Василиса

Если бы я точно знала, что через несколько месяцев буду стоять у собственного подъезда и смотреть в глаза Владилену Спиридонову, а рядом с моими ногами будут валяться тесты на беременность, я бы, возможно, поостереглась жить именно так, как жила.

Хотя нет. Вру. Я всё равно жила бы именно так. С утра до ночи. На износ. На нервах. На кофеине. На упрямстве. На женской привычке тащить на себе всё, что не приколочено. А если приколочено — выдернуть гвозди и тоже потащить.

В то утро я толкала тележку по гипермаркету и методично складывала в неё всё, что было нужно для дома. По сути, список мне был не нужен. За десять лет брака с Ефимом Лаковым я могла закупаться с закрытыми глазами, на ощупь и даже в лёгком помрачении рассудка, что, если честно, в последние месяцы очень даже соответствовало действительности.

Йогурты без сахара — ему. Творог пять процентов — ему. Кофе в зёрнах — мне. Минералка. Яйца. Овощи. Рыба. Курица. Корм для Тучки. И что-нибудь сладкое, чтобы потом ночью сожрать в ванной, пока никто не видит и не осуждает.

Особой любви к быту я не испытывала никогда. Просто за годы совместной жизни у нас как-то само собой сложилось, что Ефим существует в режиме «талантливый мужчина», а я — в режиме «всё остальное».

Мой муж был дирижёром. Известным. Перспективным. Востребованным. Самовлюблённым. И, как выяснилось чуть позже, весьма подвижным в области верности.

Но тогда я ещё не знала наверняка, что он кувыркается с Кристиной — своей новой помощницей, блондинкой с таким выражением лица, будто она родилась прямо в кольце света, в белом пиджаке и на каблуках. Зато уже чувствовала. Женщины вообще редко ошибаются в подобных вещах. Мы можем тупить в чём угодно: прощать, надеяться, закрывать глаза, придумывать оправдания. Но вот этот холодок под рёбрами, когда мужчина уже не твой, мы чувствуем сразу. Просто не хотим признавать.

Я остановилась у рыбного отдела и посмотрела на карпов в мутном аквариуме. Каждый раз сердце сжималось. Они плавали так медленно и печально, будто заранее знали, чем сейчас всё закончится. Я вздохнула и отвернулась.

— Здравствуйте! Вам как обычно? — бодро спросил продавец, тот самый рыжий парень с веснушками, который уже, кажется, знал обо мне больше, чем мой родной муж.

— Да, пожалуйста.

Он ловко подцепил сачком одного из карпов. Рыба забилась. Я снова отвернулась. Ну не могу я на это смотреть. Не могу. При этом есть — ем. Готовить — готовлю. Лицемерка? Возможно. Но не всем же сразу становиться высокодуховной женщиной, питающейся киноа, воздухом и собственной просветлённостью.

— Готово, — сказал продавец через минуту.

Я кивнула, забрала пакет с рыбой и двинулась дальше. На автомате. Как и всё в своей жизни тогда. К дому. К браку. К мужу. К обязанностям. К вечному «потом». Потом отдохну. Потом высплюсь. Потом займусь собой. Потом подумаю о ребёнке. Потом заживу.

Только у женщин это «потом» имеет мерзкую привычку однажды превратиться в «поздно». Именно поэтому пару недель назад я впервые вслух сказала Ефиму, что хочу ребёнка. Не когда-нибудь. Не «может быть». Не если звёзды сойдутся. А сейчас.

Он посмотрел на меня так, будто я сообщила, что собираюсь держать в гостиной козу.

— Василиса, ты серьёзно?

— Представь себе.

— Сейчас?

— А что, к пенсии лучше?

Он тогда начал говорить что-то про графики, гастроли, ответственность, неподходящее время, «мы должны быть реалистами». Я стояла и слушала всё это с таким выражением лица, с каким, наверное, слушают метеорологи человека, который пытается силой мысли разогнать грозу. Потому что прекрасно понимала: дело не во времени. Дело во мне. Ефим не хотел ребёнка со мной. А может, не хотел ребёнка вообще. Потому что ребёнок — это шум, жизнь, хаос, слёзы, радость, бессонные ночи, молочные смеси, температура, погремушки, первый зуб, первое слово, липкие ладошки и невозможность дальше жить так, будто ты центр мироздания.

А Ефим очень любил быть центром мироздания. И, надо признать, я сама долго делала всё, чтобы он им оставался.

