твоя история. Я бы все отдала, чтобы оказаться на твоем месте.

Он резко поворачивает голову и смотрит на меня с затравленным выражением лица…

Дверь кареты распахивается.

— Мы готовы, — объявляет Сура своим певучим голосом. Я позволяю ей вытащить меня наружу, Зев следует за мной по пятам.

Лагерь Повстанцев скромен, но в нем кипит жизнь. Повсюду люди заняты делом: точат клинки, чинят одежду, таскают припасы. Все работает четко. Жизнь бьет ключом.

Но больше всего меня поражают здания — некоторые из них высотой в четыре, а то и пять этажей. Я ожидала увидеть ветхие лачуги или палатки.

Сура ловит мой взгляд и усмехается.

— Маги земли, — с гордостью говорит она. — Они укрепляют почву корнями, а затем выращивают новые, чтобы те поддерживали балки. Добавь немного металла, и получишь конструкцию, способную выдержать осаду.

Маги воды тоже вносят свой вклад, отвечая за водопровод и систему орошения. Лагерь развит куда лучше, чем я представляла. Сура говорит, что это самый крупный из нескольких лагерей, окруженный охраняемым кованым забором.

Пока мы идем, Повстанцы провожают меня любопытными взглядами. Но когда они замечают Зева, их лица искажаются от страха, а порой и от открытой неприязни.

Репутация Темного Командора опережает его.

Сура и Таирна ведут нас к кузнице, где в воздухе висит запах дыма и металла. Трое мужчин работают у своих горнов, их кожа блестит от пота. Двое куют мечи, а третий покрывает наконечники стрел густой сияющей жидкостью.

У меня перехватывает дыхание.

Я узнаю его — загорелая кожа, выбритые виски, темные косы спускаются по спине. Потертый кожаный фартук небрежно завязан на груди, но этот беззаботный парень не потрудился надеть под него рубашку.

Он так сосредоточен на работе, что не замечает нас.

— Тумас, — зовет Сура.

— У меня больше нет денег, Сура, — откликается он, не поднимая головы. — Оставь меня в покое.

— Ту-ма-а-ас, — снова тянет она. Она улыбается так широко, что у меня на глаза наворачиваются слезы. Не помню, когда я в последний раз улыбалась, а уж тем более так искренне.

— Приливы тебя побери, Сура, — бормочет Тумас, встряхивая наконечник, прежде чем поднять взгляд.

Он замирает.

Наконечник с глухим стуком падает на землю, серебристая жидкость растекается лужицей у его ног.

— Это Майя-медвежонок! — визжит Сура, но Тумас уже бежит к нам. Я бросаюсь навстречу, и мы сталкиваемся посередине. Он подхватывает меня и кружит в воздухе. Волосы разлетаются вокруг, из груди вырывается невольный смех.

Он стал еще сильнее. Годы сделали его лицо жестче, и там, где раньше были мягкие черты, пролегли резкие линии, но глаза остались прежними.

Добрыми. Теплыми. Дружелюбными.

Мои руки скользят по его потным плечам, и я вытираю их о его щеки. Он закидывает голову и хохочет — громко, открыто, — и я не могу не смеяться вместе с ним, пока слезы радости не застилают мне глаза.

Через плечо Тумаса я замечаю Зева. Его стальной взгляд прожигает мою кожу. На один безумный миг мне хочется, чтобы он подскочил, схватил меня за руку и увел прочь. Чтобы сказал хоть что-то. Хоть что-нибудь.

Его кулаки сжаты, но он не двигается.

Тумас опускает меня на землю и крепко прижимает к своей широкой, потной груди.

— Моя милая Майя, — шепчет он мне в волосы.

— Дай ей подышать, олух, — кричит Сура.

Он отстраняется, обхватив мое лицо ладонями.

— Не передать, как я страдал без тебя. Некому было сдерживать эту девчонку… — он кивает в сторону Суры, — …и ее сумасбродство. — Он целует меня в лоб.

Я поворачиваюсь в его руках, готовая подразнить Суру, но мой взгляд снова натыкается на Зева. Улыбка мгновенно гаснет. Желваки бешено ходят на его челюсти, жилы на шее вздулись. Таирна с тревогой переводит взгляд с него на меня.

Сура подходит и, освободив из объятий брата, берет под руку.

— Тумас, поищи себе другое место для сна. Майя займет твою кровать.

Она ведет меня прочь.

— Сура, — окликает Таирна сзади. — Это очень мило с твоей стороны, но, полагаю, Майя предпочтет остановиться с мужем.

Я замираю. Сура тоже. Мы медленно оборачиваемся.

Зев смотрит на меня, в его серых глазах бушует шторм.

Я смотрю на него.

Он не возражает.

Я тоже.

Полные губы Суры недовольно поджимаются.

— Ладно. Пожалуй, пусть будет так, — произносит она безжизненным голосом. Она бросает на Зева убийственный взгляд, но тот не замечает — его внимание приковано ко мне. — На нашем этаже есть свободная спальня, она подойдет.

Я позволяю ей вести нас дальше.

Глава 72



Сура неохотно оставляет нас с Зевом в маленькой спальне, расположенной чуть дальше по коридору от той, что она делит с Тумасом. По ее словам, здесь есть своя уборная — всем остальным на этаже приходится пользоваться общей купальней.

Зев осматривает комнату, запирает дверь и для верности подпирает ее стулом. Я прислоняюсь к стене, молча наблюдая, как он меряет шагами пространство, то и дело запуская пятерню в волосы. Тяжело вздохнув, он опускается на небольшой диван и обхватывает голову руками. Его плечи кажутся поникшими, словно им непосильно нести этот груз.

Нерешительно я подсаживаюсь к нему, оставляя между нами достаточно места для той пропасти, что нас разделяет.

— Ты в порядке? — тихо спрашиваю я. Рука дергается, чтобы коснуться его, но я заставляю себя оставить ее на коленях.

Он не отвечает, лишь ссутуливается еще сильнее.

— Хочешь… хочешь, я тебя обниму?

Он горько усмехается.

— С чего бы мне этого хотеть? — доносится его глухой голос.

Я пожимаю плечами.

— Выглядишь так, будто тебе не помешало бы.

Он откидывается на спинку, упираясь локтями в колени, и свирепо смотрит на меня.

— Ты запретила мне прикасаться к тебе, помнишь? — он стискивает челюсти.

Я закатываю глаза.

— Когда тебя это останавливало?

Он просто смотрит на меня. Злой. Он всегда злой.

— Послушай, — мягко добавляю я. — На нас обоих слишком много всего свалилось. Твоя мать, Повстанцы, Сура и… — я замолкаю. Мой отец. Мой народ.

Он молчит.

Не знаю почему, но его молчание разрушает что-то глубоко внутри меня — что-то настолько искалеченное, что я удивляюсь, как оно может ломаться дальше. За считаные дни мой мир рушился и менялся бесчисленное количество раз, но во всем этом хаосе Зев оставался единственной константой. Злой, жестокий, невыносимый — неважно, мы так долго были только вдвоем.

Связь длиной в жизнь, выкованная за считаные месяцы…

…и разрушенная в одно кошмарное мгновение.

Я моргаю, прогоняя внезапную резь в глазах.

— Наверное, это мне были нужны объятия, — шепчу я надломленным голосом. Я уже собираюсь встать, когда он с глухим ворчанием хватает меня за запястье и рывком тянет к себе на колени. Из груди со свистом вырывается воздух. Его мускулистые руки обхватывают меня, и он прячет лицо у меня на шее. Мои пальцы запутываются в его волосах, а его горячее дыхание заставляет сердце трепетать.

— Это ничего не меняет, — бормочет он мне в ключицу.

— Я знаю, — шепчу я в ответ, поглаживая его затылок. Я веду пальцами вниз к шее, затем к плечам, разминая напряженные мышцы, пока его тело не расслабляется. Его голова чуть склоняется, тяжелее опускаясь на мое плечо.

У меня почти получается притвориться, что он все еще мой.

Я прижимаю его крепче, и он утыкается носом в мягкую кожу шеи, глубоко вдыхая. Я сглатываю, и от этого движения его губы едва касаются моего горла.

Его дыхание обжигает кожу, когда он спрашивает:

— Если я скажу тебе остаться здесь, пока я поговорю с Таирной, ты послушаешься?

— Нет.

— А если я попрошу по-хорошему?

— Я буду думать об этом дольше. Но все равно не послушаюсь.

Он отстраняется и вздыхает — глубоко, страдальчески, хотя я замечаю, как уголки его губ вздрагивают.

— Пойдем.



Факелы освещают узкие коридоры, мы идем к кабинету Таирны этажом выше. Истертый деревянный пол скрипит под сапогами, и на мгновение я задаюсь вопросом, насколько устойчиво все это здание.

Дверь в кабинет простая. Совершенно неприметная. Если бы Сура не указала на нее раньше, я бы ни за что не догадалась, что именно здесь проводит время лидер лагеря. Стук Зева разносится эхом, пламя факелов бликует на его тяжелых железных кандалах.

Таирна приглашает нас войти — кажется, наш визит ее не удивил.

Кабинет маленький и аскетичный; здесь у каждой вещи есть свое назначение, и ничто не принесено в жертву тщеславию. Почти половину комнаты занимает большой, видавший виды стол, вся поверхность которого изрезана и исцарапана. Вокруг него теснятся разномастные стулья.

Единственный намек на чувства — картина, прислоненная к стене: впечатляющее изображение Матери Валки с ее дымящимся пиком над полями красно-золотой лавы. На иссиня-черном фоне неба застыл зигзаг молнии.

— Мой сын и его прекрасная жена, — приветствует она нас с широкой улыбкой. — Да благословит Пламя ваш союз вечным счастьем. — Она сияет, глядя на меня. Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, выдавливая слабую улыбку. Зев лишь бурчит что-то неопределенное.

— Комната устраивает? — продолжает Таирна, указывая на стулья напротив. — Вам нужно еще что-нибудь?

Пауза.

— Комната чудесная, — отвечаю я, косясь на Зева. Неужели он снова проглотил язык? — Спасибо.

Зев выдвигает для меня стул, а затем сам усаживается рядом. Похоже, мы притворяемся счастливой парой.

Его мать смотрит на нас, положив подбородок на сцепленные пальцы.

— Излагай свой план, — грубо бросает Зев.

А вот и мой «очаровательный» муж.

Таирна откидывается на спинку стула, мягко улыбаясь.

— Все такой же нетерпеливый, Виру. — Лицо Зева остается каменным, и ее улыбка медленно гаснет. — План прост. Мы нападаем на Тундрейн и Арбинж в один и тот же день. Захватываем обе столицы одновременно.

— У тебя не хватит людей.

— О, поверь, хватит. — Улыбка Таирны возвращается, на этот раз заговорщицкая. — Скажи мне, как поживает альянс Волки и Арбинжа? — Ее темные глаза поблескивают в свете ламп. — Никак. Потому что они заключили союз с нами.

У Зева от удивления приоткрывается рот, и я уверена, что на моем лице застыло такое же потрясение.

Муж приходит в себя первым.

— А дальше?

— А дальше мы объявляем Майю — и тебя — правителями обоих королевств. Народ примет принцессу-целительницу. Она уже покорила сердца жителей Арбинжа.

— А меня? — голос Зева холоден как лед.

— Твоя репутация на войне… в Тундрейне тебя встретят не лучшим образом. Но я уверена, что рядом с Майей ее народ со временем примет тебя. И…

— В вашем плане есть одна маленькая загвоздка, — вклиниваюсь я, кусая губу. — Мой народ… они… — я судорожно вдыхаю, нижняя губа начинает дрожать. — В тундрейнском лагере мы…

Горло перехватывает. Горячие слезы застилают глаза.

— Там Майя узнала, что ее мать убил Тормик, — подает голос Зев, бросая на меня быстрый взгляд. Его кулаки на коленях сжаты до побеления костяшек. — Тормик и еще несколько человек сбежали, но остальные воины напали на нас. Нам пришлось защищаться. — Снова взгляд в мою сторону. — Тех воинов больше нет.

На лице Таирны отражается понимание.

— Ты думаешь, народ не примет тебя как королеву, потому что ты убила собственных воинов?

Я вздрагиваю от ее слов. Зев до хруста сжимает пальцы. Я лишь едва заметно киваю.

— Хм, — задумчиво произносит Таирна. — Это не идеально, но поправимо. Когда люди узнают, что Миру убил Тормик, — я снова вздрагиваю, Зев стискивает зубы, — они тебя поддержат. — Таирна постукивает пальцем по подбородку. Затем выпрямляется, глядя на нас со стальной решимостью. — План остается в силе. Вы будете править Арбинжем и Тундрейном.

Я тревожно закусываю губу. Мне хочется доверять ей, женщине, которая произносит имя моей матери с такой нежностью. Хочется верить, что она доверяет мне власть из-за моей позиции по отношению к тем, кто лишен магии. Но какую часть этой власти она хочет оставить себе?

— Вы ждете, что я буду вашей марионеткой?

— Конечно нет. Но это не значит, что вы останетесь без присмотра. Мы учредим наблюдательные советы в обоих королевствах. Я войду в твой совет в Арбинже вместе со своими советниками. Но я не сомневаюсь, что вы будете достойными, добрыми монархами. Созон так высоко отзывается о тебе, Майя.

— Вы знаете Созона? — удивляюсь я.

Она кивает.

— У меня есть шпионы в обоих дворцах. Созон — один из них.

Зев напрягается, склонив голову набок. Взгляд Таирны встречается с его взглядом, она едва заметно кивает. Кажется, между ними происходит безмолвный диалог, и мне не нравится оставаться в стороне.

— Созон — щит, — наконец произносит Таирна вслух, не сводя глаз с сына.

— Щит? — переспрашиваю я, нахмурившись.

— Это редкая способность магии, — объясняет она. — Мы узнали о ней совсем недавно. Они невосприимчивы к воздействию магов сердец и магов истины. Обычно такие люди всю жизнь считаются лишенными дара. Мы открыли их только в прошлом году. К нам попал новый рекрут — она была в истерике после тяжелой травмы. Один из наших магов сердец пытался ее успокоить, но его сила не подействовала. После этого мы начали проверять всех.

Голова идет кругом от этой информации — от того, как много знаний накопили Повстанцы, как далеко заходят их планы. Насколько они готовы изменить мир.

Таирна снова переводит взгляд на меня.

— Как я уже сказала, Майя, я не сомневаюсь, что ты будешь невероятной королевой. Мне нужен кто-то, кто позаботится и о магах, и о простых людях. Лучший мир для всех нас.

— Но как вы можете нам доверять?

— Я уже говорила, что у меня везде шпионы. Я знаю, что ты годами боролась за права людей без дара. И из того, что мне сообщил Созон, я знаю, что ты добрый и честный человек. — Она бросает мимолетную улыбку Зеву. — А сердце своего сына я и так знаю.

Я обдумываю ее слова.

— Что ты думаешь, Зев? — тихо спрашиваю я. — Ты ведь не хочешь править. — Я не упоминаю о том, что наш брак фактически мертв. Интуиция подсказывает, что Зев не хочет, чтобы мать знала о наших раздорах.

— Зев… — повторяет Таирна с грустной улыбкой. — Никто не называл тебя так с тех пор, как…

— Левейнт. — Это имя вырывается из груди мужа как проклятие.

— Да, — шепчет она. — Мне было очень жаль узнать о его смерти.

— Правда? — вскидывается Зев, подаваясь вперед. — А о реакции моего отца ты тоже слышала?

Температура в комнате падает на несколько градусов. Воздух густеет, словно в ожидании удара молнии. Кровь отливает от лица Таирны. Она качает головой.

