Порой Натан думал, что работа учителя биологии в старшей школе похожа на хобби — вы больше потратите на седативы, чем заработаете, пытаясь впихнуть митоз в головы детей, которым на митоз плевать, и на генную модификацию плевать, и на всю биологию в целом, как и на другие предметы школьной программы, потому что все переживают гормональный бум и помышляют лишь о сексе. Впрочем, ещё была команда баскетболистов, те, кроме секса, помышляли о спортивных победах и даже что-то выигрывали по области, Натан иногда бухал с их тренером, неплохим, в сущности, мужиком, как и с физиком — они трое были единственными мужчинами в женском педагогическом коллективе.

Кроме биологии Натан имел часы географии, а также вёл факультатив ксенозоо для десятых и одиннадцатых классов — за дополнительную плату. На факультатив ходило восемь задротов, четыре самочки и четыре самца, среди которых затесался феномен — баскетболист Толик, отнюдь неглупый, крепкий и долговязый парень, давно прекративший все подъёбки в свой адрес и даже защищавший остальных, мелких и хилых факультативщиков. Поступать они все планировали на ксенозоологов, Натан раздобыл программу вступительных экзаменов и понемногу натаскивал свой маленький кружок по интересам. В итоге в плане финансов школьные заработки почти устраивали, особых трат они с женой не делали, даже кое-что собрать удалось.

Анастасии, ему думалось, тоже нравился их скромный, но отлично налаженный преподавательский быт. Мебель обновили, как и ремонтец, у каждого было по машине — жили как все. По крайней мере, ничего не предвещало большого семейного говна. Наоборот, планировали в осенние каникулы слетать куда-нибудь в приятное и доступное место, погреть свои прекрасные задницы на южных берегах и сжечь мелкую задницу Костика, потому что тот, очень белокожий от природы, непременно сгорал в первый же день, сколько его ни мазали и ни прятали от солнца родители, а под конец отпуска любил блевануть от непривычной местной пищи. Тёща сказала, что малой перерастёт эти неприятные моменты, как переросла в своё время его мамочка. На крайняк ребёнка можно было оставить ей и смотаться вдвоём, как жена в прошлом году и хотела, но Натану очень нравилось проводить время с сыном, и он отказался.

В живом уголке школы рос небольшой цефалот, это был уже второй цефалот, на которого скидывались всем факультативом, потому что первый у юных биолухов сдох — кто-то хохмы ради скормил ему растворимую таблетку аспирина. Виновного так и не нашли, что было даже хорошо, потому что спортивный Толик собирался свернуть ему шею. Подозрительных хулиганов он вылавливал по одному и зажимал где придётся, но каждый из пойманных клялся и божился, что к аспирину ни сном, ни духом непричастен. В общем, дети оплакали бренное тело питомца, вскрыли его под присмотром Натана и купили нового, за кормом и водой которого теперь пристально следили.

Натан как раз подменивал воду в его аквариуме, мини-пылесосом убирая грязную со дна, и доливая чистую, отстоянную, когда загудел наручный комп. Звонила жена. Не прекращая своих занятий, Натан нажал приём и вывел изображение на стену.

— Привет, — сказала голографическая Настя.

— Хай, — откликнулся Натан. — Я скоро закончу и приду. Ты Костика из сада забрала?

— Нет, — сказала жена. — Я ухожу.

— Когда вернёшься? — спросил Натан.

— Я не вернусь, — ответила жена.

Натан рассмеялся, выключая пылесос, но голографическое любимое лицо на экране не улыбнулось в знак шутки.

— Что значит ухожу? — Натан, всё ещё ни черта не понимая, вытер руки полотенцем.

Настя помолчала.

— Я тут встретила кое-кого, — сказала она затем.

Натан глупо таращился на неё, всё вытирая и вытирая руки, пока не растёр до красноты.

— Костик? — спросил он.

— Останется с тобой, — голографическая жена отвернулась. — Так будет лучше.

Уже потом, гораздо позже, накануне развода Натан узнал, что новый избранник его жены был отягощен каким-то несусветным капиталом, открывающим поистине невероятные горизонты, к которым Анастасия и устремилась на всех парусах подобно яхте, согласившись на единственное условие — никаких детей от первого брака. Вот Натана с Костиком и выбросила из своей жизни. Обрубила якоря, так сказать.

Сказать, что он был убит и раздавлен — не сказать ничего. Особенно в первые дни, когда, ничего не понимая, бродил по их квартирке и повсюду натыкался на брошенные ею вещи, ещё живые, ещё несущие запахи её духов и тела, он брал блузку или шейный платок, прижимал к лицу и нюхал, тогда на секунду можно было поверить, что это дурной сон. Потом казалось, что не все потеряно, она опомнится и вернётся. Скажет, что раскаялась, что жить без них не может, а он поскандалит, но простит. О да, вот так, возьмёт и простит, ибо любит. Переедут и попробуют с нуля построить жизнь. Не вернулась.

Звонила тёща, долго плакала, сказала: «я свою дочь такому не учила», видно было, что искренне горюет. Впоследствии горе не помешало им с тестем воспользоваться плодами нового брака дочери и укатить на ПМЖ в жаркую страну.

Сложнее всего было объяснить Костику, что мамы с ними больше не будет. Он всё спрашивал, когда та придёт, и Натан лгал о долгом лечении, словесно юля и как змей извиваясь, чтоб не ранить ребёнка, а сердце просто кровью обливалось, и под языком бились совсем иные слова, отчаянно-злые, примитивные и нецензурные.

— Не ты первый, не ты последний, кого ради денег бросают, — сказал физик. — Женщины, они такие. Каждая считает себя драгоценным янтарём, каждой огранка нужна.

— Огранка, хуянка. Вот потому я и не женился, суки они все, — заметил баскетбольный тренер, по совместительству физрук.

Натану было плевать на всех ранее брошенных, имело значение только его личное горе и всё на том. Ни на один суд из трёх жена не явилась, вместо неё приходил холёный адвокат в прекрасном костюме, с дорогой стрижкой и слащавыми манерами.

— Вы хотите развода? — спросила судья.

— Нет, — ответил Натан.

И судья встала на его сторону, упёрлась, раз за разом откладывая и перенося заседания.

Видимо денежный мешок сунулся к ней со взяткой и обломился о честность, потому что вскоре холёный адвокат заявился к Натану на работу, как раз перед факультативом. Тот дико разозлился, хотя виду не подал, держался, как мог. Снисходительно представитель жены предложил Натану любую сумму отступных, — только назовите, — чтобы полюбовно разойтись. Сделать Натан ничего не мог, не бить же этого, пусть и неприятного ему человека, и он решил поерничать. Как заломил в янтаре — у холёного даже уважение в глазах образовалось.

— Надо посоветоваться с клиентом, — сказал он, совершил звонок, и начались попытки снизить цену.

Это был натуральный театр абсурда, и Натан в него бросился с головой. Получая какое-то противоестественное, аморальное удовольствие, он торговался, продавая жену как козу, хотя раньше казалось, никогда не умел торговаться, даже о скидках в магазинах не спрашивал. Но теперь нашёл неожиданное облегчение в низведении жены до скотского уровня экстерьерного животного.

— Вы посмотрите, какая женщина, — говорил он с самым серьёзным видом, — какая талия и грудь, какие глаза прекрасные, харизма плещет, и образована достойно, кандидатская по лингвистике это, согласитесь, не мелочь, такая жена — не просто украшение любого дома, но и достойная спутница любого героя, политика, президента, меньше двух миллионов взять — просто оскорбить прекрасную женщину, а также достойного её избранника. Высший разряд.

Холёный, растерявший уверенность, с удивлением и неприязнью всматривался в его лицо, пытаясь уловить ноты сарказма, понять, этот нищеброд грязно шутит или в самом деле набивает цену своей загулявшей тёлке? Они рассчитывали оскорбить его предложением денег, сыграть на гордости и уязвлённом самолюбии нищего препода, но Натан закрылся щитом оксюморона, выставляя постиронию будто меч.

Сошлись на миллионе, в эту сумму входил сам развод, плюс отказ от алиментов. Он до последнего не верил, что шутка станет реальностью, всё выжидал, когда богач даст заднюю, но грязная сделка состоялась, Натан «продал козу», и это было ужасно, потому что столько Натан за всю жизнь не заработал бы. Подписали документы, деньги в тот же день упали на его счёт. Миллион за вагину. Он чувствовал себя дерьмово, абсолютным говном себя чувствовал от «продажи козы» и думал, окружающие должны его видеть не менее мерзким, как он сам себя видел, но ошибся и тут. Коллеги в школе теперь смотрели с завистью и, что ли, уважением? Экий жук, отхватил миллион отступных, вот это ушлый! Девчонки стали ему улыбаться особенно тепло, по их меркам он вмиг разбогател, пусть и с прицепом мужик, так что же? Натан поражался культу Мамоны, объясняющему поступок Насти и мотивы прочих женщин, и ненавидел весь белый свет, включая себя.

Он всё мигом прекратил — уволился с работы, сдав под опись кабинетную мебель и микроскопы с пробирками, даже факультатив бросил — не мог никого из коллег видеть.

— Ну да, зачем тебе теперь работать, — сказал тренер на их прощальной пьянке. — Натан «выливался из коллектива». — Я бы на бирже играл и в тотализатор.

— А я б вложил в янтарный прииск, — с влажными глазами добавил физик.

Ни копейки из «отступных» Натан брать не собирался и даже друзей своих за душную практичность невзлюбил.

Они с сыном переехали из областного центра в районный, опрятный и размеренный, как все провинциальные городки, там Натана никто не знал.

Первое время его занимало устройство быта: продажа и покупка жилья, обустройство, медленное привыкание Костика к новому детскому саду, но ситуация не думала его отпускать и принялась давить: все свои беды Натан привез с собой, они оба были ненужными, брошенными, бесполезными. Чтобы не запить, следовало чем-то себя занять, ну хоть чем-то. Натан прошел расширенный медосмотр, взял в руки диплом, трудовую и пошёл в центр занятости.

— Есть вакансия в интернат для детей, лишенных родительской опеки, — сказала милая и внимательная дама за сорок, с короткой стрижкой мышиного цвета — пикси.

— А ещё? — спросил Натан.

— Нужен химик и географ в сельскую общеобразовательную школу, — продолжая листать документы в большом стационарном компьютере, сообщила дама. — Также, как обычно, набирают за Ручей: нужен биолог в фирму по исследованию недр…

Работу за Ручьём Натан, как одинокий отец, сразу отверг, уж лучше работать в интернете с подрастающим контингентом для исправительной колонии.

— Я подожду, — сказал он милой даме, заполнил анкету и оставил свои данные.

Иномирье, этот рассадник ядовитых грибков, смертоносных бактерий и скандальной фауны в качестве работы Натан и не думал рассматривать. Он ещё не знал, что оно само рассмотрело Натана.

Голос у Сусанны всегда был неплохим, по настоянию мамы она брала уроки вокала. Но музыкальная школа — это одно, а школьная рок-группа, в которой она пела в качестве вокалистки — совсем другое. Там Сусаннина душа и жила, и все увлечения гнездились там же. Она крутила головы одновременно басисту и клавишнику, понемногу одаривая ласками каждого, но никому не отдавая сердца, а также иногда спала с ударницей Томми, кофейного цвета мулаткой с пряным запахом пота, полуфранцузского, полумарокканского происхождения. Соло-гитарист был педиком и любил вратаря школьной футбольной команды, вратарь иногда изменял ему с той же Томми. Репетировали в музыкальном классе за актовым залом, там же целовались и поспешно трахались, оставшись парочками, с попустительства учителя пения, закрывающего глаза на гормональный бум выпускных классов элитной частной школы. Славное, беззаботное время! А после школы отец принудил Сусанну поступить на энергетический факультет крутого, закрытого универа для детей ручейников высшего звена, невзирая на желание стать психологом. Что она хочет — никто не спрашивал, отец, координатор африканского сектора Ручья, член ручейного совета и профессор физики, попросту отмахнулся.

— Мы — элита, — сурово сказал отец, — и наши дети должны быть элитой. Какая психология, дорогая, какое пение? Забудь. Оставь для люмпен-пролетариев, это тебе они петь должны, и твоё сознание обслуживать. Ты умная девочка и должна занять достойное место в мире, желательно при моей ещё жизни. Королева должна быть безупречной, дорогая.

Мозги у Сусанны были, а честолюбия доставало для того, чтобы бросить к чёрту пение и заняться учебой среди такой же, как сама, золотой молодёжи, голубой крови, белой кости.

Парней она по-прежнему любила и девчонок тоже, влюблялась быстро — и так же остывала, с партнёрами легко расставалась: людей много, найдутся новые. Постепенно поняла, что друзей у неё, как в школе, больше и нет, а есть полезные и бесполезные люди. Это отчасти огорчило блестящую выпускницу с магистерской степенью, привлекательную и свободную, благодаря уму, практичности, деньгам родителей, но лишь отчасти. Для дружбы и любви Сусанна купила сучку корги, стерилизовала, чтоб не мучиться с течками, и назвала её Лапушкой. Когда собака умерла от старости, Сусанна Игоревна, на тот момент уже начальница отделения с сотней подчинённых, купила другую, тоже назвала Лапушкой и продолжила любить. Вышло, будто корги никогда не умирала.

К тому времени, как Сусанну Игоревну избрали координатором восточно-европейского центра, Лапушка, её вечная любовь, трижды воскресла из пепла, подобно Фениксу, родителей не стало, а число подчинённых исчислялось тысячами. Она имела реальную власть, огромные деньги и вечную любовь, но не имела семьи. Впрочем, отбоя от мужчин не было, при её-то внешности и положении. В семье Сусанна не нуждалась, детей никогда не хотела, о чашке воды в старости не думала — это актуально для маргинальных народных масс. И лишь одно её печалило — следы увядания и усталость в глазах. Она прокралась, просочилась извне, она коренилась в общем хаосе и деструкте вселенной, от усталости не было лекарства, от неё не избавляли лучшие психоаналитики, к тому же появились мерзкие морщинки вокруг рта, которые приходилось отслеживать и убирать.

Королева должна быть безупречной. Сусанна, как отец и хотел, стала ручейной королевой, членом высшего совета настоящей энергетической империи, подмявшей под себя все правительства и государства, все биржи, армии и рынки. Она царила с другими королями и королевами, равная среди высших, но безупречность ушла вместе с молодостью и беззаботностью. Они отчаянно тусили вместе где-то далеко, куда Сусанне больше не было доступа.

Первый звонок от безупречности она получила, когда безвестный и проблемный рейнджер со служебными нарушениями, замешанный в неприятной и грустной истории, принёс ей, тогда всего лишь начальнице районного отдела Ручья, дневниковые записи метаморфа, некогда бывшего человеком и ручейным сотрудником. Сусанна ознакомилась, ничему не поверила, но немедленно отправилась в иномирье в составе группы. Вскоре она совершила удивительное открытие, обеспечившее ей доступ в самые верха, строго засекреченное и доступное лишь самым высшим ручейным чинам — амниотическая жидкость вечной молодости, живая вода, молодильное яблоко. Записи не лгали, иномирье было обитаемым, но это следовало держать в секрете. Тайна — тот товар, на котором держится мировая экономика. Тайну можно выгодно продать целиком, а можно и частями, баснословно наживаясь, особенно, если под твоим покровительством оказался объект ноль-первый, удивительный абориген. На нём и его живой воде блестящая карьера Сусанны и выросла.

Рейнджера наградили за научное открытие, дали медаль, щедрую премию, назначили прекрасный оклад и поставили начальником охраны нового отдела в локации на проекции Гавайев. Надо отдать должное — парень справился при всей его глупой честности, принципиальности и отсутствии честолюбия. Управляемый дурак — лучший подчинённый, а этот был проблемным. Ну, пусть бугурдит подальше от важных точек.

А в этой локации создали особый научный отдел, возглавила который сама Сусанна.

Вокруг гигантского, замершего в анабиозе цефалота выстроили ангар. Команда учёных в строжайшей секретности исследовала и досматривала его. Моллюска очистили от вековых наростов и подкармливали рыбой, при этом старались не разбудить ноль-первого. Распробовав живую воду, Сусанна безоговорочно поверила дневниковым записям, лежащим теперь в её сейфе за семью замками. Она разумно сомневалась, что сможет справиться с гневом хозяина огромного моллюска, и сотрудничала с ним бесшумно. О-о-о, абориген был мелким, но полезным даже в своем анабиозе, ведь он лежал в амниотической жидкости! Ради него цефалот её и вырабатывал.

Десять лет она по каплям сосала из биокапсулы ноль-первого живую воду, десять лет бились химики, пытаясь разгадать её тайны, чтобы синтезировать такую же, и всё безрезультатно. Всё, что она могла — паразитировать, отбирая понемногу анабиозный раствор, золотой поток, живую воду, безумно дорогую, волшебно эффективную.

Её пили только самые знатные персоны мира, их старые лица молодели, морщины вокруг глаз и рта разглаживались, гормоны поднимали свои игривые головы, хронические хвори отступали на шажок, чтобы выждать время и вновь атаковать всесильную личность, обладающую любыми благами и дарами, кроме молодости. И этот эфемерный миг, когда заглядывали в гости красота и здоровье, подобно выросшим, самостоятельным детям, которые ненадолго навещают родителей, вынуждал их снова и снова покупать крохотный флакон по цене боинга.

Что касается Сусанны, то сама она в живой воде мылась. В её личных апартаментах, построенных там же, в иномирье, за кодовой дверью пряталась ванная комната, а в ней — водное ложе в форме колыбели ноль-первого. Сусанна помещалась туда целиком, в ней медитировала и ласкала себя, из неё восставала, как Венера из пены — молодая и прекрасная, безупречная королева, янтарная леди иномирья.

Беда у неё была лишь одна — спрос на живую воду рос, а увеличить добычу не представлялось возможным, как и синтезировать подобную. Но она искала выходы и варианты, искала, не покладая рук. В том числе использовала экстрасенсорные методики, чтобы выйти на ментальный контакт с цефалотом. В этом плане чрезвычайно интересным представлялся недавно нанятый Натан. Одна биологическая особенность, одна сладкая прибавочка делала его весьма перспективным сотрудником. По-хорошему, конечно, биолога следовало отправить лечиться, но Сусанне пришло в голову использовать его забавную болезнь, о которой он ничерта не знал. Что поделать, так уж всё устроено, либо ты ешь, либо тебя…

— И зачем вам я? — подозрительно спросил Натан.

Если дама не лгала, не присваивала чужую личину и должность, она являлась гранд-дамой, коим не полагалось ходить на встречи с потенциальными подчинёнными самостоятельно. Для этого у них водится специально обученный мобильный кадровик.

— Меня заинтересовала ваша игра, — сказала координатор, очаровательно улыбнувшись.

Сколько ей, всё-таки, лет? Почему игра всплыла? Каким образом это может быть интересным? Натан терялся в догадках.

— Вы про мою тестовую бродилку? — уточнил он в недоумении. Гранд дама кивнула. Корги в её руках удостоверилась, что на нее никто не смотрит, и робко лизнула сливочную шапку. — А это здесь при чём?

— Откуда пришли ваши идеи, Натан? — спросила она. — Я про высшее существо.

Игру Натан разработал пустяковую, для того чтоб гормональные болваны хоть что-нибудь по ксенозоологии выучили. Появлялся ты в игре амёбой, выполнял простейшие задания — поглощал другие микроорганизмы, почковался, набирая баллы, и постепенно переходил из тела в тело, пока не добирался до высшего существа — существа разумного, обладающего удивительными мозговыми импульсами. До него в игре добрался один баскетболист Толик, чем гордился несусветно, и Натан гордился тоже. Кто-то скачал игрушку и слил на пиратские ресурсы в сеть, но она, разумеется, не выстрелила. Число скачиваний не превышало число старшеклассников на старой его работе.

— Да просто подумалось, что должна быть вершина эволюции, — Натан пожал плечами. — На пятёрку…

— Если эта голова, — гранд дама отодвинула тарелку подальше от носа корги и глазами показала на его собственную, натановскую голову, — додумалась до того, что где-то должен быть ноль-первый, быть может, она придумает что-нибудь ещё?

Натан несколько секунд осмысливал услышанное.

— Вы что, хотите сказать, что иномирье обитаемо? — спросил он наконец. — Я знал, всегда знал!..

— Вы пойдёте в мою команду техником-биологом? — вместо ответа спросила дама. — Оплата и соцпакет прекрасные.

Она назвала достойную сумму. Также полагалась медстраховка и льготы на жильё.

— Жить придётся по месту, не обессудьте…

— Понимаете, так вышло, что я теперь одинокий отец… — промямлил колеблющийся Натан.

С одной стороны, ему хотелось удовлетворить любопытство, с другой — бросить Костика было немыслимо. Ребёнок и так остался без матери.

— Я в курсе, — ответила дьяволица, — мы навели о вас подробные справки, уж простите. Такая досада, что ваша женщина предпочла более высокого по статусу самца… Чтобы априори такого не случалось, статус должен быть у вас. Вот меня никто не бросает, я бросаю первой.

Натан вдруг услышал, как бьётся его сердце. Он отвернулся от юного лица гранд дамы и проследил взглядом за дроном-разносчиком: тот в очередной раз вылетел из кухни с зафиксированными в сетке картонными контейнерами, полными ароматных сдобных вафель.

— Есть прекрасный ручейный интернат для малышей сотрудников, — продолжила дьяволица. — Спецшкола с проживанием, всё на высшем уровне, уж поверьте. Лучшие педагоги и врачи, прекрасный коллектив, все условия космические. На выходных будете навещать ребёнка. А когда вы станете знаменитым одиноким отцом, мамочка сама вернётся. Прибежит и под дверями будет умолять её простить и принять обратно, о да-а! — она понизила голос, изображая грядущее натаново торжество.

Он молча посмотрел на гранд даму, затем увидел, как корги тянется носом к тарелке. Вдруг она быстро схватила вафлю и, разбрызгивая сливочную шапку, спрыгнула с рук хозяйки на пол, чтобы скрыться под столиком с добычей.

— Я согласен, — сказал он.

Отъезд отца Костик воспринял как мужчина. Способствовала этому и спецшкола, походящая на Диснейленд, где царил вечный праздник. Натан не знал, чему там могут научить, но директор уверила его, что программа обучения особая, академическая, а педагоги высшего класса. Психолог протестировал Костика и определил в младшую группу. На пятерых детей в ней приходилось две няньки и воспитатель. Из обязательных требований были только прививки. Натан обновил ребенку «глобал» и с несчастным сердцем сдал его на чужие руки. Впрочем, ушёл тот весело, под музыку из Щелкунчика, с роботизированной балериной и живым детским психологом.

«Интересно, что на обед дадут?» — думал Вован. Вчера обед был хорош, хлеб только напекли, а густой гороховый суп с жирной синтезированной свининой, разваренный в кашу и взбитый миксером, был ароматный и вкусный. А вот завтрак случился дерьмовым — яичная запеканка опять подгорела, что-то испортилось в настройках гигантской электрической сковороды на пищеблоке, и запеканка всякий раз обугливалась снизу, оставаясь сырой внутри и сверху, тем временем яичного порошка завезли немеряно.

— И так сожрёте, — говорил повар Азамат в ответ на возмущение отбывающих наказание мужчин.

Вован с неизменным отвращением глотал слизкие куски полусырой и горелой яичной смеси, обильно поливая их кетчупом хоть для какого-то вкуса. Горчица бы лучше подошла, но её у зеков отняли, когда случилась массовая драчка и кто-то выдавил тюбик в морду вохровца.

Экскаваторщик по жизни, сотрудник дорожно-строительной фирмы, муж и отец, в лагерь Вован попал за убийство тестя. Сидели на святках, выпивали, тесть всё цеплялся за политику, хотя говорено и ругано ранее было немало, никто ни в чём не убедился. Сперва Вован отмораживался, зная, что закончится ссорой, но потом втянулся и стали сраться, перешли на мат, старый хрыч схватил за горло бутылку и разбил её о стену, а Вован схватил со стола жирный от торта длинный нож и пырнул в живот папашу жёнушки. Попал в аорту. Сам ментов и вызвал, пока жена, тёща и обе дочери голосили, визжали и выли.

Жена, разумеется, сразу с ним развелась. Ни слова ему больше не сказала, не давала говорить с детьми, и на лагерь, в тюремную гостиницу, никто к нему не приезжал, хотя к другим семейным зекам, бывало, являлись жёны с сумками домашней снеди и собственным сладким телом. Иногда лихие любовницы и случайные человеческие самки, охотницы за левым янтарём, приезжали расписаться и узаконить отношения с каким-то счастливчиком, а уж зеки ныкали во рту или в ботинке небольшой негранёный камешек, чтоб порадовать зазнобу. У Вована в миру даже любовницы не было, никто не навещал его через запертую на десяток решёток нулевую точку.

Получил он срок, приехал на лагерь — а в карьере стоит родной брат его Оззика, экскаватор Мицубиси, за рулём которого Вован дороги и ложил, и клал. Он обрадовался Оззику, как родному, и теперь копал, расширяя, карьер. Хоть какая-то иллюзия прежней жизни.

Дорывались обычно до мраморной стены, чистили её от левых пород, откалывали большой кусок и поднимали краном. Взрывчатку не использовали, чтоб не повредить камень. А под ней жильный мрамор шёл вперемешку с глиной и левыми породами, одной из левых пород, а-ха-хах, янтарь и был. Потом глину с мелкими камнями и песком, вывернутую ковшом, зеки увозили на тачках в сторону, там мыли из помпы, янтарь выбирали и сдавали.

— Обед! — крикнул бригадир по внутренней связи, махнул рукой пару раз, чтоб зекам в размывке было видно, и Вован заглушил экскаватор, виртуозно, как только он умел, приподняв ковш.

Он выбрался из кабины, оглянулся на Оззика, попутно расстёгивая каску, и вдруг притормозил, не торопясь к полевой лагерной кухне.

Последним рывком ковш подцепил глыбу камня, да на поверхность и вывернул. Сколотый правый бок в лучах полуденного солнца отблескивал золотом, светился медовой прозрачностью, манил искрами неведомых глубин, и челюсть у Вована отвисла — он в жизни не видал такой янтарной махины. Дрожа и потея, он приблизился и как баран уставился на прозрачные переливы застывшего в смоле огня и солнечного света. За годы отсидки он всякого янтаря повидал, но такого светящегося — нет. И там, внутри, что-то было. Какая-то фигура, замершая в вечном смоляном сне. Огромный древний богомол, вздернув лапки, увяз в смоле, да так и сохранился.

Вован присел на корточки и ладонью огладил глыбу, как любимую бабу, очищая от мусора. Глыба была округлой и уже шлифованной, словно волны катали её много лет, как леденец во рту, пока не погребли в илистом дне давно умершего моря. Гладкая и славная вся, кроме места скола. Открошенный кусок лежал тут же, поблескивая влагой, рука сама по себе потянулась к нему, схватила тонкий мокрый скол поменьше кофейного блюдца и сунула у карман спецовки. От этого простого действия радость и чувство победы переполнили Вована до краёв, и он закричал дурным голосом:

— Мать твою! Твою мать сука за ногу!!! Э-эй, сюда, люди! Эге-гэ-эй! Все сюда-а!!!

Он махал руками, прыгал и смеялся, ликовал, словно глыба достанется именно ему, хотя её полагалось немедленно сдать за жалкие гроши и настоящий барыш возьмёт кум. Но и эти выплаты — гигантская сумма по лагерным меркам, и Вован вовсю приплясывал, предвкушая сладкие лагерные бонусы за такую славную добычу.

Велистав Стефанович, полковник внутренних войск и начальник объекта ИТК-12, попросту говоря — лагеря, внимательно рассматривал добычу, непроизвольно потирая друг о друга потные ладони. Перед ним лежали огромные деньги, просто гигантские — немудрено волноваться да нервничать. Такой кусок янтаря Велислав Стефанович видел впервые, хотя через его кабинет прошло много, очень много каменных слёз давно погибших сосен. Он и работал-то последнее время просто из любви к искусству, да чтобы дома не сидеть, на жену не агриться, потребностей в деньгах не имея. Состояние на нелегальном янтаре он давно сколотил, что-то вложил в акции, что-то пустил в рост — и внукам, и правнукам хватит, осталось женить болвана-сына и дождаться этих самых внуков, но сыну было за тридцать, проживал он в столице, вертелся в богемных кругах и только проматывал деньги, помышляя о семье примерно так же, как о суициде через повешение. И вдруг эта глыба взялась из ниоткуда, словно из преисподней выскочила. Сперва Велислав безусловно радовался, но недолго — пока не начал мозговать.

Покупателя на такой камешек найти не так-то и просто. Продать глыбу за достойную сумму можно только с аукциона, а разве сунешься туда без легального ручейного разрешения на добычу янтаря? Тем временем, лицензии у колонии нет и быть не может, только на мрамор. И, одно дело — сбывать нелегальный янтарь через подставную копальню, попросту плюсовавшую добычу заключённых к немногочисленной собственной, и совсем другое — протолкнуть такую глыбу. По-хорошему, на камень следовало завести пакет документов: название, вес, подробное описание, точное время и координаты добычи. Попроси он главу янтарной компании о подобном подлоге — тот немедленно захочет в долю и стрясёт половину добытого на аукционе. Мелькнула и мыслишка продать глыбу через криминалитет, ведь совсем недавно из лагеря откинулся серьёзный человек, вор в законе, по слухам, вхожий в очень богатые дома, к нему начальник лагеря относился уважительно, никогда не обижал, к работе не принуждал, но где гарантия, что законник не обманет, не приберёт к рукам всю вырученную за ископаемое сумму? Для этой братии кума кинуть — самое благое дело, нет, нельзя к ворам! Просто хоть хватай молоток и бей глыбу вдребезги, а потом сдавай лом по весу и дело с концом.

Велислав Стефанович приблизил настольную лампу к глыбе и посветил в серёдку — во все стороны брызнули золотые и оранжевые солнечные брызги. Ох, непростой это был янтарь! А в прозрачной глубине грозно топорщило лапки большое, всё целое насекомое. Он обеими руками с натугой повернул глыбу — и насекомое повернулось вместе с нею, как живое, словно опасалось нападения с его стороны или само собиралось напасть. На секунду Стефаныч испугался, затем понял — там, в глубине, переливалась жидкость, в ней богомол и плавал.

— Нет на тебя покупателя, — сказал глыбе кум. — Обладать тобою впору лишь королеве…

Стоп. А что, если сдыхаться глыбы, не вынося её в мир? Даже не продать, а выгодно подарить, ведь такой подарок подразумевает нехилый отдарок в виде поста в министерстве, личной нулёвки, или… Мечты о новых возможностях и барышах совсем иного уровня хороводом закружились в мыслях Велислава, осыпали его горячим ворохом майского яблоневого цвета. Снова бросило в жар. Он вытер мокрые ладони о форменные брюки и взял сотовый телефон.

Номер резиденции был забит в контакты, с Этой Сукой Велислав говорил трижды, когда сбегал контингент — просил подкрепления из ручейных спецов и однажды виделся лично, на приёме по случаю юбилея областного ручейника. Даже по коктейлю выпили, непринужденно болтая, а он старался в комплименты. Такая разэтакая, медовая и сладкая, голубушка Сусанна Игоревна, ум, совесть, душа и сердце! На самом деле, красивая и разодетая в бренды, одинокая, снисходительная в своём высокомерии, гулящая, по слухам, баба с собачкой его бесила. Будь на её месте мужик, вроде отставного уже негра с увечной женой, он бы и бровью не повёл, но лебезить и заискивать перед Сукой он ненавидел. Баба годится только детей рожать, постель греть, да задницу в зале качать, чтоб её, тугую и звонкую, было приятно шлёпать ладонью. Но верхушку Ручья издавна составляли семьи, а кроме кобелей в них родились ещё и суки. В результате — имеем, что имеем, а именно — бабу в начальстве. Ладно, женщину. Ладно, Янтарную Леди.

Он нашел контакт и нажал кнопку вызова.

— Сусанна Игоревна, доброго дня вам, — ласково и вкрадчиво сказал начальник лагеря, не сводя глаз с глыбы. — Как собачка ваша? Минутку имеете? У меня для вас подарочек… Так, пустячок…

Вован сыто икнул и затушил сигаретный бычок в бумажку. Он, как богач, не экономил, и позволил себе докурить сигарету до конца, до самого фильтра. Сегодня он был королём и выставил на весь барак чаю, курева и жрачки, отчего другие зеки показательно его любили. Рука чесалась, и он пошкрёб её траурными ногтями, глянул мельком, и оторопел. Поднёс к глазам и с недоверием уставился на собственный правый мизинец. Тот был прозрачным и нежно отблёскивал чистейшим янтарём. Вован пошевелил рукой — мизинец послушно походил с нею вместе. Вован принялся тереть руку — испачкал? Ударил? Что стряслось-то⁈ Блядский мизинец не менялся. На ощупь он был холодным и гладким. Радости как ни бывало, словно вмиг её сдуло порывом холодного, колючего ветра.

— Что там у тебя, Вован? — заботливо спросил сосед по нарам. — Не короста часом?

— Ничего, — буркнул тот, пряча в карман руку.

Порой Натан ловил себя на мысли, что занимается невероятно странными вещами и делает ужасные глупости. Соглашаясь на работу, он морально готовился к пробиркам и электронному микроскопу, которых в цефалоте не водилось. Из достижений цивилизации были доступны одноразовые шприцы для забора живой воды, переносные сейфы-холодильники, бумага с карандашами для письма и защитные комбезы, чтоб спускаться в алтарь, не считая минимума необходимых человеческих вещей. Наручные компы и телефоны у биологов забрали, принудили закрыть в именных сейфах резиденции, впрочем, разрешалось пользоваться ими в свободное время. Химики работали там же, в отдельной лаборатории, безуспешно расщепляя, облучая, сканируя и перегоняя через центрифугу живую воду, имеющую, теоретически, прионную основу. Если амниотическая жидкость и содержала прионы — выделить их не получалось, отследить тоже.

— Эксперименты с прионами идут уже с десяток лет, сперва пытались выделить антиген из крови мозгоедов, — пояснила Янтарная Леди. — Но результаты оказались нехороши. Поэтому здесь проводится сугубо биологический эксперимент.

Таким образом, Натан обжился в цефалоте, точнее — конгломерате цефалотов, ведь внутри гиганта спало пять прирученных древними аборигенами деток. Вскоре он выяснил, что вместе с ним трудились сплошные экстрасенсы, точнее, люди, считающие себя таковыми. Каждый, включая соседа, уверял, что не без способностей: кто на картах гадал, кто руны раскидывал, кто силой мысли сводил бородавки, Василий же умел искать воду и предсказывать меню на завтра.

— А ты что умеешь? — спросил сосед-эколог, убедившись, что Натан достаточно оброс и в алтарь допущен.

— Да ничего, — пожал плечами Натан, чёрте как попавший в эту безумную компанию. — Я и не верю в эту чушь.

День за днём команда пыталась присадить цефалота на человечьи экскременты и достучаться до него ментально. Попыток не бросали круглосуточно, в ночные смены спали прямо в алтаре ноль-первого, лицом уткнувшись в ещё живые усики, чуть влажные, но крайне инертные.

— Думайте о чём угодно, — пояснил старший лаборант на первой смене Натана, — можете беллетристику любимую в деталях вспоминать, или фильмы. Главное — запоминайте свои сны и детально записывайте. Указывайте время, когда и что приснилось, не пропускайте подробностей. К обеду отчёт должен быть дописан на бумаге и сдан, ребята покажут, как заполнить бланк. Главное — найти отклик цефалота, нас устроит любая реакция. Получив её, будем двигаться в нужном направлении.

С такими большими моллюсками Натан прежде не сталкивался, он боялся, что даст аллергию, подобно уволенному скандинаву, к счастью, этого не случилось. Впрочем, не случалось ничего, и после каждой ночной смены он подробно записывал и сдавал глупые сны, как и остальные пациенты дурдома.

— В двенадцать ноль четыре я увидел блондинку тридцати лет, — вслух зачитывал сосед по палате, — с третьим размером груди, стрижкой каре, с карими глазами, обнажённую, с татуировкой в виде мухомора на лобке. Она подошла ко мне в пабе и, не представляясь, положила руку на мошонку. В двенадцать двадцать я проснулся с эрекцией…

— Ты что, будешь это сдавать? — не выдержал Натан.

— Очень важно записывать всё, — строго сказал Василий, почёсывая кудрявую светлую бороду. — Любая деталь может оказаться решающей. Даже то, что лично тебе показалось малозначительным. Цефалоты реагируют на мозговые импульсы аборигенов, должны откликнуться однажды и к нам.

Он помолчал, вдруг выбросил ногу, метко наступил ботинком и стал удерживать подкравшуюся хищную губку, та злобно запищала, дёргаясь под подошвой. Натан подождал, пока Василий натешится, и бросил ей сухарик, губка тут же слизала его и пустилась наутёк.

— На прошлой неделе мне снился групповой гомосексуальный секс с субботней сменой, — добавил эколог, — это не значит, что я хочу выебать парней, это может оказаться сигналом биоцивилизации или посланием ноль-первого. В резиденции нейролингвист работает, профессор психиатрии, он и разбирается с отчётами. А тебе что снилось?

— Что на пыльном чердаке брожу, перебираю хлам, — Натан пожал плечами. — И бывшая жена.

— Во сколько и что? — поднимая палец, уточнил сосед. — Время указывай, когда жена, а когда чердак.

Натан понятия не имел о временных промежутках, ему казалось, что всё происходящее — бессмыслица, продолжение оксюморона, в который его ввергла неверная Настя, и с тех пор нормальная жизнь уже не возвращалась, забыв о Натане, как о мелочной потере. Впрочем, спорить он не стал и от фонаря поставил в отчёте час ночи и полтретьего.

Едва его приняли в уютную компанию шарлатанов и безумцев — чужие сонные отчёты покатились снежным комом. Ими команда делилась, по-семейному сидя на вкусовых сосочках вокруг огромного рта анабиозного моллюска.

— В одиннадцать тридцать я увидел ксеносвинью на коньках, — читал очкарик Ли, обладатель раскосых глаз и длинной, тонкой бороды, а ля император. — Она на скорости пробила Великую Стену и скрылась в Китае. Я заглянул в дыру, проделанную её могучим телом, и оказался в комнате с самоваром, за коим сидели оная свинья с петухом в серьгах и кимоно.

— Пиздишь, мой косоглазый побратим, — перебил его Василий.

— Когда мы вынуждены слушать ваши собственные влажные мечты о фелляции — так это сон, но когда вы слышите чужое приличное сновидение — рассказчик, безусловно, лжёт, — с неприязнью ответил Ли.

Лапушка тыкалась носом и повизгивала прямо в ухо. Намекала, что неплохо бы перекусить, а хозяйка не могла заставить себя встать. Сусанна потянулась и поморщилась. Болела голова, мерзко подташнивало — вчера она перебрала аперитивов на благотворительном банкете. Разумеется, пела, наслаждаясь привычными аплодисментами, даже ночевать собиралась в миру, чтоб зависнуть где-то в отеле вместе с этим… Как его… Вот этим, который спал сейчас рядом. До этого, к счастью, не дошла, вернулась через нулёвку, прекрасно понимая, что ни дня не проживет без своей волшебной ванны, чтобы кожа не сморщилась, а в колене не стало постреливать, но и спутника с собой притащила. Сусанна категорически не помнила кто он, откуда взялся и чем занимается по жизни. Видела только его высокое, спортивное тело и белоснежную улыбку. Кажется, какой-то футболист? Она не смотрела футбол, ничего не понимала в спорте и не собиралась разбираться. В постели спортсмен, при всей своей шикарной внешности, Сусанну не устроил, хоть и оказался способен на три коитуса, однако первые два — по нескольку минут, только в последний раз дал спортивный результат, обеспечивший единственный её оргазм, но стоило ли заводить всю машину ради такой ерунды? Какая досада, а ведь так хорош внешне. Но если дело не в нём, а в самой Сусанне? Если это её собственный организм падением либидо сигнализировал о падении гормонов?

У кровати было разбросано бельё и одежда, их Сусанна переступила и, не стесняясь наготы, вышла из спальни, Лапушка следовала за нею, повизгивая и виляя хвостиком.

— Разбуди его, пусть оденется, и проводи через нулевую точку, — бросила она своей красивой, осанистой горничной в униформе, встретившей её в каминной.

У родителей прислуга всегда носила униформу, как в старину. В юности это казалось ей претензиозной особенностью снобов, но теперь представлялось по-детски милым и создающим особый домашний уют, поэтому Сусанна каждый живой пылесборник, а было их пятеро, облачила в передник с заколкой, хотя в миру предпочитала обходиться роботизированной техникой.

Бесконечно прислушиваясь к себе и своему недомоганию, она покормила Лапушку и выпустила её в оранжерею, выходящую в маленький внутренний дворик, заказала по коммуникатору полезный завтрак и чай, хотя близилось время обеда, она всё утро проспала, и это тоже был паршивый признак. А затем направилась к святая святых апартаментов. Просканировала сетчатку глаза, прижала ладонь к датчику, ввела сложный, одной ей известный код, и стальная тяжёлая дверь бесшумно отъехала в сторону.

— Он просит ваш телефон, — горничная вышла из жилых комнат и поспешно приблизилась. — Что ему сказать?