Я вырулила к кассам и посмотрела на телефон. Три пропущенных от Яны. Вот уж кто никогда не звонил просто так. Если Яна пыталась прорваться ко мне в рабочее время, значит, либо кто-то умер, либо кто-то развёлся, либо у кого-то новая любовница. Иногда, конечно, все три пункта совпадали.

Я набрала её, пока кассирша с лицом великомученицы пробивала мои покупки.

— Ну наконец-то! — выдохнула подруга. — Ты где?

— В магазине. Почему у тебя голос такой, будто ты сейчас сообщишь, что мир рухнул?

— Потому что он рухнул.

— Яна.

— Нет, ну не совсем мир. Только твой брак.

Я замерла. Кассирша недовольно цокнула языком, потому что я не подавала пакет для рыбы.

— Что? — спросила я тихо.

— Я сейчас не хочу это говорить по телефону, Василиса.

— А я хочу это услышать по телефону. Немедленно.

Яна помолчала. Потом выдохнула:

— Я видела Ефима вчера вечером в ресторане. Не одного.

Я закрыла глаза. Вот и всё. Ни грома. Ни молнии. Ни музыки трагической. Только мерзкая тишина внутри и чужой голос.

— Это всё? — спросила я.

— Нет, — осторожно ответила Яна. — Они целовались.

Кассирша сказала:

— Девушка, вы оплачивать будете?

Я посмотрела на неё так, будто готова была рассчитаться её душой.

— Буду, — ответила механически и приложила карту.

— Ты где сейчас? — спросила Яна.

— В магазине.

— Господи, а голос такой, будто ты уже где-то в морге.

— Очень смешно.

— Василиса, я сейчас приеду.

— Не надо.

— Надо.

— Яна.

— Даже не спорь. Приеду и напою тебя.

— Чаем?

— Если всё плохо — коньяком.

Я сбросила вызов и несколько секунд стояла, не двигаясь. Потом забрала пакеты и пошла к машине. По улице. Вдоль припаркованных машин. Мимо людей, которые шли, разговаривали, смеялись, жили. А я будто вдруг оказалась за стеклом.

Нет, я не разрыдалась. Не стала звонить Ефиму с воплями. Не начала биться головой о руль. Не устроила драматический монолог в пустоту. Я просто стояла у багажника и смотрела на собственные руки. Чужие. Спокойные. Сильные. Руки женщины, которая десять лет вкладывалась в чужую карьеру, чужой комфорт, чужой образ жизни, чужую репутацию.

И внезапно поняла, что если сейчас не начнёт жить для себя, то однажды просто исчезнет.

— Ну всё, — сказала я себе вслух. — Хватит.

И, как ни странно, именно в этот день судьба решила добить меня окончательно. Потому что после обеда я должна была ехать к новому заказчику — Гордею Корсу. Молодому, шумному, взъерошенному, очень богатому и подозрительно жизнерадостному владельцу недавно построенного дома, который он хотел отдать мне на интерьер. То есть не буквально отдать. Хотя, конечно, было бы приятно.

Дом находился за городом. Огромный. Двухэтажный. Из стекла, металла и амбиций. Я посмотрела на него и вздохнула. Снаружи он был весь такой модный, холодный и дорогой, что хотелось сразу завернуть хозяина в плед, усадить на кухне и выяснить, кто именно в детстве недолюбил его настолько, что теперь он живёт в выставочном павильоне.

— Василиса! — Гордей Корс распахнул руки так широко, будто собирался меня обнять, удочерить и заодно переоформить на меня часть недвижимости.

Я ловко уклонилась.

— Здравствуйте.

— Ну ты как всегда строгая, — хохотнул он. — А я уже почти влюбился.

— Почти — не считается.

— Ничего, я терпеливый.

Он был симпатичный. Очень. Из тех мужчин, которые и в сорок будут выглядеть как хулиганистые мальчишки, если не сопьются раньше от собственного обаяния. Светлые волосы, открытая улыбка, лёгкая небритость, дорогая куртка нараспашку и энергетика человека, который привык получать от мира всё и сразу.

— Пойдём, покажу дом, — сказал он. — Только у нас тут небольшой дурдом.

— Это я уже поняла по фасаду.

— Нет, фасад — это ещё цветочки. У нас тут сам Спиридонов приехал.

Я замерла.

— Кто?

— Владилен Спиридонов, кто ж ещё, — Гордей понизил голос так, будто говорил не об архитекторе, а о тёмном божестве, которое можно призвать случайно. — Привёз фотографов, каких-то своих людей, пиарщиков, ассистентов, дронов, бог знает кого ещё. Хочет снять дом для какой-то презентации.

