Они меня целовали.
По очереди.
Ревниво отнимали друг у друга, ловя мой испуганный взгляд и даже не пытаясь скрыть голодные волчьи оскалы.
Жадно впивались в испуганно распахнутые губы глубокими безумными поцелуями. Не поцелуями даже — укусами. Меня трясло и ломало от каждого прикосновения, словно ток под кожу пустили!
Это было одновременно больно, страшно и… невероятно сладко.
Здесь тусклый желтый свет, и мое лицо в обшарпанном зеркале едва различимо. Только бледный овал, на котором почему-то ярко и болезненно выделяются глаза. Огромные, блестящие. Испуганные.
Я надеюсь, что это именно испуг: та больная эмоция, которую вижу сейчас в глубине расширенных, словно от кайфа, зрачков.
Мне кажется, они даже пульсируют, то увеличиваясь, то чуть уменьшаясь… Черные, затягивающие в омут.
Поспешно зажмуриваюсь.
Не смотреть!
Не думать!
Дверь чуть-чуть дергается… И я оборачиваюсь поспешно.
Но нет.
Показалось.
Они не зайдут сюда.
Не станут.
Они снаружи. Ждут. Меня.
Бо-о-оже…
Открываю кран, набираю полные горсти ледяной воды, умываюсь.
И, кажется, что вода с шипением испаряется с кожи, настолько она огненная.
И губы болят.
Задерживаю пальцы на лице. На губах.
Касаюсь легко, словно опасаясь, что будет больно. И мне больно. Но не от моих касаний, а от полного присутствия тех фантомных, острых ощущений, что испытала совсем недавно.
Они меня целовали.
По очереди.
Тянули из одних рук в другие, разворачивали, ревниво оглядывая мое бледное лицо, и даже не пытаясь скрыть волчий собственнический оскал.
Жадно впивались в испуганно распахнутые губы глубокими безумными поцелуями. Не поцелуями даже — укусами. И от каждого прикосновения меня трясло, колотило так, словно ток подключили! Это было одновременно больно, страшно и… невероятно сладко.
От сладости оставался металлический привкус во рту, он будоражил кровь, затмевая сознание окончательно.
И мне казалось, я падаю.
Падаю, падаю, падаю…
В их руки.
Сильные, жесткие, властные.
Они не отпустят ведь. Если я сейчас выйду, если не найду слов, чтоб остановить, если позволю опять, слабость проявлю… Они меня просто больше не отпустят.
Не позволят, как несколько минут назад, оттолкнуть, сбежать, спрятаться хотя бы за этой ненадежной хлипкой дверью.
Я умываюсь снова, потому что кожа, кажется, еще сильнее начинает гореть.
Они небритые. Оба.
У Мира — темная, колкая щетина на лице, она, как наждак для моей нежной кожи. Приятный наждак. Будоражащий.
У Вита — светлая поросль, не мягкая пока, но и не такая жесткая. На контрасте с Миром — как бархат после шерсти. О-о-о…
Хватаюсь за умывальник, потому что колени подламываются.
И сердце бьется в горле где-то, мешая дышать.
У меня все горит внутри. И это — вообще не фигура речи. Реальный такой пожар! До кожи не дотронуться, до губ — словно пальцы в розетку!
Как еще волосы по всей длине дыбом не стоят, не понимаю!
Машинально провожу мокрыми пальцами по прядям у лица. Они тут же начинают завиваться в тугие кольца. Ужас какой…
Барашка.
Безумная похотливая барашка.
Опомнись, Мила! У тебя — муж имеется! Какой-никакой, но муж! Ты его любила даже! Когда-то…
Ты совсем рехнулась, Мила?
За дверью возня.
Я знаю, они сейчас меня делят там.
А я…
Я не могу их делить.
Я совсем рехнулась, да.
И даже не сейчас, а гораздо раньше…
Боже, что делать-то?
Выдохнуть, Мила, прийти в себя. Вспомнить о приличиях. О том, что ты — замужняя женщина. А они… Они завтра исчезнут из твоей жизни.
Эта мысль страшная. Она холодит разгоряченное до безумия тело.
Заставляет делать глупости.
Быть безумной.
Именно она, эта страшная в своей простоте и очевидности мысль, разворачивает меня от зеркала и ведет к двери.
Она поднимает мои безвольные руки, приказывая им открыть шпингалет.
Завтра, возможно, я не увижу этих мужчин.
У меня есть только сегодня.
Я открываю дверь.
Они стоят, привалившись спинами к противоположной от двери стене. И одинаково вскидывают подбородки, увидев меня в проеме.
Я малодушно хочу паузу. И слов.
Чтоб иметь возможность откатить все назад, до заводских настроек.
Но те, о ком я, что бы ни случилось дальше, буду помнить всегда, не позволяют мне развернуть машину, уже на полной скорости катящуюся по склону вниз.
Они шагают ко мне одновременно.
И руки тянут одновременно.
А вот целуют — по очереди.
Смотрю на пришедшее смс от МЧС о том, что в ближайшие два часа усиление ветра, обильный снегопад и прочие прелести нашей островной зимы.
Здесь и тайфуны не редкость.
Но обычно о них заранее предупреждения приходят. И привычный ко всему народ готовится: закупается провизией и лекарствами на длительное время, потому что метель может длиться и неделю даже. А потом еще ждать, когда в огромных сугробах, достигающих вторых, а иногда и третьих этажей, пророют ходы к магазинам, больницам, школам, садам и другим общественно значимым местам.
Те, кто живут в частных домах, кроме запасов продуктов, еще и запускают в тепло кошек, собак, коз и прочую живность, потому что есть вариант, что, после того, как тайфун отгуляет и отправится, уже ослабленный, безобразничать на материк, из-под снега не будет видно даже печную трубу.
Обычно никто особо не боится, а те, кто на Острове давно, вообще все воспринимают с философским спокойствием.
Я тут уже пять лет. Приехала с мамой. Она с отцом развелась и тут работу себе нашла, по контракту, как медик. С подъемными и прочим.
Я была подростком, школу заканчивала уже тут.
И замуж тоже вышла за местного парня.
Выхожу на улицу, закрываю магазин на рольставни, звоню на пункт охраны, завершая привычную процедуру.
И топаю домой.
Сегодня тридцатое число, завтра у меня, в кои-то веки, выходной. Чего мне стоило выбить этот выходной, да в канун Нового года, никто не знает, только я.
И, похоже, зря мои метания были.
Если реально тайфун, то завтра магазин работать не будет. В такое время работают только продуктовые, аптеки еще… Да и то, не всегда.
А я из-за завтрашнего дня со сменщицей поругалась…
Она с чего-то решила, что, если у нас с Маратом детей нет, то мне и дома делать нечего тридцать первого.
Типа, вы вдвоем, чего ты суетишься? Отработать не можешь, что ли?
И такая песня — на все праздники. И Восьмое, и Двадцать третье, ну и майские — это обязательно. У нее же дача. А у меня — однушка ветхая. Да и то, не моя, а Марата.
Я год терпела, прежде чем решилась возразить и слово поперек вставить. А директриса взяла да и поддержала меня. И сразу же я — враг номер один. Учитывая, что мне с Танькой еще работать и работать, то это не очень хорошо. Но, с другой стороны, мне нужен был этот день!
И без того без выходных впахивала сколько времени!
Так что я была готова к неприятностям, понимала, на что иду.
И теперь, получается, зря ссорилась с Танькой.
Но кто же знал?
Я звоню Марату, но трубку он не берет.
Главное, чтоб не за компом своим опять.
У меня на эти новогодние праздники большие надежды.
Наши отношения с мужем как-то испортились в последнее время. И я не понимала, что происходит, и что делать. Верней, понимала, но…
Так сложно это все, блин!
Я замужем уже два года, сразу после школы мы с Маратом поженились, но кажется, что уже лет десять, не меньше!
Поднимаю взгляд к серому небу, смотрю, как на меня сыплется снег. И неожиданно загадываю: «Пусть в этом Новом году все для меня изменится! Я хочу понять, что такое счастье! Хочу любви! Много-много любви!»
Зажмуриваюсь, неожиданно понимая, что, когда просила о любви, не думала совершенно о Марате!
И сейчас тоже все внутри противится.
Не хочу домой! Не хочу!
Ведь я, на самом деле, прекрасно знаю, почему он не ответил.
И что он делает там, в нашей, верней, в его, квартире.
Знаю, но трусливо прячу это знание подальше от самой себя.
Наматываю шарф потуже, сую руки в карманы и топаю домой. Хорошо, что тут недалеко. Пешком можно дойти.
По пути попадается круглосуточный магазинчик формата «у дома». Тут не только продукты, но еще и много всего другого. Такая местная помесь мини-супермаркета и деревенской передвижной лавки.
Притормаживаю, потому что там свет горит, думаю о том, что надо бы забежать, но… Решительно надвигаю шапку пониже и топаю домой.
Нет уж.
Мы с Маратом договаривались, что он приберет квартиру, а еще приготовит поесть. Все равно дома сидит. Как уволился полгода назад со склада своего, так и сидит. Работу ищет.
А она почему-то не находится все.
Удивительно, правда? Дома сидит, а работы все нет!
Боже, сколько злобы во мне. Это от усталости. Пять дней на ногах, да по двенадцать часов… Тяжело.
Вспоминаю, как мы планы с Маратом строили… Хотели уехать с Острова, хотели в Москву даже. Чего нам терять? Он — один совсем, сирота. А мама моя вышла замуж второй раз и укатила с мужем на материк год назад.
Ничего нас тут не держит уже.
Оказывается, держит. Квартира, которую фиг продашь за приличные деньги. Работа Марата, где ему обещали повышение от грузчика до кладовщика…
И как-то все не уезжалось, как-то все то одно, то второе… А потом Марата сократили. И все. Даже ехать стало не на что. И жилье единственное потерять страшно…
А мне теперь уже, кажется, ничего не страшно.
Если на этот Новый год не наладится у нас ничего, то разведусь и одна уеду. Сначала к маме на материк, а потом в Москву!
Решимость эта меня пугает. Но еще больше пугает понимание, что я так и могу всю жизнь прожить тут, в обшарпанной однушке, с человеком, в котором давно уже не вижу ничего хорошего…
Страшно менять свою жизнь настолько сильно!
Может, придумываю?
Приду домой, а там чисто. И едой пахнет. Есть хочу еще…
Открыв дверь, сразу понимаю, что надежды мои не оправдались.
Дома тихо. Грязные ботинки Марата, которые он три дня назад бросил на стойку для обуви, а я принципиально не стала мыть и убирать, так и валяются.
Едой тоже не пахнет.
Разуваюсь, прохожу…
И обессиленно приваливаюсь к притолоке.
Картина та же, что день назад. И неделю. И месяц.
Марат сидит спиной ко мне, в наушниках, перед компьютером. На экране грохочут танки. Танкист он у меня, да.
Вокруг — уже привычный свинарник, потому что жрет он тут же, у компьютера, не отрываясь от игры.
Прохожу на кухню, смотрю на грязную посуду в раковине. Утром я все помыла, убрала… Открываю холодильник.
Пустота.
Ничего.
Колбаса была, сыр, холодец я варила к Новому году…
Только грязные тарелки. И тут тоже.
Мне одновременно хочется заорать, раздолбать все вокруг, всю действительность мою грязную и унылую, и заплакать. Навзрыд.
Уткнуться маме в колени, как в детстве, чтоб она мне руку на голову положила.
Но мама далеко. Да и не беспокою я ее своими проблемами. У нее сердце слабое, хватит ей напрягов в жизни.
И я уже взрослая, сама должна разбираться.
Но как?
Вот как тут разбираться?
Меня этому не учили! Мне не объясняли, что во взрослой жизни может быть настолько все… беспросветно!
Я не хочу этого!
Не хочу! Не хочу! Не хочу!
Я разворачиваюсь и иду к двери. Не знаю, куда, но явно подальше отсюда. Не хочу тут находиться!
Запрыгиваю в унты, заматываю шарф по самые глаза и выбегаю.
На улице пару секунд стою, переводя дыхание. Снег еще активней валит, просто стеной уже. И метель.
Похоже, тайфун-таки…
И куда я? Надо вернуться.
Переждать. И потом… Потом уже решать.
Но в доме вообще нет еды. Конечно, имеются заготовки на антресолях, с голоду умереть не получится, но Новый год же! Хочется хоть чего-то… Вкусного.
Вспоминаю про круглосуточный магазин, мимо которого проходила.
Вот туда и рвану.
Он недалеко от дома, как раз успею накупить всего и вернуться. Сама себе праздник устрою.
И мой Новый год точно будет хорошим, вот!
Телефон сдох еще минут пятнадцать назад, но мне похрен на него, если честно. Дома никто не ждет. И беспокоиться обо мне некому.
Мне это нравилось. Когда-то.
Щурюсь на все сильнее идущий снег.
Похоже, тайфун таки будет…
Хорошо, что у меня дежурство закончено. И усиления нет, в кои-то веки. Хотя, может и есть, но я вовремя свалил с отдела, потому не в курсе.
Вызвать, конечно, могут, когда домой доберусь и телефон подключу к сети, но я малодушно рассчитываю, что этого не случится.
Я на этой неделе отдежурил за себя и за того парня, как любила говорить мама, и сейчас немного не в себе.
Домой ползу чисто на автомате и мечтаю лишь о том, чтоб принять душ, упасть на любимый диван, щелкнуть пультом и с чистой совестью вырубиться перед телеком уже через пять минут.
Такие вот нехитрые радости.
Идеальный Новый год.
Особо идеальным его делает то, что я не дежурю в это время. Редкий кайф.
Срезаю путь к своей хрущевке через частный сектор.
Конечно, это не тот частный сектор, какие встречаются в других городах, с развалюшками, заборчиками и неожиданными стаями псин.
Нет, тут у нас когда-то отжал землю прямо в центре один из мэров. Бывших теперь, само собой.
По-моему, он сидит сейчас, я не в курсе.
Но земля, им прибранная и отданная под малоэтажную частную застройку, никуда не делась. И обратно городу не передана.
Сейчас тут компактный коттеджный поселок, и домики очень даже не дешевые. Ну, и люди живут не самые простые.
Дорога через поселок чистится лучше, чем городские трассы, потому я тут часто хожу.
Задумавшись, топаю себе, погружаясь в легкий, предвкушающий скорый отдых коматоз, и движение слева улавливаю исключительно на обострившихся инстинктах.
В моей профессии иногда тело срабатывает быстрее головы.
Сейчас именно так и происходит.
Я еще не понимаю, что именно вижу, а организм уже привычно срабатывает: торможу, отступаю в тень забора и чуть пригибаюсь.
И наблюдаю.
Через все усиливающийся снегопад видно не особенно хорошо, но высокого мужчину в черном, тихо спрыгнувшего с забора соседнего коттеджа, я вполне различаю.
И по характерным движениям, экономным, но четким, понимаю, что мой клиент.
Я их срисовываю в толпе легко, несмотря на то, что работаю в полиции не так давно. Насмотрелся уже.
И сомнений, что мужик, спрыгнувший с забора — явно не хозяин усадьбы, нет.
Потому я выхожу из тени.
Лапаю ствол, вспоминаю, что оставил его на работе, как и положено по инструкции, матерюсь и ору, перекрикивая усиливающийся ветер:
— Полиция! Стоять!
Темная фигура у забора на мгновение всего замирает, а после дергается в сторону и стартует с места с такой скоростью, что я только офигеть и успеваю!
Пара секунд — и лишь черная точка вдалеке!
С меня от прилива адреналина слетает мгновенно вся апатия, я бегу следом. Матерюсь про себя, конечно, проклиная ситуацию, вора и гребанный Новый год, который у меня ни разу, с тех пор, как начал в полиции работать, не прошел нормально, но черную точку из вида не теряю.
Наверно, кто-то другой на моем месте и уступил бы, но меня ожидаемо закусывает!
Наверняка, ведь, вор!
Хозяева особняка свалили, вероятно, на Новый год куда подальше, а он и погулял по их владениям с радостью.
Сейчас я старший лейтенант. Возьму вора, могу капитана получить!
Эти мысли меня и заставляют развивать бешеную скорость. Бегаю я хорошо, у меня вообще физо на уровне, мастера спорта по самбо не получил из-за травмы. Давно уже восстановился, в том году достойно выступил на городских соревнованиях.
Так что, несмотря на ухудшающиеся погодные условия, уверен, что догоню. От меня еще никто не уходил.
Но вор оказывается неожиданно прытким.
Шпарит по снегу так, словно по ровной трассе мчится на лыжах!
Прямо на моих глазах взлетает вертикально вверх, перепрыгивая через высокий заборчик! Ну просто китайский цирк на гастролях, мать его!
Прыгаю следом, застреваю на самом верху, матерясь уже в голос.
Ору в спину убегающему придурку:
— Стрелять буду, сука! Тормози! Полиция!
Он, не останавливаясь, поднимает вверх руку, показывает мне средний палец!
Ну, сука!
Догоню и палец тебе этот вырву, к херам!
Кое-как отцепляю застрявший берц, спрыгиваю вниз.
Шапка летит вперед меня.
Ловлю ее, отдуваясь, вытираю совершенно мокрое от пота и слепящего снега лицо.
И кажется, что снег с кожи испаряется! Настолько адреналином и злобой обваривает!
Достану этого придурка, отпинаю от души! Прямо по ребрам!
А потом скажу, что падал при задержании! Много раз!
Довел, сука!
Пока промаргиваюсь, дышу, приводя бешено стучащий ток крови в венах в относительное спокойствие, урод пропадает из виду среди одинаковых пятиэтажек.
Это не моя территория, я тут вообще ничего не знаю. Но уверен, что вор тоже. Вряд ли он пошел на дело в дом по соседству.
Хотя… Столько в этом мире ебанашек, даже на шаг вперед не думающих, что уже ни в чем нельзя быть уверенным.
В любом случае, сейчас обойду квартал, поприсматриваюсь к прохожим. Если не найду, значит, вор или из местных, или к знакомым забежал. И, как вариант, надо стучаться в местное отделение, пусть поднимут данные на всех подопечных. Сто пудов, если парнишка местный, то где-то засветился.
Но это долгий путь.
Я надеюсь, что удача будет на моей стороне, и я его просто сейчас замечу.
На улице людей мало, снегопад усиливается, каждый на виду…
Дико хочется пить, хватаю горсть снега, умываюсь снова, топлю во рту до воды. Но жрать его — это не выход.
Иду, вглядываясь в темноту и метель.
Пусто.
Пусто.
Детская площадка.
Пусто.
Бабулька с сумками вдалеке.
Девчонка с длинной рыжей косой бежит куда-то.
Выперлась в такой снегопад, надо же…
Здесь чистят дороги куда хуже, и снега уже полно. Машины во дворах — вообще не различимы: сугробы и сугробы. Если так дальше пойдет, то скоро и их будет не различить. Ровная белая поверхность останется.
Идти непросто, но я, сука, упорный!
Пить только хочется…
Впереди мелькает свет. Магазин, что ли? Не закрылся еще?
Разворачиваюсь в ту сторону.
Сейчас куплю воды, а заодно порасспрашиваю про своего знакомца. Будущего.
Снег. Охереть, какой сильный снег.
Баро балвал, как говорила мама.
Я мало ее помню, ни фоток не осталось, ни вещей. Отец не простил. Ни ее, ни меня, так сильно на нее похожего.
Потому — ничего вещественного.
А вот память… Память — дело другое.
Одно из первых воспоминаний детства: я сижу у окна, а снаружи, словно дикий зверь, упорно и сильно ломится в комнату метель. Бьет так, что стекла дрожат.
Но мне не страшно: дома тепло, я сытый, и скоро Новый год.
Мама подходит ко мне, кладет руки на плечи, качает головой:
— Баро балвал… Сильный ветер…
Я поворачиваюсь, чтоб посмотреть в ее лицо. И вижу в темных беспокойных глазах тревогу и тоску.
Тогда я не понял причин этого.
Сейчас понимаю.
Сильный ветер… Сводит с ума, зовет, выматывает душу.
Маму, наверно, он и позвал. А она не устояла, ушла на зов.
Забыла про мужчину, которому клялась в верности, про сына, которого любила… Наверно, любила.
Мне хочется в это верить, несмотря ни на что.
Очередной порыв ветра бьет снежным кулаком в стекла дома, и мне на мгновение кажется, что тут есть кто-то еще, кроме меня.
Ежусь, настораживаясь.
Но тут же успокаиваюсь. Никого тут нет.
Хозяева, владельцы этого охрененного особняка, свалили праздновать Новый год на материк.
Возможно, даже в Москву. Далеко от нас, но на самолете… Я никогда не летал, но очень хочется. Возможно, после сегодняшней удачи, у меня появится такая возможность.
Надо только грамотно все сделать.
Прячу найденное в небольшую сумку на пояс, застегиваю куртку, поправляю балаклаву.
Теперь на выход.
Двор пересекаю по тому же пути, что сюда пришел. Легко запрыгиваю на забор, лечу вниз, мягко приземляюсь, оглядываюсь.
Из-за метели нихрена не видно.
Но вряд ли тут кто-то есть, сегодня тридцатое декабря, да еще и прогноз погоды такой, что все нормальные люди дома давно.
Только больные тут шариться будут. Ну, и я.
Но я не больной. У меня дело.
— …ция! Стоять!
А-а-а, бля!..
Нашелся-таки больной!
Какого хрена тут лазит?
Все это я думаю уже на бегу, развивая привычную бешеную скорость, перепрыгивая через препятствия и отфыркиваясь от снега, попадающего в рот и глаза.
По пути стягиваю балаклаву и зашвыриваю подальше. Снег все скроет, хрен найдут!
И меня снег скроет.
Петляю по знакомому маршруту к райончику, застроенному пятиэтажными хрущебами.
Тут у меня приятель живет, потому все понятно и близко. К Дэнчику я, само собой, бежать не планирую, он — парень со стажем, там искать будут в первую очередь, потому что все сидельцы на учете у полиции. А меня на учете нет.
Я — чистый!
Во многом благодаря папаше, чтоб ему на том свете икалось, суке, но хоть что-то хорошее сделал для меня.
Бегаю я хорошо, прыгаю — тоже, воркаут и паркур — моя тема с детства, потому сомнений, что оторвусь от преследователя, никаких.
И тем сильнее удивление, когда слышу опять через все усиливающуюся метель требовательное:
— … лять буду!
Да, бля!
Че происходит-то?
Какого хера прицепился???
Бежать все сложнее, погодные условия доставляют, мать их!
Реально ведь тайфун будет, похоже! Прятаться надо, причем, уже без разницы, куда именно! Хоть в подвал!
А я все никак не могу хвост скинуть! Ловлю в себе дикий азарт, несмотря на тупость ситуации.
Я тебя сделаю, урод!
Хер поймаешь!
Сворачиваю раз, другой, третий, перепрыгиваю через довольно высокий забор…
И окончательно теряюсь в хитросплетениях переулков.
Теперь можно выдохнуть, настойчивый придурок, которому не сидится в такую погоду дома, теряется где-то в прострелах хрущевок. А меня чуть ли не сбивает с ног очередной порыв ветра!
Не доберусь до дома, все, пиздец котенку! Надо искать место, где переждать.
По пути попадается круглосуточный магазин, в который мы с Дэнчиком постоянно ходили отовариваться. Он сейчас закрыт, но это вообще не проблема.
Применяю навыки, подламливаю, проверяю на всякий случай на предмет сигналки, но тут ее нет, насколько я помню. И вряд ли что-то изменилось за то время, что я тут не был.
Поднимаю рольставни, захожу, прикрываю за собой дверь.
Оглядываюсь.
Полки в с продуктами, вода, спиртное, всякие наборы для охотников и рыбаков. Короче, привычная сборная солянка.
Отлично.
Теперь закрыть рольставни и переждать баро балвал.
Расстегиваю куртку, стряхиваю снег с волос, зачесываю их пятерней назад. Давно постричься надо, мешают… Но с короткой стрижкой я похож на зэка. А мне не нравятся эти ассоциации.
Стягиваю с полки бутылку коньяка, чисто на автомате, и в этот момент хлопает входная дверь.
Поворачиваюсь, ловя дикий всплеск адреналина. Я и без того неспокоен еще, едва отдышался после погони, и сейчас вдвойне напряг шкалит!
Неужели, догнал меня мент? Да как сумел?
Меня в школе никто обогнать не мог! Даже мой приятель, Вит, а он нехилый спортсмен был.
Че за шустряк-то такой на моем пути появился? Несчастливый ты, Мирка, правильно папаша говорил…
Но на пороге не мент, а невысокая девчонка, вся в снегу, словно снеговик.
На шапке вязаной снег, на шарфе, замотанном по самые глаза.
Стоит, таращится на меня испуганно.
И я таращусь, не зная, что сказать.
По-хорошему, рвать надо отсюда, пока она не опомнилась и не заорала, полицию не вызвала…
Но на улице — снежный пиздец, баро балвал.
И мне нет туда пути.
Что делать?
Девчонка стоит, хлопает удивленно слипшимися от снега ресницами, а на косе ее, выбивающейся из-под шапки, тают снежинки…
Снегурка, мать ее…
И метель лупит в стеклянную дверь.
Баро балвал.
— А вы уже закрываетесь? — спрашиваю я, когда дар речи возвращается. А это не сразу происходит!
И винить тут, кроме себя, дурочки впечатлительной, некого.
Да и вообще…
Подумаешь, парень. Ну, красивый, да. Ну ладно, пипец, какой красивый. Такой… Горячий. Вот, правильное слово. Горячий.
Темный, глаза — чернущие, щетина, выразительный разлет бровей. Губы тоже такие… М-м-м…
Сколько у меня секса не было? А долго у меня секса не было.
Потому и продавцом так впечатлилась.
Удивительно, что раньше его не видела, новенький, что ли? Наверно, новенький, вот и поставили отрабатывать перед Новым годом, в самые сложные смены.
Я смотрю на него, уже натянувшего куртку, в руках замечаю бутылку. На место, наверно, ставил. Или взял себе, чтоб Новый год отметить…
С девушкой. У таких парней всегда есть девушки.
А тут я.
Задерживаю.
Именно эта мысль мне дар речи и вернула.
И даже вопрос получилось задать. Глупый, но тут уж чем богаты. Была бы умная, не угодила бы в такую задницу.
Парень моргает длиннющими, мне даже с расстояния нескольких метров видно, насколько, ресницами, осматривает меня. Медленно так, внимательно… И, блин… Горячий, да.
Модель просто.
Какого фига он тут забыл?
— Уже да, — отвечает он, и голос мне тоже… м-м-м… доставляет…
Недотрах тебе доставляет это все, Милка. Банальный недотрах…
— Извините… — бормочу я, краснея от своих похабных мыслей, и поворачиваюсь к двери. Пойду домой, фиг с ним, с Новым годом…
Вообще, долбанутая я, конечно. На нерве свалила из дома перед самым тайфуном. Теперь бы добраться живой…
— Подождите, — останавливает меня голос-секс, вкрадчивый такой, мягкий, словно не говорит, а гладит… Там, где надо… Да что с тобой, Милка? Взбесилась, что ли? — Что вы хотели? Давайте, помогу выбрать.