— Что нужно лучше стараться, — с кислой улыбкой ответила Сюзанна, захлопывая дверь перед её носом. — И принеси халат.

Мрамор добывали тут же, в карьере неподалёку, из него было аскетично и скромно, в стиле минимализма, сделано всё в её личном алтаре. Когда ты обладаешь таким сокровищем — любая оправа покажется пошлой. Никакой мишуры и позолоты в стиле ампир, никакой показной роскоши — её Сусанна ненавидела. Она подошла к ванной с системой фильтрации, вырезанной из цельного куска мрамора по форме ложа ноль-первого, и вздохнула — немного живой воды испарилось, каждый день испарялось около десяти миллилитров, ровно столько, сколько они могли отобрать. А чтобы наполнить эту ванну, она эгоистично осушила все ёмкости Первоприюта кроме одной, которую нельзя было трогать.

Замирая от фамильярного насилия над тайной иномирья, она опустила сперва одну точёную ногу, затем другую, и вскоре улеглась целиком, позволяя амниотической жидкости обнять её прекрасное, холёное тело, забраться в каждую его щёлочку. Погрузилась в целебную прохладу вся целиком, оставив сверху лишь умытое лицо, и счастливо вздохнула — у неё было около получаса, чтобы насладиться теми ощущениями, которые живая вода щедро дарила, насыщая её кожу, возвращая молодость, силы и бодрость.

Из блаженства Сусанну вырвал звонок. Тревожить осмелился отвратительный и грубый мужлан, начальник исправительной колонии неподалёку, в этой же проекции, где мрамор и добывали, а также нелегальный янтарь, на что издавна закрывали глаза, чтобы не морочиться с переносом тюремной инфраструктуры в иное место, в то время как на полноценную лицензию количества ископаемых было недостаточно.

— Что опять⁈ — с досадой сказала Сусанна вслух, глядя, как вибрирует сотовый, на экране которого светилось имя звонившего — ХВП: хряк в погонах. — Побег? Понос?

Мокрой рукой, разбрызгивая драгоценную влагу, она нажала на приём, жалея о пролитых каплях. Сусанна пока не знала, что Вселенная снова подала знак.

— Что мы имеем? — с жадностью спросила она, пристально глядя на проекцию богомола.

— Обычный янтарь, стандартный, — ответил физик Илья, юноша только после института, но дико талантливый, Сусанна дважды спала с ним и видела потенциал. Даже два потенциала.

— А вот жидкость внутри вас заинтересует.

— Что там?

— Мы просканировали гаммаспектрометром. Посмотрите, Сусанна Игоревна, вот снимки с разных ракурсов. Определили состав янтаря. При его тривиальности янтарь насыщен микропузырьками с жидкостью, аналогичной по составу той, в которой плавает богомол.

— Состав?

— Н2О, — доложил химик, имя которого она всё время забывала, — однако, с повышенным количеством дейтерия и трития, это изотопы тяжёлого водорода в молекулах, как и в живой воде первоприюта.

— Богомол в целом как богомол, — доложил биолог, новичок Натан, призванный с объекта для осмотра янтарной глыбы. — Здоровенный только, но это не удивительно — гигантизм ископаемых насекомых уже встречался.

Лаборант пошёл за профессором, но тот оказался в отпуске по болезни — лечил простуду в миру, ещё один «думал смену», а Натан был на месте — отдыхал после ночи, вот его и привели. Сусанна вспомнила их встречу в кафе и отметила, что тот успел измениться, теперь он казался значительно старше, возможно из-за густой, чуть рыжеватой бороды, которой успел основательно зарасти. «Интересно, когда проявится его болезнь, — подумала Сусанна, — и как проявится?».

— Что интересно, — добавил Натан, — как глыбу не поворачивай — богомол постоянно смотрит на восток, словно внутри у него магнит, хотя в послойной спектрограмме ничего необычного, — он вывел проекцию на экран, — простые составляющие жизни: углеродные структуры, азот, сера и целый хвостик элементов, характерных для биологического существа. А тушка всё равно стабильно смотрит на восток, словно ждёт восхода какого-то собственного солнца или появления доисторического божества.

Он показал снимки глыбы с разных ракурсов. Богомол не отрывал взгляда от камеры.

— Подробнее можно будет сказать что-то, сделав анализ жидкости, — добавил безымянный химик.

— Сделайте маленькую дырочку лазером, — велела Сусанна в микрофон. — Сверлите толщиной с иглу, не более.

Лаборанты за толстой стеклянной стеной особой камеры, облачённые в полную химзащиту, зажали глыбу в тиски и прикатили мобильного бота с лазерной дрелью.

— Только попробуйте повредить артефакт, — сказала Сусанна в микрофон. — Под суд пойдёте.

Лаборанты тревожно забегали, физик с химиком надели маски и подскочили к ним, проверяя, как выставлена лазерная дрель. Бесчувственный и безжалостный бот, не знающий опасений и страха, коротко и тихо прожужжал, выпуская короткий разряд. Лучик проник в янтарную глыбу сверху, осветил её алым, и тут же потух.

Сусанна прилипла к смотровому стеклу, параллельно выводя голограмму глыбы на стену и многократно увеличивая пальцами изображение, подаваемое с камеры. Отверстие было очень маленьким, буквально с кончик иглы, просверлено в стороне от богомола, чтоб не повредить. Из дырочки поднималась струйка пара, Сусанна даже сквозь стекло услышала запах горелой смолы, и выступило немного жидкости. Химик аккуратно собрал её в пробирку, а дырочку заклеил скотчем.

— Есть подозрение, что вода живая, — сказала Сусанна. — Проведите стандартный тест.

Все переместились к лабораторному столу, Сусанна не выдержала, тоже надела маску, проверив, хорошо ли спрятаны под капюшон комбеза пышные волосы, и вошла в лабораторию к остальным, склонилась над препаратом. Натан, очевидно, чувствовал себя в своей стихии, может, перевести его с объекта — сюда? Держался уверенно, руками не дрожал, испортить не боялся, сосредоточенно набрал в пипетку жидкости и капнул на стёклышко, закреплённое под огромным электронным микроскопом — там лежала препарированная лягушачья лапка. Сусанна с замирающим сердцем подошла к микроскопу, она хотела первой посмотреть на мышечные волокна. Если жидкость соответствовала амниотической из Первоприюта, условно — живой воде — процессы некробиоза должны были остановиться. Но едва лишь капля сорвалась с края пипетки — лапка дёрнулась, как живая.

— Ничего себе! — Сусанна отпрянула.

Кажется, мужлан из зоны преподнёс ей поистине царский подарок, сам того не понимая… Вдруг лапка снова резко сократилась и резким движением упрыгнула в угол, ускакнула, прион знает куда. Бздынь! И её не стало.

— Поищите за шкафом, — велела она лаборантам.

Те включили сканер бионики, засуетились, принялись доставать.

— Забористая у вас дурь, Сусанна Игоревна. — сказал восхищённо физик.

— Крепкая вода, — кивнул его химический коллега, — И точно — живая.

Не бывает правильной смерти.

Любая смерть — неправильная.

© Капелька

Перчатку он выменял у Гены Заёбушка, хрупкого больного зека. В карьере тот не работал, ибо не мог вкалывать со спиною, искривленной в букву z. В прежней жизни он служил в казначействе, а срок мотал за гигантскую растрату казённых янтарных кредитов, спущенных на женщин и попойки. Вместо обычных для прочих зеков лагерных работ, казнокрад убирал бараки, мыл казарму вохровцев, душевые и пищеблок, отчего у Гены всегда водились перчатки для уборки. Вован сперва носил на правой руке простую, рабочую, а потом уже надел латексную перчатку Заёбушка, та сидела как влитая, не мешала, не вызывала особых вопросов. И надёжно скрывала палец.

Что бы Вован не делал — о пальце он забыть не мог. Когда случались свободные минуты в одиночестве (не так и часто), он аккуратно приспускал перчатку с внешней стороны ладони и ебоглазил на огненные его переливы. Прозрачная и гладкая метка вора — янтарный палец. Не надо было брать отколотый кусок, влажный от капель, ох не надо! Да кто же знал, и что теперь докажешь, когда всё продано и прожрано, нет больше ни спрятанного скола — сдал по весу, ни самой глыбы — её увезли на огромном внедорожнике-электрокаре с ручейной охраной из безопасников, Вован своими глазами увидел, как приехала машина, и сразу понял — за его находкой.

Он даже смирился бы с меткой, не мешай она жить, да вот беда: блядский палец продолжал постепенно увеличивать площадь прозрачности. Но не насовсем. Сперва увеличит — потом уменьшит. Утром увеличит — в обед уменьшит, ёбаный стервец, и становится каким-то мутным при этом, что ли! Вован ничего не понимал, он ждал, что палец начнёт гнить и отвалится, а ещё подозревал, что тронулся кукухой, протёк сундуком, обзавёлся биполярочкой.

В какой-то момент решил лечиться и почти дошёл до больнички, где зеков штопало двое лепил, терапевт и хирург, к последнему Вован и целился, но по дороге развернулся и пошёл в библиотеку, взял книжку сдуру: мифы народов мира. Он очень боялся ампутации, к тому же надеялся — вдруг рассосётся?

Не рассосалось.

Он не показывал своей беды никому, ни единой живой душе, а если снимал порой перчатку, то руку держал исключительно в кармане. Жирный Стэн, сосед по нарам, всё подкалывал, не дрочит ли он часом. Вован огрызался на ебантропа, но драться не лез: Стэн сидел за тяжкие телесные, он на кого-то нарочно прыгнул, да так своей тушей в полтора центнера и пришиб едва не насмерть. Когда мусора приехали его арестовывать, то одних наручников не хватило — руки не сходились за слоновьей спиною, так служивые исхитрились — сцепили цепочкой сразу три пары. На лагере один расист пытался Стэна подрезать за то, что тот иностранец и негр, так нож застрял в жиру, а Стэн в секунде свернул ему шею словно курице. Ну его к чёрту.

В понедельник, извевшись за слишком долгие выходные, Вован вышел на мрамор, в карьер. Там ждала привычная работа, при помощи которой он надеялся отвлечься.

Верный дружище Оззик, экскаватор Мицубиси, стоял на зарядке, сосал электрическое молочко. Вован надел толстые рабочие перчатки и вытащил кабель из гнезда, хотел положить его на место — закрепить в пазы, но вдруг поймал себя на очень странных чувствах. Грушка на конце кабеля, с разъёмами внутри, показалась ему дико привлекательной, попросту манящей. Её округлые пластиковые бока вызвали острое возбуждение сродни сексуальному, он не удержался, и ласково погладил её рукой в перчатке.

Руку вдруг пронзило болью, но особенной, приятной, словно в снег зарылся после бани. Вован с удивлением констатировал у себя эрекцию.

— Да ёб тво., — изумлённо успел сказать ещё он, а затем проклятый палец протёк сквозь перчатку как вода сквозь сито и впился в клеммы энергоподачи, прицельно и крепко, как пиявка впивается в стопу под щиколоткой, где наиболее тонкая кожа и близкие вены, когда летом стоишь по колено в пруду и ловишь карасей на закидную удку.

Сердце у Вована ухнуло. Чёртов палец закоротил клемы! Вован прилип к кабелю, его стало трусить, он ждал вспышки. «Пизда пальцу, сгорит, как пить дать» — мелькнуло в мыслях. Оззик жрал электрики — мама не горюй, один по приколу сунул в его соску кусок проволоки, так едва черта не убило, дуговым зарядом робу пожгло и всю грудную клетку. Чёрт носил простой пацанячий партак от плеча до плеча: «Не забуду мать родную», так от надписи осталось только «ую», остальное обуглилось. Из медкапсулы месяц не вставал, лепила сказал — повезло, что жив остался. Но с Вованом так не вышло, нет. Никакой вспышки не грянуло, он почувствовал, как в него заходит ток, но не выходит, а вместо этого, побродив по телу, возвращается назад, в контактор. И было это приятнее самого лучшего в жизни секса. Вован стоял как поц залипший, с кабелем в руке, а потом хрипло закричал и затрясся от самого сильного оргазма в своей жизни.

ТРЫСЬ!!!

Черенок от швабры обрушился на его руки, выбивая кабель, и Вован упал с болезненным жалобным воем.

— Мать твою-у-у!!! — выл он, катаясь и баюкая ушибленную, возможно — сломанную руку.

К нему сбежались зеки и вохровцы, но ближе всех стоял довольный Заёбушек с деревянной шваброй в руке. Ею он Вована от сети и отключил. Как потом оказалось, вышел помои вылить, увидел Вована с кабелем и сразу бросился спасать.

— Что ж ты сделал, изверг, сатана? — спросил Вован, едва не плача, с трудом становясь на карачки, а затем поднимаясь в полный рост.

Он бы с удовольствием поблагодарил кривого казнокрада оплеухой, да рука не поднималась в прямом смысле слова — спаситель конкретно приложился.

Вохровец повёл Вована в больничку, рентген показал перелом, и лепила распечатал гипс на 5д-принтере. Эскулап был явно с будуна, бледен лицом и красен глазами, но это был живой реальный доктор, ходивший в институт и видавший море хворых зеков.

— Снимай перчатку, — сказал тот, и Вован позеленел лицом от страха.

«Оттяпает руку», — обречённо подумал он, снимая перчатку, и выпучил глаза — чёртов палец был красным, но вполне обычным! Мерзавец маскировался!!! Эта показная нормальность Вована и добила, лживость пальца довела до ручки, до белого каления, и он сорвался. Путаясь и запинаясь в словах, он начал рассказывать доктору как на духу, как палец сам в разъёмы затёк, подключился к электросети, а уж тогда трухануло.

— Всё так, клянусь! Век воли не видать! — добавил в отчаянии.

Благоухающий перегаром доктор философски заметил:

— Ну да, подсмалило его тебе, мужик. А на дурку не просись, раньше надо было косить, пока срок не нарезали.

Он сноровисто, невзирая на похмелье, обработал руку спиртом, наложил гипс на сломанное предплечье и добавил:

— Вот тебе гипс, а вот колёса, обезбол. И не жри сразу всё — околеешь. По две, утром и вечером.

После чего Вована из больнички изгнали.

Он наелся обезбола, заодно и успокоился. Лежал на нарах, потягивал чаёк и читал от скуки мифы, порой посматривая на руку. А может ему просто повезло, ток убил инфекцию, и теперь рука вернётся в норму? Только его надеждам не суждено было сбыться: к семи вечера палец опять заянтарел, начал желтеть с ногтя, затем прозрачность поднялась до самого сустава и поползла дальше, отбрасывая огненные блики, перебралась на кисть руки и безымянный, до сих пор украшенный обручальным кольцом. Чёртов палец Пандоры заразил всю кисть, а Вована, очевидно, ждала мучительная смерть.

Он снова надел перчатку, страдая от острого чувства горя, выпил жменю обезбола и вырубился. А утром оказалось, что рука больше не болит и гипс не нужен. Зато нужна рубашка с длинным рукавом — янтарная прозрачность переливалась уже у локтя.

Сусанна интуитивно чувствовала, что сорвала самый жирный куш, и волновалась.

— Куда её? — спросил физик Илья, закончив пятый по счёту спектральный анализ и кивая на глыбу. — Закроем в сейфе?

— Я заберу к себе, — без раздумий ответила Сусанна.

Конечно, потом придёт пора и сейфа за семью замками, но пока ей хотелось насладиться видом сокровища, осознанием его особенности. Кажется, Наполеон сказал, что богатство — не в обладании сокровищем, а в умении им воспользоваться, об этом также стоило как следует подумать.

Лаборант запечатал глыбу вакуумной плёнкой и на столике откатил в её апартаменты. Туда же отнесли забранные нерастраченные пробы, и весь остаток дня Сусанна провела с артефактом тет-а-тет, размышляя, как лучше распорядиться обретенной супер-водой. В конце концов, она может пустить в дело амниотическую жидкость из ванной, а эту, янтарную, бережно расходовать исключительно на себя.

— Меня не беспокоить до завтра, кто бы ни звонил, — велела она офису на втором этаже, и отключила телефон.

Потом застыла, не в силах оторвать взгляда от сокровища. То в свою очередь глядело на неё сетчатыми глазами богомола, ожидающего восхода солнца в янтарной вечности, среди бликов и пузырьков.

Её состояние было близко к медитации. Сусанна чувствовала, что в двух шагах от настоящей славы и открытия мирового уровня. Часть жидкости придётся извлечь для детального анализа и изучения. В деньгах она никогда не нуждалась и пользовалась всеми благами высокого положения, привыкла к ним, как к чему то вполне обычному, а вот войти в анналы истории удавалось не каждому из её круга. Оставалось определиться, наконец, с составом, но сперва провести последнюю биопробу, и она собиралась сделать это лично.

В закупоренной пробирке оставалась капля жидкости, её Сусанна набрала в пипетку и капнула в глаз, как делала в юности перед экзаменом или вечеринкой, только в тех каплях содержался фен, а в этих — продукт жизнедеятельности прионов, волшебное зелье. Глаз защипало и тут же прошло. Она взглянула в зеркало — ничего не изменилось. Глаз немного покраснел, не более, но, быть может потому, что она устала от бурных впечатлений дня. Сусанна зевнула.

— Надо подождать, — пояснила Лапушке, крутящейся под ногами, — эффект может припоздниться…

Она погладила питомицу и легла в свою огромную постель, устланную белоснежным шёлком, редким и дорогим. Мягкая струящаяся ткань обняла её тело нежнее, чем руки самой ласковой любовницы, она вздохнула и уснула с улыбкой под тихий гул системы климат контроля. Ей снились почести. Она спала глубоким сном. Так крепко, что не услышала треска первобытной смолы и громкого лая Лапушки.

С головной болью он встал в среду, да так до пятницы и промучился. Не то чтобы голова раскалывалась от той убийственной мигрени, когда глаза невозможно открыть, однако дискомфорт доставляла, и он бродил по цефалоту вялый. У гиперактивного Василия нашлась пластина спазмалгона и целая коробочка ибупрофена, их Натан по очереди ел, тогда легчало. Глядя на его кислый фейс, ребята предлагали подменить, даже Нострадамус помочь хотел, но он отказывался и сам старательно сновидел — быстро заразился общей истерией, на волне которой учёный люд старался докричаться до цефалота. Однако, кажется, для контакта всё же требовались пресловутые прионы, заражение которыми приводило к неконтролируемым мутациям, отчего заражаться никто не хотел, все кричали «на сухую», каждый старался первым освоить блага иномирной биоцивилизации, и Натан старался не отставать, с головной болью или без.

Тем временем в дежурства снилась всякая жалобная муть: то Натан всю ночь толкал по комнате кресло, бессмысленно и беспощадно передвигая его из угла в угол, причём облачён был в рубашку с белоснежными педерастическими рюшами. То вдруг купил во сне перстень самого цыганского вида, из красного золота с янтарями и бриллиантами, носил его на пальце, но вдруг увидел, что носит детское пластмассовое колечко с ободранной позолотой и стекляшками.

— К разочарованию в любви, — диагностировал чешский экстрасенс.

— Не может быть такого, чтобы я, в любви, да разочаровался! — совершенно серьёзно ответил Натан.

А в пятницу случился обморок. Натан ничего и не понял, как очнулся, лёжа затылком в усиках. Валялся на спине в алтаре ноль-первого, левая его рука и нога спазматически сокращались, а сверху толпились перепуганные коллеги — он пришёл принимать смену, вдруг свалился без памяти и какое-то время лежал, сотрясаясь половиной тела.

— Ты как? — с тревогой спросил сосед по психушечной палате. — В медкапсулу пойдёшь?

— Я нормально, — ответил Натан, прислушиваясь к телу, вполне, в принципе, расслабленному. — Не пойду.

— Где ты голову разбил? — спросил китаец. — Тут же ничего твёрдого нет.

Натан ощупал лоб и выше, под волосами. Там и в самом деле, в аккурат посреди теменной кости, красовалась острая шишечка, даже немного кровоточащая, словно его коцнули чем-то острым.

— Я без понятия… — растерянно оглядываясь, с неловкостью произнёс Натан.

Острых предметов и в самом деле не наблюдалось. Он не хотел, чтоб его признали негодным, изгнали с объекта и весёлого дурдома, лишили участия в разгадке тайны, во взломе и перепрошивке цефалота, к медикам обращаться боялся, но слушать Натана не стали и всё-таки отвели в резиденцию — в медотсеке там всегда дежурил живой врачик, а медкапсул стояло сразу пять, все крутые как яйца Фаберже, сделанные на спец заказ, по последнему слову японской техники: хоть в космос в ней лети, хоть женись на ней. Борщ, конечно, не сварит, зато поменяет носки.

— Она даже с функцией эротического массажа совместно с душем Шарко, — уверял по дороге Василий.

Анализы и показатели его организма оказались в пределах нормы, только внутриглазное давление малость капризничало. Чтоб не вышло, что ходил напрасно, Натан принял массаж и душ. Шишку автомат намазал йодом, а от мигрени дежурный доктор дал пластину кетанова.

— Закончатся — придёшь опять, — сказал он.

Натан кетанов не ел. Потому что мигрени пропали, хоть и не бесследно: вместо них появились шумы, и это было по-настоящему стрёмно, ведь шумело избирательно, не везде, а в некоторых местах, и не во сне, а наяву. К примеру, в цефалоте ему чудился щебет сродни птичьему, будто тысячи птиц легкомысленно перекликались на верхушках леса. Он присутствовал стабильным аудио-фоном, куда бы Натан ни пошёл и чем бы ни занялся. Невидимые птички свирестели, отдыхал ли он в своей ячейке, кормил ли губок в пустом огромном холле, образованном створками, или работал в алтаре ноль-первого. В то же время, как он убедился — другие члены команды ничего не слыхали. Все вели себя обычно и спокойно, каждый занимался собой, своими дневниками и отчётами.

— Ты слышишь? — с раздражением спросил он Василия однажды вечером.

Тот внимательно прислушался.

— Что именно? Как узкоглазый храпит? — спросил.

— А ещё?

— Ну, губка скребётся, сейчас я её выпру…

И Натан понял, что щебечет персонально у него в ушах.

Каждый, кто хоть немного ориентируется в приметах, твёрдо знает: нелицензированное видео в твоём мозгу крутится к белой горячке, но аудио — непременно к шизофрении. Сперва перепуганный Натан хотел поговорить со штатным психиатром, но быстро передумал — боялся, что его снимут с проекта, как снимали всякого, поймавшего невроз. «Начну слышать голоса — тогда и пойду, — решил он. — А пока я никому не опасен».

Сон ухудшился, теперь он бесконечно думал, что будет с Костиком, кто оформит на него опеку? Может Анастасия опомнится и пожалеет парня после того, как Натана закроют в настоящем дурдоме, накачают галоперидолом, чтоб не дёргался, или чем там накачивают шизиков до эффекта салата… Но, в сущности, фоновый щебет не мешал, ненавязчиво звучал исключительно в цефалоте. Стоило немного отойти в сторонку, как всё смолкало. Тихо было и в резиденции, там звучали обычные вещи и явления, пищала техника, переговаривались люди. На верхних этажах располагался офис Этой Суки и часть лабораторий, внизу — конференц зал, оранжерея, её апартаменты и помещения для персонала, в подвале обустроили спортзал, плавательный бассейн и прекрасную комнату отдыха. Туда и повадился Натан, отдыхать от шизофренического щебета среди благ цивилизации. Слушал аудио книги да играл в настолки с ботом, имитирующим Шварца в роли терминатора, была там презанятная настолка — игрушечная стройка с настоящей мини техникой и стройматериалами, так Натан отгрохал целый торговый комплекс. Он много плавал и чуточку тягал железо, хотя раньше особо не спортивничал. Теперь это воспринималось свежо, прикольно и, главное, тихо.

До того самого момента, пока не услышал гул.

Жужжание ворвалось в уши аккурат в тот же день, когда Натана позвали на осмотр янтарной глыбы, в конце эксперимента, и больше расслышать его уже не мог, сколько в ушах не ковырялся.

Сперва он решил, что это звук какой-то техники, но быстро понял, что аппараты не жужжат подобно пчелиному рою, басовито и низко. Галлюцинации усиливались, пора было идти сдаваться! При этой мысли Натана прошибло холодным потом. «Ещё немного подожду, — подумал он. — Я же не делаю ничего дурного, за скальпель не хватаюсь…» Но теперь у него не осталось отдушины: на объекте шизофренически щебетало, в резиденции жужжало, и только на улице царила тишина, и Натан, приноровившийся скрывать своё мрачное состояние от окружающих, часами стоял у ксенозабора, рассматривая лесной массив вдалеке. Там пели настоящие, живые птицы.

Ценный экспонат висел у него на животе, вцепившись в комбез как обезьянка в шерсть матери, даже хвостом балансировал, а за спиной всё валилось и рушилось.

— Куда дальше? — крикнул Натан, выскакивая наружу.

— Да отку-уда же мне знать⁈ — воскликнул малыш. — Вы тут всё застроили! Стой, волну-у пу-ущу. Остановись…

Натан хотел остановиться, но позади раздался грохот — весь объект завалился пыльным крошевом, как бывает, если взрывом сносят старый дом для новой застройки. Огромный цефалот, переживший не одно тысячелетие, не пережил встречи с Этой Сукой.

— Очень плохо, — сказал ноль-первый тусклым голосом. — Теперь я бомж.

Натан опять помчался сломя голову куда-то в ночь, держа в охапке его пушистое детское тельце, пока не наткнулся на охранника из рейнджеров. Тот, совершенно голый, стоял у ксенозабора, прижавшись к нему низом живота, и тихо жужжал. Накачаная спина парня выгнулась в судороге, плечи в косой аршин неестественно напряглись.

— Эй, — позвал Натан.

Рейнджер не отреагировал. Глаза его были открыты, голова запрокинута. Упругие ягодицы подрагивали, он был законтачен, подключён к забору и безнадёжно мёртв, однако, горелым мясом не вонял, в уголь не рассыпался.

— Смотри, — печально сказал ноль-первый, — вон там, дальше…

И Натан посмотрел.

По всему периметру ксенозабора стояли голые люди, прижавшись к нему срамными местами, никто не двигался, не кричал, лишь мелко подрагивали. Они были словно гаджеты на подзарядке. Их тела в местах контакта с электросетью отблескивали янтарём. В каждом негромко жужжал тот же рой.

— Пиздец, — констатировал пушистый небожитель, и Натан не смог возразить.

— Что с ними такое? — только спросил он.

— Древний страж освободился, теперь они — его когти… — негромко сказал малыш. — Она приняла в себя архаиков, древних предков моих хранителей, — пояснил, — и раздала всем. Заразила половым пу-утём, понимаешь? А потом у-убила хранителей первоприюта. Пришла со своими древними, те говорят: вы стали неправильные, мы бу-удем всё менять, бла бла бла, порядок, беспорядок. Мои хранители такие: у-уважаемые господа, может не на… Бдыщ! И сами стали как они! Изменились. Она будто… — малыш пощёлкал лапкой, — Перепрошила их! Виру-ус в систему запу-устила. Понимаешь? Я еле выскочил.

Натан понимал и ужасался.

— Видишь, харчатся стоят… — шепнул ноль-первый, кивая на голых, застывших в неестественных позах, подобно солевым наркоманам. — Архаики поглощают энергию…

Малыш споро залез на плечи к Натану и уселся там совсем как Костик, свесив лапки. Кажется, он безошибочно определил, что большой Натан будет его транспортом, сродни лошадке. От него доносился тихий щебет, словно внутри пела птичка. Кажется, своих хранителей он спасти успел.

— Что мне делать? — шепотом спросил Натан.

— Бежим отсюда чем подальше, — ответил ноль-первый. — По деревьям лазить у-умеешь?

— Нет…

— А чего? Вы же, лю-уди, из обезьян развились. У-у, а-а-а!

Вёл себя небожитель фамильярно и сейчас вовсю ерничал, подражая шимпанзе.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — терпеливо спросил Натан — по алгоритму следовало являть покладистость.

— Лезь вон на то дерево посреди двора, — ноль-первый потянул его за прядь волос, поворачивая голову в нужную сторону. — Там ду-упло. Нам в него.

Какое-то время Натан никак не мог вскарабкаться по стволу секвойи. К счастью, у хозяйственной пристройки валялась стремянка. За нею Натан сбегал, ежесекундно оглядываясь на законтаченных сотрудников, прислонил, не открывая, и смог взобраться наверх. У развилки ветвей и в самом деле нашлось невидимое снизу большое дупло.

— Как ты узнал? — поразился Натан.

— Волну пу-устил конечно, ты такой глу-упый. И слабый.

Пушистый наездник спустился с его загривка и юркнул в дупло, а Натан присел на корточки и с высоты оглядел обширный двор.

Яркие уличные лампы освещали каждую мощёную дорожку между ухоженными газонами, по которым бродили растерянные губки, каждую клумбу в японском стиле возле резиденции, каждую голую задницу прилипших к ксенозабору мертвецов.

Костяная крошка и обломки известняка на краю скалы, где раньше гнездился огромный цефалот, пришли в движение. Сквозь них просочилась масляная, блестящая жидкость, собралась в бесформенный комок, и Натан издали услышал жужжание роя. Переступая точёными ногами, Сусанна Игоревна тяжело спустилась со скалы, обеими руками придерживая огромное, разбухшее, как у беременной, пузо — там плескалась живая вода. Вся до капли амниотическач жидкость цефалота.

Она подошла к первому из законтаченных мертвецов, прильнула к его губам в поцелуе — и выблевала ему в рот немного жидкости. Подошла к следующему — и всё повторилось. Она принялась ходить от одного несчастного — к другому, каждого одаривая благословением живой воды из уст своих, те принимали его покорно и безвольно, а Натан смотрел и трясся, стараясь не стучать зубами: его била тяжёлая нервная дрожь, но он всё таращился, и увидел, как янтарная плоть оторвала от забора одно из тел.

Это был его сосед по ячейке, Василий, теперь подобно шефине — полупрозрачный, но застывший, инертный, как усы анабиозного цефалота. Она швырнула его на землю, лицом вниз, и по-хозяйски, как на вещь, уселась сверху — куда текучесть подевалась? Она наступила ему на руки, с нечеловеческой силой потянула за кожу на спине — и та порвалась и растянулась, словно смоляная. Сусанна схватила его за локти, ломая их, дёргая и неестественно выкручивая, ударом ступни сломала и вывернула колени. Это не походило на избиение живого или надругательство над телом мёртвого, Янтарная Леди словно рубила дрова или другую какую-то грубую работу выполняла, со знанием дела и неожиданной силой орудуя руками и ногами. Отступила на шаг, оценивая, — чего-то не хватало. Тогда Сусанна вытянула и вылепила из его боков ещё две ноги, а после пинками заставила встать. Перед нею стояло — Натан был готов поклясться — огромное насекомое, словно отлитое из жжёного сахара и медово-прозрачного янтаря, с шестью ногами, с золотыми крыльями на спине, подобное богомолу, но с головой несчастного эколога. Гудение роя усилилось, Сусанна молча смотрела в глаза своего старого сотрудника, без слов отдавая новые приказы.

— Теперь он коготь стража, — с горечью шепнул ноль-первый снизу, он вернулся и высунул свой любопытный чёрный нос. — Жаль Василия, он мне всё-всё-всё про секс для у-удовольствия рассказывал. Ты мне сделаешь секс? Чего ты прилип? Надо у-уходить!

Гигантский богомол вдруг оттолкнулся лапами, одним прыжком перемахнул через ксенорешетку и полетел прямиком к чёрной стене леса вдали. Натан тут же сиганул в дупло и провалился глубоко, очень глубоко, скатился в сырой земляной лаз и попал в утрамбованную, явно хоженую нору, ведущую прочь из заражённого гиблого места.

— Ползи за мной, — велел голосок ноль-первого из кромешной тьмы впереди, — да поторапливайся.

Мыться Вован ходил после всех, отчаянно ныкаясь. Сразу в душевой кабине и одевался.

В принципе, рука не болела, чувствительность не теряла, только постоянно норовила запитаться от сети, Вовану приходилось бдить, чтобы та не присасывалась где ни попадя, но он и тут исхитрился: вместо перекуров делал вид, что желает пару минут отдохнуть, тем временем брался за аккумулятор Оззика и кайфовал. Так же и за обедом — закинулся чем бог послал, точнее, повар Азамат состряпал, трамбанул кишку немного, оставляя на тарелке рыбы хвост да полкотлеты, — и назад бегом, в экскаватор. Дальше совал пальцы куда им требовалось — те вмиг становились текучими, как чифирь, и Вован за обед высасывал аккумулятор подчистую. Хорошо, что имелся запасной, аварийный.

Эрекция была только побочкой, основное, довлеющее ощущение при электрическом кормлении руки походило на сауну, словно Вован на свободе знатно парился в растопленной баньке с веничком, прыгал в снег, наворачивал рюмку, и дальше парился. Радость от этого была беспорочной как зачатье Христа, светлой как воскресенье, какой-то правильной, что ли. Он словно очищался внутренне. Ну и бодрости прибавилось, активности, спокойствия даже. Порой он думал — охуенно было бы так и питаться, чтоб в столовку не ходить, но желудок тоже хотел жрать и приходилось хлебать баланду с остальными. Фактически особого вреда здоровью янтарь не нанёс, просто у Вована появилась особая потребность, как у инвалида, однако без утраты работоспособности. Для равновесия он бросил курить, решив, что новой страсти достаточно, легко, кстати, бросил, без кумаров и психов, будто и не имел этой пагубной привычки с ранней юности. Сперва ещё боялся, что зараза расползётся по всему телу, и он заянтареет целиком, с мозгами вместе, но дальше плечевого сустава янтарение не ползло, очевидно, ему не хватало условий, либо зараза пристала слабая.

Ещё одно было странно: откуда-то взялась ранее несвойственная Вовану чистоплотность. Он перебрал и вычистил весь небольшой свой скарб и сложил ровнейшим образом, рассортировав по назначению, а шконку начал застилать как заправская горничная, без единой складки. Наведёт порядочек и стоит, любуется, ощущая глубочайшее удовольствие. В то же время беспорядок у соседей, да и вообще на лагере, начал раздражать, в голову повадились приходить мыслишки, что те либо иные вещи происходят неправильно, откуда они взялись и как было бы правильно — Вован во сне не ебал, раньше несправедливость казалась ему естественным злом, вроде непременной зимы, когда кругом дубарь и слякоть, хмурое небо и на душе тоска, а куда деваться, природу на перемотку не поставишь. Но теперь несовершенство окружающей ойкумены стало огорчать его и приводить в досаду.

Особо отчим любил Апокалипсис Иоанна Богослова и часто цитировал, заодно поясняя. Обычно Каа не задумывалась над его баснями, но выросла при нём, волей-неволей наслушалась. Луна сделалась как кровь? Какой-то бред. Кровь бывает из ран, если хищника бьёшь; на руках, на шее и лице — после охоты. Она брала добычу со всеми вместе, сама вскрыла горло слабой ксенокорове одним ударом руки, а потом стая добила. Конь белый с всадником, имя которому смерть? Она сама была смертью, и за нею следовала стая, а потом они все вместе ели ещё горячее, парующее мясо, и Каа по праву забирала лучшие куски, как лучшая охотница и загонщица дичи. Это было понятно и реально, оно происходило здесь и сейчас. Но «солнце подёрнулось власяницей»?

— Аллегория затмения, — пояснял отчим, а что такое власяница сказать не удосужился, Каа сама нашла в словаре.

Он уже давно не охотился из-за своих аллегорий.

Каа отчасти презирала их с матерью, дома бывала редко, предпочитая бегать с голодной стаей, или лежать с сытыми зверями на самом привилегированном месте, с Матриархом под одной рукой, с Белым под другой, или играть с молодняком в прятки. С мустами прятки работали не очень, те быстро находили Каа по запаху. Вот и сейчас к ней безошибочно подошла одна из самок, младшая дочь матриарха, её так и звали — Младшая.

— Вечная сестра, — сказала та и ткнулась носом в плечо.

— Младшая…

— Трое пустых в семье и две бесплодные самки. Если бы я стала Матерью Матерей, то отдала бы их Лесу.

— Но ты не станешь, — ответила Каа. — О Белом тоже говорили, что он пустой, а он был просто поздним, и до сих пор сражается для семьи. Мы никого не выгоняем.

— Оттого семья и слабеет, — огрызнулась Младшая. — Детёнышей в помётах всё меньше.

Она замолчала, раздумывая, но вдруг метнулась в сторону, лапой прижала жука и тут же схряпала, отыскав его в темноте по шороху.

Каа вздохнула и потянулась в гамаке, подвешенном между фруктовыми деревьями сада, оттолкнулась пальцами ноги и пару раз качнулась, сама такая же чёрная, как окружающая тьма.

Сегодня Каа осталась на хозяйстве одна, и это было прекрасно, потому что позволяло не кринжевать и быть собой. Двуногое семейство через нулёвку отправилось на уикенд в миру, на море, с предыдущей семьёй отчима. Было это тупо и стыдно, Каа никогда не ходила с ними и не понимала, для чего мама позволяет ему играть роль больше положенной изначально, когда отчим просто привёл домой Каа и принёс раненого старого зверя. А потом, задолго до появления уродства, Каа вдруг выяснила, что мать с ним спит. В ответ на её возмущение та ответила, отводя глаза, что это любовь, а он, оказывается, отец сестры. Маленькая ещё Каа даже заплакала с досады, потом сразу увяла и смирилась, но испанский стыд никуда не делся. Так и жили: она, её семейство и фейсспалм. Ну что за гадость, что за лицемерие его вегетарианство, вера и повадки? Она терпела отчима в угоду матери и тщательно скрывала неприязнь за почтительным отношением, то есть, «хорошо пряталась». Глядя на зверей, Каа понимала, что такое иерархия, вот и обошлась без подростковых бунтов. Потому что если ты живёшь с семьёй — то молча делаешь, что хочет глава семьи: убиваешь, рожаешь или скрываешь чувства. Её персональный матриарх хотела видимости нормы во всем: и в детях, и в отношениях. На её слова о том, что отчим явно ненормален, мать отвечала: «Слишком сложно, ты поймёшь, когда вырастешь…» А сама ходила в гости к его предыдущей жене, и всё стремление к нормальности, ставшее её новым гимном, перечёркивалось на корню. Так что даже хорошо, что у Каа никогда не будет «отношений» — уродство надёжно эту гадость предотвращало…

— Внимание! — крикнул страж, до сей поры неподвижно сидящий на отключённом ржавом заборе.

Приближался кто-то чужой и пугающий, вроде рогача в состоянии гона? Этого ещё не хватало, придётся брать парализатор…

— Странная летучка! — добавил другой страж, и мусты зашевелились.

Быть может, летит дрон с одной из точек Управления Ручья, как порой случалось? Или рейнджеры на коптере, потому что с зоны, в сорока километрах, сбежали зеки? Возникла внештатная ситуация, как с последним весенним паводком? Тогда нужно срочно одеться, налепить обе маски, телесную и тряпочную, сосредоточиться и притвориться нормальной…

Каа вывалилась из гамака, приземлившись на руки и стопы, вместе с мустами подбежала к забору и ловко взобралась на него, чтобы дальше видеть в темноте. Вокруг неё по периметру расселись взрослые звери, под руку ткнулась морда Белого, Каа огладила её.

— Что это? — спросил Белый, поднимая холку.

— Не знаю…

К ним летел не коптер, и не гигантский филин, которые водились в ельнике, а светлячок, янтарный, как старые бусы, которые Каа давно сняла и закинула в ящик.

— Какой крупный, — сказала она, и вдруг поняла, что его размер — обман зрения, и светлячок намного больше и намного дальше, чем она подумала сперва.

Он приближался со стороны леса и рос в размерах, пока не стал огромным насекомым, а затем, вблизи, превратился в электрического призрака с длинными лапами и крыльями, с человеческой головой на янтарно-хитиновых плечах. Это существо светилось изнутри, будто переливаясь, и оно летело прямо на ферму.

— Я не знаю, кто это, — сказала Каа Матриарху, — это живая зверюга.

— Прячемся и смотрим! — велела та семье.

Все, включая Каа, посыпались с забора кто куда, занимая боевые позиции у нор, в корнях, камнях и выемках. Самки коротко приказали детёнышам сидеть тихо. Старшие сёстры и младшие матери закрыли их хвостами. Каа тоже спряталась — прижалась спиной к стене постройки и стала невидимой. У её ноги, рядом, слился с лейкой для цветов Белый.

Над старой станцией ОЗДЖ возвышалась луковка энергосборника. «Как купол в церкви», говаривал отчим. Над нею, вместо креста, маячила покрытая прозрачным фарфором вышка Тесла, оттуда раздавалась стоячая волна на такие же вышки, давным давно воздвигнутые в округе — это давало людям возможность запитывать в лесу датчики наблюдения, камеры и дроны. От вышек заряжали снарягу ручейники, учёные и рейнджеры, бывающие в заповеднике, подобные обслуживали прииски. Сами вышки питались от нуль-точки через центральный преобразователь, но главной их функцией была даже не зарядка оборудования, а трансформация высокого вольтажа первичной энергии, сотен тысяч вольт и тысяч ампер в приемлемые двести двадцать. Частично энергия запасалась в резервных аккумуляторах, эти здоровенные приблуды стояли в пункте управления — пять больших шкафов, закрытых наглухо железобетонными створками. Звери к электрике не лезли, называя приборы «гудящими камнями», Каа никак не могла объяснить им, что такое электричество, мустам не хватало ума, чтоб понять неощутимое и невидимое. «Гудящий камень бьётся. Камень сдох и не гудит».