— Он сказал, что Левейнт, должно быть, был никчемным магом, раз позволил себя заморозить. — Голос Зева срывается. — Он не пустил меня на похороны. Не мог рисковать тем, что его королевство увидит, как их командор ревет, точно девчонка. — Его кулаки так сильно сжимают подлокотники, что дерево стонет, и я знаю: если бы не железные кандалы, в этой самой комнате сейчас разразился бы шторм. — Он издевался над памятью Левейнта на каждом совете в течение двух месяцев, называл его «гребаной ледяной грязью», пока я не научился высиживать эти встречи без единой эмоции.

Две слезы скатываются по щекам Таирны. Слишком медленно. Слишком поздно.

— Мне так жа…

— Оставь свои бесполезные сожаления при себе. — Его голос холоден. Пуст. — Ты отлично справилась с Восстанием. Ебать как здорово, Таирна. — Она вздрагивает. Он склоняется еще ниже над столом, на его лбу вздувается вена. — Скажи мне, как я вписывался в твой грандиозный план, если бы не женился на Майе и не свалился тебе в руки вместе с ней? Ты и меня планировала убить?

— Виру, пожалуйста, конечно нет! Я правда сожалею о том, что тебе пришлось пережить без моей поддержки. Но жестокость Варада — это именно то, почему нам нужно…

Зев с силой бьет кулаками по истерзанной поверхности стола, его железные кандалы звонко лязгают о дерево. Мы с Таирной вздрагиваем от внезапного звука. Его стул едва не опрокидывается, когда он вскакивает и пулей несется к двери.

Разрываясь между ними, я оглядываюсь на Таирну — она все еще сидит и плачет. Мои вопросы о маме подождут. Я встаю и иду за мужчиной, который, возможно, никогда больше не впустит меня в свою душу.

Глава 73



Узкие коридоры кажутся еще теснее от ярости Зева, когда мы возвращаемся в комнату. Когда мы уже почти достигаем ее, одна из дверей в коридоре распахивается. Оттуда выглядывает Сура в темно-бордовом платье и со своей кривоватой улыбкой.

— Мне показалось, кто-то топает здесь, словно слон. — Оттолкнувшись от дверного косяка, она берет меня под руку, полностью игнорируя Зева. — Сегодня вечером у нас танцы. Мы устраиваем их примерно раз в две недели. Ты обязана прийти. Я познакомлю тебя со всеми.

Я перевожу взгляд на Зева — мне не хочется оставлять его, особенно после такого неприятного разговора с матерью. Но он не смотрит на меня. Скорее всего, ему не нужно никакое утешение, которое я могла бы предложить. Когда Сура тянет меня к своей комнате, я сдаюсь. Обернувшись, я вижу, как Зев смотрит на наши сцепленные руки затуманенным взглядом.

— Увидимся… позже? — мой голос в конце срывается на вопросительную интонацию. Я все еще не понимаю, что между нами происходит. Он едва заметно кивает и заходит в нашу комнату.

Дверь с грохотом захлопывается.



Комната Суры маленькая, но опрятная — по крайней мере, ее половина. Видна четкая граница, где начинается хаос Тумаса.

Какое-то время лучшая подруга просто смотрит на меня.

— О, Майя, — шепчет она, и вот я уже в ее объятиях.

Не знаю, кто из нас начинает плакать первой, но через минуту мы обе рыдаем, свернувшись в клубок на полу.

— Мне жаль. Так жаль, — всхлипывает она мне в плечо.

— Тебе не о чем сожалеть. — Голос у меня охрипший. — Это мне жаль. Я сделала недостаточно для неодаренных магией. Ты не могла вернуться домой. Он… он так и не позволил нашему королевству стать твоим домом. Я рада, что ты нашла свое место. Правда.

Мы отстраняемся друг от друга, вытирая слезы.

— Ты сделала все, что могла, — шепчет она с дрожащей улыбкой. — И теперь мы вместе.

Громко шмыгнув носом, она поднимается и тянет меня за собой. Я устраиваюсь на ее аккуратно заправленной кровати — на тонком матрасе Тумаса свалена мятая одежда и заляпанный кожаный фартук. Сура роется в шкафу, выбирает несколько платьев и протягивает их мне.

Я примеряю наряды, ожидая, что она спросит про Зева, но Сура молчит. Честно говоря, я чувствую облегчение. Что бы я сказала? «Я замужем за мужчиной, который пытался тебя убить»? «Я сама не понимаю, что к нему чувствую»? «Он ненавидит меня большую часть времени»?

Слова застревают комом в горле. Поэтому я не говорю ничего.



Импровизированный танцевальный зал — одно из самых маленьких строений в лагере Повстанцев. Стены неровные, явно возведенные в спешке — подозреваю, маг земли, отвечавший за них, был навеселе. Мерцающие фонари отбрасывают теплое сияние. Пол в пятнах и царапинах, но его расчистили для танцев, места как раз хватает для дюжины человек, чтобы двигаться, не сталкиваясь локтями.

Сура берет меня под руку, разглаживая синюю ткань одолженного платья, и тащит сквозь толпу. Зал гудит от жизни: мужчины и женщины кружатся, покачиваются, смеются. Сапоги стучат по деревянному полу, руки лежат на талиях и плечах.

Но стоит мне пройти дальше, как по комнате проносится шепоток, подобный внезапному бризу. Разговоры обрываются, движения замедляются. Даже кучка музыкантов в углу перестает играть, увидев меня.

Сура громко прочищает горло, уперев руку в бок. Этого оказывается достаточно, чтобы комната снова зажила. Подруга тащит меня дальше и знакомит со своими друзьями — той новой жизнью, которую она себе создала.

— Это Мона. — Сура приобнимает за плечи миниатюрную девушку с каре. — Она работает со мной в детской зоне. Видела бы ты ее с этими карапузами. Своя среди своих. — Мона толкает Суру локтем в бок, закатывая глаза.

Сура представляет меня еще нескольким людям, хотя, признаться, я забываю их имена почти мгновенно. Один работает на кухне, другой в оружейной. Я лучезарно улыбаюсь, обмениваюсь любезностями, но взгляд то и дело возвращается к двери.

Ни одно входящее лицо мне не знакомо. В груди нарастает разочарование, но я продолжаю удерживать на лице натянутую улыбку.



Стоя спиной к двери, я прихлебываю эль из кружки и слушаю, как одна из женщин болтает о том, какой красавчик Тумас.

— Фу-у, — Сура делает вид, что ее тошнит. — Не знаю, что вы все в нем нашли. К тому же, его сердце занято. Верно, Майя-медвежонок?

Я не отвечаю. В воздухе что-то резко меняется. Тело начинает вибрировать, каждая клеточка гудит. Пальцы сильнее сжимают стакан.

Если разговоры затихли, когда вошла я, то теперь в комнате воцаряется гробовая тишина. С пугающей ясностью я понимаю, почему Таирна хочет, чтобы страной правила я. Люди боятся Зева. Презирают его.

Зев.

Его взгляд прожигает мне спину. Медленно я поворачиваюсь к мужу. Он не стал переодеваться — на нем все та же темная рубашка и брюки, в которых мы прибыли.

Его неистовый взгляд скользит по мне, задерживаясь на темных локонах, подкрашенных губах, румяных щеках и обнаженной коже над вырезом «сердечком» моего синего платья.

Когда наши глаза снова встречаются, его взгляд темен как ночь, и этот жар обжигает меня через весь зал. По спине пробегает предвкушение, и на одну короткую, глупую секунду мне кажется, что он подойдет ко мне.

Но ничто не готовит меня к тому, как болезненно сожмется мое сердце, когда вместо этого он направится к бару и окликнет трактирщика.

Где-то позади меня разбивается стакан, раздается громкий возглас, и в комнату возвращается веселье.

— Майя? — Сура толкает меня в плечо.

— Ч-что? — запинаюсь я, поворачиваясь к ней.

Ее темно-синие глаза прищуриваются, она изучает мое лицо, поглядывая в сторону бара.

— Я спросила, не хочешь ли ты потанцевать.

— Ох. Хм, нет. Все в порядке. Иди сама.

— Я скоро вернусь к тебе, — обещает она, быстро целует меня в щеку и вливается в толпу. Этот танец совсем не похож на тундрейнский танец под барабаны или бальные танцы Арбинжа. В нем больше свободы: покачивающиеся бедра, широкие улыбки, партнеры кружат друг друга, не разжимая рук.

Какое-то время я наблюдаю за Сурой. Она движется с такой беззаботной энергией, которой я почти завидую. Она счастлива — должна быть счастлива, раз так искренне смеется. Сердце наполняется теплом, но где-то глубоко все равно горчит печаль.

— Тебе стоит пригласить его на танец, — звучит у меня над ухом теплый голос.

Я вздрагиваю. Это мать Зева, она прислонилась к столу рядом со мной. Я не слышала, как она подошла в этом шуме. Ее глаза покраснели, будто она долго плакала после того, как мы ушли из кабинета. И все же она находит в себе силы улыбнуться.

— Он не сводит с тебя глаз.

Щеки обдает жаром.

Если бы он хотел потанцевать, он бы сам пригласил меня, крутятся в голове горькие слова, но я не могу сказать их свекрови. Вместо этого я указываю на стол, и мы садимся.

Я заламываю пальцы и через мгновение задаю вопрос, который не давал мне покоя с тех пор, как я узнала, что она была знакома с мамой.

— Что вы помните о моей матери?

Морщинки у рта Таирны становятся резче.

— Она была храброй. Доброй. Мы прибыли с разницей в несколько недель. Не в этот лагерь, конечно. Отсюда все бежали после того, как Тормик обнаружил его. Те, кто выжил. — Она вздыхает, постукивая пальцами по столу. — Мира скрывала, кто она такая, но по ее манерам я видела — она знатного рода. К тому времени я насмотрелась на высокородных дам. В конце концов я спросила ее напрямую, и она открылась. После этого мы быстро подружились.

Глаза Таирны блестят от непролитых слез, и когда она улыбается, в уголках губ прячется печаль.

— Я пыталась убедить ее отправить тебя назад, Майя. Не знаю, правильно ли я поступала. Я понимала, что король не смирится с потерей наследницы. Но она и слушать не хотела. Она любила тебя. Больше собственной жизни. Она не могла вынести разлуки с тобой. — Таирна тянется через стол и смахивает слезу с моей щеки. Не знаю, когда я начала плакать.

Моя свекровь делает глубокий вдох, собираясь с духом.

— Она бы гордилась тем, какой женщиной ты стала. — Ее рука накрывает мою, и я с удивлением понимаю, что мне приятно ее утешение.

Таирна прикусывает губу, ее грустный взгляд устремлен куда-то мне за плечо.

— Я не хотела оставлять его, Майя. Но у меня не было выбора. Понимание того, что он все еще там, один, убивало меня день за днем. И сейчас меня убивает та боль, которую я ему причинила. Не знаю, простит ли он меня когда-нибудь. — Одинокая слеза скатывается по ее щеке, она быстро смахивает ее. — Но даже просто быть рядом с ним — уже достаточно.

Ее слова находят во мне неожиданный отклик.

Я точно знаю, что она чувствует.

— Расскажешь мне о нем? — тихо просит она. В ее глазах нерешительность, но и надежда.

— Он думал, что вы мертвы. Это преследовало его. — Я подавляю желание обернуться и посмотреть на мужа. — Зеву было тяжело с Фарамиром и отцом. Но даже несмотря на все горе, на все зло вокруг, он сумел остаться хорошим человеком. И, думаю, это благодаря вам.

Таирна качает головой, и еще одна слеза падает на стол.

— Ты добра ко мне. Но Виру сам сделал себя таким. — Она шмыгает носом, вытирая глаза. — А какие у него отношения с отцом? — Ее пальцы машинально потирают запястье.

Я поджимаю губы. Во дворце я смотрела на все поступки Варада через призму ненависти. Теперь я не уверена.

— Думаю, Варад любит его по-своему. — Таирна кривится. — Он не был хорошим отцом, совсем нет. Но он прощал Зеву столько дерзости, сколько мой отец никогда бы не позволил мне. — Я встречаюсь с ней взглядом. — Предложение о браке со «вторым сыном» было лишь предлогом. Варад намеревался торговаться моей жизнью, он сам мне это сказал. Думаю, он согласился на брак только потому, что Зев… — слова не хотят срываться с губ. — Зев заботился обо мне. — Мой голос дрожит.

Таирна молчит, лишь помешивает янтарную жидкость в кружке.

— Зев был счастлив?

Я не хочу говорить ей правду.

— Думаю, он долгое время был одинок. Он никому не доверяет. Никого не подпускает к себе.

Она мягко улыбается мне.

— Пока не появилась ты.

Я делаю большой глоток эля, чтобы скрыть дрожащие губы. Когда я не отвечаю на улыбку Таирны, ее лицо медленно становится серьезным.

— Ты была разочарована тем, что была вынуждена выйти за него? А не за Фарамира?

— Нет. Совсем нет. — Я говорю искренне. — На самом деле я испытала облегчение. Мы с Зевом успели узнать друг друга во время путешествия. Я знала, что он хороший человек. Что он не причинит мне вреда. Что я… могу ему доверять. — Слезы снова наворачиваются на глаза. Я делаю судорожный вдох, заставляя сердце биться ровнее.

— И ты счастлива с моим сыном? — тихо спрашивает она.

— Я… не думаю, что Зеву понравилось бы, узнай он, что я обсуждаю наш брак в таком ключе.

— Справедливо. — Таирна подпирает подбородок рукой. — Скажу тебе, что я заметила. Можешь не отвечать и даже никак не реагировать. — Она заправляет за ухо прядь волос с проседью. — Между вами напряжение. Целые горы напряжения. Возможно, разрушенное доверие? Ты боишься боли. Он тоже. В нем еще много гнева. На меня. На тебя. — Мои губы приоткрываются от удивления, и она понимающе улыбается. — Но есть и другое напряжение — то самое, правильное. Клянусь Пламенем, я думала, нам придется отдирать его руку от твоего локтя ломом там, в лесу. Виру яростно тебя защищает. А ты позволяешь ему это. Ты не кажешься мне человеком, который позволяет другим заслонять себя. Он не сводит с тебя глаз с того самого момента, как пришел, и я точно знаю: он здесь только потому, что здесь ты.

— Откуда вы можете это знать? — шепчу я.

— Назови это материнской интуицией, — говорит Таирна с грустной улыбкой. — Я не видела его многие годы, но я знаю его сердце, Майя. — Она взбалтывает эль в кружке. — Он совершал ужасные вещи. Но разве не все мы такие? Иногда нас заставляют делать страшное — и даже находить в этом удовольствие — из-за лжи, которой нас кормили. Из извращенного чувства долга. Я знаю, что мой Виру не получал удовольствия от того, что его заставляли делать.

Она права. Я сама с трудом справляюсь с тем, что сделала, ведомая жаждой мести за смерть матери, когда виновник все это время называл меня дочерью.

Таирна сжимает мою ладонь.

— А теперь, пожалуйста, ради святого Пламени, пригласи моего Виру на танец, пока его не хватил удар.

Я вытираю слезы и выдавливаю слабую улыбку. Стул скрежещет по полу, когда я встаю, хотя звук тонет в громкой музыке. Таирна была права — Зев смотрит на меня. Я почти сгибаюсь под его яростным взглядом. Он замечает влажные дорожки на моих щеках, его ладонь сжимается в кулак, прежде чем недовольный взгляд устремляется к матери, обвиняюще прищуриваясь.

Я делаю глубокий вдох.

Уверенным шагом я иду через зал.

Зев не сводит с меня глаз.

Я справлюсь.

Он ведет себя холодно и жестоко только потому, что ему больно.

Приливы, надеюсь, Таирна права.

Мускулистая рука опускается мне на плечи, останавливая меня.

— Майя!