Я, угомонив отчего-то взбесившееся сердце, разворачиваюсь и, избегая смотреть на продавца, за это время не сделавшего ко мне ни шагу, но изучающего очень даже пристально, нерешительно киваю.
— Я бы хотела… Понимаете, мне бы что-то к Новому году…
— Что именно?
— Эм-м-м… Елку… — растерянно ляпаю я первое, что в голову приходит.
— Елку? — удивленно переспрашивает парень, а затем оглядывается на небольшую искусственную елочку, стоящую на прилавке. — Тут только такая…
— О… — я уже понимаю, что затупила мощно, и опять краснею, — я… Простите, я просто как-то… растерялась…
Последнее слово я выдыхаю буквально, окончательно сдаваясь: ну вот овечка, да. Что поделать? Пока шла сюда, о чем-то думала, что-то в голове строила… Причем, вообще не о продуктах! О планах на жизнь думала, о том, что буду делать с мужем, как на развод подам, как уеду и прочее.
А вот о том, что с продуктами надо будет обратно возвращаться, через тайфун, в убогую хрущевку, к Марату, вообще не вспоминала.
И сейчас чувствую себя на редкость глупо.
Такой парень, а я… нелепая просто. Елку какую-то…
— Ничего, — продавец неожиданно улыбается, и эта улыбка делает его еще привлекательней! Такой белоснежный оскал, и зубы ровные, красивые. Клыки чуть удлиненные. Вайб хищника… Несмело улыбаюсь в ответ, просто потому, что не ответить на эту улыбку невозможно. Парень моргает опять, ресницы бросают тень на щеки на мгновение, снова взлетают… — Забирайте эту.
— О… — теряюсь я, глядя на украшенную елочку, — я не могу, что вы… Это же не продается.
— Да, — соглашается парень, — не продается. Просто так забирайте.
— Нет-нет! — окончательно пугаюсь я, — нельзя! Вас же накажут!
— Не накажут, — снова улыбается он. — Берите. И что еще хотите?
— Тоже брать? — поддерживаю я несмело его шутку.
Явно же пошутил…
— Ага, — кивает он, — в честь праздника. Подарок.
— Прямо все могу, что хочу? — уже веселюсь я.
Становится душно, я стягиваю с головы мокрую шапку.
За стеклянной дверью пытается прорваться к нам тайфун, словно вмешаться хочет в разговор.
А тут, в магазине, очень тепло, жарко даже. Или это я горю?
Взгляд парня становится задумчивым и глубоким. Он смотрит на мою мокрую косу, такое же мокрое лицо. Ох, я, наверно, как мышь сейчас. Кошмар…
Страшненькая и жалкая. Он явно хочет от меня избавиться и пойти уже к своей девушке…
— А если я коньяк захочу? — спрашиваю я, почему-то разозлившись на себя за мысли про девушку совершенно чужого парня.
— Какой? — он поворачивается к витрине, изучает ее, а затем снимает самый дорогой, — вот этот? Бери… те.
— А давай… те, — зеркалю я его заминку в обращении, храбро хватаю коньяк, скручиваю крышку и пью из горла.
И тут же понимаю, что зря это сделала! Зря! Крепкий, очень крепкий! Зачем я вообще?
Задыхаюсь, чуть не выплюнув огненную воду и не выронив бутылку.
И парень оказывается рядом, перехватывает одной рукой коньяк, а второй — меня за талию:
— Эй-эй, не так шустро! Ты чего?
Я ничего не отвечаю, горло огнем дерет! И слезы на глазах!
— Блин, — ругается парень, — не падай тут! Вот, вода, запей.
Пью, ощущая, как постепенно проходит жжение в горле. А вот в голове чуть-чуть начинает шуметь.
Я вообще пить не умею, бокал вина — мой максимум. А водку или коньяк и не пробовала никогда.
Что на меня нашло?
Зачем схватила, зачем выпила?
За это же еще платить… Ох, дурочка…
Но он сам виноват… Не надо было так шутить.
Мысли в голове прыгают, как белки с ветки на ветку, и не сразу осознаю, что парень-то никуда не делся и даже рук не убрал от моей талии. Так и стоит, держит меня, крепко, кстати. Уже двумя ладонями.
Затихаю, поднимаю взгляд…
Высокий он. Стройный, не массивный, но сильный. Шея крепкая, челюсть такая… жесткая, волевая.
А глаза… черные совсем. Какой…
Мы стоим в пустом магазине, обнявшись практически, и мне тревожно и горячо. И мысли перестают скакать. Они вообще пропадают.
Словно мы в коконе оказались, в пространстве пустом.
Парень смотрит, смотрит, смотрит… И меня в омут его глаз затягивает, словно в водоворот.
Ох, Мила… Как ты попала…
— Как тебя зовут, рыжулька? — спрашивает он тихо-тихо, и голосом своим меня гладит…
— Мила… — шепчу я.
Почему шепчу? Не знаю…
— Красиво. Мила. Милая Мила… — он не улыбается, серьезный сейчас. И глаза — обволакивают. И руки тяжелеют на моей талии, через куртку ощущаю.
— А меня — Мир зовут, Мирослав.
— Тоже красиво, — словно под гипнозом, отвечаю я.
— Что-то случилось, Мила?
— Что-то случилось, — соглашаюсь я. Потому что определенно что-то случилось.
— Расскажешь?
— Но… Магазин же… И тебя ждут…
— Меня никто не ждет.
Его никто не ждет… Боже… Отчего ты чувствуешь счастье, глупая Мила? Тебя-то ждут! Ты-то замужем! Хотя… Меня тоже никто не ждет…
— Я… Просто я хотела что-то на Новый год, а дома… Пусто…
— Вот как? Тогда давай делать так, чтоб не было пусто?
Это он что… Домой ко мне? Ох…
Я открываю рот, чтоб сказать правду и разрушить окончательно наш хрупкий и совершенно неправильный, незаконный кокон из желаний и пустоты, но в этот момент дверь в магазин открывается, впуская еще одного посетителя.
Офигеть, как меня торкнуло от этой рыжульки!
Столько девчонок в моей жизни было, не посчитать даже… А такого не случалось.
Еще когда она у двери стояла и своими испуганными глазками мне семафорила, что-то внутри шевельнулось. Вместе с тем, что ниже.
Но ниже-то оно понятно, я на это дело всегда шустрый был.
А вот то, что в сердце торкнуло, удивило.
Да так, что даже не знал, что делать.
Что говорить.
Хорошо, что она успела первой открыть рот.
А дальше…
Мне только и оставалось, что поддерживать игру.
Девчонка приняла меня за продавца. Это было настолько нелепо, что даже смешно.
И я подумал, что вариант хороший.
Сейчас дам ей все, чего она хочет, отправлю домой… И, быть может, в гости напрошусь. Рыжулька выглядела очень расстроенной, подавленной даже.
Женщины — существа простые, скрывать ничего не умеют, особенно такие маленькие.
Рыжулька, Мила, милая Мила, да…
Ей едва восемнадцать, судя по чистому нежному личику и наивным, широко распахнутым золотистым глазам.
Такие глаза у нее… Офигенные.
Упал в них и никак выплыть не могу.
Особенно, когда смотрит так… Снизу вверх. Доверчиво очень. Она не знает, кто я такой, беды от меня не ждет. И это подкупает.
Правда, не настолько, чтоб отпустить ее, разжать ладони, кажется, намертво вцепившиеся в тонкую талию.
Ощущается она в руках правильно. Хорошо очень.
И даже объемный ее пуховик не мешает оценить, насколько девчонка хрупкая. Я ее талию, сто пудов, обхвачу полностью, и пальцы встретятся!
Грустное красивое лицо, яркие губы без помады. На висках — рыжие локоны завиваются, а на щеках — потеки от снега, словно слезы.
Такую девочку хочется утешать. И трахать.
И тут не понять, чего больше… Потому лучше совместить.
Ей нужна елка?
Дома нет ее?
Вот и принесу ей елку. Сам. И утешу. Так, чтоб этот Новый год ей запомнился. Все равно идти мне некуда, из района этого до самого конца тайфуна я хрен выберусь.
Эти мысли у меня в башке крутятся на репите, пока говорю с ней, задаю дурацкие неопределенные вопросы, которые так любят девочки, считая, что эта неопределенность показывает всю глубину натуры. Того, кто спрашивает. И той, кто отвечает.
А сам не могу перестать смотреть. Завораживает она.
Мокренькая, вся золотая, наивная, чуть испуганная… Один кайф от такой. Сплошной сладкий кайф… Хочу.
Пусти меня к себе в дом, маленькая Красная шапочка, я буду послушным волчарой… И всю тебя оближу.
Перед тем, как сожрать.
На звук открывающейся двери реагирует в первую очередь рыжулька.
Я слишком занят: мысленно ее трахаю уже, нежно и кайфово.
И сплошные фейерверки перед глазами.
Настолько я увлекся, что от реальности отрубило.
И ошибку свою понимаю не сразу.
Потому что вошедший успевает снять форменную шапку, стряхнуть с плеч форменной куртки снег…
И поздороваться даже успевает.
А я все смотрю.
То на свои руки, пустые уже, потому что девчонка успевает вывернуться из объятий срулить в сторону.
То на саму девчонку, с пылающими щеками и губами, налитыми кровью, словно я уже целовал ее тут вовсю… Или еще одним приятным образом ее рот использовал.
То на вошедшего.
Широкоплечего, квадратного какого-то шкафа, прочно закупорившего собой выход. Да-а-а… Такого с места не сдвинешь…
Высокий, с меня ростом примерно, широкий…
Мент.
Блядь.
Каким образом мне удается удержать лицо, хер его знает.
— Добрый вечер, — здоровается первым мент, изучая пристально девчонку. А потом переводит взгляд на меня. И прищуривается. — Мир?
А я отмираю, наконец-то.
И тоже присматриваюсь, с изумлением узнавая своего школьного приятеля! Вита! Моего вечного друга-соперника вплоть до девятого класса!
Потом наши пути разошлись, и больше мы не встречались.
И сейчас для меня сюрприз огромный, что он — мент! Неприятный сюрприз…
— Вит! — я улыбаюсь, делаю шаг вперед, и мы радостно бьем друг друга по рукам. — Офигеть! Ты что тут делаешь?
— А ты? — со смехом отвечает вопросом на вопрос Вит.
— Работаю, как видишь, — я четко придерживаюсь легенды, которую мне придумала рыжулька. Спасибо ей, наивняшке, за такое. — А ты?
— Я тоже работаю, как видишь!
После мы оба улыбаемся.
И почему-то, словно по команде, смотрим на молчаливую рыжульку. Она тоже улыбается.
И эта улыбка мне прямо в душу стреляет. Девочка и без того была нежным цветочком, который сплошной соблазн смять. А тут вообще — ромашка.
Краем глаза замечаю, как Вит моргает чуть медленней, чем надо. И глаза у него, как у кота, маслянеют.
Он в школе девочкам тоже нравился, спортсмен же, крутой чемпион чего-то там. Мы еще ржали, что там, где мне надо улыбаться, болтать и другие приемы уламывания применять, ему достаточно посопеть таинственно и плечами повести. Они у него уже тогда шире стола были. И все девки прямо млели.
Рыжулька, к счастью, нихера не понимает нашей с Витом реакции на нее.
И просто улыбается, судя по всему, простодушно радуясь за нас.
— Твоя девушка? — спрашивает Вит, кивая на девчонку.
— Я? — удивленно переспрашивает она, а потом краснеет, видимо, вспомнив, в какой позе Вит нас увидел, когда вошел в магазин, — ой, нет-нет! Я просто покупатель… Я поздно пришла, прошу прощения… Елку хотела. И к столу что-то…
— Ну да, — Вит оценивающе щурится на набирающий обороты ветер снаружи, потом поворачивается к Миле, — припозднились… — И, словно вспомнив о чем-то, уточняет, — никого по пути не встретили? Мужчина, например, незнакомый? Или знакомый?
— Нет, — качает головой Мила, — никого. Только Мира. Он уже уходить собрался, когда я пришла. Я прошу прощения, что задержала, я сейчас…
— Подожди, — останавливаю я ее торопливо, — я провожу. Ветер сильный.
— Нет-нет! — отчего-то напрягается Мила, и я понимаю, что сегодня, возможно, я к ней и не попаду в дом.
Блин, как не вовремя старый приятель пришел! Хотя, менты — это всегда не вовремя.
— А ты не видел тут чужих? — поворачивается ко мне Вит, — или знакомых?
— А чего такое? Ищешь кого?
— Да… Мужчину, высокого, в черном всем, на голове — шапка черная.
Вит перечисляет приметы того, кого он ищет, а я стою, высокий, весь в черном, блядь… И радуюсь, что балаклаву догадался выкинуть.
И охреневаю от поворота судьбы.
Ну надо, же, блядь!
Так и всерьез поверишь в папашины слова о том, что несчастливый…
Мой школьный приятель Мир за то время, что мы не виделись, изменился. Стал выше и еще, мать его, смазливей.
На него всегда девочки вешались прямо сверх всякой разумной меры, а теперь, наверно, вообще с разбегу запрыгивают.
Одна, вон, точно не против запрыгнуть.
И это прямо жаль.
Потому что я бы на нее тоже не против… запрыгнуть.
Красивая очень девочка, причем, как-то вот и не понять с первого взгляда, на что конкретно залипаешь.
Но залипаешь.
Волосы рыжие, в красноту, чуть влажные, завитки прилипли к вискам, огромные глаза, пухлые свежие губы. И сама такая, аппетитная. Невысокая, но с формами, которые даже под нелепой курткой вполне заметны.
Мир, вон, точно все заметил. Заценил. И проверил.
Косится теперь на нее, скот хитрый.
А она и не замечает, хлопает своими ресницами, улыбается.
И, наверно, я именно на улыбке этой и залип…
Настолько, что погоня за вором уходит на второй план, а на первом — продолжение знакомства с рыженькой малышкой.
Она отказалась от сопровождения Мира, и правильно. А если я предложу до дома ее проводить?
И завтра, например, или когда закончится тайфун, встречу ее? Телефон возьму?
А вора…
Я его, походу, потерял окончательно.
Ничего, тайфун кончится, и я с местным участковым этот райончик прошерстю еще раз. Просто, чтоб успокоиться уже.
По сути, если вор реально что-то вынес из того дома, то явно небольшое. И найти его можно лишь по горячим следам.
А следы-то все больше и больше остывают…
И, кстати, земля тут не моя, заява явно упадет не в наш отдел, а потому можно и не напрягаться.
Конечно, хотелось взять вора, получить за него лишнюю галочку и, чем черт не шутит, звание, например…
Но не судьба.
Мысли эти — явные свидетели того, что в тепле мозги теряют свою остроту, а присутствие красивой девочки — меняет ориентиры любого нормального мужика.
И я не сопротивляюсь им, находя все новые и новые доводы.
Стягиваю шапку, улыбаюсь.
Девочке.
Мирка стоит с не особо довольной рожей, напряженный какой-то. Оно и понятно, у него тут на мази все было, пока я не пришел.
Картинка-то, которую увидел, вполне однозначной была.
Вот шустрый он, подметки на ходу рвет!
Девочка его едва знает, а уже и полапать успел, и, если б я не заглянул на огонек, то целовал бы. Или даже трахал прямо тут, среди витрин.
В голове на мгновение возникает вполне однозначная картинка, как рыженькая красотка закатывает свои золотистые глазки от кайфа, как губки кусает… Ох, бля…
А сколько времени у меня секса не было?
Хрен знает, сколько…
Верка ушла пару недель назад.
Я по этому поводу не плакал, но и замену особо не искал.
Значит, пара недель.
Похоже, замену пора искать, да.
Рыженькая малышка — как раз отличная кандидатура.
Я расстегиваю куртку, делаю шаг ближе. И отмечаю, что Мирка щурится недовольно.
Но мне сейчас на его недовольство пофиг.
— Может, заметили кого-то, когда сюда шли? Припомните, пожалуйста, постарайтесь, — вкрадчиво говорю я у рыженькой, — давайте, я все же показания у вас возьму.
— Но… — она снова хлопает ресничками, а губки так трогательно поджимает. Куколка просто. Нихрена Мирке не отдам. Моя будет. — Я же, в самом деле, ничего не…
— Ну вот так и запишем…
Я изо всех сил делаю сосредоточенное серьезное лицо. Работу работаю, типа. А потом понимаю, что нет у меня с собой листов опросных, вообще ничего нет.
— Но здесь неудобно, давайте к вам домой пройдем.
Это наглость, конечно, чистой воды, но я никогда не был особо чистоплотным в этом вопросе. Короче, если девочка нравилась, не тележился. Протупишь, тут же утащит кто-то другой.
Мирка, вон, опытный чел в этих делах.
Были неприятные ситуации, были…
И сейчас как бы не влез.
С ним, конечно, тоже прикольно было встретиться, мы не то, чтоб дружили в школе, но приятельствовали. Оба из неполных семей, у меня мама одна, у него — отец. И малоимущие, получали дополнительное питание бесплатно… Льготы всякие. И жутко, помню, стыдились этого питания, булки и какао, которые нам выставляли за отдельным столом. Остальные одноклассники ели первое, второе и еще что-то, за что платили их родители, а мы…
Короче, мы понимали друг друга.
Во всех отношениях.
И на девочек у нас вкусы были одинаковые, да…
— Ой, нет, — почему-то пугается рыжулька, — давайте здесь лучше. Мне дома… Неудобно. Да и вообще…
Что «вообще», она не успевает сказать, потому что раздается дикий хруст, перекрывающий даже усиливающийся вой ветра.
Мы втроем подпрыгиваем на месте и разворачиваемся к двери.
— Что это? — голос у малышки становится испуганным, нервным.
— Что-то упало, что ли… — Мирка идет к двери, пытается ее открыть… И нихрена!
— Что там? — я подхожу тоже, рыжулька, взволнованно заламывая пальчики, остается на месте, явно прячась за нашими спинами.
— Дерево, мать его, — говорит Мир.
Через мутное стекло двери виден толстый темный ствол, перегородивший полностью выход.
Я снова пробую открыть дверь, но результат все тот же. Нулевой.
Дверь заклинило намертво. Она открывается наружу, в нарушение всех правил, которые приняты на Острове.
И мы попали, похоже…
Я не сразу понимаю всю глубину… зад… то есть, ситуации, в которой оказалась. Поначалу просто смотрю, трусливо спрятавшись за спины двоих сильных парней, на происходящее.
Они явно лучше меня знают, что делать.
Хотя я и не привыкла полагаться на мужчин, брак мой меня от иллюзии, что мужик способен все решить, отучил, но тут, похоже, исключение из правил.
Потому что ведут они себя так, что моя помощь явно будет лишней.
Сначала пытаются, с матерными заклинаниями, аккуратно открыть дверь.
Но ничего не получается, дерево, похоже, упало настолько неудачно, насколько это вообще возможно, заблокировав выход намертво.
Потом осматриваются в поисках чего-то, с помощью чего можно отжать дверь. Находят и даже применяют.
Но, опять же, бессмысленно.
— Так… — высокий, невероятно крупный полицейский, Виталий, кажется, Вит, как его назвал Мирослав, стягивает с плеч форменную куртку, оставаясь в рубашке и брюках. Я моргаю на то, как обтягивает ткань широченные плечи, и ворот открывает крепкую мощную шею. Какой брутальный!
Мир, который тоже снял куртку, оставшись в тонком свитере, отдувается, оглядываясь вокруг, словно пытаясь понять, что еще можно применить для нашего спасения. И взгляд у него такой, словно он тут не знает ничего, впервые видит. Хотя, если он недавно работает, то, возможно, так оно и есть…
Я невольно сравниваю обоих парней. И думаю, что это просто какое-то двойное комбо для любой женщины. Они оба офигенные, каждый по-своему.
Виталий, светловолосый, коротко стриженный, такой классический русский богатырь, сильный, надежный, правильный.
А Мирослав, на контрасте, огненный мачо, в испанском стиле. Жгуче черный, уже в плечах, но тут любой по сравнению с Виталием, будет уже. А сам по себе Мирослав очень… фактурный. Тонкий свитер удачно облегает сухощавую гибкую фигуру. Он, как барс, черный и хлесткий.
А Виталий — мощный медведь, опасный и неукротимый…
А я — дура озабоченная. И это — стопроцентно верный вывод.
Потому что заглядываюсь на совершенно посторонних, чужих мужчин! В такой ужасной ситуации! Боже, Марат дома, может, ищет меня уже…
Но эта мысль даже сейчас кажется нелепой. Не ищет он меня. Он не вспомнит про меня просто.
Почему-то очень горько становится.
А я ведь могла не дойти до магазина. Замерзла бы… И все. Никто бы не искал… Никому я не нужна…
Всхлипываю, неожиданно для себя самой даже.
И так получается, что мой всхлип попадает именно в момент затишья.
Только что парни жарко спорили, что делать дальше, выясняли про наличие телефонов друг у друга, изумлялись, что ни у одного, ни у второго нет связи… И тут я отвлекаю своей истерикой.
Они поворачиваются в мою сторону, взгляды у обоих удивленные до невозможности.
Они что, тоже забыли, что я тут?
Забыли про меня?
Почему-то это окончательно добивает.
И я рыдаю. Самозабвенно. Отвернувшись и стыдливо пряча лицо в ладонях. Сама все понимаю, что это глупо и не к месту, и вообще… Какого фига людей отвлекаю своими соплями? Но слезы никак не останавливаются!
А потом я неожиданно оказываюсь между парнями! Они стоят рядом, Мир впереди, аккуратно старается убрать мои ладони от лица, что-то говорит своим голосом-сексом, тихо, успокаивающе… А позади себя я ощущаю горячую, невероятно надежную стену. Виталий кладет тяжелые ладони мне на плечи, сжимает, словно поддержать хочет, а на деле, просто придерживает, чтоб не заваливалась назад, не падала. И дыхание его, шумное, чуть взволнованное, ощущаю на макушке.
— Тихо, ну тихо, ай… Ну что ты? Все же нормально… — бормочет Мир, настойчиво убирая мои ладони от лица, заглядывая в глаза с тревогой и вниманием, — мы тут, мы рядом… Испугалась, да?
Киваю, не в силах ничего сказать.
И тяжелые ладони на плечах каменеют.
— Не бойся, — падает сверху, внушительно, серьезно, — тебе ничего не угрожает.
Я почему-то начинаю плакать еще сильнее. От облегчения, наверно. И стыда.
— Нашел, чего ляпнуть! — злобно шипит Мир на Виталия, — конечно, не угрожает! Что ей тут, с нами, может грозить?
Судя по воцарившемуся молчанию, у парней идет активный обмен мнениями через взгляды.
Я не участвую.
Все равно ничерта не вижу, в глазах слезы.
Моргаю, они проливаются по щекам, и Мир тут же принимается вытирать их пальцами.
И что-то бормочет, я не понимаю даже, что именно.
Что-то вроде «шано, сингри, шано»...
Что это значит?
Судя по сопению Виталия надо мной, он понимает, что.
Я чуть удивленно смотрю на Мирослава, ожидая, что он расшифрует свои заклинания, моргаю слипшимися от слез мокрыми ресницами.
И замечаю в его лице, во взгляде его, что-то странное. Очень хищное и одновременно чуть растерянное.
Он перехватывает мою руку ладонью вверх… И целует прямо в центр. Не сводя с меня своего темного, горячего до мурашек взгляда!
И у меня дрожь по всему телу — волной!
Невольно отступаю, верней, подаюсь назад, опираясь на каменную грудь Виталия затылком. И слышу шумный выдох надо головой. А потом его сменяет тихое, гневное рычание.
— Мирка, отпусти. Опять твои приемчики.
Но Мирослав словно не слышит. Верней, слышит, но не торопится выполнять, хотя я бы такого зверя злить поостереглась.
А Мирослав спокойно опускает мою руку, не спеша ее высвобождать. И смотрит только на меня.
И что-то такое в его взгляде, что я теряюсь. Краснею, бледнею, непроизвольно еще сильнее вжимаясь в Виталия.
И он легко перехватывает меня по плечам, словно ограждая от плотного горячего внимания Мира.
— Ты меня слышал? — угроза настолько явная в его голосе, что мне становится страшно. Теперь его опасаюсь тоже.
И хочу вырваться.
Хочу быть подальше от этих парней, ведущих какой-то свой, недоступный моему пониманию, диалог.
Только ощущаю, что атмосфера не просто до предела накалена, она — грозовая! Куда там тайфуну, ритмично бьющемуся в дверь магазина!
Тайфун тут, внутри!
Разметет все сейчас!
— Я… Я уже в порядке… — бормочу я, пытаясь выбраться из-под тяжеленной руки Виталия. Ничего себе, словно камень! — Пожалуйста… Я хочу попить…
— Тебе выпить надо, рыжая, — улыбается Мир, показательно не замечая руки Виталия на моем плече, — успокоиться.
— Да я уже выпила… — сокрушаюсь я, все же вывернувшись из опасной, но такой притягательной близости полицейского. — Наверно, спирт и выходит. Слезами.
— Тем более, восполнить потерю надо.
— Не приставай к ней, Мир, — вмешивается Виталий, — она сама решит.
— Я просто предлагаю… — Мир остро режет взглядом напряженного почему-то Виталия, а после кивает в глубь магазина, — пошли, посмотрим, что там?
Виталий, пару секунд промедлив, кивает.
— Милашка, мы ненадолго, — подмигивает мне Мир и первым идет по проходу между стеллажами в подсобку.
Виталий, ничего не сказав, просто щурится на меня и следует за приятелем.
А я остаюсь одна.
Ошалело смотрю в спины медленно уходящих мужчин.
Потом перевожу взгляд на дверь магазина. За ней темно, но явственно заметно, что снег валит очень интенсивно.
Боже, если мы не выберемся отсюда в ближайший час, то нас попросту тут завалит! И останется только помощи ждать! А когда она будет? Когда тайфун закончится…
Ладонь моя горит огнем.
Трогаю центр ее, там, где кожи касались сухие чуткие губы Мира.
И снова накатывает непонимание и удивление.
Зачем он так?
Утешал?
Успокаивал?
Или… Что?
А я-то растерялась, дурочка… Дрожала, дергалась… Но какой он… Горячий… И какой этот полицейский… Сильный… Обнял меня, словно присвоил. Словно я — его. Но это же глупость? Нельзя же так, сразу… И вообще… Он — полицейский. У него жена, дети, может… Ждут его дома. А Мира не ждут… Он сам сказал… Но он так себя ведет, что мне страшно. И волнительно. Я не привыкла к такому. Поведению. Вниманию.
Марат как-то иначе ухаживал… Или вообще не ухаживал? Боже, не помню совершенно! Какая я… Распутная. Замужем, а про других мужчин думаю. И радуюсь, что одного из них дома не ждут. А от мысли, что второго — ждут, становится неприятно.
Это же ненормально, да? Да?