— Там маленькие Дневные Глаза, очень горячие и злые, — сказала им Каа в конце концов, и те потеряли интерес.

Но не таинственный янтарный гость.

Странное существо присело не во двор и не на дерево, где прятались стражи, а на самый верх, точнейшим образом на башенку Теслы, и там замер, растопырив лапы и неестественно задрав придатки экзоскелета — крылья, от чего купол станции словно увенчался янтарным крестом неправильной формы. Мужское лицо на человеческой янтарной голове было безмятежным и лишённым эмоций, словно хозяин крепко спал с открытыми глазами. Каа ощутила, как шевелится уродство у неё на лице, как дыбом становится каждая серебряная шерстинка на нём и начинает вибрировать, и только тогда испугалась — так уродство себя ещё не вело. Она погладила пятно ладонью и прикрыла, пряча. А потом случилось немыслимое — существо погрузило передние, длинные и хищные конечности в прозрачный фарфор. Неумолимо и легко лапы пронзили его, словно кусок сливочного масла. Не разбили, но оплавили: перетекли внутрь, слились с вышкой, и крест на куполе совсем перекосился, заваливаясь вперёд. Каа сперва решила, что сейчас оно сгорит к чертям, однако не тут-то было — этот светлячок, этот кузнечик словно ярче осветился, а внутри его брюха всполохнул и начал разгораться глубокий фиолетовый свет. Нет, не кузнечик. Поражённая Каа готова была поклясться, что эта адская саранча, словно сошедшая со страниц Апокалипсиса, питалась! Сосала электрический ток прямо из толстых проводов залитого в прозрачную броню трансформатора…

— Иди к Матриарху, — тихо сказала она Белому, — пусть уводит семью…

— Мусты не бегут, когда враг приходит в логово, — ответил тот и не послушался.

Тем временем электрический кузнечик «зарядился» — всё его налилось густой синевой и снова остыло до янтаря, но теперь в нём виделись прожилки, подобные венам, с сияющим куском на месте сердца, которое не билось.

— Что мне делать? — прошептала Каа, чуть не плача. Теперь она жалела, что дома нет никого из взрослых. Странное существо сидело слишком высоко, чтобы мусты могли добраться, она помнила серебряного монстра и понимала, что появление янтарного не предвещает ничего хорошего.

Какое-то время кузнечик ничего не делал, словно ждал особого знака или момента, но вот раздался громкий треск — вышка Тесла окуталась дымом, просочившимся из трещин изоляции, и осыпалась под весом его тела. В водопаде из тысячи фарфоровых осколков янтарный монстр упал на цельнолитую крышу купола станции и с силой погрузил длинные ударные лапы в ферропластик. В этот раз они не оплавили материал, но вонзились с лязгом и грохотом. А затем он начал разрывать купол станции, как безжалостный робот.

— Вперёд, мои воины! — сказала Мать Матерей.

— Нет! — крикнула Каа, но никто из зверей не послушал, да и не услышал, ибо каждый запел.

Стражи, уже сидевшие на крыше, бросились на незваного гостя первыми, к ним отовсюду полезли другие охотники и матери, Каа видела их огромные, расширенные на весь глаз зрачки, и слышала многоголосую песню битвы. Шумно цепляясь когтями и ступнями за водосток, она вскарабкалась на крышу, чтобы не отстать от семьи, и не поняла, что происходит.

Саранча не тратила время на мустов, не отбивалась от них и даже не стряхивала с себя, словно их и не было. Она, не отвлекаясь, деловито кромсала крышу, прорывая себе ход на станцию, осколки твердейшего пластика летели во все стороны под могучими ударами, Каа едва отпрыгнула от летящего прямо в неё рваного куска. Саранчу покрывали мусты, слияние накатывало на врага и опадало, мусты отступали, чтобы снова броситься в бой и снова беспомощно откатиться. Боевая песня стихла — зверь был словно машина.

— Слишком твёрдая шкура, — крикнул один из стражей, — не прокусить! Это неживая зверюга!

— Твёрдая? — воскликнул другой. — Мои зубы провалились, словно кусаешь воду!

Каа оббежала саранчу сзади, без разгона прыгнула изо всех сил и упала твари на спину, над крыльями, содрогаясь от резких её движений. Та просела под её весом, но тут же выпрямила лапы, не прекращая рыть адскую нору. Каа всегда нападала сзади, а дальше действовала по обстоятельствам. Если шея врага позволяла захват, она резким движением к плечу сворачивала голову. А когда длины руки не хватало — вскрывала жилу на шее и уходила, давая добыче истечь кровью. У этого шея была тонкой. Она сделала привычный захват, но человечья голова на теле насекомого мягко и пластично повернулась на сто восемьдесят градусов, мужское бородатое лицо едва ли не вплотную приблизилось к её лицу и равнодушно уставилось — чего тебе? Кого-то это янтарное, полупрозрачное бородатое лицо напоминало, но времени думать не было. Чувствуя, как шевелится шерсть на уродстве, Каа с гортанным криком ударила наотмашь. Она целилась в висок и глаз, но рука прошла сквозь полупрозрачную голову, словно вилка сквозь овсянку. Лицо тут же отвернулось с безразличием, перетекло в прежнее положение, зазубренные лапы с дьявольской силой обрушились на уничтоженное ими, некогда крепчайшее покрытие, а потом адское насекомое рухнуло в пробитую им дыру, увлекая за собой Каа и нескольких нерасторопных зверей.

Она сгруппировалась, падая, но всё равно сильно ушибла бок, ударилась головой, кусок штукатурки рассёк над бровью кожу — ерунда, царапина, и наглоталась пыли. Когда откашлялась и перевела дыхание — монстр уже уполз. На полу нарядной гостиной матери, в обломках кровли и перекрытий, лежало двое мёртвых, раздавленных мустов, и несколько раненых. В дыру посыпались живые и яростные, но совершенно беспомощные звери.

Каа бросилась в камеру управления — там стоял сейф с лицензированным оружием, где хранили сонники, парализаторы и огнестрел. Код её заставили выучить, и Каа ввела его костяшкой пальца, торопясь и волнуясь. Внутри станции загрохотало и у неё не осталось сомнений в том, куда направлялась саранча — тварь ломала стальные двери в шлюзовую камеру. Она рвалась в камеру нулевой точки! Не колеблясь не секунды, Каа схватила винтовку, проверила, заряжена ли та, и дослала тяжёлый разрывной патрон в патронник, а потом со всех ног бросилась на адский грохот. «Зачем мне оружие? Я сама — оружие…» — с ухмылкой говорила она когда-то отчиму, учившему сестру стрельбе по баночкам. Каа всегда бахвалилась собственной силой и ловкостью, и вот столкнулась с неуязвимым врагом, который даже не отбивался, игнорируя её, словно моросящий дождь.

Существо тем временем потрошило стальную дверь с тем же упорством и недюжинной силой, с которыми разбирало крышу. С резервными аккумуляторами саранча уже разделалась, вскрыв как банки с компотом и высосав подчистую ток, способный неделю питать отключённую станцию, или убить кого угодно.

— Эй! — крикнула Каа, но монстр даже не обернулся, занятый своим непонятным чёрным делом.

Она взяла на мушку раздутое, отливающее внутренней синевою брюхо, и нажала на спусковой крючок. Грянул выстрел, в плечо ударила отдача. Пуля со звоном отскочила от янтарной плоти и впилась в стену над её головой. Мусты ещё пытались хватать саранчу за лапы, но Каа уже точно знала, что это бессмысленно, а вскоре стало и опасно — стальные двери нулёвки прогнулись и стали поддаваться. Каким бы сильным не казалось адское насекомое, во всепоглощающем огне нулёвки оно сгорит, как и всякий живой, рискнувший оказаться поблизости без переходного скафандра.

— Бежим! — закричала Каа мустам, хватая в охапку тонко визжащего и рвущегося в бой Белого. — Мать, уводи семью!

И на этот раз звери послушались — бросились врассыпную. Она успела выскочить во двор, когда насекомое пробило шлюзовую камеру. Станция ярко осветилась, словно в ней вспыхнула сверхновая звезда. Взломанная неведомой тварью нулевая точка загудела в неестественным высоком тоне, переходящим в пронзительный механический писк, в воздухе расплылся запах гари, и вдруг как хлопнуло! Даже земля под ногами затряслась. И тут же свет, до последней лампочки на территории двора, — погас. Станция погрузилась в кромешную тьму и тишину.

Каа немного подождала, успокаивая дыхание, давая глазам время привыкнуть, затем вошла в эту недружественную, непривычную тьму, осторожно ступая по усыпанному бетонной крошкой полу, готовая в любой момент бежать. Она прошла до развороченной шлюзовой камеры с оплавленной дверью, полной горького дыма. Воняло горелым металлом и жжёным янтарём. Саранчи нигде не было видно — как сквозь землю провалилась. А вместо нулевой точки зияла яма трёхметровой глубины, под расколотым фундаментом в темноте угадывалась сырая земля.

— Визжащего входа больше нет? — недоверчиво спросила Мать Матерей из темноты за спиной.

— Нет, — потерянно ответила Каа. — Рыбы без костей и невкусного мяса тоже не будет.

— Почему? — удивились мусты.

Самые любопытные из них уже сновали вокруг ямы, разведчики спустились на дно и там бродили, чихая от пыли и едкого дыма.

— Погасло маленькое солнце в гудящих камнях и холодной пещере, — пояснила Каа, едва шевеля губами. — Эта тварь сожрала наше маленькое солнце. Потушила свет…

Она рассматривала яму в шлюзовой камере и с тревогой думала о том, что двуногое семейство теперь не сможет вернуться домой. Разве что придут через чужую нулёвку. К примеру, в резиденции. И только теперь поняла, на кого походил янтарный монстр с безразличным и сонным лицом. Она уже видела его раньше, и не раз, только обычным человеком, очень смешливым. Монстр походил на одного из учёных, Каа в шутку их называла умоблудами. Неприятный холодок скользнул по хребту, а шерсть на уродстве снова встала дыбом.

— Ждите здесь, — велела она мустам. — Надо кое-что разведать. Я скоро вернусь…

— Стой! — малыш дёрнул Натана за волосы. — Направо!

Натан побежал направо, почти сразу споткнулся о корень и упал, а ноль-первый кубарем скатился через его голову. В лодыжке хрупнуло, ногу скрутило от боли, он застонал и сцепил зубы, подчиняя боль, свыкаясь с нею.

— Кажется, ногу подвернул, — задыхаясь, сказал Натан, немного отполз и сел, опёршись спиной на сосновый ствол. — Я сдох.

Огляделся — они застряли в лощине среди бурелома, заражённый объект остался далеко позади, погони не наблюдалось. На удивление, ночная видимость была неплохой, дорогу он различал не хуже чем в сумерках или на рассвете. Точнее, полное бездорожье — он давно сбился с тропы, хотя всегда следовал указаниям ноль-первого.

— Ну-у, давай отдохнём, здесь Страж не видит…

Малыш подковылял и уселся рядом на задние лапки и попу, но тут же встал, с шумом отряхнулся, словно мокрый щенок, и принялся неловко вылизываться.

— Я специально держал себя маленьким, — сказал он Натану, — чтобы сохраниться. Ведь стоит только вырасти, как ты сразу начинаешь стариться, бу-удь я хоть трижды шаманом — ошибки в коде всё равно накапливаются, а мне такого нельзя, я — образец, золотой генофонд дакну-усов, да и хранителей почти не осталось… Теперь это сыграло против меня, у-ужасная беспомощность.

Натан вздохнул. От падения у него опять разболелась голова, в ушах звенело, сквозь этот болезненный звон пробивался щебет одинокой птички.

— Кажется, я слышу твоих хранителей, — сказал он. — И тех, других слышу тоже, только как пчелиный рой.

— Это потому-у, что у тебя дом растёт в голове, — серьёзно пояснил малыш. — Маленький, но лишь пока. Створка у-уже проклюнулась, он ею слышит и тебе послушать даёт.

Натан пошевелил ступнёй. Та побаливала, но двигалась неплохо. Если туго перевязать — он сможет идти. Надо поспешить добраться до нулёвки областного Управления Ручья, всех предупредить о кошмаре в резиденции, а потом вернуться в мир и поскорее получить медицинскую помощь. Однако, он понятия не имел, куда нужно двигаться…

— Как я подцепил цефалот головного мозга? — спросил Натан. — Попал мне в ухо, пока спал лицом в усики?

— Давай посмотрим, — предложил абориген. — Кое-что я всё-таки могу-у. Я же шаман. Нагни голову, мне самому-у интересно.

Натан послушался. Странный спутник возложил перепончатую лапку прямиком на шишку и быстро зацокал и затрещал, мелко вибрируя и вызывая ответную вибрацию где-то глубоко в натановом мозгу. Боль вспыхнула в шишке и Натан едва не отпрянул от её источника, как лошадь, которую хлестнули по крупу, еле удержался, чтоб не откатиться в сторону, но спазмы вскоре утихли, сменившись приятным, прохладным покалыванием. И так хорошо Натану стало, словно он на травке в летний день лежал. Временами ноль-первый замолкал и прислушивался, будто шишка могла ему ответить.

— Любопытно, — сказал биологический микро-томограф. — Я и сам ду-умал, это спора первоприюта, но нет. Помнишь, кто-то скормил таблетку аспирина маленькому дому-у? Там, где вы у-учите детёнышей?

— Ну да… — удивился Натан.

— Скормил высокий детёныш, который ходил на твой окку-ультив.

— Факультатив, — механически поправил Натан.

— Я так и говорю — окку-ультив. Его мышцы говорят о привычке к физическим у-упражнениям, которые вы, люди, любите совершать от недостатка движения, вместо охоты и полезной работы. Спорт.

— Не может быть, чтобы Толик, — удивился Натан. — Он же сам потом и ловил отравителей.

— У-у, спора дома помнит жизнь родителя, — шаман убрал лапку от головы, и вместе с нею пропало ощущение блаженства, впрочем, ушла и мигрень, только болезненный гул остался. — Ты препарировал дом без маски и вдохну-ул последнюю живу-ую спору. Она попала в лобные пазу-ухи, — он коготком постучал его по лбу, — оттуда с током лимфы — в череп. У-уже и с нервной системой срослась. Потому ты слышишь хранителей и архаиков. Да и видишь получше дру-угих людей — ведь в тебе растёт дом со всей бытовой техникой, включая локатор.

Натан с ужасом подумал о том, что Сусанна Игоревна изначально знала о цефалоте, наверное ещё после первого медосмотра, пройденного в ручейной поликлинике при смене места жительства, вот и пригласила на объект, а вовсе не из-за педагогических достижений. Возможно тогда цефалот ещё не пустил корни и был операбельным. Однако Эта Сука знала и молчала, надеялась использовать для контакта. Пока не превратилась в чудовище. Или не превратилась, являясь им изначально…

— Что со мною будет? — со страхом спросил он.

Малыш закрыл глаза, приоткрыл пасть и снова зацокал длинно и низко, с гортанным ворчанием.

— Длинный корень вырастил. Трепанация черепа превратит тебя в овощ, — спокойно сказал затем, вдоволь нацокавшись. — Химиотерапия даст лучший эффект, но в той дозе, которая станет у-убийственной для дома, прикончит и тебя наверняка. Так что ты, по су-ути, в этом теле не жилец.

Натан закрыл лицо руками и заплакал навзрыд от безысходности, как женщина или ребёнок.

— У меня сын без мамки растёт, — сказал он, всхлипывая. — Я отец одиночка. Мне нельзя умирать.

Ноль-первый ничего не ответил, просто молча сидел. Он был чужд эмпатии и сочувствию, вместо слов поддержки, даже ложных, принюхивался вроде как с любопытством к свежему ночному воздуху и смотрел своими глазками по сторонам, те мягко поблёскивали в темноте. А может и сочувствовал, просто не видел смысла в ненужных словах, особенно ложных.

— Тебя зовут Натан, — сказал он спустя какое-то время, — но почему-у ты думаешь слово Нафаня?

— Это уменьшительно-ласкательная форма, — пробормотал Натан. — Так меня мама называла.

— Мне нравится, — с удовольствием произнёс ноль-первый. — Понимаешь, в чём дело, Нафаня. Твой дом контактировал с моим, уже у-умершим домом. Помнишь как ты в обморок у-упал, когда створка проклюнулась?

Натан ощупал ненавистную и болезненную шишку на темени. Она не была следствием удара, как он сперва решил, и росла не снаружи, но изнутри…

— Что с того?

— Дома́, по вашему — цефалоты, легко обмениваются информацией. Спора у-услышала Первоприют и на клеточном у-уровне запомнила всю его жизнь. Записала в субатомных стру-уктурах основной генной цепочки, почти всё поместилось. То есть, по су-ути, ты носишь в голове не свой дом, а мой, только в миниатюре. Со всей историей и полезными навыками. Так что я в тебе, полу-учается, кровно заинтересован.

— А значит, можешь врать, что цефалот неоперабелен и неизлечим, — предположил Натан.

— Давай разберёмся, — неприятным тоном сказал ноль-первый. — Вы, люди, врёте из-за своих нелепых амбиций и лишних традиций. Причина лжи — желание избежать наказания, порицания, возможной ссоры, мести и чу-увства стыда. Вы врёте также из выгоды, чтобы полу-учить поощрение, добавить себе веса, показаться в глазах других лу-учше, чем есть на самом деле. Я не человек, не ну-уждаюсь в твоём поощрении и не боюсь твоего осу-уждения.

— Ты слишком мало знаешь о людях, чтобы делать выводы, — фыркнул Натан. — Ты спал. Дрыхнул.

— Десять лет! — закричал ноль-первый, вскакивая на все четыре лапки. — Десять лет вы кричали мне в голову-у! Вас были сотни, одни у-уходили, другие приходили, и каждый из вас кричал, кричал, кричал всякую чу-ушь!!! Что в себе тащил — тем и гремел, как мешок с раку-ушками. Весь хлам свой на меня вываливал. Весь свой багаж выкрикивал. Вы наполнили меня всей своей ту-упостью и еру-ундой! Всеми словами и приду-уманными вещами! Всеми ненастоящими историями! Враньём!!! Это вы умеете всё забывать, а я — нет!!! И всё ради чего? Для чего вы так щедро со мной делились⁈

— Ради познания тайны? — предположил Натан.

— Ради первосортного дерьма в доме вашей старейшины! — ноль-первый клокотал от возмущения. — Ради высшего её места среди иных старейшин! О-о-о, я вас, дикарей, знаю гораздо лу-учше, чем хотел бы!

— Так почему ты это не остановил? — осведомился Натан. — Мы ждали, что ты проснёшься, готовились к контакту. У нас и пломбир был.

— Не играет роли сам пломбир, — пояснил ноль-первый. — Только радость чистая, как пламя Первотворцов. Я больше такой радости не встречал, только у-у одной вашей самки, выносившей яйцо и народившей детёныша без шаманки. Она давно у-ушла из первоприюта, может у-умерла уже.

Вокруг царили тишина и покой. Где-то вдалеке ревел огромный рогач, но Натан каким-то образом знал, что ему ничего не грозит. Кроме прорастания цефалота.

— Я не собирался у-умножать ваше дерьмо: помогать «зарабатывать деньги», — сердито добавил ноль-первый и снова сел в ногах Натана. — И у-убивать вас не хотел, вы бывали смешные, все похожие, и все разные. Что-то появлялось в мире и исчезало, пока я спал, возможно, однажды пропали бы и люди. Вы не причиняли большого вреда, хотя у-убили и съели моих рыб и у-улиток, пу-ускай, я не жадный. Но вот появились архаики, и всё пошло ящеру в клоаку-у! И я не знаю, откуда они взялись…

— К сожалению, знаю я, — Натан вздохнул, и поведал, как его позвали на осмотр янтарной глыбы, добытой в моаморном карьере.

Абориген внимательно его выслушал и закрыл глаза, прислушиваясь к чему-то в себе. Может к прионам.

— Опять мы виноваты? — осторожно осведомился Натан.

— Надо поду-умать, всё взвесить и спросить хранителей. Пока ничего не знаю, дай время.

— А у меня есть это время?

— Я пока замедлю дом, попрошу-у его не расти. Это возможно.

Вдруг он подлез к Натану под руку и с детской непосредственностью коротко велел:

— Чеши.

Тот механически стал чесать густую шерсть у него на загривке, пропуская между пальцами шелковистые пряди, а думал о Костике, его грядущем сиротстве, и что умирать несомненно будет больно.

— Это грустно и ску-учно, — заметил ноль-первый. — От тебя неприятная волна исходит. Поду-умай мне какую-то историю или фильм. Про собачку поду-умай, которую утопил инвалид, или о другой собачке, злющей, с черепом на морде, или о перерождении Бодхисаттвы, а я буду печалиться о несовершенстве мировых яиц.

— Не могу, — честно ответил Натан. — Я сам как эти собачки, ходячий труп.

— А надо быть как Бодхисаттва. Ладно, повернись сюда мордой, покажу-у кино сам.

Натан лёг на бок, и пушистый дэва приблизил свой усатый нос почти вплотную, словно собирался облизать или укусить за нос.

— Я не лгу-у ещё и потому, что общаюсь при помощи мысленных образов, — тихо сказал ноль-первый, из его пасти чутка попахивало голодным брюшком. — Так что если не веришь мне — поверь себе. Только далеко не заходи.

Что-то словно щёлкнуло в его мозгу, и вдруг Натан оказался в своей старой школе, в кабинете биологии, почему-то в аквариуме, где пребывал в покое и тепле, медитируя на струйку пузырьков, испускаемых компрессором фильтра. Рядом плавал небольшой карасик, с палец размером, которых дети покупали на рынке для кормления ксеноуголка, и Натан широко открыл створки, чтобы приманить и уловить его, втянуть сосалом и подкрепиться, когда дверь открылась и зашёл Большой Кормитель. Он приблизился и превратился в баскетболиста Толика со школьной сумкой на одном плече и спортивной сумкой на другом. Толик сунул руку в карман боди и вытащил белый кругляш.

— Не надо, не делай этого! — крикнул Натан, и как дурак сомкнул створки, хватая и втягивая сосалом исходящий пузырьками растворимый аспирин — Кормители всегда давали корм.

Сразу огнём запекло в животе, будто он хлебнул раскалённой лавы, изо рта хлынула слизь с ядовитой аспириновой пеной, от которой вода стала белёсой и мутной, жабры тут же ужалило этой водой — и жидкости тела Натана превратились в яд. Из последних сил он выбросил в отравленную воду две споры, а одну не смог, и она застряла в комке слизи прямо в усике.

Свет вокруг потух и в этой темноте Натан ужался до микроба. Он висел в блаженном Ничто, посреди Пустоты, но вот Ничто пришло в Движение и сверху разлилось Тепло и Свет. Натан оттолкнулся от упругого дна Пустоты и полетел на встречу Теплу и Свету, он желал и любил их, он с радостью в них окунулся, отбился от местных малых — слишком велик был, затем подружился со всеми малыми Тепла, сроднился и глубоко пустил корни в благодатную и сладостную почву, дающую вкусную еду и мягкую постель. Он словно в раю оказался и чувствовал, что его здесь не обидят, защитят. Ему было так хорошо, что Натан лопнул по всей длине и выбросил створку прямиком в небесную Твердь, и та подалась, давая место его юному и сильному бутону.

— Да я же в цефалоте, в моей голове, — пробормотал он, чувствуя стук собственного огромного сердца где-то снаружи.

Вдруг Нечто, огромное как вселенная и тягучее как вечность, прикоснулось к Натану, и было оно велико как Бог и Дух, реально как Мир и Плоть. Натан распался на тысячи атомных цепочек, его притянуло в энергетический луч, как в бурный поток, он поплыл, толкаясь в иных микрочастицах, и заглянул в огромный древний мир народа ноль-первого…

Натан проснулся от пения настоящих, живых птичек, ощущая утренний холод, жажду, и полностью принимая факт, что быть ему цветочным горшком. Его паразит, пока ещё маленький, нёс большое сокровище внутри. Жаль, что так вышло, но что поделать?

— Привет, Нафаня, — сказал миниатюрный ворожбит.

Ноль-первый сидел неподалёку и хряпал больших рогатых жуков, которых не искал — те сами его находили, сползаясь со всех сторон, а он их переворачивал и рассматривал в своих пухлых лапках, прежде чем отправить в пасть, перебирал, как балованный ребёнок щупает мясные тефтели в тарелке: одни ест, другие выбрасывает. Порой принимался свиристеть, очевидно подманивая новых.

— Хорошие жу-уки, бодрящие, — сказал Бодхисаттва янтарного мира. — Вставай завтракать.

— Я не ем такого, — отказался Натан.

— Сейчас рыба бу-удет. Я тоже не ел, у-уй как долго. Как бы живот не разболелся.

Он отправил в пасть жука и активно задвигал челюстями. Натан встал и помочился чуть поодаль, в зарослях. Неожиданно нашел съедобный гриб и съел его сырым. Нога не болела — удивительное дело. Горшок на плечах тоже почти не болел, чуть позванивал обычным образом, да птичкой щебетал на ноль-первого.

— Понимаешь, проблема не в появлении Стража как такового, — без всякого перехода поведал тот. — Они были раньше, поглощая энергии ву-улканов, потом в них отпала ну-ужда, ведь они развивались вместе с мировым яйцом, привыкли к нам, живым, большим и малым, переродились в Хранителей, по-вашему — в прионов, и постепенно Стражей не осталось. К примеру-у, я ни единого за всю жизнь не видел, а теперь у-увидел. С одной стороны пу-усть бы себе был, можно спрятаться, переждать. Ведь архаики что сделают? Переделают мировое яйцо под себя, приведу-ут энергии до того у-уровня баланса, который был при них и который они считают приемлемым. С другой стороны несомненная проблема в том, что этот конкретный Страж воплотился по ценностной схеме носителя.

Натан вспомнил гладкую медовую плоть Янтарной Леди и содрогнулся.

— Вашей старейшины. А она — всё пожирающий монстр. Примитивный у-утилитаризм. Она всех моих рыб и у-улиток у-убила просто ради говняного бизнеса, и меня бы у-убила, если бы могла получить сок бытия без меня, как и пыталась. Страж в её схеме — монстр очень страшный, и оставлять его на произвол нельзя. Боюсь, этот Страж задумается об экспансии.

— Что ты хочешь сделать? — спросил Натан. — Ты можешь сразиться со стражем?

— Ёбу-у дал⁈ — поразился Бодхисаттва. — Будем ду-умать и молиться Первотворцам. Но сперва поедим жирной рыбы…

Натан смущённо оглянулся по сторонам, посмотрел на поросший ярким мхом старый бурелом и юный подлесок, поднял голову к светлеющему небу с верхушками сосен.

— Малыш, — виновато произнёс он. — Понимаешь, я в плане выживания — балласт ещё тот. Сомневаюсь, что поймаю тебе завтрак, разве что рыба сама придёт.

Словно в ответ на его слова справа хрустнула ветка под чьим-то шагом, совсем рядом с ним. Натан оглянулся — в воздухе висели две рыбины. Под их жабрами был пропущен тростниковый жёсткий лист. Над ними в воздухе маячило серебристое пятно. Или не в воздухе? Рыбу держала в руке голая девушка из сна, с пятном и единичкой. В робком утреннем свете она едва выделялась на фоне бурелома и… В ней тоже попискивала невидимая птичка. Привычное шизофреническое аудио убедило Натана, что не сон это вовсе, а вполне живой человек.

— Здравствуйте, — сказала девушка, стыдливо опуская глаза и протянула рыбин. — Я могу выпотрошить, если надо.

Владислав Стефанович сидел на кожаном диванчике напротив собственного рабочего стола, разувшись и комфортно утопив ноги в мягкой шкуре саблезуба. Начальник лагеря пил чай, роясь в наручном компе, и пытался подключиться к проектору общего наблюдения. Интернета в зоне, разумеется, не было, не научились пока бросать кабель через нулёвку без повреждений, однако он скачал сериал, и позже собирался глянуть эпизод-другой. Вечером фирма с лицензией собиралась забрать небольшую партию отборного янтаря и партию побольше — мусорного, дробного. Ребята надёжные, многими годами совместной дружбы проверенные — не подведут. По рыночной цене, понятно, взять не смогут — сами наварить хотят, но, согласно подсчётам, всё равно выходил приличный куш.

Порой в голову приходили неприятные мысли — жена уже месяц пыталась уволочь его с великовозрастным болваном-сыном на Гавайи. От перспективы провести с постыдным и постылым семейством ближайшие выходные, у кума начиналась изжога… Тьфу.

Эта Сука тем временем молчала, подарочек приняла — и цыц, ни ответа, ни привета. Владислав думал, как бы это тактично напомнить о себе, чтоб не показаться чрезмерно настойчивым? Каким бы поводом воспользоваться?

Чай он заваривал полезный и дорогой, специально собранный в далёких южных странах для здоровья полового и ментального, с женьшенем. Для сладости клал мёд, потому что сахар вреден для желудка и может вызвать рак.

Дверь открылась фамильярно, без всякого намёка на стук, и начальник караула с дикими глазами и неприятной поспешностью ворвался в его уютный мирок.

— Владислав Стефанович, — слишком громко сказал он, — там проблема.

— Бля-а-адь, —простонал кум.

— Трубы горят! — кратко поведал начкар.

— Ну так похмелись, — пошутил Владислав, всё ещё слабо надеясь, что проблему решит рюмка водочки, но в животе уже шевельнулся неприятный холодок, потому что глаза у начкара были не красными, как с будуна, а перепуганными, почти навыкате.

— Горят трубы, по которым кабеля на заборы пущены. И тухнуть не собираются…

Скрипя зубами, матерясь под нос на чём свет стоит, Владислав Стефанович поспешно надел кроссовки и перебрался за стол. Он включил проекцию всех до единой камер наблюдения и принялся жадно рассматривать цветные квадраты с десятком видео. Пожар происходил сразу в нескольких местах внутреннего двора зоны — толстые клубы дыма пёрли в небо по закопченным столбам забора.

— Даже противопожарная углекислота не помогает, — нервным речитативом продолжал начкар. — Включаем резервные кабели — те тоже гореть начинают. Так что, походу, без периметра останемся…

Кум и сам понимал, что скоро все заборы отключатся, кроме ближних при нуль-точке, запитанных индукционно.

— Вызывай техников с большой земли — чинить систему, и вырубай внешний периметр нахер! — приказал он, рассматривая суетящихся у задымлений сотрудников и заключённых с порошковыми огнетушителями и вёдрами песка. — Похуй на зеков и внешний периметр, мы-то во внутреннем. А зеки если и побегут, то ничего страшного. Далеко не убегут. А ЭТО ЧТО ЗА БЛЯДСТВО⁈

Одна из камер показывала яркую огненную точку прямо на контактной площадке центрального трансформатора. Кум подкрутил изображение и посреди огромных кабелей увидел светящегося синим цветом полуголого человека. Через человека постреливало толстой искрой, дуга межфазного замыкания сотрясала тело, как тузик грелку.

— Вон то хуепутало и замкнуло систему! — закричал начкар, хватая рацию с пояса. — Ка-а-ак⁈ Каким хером он туда пролез⁈

Начкар выскочил из кабинета.

Скрежеща зубами от злости на всю эту поебень, всплывающую внезапно, как дерьмо в проруби, негодуя до глубины души от несовершенства бытия и долбанного сознания, начальник лагеря стал поспешно натягивать защитный комбез поверх форменной куртки и брюк. Зажмурился очередной зек — да и чёрт бы с ним, но эта хуйня из-под коня устроила пожар! «Кстати, чем не повод позвонить в резиденцию? Попрошу ручейных техников-электриков», — подумал он, застёгивая упрямый металлопластик и поглядывая на стену с проекциями разных ракурсов пожара. Там продолжалось суетливое тушение. Тем временем подключённый к трансформатору зек исчез — вокруг чёрного, выгоревшего пятна бегал караул со своим дебилом-начальником — видимо, отбили и оттащили, теперь невнятно тыкались туда-сюда, словно искали что-то. Или кого-то.

Кум неспешно набрал номер Этой Суки и выслушал такое количество гудков, сколько смог — трубку на том конце не брали. Господи, но ведь полчаса назад всё было нормально, почему, за что? Он схватил пресс-папье из ксеномалахита, подарок подчинённых на пятидесятилетие, и в бессильной злости швырнул в угол.

Поднял глаза на видео и обмер — сразу три камеры погасли, изображения пропали, в этих местах стена неприятно светила матовой белой покраской.

— Что за чёрт? — пробормотал Владислав, холодея. — А если это диверсия… Бунт?

Будто в ответ на его слова, оставшиеся камеры потухли все разом, а вслед за ними и свет — ещё бы, наверное, не выдержали и вылетели автоматы, что не удивительно при таком замыкании.

Кум в темноте нащупал ящик стола и пошарил в нём. В столе лежал ещё один подарок, от начальства, — игрушка взрослого мальчика, Heckler Koch новой модели, дальнобойная хуйня с лазерным прицелом, в кобуре из кожи рогача, с тиснением под петраковскую роспись и девизом «Не в бровь, а в глаз».

Кум поспешно достал, зарядил и снял с предохранителя автоматический пистолет, и сделал это очень вовремя, потому что, едва загорелось аварийное освещение, в чёрном, мигающем сигналкой дверном проёме показалась жуткая фигура.

Невероятно, но это был тот самый полуголый зек, горевший на трансформаторе. Вблизи Владислав узнал его — этот зек отрыл глыбу, как там его, экскаваторщик, Владимир… Пожалуйста, на вид — жив-здоров. Или не здоров? Правую часть худого, жилистого торса заключённого, руку и почти половину головы покрывало что-то вроде янтаря, если бывает текучий янтарь. Словно жидкость струилась по руке и половине грудной клетки, но не капала, а перетекала сама в себя. В свете аварийных ламп глаз на пораженной части головы светился синей искрой. Такая же проблескивала сквозь светящуюся кожу. Нет! Это само его тело, по крайней мере — часть тела, струилась и жила отдельной жизнью…

Челюсть у кума отвалилась.

— А, Володя, — сказал он, испытывая самый обычный вульгарный страх. — Тебе чего?

— Беспорядок, — глухо произнёс зек, ткнув в начальника лагеря янтарным пальцем. — Ты неправильно живёшь: наживаешься на работе отбывающих наказание. Построил уголовную вертикаль. Сотрудничаешь с криминальными авторитетами. Тебя по закону надо судить, лишить погонов и посадить.

— Не суди, да не судим будешь! — бойко ответил начальник лагеря. — Да и кто ты такой, тут порядки разводить⁈ Петух жареный!

Зек задумался, словно сам не понимал толком.

— Я — Полпорядка, — негромко ответил затем.

«С катушек съехал», — в ужасе подумал кум, поднимая пистолет.

— И каким законом ты меня осудишь? — вопросил он, прикидывая, не пора ли выстрелить.

— Основным!

И зек двинулся вперёд.

Владислав порой держал в руках оружие, вблизи не промахнётся. Грохнул выстрел, отдача толкнула руку и пистолет качнулся. Но чёртов носитель Основного закона выбросил перед собой какой-то странный щит-заслонку, хотя секунду назад в его руках ничего не наблюдалось. Пуля отрикошетила и впилась в стену прямо над головой начальника лагеря.

— Сука!

Он выстрелил ещё раз, целясь по ногам, но щит дотянулся и туда.

И только теперь Владислав увидел, что никакая это не заслонка, а мыльный пузырь янтарного цвета, вроде силового поля. И зек, укрывшись этим пузырём, неотвратимо приближался. В коридоре загрохотали тяжёлые берцы вохры — на выстрелы сбегался караул.

— Мочи его! — гаркнул Владислав Стефанович, ныряя под стол.

Затрещали автоматы, заклацали парализаторы, завопили подчинённые. Пули летели во все стороны сразу, какие-то впились в его собственный драгоценный стол, увеча красное дерево, другие пролетели насквозь и больно побили сложенную руку, которой Владислав закрывал лицо и голову. Если бы не комбез с супер защитой — лежать бы ему мертвяком. Наконец шум и грохот стихли. Едва дыша, кум аккуратно выглянул и увидел побоище, в которое превратился его родной кабинет, верный товарищ уютных служебных лет и дополнительного бизнеса. Учитывая рикошеты от янтарного пузыря, караул попросту пострелял друг друга, парни перебили сами себя и лежали вповалку. Кому подфартило получить пулю в комбез — стонали, ушибленные и оглушённые. Двое не удосужились шлемы надеть и застегнуть как положено, те валялись с покрошенными в капусту головами. А посреди бедлама стоял живой-здоровый вротохуец Полпорядка, он даже в лице не изменился.

— Чего ты хочешь? — спросил Владислав, вставая на ноги и старательно следя, чтобы между ним и Полпорядка оставался массивный, пусть и продырявленный ствол. — Денег? Янтаря? Сколько тебе дать? На свободу хочешь с чистой совестью? Могу срок скостить… Помогу. Чего молчишь? Говори, душегуб!

— Бери свой янтарный запас, пойдёшь со мной, — ответил мутант.

— Я никуда с тобой не пойду, — забормотал кум, тряся головой и не сводя с него настороженных глаз.

— Жизнь твоя принадлежит порядку! — сурово произнёс зек. — Привет начальству своему передашь. Слово в слово. И чтоб не врал, врать неправильно…

Чуть подумав, душегуб добавил:

— Я больше не вру…

Иногда он будто подвисал перед ответом, прислушиваясь к чему-то в себе, и в эти моменты выглядел ещё более бесноватым, но Владислав отчего-то ему поверил.

У дверей стонали раненые из вохры, сбежавшейся на шум: те, что попали под раздачу при перестрелке. Кум быстро потрошил собственный сейф, скидывая в индукционный прорезиненный мешок кровью и потом собранный личный запасец из камней и кредиток, временами поглядывая на страшного конвоира. Тот стоял и ждал равнодушно, агрессии не проявляя.

— А вот это всё с тобой как стряслось? — спросил кум.

— От глыбы, — спокойно ответил тот. — Я припрятал скол. И поползло по руке.

Он поднял янтарную конечность, и та потянулась к глазам кума, неестественно гибкая, и всё тянулась, истончаясь, кривясь, переливаясь янтарём и золотом. На секунду сердце кума остановилось и по ногам потекло, он всё-таки обоссался, и от этого простого рефлекторного действия ему неожиданно стало теплее и лучше.

Глядя, как блестит, красуясь перед его глазами, янтарная плоть чудовищного зека, он понял, почему молчала резиденция. И что резиденции как таковой, кажется, больше нет, если туда попала эта янтарная дрянь. А что там было теперь — Владислав Стефанович не желал знать для сохранности психики.

— Я готов, — сказал он, сжимая прорезиненный мешок с барахлишком.

— Идём к нулёвке, — сказал мрачный зек и пошёл вперёд, переступив через трупы и напуганных до полусмерти раненых.

— В мир вернуться хочешь! — наконец догадался кум, семеня следом. — Побег по-царски! И не в лес, а на свободу.

— Я отбываю наказание, — как дебилу пояснил зек, в его голосе сквозило презрение, — моё место — на зоне до конца срока. Вопрос в другом…

— В чём же?

— В какой зоне я буду отбывать наказание. В правильной, или нет.

Словно адский каратист, ребром руки, будто торт ножом он разрезал пополам стальной кодовый замок, тот распался на куски, и предшлюзовая камера открылась. Дежурящий в ней вохровец даже и понять ничего не успел, как улетел от удара янтарного кулака и лёг в углу, широко раскинув ноги, автомат загрохотал по полу.

— Надевай переходник.

Трясущимися руками кум поспешно напялил переходной комбез-энергопоглотитель поверх защитного, надетого, в свою очередь, поверх формы — экая капуста. Опустив забрало шлема, Владислав подумал о том, какой он всё-таки везучий, почти выбрался. Не иначе в рубашке родился, жаль, мамаши нет на свете, чтобы спросить.

Тем временем мутант, игнорируя собственную защиту, открыл нулёвку. Двери отъехали с обычным визгом, и Владислав увидел привычное, светящееся и звонко гудящее кольцо нуль-плазмы, такое спасительное и опасное. Электрические волны, скользящие в портале между мирами, текли по кругу. За этим кругом и пряталось спасение — Владиславу оставалось туда лишь шагнуть. Мутант, стоя перед нулёвкой без всякой защиты, уже должен был закипеть, но он снова завис, о чём-то думая, к чему-то прислушиваясь в собственной голове. А потом потянул свою длинную уродливую руку, и та вспыхнула огнями, прежде чем нырнуть в смертельные для всего живого волны.

Судорожно сжимая мешок с нажитым барахлишком, кум потреблял кислород так громко и часто, что забрало запотело, но даже сквозь капли влаги он видел, что зек оставался живой-живехонький, хоть его и колбасило не по-детски.

— Как тебя там… Полпорядка? — пробормотал кум в совершенном ужасе. — Что ты делаешь? Дай выйти…

— Т-т-т-р, — ответил мутант сквозь сведённые в судороге зубы, ровно половина которых, по левый передний резец, блестела отборным янтарём.