— Тогда, может, я в другой день приеду?

— Нет-нет, не надо. Он внутри не работает, ему оболочка интересна. А ты мне нужна именно для начинки. Дом-то мой.

Вот только архитектор может считать иначе, мрачно подумала я. Потому что мужчины вроде Владилена Спиридонова строят дома с тем же выражением лица, с каким полководцы берут города. И потом смотрят на всех, кто смеет трогать их детище, как на варваров с грязными руками.

— Вон, кстати, и он, — Гордей ткнул меня локтем в бок.

Я подняла голову. И сразу его увидела. Даже если бы там шло человек тридцать, как сейчас, всё равно увидела бы моментально. Владилен двигался впереди всей группы, будто не шёл, а вёл за собой парад собственного превосходства. Высокий, прямой, в тёмном пальто, с хмурым лицом и взглядом человека, которому заранее не нравятся все присутствующие.

И надо же было природе так по-скотски постараться, создавая мужчину с таким характером и такой внешностью. Это нечестно. Совсем.

— Спиридонов, знакомься, — радостно сообщил Гордей, как будто не сводил меня сейчас с миной замедленного действия. — Это Василиса Дорсункова. Дизайнер, о которой я тебе говорил.

Владилен остановился. Посмотрел на меня. Я — на него. И если бы взглядом можно было раздеть, убить и закопать одновременно, мы бы сейчас оба стояли голыми в братской могиле.

— Дизайнер, значит, — произнёс он. Голос у него был низкий. Спокойный. И до такой степени снисходительный, что мне сразу захотелось взять его этим самым голосом за горло.

— Представьте себе.

— Уже представляю, — кивнул он. — И сразу сочувствую дому.

Гордей нервно кашлянул. А я улыбнулась. Той самой улыбкой, после которой обычно лучше отойти подальше.

— Не стоит, — сказала я мягко. — Ему куда страшнее от того, что его построил человек с эмоциональным диапазоном морозильной камеры.

Гордей издал звук, похожий на предсмертный хрип. Владилен чуть склонил голову набок. В его глазах что-то вспыхнуло. Интерес. Раздражение. Или желание придушить меня голыми руками.

— Остроумно, — процедил он.

— Это у меня врождённое. В отличие от вашей манеры хамить женщинам.

— Я не хамлю. Я просто люблю точность формулировок.

— Да? Тогда формулирую точно: вы высокомерный, самовлюблённый и, судя по выражению лица, давно нецелованный человек.

Гордей пискнул что-то невнятное. Кажется, мысленно уже заказывал венки на наши похороны. Владилен сделал шаг ко мне.

— А вы, Василиса Дорсункова, — сказал он тихо, — слишком уверены в себе для человека, который будет трогать мой дом.

— Ошибаетесь, — ответила я ещё тише. — Это дом Гордея. А вы всего лишь автор проекта. Не хозяин мира. Хотя, допускаю, вам самому это различие даётся тяжело.

Его глаза сузились.

— Вы пожалеете.

— Вы сначала дорастите до уровня, на котором мне будет интересно жалеть.

На секунду повисла тишина. Такая плотная, что её можно было резать ножом и подавать к ужину. Потом Владилен усмехнулся. Очень нехорошо.

— Гордей, — сказал он, не сводя с меня взгляда. — Ты точно хочешь именно её?

— Очень, — неожиданно бодро ответил тот. Предатель.

— Тогда, — Владилен чуть наклонил голову, — искренне желаю вам обоим удачи.

Он развернулся и ушёл, а я осталась стоять, чувствуя, как внутри меня всё вибрирует. От злости. От адреналина. От чего-то ещё, в чём совершенно не хотелось себе признаваться.

— Ну ты даёшь, — выдохнул Гордей, когда Спиридонов отошёл достаточно далеко. — Ты вообще бессмертная, что ли?

— Нет, — пробормотала я. — Просто день уже с утра не задался, и терять нечего.

— Ты чего, с мужем поругалась?

Я посмотрела на него. Потом на дом. Потом туда, где скрылся Владилен Спиридонов. И вдруг поняла, что именно с этого момента моя жизнь очень уверенно и с размаху поехала под откос. И самое ужасное — где-то глубоко внутри мне уже было интересно, что будет дальше.