Тумас разворачивает меня и прижимает к себе, положив ладонь на поясницу. Он кладет мою руку себе на плечо, раскачиваясь в такт зажигательной мелодии.

— Потанцуй со мной. — Он широко улыбается, на его щеке появляется ямочка. Я спотыкаюсь, наступая ему на ногу, но он только смеется. Тумас кружит меня, юбка платья взлетает вверх, а затем он снова притягивает в свои объятия.

Я выглядываю из-за его плеча и нахожу глазами Зева. Он все еще у бара, его лицо помрачнело и осунулось. Его стакан с глухим стуком опускается на стойку. Яростный взгляд прикован к месту, где лежит рука Тумаса — к моей пояснице.

Я хочу, чтобы он пронесся через весь зал, вырвал меня из рук друга и заявил свои права.

Но он этого не делает.

Тумас снова кружит меня, увлекая вглубь танцпола, и я теряю Зева из виду. Тумас наклоняет голову, его губы оказываются у самого моего уха:

— Ты в порядке?

Его прикосновения привычны, но я напрягаюсь. Не потому, что они мне неприятны, а потому, что за нами наблюдает кто-то другой.

— Просто… слишком много впечатлений сразу.

Тумас мычит что-то неопределенное, продолжая кружить меня. Я пытаюсь подражать беззаботным движениям остальных, но тело кажется слишком скованным и неповоротливым, будто я не создана для такой радости. Я снова спотыкаюсь, и он смеется.

— Сура сказала, что ты хотела потанцевать, но боялась. У тебя отлично получается.

Я хмурюсь. Интриганка Сура. Прошли годы, а она все еще надеется, что я буду с ее братом.

Видимо, даже мое замужество ее не останавливает.

Когда песня заканчивается, я высвобождаюсь из рук Тумаса и оглядываюсь.

Но его уже нет.

Глава 74



Сапоги гулко стучат по полу, я на всех парах влетаю в узкий коридор, пламя факелов дрожит от порыва ветра за моей спиной. Дверь предательски громко скрипит, объявляя о моем опоздании. Четыре пары глаз разом устремляются на меня.

Я снова опоздала на совет. Но вместо ледяных стен и косых взглядов меня встречает уютный полумрак кабинета Таирны и ее теплая улыбка. За большим столом собрались Зев и советники — Райкен и Лизза.

— Майя, — приветствует меня Таирна, в уголках ее глаз собираются морщинки. — Опять задержалась в лазарете?

— Да. — Я выдавливаю смешок. — Тумасу стоит получше приглядывать за сорванцами в кузне.

Осталось два свободных стула: один рядом с Райкеном, спокойным и приятным мужчиной лет сорока, другой — возле Зевейра. Закусив губу, я направляюсь к Райкену, но Зев с глухим ворчанием сам отодвигает для меня стул рядом с собой.

Я замираю. Снова кусаю губы, но поворачиваю и сажусь возле мужа. Он даже не смотрит в мою сторону.

— Волкийцы прибудут на этой неделе, — продолжает Таирна. — Мы должны быть готовы к атаке.

— У Арбинжа есть база у побережья, — глухо произносит Зев, указывая на потрепанную карту, расстеленную на столе. — Там стоит не меньше тысячи человек. Хватит ли у Волки солдат?

Свет фонаря бликует на его тяжелом железном наруче, металл со скрежетом проходится по дереву. Я невольно бросаю взгляд на собственные запястья. Таирна сняла с меня кандалы несколько дней назад, и с тех пор я помогаю в лазарете, сменяясь с другим целителем и парой санитаров. Но Темному Командору, несмотря на то что он сын Таирны, такой милости не оказали.

Я рассеянно провожу большим пальцем по пустому безымянному пальцу. С той ночи на танцах мы с Зевом разговаривали лишь изредка и только на советах. Вне этих стен я видела его всего пару раз, и почему-то всегда в те моменты, когда Тумас сжимал меня в медвежьих объятиях. Зев после такого сразу исчезает.

Я засыпаю и просыпаюсь одна. В те ночи, когда он все же приходит в комнату, устраивается на маленьком диване, когда я уже сплю. О его присутствии я узнаю лишь по аккуратно сложенному одеялу и оставшемуся запаху хвои и дыма.

Что-то острое, отчаянное и мучительное скребет ребра там, где раньше было сердце. Но в этой зияющей дыре в груди мне некого винить, кроме самой себя.

— А эта база? — голос Таирны вырывает меня из раздумий. Она указывает на другую точку, в глубине материка.

Зев потирает небритую челюсть.

— Человек пятьсот, — он хмурится. — Нет, меньше после последнего нападения Повстанцев. Четыреста.

Таирна пристально смотрит на него, затем переводит взгляд на советников. Райкен пожимает широкими плечами, а Лизза отрицательно качает головой, отчего ее шоколадные кудри приходят в движение.

— Мы не нападали на эту базу, — говорит Таирна, и между ее бровей залегает глубокая складка.

Воцаряется мертвая тишина.

— Этого не может быть, — цедит Зев. — За последний месяц на базы Арбинжа совершили как минимум три налета. Воины в броне без магических способностей. Все выглядело так, будто это Повстанцы…

Он умолкает и резко переводит взгляд на меня.

Внутри все обрывается.

Костяшки его пальцев белеют. Желваки на челюсти ходят ходуном, он отворачивается так резко, что в шее что-то хрустит.

Таирна осознает мое предательство не так быстро.

Я колеблюсь, облизывая пересохшие губы.

— Эти атаки инсценировал мой отец. Чтобы выманить Зевейра из дворца. Чтобы я могла…

Слова застревают в горле. Я буквально сжимаюсь под проницательными взглядами Райкена и Лиззы.

До Таирны наконец доходит смысл сказанного. Должно быть, Зев уже все ей рассказал. И о том, что я сделала, и о том, что планировала.

— Это в прошлом, — твердо говорит она. — Теперь мы все на одной стороне.

Она обводит взглядом всех присутствующих, дольше всего задерживаясь на сыне. Таирна громко шуршит картой и прочищает горло, но это не помогает развеять напряжение, повисшее в комнате.

— Да, у Волки будет достаточно воинов, — продолжает она, глядя Зеву прямо в глаза. — Я отправлю весточку своим людям в обоих дворцах. Они будут наготове.

Зев не произносит ни слова, не шевелится и, кажется, даже не дышит. Он просто смотрит на карту остекленевшим холодным взглядом.

— На сегодня все, — тихо произносит Таирна, обеспокоенно глядя на мрачного мужчину рядом со мной.

Все поднимаются, в тишине слышен лишь скрежет стульев. Таирна кладет руку на плечо Зеву.

— Задержись на минуту.

Я медлю, переминаясь с ноги на ногу и заламывая пальцы, пока Райкен и Лизза выходят из комнаты, вполголоса прощаясь. Таирна снова одаривает меня теплой улыбкой, но на этот раз она означает, что мне пора уходить.



Я забираюсь под одеяло, и колючие простыни царапают ноги. Сура помогла мне раздобыть кое-какую одежду в лагере, включая две неприлично короткие сорочки. И если я чередую их каждую ночь в надежде, что Зев обратит на меня внимание, что ж, это только мое дело.

Пока все впустую, потому что он ни разу не зашел в комнату, когда я здесь. По крайней мере, когда я бодрствую. Иногда мне чудится эхо его знакомых шагов в коридоре, но стоит проверить — там никого.

Глаза медленно слипаются. После совета я помогала Тумасу в кузне, чтобы убить время: покрывала наконечники стрел расплавленным железом, а в голове набатом стучали воспоминания о силе Зевейра, текущей сквозь меня. Если Тумас и заметил мою рассеянность и то, как я тону в сожалениях и тоске, он промолчал.

Теперь мышцы рук и плеч ноют при каждом движении. «Моя бедная маленькая целительница. Неужели не можешь справиться с простой усталостью?» — его низкий голос звучит в моем сердце всего секунду, но этого хватает, чтобы горькая печаль сдавила горло. Я представляю его каменное лицо, когда сегодня на совете ему напомнили о моем предательстве — он даже не вынес моего взгляда. Горячие слезы катятся по щекам. Я не вытираю их.

Это все моя вина. Я это заслужила. Зажмурившись и тихо всхлипывая, я молю о сне, хотя знаю, что его красивое, гневное лицо будет преследовать меня и там.

Снаружи грохочет небо.

Я распахиваю глаза.

Снова гремит гром, и сердце пускается вскачь.

Должно быть, это обычная буря, ведь на Зеве все еще кандалы, а других магов шторма в лагере нет.

Легкие сдавливает. Стены комнаты будто сжимаются. Я натягиваю одеяло на голову, а гром становится все громче. Злее. Будто он пришел за мной.

Очередной раскат заставляет дом вздрогнуть, и я пулей вылетаю из постели.

Зев.

Он — моя первая мысль, первое утешение, которое я ищу даже сейчас. Даже если он меня ненавидит. Я распахиваю дверь и спотыкаюсь в коридоре.

Сура стоит в дверях своей комнаты — она уже ждет меня. Я колеблюсь лишь секунду, прежде чем юркнуть внутрь и залезть к ней в постель. Матрас прогибается, подруга устраивается рядом и мягко гладит меня по спине. Вспышка молнии выхватывает тревогу в ее ярко-голубых глазах.

— Ты в безопасности, — шепчет она. — Майя, ты в безопасности. Шторм здесь тебя не тронет. И отец тоже.

Она прижимается своим прохладным лбом к моему, и я почти забываю о громе, бушующем за стеной. На вторую ночь здесь я рассказала ей, что натворил мой отец — правду об убийстве моей матери. Ее ярость тогда не уступала моей.

Снова яркая вспышка, и я зажмуриваюсь, пытаясь унять удушающий ужас. Нахожу под одеялом руку Суры и сжимаю ее так сильно, что наверняка делаю ей больно, но она не жалуется.

ТУК. ТУК. ТУК.

От громкого стука в дверь мы обе вздрагиваем.

— Ты кого-то ждешь? — шепчу я.

Она качает головой. Ее темный силуэт пересекает комнату, она открывает дверь.

И замирает.

— Пришел закончить начатое? — огрызается Сура.

Пауза.

— Майя у тебя? — спрашивает низкий, хриплый голос.

Голос, который я слышу во снах. Его голос.

Сура прислоняется к дверному косяку, преграждая обзор. Она молчит, небрежно разглядывая ногти, и эта тишина тянется целую вечность.

— Да, — бросает она наконец. Резко и холодно. — Что-то еще?

Он не отвечает, но и не уходит.

— Можешь проваливать, — шипит Сура. — Иди пугай кого-нибудь другого.

Я поднимаюсь, отчего скрипит матрас. Пол холодит босые ступни.

— Все в порядке, Сура, — шепчу я, опуская руку ей на плечо.

Она бросает на Зевейра ледяной взгляд, прежде чем отойти от двери и топая проследовать вглубь комнаты.

Челюсти Зевейра крепко сжаты, но я замечаю, как его взгляд задерживается на моих обнаженных бедрах, хотя в его глазах все еще полыхает гнев.

Он не спрашивает. Но я чувствую, что должна объясниться.

— Я пришла сюда из-за грозы. Не думала, что ты заметишь. — Или что тебе не плевать. Я не могу сдержать горечь, просочившуюся в голос.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

— Вы здесь одни?

Я борюсь с искушением сказать «нет», чтобы помучить его.

Заставить сомневаться.

Заставить страдать так же, как страдала я.

Но я не могу думать ни о чем, кроме тлеющего жара в его глазах.

— Да.

Он хмыкает и, не проронив больше ни слова, шагает по коридору, скрываясь в нашей комнате.

Дверь захлопывается громче, чем я планировала. Сура уже залезла под одеяло. Я ложусь рядом, и какое-то время мы обе молчим. Мы просто существуем в этой привычной тишине, пока вокруг бушует шторм, а ее рука продолжает успокаивающе гладить меня по спине.

Только когда гром начинает стихать, она заговаривает. И ее слова окончательно разрывают мою душу на части.

— Я до сих пор вижу его во снах, — шепчет она. Ее взгляд затуманен, будто она не совсем здесь. — Запах дыма. Горящая плоть. Но этот запах… другой. Металлический. Еще хуже. Я не думала, что мы выберемся, Майя. Я не ела несколько дней — запасы были на исходе. Все отдавали магам. У меня была сломана лодыжка. Тумас отказывался меня оставлять, — ее голос дрожит. — Я умоляла его уйти, пока горло не пересохло. Пока голос не пропал. Губы продолжали шевелиться, беззвучно прося его бежать, — она говорит совсем тихо, и одинокая слеза скатывается по ее щеке на подушку. — Он все равно бы меня не услышал за шумом грома и дождя.

— Лежа неподвижно в грязи, мы ждали смерти. Часами. Я была так зла оттого, что умру с голоду, — она делает судорожный вдох. — Он был в доспехах с головы до ног. — Я понимаю, о ком она. — Мстительное чудовище. Он поднимал руку, и следом била молния. Если маг воды пытался атаковать его, то сразу начинал биться в конвульсиях, неестественно, жутко, а потом падал замертво.

— Не знаю, сколько мы там пролежали, — продолжает она. — Просто ждали. Даже когда он ушел, когда наш лагерь сравняли с землей, мы не смели шелохнуться. К тому времени запах собственной мочи смешался с запахом смерти. Тяжелая рука Тумаса на моей спине — единственное, что не давало мне сойти с ума. Удерживала в реальности. В конце концов Тумас поднялся. Выжили еще трое — обычные люди, которые тоже притворились мертвыми. Магов не осталось: они не были такими трусами, как мы. Он убил их всех.

— Тумас нес меня на руках. Мы шли и шли, и он ни разу не споткнулся, Майя, ни разу. Не помню, сколько дней мы просто существовали. Опустошенные. Сломленные, — она тяжело сглатывает, сжимая в кулаке одеяло. — А потом нас нашли Таирна и Повстанцы.

Подушка между нами насквозь промокла от слез. Я прижимаю Суру к себе, обнимаю ее, пока она рыдает. Моя милая, беззаботная Сура, которая прятала в себе столько боли и все равно находила силы светить другим.

— Мне так жаль, Сура. — Острая боль раз за разом пронзает мое сердце. — Прости меня. И видеть его сейчас снова…

Она смахивает слезу.

— Кошмары стали приходить реже. Но когда я узнала, что ты вышла за него замуж… такого ужаса я еще не испытывала. Было невыносимо осознавать, что ты в руках у этого монстра. Что тебя заставили, — она делает глубокий, дрожащий вдох. — Я знала, что ты бы никогда не выбрала его сама.

В этих словах и надежда, и обвинение, и горечь предательства. Это ранит сильнее ножа. Но я не могу ей лгать.

— Отец хотел выдать меня за его брата, Фарамира, — начинаю я, теребя край одеяла. — Мы планировали отравить всех на Фестивале Равноденствия. Но… за мной в Тундрейн приехал Зев. — Сура вздрагивает при его имени. — На нашу карету напали Повстанцы. Он… он решил, что я замешана в этом. Тогда я впервые по-настоящему увидела Темного Командора. Жестокого, яростного, смертоносного. Он пугал меня до смерти. Но больше этого… он приводил меня в бешенство. Я ненавидела его и все, что он олицетворял. Я винила его в смерти матери. В твоей смерти. В гибели каждого тундрейнца. — Глаза Суры прикованы к моему лицу, но я не нахожу сил встретиться с ней взглядом. — Но… пока мы были в пути, ненавидеть его становилось все труднее. Я начала видеть человека, а не Темного Командора. И… я не хотела признавать этого, но этот человек был хорошим. Ему было больно, так же как и мне. Он оберегал меня. Утешал во время гроз и не высмеивал мой страх. Он защищал меня там, где любой другой мужчина… — я сглатываю ком в горле.