У меня сердце бьется с такой силой, что не понять даже сходу, где его стук, а где попытки тайфуна прорваться к нам, в магазин.
Я взбудоражена этой сценой, все горит внутри.
И особенно жутко, что мне… понравилось. Мне понравилось стоять между ними.
Ощущать горячее внимание хлесткого опасного Мира. И надежную уверенность в своей власти монументального Вита.
Это… заводит. И я заведена.
Еще, скорее всего, свою роль основную сыграл алкоголь, Мир меня качественно напоил, конечно.
Но в любом случае, я — хозяйка своему телу! И своим мыслям! Должна быть. Должна.
Мила, приходи в себя.
Осознай ситуацию, Мила!
Ты взаперти с двумя очень опасными для тебя парнями!
Держи себя в руках.
Думай о муже.
Это сразу и дрожь угомонит, и нервы истончившиеся вернет в правильное русло.
А то совсем с ума сошла…
Грохот тайфуна накладывается на грохот моего сердца.
Потому не сразу понимаю, что слышу еще какой-то грохот. Посторонний.
Как раз со стороны подсобных помещений доносящийся…
Что происходит???
Официально: у меня сегодня день-пиздень.
Надо было с утра это понять и тупо отменить дело. Сесть за комп, поиграть, отключив голову, к херам, забыв и забив на внешний мир.
Но понимание, что, если сегодня проебашу, то потом не выплыву из той задницы, в которую по дурости собственной сел, вытянуло меня из мнимой безопасности и затащило вот сюда.
В эти гребанные качели, где сначала все пошло так, потом не так, потом сильно не так, после — та-а-ак, затем — вообще очень даже так, а потом… Не так. Не так! Не так, мать твою!
Тайфун, случайный мент, оказавшийся моим школьным приятелем, его явные хотелки в сторону девочки… Девочки, которая уже моя. Моя! Пусть она не в курсе, но я-то для себя уже все решил!
А тут этот…
С его привычной немногословностью и впечатляющей фактурой.
Девочки велись.
Я помню, мать его, помню!!!
И сейчас меня отдельно выбешивает его вмешательство в дело, которое у меня уже на мази!
Он и без того вмешался, надо было ему, бдительному придурку, таскаться в частном секторе. Чего искал? Каких приключений на свою ментовскую жопу?
И сейчас опять на пути у меня встает!
Милая Мила отчетливо так дрогнула всем телом, когда я ее ладошку поцеловал… Девочки, они такое любят. Чтоб не в губы сразу лез, а мягонько в висок поцеловал. Или руку. Или рядом с ушком. Короче, в правильные места.
А, учитывая, что до этого я ее в объятиях держал и даже чуть-чуть тискал, предварительно лаская, так сказать… И это было еще до того, как Вит на горизонте взошел! То есть, я — первый! Я!
И то, что он сейчас пытается делать, нечестно!
Нехрен лезть в моей девочке!
Губа у него не дура, у придурка!
Конечно, такая няшная! Вся нежная, золотистая, наивная, растерянная… Бляха, комбо просто! Бери и трахай! Со всем обоюдным удовольствием! От одной только мысли, какая эта рыжеволоска в сексе, башню сносит!
Она наверняка горячая, податливая и нежная.
Бля-а-а-а…
Не позволю обломать!
И похер на всякие обстоятельства!
Дерево упало? Похер, оттащим! Сообразим, как! И потом мы с милашкой Милой пойдем к ней домой, а Вит пойдет нахер.
Все, вопрос закрыт.
Теперь до него, главное, донести, а то он со школы еще — баран упертый, нормальный слов не понимающий.
Зайдя в подсобку, нехилую, кстати. довольно просторную, я разворачиваюсь к молчаливо прущемуся за мной Виту:
— Вит, какого хуя?
— Ты о чем, вообще?
Вот это он тоже еще со школы офигенно практиковал: как прикидываться бревном.
— Ты понял, о чем я! — меня злит его непрошибаемость, потому что, вспоминая школьные годы чудесные, запросто могу предсказать его дальнейшие действия. Будет тормозить, пока возможно, а потом драться. И я тут могу не вытянуть, потому что простора все же маловато. А в ближнем бою этот медведь меня сделает чисто за счет массы своей животной. Сука. Разожрался за эти пару лет! — Девочка — моя!
— А она в курсе? — щурится Вит, и морда каменеет. Сучара просто.
— Она — в курсе! — уверенно вру я, — у нас уже все на мази. Она меня домой позвала.
— А мне вот так не показалось… — усмехается Вит, но с недовольством. Понимает, что не по-пацански поступает сейчас. А у него все же нормальные понятия были всегда. Не сучара, хоть и мент теперь.
— Тебе показалось, — рявкаю я, не выдерживая напряга. Нет у меня в характере этой опции — терпения. Потому и лажаю периодами, и влетаю во всякое бесево, — она просто тебя испугалась!
— Она не выглядела испуганной, — возражает Вит. — И вообще… Ты ее не знаешь. И она тебя.
— Знаю! Я первый с ней познакомился!
— Мирка, — голос Вита набирает резкости, — не пыли. Когда я зашел, она от тебя отпрыгнула на пять метров. Это не похоже на «договорились». Это похоже на принуждение.
— Ты охуел? — вот тут меня вообще растормаживает, — какое принуждение? Да она была в кайфе! Согласна была!
— Пиздишь, как дышишь, Мирка, — улыбка Вита становится жестче, — и в школе такой был, пиздливый.
— Ты не гони, — повышаю я голос, — лучше скажи, что тоже понравилась? Тоже хочешь?
— Не твое дело!
— Мое! Меня — в сторону, а сам?
— А я ее провожу до дому. Обеспечу безопасность.
— Пока трахать будешь, тоже безопасность обеспечишь? Гондоны прихвати!
— Разберусь.
Вот сучара! Просто сучара! Вообще не изменился со школы!
— Это я разберусь, понял? Я уже разобрался! И последний раз тебе говорю, свали, нахуй!
— А то что?
— Я в любом случае с ней уйду. А ты тут останешься.
— Это ты тут останешься.
После этого я ему по морде и отовариваю.
Мирка всегда был скорым на кулак. Взрывным и бешеным. Сказывалась кровь, наверно.
Потому, помня про его ебанутый характер, к удару я вполне готов.
Пропускаю первый, чтоб ему не так обидно было, слизываю кровь с губы, усмехаюсь, слегка сатанея… И отвечаю.
Я на десятку кило тяжелее его. Всегда был крупнее, а теперь разница в весе еще существенней, так что от моего удара этот засранец улетает в угол. С грохотом.
Правда, живучий черт, в себя приходит моментом, кажется, еще в полете туда переобувается, тормозит всеми четырьмя лапами и с разгона въебывает мне головой в солнышко.
Ур-рода кусок…
Хриплю, ловя сбившееся дыхание и машинально ставя блоки против этого бешеного придурка. Отвечаю, уже в полную силу, не жалея, как раньше.
Не делая скидки на наше давнее знакомство.
Он-то явно по серьезке работает!
Сучара, добра не помнящий!
Девочку ему!
А не пошел бы ты?
Никакой нормальной аргументации, только детское: «я раньше тебя пришел и увидел»!
Да пошел нахуй, вот что!
Не важно, кто пришел раньше! Мы не в школе!
Девочка явно у меня защиты искала от него. Я это прямо прочувствовал, пока он ей ладошку облизывал и взглядами своими порнографичными жрал.
Казанова ебаный!
Взбесил, вот честно!
Я в школе к нему нормально относился, мы соперничали даже, как это обычно бывает между парнями, равными по возможностям и силе. Просто по-щенячьи пробовали свои силы на сопернике. А, так как, соперников нам в старших классах не было, то друг перед другом выделывались. Это не мешало вполне нормально общаться, кстати, и даже уважать соперника. Подстав никогда не было, Мирка в этих вопросах — реально нормальный парень.
Но все эти заслуги прошлых лет с грохотом летят в чертям, когда между нами — девочка.
И девочка эта прижималась только что ко мне всеми своими офигенно аппетитными формами и прямо дрожала в руках! Она его боялась, вот что! Боялась! Не просто так тряслась.
А я… Я одновременно со злобой дикой, с ума сводящей, на придурка Мирку, еще и огромный привет снизу получил! Потому что от девчонки пахло крышесносно. Безумно. Сладко и возбуждающе.
И, если бы не Мирка и его тупой цыганский пикап, я бы ее уже… Блядь, я бы уже ее к ней домой утащил. И там бы мы зависли на весь срок, пока бушующий над Островом тайфун не улетел бы дальше на материк.
А потом я бы увез ее к себе в квартиру.
И сделал ей ребенка. Рыжего такого крепыша с золотистыми глазами.
Меня почему-то эти мысли вообще не напугали, когда держал ее, закрывая предплечьем от наглого взгляда Мирки.
Мне это естественным показалось.
Свое защищаю.
Моё.
А он, уродец, вообще не в тему тут, хоть и красавчик, конечно.
Но Мирка не был бы Миркой, если бы не попытался забрать себе все, что считает своим. Или украсть то, что не его. Не зря его предки тащили все, что плохо лежит, всегда. Кровь такая, да.
Вот сейчас я ее и выпущу… Кровопускание полезно для просветления рассудка.
Я как раз успеваю раздышаться и, машинально прикрываясь от жестких, но для моей шкуры не особенно серьезных кулаков Мирки, прикинуть, как его, скота, вырубить, чтобы без последствий, когда он как-то умудряется меня обмануть и долбануть по носу!
В глазах взрываются фейерверки! И проявляется отчетливое понимание, что теперь-то я его точно убью. Похуй на все.
Грань перешел!
Рычу, наугад выбрасывая кулак, и по жуткому грохоту угадываю, что попал удачно.
Иду на звук приглушенного мата, и в этот момент на меня налетает маленький рыжий смерч.
Я сначала, ослепленный яростью и кровью, не сразу понимаю, что происходит, и хочу отмахнуться. Но Мила виснет на моей руке, не пуская дальше, и что-то пищит взволнованным тонким голосом.
И я торможу, с трудом, но все же понимая, кто рядом.
Смотрю на нее, заплаканную, испуганную, глаза эти золотистые на пол лица…
Залипаю, не слыша слов.
Моргаю, нехотя приходя в себя.
Сквозь гул крови в ушах доносится возмущенно-требовательное:
— Прекрати! Немедленно! С ума сошел! Ты его убьешь!
— Это, блядь, я его убью сейчас… — доносится вполне внятное рычание из угла, куда улетел Мирка.
Это рычание меня радует даже. Живой, значит, сучара.
Живучий, надо же!
И даже слова внятно произносит, значит, зубы целые! Пока.
— Боже, да хватит вам! — повышает голос Мила, предусмотрительно вставая так, чтоб я не смог обогнуть ее и добраться до этого говорливого черного таракана, — из-за чего это все? Вы больные, что ли? Там, на улице, ужас творится, мы тут заперты! А вы еще и деретесь! С ума сошли!
Я торможу, потому что ее слова как-то возвращают в реальность из бездны ярости, перемешанной с ревностью и приправленной похотью.
Реально, мы тут в сложной ситуации, когда надо про выживание думать.
А мы о чем?
Девочку делим!
Два ебаната!
В углу Мир тоскливо матерится, но тоже градус снижается, судя по тону.
В себя приходит горячий придурок?
Мозги из члена в голову вернулись? Ура, блядь.
— Я в порядке, Мила, — говорю я спокойно, — прости нас. Мы что-то…
— Милашка, — скрипит Мирка, поднимаясь и трогая челюсть, явно проверяя, все ли зубы на месте. Смотрит при этом на меня очень недружелюбно. Отвечаю ему таким же, «пошел нахуй» взглядом. — Не волнуйся. Мы так… Чисто понервничали.
— Понервничали они, — всхлипывает Мила, отвернувшись от нас, — больные какие-то… Из-за чего хоть?
Тут мы красноречиво молчим.
И переглядываемся так же красноречиво.
— Нервы просто, Мила, — спокойно говорю я, — бывает… Выпустили пар. Мы не будем больше, да, Мир?
— Угу… — скалится Мирка злобно, — не будем…
Это звучит, как предупреждение, и я в ответ просто сжимаю кулаки.
Не будем, ага… Дай только срок, ебанат.
Мила переводит взгляд с меня на Мира, явно пытаясь понять подтекст нашего разговора, и не соображая, все же, что к чему.
Маленькая совсем. Неопытная. Блядь… Моя будет.
Не светит Мирке нихера, не све-тит.
Все.
Я сказал.
— Наверно, надо подать какой-то сигнал… — я понимаю, что говорю глупости.
Какой, нафиг, сигнал?
Кому?
Куда?
Никто нас тут не увидит до самого окончания тайфуна. Никто не найдет.
Но мне простительно говорить фигню.
Я испугана до сих пор.
И напряжение ощущаю, исходящее от мужчин, тоже очень отчетливо. Может, придумываю себе, конечно, может, они уже выдохнули… А я все никак не могу.
Трясет, прямо сил нет.
А когда я не в себе, то начинаю много болтать, и в основном, именно глупости. Просто эфир забиваю нервно.
И вот сейчас именно это происходит.
Забивание эфира.
Учитывая, что мои товарищи по несчастью молчат и друг с другом показательно не общаются, только мне что-то отвечая, да и то односложно, то приходится стараться за троих.
Мне кажется, что выгляжу я на редкость глупо, но остановиться не могу.
Развиваю ненужную деятельность, осматриваю магазин, спрашиваю у Мира, где и что лежит, какие есть товары первой необходимости тут, сколько воды питьевой и прочее.
Он отвечает невнятно, и это лишний раз говорит о том, что он тут новичок. Витрины вообще не изучил еще.
Вит, показательно не обращая внимания на хмурого Мира, возится у заклинившей двери, видимо, не теряя надежды придумать, как ее можно открыть.
Короче говоря, все вроде бы заняты…
Почему же так тяжко-то?
— Слушай, ну вот как так, тут нет запасного зарядного? — в очередной раз сокрушаюсь я, — прямо один к одному.
— Ну вот так… — вздыхает Мир, — сам в шоке. А вообще… Оно бы вряд ли помогло, на улице видела, чего? Связь сто процентов легла.
— Не факт, — бормочет Вит от двери.
И Мир тут же переключается на него:
— А у тебя, по идее, рация должна быть.
— Я домой шел, — коротко отвечает Вит, не оборачиваясь, — все сдал.
— Какого хрена тогда кинулся за кем-то? Вне рабочего времени? Больше всех надо, что ли? — щурится Мир с вызовом.
— Да, — ровно отвечает Вит, — больше всех.
Встает, разворачивается, внушительно складывает руки на груди, скалится на Мира, дергая бровью вопросительно:
— Проблемы?
— Никаких, — говорит Мир, — понял уже, что ты у нас стахановец. В три смены ебашишь.
— Это мое дело, как и сколько работать.
— А как твоя жена к этому относится? — не унимается Мир. — Или кто у тебя там? Невеста?
— Нет никого, — все так же ровно отвечает Вит, — с чего решил?
— Да ты времени никогда не терял…
— Как и ты.
Их диалог опять начинает напоминать пинг-понг, я только и успеваю, что взглядом следить за выражениями их лиц. Напряженными.
Да что происходит?
— Ребят… — робко вклиниваюсь я в непонятную для меня, но крайне накаленную беседу, — раз уж мы тут застряли… Давайте устраиваться, что ли?
Они прерываются, разворачиваются ко мне.
И вот как-то неуютно под внимательными изучающими взглядами.
Что смотрят-то так?
Вроде, ничего такого не сказала…
— Давай, — наконец, кивает Вит. — Ты посмотрела, еды хватит нам?
— Да, — говорю я, с радостью переключаясь на безопасную тему, — еды полно. Бутылки с водой тоже есть. Много. Да, наверно, Мир лучше скажет.
— Не, я же только сегодня первый день тут, — тут же открещивается Мир, — вообще нифига не запомнил.
— А как ты магазин утром принимал? — озадачиваюсь я.
Мир молчит.
А Вит презрительно скалится:
— Офигенно. А ты, я смотрю, работник года просто.
— Ну не всем же на тебя быть похожими, — тут же огрызается Мир, и я поспешно снова вклиниваюсь.
— Здесь вообще вполне нормально можно устроиться. Я видела, есть наборы для рыбаков. Спальники. И походная кухня, маленькая, правда… Да и вряд ли нужна будет. Тут в подсобке микроволновка. И чайник.
— Ага, повезло нам, однозначно, — кивает Вит, — все условия. Сиди — не хочу.
— От голода не помрем, — поддерживает Мир, кивает на витрину со спиртным, — и от жажды тоже.
— Мы не расплатимся же, — резонно возражаю я.
Вот только выпивших мужчин мне тут не хватает для полноты картины. Они и трезвые друг друга бесконечно цепляют, а уж под градусом вообще границы сотрутся.
Покрушат тут все, поубиваются…
— Форс-мажор, — говорит Вит, — пусть только попробуют предъявить.
— Хорошо быть ментом, да? — подмигивает Мир, — никто ничего не предъявит…
— Не нравится? — снова щурится на него Вит.
Да боже, они уже надоели!
— Давайте поедим что-нибудь, — с энтузиазмом вмешиваюсь я. — А потом будем устраиваться.
Мужчины милостиво кивают, и я с огромным облегчением иду в подсобку, по пути прикидывая, что бы такое приготовить.
Слышу, как они переругиваются, решая, где мы расположимся.
Места маловато, на самом деле, между стеллажами — узкое пространство, можно, конечно, расстелить спальник и лечь там, но это уже, наверно, на ночь?
А пока надо поесть что-то…
Внезапно понимаю, что очень сильно проголодалась.
Я же с работы пришла, не ела ничего… И мужчины, наверно, голодные.
Смотрю в холодильнике.
Колбаса. Отлично.
Отдельно заморозка, пельмени всякие. Так, это мы не будем брать, обойдемся… Есть еще быстрорастворимая лапша. Тоже хорошо.
Подхватываю с витрины бутылку с водой, пару пачек дошика, достаю колбасу и иду в подсобку, все это дело заваривать и резать. Столик там малюсенький, но уже хорошо, что есть.
За моей спиной переругивание продолжается, но, судя по всему, накал спал немного.
Вот прямо интересно, чего они не поделили-то?
Да еще так неожиданно?..
Очень сильно хочется втащить этому уроду.
До ломоты зубовной.
И я бы не сдерживался, но Мила переживает. Глаза эти ее огромные, перепуганные…
Любой бешеный настрой переключают на что-то совершенно другое.
Вообще, прикольно: только-только готов был все вокруг разъебать, и мента этого в пол вколотить, а потом девчонка ресничками взмахнула, губками подрожала… И все.
И теперь я хочу, чтоб она не волновалась и не боялась ничего.
Как-то мгновенно кровь в башку прилила, мозги врубились.
Мы тут, как два дегенерата, делим самочку, а ей-то херово!
Да и ситуация не сказать, чтоб хорошая.
Но и не самая дерьмовая, если быть честным.
Потому что, будь мы на свободе, хрен его знает, как все повернулось бы. Вариант, что мент отстоял бы свое право проводить Милу до квартиры, вполне реален, как тут зубами не скрипи.
Вит, судя по наглой, разожравшейся на казенных харчах харе, служебным положением бы влегкую воспользовался.
А я, учитывая обстоятельства, не особо ему конкурент в этом вопросе…
Поясная сумка начинает жать. Забыл же про нее совсем, пока игры самцовые устраивал. Косяк, однако.
Надо бы куда-то убрать мой улов, до лучших времен…
А как это сделать, если этот придурок глаз теперь с меня не сводит? На Милу его переключить? Нет уж! Облезет, сучара.
Мила с деловым видом ходит между стеллажами, судя по всему, выискивая, чего бы нам заточить.
Вит следит за ее перемещениями хищным волчьим взглядом. Тварь.
Реально, бессилие какое-то накатывает, честно!
Вот как его убрать? Как сделать так, чтоб не стоял на пути моем? Не запрешь же его в подсобке…
Мила проходит мимо нас с продуктами.
Отслеживаем ее взглядами, старательно не замечая друг друга.
— Мила, давай помогу! — подхватывается Вит и торопливо топает следом за девчонкой, явно опасаясь, что я его перехвачу.
Но у меня вернувшийся в голову разум диктует другое: как раз будет время, чтоб убрать с глаз сумку.
И потому я не возражаю, хотя очень сильно хочется.
Вит уходит, и я тут же срываюсь с места, сдирая по пути сумку с пояса.
Лихорадочно ощупываю взглядом магазин, прикидывая, куда деть товар. А некуда! Все, как на ладони, мать его!
В итоге, тупо зашвыриваю сумку на самый верх промышленного холодильника. Вряд ли туда кто-то полезет, судя по вековой пыли, заклубившейся в воздухе, там с начала установки никто с тряпкой не наведывался.
Проверив, чтоб ничего не было видно, выдыхаю. Ну все, головная боль пока отложена.
Провожу пятерней по волосам, стряхивая грязь и возможную паутину, мало ли, чего на меня могло сверху свалиться, расстегиваю ворот рубашки на груди.
Взгляд падает на консервы, банки с корнишонами. Прихватываю одну.
И иду в подсобку.
Теперь моя очередь помогать милой Миле.
В подсобке тесновато, это я еще в прошлый раз, когда дрались, заметил.
Вит, с его габаритами, прочно закупоривает вход, стоит спиной и что-то низким басом вливает в ушки Миле.
Ее розовое лицо и прикушенные губки я вижу отчетливо и понимаю, что этот урод тут времени даром не терял.
Злюсь, но держу себя в руках.
Драка ни к чему не приведет.
Надо по-другому.
Надо, чтоб она сама выбирала. И я знаю, кого она выберет. Уверен.
Вот только эту пробку из-под шампанского надо отсюда выстрелить.
— Мила, принести еще что-то? — громко спрашиваю я, нарушая интимность момента. Вит замолкает, тяжело поводит плечами и шеей. Да, братан, я тут. А ты думал, по-другому будет?
— Ой… Я не знаю… — она мило прикусывает губку, осматривает стол, задумывается… Вкусная девочка. Прямо кроет меня, надо же… И, судя по шумному дыханию Вита, его тоже. — Может, рыбки еще?
— Да, рыбки было бы неплохо, — соглашается Вит.
— Сходи, братишка, принеси, — улыбаюсь я дружелюбно, просачиваясь между стеной и Витом, становлюсь поближе к Миле, нависаю над ней, забираю нож из рук, — а я пока помогу хлеб порезать.
И тут же режу, занимая себе руки.
Попробуй выпереть меня отсюда, занятого делом! Сам-то стоял и только языком молол! Нет, чтоб девочке помочь!
— Консервы в третьем ряду, — улыбается Мила Виту.
Так наивно и спокойно, что у него, вероятно, не хватает фантазии, чтоб возразить и все переиграть.
Посопев гневно, он выходит за дверь, а я тут же принимаюсь наверстывать упущенное и восстанавливать границы.
— Милочка, хочешь, я тебе сделаю фирменный бутерброд? Клянусь, тебе понравится!
— А что тут можно сделать? — чуть растерянно осматривает она поле боя.
— Смотри: вот так кладешь колбасу, сверху огурчик… Но его надо отдельно. Привкус будет такой интересный… Пробуй. Только из рук.
— Но…
— Давай-давай… Это будет неправильный бутерброд… но вкусный… — шепчу я, глядя пристально в золотистые глаза.
И подношу к губам сначала кусочек хлеба, потом — колбаску. А потом — маленький огурчик из принесенной мной банки.
И здесь дело не в ингредиентах, а в самой сути.
Я умею взглядом играть, девочки говорили, что умею. Наверно, это наследство мое, от матери. Сложно устоять… Да и не нужно.
Мила, словно загипнотизированная, послушно раскрывает губки, принимая от меня один кусочек за другим. Тут, главное, все медленно делать, плавно, не спугнуть. И в глаза смотреть… Я умею…
Сразу за огурчиком обычно следует поцелуй… Секретный ингредиент…
Мы стоим так близко, что я могу пересчитать все темные крапинки в золотистых глазах Милы. И чувствую ее свежее взволнованное дыхание.
— С секретным ингредиентом… — понижаю я еще сильнее голос и наклоняюсь, прижимая ее к кромке стола.
Мила так вкусно, так податливо выгибается, запрокидывая голову… Мне сладко сейчас. И волнительно от предвкушения. Самое кайфовое, когда точно знаешь, что будет. Обязательно будет. Сейчас. Сейчас.
— Сардины? Селедку?
Дверь открывается, с грохотом отбиваясь о стену подсобки.
Да, бля-а-а-а!
Конь педальный!
Не мог дольше рыбу ловить?
Мила, выдохнув и растерянно хлопнув ресницами, приходит в себя и выворачивается из ловушки, в которую я ее так хорошо и быстро загнал.
— И то, и другое… — бормочет она.
— Ага… — Вит, который все прекрасно видел, пыхтит, словно паровоз, и челюсть выпячивает вперед. Короче, выражает свое отношение к увиденному очень даже активно.
Внедряется в подсобку, ненавязчиво отталкивая меня плечом подальше, заслоняет полностью вид на смущенную девчонку.
Сучара.
Ну, ничего-ничего…
Скриплю зубами, но терплю.
Надо умнеть.
— Тут тесно, да? — говорю спокойно и дружелюбно, — может, в зале сядем?
— А ты там стол видел? — так же, спокойно и дружелюбно, отвечает Вит. Не оглядывается на меня, что характерно. Говнюк.
— Без проблем сделаем, — о-о-очень спокойно и крайне дружелюбно, да… — Пошли.
— Да, здесь и в самом деле тесновато… — чуть растерянно говорит невидимая мне сейчас Мила.
Моя ты девочка. Правильно все. Надо больше пространства, чтоб ты могла сделать правильные выводы. И выбор тоже правильный.
Я выхожу из подсобки.
Первым.
Ну давай, сучара, только попробуй задержаться. Западло же.
Вит меня не разочаровывает.
Выходит следом, становится у дверей подсобки и показательно скрещивает руки на груди. И смотрит на меня с вызовом, тварь. Ждет.
Типа, ну давай, покажи, чего ты там придумал.
А я улыбаюсь… Правильно, очень дружелюбно, да. И иду к витрине с охотничьими и рыбацкими товарами.
И тадам! Там столик раскладной продается! И стульчики к нему!
Но стульчики нам нахер не нужны, достаточно столика. Он низкий, но вполне удобный. И уж явно побольше, чем то недоразумение, что в подсобке стоит.
— Помогать будешь? — я ставлю столик, раскладываю его. — Надо надуть матрасы, на них сидеть удобней. И лежать потом.
— Лежать… — повторяет за мной Вит.
— Ну да, — киваю я, — или ты на полу спать будешь?
— Я планирую спать дома.
Я смотрю на улицу, где уже снега намело примерно до пояса. Потом — на Вита. И, наверно, выражение моей физиономии за меня говорит.
— Ладно, — сдается Вит, идет к витрине, выискивает матрасы.
— Давай, тогда, надувай их, там насос есть, а я Миле помогу, — я разворачиваюсь и иду в подсобку.