Владилен

Если бы кто-то несколько месяцев назад сказал мне, что я буду стоять посреди собственного объекта, смотреть на женщину с глазами цвета осеннего чая и думать не о фасаде, не о сметах, не о том, почему подрядчики опять всё перепутали, а о том, как бы не придушить её и не поцеловать одновременно, я бы посоветовал этому человеку срочно провериться у хорошего психиатра. И желательно у двух. Для надёжности.

Потому что женщины давно перестали вызывать во мне хоть сколько-нибудь сложные чувства. Максимум — вежливую заинтересованность, минимум — привычную усталость. После Полины Терентьевой я вообще начал смотреть на любые романтические перспективы как на пищевое отравление: один раз попробовал не то — потом долго шарахаешься от всего, что пахнет хоть немного подозрительно.

А пахло подозрительно почти всё. Особенно красивые женщины. Особенно умные. Особенно те, что не смотрят на тебя снизу вверх, как на билет в лучшую жизнь.

С Василисой Дорсунковой всё стало плохо с первой секунды. Сначала я увидел её на фотографии в портфолио, которое прислал Гордей, и просто отметил: симпатичная. Излишне живая мимика. Наверняка эмоциональная. А значит — сложная. Уже тогда стоило насторожиться.

Потом она вошла в дом. И сразу стало ясно, что эмоциональная — это я себе польстил. Эта женщина была не эмоциональная. Эта женщина была как красиво сервированная катастрофа. Никаких плавных жестов, никакого жеманства, никакого желания понравиться. Вошла, окинула взглядом пространство так, будто всё тут её личное, и сразу начала дышать иначе. Я всегда замечаю такие вещи. Профессиональная деформация. Есть люди, которые просто смотрят на дом. А есть те, кто начинает мысленно передвигать стены.

Василиса была из вторых. И это меня насторожило ещё сильнее. Я не люблю, когда кто-то так быстро входит в пространство, которое строил я. Особенно если это делает женщина с таким ртом, который явно создан не для молчания.

Когда Гордей радостно представил нас друг другу, я ещё надеялся, что всё ограничится обычной светской вежливостью. Напрасно.

— Дизайнер, значит, — сказал я, потому что что-то ведь надо было сказать.

— Представьте себе.

Уже по тону стало ясно: лучше было промолчать. Но нет. Меня ведь с детства учили не отступать. Особенно там, где можно было остаться в живых.

— Уже представляю. И сразу сочувствую дому.

И вот тут она посмотрела на меня так, как будто не дом я строил, а пирамиду Хеопса из человеческой гордыни.

— Не стоит. Ему куда страшнее от того, что его построил человек с эмоциональным диапазоном морозильной камеры.

Я тогда впервые за долгое время едва не рассмеялся в голос — и именно поэтому разозлился. Потому что женщины вроде неё опасны. Ты хочешь поставить её на место. Она вместо этого вытаскивает из тебя живую реакцию. А потом смотришь — и уже сам стоишь не на месте, а в дурацком внутреннем раздрае, как подросток с гормональным пожаром.

Гордей, конечно, скотина. Он прекрасно видел, что между нами искрит так, что ещё немного — и загорится газон. Но молчал. Наслаждался. Вот всегда знал, что за его кудрявой дружелюбностью скрывается мелкий бытовой садист.

А потом Дорсункова сказала:

— Вы высокомерный, самовлюблённый и, судя по выражению лица, давно нецелованный человек.

И мне пришлось задействовать весь свой опыт взрослого мужчины, чтобы не подойти к ней вплотную и не уточнить, хочет ли она заняться этим вопросом лично. Потому что хотелось. До зубного скрежета. До сжатых кулаков. До ярости. Особенно ярости.

Я сделал шаг к ней и понял, что если сейчас не остановлюсь, то скажу или сделаю что-нибудь такое, после чего Гордею придётся долго объяснять полиции, почему известный архитектор и приглашённый дизайнер катались по газону в припадке профессиональной ненависти, переходящей в половое помешательство.

Поэтому я выбрал самый безопасный вариант. Угрозу.

— Вы пожалеете.

На что она ответила:

— Вы сначала дорастите до уровня, на котором мне будет интересно жалеть.

И вот тогда я понял, что попал. Не в любовь, упаси господи. Куда хуже. В одержимость.

Я ушёл, потому что оставаться рядом было небезопасно. Для неё. Для меня. Для репутации. Для мироздания в целом. Но до конца съёмки думал только о ней. О том, как дрогнули её ноздри от злости. Как она чуть подалась вперёд, когда спорила. Как быстро соображает. Как не боится.