Слова даются с трудом. Я заставляю себя посмотреть подруге в глаза и произношу их, хоть и неловко, запинаясь:

— Он рассказал мне о… нападении на т-твой отряд. О том, что он сделал. Я д-думала, что он убил тебя и Тумаса. И все равно я…

Взгляд муки и предательства в ее глазах почти заставляет меня замолчать, но я продолжаю:

— Ничто не оправдывает его поступков, Сура, ничто. Пусть Приливы поглотят меня, если я лгу: я бы отдала все, чтобы избавить тебя от того, что ты пережила.

— Но?

Я чувствую, как в ее голосе разверзается пропасть.

— В ту ночь он увидел, как его лучший друг — единственный друг — умирает в муках после долгих часов страданий. Это не оправдание, нет, но ему было невыносимо больно. Он потерял самого близкого человека, незадолго до этого потеряв мать.

Воздух в комнате становится густым. Сура молчит.

— Скажи хоть что-нибудь, — молю я, сжимая ее руку.

— Ты знала, скольких тундрейнцев он убил за эти годы…

Я едва заметно киваю.

— И… ты верила, что он убил нас. Меня. — Это не вопрос, а констатация.

Я снова киваю.

В голосе Суры звучит недоверие, она говорит почти сама с собой:

— И все равно он тебе… небезразличен?

Да. Приливы, помогите мне, это так.

Слезы ручьем бегут по лицу, когда я киваю в последний раз.

Сура молчит несколько минут. Эта тишина кажется вечностью.

— Ох, Майя-медвежонок, — наконец шепчет она. — Все хорошо.

Всхлип, вырвавшийся из моей груди, заставляет ее узкую кровать задрожать. Сура держит меня, пока меня сотрясают рыдания от смеси облегчения и режущей боли.

— Если он тебе «небезразличен», то почему ты тогда в моей постели? — спрашивает она, когда я немного успокаиваюсь.

Я качаю головой.

— Он узнал о плане на Равноденствие раньше, чем я успела ему сказать, — шепчу я сорванным голосом. — А потом… он застал меня с Даком.

Судорожный вздох. Еще одно признание.

— И он… он убил Дака.

Сура ахает, округлив глаза.

— Приливы, Майя! Он убил Дака? И даже после этого?

— Даже после этого, — повторяю я, закрывая лицо руками. — Я… я набросилась на него. Я была сама не своя от горя, не соображала, что творю. Тогда он и узнал, что я маг воды. Он взял меня в плен. Я была уверена, что он меня убьет, — я сглатываю. — Его люди напали на меня. Они собирались… Он убил их всех ради меня. Я сбежала. Лагерь Сорка был рядом, они его схватили. — Новые слезы текут по щекам. — Его избивали несколько дней. Я не могла смотреть на его боль. Думаю… думаю, именно тогда я поняла окончательно. Что я к нему чувствую, — я понижаю голос, будто это поможет скрыть мой позор. — Смерть Дака выпотрошила меня, Сура. Но сейчас боль от того, что я ранила Зевейра, предала его… она еще невыносимее.

Мне стыдно. Я ничтожна. Я чудовище. Но это правда, которую я больше не могу отрицать.

— Ого, — шепчет Сура. — Просто… ого.

— Это уже не имеет значения. Иногда мне кажется, что я ему еще дорога, но потом он дает понять, что ненавидит меня. И как может быть иначе? После всего, что я натворила.

— Ненавидит тебя? — Сура фыркает. — Да он по уши в тебя влюблен. Я по одной его осанке понимаю, когда ты входишь в комнату, — она театрально вздыхает. — Полагаю, мне придется перестать просить Тумаса обнимать тебя в его присутствии.

— Что?! — задыхаюсь я. — Зачем ты это делала?

Она пожимает плечами, и на ее губах играет лукавая улыбка.

— Мне нравится смотреть, как он теряет самообладание. Иногда он так сжимает челюсть, что кажется, зубы треснут. Вчера, клянусь, он прикусил язык. Это сделало мою неделю.

Я заливаюсь смехом, из глаз продолжают течь слезы. Сура наблюдает за мной, криво усмехаясь.

— Ты говорила ему о своих чувствах? — спрашивает она.

Я медленно киваю, воспоминание о той ночи в палатке — все еще незаживающая рана.

— Сказала, когда мы покинули лагерь тундрейнцев. Он не поверил. Он был… жесток.

Сура хмурится.

— План Таирны… ты станешь королевой. Он будет править рядом с тобой?

— Не думаю. Он хочет уехать из королевства.

— Ты могла бы поехать с ним.

— А как же план?

Сура пренебрежительно машет рукой.

— Как только обоих тиранов свергнут, Таирна что-нибудь придумает. Даже из этого идиота Тумаса король выйдет лучше чем те, кто правит сейчас. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

У меня нет слов, чтобы выразить все, что на душе. Сура видит меня насквозь и принимает. Несмотря ни на что, она все еще любит меня.

— Мы во всем разберемся, Майя.

Глава 75



Солнечный свет струится сквозь незнакомое окно. Я щурюсь, прогоняя остатки сна и пытаясь сообразить, где нахожусь. Постель рядом пуста, простыни смяты. Неужели Зев и правда спал здесь этой ночью? Я глубоко вдыхаю. Морщу нос — пахнет жимолостью. Совсем не тот запах хвои и дыма, который я ожидала почувствовать.

— Все так же крепко спишь, я погляжу, — раздается певучий женский голос.

Сура. Я в комнате у Суры.

Я сажусь в кровати. Подруга выходит из-за двери гардероба, прижимая к груди большую коробку. Матрас прогибается, когда она устраивается рядом и бесцеремонно водружает ношу мне на колени.

— Это подарок, — поясняет она, поймав мой вопросительный взгляд. — Хотела преподнести его на твой день рождения, но после вчерашнего…

«Думаю, сейчас он тебе нужнее», — вот что она оставляет недосказанным.

— Сура, я…

— Открывай. — Ее лицо светится радостью, и я не перестаю поражаться силе ее духа. Кажется, ее душа излучает достаточно света, чтобы разогнать тьму в моей.

Крышка легко поддается, и — Приливы! — внутри…

— Примерь! — взвизгивает она.

Я подчиняюсь и через несколько минут возвращаюсь, облаченная в самый потрясающий боевой костюм, который мне когда-либо доводилось видеть. Мягкая, податливая кожа нежно-голубого, почти ледяного оттенка облегает тело как вторая кожа, подчеркивая бедра и грудь. Дополняют наряд коричневые сапоги по колено и перчатки без пальцев. За плечами колышется длинный плащ, закрепленный изящной брошью.

Поверх туники надет приталенный жилет с множеством карманов для ножей и скрытых клинков. Широкий коричневый пояс стягивает талию, на нем висит массивная фляга, но не для питья, а для применения в бою.

Впервые в жизни зеркало отражает не хрупкую принцессу — волка в овечьей шкуре, — а воительницу. Ту, кем я всегда была под слоями шелка и фальшивых улыбок.

— Спасибо, — шепчу я, у меня перехватывает дыхание от нахлынувших чувств.

Она лишь отмахивается и крепко, до хруста костей, обнимает меня.

— Тебе очень идет, — бормочет она, смахивая мои слезы.

Я выдавливаю слабую улыбку.

— Завтрак?

Сура качает головой.

— Мне нужно кое с чем разобраться. Увидимся позже.



Все утро я ловлю на себе взгляды, расхаживая в своем новом костюме. Но значение имел лишь один взгляд — Зевейра.

Когда я вошла в кабинет Таирны, он невольно вскинул брови, а его потемневшие глаза прошлись по моим изгибам. Желваки на челюсти дрогнули, и я не упустила из виду, как побелели его костяшки. А когда Райкен засмотрелся на меня чуть дольше положенного, из груди Зевейра вырвался глухой предупреждающий рык. Лизза усмехнулась и оттолкнула лицо приятеля, пробормотав что-то о склонности к самоубийству.

И все же за весь совет Зев не обмолвился со мной ни словом.

— Армия Волки высадилась, — говорит Таирна, указывая на точку на карте. Я придвигаюсь ближе, чтобы лучше рассмотреть детали, и нечаянно задеваю Зевейра локтем.

— Прости, — бормочу я. Он игнорирует меня.

Темные глаза Таирны мечутся между нами, она поджимает губы, словно хочет отчитать сына. По крайней мере, я надеюсь, что это означает именно это.

Со сдавленным вздохом она возвращается к карте.

— Их силы разделятся на две части. Одна направится сюда, — она чертит линию в сторону Арбинжа, — а вторая двинется сюда, в Тундрейн. Наши люди из этих лагерей примкнут к ним. Вместе сил хватит, чтобы взять оба дворца, — она обводит взглядом стол. — Казнь монархов должна быть публичной. После этого нам нужно действовать быстро, чтобы закрепить власть Майи.

Я упираюсь руками в стол.

— Вы не можете убить моего отца.

Лицо Таирны принимает жалостливое выражение.

— Майя, мы же обсуждали это… если мы хотим, чтобы ты вела народ, тогда…

Я нетерпеливо взмахиваю рукой.

— Я не это имела в виду. Я сама хочу его убить.

Эти слова отдают кровью на языке. Сердце колотится, но не от страха, а от ослепительной ясности: я действительно этого хочу. Смерть тундрейнских воинов до сих пор преследует меня, но они были невинны.

Зев резко поворачивается ко мне. Он открывает рот, но тут же плотно смыкает челюсти. Тишина затягивается, но ярость внутри меня оглушительная. Гневное лицо отца, озаренное вспышкой молнии, выжжено на обратной стороне моих век. Я слышу эхо каждого шторма, который он призывал, чтобы сломать меня. Того самого, которым он убил мою мать.

Таирна внимательно изучает меня и медленно кивает.

— Хорошо. Мы захватим его живым. Райкен, отправь весточку в другие лагеря. Лизза, работай с Тумасом: мы должны быть вооружены до зубов.

Совет окончен, все поднимаются с мест.

— Погоди, Виру, — зовет Таирна. На этот раз я не медлю, дверная ручка уже холодит ладонь. — Майя. Ты тоже останься.

Тревога ворочается в животе, но я плетусь обратно к столу. Зев на меня не смотрит.

Таирна открывает ящик и достает ключ. Глаза ее блестят. Она говорит Зеву:

— Дай мне руки, Виру, — голос ее звучит мягко. Ласково. Так, как и должен звучать голос матери.

Секунду он не шевелится. Затем медленно протягивает руки через стол. Я задерживаю дыхание, пока Таирна отпирает один наручник, затем другой. Когда кандалы со стуком падают на стол, Зев делает глубокий, судорожный вдох и зажмуривается — сила течет по его венам свободно, без преград. Кожа, что была под оковами, воспалена, и мои пальцы так и чешутся исцелить его.

Я заставляю себя держать руки на коленях.

— Я думал… — хрипит Зев. — Я думал, что…

Таирна одаривает его слабой улыбкой.

— Она передумала. Сказала мне об этом сегодня утром. Пока ты держишь себя в руках, Виру, они тебе не понадобятся.

Мое сердце пропускает удар.

— Сура? — шепчу я, широко распахнув глаза.

Таирна кивает.

— Она была самым ярым сторонником того, чтобы ты оставался в оковах. Что вполне понятно, — Таирна виновато смотрит на Зевейра. — Я не хотела, чтобы она чувствовала себя в опасности. Но сегодня утром она пришла ко мне и сказала, что готова.

В груди разливается такая нежность к подруге, что мне кажется, сердце вот-вот лопнет. Я не заслужила Суру и ее бескорыстную дружбу. Слеза скатывается по щеке, и я быстро смахиваю ее, пока они не заметили.

Встретившись с Зевом взглядом, я вижу, что он наблюдает за мной с нечитаемым выражением лица. Я киваю на его запястья.

— Я рада за тебя. Уверена, ты скучал по своей силе.

Он молчит. Сердце ухает куда-то вниз. Приливы, он даже не ответит. Я уже собираюсь встать и сбежать из комнаты, как он прочищает горло.

— Спасибо.



— Ты уверена, что все в порядке? — в десятый раз спрашивает Сура, пока мы идем к моей комнате.

— Да! — настаиваю я снова, увлекая ее за собой. Тумас сегодня попросил оставить его одного — ни одна из нас не хотела задумываться, почему или с кем, — и я предложила Суре переночевать у меня. Я все равно там одна.

Она врезается мне в спину, когда я замираю в дверном проеме.

Видимо, сегодня я не одна.

Зев стоит посреди комнаты, вытирая полотенцем влажные волосы. Без рубашки.

— Ох, я не… мы просто…

— Я только проводила Майю, — быстро вставляет Сура. Она заталкивает меня внутрь, хлопнув ладонью по спине. — Спокойной ночи!

Дверь захлопывается, оставляя меня наедине с мужем.

Щеки предательски вспыхивают.

Я стараюсь не смотреть. Честно стараюсь.

Но глаза сами находят его обнаженный торс.

Приливы, ну нельзя же быть таким красивым.

Смуглая кожа, литые мышцы, эти волосы…

Дыхание перехватывает.

Ровный ряд бледных шрамов на его груди.

Горло сжимает тисками. Я начинаю часто моргать.

— Я… я пойду умоюсь, — бормочу я охрипшим голосом и ныряю в уборную прежде, чем он увидит мои слезы.

Через несколько минут я выхожу в своей неприлично короткой сорочке, но Зев уже погасил лампы. Лунный свет пробивается сквозь окно, заливая комнату призрачным сиянием. На диване виднеются две длинные ноги, перекинутые через подлокотник.

В груди вскипает разочарование. Я подавляю его и забираюсь под одеяло. Одна.

Я пытаюсь уснуть — зажмуриваюсь, считаю овцебыков до тех пор, пока не сбиваюсь, и начинаю заново. И все равно прислушиваюсь, отчаянно надеясь уловить хоть тихий вздох, хоть шорох подушек. Шепот признания в любви. Хотьчто-то.

Но тишина стоит гробовая. С тем же успехом я могла бы быть здесь совершенно одна.

В конце концов счет приносит свои плоды. Веки тяжелеют, сон начинает баюкать меня.

И тут я слышу это.

Дробь дождя по стеклу. Внезапный, сотрясающий стены раскат грома. Комната на мгновение озаряется мертвенным светом.

Кровь наполняет рот — я прикусила язык.

Дыши ровно, Майя. Ты справишься.

Колотящееся в панике сердце, однако, с этим категорически не согласно.

Перед глазами всплывает расплывчатое лицо мамы. Та самая ночь, когда ее забрал шторм. Дыхание прерывается всхлипом, который я не позволяю себе выпустить.

Очередной удар грома заставляет комнату вздрогнуть.

Губы приоткрываются, имя Зевейра уже готово сорваться с языка, но слова превращаются в лед.

«У меня запястье затекло. Нужно было, чтобы ты быстрее кончила».

Его жестокие слова врываются в память — именно так он ответил в прошлый раз, когда я искала его утешения, или это он его предложил. Поэтому я молчу и только забиваюсь глубже под одеяло, будто оно может меня спасти.

Может, я скоро потеряю сознание, и он подумает, что я просто уснула.

Не получается.

Я — жалкое, скулящее ничтожество, до боли закусывающее нижнюю губу, чтобы сдержать звуки ужаса.

Мысли мечутся по кругу: если бы я только сказала ему раньше, если бы сильнее оттолкнула Дака, если бы слушала сердце, а не следовала плану…

Снова гром.

Я сжимаюсь в комок, пытаясь подавить чувство вины, но оно подступает к горлу удушливым дымом.

Мученическое лицо Зевейра.

Изувеченное тело Дака.

Предательство отца.

Мое предательство.