— А ну, стоять, — рычит Вит, но мне похер на его рычание.
— Давай, занимайся матрасами, — небрежно кидаю я через плечо, — я Миле скажу, что ты тут занят.
— Только попробуй, Мирка…
Он еще что-то говорит, но я уже не слышу.
У меня дело важное, незаконченное.
Мы сидим на полу, на надувных матрасах, перед низким, широким столиком. Освещение скудное, Мир сказал, что надо экономить электричество. Тут стоит небольшой генератор, резервный, на случай перепадов напряжения. Но он еле живой, опять же, по словам Мира.
Потому у нас сейчас полумрак.
Довольно интимно, кстати.
Мы перекусили, и вполне неплохо. Горячая лапша быстрого приготовления, сухая колбаса, рыбные консервы, хлеб в вакуумной упаковке, сухарики.
В целом, понятно, что от голода и холода мы тут не умрем. Да и есть надежда, что тайфун улетит дальше уже к утру, а нас откопают. Ищут же нас?
У меня-то понятно, только Марат, который вспомнит, что меня нет, только когда еда закончится, но у мужчин должна же быть родня?
Кто-то о них наверняка переживает, беспокоится…
Я сижу, скрестив ноги, удобно опираясь на кассовую стойку, и посматриваю на своих случайных собратьев по несчастью.
Опять сравнивая их невольно и удивляясь, до какой степени разные. И до какой степени… видные.
Удивительно просто.
Нет, на Острове много красивых мужчин, все же, здесь условия жизни своеобразные, требуют определенных сил, физических, эмоциональных… И мужчины наши привычные к труду, спорту, охоте, рыбалке. Любят это все в большинстве своем, знают толк. И такие интересы, в свою очередь, накладывают отпечаток на внешность. Слабаков и рохлей Остров не любит. Выживает.
Потому у нас много вот таких, брутальных, сильных, крепких…
Но все же…
Ощущение, что я в какой-то суперигре сейчас. И рядом со мной — идеальные кандидаты. Призовые скакуны, блин.
Мирослав, с его едва уловимым восточным вайбом, темными горячими глазами… А губы какие… М-м-м… Такой раз глянет — и трусы мокнут. По классике.
Виталий — тоже по классике. Но по другой. Русский богатырь. Сильный, невероятно надежный, брутальный. К такому хочется быть поближе, потому что есть ощущение, что в трудные мгновения только за его широченной спиной я буду в полной безопасности. Это подкупает. И его молчаливая забота тоже подкупает.
Если Мир прямо показывает свое отношение… И так показывает, что сердце в груди бьется дико и взбалмошно, невольно краснею и грудь тяжелеет… То Вит просто показывает заботу, внимание, ненавязчиво, но основательно. Чувствуется, что он очень уважает женщин, что его правильно воспитали… Лишнего не позволит, в углу не зажмет, как Мир совсем недавно…
Боже, откуда у меня все эти мысли?
И давно ли я стала такая умная, и в мужчинах умеющая разбираться?
Последнее — вообще сомнительно, учитывая мой катящийся к чертям брак.
Наверно, это просто отходняк от стресса. Слишком много свалилось на меня, голова не успевает перерабатывать, вот и выдает ошибку в рассуждениях.
Все равно до этого момента я была сжатая, точно пружина. И только теперь чуть-чуть расслабляюсь.
Тепло, сытость, ощущение безопасности наваливаются теплым одеялом. И теперь мне хочется отдохнуть.
— Наверно, нам имеет смысл лечь поспать? — говорю я несмело, переводя взгляд с Вита на Мира. — Утром тайфун закончится, и нас откопают…
— Да рано еще спать, — сверкает улыбкой Мир. Щурится на меня ласково. Опасно. Очень он опасный тип. Нельзя на него долго смотреть…
— Устала, Мила? — тихо уточняет Вит, — иди в подсобку, ложись там. А мы тут.
— Немного… — выдыхаю я. Понимающий такой. Заботливый. Обволакивает… — но надо прибрать…
— Мы сами приберем, — говорит Вит, а Мир переводит взгляд на него. И ласки вообще теперь не наблюдается в темных восточных глазах. Другая там эмоция. А какая — не понимаю.
— Спасибо, — киваю я и, пока не передумали, не остановили, поднимаюсь и иду в подсобку.
Там стоит небольшой узкий топчан, на котором можно без удобств, но все же устроиться.
Я ложусь, накрываюсь своей курткой.
— Мила, — заглядывает Вит, — холодно? Возьми мою куртку.
— Мою лучше, — недовольно влезает Мир, — она теплее.
— А моя больше. Удобней, — все так же спокойно парирует Вит.
Заходит, накрывает меня своей и в самом деле большой форменной курткой. Она тяжелая, пахнет мужским чем-то, терпко-приятным.
И мне хорошо так становится, спокойно очень!
— Мою тогда под голову положи, — Мир, похоже, недоволен, что его помощь отклонили, — давай, помогу.
И аккуратно складывает куртку, устраивает ее мне под голову. Задерживает на несколько долгих мгновений руку у моего лица, словно поправляет невидимую складку на куртке. Глаза блестят волнующе и шало.
— Если станет скучно или одиноко… — шепчет он тихо, так, чтоб стоящий в дверях Вит, который и не подумал уходить без своего школьного приятеля, не слышал, — приходи…
От такого недвусмысленного приглашения еще горячей становится!
И стыдно!
Что он себе позволяет? При Виталии? Мне и без того не по себе постоянно, когда ловлю его внимательный пристальный взгляд… Словно мысли мои читает, видит, что я думаю о них… И очень неприлично думаю. Так, как нельзя замужней женщине. Вит — полицейский, понятно, что он проницательный, приучен по лицам читать. Но стыда-то это не отменяет!
Мир во всем виноват!
Близостью своей, намеками откровенными растревожил, растормошил…
А я, глупая, ведусь и ведусь…
И сейчас ведусь.
— Спасибо, — хриплю я, старательно не замечая двойного смысла приглашения. И трусливо закрываю глаза.
Мир еще пару секунд стоит надо мной, смотрит…
— На выход! — низко и нетерпеливо рычит Вит.
И Мир выходит.
Дверь закрывается, и я тут же распахиваю ресницы, глядя перед собой в темноту и пытаясь успокоить бешено прыгающие мысли.
Ничего такого не происходит.
Все хорошо.
Сейчас я усну, а проснусь утром. И нас откопают.
Я пойду домой, к Марату… И больше не почувствую на себе горячего взгляда Мира. И не услышу тихого заботливого голоса Вита.
И все же… Как мало мне, оказывается, надо, чтоб начать думать в неправильную сторону о совершенно посторонних мужчинах! Интересно, я всегда была такой? Или это от неустроенной личной жизни все?
Мне становится себя очень жаль, до слез.
И, поплакав над своей незавидной женской судьбой, подкинувшей роскошных мужчин так не вовремя и поздно, я засыпаю.
Снятся мне какие-то неопределенные, но явно горячие вещи: ласковый взгляд темных глаз, хриплый мягкий шепот, осторожные, но властные прикосновения… И сладость, невыносимая сладость от падения в бездну.
Просыпаюсь, словно на поверхность выныриваю из глубины. Глотая пересохшими губами воздух и моргая слипшимися ресницами.
В комнате темно. И лишь тонкая тусклая полоска света, пробивающаяся из-под двери, дает понять, что мои спутники не спят.
Встаю, тру лицо руками, снимая остатки сна.
Сколько времени сейчас? Утро уже?
Открываю дверь, осторожно выглядывая из подсобки.
И картина, открывшаяся мне, заставляет замереть и раскрыть рот в шоке.
Прямо перед кассой, на двух сдвинутых вместе матрасах, сидят Вит и Мир. Они играют в карты, азартно кидают их по очереди на матрас, подначивают друг друга тихо и язвительно. Но шокирует не это.
А то, что оба они — без футболок. В одних брюках.
И их обнаженные торсы невероятно четко и залипательно смотрятся в скудном магазинном освещении…
Сучара Мирка еще в школе всех ставил раком с картами. Кровь, наверно, так в нем грамотно играла. Короче, с ним в покер нельзя. И в дурака, кстати, тоже. И даже в самое простейшее очко рискованно.
Но мы играем не на интерес, так что… Похер.
Просто сна нет вообще, в голове черти что, и Мирка, молча валяющийся на своем матрасе в паре метров от меня — дико раздражает.
Впервые ловлю себя на том, что хочется встать и чем-нибудь его долбануть. Или подраться снова.
И у него, как мне кажется, та же тема.
Мы переполнены тестостероном по уши, все внутри напряжено, выхода нет! Верней, есть, даже два.
Но оба — не выходы, на самом деле.
Драться — бессмысленно. И опасно. Потому что может перемкнуть и у меня, и у него. До этого момента я еще себя держал. И Мирка держал, я-то в курсе, как он может бить.
Не в полную силу дрался, чисто показывал, что не уступит.
И я не в полную.
Если бы в полную, то одного удара бы хватило. И Мирка это знает тоже.
Мы поняли друг друга.
И противостояние на новый уровень перешло. Тот, где итоговое решение не за нами.
Вот только проблема в том, что судья ни черта решать не хочет.
Круглит свои золотистые глазки, кусает губки и упорото делает вид, что нихрена не понимает. Вся такая наивная.
Самое стремное в этой ситуации то, что наивность может быть правдой.
И нежная Милочка реально не понимает, что происходит.
Я не особо знаток в психологии, и у тем более — в женской, потому что там нет психологии и законов, только безумная роза ветров, которая меняется с бешеной скоростью, и хер ты угадаешь, куда унесет в следующее мгновение ее.
Отсюда и постоянное напряжение.
И дикий мандраж.
А еще — никуда не девающееся желание себе забрать девчонку. Не смотря ни на что вообще! Как-то у меня незаметно мозг повернулся за каких-то пару часов… Тут реально в приворот поверишь.
Или в карму.
Чего мне там Верка в сердцах нажелала, перед тем, как свалить в закат?
Не вспомнить дословно, но что-то типа «чтоб тебе так же херово было, как мне сейчас»...
А я вот как-то не заметил, что ей сильно херово было со мной… Но я обычно до предела заебанный работой, потому вообще как-то мало замечал настроение женщины, с которой периодически спал. А она, оказывается, страдала… И ждала от меня, оказывается, чего-то… И еще она, тоже оказывается, «столько времени на меня потратила».
Из финальной истерики я сумел понять, что что-то должен был сделать. Замуж позвать, наверно.
А я и не планировал, так-то… И даже не говорил ни о чем таком, считая, что просто у нас необременительный секс раз в неделю. Чаще-то все равно не получалось, главная моя любовница не пускала к второстепенной. Главная — это работа, если что. Работа, работочка, работушка моя… Блядь страшная. Но любимая. И менять ее на другую я не планировал.
Но Верка почему-то думала, что у нас все серьезно… А я не говорил такого. Я вообще с ней не говорил. Ошибка, получается. С женщиной надо говорить. Словами. Если бы на берегу все обозначил, то, может, все по-другому было бы?
А так все получилось максимально для меня странно и нелогично.
И для нее, наверно, травматично.
Квалифицировав неуместные воспоминания, как муки совести, я поворачиваюсь на бок.
Жестко, блин.
Дешевенький надувной матрас не рассчитан на мой вес, прогибается до пола.
— Че ворочаешься?
Мирка садится по-турецки, щурится на меня из полумрака.
Блядь…
Все равно не сплю.
Тоже сажусь.
Пялюсь на него недружелюбно. Распаленный неприятными воспоминаниями, очень сильно хочу опять расставить точки над i. Проговорить на берегу все, чтоб потом без обид тупых.
Но вроде все проговорили, и Мирка — не баба, усваивает с первого раза все.
— Как тебя в полицию занесло-то? — неожиданно миролюбивым тоном задает вопрос Мирка.
Пожимаю плечами.
— А куда мне? После ВДВ? На завод? На сейнер, селедку ловить и разделывать?
— Ты, вроде, в спорте хорошо шел…
— Недостаточно. Там тоже сложно. — Я сажусь удобней, так, чтоб опереться на тихо работающий холодильник спиной. — Смысл есть только в первых местах, и то уже в серьезных возрастных категориях. Там спонсоры, помощь… Да и ты интересен, как спортсмен. А для того, чтоб быть конкурентным, надо постоянно участвовать в соревнованиях. А каждое соревнование — бабки. Причем, довольно серьезные. У меня их не было. Помнишь же, у меня мама только… Была.
Мирка чуть поджимает губы, кивает.
— Давно?
— Я в армии был. Пневмония. Быстро очень. Приехал уже на похороны.
— Жаль.
— Да. А ты каким боком в продавцах? — перевожу я тему с все еще болезненной для меня.
Мирка пожимает плечами, типа, ну вот так получилось.
— А вообще чем занимаешься?
— Да так… — он встает пружинисто, берет с прилавка сигареты, прикуривает, — всем понемножку.
Меня цепляет чуть-чуть эта неопределенность, сразу тянет задавать дополнительные вопросы, но торможу себя.
Профдеформация уже имеет место быть, надо ее как-то сдерживать.
Судя по месту работы, у моего бывшего приятеля не все в шоколаде. Может, стыдится того, чем занимается. В конце концов, не все нормально воспринимают мужика за прилавком.
— Глянь, че нашел! — Мирка показывает колоду карт, усмехается, — катнем?
— С тобой? — я вспоминаю школьные годы чудесные, — иди нахуй.
— Да ладно тебе, — тянет Мирка, — мы не на интерес.
— Еще я с тобой на интерес не катал.
— Ну вот! Чисто так… Чтоб время убить.
Я думаю.
Перевожу взгляд с карт на усмешливого Мирку.
Ну…
Ладно, давай.
— На вопрос.
— Это как? — хлопает он ресницами.
— Кто проигрывает, честно отвечает на вопрос.
— Ну бля… — Мирка вздыхает, — совсем скрывать тебе нечего, я смотрю?
— А ты сильно уверен в себе, я смотрю? — дергаю я бровью с насмешкой.
— Погнали!
Мирка тянет матрас ближе к моему, садится удобней, раскидывает карты.
— Очко?
— Покер.
— О, как! На удачу не надеешься, значит?
— Это ты у нас удачливый.
— Это да.
Мы играем, перебрасываясь подколами, лениво, не особо стараясь выиграть, просто убивая время.
Нам есть, что делить, но сейчас как-то не хочется напрягаться. Наверно, откат пошел такой, после выплеска эмоций.
Девочка, из-за которой мы тут бесились, сейчас спит. И можно выдохнуть…
У Мирки на шее из-за ворота футболки с длинным рукавом, выглядывают контуры какой-то затейливой татухи.
Машинально подмечаю, по привычке чисто.
И через пару минут с удовлетворением понимаю, что Мирка в покер не особо.
— Ну блядь, — разочарованно кидает он карты, — давай свой вопрос.
— Что за татушка?
— Татушка? — Мирка немного теряется, явно не того вопроса ждал. Но у меня еще будет время задать остальные. — А… Да так… Шрамы забивал. От ремня.
— Папаша?
Я вспоминаю, что отец Мирки зверски его лупил всю школу, начиная чуть ли не с первого класса. Не сказать, что Мирка не заслуживал, он тем еще говнюком был, но все же даже для него это был перебор.
— Ага, — усмехается Мирка, тянется снова к сигаретам.
— Не части, тут вытяжка хуевая, я смотрю. И без того жарковато.
Мирка косится на вытяжку, убирает сигарету.
— А когда это он тебя так? В школе еще?
— Ага… — Мирка стягивает футболку, поворачивается боком. У него на руке — черные разводы татухи, словно щупальца спрута, заходят на шею, ползут по груди и спине, — рубцы просто сильные, он пряжкой хуярил.
Особо ничего не видно, качественная работа, только если приглядываться, заметны следы.
— Нехило, — киваю я. Без особой жалости, потому что дело прошлое, чего жалеть? Ему и неприятно будет, наверняка. Но что-то такое, наверно, есть во взгляде, потому что Мирка щурится недовольно, тянется к футболке, чтоб нацепить обратно.
— Слушай, а где делал? — Мирка тормозит, смотрит на меня, и я стягиваю с себя рубашку, поворачиваюсь спиной, показывая следы ранения, — вот такое можно забить, как думаешь?
— Нихуя себе… — присвистывает Мирка, — это где тебя так?
— Да… В армии, — говорю я, — случайно.
— Нормально так тебе прилетело… Случайно.
— Да ничего особенного, просто выглядит так.
— Я тебе скину номер, забьют, — говорит Мирка.
И ситуация сглаживается, он уже не злится на мою жалость, мы на равных словно.
— Давай еще по разу, — кивает он на карты, — блядь, жарко…
— А похолодней не сделать? А то генератор сожжет все быстро.
— Ну… Да, наверно… — неуверенно пожимает плечами Мирка, — ладно, давай еще катнем, и сделаю.
Мы, решив не одеваться пока, сидим, снова играем. Я периодически посматриваю на татуху Мирки, давлю в себе неуместную жалость. Все детство ему доставалось. Мне в этом плане повезло.
Мама меня любила очень. За себя и за отца, сгинувшего в море еще до моего рождения.
Постепенно мы снова увлекаемся, и в этот раз Мирка явно ведет. Видно, пришел в себя после первой неудачи. Говорю же, везет ему в карты, говнюку!
— Ну все, пиздец тебе! — довольно скалится он, открывась.
И я только выдыхаю разочарованно.
А потом боковым зрением улавливаю движение и поворачиваюсь.
Мир тоже вскидывает голову и смотрит на Милу, молча стоящую в дверном проеме. Расплывается в улыбке.
— Милая Мила, и давно ты нас палишь?
А она, растерянно прикусив губу, полыхает щеками и шеей. Очень чувствительная кожа, судя по всему. Кайф…
— Только проснулась…
И голос со сна хриплый.
— А что вы делаете?
— Играем, малышка, — еще шире улыбается Мирка, — на желание. Хочешь?
О… Блин…
Реально жарко.
Такая она сейчас миленькая, облизнуться просто. Растерянная, чуть напуганная, сонная немного…
Блядь…
Если бы не придурок Вит, какой бы уже кайф был! Непередаваемый! У меня чуйка на это дело, понимаю, когда девочка может быть горяча в сексе.
Милая Мила — охуенным подарочком на Новый год была бы!
И, может, будет…
Если согласится на желание играть.
В конце концов, Вита можно и зафиксировать где-нибудь. У него, вероятно, есть всякие приблуды, типа наручников. В форме же сюда приперся. Оружия нет, это я сразу пропалил. Рации тоже, к сожалению. Или к счастью. Они со смены все это должны оставлять на работе.
А вот по мелочи может и не сдавал всякие нужные рабочие девайсы.
Потому, если будет сильно мешать карточный долг с милой Милы взыскивать…
Ох, нихера ж себе, меня несет…
Машинально трясу головой, прогоняя всякие непотребности из воспаленного мозга.
Спермотоксикоз налицо, однако, да.
Если уж всерьез начал думать о том, чтоб школьного приятеля пристегнуть наручниками, обезвреживая таким образом… Идиот я тут, однозначно.
Потому что пристегнуть-то я его смогу, но когда-то же и отстегивать придется… Тайфун кончится. А мы останемся…
Нет, надо как-то нервы в порядок приводить…
Но как тут приведешь, когда она — такая?
— Садись, — я надеюсь, что по моей физиономии не видно, до какой степени я напряжен, и чего в голове происходит. Если бы она только знала, то ломилась бы уже отсюда прямо через заблокированную дверь. Не факт, кстати, что не разблокировала бы со страха… — Не бойся.
Последнее замечание — лишнее.
Бояться ей надо.
Но смысла нет.
Встречаю прямой взгляд Вита. И кажется мне, что этот утырок меня читает, как книгу открытую, и все мои намерения легко вычисляет.
Конечно, я не собираюсь палиться так уж откровенно, потому просто усмехаюсь и поигрываю бровями. Пошло получается.
Вит мрачнеет, отворачивается.
Вот так и сиди, придурок.
Не до тебя.
У меня тут милая Мила.
Наивная рыженькая лисичка с золотистыми глазками и пухлыми губами.
— А во что? — спрашивает она, послушно садясь неподалеку от меня. Так, чтоб между нами было расстояние точно такое же, как и между ней с Витом. Продуманная? Или просто так получилось?
— Покер, — Вит умудряется ответить первым. И голос его звучит хрипло. Слишком уж… откровенно, вот что я скажу. Щурюсь на него с пониманием.
Что, братишка, горло перехватывает? Не один я тут такой, охуенно озабоченный?
Атмосфера непоправимо густеет, того и гляди, резать можно будет ее. Или еще кого…
Ловлю взгляд Вита на розовом лице нашей спутницы. Тяжелый взгляд.
И на мгновение пробивает картинкой: как он ее целует. Как она вспыхивает еще ярче, стонет, отталкивает… Неловко и неумело. И бессмысленно.
Сглатываю, понимая, что картинка, помимо своей возмутительной наглости, все же заводит.
Это не особо странно, я много чего пробовал в жизни. И это тоже.
Но там были просто девки одноразовые, на все согласные.
А тут…
Я бы посмотрел в ее лицо… И поймал бы испуганный стон, окунулся в золотистые зрачки, с подгружающейся в них картинкой понимания… того, что происходит. И того, что будет еще…
Моргаю, снова ловя себя на неправильных мыслях.
Осознаю направление их.
И охуеваю еще больше.
Не-е-е-е… Надо было мне, все же, всласть потрахаться, когда пару дней назад подружка Витьки-салабона предлагала… Он заснул мордой в салате, а мы на балконе курили. И она прям очень хотела.
А я чет прикинул, скольким до меня она вот так предлагала… И побрезговал.
Вот теперь и отхватываю обраточку.
Милую Милу верчу мысленно в башке своей во всех позах… И вкусно мне, пиздец, как вкусно, даже в фантазиях. А что будет в реале?
— Я не умею… — моргает она растерянно.
Моя ты девочка…
— Научим, — обещаю я. И голос тоже хрипит, блядь!
Снова ловлю взгляд Вита, отворачиваюсь с досадой.
Он сечет. Он в такой же ситуации.
А Мила нихуя не сечет!
И эта ее незамутненность — жаркий мурашечный кайф по коже…
Невозможно остановить.
Ощущение, что лечу с горы, а инерция только сильней и сильней. Расшибусь, к херам! Но перед этим — полетаю!
— Хорошо… — выдыхает Мила.
Послушная какая…
Ой, блин… Как же меня кроет…
Слушаю, как Вит кратко рассказывает ей правила. Она понятливо кивает. Рыжий локон лежит на тонкой шее… Спускается за ворот свитера.
— А почему вы разделись? — спрашивает она, когда уже играем.
— Жарко… — бормочу я, не видя нихрена перед глазами, только локон этот рыжий. И губы с маленькой трещинкой на нижней…
— Не особо… — тонкие пальчики оттягивают ворот.
— Это пока, — отвечаю я и сам поражаюсь, насколько неоднозначно звучит ответ.
— Ой, я выиграла! Да? — радостно распахиваются пушистые темные ресницы, улыбка на губах.
Переглядываемся с Витом понимающе.
Конечно, выиграла… Кто бы ей позволил проиграть в первый раз?
— Желание? — она, как ребенок, хлопает в ладоши.
— Давай, Милочка, — улыбаюсь ей поощрительно.
— Я… Даже не знаю, что пожелать… — немного теряется она, прикусывает губку, осматривает меня.
А мне горячо от ее взгляда.
Неосознанно чуть поигрываю мышцами, перетекаю из одного положения в другое, слитно, красуясь.
Вит смотрит неодобрительно.
И тоже как-то неопределенно меняет позу. И садится ближе к Миле!
Сучара шустрый!
— Я хочу… Хочу… Кофе!
— С молоком? — я встаю, ловлю взгляд золотистых глаз на своем прессе, напрягаю его специально. Смотри, милашка, мне есть, что показать.
— Ага…
Невинное желание. Легко выполнить.
Делаю все быстро, благо, чайник в подсобке горячий за минуту, а кофе растворимый. Вместо молока вливаю сливки в одноразовой упаковке.
Приношу.
— Ваш кофе, мадам.
Улыбается, кивает. Раскрасневшаяся, глаза блестят. Куколка просто.
Вита таращит неслабо, похоже, взгляда от нее оторвать не может.
И меня заводит это все.
Ее непонятливость, наивность — просто с ума сводят! Это так сладко, словно на витрине рассматривать офигенную вкусняшку и уже на языке ее чувствовать… Ловить фантомы привкуса. Будущего. Еще до конца не понятого. Но определенно охрененного.
— Играем! — хрипит Вит, раздавая.
И по его тону я понимаю, что в этот раз все будет серьезно.
Игра пойдет на крупную ставку.
Оке-е-ей…
Поиграем…
Я очень хочу, чтоб парни оделись. Ну правда. Это все как-то слишком… смущающе. С другой стороны, они же не виноваты, что я внезапно озабоченная?
Тут и в самом деле жарко, даже очень.
И кажется, что от их мускулистых торсов идет пар.
Это, конечно, просто мое больное воображение, но вентилятор бы тут лишним не был…
Я смотрю строго в карты, и картинки расплываются слегка. Губы сохнут от волнения. Из-за неловкости и внутреннего жара я становлюсь излишне громкой, нарочито говорливой и очень глупой.
А еще самоуверенной.
Мне хочется выиграть снова. И кажется, что все получится. В конце концов, это совсем не сложно, я же уже выиграла раз.
И кофе, который достался мне по праву, вкусный. Бодрит.
Справа от меня сидит Мир, улыбается, когда ловит мой случайный взгляд. И меня бьет током от этой чуть хищной, сексуальной улыбки.
И татуировка у него такая… Сексуальная.
А я — озабоченная. У меня Марат же есть… Память о том, что я не свободна, что муж у меня имеется, которого я, вроде как, любила еще совсем недавно, вообще никак не помогает.
Наоборот, почему-то вспоминается собственная решимость на развод, косяки Марата, его вечные подставы с деньгами, невнимание. Отсутствие секса.
Я уже не помню, когда в последний раз мы с ним трахались.
И сам этот последний раз не помню, настолько все это стало… Плоским. Не впечатляющим.
Конечно, в любом случае это неправильно: сидеть вот так, в компании полуголых парней, играть в карты с ними на сомнительный приз… Замужней женщине нельзя.
И думать про своих спутников в этом ключе тоже нельзя.
А я думаю.
Вот такая я глупая и развратная.
Думаю.
Попробуй тут не думать, когда такое…
Когда один улыбается так, что как только трусы на месте до сих пор, неизвестно.
А второй… Второй смотрит.
И взгляд его, постоянный, внимательный, напряженный и серьезный — ужасное испытание для психики.
Нет, была бы я любящая верная жена, я бы просто в подсобке спряталась и сидела там все это время, пока нас не вытащили бы… Или общалась по самому минимуму с парнями.
В конце концов, они нашли для себя занятие… Какого фига я выползла?
Потому что плохая жена. Развратная.