Длинная нечеловеческая его рука ходила по кругу нулёвки, выплясывала в ней эллипсоиды, но вдруг словно зацепилась за что-то, потянула за края, и… Пространственная аномалия стала сужаться. Владислав Стефанович попятился и ещё немного ссыкнул в форменные штаны, чтобы хоть как-то расслабиться. Из глаз сами по себе потекли слёзы. Кажется, он тут сгинет.

— Ты же обещал, что я уйду, — жалобно сказал он.

Но чудовище, которым стал заключённый, его не слушало, а всё так же тянуло края, захватывая волны с той и этой стороны, пока гудящая, трескучая аномалия не сжалась, став чуть больше волчьей норы. Остатки нулёвки слабо дрожали на уровне пола, рука выползла наружу. Она чутка дымилась, паруя, и крепко сияла изнутри, словно огненно-белые токи струились по прежним венам и капиллярам. Чудовищный Полпорядка светился в темноте не хуже церковного паникадила.

. — Ползи, — велел он, мотнув головой, и кум пополз в нулевую нору на четвереньках, толкая мешок с барахлишком вперёд.

Он уже было сунул голову в плазму, но вдруг страшная боль пронзила его спину. Полпорядка говорил и будто выводил по спине огненным пальцем каждое слово:

— Основной закон — порядок! Беспорядок будет исправлен! — огненный палец потух в районе ягодиц. — Передай там, что лагерь теперь в порядке, — сказал мутант ему в спину перед тем, как гудение и визг силовых полей поглотили все иные звуки. — Я обо всём позабочусь.

И пыльным рабочим ботинком придал ускорения его заду, прорезиненному снаружи и мокрому внутри.

Вован проследил, как ноги кума скрываются в ужатой нулёвке и снова протянул к ней руку. Вернее, та сама потянулась. Какая-то часть его понимала без слов, что надо делать, ну и вершила, очевидно, по велению высших сил, отчего весь Вован получал чистую радость. Теперь он точно знал, что исПравился, что никогда не будет лгать, красть и убивать без крайней на то нужды. Оставалось исПравить других, а для этого требовалось отрезать зону от мира, закрыть точку. Она словно сама приманила Вована, и он всё тянул и тянул друг к другу края силового поля, всё сосал электроны, восхищаясь и поражаясь силам высшего Порядка, пока прохода не осталось.

Посреди шлюзовой камеры из оплавленного пола торчал небольшой сосок, типа мамкиной сиськи. На нём блестело несколько капель жидкости, которую Вован с наслаждением слизнул янтарной стороной языка, понимая, что так будет Правильно.

С самого утра Антон суетился. Сегодня был Тот Самый День, День Интервью, которое Карьера, и он сложил и дважды переложил всю технику: диктофоны, фотоаппарат, камеру, взял оба своих наручных компа — упаси Господь что-нибудь зависнет… Он целился на вакантное место в отдел новостей пресс-службы Восточного центра координации Ручья, которое пустовало после ухода на пенсию прежнего сотрудника. Нужно было выслужиться, показать класс, хватит сидеть в тени менее талантливых, пусть и более ушлых коллег. Правда бытовало мнение, что работающие на Ручей коллеги получают свои мультизарплаты не столько за новости, сколько за молчание ксеноягнят. Темнить их пресс-служба умела виртуозно.

Антон пытался залезть в ручейный штат всеми силами: бомбардировал запросами руководство, особенно высшего звена, прикреплял сканы своих наград и статей, просил про интервью, но в лучшем случае получал электронный отказ, а в худшем ему не отвечали вообще. И вдруг отписал секретарь госпожи координатора Сусанны Гольдман. Янтарной Леди, как называли Сусанну Игоревну из-за её особой любви к современному краеугольному камню финансов — ксеноянтарю. Она единственная согласилась на интервью и теперь приглашала Антона в святая святых — свою иномирную резиденцию. Приглашение пришло даже не в электронном формате, а по почте — на тисненой золотом открытке, похожей на маленький диплом, с официальным бланком в углу конверта и ручейным логотипом сверху. Это был карт бланш и для Антона, и для его оператора Теодоро, урождённого баварского аристократа с приставкой фон, забавного бородатого фрика, приехавшего по программе метасации: один иностранец, один инвалид, одно нетрадиционное лицо. Тео был двумя в одном флаконе, как шампунь с кондиционером: иностранец с остаточными явлениями ДЦП, но при этом оказался богом ракурса и монтажа. Нейроинтерфейс болезного позволял дирижировать дронокамерами и микрофонами так круто, как здоровому и не снилось.

С момента согласования прошла неделя, и всю её Антон извёл на подготовку: придумывал и записывал обычные вопросы, острые вопросы и даже вопросы личного свойства. Пропуск он заказал сразу же, получив приглашение, и теперь носился с ним, как симус с игрушечным яблоком — ни съесть не мог, ни расстаться. Это был не просто кусок пластика со штрих кодом, открывающий дорогу в иной мир и резиденцию, но и в лучшую жизнь, более сытую и почётную — на вакантное ручейное место.

— Стой! Не ту-уда.

— Может хватит тянуть за волосы? — осторожно осведомился Натан. — Цветочный горшок и без того лысеет. Если я так плохо передвигаюсь, можно пересесть на неё…

Он махнул рукой в сторону подлеска, где предположительно могла находиться их спутница.

— Ты что, глу-упый? — поразился ноль-первый. — Она — наши когти и зу-убы. Случись что — кто биться будет, ты, что ли? Искрителя у-у нас в отряде нет.

Они искали укромное место для стоянки, временного лагеря, чтобы шаман смог «помолиться» и «связаться» с большими цефалотами своих сородичей, точнее, непрямых потомков.

— А свои дети у тебя были? — спросил Натан, вспоминая пушистый улей дакнусов, как называл себя народец ноль-первого.

— Нет, как бы я смог яйцо выносить⁈ Я же маленький.

— Ну, может, раньше был стареньким, но постепенно омолодился, — осторожно предположил Натан, — с помощью сока бытия…

— Направо. Дай волну-у пу-ущу. Ту-ут и станем.

Малыш наелся с самого утра, от чего конкретно потяжелел и теперь давил на шею. В пушистом животе сыто ворчало прямо над ухом Натана — переваривалось, и он уже дважды слезал с его шеи гадить. Тут Натана ждал неприятный и неожиданный сюрприз: экскременты ноль-первого выглядели чрезвычайно вкусно и маняще. Словно конфеты в ярких фантиках, только какашки — обычные такие, бурые. Натан так удивился, что даже руку потянул взять одну и рассмотреть поближе, чтобы понять, в чём её привлекательность, к счастью ноль-первый заметил его движение и аж взвился.

— Не смей! — завопил. — Нельзя!!! Я и так его еле держу-у!!!

— А? — глупо спросил он, отдёргивая руку.

— Это не твои желания, а дома, — пояснил Бодхисаттва. — Он у-у тебя питается подножным кормом, но вожделеет к настоящему-у…

— Ну, хоть закапывай, — с нотой негодования заметил Натан.

— Вот ещё. Я тебе не грыш и не котик. У-учись его контролировать, подчинять.

Другая неприятность состояла в воде. При виде любого пруда или озерца Натану хотелось немедленно погрузиться в его прохладные глубины, а голова начинала адски болеть. Паразит в его мозгах диктовал собственные стремления — перебраться в естественную среду обитания. Даже умываться приходилось с осторожностью.

Катерина всегда была крупной. Ещё в детском садике на физо она стояла первой по росту, превышая даже мальчиков. Миниатюрные подруги водили её на разборки:

— Катя, Катька! Манюня! Меня Стефан ударил, вот, смотри, какое красное на руке…

Катерина шла и восстанавливала девчачью справедливость, зачастую несправедливую, просто со слов потерпевшей стороны, вредной и неправедной, — это Катя поняла гораздо позже, когда сама стала объектом ложного доноса.

— Ой, опять этот суп, — вздыхали дети вокруг неё за столиком, — нянька снова скажет — кто не съест — из-за стола не встанет…

У Кати не было проблем с супом: она съедала сперва свой, затем — супы окружающих товарок к вящей их радости и собственной славе. Она ела и росла, чтобы стать ещё сильнее и больше. А прозвище «Манюня» пристало вопреки и держалось, будто второе имя. Когда требовалось что-нибудь перенести, нянечка звала её помочь вместе со взрослыми.

— Ты ж моя прелесть, Манюня! — умилялась на Катин аппетит бабушка, подкладывая пирожки и котлеты, с неизменным аппетитом и высокой скоростью исчезающие в могучей детской утробе.

И только мама вздыхала, пытаясь украсить чадо бантиком или нарядной кофточкой, на три размера большей, чем у сверстниц.

Отца она половину жизни едва помнила, только как он заходил в комнату, в прекрасно сидящей форме спецназначенца, и закрывал собой весь дверной проём. Хватал Катерину на руки и подбрасывал так высоко, что сердце замирало: моя манюня! И Катя счастливо визжала и смеялась, не слушая опасливых протестов матери. Отец тоже не слушал, подкидывал её снова и снова. Потом ей вдруг сказали: «папа умер» и «погиб». Она по-детски легко приняла горе как данность, и жила с осознанием печального факта, что огромный и прекрасный папа больше не вернётся, класса до пятого, пока тот не вернулся, вызвав шок и онемение у бабушки, и злое торжество у матери: «Что, выперла?». Оказалось, ничего папа не погиб, а ушел к другой женщине, и это было первым ударом по катиному сердцу — сколько лет даже знака «своей манюне» не подавал. Мама так его и не простила, но Катя — да, и стала робко видеться с отцом по выходным, если тому позволяло время.

Вторым ударом стала школа. Внезапно Катин рост, вес и сила перестали быть преимуществом, а превратились в порок. К ней по прежнему обращались девчонки за справедливостью и защитой, она бесстрашно вступала в драки, даже со старшеклассниками, и билась так яростно, что её не трогали лишний раз, но это не спасало, а только усугубляло ужасное положение: мальчики Катю не любили. Никто не нёс ее рюкзак до эскалатора, никто не приглашал на танцах, никто не подкидывал ей рукописных записочек и приятных стеснительных валентинок.

— Ты стрёмная, — сказал Томми Марш, — и жирная…

Она так обиделась, что даже стукнуть его не смогла. В этот день она впервые отказалась от обеда, а вслед за ним и ужина.

— Что такое, булочка? — встревожилась бабушка. — Животик болит? Глистики?

— ХВАТИТ МЕНЯ ПАКОВАТЬ!!! — заорала булочка. — Я из-за тебя уродина!

И залилась злыми слезами.

Начались попытки похудения: от диет, раздобытых сочувствующей мамой, до обычного голодания. Также Катя записалась на фигурное катание. Именно фигурная тренерица была первой, кто помог ей по-настоящему.

— Манюня, послушай, — сказала она серьёзно. — Это не твоё.

— А что моё, сумо? — Катя снова заплакала.

— То, что в одном — недостаток, в другом — преимущество, — с улыбкой ответила та. — Моя подруга ведёт секцию современного мечевого боя.

Так Катя попала на СМБ, затем на бокс, и очень быстро достигла прекрасных результатов. Была у неё и нужная настойчивость, и достаточно силы. Ещё больше пришло с опытом. К финалу школы все стены её комнаты были увешаны грамотами, а полки уставлены кубками по каждому из двух видов спорта.

На выпуской вздыхающая мама одела Катерину в нежного цвета светло-зелёное платье, накрасила ей ногти и сделала отличный макияж.

— Хочу каблук.

— Но рост… — робко возразила мама.

— Плевать. Хочу каблук! — сказала Катя и превратилась в монумент.

Она бесстрашно подошла к самому классному парню, капитану школьной команды КВН, по которому сохли все старшеклассницы, и сказала:

— Когда объявят медленный танец, ты подойдёшь и пригласишь меня.

— Да ладно⁈ — ухмыльнулся изящный капитан.

— Пригласи-ишь, — протянула Манюня, внимательно глядя на него, — или тебя больше никто не увидит.

— Я всё никак не пойму, — сказал Жирный Стэн, аккуратно затушив бычок о край мраморной урны, стоящей у газона, кои теперь повсюду были разбиты согласно плазменной воле нового смотрящего, — мы теперь вне закона, да?

— Порядок и есть Закон, — терпеливо, как дебилу, пояснил Светила.

В миру он был физиком-нулевиком, а срок мотал за достовернейшую подделку янтаря. Светила сразу и безоговорочно проникся плазменной темой и быстро превратился в голос Вована Полпорядка.

Сусанна была в ярости. Она опробовала того, что сам пришел к Порядку, с великим изумлением нашла в нём собственное Правило и поняла, что рядом есть Правленые. Конечно, следовало слиться! Она почти вцепилась в это вожделенное человеческое скопление, как тут всё прекратилось — и рост, и бег, а ведь так славно ускорилось от выброса энергии взрыва. Щедрой, вкусной энергии, хоть и неПравильной, как все энергии, исходящие от этой новой, условно разумной формы жизни. Людей. Носитель тоже была человеком, и до сих пор частично оставалась, потому что бурно чувствовала, как никто из прежних носителей Правила. И те, кто составлял Правило, поражались ощущениям, упивались ими. Не знали, не брали, не пробовали, какую бы форму не принимал раньше Страж. Не просто исПравляли, но наслаждались в этом новом теле. Ах.

И вдруг простой безмозглый коготь неведомым образом устроил Стражу хитрую ловушку, и Сусанна туда угодила, как глупая человеческая девчонка, которой была недавно, или давно, она не знала, ведь категория времени больше не имела значения. Застряла щупальцем, хотя такого не случалось прежде, в коллективной памяти тех не хранилось ничего подобного. Казалось бы — отбрось щупальце и всё, свободна! Но она не могла и болталась на тесёмке толщиной в неделимое. Она знала, что Стража можно уничтожить, и порой какой-то Порядок прекращал существование, но пленить⁈ БДСМ оказался в новинку, чувство негодования носителя доставило острое наслаждение тем. Сперва Сусанна не понимала, но потом осознала — люди были прекрасной формой жизни, сытной, с развитой нервной системой, по ней и бежали наркотические чувственные импульсы, насыщаюшие кайфом тех. Больше людей в плоти Порядка — больше кайфа.

О-о-о, Сусанна дёргалась в путах, ещё как! Она протекала в землю, распылялась в воздух, накатывала волной, тянулась к людям каждым атомом плазменной плоти — всё напрасно. Лагерь, где осел мятежный коготь, обретший вдруг собственную волю, был так близко — просто возьми, как брала обычно. Она даже коснулась! Но что-то произошло, чего не мог объяснить убогий разум носителя. Сусанна чуяла нити плоти за смешной, несущественной преградой, там было много прекрасного материала, из которого вырос Порядок Стража. Они суетились: как целенькие, невинные, нетронутые, так и покрытые нитями плазмы. И в то же время проклятый лагерь оказался так далеко, что сколько бы она не тянулась — не могла достать. Что же, иногда следует отступить, перегруппировать силы, поискать лазейку в это запертое неведомым образом место, но и этого Сусанна не смогла сделать, вот и клубилась, беснуясь в твёрдой, жидкой и газовой формах.

— Успокойся, — велела она старой себе, до сих пор не изжившей вкусных эмоций. — Или не успокаивайся. Но думай.

И Страж перебирал маленькую память носителя, копошился в ней, выискивая то человеческое, что смогло бы объяснить происходящее, но знаний не хватало, ком-пе-тен-ций. Из подобного всплывали только никчемные ассоциации с сеансом жёсткого секса. Секс. Прекрасный источник эмоций, люди обожали его. При помощи секса носитель наращивала плоть, щедро распространяя тех, пока росла и крепла.

Сусанна сосредоточилась на прежней себе и мысленно потекла в защемленную, пленённую часть плоти. Пусть и с трудом, но протиснула в ловушку лицо и открыла глаза. Наконец смогла хотя бы заглянуть туда, куда стремилась.

Прямо перед нею стоял мятежный коготь, и мало того, что мятежный — неПравильный. Половина когтя была такой как надо, но вторая оставалась обычным человеком, мужчиной. В прежней её жизни она на такого и не глянула бы — грубый простак, худощавый, чуть сутулый, с широкими рабочими руками, но сейчас он казался Сусанне самым привлекательным, манящим, полным тайны. Как такое могло случиться? Что он знал особого, раз сохранил собственный профиль? Видно, тех было слишком мало, чтобы исПравить тело целиком. Однако, и они — частица общего. Тем более стоило слиться воедино.

Сусанна открыла рот и произнесла:

— Одно Правило, один Порядок, один Страж.

— Нет, — мужчина покачал головой. — Здесь свой Порядок.

Сусанна сжала зубы, впрочем, она и не ждала, что легко убедит мятежника.

— Ты — часть Порядка Стража, — продолжила пояснять она. — Мой коготь. Моя часть.

Мужчина задумался, прислушиваясь к чему-то в себе и, наконец, изрёк:

— Иной Порядок. Строгий.

Он ткнул себя в грудь янтарным пальцем, и только теперь Сусанна по-настоящему растерялась. Она вдруг поняла, что из краешка защитной плоти, из капли потерянного Правила и в самом деле развился новый Порядок, который не хотел возвращаться к ней! Этот мужчина больше не был когтем, но сам стал Стражом.

— Ты неПравильный! — упрямо сказала она, водя глазами по сторонам. — Мы должны делать одно дело.

Он молча смотрел, как она тянется взглядом, желая рассмотреть чем побольше пространства. Теперь Сусанне стали заметны его собственные когти, сцепленные тонкими нитями плазмы. Такого она и поглотила, так и узнала о них. Её Порядок полнился мощью, этот же был мал, но оформлен. Полон. Странно: по форме когти оставались людьми. Оставались совершенно нетронутые! Почему он не захватил их по праву сильного, не расширил плоть? Те словно ужились в человеке и с ним…

— Где ты взял нуль-плазму? — продолжала допрос Сусанна. — Тёмную воду для создания Порядка?

Она знала, что без тёмной воды те не войдут в силу. Как Страж Сусанна изначально носила знание, которым никак не мог владеть этот молчаливый получеловек. Она должна, просто обязана стать с ним единым целым, поглотить слабый Порядок…

— Милый, как там тебя, — губы вспомнили, как раньше улыбалась Сусанна Гольдман, Янтарная Леди, некоронованная королева иномирья: шутливо, одними кончиками, нежно и обаятельно.

— Полпорядка, — представился Страж.

А ведь красивый мужичок — шевельнулось несыто, ох как несыто в мыслях, она и не знала, какой из сущностей, старой или новой. Даже эта короткая эмоция доставила острое наслаждение тем.

— Послушай, Полпорядка, мир нуждается в исПравлении, — сказала она мягко. — Я знаю, что делать.

— Я тоже.

Она вздохнула, мученически закатывая плазменные очи, но женские ужимки не работали с другим Стражом.

— Мы с тобой вдвоём должны закрыть все дыры с чужеродной энергией, — Сусанна изменила тон. — Просто прикоснись ко мне, ты сразу всё поймёшь. Хочешь палец пососу?

— Я отбываю заключение, — презрительно, как ей показалось, пояснил мужчина, поводя плазменной рукой. — Все здесь Правильно отбывают заключение за неПравильные поступки. Каждый мотает срок. Так и будет.

— Идиот!!! — в ярости завопила Сусанна, не в силах сдерживаться при виде того, как жалко и ничтожно устроился этот Порядок, какую тупую цель выбрал Страж с его возможностями. — Очнись! Тобой рулит носитель! Ты стал приматом!!! Мы должны закрыть дыры мироздания, а, чтобы люди не сделали новых, надо решить вопрос радикально! Коснись меня!!!

Но Полпорядка не собирался касаться или отвечать. Он попросту развернулся и пошёл прочь, слегка сутулясь. Огромные чёрные руки появились сбоку и перед лицом Сусанны поставили ширму.

— Вернись! Куда направился, ублюдок⁈ — надрывались она, с ненавистью глядя в кусок простыни, закрывающей и прежде скверный обзор. — Отпусти меня! Отпусти!!!

С краю на белой ткани темнел расплывчатый казённый штамп: ИКСР-2. Сзади, за ширмой, пыхтели и перемещались — кто-то подходил и с любопытством очевидно, осторожно заглядывал, наблюдая, как она скрежещет зубами и пучит глаза. Слышалось дыхание и приглушённый говор.

— Ладно, ублюдки, — проворчала Сусанна. — Вам интересно? Конечно же, смотрите…

В мысли ей пришла забавная шалость. Остроумная шутка! Пикантный шарж! Задыхаясь от внутреннего смеха (и те смеялись, поражаясь, тоже), она потекла, меняя форму, вдавливаясь в крохотное оконце ловушки иной совершенно частью, пока глаза Стража вернулись к другим заботам — следовало послать когти выполнять новые задания…

В лагерном заборе, за шторкой, осталась пульсирующая, влажная вагина, с выпуклыми янтарными губами и сморщенной точкой ануса сверху.

С точки зрения Каа СКПП, полностью — Сборная Команда По Плазмоболу, просто тратила время понапрасну, но, возможно, она была нетерпеливой. «Терпение — добродетель муста», — вспомнила слова первой в своей жизни Матери Матерей и вздохнула. Рядом с босой ступнёй улитка сверлила аккуратную дыру в листке лопуха, чёрт знает какую по счёту, листок почти превратился в кружево. Каа быстрым движением сунула её в рот и, орудуя языком и зубами, высосала из ракушки.

Неподалёку лежал Натан Сергеевич, которого она про себя называла Цефалотычем — её жалость и надежда. Жалость — потому что обречённый, хороший по сути человек, хоть и старый. Был он лет тридцати, не меньше. Но старый — не значит плохой, все самки мустов это знали. Попробуй ещё дожить до тридцати! Каа сомневалась, что сможет. Много прожил — значит сильный, а сила Натана Цефалотыча была в уме. Он оказался настоящим, всамделешним школьным учителем, биологом, он знал всё, что ни спросишь, и относился к Каа с видимой симпатией, невзирая на уродство.

А надежда — потому что однажды (скорее бы!) из него вырастет новый супер-мега-цефалот, которого Крошик мог ускорить. Малыш выведет живую воду и ляжет спать, Каа немного украдёт, сбегает домой и снова напоит Белого. Старый друг был нужнее и важнее, чем учитель. Он оставался якорем в её оторванной от человеческого социума, болтающейся жизни. Он любил Каа любую, искренне и безусловно, не требовал бесконечно притворяться в отличие от той же мамы. Впрочем, в СКПП никто такого не требовал, даже стрёмная баба, а Крошик ещё и чувствовал прекрасно, всегда зная, где Каа находится. Она собиралась присосаться к нему подобно пиявке, стать паразитом, и регулярно красть необходимое старому другу лекарство. Ведь если Крошик снова уснёт (а он обязательно уснёт, едва появился возможность), ему станет плевать на небольшие нарушения воли божков. Значит Каа сможет брать воду всегда, Белый будет вечным. А большего и не надо. Однако, цель откладывалась из-за мерзкой плазмы. Сегодня Крошик снова попытался «связаться» с большими колониями сородичей, и снова не смог, хотя они по реке отошли довольно далеко от плазмы, этой колонии архаиков, а паразит Цефалотыча уже вырос размером с яблоко, по утрам открывался на солнце и сам ловил мошкару. А значит, должен был улавливать и посылать сигнал.

— Камень становится пылью незримой, — нараспев сказал Крошик, рассматривая колеблющийся вдали огромный янтарный гриб.

Ещё утром гриб двигался, но вдруг замер на месте, словно застрял, только дёргался, будто клубясь, стрелял во все стороны янтарной мошкарой. И каждая мошка была подобна чудовищу, разгромившему ферму.

— Во́ды небо в огонь бросают как жребий. Ничего постоянного нет средь миров, лишь Порядок — ру-учей неизменности вечной… Подставляй свой ку-увшин, странник, смело — ты дома.

Каа вежливо похлопала, а стрёмная баба сделала вид, что спит, хотя не спала, и читал Крошик явно для неё, сочинял, кажется, тоже. Про Каа он ни разу не сказал «красавица», а про эту говорил. Хотя красавица из Каа и в самом деле была так себе, из бабы по её мнению вообще некудышняя. Взять, хотя бы, фигуру, лишний вес. На Каа нет ни складочки, а эта — словно самка рогача, с мордой грубой, будто топором вытесали. С ирокезом, как мужик. Но особенно её бесила татуировка мозгоеда на башке. Ах ты гадина!

— Пародия на свободный стих, — со стоном садясь, произнёс Цефалотыч, спавший больше часа, — беспомощным гекзаметром, но с претензией на классицизм.

— И что? — вопросил Крошик с обидой в голосе.

Каа тоже бы обиделась. Но когда эти двое спорили, она молча слушала и пыталась запомнить. Иногда получалось, чаще — нет. Гекзаметр, классицизм…

— Ты книжный поэт, Бодхисаттва! С заёмными ритмами, смыслами и звучанием.

— Извините, но кто мне в голову-у кричал десять лет что ни попадя? — язвительно осведомился Крошик. — Что накричали — то и проду-уцирую.

— Так больше не кричат. — Цефалотыч осторожно ощупал твёрдые створки паразита на голове. — Хватит писать околофилософские вирши, говори, что нам делать.

— А кто бу-удет наводить критику-у — тот останется без обезбола.

— Почему вы называете Крошика Бодхисаттвой? — негромко спросила Каа, бесшумно подобравшись к учителю.

— Ему в голову насрали буддизмом, — непедагогично пояснил тот.

Кажется, он сердился на малыша. А за что? В чём тот виноват? Он такой милый. А больно Натану было бы и так.

Каа вздохнула и пошла к стрёмной бабе. Чтобы не пугать, заранее прорезала лицо, а то поначалу она Каа чуть не раздавила — очень нервная оказалась. У Красавицы были сломаны обе ноги, к счастью, роботизированный экзоскелет наложил ей шины и сам ходил, а Крошик уже успел попеть и поцокать на её ногах, но та всё равно страдала от боли и расходовала наркотики из аптечки. А может и от внутренних страданий.

— Вы будете рыбу? — спросила Каа, костяшкой пальца постучав в огромный экзоскелет, словно в окно машины. — Сырую.

— Да, бля, — ответила баба, поворачиваясь. — Я буду рыбу и всё, что у вас есть.

Красавица отличалась отменным аппетитом и, в отличие от Цефалотыча, ела всё подряд. Теперь Каа приходилось охотиться в два раза больше, чем раньше. Её временная стая постоянно ела, а добывать пищу никто не умел, кроме Крошика, но тот был слишком мал, а все остальные — слишком слабые.

— Для чего это? — с вызовом спросила она, показав на бесполезное теперь, разряженное оружие.

— Не все же мутанты, — сказала баба. — Для защиты.

— И как, помогло? — Каа положила возле раненой карася из утреннего своего улова и ушла.

Пусть сама чистит. Если Цефалотыч недолюбливал Крошика, то она сама — вот эту особу. Каа чудился в ней матриарх, кандидат на трон в их маленькой стае. Только вчера она была здесь единственной самкой, и вот, пожалуйста — соперница. Хотя, какая это стая. Так, сборище. СКПП.

Невидимая и тихая, она перебралась поближе к малышу. Цефалотыч сказал, что на самом деле он вовсе не малыш, а древнее существо вроде библейского святого из книжек отчима, владеющее нейротехниками и волновой физикой. Уродство на лице встречало Крошика, вздыбливая шерсть, словно тянулось навстречу.

— Пиздец, — со вздохом сказал святой.

— Что? — встревожилась Каа.

— Раз я не могу-у связаться с общинами, значит их больше нет, — пояснил Крошик. — Потому что волна работает. Дом кидает её далеко и правильно. И дело не в помехах от Стража.

Он тонко, еле слышно засвистел, печально и протяжно. «Дом живой, — подумала Каа, — значит и вода будет, скорее бы. Белый получил свою порцию практически перед катастрофой, однако хватит её не малое время…»

К ним подтянулся бледный Цефалотыч и уселся рядышком. Выглядел он скверно — уставшим и больным, хотя всё время либо спал, либо сидел. Она не понимала, для чего учитель нужен Крошику. Цефалотыч был тем слабым членом стаи, кровь которого не могла восполнить рану, как сказала бы Мать Матерей. Почему не отнять маленький дом, как щенка от соска, не прекратить мучения учителя из милосердия, и не отдать тело лесу? Но Крошик его зачем-то держал в живых, обезбаливал и замедлял рост дома. Наверное, так было надо, и Каа спросила:

— Рыбы? Я почищу.

Тот вяло отмахнулся и уставился перед собой. Смотрел на реку, на её бегучие воды, зеленоватые в глубине, но у берега, где песчаное дно, прозрачные и чистые. Она подумала, что учитель продолжает сновидеть, как делал тогда, когда Каа впервые увидела его. Он становился всё более отстранённым и странным, подолгу зависал, как старый наручный комп, у которого садилась винда. Под ногой резво проползла улитка, она же — коч, торопясь по своим неведомым делам: грызть лопухи или откладывать в корнях длинные слизкие яйца. Каа быстрым движением поймала её и высосала, затем увидела, что Крошик собрал улиток вокруг себя в дурном количестве и принялся обедать. Ел он не как Каа, а как муст — попросту разгрызал ракушку и сплёвывал осколки.

— Мы должны попасть к озеру-у, — сказал малыш, насытившись. — Там живёт пломбирный му-утант. У-у него кое-что есть, на что я очень надеюсь.

Он поднатужился и встал на задние лапки, впервые за всё время их знакомства, вздохнул и, опираясь на хвост, сделал несколько неуверенных шагов.

— Ты молодец! — ободряюще сказала Каа, как говорила маленькой сестре, и протянула руки.

— Глу-упая. Я старею, — сердито ответил Крошик. — Потому-у что бездомный. Я мог бы вырастить новый дом из Нафани, но не у-уверен, что Страж и его не отнимет ради воды и Хранителей, которые там поселятся. Архаики принимают Хранителей за своих и переподчиняют. Перепорядкову-уют. Надо что-то делать, пока Страж не разросся на всё мировое яйцо. Поэтому-у я терплю свою недопу-устимую старость, хоть и являюсь золотым генофондом без ошибок и болезней, а не как вы. Ну-у, кроме красавицы.

Кажется, не видать Каа женского первенства в этой сборной. Крошик был главным, как не крути, и лично короновал стрёмную бабу.

— Нам ну-ужен транспорт, — продолжил меж тем малыш и ткнул перепончатым пальцем в Каа: — Ты. Тихо сиди.

«Я всегда сижу тихо», — подумала она.

Крошик зажмуриться, приоткрыл пасть и беззвучно захохотал, посылая длинные волны, от которых шерсть на уродстве вздыбилась. Она уже знала, что так малыш обыскивает округу собственным внутренним локатором. Затем он запел и зацокал так нежно, что Каа захотелось подойти к нему и взять на руки.

— Можно использовать экзоскелет, — сказал Цефалотыч, очнувшись посреди песни. — Заряда батареи хватит на несколько прыжков или бег с препятствиями. Только придумать кабину, чтобы влезли все…

— Вот когда я у-усну, делайте что хотите, — Крошик погрозил пальцем, и снова принялся цокать.

Сперва она услышала вонь и напряглась всем своим существом, беззвучно встала, сливаясь с травой и листьями, готовая бежать либо нападать. Затем раздались шаги. Ветви подлеска затрещали, ломаясь под небрежными движениями огромного зверя, и шерсть на уродстве встала дыбом. Это был рогач, блудный самец из тех, кто достаточно вырос, чтобы стадо изгнало его за агрессию и беспокойство. Кольца роскошных рогов указывали на солидный возраст зверя.

Огромные самцы бродили по лесам и полям, неуязвимые в мощи, страшные в ярости, неудержимые в похоти и абсолютно дурные во время гона. Порой они находили друг друга и тогда вступали в битву, ломая лес, увеча соперника и круша всё вокруг. Если набредали на людей — растаптывали и расшвыривали оборудование, ломали и гнули технику, убивали тех, кого могли догнать, пока их не удавалось успокоить навеки. Даже стая уходила с пути одинокого рогача — слишком жёсткая шкура и мясо, слишком многие погибнут в бою. И Каа, будь она одна, тоже ушла бы.

Крошик ласково поцокал языком, и огромная зловонная туша медленно приблизилась вместе с сопровождающим роем мух и слепней. Маленькие, налитые кровью глазки рогоча подслеповато щурились из своих мохнатых век с бурыми ресницами. Он склонил к малышу огромную голову и фыркнул, отдавая брызгами вязкой слюны всё и всех вокруг, а затем грузно лёг на брюхо, словно вздумал вздремнуть минутку.

— О блядь, — глухо сказала Красавица изнутри своего боевого робота.

Защитное стекло взметнулось вверх, закрывая кабину с мягким человеческим телом внутри.

— Такси подано, — с поклоном в сторону бабы заявил Крошик и листом лопуха отёр слюни лесного гиганта со своей густой шерсти. — Прошу-у всех подняться на борт.

— Предки в озере ку-упались,

Камень Вечности нашли!

Сразу дакну-усы собрались

И толпой к нему пошли!

В камне выросли из споры

За четыре за лу-уны

Полноценный новый город,

И у-улитки как слоны!

Вот такое было чу-удо,

Вот такой вот поворот!

Век жить бу-уду — не забу-уду,

Спас родимый цефалот!

— Может хватит уже, а? — простонал Натан.

Лучик просочился откуда-то сбоку. Натан потянулся за светом, протискиваясь сквозь Ничто, и вынырнул в чистой воде старого пресноводного моря. В животе чесалось и щекотало удовольствие, словно он только что пообедал и теперь пребывал в благодатной сытости, плотно зажмурив створки. Кто-то чесал его изнутри, чтоб ему было приятно и сухо — Натан был обитаем. Впрочем, тревожное ощущение мешало кайфовать, словно в туалет хотелось. Натан поднатужился и выбросил бутон, выросший из споры в почке, только не наружу, а внутрь, про запас. Сразу опять захотелось есть и он схватил сосалом нечто вкусное и питательное, что ему предложили по первому требованию.

Вдруг в толще воды появилась тёмная точка рыбёшки. Малёк вырос, приближаясь, и прямо перед Натаном появилась огромная морда ящера. Любопытство и давняя любовь к ксенопалеонтологии боролись с тревогой, он смотрел во все глаза.

Ящер имел почти крокодильи челюсти, должно быть, умел ловко выхватывать рыбу из воды, и не только рыбу… Натан разглядел смещённые назад ноздри, наверное, имелось и вторичное нёбо, а значит, монстр мог дышать под водой. Наличие сагиттального гребня, в свою очередь, говорило о сильной шейной мускулатуре, необходимой для плаванья против течения. Это был уже третий вид ископаемых ящеров, которых он видел в памяти цефалота, почти четвертый, просто, как следует подумав, двух предыдущих он отнес к одному и тому же виду.

— Irritator challengeri кажется, — пробормотал Натан. — Сейчас вцепится…

Его уже кромсали подобные страшные челюсти, и всякий раз он просыпался в поту — нервная система моллюска болезненно реагировала на увечья, а Натан с нею сросся воедино.

Но ирритатор не успел вцепиться — что-то щёлкнуло, треснуло, вода вскипела и ящера отбросило от Натанова бока как от ксенозабора. Его самого тоже швырнуло назад, в Ничто, а оттуда в несчастное людское тело, страдающее вечной головной болью и нелицензированным аудио.

Шумело всё сильнее, по мере роста цефалота помех становилось всё больше. Иногда ему казалось, что он слышит чьи-то радио-эфиры, обрывки музыки и разговоров. Самое странное — говорили на фене, базарили по-блатному, что за дичь? Он никогда не сталкивался с АУЕ контркультурой и не разбирал половины. Порой Натан и понять не мог, что именно до него доносится: реальные далёкие звуки или отголоски снов. Сейчас, от тряски, мигрень особенно разыгралась. И, как всегда во время приступов, он обострённо реагировал на запахи. В нос ударила зловоние лохматой шкуры огромного травоядного и желудок скрутило пустыми рвотными позывами. Хорошо, что он отказался от рыбы этим утром.

— Опять? — с досадой спросил Бодхисаттва. — Пу-усти.

Лишь только что он щебетал, как птичка, о чём-то беседуя со спутницами. Малыш плескался в женском внимании как в детском надувном бассейне, и вот Натан обломал ему кайф. Цепляясь за шерсть, ноль-первый переполз поближе к нему, а после и вовсе вскарабкался на плечи для нового сеанса звуковолновой терапии, промежутки между которыми становились всё короче.

— Тпру-у-у, — недовольно сказал Бодхисаттва и зацокал, как птица, защебетал по-дельфиньи.

Стоило ему запеть Натану в ухо — рогач встал как вкопанный, тряска прекратилась, как и поездка, если так можно назвать мучения, которым ноль-первый подверг Натана. У Катерины в экзоскелете были рабочие амортизаторы, которые гасили резкие движения огромного зверя, неутомимо, легко и выносливо многие километры несущего на хребте боевого робота, двух людей и Бодхисаттву. Малыш с комфортом сидел на руке экзоскелета, а быстрая как мозгоед Каа ухитрялась даже перемещаться по бегущему рогачу со звериной лёгкостью. Страдал, судорожно цепляясь в вонючую косматую шерсть, лишь он сам. Но вот неприятное бесконечное аудио в голове стихло, мигрень убралась в ту каморку, где обычно сидела между приступами. Натан представил свою голову в виде школы с кабинетами, из которых выделил мигрени помещение под лестницей для хозяйственного инвентаря. Сейчас она там тихо возилась и не докучала. Память цефалота он представлял в виде огромной библиотеки с разными секторами, из которых он почти нигде не побывал, только в читальном зале.

— Но-о, пошё-ол, ретивый!

Рогач, до того меланхолично обжиравший колючий куст, тронулся резвой рысью. Натана дёрнуло, и пытка ездой продолжилась.

Хищники обходили несущегося гиганта стороной, чего нельзя сказать о слетавшихся отовсюду, стоило лишь перейти на шаг, мухах, некоторые из которых пребольно кусались и, как Натан выяснил, норовили отложить яйцо. Один из таких укусов, пришедшийся в основании пальца, подозрительно раздулся и адски чесался, а в небольшой открытой дырочке то и дело мелькало что-то живое и, подобно вечному аудио, нелицензированное. В конце концов микропоп тихим свистом выманил оттуда жирную белую личинку, гораздо большую по размеру, чем входное отверстие, и с видимым удовольствием съел.

— Ещё есть? Посмотри кру-угом. Не гоняй му-ух, пу-усть садятся, вку-усно.

Натан надеялся, что на пути не встретится другой рогач, желающий померяться силами, или, упаси господь, готовая к спариванию самка, от запаха которой транспорт безоговорочно слетит с катушек. Он поделился опасениями с ноль-первым, но тот заверил, что неприятностей такого рода случиться не должно:

— Я ему-у понизил гормональный фон, чтобы стал послу-ушным. Временная кастрация, понимаешь? Как вы даёте таблетку-у кошке. Он сейчас ничего не хочет, кроме бега. Бежит — и полу-учает у-удовольствие.

— Слава богу, — Натан с облегчением вздохнул.

Но, как говаривала покойница-мать: только вякшешь «слава богу» — как оно и на дорогу.

— Не трогать, не смотреть, не дрочить на неё, — объяснял Светила честному люду, живущему с улицы, и прочим зека́. — Ибо сказано: сегодня передёрнул ты, а завтра сунул — и кранты. Опасная шибко, и даже не баба это вовсе, а древнее существо, типа Высшего Вертухая.

— Беспределит, сожрать хочет, — добавил Жирный Стэн.

— В то время как Вован — мужик Правильный.

— Порядочный, — поддакнул Стэн.

— Так пусть добазарятся! — крикнул кто-то из зала. — С Вертухаем базарить надо, мусор мусору глаз не выклюет. На уступки там пойти, отдать территории, янтарём поделиться, открыть посольс…

— Ах ты ж пидор! — перебили его, Светила услышал звуки глухих ударов и вскрики.

В зале у окна заварилась и сразу стихла драчка.

— Нельзя с ней добазариться, — строго пояснил он. — Ей не нужен кусочек зоны или пара человек, она хочет всё и всех. Каждого из вас заберёт, кроме силикозников и прочих дегенератов, этих сразу под ноль. И если наши причастники сохраняют разум и личность, то своих она превращает в собственную тень и кроит что хочет.

— Беспредел!

— По факту этот Вертухай и есть воплощение Беспредела, а у нас тут Порядок, понимать надо разницу.

— Что делать-то, начальник? — спросил кто-то.

— Учиться жить в осаде, — серьёзно пояснил Светила. — Работы — непочатый край.

— Где сам смотрящий? — снова крикнули из зала. — Почему за него говоришь?

— Противостоит Беспределу. Практически смотрит в глаза его блядские…

Невзирая на проводимую воспитательную работу, у ширмы всегда было людно. Поглазеть на женское естество ходили по одному и компаниями, толпились, даже дрались, чтоб без очереди усталым глазом кинуть. Вован пытался представить, что было бы, прикоснись кто к торчащему в заборе бабьему сраму, сунь туда палец или член. Он спросил, что бы сделал на месте иного Порядка? По факту даже не Стража (сиречь Вертухая), а сущего Беспредела, который находился по ту сторону забора и в оном? Вован прислушался к себе и вслух произнёс:

— Продавить, поглотить, подчинить. Выплюнуть с целью диверсии.