Молния освещает мои дрожащие руки под одеялом. Я хватаю ртом воздух, но мне его мало. В ушах гремит голос отца:

«Ты ничтожный, хнычущий ребенок…»

Матрас прогибается рядом со мной. Прохладный воздух врывается в легкие, когда одеяло осторожно стягивают с моей головы.

Зев ложится рядом. Близко, но не касаясь меня. Его рука колеблется, словно хочет дотронуться, но он сжимает кулак.

А затем снова грохочет гром, и его самообладание рушится.

Он тянется ко мне.

Я медлю. Я не уверена, что хочу его утешения, если ценой будет его жестокость.

Он замирает, его рука зависает в воздухе между нами.

Очередной раскат грома решает все за меня.

Я перекатываюсь по матрасу и прижимаюсь к его обнаженной груди, чувствуя себя совершенно лишенной сил. Я позволяю ему гладить мои волосы, описывать успокаивающие круги на спине, переплетать свои ноги с моими. Мое лицо мокрое от слез, тело сотрясают беззвучные рыдания, но виной тому не шторм.

А он.

То, что я люблю его.

Приливы, будь я проклята, я люблю этого мужчину.

Я приму его жестокость, его презрение. Я буду купаться в его пренебрежении, пока не пропитаюсь им насквозь. Я приму его ярость, укутаюсь в нее как в плащ, пока она не станет единственным, что меня согревает. Я буду проглатывать его обиду, кусок за куском, пока она не станет моей единственной пищей. Я приму все, что он даст, лишь бы снова быть его.

Он нежно приподнимает мое лицо, грубая кожа большого пальца смахивает слезы.

— Прости, — шепчет он, и в темноте его глаза полны муки. — За то, как я обошелся с тобой в прошлый раз. — Его кадык дергается. — Ты этого не заслужила.

— И ты меня прости, — хриплю я. — За все. Зев, я… я так по тебе скучаю. Скучаю по тому, как ты поддразнивал меня. Как заботился. Как обнимал. Скучаю по свету в твоих глазах, когда ты видел меня в толпе. Приливы, по твоей улыбке, которая предназначалась только мне. — Я уже рыдаю в голос, вцепившись пальцами в его плечи. — Все это не должно было случиться. Я должна была выйти за твоего брата. Я бы презирала его. Мечтала убить. Я бы нашла туннели, пронесла яд, убила бы всех… И у меня не осталось бы этой зияющей пустоты внутри, где теперь живешь ты, Зев. Ты свил себе гнездо в моем сердце, а я… Приливы. — Глубокий, судорожный вдох. И еще один. — Я тоскую по тебе, Зев. — Мой голос превращается в сломленный шепот. — Именно этого ты и хотел. Ты так мне нужен, что я просто тону.

Зев не говорит ни слова. Просто смотрит на меня с нечитаемым выражением лица, машинально поглаживая мое плечо.

— Почему же ты тогда была с ним? — спрашивает он наконец. Голос стал холодным. Рука замерла.

Проклятие.

— Он не знал, что мои чувства изменились. Я пыталась его остановить, избегала… прикосновений, но я… я недостаточно старалась. Я не могла признаться в своих чувствах даже себе, не то что кому-то другому. То, что ты видел… это было моим прощанием с ним. Просто он об этом не знал. Клянусь Приливами, я собиралась рассказать тебе все, когда ты вернешься.

Он изучает меня какое-то время, а затем из его груди вырывается глубокий, болезненный вздох. Он трет лицо рукой и перекатывается на спину.

— Скажи что-нибудь, — умоляю я. — Есть ли у нас шанс? — Я хватаю его за руку и прижимаю к своему сердцу, надеясь, что он почувствует его бешеный ритм, выстукивающий его имя.

Он не отнимает руки, и надежда врывается в мои легкие. Я приподнимаюсь на локте, кончиком пальца обводя каждый белый шрам на его груди.

Он позволяет мне это. Когда я прижимаюсь щекой к его сердцу, он позволяет и это. Я полностью окружена им, и впервые с того момента, как я очнулась в кандалах в его карете, моя душа обретает покой.

Я уже почти засыпаю, когда он заговаривает.

— Я отдал тебе всего себя, все, что у меня было, Майя, — шепчет он охрипшим голосом. — У меня ничего не осталось.

Я тяжело сглатываю.

— Тогда… тогда почему ты здесь?

Он вздыхает и отворачивается, словно и сам задается этим вопросом.

— Я просто не могу держаться от тебя подальше. — Желваки на его челюсти снова дергаются. — Но я никогда не смогу доверять тебе снова. Стоит мне закрыть глаза, и я вижу тебя с ним. В его объятиях. На коленях, с горем и яростью во взгляде. Из-за него. В то время как я считал тебя своей. — Он сглатывает ком. — Я буду и дальше вести себя жестоко. То притягивать, то отталкивать. Как тогда в палатке. — Его голос срывается. — Ты заслуживаешь счастья, Майя. Просто не со мной.

Слеза падает ему на грудь, за ней следует другая.

Зев позволяет мне рыдать на его плече до полного опустошения. Странное это чувство: терять кого-то в тот самый миг, когда он крепко тебя обнимает.

Глава 76



— Майя! — голос Зевейра звучит прямо над ухом, он крепко прижимает меня к себе. Раздается глухой, яростный рокот.

Комната ходит ходуном. Лампа на комоде падает и разлетается вдребезги.

Зев вскакивает, увлекая меня за собой.

— Землетрясение? — я вцепляюсь в его плечо, когда очередной мощный толчок сотрясает кровать.

— Маг земли.

Зев поднимается на ноги, несмотря на то что пол буквально вибрирует, натягивает рубашку и бросает мне одежду, чтобы я набросила ее поверх сорочки. Он лихорадочно роется в ящиках, прежде чем обернуться ко мне:

— Уходим!

Сцепив пальцы, мы выскакиваем в коридор. Факелы дребезжат в держателях. Зев колотит в каждую дверь, мимо которой мы пробегаем. Дверь Суры заперта, я вырываю руку и со всей силы бью по дереву кулаками.

— Сура! — кричу я. — Тумас!

Пол под босыми ногами дрожит не переставая.

— Времени нет, — рычит Зев. Он тянется ко мне, но здание снова качается, и я валюсь на пол.

Дверь Суры распахивается, на пороге — запыхавшийся Тумас с голым торсом и расширенными от ужаса глазами. За его спиной виднеется крошечная женщина с растрепанными светлыми волосами до подбородка. Мона.

— Где Сура? — в мой голос проникает паника.

— Она сказала, что пошла к тебе!

Приливы, поглотите меня. Сура была со мной — она собиралась остаться в моей комнате. Куда же она делась, оставив нас с Зевом?

— Уходим. Живо, — отрезает Зев. Он снова пытается подхватить меня, когда…

Здание опять содрогается. Раздается оглушительный треск, от которого кровь стынет в жилах. Меня отбрасывает назад. Тумас валится прямо на меня, вышибая воздух из легких. Где-то в этом хаосе эхом отдается резкий вскрик Моны.

Пол раскалывается, образуя зазубренную пропасть, и из земли, словно исполинские змеи, вырываются гигантские корни.

Дерево под моими ногами стонет и расщепляется. Я больше не вижу Зевейра.

Эхо моего имени замирает на его губах — он выкрикивает его снова и снова, но голос становится все тише и тише в грохоте рушащихся стен.

Над головой скрипят и лопаются балки.

С потолка сыплется пыль.

Люди кричат.

Больше я не слышу своего имени.

— Зев! — воплю я. Он остался на той стороне разлома, разделившего пол пополам. — Зе…

Мы падаем.

Желчь подкатывает к горлу.

Приливы, спасите нас.

Здание разваливается надвое.

— Дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, дерьмо, — бормочет мне в ухо Тумас. Одной рукой он обхватывает мою талию, другой цепляется за дверной косяк. — Мона! — кричит он через плечо, но звук тонет в грохоте разрушения.

Я сильнее цепляюсь за Тумаса.

Готовлюсь к смерти.

Время замедляется. Мы падаем целую вечность, хотя проходят считаные секунды, прежде чем раздается тяжелый, дробящий кости удар. Бум.

Воздух со свистом покидает легкие.

Голова дергается и с силой врезается в обломки пола.

Здание погребает нас под градом камней и треснувших балок. Тумас принимает основной удар на себя, прикрывая меня своим массивным телом. Нам повезло, что мы оказались рядом с дверной коробкой.

Проходит вечность, прежде чем тряска прекращается. Тумас, пошатываясь, поднимается на колени, разбрасывая обломки.

— Мона! — кричит он. — МОНА!

Здесь темно и нечем дышать. С каждым вдохом пыль забивает горло, и кажется, будто в легкие попало битое стекло.

— …я здесь… — голос Моны слабый, но звучит совсем рядом.

Тумас ворочает острые куски дерева и обломки мебели, каждое его движение поднимает в воздух новые облака пыли. Ему удается проползти сквозь этот хаос.

Я пытаюсь воззвать к своей силе, ищу влагу, но вокруг слишком сухо, чтобы что-то призвать.

Зажмурившись, я пробую снова и снова, но все бесполезно.

Совсем рядом скрежещут камни. Вокруг только кромешная тьма.

— Подвинься, Майя, — доносится приглушенный голос Тумаса из-за завала. Глухие удары, скрежет, и вот он прорывается к нам.

— Давай, любовь моя, — говорит он, выбираясь из остатков своей комнаты; Мона обхватила его руками за шею. — Я держу тебя.

— Ты ранена? — хриплю я, кашляя от осевшей в горле пыли. Ладони и колени содраны в кровь.

— Кажется, нога сломана. — Голос у нее ровный. Хороший знак.

Мои ладони вспыхивают мягким светом, который отражается в капельках пота на лбу Моны. Я прижимаю руки к ее ноге и быстро сращиваю перелом.

— Так лучше?

Она кивает и прерывисто говорит:

— Ты на редкость полезна в такие минуты, Майя.

Я не отвечаю. В животе все сжимается.

— Ты видел кого-нибудь еще? — спрашиваю я Тумаса.

— Нет. Прости, — тихо отвечает он.

Сердце в груди сжимается. Нет, нет, нет.

— Зев! — кричу я в крошащуюся тьму.

Ответа нет.

— ЗЕВ! — я снова и снова выкрикиваю его имя.

— Хватит, Майя, — говорит Тумас, его голос осип от пыли, забившей легкие. — Может, он уже сам выбрался наружу. Нам нужно сделать то же самое.

Я повторяю его слова про себя, цепляясь за них как за молитву, пока Тумас расчищает путь сквозь обломки.

Не знаю, сколько это длится. Лишь бесконечная череда движений: карабкаться, поднимать, толкать. Руки стерты в кровь, колени ноют, каждый шаг отдает острой болью в икрах. Когда мы ненадолго останавливаемся передохнуть, я понемногу исцеляю себя, Мону и Тумаса, но лишь слегка. Мне нужно беречь силы — неизвестно, что ждет нас наверху.

Наконец мы выбираемся наружу, на вершину горы обломков. Внизу раскинулся лагерь.

Точнее то, что от него осталось.

Это сущий ад. На нас напали.

Здания сравняли с землей, повсюду крики и густые клубы дыма.

Корни впиваются в землю, в воздухе трещит электричество.

Запах паленой плоти бьет в нос.

Небо разверзается. Дождь хлещет по лицу, смешивается с кровью из моих ран и становится розовым.

Я кручу головой, оглядываясь по сторонам.

В небе гремит гром, но на этот раз я не обращаю на него внимания.

— Зев! — кричу я, приложив ладони ко рту. — ЗЕВ!

Приливы, неужели он все еще под завалами?

Я нигде его не вижу. Проклятие, я его не вижу.

— Нам нужно найти Зевейра. — Я не узнаю собственный голос.

Тумас мрачно переглядывается с Моной.

— Нам нужно найти Суру, — мягко говорит он. — И защитить лагерь. Он выберется, Майя. Может, уже выбрался. Пожалуйста.

У меня нет времени на слезы. Нет времени на надежду. Приливы, он прав. Зев — сильный, опытный маг. Ему не нужно, чтобы я его спасала.

Соберись. Соберись, Майя.

Ты нужна Суре. Ты нужна этим людям.

Тумас и Мона начинают спускаться по каменным завалам. Я бросаю последний взгляд назад, надеясь увидеть, как рука Зевейра пробивается сквозь камни.

— Майя! — кричит снизу Тумас, и я вздрагиваю. Сделав глубокий вдох, я следую за ними.



— Мне нужна еда, — говорю я, когда мы спускаемся. Ладони и ступни изрезаны, но я не трачу на них магию.

— Оружейная ближе. Сначала заглянем туда. Потом на кухню, идет?

Я киваю. Грязь чавкает под босыми ногами, пока мы бежим под дождем. Повсюду мечутся люди: кто-то ищет укрытие, кто-то помогает откапывать выживших. Мы заворачиваем за угол, где прямо между двумя домами стоит маг земли, вызывая толстые корни из треснувшего камня.

Я не думаю. Просто действую.

Все вокруг расплывается, но руки не дрожат.

Я вскидываю руки. Капли дождя собираются в сверкающее копье, которое тут же превращается в смертоносный лед. Взмах кисти, и оно вонзается ему прямо в сердце. Раздается тошнотворный хруст. Он падает на землю.

Мы бежим дальше.

В небе вспыхивает молния. Тумас бросает на меня быстрый взгляд, но на этот раз мне не страшно — я в отчаянии. Каждый раскат грома, каждая вспышка дарит мне надежду, что Зев жив. Что, быть может, это его ярость обрушивается на нас.

Что, быть может, он тоже ищет меня.



В оружейной царит хаос.

Повстанцы хватают мечи, щиты — все, что может дать преимущество в бою. Но нападавшие, похоже, смекнули, что именно здесь соберется больше всего защитников.

Сквозь стену дождя я замечаю блеск нагрудника одного из врагов — на нем выгравировано дерево, перечеркнутое молнией.

Приливы. Это солдаты Арбинжа.

Они идут на нас шеренгой. Маги земли вырывают из почвы целые пласты, швыряя их нам в головы. Среди них есть один маг шторма. Он вскидывает руки. Молния бьет прямо в толпу, мгновенно испепеляя двух Повстанцев в первых рядах.

Я подавляю крик и бросаюсь в бой, пока Тумас и Мона ныряют в оружейную. Очередной раскат грома сотрясает воздух. Мой взгляд находит мага шторма. Я сосредотачиваюсь на дождевой воде, стекающей по его лицу, и направляю ее в его ноздри.

В легкие.

Он заходится в кашле, пытаясь вытолкнуть воду, но все бесполезно. Я удерживаю ее внутри, заполняя его дыхательные пути, пока он не захлебывается.

Его колени подкашиваются.

Жизнь уходит из глаз.

Его спутники падают замертво один за другим: у кого-то живот пробит корнем, у кого-то в груди торчит стрела.

Но врагов все еще слишком много.

Раз за разом я отбиваю атаки, пот и дождь заливают глаза. Один из солдат вскидывает руку, и корни вырываются из земли, опутывая мои ноги. Он заносит руку для последнего удара, его лицо напряжено, и…

…стрела вонзается ему в горло.

Я оборачиваюсь, насколько позволяют путы на ногах, отгоняя воспоминания о том, как другой маг земли держал меня в плену. За моей спиной стоит Тумас с тремя мечами в руках. А из арбалета стреляла Мона. Я киваю в знак благодарности, перехватываю меч, который протягивает Тумас, и быстро перерубаю корни.

Мы сражаемся плечом к плечу.

Замертво падают и мужчины, и женщины.

Крики становятся все громче.

Я задеваю плечом сражающегося рядом Повстанца.

Дождь и кровь пропитывают землю.