А самый разврат в том, что меня одинаково жжет от обоих парней: и от Мира, и от Вита.
А это — уже вообще треш какой-то.
Такого просто не может быть. Не должно быть!
Вывод из этого какой? А простой вывод: я не в себе. Непонятно, отчего, хотя, понятно, конечно.
Брак мой летит в задницу, жизнь моя — туда же, стрессовые условия из-за тайфуна. И все это возведено в высшую степень присутствием парней.
И я могу натворить всяких глупостей в состоянии аффекта. Думать не хочу, каких, фантазия слишком уж бурная.
И, чтоб ничего этого не произошло, я отвлекаюсь.
Играю, вот.
Поиграю, спать пойду.
А они тут пусть дальше сами… развлекаются.
Снова выигрываю!
Боже!
Это так круто! Мне понравилось выигрывать! Такой адреналин в крови, невероятный! Я раньше как-то не особенно понимала Марата, любителя игр, но сейчас… О-о-о, это реально отвлекает! И в то же время погружает в состояние кайфа!
— Ну что же вы так? — радостно улыбаюсь я, переводя взгляд с одного парня на второго, — а говорили, что играть умеете…
Они переглядываются.
— Желание, Милочка? — ласково скалится Мир.
И мне смешно от его гримас! Явно переживает, что проиграл! Хотя в этот раз, для разнообразия, Вит проиграл! Мир первым выбыл!
— Виту загадаю! — веселюсь я.
Вит странно блестит глазами, но ничего не говорит. Кивает только.
— Хочу… Хочу… Коктейль!
Ну, а что?
Я не пила никогда… Только пиво и шампанское. И вот сегодня, то, что Мир дал… Но оно уже все выветрилось!
— Вкусный!
— Ну… — тянет Мир, — это явно не к нему.
— Рот закрой, — холодно советует Вит, плавно и как-то очень легко для его комплекции поднимаясь с матраса.
Я завороженно наблюдаю за его движениями.
Ничего себе… Он пластичный, оказывается.
Большой, мощный, а мускулы не явные, просто ощущение чего-то очень сильного. И опасного. Крайне опасного.
Пока я задумчиво слежу за тем, как Вит изучает полки со спиртным, Мир подсаживается ближе.
— Хочешь, я тебе коктейльчик намучу? — урчит он мне на ухо, — у меня — вкуснее будет. Веришь?
Ой… Горячо! И как-то в моем дурном, возбужденном сознании неправильно смысл трансформируется.
— Жопу кинул обратно, — хмуро командует Вит, смешивая в высоком пивном бокале, найденном тут же, на витрине, несколько напитков.
— Не хами, Виталик, — ворчит Мир, но все же отсаживается на прежнее место. Ну, может, чуть-чуть ближе, чем до этого…
Вит идет ко мне с коктейлем.
— Спасибо, — я отпиваю чуть-чуть, опасливо, вдруг крепкий очень?
Но коктейль вкусный.
Сладковато-пряный, с нотками персика. Или маракуйи? Сок добавил? И что еще?
— А что тут?
— Не важно, — отмахивается Вит, жадно наблюдая за тем, как я пью, — нравится?
— Да, очень!
— Да ла-а-адно, — тянет Мир, недовольно подрагивая ноздрями, — у меня вкуснее будет!
— Рот закрыл, — грубит неожиданно Вит.
Мир щурится с вызовом, а я, поспешно допив коктейль, всовываю бокал в руки Вита и предлагаю:
— Еще раз?
— Давай! — с готовностью соглашается Мир.
Вит смотрит на него пару мгновений тяжелым взглядом, потом кивает. Тоже тяжело как-то.
— Если ты не хочешь играть… — робко начинаю я, но Вит перебивает:
— Хочу. Очень хочу.
Мир как-то криво усмехается, а я, переводя взгляд с одного на второго, говорю неуверенно:
— Тогда… Раздаем?
Пока играем, я опять чувствую напряжение в атмосфере.
И не могу понять его причину.
Может, ночь глубокая, усталость? Тайфун?
Мужчины более уязвимые психологически, чем женщины. А еще проблема в том, что они тратят силы на то, чтоб скрыть свою уязвимость… Это не мои умозаключения, если что. Это я в каком-то ролике посмотрела, в соцсети.
Но источник не важен, если само наблюдение верное.
А оно верное, похоже…
Иначе, с чего бы им так беситься?
И поорать успели друг на друга, и подраться даже. Понятно, пытаются выразить эмоции так, как умеют. И как мне эту атмосферу…
Проиграла!
Ой…
— Проиграла… — с огромным удивлением смотрю на карты Мира. Он выиграл.
И смотрит на меня теперь с ожиданием и улыбкой.
— Ага, проиграла, — тон его какой-то странный… Предвкушающий.
Что за желание хочет загадать? Что-то такое, что потом будет стыдно вспоминать?
— Желание, — вздыхаю я. — Загадывай.
— Поцеловать тебя хочу.
В первое мгновение я думаю, что ослышалась. Правда, сразу же понимаю, что нифига не ослышалась, но все равно тупо переспрашиваю:
— Что?
— Поцелуй меня, милая Мила, — говорит Мир. Без улыбки. С напором в голосе.
— Охуел! — рычит Вит, — прекрати это все!
— А чего это? — Мир разворачивается к Виту единым, слитным, невероятно хищными движением, словно кобра, раскрывающая капюшон, — ты какого хера лезешь?
— Такого, что так нельзя! — Вит напрягается, и вся его фигура словно наливается свинцовой тяжестью, неотвратимой и жуткой, — Мила, не вздумай соглашаться!
— Да? — скалится Мир, — надо, чтоб для тебя соглашалась? Сам-то чего загадать хотел?
— Не твое собачье дело!
— Моё!
Я в ужасе понимаю, что они сейчас опять сцепятся, настолько воздух наэлектризован!
Страх какой!
И в ушах кровь гремит так, что не слышу никого уже и ничего.
И себя не слышу.
А вот они — слышат.
— Чего? Мила, не надо, не соглашайся!
А я согласилась?
Я «да» сказала?
Ой, мамочки…
Я — больная.
Я не разрешаю себе передумать, рывком подаюсь вперед, к Миру, и целую его в приоткрытые губы.
Наверно, к этому дерьму все и шло.
Реально, атмосфера в между нами тремя за последние полчаса загустела до такой степени, что ее можно было жрать вместо меда. Такая же сладкая и липкая. И так же нереально не попробовать.
Я смотрел, как Мила играла, как вскидывала то на меня, то на Мирку свои нереальные медовые глазки, взмахивала ресничками… И охреневал от того, что происходило у меня внутри.
В какой-то момент ушло раздражение на Мирку, на то, что он, скот такой, мешает тут сидит, и вообще имеет на рыжую девчонку свои, вполне читаемые планы.
Это странно, но я стал его черные наглые до беспредела взгляды на Милу воспринимать, как что-то типа игры. Союзнической. Такой вот порочной, страшноватой игры, результатом которой будет сладкий и тоже донельзя порочный приз.
Она.
Рыжая Мила.
И то, что сама она, похоже, вообще не врубалась в ситуацию, не понимала, что происходит, или, если понимала, то явно не во всей полноте, добавляло в игру дополнительных огненных красок. Адреналин шкалил так, что думать невозможно было.
Руки тряслись, а смотреть на нее я банально боялся. Себя боялся. Того, что засмотрюсь и потеряю контроль.
Моргну, а глаза открою, уже когда она подо мной будет.
В моих руках.
И взгляд ее, рыжий, испуганный, медово потемнеет от осознания того, с чем она тут так легкомысленно играла.
Офигенное, крышесносное ощущение!
И я, ловя пристальные азартные взгляды Мирки на Милу, понимал, что он со мной на одной волне. Как собрат по охоте. Той охоте, где добычу можно будет поделить. По-братски.
Так, чтоб нам обоим хватило.
Красная хмарь, поселившаяся в башке от одной этой пошлой, развратной мысли, никак не хотела уходить, и я злился и на это еще дополнительно.
Пытался вытрясти ее оттуда, вспомнить, что я — нормальный человек, меня мама правильно воспитывала, блядь! В уважении к женщине! Да я ни с одной девочкой даже в сексе особо не жестил! И уж тем более, не задумывался о всяких извращениях, типа, поделить ее с кем-то.
Нет, фильмы всякие для расслабления после тяжелого трудового дня, с участием двух девочек и одного парня, я смотрел, конечно. А кто не смотрел? Но это другое! Там две девочки… Как в той пословице, что лучше одной женщины в постели может быть только две женщины в постели…
А вот в противоположную сторону меня не тянуло никогда.
Даже интереса не возникало.
А тут…
Блядь…
Так не вовремя меня это шарахнуло в голову! Так некстати!
И надо бы остановить просто все, отправить Милу спать, от греха подальше. И от нас с Миркой, озабоченных уродов, тоже.
Но сил на это нет.
Никаких сил, блядь, нет!
И игра эта выматывающая, и взгляды Милы то на меня, то на Мирку… Я же вижу интерес! Я же не дебил!
И то, что она играть согласилась…
Но она и играет…
И, скорее всего, реально нихрена не понимает, в какой опасности сейчас. И я, как нормальный человек, как нормальный мужчина, как представитель закона, в конце концов…
— Проиграла… — Мила растерянно вскидывает на меня свои рыжие медовые глазки. И меня торкает так, что в голове мутнеет!
Пока я пытаюсь проморгаться и раздышаться, чернявый утырок Мирка выкатывает свое, нихуя не неожиданное, само собой, желание!
И я не нахожу в себе сил противостоять.
Словами — могу.
И даже делаю вид, что я весь правильный, и надо соблюдать… Соблюдать… Чего там соблюдать надо???
А Мила перегибается к Мирке, опирается на кулачки в матрас и целует.
Целует его!
Неумело, словно никогда раньше… Обхватывает губами его губы… Я вижу каждую деталь.
Я превратился в горящий недвижимый манекен.
Я могу лишь смотреть и гореть.
Смотреть, как мой школьный приятель, зарычав, перехватывает у неумелой девчонки инициативу, как сграбастывает ее своими лапами, впивается в испуганно распахнутый рот грубо и жестко.
Не жалея.
У него, похоже, тоже нервы все полопались со звоном.
Как и у меня.
В ушах этот звон отдается, словно сердечный ритм, бьет, бьет, бьет…
Пальчики Милы, растерянные, тонкие, на голых плечах Мирки. Рыжая коса падает за спину, волосы золотятся в неверном свете… Румянец лихорадочный.
Веснушки на носу…
И сладость, такая покорная сладость во всей позе…
Блядь…
— Сюда дай!
Это не мой голос. Я так не могу говорить. Я даже в мыслях так…
Мгновение, распахнутые широко-широко рыжие глаза, ресницы темные — веером, натертые розовые губы, тихий вздох мне в губы… И обрушившаяся на меня сладость. Медовая, течет, захлебываюсь в ней, умираю от кайфа! Не могу остановиться, не могу, блядь! Это что-то потустороннее… Что-то нереальное…
Огонь, в котором я горю, перекидывается на нее, отзывается, и Мила — словно пламя в моих лапах, гнется и обжигает. И мне так сладко касаться ее, гладить, трогать бесконечно, что даже больно. И боль эта — сладкая!
— Охуел… Оставь мне чуть-чуть… — голос Мирки не диссонирует с нашим огнем, а дополняет его, вносит ту самую, безумно-развратную ноту, превращающую неожиданность в закономерность.
И я делюсь.
Делюсь своим огнем, своей добычей, вкусной до дрожи, отдаю ее опять Мирке, но рук не убираю. Не могу убрать! Не в моих это силах!
Трогаю ее, глажу, зарываю пальцы в рыжее золото волос, тяну опять на себя, забирая Милу от школьного приятеля и разворачивая к себе опять.
В ее глазах — ни проблеска разума. Как, наверно, и в наших.
Мы больные все тут.
Мы просто с ума сошли.
Все втроем.
И клянусь, если кто-то попытается наше безумие сейчас полечить… У меня нет с собой оружия, но кулака хватит.
Трещит одежда, свитер Милы улетает, к херам, куда-то далеко, и я не знаю, кто его стащил с нее, Мирка или я.
Знаю только, что хотели мы этого оба.
Под свитером — футболка. И белья нет. А грудь с острыми сосками прямо манит. Мы с Миркой залипаем на этом совершенно потрясающем зрелище, как два гребанных извращенца-вуайериста перед статуей Венеры в Эрмитаже, или где она там стоит…
Секунды в голове со звоном, тем самым, что в ушах отдается, отщелкивают последние мгновения. Не адекватности, нет. Адекватности давно уже между нами не найти.
Просто… Перехода за грань. Он будет, этот переход. И мы это знаем. А секунды… Одна… Две… Три…
И тут Мила, всхлипнув и пугливо закрыв грудь руками, стремительно вскакивает и уносится в туалет!
А мы с Миркой остаемся сидеть и смотреть на смятое место на матрасе, где она только что сидела.
Моргаем, не веря, что ее тут уже нет. И у меня перед глазами она все еще здесь: рыжая, зацелованная, розовая, и грудь с острыми, натягивающими тонкую ткань сосками… Вот она, моя. Только-только моя была! И должна быть моей! Моей!
Куда, блядь?
— Куда, блядь? — вторит мне Мирка, тоже, судя по охреневшей роже, переживший катарсис, вскакивает и несется следом за Милой.
Я тоже шустро поднимаюсь и перехватываю его уже у двери в туалет.
— Пусти, блядь! — рычит он, как берсерк, у которого из-под носа утащили гарантированный способ попасть в Вальгаллу, — пусти!
— Подожди, — мне не меньше него хочется сломать эту хлипкую деревянную поеботу, которая тут вместо двери, но в мозгах прочищается.
Слегка.
Тоннельно.
То есть, отказаться от Милы и того, что у нас будет дальше, я не могу.
Но дать ей время на осознание надо.
Хотя бы несколько минут.
А уже потом дверь ломать и забирать ее себе.
Кошусь на бледного Мирку, выглядящего, как адская гончая в двух метрах от цели, и поправляю себя мысленно: не себе.
Нам.
Здесь тусклый желтый свет, и мое лицо в обшарпанном зеркале едва различимо. Только бледный овал, на котором почему-то ярко и болезненно выделяются глаза. Огромные, блестящие. Испуганные.
Я надеюсь, что это именно испуг: та больная эмоция, которую вижу сейчас в глубине расширенных, словно от кайфа, зрачков.
Мне кажется, они даже пульсируют, то увеличиваясь, то чуть уменьшаясь… Черные, затягивающие в омут.
Поспешно зажмуриваюсь.
Не смотреть!
Не думать!
Дверь чуть-чуть дергается… И я оборачиваюсь поспешно.
Но нет.
Показалось.
Они не зайдут сюда.
Не станут.
Они снаружи. Ждут. Меня.
Бо-о-оже…
Открываю кран, набираю полные горсти ледяной воды, умываюсь.
И, кажется, что вода с шипением испаряется с кожи, настолько она огненная.
И губы болят.
Задерживаю пальцы на лице. На губах.
Касаюсь легко, словно опасаясь, что будет больно. И мне больно. Но не от моих касаний, а от полного присутствия тех фантомных, острых ощущений, что испытала совсем недавно.
Они меня целовали.
По очереди.
Тянули из одних рук в другие, разворачивали, ревниво оглядывая мое бледное лицо, и даже не пытаясь скрыть волчий собственнический оскал.
Жадно впивались в испуганно распахнутые губы глубокими безумными поцелуями. Не поцелуями даже — укусами. И от каждого прикосновения меня трясло, колотило так, словно ток подключили! Это было одновременно больно, страшно и… невероятно сладко.
От сладости оставался металлический привкус во рту, он будоражил кровь, затмевая сознание окончательно.
И мне казалось, я падаю.
Падаю, падаю, падаю…
В их руки.
Сильные, жесткие, властные.
Они не отпустят ведь. Если я сейчас выйду, если не найду слов, чтоб остановить, если позволю опять, слабость проявлю… Они меня просто больше не отпустят.
Не позволят, как несколько минут назад, оттолкнуть, сбежать, спрятаться хотя бы за этой ненадежной хлипкой дверью.
Я умываюсь снова, потому что кожа, кажется, еще сильнее начинает гореть.
Они небритые. Оба.
У Мира — темная, колкая щетина на лице, она, как наждак для моей нежной кожи. Приятный наждак. Будоражащий.
У Вита — светлая поросль, не мягкая пока, но и не такая жесткая. На контрасте с Миром — как бархат после шерсти. О-о-о…
Хватаюсь за умывальник, потому что колени подламываются.
И сердце бьется в горле где-то, мешая дышать.
У меня все горит внутри. И это — вообще не фигура речи. Реальный такой пожар! До кожи не дотронуться, до губ — словно пальцы в розетку!
Как еще волосы по всей длине дыбом не стоят, не понимаю!
Машинально провожу мокрыми пальцами по прядям у лица. Они тут же начинают завиваться в тугие кольца. Ужас какой…
Барашка.
Безумная похотливая барашка.
Опомнись, Мила! У тебя — муж имеется! Какой-никакой, но муж! Ты его любила даже! Когда-то…
Ты совсем рехнулась, Мила?
За дверью возня.
Я знаю, они сейчас меня делят там.
А я…
Я не могу их делить.
Я совсем рехнулась, да.
И даже не сейчас, а гораздо раньше…
Боже, что делать-то?
Выдохнуть, Мила, прийти в себя. Вспомнить о приличиях. О том, что ты — замужняя женщина. А они… Они завтра исчезнут из твоей жизни.
Эта мысль страшная. Она холодит разгоряченное до безумия тело.
Заставляет делать глупости.
Быть безумной.
Именно она, эта страшная в своей простоте и очевидности мысль, разворачивает меня от зеркала и ведет к двери.
Она поднимает мои безвольные руки, приказывая им открыть шпингалет.
Завтра, возможно, я не увижу этих мужчин.
У меня есть только сегодня.
Я открываю дверь.
Они стоят, привалившись спинами к противоположной от двери стене. И одинаково вскидывают подбородки, увидев меня в проеме.
Я малодушно хочу паузу. И слов.
Чтоб иметь возможность откатить все назад, до заводских настроек.
Но те, о ком я, что бы ни случилось дальше, буду помнить всегда, не позволяют мне развернуть машину, уже на полной скорости катящуюся по склону вниз.
Они шагают ко мне одновременно.
И руки тянут одновременно.
А вот целуют — по очереди.
Я даже охнуть не могу, не то что сказать что-то. Но надо, надо!
Хотя бы про то, что замужем! Что мне нельзя, что…
Но они словно чувствуют, что, если дадут мне возможность говорить и думать, то все закончится. Вот так, на полустоне, на полувзмахе руки, на остром бритвенно нерве.
И не позволяют, не пускают, не дают!
Вит целует грубо, и его недощетина на контрасте — мягчайшие ласки дарит, моей обожженной коже приятно до умопомрачения.
Мир тихо рычит, вытаскивает меня из рук приятеля и лижет жадно шею. Нежный… Как большой ласковый котяра. Не рычит теперь — урчит.
Мои слабые пальцы, нелепо упирающиеся в их ходящие ходуном грудные клетки, никого вообще не тормозят. Да и я не отталкиваю. Почему-то царапаю, ощущая жадную потребность пометить гладкую горячую кожу. Одного и второго.
В коридорчике тесно, и нас притягивает друг к другу с бешеной силой. Воздуха нет, дыхания нет, мыслей никаких нет!
Я тону, я в омуте, я на глубине уже!
И бессмысленно пытаться думать, ловить в себе то нелепое человеческое, что осталось еще. Осталось ведь?
— Хочу тебя, так хочу… — рычит Мир, кусая меня за шею.
Не осталось.
Поднимаю взгляд и натыкаюсь на лицо Вита. Серьезное, внимательное такое. Он жадно изучает меня, словно ищет что-то. Может, крохи сомнений? А они есть? А если найдет, остановится? Да?
— Я-а-а… Мне надо… сказать… — выдыхаю я в несколько подходов, потому что Мир мешает сильно, прижимая меня к себе со спины и целуя шею, плечи, бесконечно гладя живот под футболкой. Я не могу ничего говорить, я — патока в его руках! И только изучающий взгляд Вита еще держит на поверхности.
И я ему сейчас скажу, да…
Скажу…
— Я не…
Вит порывисто наклоняется и закрывает мне рот губами. Просто не позволяет ничего больше говорить.
Отключает последнее соображение своим бешеным напором.
Я нелепо дергаюсь, чувствуя, как Мир подталкивает меня к приятелю, как тот легко подхватывает меня на руки, сажает на себя, несет…
Я знаю, куда.
Здесь выбор не особенно большой.
Туда, где все началось.
Все это он делает, не прекращая поцелуя, и я понимаю, что никому я ничего уже не скажу.
Даже не потому, что не позволят, нет.
Не захочу.
То, что происходит сейчас, аморально и жутко. И я никогда-никогда-никогда… Но я закрываю глаза, полностью отдаваясь ситуации. И рукам своих случайных спутников. Пусть происходит.
Я живая. Я слабая. Я просто не выдерживаю напора и ярости.
Я хочу сполна ощутить это на себе.
Прочувствовать.
Упасть.
А потом жалеть…
Хотя, нет.
Жалеть не буду.
Я слежу за тем, как мой школьный приятель несет на руках самую сладкую девочку в мире, и буквально горю от дикой смеси ярости, похоти и ревности. Я сам ее нести хочу! Но ему было удобней в тот момент. И я просто это просчитал и принял.
И он принял.
Судя по тому, что спокойно позволял мне целовать милую Милу, все принял.
Не сдержался холодный парень Вит, не сумел себя повести правильно, как положено менту. Хотя, уж насчет них и их правил я мог бы много чего рассказать. А мой папаша, чтоб ему на том свете было хуевей, чем на этом, еще больше.
Так что я не удивился вообще, когда мой правильный до мозга костей приятель Вит тупо вытащил у меня из рук испуганную Милу и жадно ее поцеловал. Тогда, еще в самом начале, до ее смешного побега в туалет.
Я ждал чего-то такого, если честно.
Атмосфера, которая между нами тремя густела, словно масло, искрила дико и болезненно.
А у моего приятеля взгляд все больше и больше дурнел.
С таким взглядом творят самые дикие вещи. Убивают. Спасают. Участвуют в том, в чем никогда бы на нормальную голову не участвовали. Например, я больше чем уверен, что Виту не приходилось делить девчонку с кем-то еще.
Если да, то я прямо сильно удивлюсь!
Но, скорее, нет.
Слишком уж праведник.
И потому наблюдать, как он зубами скрипит, но делится со мной нашей общей добычей, прикольно и даже горячо. Есть в этом что-то, развратное до потери последних мозгов. Добавляющее бешеный градус в и без того охуенно перегретую атмосферу.
На матрас он Милу укладывает аккуратно, на спину.
Зависает на пару мгновений перед ней, распростертой так сладко, так беззащитно. И глаза — вообще сумасшедшие.
Меня заражает эта его одержимость и смешит чуть-чуть.
Эй, это секс! Это только секс! Горячий, сладкий, развратный.
Легче ко всему, легче… Торопиться некуда, она согласна на все. А, значит, поиграем от души!
Но с Витом нифига не поиграешь. Очень уже все жестко у него.
Напугает сейчас девчонку.
И я торопливо скольжу к Миле, наклоняюсь, чуть оттесняя этого истукана.
— Сладкая малышка… Сладкая… Поцелуй…
Я знаю, как надо разговаривать в постели с женщиной, как уговаривать, уламывать на самые сладкие ништячки, разводить на душевный отвязный развратик. И я делаю все, что нужно, одновременно испытывая дикое желание пнуть придурка Вита, застывшего столбом на коленях перед Милой.
Да ты хотя бы джинсы с нее сними, придурок конченый!
Пока я аккуратненько маечку… О-о-о, да-а-а… Какая грудь! Я ведь давно заценил, сразу все понял, еще в первые даже не часы, минуты нашего знакомства. Красивая девочка, и девочки ее красивые.
Такое прятать за дерьмовой одеждой…
Милой Миле нужны самые лучшие тряпки. И они будут у нее! Да-а-а, детка… Дай только выбраться отсюда! И вообще, дай…
Все дай, что можешь! Все возьму!
Кажется, я что-то такое бормочу, пока целую самые шикарные стоячие двоечки, которые встречал в своей, богатой на такие приключения жизни. Кожа розовая, от моих поцелуев еще больше краснеет, нежная-нежная! Сплошной кайф трогать языком, губами, облизывать, захлебываясь от вкуса и ощущений, запредельных по своей чувственности!
Внизу она такая же? Или еще нежнее? Хочу проверить!
И проверю, если этот придурок не будет тупить!
Тут Мила выныривает из сладкого морока, в который я ее погрузил своими ласками, и испуганно расширяет и без того огромные глаза. Дергается, пытаясь сесть, выкрутиться из наших с Витом рук, что-то шепчет, я даже не различаю толком, что, лишь слова отдельные про «нельзя-нельзя-нельзя». Какое «нельзя», малыш? Надо! Уже надо!
Вит, придурок, хорошо, что в себя пришел! Плохо, что нихуя не умеет обращаться с женщинами.
Ну кто же так сдирает джинсы? Напугал, все-таки, Милу!
Надо нежно! Надо аккуратно!
Чтоб сладенько все было и незаметно!
Но уже хорошо, что снял.
Вместе с бельем. Тоже хорошо.
Злобно кидаю взгляд на придурка и понимаю, что он — все! В осадке.
Смотрит в одну точку, дышит тяжело, с присвистом. И глаза дурные до предела, нихера не соображающие.
Хотя…
Я тоже зависаю на том, на чем он завис. Понимаю его, урода циркового. Понимаю, как никто.
Потому что я предполагал, что Мила красивая там, внизу, но реальность оказывается куда беспощадней.
Наша малышка охуительна. И ее малышка — тоже.
Розовенькая, гладкая, нежная-нежная на вид! Сразу полный рот слюней, так и хочется попробовать!
И Вит, со стоном наклоняется и касается ее губами. Опять же, без нежности, ур-р-од!
Но Милу, похоже, вставляет дико!
Она прогибается в пояснице от первого же прикосновения, раздвигает бедра шире, а грудь ее, с мокрыми стоячими сосками, настолько заманчиво сейчас выглядит, что я, забив на жуткую зависть к Виту, первому пробующему эту сладость, наколняюсь и прикусываю розовую влажную ягодку соска, умирая в этот момент от самого мощного прихода в своей жизни.
Клянусь, никогда так не вставляло! Ни один, даже самый отвязный секс, такого не заставлял испытывать!
Это огнище, которое невозможно передать!
Мила стонет, беспомощно раскрывает искусанные губки, вцепляется пальчиками мне в волосы, неосознанно прижимая к себе ближе.
И я пользуюсь этим приглашением, кайфую.
И Вит внизу явно кайфует.
А Мила…
Ее трясет от кончиков пальцев ног до макушки. Кончает? Нифига себе… Как быстро… Какая девочка чувственная!
И Вит поймал ее первый огразм. Сволочь, все-таки.