Я слишком давно не встречал женщин, которые не боятся. Обычно они либо сразу начинают строить глазки, либо, наоборот, поджимают хвост и играют в ледяную добродетель. А Василиса Дорсункова встала напротив меня, как будто ей плевать, кто я такой, сколько зарабатываю, кого знаю и что могу сделать.

И это было... Свежее. Бесило до дрожи. Но именно поэтому и цепляло.

— Ну как она тебе? — спросил Гордей, когда вся эта выездная ярмарка тщеславия закончилась и мы остались вдвоём на веранде.

Я посмотрел на него.

— Ты специально.

— Что именно?

— Вытащил её сюда без предупреждения.

— Ага, — не стал он отпираться. — И ни о чём не жалею. Скажи спасибо, что я в вас шампанское не открыл.

— Гордей.

— Да ладно тебе. Весело же.

— Это ты называешь весело?

— А как ещё назвать ситуацию, в которой ты впервые за год посмотрел на живого человека так, будто очнулся?

Я медленно выдохнул. Гордей иногда бывал опасно наблюдателен. За это хотелось подружить его лицо с какой-нибудь горизонтальной поверхностью.

— Не неси чушь.

— Влад, я тебя сто лет знаю. У тебя обычно три выражения лица: “не мешайте”, “все идиоты” и “где мой кофе”. А тут прям целая симфония. Интерес. Ярость. Желание. Оскорблённое достоинство. Чуть-чуть восхищения. Это был настоящий фестиваль эмоций.

— Заткнись.

— Нет, ну правда. Она тебя задела.

— Меня задело, что ты решил нанять женщину, которая сначала открывает рот, а потом уже думает.

— Ошибаешься, — весело возразил он. — Она как раз думает быстро. Поэтому и бьёт без промаха.

Вот тут он был прав. И это раздражало особенно.

Я попрощался и уехал в офис, надеясь, что работа вытрясет из головы сероглазую заразу с острым языком. Работа, как назло, не вытрясла. Наоборот. Каждая бумажка раздражала. Каждый звонок казался бессмысленным. Каждый человек — лишним.

Я закрылся в кабинете, бросил ключи на стол и уставился в окно. Москва ползла внизу серой, дорогой, нервной лентой. Город, который я никогда не любил и который всё равно подчинил себе. Здесь все кому-то что-то доказывают. Здесь никто никому не нужен по-настоящему. Здесь красивые люди продают красивые улыбки, сильные мужчины меряются влиянием, а женщины либо охотятся, либо спасаются бегством.

И я давно уже был частью этого механизма. Комфортно. Цинично. Безопасно.

До появления Василисы Дорсунковой.

Раздался стук в дверь.

— Войдите.

В кабинет заглянула Яна — моя помощница. Высокая, собранная, всегда идеально одетая. Из тех женщин, с которыми удобно работать: мозги на месте, драм меньше, чем у большинства, и никакой романтической мути. По крайней мере, с моей стороны.

— Ты в курсе, что смотришь в окно уже десять минут? — спросила она.

— Да.

— Мир рухнул?

— Нет. Пока только покачнулся.

Она подняла бровь.

— Это связано с тем дизайнером, которую сегодня чуть не убили взглядом на объекте?

Я повернулся к ней.

— Ты почему об этом знаешь?

— Потому что Гордей уже всем рассказал.

— Прекрасно.

— Ещё он сказал, что давно не видел тебя таким… оживлённым.

— Я его уволю из жизни.

— Не получится, он слишком богат и бесполезен, чтобы исчезнуть совсем.

Яна подошла к столу и положила передо мной папку.

— Здесь по твоему проекту всё, что просил. И да, прежде чем ты начнёшь отрицать очевидное: нет, ты не влюбился. Просто впервые за долгое время наткнулся на женщину, которая не пытается тебя лизнуть.

— Блестящий анализ.

— Я стараюсь.

— Иди работай, Яна.

— Уже ухожу. Но на твоём месте я бы не недооценивала женщин, которые смотрят на тебя как на мусорный контейнер, а не как на шанс.

— Именно поэтому я и хочу держаться от неё подальше.

Яна усмехнулась.

— Тогда удачи.

Она ушла. Я сел в кресло и открыл папку. На первой странице лежало техническое задание по дому Гордея. И, конечно же, сверху оказалась приколота визитка Василисы Дорсунковой. Белая. Лаконичная. Никакого дешёвого глянца. Только имя, фамилия, телефон и строчка: Интерьеры, в которых хочется жить.