И тут, вдали, я вижу его — он бежит прямо ко мне.

Глава 77



Сердце пропускает удар. Колени едва не подкашиваются.

Жив. Он жив.

Лицо и руки в ссадинах и порезах, но в остальном он кажется невредимым. В руке он сжимает покрытый кровью массивный меч.

Тяжелые шаги Зевейра привлекают внимание уцелевших солдат Арбинжа. Те застывают с разинутыми ртами.

— Командор! — кричит один из них. — Это же Коман…

Толстый корень пробивает его насквозь, выходя из живота, перепачканный густой темной кровью. Колени солдата со шлепком впечатываются в сырую землю.

Зев даже не удостаивает убитого взглядом. Его глаза прикованы ко мне. Еще пять шагов, и я смогу коснуться его. Смогу рассказать, как мучилась, не зная, цел ли он.

Но Тумас опережает меня.

— Спасибо, что не сдох, — бросает он Зеву, после чего кивает в мою сторону. — Она извела и себя, и нас.

Взгляд Зевейра вспыхивает силой урагана, когда он переводит взгляд на меня. Но слова так и не слетают с его губ.

— Нужно найти Суру, — говорит Тумас, переводя взгляд с него на меня.

— Она в детской палатке, — отвечает Зев, все еще не отрывая от меня взгляда. — Там под полом вырыто убежище.

— Ты видел ее? — спрашиваю я.

— Да. Сначала отправился туда. Думал, ты можешь быть… — он резко обрывает фразу и нетерпеливо машет Тумасу. — Иди проверь ее и детей. Когда я уходил, все было в порядке, но ситуация могла измениться. Оставайся с ними.

Тумас, кажется, готов поспорить — командный тон Зевейра явно действует ему на нервы. Но в итоге он лишь произносит:

— Да защитят вас Приливы.

Не знаю, к кому он обращается: ко мне или к Зеву. Короткий кивок, и вот он вместе с Моной исчезает в темноте.

Я подношу светящиеся ладони к лицу Зевейра, но он перехватывает мои руки и опускает их.

— Береги силы, — глухо говорит он. — Они тебе еще понадобятся.

Его грубые ладони обхватывают мое лицо, он приподнимает мой подбородок, осматривая неглубокие порезы.

— Я в порядке, — шепчу я. — Это… это Арбинж.

Он мрачно кивает.

— Они пришли… чтобы спасти меня.

Ледяной холод пробегает по венам.

— А ты… ты хочешь, чтобы тебя спасли?

Его взгляд ускользает. Желваки на челюсти напрягаются.

— Даже если я вернусь с ними, они не оставят здесь никого в живых. Так что нет. Спасения я не ищу.



Не знаю, сколько мы бежим по лагерю, останавливаясь там, где можем помочь. Откапываем людей из-под завалов, попутно убивая арбинжских солдат.

К тому моменту, как мы добираемся до кухни, моя одежда пропиталась чужой кровью сильнее, чем дождевой водой. Здесь собралось больше Повстанцев: маги лихорадочно ищут любую еду, чтобы восполнить резервы сил. Зев находит путь сквозь панику, его мощная фигура легко лавирует в толпе. Он возвращается с двумя буханками хлеба и тремя яблоками, которые тут же впихивает мне.

— Ешь.

Я разламываю хлеб пополам, и крошки рассыпаются по грязному полу. Делюсь с ним половиной буханки и двумя яблоками.

Мы едим быстро и снова ныряем в этот хаос.

Столько боли. Столько смерти.

За поворотом на нас обрушивается волна воды, отбрасывая меня прямо на Зевейра. Он подхватывает меня, крепко сжав руки на моих бедрах. Едва я успеваю прийти в себя, как новая волна поднимается до уровня колен.

И мгновенно замерзает.

Я вскидываю голову.

Перед нами стоят три воина в сине-белых одеждах.

Тундрейнцы.

Их лица искажены ненавистью, они выпускают в нас ледяные копья. Я едва успеваю воздвигнуть ледяную стену. Быстро растапливаю лед у наших ног и принимаю оборонительную стойку.

— Я не хочу вам вредить! — кричу я, подняв руки в знак мира.

В меня летит очередное копье, которое я едва успеваю отклонить.

— Предательница! — выкрикивает один из магов воды, выпуская новый снаряд.

— Арбинжская шлюха! — вторит другой.

Небо взрывается грохотом.

Зев вскидывает руку.

Молния убивает обоих на месте.

Я вздрагиваю. Мой взгляд встречается с третьим воином. У нее такие же глубокие синие глаза, как у Суры.

Моя рука медлит. Всего лишь мгновение. Но этого хватает, чтобы душу пронзило чувством вины.

Я все равно убиваю ее.

Тундрейнцы тоже здесь.

И они пришли явно не ради моего спасения.



Неподалеку от того места, где мы сражались с магами воды, Повстанцы организовали что-то вроде штаба под охраной магов и вооруженных добровольцев. Там мы и находим Таирну. Она стоит перед собравшимися и выглядит почти невредимой. Я замечаю, как напряжение покидает плечи Зевейра.

Твердым голосом Таирна раздает приказы. Одной группе поручено извлекать выживших из-под завалов и эвакуировать людей из уцелевших зданий. Другой велено занять позиции в восточной части лагеря, третьей — защищать западную.

— Нужен еще один отряд для патрулирования периметра, — выкрикивает Зев. Все головы разом поворачиваются в нашу сторону. — Я возглавлю его.

Таирна замирает, ее глаза расширяются. Затем она прокладывает себе путь сквозь толпу, ее темная туника развевается. Она врезается в Зевейра с силой шторма, обвивая его руками. Несколько мгновений она просто стоит неподвижно.

Затем поворачивается ко мне. Не знаю, на что я рассчитывала — на кивок или очередную теплую улыбку. Но она обнимает меня так, словно я действительно родная ей. Мое тело каменеет лишь на секунду, а затем я таю в ее объятиях.

Она берет мое лицо в ладони, ее глаза блестят от слез, после чего она притягивает Зевейра, и мы обнимаемся все вместе. Вид ее слез, пролитых по мне, рождает внутри незнакомое тепло. Она позволяет нам лишь минуту — всего одну минуту в объятиях друг друга. В этот краткий миг я притворяюсь, что все это по-настоящему.

Что мы семья.

Затем она отпускает нас, отстраняется и берет себя в руки, теперь она снова командир.

— Отправьте весточку в Волку и в другие лагеря. Пусть пришлют всех людей, каких только смогут, — говорит Зев.

— Я уже отправила, но не знаю, сколько времени это займет. Нам нужно продержаться до их прихода.

— Продержимся, — твердо отвечает Зев. В нем чувствуется непоколебимая сила. — Я соберу людей для патруля.

Он уходит. Я следую за ним.

— Майя… — Таирна хватает меня за руку. — Мы не можем рисковать тобой. Когда все уляжется, ты должна возглавить народ.

Я смотрю на ее руку, сжимающую мою. Слегка сдавливаю ее пальцы в ответ.

— Я иду с Зевом.

Таирна выглядит подавленной. Она переводит полный муки взгляд на сына.

— Зев. Она не может пойти с тобой.

Зев отвечает не сразу. Сначала он изучает мое лицо. Затем берет мою руку из ее ладоней и переплетает свои длинные пальцы с моими.

— Ее не остановить, мама. Я защищу ее. Ценой своей жизни.

Судорожный всхлип вырывается из груди Таирны, когда Зев называет ее матерью. Она обнимает нас еще раз. Затем, не говоря больше ни слова, возвращается к своим обязанностям.



— Мне придется призвать молнию, — тихо говорит Зев, когда мы выходим из штаба.

— Я знаю. Я готова.

Зев собирает свой отряд — самый крупный из четырех. Мужчины и женщины с суровыми лицами смотрят на него. Дождь хлещет по лицу, превращая землю под моими босыми ногами в липкое месиво.

— Многие из вас встречались со мной на поле боя, — жестко говорит Зев. — Сегодня я сражаюсь на вашей стороне. Кто не может этого вынести — уходите. Сейчас же.

Никто не шевелится.

— Хорошо. Эта женщина, — он указывает на меня, — ваше будущее. Ее защита — приоритет для каждого. Ясно?

Я бросаю на него уничтожающий взгляд, но молчу. Сейчас не время подрывать его авторитет.

Повстанцы согласно кивают.

Зев вскидывает кулак.

— Выдвигаемся.

Глава 78



В хаосе постепенно проступает порядок. Зев, подобно ожившему шторму, раздает приказы с привычной властностью, разделяя Повстанцев на группы по шесть человек. Четыре отряда расходятся в разные стороны: кто-то прочесывает местность в поисках врагов, кто-то зачищает захваченные зоны или укрепляет рушащуюся оборону.

Мы присоединяемся к восточному патрулю, обходя лагерь по внешнему периметру. Мой взгляд мечется между деревьями, крышами и обломками баррикад — я ищу все, что кажется чужеродным.

Когда мы приближаемся к восточной стене, звуки битвы становятся отчетливее: крики, лязг стали, глухой стон извивающихся корней. Группа магов земли ведет жестокий бой с горсткой Повстанцев. Толстые лозы вырываются из почвы, с одинаковой силой впиваясь и в камень, и в человеческие тела.

Мое сердце замирает, когда я замечаю мелькнувшие темные косы Тумаса. Они хлещут его по плечам, пока он пригибается, перерубая мечом очередной корень. Рядом с ним, за остатками разрушенной стены, притаилась Мона, сосредоточенно прищурив глаза.

Раздается резкий свист.

Стрела прорезает воздух и вонзается одному из магов земли прямо в грудь. Тот с хрипом валится навзничь, и его корни увядают прямо в разгар атаки.

Бездна. Мона приливски хороший стрелок.

Мы с Зевом бросаемся к ним.

Тумас считывает немой вопрос в моих глазах:

— С Сурой все в порядке. Ни царапины. Выставила нас вон, чтобы мы помогали сражаться. Сказала, что отречется от меня, если я ее «опозорю».

Я шумно выдыхаю, мне кажется, что я не дышала с того самого момента, как на нас обрушилось здание.

Между нами со свистом пролетает стрела, едва не задев лица.

— Хватит болтать! — рявкает Зев, его меч уже пронзил грудь стрелка.

Мы смыкаем строй.

Вода взмывает в воздух. Замораживает. Душит. Убивает.

Лязг мечей, затихающие стоны умирающих.

Наши люди тоже гибнут, но каждый раз, когда я в панике оглядываюсь по сторонам, я вижу Зевейра, Тумаса и Мону. Все еще на ногах. Все еще сражаются.

Когда все заканчивается, на земле остается не меньше двадцати тел.

Мои резервы на исходе. Мы с Зевом делим еще один кусок хлеба, а Тумас и Мона переводят дух.

— Держи, — говорит Зев, бросая половину буханки Тумасу. Тот едва успевает ее поймать, недоверчиво глядя на Зевейра. Глаза Моны расширяются при виде хлеба.

Если я еще не была безнадежно влюблена в Зевейра, то теперь это точно произошло.

— Готовы? — спрашивает Тумас, отряхивая ладони от крошек после еды. — Нам нужно продолж…

Все происходит стремительно.

Земля за спиной Тумаса разверзается, словно огромная пасть, и оттуда выпрыгивает человек с мечом в руках и обещанием смерти в глазах.

Он заносит руку для удара.

Я открываю рот в крике.

Пытаюсь призвать воду, но он двигается слишком быстро.

Его меч вспыхивает в лунном свете…

…и Зев толкает Тумаса на землю. Оружие рассекает бок Зевейра, из раны хлещет ярко-алая кровь.

Рука Зева дергается назад, его меч вспыхивает, словно молния, и пронзает мага земли насквозь. Кровь брызжет во все стороны, горячие капли обжигают мне лицо.

Меч выходит с тошнотворным хлюпаньем. Человек падает замертво.

— Зев! — я бегу по грязи, ладони уже светятся.

— Это просто царапина, — хрипит он, зажимая бок. — Береги свои…

— Заткнись, — шиплю я. Силой усаживаю его на землю, отбиваю его руки и прижимаю ладони к окровавленной ране. Проходит всего несколько минут, и кожа под моими пальцами становится гладкой.

На этот раз не осталось даже шрама.

Он не шевелится, и я, пользуясь моментом, направляю поток целительной силы через все его тело.

Зев понимает, что я делаю, хватает меня за запястья и награждает испепеляющим взглядом. Я не могу разгадать это выражение лица — то ли он хочет прижать меня к себе, то ли оттолкнуть.

Он не делает ни того, ни другого. Вместо этого он достает из плаща еще немного хлеба и заталкивает размокший кусок мне в рот. Я машинально жую, загипнотизированная его взглядом. Забываю проглотить, пока он не касается моей шеи, уголки его губ едва заметно дергаются.

Мона обходит территорию с арбалетом в руках, а Тумас нависает над нами, сверля Зевейра прищуренным взглядом. Он открывает рот, но тут же захлопывает его.

— Ты сам ничего не ел, — говорю я Зеву. Кончиками пальцев я касаюсь его бока, успокаивая свое бешено колотящееся сердце — опасности истечь кровью больше нет.

— Это была последняя еда, — шепчет он.

Лицо Тумаса темнеет.

— Мы с Моной можем вернуться в лагерь, — тихо произносит он. — Возьмем еще провизии и придем обратно.

Зев качает головой:

— Отнесите еду Суре. Дети, должно быть, проголодались. К кухне мы доберемся сами.

Тумас ощетинивается, скрестив руки на груди:

— Надеюсь, ты не ищешь повод отослать нас. Мы и сами можем постоять за себя. Я бы справился с этим проклятым магом земли.

Зев поднимается на ноги, отряхивая штаны.

— Нам всем будет спокойнее, если дети будут под надежной охраной. И я не о тебе. Твоя техника оставляет желать лучшего. — Он кивает в сторону Моны. — Она присмотрит. Ступайте.

Тумас, покраснев, уже готов разразиться очередной тирадой, но Мона просто кивает и утаскивает его за собой.



Мы с Зевом идем бок о бок по опушке леса, наши шаги почти не слышны на пропитанной дождем почве. Деревья здесь редеют, уступая место выжженным участкам травы. Воздух пахнет мокрой золой и грязью.

Я не свожу глаз с деревьев, заставляя себя не смотреть на тела, разбросанные вдоль нашего пути: одни наполовину засыпаны землей, у других конечности вывернуты под неестественными углами. Желудок сводит судорогой.

— Ты спас Тумаса. — Я бросаю взгляд на Зевейра. Его челюсти плотно сжаты. Молчание между нами натягивается, как тетива лука, кажется, еще секунда — и оно лопнет.

Наконец, его низкий, уверенный голос разрезает тишину:

— Мы на одной стороне. — Его руки сжимаются в кулаки. — И он твой… — Зев обрывает фразу, шумно выдыхая через нос. — Я не собирался позволять ему погибнуть.

Я пытаюсь найти на его лице хоть какую-то эмоцию — гнев, ревность, сожаление, — но это каменная маска. И лишь напряженная спина выдает его.

— Спаси…

Земля содрогается.

Глубокий, утробный рокот разрывает почву.

Земля трескается. Десятки толстых, скрученных, живых корней вырываются из разломов, извиваясь подобно змеям.

Они несутся прямо на меня.

Глава 79



Толстые ветви обвивают мои запястья и лодыжки, грубая кора впивается в кожу, пока я не оказываюсь в воздухе. Зев бросается ко мне, целясь мечом в самый толстый корень, но из земли вырывается огромный ком плотной грязи и бьет его в грудь, заставляя отшатнуться.

— Полегче, брат. Не зли меня, — во тьме раздается угрожающий смешок Фарамира. — Я разорву ее пополам. И тогда нам обоим достанется по кусочку.