Но первым ее трахать буду я.
Я!
Вит отрывается от Милы, облизывается, словно кот, обожравшийся сметаны, смотрит на меня. Взгляд дурной до предела.
Я коротко кивком приглашаю его на свое место. Потому что мне надо туда.
Я тоже хочу!
Попробуй только возразить, скот!
Вит хмурится, недовольно поджимает губы… Но потом смотрит на Милу, на ее раскрытые губки… И, чуть смещаясь вбок, наклоняется к ней, целует, делясь вкусом. Ого… Гурман, блядь!
Но это хорошо.
Не все потеряно, значит.
Пользуюсь тем, что мне освободили плацдарм, скольжу по гладкому волнующемуся животику губами, ниже, еще ниже, коротко целую раскрытые губки внизу, Мила крупно вздрагивает всем телом, но стонать не может, Вит не позволяет, с рычанием впиваясь в влажный рот.
А я, словив краткую вспышку бешеного кайфа, от которого мало не кончил тут же, стягиваю с себя джинсы, зачехляюсь, благо, защита всегда при мне, и — наконец-то, блядь, наконец-то! — погружаюсь в горяченный влажный кайф!
Медленно не получается, хотя очень хочется прочувствовать каждый миллиметр, навсегда в памяти его вычеканить.
Но это потом… Потом!
А пока что: крупными мазками ловить то, что в голове потом на всю жизнь останется: низкий, грудной стон Милы, то, как сжимается она на мне, как трепещет в моих руках, как подрагивают ее бедра, как кожа мурашками покрывается.
И как мне в голову шарашит этой дикой смесью ощущений.
И как смотрит она то на меня, то на склонившегося к ней Вита.
Настолько это невинно-испуганно-развратно, что я забываю про весь свой опыт, про желание поиграть, продлить кайф, и несет меня, несет, несет вперед, безумно и огненно!
Никогда такого не испытывал!И вряд ли испытаю еще.
Потому что такое сочетание запредельного вожделения, ярости, дичайшей ревности, ведь смотрит Мила не только на меня! И на него, на него смотрит! А Вит, не будь дурак, в этот раз не тормозит, и рука ее на его ширинке вообще не случайно лежит! И видно, что Мила шокируется ощущениями, что она не понимает и одновременно понимает, что происходит! И что ей это страшно-дико-сладко-горячо-стыдно… У нее — свой коктейль из эмоций. И вряд ли он слабее нашего с Витом.
Мы вообще сейчас странно едины получаемся.
Я — в нестерпимом кайфе от того, что чувствую и вижу.
Мила — в шоке от ситуации и своей реакции.
Вит — в изумлении от того, что участвует в этом всем.
И все это — сплетено в тайфун. И тайфун, в котором мы сейчас, куда сильнее и яростней того, что бушует за пределами нашего маленького мира. И куда разрушительней.
Я срываюсь с катушек ровно в тот момент, когда Мила, облизнув губки, тянется за поцелуем к Виту.
Сама.
Полностью покоряясь, принимая себя.
И нас.
У меня пульс долбит в уши с такой силой, что даже больно. Ничего не слышу, ничего не соображаю.
Никогда в жизни так не отрубало от реальности, вообще никогда!
Даже на татами, когда прилетало в голову или попадал на удушающий, такого не было.
Не случалось со мной, чтоб просто все мысли из головы — р-раз! — и вынесло!
Тайфуном, мать его.
Сейчас мне похрен, что Мирка, тварь нахальная, первым пролез. Я вообще этого не отдупляю, никак не анализирую ситуацию, не стремлюсь забрать то, что принадлежит мне.
Хотя оно принадлежит.
Она.
Я просто не могу перестать смотреть в ее глаза. Не могу перестать ощущать ее вкус на губах, невероятно сладкий, тягучий, настолько дурманящий, что, наверно, это от него меня и вынесло, к херам, из этой реальности.
В другую реальность, одну на нас троих.
Потому что Мир ее трахает, а ощущение, будто я это делаю. Потому что главный секс — он в глазах.
Он между нами.
Миле страшновато, горячо, стыдно… И до безумия кайфово. И да, я это читаю в ее взгляде, в ее глазах, медовых, наивно-порочно распахнутых.
Ловлю в ее сладком стоне, сцеловываю с ее припухших губ, когда она тянется ко мне, когда просит безмолвно нового ощущения, своего вкуса на моих губах.
Это дико развратно, дико неправильно, то, что мы с Миром с ней делаем.
Но тайфун кружит, завихряет, несет.
И не остановиться уже.
Нет таких сил на земле, чтоб могли нас троих тормознуть.
Потому я целую.
И снова кладу напряженную ладошку Милы себе на ширинку, безмолвно умоляя продолжить. Самой все сделать.
Мне хочется, чтоб сама.
На каком-то глубинном уровне подсознания хочется. Если она это сделает, то, значит, приняла. Согласилась. На одной она волне с нами.
Нет принуждения, страха, неуверенности.
Кайф есть.
Общий.
Настолько невероятный, что все перекрывает. Все!
Ловлю дикий взгляд Мирки на колышущейся груди Милы. Красиво, да… Красиво. И то, как он трахает ее, тоже красиво. Лучше любого фильма для взрослых, самого дорогого.
Мила вся изгибается, губки раскрыты, влажные, нежные такие, руки, словно беспомощные крылья, скользят по полу, цепляются за жесткие жилистые запястья Мира, опять возвращаются туда, где мне надо очень сильно!
И… Помедлив, тянут вниз замок ширинки!
О-о-ох, бл…
Да, малышка, да…
Сижу на коленях перед ее лицом, смотрю в глаза медовые. Там — адово пекло. С моего члена взгляда не сводит.
Нравится тебе, моя развратная малышка, да?
Нравится… Я вижу. Я понимаю. Возьми его. Губами.
Снова перехватываю взгляд Мирки. Он одобрительно кивает, чуть притормаживает, чтоб Мила смогла проявить самостоятельность.
— Малышка, давай на колени поставлю… — шепчет он, и я понимаю, зачем он это делает. Зачем меняет позу.
Чтоб она могла взять у меня в рот.
Картинки того, что будет, непременно будет, пролетают в голове с дикой огненной скоростью, оставляют горящий след в мозгах, словно хвост кометы, расчерчивающий черное небо.
И я помогаю Мирке перевернуть нашу девочку.
И кладу ее пальчики на свой член.
Давай.
Сама.
Ну давай же!
Сдохну сейчас!
Мила выдыхает, облизывает губы, поднимает на меня взгляд… О-о-о, блядь! Клянусь, это — самое порочное, что я видел в своей жизни: эти ее растерянные золотистые глаза у моего паха!
А потом она вскрикивает и подается инстинктивно вперед. Скользит губами по стволу.
А-а-а-а, твою мать!
Мир тут же возвращает Милу назад, перехватывает поудобней… И яростно кивает мне. Я понимаю, что он снова своими маневрами подтолкнул девчонку к решительным действиям.
И что ему, несмотря на ярость, периодами мелькавшую в черных цыганских глазах, дико нравится то, что происходит. Вообще не меньше, чем мне!
А потом я перестаю думать, потому что Мила берет мой член в рот. В свой горячий-горячий-горячий рот!
И меня полностью срывает с катушек.
С рычанием перехватываю ее за затылок и насаживаю на себя до предела. Ох…уенно…
Мила давится, кашляет, царапает меня и, судя по всему, настолько сладко сокращается, что Мирка не выдерживает тоже.
Мы с ним в эти мгновения перестаем быть людьми. Полностью. И играем с беспомощной девчонкой отвязно и жестковато.
Я периодически позволяю Миле дышать, кайфуя от того, какие мокрые у нее губы, какие одуревшие глазки и розовый язычок. Дурман, заволакивающий полностью мою ненормальную башку, не позволяет внятно оценивать происходящее.
Я — не снаружи ситуации.
Я — внутри нее.
И мне тут офигенно!
Мне хочется кончить в Милу, пометить собой так глубоко, как только могу, но в последний момент что-то щелкает в голове, и я оставляю тяжело дышащую девчонку во власти Мира, и довожу себя до финала в два движения, глядя пристально в ее безумные сладкие глаза.
И, мне кажется, еще сильнее мой кайф от того, что она в этот момент тоже кончает. Закатывает медовые глазки, вскрикивает пронзительно, а мокрые от слез щеки алеют пятнами.
Мир рычит и отпускает ее…
Прямо мне в руки.
Наклоняюсь приподнимаю под мышки Милу, ослабевшую и потерянную, и целую опять. Глубоко.
Как и хотел, помечая собой окончательно.
Что бы ни случилось дальше, а произошедшего не изменить.
Оно — уже наше.
И она — наша тоже теперь.
Наверно, после случившегося мне должно быть стыдно смотреть им в глаза. Да и вообще, кому бы то ни было смотреть в глаза…
И хорошо, что этой необходимости у меня нет.
Я малодушно пользуюсь Витом, прижимаясь к его груди лицом, прерывисто дышу, сдерживая истерический спазм в легких.
Внутри — невероятный коктейль из эмоций, настолько объемный и противоречивый, что я даже не пытаюсь его сейчас раскладывать на составляющие.
Просто переживаю.
И надеюсь, что переживу, все-таки.
Чувствую, как рядом тяжело дышит Мир, как его пальцы скользят по моей голой спине. И Вит не отталкивает его, наоборот, кажется, перемещает свои ладони так, чтоб Мир мог меня трогать.
Поразительное единодушие у них…
Когда только успели договориться?
За картами?
А была ли ставка именно такой, как они озвучили? Или… На другое играли?
Догадка почему-то не обжигает, не мучает.
Просто… Ну… Возможно…
Что это меняет в сложившейся ситуации? Ничего. Совершенно ничего не меняет.
Все случилось.
Я позволила этому произойти. Пусть и не совсем в себе была.
Это как… Спиртное.
Пробуешь в самом начале — и ничего не происходит. И кажется, что все, что говорили про состояние опьянения — ерунда, и к тебе это не относится. А потом… Потом ты уже и не замечаешь, насколько меняется мир вокруг. И твоя реакция на этот мир.
У меня маленький опыт в выпивке. Но ощущения узнаваемые.
Правда, усиленные в миллион раз примерно.
И боже…
Каким же будет похмелье?
Если такой градус сразу получила?
— Ты переживаешь, Мила? — шепчет Мир, мягко обнимая меня за талию и вытягивая из рук Вита.
Тот с неохотой, но отпускает.
Видимо, мой лимит на обнимашки и малодушные прятки от реальности уже закончился.
И пора смотреть в глаза своему похмелью.
Я голая, и это как-то сразу остро ощущается, когда меня никто не прячет на своей горячей надежной груди.
Обхватываю себя, ищу майку взглядом.
И Вит понятливо подает ее мне.
Натягиваю судорожно, радуясь, что она достаточно длинная, потому что надевать сейчас джинсы просто невозможно.
— Мила… — Мир тормозит мои нервные дергания, подсаживается ближе. И я радуюсь, что он в джинсах уже. И все равно смотрю на грудь, на дорожку волос по животу, уходящих за расстегнутый пояс. Это так откровенно!
Откровенней, чем то, что сейчас происходило! Тем более, что я, по сути, и не видела ничего. Не смогу вспомнить ни одного яркого образа, только ощущения. Марево пьяное, сладкое, безумное.
И как меня в этом мареве… наполняло… качало…
Вит оказывается теперь за моей спиной, и я слышу, как он возится, похоже, тоже приводя себя в порядок.
Они явно в разуме сейчас.
И, возможно, хотят говорить.
А я… Я хочу?
Не хочу.
Больше всего на свете я хочу спрятаться под одеяло, забыть обо всем… Верней, не забыть, нет! Но… Не думать. Не думать! Мне нужно время, хоть немного! Выдохнуть, пережить случившееся в одиночестве…
Я не хочу говорить.
Но надо.
Боже, мне надо говорить.
Мне надо сказать хотя бы, что я замужем… Хотя, какое это теперь имеет значение? Я в любом случае больше не смогу быть с Маратом. Не после того, как изменила ему настолько цинично.
От одной мысли, что мне придется еще и ему говорить, объяснять ситуацию, мороз по коже продирает.
— Холодно, Мил?
Мир вскакивает и идет в подсобку. Мы с Витом провожаем его взглядами.
Я чувствую, как Вит переводит взгляд на меня опять, ощущаю его плотность, насыщенность… И не поворачиваюсь, трусливо сжимаясь.
Хоть чуть-чуть времени… Хоть чуть-чуть…
Мир выходит с пледом, укутывает меня.
И боже, как я ему благодарна сейчас!
— Мила, попить хочешь? Может, чай?
Киваю растерянно.
Теперь Вит встает.
— Тебе чего?
Не сразу понимаю, что он вопрос Миру задает.
— Кофе.
Вит уходит, и я смотрю на его широченную мощную спину. Мускулы перекатываются при каждом движении. Огромный. Плечи, руки…
Как обнимал меня…
Как держал…
Как хорошо было. До дрожи.
Опомнившись от жара, прокатившегося по крови, встречаюсь взглядом с Миром. Он ничего не говорит, но явно понимает, что со мной происходит.
Понимает… И тянет к себе.
— Иди сюда, — шепчет он, перехватывая меня, прямо в коконе одеяла, затаскивает к себе на колени. От него пахнет нашим сексом.
И сердце стучит бешено.
— Такая красивая, милая Мила, — выдыхает он мне в макушку, удерживая, устраивая поудобней. Покачивает даже, словно ребенка. Успокаивает будто.
И мое взбудораженное состояние неожиданно как-то сглаживается. Та буря, которая только что гуляла в крови, тот ужас, насытивший все тело, когда вынырнула из морока и осознала, наконец, что случилось, чему я позволила произойти… Это все успокаивается.
Конечно, ничего никуда не делось, но…
Сейчас я в руках Мира, он меня утешает, шепчет нежно-нежно, что я красивая, ласковая, горячая… И вот-вот вернется Вит, и я буду пить чай… И совсем не надо сейчас разговаривать… И можно выдохнуть…
Это… Это кайф…
Вит выходит из подсобки с кружками. Присаживается напротив нас с Миром на колени, вручает мне кружку с чаем, ставит еще одну, с кофе, на пол.
И проводит пальцами по моей щеке.
В глазах его — только внимание. Только ласка.
И я тянусь к этой ласке, едва успев отпить теплый, заботливо разбавленный до приятного градуса чай.
— Я чуть-чуть добавил коньяка, — говорит Вит, — чтоб согреть.
— Да мы и без коньяка справляемся, — усмехается Мир.
— Да, — Вит серьезен, в отличие от смешливого друга своего, смотрит на меня, — справляемся… Пей, Мила.
И я пью.
Не проявляя вообще никакой инициативы, забив на то, что будет дальше.
Просто оставаясь в этом моменте, в этой минуте, когда у нас нет будущего, оно не наступило еще. И уже нет прошлого. Оно ушло.
А настоящее тепло и ласково.
Как их руки. Их губы.
Их взгляды…
Я смотрю, как милая Мила пьет чай, как подрагивают тонкие пальчики на ручке кружки, и, кажется, вижу, как горячая жидкость, в которой конины, судя по всему, больше, чем чая, идет по нежному горлу вниз, согревая и растекаясь по венам теплом и спокойствием. И думаю, что Вит, при всей его тупости периодической, далеко не дурак, а очень даже стратег.
Потому что Милу надо успокоить.
Очень надо.
Иначе она больше не позволит себя трахать.
А я не могу этого допустить.
Я хочу ее так, что, кажется, готов вставить был прямо сразу, едва успел кончить. Это что-то дикое совершенно, безумное настолько, что я не хочу даже думать на эту тему. Боюсь, что додумаюсь до совершенно реальных логичных вещей. Например, до того, что я каской поехал.
И не я один.
Вит, вон, тоже…
Явно едет.
Причем, чуть ли не быстрее, чем я.
Хотя, его как раз можно понять. Он же чуток обломался в процессе. Не стал окончательно девчонку доводить до полной дикости, кончать в нее не стал.
Не то, что я.
Я — тот еще отморозок, конечно. Защитой озаботился, но трахал душевно. Не жалея вообще. Забыв обо всем на свете.
А как тут, мать твою, не забыть, когда такое перед глазами? И в живом эфире?
Когда девочка, нежная, растерянная, гладенькая, до кожи дотрагиваться просто — уже кончить можно от кайфа! Поцеловать в припухшие губки — еще раз кончить! Посмотреть в растерянные глазки… И ловить свои сладкие волны раз за разом!
Вот я и ловил.
А еще…
Еще я, оказывается, редкий изврат. Верней, не редкий, судя по статистике просмотров видосов с однозначным содержанием на определенных сайтах, но все равно. Как-то это не то, чего от себя ожидаешь, но…
Можно самому себе признаться же?
Мне нравилось смотреть, как тащится от секса моя женщина. И то, что в этом принимал участие не только я, что не только от меня она такой многоступенчатый кайф ловила, только добавило градус удовольствия.
Я хотел, чтоб она взяла в рот.
Хотел смотреть и трахать ее. Мне понравилось.
И даже сейчас, когда гляжу на нее, растерянную, испуганную, настороженную, словно газель, которая ежится под плотоядными взглядами волков, еще не понимая опасности, но уже ощущая ее… Я вспоминаю, как ее трясло от удовольствия, как сжималась она на мне, судорожно, сильно, ритмично… И хочу повторить.
А еще больше хочу, чтоб она у меня теперь в рот взяла.
Грязно, пиздец, как.
Пошло — до ужаса.
Но какой нереальный кайф, бля-а-ать… От одной мысли об этом ломит низ живота, все горит там, все уже твердое до предела!
А Мила пьет свой коньяко-чай и не понимает нихрена!
Переживает, по ее взгляду плывущему понятно. Конечно, переживает. Она же — хорошая девочка.
Правильная.
Хоть и не девочка уже.
Но это больше в плюс ей, чем в минус. Минусов вообще никаких, блин!
Но я даже не хочу представлять себе, что было бы, окажись она девочкой-нетакусей. Это же пиздец был бы.
Мы бы ее с Витом нормально не распаковали, слишком уж бешеные были, в глазах — только красные краски! Только секс, секс, секс!
А с девочками-целочками осторожно надо. Не получилось бы у нас осторожно. Плохо получилось бы.
И для Милы болезненно, и для нас обломно.
А так…
Она уже не девочка, но опыта, судя по всему, крайне мало. Может, один парень и был только.
Самый кайф ее сладко развращать. Уже все можно, ограничений никаких вообще!
И вся ночь впереди.
Да чего там ночь?
Жизнь вся впереди!
Наша жизнь.
Потому что я не собираюсь ее оставлять после того, как нас отсюда вытащат.
С Витом… Ну, решим. Потом.
Пока такой проблемы нет, и думать про нее не буду. Обламываться не буду.
Мы тут застряли, втроем.
Жратва есть, выпивка есть, условия, раковина, туалет, вода… Да все есть!
И мы есть.
Кайф же!
Потому и надо Милу как можно скорее переключить с режима «ах, какой ужос-ужос-ужос, я нитакая, я ужасная» на «всем нравится, все кайфуют, значит, можно продолжать, зачем обламываться?»
И я уверен, что Вит, при всей своей толстокожести и излишней правильности, в этом вопросе меня поддержит. Уже поддерживает, судя по наличию конины в чае.
Да и смотрит он на Милу так, словно прямо сейчас уже готов ее на матрасе раскладывать.
В этом плане он дурак, конечно, прямолинейный. Нельзя так. Напугаем.
Надо иначе…
— Малыш, еще хочешь попить?
Кивает.
А глаза уже чуть-чуть блестят.
Переглядываюсь с Витом, едва заметно киваю ему, чтоб пообнимал девчонку, не сидел, дурак дураком.
А сам встаю, чтоб сделать добавочку.
Нам всем не помешает, кстати.
Ее расслабить, мне и Виту — выдохнуть, дух перевести. И сделать так, что второй раз был лучше первого. Хотя, это сейчас кажется невозможным.
Но мы будем стараться, да…
Стратегические планы намечены, а теперь бы по тактике ближнего ракурса разобраться.
Например, как подняться без проблем. Потому что член, сука, давит сильно.
Патроны Мирка оставил чуть в стороне, предусмотрительный засранец.
Лежат, ненавязчиво поблескивают фольгой. Приглашая.
И я на них поглядываю, пока Милу обнимаю и мягонько ее тискаю. Не пытаясь давить, а просто кайфуя от нашей сладкой тактильности.
Она нежная такая, рыжая девочка Мила. И кожа у нее нежная, это я сразу заметил. Засосы и следы пальцев мгновенно проявляются. По ним, словно по карте, можно полную картину преступления воссоздать: вот тут, на шее — мой укус. Не удержался, увлекся. А она так сладко дрогнула, когда зубы в ход пустил!
А вот тут, на плече — пальцы Мирки. И на бедрах тоже, сто пудов, имеются. Он там жестко ее держал, руководил ситуацией. Трахал.
Думается об этом без напряга, кстати. И только вялое удивление где-то глубоко внутри указывает на то, что такая ситуация для меня новая и должна быть странная.
Но нет.
Не ощущается ничего странным.
Новым — да.
Таким… Будоражаще новым. Когда есть острое понимание, что все повторится. И будет еще возможность для дальнейшего исследования. Более глубокого и тщательного.
Это понимание наполняет все тело неистовой силы предвкушением.
Глажу худенькую спинку Милы, обвожу позвонки, один за одним, они хрупкими кажутся на ощупь… Скольжу чуть ниже, к гибкой пояснице. И красивой формы, кругленькой попке. С трудом сдерживаюсь, чтоб не обхватить пятерней ее всю. Целиком. Снова смотрю на резинки.
Вставить ей сейчас.
Блядь… Так хочется! Но нельзя! Надо, чтоб пришла в себя чуть-чуть. Приняла это. Приняла то, что дальше будет.
Как я это принял.
Но мне, конечно, легче.
Я — мужик, все же.
А она… Девочка хрупкая. Вон, как подрагивает пугливо.
В этот момент Мила поворачивается ко мне и словно в душу заглядывает своими медовыми глазами… И я как-то очень отчетливо понимаю, что дрожит она вообще не от страха.
Понимание это где-то на уровне сердца, подсознания, до головы не успевает дойти ничего, кроме невероятного удивления: «Да правда, что ли?»
А потом она меня целует.
Да так жадно, так искренне тянется, что я не успеваю вообще включиться. Мозги, так и не очистившись от сладкого морока, снова впадают в радостную секс-кому.
И я рычу, как дикий зверь, которому его самка дала добро на самый отвязный трах!
Подминаю ее под себя, обхватываю руками, сжимаю и упиваюсь вседозволенностью, которую мне сейчас так щедро подарили!
Мила отвечает, наверно, но я не замечаю. Мне уже похер.
Мне так кайфово от ее отдачи, что уплываю мгновенно в режим секса.
Едва успеваю приподняться, утащить резинку, зубами дернуть упаковку.
Мила жадно смотрит, как я, матерясь, раскатываю презерватив по стволу, а потом шепчет:
— Ложись…
И я ложусь.
Несмотря на ярость, на бешеный ток крови, бушующий внутри, бьющий через край, ложусь на спину.
И, прижмурившись от переизбытка эмоций, наблюдаю, как самая красивая в мире рыжая девочка садится на меня верхом. Медленно, осторожно, но с таким кайфом, блядь! С таким отстраненно-блаженным выражением лица, что мне стоит огромных трудов не кончить уже от одного ощущения ее на своем члене!
Это просто охуенно, когда тебя так хотят! Когда так кайфуют от секса с тобой! Это просто безумно!
— Боже… — стонет она едва слышно, — боже… Он… Огромный… Боже…
И нет, ей не больно, это видно. Ей — в кайф.
Приподнимается и опускается, медленно, не торопясь, явно ловя свою волну наслаждения.
А я смотрю, как изгибается ее тонкая талия, как покачиваются острые пики сосков, как прикусывает она измученные губы и закатывает медовые глаза.
Самое охуенное зрелище в мире, клянусь. Всегда помнить буду, всегда!
Мила качается на моем члене, не подпрыгивая, а лишь обозначая движение, мучает меня, конечно, но эта мука — мне в удовольствие.
Я понимаю, что еще чуть-чуть, и она сама не выдержит, сорвется. И тогда я ей помогу. Хорошо помогу.
— Бляа-а-а-а… — раздается тихий голос Мирки, — сходил я за кофейком…
Сука, я про него забыл уже!
Чуть-чуть напрягаюсь, что Мила сейчас испугается и обломается, но нет! Она продолжает удивлять.
Переводит свой, полный сладкого вожделения, взгляд с меня на стоящего с кружками в руках Мирку… И выгибается, словно судорога кайфа ее пронизывает!
Ей нравится?
Нравится, когда он смотрит?
Охуеть…
Я прихватываю ее за бедра, фиксирую покрепче… И начинаю двигаться, ритмично и мощно.
Так, чтоб грудь ее роскошная подпрыгивала в правильном темпе, и чтоб сама Мила потерялась в этом мире полностью.
Она вскрикивает на мою инициативу и послушно теряется.
Мирка тут же ставит кофе на стойку магазина, идет к нам и падает перед ней на колени.
Обхватывает ее лицо руками, целует, явно глубоко трахая языком.
Мила гнется, вьется на мне, царапает меня по животу.
А Мир, отпустив ее, тут же засовывает ей в рот пальцы. И Мила их сосет. Ма-а-ать твою!
Самое развратное, самое охуенное зрелище в мире! Круче только, если она член его возьмет в рот!
Горячие картинки нон-стопом проносятся в моей воспаленной от похоти башке и выводят происходящее между нами на новый, запредельный уровень.
Я двигаюсь, уже не контролируя свое тело, мне хочется глубже в нее, сильнее, хочется, чтоб сжала до сладкой ломоты собой меня!
И Мила сжимается. Послушная, какая послушная девочка!
Сжимается, давясь пальцами Мирки, выгибаясь, закатывая глаза…
Я кончаю так мощно, что даже темнеет в глазах.
Ловлю отблески света, искры какие-то, невероятно сладкие…
И теплый поцелуй в губы. У Милы — самые волшебные губы в мире…
Мирка позволяет ей кончить, стягивает с меня и быстро трахает, заставив упереться в мою грудь слабеющими ладонями.
И Мила целует меня, пока он ее трахает. И снова кончает, со стоном, таким сладким, что меня самого судорогой прошибает. Томной, длинной. Это не оргазм, это какое-то растянутое во времени ощущение бесконечного кайфа…
— Ты охуенно смотрелась со стороны, милая Мила, — белозубо улыбается Мирка, когда Мила, устало выдохнув, приваливается к моему боку и прикрывает глаза. — Это — лучше всего, что я когда-либо видел…
Она только смущенно отворачивается, прячась мне под бок.
— Закройся, — говорю я, понимая, что сейчас говорливость Мирки явно не в тему, — кофе где?
— Остыл уже. А за новым ты теперь пойдешь, понял?
— Схуяли?