Чтоб народ сдуру не проломил хлипкую шторку и, не дай бог, не соблазнился женской прелестью враждебного Порядка, Вован собственной янтарной дланью приварил к забору борированную дверь с нуль-точки, слегка прогнув посерёдке вихревыми токами. Обзор закрыл, но так Сусанну было не победить, не прогнать, не избавиться. Верь Вован ей хоть на йоту — отпустил бы восвояси, но он опасался снимать квантовую защиту, не имея гарантии, что Беспредел не хлынет внутрь, не пожрёт причастников Порядка, его самого и простой люд, не переподчинит. Потому двадцать четыре на семь Вован держал плазменными нитями зону под невидимым колпаком. Гипернулевым пузырём, как пояснил Светила.

Штука была могучей, надёжнее любой ксенозащиты, но имелся ряд недостатков: не только войти никто не мог, но и выйти, тем временем, как назло, будто других забот у Порядка не было, подошёл срок откинуться повару Азамату. Парень был глуп как пробка, готовил на грани съедобности, но верил в Порядок, а срок отбыл по чесноку, и Вован ломал голову, как его освободить, чтобы поступить Правильно. И повара отпустить, и самим не сгинуть в янтарном пламени Беспредела.

Тем временем Сусанна, запечатанная тяжёлой дверью и лишённая контакта с замкнутой экосистемой зоны, продолжала беситься: то наползала чудовищно разросшейся плотью на периметр, подобно огромной губке или живому желе, то отступала. Древний Страж учился жить с этим новым для него, странным явлением, пока не исхитрился накрыть всю территорию огромной, вызывающе-янтарной промежностью. Умом Вован понимал, что Беспредел, наоборот, удалился и тонко растянулся пузырчатым полупрозрачным блином, но благодаря оптической иллюзии казалось, что янтарный гриб максимально приблизился, более того — навис, отчего на лагере наступил вечный багряный закат. Дневной солнечный свет теперь приходил оранжевым и тусклым, а ночью, в свете фонарей, над зоной по невидимой преграде ползали огромные твари, подобные насекомым с безжизненными человечьими харями — всё, что осталось от причастников иного Порядка. Нет, не причастников — рабов. Или стриженых ногтей. Иногда какой-то «стриженый» замирал и пристально вглядывался равнодушным янтарём в Вована, и тот знал — его плазменными глазами смотрит Беспредел.

Однако, не только люди оказались в заточении, но и воздух, и сточные воды. Из-за квантового презерватива зона превратилась в замкнутую экосистему. Вода из артезианской полости, захваченной краем защиты, ещё поступала, однако канализационная труба забилась наглухо и по законам физики возвращала всё говно назад. И тут снова пригодился Светила: Вовану крупно повезло с этим парнем. Фальшивоянтарник организовал выкопку выгребного котлована, куда перенаправили стоки. Рядышком ударными темпами построили очистительную установку, теперь лагерь фильтровал собственные отходы подобно космической станции, отделяя дистиллированную воду от сухой твёрдой части, которой удобряли огород. Другая установка, самособранная рукастыми умельцами из промышленной вытяжки, чистила и обогащала кислородом воздух. Мозги у заместителя работали, энергии нуль-сосок давал достаточно, пищевые синтезаторы производили полуфабрикаты, пищеблок превращал их в завтраки с обедами, даже кино вечерами по-прежнему крутилось в актовом зале. Он подумывал организовать театральную самодеятельность — чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вражеской пропагандой. Пусть полезной ерундой займутся, только не пялятся на купол с ползающими по гигантской пизде насекомыми. Вован янтарной дланью помахал замершему в аккурат над ним ногтю Беспредела — привет, Сусанна…

Что-то хлопнуло сбоку и он обернулся. Это заместитель, физик, так спешил явиться пред янтарное око с очередной идеей, что чуть не растянулся, споткнувшись о бровку.

— Есть вариант с пузырём Василенко-Гейзенберга, — сказал Светила, едва приблизившись.

— Это что такое?

— Я так назвал своё изобретение, за которое сел, — пояснил физик. — Василенко это я, а Гейзенберг — основоположник вариативных вселенных. Вкратце — нечто вроде шлюзовой камеры, только квантовой, через вселенский туннель.

Вован почесал подбородок, осмысливая. Мыслительный процесс давался иначе, чтобы что-то осознать, требовалось прислушаться к себе. Понять, как отреагирует Порядок. Примет слова или отвергнет. Эти принял.

— Надо сделать ещё один маленький квантовый гандончик вокруг бывшей точки, — продолжил Светила. — Это и будет пузырь Василенко-Гейзенберга. Всё, что в этот пузырь входит, сразу подвергается квантовому дроблению, а так как квант не подлежит делению и есть неделимым, то воссоздаётся с точностью до последней цифры в числе Пи. Янтарь грёб килограммами.

— Всем известно, за что мотаешь срок, — кивнул Вован. — Но Азамат — живой человек, не янтарь.

— То-то и оно, — негромко сказал Светила. — Я не знаю, как чела скопирует: с душой или без. Живым он вылезет из пузыря или мертвее мёртвого. И ещё одно, не менее важное: в мир уйдёт квантовая копия повара, оригинал пока останется с нами.

Полпорядка осмыслил и уточнил:

— Двойник вылетает на другую сторону квантового пузыря, в нашем случае — в земную вселенную, а оригинал выбрасывает назад?

— Да. И ещё…

Он приник совсем близко к янтарному уху и зашептал еле слышно. Выслушав, Полпорядка отстранился и с интересом глянул на тощего лопоухого очкарика, владеющего тем, чего ни в прежней, ни в новой жизни не было у самого Вована — ярким и светлым разумом.

— Ну и как ты ментам попался такой умный? — с уважением спросил он. — На чём погорел?

— Я ж не обогащения ради, а научного интереса для, — пространно и неконкретно ответил тот, пряча взгляд.

— Что здесь случилось? — с ужасом спросил Натан Цефалотыч, обозревая покрытое мёртвым зверьём и кишащее мухами пространство берега.

Вдалеке виднелась неподвижно застывшая, брошенная людьми рыболовная баржа, возможно, тоже полная мертвецов… У деревянной пристани, в окружении снулой рыбы, качался привязанный катер рейнджеров. Лохматый крылан взлетел из-под ног рогача, и с криком спрятался в ветвях, за ним сорвалась целая стая стервятников, и учитель дёрнулся всем телом, выкидывая руки. Он так легко пугался, и был так слаб. На предплечье села муха и Каа шлепком убила насекомое, пока то не присосалось. Неизвестно что жужжащая тварь жрала до этого и где сидела, хотя, чего же неизвестно…

— Как я и ду-умал, — кивнул Крошик.

Выглядел он спокойным, о своей драгоценной целостности больше не переживал, значит и Каа бояться не стоило, но она всё равно насторожились, внюхиваясь в кисловатый запах, примешивающийся к падали, и каждая шерстинка на уродстве встала дыбом. Мать Матерей рассказывала про яд, которым отравили старую семью. Та верила в здоровую кровь, по человечески — иммунитет, думала, раз выжила сама — у мустов он остался, но Каа сомневалась: химия и яды работают иначе.

— Тпру-у-у! — скомандовал Бодхисаттва и рогач замер как вкопанный.

От резкого его движения у Каа заболело в боку — рана всё ещё давала о себе знать. Наверняка останется шрам. Вот вернётся она, воины и матери соберутся смотреть, станут цокать и вылизывать, а Каа скажет с равнодушным видом: «Ерунда, царапина», а потом поведает словно невзначай, как в одиночку прогнала старого монта. Эх, какой галдёж поднимется! Какая слава! Ну, почти в одиночку…

— Так что стряслось? — повторил учитель.

— Это ты мне расскажи, — на полном серьёзе произнёс Крошик, значительно глядя на него.

— Повреждений на трупах не вижу, кроме как от насекомых. Какая-то болезнь? Надо брать пробы воздуха, почвы, воды…

— Воздух в норме, — сказала Катерина, глядя в свой наручный комп. — Сидите здесь.

Цепляясь за шерсть, она съехала со спины рогача, и с грохотом подошла к ближайшему, раздутому крокодилу, затем к валуну, покрытому зеленоватым налётом. Опустила забрало шлема, поднесла анализатор.

— Кристаллики солей серной кислоты, — сказала вскоре, — и пожухлые камыши. Словно прошёл кислотный дождь.

— И? — Крошик явно хотел чего-то добиться от Натана.

— Да не знаю, — развел руками тот.

— Что смертельно для всех, кто дышит? Ну-у?

— Сероводород? — предположил Цефалотыч. — Он смешивается с влагой и получается слабая кислота. Действие длится недолго, пока облако не рассеется и частично не гидролизуется в кислотный туман. Катя! Возьми пробу воды!

— Так ты, Нафаня, не нау-учишься дом использовать, — вздохнул Крошик. — А ведь там свои анализаторы, да покру-уче ваших.

Он положил рогача, спрыгнул, и Каа, морщась от боли в боку, слезла вслед за остальными.

— Повышенный уровень аммиака, сероводорода, нитритов и фосфатов, а также содержание углекислого газа и растворённого органического углерода, — прочитала Катерина с экрана своего компьютера. — Короче, трупный бульон, а не вода.

Немудрено — не только крокодилы да стадо ксенокоз погибло, весь берег был усеян мёртвой рыбой, большой и малой, выброшенной равнодушными волнами. И шерстистые бегемоты — славная, но редкая добыча, с нежным мясом, чуть пахнущим тиной.

— Если тут были твои сродники, они все вымерли, — сказал Цефалотыч. — Соболезную.

— А вот и нет, — возразил Крошик. — Наоборот. Поселение выжило, поэтому-у все вокруг и сдохли.

— Здесь невозможно находиться. Смердит. Мухи. Голова болит…

Цефалотыч мученически поморщился.

— Ничего, сейчас приню-ухаешься и запах пропадёт…

Катерина стала с грохотом ходить, осматриваясь, и повсюду тыкая анализатором. Рогач принялся меланхолично пастись, обдирая хвойную лиану с ближайшей секвойи. Крошик же встал у кромки воды, приоткрыл пасть и тихо загудел, пуская волну. Он так долго гудел, осматриваясь, что Каа успела в самом деле принюхаться, затем соскучиться и, как-то незаметно для себя, притулилась к Цефалотычу. Тот отстранённо погладил по голове, как она сама порой автоматически гладила молодняк, ищущий внимания.

— Соскучилась за родными? — спросил он.

— Нет, — подумав, ответила. — Какие они мне родные? Они нормальные. А я урод. Люди никогда меня не примут.

Учитель вздохнул.

— Болит в боку?

— Ерунда, царапина.

Однако, Каа знала, что случись сейчас бой — она будет бесполезной.

Тем временем Крошик вдоволь нагуделся и вернулся со значительным выражением морды.

— Эй, кожаные, — сказал он. — Слу-ушайте глас му-удрости. Сейчас мы с тобой полезем в воду-у.

Он ткнул в Каа перепончатым пальцем.

— Исключено, — отрезал Цефалотыч. — Рана не зажила, а тут одни гнилостные бактерии. Сепсис обеспечен.

— У меня заряд кончается, костюм почти разряжен, сдохнет аккумулятор солнечной батареи — уйду на дно с концами, — сказала Катерина, приблизившись и нависая сверху. — А девчонке нельзя, она несовершеннолетняя.

Внутри у Каа всё вспыхнуло, как лесной пожар от удара молнии, неконтролируемо и стихийно. Крошик нуждался в ней, а эти не пускали. От него зависило всё! Крошик был Матриархом, а эти — просто балластом в трюме корабля, и они смели возражать…

— Я пойду! — Каа со злостью вскочила, игнорируя боль, и ринулась в гнилую зловонную воду, но самую чуточку не успела — огромная металлическая рука экзоскелета вцепилась в плечо и Каа забилась, впустую царапая скрепления.

— Ты. Несовершеннолетняя! — отрезала стрёмная сука. — А ты болван, либо подлец, — она ткнула железным пальцем в Крошика.

— Я⁈ — оскорбился тот, в гневе пуча чёрные глазки-пуговки. — Это я разбу-удил архаиков⁈ Это я навертел дыр в скоролу-упе и поставил мировые яйца на грань катастрофы? Я вашу у-уёбищную расу-у от Стража спасти пытаюсь, а вы мне козни строите?

Шерстка на загривке Крошика встала дыбом и начала потрескивать, уродство на щеке Каа яростно вздыбилось, даже рана внезапно болеть перестала, так она возбудилась.

— А ну-у-у сними, — он показал на повязку.

Как поспешно распустила бинт свободной рукой и взглянула на свежий, прекрасно сросшийся шрам, чуть выделявшийся на фоне серо-жёлтой, как намытый волнами песок, коже живота.

— Адаптивная регенерация, — прошептал Натан Цефалотыч. — Я читал.

— Ну-у всё? Мы — в озеро?

Но теперь железная рука схватила его самого и подняла за шкирку, словно кошку.

— Вы никуда не пойдёте, — упрямствовала стрёмная баба, почему-то возомнившая себя главной, — пока ты всё не объяснишь.

Крошик мученически закатил свои пуговки и оскалился всеми острыми зубами. К такому непочтению и недоверию он явно не привык.

— Я тебя у-укушу! — завопил он. — Всех переку-усаю! У-ужалю ядом! — он яростно замахал лапками в воздухе. — Прокляну-у!

Каа знала, что шипы в основании большого пальца, носимые его народцем, пока были мягкие, а железы пустовали. Крошик это тоже, наверное, вспомнил, потому что тут же сдался и повис пушистым и толстым тельцем.

— Ну-у ладно. Что вы хотите знать, черти, изверги, дети сатаны? Только время теряем.

— Что случилось с озером и его окрестностями? — спокойно и строго спросил Цефалотыч, словно вызвал к доске двоечника.

— Хранители знают о Страже, — сказал Крошик. — Они у-услышали архаиков. Это как нашествие варваров на Рим, понимаете? И большие колонии спрятались, чтобы их не перепрошили.

— Где были колонии прионов?

— Хранители почвы — в Слезе Первожены, по-вашему-у — в трованте. Хранители крови — в моём народе и его домах.

— Что с ними стало?

— Дома закопались в землю — с досадой сказал Крошик, недовольно раскачивая хвостом и лапками. — Пу-усти, это оскорбительно. Забу-урились. У-ушли в дно и ниже. Создали впадину-у и спрятались, чтобы пережить нашествие. При бу-урении выделился сероводород в большом количестве, это рыбу-у с бегемотами и у-убило. Теперь это поселение бу-удет в спячке сотню лет. Они так делают во время катаклизма. Ты должен знать! Как ты останешься жить вечно, если не можешь сплавиться с памятью дома? Он видел забу-урение…

Металлическая рука отпустила Каа, и та с досадой отскочила на приличное расстояние, сливаясь с камышами. Крошика тоже поставили на землю.

— Животных твоему народу не жаль, — заметил Цефалотыч.

— Конечно жаль, но они не у-узнают, — заверил Крошик с негодованием. — А Хранителям лу-учше известно, кого спасать от архаиков. К счастью, они забрали не всё. Кое-кто мне очень нужен.

— Кто бы он ни был — он мёртв, — сказал Цефалотыч, указывая на лежащие неподалёку безобразно раздутые туши редких шерстистых бегемотов.

— А вот и нет! — сердито возразил Крошик, встряхиваясь всей шубкой. — Он на искусственном жизнеобеспечении, как был я. Один цефалот остался.

Крошик опустился на четвереньки, так ему было удобнее, и стал расхаживать туда-сюда по берегу, обходя мёртвую рыбу.

— В нём спит игрушка Первотворцов, Глотка Су-ути. Она как гусеница, понимаете? Ест, ест, ест, а потом оку-укливается, и одни Первотворцы знают, что полу-учится в итоге. Может — хорошее. Может — плохое, тогда держись. Этой гу-усени доесть не дали, у-уложили в лову-ушку. И это, как раз, очень хорошо, потому что нам ну-ужна Глотка, а не ку-уколка, или Тот Кто Вылу-упится.

— О, блядь… — сказала стрёмная тётка с матриархальными претензиями. — Метаморф. Мне рассказывали давно, ещё в учебке. Разве его не съели мозгоеды? Господи, так вот что…

Она поискала глазами Каа и, разумеется, не нашла. Уродство встало дыбом, щекоча ладонь.

— Мы съели его, — негромко сказала она. — Все ели, и я тоже. С тех пор стало так…

— Одну-у часть — возможно, если гу-усень поделилась, — терпеливо пояснил Крошик. — Но вторая, у-уверяю, жива-здорова. Если Глотку Су-ути можно назвать здоровой…

— Тем более не пущу. Это существо крайне опасное, — строго сказала Катерина.

— Не для меня, — возразил Крошик. — И не для неё.

Каа опустила руку и обнаружила свою локацию, показав спутникам ненавистное уродство, стоящее дыбом до последней шевелящейся серебряной шерстинки.

— Для Глотки она — своя.

Каа ненавидела день, изменивший её навсегда. Её бросало дрожь от одной лишь мысли, что она снова, в одиночку, лицом к лицу столкнется с монстром, уложившим большую часть семьи. Но Белый-то остался. И он нуждался в живой воде. И если для этого Крошику нужно поднять со дна озера серебряного монстра, Каа готова помогать.

— Я в норме, — сказала она Катерине, проявляя лицо, и старательно делая его не слишком бледным — хорошо спряталась. — И я пойду с ним.

Крошик был убедителен и вскоре Команда По Плазмоболу разделилась: учитель под охраной стрёмной бабы остался на берегу (малыш велел им спрятаться, как заботливая мать — детёнышам), а они отправились «на встречу-у смерти», как пафосно заявил он же, с оговоркой, что смерть придёт Стражу, а не им.

Ха! Ерунда. Умереть Каа не боялась. В отличие от Крошика ей казалось, что она неуязвима, практически бессмертна.

— Гнилая вода только у-у берега, не бойся, — шепнул малыш, — и гу-усень почти не страшная.

Он посмотрел на прекрасную форель, превращенную в скопище гниющего белка, и горестно вздохнул, вечно голодный.

— Скоро прилетят птицы, принесу-ут икру на лапах, заведётся рыба и у-улитки. Потом свалится с водопада ящерица, отложит яйца, постепенно всё станет как раньше. А что редким было — то в садках забрали, мы всегда так делаем…

Он рыбкой нырнул с мостика рейнджеров, Каа сделала глубокий вдох и последовала за ним, прыгнув в чуть тепловатую, вонючую воду. Очень быстро, едва гниль осталась позади, она обнаружила, что с трудом поспевает за ловким, очевидно, приспособленным к жизни в воде Крошиком. Сама она трижды всплывала вдохнуть воздуха, но беспомощный на берегу малыш — ни разу, словно открылись жабры, хотя, наоборот, его носик закрылся крохотными перепонками.

Они плыли в толще воды, не встречая и малька, только пожухлые, словно вареные водоросли шевелились от подводного течения. Рана, хоть и зажила сверху, всё ещё болела внутри, от слабо сросшихся мышц, и Каа старалась не делать резких движений. Наконец они достигли пустого подводного плато, словно вскопанного огромным подводным трактором. Каа сразу поняла: именно здесь ушло под землю поселение аборигенов, и поразилась его размерам, и тому, насколько апокалиптически торчали вверх остаточные корни цефалотов, словно руины после бомбежки. Ил уже осел, вода стала прозрачной — успела очиститься, и Каа осматривалась на последнем вдохе.

Что-то круглое торчало на самом краю плато: там рос довольно большой, хоть и покорёженный, криво сросшийся цефалот, очевидно, протекающий, испускающий струйку пузырьков. Они подплыли ближе и малыш, приглашающе махнув перепончатой лапкой — вэлкам, — ловко пролез между лепестками. Каа протиснулась вслед за ним и провалилась в нутро моллюска, вслед за нею плеснулась вода, и створки снова слиплись. Здесь был воздух, и она, наконец, смогла отдышаться.

На секунду ей показалось, что она в стародавние времена пришла к Крошику красть живую воду, хотя росло гораздо меньше сберегательных пузырей. Всего лишь два: основной и побочный, рядом. Цефалот давал течь, на дне плескалась вода, но воздуха продуцировал достаточно, чистого, полного кислорода, как в лесу. А когда малыш испражнился в сосало — ещё и огоньки по стенам побежали.

— Мокровато, но пока присаживайся, — по-хозяйски сказал он. — Надо осмотреться.

Каа не стала садиться, а по привычке слилась с мясистой розовой стеной моллюска, по которой лениво ползала губка. Она во все глаза смотрела на огромный пузырь в боку цефалота, в котором крепко спал серебряный зверь с телом вурдалака и длинной мордой ветерка. Такую лапу она и грызла, о-о-о, ей не забыть вкус его мяса, зловонного и жёсткого как резина. Такая же шерсть, как покрывала большое спящее тело, сейчас шевелилась на её собственной щеке, только зверь был иным. Сразу стало ясно — он совершенное зло, а не карикатурный монстр. Такой стаю уложил бы до последнего мозгоеда. Но что в его пузыре, живая вода? Она сможет сюда ходить со шприцом? Ей не надо ждать, пока уснёт Крошик?

Тем временем малыш ткнулся мордой в усики цефалота, словно задремал ненадолго, и сразу проснулся и загудел, хохоча от радости.

— Вот у-умный пломбирный Николай! — сказал он. — Мамкин химик. Он приду-умал как всякое ну-ужное делать, совсем как шаман. А что ещё приду-умал?

Крошик на четвереньках проковылял к небольшому пузырю, очевидно пустому, и ткнул в него когтем. Оттуда вывалился свитый в трубочку лист водоросли, покрытый чёрной плесенью. Нет, испещренный знаками! Каа присела на корточки и с любопытством взглянула — лист был исписан, вроде как, буквами.

Крошик с недоумением посмотрел на него, перевернул вверх ногами и снова посмотрел, затем понюхал и даже попробовал на зуб.

— Ну и что он написал? — спросил, протягивая странное письмо.

Каа повертела хрупкий лист в руках, силясь что-нибудь понять, но не смогла разобрать ни слова.

— Возможно, писали на неизвестном языке аборигенов…

— Это на медицинском! — с негодованием сказал Крошик. — Врачебный почерк. А у-у нас ни одного аптекаря для перевода нет. Дай сюда.

Он выхватил водоросль, скомкал, затолкал себе в рот, и принялся сосредоточенно жевать, зажмурившись и морща нос.

— Фернила каракафифы, — прошамкал, — горфит…

Он с видимым отвращением проглотил волокнистый комок и застыл с закрытыми глазами, ожидая невесть чего, и Каа ждала вместе с ним, поглядывая на огромную биокапсулу с телом виноватого во всём врага и… Родственника. Такого же урода, как сама.

— Это пиздец, дорогое письмо, — сказал Крошик вскоре высоким, резким голосом.

Кажется, прочесть можно было и таким образом, Каа никогда не догадалась бы сама, да и не поймала бы электромагнитных импульсов. А он поймал.

Намедни шаманке Сью пришли мозговые послания от прионов. Да что шаманке! Все слышали, хотя тровант не трубил, но шептал довольно громко, мол, грядет опасность, надо прятаться. Что за опасность — никто не понял, но все активизировались. В кувшинку совета стали стаскивать самое ценное барахло, растения, рыб да улиток на развод, превращая его в подобие Первоприюта. Больше никто не собирал водоросль, все только и делали, что испражнялись в общественный цефалот. Принудили меня участвовать и отдать детку хищной губки. Забили его шишками, кои сберегательные капсулы, и всё равно не всё влезло. Ну, тогда старейшины и говорят — освободи ёмкость, забери отсюда своего товарища. В смысле, Макса. А куда мне его забрать, скажите на милость? Да хоть к себе домой. Как говаривал Элвис Пресли: твой ребёночек — тебе и баюкать.

Ну уж нет, дорогое письмо! Бобик, конечно, знатно разожрался да разросся в последние годы, даже выбросил второй этаж, если можно так выразиться, но спать в катаклизме вместе с Паркинсоном я не собирался. Вот вы себе хотели бы такой подарочек, а? Положим, своему семейству я присню что угодно, но ему⁈ Затем, не факт, что Бобик не засбоит, вырабатывая дофамин, когда закончится сахарный тростник, и Макс не восстанет как вампир из гроба, не начнет нас, спящих, жрать. Он же придурок.

Первым делом я отправился к старухе Сью. Как принято, ссыкнул в сосало её цефалота, затем сел на ложе и стал наблюдать, как она суетится, прихрамывая, пересматривает сберегательные капсулы.

— Давай Паркинсона у тебя расположим? — предложил я шаманке, но та лишь рассмеялась: у-у-у.

— А я с вами не пойду, — сказала она.

— Как это? — у меня всё внутри похолодело.

Даже не знаю, дорогое письмо, как пояснить, почему так испугался, отчего ускорился мой пульс. Но реально почувствовал дурноту, и тут меня каждый поймёт, переживи он мои прежние грустные приключения.

— Потому что умираю, — скрипит.

— Чего это ты умираешь? — говорю. — Дай-ка я тебя осмотрю, открой пасть. Скажи а-а-а. Где твой пульс? Что болит?

Может у неё инфаркт или деменция, так я любые препараты из говна с водой в цефалоте выращу, может, не сразу получится, но хоть попробую.

— Моё шу-у подошло к концу, — спокойно сказала шаманка.

— Да не пизди, — испуганно возразил я, — ты же ходишь нормально, кушаешь тоже, вон, улиток как херачишь. Может я пожрать тебе пожую, и дело с концом?

— Нет, ду-ушнила, — протянула мерзкая старуха, — завтра вы меня похороните в корнях. Хранители сказали готовиться к встрече с Первотворцами.

— А мы как? На кого ты общину оставишь? — лапа сама по себе потянулась к яйцам и почесала их, отчего под шкурой разлился кувшин спасительных после стресса эндорфинов.

Да, дорогое письмо, я снова ходил с яйцами, в третий раз, причём опять с двумя. Очень Тенго плодовитой оказалась, я даже избегать её начал по примеру джентльменов, но не остерёгся, перебрав камышихи, к вящей радости дикарского сообщества. Младшие мои дети, Вова с Йосей, рождённые в озерной общине, уже ходили на задних лапах и перебрасывались искрами, больше в шутку, чем всерьёз, а старшие, Карл с Кларой, принесённые из первоприюта, давно на ласту стали, гоняли ящеров и даже подрабатывали на сборе улиток. В основном, конечно, гиперактивная Клара, в то время как Карл больше склонялся к созерцанию пузырьков и просмотру цефалотовых снов. Однако, оба являлись искрителями, о чём старейшины с гордостью транслировали во все другие общины, коих в радиусе кувшинки совета насчиталось шесть, а вообще в мировом яйце, по словам голосистой старейшины, было до сотни. Из всех шести пришёл запрос на искрителей, включая маленьких и не рождённых. Общины наперебой обещали прислать делегации шаманов и со всем комфортом принять к себе кого угодно, хоть самца, хоть самочку, в обмен обещали немеряно срать в наши цефалоты и самых редких домашних животных. В одной общине разводили кистепёрых рыб высокой жирности — те грозились одарить мальком, в другой — мелких ползучих тровантов, очень нужных в быту и религии, да что угодно за детей давали, только отпусти. И Клара была готова хоть сейчас пуститься в путь-дорогу, в то же время Карл умолял его не трогать. Рановато из гнезда выбираться, считал я, пусть хоть до пятнадцати лет в Бобике посидят. В общем, я уверенно шёл на почётного яйценосца по количеству и качеству потомства. Каждый встречный дакнус в лапы кланялся. Помрёт старейшина, родивший восьмерых, — и место моё. Но как я рожу без шаманки⁈ Нет, нет, не-е-ет, быть съеденным не хотелось…

— Хранители сказали, придёт другой шаман, — проскрипела Сью.

— Куда он придёт, скажи на милость? — воскликнул я. — Если поселение уйдёт под землю, как вы говорите, он что, к нам пробурится? Затем — откуда он придёт, если сверху развернётся апокалипсис?

— Хранители управят, — кивнула злодейка, как ни в чём не бывало продолжая складывать в сухой пузырь особые, изогнутые ракушки, очевидно пустые. Из них шаманка делала слуховые рожки для стариков. Носила такой рожок за ухом и она сама.

Глядя, как уверенно, хоть и медленно она перемещается по своему пупырчатому цефалоту, я задумался.

— А что Хранители говорят по поводу срока грядущего забурения? — спросил затем.

— От ка-та-клизма зависит. Может и на сто зимних солнц, — она пожала плечами. — Будешь себе лежать, чесать яйца и сновидеть кожаную чушь, как в конце прошлой зимы, когда ты всем приснил су-ухопутного монстра, да так, что жена усы спалила.

В самом деле, был грешок, примерно в марте я не удержался от пересмотра «Нечто», за что опять был руган всеми, на сей раз включая детишек, Тенго и моих джентльменов. Никому кино не понравилось, даже Карлу, а уж он смотреть что угодно готов.

— Обычная спячка, но длиною в сотню низких солнц? — уточнил я.

— Типа того. А как проснёшься — тут шаман и явится. Ну-у давай, плыви куда плыл, мне наследнику ещё яды заготовить надо и выпрямляющие водоросли. А то он придет с пустыми лапами и пустым домом.

Старая Сью и в самом деле померла на следующий день, предварительно оповестив каждого дакнуса в поселении. Легла у окна и отправилась к прионам самым мирным образом. Соплеменники собрались её хоронить, и сперва оттащили на тровант. Там много радовались, пили камышиху и жевали водоросли, приготовленные на поминки самой покойницей. Катали в пьяных ртах улиток и рыбу с камнями, пели, в общем, всем племенем на трованте отрывались, даже танцевали. Потом замотали шаманку в стебли трав и отнесли к корням цефалота совета. Огромный моллюск опутал крохотное тельце, подмял под себя и погрёб в иле, в основании. Никто не грустил. Даже яйценосцы, коих кроме меня в общине было семеро, особо не переживали — все приветствовали уход Сью к Первотворцам. Но кое в чём старуха ошиблась — при забурении её тело опустится, пожалуй, с нами вместе.

Тем временем оставался вопрос, что делать с дурацким Паркинсоном, и я решился на крайние меры: перенести его в самогонную кувшинку. Тем более, что многие в общине за прошедшие годы наловчились камышиху выдаивать дома, эксклюзивом она больше не являлась — болтливые джентльмены растрезвонили секрет сахарного камыша.

Как можно вскрыть сберегательную капсулу, не потревожив неуправляемого Макса? Я и тут исхитрился: объяснил цефалоту, что надо вытолкнуть пузырь в целом виде, отсоединив от себя как детку, и предварительно набрызгав туда побольше дофамина. Я вспомнил детский пляжный аттракцион — кого-то помещали в прозрачный шарик, и счастливый малыш качался на волнах, прыгая внутри. Только Макс не прыгал, а крепко спал. Проснись он — пузырю конец, а нам — морока…

Под присмотром Тенго я с джентльменами оттащил капсулу в кривой цефалот, отлучённый от общих корней, поместил в самогонную выемку и перепрофилировал с этилового спирта в нужный формат, а уж затем вскрыл один пузырь и зарастил другим. Джентльмены до отвала закормили кувшинку сахарным камышом, про запас, а пишу дорогое письмо я на случай, если придёт Женька, или кто другой человеческий, не умеющий смотреть цефалотные сны.

Ребята, не трогайте этот пузырь. Не будите лихо, пока спит тихо. Вам не справиться с ним, не подчинить, не уничтожить. В неумелых лапах Паркинсон — тот ещё геморрой. Лучше подкиньте в сосало сахара, и пусть дрыхнет, пока не сдохнет цефалот, надеюсь, я этого не застану. В любом случае помните: поднимете Макса — и мой «ребёночек» станет вашим. Так что желаю удачи и победы над тем, с чем вы там ебётесь, а я пошёл чесать яйца — и в катаклизмовую спячку. Превосходные сны, по слухам, заготовлены.

Крошик открыл глаза и во все свои острые зубы улыбнулся, глядя на Каа так радостно, будто ожидал славное приключение.

— Ну-у давай, — сказал он. — Вскрывай пу-узырь на счёт три. Раз, два…

Оборудка появилась словно сама по себе. Всё как полагается: в прорезиненных чехлах, в разобранном виде, с технической документацией — дорогая и новая — муха не еблась. Вдруг надулся уже виденный всеми пузырь, и ну выплевывать портативные установки, и были они почему-то замороженные, покрытые инеем, словно хек, забытый в морозилке. Вован, которого причастники плоти позвали сразу, едва сосок выбросил пузырь-Освободитель, просто протянул руку и, тужась от тяжести, перетащил на эту сторону сперва одну прибуду, за ней и остальные.

Светила чуть не плакал от счастья:

— Сработало! — бормотал он после, перебирая чертежи и схемы в кабинете бывшего начальника лагеря, где весь стол устелил бумагами. — А это что?

Он глянул на какую-то бумаженцию и схватился за сердце. От подручного ощутимо пахнуло болезненной радостью.

— Что там? — спросил Вован.

— Личное письмо, — пробормотал Светила, но листок протянул.

Когда его посадили, жена, конечно, развелась, но она, по словам Светилы, и так бы развелась с ним из-за несоответствия политической и социальной позиции, однако, пока работала нулёвка, письма с воли он получал, как и чай с сигаретами, жалела, а жалость — страдающая сестра любви.

Звали бывшую жену Мария, в девичестве она тоже носила фамилию Василенко, что было крайне удобно — документы не пришлось менять. Была она математичкой с кандидатской степенью. Именно жена в стародавние времена разработала для Светилы математическую модель его установки.

«Василенко, зараза, — писала жена, — кончай свои антинаучные опыты. Тут такое из-за них происходит… Ты не пузырь Василенко создал, а Грыжу Василенко! И теперь в щель между грыжей и нулевой турбулентностью прёт субстанция N и высасывает энергию со всего земного шара, включая атмосферную. Пытались взорвать — оно только больше разрослось. Ты, конечно, никого слушать не будешь, тем более меня, потому и не сложились отношения, но не забудь, придурок, про котангенс нуля, как отца родного прошу, не забудь!»

— Плохо дело, — только и сказал Светила, — походу у них энергетический кризис там, на земле…

— С чего ты взял? — спросил Полпорядка, возвращая письмо.

— Зараза, придурок, отец родной, — перечислил Василенко. — Это очень крепкие слова для Маши, и весь тон такой шутливый, а значит крайне нервный…

— Беспредел пролез через нулёвки на ту сторону, — заметил Вован. — Субстанция N…

— Плохо дело… — повторил Светила. — И чехлы эти замороженные…

— А это почему?

— Значит, возле бывших точек — холодина, чуть дальше должно постоянно дождить. Сидят, походу, в полной темноте, только молнии.

Светило почесал затылок и подоткнул очки повыше.

— Могут наспех запустить криоядерные станции, — вслух раздумывал он, — но те придётся изолировать от сетей, раз уж Страж сосёт электричество из бывших точек.

— Непорядок, — сказал Вован, прислушавшись к себе. — Народ, наверное, в полном ауте, нихера ж не работает.

— Факт, — кивнул Светила, — только в защищённых бункерах, где смогли натянуть защитные резинопластовые плёнки…

Он с особым рвением принялся дальше рыться в присланных технических документах, раскладывая схемы уже и на полу.

— А это тебе, — сказал затем, протягивая очередной папирус.

Полпорядка с любопытством взял казённое письмо на гербовой бумаге, прочёл и нахмурился, прислушиваясь к Правилу внутри себя.

— Администрация решила меня поставить под контроль, — сказал он Светиле. — Кнутом не могут, пряником решили… Пишут, мол, амнистировали, НАЗНАЧАЮТ начальником колонии и переводят на поселение. Вот копия приказа…

— Что будешь делать? — не отрывая взгляда от схем сборки, спросил Василенко.

— Ничего, — Полпорядка скомкал бумаги янтарной рукой и бросил в угол.

Приказ так и осталась там лежать, убирать его Вован запретил.

— Порядок нельзя назначить, — сказал он сурово. — Порядка можно только достичь. Буду сидеть от звонка до звонка.

В самом конце, в дополнительном резиновом гондончике нашлась и флешка с обычным набором новостей, которые лагерь раньше регулярно получал и транслировал контингенту. Вован демократически включил её в актовом зале, и пожалел о том, что вообще увидел.

Светила был прав: человечество переживало свою страшную пору.

Беспредел, он же субстанция N, как его окрестили в миру, вылез из нулевых точек — камеры показали оцепление из нацгвардии вокруг какой-то местности. Сперва выпирал из блокированных, которые аварийно закрылись. Вован примерно знал, как Сусанна это сделала — послала причастников своей плоти. «Ты мой коготь, — твердила она Вовану. — Часть моего тела. Ты — мой». Вот эти когти точки и задрали, оставив лишь соски, как сделал он сам. А потом из рабочих точек потекла янтарная масса и сразу облепила энергоотводы, начала сосать из них ток. Круг точек, откуда вышел Беспредел, всё ширился, через неделю протекла самая крайняя, в Австралии, в национальном парке. В новостях показали кенгуру, замерзающих в снегу.

Вокруг станций и в самом деле резко упала температура, бушевали снежные грозы, с неба падал разлапистый снег, мело, будто в антирождество. Потрескивая разрядами, крохотные искры собирались в большие ветвистые молнии, уходящие в глубь клубящейся янтарной плоти. Климат на матушке Земле взбесился: повсеместно грозило, шли проливные дожди. Но хуже всего было то, что люди, привыкшие к дешёвым благам, принимающие как данность пищевые синтезаторы, остались без ресурсов. Города превратились в рассадники голодных, кровавых бунтов. Старики, больные и слабые вымирали первыми. Правительство раздавало консервы и синтезированную на генераторах пищу, какие-то светлые бюрократические души сохранили старинные бензиновые генераторы в подземных складах, видимо, на подобный случай, но еды всё равно не хватало, ведь бензин давно ушёл в прошлое, замененный бесплатной энергетикой Ручья. Теперь, когда всё рухнуло, за пищу и воду дрались как звери, где-то случался и каннибализм. Мусора с вояками отрабатывали свой хлеб, отстреливая мародёров и особо озверевший люд на пунктах раздачи — показали заблюренные трупы. Население матушки Земли распухло, разрослось, теперь жратвы хватало далеко не всем. Руководство Ручья и разных стран засело в защищённых бункерах, но пару-тройку ручейников среднего звена поймали и линчевали. По словам ведущего, в бункерах остались криоядерные реакторы, созданные именно для такой ситуации. Остальная энергетика пребывала в стагнации, то есть, в глубокой жопе, ведь практически все ТЭЦы, АЭСы и прочую гидроэлектрохрень давным давно разобрали за ненадобностью. Криоядерные реакторы могли обеспечить людей энергией, но едва их подключали к внешним сетям — весь ток уходил в раскинувшуюся янтарными ветвями плоть Беспредела.

Сама субстанция N людей особо не трогала, хотя спецназа пожрала какое-то количество, попросту засасывая в себя. Поначалу-то вояки пытались решить вопрос по-своему. Успех, точнее, его отсутствие — предсказуемое дело.

— Это что же, братцы, получается, — наблюдая апокалиптический хаос на экране, спросил кто-то из зеков, — мы тут норм ещё живём в осаде?

— Выходит, что норм, — ответил культпросвет работник из вохры. — Жрачка, свет, кино. Вечером Анну Каренину включим. Английский сериал.

Поднялся гвалт.

— У Вована — Порядок! — ликовал один.

— Беспредел все рамсы попутал! — вопил другой. — У меня там мамка!

— А тот я пускай страдает, хе, — негромко радовался повар. — Не всё ж коту масленица… Так ему и надо! Сволочь он ещё та, уж я-то знаю…

В тот же вечер за пищеблоком нашёлся суицидник, вагина в небе пульсировала над ним, словно оргазмировала — так вам и надо, людишки. Висельника закопали за огородом, в документацию внесли пометки. От разрыва сердца помер престарелый зек, законник, его прикопали там же. Но в остальном, в принципе, моральный дух контингента держался на уровне «хорошо сидим».

Однако Вован прекрасно знал, что проблемы нарастают, как снежный ком. С каждым днём Беспредел всё больше насасывался из нулёвок и сетей, напитывался энергий и становился всё сильнее. Полпорядка боялся, что однажды матричный Страж придумает, как прорвать квантовый барьер.

Первым делом усиление Сусанны сказалось на уменьшении нулевого молока — из соска почти перестало капать, а в загашнике осталось едва поллитры, тем временем всё больше контингента приходило к нему, прося причастие плоти.

— Хочу с Беспределом бороться, — говорил один.

— У меня семья в миру страдает, — говорил другой. — Хочу встать с вами в один строй.

— Может помогу чем, я здоров, — твердил третий, отводя взгляд, этого Вован сразу отправил к лепиле, нутром почувствовав болячку.

Без нулевого молока плоть не до конца вступала в силу, не закреплялась должным образом. Походу, Страж всё молоко перетянул, забрал себе. Имел потребность. А это значит, он клепал всё новых и новых когтей. И где их брал? Ох и врали в новостях, что субстанция N людей не трогала… Ох и врали!