— Отпусти. Ее, — голос Зева вибрирует от ярости.

Фарамир прикладывает палец к щеке, делая вид, что раздумывает.

— Нет, — отвечает он со злобной ухмылкой.

В небе над головой гремит гром.

Фарамир ухмыляется, кружа вокруг Зева.

— Отец готов был сделать что угодно, чтобы спасти тебя, брат. Он думал, что тебя схватили тундрейнские свиньи. Его бы раздавило известие, что любимый сын на самом деле оказался предателем. — Он замирает, и его лицо искажается в мрачной улыбке. — К счастью, он об этом никогда не узнает.

— Что ты имеешь в виду? — рычит Зев, сжимая рукоять меча.

От кривой усмешки на губах Фарамира меня захлестывает волна отвращения.

— Я убил его, конечно же. Тебе следовало поверить мне той ночью, брат. Ты знал, что он планировал короновать тебя? Он хотел, чтобы ты и твоя сука правили.

Зев бросается на Фарамира.

Корни, удерживающие мои руки, дергаются вверх, а те, что обвили лодыжки, затягиваются. Суставы сдавливает, конечности натягиваются до предела.

Я пытаюсь заглушить стон боли, но Зев все равно его слышит и оборачивается, находясь всего в секунде от того, чтобы пронзить брата. Фарамир даже не вздрагивает перед мечом Зевейра.

В глазах Зева бушует страх, и это раздувает пламя моей ярости.

— Хочешь знать, как я это сделал? — голос Фарамира звучит почти ликующе. — Вы двое все так упростили. Майя. Волк в овечьей шкуре. Спасибо за всю эту токсиннию. И ты, брат, так быстро сбежал со своей сукой. Даже не убедился, что от яда действительно избавились.

Бьет молния, но Фарамир, кажется, только этого и ждет. Глыбы земли вырываются из почвы и образуют барьер над его головой, поглощая искры. Его лицо искажается в злобном оскале, и корни растягивают меня еще сильнее. Горячая кровь стекает по запястьям из глубоких ран, пробитых острыми шипами.

Снова яростный треск молнии.

Сердце бешено колотится. Спокойно, Майя. Расслабься. Ты справишься.

Я сосредотачиваюсь на Зеве. Это он. Это он. Не мой отец. Это Зев. Он защищает меня.

Впившиеся в ладони деревянные рога.

Вспышка молнии, осветившая мои дрожащие колени.

Дыши, Майя. Дыши.

Выпрямив спину, я смотрю прямо в полные ненависти глаза Фарамира.

— Ты стала таким чудесным дополнением к нашей семье, Майя, — мурлычет он. — Наконец-то. У моего брата появилась слабость.

Гром рокочет громче. Как и пульс в моих ушах.

— Я не слабость, — цежу я сквозь боль, раздирающую запястья и лодыжки. — И я не сука. Я гребаная стихия.

Я сжимаю кулаки над головой.

Из земли мерцающими каплями поднимается вода.

У Фарамира отвисает челюсть, глаза потрясенно округляются.

— Чт… это невозможно!

— Тебе нужен был маг воды? Вот она я.

Вода собирается в плотную сферу над его головой, поглощая невнятные крики и заливая легкие.

Зев бросается вперед. Его меч вспыхивает — чистая дуга стали.

Голова Фарамира падает в одну сторону. Тело валится в другую.

Его труп еще не успевает коснуться земли, а Зев уже действует. Смазанной тенью он оказывается передо мной, перерубая удерживающие меня корни.

Когда я падаю, он уже готов меня подхватить. Мы опускаемся на землю. Я морщусь, пока Зев осторожно снимает колючие путы с моих запястий.

— Ты в порядке? — его голос холоден, пустые глаза прикованы к трупу брата, но руки нежно обхватывают мое лицо.

— Да, — хриплю я, глядя на отрубленную голову Фарамира. — А ты?

Он отрывисто кивает.

— Идем. К кухне.



Лес дышит вокруг нас шелестом листвы и стрекотом насекомых. Мы прошли почти половину периметра лагеря, оставаясь в зоне видимости границы под прикрытием деревьев. Поскольку мои силы на исходе, Зев решает, что безопаснее будет срезать через лес и спуститься в хаос лагеря только тогда, когда мы окажемся поближе.

— Ты точно в порядке? — тихо спрашиваю я. — Он… он все-таки был твоим братом.

Тень омрачает его лицо.

— Я не питал к нему особой любви.

— Это не «да».

— Это все, что я могу ответить сейчас.

— Ты…

Он замирает рядом со мной, резко повернув голову вправо.

— Что? — спрашиваю я, проследив за его взглядом. Там нет ничего, кроме густой листвы. Вместо ответа он обнажает меч.

— Предоставь это мне, — говорит он едва слышным шепотом.

— Что…

— Они приближаются, — цедит он, заслоняя меня собой.

Я вынимаю из ножен меч, который дал мне Тумас.

Тихий шорох. Сбивчивое сердцебиение.

И вот выходят четверо скалящихся мужчин в синих мехах.

Зев не медлит.

Он проносится по поляне с оружием в руках. Двое падают наземь, кровь хлещет из зияющих ран на их шеях.

Но оставшиеся в живых действуют быстро. Это хорошо обученные воины. Возможно, Даком.

Ледяное копье летит в Зева, он едва успевает увернуться. Тем не менее оно задевает руку, оставляя тонкую струйку крови. Другой воин поворачивается ко мне, выплескивая водяной хлыст в сторону моих ног. Я замораживаю его, а затем отправляю обратно. Он тает, не долетев до цели.

Зев стоит спиной ко мне, сражаясь с другим магом воды.

Тот, что сражается со мной, переводит взгляд своих синих глаз между нами.

Оценивает. Решает.

Он выбирает Зева. Я стискиваю зубы. Он ошибся с выбором.

Вода поднимается из земли тонкими лентами, застывая острыми осколками, и их не меньше тридцати.

Все нацелены в спину Зеву.

Нет. Нет.

Я бросаюсь через поляну, двигая ногами быстрее, чем когда-либо в жизни, и подняв руку, чтобы подчинить воду. Мне удается замедлить их полет, растопив несколько осколков, но маг воды удваивает усилия.

Тошнотворное хлюпанье. Зев убивает противника.

Он оборачивается.

Я закрываю его собой, притупляя одни осколки, растапливая другие. Но их слишком много, они летят слишком быстро. Две острые льдинки пронзают мою плоть: одна впивается в плечо, другая в бедро. Сдавленный крик вырывается у меня из груди, и я валюсь назад, на Зева.

Он ловит меня. Он всегда меня ловит.

Молния обрушивается с устрашающим ревом — я не уверена, гром это или сам Зев. Металлический запах горелой плоти бьет в нос. Обезображенное тело мага падает на землю.

Зев разворачивает меня к себе.

— Будь прокляты Небеса, Майя, — рычит он, дикими глазами осматривая мои раны. — Я же сказал, что сам разберусь. — Я уже привыкла, что он злится на меня, но сейчас в его голосе звучит страх.

— Тебя едва не ранили, — задыхаясь, бормочу я. — Я не могла просто смотреть на то, как тебя убивают.

Он тяжело дышит. Я почти чувствую вкус его ярости в воздухе.

— Если бы с тобой что-то случилось, тогда…

— Тогда что? — шепчу я, в груди теплится надежда, даже когда раны кровоточат. — Если бы со мной что-то случилось, что тогда?

Он баюкает мое лицо в ладонях, прижимаясь лбом к моему.

— Я…

Зев медлит, слова замирают у него на губах.

Я хмурюсь, собираясь спросить, что не так.

И тут…

— Ты всегда была сплошным разочарованием, дочь.

Кровь стынет в жилах.

— Но такого я от тебя не ожидал.

Глава 80



Его слова выбивают из меня дух. Отец стоит перед нами, и лунный свет отбрасывает зловещие тени на его лицо.

Он выглядит в точности как тот монстр, которого я знаю.

— Зачем ты здесь? — рычу я, оскалившись. — Пришел убить меня?

Боль обжигает плечо и бедро. Зев обхватывает меня рукой за талию.

Долгий миг отец разглядывает меня с непроницаемым лицом.

— Нет. — Он сцепляет руки за спиной. — Забрать тебя домой.

Хватка Зева на моем боку крепчает, по его телу проходит дрожь.

— Ты лжешь, — шиплю я. — Твои воины пытаются меня убить.

— Хм-м, — произносит он с таким видом, будто мы обсуждаем обед. — Возможно, они не могут простить то, что ты устроила в лагере. — Отец поднимает руку к небу. Гремит гром. — Возможно… я тоже не могу.

Приливы, кровь стынет в жилах.

— Мне не нужно твое прощение, — выплевываю я и делаю нетвердый шаг вперед, стиснув зубы от боли. — Это ты должен умолять меня.

— О чем именно? — спрашивает он холодным как лед голосом.

Зев выступает вперед, заслоняя меня собой, но я упираюсь ладонями в его спину.

— Нет. — Горячие, злые слезы застилают зрение. — Я сделаю это сама.

Челюсти Зева крепко сжимаются, но он неохотно отступает.

Я открываю рот…

…и отец атакует.

Плотная струя воды летит по воздуху прямо мне в грудь.

Но я готова.

Взмах руки, и вода с плеском разбивается о землю.

— Скажи мне, неблагодарная дочь, — цедит отец. — Чем я обидел тебя?

— Ты убил мою мать! — Я посылаю ледяное копье ему в голову, стараясь не обращать внимания на жжение в бедре. Он легко уворачивается. Кровь стекает по моей ноге. — Ты лгал об этом годами! Манипулировал мной, превращал в свое оружие! — Вода заливает его ноги и застывает. Острая льдинка несется к его шее.

Все исчезает, растаяв в воздухе.

— Ты мучил меня этими гребаными штормами, оставлял страдать в одиночестве!

Холодная ярость бьется о ребра, хотя нога вот-вот подогнется. Ледяное копье прочерчивает острую линию на щеке отца, и в груди расцветает удовлетворение. Но мои атаки становятся медленнее, они требуют слишком много энергии. Во мне почти ничего не осталось.

— Ты слаба, — рычит отец. — Всегда была слабой. Проклятое Приливами разочарование. Тебе вечно было мало. Позорила меня на советах своими жалкими мольбами о простолюдинах. Так похожа на мать. Я дал тебе все.

Я едва уклоняюсь от ледяного копья, летящего в голову.

— Ты НИЧЕГО мне не дал! — кричу я, и слова раздирают саднящее горло.

В стороне стоит Зев — весь натянутый как струна, с обнаженным мечом, — но он не двигается. В небе рокочет гром, и я не знаю, это мой муж или мой отец.

— Я дал тебе Дака, — произносит отец убийственным, вкрадчивым голосом.

Воздух покидает мои легкие.

— Думала, я не знал, что происходит в моем собственном дворце? — продолжает он. — Я позволял это только потому, что Дак поклялся сохранить твою невинность.

Желчь обжигает горло.

— Ты лжешь, — шиплю я. От усталости конечности наливаются свинцом. Я уже борюсь за то, чтобы просто не упасть.

Он пожимает плечами.

— Верь во что хочешь. Мне стало скучно, дочь. Воины советовали мне не появляться здесь. Говорили, это слишком опасно, но я хотел увидеть все собственными глазами. В последний раз взглянуть на свою хнычущую предательницу. На свою наследницу. Прощай, Майя.

В воздухе трещит молния.

Еще одна ослепляющая вспышка. Затем еще. Они яростно озаряют ночь одна за другой.

Сердце колотится о ребра.

В груди тесно. Это был он. Его шторм убил маму.

Мама…

Нет. Нет. Я заставляю себя подавить панику, которая грозит задушить меня. Убийца мамы стоит прямо передо мной.

Хватит разговоров.

Я призываю воду из влажной земли, собирая ее в тонкую ленту. Плечо разрывается от боли, и каждое движение тревожит ледяной осколок, который медленно тает, стекая розовым ручьем по груди.

Но я игнорирую это, направляя воду в ноздри отца. Он кашляет, легко выталкивая ее своей силой, но я только отвлекала внимание.

У меня наготове ледяное копье.

Оно летит по воздуху прямо ему в грудь.

И замирает. В нескольких дюймах от моей мести.

Копье летит обратно.

Я пригибаюсь. Мои руки взмывают вверх в последнем рывке. Я смогу. Я расколю копье пополам и отправлю оба осколка назад. Он этого не ожидает. Мама наконец обретет покой. И я тоже.

Глубокий вдох.

Ближе.

Почти.

Еще чуть-чуть…

Первым меня достигает холодный ветерок, словно ледяные пальцы скользнули по коже.

В последнюю секунду копье

резко уходит

вправо.

Я слышу звук прежде, чем понимаю, что произошло. Тошнотворный, влажный, ужасный звук, которому не место в этом мире.

И тогда я вижу его.

Зева.

Копье застряло в его груди. Глубоко. Яркая артериальная кровь пузырится по краям, окрашивая полупрозрачный осколок в алый цвет. Его тело один раз дергается и обмякает.

Мой хриплый, дикий крик разрывает воздух, он громче ветра, битвы и грома.

Страх овладевает мной, цепляясь острыми когтями за горло. Сердце бьется о ребра, легкие бесполезно содрогаются, зрение мутнеет. Ярость бурлит в крови, звенит в ушах, корчится в животе.

Но затем…

Что-то внутри меня ломается.

Разлетается вдребезги.

И трещины заполняет гнев.

Жар, подобного которому я никогда не знала, вспыхивает в венах, поджигая каждый дюйм тела.

Он убил мою мать. Я не позволю ему забрать еще и Зева.

Источник моей силы взрывается. Ослепительный, раскаленный добела свет в сознании. Он прокатывается по мне пульсирующими волнами, которые жаждут разрушения, мести и крови.

Меня питают не резервы. Это что-то совсем иное. Словно вся ярость вспыхнула пламенем и теперь выжигает каждый нерв. Неукротимая. Голодная.

Земля под ногами кренится.

Я чувствую все.

Невидимые капли воды, такие крошечные, что я раньше их и не замечала, зовут меня, готовые повиноваться.

Я вскидываю руку. Тело отца застывает, его конечности каменеют, будто я заковала его в лед.

Его глаза расширяются от неверия, вены на висках пульсируют, губы кривятся в немом оскале замешательства и ярости.

— Что… что ты делаешь? — слова звучат натужно, вырываясь сквозь стиснутые от страха зубы.

Я и сама едва могу в это поверить.

Я не должна этого уметь.

Маги воды не могут управлять кровью — она слишком нечистая, слишком оскверненная.

Кровь нам неподвластна.

Но я чувствую ее.

Она течет под кожей, густая и вязкая, перекатываясь вместе с его ужасом. Она пульсирует в артериях, пока сердце колотится, пытаясь качать ее быстрее.

И я могу его остановить.

Мои губы кривятся в оскале, рожденном целой жизнью, проведенной в ничтожности, слабости и страхе.

— Я никогда не была для тебя достаточно хороша, — цежу я. Его тело напрягается, но он не может пошевелиться. Не может говорить. — Вечно чего-то не хватало. Вечно ошибалась. Всего лишь инструмент, который ты своей ложью выковал в оружие. С меня хватит, отец. С меня, будь прокляты Приливы, хватит.

Жар ярости оттачивает мой контроль.

Рука сжимается в кулак.

Отец хрипит — влажный, удушливый звук, — когда его кровь восстает против него. Я замораживаю ее в венах, вгоняя в само сердце. Его конечности сводит в агонии, рот раскрывается в крике, который так и не вырывается из горла.

Последний импульс силы, и он умирает.

Ярость испаряется, как туман под лучами солнца.

Остается лишь холодный шок, гудящий в пустой груди.