— Мальчики, не ссорьтесь… — бормочет Мила, обхватывая меня поперек груди рукой, — давайте поспим… Потом доругаетесь…
Мы пару секунд сверлим друг друга взглядами… И, в итоге, приходим к молчаливому соглашению.
Сытость в теле превышает все мыслимые нормы.
И хочется спать. А потом опять трахаться. И снова спать. И снова трахаться.
И, самое офигенное, что план этот — вполне реален!
Новый год и тайфун нам охрененный подарочек преподнесли, самый лучший за всю мою жизнь. И главное теперь, его не проебать.
Но тут уж без вариантов…
Дебилами будем, если упустим эту девочку…
А между собой… Разберемся.
Всему свое время.
— Знаешь, я иногда вспоминаю, как мы тем летом велик сперли…
Голос Вита звучит глуховато, задумчиво. А Мир смеется, но тоже тихо, явно боясь меня разбудить:
— Ага… И катались на нем, придурки, прямо в соседнем дворе!
Они оба молчат какое-то время, словно одновременно вспоминают событие, связывающее их детскую память воедино.
Мне забавно слушать их. И чуть-чуть завидно.
У меня ничего подобного не было.
И подружек школьных тоже не осталось. После того, как замуж вышла, все они как-то очень шустро рассосались. Кто-то уехал вообще на материк, кто-то начал учиться, и времени для наших обычных веселых посиделок не осталось. Да и я… Замоталась как-то с Маратом… То одно, то второе… Безденежье это постоянное, попытки выгрести…
Зачем я это все терпела?
Чего боялась?
Сейчас, лежа между двумя горячими парнями, после самого развратного секса, какой даже и представить себе раньше не могла, я почему-то очень остро осознаю всю никчемность и серость своей жизни. И то, что она… Ни к чему не ведет.
А еще понимаю отчетливо, что больше так не будет продолжаться.
Мое желание развестись, принятое на эмоциях, от обиды, гнева и усталости, все больше принимает самые ясные очертания.
Я вижу свое будущее с Маратом. И оно безрадостное. Такое же, как и прошедшие и потерянные два года.
Мне двадцать лет, а рассуждаю я, думаю, как усталая, пожившая женщина, которой уже поздно к чему-то стремиться.
В моей жизни есть только работа, нелюбимая, неинтересная, муж, тоже нелюбимый, и не понять, был ли он любимым когда-либо… И… И все. Ничего больше нет.
Серое настоящее. Без будущего.
Я хочу этого?
Нет!
А чего я хочу?
— А потом нас нашел отец того пацана, у которого мы вел отжали… — усмехается Вит. — И пиздюлей дал.
— Ага… И родакам нас сдал, помнишь?
— Еще бы… Мама ругалась и плакала…
— А меня папаша отхлестал солдатским ремнем. С пряжкой. До мяса.
После этого они опять молчат, видимо, каждый по-своему переживая воспоминания. И я думаю, что у Вита, наверняка, хорошая мама. Переживала за него. А у Мира… Наверно, не очень хороший отец. А еще я думаю, что совсем ничего не знаю о своих любовниках.
Боже, я даже фамилий их не знаю!
Смешно как…
Мы занимались сексом, а друг о друге ничего не знаем! Хотя, может, это и к лучшему? Не представляю, как буду объяснять им про свое замужество. Ведь теперь в их глазах я буду не просто развратной девушкой, позволившей с собой делать такое, что не позволила бы ни одна правильная, порядочная… А если они узнают, что у меня еще и муж есть…
Ужас.
На мгновение дыхание прерывается, становится совсем как-то тяжело в груди. И я ловлю панику, пытаясь раздышаться и сделать это аккуратно. Так, чтоб они ничего не заметили.
Они ведь близко очень!
Полулежат с обеих сторон от меня, разговаривают тихо и одновременно трогают меня. Гладят, лениво, сыто. Как спящую кошку на коленях.
И мне приятна их ласка, ненавязчивая, сладкая.
Мне хочется потянуться всем телом, как той кошке, выгнуться… И, пожалуй, продолжить… Пока у нас есть время на это.
Пока мы тут заперты. И тайфун отрезает нас от всего мира.
И не надо ничего друг о друге узнавать… Не важно это все сейчас.
Мы словно выпали в закрытой капсуле в пространство, где нет ничего: ни времени, ни света, ни тьмы. Никого и ничего.
Только мы втроем.
Боже… Как бы хотелось, чтоб это было правдой!
— Как прикидываешь, скоро тайфун закончится? — спрашивает Мир. И ладонь его легко скользит по моей спине, собирая сладкие мурашки на коже.
Хорошо, что темно, и он не видит…
— По прогнозам, двое суток должен лупить, у нас сводка была же, — Вит ведет подушечками пальцев по моей шее, — смотри, у нее тут кожа, как карамель… Облизать хочется…
Его дыхание на моей шее — горячее, и мне стоит огромных усилий не двигаться, не показывать, что проснулась.
— Отвали от нее, — немного ревниво отзывается Мир, — замучили мы девочку совсем. Как с цепи сорвались.
— Это да-а-а… — сладкий выход мне в шею, — я вообще не наелся. Еще хочется… И не говори, что тебе нет.
— Очень даже да, — говорит Мир, — но вообще… Я удивлен. Ты же пиздец правильный был всегда.
— Не всегда. И вообще. Это другое.
— Другое, — подумав, соглашается Мир, — вообще другое.
Молчание, во время которого меня гладят, легко, но с намеком уже. И я кожей чувствую, что парни заводятся. Переглядываются, явно что-то решая между собой, ведя безмолвный диалог.
— Мы… Потом разберемся, да? — в итоге, выдает Мир. — Когда отсюда выйдем.
— Да, — тяжело роняет Вит, — она решит.
Ох… Черт…
Я понимаю, о чем они. И чего хотят.
И пугаюсь заранее.
Мое положение, и без того шаткое, становится совершенно неустойчивым.
Потому что в финале я должна буду решить. То, что решить не смогу. Пока что.
Радует только, что еще рано, рано!
И у нас есть время!
Я малодушно зажмуриваюсь, изо всех сил представляя себе то, о чем только что думала: капсула на троих, летящая вне времени и пространства…
Бесконечное ничто, в котором есть место только нам.
Боже… Ну почему, почему не бывает такого?
От обиды на судьбу набегают слезы, и я, не сдержавшись, всхлипываю.
Руки парней тут же замирают на мне.
А затем…
— Малышка, ты чего, чего? — взволнованно шепчет Мир, переворачивая меня на спину и с тревогой вглядываясь в мое лицо, — ты расстроилась? Или плохо?
— Больно? — тяжело роняет Вит, убирая с моего лица волосы и вытирая слезы заодно. Грубовато, но так цепляет эта забота!
И я плачу сильнее, ощутив, наконец-то, до какой степени это хрупко. И что скоро, совсем скоро, этого ничего не будет…
— Больно… — эхом вторит Мир, а затем рычит на Вита, — а я говорил тебе, блядь! Говорил! Она девочка совсем! Полез со своим хуем бронебойным!
— Да кто бы тут мычал! — возмущенно отбивает Вит, Мир отвечает ему совсем уже матерно, без единого нормального слова, и я понимаю, что сейчас опять будет драка.
А нам нельзя тратить время на драки! И на разборки! У нас его так мало!
— Нет! Нет! — торопливо прерываю я начавшуюся ссору, — просто… Сон… Плохой…
— Сон? — моргает удивленно Мир, а потом расплывается в улыбке, — милая Мила, так мы сейчас любой сон прогоним! Ничего плохого больше не будет, веришь?
Я не верю.
Но киваю.
Обнимаю за шею Вита, ласково кусающего меня чуть ниже ушка, покорно раздвигаю ноги, повинуясь рукам Мира.
И изо всех сил стараюсь заглушить тикающие внутри часы, отсчитывающие последние мгновения нашего времени вместе.
Мы заняты.
Мы так отчаянно заняты друг другом, что далеко не сразу понимаем, что в нашем звуковом фоне недостает какой-то, уже ставшей привычной детали.
Воя ветра снаружи нашей капсулы.
Без привычного гула тайфуна за пределами нашего маленького мира мне совсем не спится.
Словно какая-то важная деталь потеряна, и спокойствие улетело к чертям вместе с дикой стихией, сначала накрывшей остров, а потом умчавшейся дальше, кошмарить материк.
Я смотрю в потолок, обшитый пластиковыми панелями, чувствую приятную тяжесть на плече.
Это Мила умостилась, так уютно и доверчиво. Будто рыжий котенок, сопит мне в шею, спокойно и тихо.
Мне от этого невероятно хорошо.
И Мирка, дрыхнущий с другой стороны от Милы, не напрягает совершенно. Словно лапа его, по-собственнически лежащая на заднице мой женщины — это нечто нормальное. Привычное даже.
Я кошусь периодами на эту наглую лапу, выискивая в себе тот яростный ревнивый настрой, что был в самом начале нашего сидения тут.
И не нахожу.
Девался куда-то мой собственнический напор. Вытрахался, наверно.
И на эту тему надо подумать. Прикинуть, поковыряться в себе… Странно ведь. До жути странно.
Мы тут, в ограниченном уютном пространстве, словно с ума сошли все втроем. Перешли какую-то, совершенно очевидную, грань.
Психологическую.
И мне от этого не стремно вообще.
Мне понравилось то, что мы тут делали. И то, что Мирка в этом всем участвовал, как третий, но не лишний, тоже никак не напрягает…
А ведь напрягало! И еще как напрягало!
И Мирку напрягало, я же чувствовал! Он явно претендовал на Милу единолично! И бросался на меня, пытался выставить границы, заявить свои права на мою девушку. Смешно теперь вспоминать. Без гнева, без ярости животной, которая с ума сводила совсем недавно.
Просто… Смешно.
Втроем-то нам куда круче, получается, чем вдвоем. Хотя… Кто знает, как нам было бы вдвоем? Мы же не пробовали с Милой. Но ничего… Попробуем еще.
Мила тихо всхлипывает во сне, и я напрягаюсь, что она переживает что-то. О чем-то. И даже придумываю себе, о чем. Это же на поверхности.
Но Мир во сне ее успокаивающе жамкает за задницу, и Мила улыбается…
Ей спокойно с нами рядом.
Уютно.
И мне дико нравится, что она себя так ощущает. Словно я в какой-то, чисто пацанской теме сейчас выиграл в лотерею. Моя женщина спокойна и счастлива. Охуенно же.
Целую в макушку, легко-легко, чтоб не разбудить.
Устала она.
Мы утомили.
Тихо выдыхаю, кратко вспоминая то, что тут было совсем недавно, буквально пару часов назад, и получаю шикарный привет снизу.
Усмехаюсь.
Я словно виагры обожрался, прет так, что даже слегка не по себе.
В последний наш заход я настолько охуенные эмоции словил, что голова в какой-то момент вообще отрубилась…
Мила была такой горячей, такой податливой, так смотрела… То на меня, то на Мирку. И в глазах ее, широко распахнутых, медово-сладких, расползалось по радужке безумие… И кайф… А мне сожрать ее хотелось, помню. Вкуса ее на губах хотел! Побольше!
И я целовал, облизывал ее грудь, словно самый нежный и медовый леденец, утопая в кайфе. И с наслаждением ловя ее дрожь.
И то, что Мир ее в этот момент трахал, вообще никак не мешало моему безумию. Наоборот, добавляло. Умножало все на два! И сносило башню.
Низ живота начинает ныть, и я усилием воли переключаюсь на мысли о будущем. Их не хочется, честно.
Но надо.
Кто еще подумает об этом?
Нежная растерянная Мила?
Раздолбай Мирка?
Нее-е-е, получается, это моя сфера ответственности.
Нас откопают, конечно. Надо еще чуть-чуть потерпеть.
Сначала копают гражданские значимые объекты: больницы, аптеки, школы, сады и прочее. Мэрию в обязательном порядке.
Магазины, особенно вот такие, у дома, раскапываются силами жильцов близлежащих домов. Это нормальная практика. Сейчас все выдохнут, а потом дружно выйдут на улицу с лопатами, копать тоннели в снегу. Обычно наметает же до второго этажа. А при особо интересных случаях, так и выше. Это привычное дело здесь. Никто не возмущается.
Стихия. Как против нее попрешь?
Потому я особо не переживаю, что про нас тут забудут. Никто не забудет, конечно.
Но вот что мы будем делать, когда выйдем на волю?
Что будет между нами тремя?
Опять с Миркой будем делить Милу, как два ебанутых оленя, борющихся за самку? Или… Договоримся?
Как ни странно, но второй вариант мне нравится. Не вызывает агрессии. Понятно, что это временный вариант, скажем так, вопрос выживания. И тот, кто выживет другого со своей территории, и останется в плюсе. Жить втроем мы явно не будем, это даже не смешно.
Здесь не столица, где, как я слышал, нравы свободные, особенно в северном Питере. Там же эти, типа, свободные художники, все такие правильно-интеллигентные… А в начале двадцатого века такое творили… Я помню, у мамы книга была про Серебряный век… И там биографии всяких Блоков да Маяковских…
Я читал.
И даже один раз попытался блеснуть знаниями на уроке литературы в седьмом классе… Меня тогда училка прервала быстренько. И маму в школу вызвала… Неудобно получилось, да.
Книгу мама куда-то дела после грандиозной выволочки, но кое-что из нее я хорошо запомнил.
И сделал единственно верный вывод: столицы эти все — место развратное. У нас не так.
И до сих пор у нас не так.
Остров сам по себе хоть и большой, а народу тут живет немного. И, вроде, дела никому ни до кого нет… А попробуй сделать что-то не так, как привычно всем, и живо узнаешь, что правильно, а что нет.
Так что даже думать о том, что мы можем такой вот формат поддерживать сколько-нибудь долго… Не смешно, да.
Потому мы будем говорить. Да. Обязательно будем. И договариваться. Здесь предвижу сложности, но не особо серьезные.
Потому что Мирка… Ну, он летун тот еще.
Пока мы тут, втроем, взаперти сидели, да с такой сладкой девочкой под боком, он, конечно, рвал ноздри.
А на воле?
Все иначе будет.
И, я думаю, что уже скоро.
Так что Мирка не выдержит, пойдет гулять… А я останусь. С моей Милой.
Для того, чтоб все разрешилось без особой боли, надо просто не бычить. Подождать на берегу реки. И мимо обязательно проплывет труп врага…
А если начнем конфликтовать, драться опять, то Мила перепугается и нам обоим откажет. Да и зачем ее нервировать, когда можно в сладости и сытости провести столько времени, сколько нам троим отпущено вместе?
Я-то знаю, кто слабое звено. Потому и рыпаться не буду.
Теперь надо еще до Мирки превентивно донести мысль, что нам не надо, как бодливым козлам, драться за право остаться с Милой. И все будет отлично.
Я подбираю правильные слова, конструкции, чтоб сразу с языка снять, когда понадобится. А то есть за мной грех: не сразу могу сообразить, что сказать правильно, иногда херней немой страдаю.
Мила снова вздыхает, а потом переворачивается и сползает с моего плеча.
Аккуратно встаю, чтоб не потревожить.
Топаю сначала в туалет, но тихо-тихо.
Потом стою у двери, прислушиваясь и приглядываясь. За стеклом — толща снега. Нихера не слышно. Ощущение, что мы тут одни на много километров.
Н-да… Не скоро нас вытащат. Но оно и хорошо. Есть время для кайфа, вот такого, безвременного.
Иду к холодильнику, потому что хочется чего-то прямо освежающего, сладкого и с газом.
Открываю, беру ядовито-лимонный какой-то газированный напиток, закрываю.
Запрокинув голову, пью тут же, жадно кайфуя.
И щурюсь на непонятный ремешок, свисающий с крыши холодильника.
Тяну за него.
Поясная сумка.
Откуда тут?
Память у меня хорошая, детали профессионально подмечаю. И сумку эту точно видел. На Мирке. В самом начале еще. А потом она делась куда-то, но я, конечно, за всеми нашими бычками и трахом, внимания на это не обратил.
Да и мало ли, куда деться могла? Снял просто, чтоб не мешала…
Ага. Снял и на крышу холодильника закинул… Зачем? Что-то прячет?
Я тяну за молнию, открывая клапан сумки.
И замираю, рассматривая содержимое. Интересное, блядь, содержимое!
Две пачки бабла. Евро и доллары. Доллары по сотне. Евро — по двести. Навскидку — миллионов пять в рублях в сумочке поясной обычного продавца.
Дневная, мать ее выручка?
Открываю внутреннюю молнию.
Там три флеш-карты. На них что? Битки? Или какая-то инфа, которую можно продать?
От находки этой — волосы дыбом по всему телу встают.
Потому что я мгновенно связываю в одно грабителя, которого преследовал, и Мирку.
Это пока на уровне догадок, но…
Есть ощущение.
Поганое ощущение…
Совсем не прост мой школьный приятель…
Мила спит, а мне сладко дышать ее запахом. Теплым, ванильным, искушающим. Никогда у меня не было настолько вкусных женщин.
И я вообще не хочу думать о причинах такого ощущения.
Копаться в себе — это не про меня.
Я реагирую на то, что вокруг происходит. И мало задумываюсь о причинах. Случилось — значит, так надо было.
Случился у меня такой охуенный движ с тройничком — отлично. Значит, так надо было.
Сонно тяну к себе свой охуенный движ, зарываюсь носом в теплый живот, стремясь получить еще больше упоительного аромата вкусной, сладко оттраханной женщины.
Правильно выебанная женщина пахнет совсем не так, как неправильно, или вообще не выебанная, это я уже давно на опыте выяснил.
Есть еще парочка отличий, когда женщина притягивает так, что сил нет тормознуть. Это на уровне рефлексов, кстати, чисто физика.
Мила — комбо просто из этих факторов.
Их не разделить на составляющие, рецепта не найти.
Да и не надо.
Нахуй рецепты!
Дайте лекарство!
Она что-то мурчит, тонкие пальчики зарываются мне в волосы на затылке. У-р-р-р… Еще… Давай еще… Все давай. Все-о-о-о…
Тело тянет, мышцы словно после зала, ноют томно и сладко.
Вообще, весь организм в кайфе сейчас.
Не хочется глаза открывать.
Но надо.
Осторожно выкатываюсь из-под нежных пальчиков, моргаю, пытаясь сфокусироваться.
Вита нет. Тоже по надобностям организма свалил, что ли?
Поднимаюсь, иду в подсобку.
Там выясняю, что Вита нет в туалете.
Вопросами, где он прячется на территории магазина, не задаюсь. Наверняка, жратву промышляет.
Я бы тоже не против, живот урчит.
Помыв руки, выхожу обратно в зал.
И наблюдаю своего школьного приятеля, в задумчивости изучающего витрину со спиртным.
Ого… С самого… Эм-м-м… Чего там за окном? Утро? Вечер? День?
Короче, пить вроде как рано, по моим внутренним ощущениям.
Вит поднимает на меня взгляд.
Щурится.
И как-то так нехорошо щурится, мне не нравится его взгляд. Мурашками по коже пробивает. Менты умеют так смотреть, что, вроде, вины никакой за собой не чувствуешь, а все равно стремаешься.
Я ищу взглядом причину такого изменения в морде приятеля. И нахожу.
Свою поясную сумку!
В его лапах!
Неосознанно дергаюсь вперед, палясь нещадно.
И Вит кивает с удовлетворением.
— Твое, значит.
А, блядь! Вот сука!
Не отвечаю, но мой оскал все говорит за меня, сто процентов.
— На заказ работал? — интересуется Вит, аккуратно кладя сумку на витрину с заморозкой.
— Не твое дело, — с досадой рычу я, делая шаг вперед, — отдал!
— Нет, — холодно отвечает Вит, и в этот момент ничего в нем нет от моего школьного приятеля, прикольного парня, с которым мы в младших классах гоняли по нашим пыльным дворам, а в средних — дрались и мирились, как и положено мелким пацанам.
Сейчас передо мной — мент. Классовый враг.
И я понимаю, что наше время закончилось.
Что не будет больше охуенного секса на троих, не будет общих воспоминаний, ничего не будет.
Наша вневременная капсула с грохотом разлетелась на куски и не подлежит восстановлению.
И такая злость меня берет, просто пиздец!
Не думая, не рассчитывая ничего, я просто кидаюсь на Вита, желая лишь одного: уебать по ментовской роже и отобрать то, что принадлежит мне.
Но Вит к этому готов, само собой.
Он легко отступает в сторону и радует меня прямым в челюсть.
И мой полет мгновенно превращается в падение.
Потому что прямой в челюсть от супертяжа — это гарантированный сотряс. Даже если в башке и сотрясаться нечему.
Я дезориентировано мотаю головой, а Вит тем временем легко перехватывает меня сзади типичным ментовским приемом, загибает, швыряет вперед. Лечу с грохотом через стойку.
Последнее, что слышу, перед тем, как вырубиться, испуганный вскрик Милы.
Сучара ментовская… Напугал ее…
Вот и закончилось все…
Так жаль…
Прихожу в себя от того, что водой в рожу плеснули.
Отплевываюсь, дергаюсь, чувствуя неудобство.
Связал, урод!
К стулу привязал!
Нет, ну не гондон ли?
— Вит, мне кажется, ты ошибся… — нежный голос Милы бальзамом по сердцу. И ее пальчики по лицу, бережно, аккуратно… Ох… Ради этого можно еще раз по роже словить.
Неосознанно тянусь за прикосновениями, словно цветок за солнцем, и Мила, поняв, что я пришел в себя, тихо ахает:
— Мир! Мир, как ты? Воды?
— Он уже попил, — ненавистный голос Вита рушит мою идиллию.
— Вообще не смешно, — гневно отвечает ему Мила, — зачем ты так?
— А как надо было? — спокойно спрашивает Вит, — он на меня первым бросился. Думаешь, он бы меня пощадил?
— Я ничего не думаю! — в голосе Милы слезы, — я не понимаю ничего! Не понимаю!
— А чего тут понимать? — Вит все так же спокоен, словно ему слезы Милы не режут сердце, как мне. Вероятно, так и есть. Он же мент. Откуда у него сердце? — Он нас обманывал все это время, Мила. Он тут не работает, я проверил документы в магазине, накладные посмотрел, кадровые. Тут только два продавца, обе — женщины. И есть в журнале отметка за тот день, когда начался тайфун. Продавец закрыла смену и ушла.
— Но… Как же он…
— Скорее всего, взлом.
— Я думаю, ты ошибаешься. Здесь недопонимание. Он же сам говорил, что только практикуется… Один день работает…
— Тем более. Как ты себе представляешь, неопытного продавца оставить закрывать магазин? Ты же сама продавец. Разве это логично?
— Ну… — Мила молчит пару секунд, потом опять выдыхает со стоном, — я не знаю… Не знаю… Но так нельзя все равно! Вит! Отпусти его! Ему плохо, он в себя не приходит, видишь? Ты сильно ударил! Ему помощь нужна! Мир… Мирка…
Она опять гладит меня, шепчет взволнованно:
— Ну же… Открывай глаза… Мир…
— Да он давно уже пришел в себя, — холодный голос Вита прерывает ласку Милы. Сука. Ненавижу его. Убью, клянусь! Похер на все! Просто пришибу! — Выделывается. Я контролировал силу. Да и нечему там сотрясаться, башка пустая же.
— Не надо так говорить! Мир! Мир!
Мне уже невыносимо слушать испуганный голос Милы, быть причиной ее слез, а потому открываю глаза.
И фокусируюсь сначала на ее заплаканном личике, а потом — на ненавистной роже Вита.
Он стоит напротив, опираясь бедром о холодильник для заморозки, и, сложив руки на груди, смотрит на меня.
И на Милу, пытающуюся привести меня в чувство.
Угол губ подергивается.
Нервничаешь, сука?
Или ревнуешь, что она обо мне переживает?
Вот так, блядь! Трахали вдвоем, а переживает она обо мне! Обо мне, понял!
Наверно, в глазах у меня что-то такое отражается, торжествующее, потому что Вит кривится и говорит ревниво:
— Отойди от него. Я хоть и надежно зафиксировал, но мало ли, чего от него можно ждать…
Вот урод!
Это от тебя! От тебя можно ждать, чего угодно! Это ты, сука, все похерил! Все! Так хорошо все было, так круто! А ты, тварь…
— Отойди, я сказал! — безошибочно считав мой кровожадный взгляд, Вит за руку оттаскивает от меня Милу.
Ур-р-род…
— Не надо так! — возмущается Мила, — не сходи с ума!
— Я не схожу. Я просто не хочу, чтоб ты пострадала.
— О себе беспокойся, сука! — рычу я.
— Я и побеспокоился, — кивает ничуть не удивленный Вит, — потому ты и на привязи. Как собака.
— Сам ты собака!
— Рычишь пока что тут только ты.
— Ой, да хватит уже! — вмешивается Мила, а потом идет ко мне, игнорируя попытки Вита ее остановить, — Мир, как ты? Голова болит? Нет? Пить?
— Да, малышка, было бы неплохо… — улыбаюсь я ей.
Мила дает мне попить, потом хмуро смотрит на Вита.
— Развяжи его.
— И не подумаю.
— Немедленно!
— Я сказал, нет, — режет Вит, — он нас с тобой пришибет просто, как ты не понимаешь? Ты знаешь, что у него в сумке? Это тот самый вор, за которым я шел.
— Этому должно быть нормальное объяснение! Я не верю, что Мир… Что он мог… А ты? Как ты мог? После всего, что…
Она отворачивается порывисто, закрывает лицо ладонями.
И столько в ее голосе боли и разочарования, что мы с Витом, переглянувшись, снова на мгновение ощущаем то самое единство, которое было между нами недавно.
— Я не буду ничего делать, Вит, — говорю я, чувствуя усталость дикую. И разочарование, наверно, сравнимое по градусу с тем, что Мила переживает.
Как-то внезапно мир наш разлетелся на куски.
И мы тонем в его руинах.
— Ладно, — после паузы, обстоятельной, серьезной, выдает Вит, — я развяжу. Но я за тобой слежу.
— Да, Большой брат, — язвительно скалюсь я.
Вит моргает, явно вспомнив, при каких обстоятельствах мы с ним перекидывались этой фразой… Как раз, в одно из последних лет средней школы, перед девятым, что ли, классом? Мы проходили летнюю отработку в школьной библиотеке. И нашли Оруэлла… Еще один мозаичный кусочек из нашего общего, рассыпавшегося на куски…
Вит меня развязывает, и я, поводя плечами, иду к Миле. Обнимаю ее, утешаю.
Вит ничего не говорит. Но смотрит.
Так смотрит, словно я ей сейчас голову откушу, блядь! Параноик гребанный!
— Мир… Мир скажи, что это неправда… — Мила поднимает на меня свои огромные медовые глаза, в них слезы. Прозрачные. — Это же неправда?
— А если правда?
Она молчит, пристально изучает меня. И слезы дорожками по щекам бегут, не останавливаясь…
Почему-то я не могу оторвать от них взгляда…
А Мила, наверно, устав искать в моем лице что-то, только ей понятное, выдыхает с всхлипом:
— Но… Зачем?