Затем: грыжа вела себя весьма странно. Пузырь Освободитель будто под сильным порывистым ветром колебался и дрожал, а из вибраций складывались слова угроз: ты — моя часть, мой коготь, ты будешь мой. Ни одна женщина в жизни так не домогалась Вована, и это пугало. Он точно знал, нутром чуял, что Правило — одно, но Порядки — разные, и его Порядок имеет право на полноценное отдельное существование. Страж не должен на него посягать, однако, он делал это, а значит сеял бесПорядок.

И, наконец, самая скверная пакость случилась намедни: огромный женский срам в небе исчез, и не успел Вован обрадоваться, как заметил, что дверь, которую он приварил вместо шторки, каким-то образом выгнулась в аккурат посерёдке. На ней проступили чёткие очертания того же срама, только теперь горизонтального, словно дама легла на бочок. Отчего-то казалось, что половые губы скупо и саркастично улыбаются. Взъерошенный, невыспанный Светила, которого Вован практически насильно извлёк из мастерской, предположил, что Беспредел настолько напитался, что смог через стенку пузыря сформировать магнитное поле, которое теперь грело и гнуло металл.

— Надо спешить, — пробормотал он и вернулся в ангар для техники, где уже двое суток, заливаясь литрами сладкого кофе, собирал с подручными неведомую приблуду из присланных ему разобранных установок. Внутри гремели, жужжали, ревели, порою лаялись:

— Ты, блядь, не спрашивай нахуя, сказали варить, значит вари! Самый умный?

Стоя перед выгнутой дверью, Вован представил себя на месте Сусанны и задался вопросом, что бы сделал, и тут же ответил — выкуривал бы, как крыс из норы. Плоть протянуть не смог бы, но, проплавив дверь, стал бы стрелять фаерболами, или даже крупными искрами, но далеко, создавая пожары, причиняя физический вред. Обдумав это дело, он послал в помощь Светиле двух причастников плоти с янтарными пальцами, а поближе к щиту подтащили поливалку для газона, шланг, и включили каскадом брызг.

— Получается, вечное биде для Беспредела? — спросил один.

— Двадцать четыре на семь, — кивнул Вован.

Ничем ответить охлаждённые металлические губы срама не смогли. Но это пока.

В обед его позвали к пузырю — пришла очередная флешка с новостями, вытолкнуло резиновый чехол в колеблющуюся, дрожащую грыжу. На этот раз предъявлять новости общественности Вован не спешил, а закрылся в кабинете бывшего начальника и ознакомился сам, о чём даже пожалел, ибо Беспредельный апокалипсис нарастал, а вместе с ним и аномальные грозы. Бесновалось атмосферное электричество: Вовану показали сотни молний, бороздящих беспрестанно грохочущее небо, льющийся потоками дождь, размытые улицы Мадрида и Лондона, уничтоженные паводками городки в низинах.

Люди делали убежища из энергопластика, потому что субстанция N хоть и не расползалась дальше нулевых точек, словно что-то держало её там, откуда она припёрлась, не отпускало, зато разряды молний устраивали пожары посреди потопа, да и просто убивали кого ни попадая, чисто по закону Ома.

В защищённых термопластиком помещениях устроили лагеря для беженцев, само собой, отрезанные от внешних сетей. Там злые, полуголодные граждане вырабатывали энергию для собственных нужд — крутили педали каких-то велотренажеров с электрогенераторами, чтобы зарядить аккумулятор пищевого синтезатора, наделать жира для свечей, наименее энергоёмких белков и углеводов с витаминами. Показали операцию спецназа — эти были в заряженных экзоскелетах и легко уложили мордами в пол банду рабовладельцев, похищавших людей для круглосуточного велосипедного рабства. Вовану померещилось среди них знакомое лицо, кажется, в СИЗО пересекались. Внезапно выпуск новостей прервался рекламой барбитуратов, от чего глаза Полпорядка на лоб полезли, и людской, и янтарный. Агрессивный народ пытались отупить и успокоить. С самого начала своего Правила, с янтарного пальца он не видел новостей, и теперь ему казалось, что человечество не просто сбрендило на волне гибели энергетики, а всегда безумным было, только укрощённым.

— Они не знают Правила, — сказал он вслух, но тут же осекся — отчего же, знали, ведь это началось, когда пришла Сусанна и принесла своё Правило и свой Беспредел.

Затем показали собрание секты, устроившей массовое самосожжение, и Вован понял, что барбитура в свободной раздаче оправдана. Папа Римский заявил, что ждёт конца света, второго пришествия Христа и Царства божьего на земле.

Вован с ужасом подумал, что единственное не тронутое Стражем место — их нуль-сосок в колонии. Надежды, конечно, на колонистов мир не возлагал — что взять с кучки зеков. Даже в Светилу не верили, но оборудку-то дали. Всё равно на земле она не могла теперь работать, слишком энергоёмкая. Прощальный подарок от старого людского мира — на том свете свидимся, может вы нас переживёте… на пару дней… В груди у него кольнуло простое людское горе.

Скрывать новости от контингента ему показалось неПравильным, и Вован отдал флешку печальному культпросветовцу.

— Такой я дом хороший там построил, — поделился тот, — но в низине, размыло поди. А жена, трое детей? Как они там? Вы бы сделали что с субстанцией, Владимир Иванович, а? — добавил робко.

Полпорядка ничего не мог сделать. Он чувствовал моральное истощение и, как обычно в таких случаях, погрузил палец в розетку — двести двадцать, лайтовое пойло вроде глотка пива. По телу побежали мурашки, в мыслях воцарилась приятная тишина, и он почти расслабился, когда открылась дверь.

— Полпорядка, — сказал причастник, — Светила кличет, он приблуду выкатил.

Палец тут же вытек из розетки, Вован без слов последовал за подручным на крыльцо, прошёл по мраморной дорожке к хозчасти и ангару для техники, растолкал контингент и в его уПорядоченном сердце опять неприятно кольнуло. Перед ним стоял его собственный экскаватор Оззик, обезображенный до неузнаваемости.

— Что за хуйня? — только и вымолвил он.

— Котангенс нуля! — бойко ответил Василенко.

— Ты что же, наделал бесПорядка⁈

Светила оскорблённо подскочил, засуетился, поясняя:

— Вместо ковша приварена нуль-буровая установка, — частил он, — вот этот цилиндр, он из субатомно спресованной параплатины…

Вован хотел дотронуться до глянцево-чёрного цилиндра янтарным пальцем, но побрезговал. Бур имел слегка округлый конец, отчего казалось, что у Оззика отрос эрегированный пенис.

— Экскаватор стал хуёвым!

В толпе раздавались смешки и шуточки. Вован тоже чуть не уронил улыбкой лицо Строгого Порядка, да воздержался.

— Этот материал научились делать лет пять назад, — пояснял Светила, — многократно прогоняя через нуль-точку обычные земные металлы, отчего они меняли свойства и начинали выдерживать большие нагрузки в нуле. А это запасные.

Два запасных бура он приделал вместо задних колёс. Поверх кабины громоздилась нечто округлое, вроде генератора от горнопроходческой машины. Рука открученного ковша, обвитая проводами от генератора, напоминала хвост скорпиона. Толстые провода шли к контакторам на разных частях установки и сходились под седлом оператора, даже выпирали из него.

В целом конструкция напоминала скелет возбуждённого ксенонасекомого — порой вылазило из-под коры невесть что с кучей лапок, или из земли ковшом выкапывалось, как глыба, с которой всё и началось…

— Ну, Владимир Правильный, принимай работу, — с поклоном произнёс физик. — Сеятель-один. Он же нульпространственный расщепитель Василенко-Эйнштейна. Рабочий прототип! Правда, управлять им может только Порядок. Садись, подключайся и коли Беспредел!

— За Порядок! — завопил кто-то в толпе, засвистели, захлопали, приветствуя грядущее избавление. Бедняги верили во всесильное Правило, но сам Вован не спешил садиться за руль любимой машины, словно что-то внутри уговаривало его не торопиться.

— Светила, — негромко сказал он, отводя в сторонку физика. — Ты, конечно, голова. Но вот беда: Страж сконцентрирован, напитан и готов. Гляди, как искрится. Едва мы снимем квантовое поле, чтобы выехать, едва разобьём плоть нашего Порядка, Беспредел хлынет сюда перво-наперво, ибо видит в нас свою часть, и всё затопит. Я, может, и спасусь, и расколю его, но вы все сгинете, я просто не успею.

— Откуда знаешь?

— Сам бы так сделал, — нехотя признался Вован. — Какая-то часть меня прекрасно знает наперёд все возможные ходы Беспредела.

— Пускай мы сгинем, — фанатично блестя глазами, произнёс Светила, — но человечество спасём, бля буду, зуб даю!

— Это неПравильно, — строго сказал Порядок из Вована. — Все тут отбывают наказание, а смертную казнь давно отменили. Я не стану рисковать людьми. Будем ждать.

— Чего? Чего ждать⁈ — завопил Светила, привлекая и без того пристальное внимание. — Вот оружие! К бою!!!

— Удобного момента. Ослабления Стража, — он задумался. — Дестабилизации.

— Что для этого надо? — физику не терпелось использовать Сеятель.

Вован снова прислушался к себе, к Правилу, осевшему в теле и навеки изменившему его. Что повредит враждебному Стражу, впавшему в беспредел? Что повредило бы ему самому?

— Хаос, — одними губами шепнул он. — НеисПравность. Болячка.

Он вынырнул из сна и заставил себя сесть. Бодхисаттвы не было долго, слишком долго, и Натан задремал под присмотром Катерины, тем временем цефалот опять распоясался: растопырился в лучах солнца, соответственно, мигрень снова выползла из своей коморки.

— У меня есть промедол, — сказала Катерина. — Две ампулы. Можешь выпить их за два раза каждую, но в сон клонит.

— Пока не надо, — отказался Натан. — Я и так всё время сплю.

Его тянуло в воду. Хотелось нырнуть, погрузиться на дно, в прохладу и покой, пустить поглубже корни и ловить рыбёшку.

— Ах да, здесь рыбы нет, — вспомнил он и послал своему паразиту чёткий образ пустого озера и непременного голода. Желание искупаться тут же утихло, но мигрень никуда не делась.

Вдруг паразит поймал жирную мясную муху, решившую отвлечься от гнилья вокруг, и тут же захлопнулся, Натан почувствовал, как муха бьётся у него в голове, жужжит, стучится в стенки черепа, и побыстрее втянул её сосалом. Удивительно, но была она вкусной, напитанной соками и белками. Натан вздохнул и снова растопырил створки. С каждым погружением в память паразита тот становился всё послушнее, как рука экзоскелета. Натан словно спал наяву, или сон объединился с явью.

— Я хочу проверить баржу, вдруг кто живой остался, — сказала Катерина.

— Не остался, — автоматически ответил Натан.

— А что это стучит, будто сигнал подаёт?

Натан задумался над ответом, и якобы вспомнил некогда виденную чёрно-белую картинку, чёткую и близкую: мёртвые рыбаки, пять человек полегло, вся смена, рой мух, брошенное оборудование, гнилая рыба в трюме.

— Акустический буй стучит, — сказал он и понял, что в самом деле это видит, но не зрением, а паразитом.

Той самой домашней бытовой техникой, о которой толковал микропоп. Кажется, Натан нашёл особенный бинокль, а не только радиоприёмник.

— Погоди-ка, погоди, — забормотал он, открыл рот, как делал ноль-первый, закрыл глаза для верности, и стал мысленно вглядываться в другую от баржи сторону, на тропинку, проложенную техникой, ведущую, как он думал, к нулевой точке рейнджеров. Представил себе, что за нею нуль-станция местного управления Ручья, которой приходили те же рыбаки да рейнджеры, и вновь воочию увидел: станция была мертва, чего не скажешь о местном смотрителе. Заросший, одичавший дяденька в стандартном защитном комбезе, жил на обесточенном чердаке, кормился рыбными консервами, готовыми к отправке, и таранькой, пил дождевую воду, в углу громоздился биотуалет. Натан ободряюще прикрыл дверь туалета и чёрно-белый, как в старом ламповом телевизоре смотритель аж взвился от ужаса. Был он дико и навсегда напуган, и вскоре стало ясно чем: в шлюзовой знакомо и басовито гудел рой архаиков. Увы, Сусанна Игоревна добралась туда первой. При чём через нулёвку. Ноль-первый утверждал, что Страж закроет точки, и был прав — вот, пожалуйста.

— Он склеивает собою дыры между мировыми яйцами, как смолой, — сказал микропоп намедни. — Энергии у-у нас у-уже стабилизировались, заметь, ни одной грозы за всё последнее время.

— Тогда где-то должно быть гроз в два раза больше, — заметил Натан.

Микропоп посмотрел на него долгим взглядом милых глазок-пуговок, и Натан без слов понял, где бушуют катаклизмы. Скорее бы ноль-первый что-то придумал…

Глаза едва открылись, чтобы снова сомкнуться от усталости. Жёсткая и мокрая шерсть отвратительного недавно монстра казалась такой родной и тёплой, — не поднималась бы. Может, это путешествие измотало, изменило Каа? Незажившая ещё рана, оставившая глубокий шрам? Нет, это сделал малыш. Там, в увечном цефалоте, он запел — и Каа нутром ощутила родство с серебряным монстром, восставшим из многолетней спячки. Он издал новые звуки — и людоед с головой ветерка облизал их обоих, покорно позволяя на себя взобраться. Уродство на щеке каждой волосинкой тянулось к монстру, словно было его частью, и Каа расслабилась, позволяя телу стать таким, как оно хотело — подобным, серебряным. А затем погрузилась в усталую дрёму, порой выныривая, а порой наблюдая обрывки цветных изящных снов, в которых стаи рыб скользили по дну, суетились крабы, колыхались водоросли и огромные ящеры ловили добычу. Это были его сны, монстра.

Опустились сумерки, вечер облачил в густой сизый саван мёртвое озеро и берег, устеленный навеки уснувшими зверями. Сквозь ресницы Каа видела, как маленький Крошик уложил Катерину с учителем. Он оказался таким сильным, что один справился со всеми ними, и продолжал справляться. Он изменился, стал уверенным и твёрдым, как скала. А может всегда таким был, просто не показывал?

— Капитолина, — позвала мать, и Каа приоткрыла веки, в её сердце шевельнулось болезненная радость и уверенность, что уж теперь-то всё будет хорошо.

Мама стояла над ними с монстром и улыбалась так, словно пришла будить её в школу в те славные времена, когда ещё не было уродства, а лишь они с сестрой и Серым. Как мама нашла её? О не-ет, она слаба, а значит в опасности… Каа широко распахнула глаза и уставилась на Крошика.

— Капитолина, — повторил он. — Ты должна кое-что сделать.

— Конечно, — кивнула Каа. — С радостью.

— Мне ну-ужен кусок твоей плоти.

— Что⁈ — она окончательно проснулась.

Он стоял совсем близко, и был серьёзен, даже суров. Не шутил, как обычно, не гримасничал, смотрел важно и сосредоточенно, с безразличием, нетерпением, равнодушием. Словно неприятную работу работал, как полицейский или судья. Нет — судия из богословских книжек отчима.

— Ты взяла то, что не было твоим по праву-у рождения, — строго продолжил он. — Ты получила сок запретной у-улитки. Экстракт Хранителей. Разве мать тебя не у-учила, что за всё приходится платить? Мне ну-ужен кусок твоей плоти того же размера, какой ты отку-усила от Брюха Сути. Часть извергла, но часть осталась в тебе. Так отдавай взамен своё.

— Возьми, — одними губами прошептала Каа, и древнее существо кинулось к ней.

Острые зубы впились в плечо в том месте, где делают прививку. Да, впился, провернул, рванул, как сделал бы ветерок. По руке потекло горячее. Затем явилась боль, и Каа с глухим стоном сжала зубы — терпи, шифруйся, прячься. Она медленно села — голова ещё кружилась от гипнотического сна, и принялась сперва зажимать ладонью, а после зализывать ерунду, царапину. Нет, глубокую рваную рану. Испачкалась в собственной крови, но остановить не смогла, и бросила, позволяя течь вниз, по руке. Шаман отпрянул с окровавленной пастью и сплюнул кусок её собственной кожи с мясом. Затем поднял лапы и запел, обращаясь к зрителям, к земле, к далёкой скале, торчащей посреди озера, ко всему янтарному миру.

Он кланялся и приплясывал, пел и трещал, и каждая клетка тела Каа отзывалась на его движения и звуки. Сперва накатила дурнота — от кровопотери или гипноза, она не знала, и легла на серебряный бок монстра, инициировавшего её собственную мутацию, породившего то существо, которым Каа стала. Она словно окаменела, только кровь по-прежнему сочилась из прокушенного плеча. Шаман же камлал. Он плясал, трясся и скрипел, щебетал и вибрировал, преклонялся перед землёй, монстром и Каа, благословлял их, умолял, просил о чём-то неведомом и непонятном, соблазнял и обещал, и дурнота ушла: тело отозвалось радостью.

Он молился чему-то в ней, возможно, соку из легенды, и содержащий Хранителей сок, который она приняла в себя с плотью Брюха, теперь с благодарностью встречал его поклонение, откликался, ликовал, наслаждался, блаженствовал, именно его радость и повергла Каа в полуобморочное состояние. Она больше не владела собственным телом и просто смотрела на молящегося и ей в том числе Крошика. На потомка янтарного Каина, отпрыска местной Евы, вкусившей от древа жизни, соблазнившейся древним Змеем, который есть Желание и Бунт. Евы, поглотившей Хранителей ещё в стародавние времена, основательно перебравшей этих животворцев, изменяющих живое, процветающих в нём, словно в родном любимом домике. Кровь Евы вместе с соком текла в этом старом, могучем существе, как и в монстре, как и в ней самой. Ей подумалось, что раса Крошика так давно сжилась с Хранителями, что практически научилась с ними общаться на уровне звука, волны, энергии.

Именно это Крошик сейчас и делал: Каа всем уродством и всем существом ловила испускаемые шаманом волны и каждый звук, дарящий блаженство. Ей хотелось смотреть на танец вокруг камня до бесконечности, пока в глазах двоиться не начнёт, или уже начало? В самом деле, вдруг шаманов стало двое. Плясали они асинхронно, каждый совершал собственные движения, и в два голоса сладко пели о былых свершениях Хранителей, о их могуществе и силе. Каа потрясла головой, зажмурилась, а когда снова взглянула — шаманов стало четверо. Сразу четыре маленьких толстых детёныша выплясывали вокруг вырванного куска мяса, словно на утреннике в детском саду. Она с усилием отвернулась и увидела широко распахнутые жёлтые глаза Глотки Сути. Зверь проснулся. Голова его лежала на лапах, зрачки были узкими, как точки. Монстр завороженно наблюдал за танцем, уши и отростки торчали, слабо подрагивая, из приоткрытой пасти текла слюна и пованивало кислым. Учитель и стрёмная баба также молча пялились. Да весь мир, кажется, слушал и наблюдал Крошиков, утопал в магических звуках и волнах, параллельно погружаясь в вечернюю тьму.

Капли света стали сползаться к шаманам со всех сторон, словно крупные светлячки. Приглядевшись, Каа поняла, что это редкие подземные улитки с люминесцирующим панцирем. Они вылезали из-под корней, просачивались между камнями и всё тянулись, собираясь во множестве, пока четверо… Нет! Восемь шаманов не оказались в светящемся, идеально правильном кругу, будто нарисованном циркулем. Были в этом кругу также Каа с серебряным зверем и камень с кровоточащим все ещё куском плоти. Она моргнула, и больше не смогла сосчитать танцующих тел, так много их стало. Каа показалось, что все они слились в единое, гудящее звуковыми волнами, светящееся холодным люминесцентным огнём кольцо, которое крутилось вокруг неё подобно облаку электронов вокруг ядра.

Вдруг кольцо замедлилось и распалось. Один из Крошиков схватил откушенный кусок обеими лапами и потянул в разные стороны. Другие вцепились рядом и принялись тянуть, каждый к себе, не умолкая, не прекращая пляску, и плоть подалась, резиново растягиваясь в цепких лапах. Малыши расступались, разминая кусок, и он тянулся, как заварное тесто в умелых руках поваров, пока не превратился в полотнище ткани, и она была живой! Стоило кому-то из Крошиков отпустить свой край, как тот начинал шевелиться. Шаманы накрыли тканью экзоскелет стрёмной бабы, и та облепила его поверхность, затекла со всех сторон, словно жидкость, покрыла, обняла, обросла, и… Экзоскелет исчез!

— Что… — пробормотала Каа, садясь и дотрагиваясь до раны, но ощутила под пальцами лишь засохшую кровь да ещё один грубый шрам, покрытый свежим струпом. — Как⁈

Тем временем молитводействие продолжалось. С поклонами и сладким пением шаманы подняли на ноги Глотку Сути, послушную, как старый домашний пёс. Подталкивая, направляя, они повели монстра в темноту. Что-то щёлкнуло, клацнуло с тем же звуком, с каким Катерина опускала забрало, машина захлопнула нутро и монстр исчез. Крошик, один единственный, без сил рухнул на землю и мир вокруг сыто вздохнул, погружаясь в тишину и ночь.

Каа первой пришла в себя, стряхнула дрёму и вскочила на ноги. Она бросилась к тому месту, где исчез серебряный зверь, и ощупала невидимый в темноте экзоскелет. Он никуда не делся, просто спрятался точно так же, как делала она сама, стал мягким и нежным на ощупь, как девичья кожа. Он и был покрыт кожей! Её собственной, искусственно выращенной. Внутри порыкивала, шевелясь, запертая Глотка Сути, но сдвинуть машину с места не могла — просто не умела, и устойчивый экзоскелет слабо трясся на месте.

— Это чёрте что! — воскликнула Катерина, приближаясь. Она была на голову выше Каа и в два раза шире. — Я чуть не обосралась от страха. Малая, ты как?

— Нормально, — буркнула Каа, опускаясь на корточки рядом с безвольным тельцем Крошика.

Прислушалась — малыш дышал. Он просто спал, в край измотанный. Даже похудел и, кажется, подрос. Она положила шамана на землю и стала собирать расползающихся глубинных улиток, чтобы оставить хоть немного света.

— Что дальше? — спросила Катерина, ощупывая собственный экзоскелет с заключённым внутри монстром. — О блядь…

Рядом с ними стоял бледный как смерть учитель. Цефалот на его макушке за время камлания вырос размером с саму голову. Выглядело это крайне странно, словно он собрался на карнавал в чудовищной шляпе, либо мутировал, отрастив дополнительную часть тела. Крепко закрытый в ночное время суток, с первыми лучами солнца паразит распахнётся и несчастный Натан умрёт. Учитель доживал последние часы.

Но Катерину поразило не это, она смотрела куда-то поверх обеих его голов, в темноту, на дальние неровные зубцы древнего леса, чернеющие на фоне усыпанного звёздами неба. Затем взяла из рук Каа светящуюся улитку и, как следует размахнувшись, швырнула вверх. Не только Хранители янтарного мира откликнулись на песню Крошика. Огонёк высоко взлетел и пошёл на снижение. В его слабом, неровном свете Каа увидела чудовищно разросшийся плазменный гриб, субстанцию N, проклятую плазму. Янтарную плоть, потоком текущую в их сторону.

Вечером в клубе устроили конкурс талантов, ибо война — войной, а плановое мероприятие провести положено. Судить посадили Вована и троих причастников плоти, на принтере распечатали оценки по пятибалльной шкале, чтоб считать было проще. Вёл, как обычно, культпросветовец, прилично крякнувший для куража. Это было неПравильно, однако естественно, и Вован не возразил.

В программе были карточные и другие иллюзионные фокусы, коими извечно славились щипачи да шулера, художественный свист, хоровое пение, стихи и танцы. В знак демократии и всеобщего равенства перед Правилом допустили всех желающих, даже петух Геннадий вышел в игривом платье и, под барабанную дробь и свист почтенной публики, скрыл в утробе кабачок, попросту присев. Но особо хлопали голосистым, которые пели то и это, под гармошку, барабан или гитару. В результате, согласно оценок, на третьем месте оказался катала, достававший карты из ушей, носов и пупков у народа, сей экземпляр на два балла обошел напёрсточника с голубем в трёх ушанках. На втором — медвежатник, умевший вполне профессионально плясать чечётку. Танцевал он и танго, да пары не нашлось. А победу, по причине актуальности и злободневности, присудили местному весельчаку с погонялом Кукиш, сидевшему за убийство гулящей своей бабы.

— В жизни давно я вбацал,

Кроется гибель где, — притопывая в такт, с широкой улыбкой пел Кукиш под гитару.

— Даже крутые яйца

Тонут всегда в пизде.

Проще дрочить, очкаться —

Всё это ерунда.

Губят людей не яйца!

Губит людей пизда!

Чтобы вам ясно стало,

Тупо не лить базар,

Вспомните, что загнало

Всех нас на доски нар!

Бабы так и плодятся,

Хрен есть воткнуть куда.

Губят людей не яйца!

Губит людей пизда!

В жизни фартовой нашей

Кореш мой дорогой,

Взял, блять, себе Наташу,

Взял — и ушёл пиздой!

И, улыбнувшись криво,

Крикнул он в день суда:

Лучше бы я пил пиво!

Губит людей пизда!

Если душевно всраться

Если с пиздой — беда,

Ты не почешешь яйца,

А попадёшь сюда.

Здесь ты всё сможешь сбацать,

Крякнешь и скажешь — Да,

Губят людей не яйца!

Губит людей пизда!

Губят людей не яйца!

Губит людей пизда…

Призом за первое место стал трёхкилограммовый медовик, щедро поделённый победителем на весь контингент — раздвоенный повар Азамат сообразил. После квантового клонирования, будучи на зарплате, он стал готовить гораздо лучше — явно старался. Второе и третье места получили по пачке табака и чаю. Геннадию за оригинальность дали чупа-чупс, но не из рук в руки, а положили на столик.

— Мы тут торты с конфетами жрём, а там народ от голода погибает, — сокрушался Светила после концерта, сидя на лавочке рядом с Вованом чуть в стороне от фонаря, с крошащимся куском торта в руке. — И Сеятель есть, а хода делу нет.

Вован ощущал глубокую беспомощность и острую несправедливость происходящего бесПорядка, но делать ничего не мог, а что смог — уже сделал: защитил Порядок во вверенном ему континууме.

Получив поливалкою «шах» в свой металлический срам, Беспредел совершил повторный ход конём и снова закрыл небо угрожающей вагиной. Нуль-молоко иссякло полностью. От поливалки на лагере сделалось парко, даже небольшие облака собрались в вышине, не улетая и не проливаясь дождём, сквозь них Беспредел и просвечивал. Он разросся до чудовищных масштабов, растёкся подобно морю, и площадь янтарной плоти была неизвестна, а погребенный в плазме лагерь казался маленькой подводной лодкой или мухой, застывшей в янтаре. Никто уже и не пялился, только плевались — крепко невзлюбил пиздатого Вертухая честной народ, живущий с улицы, и прочие зека.

Вдруг раздался странный звук и янтарное ухо Вована насторожилось, стало водить туда-сюда раковиной.

— Ты это слышишь? — спросил Полпорядка.

— Ничего не слышу, — удивился Светила.

— Птицы словно поют…

— Владимир Иванович, вечереет, — осторожно возразил Светила, — птицы как бы спят, это раз. У нас на весь лагерь голубей с десяток да воробьи на тополе за корпусом администрации, тут один голубятник пересчитал, он их хлебом кормит — это два. Через квантовый пузырь внешние звуки не проникают, это три.

— А теперь как дельфин трескочет, — пробормотал Вован, и больше ничего не сказал — так хорошо ему стало, словно к сети подключился, даже лучше. Это был совершенно новый для него опыт — кайф высшего Порядка, глоток ощущения, изысканное информационное вино.

Правило в нём удивилось, насторожилось, потянулось к звукам и волнам, Вован вскочил и подошёл к самому забору, к пузырю. Причастники плоти, посменно стоящие по периметру в плазменных нитях, тоже что-то почуяли и заулыбались.

— Что это? Что ты слышишь? — в панике настаивал Светила. — Это козни Беспредела?

— Нет, что-то Правильное, — пробормотал Вован одними губами. — Порядку нравится.

Он изо всех сил вслушивался, как где-то в неизвестном месте, очень далеко, за много километров от ельника и мраморного карьера, кто-то громко славит Правило, любит его, преклоняется перед всеми его Порядками, и просит не пойми чего, он не расслышал, но всё бы дал, ему не жалко, Вован помог бы, если бы знал, где это происходит, кто взывает к Правилу и чего хочет…

Зажглись все до единого фонари, и зона ярко осветилась. Её окружала обычная прежде ночная темень — плазменная плоть Стража утекла куда-то, несомненно, к дивному сладкоголосью. Растянулась к нему потоком, толстой колбасой. Исчезли и гиганские насекомые с отмороженными лицами — Сусанна бросила туда все свои когти.

Янтарной рукой Полпорядка сорвал термически изогнутую дверь, приваренную над плотью Беспредела, отшвырнул. Та загремела по мрамору, как монета. Он уставился на простой кусочек янтарного щупальца — ни срама, ни лица Сусанны. То, что донеслось до него лишь отголоском, Вертухай услышал всем своим существом и устремился туда, как чёрт на искус.

— Это знак, — прошептал Вован. — Что-то будет. Готовься.

Светила издал невнятный звук, уронил торт, всплеснул руками и бросился к ангару для техники.

Человеческая часть Вована дрожала нутряной нервной дрожью. Если Светила ошибся и Сеятель не сработает, лагерь прекратит существование. Строгий Порядок переподчинится и продолжит экспансию в составе Беспредела, а люди просто погибнут.

Он оглядел собравшихся на шум угрюмых потных людей, и откашлялся.

— Честной народ, живущий с улицы, и прочие зека, — сказал Вован. — Блатные и мужики, козлы и опущенные, вохра и служащие. Часики тикают! Строгий Порядок идёт на Беспредел. За честную фарту, за прямой базар, за чёткое Правило, как пахан из народа ухожу, может, на верную смерть до самого бессмертия. Если не вернусь — не обессудьте, а помянуть просить не буду, некому будет поминать.

— Правильно, надежда наша! — крикнул один.

— Окстись, Полпорядка! — заголосил другой. — Хорошо ж сидим, не бросай народ!

— Пусть забодает Вертухая! За Порядок!

— А мы как?

Начался обычный гвалт с толкотнёй, Полпорядка вслед за Жирным Стэном выбрался из толпы.

— Идём, Владимир Иванович! — сказал в янтарное ухо Светила, увлекая его в сторонку. — И садись в Сеятель. Всё покажу.

С замирающим сердцем Вован забрался в родимую кабину.

— Кроши Беспредел, пока точку схождения всех углов не найдёшь, — в окно наставлял Светила, пока Полпорядка тупо пялился на переделанную панель управления экскаватора. Остался прежним только стартер.

— Где ж в Беспределе углы? — пробормотал. — Он что, комната? Нет в нем углов, как во мне хоть.

— Ну как углы, — вздохнул Светила, его взгляд за толстыми стеклами очков стал беспомощным, как бывал всякий раз при встрече с незнанием элементарных для самого вещей. — Центральная точка, она есть во всём, в Вертухае тоже есть такое место, а добраться до него можно по силовым линиям.

Светила постучал пальцем по температурному датчику:

— Смотри за стрелкой и шмали на вспышку. Лампочка загорится, когда зашкалит. Попадёшь во внутренний Порядок Вертухая — и наводи там свой. Кроши середину. Если хватит мощности связь порвать внутри точки — пиздец сразу звёздочке нашей. Сразу вся рассыплется как слёзка батавская.

Вован ничего не понимал, словно Светила вещал на иностранном языке. Он проверил аккумулятор — заряжено по полной, как и запасной.

— Мудрёно говоришь. Какая слёзка⁈

— А, долго объяснять, — вздохнул Светила. — Вот коробка передач, смотри. Синус, косинус, тангенс, котангенс, пробуй разные режимы. Сам не знаю, как оно будет по скорости. Может время замедлится или пространство сожмётся, так ты не ссы, жми себе вперёд, пока Сеятель движется, ты неуязвим.

— А это что? — Вован показал на рукоять. — Ручной тормоз?

— Это абсолютный ноль, — важным голосом поведал Светила. — Зря его не дёргай, произойдёт задний ход и полный останов. Но тебе заднего давать нельзя. Только вперёд!

Вдруг в дверь сунулась чёрная круглая морда Жирного Стэна, перетекающая сразу в грудь и живот.

— Босс, там что-то творится, — нервно сказал он. — Глянь.

Вован поспешно выбрался из кабины и вышел наружу.

В чистой тьме ночного пространства появился светоч — сперва в виде того же янтарного гриба, напитанного молниями, который качался, подрагивая, визуально близко, а значит, наоборот был далеко. Видимо там, откуда тянулось сладкоголосье. Вдруг гриб издал стон такой силы, что всё внутри у Вована содрогнулось от ужаса, и начал истончается. Он тянулся вверх, пока не превратился в змея, подобного гигантской анаконде, вдруг решившей встать на дабы всем своим янтарно-жёлтым, искрящимся во тьме телом. Это было прекрасно, как шоу дронов на китайский новый год, и каторжане завороженно рассматривали чудовище, в которое трансформировался Беспредел. Змей откинул голову, разгоняясь, словно молотом ударил вниз, в своё основание, а назад поднялся обрубок шеи. Он задрожал, отдаляясь и выдавливая новую голову, а вслед за ним в свете тысяч внутренних молний, словно тень потянулся змей иной — тусклый, серебряный. Он был пока что мал, но большими кусками жрал плазму, глотал янтарную плоть, и рос на глазах. Но и древний Страж откусывал от него, маневрируя, затекая с боков. Горизонт озарялся вспышками жарких зарниц.

— Иисус попрыгунчик! — пробормотал кто-то за спиной Вована.

— Не богохульствуй, — оборвали его.

— Они ж сожрут друг друга, правда, братцы?

— Не знаю, кабы новой напасти какой не вышло.

— Я так странно ещё не сидел. Третья ходка, если выживу — последняя. Бля буду — завяжу.

— Граждане заключённые, соблюдайте спокойствие!

Вован не вслушивался в разговоры. Всем нутром он почувствовал — пора, и вернулся в кабину Оззика. Расслабил человеческое сознание, позволяя янтарной своей половине растянуться тысячью нитей, проникнуть в каждый разъём старой знакомой техники, охватить сцепления, протянуться глубоко в железную утробу, да в самую суть Сеятеля, укрепить и пустить силу по медным сухожилиям. И машина откликнулась — мотор затрещал самым обычным образом, как всякий раз по будням дням, с понедельника по пятницу, а иногда и по субботам, если сверхурочные были хороши, и простой человеческий Вован, не понимающий своего счастья, мог подсобрать на новую мягкую мебель или янтарное колечко для милой.

В тот же миг он прекратил держать ограду, плазменные нити Строгого Порядка распались, и тонкий квантовый пузырь лопнул, издав хлопок и странную вонь. Пахнуло свежим ветром, обдуло, затопило. Каторжане бросились врассыпную с дороги Сеятеля.

— Все в укрытие!

Вован мысленно перекрестился и нажал педаль. Бур взревел. Машина ринулась вперёд, и как нож в сливочное масло вошла в янтарную плоть Беспредела. В самый кончик хвоста анаконды. Ввинтилась, расплёскивая плазму, и ухнула в неё целиком.

— Го-осподи-и, — простонала Катерина. — Надо уходить.

Микропоп лежал неподвижно, как тряпочка, ни помочь не мог, ни командовать.

— Что мне теперь с этим делать? — спросила Катерина, указывая на экзоскелет с запертым внутри метаморфом. — Я его только по вмятине в песке и вижу.

— А что ты можешь сделать? — вопросом на вопрос ответил Натан, кивая на прекрасно видимый лично ему экзоскелет, сотрясающийся на месте. — Заставишь двигаться вместе с нами?

Паразит на голове неприятно качнулся, вызвав укол мигрени и тошноту. Он так раздулся, что Натан пришёл в отчаяние, мгновенное и острое, будто молотком по пальцу ударил, но перетерпел его, как приступ боли, и горе затихло. На той стороне беспокойства была Сусанна Игоревна и апокалипсис, учинённый Этой Сукой. Там были люди, которые нуждались в спасении, а главное — сын, Костик. Спасение зависело от ноль-первого, а тот зависел от Натана. В свою очередь, девчонка имела собственные виды на ноль-первого. Даже Катерина в их странной компании стала созависимой.

— Управлять им можно изнутри! — в отчаянии воскликнула она. — А снаружи — только открыть! И аккумулятор почти разряжен…

— Открывать мы его не будем, — чуть подумав, сказал Натан. — Если его выпустить — он всех сожрёт кроме Каа. А уходить мой паразит велит немедленно.

— До. Фамин!!! — рычало из динамика трясущегося экзоскелета.

Натан зажмурился и разлепил потрескавшиеся губы, пуская короткую волну по округе. Вскоре нашлось искомое. Он показал пальцем на небольшую дюну метрах в ста.

— Там в пойме есть причал с катером. Попробуем уплыть, — предложил, кривясь от мигрени. — Бери шамана.

И сам подхватил под руку Каа, пока ещё слабую от двух ранений и пережитого стресса. Ей бы поесть, отлежаться, да времени не было — гигантский гриб поблёскивал уже неподалёку.

Втроём, точнее, вчетвером с бесчувственным ноль-первым, они помчались в темноту, к причалу рейнджеров. Натан с Каа — впереди, Катерина — следом, с дополнительным грузом в охапке, матерясь на чем свет стоит — она почти не видела в темноте и вскоре упала, споткнувшись о трупик небольшого крокодила. Тот чвакнул, выплеснув зловонную жижу. Шаман выпал из её рук и покатился куда-то в темноту. Натан с Каа бросились их поднимать и снова суматошно побежали. В боку кололо. Девушка рядом с ним стонала сквозь зубы. Ветки подлеска хлестали по их потным лицам, он придерживал рукой паразита, как кувшин, но всё равно цеплялся им за сучки и листья. Лиана врезала по паразиту, тот пребольно дёрнул корнем, отчего Натана всего перекосило, он глухо вскрикнул и стал отставать.

— Еда-о-фа-мин!!! — вслед донёсся вой, искажённый динамиком экзоскелета. — Бр-рюхо! Вер-рнись! Ты! Тупое…

Вурдалак завывал всё тише. Тревожили его пустяки. Небольшой монстр не видел приближения огромного, то есть Сусанны Игоревны во всей её янтарной красоте, но беспоколся о пище и потерянной, непослушной части тела. Да чёрт с ним! Слава богу, добрались — у двух простых секвойных досок, среди мёртвой рыбы, покачивался патрульный катер, не самый новый, ну да ладно. «Есть заряд в аккумуляторе или нету? — волновался Натан — Пусть будет, пусть заряд, пожалуйста, будет…»

— Садитесь, быстрее!

Катерина первой забралась в катер, сгрузила свою ношу на пол и помогла забраться остальным, а после села за пульт управления. К счастью, разбиралась она в технике хорошо, сразу нашла, что к чему, будто всю жизнь водила краденые катера. Одним движением большой мускулистой руки она сорвала магнитный замок с ключа зажигания. Катер снялся с якоря и резво стартанул в тот миг, когда на берег с жужжанием роя выползло блестящее от внутренних искр янтарное щупальце, потянулось на причал — и тут же отползло назад в мутную тьму. За ними уже вздымалась и бурлила пена, вытягиваясь в длинную полосу. Катерина рассмеялась, довольная.

— Аха—ха! — ликовал Натан, оборачиваясь. — Что, взяла⁈

— Йу-ху-у! — тонко крикнула девчонка и сделала рукой неприличный знак в сторону Стража.

Они кричали и радовались, пока мотор не чихнул раз, ещё раз, и не затих, напоследок фыркнув. Катер ещё немного проплыл по инерции и беспомощно закачался на волнах, беглецы внутри него потрясённо молчали. Аккумулятор, как Натан и опасался, оказался разряженным. Чудо, что протянул хоть столько! Полный приносили дежурные рейнджеры, но никто давно не приходил.

— Здесь где-то скалистый островок был, — первой сказала девушка, она уже отдышалась и пришла в себя. — Я попробую толкать из воды.

— Глупости, — вздохнула Катерина. — Не вздумай, ты еле бежала. Тут в комплекте всегда идут электровёсла.

Она принялась рыться в ящиках с начинкой, и в самом деле нашла пару складных вёсел, их зарядные устройства светились на максимальных делениях, потом аптечку и припасы.

— Батончики! — воскликнула радостно. — Кто хочет рошенку? А колы?

— Я, — слабым голосом сказал ноль-первый, — Давно мечтал попробовать.

Он был плох и слаб, но хотя бы пришёл в сознание. Шоколад Бодхисаттва сжевал без особого удовольствия, однако взял второй кусочек, а от колы заколдобился, облил шерсть на грудке и долго пытался выплюнуть щипучие пузырьки.

— У-ужас, — разворчался. — И от этой жидкости такой экстаз в воспоминаниях? Гадость ху-уже секса… У-ублюдочная вы раса, кроме шу-уток.

— Ты ещё не пробовал ром с кубинской сигарой, — сказала Катерина, прилаживая вёсла.

От движений её большого тела катер ходуном ходил.

— Я часто ду-умал, ещё после пломбира, что ваши воспоминания в основном приду-уманы и ложны, а у-удовольствия не подходят дакну-усу. Чеши.