Я оборачиваюсь.

И бегу.

Шлепаю ногами по мокрой земле, несусь к Зеву.

Ледяное копье торчит из его груди, кровь стекает вялыми розовыми ручейками по мере того, как оно тает. Я падаю на колени, прижимаю ладони к его коже, пытаюсь нащупать пульс. Я не могу потерять его.

Его сердце трепещет под ладонью. Слабо. Неровно.

Но оно бьется.

Осторожно, очень осторожно я растапливаю копье. Вода вытекает из его тела, я увожу ее прочь от мышц и тканей, оставляя зияющую рану размером с ладонь. Я направляю воду в сторону, и она впитывается в землю. Мои руки слабо светятся, когда я прижимаю их к его груди, сшивая плоть и с дрожащей точностью запечатывая сосуды.

Выходное отверстие выглядит хуже всего. Я закрываю его слой за слоем.

Я позволяю себе тихо выдохнуть, когда перестаю видеть землю сквозь его грудную клетку. Но времени на облегчение нет. Я принимаюсь за тщательное исправление внутренних повреждений. Слава Приливам, копье не задело сердце.

Кровеносные сосуды срастаются, нервные окончания восстанавливаются, ткани заживают.

Но затем…

Мой свет меркнет.

Дрожит.

Гаснет.

Нет. Нет-нет-нет-нет.

Я призываю силу снова, но она не откликается. Я выжгла все резервы сражаясь, замораживая и исцеляя.

И у нас нет еды.

Ничего, что могло бы восполнить запасы.

Слезы катятся по щекам. Я снова прижимаю руки к его груди, умоляя свет вернуться, чтобы хоть что-то — Приливы, Небеса, Пламя — что угодно ответило.

Пожалуйста. Пожалуйста. Только не так.

Ресницы Зева слабо вздрагивают. Он бледный. Проклятие, он такой бледный.

Его глаза приоткрываются, превращаясь в узкие щелочки, из ноздрей текут две струйки крови. Он смотрит на полузажившую дыру в своей груди, медленно моргая, будто даже это простое действие требует огромного количества драгоценной энергии.

— Резервы пусты, — шепчу я. — Оставайся здесь. Не умирай. Я… я найду еду…

Я начинаю подниматься, но его рука ловит мою. Это едва ощутимое прикосновение. Медленное. Дрожащее. Потянувшись в складки плаща, он вкладывает что-то маленькое в мою ладонь.

Яблоко.

То самое яблоко, которое я дала ему несколько часов назад — помятое, но нетронутое.

Зхлебываясь рыданием, я беру его.

Прижимаюсь лбом к его лбу, и слезы капают на его серые щеки.

Дрожа, я кусаю плод.

Приливы, пусть этого будет достаточно.

Глава 81



Прошло пять дней после нападения.

Пять дней с тех пор, как я убила отца.

Пять дней с тех пор, как я подчинила себе кровь.

Волкийцы и Повстанцы из других лагерей прибыли на следующее утро, хотя к тому времени мы уже восстановили контроль. Тем не менее лишние руки сразу пошли в ход: они помогали разбирать завалы и вытаскивать выживших.

И хоронить мертвых.

Уцелело лишь несколько зданий, так что маги земли возвели дополнительные временные постройки. Сура не пострадала. Она собиралась провести ту ночь в палатке с малышней. Когда началось нападение, они с еще одной воспитательницей увели детей в потайное убежище под толстым ковром — его предусмотрительно вырезал в земле один из магов еще в самом начале.

Таирна разослала письма в Тундрейн и Арбинж, сообщив о смертях Тормика, Варада и Фарамира — и объявив меня королевой обоих королевств.

Ответа мы пока не получили.

Мы понесли огромные потери. Я до сих пор не знаю, сколько человек лежит мертвыми под обломками рухнувших зданий. Первые два дня я провела во временном лазарете, исцеляя бесконечную очередь Повстанцев и засыпая прямо на полу — свободных коек не было.

А Зев… мне едва удалось уговорить его остаться в лазарете хотя бы на час, чтобы убедиться, что он полностью оправился после ледяного копья, пробившего дыру в его груди.

Но как только он увидел очередь из раненых, то наотрез отказался оставаться. С тех пор я его не видела — Сура и Тумас говорят, что он помогает разбирать завалы. Столько людей остались без крова, что многие спят в больших общих палатках или делят комнаты в уцелевших домах. Каким-то образом мне выделили отдельную комнату — разумеется, вместе с Зевом — в соседнем здании. Подозреваю, к этому приложила руку Таирна, хотя я заходила туда лишь несколько раз, чтобы принять душ перед возвращением в лазарет.

Со вздохом я оглядываю переполненное помещение, где койки стоят так тесно, что между ними почти невозможно пройти. Уже поздно, и раненые либо спят, либо пытаются уснуть.

Тихие шаги возвещают о чьем-то присутствии за дверью. Она со скрипом приоткрывается, и в проеме показывается Таирна. Ей удается тепло улыбнуться, но это не скрывает напряжения, застывшего на ее лице.

Я выхожу к ней, тихо прикрыв за собой дверь лазарета.

— Как ты, Майя? — спрашивает она. Ее глаза покраснели, будто она плакала. — Ты уверена, что не хочешь, чтобы я нашла мага сердец? Если ты не можешь справиться с тем, что случилось с Тормиком…

Случилось то, что я его убила.

Я тяжело сглатываю. Это странное чувство скорби — ощущение потери чего-то, чего у меня никогда не было. Не по-настоящему.

— Я в порядке, — говорю я и натянуто улыбаюсь. Как давно привыкла.

Женщина улыбается в ответ, но по ее глазам видно, что она мне не верит.

— Ты уже решила, куда хочешь отправиться сначала? В Арбинж или в Тундрейн? Нужно действовать быстро, чтобы закрепить твою власть.

Я об этом даже не думала. Из-за бесконечного потока пациентов времени не оставалось. К тому же, это решение зависит не только от меня.

— Сначала мне нужно поговорить с Зевом, узнать, что он думает.

Таирна открывает рот, но тут же осекается.

— Что? — спрашиваю я, насторожившись.

— Ты общалась с Виру в последнее время? — медленно произносит она.

Я качаю головой.

— Он уезжает, — тихо сообщает она. — В Волку.

Это известие бьет не хуже пощечины.

— Когда? — шепчу я.

— Завтра утром. Он должен…

Остального я уже не слышу.

Шлепая по земле, я несусь через притихший лагерь. Сердце сжимается от невыносимой паники, которая впивается в горло так, что дышать становится трудно.

Он не может уехать. Только не после всего, что было. Не может.

Дверь в нашу новую комнату распахивается с громким стуком. Зев стоит у комода. В руках у него большая сумка, хотя я понятия не имею, что там может лежать. Все наши вещи погребены под обломками.

— Это правда. — Голос звучит безжизненно. Сухо. — Ты уезжаешь.

Он бросает на меня быстрый взгляд и снова поворачивается к комоду.

— Да.

В груди вспыхивает гнев.

— Ты вообще собирался со мной попрощаться?

Он вздыхает, будто я ему досаждаю.

— Нет, Майя. — Его голос напряжен. — Не собирался.

— Как ты можешь просто взять и уйти? — Я обхватываю себя руками, словно это может защитить от боли, терзающей сердце. — Ты не можешь просто оставить меня здесь. — Одну.

Он пожимает плечами.

— Ты нашла свое место. Своих друзей. Ты будешь в безопасности.

И больше не будешь моей заботой.

— Ты трус. — Голос срывается, глаза щиплет от слез. — Ты боишься. — А этот упрямец продолжает собираться. — Я знаю, что ты любишь меня, Зев.

Его рука замирает. Не глядя на меня, он отвечает:

— Это не значит, что я могу быть с тобой.

Приливы, я тону. В этой жизни и во всех последующих.

Сердце разрывается, слезы катятся по щекам.

— Я подчинила себе кровь ради тебя! — кричу я. Безысходность смыкает холодные пальцы на моем горле. — Как ты можешь до сих пор думать, что мое сердце принадлежит кому-то другому?

Он не смотрит на меня. Просто завязывает сумку.

Приливы, я сейчас в обморок упаду. Я еще крепче прижимаю руки к телу, прислонившись к двери.

— Мы женаты, — шепчу я надломленным голосом.

— Верно, — он снова вздыхает. Еще одна помеха. — Я попрошу Таирну аннулировать брак. — Голос у него отстраненный.

Он действительно собирается уйти.

Потому что боится. Боится любить меня.

— Ладно, — огрызаюсь я, стараясь сдержать слезы. — Уходи. — Я глубоко, судорожно вдыхаю. Это никак не помогает унять неистовый стук сердца и удушающую скорбь, раздирающую горло. — Я… я ненавижу тебя.

Он замирает, по его телу проходит сильная дрожь.

В мгновение ока он пересекает комнату и хватает меня за запястье.

— Повтори. — Голос его низкий, отчаянный.

— Я тебя ненавижу.

На его челюсти дергаются желваки.

— Еще раз.

— Я тебя ненавижу. Ненавижутак сильно, что видеть не могу…

Он целует меня.

Его губы врезаются в мои с такой силой, что я ударяюсь затылком о дверь. Зев запускает пальцы в мои волосы, крепко сжимая их, одна рука обвивает мою талию.

Он отстраняется.

— Скажи это снова, — шепчет он мне в губы.

— Ненавижу тебя. — Слова выходят прерывистыми и мягкими.

По нему снова проходит дрожь. Затем он тащит меня к креслу и усаживает к себе на колени. Мои ноги свисают сбоку. Он снова целует меня, мы сталкиваемся зубами. Его губы сминают мои так, словно он изголодался по мне, язык заставляет меня приоткрыть рот. Громкий стон вырывается у меня, когда мы прерываемся, чтобы глотнуть воздуха. Я тяжело дышу, а он обхватывает мою челюсть, покрывая горячими поцелуями шею.

— Зев? — выдыхаю я, грудь вздымается, гнев полностью выветрился после поцелуев. — Я, конечно, не против, но я… в замешательстве.

— Ты. Хочешь. Чтобы. Я. Остановился? — спрашивает он между поцелуями, от которых сердце пускается вскачь.

— Нет, — всхлипываю я, когда он прихватывает зубами мою ключицу.

Еще один глубокий поцелуй, медленный и тягучий. Его язык ласкает мой.

— Тогда дай мне насладиться, малышка.

Зев целует меня до тех пор, пока я не теряю способность думать, дышать, вообще существовать. Я только там, где он касается меня. Губы покалывает от его легкой щетины, мои волосы превратились в колтун из-за его блуждающих рук.

Наконец он отстраняется, прижимая меня к своей груди. Его руки нежные, но под кожей все равно пульсирует едва сдерживаемое желание.

Впервые с той жуткой, проклятой ночи в тоннелях его лицо открытое. Взгляд лишен брони. В нем светятся тепло и нежность. Так он смотрел на меня раньше…

У меня дрожит подбородок. Он замечает это и мягко целует меня в щеку.

— Моя сладкая Майя, — выдыхает он. — У меня тоже был свой секрет.

Глава 82



— Я маг истины.

Я моргаю.

— Что?

Он улыбается мне, причем самой что ни на есть настоящей улыбкой, а не диким оскалом или язвительной кривой усмешкой. Это искренняя улыбка, полная нежности — та самая, которую он прежде берег только для меня.

Сердце замирает.

— Это моя вторая сила. Знали только Лев и мама. Таирна позаботилась о том, чтобы я никому не рассказывал. — Его улыбка гаснет. — Мне было лет восемь. У нее на щеке был синяк. Я спросил, что случилось, и она ответила, что упала. Затылок закололо так сильно, что я начал чесаться. Она спросила, в чем дело, а когда я рассказал, она побледнела.

Магов сердец и магов истины казнят, как только обнаруживают.

Даже детей?

Особенно детей.

— Все те недели наедине с тобой, Майя… ты ни разу не солгала. — Его голос звучит мягко, с затаенной болью. — Ни единого раза. Большинство людей начинают лгать через пару минут после того, как откроют рот — женщины, солдаты, советники. — Он издает тихий горький смешок, проводя пальцами по линии моей челюсти.

— Но не ты. Каким-то образом тебе удавалось не солгать ни разу. Моя прекрасная, умная, великолепная Майя. И Небеса свидетели, я влюбился в тебя, пока тащил под венец со своим братом.

Его голос прерывается, и мое сердце сжимается.

— Но Небеса почему-то благоволили мне, сам не знаю за что. Я женился на тебе. И я знал, что ты меня не любишь. Еще нет. Но я надеялся, что однажды полюбишь. Что однажды я проснусь утром и увижу нежность в твоих глазах. Желание. Что ты захочешь этого сама, а не из ложного чувства долга или ради выживания. Я надеялся, что ты полюбишь меня.

Миг тишины.

— И я решил, что, возможно, это случилось. — Его большой палец касается уголка моего рта. — Ты хотела меня. Позволяла держать тебя так, будто сама до безумия желала этого. Тянулась ко мне в темноте, когда нуждалась, чтобы я был рядом. Но потом я вернулся с границы и застал тебя с ним… — Воспоминание заставляет его хриплый голос дрогнуть. — Мой мир разлетелся вдребезги, Майя.

Он тяжело сглатывает, будто проталкивает по горлу битое стекло.

— Я ошибся. Так ужасно, глупо и безнадежно ошибся. Когда ты упала на колени рядом с его телом… Небеса, как ты на него смотрела. Скорбь в твоих глазах. Ярость. Это выпотрошило меня. — Он замолкает, дыхание становится поверхностным, глаза блестят. — В тот момент я был готов расторгнуть брак и отправить тебя домой. Ты меня не любила. А я… — Его голос затихает, пальцы крепко сжимают мой подбородок. — Я только что убил человека, которого ты любила. Это казалось достаточным наказанием.

Он убирает руку от моего лица.

— Но потом ты набросилась на меня. Атаковала водой. — Он низко и горько смеется. — И вот так мой мир рухнул снова. Второй раз за несколько минут.

Его смех застревает в горле. Следующие слова он произносит тихо, почти с опаской:

— Я подумал, что магия истины на тебя не действует. Что все, что между нами было — каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждое признание — было ложью. Как еще ты могла скрывать от меня так много? Я прокручивал в голове каждое мгновение, искал несостыковки. Пытался понять, как ты сумела так, о, Небеса, мастерски меня обмануть.

— Вот почему ты сказал, что никогда больше не будешь мне доверять, — шепчу я.

Он кивает, прижимаясь лбом к моему лбу.

— Все эти месяцы ты ни разу не солгала. Ни единого. А только что… — Его дыхание перехватывает. — Когда ты сказала, что ненавидишь меня — это не просто кольнуло, Майя. Ощущение было такое, будто по позвоночнику провели ножом.

Из меня вырывается надрывный всхлип. Зев ловит его глубоким поцелуем, сильнее прижимая меня к своей твердой груди.

— Соври мне еще раз, малышка, — шепчет он в мои губы.

— Я больше никогда не хочу тебя видеть, — выдыхаю я, запуская пальцы в его мягкие волосы. — Я хочу, чтобы ты ушел. Я… я не люблю тебя.

По его телу проходит сильная дрожь. А затем его губы врезаются в мои, жаждущие и разбитые горем.

Когда он отстраняется, его голос звучит сломленно.

— Ты говорила правду, — хрипит он. — Когда сказала, что хочешь меня. Когда сказала, что будешь скучать. — Прерывистый смешок. — Когда сказала, что любишь мой угрюмый вид. Про масло червякоры. Обо всем. И. Ты. Любишь. Меня.

Я киваю, уже не сдерживая слез. Он вытирает их с мучительной нежностью. Его палец касается нижней губы. Глаза темнеют, тело напрягается.