— Затем, что заказали, да, Мирка? — отвечает ей Вит. Он стоит совсем близко, явно контролируя и меня, и Милу. Чтоб я ей вреда не успел причинить. И меня это его недоверие триггерит дико.
Эй, приятель, мы же совсем недавно вдвоем трахали эту девочку! Это ли не высшая степень доверия? Что изменилось с тех пор? Ты узнал, кто я? И что? Как это повлияет на мое отношение к ней? Неужели, ты реально думаешь, что я могу ей вред причинить?
Ловлю его острый взгляд.
Думает.
Реально думает.
Блядь.
Я отпускаю плечи Милы, отхожу на шаг, садясь обратно на тот самый стул, с которого с таким удовольствием и готовностью встал только что.
— Кто заказал? — хлопает мокрыми ресницами Мила.
— Кто-то, — говорит Вит, — кто бы в курсе, что хозяева свалили, и что в доме имеются деньги. И не только деньги, да, Мирка? Что там на флешках?
— Не знаю, — огрызаюсь я, дотягиваюсь до сигарет, прикуриваю, положив хер на то, что вентиляция хреновая. Все равно скоро нас откопают. — Мне не докладывали.
Ахает Мила, видимо, до этого момента надеявшаяся, что всему происходящему будет какое-то логичное объяснение. Другое.
Я избегаю на нее смотреть.
Стыдно.
— А твоя доля? — не успокаивается Вит.
— Все бабки, которые найду. — Усмехаюсь я, а потом тихо говорю, — хочешь половину?
И взглядом даю понять, что не шучу.
Вообще ни разу.
Надежда вспыхивает в это мгновение настолько сильно, что даже задыхаюсь от прихода.
Можно же решить! Просто поделить бабло, и все! Там прилично получается, нам хватит, чтоб двинуть на материк! И даже втроем! И затеряться там!
Это будет самое правильное!
Что нас тут держит, на острове?
Меня — вообще ничего!
Отец даже хату нашу проиграл! У меня ничего нет!
И сомневаюсь сильно, что у Вита тут какие-то серьезные перспективы. Как и у Милы.
А потому мы можем просто свалить в большой мир.
Да в тот же Питер!
И там начать новую жизнь!
Блин, так все просто! Так все правильно!
Я хочу это все сказать Виту, хочу убедить его в своей правоте!
Но одного взгляда на его лицо, на мелькнувшую в нем легкую брезгливость, хватает, чтоб понять: мой тупой приятель со школы вообще не поменялся. Может, лишь еще тупее стал.
— Я не слышал ничего, — ровно отвечает он.
— Чистенький какой, — от злости и разочарования, что не получится его убедить, и весь мой, уже нарисованный, уже даже реальный вполне мир, летит к ебеням из-за этого упрямого чистоплюя, я становлюсь худшей версией себя. И, наверно, очень похожу в этот момент на папашу своего, говнюка, подлеца и морального урода. Впрочем, вероятно, часть меня именно такая. Гены-то не сотрешь. — Чекист прямо, да? Холодное сердце и чистые руки?
— Нет, — спокойно отвечает Вит, — просто не хочу делать то, от чего потом будет противно… жить.
Противно?
Меня аж подбрасывает на месте.
— Противно тебе? — рычу я и подхожу к Виту. Не драться, нет. Просто… Чтоб на одном уровне быть. — А мне вот нихуя не противно, понял? Я не от хорошей жизни это все… Это тебя мамочка в жопу целовала, голода не знал, проблем не знал! А меня отец, если не принесу бабки, пиздил до пятнадцати лет! Я ничего другого не умею!
— Пожалеть тебя, сиротинку? — холодно скалится Вит, — бедолажка. Это не я такой, это жизнь такая… Типичная отмаза всех приблатненных уродцев. И мать мою не смей упоминать, а то зубы будешь вставлять. В тюремной больничке.
— Да пошел ты! — злобно смеюсь я, — как был уродом-чистоплюем, так и остался! Ненавижу вас, моральных тварей, говна не жравших в жизни!
— Прекратите! Прекратите! — плачет Мила, подбегая к нам. Она бьет кулачком сначала Вита по плечу, потом — меня. — Как вы?.. Как вы можете? Вы… Вы все, все разрушили! Все!
— Слушай… — осеняет меня, — а я понял! Понял! Меня — на зону, ее — в койку. Так? Так?
— Вот потому у тебя и не получается нихера в жизни, — разочарованно отвечает Вит, пока Мила хлопает ресницами, осознавая сказанное мной, — потому что в башке насрано.
— Боже… — Мила отшатывается от нас обоих, качает головой в шоке, — боже… Я вас видеть не хочу. Обоих. Не хочу.
— Не переживай, милая Мила, — несет меня на волнах моей гадости, — скоро нас откопают. И ты меня не увидишь больше. Наш общий друг подсуетится. А вот его ты будешь часто видеть, да… Он своего не упустит, да?
— Не хочу слушать! Не хочу! — она закрывает уши ладошками, отворачивается.
А я ловлю злой разочарованный взгляд Вита.
Не ожидал он от меня такого.
Ну так я от него тоже кое-чего не ожидал!
Так что тут мы в расчете!
Тем не менее, я не могу сейчас не осознавать, что сделал больно совершенно невиновному в моих бедах человеку. Самой офигенной девочке в мире. И что я — скотина, конечно.
И Вит, судя по выражению физиономии, тоже жалеет о сказанном мной. И, быть может, о том, что сделал? Что подумал обо мне?
В любом случае, дальше мы действуем опять синхронно.
Не сговариваясь, шагаем к Миле.
Утешить хотим? Успокоить? Да не важно… Главное, прекратить это все. Мне хочется прекратить!
И Виту тоже.
Обнулить не получится, конечно.
Но вот хоть немного смягчить…
Мы не успеваем ничего сделать.
За стеклянной дверью слышится шум, голоса, рев снегоуборочной машины.
Нас нашли.
Спасают, вот…
Так не вовремя, блядь!
Когда я слышу голоса людей, пробивающих к нам дорогу через снежные заносы снаружи, то воспринимаю это, как освобождение из жуткого, невыносимого кошмара!
Смешно, что буквально несколько часов назад я даже помыслить боялась о том, что нас отсюда вызволят и все закончится! Не хотела этого так яростно, что самой страшно становилось от силы моего желания.
Потому что никогда, вообще никогда в жизни я не чувствовала себя настолько счастливой, как в эти сутки заключения в замкнутом пространстве с двумя совершенно незнакомыми мужчинами.
Наверно, потом, когда я буду это все вспоминать, то пойму, что виной всему был стресс, или страх, или еще что-то, настолько же реальное, насколько и банальное.
Все мы банальны, да?
Но вот в моменты, когда я была с моими неожиданными любовниками, когда целовали они меня, брали так яростно, так страстно и в то же время нежно, я эгоистично молила судьбу забыть нас в этом пространстве. Оставить нас в этом состоянии. И пусть будет, что будет!
У меня в жизни было так мало поводов для радости… Страшно это осознавать теперь. Осознавать, что то, что я считала нормальным и даже счастливым, на самом деле, таким не было. На фоне случившегося все, что я испытывала до этого, выглядело бледно и смешно.
Потому я и мечтала малодушно о каком-нибудь чуде, которое внезапно случится.
И мы останемся вместе.
Куда-нибудь испарятся проблемы, мое замужество, Марат, блин, тоже!
А останутся только я и они, мои офигенные парни. И нет, я не готова была выбирать. И не хотела этого делать.
Зачем?
Если и без того все невозможно правильно?
Смешная такая… Глупая такая…
Реальность сначала больно ударила, показав, что Мир нас обманывал. И что он — не тот, за кого себя выдавал.
Преступник. Вор. Мошенник.
Это было огромным ударом.
Я не из тех женщин, которые могут закрыть глаза на любой грех своего мужчины. Я не смогу оправдать намеренное преступление. А Мир занимался этим намеренно.
И потом… Он такое сказал…
И даже дело не в том, что сказал, хотя и это мерзко. Правдиво, но мерзко.
Его тон добил.
Пренебрежительный, издевательский, пошлый очень.
Я себя ощутила невероятно грязной.
Словно меня с пьедестала стащили и в лужу макнули. Показали, кто я такая есть.
Не счастливая девушка, которую любят, хотят, обнимают, целуют так сладко… А обычная дешевка.
Давалка.
Дрянь.
И меня тут не любили, нет.
Меня трахали.
Просто и без затей.
А потом точно также просто принялись делить.
И отношение ко мне, как к вещи, очень четко слышалось в язвительных нападках Мира на Вита.
Нападках, в которых был смысл. И правда своя была.
Мне было мерзко.
Невозможно слушать их! Невозможно понимать! И грязь, в которую превратились мои иллюзии, мои смешные наивные фантазии, окатила с головой.
Я не знаю, что бы я сделала, если бы это продолжилось!
Если бы они и дальше принялись выяснять, кому я достанусь, кто будет меня трахать дальше, и кто кому подставит подножку, чтоб убрать соперника с пути. Или они могли договориться, и разделить меня по-братски…
Удивительно, то, что совсем недавно казалось нормальным, пусть и неправильным, сейчас выглядело отвратительно. Не развратно, нет! Просто… Убого. По-блядски.
И я понимала, что умру от омерзения сейчас! Только бы не слышать. Не понимать. Не думать вообще про случившееся. Про то, в чем я участвовала. Чему позволила случиться.
И я бы умерла, клянусь.
Но бог меня услышал, и спасатели принялись вызволять нас из жуткой западни.
Мир и Вит тут же кинулись помогать, и буквально через пять минут нас освободили.
Я, не выдержав, первой выбегаю на улицу, прямо в чем была, в свитере и босиком.
И вижу…
Марата!
Моего Марата!
В этот момент он кажется мне невероятно красивым! Самым лучшим! Спасителем! Он пришел за мной! Боже, он пришел!
Вскрикнув, я кидаюсь ему на шею.
Он подхватывает, обнимает.
— Блин… Милка, — глухо бормочет он мне в шею, — я думал, ты замерзла… Я так испугался!
— И я… — задыхаясь, шепчу я ему, — и я испугалась!
— Я из дома не мог выйти, прикинь? — принимается объяснять он взволнованно, — я играл, смотрю, времени много… Тебя нет… Я давай звонить в магаз твой… Никто не отвечает. А потом вообще связь накрылась! И двери подъездные до самого верха забило снегом! Я все это время с соседями выходил, пробивал тропы… Блядь, я чуть не сдох! Надеялся только, что ты осталась где-то или по пути, в аптеке, или в магазе… Или к кому-то из коллег пошла. А я не знаю же номеров!
Он все бормочет и бормочет это, глядя на меня и бесконечно тиская за талию.
Виновато косится в сторону, губы жалко кривятся, и вообще, вид, как у нашкодившего кота.
У меня мелькает подозрение, что он, на самом деле, не особенно меня искал, может, только когда тайфун улегся, отправился вместе с соседями и спасателями пробивать дороги в снегу, но я не собираюсь об этом серьезно думать.
Сейчас я хочу только одного: уйти отсюда, попасть в нашу маленькую квартирку, принять душ и лечь под одеяло.
И проспать до весны.
Снов я видеть тоже не хочу.
Приближение Вита и Мира я чувствую спиной. Это что-то страшное, на уровне звериного инстинкта.
Замираю, вцепившись в плечи Марата и зажмурившись.
Сейчас все и случится.
Сейчас Марат узнает, что я была грязной блядью.
Надо же, на краткие пять минут я забыла об этом, обрадованная ему.
Ничего, сейчас тебе напомнят… За все надо платить, да, Мила?
И за короткое свое ослепительное, неправильное счастье тоже…
— Мужики, спасибо вам, что присмотрели за женой!
Голос Марата надо мной отдается в каждой клеточке организма.
А взгляды парней становятся жгучими. Боже, на мне сейчас свитер задымится!
— Женой… — слышится тихий напряженный голос Вита, — ну да… Всегда пожалуйста…
— Вообще не стоит благодарности, брат, — Мир вальяжно тянет гласные, он показательно радостен. И в этой радости слышится ярость. — Мы все оказались в сложной ситуации… Кто бы отказался помочь… Твоей жене…
Я зажмуриваюсь еще крепче, меня начинает трясти от ужаса.
И осознания, что именно они сейчас обо мне думают. Я же не сказала… Не сказала! Не объяснила!
Грязь, в которой я утопаю, становится плотнее с каждой минутой…
И никак не помогает то, что они тоже мне далеко не все сказали! И что в любом случае, между нами больше никогда… Ничего… Ох…
Слезы застревают в горле, дышать не могу.
— Марат… Мне домой… Пожалуйста…
— Да, конечно, конечно! Мужики, пойдемте в гости, — Марат словно не видит, не понимает ничего! Он зовет их в гости! О, нет! Нет! Я не смогу… — А то хрен знает, чего в городе… Пока откопают…
— Спасибо, — коротко отвечает Вит, — но мы лучше поможем копать.
— Да, — яростно веселится Мир, — а ты… Веди домой… Жену.
— Ну хорошо, — отвечает Марат, — тогда телефоны ваши оставьте, пересечемся как-нибудь. Я хоть проставлюсь. Должен же за нее!
— У Милы есть наши телефоны, да, Мила? — Мир вынуждает меня развернуться. Тоном вынуждает. Опасно-игривым. Если я не повернусь… Если не посмотрю на них…
Не могу.
Не хочу, не хочу, не хочу!
Поворачиваюсь.
Марат удерживает меня, обнимает, перекрещивая руки на моей груди.
И именно на руки эти устремлены взгляды парней.
А потом — синхронно — в мое лицо.
И меня жжет от их взглядов, таких одинаковых сейчас.
Яростных.
Ревнивых.
Разочарованных.
Последнее — особенно больно.
Но я лишь вскидываю подбородок, улыбаюсь натужно.
— Да, конечно… — это мой голос? Точно мой? Ужас какой… — Свяжемся с вами, ребят! Спасибо огромное за помощь! Не знаю, что со мной было бы, если б не вы…
Мой тон тоже можно раскладывать на слои.
Наверно, именно этим они и занимаются, судя по мрачнеющим лицам.
Но сейчас я хочу только одного: домой.
Подальше от всех.
Ежусь на снегу, переминаясь голыми ступнями.
И Вит опускает взгляд вниз. Сжимает челюсть.
— Ты забыла обувь, — хрипит он.
— И куртку, — добавляет Мир.
Я не успеваю ничего ответить, они разворачиваются и уходят обратно в магазин.
— А они владельцы, что ли? — спрашивает меня Марат.
Я переминаюсь на снегу, все больше ощущая леденящие осколки снега. И бормочу что-то про то, что один — продавец, а второй — полицейский… Случайно зашел…
— Понятно, — кивает Марат, — блин, повезло тебе, что не одна оказалась!
— Ага…
Мир и Вит выходят из магазина, несут мои вещи.
Вит аккуратно ставит передо мной дутики и, судя по невольному движению, хочет остаться внизу и помочь надеть. Но поднимается.
А Мир просто отдает мой пуховик и шапку Марату.
А тот, помявшись, мне.
Я неловко разворачиваю одежду, натягиваю на себя.
Мир скалится, явно что-то желая сказать… И ничего не говорит.
Одевшись и кое-как обувшись, я отступаю за Марата. Это неосознанное движение. Я не ищу у него защиты. Просто хочу быть подальше от той тестостероновой ярости, которую транслируют Мир и Вит.
Я не выдержу, если они сейчас тоже не выдержат и разборки начнут!
— Ну, спасибо еще раз, чуваки! — говорит Марат и тянет руку парням.
Они, переглянувшись и явно оценив это «чуваки», нехотя отвечают на рукопожатие.
— Пока, милая Мила, — белозубо скалится Мир.
Киваю едва-едва.
— Прощай, Мила, — без улыбки говорит Вит.
Я опять киваю.
И не смотрю на них.
Не хочу, чтоб их лица, вот такие, разочарованно-яростные, в моей памяти отпечатались.
Мы уходим с Маратом.
Я впереди.
Он — за мной следом.
— Чет странные они какие-то… — говорит он, — не захотели зайти переждать… Надеюсь, нам потом счет не предъявят? Чего ты там ела? Не шиковала?
— Нет…
— А они?
— Тоже не особо. Коньяк пили.
— Блин! А если счет пришлют? Поделят-то на троих!
Я зажмуриваюсь на мгновение крепко-крепко.
Только чтоб остановить клокочущие в горле слезы.
— Не пришлют, — говорю я через силу и сдавленное дыхание. — Тайфун же. Форс-мажор.
— Ну, так-то да… На тайфун многое списать можно… — соглашается Марат, — надо было тебе тоже прихватить оттуда чего-нибудь? В качестве моральной компенсации!
— Ага…
— А то в доме нихрена еды нет! Я чуть с голоду не помер, веришь?
— Верю…
Он еще что-то говорит, но я уже не слушаю.
В ушах нарастает гул, из глаз беспрерывно льются слезы.
Это просто стресс. Стресс так выходит.
Проклятый тайфун.
Всю жизнь мне исковеркал.
Как мне теперь жить?
Как?
— Слушай, дома картошка есть… Пожаришь?
— Ты же говорил, что нет ничего.
— Ну так картошка-то сырая!
Я захожу в квартиру, скидываю обувь, куртку прямо на пол бросаю. И иду в спальню.
Там падаю на кровать.
Марат, раздевшись, переминается перед кроватью.
Что-то спрашивает, но я не отвечаю, тупо глядя перед собой в потолок.
И он, еще помявшись немного…
Идет к своему месту! К компьютеру!
Я наблюдаю, как он садится, как включает игру…
— Я хочу развестись, — говорю я громко.
— А? — он не поворачивается даже, устраивая на голове наушники. — Милка, я не слышу. Иди, в самом деле, картошки пожарь…
Марат подключает наушники. На экране мелькают взрывы, он стреляет. Там, в игре, он нереально крутой перец.
Я снова смотрю в потолок и повторяю громко:
— Я хочу развестись.
И улыбаюсь. Широко. От души.
Тайфун, на одни сутки закруживший остров и нас вместе с ним, принес с собой долгожданную ясность.
Я уверена, что больше не увижу своих случайных любовников. Это и правильно.
Они для меня — как этот тайфун. Нужны были, очень нужны. Для того, чтоб разрушить все до основания.
И принести ту самую ясность в жизнь, без которой я бы точно умерла.
А так…
Я буду жить.
И это уже круто!
— Ну привет, братишка, — язвительно скалится Мир, поудобней разваливаясь на стуле. Надо сказать, что развалиться особо не получается, потому что стул прикручен к полу, но создать нужный настрой — вполне. — Как жизнь?
— Отлично.
Вит сдержан, спокоен. Садится напротив Мира, кладет руки на стол. И больше ничего. Ни документов никаких, вообще пусто.
— У тебя, я смотрю, все тоже хорошо.
— Да заебись.
Мир демонстративно осматривает комнату для допросов в центральном СИЗО.
— Чего пришел?
— Посмотреть на дебила.
— В зеркале разве перестал отражаться?
— Мирка, — Вит подается вперед, хмурится, — какого хера, а? Я тебя отпускал затем, чтоб ты так тупо попался? Ты понимаешь, что встрял?
— А то!
Мир выдыхает, ерошит пятерней волосы. Они порядочно отросли за эти пару месяцев.
— Я… Не смогу ничего сделать.
Вит отводит взгляд, хмурится все сильнее.
— Но могу смягчить. Скажи, кто заказал.
— А смысл? — Мир пожимает плечами, потом кидает короткий взгляд на камеру под потолком.
— Отключена, — спокойно говорит Вит, поймав направление. — Дай мне наводку. И я добьюсь для тебя пересмотра. Не на пять лет уедешь, а на год-полтора.
— Сказочник ты, Виталик…
— А ты — долбоеб, — злится Вит, — не понимаешь, что выйдешь уже другим совсем? Нет?
— Я уже другой.
— Не надо мне тут этого пафоса блатного.
— А мне не надо твоей помощи. Сам решу.
— Да ты уже решил! Я все сделал, чтоб ты не пропалился, а ты…
— Вит, вот ты, вроде, умный человек… Не понимаешь, что меня туда изначально с таким прицелом послали?
— И ты знал? И пошел?
— Че я, дурак, что ли? — усмехается горько Мир, — здесь уже, после всего, допер… У меня шансов не было. И нет. — Добавляет он после паузы.
— То есть? Поясни? — напрягается Вит.
— А ты не в курсе, куда я еду? На какую зону?
Вит отрицательно машет головой. Он реально не в курсе.
— Красная, как кровь моя, Виталь… Они сейчас все красные, но эта… Особая… Я оттуда не вернусь.
— Да как ты так встрял-то? — скрипит зубами Вит, отворачиваясь.
Он узнал о том, что Мира приняли с мечеными купюрами, слишком поздно.
Да и потом…
Что он мог сделать?
Ничего.
После того, как они два месяца назад проводили взглядами милую девочку Милу, внезапно оказавшуюся замужней женщиной… Их девочку, которая так радостно и с облегчением явным рыдала на плече своего… Мужа… Мужа, блядь!
Один бог знает, чего им обоим в тот момент стоило не сорваться, не начать грандиозную разборку прямо на месте! Очень хотелось!
Лично Виту дико хотелось просто вырвать Милу из лап ее… блядь… мужа… И утащить подальше.
И сделать вид, что вообще не было этой дикой сцены, этих судорожных обнимашек. Чужих лап, так по хозяйски лежащих на тонкой талии его девочки…
Удивительно, что сдержался.
Еще удивительней, что сдержался обычно вообще не сдержанный Мирка.
Они проводили взглядами счастливую воссоединившуюся пару, переглянулись…
И свалили с арены цирка, в котором, оказывается, добровольно принимали участие.
Как ни удивительно, в этот момент куда-то на задний план отошли их разногласия по поводу жизненной позиции.
Вит просто молча отдал Мирке его поясную сумку.
Прихватил с витрины бутылку коньяка и, отхлебнув из горла, в самом деле подключился к помощи другим мужикам, пробивающим путь в снегу до городской трассы.
Ее уже чистили вовсю машинами.
Мирка, молча принявший предложенное статус кво, исчез сразу, как только они дошли до трассы.
Буквально: тут был только что, снег кидал.
И вот его уже нет.
Вит лишь усмехнулся на это и яростней заработал лопатой, периодически прикладываясь к экспроприированной бутылке.
Потом он вернулся домой, допил остатки коньяка, швырнул пустую тару о стену и завалился спать.
Жизнь продолжалась, ее надо было как-то жить.
И он жил.
И даже неплохо жил.
По крайней мере, контролировал себя настолько, чтоб не выяснять место жительства милой замужней девочки Милы.
Это была совершенно лишняя информация.
Своего школьного приятеля он тоже больше не видел… И тоже был этому рад.
Отпустив вора, отдав ему его добычу, Вит пошел против своей совести, чести, можно сказать, офицерской.
Но, с другой стороны, он был не при исполнении…
Не утешение, конечно, так… фиговый листок.
Но ему было категорически похер.
От воспоминаний о том, что случилось с ними в тайфун, становилось горячо во всем теле и больно в сердце.
И меньше всего ему хотелось будить это все встречами с Миром. И, тем более, с Милой.
Хорошо, что она сто процентов жила не на его участке.
И повода зайти в ареал ее обитания у него не было.
А вот то, что Мира приняли и даже уже успели быстренько предъявить обвинение в краже и судить, стало шоком.
Вит сначала не поверил. Потом выяснил условия дела. И разозлился.
Он же отпустил этого мудака!
И не для того, чтоб тот вперся по тому же самому делу! Не для того!
Вит поднял кое-какие связи и попал в СИЗО, к Миру.
Его должны были отправить по этапу через пару дней.
И у Вита были кое-какие идеи, как задержать его здесь, на острове. И как скостить срок.
И вот теперь выясняется, что этот безумный придурок влип куда сильнее, чем предполагалось! Смертник гребанный!
Вит выдыхает, привычно беря себя в руки.
— Так… Я… Разберусь. И насчет зоны тоже.
— Если так, то , может, поживу еще… — Мир смотрит серьезно. — Спасибо. — И, через пару секунд, — зачем тебе это? Грехи замаливаешь?
— Какие, блядь, грехи еще? — злится Вит.
— Ну… Ты же милую Милу трахаешь, да?
Вит молчит, только тяжело сверлит школьного приятеля взглядом.
И тот, поняв, что что-то не так, с удивлением уточняет:
— Че? Нет, что ли? — после, найдя в лице Вита положительный ответ, тянет с огромным удивлением, — брат… Да ты — лох…
— От лоха слышу, — отворачивается Вит.
— Бля-а-а… — Мир снова треплет волосы, — да как так? Ну ладно, я… Я вперся практически сразу… Не успел просто! Но ты-то! У тебя все возможности! Все!
— А нахера? Она замужем. Счастлива.
Эти слова Вит выдавливает из себя, по прежнему не глядя на Мира.
— И чего? — искренне недоумевает тот. — Какого хера это тебе помешало? Блядь… — неверяще стонет он, — блядь… Я-то думал, что у вас все… А ты… Вот ты конь педальный…
— Сам такой. Молчал бы лучше.
— Я и молчу, у меня язык онемел, блядь, от твоей тупости.
— Ладно тебе, — примирительно говорит Вит, — нахуя ее тревожить?
— А нахуя она так сделала? Могла бы сказать, блин! Могла бы… — Мир, как всегда в последнее время, когда думает о произошедшем и о милой Миле, начинает терять адекватность, — а она! Она с этим…
— Она сделала, как сделала. — Внушительно перебивает его Вит, — не надо ее осуждать. Она — всего лишь женщина. Слабая. Испуганная.
— Ты думаешь, она с нами… — Мир подает вперед, глаза его лихорадочно блестят, — от испуга?
— Надеюсь, что нет, — тяжело роняет Вит.
Они молчат.
Смотрят друг на друга, два школьных приятеля, связанных общим прошлым, общим детством. И еще теперь кое-чем общим. Кое-кем.
И эту кое-кого из души не вытравишь. Никак не получилось. Ни у одного, ни у второго.
— Вспоминаешь ее? — шепчет Мир.
— Каждый день, — после паузы отвечает Вит, — каждый гребанный день.
— Может… Найти?
В голосе Мира надежда.
— Зачем?
— Ну… Просто узнать… Все ли у нее хорошо…
— Все хорошо.
— Ты знаешь?
— Знаю. Узнавал.
Он и в самом деле не выдержал, навел справки. Один раз.
Мила Захарова, двадцать лет. Работала продавцом в салоне одежды. Замужем.
Это было примерно через месяц после того, как тайфун накрыл остров.
И их троих.
— Ну… — выдыхает Мир, — пусть у нее все будет хорошо.
— Да, я тоже так думаю.
Они снова молчат, думая каждый о своем. И не знают, до какой степени их мысли сейчас похожи.
— Тайфун гребанный, — выдыхает, наконец, Мир, откидываясь на стуле, — голову снес, да?
— Да, — соглашается Вит, щурясь на зарешеченное окно, — тайфун снес.
Только тайфун виноват…