Последнее было велено Каа и девушка послушно стала чесать его густую шерсть.

С наслаждением напившись сладкой газировки, освежив пересохшее горло, Натан просканировал окрестности и обнаружил искомую скалу — они совсем близко подобрались. Вёсла весело зажужжали в уключинах и катер, пусть не слишком быстро, но двинулся. На камни выгребали уже вручную, по старинке, наблюдая, как Сусанна Игоревна затапливает собой далёкий берег. Бодхисаттва, ещё покачиваясь от слабости, взобрался на самую верхушку, открыл пасть и бросил тонкую волну, осматриваясь. Все молча ждали его слов.

— Ну-у пора, — возвестил он вскоре. — Страж занял ну-ужную позицию. Выпу-ускаем Глотку Су-ути. Пу-усть поразит Стража изну-утри!!!

Все молча смотрели на него.

— Чего вы смотрите? — сердито сказал ноль-первый. — Вы что, ду-умаете, что я напрасно камлал⁈ Цель была — спрятать Глотку-у, сделать невидимой и неожиданной, поместить вглу-убь Стража, затем активировать на пожирание.

— Это невозможно, — покачала головой Катерина. — Дистанционного пульта не только у нас, а вообще в природе нет.

— Есть! — возразил шаман, переводя взгляд на Натана. — В моём первоприюте есть всё.

Натан вспомнил, как волной прикрыл дверь биотуалета на брошенной станции и тяжело вздохнул. Он улёгся навзничь, чтобы не упасть, открыл пару створок — самую чуточку, но рот распахнул как мог широко, пустил волну на берег и чуть не оглох от гула роя, так жужжало, гудело и скрипело пространство, заполненное архаиками. Он поднатужился, и вскоре картинка стала чёткой.

У кромки воды на коленчатых лапах богомолов ползали его бывшие сотрудники, волочили брюшки, трещали плазменными крыльями, их лица были холодны и покойны — навеки лишенные стресса. Иные, как мошкара вокруг фонарика, летали возле напитанного энергией янтарного гриба, с хвостом, растянувшимся по джунглям на четыре дня пути. Многих из «когтей» он не узнал — это были другие, новые, видимо, люди, и Натан поразился многоликости Стража и его сырой жадности. Но одно лицо он узнал несомненно, наверняка. А именно то, что неподвижно застыло, всматриваясь в чёрную гладь мёртвого озера.

Янтарная Леди, Эта Сука собственной персоной, так сказать во плоти, стояла у камня, где лишь недавно камлал шаман. Была она нормального людского размера и даже одета в богатое, искрящееся платье, которого нет ни у одной королевы в подлунных мирах. Платье текло, переливалось, то застывало янтарными слезами, то капало искрами. Кристаллы сверкающей плазмы покрывали его, как богатая вышивка. Из длинного, воистину королевского шлейфа рос янтарный гриб на опушке и тонким хвостом тянулся туда, откуда явился. Её густые, кудрявые от природы волосы застыли причудливой короной, на гладком, словно каменном, вечно молодом лице не было ни единой морщинки, и оно, как раз, жило, словно Эта Сука одной себе оставила право чувствовать — бледные губы улыбались, приветствуя Натана, и ноль-первого, и недоеденных Катерину с девчонкой. Так, что стало понятно — никому не уйти от поглощения или смерти.

Задыхаясь от гнева, Натан обвёл шефиню волной, чтоб случайно не задеть, и прикоснулся к сознанию Глотки. Зверь по-прежнему стоял на месте, янтарный по пояс и чёрный сверху, поминутно мимикрируя среди мечущихся вокруг янтарных искр и всполохов. Кожа делала своё дело, идеально прятала бомбу под окружающую среду, а зверь внутри, наконец-то успокоился и затаился, словно ждал своего часа. Натан протянул невидимую руку и нажал на рычаги, как делала порой Катерина. Ничего не произошло.

— Не хватает мощности, — сквозь громкий гул архаиков сказал ноль-первый, Натан словно в двух местах одновременно находился. — Эх, кожа в первую очередь ну-ужна была как оболочка для виру-уса, чтобы сохранить здоровье болезни…

Микропоп потянул его за уши, словно наводя радар, и Натан широко растопырил створки, игнорируя адскую, острейшую мигрень, от которой хотелось взвыть вголосину и больше не затыкаться. Что-то шлёпнулась ему на макушку, Натан сосалом втянул это и ощутил экстаз такой мощности, что даже головная боль стала несущественной — как животворной волной окатило. Это ноль-первый опять испражнился в паразита. С утробным стоном Натан выбросил корень рядом со створкой и вцепился им в камни, на которых лежал. Особенные, живые, щебечущие глубоко внутри камни, дающие тепло и силу. Он снова протянул руку и теперь смог нажать внешние рычаги экзоскелета, открывающие переднюю броню.

— Сусанна Игоревна, я увольняюсь, — громко сказал Натан.

Янтарная Леди повернулась, её глаза расширились. Механизм щёлкнул, экзоскелет распахнулся и Глотка Сути вывалилась наружу. Упала на четвереньки, погружаясь в янтарную плоть древнего Стража целиком.

— До, — тихо сказал Бодхисаттва Натану в ухо.

— До, — послушно повторил тот.

— Фа.

— Фа.

— Мин…

«Ничего, поправлюсь», — думала Каа, лёжа рядом с учителем. Ведь бывало и не раз, что мусты возвращались полумёртвыми доходягами, и ничего: отлежатся, молоком отопьются, встанут. Молока в зоне доступа не было, только баночка колы, которую она растягивала вместо того, чтобы сразу выпить в несколько глотков, как хотелось. Подошла бы даже чистая вода, но и её не наблюдалось, лишь озёрная, полная гнили, непригодная для питья. Просто надо время. А было ли у Каа это время?

— Ну-у, давай, Глотка!

Крошик сидел на плечах у стрёмной бабы, чтобы лучше видеть, и в нетерпении сжимал и разжимал лапки, не сводя взгляда с эпической битвы на берегу. Примерно так отчим смотрел боксёрские матчи, болея за незнакомых ему чуваков, молотящих друг друга кулаками с рукавицами и без, и они с сестрой смотрели тоже, хоть прикола не понимали. Эх, где те времена? А где её семья, от которой Каа отстранилась в пользу стаи? С какой радостью она сейчас обняла бы каждого. И от этого матча зависело, встретятся ли они снова.

Несчастный учитель лежал с открытым ртом, бледный, словно мёртвый, к счастью Каа слышала, как быстро бьётся его сердце. Он тоже смотрел на берег, только по-своему, не глазами, а паразитом. Фактически, Цефалотыч уже не встанет — Каа видела, как крепко впился корень в живую тепловатую скалу.

А на берегу дрались не боксёры и не монстры. Это хранители янтарного мира впервые вступили в бой с нашествием варваров-архаиков, своих давних предков. Одни прионы против других. Они не ослабли в потоке времени, просто стали иными, менее агрессивными, научились мирно сосуществовать, привыкли вдоволь получать единственное, недоступное в изначальной форме: эмоции. Хранители сживались с носителями, а не порабощали, взамен дарили блага: усиливали слабые стороны, помогали с адаптацией и выживанием, щедро расплачивались с носителем, как с арендодателем. Улучшали свой дом, украшали и чинили, как заботливый жилец. И сейчас они работали на полную: янтарный Страж не мог поглотить и убить серебряного монстра, ни проткнуть твёрдой плазмой, ни сжечь горячей. Усиленный камланием, зверь слишком быстро регенерировал и менялся на глазах, вытягиваясь, теряя прежние очертания — подбирал идеальную форму боевой адаптации. Глотка Сути поглотила столько янтарной плоти, что выросла сама и теперь жрала Стража заживо, откусывала плазму гигантскими кусками, не прекращая ни на минуту набивать ненасытную утробу.

Каа снова поразилась, каким увечным было Брюхо, уничтоженное стаей. С этим зверем не справиться никому, разве только Крошик его снова усыпит, взмолившись к Хранителям крови и почвы.

Но и архаики не дремали: откусывали, отщипывали, переподчиняли своих слишком мягких цивилизованных потомков в серебряной плоти и восполняли потери. Силы Страж получил не от камланья и молитвы — от взрыва и закупоренных энерготочек. Постепенно янтарный Страж со всех сторон обглодал серебряного монстра, откусил ему конечности и хвост. Новых лап не проклюнулось, вместо этого серебряное тело вытянулась в гигантского змея, и теперь два змея схлестнулись насмерть на берегу мёртвого озера, круша лес, дробя камни, взрывая землю. Они стали мутными, едва различимыми в темноте и клубах поднятой пыли даже для зорких глаз. Каа знала, что всё живое в радиусе многих километров бросилось прочь от битвы странных чудищ, тех врагов, которых нельзя убить. Уведёт ли матриарх стаю? Она и сама бежала бы, да сил не хватало. Стрёмная баба была права — Каа нездорова. Она допила свою колу и взглядом поискала ещё. К сожалению, осталась всего одна баночка, её трогать не следовало, этот стратегический запас мог понадобиться другим, ещё более слабым.

— Я уже ничего не вижу, — страдальчески сказала Катерина. — Только слышу, как всё ходуном ходит. Ни бинокля, ни сканера, ни тепловизора. Я в вашей компании — слабый элемент.

— Ты — лу-учший элемент и такая красавица, — заверил её Крошик, — что я бы ради тебя вырос, и стал большим, пу-ушным и толстым. Но ты всё равно не сможешь отложить в меня яичко, чтобы я его чесал. Очень жаль.

Он схватил Катерину за короткий ёжик ирокеза и прижался животом к бритому затылку, очевидно, транслируя собственное видение. Каа фыркнула, покачала головой, и вдруг осознала, что ей, словно маленькой, смертельно хочется домой, к маме, сестре и отчиму с его скучными книжками и грубыми замашками. Пускай бы мама ругала за то, что она полезла в передрягу, Каа согласна слушать, как ругают от любви и беспокойства. Или хотя бы залезть в нору к стае и улечься среди горячих пушистых мустов, зажав в подмышках матриарха, Белого и старших самок. Они бы лизали её, а она чесала носы, гладила морды и загривки. Кучей, в тепле и любви, можно спать даже в самые суровые холода. Но здесь не было никого, кто её любил, и она подлезла под безвольную руку учителя, умостив голову ему на плечо. Рука ободряюще дотронулась до спины и снова упала.

Она искоса смотрела, как гигантские змеи на дальнем берегу наносят взаимные удары, попеременно отшвыривая и пожирая друг друга, слипаются и разлипаются для нового укуса, переплетаются телами и вновь расходятся, набирая разгон. Вокруг поля боя носилась мошкара сродни той, что разрушила станцию, пыталась атаковать врага разрушительными длинными лапами, но тот, играючи, проглатывал неуязвимых монстров целиком, ломая крылья и конечности, и тут же впивался в янтарную плоть противника. От нового удара Глотки янтарный Страж рухнул в воду у берега с такой силой, что Каа всем телом ощутила толчок, как при землетрясении. Зашипела, испаряясь со зловонием, гнилая вода, вздыбилась волна и покатила на них.

— Ложись! — крикнул Крошик.

Катерина упала навзничь, рядом с учителем, подмяла под себя шамана, вцепилась в камни и прижала голову. Цефалот крепко захлопнул створки. Их тряхнуло, окатило горячей водой, но никого не смыло, только Натан перевалился на бок, резко качнувшись вниз и в сторону. Каа не услышала сквозь воду в ушах и носу, скорее, рукой почувствовала — что-то хрустнуло у него внутри, словно позвонок сместился. Откашлявшись, она протёрла глаза, глянула на учителя и поняла: его шея сломана, застыла под неестественным углом, губы сжались. Паразит слишком сильно вцепился в камни, а расслабленное тело — нет, вот его и тряхнуло волной…

— Ерунда, царапина, — солгала она зачем-то, прекрасно зная, что это конец, и Натан никогда больше её не похвалит и не пожурит, не расскажет историю, не поделится научным фактом. Да и вряд ли слышит. На глаза навернулись злые слёзы от несправедливости жизни.

— Где девчонка? — хрипло крикнула Катерина, откашлявшись.

— Здесь, — ответил Крошик. Он то её видел.

Вдруг янтарный змей прекратил атаку, позволяя серебряному жрать своё брюхо, и стал тянуться вверх, словно в попытке убежать. Крошик замер с открытой пастью, Каа тоже насторожилась. Страж вытянулся так далеко и тонко, будто собирался уйти в космос, либо проткнуть облака, заполонившие небо. А затем тонкая лента плазмы упала вниз и стала пеленать серебряного зверя как младенца или мумию. Оборачивала со всех сторон, и всё пеленала, и оборачивала, а те куски, которые он вырывал, тут же заполнялись новыми. Плазма текла, обнимая врага, бинтуя, как одно огромное больное место, сотворяя кокон. Всё новые и новые слои янтарного бинта увивали длинное, покрытое свежими и старыми ранами тело серебряного зверя, пока оно полностью не скрылось. Сжалась под давлением бинта огрызающаяся огромная пасть Глотки Сути. Вскоре в медовом коконе исчезла вся кудлатая голова с отростками и длинным носом мозгоеда, а лента моталась, и моталась, и моталась.

— Нет, нет, только не это, — с негодованием забормотал Крошик, сжимая перепончатые лапки. — Этого просто не может быть, потому-у что это невозможно. Ну-у давай, Глотка, прогрызайся!

Зверь не прогрызся, кажется, просто не мог, словно враз обессилев, и Каа с холодным сердцем безучастно наблюдала, как гибнет, растворяясь в янтарной плоти, их надежда на месть и справедливость.

Или нет?

Долгое время ничего не происходило — чудовищная куколка качалась на месте, словно бой продолжался внутри неё, но в конце концов замерла, а потом и вовсе потекла вниз медовыми струями, превращаясь даже не в прежний гриб — в бесформенную, аморфную массу, расползавшуюся во все стороны, покрывающую берег и лес так далеко, сколько видел глаз. Янтарной мошкары больше не осталось — всё потонуло в жидкой смоле.

— Ебать, — потрясённо и еле слышно сказал Крошик. — Ёбаный наху-уй рот! Страж поглотил Глотку-у Су-ути и переподчинил её Хранителей.

И словно в ответ ему берег хрипло закричал тысячью глоток:

— Голод! Как я голодна… Ж. Жр-рать!

Рванул холодный ветер, вздыбив все до единой волосинки на теле Каа. Слишком холодный, ненормально зимний. Высоко над головой заворчал, усиливаясь, гром, словно невидимые огромные руки прокатили пустую железную бочку — собралась гроза. Вскоре блеснули ветвистые молнии, разрывая небосклон до самой земли. Дождя не было, только атмосферные заряды били всё чаще, прямиком попадая в бурлящую массу победивших архаиков. Кажется, плазма сама вызывала и приманивала молнии! Обезумевший окончательно Страж клубился, напитываясь, насыщаясь атмосферной энергией теперь и этого места.

— Нам пиздец, Люда, — спокойно заметил Крошик.

Новый раскат грома, близкий и оглушительный, как выстрел из пушки, разрезал ночь и погрузил в тишину янтарный мир, и ночь, и озеро.

Что-то нежно и трепетно коснулось шеи Каа, чтобы сразу ужалить холодом. Она протянула ладонь — на неё упала разлапистая снежинка.

Странное чувство узнавания овладевало Вованом. Машина была родной, привычной, хоть и переделанной Светилой. Всё вокруг постепенно становилось знакомым, словно к бабушке на каникулы приехал на хутора. Разумеется, внутри Беспредела ему не нравилось, а вот на хуторах он бывать любил. Как сейчас помнил: колодец у ворот, рядом — дедов велосипед, отданный ему на убой, яблони, роняющие душистые плоды, старая вишня, плачущая съедобным вязким янтарём, и соседский пацан с претенциозным именем Эдуард, впрочем, отличный товарищ для ловли рыбы в пруду да кражи гороха с фермерского поля. В хозяйстве держались поросята, всегда по двое, к рождеству и пасхе. Те весело рохкали в зловонном хлеву, и Вован — в те времена ещё просто Володик — любил смотреть, с каким азартом они поглощают запаренный бабушкой комбикорм вперемешку с картофельными очистками и яичной скорлупой.

Впрочем, имелся на хуторе и дьявол, отравивший ему несколько летних каникул подряд: глинистый петух, такой злющий, что прежде чем выпустить внука гулять, бабушка выходила с палкой и загоняла дьявола в курятник, где запирала на щеколду. «Я сама его боюсь, — признавалась бабушка, — пока попо́раю хозяйство — пять раз нападёт, так с палкой и хожу, налуплю мерзавца — отстанет». Звали петуха Гариком, в честь Сукачёва. Бабушка купила дьявола в инкубаторе вместе с другими цыплятами и собственноручно вырастила из жёлтого комка пуха. Нежный цыпленок вылинял в глинистого голенастого засранца, и тот всё рос, пока не перегнал других петухов и куриц. Войдя в зрелый возраст, он стал ярким, словно огненный.

Перво-наперво, злодей забил до смерти старого куриного царя и узурпатором воцарился в курятнике и во дворе. Вскоре он держал в страхе не только цепного пса, кошку и собственную хозяйку, но и почтальона, с опаской подходящего к забору, и фельдшера ФАПа, которого соседка вызвала, когда у бабушки прыгнуло давление, и бабкиных подружаек, с великой осторожностью заходивших обменяться сплетнями, в общем, всю округу. Когда он, огромный, размахивая крыльями топтал курицу, Володик пугался — думал, что насмерть убьёт, потом заметил, что ничего плохого не происходит. Куры не особо противились, убегали медленно и прятались скверно, встряхнулась — и дальше клевать пошла. Гонял Гарик даже хуторских коров с дежурным пастухом вместе — небольшое стадо хуторяне пасли по очереди, каждый коровий владелец — один день. Свою часть вселенской пизды получали все, в том числе живущий через улицу индюк, также известный скверным нравом.

— Почему ты его не зарежешь? — с негодованием спрашивал Володик у бабушки.

— Не могу, — отвечала та. — Ястреб как-то сел во дворе — петух его оттрепал, очень сильный. Лиса забралась, лаз прорыла — тоже огребла, весь курятник в клочьях рыжей шерсти был. Крыс давит — не перечесть, сколько истребил. Гадюк забивает, не раз видала, затаптывает. А я гадюк терпеть не могу, боюсь до смерти.

В последний петушиный год Володик решил, что хватит терпеть унижение. Отчасти способствовал решению соседский Эдуард, который все науськивал да ерничал: «Уж я б ему как мотыльнул — сразу в борщ! А ты ссыкун». Вован долго злился и, дойдя до ручки, взял палку, готовясь проучить пернатого задиру. Страшно было — не то слово, сердце уходило в грязные пятки, торчащие из рваных сланцев — хорошую обувь у бабушки носить не полагалось, дабы не испортить. Палка от швабры была даже лучше бабкиной — длиннее и толще, с маленькой проволочной рогаткой на конце. Ею бабушка аккуратно раздвигала шторы на окнах, чтоб не сорвать карниз.

Вован представлял себя рыцарем, идущим на дракона, и первобытным охотником, добывающем медведя, и шиноби Анбу, призванным прогнать иномирного дьявола, а шторная палка мнилась волшебным копьём. Бабушка в это время занималась обедом — варила борщ и сворачивала налисники с творогом. Безнадзорный Вован бросил комиксы и отправился на битву.

Дьявол нашёлся в огороде. Он с гаремом рылся в грядке с огурцами, а когда находил червей или лопух, покрытый слизнями — кудахтаньем созывал подопечных, тогда куры бросались к нему со всех сторон, глядеть, чем порадует повелитель. Можно было легко пройти к велосипеду, тихо вывести его за калитку и махнуть на пруд, или к Эдику — петух и не увидел бы. Можно было поссать в деревянном туалете и вернуться назад, к комиксам в планшете… Преодолев искушение заняться более мирными делами, Володик направился к куриной банде, остановился неподалёку и свистнул.

Петух в тот же миг увидел его, взъерошил шею и принял боевую стойку. Весь его грозный вид говорил — ты чо, Вован, обурел? Ты, блядь, рамсы попутал? Кроваво-красный гребень с бородой угрожающе качались. Петух злобно изрёк какое-то проклятье на своем наречье, вздыбил перья на шее и бросился в бой. Вован попытался ткнуть в него палкой, но не попал — петух увернулся, а пока рыцарь снова размахивался, желая нанести более меткий удар — налетел как сатана. Он рвал Вована когтями, клевал клювом, бил крыльями, и невозможно было ни прогнать его, ни вылупить. Ещё один наскок разъярённой, встопорщенной птицы — и Вован упал и сдался, впрочем, ещё старался отбить удары босой ногой — сланец потерялся в процессе боя. На истошные Вовкины вопли прибежала бабушка, бесстрашно схватила монстра за крыло и лапы, тряхнула, от чего тот одурел и поутих, и заперла в курятнике. Он с минуту сидел тихо, затем принялся голосить, празднуя победу над большим врагом, которому бабушка утирала слёзы и мазала йодом царапины, некоторые — весьма глубокие. Но унижение было ещё острее, глубже и болезненней, чем рваные раны от когтей злобной птицы. Подобно отравленному кинжалу, оно проткнуло сердце Володика и заразило страхом поражения.

Этот страх всю последующую жизнь шептал Вовану, что тот ничего не добьётся, не стоит и пытаться. Именно он загнал Вована в ПТУ вместо универа, и он заставил схватиться за нож в тот роковой пьяный день.

«Ничего, — думал маленький Вова. — Я подберу оружие получше, надену джинсы потолще, теплую куртку и резиновые сапоги. И шлем нужен мотоциклетный, да. И перчатки! На осенних каникулах ты у меня получишь!!!»

Воплотиться его мечтам о мести не судилось. Осенью бабушка закупала дрова на зиму, в аккурат перед каникулами. Приехал трактор с прицепом, хуторской царёк полез выяснять, где враги и что творится, щеколда слетела и дрова с грохотом посыпались вниз. Петух нашёл свою смерть под грудой брусков и поленьев. Вместо старого доброго врага, вооруженного и защищенного теперь Володика встретила миска заливного холодца с тёртым хреном и мрачная бабушка с красными глазами.

Он вяло ковырял холодное, благоухающее чесноком желе, пережёвывал волокна белого вражьего мяса и ощущал… Разочарование. Проклятая случайность — разболтанная щеколда в прицепе, лишила его сражения и победы. Он не сидел у реки в ожидании, а готовился, даже выменял у товарища мотоциклетный шлем, отдав любимый самокат, и всё равно труп врага проплыл мимо него, точнее, оказался расчленённым в тарелке на столе. Битвы не случилось. Страх остаться избитым, униженным, проигравшим никуда не делся, он по-прежнему сидел глубоко внутри Вована, и порою, как сейчас, поднимал свою холодную, мёртвую голову.

Тем временем малый Строгий Порядок продвигался по огромному Беспределу, оба — части Правила. Сеятель гудел, гигантский нулевой бур бешено вращался, всверливаясь в янтарную плоть, и та расступалась, как лёд перед носом ледокола, как вода перед катером на тяге. Янтарная плоть Беспредела внутри была живой, как его собственная, она текла и лилась, со всех сторон обступая машину, и по началу Вован потуже закрутил стеклоподъёмники, но быстро врубился, что у Сеятеля собственное силовое защитное поле, созданное движением бура. О да-а, янтарная плоть жила собой и в себе, если можно назвать жизнью шуструю нежить. Иногда на машину капала сверху или наползала сбоку поглощённая сущность и мешала обзору, держалась на силовом поле, но внутрь проникнуть не могла, благо быстро деформировалась, лишённая связи с материнской субстанцией. Страж кишел когтями, выскакивающими на дорогу, лезущими прямо под бур, и Вовану приходилось дворниками стряхивать с лобового стекла их части. Кого только не поглотил Вертухай в процессе экспансии да сучьего роста! Были здесь насекомовидные твари всех мастей, с головами людскими и звериными, большие и малые, превращенные в единственную, прежде знакомую Стражу форму — в богомолов, подобных выкопанному в мраморном карьере прежним, диким Вованом. С негодованием и злостью он увидал лицо ребёнка у насекомого размером со среднюю собаку, когда тот распластался на лобовом стекле, безуспешно пытаясь проткнуть его длинными лапами. Личико было спокойным, ребёнок — покорным воле Вертухая, который похитил его у родителей. Впрочем, возможно и те паслись неподалёку. Полпорядка включил дворники и смахнул мальца к хуям собачьим.

Поле Оззика рассеивало причудливые янтарные узоры конусом яркого света, правда, неПравильным, словно экскаватор ехал в луче прожектора, а не испускал его сам. Сеятель гудел, бур бешено вращался, наливаясь разноцветным радужным свечением. Иногда Вовану казалось, что вертится даже не бур, а сам его верный Оззик вместе с кабиной и водителем. Он вытянул голову и посмотрел в зеркало заднего вида — за ним Беспредел снова схлопывался, и вблизи был прозрачным, как янтарный туман, вдали же мутнел и застывал смолою твёрже стали. Вован всматривался вперёд, в стороны, даже в янтарную твердь под колёсами — ничерта не мог разобрать. Не повторялись инклюзии и формы, ничего не менялось — Полпорядка будто застыл во времени и янтаре как муха, хоть и двигался вперёд. Чёрте что.

«Надо угол сменить», — подумал он, крутанул наугад коробку передач и прибавил скорости. Сеятель, слегка буксанув, дал на колесо, словно прорвал невидимый барьер, Полпорядка даже в спинку кресла вжало. Он взглянул на экран спидометра — циферки прыгали возле нуля, порой попадая в минус. Он наослеп попёр вперёд по растянутому вдаль, за горизонт, змеевидному янтарному телу, словно по тоннелю, стараясь не подбираться слишком близко к тонкой стенке с ночной тьмой за нею. Не выскочить наружу, не пропустить того важного места, которое он искал на удачу, а фарт, как известно, тот ещё засранец.

— Так блядский угол не найти, — вслух сказал Вован. — Точку сборки Вертухая. И разборки.

Он поразился, как неприятно слышать отголоски страха в собственном голосе.

Когда-то в панели управления имелся проигрыватель, а в нем сборник. Музыка на лагере запрещалась, но Вовану сборник достался в наследство от сменщика, и он всё равно включал, работая в карьере — за рёвом двигателя никто кроме него не слышал. К счастью, Светила туда не забрался загребущими пальцами, и вскоре низкий харизматичный тенор Оззи Осборна с драматическим оттенком и узнаваемыми завышениями наполнил кабину. Бур завертелся ещё быстрее, вгрызаясь в плазму, словно в горную породу. «Вот теперь Порядок», — подумал Вован и зажмурил людской глаз, широко распахнув янтарный.

Вертухай весь состоял из структур и силовых полостей, линий и тоннелей, они пропитывали структуры, как вены и артерии человеческое тело. Одни структуры были изменчивы, словно сформированные временно, но иные оказывались очень стойкими, просто супер устойчивыми. Натыкаясь на них, Сеятель словно в несущую стену упирался, начинал удвоенно жрать энергию и с трудом вгрызался. Масса Беспредела в этих местах была особо плотной, а внутренняя энергия — высокой. Пробуравив очередную структуру насквозь, Полпорядка провалился в безгравитационную полость, где завис в невесомости и холодине. Мотор без толку работал, Сеятель практически не двигался с места, и Вован подумал, что навеки останется здесь. Страх поражения опять шевельнулся внутри, но Полпорядка, стиснув зубы, давил на тангенс и катангенс всеми янтарными пальцами сразу, и силовые поля дали слабый ход. Худо-бедно, на одних полях подгрёб к стене, вбурился в твердь и с усилием покатил дальше, пока не выбрался в силовой капилляр.

— Слава тебе, Правило, — пробормотал он, утирая со лба и людской щеки горячий пот.

Аккумулятора Оззика хватало на день работы в карьере, но от вакуумной ловушки он практически сел. Чертыхаясь сквозь зубы, Вован подключил запасной. Последний, как патрон. Под сидением валялась его старая рабочая каска — часть бесполезной теперь униформы. Человеческой рукой Вован поднял её и напялил на голову пониже, наперекосяк, полностью скрывая людской глаз, мешающий правильно видеть, разбирающий только янтарь всех оттенков мёда да поглощённых сущностей, а силовые каналы — нет. Дальше он старался держаться этих артерий и вен, подобных дороге. Очевидно, одна из дорог и вела к некоему силовому центру Вертухая, сродни сердца. У него самого такой центр несомненно имелся там же.

— Сделаем инфаркт Беспределу!

Он хохотнул и задумался, есть ли воздух снаружи. А если приоткрыть окно? Вован сдвинул каску, открывая людской глаз, и немного опустил стекло. Ничего не произошло, ни дурного, ни хорошего. Тогда Вован осмелел и полностью открыл окно, принюхиваясь. Пахло гарью и озоном, значит, какой-то воздух имелся, пусть не самый насыщенный кислородом. Вдруг что-то шмякнулось на крышу, прямо в окошко ткнулась медового цвета, полупрозрачная членистая лапа, упёрлась в силовое поле. Вован не успел ни испугаться, ни задуматься — янтарная его рука молниеносно метнулась в окно, вцепилась в лапу, как в день, когда блатные зажали его у забора. Порядок в нём знал, что делать, и делал, что умел. Рука с безжалостной силой затянула в кабину огромное насекомое ростом с человека. Оно рвалось и било крыльями, пыталось сбежать, пыталось ткнуть Вована ударной передней лапой, но недолго. Подобно мечу рука погрузилась в его брюшко, протекла в него и слилась, образуя единое целое, подчиняя силовые потоки и тех, кто плескался в них. А когда вынырнула, возвращаясь в кнопкам на панели управления, насекомое застыло у окна, послушное и тихое. Стало причастником Строгого Порядка.

Был новый причастник напитанный энергией и обалдевший. Или безмозглый? Правило внутри Вована само осуществило экспансию и переподчинило безвольного чужого когтя. Только тогда Вован и понял впервые, ощутил на собственной шкуре, так сказать, что Порядок в нём самом — часть большего бесПорядка. Ведь, по сути так и было, его Правило — часть Сусанны, о чём она немало толковала. И если Сусанна по Беспределу установит свой Порядок везде, а Строгий Порядок останется только в колонии, в пузырьке, то этот пузырёк и станет бесПорядком в новом мировом Порядке. Так зачем плодить пузырьки? Может сразу присоединиться к Сусанне и дело с концом? Однако, если Вован Беспредел расколет, то опять-таки, Строгий Порядок станет самым большим бесПорядком во вселенной, или его возможным источником, тяготеющим к поглощению и экспансии. Микрочипом из головы терминатора, который надо расплавить в горячем металле. Кольцом Всевластья, которое должно утонуть в вулкане. Как он не прикидывал, так и эдак получалось, что неПравильно Вовану побеждать. А Правильно — принять смерть, сохраняющую равновесие. За Порядок убить Вертухая и сгинуть самому.

— Ну, рассказывай, кто таков, откуда родом, — велел причастнику Вован, на секунду отвлекаясь от «дороги силы», но янтарное лицо было по-прежнему безразлично-спокойным, а губы в глубине густой бороды — туго сжатыми.

Коготь давно потерял способность говорить, и вряд ли понимал слова. Как и полагается когтю, он просто ждал приказов. Вздохнув, Вован погрузил плазменный палец ему в висок и выловил остатки воспоминаний, бледные, словно тени на восходе солнца. Детство, юность, учебные заведения, в том числе биофак. И сразу — доска для вызова духов, хрустальный шар и руны в мешочке. Сцена, слава, доходы. Большие, чем от научной деятельности.

— Ты экстрасенс, что ли? — удивился Полпорядка.

Причастник, разумеется, молчал. А перед янтарным глазом Вована продолжали носиться слабые картинки остаточных воспоминаний: предельно странный режимный объект биологического и явно неземного происхождения, полный бородатых мужчин в лабораторных защитных комбезах. Все они что-то делали, и много спали, и писали бесконечные бумаги, то и дело в его памяти всплывала Сусанна, сама в комбинезоне и маске, со спрятанной под шапочку копной волос.

— Вот дерьмо, — сказал Вован. Кажется, он увидел место, куда попала выкопанная им глыба, а экстрасенс был одним из первых порабощённых. — Прости, мужик, я не хотел.

Сеятель снова всверлился в твёрдую структуру, палец вытек из янтарной башки причастника и вернулся к панели управления. Вован с трудом нашёл утерянный силовой канал.

— Ну и что с тобой делать? — спросил он своего спутника спутника, и тут же сам себе ответил — использовать по назначению, как дополнительные руки, как часть себя.

Плазма Строгого Порядка слилась с бывшим экстрасенсом, и тот послушно поплыл, всасываясь в Вована. Тонкими янтарными нитями вытек из штанины робы, из затылка, из янтарного бока вылезло две дополнительные правые руки, а за спиной распахнулась сеть, подобная половине парашюта или огромному янтарному крылу. Усиленный Порядок ещё глубже проник в Сеятель, подпитал и пропитал его собой, Вован до отказа вжал кнопки на панели управления, закоротил их и погнал по силовому коридору.

Он не знал, сколько времени прошло. Казалось, несколько часов беспрерывного и бестолкового сеяния, но, возможно и целый день — время внутри Беспредела вполне могло течь по иным законам. О том, чтоб подпитаться самому и речи не шло, дело бы сделать, но вокруг ничего не менялось, в бесформии мелькали те же структуры, хоть одним глазом смотри, хоть обоими, словно экскаватор ездил кругами. Вдруг что-то необычное привлекло его внимание — такого Вован ещё не видел: по медовому янтарю силовой дороги впереди машины прыгало нечто другого цвета — ярко серебряное. Это была отрубленная, точнее, откушенная голова с оскаленной пастью и длинными отростками. Она клацала зубами и глотала плоть Стража, чтобы тут же извергнуть её из обрубка шеи, но и чуточку удлиниться. Вован врезался в неё буром и голова рассеялась тысячью серебряных брызг, тут же потонувших в янтаре.

— Иной Порядок, — пробормотал он.

Так вот кем или чем являлся серебряный змей, напавший на Стража! В этом мире Вован не одинок, здесь живут иные Порядки. Значит, Правило никуда не делось, оно не пришло вместе с глыбой, оно всегда было тут, только скрытое. Правило научилось уживаться с остальными существами, создало и поддерживало многие свои Порядки, которым теперь угрожал алчный Беспредел, представляющий для них такую же опасность, как и для людей. А раз есть они — найдётся и Вовану место, и умирать совершенно не обязательно, достаточно приноровиться к новой жизни, адаптироваться. Цивилизоваться. Не бросаться на родичей с варварским порабощением, подобно Сусанне, а комфортно иммигрировать в их систему. Строгий Порядок — среди прочих. Пусть не такой как все, однако, подобный. Осталось «победить петуха». Только теперь врагом была не агрессивная птица, а могучее, древнее как мир существо, напитанная энергией субстанция. Впрочем, и Вован отнюдь не перепуганный мальчишка в сланцах.

— За Порядок! — произнес он сквозь зубы, и устремил агрегат в очередной туннель-артерию.

Ему ещё дважды встречались откушенные серебряные головы, жрущие Стража изнутри, подобно огромным паразитам. Учитывая ограниченную видимость вокруг Сеятеля, Полпорядка подумал, что их должно быть гораздо больше. На одну навалился коготь, как близнец похожий на переподчинённого экстрасенса, и долбил длинными ударными лапами. Другая в одиночестве глотала медовую плазму и росла в длину, вытягиваясь шеей, пока не порыжела и не слилась со стеной, тогда затихла и потонула.

В мельтешении форм и структур время для Вована совершенно остановилось.

Вдруг он увидел неуместное чёрное пятно. Это была не структура, не полость, не силовая ёмкость или уплотнение, а нечто неопознанное. Ещё не виденное ни людским глазом, ни янтарным. За ним неподалёку нашлось второе, подобное Вован аккуратно объехал пятна стороной и заметил, как они слились воедино. Тянуло от них пустотой, патологией, энергетическим голодом, словно не шли силовые потоки по всему гигантскому телу Вертухая. И всё изменилось в одно мгновенье — янтарная плоть Беспредела, вся его сердцевина, мгновенно почернела, опустилась тьма, прорезаемая короткими вспышками молний. Крутящийся бур больше не выхватывал радужного света — всё потонуло в этой тьме, в том числе и Сеятель с его водителем.

— Го-о-олод!!! — грянула тьма вокруг него, да так, что людское ухо заложило.

Каждую клетку тела Вована пронзило страхом, когда он понял нутром, что случилось.

Серебряный змей был неПравильным. С нарушенными структурами носителя. Больным. Древний Страж поглотил чужой бесПорядок, переподчинил чужой хаос, но и сам подчинился его внутреннему голодному зову. Победил в битве и потерпел поражение. И раньше Вертухай жил по Беспределу, а теперь и вовсе усугубился. Теперь тьма сосала энергию отовсюду, где только могла, пожирала саму себя и росла бесконтрольно и бессмысленно. Сусанна окончательно съехала крышей, и без того протекающей.

— Когда у бабы крыша ржавая — в подвале всегда мокро, — не к месту вспомнил и произнёс Вован.

К счастью, в Сеятель она до сих пор проникнуть не могла, и Вован наослеп мчался вперёд, пытаясь вспомнить, как ветвился силовой канал. Иногда утыкался в твёрдое, тогда сдавал назад и вбок, стараясь выбирать места помягче. Постепенно он заметил, что вспышки молний направлены в одну сторону, тянутся в одно единственное общее место, и развернул агрегат туда же.

Что-то забрезжило впереди и людской глаз разглядел искристые узнаваемые очертания. Искомая сердцевина походила на огромное насекомое, гигантскую самку богомола размером с целую вселенную. Полпорядка закрыл людской глаз и уставился янтарным. Это не был коготь, не какая-то поглощённая сущность, да и вообще богомол не существовал в прямом смысле слова, нереальный, сплошь сотканный из силовых линий и контуров. Энергетический. Каждой лапой он тянул молнии из тьмы Беспредела, шевелил жвалами и сам себя пожирал, питался. Сердце ёкнуло: кажется, он нашёл пресловутую точку сборки.

— Слава тебе, Правило, — пробормотал Полпорядка, направляя бур в раздутое силовое брюхо.

Сеятель трясся, несясь вперёд, но богомол не приближался.

— Да что ж такое⁈ — рявкнул Вован, бросил взгляд на аккумулятор и обомлел — осталось одно деление. Ему банально не хватало энергии, Сеятель потратил её на твёрдых структурах да в вакууме. Заряд сел, второго запасного аккумулятора не было. Бур крутился лишь на собственной энергии Порядка, а на рывок машины Вован уже не спромогся — сам предельно выдохся.

Разочарованный, он сбросил каску, без сил уронил людскую руку на панель управления и положил на неё голову. Всё было напрасно, он застрял. Никакой интеграции в новый мир Порядку не светит. Даже смерть в бою он не примет, убивая собой Беспредел, а сгинет без следа в общем хаосе обезумевшей плоти, когда остановится бур.

Только сейчас Вован понял, насколько выжат. Он правильно думал прежде: не можешь окончить — не стоит и начинать. Не надо пытаться. Зачем бессмысленно рыпаться? Не хочешь пизды огрести — не лезь на толпу. Лучше б и дальше держал квантовый забор своей зоны, тогда бы смог спасти людей. А теперь и люди сгинут, и сам Вован.

Усталость накатила неумолимо, как оползень с карпатской горы, как сель, волокущая грязь, валуны, валежник. Мозг был перегружен, человек, которым Вован по слабости своей янтарной плоти оставался — невероятно вымотан. Он отчаянно нуждался в отдыхе, хотя бы крохотном. Глаза слиплись, людской и янтарный. Полпорядка провалился то ли в сон, то ли в чёрный, как окружающая тьма, обморок.

А может быть и умер.

L’État c’est moi.

Государство — это я.

Людовик XIV

Сперва он решил, что его выбросило из кабины Сеятеля, потому что пропало кресло, и пульт управления, и вся машина. Даже новый причастник куда-то подевался, Вован одиноко и тупо стоял в окружающей тьме, босой и голый до пояса, ожидая, когда Сусанна в него вцепится, заразит Беспределом янтарную половину и пожрёт людскую, превращая в безмозглого когтя. Потом понял, что ничего не происходит, и побрёл наугад.

«Я сплю, — подумал Вован, — Ах да, я потерпел поражение…»

Физически он, пожалуй, по-прежнему сидел в обесточенном Сеятеле, подпитывая его собою же из последних сил Строгого Порядка, а умственно оказался внутри себя, в собственной тьме, в которой родился и вырос в никого, да так и жил. Ну что же, умереть в беспамятстве будет даже хорошо, по крайней мере извечный страх не поднимет свою холодную липкую голову на змеиной шее. Толстое, отупляющее одеяло сна — то, в чём он нуждался. По привычке Вован закрыл ладонью людской глаз, осмотрелся янтарным и увидел слабое свечение вдали. Полпорядка устремился всей душой к этому свечению и оказался в нём.

— Ба, — произнёс Вован. — Знакомое местечко.

В самом деле — это пространство уже снилось ему в тот день, когда он подключился к нулевому соску. Он уже бродил среди молний, статичных и движущихся с почти беззвучным треском, но тогда в них потребности не испытывал, будучи напитанным энергией нулёвки. Но сейчас — совсем другое дело! И как Беспредел сюда не добрался⁈

Полпорядка радостно потёр руки, людскую и янтарную, и протянул последнюю к молнии. Рука прошла насквозь, даже не издав статистического треска, не поймала, не смогла запитаться, подключиться к этой новой, огромной и безграничной сети неизвестного энергетического пространства. Махнула по воздуху и упала, такая же беспомощная, как людская. Какое-то время Вован без толку ловил ускользающие молнии, затем отчаялся. В конце концов это просто сон, сколько бы ты не ел — сытым не станешь. С другой стороны, если во сне испражниться по малому — мочевой пузырь можно опорожнить в штаны и наяву… Здесь имелась какая-то взаимосвязь, и Вован ещё поразмахивал янтарной рукой, нитью вытягивая её в далёкие, сверкающие искрами дали, распыляя газом, разбрызгивая вязкими каплями — вдруг какая присосётся к источнику, а вслед за ней и сам Полпорядка. Всё было напрасно. Он в ярости стукнул кулаком о колено.

Это энергетическое место лишь на вид было щедрым, а на самом деле являлось просто оскорбительной шуткой над его истощённым телом.

— Моя сестрица верила в движимое имущество, — сказали рядом с ним, и Полпорядка в изумлении обернулся.

Напитанное молниями пространство ему привиделось по причине понятной: истощённая плазма тянулась к энергетическому пиршеству, как голодный бомж к окнам ресторана — хотя бы посмотреть на еду. Но каким образом в сновидение проник этот мужик, Вован не понимал.

Снящийся был гол как младенец, толст, и чуть более чем умеренно волосат. По возрасту, пожалуй, лет на десять младше Вована. Он уютно сидел среди молний безо всякого вреда для здоровья, и рассматривал Полпорядка с любопытством задрота. И не встречался он Полпорядку ни в миру, ни на зоне. Абсолютный незнакомец.

— Кто таков? — спросил Вован.

— Предположим, Николай, — представился толстяк. — Так вот, сестрица верила в движимое имущество истово, как воцерковленный чел — в пророчества Иоанна Кронштадтского. В то ценное из небольших предметов, что можно с относительной пользой продать. Она собирала янтарные бусы, кольца, серьги, чтобы в случае войны, как шутила, поменять на картошку.

Полпорядка метнул янтарную руку, желая схватить за плечо, поймать, удержать живую душу, возможно, последнюю, увиденную им, но рука прошла сквозь Николая, словно через проекцию. Как, впрочем, и через молнии до этого. Толстяк равнодушно проследил глазами за резким движением янтарной плоти сквозь его тушу и вновь уставился на Полпорядка.

— На земле пиздец, да? — спокойно спросил он.

— Да, — честно ответил Вован.

— Надеюсь, янтарь ещё в цене и янтарная подушка сестре пригодилась, — толстяк вздохнул. — А то матушка, бывало, смеялась с её мещанского пристрастия к цацкам.

— Где это мы? — спросил Полпорядка, обводя глазами живое переплетение атмосферной энергии, сверкающее синевой и белизной. — Мы спим?

Толстяк хмыкнул и как ни в чем не бывало почесал яйца доведённым до автоматизма движением, каким до этого чесал свою широкую бороду.

— Уж я-то сплю наверняка, — сообщил он. — Стопроцентно. Со всей общиной. И во сне себя вижу отнюдь не таким, какой в жизни.

Он поднял руки и словно с удивлением уставился на них, шевеля пухлыми пальцами, похожими на живые подвижные сосиски. Затем опять почесал яйца и на круглом лице разлилось какое-то детское удовольствие.

— Им рыбок крутят, а мне скучно, так упросил милую показать Яйцеклад Первожены. Хорошо, что ещё в прежние времена настроил Бобика на две сети, внешнюю и внутреннюю, вырастил дополнительную детку со своими усиками, понимаешь? Вот по внутренней и смотрю, что хочу, чтоб никто не ругал.

Он нёс какую-то чушь, говорил в большей степени сам с собой, и Вован совершенно не врубался, словно новую книгу открыл в самом финале.

— Ты сам не знаешь, где мы оказались, — хмыкнул Вован.

Толстяк задумался. Его взгляд стал чумным и беспомощным, какой бывал порой у Светилы.

— С точки зрения физики это можно назвать пространством Хиггса, — сказал он наконец. — Оно образовано вихрем бозонов Хиггса в доинфляционном состоянии непосредственно вблизи нулевого первоисточника. Это пространство на самом деле огромно и содержит рабочую массу основных кирпичей бытия, но ещё в непроявленном состоянии. Думаю, каждая вселенная имеет такой энергетический коридорчик. Тамбур. Шлюзовую камеру между рождением материи и её проявлением. По сути, влагалище бытия. Милая говорит — Яйцеклад Первожены, что идеально описывает сущность вихря доматериальной массы в состоянии непроявленности основных законов её дальнейшего существования.

Вовану сразу стало легче, это был не сумасшедший, а чудак сродни Светиле. Сойдись они во сне с физиком-нулевиком — так языками сцепятся, что уже никто и не проснётся.

— Тоже учёный, что ли? — миролюбиво спросил он. — У нас на лагере один мотает срок, фальшивоянтарник. Похоже заливает. Чёрт ногу сломает, разбираясь в ваших яйцекладах, но мне нужна эта энергия.

Он с тоской кивнул на молнии большие и малые, подобные древесным стволам и крохотным искрам.

— А с тобой не всё так однозначно, — заметил Николай. — Тебя тут быть не должно, по идее. Так кто же ты, незнакомец?

— Я — Полпорядка.

И Вован, вздыхая, изложил свои злоключения с самого начала. Рассказал, как мочканул тестя, как выкопал глыбу и заныкал обломанный кусок янтаря, как познал Правило, а Порядок зародился в нём, вырос и начал вносить изменения в окружающую среду, создавая в ней Порядок.

— Стой, стой, подожди, — перебил его новый знакомец. — Ты думаешь, что порядок, это когда койка ровненько застелена, а начальник лагеря не крадёт бюджет?

— И это тоже, — подумав, кивнул Вован.

Толстяк взоржал неприятным высоким смехом, вызвавшим треск недостижимых молний.

— Нет, чудила! — воскликнул он. — Ты заразился прионами, но какими-то особыми. Принял их малую дозу и мутировал. Мозги не потерял, как Паркинсон, а стал симбиотом. В тебе развился прионный порядок. Как во мне, в моей супружнице и её родичах. Это единица измерения. Один, второй, третий порядки общей прионной системы. Ты называешь её Правилом. Ясно?

Вован осмыслил, и всё стало на места. Но Беспредел не перестал творить бесчинства от того, что сам стал Порядком. Он поспешно окончил свою историю, поведав о Сусанне и том, во что она превратилась. О Сеятеле тоже не забыл сообщить, закончив своей отключкой прямо в кабине.

Толстяк упёрся в бороду толстым кулачком и надолго задумался. Его рука сама по себе потянулась к паху и принялась размеренно чесать.

— С одной стороны мне, как бы, и пофиг, — сказал он наконец. — Прионы спрятали наш народец, уложили в спячку. Пока мы из неё выйдем — страж саморазойдётся и перейдёт в другое состояние, приноровится, переродится. С другой стороны — человечество жалко, я же тоже когда-то был человеком.

Он вздохнул.

— А с третьей стороны помогать тебе, Владимир, означает менять шило на мыло. Фактически ты — та же Сусанна, только маленькая.

— Бля буду, зуб даю! — со страстью произнёс Вован и янтарным ногтем щёлкнул по янтарному же зубу. — Я жизнь положу на борьбу с Беспределом, никогда таким не стану, век воли не видать! Лучше сгину вместе с ним.

Толстяк задумчиво взирал на Полпорядка и о чём-то размышлял.

— В любом случае, у меня нет компетенций тебе помочь, — изрёк он. — По-хорошему надо собирать совет старейшин, и то не выйдет — шаманка сдохла. Но я позову жену.

И Николай исчез. Наверное, проснулся. Вован снова остался одиноким в искрящейся долине, ожидая любой, даже эфемерной помощи. Ещё недавно его переполняло могущество Порядка, а теперь он цеплялся за соломинку надежды, ему казалось, что неспроста его притянуло в это энергетическое место. Уж слишком особенным был этот сон, не приносящий отдыха измученному телу носителя, а лишь дразнящий, словно вселенная пыталась преподать урок всемогущему, но беспомощному теперь Правилу внутри него.

— Ладно, — сквозь зубы процедил Полпорядка. — Чему я должен научиться?

Ему ответил безразличный и слабый электрический шум, ибо собеседников не осталось. «Прилягу» — решил Вован, и уснул во сне. Погрузился в реверсивное сновидение.

Приснился ему огромный трёхголовый петух. Тот сидел на сверкающем насесте в виде буквы Т, размером птица была с ксеноволка, не меньше, за его огненным хвостом журчал фонтан самого обычного беломраморного вида, а Полпорядка стоял внизу, у подножия огромной Т, маленький и уязвимый. Он знал, что сам пришёл в божественный чертог, и непременно потерпит поражение, если вступит в бой, потому что чудовищный петух был Стражем Истины. Вован даже испугаться не успел, как Страж заговорил в три горла, разборчиво, на людском наречье.

— Да! — воскликнула центральная голова, приветствуя Вована.

— Нет! — синхронно возразила левая и, демонстративно отвернувшись, сунулась под крыло.

— Возмо-ожно… — высоко и протяжно произнесла третья.

Страж утверждал их встречу, опровергал и философски сомневался в ней. Вован сразу понял — от этого добиться чего-либо внятного будет ещё сложнее, чем от толстого Николая.

Янтарной рукой он снял с головы защитную каску и поклонился, словно в церкви.

— Убирайся отсюда! — ответила на его поклон отрицательная голова, вынырнув из-под крыла.

— Заходи, дорогой, — благостно разрешила утвердительная.

— Можешь зайти, но назад пути может и не быть, — скептически заметила сомневающаяся.

— Я на секундочку, — сказал Вован, размышляя, не кинется ли Страж в битву. — Мне б напиться.

— Всем на секундочку, — хмыкнул Страж.

— Тут секундочка миллиону лун равняется, — добавил он.

— Пройдёт так быстро, что моргнуть не успеешь, — тут же возразил сам себе.

Полпорядка пришёл в отчаяние.

— Мне надо узнать истину, — измученно сказал он, прижимая руки к груди. — там Беспредел. Порядок может пасть в любой момент и всё с ним вместе рухнет!

Головы загалдели, раскудахтались — Страж смеялся.

— Порядки и должны меняться, — заговорили головы одновременно, Вован даже не понял все слова, просто не успевал. — Падать, подниматься. Главное, чтобы правило соблюдалось. Особенно тут. Сюда со своим правилом нельзя. Хочешь к фонтану — подойди и пей. Но учти: вода несёт жизнь. Смерть. Она сама тебя может выпить, а может изменить. Станешь таким, как не хочешь, как враг твой. Или Порядок в тебе сгинет, людское спасётся. Человеком станешь — голым, босым и беспомощным.

— Я рискну, — кивнул Вован и сдвинулся с места, с трудом передвигая ноги, словно против течения шёл.

— Придётся загадку воды решить, — бормотали меж тем головы Стража, пялясь в него глазками-пуговками. Трудную. Лёгкую. Странную. Ответишь правильно — запомнишь всё, что познал. Не ответишь — забудут тебя все, кто знал, а кто дальше будет — и знать о тебе не будет.

Вован всей спиной чувствовал его тройной взгляд, шесть глаз буравили затылок, и он знал, что птица может напасть в любой момент. Обливаясь потом, Вован спешил из последних сил, страшась грядущего и страстно желая его прихода. Шаг за шагом он приблизился к фонтану.

— Путь к истине сложен. Прост. Невозможен, — прокомментировал Страж.

Наконец Вован окунул в воду лицо и сделал первый глоток. За ним второй и третий. Вскоре Полпорядка пил полным горлом, будто загнанная лошадь, не чувствуя насыщения. И вдруг постиг, что понимает не вселенную, но то, как на яйце образуется скорлупа, идеальная и ровная. Понимает, что когда приходит время эту скорлупу ломать — появляется новое бытие. Понимает, что Порядок — вещь временная, и даже Правило может меняться. Лишь одно правило неизменно — поток силы жизни. Ничто его не останавливает, даже смерть, а жажда жизни приводит всё живое в кокон истин, правд и порядков, и дарит смысл даже самому бессмысленному явлению и существу, вроде работяги, мотающего срок за пьяную мокруху. Находит ему место, время и назначение, а после облекает в скорлупу и отправляет по Яйцекладу — соблюдать общее правило жизни. Много силы — разорвёт, мало силы — сплющит.

Таким образом понял Вован загадку воды, и не понял, и усомнился, что понимание необходимо. Какой бы сладкой ни была Истина, нет смысла её глотать, раз Вован в великой тайне жизни лишь песчинка среди прочих, подобных. И Беспредел — песчинка. Он поднял к небу мокрое лицо и заплакал, словно маленький. Слёзы стекали в рот, солёные из людского глаза и безвкусные из янтарного. Ему казалось, ещё немного питья — и он бы увидел будущее, получил бы ответы на все вопросы — и ушёл бы ни с чем.

— Молодец. Глупец. Промолчу, — в три голоса произнёс Страж. — Смог. Провалился. Сохранил статус-кво. Были другие, пили другие, так их по вселенным размотало мелкими брызгами. Но не тебя. Ты полон, целен, в порядке.

Вован утёр ладонью рот, ожидая неизбежного.

— Останься, — произнёс Страж. — Прочь! — возразил себе же он.

Трёхглавая птица слетела со своего Т-образного шеста и ударила Вована в грудь. Он проснулся, весь покрытый потом — и не проснулся.

Ложное пробуждение крепко-накрепко держало его в кулаке, Полпорядка снова оказался в Яйцекладе, полном молний, больших и малых. Только больше не один. Рядом с ним сидело животное, уже виденное когда-то в похожем сне, который не был сном, и даже не животное, а разумный абориген. Каждая его шерстинка стояла дыбом, потрескивая от электричества, отчего казалось существо особенно округлым и пушистым. Её шерстинка.

— Мой господин и яйценосец велел тебе помочь, — сухо сказала аборигенка. — Я б не стала, ты же кожаный, только он с яйцами и не должен огорчаться. Дай мне лапу.

Полпорядка послушно протянул людскую руку.

— Не эту, — фыркнула аборигенка, — а голодную.

Он протянул янтарную руку, но прикоснуться опять не смог ни к ней, ни к молниям.

— Сперва — волна, — строго сказала собеседница. — Затем — искра.

Она зажмурилась, приоткрыла пасть, шерсть затрещала громче молний, и Вована шарабахнуло таким зарядом электричества, словно он снова оказался в шлюзе нуль-точки, работающей на полном ходу. Замкнуло и пропитало ослепительным сиянием, поглотившем тьму Беспредела и раздутое брюхо его точки сборки впереди. Полпорядка конвульсивно задёргался в кабине Сеятеля, напитывая его первозданной энергией, отдавая всё, что взял взаймы у вселенной. Агрегат взревел, рванул вперёд, ввинтился, врезался, вошёл в точку сборки древнего Стража, и бесшумный белый свет заполнил мир, а затем святой огонь поглотил оба Порядка, правильный и неправильный.

А-а-аминь.

Она быстро замёрзла — дурную шутку сыграла привычка бегать голышом, дававшая прекрасную возможность прятаться. Теперь достоинство превратилось в недостаток: от холода и пронизывающего ветра мутированная кожа не защищала, и Каа стала беспомощной, как щенок ветерка или ребёнок, которым, по сути, всё ещё являлась. Увы.

Больше не было янтарного гриба, угрожающему небесам подобно гигантскому кулаку, изнутри светящегося белым и синим, поглощённым за множество дней и ночей электричеством — лишь хаотичная, бурлящая масса на полгоризонта, которая, казалось, потеряла к беглецам всяческий интерес, однако призвала бурю, чтобы насладиться её энергией. Крошик сказал, что «Страж у-усугубился и стал голодным, как Глотка Су-ути», теперь непогода бушевала в обоих мирах. Каа думала о том, как её родные, защитит ли отчим маму с сестрой, а также о том, уведёт ли матриарх семью достаточно далеко, и есть ли место, где мусты надёжно укроются? «Несправедливо! Если хранители крови есть и в них, то почему прионы спрятали народец Крошика, а мустов бросили на произвол судьбы?» И сама себе ответила — как менее развитых. Эх…

— Всё пропало? — отбивая зубами чечётку, спросила Каа. — Мы здесь умрём?

— Может и у-умрём, — задумчиво ответил Крошик сквозь завывания пурги. — А может и нет. В любой момент может стрястись что у-угодно. Эй, собирайтесь, девки, в ку-учу!

Ему хватало сил шутить!

Малыш приоткрыл пасть и пустил волны, ощупывая округу.

Они с Катериной сбились вокруг тёплого и пушистого его тельца, Катерина обняла их обоих большой горячей рукой, а снег всё падал, кусая голую спину и ягодицы до ломоты. Вскоре болело и сотрясалось всё тело.

Труп Натана и крепко зажмуренного цефалота, вцепившегося в камни, быстро занесло, превратив в небольшой сугроб. Крошик уткнулся носом в скалу и шёпотом зачирикал, обращаясь к Хранителям почвы. Вскоре те откликнулись — скала под ними начала теплеть и чуть светиться, словно где-то глубоко внутри тлели угли, и Каа прижалась к эфемерному теплу всем продрогшим телом, глядя, как малыш пытается молиться своим божкам и постепенно задрёмывает, впадая в транс.

— Да, нет, возможно, — вскоре произнёс он, и снова замолчал.

Тёплого камня недоставало, чтобы спрятаться от непогоды — снежный ветер завывал в ушах, басовито и часто гремели раскаты грома, словно прямо над ними разместился взвод апокалиптической артиллерии, молнии хлестали во все стороны, разрывая чёрное небо, многие падали в мёртвую воду озера и рассыпались искрами по его бурной поверхности, одна с треском и озоновой вонью врезала прямо по скале неподалёку от беглецов, от удара камень выдохнул протяжный долгий стон, словно был живым. Но чаще всего молнии били в клубящуюся массу на берегу — она их и тянула, пожирая.

Крошик меж тем пребывал в трансе, она чувствовала, как малыш пускает короткие волны в камень под собой, а тот отвечает теплом.

— Путь к истине сложен, прост, невозможен, — произнес малыш во сне скрипучим голоском. Он почему-то перестал тянуть «у».

— Лодку унесло, а так-к бы ею нак-крылись. Жаль, — сказала продрогшая Катерина, зубами отбивая чечётку. — Хоть кусок брезента бы. Ох, чёрт…

Она отпустила Каа, на четвереньках подползла к покрытому снегом учителю, разбросала занос и принялась сдирать с трупа лабораторный комбез.

— Помогай, — коротко велела она. — Ему уже плевать, а мы нак-кроемся.

Деревянными, непослушными руками Каа стала помогать, дёрнула слишком сильно и порвала ткань. От стихии не защищало ни уродство, ни кожа, такая полезная при охоте. К счастью, учитель не успел остыть, его конечности оставались податливыми. Катерина поднимала его, а Каа тащила с безвольных рук рукава: один, за ним второй. Комбинезон наполовину слез, когда ужасная посмертная отрыжка прозвучала из распахнутого рта покойника. Каа бросила полуснятую его одежду и с ужасом отпрянула.

— Он живой! — воскликнула она.

Громыхнуло. Ослепительный разряд атмосферного электричества ударил очень близко от них, прямо в воду, донельзя электризованную и ставшую смертельной ловушкой. Скала снова простонала. Вспышка осветила безумное лицо Катерины с потеками воды на красных щеках, с желваками на скулах, со сжатыми в нитку губами, короткий ирокез, занесённый снегом, и взгляд — суровый, жёсткий, взгляд старшей самки.

— Нет. Помогай.

Она снова обняла труп, приподнимая, и тот ещё раз рыгнул, на этот раз тише и порядочнее, и Каа снова принялась тянуть одежду. Наконец лабораторный комбез был вывернут, разорван и снят. Но, пока они раздевали мертвеца, ветром унесло на край скалы Крошика, и обе женщины с ужасом заметались под раскатами грома по заснеженному пятачку камня. Наконец, нашли его тёплое тельце у хилой, невесть как выросшей сосенки, куда он откатился, безвольный и сонный. Они опять сгрудились вокруг него, худо-бедно накрывшись дерюжкой.

— Молодец. Справился. Провалился, — сказал Крошик во сне.

Снег перестал жечь спину, теперь он падал сверху, создавая сугроб вокруг них, камень излучал слабое тепло и стало не то, чтобы тепло, но терпимо, только дрожь не покидала, кажется, она поселилась в каждой клеточке тела Каа.

— Ты не злись на меня, младшая, — вдруг сказала Катерина. — Я не думаю, что ты слабачка или дура. Ты крутая. Просто младшая.

Каа ничего не ответила, лишь протянула руку, обняла стрёмную бабу, прижалась к ней лбом, как щенок к матриарху. И в самом деле постепенно угрелись. Так и лежали, синхронно вздрагивая всякий раз, когда поблизости били молнии и рокотал гром.

— Прочь! — высоким голосом произнёс Крошик и затих.

Каа увидела, что Бодхисаттва широко распахнув глаза и смотрит прямо перед собой.

— В сторону-у! — вдруг крикнул он, вскочил и выскользнул из тёплого, нагретого телами пространства под дерюжкой.

Крошик бросился к мёртвому Натану и животом накрыл цефалот.

Каа тоже прыгнула в обжигающий холод, в розу ветров. Катерина, чертыхаясь, на четвереньках поползла следом, волоча за собой драгоценную дерюжку.

Ослепительный свет вспыхнул на берегу, на какое-то время стало светло как днём, во всей красе полуослепшим глазам Каа явилось мёртвое озеро, ледяная пурга и чёрное небо, полное грозовых туч. Всё вокруг стало ясным, словно плазменная масса притянула звезду или солнце, пожрала её, подобно сказочному крокодилу, и сама солнцем стала. А затем потухла с оглушительным треском.

— А вот это у-уже у-угроза всем мирам, — услышала она слова Крошика, когда в ушах разложило. — Трещина на месте у-ушедшего порядка…

Женщины беспомощно посмотрели друг на друга. Никто из них не видел, что происходит с плазменной массой, не понимал, о чём толкует он. Обе давно перестали понимать что-либо вообще и больше не боялись.

Тут же что-то просвистело и с металлическим лязгом, с техногенным грохотом обрушилось на скалу, сотрясая её до основания. От ударной волны Каа не удержалась на ногах, шмякнулась на пятую точку и замёрзшие, деревянные ноги, так больно, что слёзы выступили. Когда она смогла подняться, глазам в свете убывающих молний предстала странная картина.

Ровно на том месте, где они втроём только что лежали под дерюжкой, возвышался новый объект. Это был чёрный, весь обугленный экскаватор или другая подобная ему машина, явно предназначенная для разработки грунтов, погрузки сыпучих материалов и проведения разных строительных и горно-промышленных работ. Он упал набок, задрав искорёженные колёса. Вместо ковша торчало некое округлое, залепленное шлаком орудие с тюльпановидным бутоном на конце. Правда, теперь раздавленным. От удара, а может и от вспышки, разбились все стёкла, кабина таращилась на беглецов пустыми глазницами, подобно черепу. Смотрелась техника на скале чрезвычайно странно, её место было на стройке или укладке дороги, однако, даже эту груду металла можно использовать как укрытие от ветра… Больше ни о чём Каа не могла думать.

Катерина первой подошла к машине, забралась на гусеницу и заглянула внутрь, чтобы тут же отпрянуть с глухим вскриком.

— Т-там янт-тарная мерзость! — Большие руки сжимали и разжимали кулаки, а зубы цокали, когда она произнесла эту фразу. Каа заподозрила, не только от холода, ибо сама почувствовала, как сердце ухнуло в ледяные пятки. Никакой защиты у них не осталось. Не было и оружия против этой пакости.

— Подсади, — велел Бодхисаттва, поднимая лапки, а когда Каа ослушалась, укоризненно кивнул и полез сам, завис в окне. Вслед за ним заглянула и она.

Искореженная, вся обгоревшая машина содержала в себе, как сперва показалось девушке, размазанную по кабине и панели управления плазму. Та крепилась к чему-то чёрному и скорченному на водительском сидении. Отупевшей от холода, ран и усталости Каа понадобилось время, чтобы понять, что это останки человека. Ровно половина тела, словно шутник-господь из книжек отчима провёл ножом, отсекая белковую природу от квантовой, по утверждению покойного Натана. Половина — мертвее не бывает, но плазменная часть — живая живёхонькая, как дух сепаратизма. Её нити слабо шевелились, постепенно стягивались, собираясь в лужицу, как текучая ртуть. Группируясь, они медленно покрывали горелую головешку. Каа поспешно слезла и обняла всю дрожащую Катерину.

— Пятьдесят на пятьдесят. Нам либо пиздец, либо спасены, — спокойно сказал Бодхисаттва и оглянулся на замерзающих, жмущихся друг к другу в напрасной попытке защититься от холода женщин. — А знаете, я принимаю свою смерть. Всё равно она — просто этап. Для тех, кто по-настоящему это понимает и принимает. Беда в дру-угом: никто из смертных не знает, что по-настоящему-у, а что — нет.

Он смешно перевалился, дёргая задними лапками, и юркнул в кабину через разбитое стекло. Не сговариваясь, обе женщины полезли следом.

Снежная гроза успокаивалась, словно, сожрав солнце, чудовищный Страж, наконец, пресытился. Молнии мелькали всё реже, завывания ветра стихали. Они сели на покрытый металлической окалиной, сажей и осколками стекла пол кабины, снова накрылись бесполезным, разорванным комбинезоном, и теперь дрожали под ним. Снег таял на ирокезе и лбу Катерины, изо ртов вырывались слабые облачка пара. Каа вдруг поняла, что и сама приняла грядущую смерть, не только Крошик, сидящий у неё на коленях, тёплый и влажный от растаявшего на шубке снега. Слишком устала.

С безразличием она наблюдала, как медовая патока пропитывает горелую головешку, стекает на плечо трупа, неторопливо и медленно ползёт вниз по руке, груди, впалому животу до паха, заливает ногу по ступню и пальцы, завершая формирование драгоценной янтарной статуи, изображающей обнажённого водителя экскаватора, решившего вздремнуть после смены.

— Ну-у что ж… Ещё один Страж, — со вздохом констатировал Бодхисаттва. — И только Первотворцы знают, какой на этот раз нам достался. Я-то постарался ему глаза открыть, но что в нём победит — загадка.

Страж сидел с закрытыми глазами, запрокинув голову. Его лицо было костистым и худым, даже измождённым, выражение носило холодное, усталое, тело некогда являлось поджарым и жилистым, теперь плазма просто повторила очертания прежних сухих мускулов. Он спал или пребывал без сознания, если янтарные монстры обладают сознанием. Ветер перестал завывать в ушах, стало удивительно тихо и по-настоящему тепло. Каа подняла голову и уставилась на тонкие стёкла янтарного цвета, неизвестно как образовавшиеся вместо обычных, выбитых. Хотя, почему неизвестно? Страж словно сросся с искореженным экскаватором, и теперь лечил себя, затягивая дыры. Они сидели в чреве у монстра, сами залезли к нему в пасть. Пускай.

Янтарные глаза открылись и обвели беглецов. Взгляд задержался сперва на Крошике, затем на Каа, чёрной, как обугленное нутро машины. Страж прекрасно видел её, подобно Натану. Янтарная рука потянулась к её лицу и зависла перед ним. Палец легко, едва слышно ткнулся в уродство на щеке, и то каждой шерстинкой вытянулось ему навстречу, знакомясь, приветствуя. Палец убрался, янтарные губы тронула скупая усмешка и Каа заплакала навзрыд от облегчения и радости — новое чудовище было не злобным.

Крошик тут же вскочил, зацокал, аритмично задвигался, испуская приятные волны — он славил Правило. И вдруг яркий янтарный свет залил кабину сквозь плазменные плёнки на окнах. Снаружи снова стало светло, словно взошло солнце и без какого-либо разбега прыгнуло в зенит.

Натан пребывал в Великой Пустоте. Здесь не было тревог и волнений, побед и поражений, всё осталось в прошлом, забытое, как рисунок, стёртый ластиком, и это было хорошо. Он отдыхал в темноте блаженного Ничто. Пространство представлялось ему в виде огромного отсека космического корабля, бороздящего космос. Натан плыл в невесомости, в бесконечном и плавном полёте, не касаясь стен и пола, как и его ничто не касалось из прошлого и будущего. Блаженное чувство покоя прервал далёкий тихий скрип, словно где-то открыли дверь. Вспомнилось, что в старой его школе были скрипучие, вечно не смазанные петли… За ним — ещё один тревожный скрип, и ещё, будто сторож шёл по коридору, одну за другой открывая двери несуществующих школьных кабинетов, и Натан с неприязнью поморщился: этот сторож искал его, и заявил о себе звуком, как бог — Словом. И в самом деле, вслед за скрипом раздались и слова:

— Так вот ты где, Нафаня! Ну-у ты и забрался, я едва тебя нашёл.

— Оставь меня в покое, — Натан отвернулся от голоса и лучика света, разрезавшего его уютный вакуум в том месте, где из-под отогнутого лепестка торчала усатая голова с глазками-пуговками. — Я мёртвый.

— Нет, чу-увак, — возразил первошаман. — Ты жив и здоров, хоть и не в привычном смысле слова.

Натан молчал. Ему казалось, что если Бодхисаттву игнорировать, тот уберётся восвояси. Он достаточно намучился с ним при жизни, чтобы страдать в посмертии.

— Эй, ты совсем раскис, как я посмотрю…

Натан молчал.

— У-у меня есть пломбир, кола и шоколад, — продолжил тем временем этот змей искуситель, этот правнук янтарной Евы. — Не хочешь переку-усить?

И Натан вдруг понял, что голоден.

— Хочу, — чуть подумав, ответил он.

Вцепился в лучик и, словно по верёвке, выбрался по нему наружу.

— Включи, пожалуйста, свет, — попросил ноль-первый, и Натан каким-то неведомым образом включил новогодние гирлянды на округлых стенах.

Бодхисаттва сильно вырос, стал практически взрослым, теперь Натан и не смог бы нести его на закорках. Он сидел спиной к нему на шипастом наросте, опустив вниз широкий хвост лопаткой, и смотрел в прозрачный лепесток на плавающих снаружи рыб. Одна, огромная, повинуясь движению его пальца, подплыла к самой стенке цефалота, ткнулась рылом. «Гинерия!» — с ужасом подумал Натан. Он по роликам и статьям узнал грозного хищника, до сих пор не вымершего в океанах иномирья. Гинерии относились к лопастепёрым рыбам и вырастали не меньше ящера. Монстр приоткрыл пасть, усеянную исключительными по размеру клыковидными зубами, и у Натана от страха сморщилось сосало — сейчас вцепится в створку. Но рыба просто поздоровалась с ноль-первым, повторно коснувшись лепестка, развернулась и уплыла в мутную синеву.

— Ах чёрт, — сказал Натан.

Он понял, где находится, и восприятие тут же начало рассеиваться. Его тело было телом цефалота размером с арбуз, Натан крепко цеплялся за тёплую скалу, запустив в неё корни, но один из них до сих пор держался за мозг мёртвого, уже остывшего тела, в котором начались процессы распада.

— Гадство… — Натан большим усилием воли вспомнил себя прежнего и заставил увидеть руки, ими ощупал ноги и голову, из которой больше ничего не торчало.

— Присядь со мной, — ноль-первый приглашающе подвинулся, не отрывая взгляда от окна, через которое наблюдал воспоминания старого как мир первоприюта.

Рядом с шаманом стоял переносной лабораторный холодильник, а в нём, как патроны в рожке, сидели запотевшие баночки колы и упакованные в бумагу пачки мороженого. Натан взял одну, зашуршал упаковкой.

— Это не по-настоящему, да? — спросил он. — Это ты мне придумываешь шоколад, мороженное и колу — всё, что знаешь и лично пробовал?

Бодхисаттва пожал плечами, обернулся, и Натан оторопел — он успел не только вырасти, но и состариться, хоть и сохранился довольно неплохо. Ноль-первый как молодящаяся дама завис под тегом «без возраста» и напоминал Сусанну Игоревну в прежние времена, когда Натан гадал, юная девушка перед ним или дама предпенсионного возраста. Вокруг носа серебрилась седина, однако меховая с проседью борода торчала с юным задором, а глаза смотрели молодо и весело.

— Настоящее… Ненастоящее… — заметил ноль-первый. — Настоящее — это то, что есть. Вот пломбир…

Он и сам взял пачку, развернул и, широко лизнув, испачкал бороду.

— Можем его есть, значит он настоящий. Временно живу-ущие этого не понимают.

— Чего — этого? — спросил Натан и осторожно попробовал свою порцию.

Обычное мороженное. Довольно вкусное. Он откусил побольше и проглотил холодное лакомство.

— Ничего не понимают, — Бодхисаттва вздохнул. — А очень хотят. Вот и приду-умывают всякие линейки для измерения настоящего. Семь раз отмерят — один отку-усят, если у-успеют и то, что казалось настоящим, не растает, как пломбир или сон. А Му-ультивселенная работает иначе. В ней непременно в одном из миров есть то, что ты смог вообразить. Так что ку-ушай сладкое и спокойно воспринимай себя нового. Был Нафаня мертвец, а стал цефалот. В одном мире помер — в дру-угом выжил. Я знал твой профиль и, как видишь, смог найти.

Натан доел свою порцию и взял колу. Баночка открылась с чрезвычайно натуралистическим чпоком и шипением.

— Коньяка, думаю, у тебя в хозяйстве не водится, — заметил Натан.

Первошаман поморщился и почесал за ухом, словно пёс, которого одолели блохи.

— Был ту-ут один химик доморощенный, так наловчился самогон гнать из тростника. В принципе, можем повторить. А хочешь — по старинке водоросли бродить поставлю.

Натан вдруг вспомнил о Костике. Что теперь будет с ребёнком, круглой сиротой? Отец умер, мать лишена прав. Жив ли он вообще? Сердце, которого больше не было, пронзила острая боль. Натан скомкал и швырнул на пол пустую баночку.

— Значит так, — сказал он. — Я с тобой попил, поел, и теперь пойду назад. Туда, где был. В покой.

— Нафаня, ну-у постой! — взмолился Бодхисаттва. — Ту-ут такое дело, заставить я тебя больше не могу-у. Только у-уболтать остаться со мной по доброй воле.

— Я не хочу с тобой оставаться! — закричал Натан. — Я теперь просто паразит! Паразит! И это ни в одном из миров не изменится! Я собственным корнем чувствую процессы собственного разложения, чтоб ты сдох, ублюдок! А мой ребёнок сейчас страдает в апокалипсисе!

— Постой, подожди, — ноль-первый просительно сложил лапки. — Мы можем договориться.

— О чём⁈ — завопил Натан и хлестнул сосалом, сбивая Бодхисаттву с его насеста.

— А чего бы ты хотел? — продолжал допытываться тот, лёжа на полу и совсем не осердившись за буйное поведение.

— Я к сыну хочу, домой!!!

Ещё Натану хотелось выть и рыдать в голосину, но все слёзы остались в подгнивающих уже слёзных железах.

— А если сына к тебе? — предложил вдруг Бодхисаттва и подмигнул.

— Как это? — спросил Натан.

— Если его привести в цефалот и у-уложить головой в у-усики, ваша встреча состоится. А у-уж ты покажешь ему-у целый мир, Нафаня. То, что ни один отец в мире не сможет показать. Дашь такие знания, которых не было и не бу-удет у-у ваших у-учёных…

— Кто? Кто его сюда приведёт? — пробормотал Натан.

— Кто-нибу-удь с великой потребностью любить и заботиться, — первошаман подмигнул с самым свойским видом. — Даже с синдромом гиперопеки. С синдромом старшей сестры, если можно так выразиться.

Натан тупо смотрел в его улыбающуюся морду.

— Чего-о⁈

— Это психологическая особенность старшей дочери, котору-ую в детстве сверг с трона кто-то младший, — пояснил шаман. — В результате она демонстрирует самостоятельность, гиперответственность, тревожность, синдром отличницы, тру-удности с установлением границ и подавляет собственные потребности, а также склонна к опеке над дру-угими.

Натан задумчиво присел на шишку рядом с ним и ноль-первый ткнулся усатой мордой прямо в шею.

— Позволь мне порешать, — вкрадчиво просил Бодхисаттва, щекоча жёсткими вибриссами. — Ты полу-учишь своего сына живым и здоровым, но чу-уточку позже. Хорошо?

— Обещаешь?

— Бля бу-уду, зу-уб даю, как говорит новый Страж!

— Не ругайся, — автоматически одёрнул его Натан.

Он взял ещё одну баночку колы, оба скольнулись и выпили.

На дворе потеплело и Страж разверз нутро, выпуская своих пленников или гостей. Затем и сам вытек из кабины, струйка за струйкой, и теперь как помороченный ощупывал камни, ложился ничком, трогал скалу янтарными пальцами, даже чуточку погружал их, отчего камень плавился. Дыры так и остались в тех местах, где он знакомился с роднёй. Звал он себя Вованом Полпорядка, но Крошик по-свойски называл его Володиком, а тот охотно откликался.

— Порядок? — с блаженной улыбкой спросил он у Крошика, показывая на камни.

— Порядок, — кивнул тот. — И я в порядке. И она, — он ткнул пальцем в Каа, которая всё равно боялась янтарного Володика и сидела у самого края скалы, серовато-белая, как камень, готовая каждую секунду сигануть в воду.

Она отогрелась, напилась колы из последней баночки, найденной при ярком свете дня, даже подремала с полчаса, и теперь была готова не к бою, но к бегству. Однако, Страж казался мирным, пусть и чудным. В основном приставал к Крошику: бесконечно ощупывал плазменными пальцами, чего тот совершенно не боялся, лишь гудел от щекотки: у-у-у.

Сразу за берегом начиналась янтарная равнина с изломанным на многие километры лесом. Она шла в длину и раздавалась вширь, так далеко, сколько видел глаз, расколотая на крупные и средние куски чистейшего, отборнейшего янтаря. В нём навечно застыли насекомовидные мутировавшие твари, сломанные деревья, захваченные врасплох лесные животные и мёртвые крокодилы с бегемотами. Целый чудовищный некрополь, который, к счастью, никогда не поднимется тысячью зомби.

— Вот это богатство! — сказала Катерина. — Надо будет отколоть себе кусок, поставлю в гостиной.

— Капитан очевидность, — произнёс вдруг Страж.

Каа вытаращилась — оно шутило⁈ Катерина вежливо хохотнула, будто изволил пошутить большой начальник или важный гость.

— Майор, — поправила. — А под полковником мне не бывать.

Эти двое снова рассмеялись. Человекообразный Страж подошёл к телу учителя, уже привлекшему мух, и засмотрелся. Вдруг заметил:

— Это Натан.

— Ты его знал⁈ — поразилась Катерина.

— Причастник знал, — ответил янтарный.

— А где этот человек?

— Не человек, причастник, — он ткнул пальцем в грудь. — Сгинул вместе с Беспределом. Помер Максим, да и хуй с ним.

Янтарный Володик махнул рукой и Каа хмыкнула. Порой Страж грубил, совсем как отчим, и это делало его удивительно человечным.

— Глаза б мои на тебя не смотрели, — с тоской произнёс повар Азамат.

Он укачивал руку в косыночной повязке. Мало было ушиба плечевого сустава и разбитых костяшек — ещё и натрудил за день, к тому же ляпнул раскалённым маслом, теперь на мизинце красовался волдырь.

— А уж я-то как пиздецки рад тебя видеть, — в тон ему ответил идентичный Азамат, с отличием в виде разбитого лица.

Нижняя губа повара запеклась кровавой коркой, на лбу торчал сиреневый шишак, глаз стянуло в щёлку огромным фингалом. Повара-двойники сидели у правой стены актового зала, воодушевлённый контингент вокруг них сдержанно шумел, ожидая начала концерта. Да не обычного, своими силами, а настоящего, всамделишного концерта, с приглашённой звездой, блистательное имя которой до сих пор держалось в строжайшей тайне.

— Подарок честному люду от Строгого Порядка, — оповещал неподалёку Жирный Стэн. — В честь победы над Беспределом. Большие люди сказали нашему смотрящему — проси, чего душа желает. Ну, он и пожелал для всех, стал быть.

— За что, шайтан? За что, мамбет тупорылый? — негромким речитативом пробормотал повар почти на ухо двойнику. — Я же что думал? Сейчас Порядок работу точки наладит, и по-нормальному на свободу откинусь! И вдруг ты, акымак, с первым же этапом!

— Подставили! — также тихо ответил Азамат два-ноль и со сдержанной страстью ударил себя в грудь кулаком. — Стёпка Волына стащил артельные пайки, а на меня смахнул! Я ничего не брал, мамой клянусь!

— Ах ты шайтан! Знаю я, как ты не брал! Ты ж нам обоим срок накинул!

— Тихо сам с собою я веду беседу-у! — пропел из заднего за их спинами ряда местный весельчак-песенник с погонялом Кукиш, и оба Азамата, застрявший и пришлый, смущённо затихли.