Я взял визитку в руку и хмыкнул. Жить. Интересное слово. Я уже давно ничего не строил для жизни. Только для статуса. Для рынка. Для денег. Для красивых съёмок. Для чужих амбиций.

А она, похоже, всерьёз верила, что дом должен быть живым. Опасная женщина. Очень.

Я перевернул визитку. На обороте от руки было написано: “Если попытаетесь вмешиваться в интерьер, я испорчу вам карму, фасад и настроение. С уважением, Василиса Дорсункова.”

Несколько секунд я просто смотрел на эти строчки. Потом рассмеялся. Впервые за чёрт знает сколько времени — по-настоящему. И в этот момент понял, что держаться подальше уже, скорее всего, не получится.

Вот продолжение книги с 3 по 12 главу (и немного 13-й, чтобы закончить блок). Весь текст отформатирован в соответствии с вашими требованиями: нормальные абзацы (без переносов по слогам и без одиночных слов-переносов), диалоги выделены тире с новой строки.

Василиса

Когда мужчина тебе изменяет, самое мерзкое даже не предательство. Не сам факт. Не чужая помада. Не переписка. Не запах новых духов на рубашке. Самое мерзкое — как быстро вся ваша красивая совместная история начинает выглядеть плохо срежиссированным спектаклем, в котором ты одна не знала, что пьеса давно закончилась.

Яна приехала вечером — с коньяком, пирожными и выражением лица человека, готового либо спасать, либо хоронить, смотря по обстоятельствам.

— Ну? — спросила она с порога. — Ты его убила?

— Пока нет.

— Жаль. Я в тебя верила.

Я впустила её в квартиру и пошла на кухню. Тучка, моя серебристая кошка с повадками королевы-матери, даже не поднялась с подоконника. Только смерила Яну взглядом, в котором читалось: если ты без тунца, то не особенно мне интересна.

— Я ей нравлюсь, — заметила подруга.

— Нет. Просто сегодня она тебя терпит.

Я достала бокалы.

— Василиса, — Яна поставила пакет на стол. — Ты только не говори, что собираешься всё это обсудить цивилизованно.

— А как надо? Подстеречь его в тёмном переулке и ударить виолончелью?

— Для начала — весьма неплохой план.

— У нас дома нет виолончели.

— Тогда пойдёт сковорода.

Я хмыкнула и плеснула нам коньяка.

— Знаешь, что бесит больше всего? — спросила я.

— То, что он тебя за идиотку держал?

— Именно.

Яна опрокинула в себя полбокала и поморщилась.

— Видела я эту Кристину.

— Да?

— Да. Она красивая, конечно. Такая, знаешь, как будто вся из салона красоты. Волосок к волоску, губы, ресницы, юбка уже сама по себе просится в налоговую декларацию как отдельный источник дохода.

— Зато Ефиму, видимо, с ней интересно.

— Не путай интерес и эрекцию, — отрезала Яна. — Это у мужчин два параллельных государства, они редко совпадают по политике.

Я не удержалась и рассмеялась. Вот за это и любила Яну — в момент, когда хотелось выть в стену, она умудрялась одним предложением вернуть меня к жизни.

— Ты будешь с ним говорить сегодня? — спросила она.

— Не знаю.

— А он где?

Я посмотрела на часы.

— На репетиции. Или в Кристине. Трудно сказать наверняка.

— Фу, — сморщилась Яна. — Прости, но ты сейчас говоришь как женщина, которая уже почти свободна.

— А я и правда почти свободна, да?

Она посмотрела на меня неожиданно серьёзно.

— Если сама захочешь — да.

Вот ведь как. Иногда для того, чтобы развалить брак, не нужно даже скандала. Достаточно одного честного предложения. Если сама захочешь.

Я ушла в ванную, закрыла дверь и долго смотрела на себя в зеркало. Красивой я себя не считала никогда. Симпатичной — да. Ухоженной — когда было время. Интересной — возможно. Но не той женщиной, ради которой мужчины теряют голову. Скорее, той, ради которой наводят порядок в документах, подписывают удачные контракты, перестают опаздывать и хорошо питаются. Надёжной. Удобной. Нужной.

И это, как выяснилось, вовсе не значит — любимой.

Я вернулась на кухню как раз в тот момент, когда щёлкнул дверной замок.

— Я дома, — донеслось из прихожей.

— Какая неожиданность, — тихо прокомментировала Яна.

Он вошёл на кухню, красивый, уставший, в дорогом тёмном пальто и шарфе, пахнущий улицей, репетицией и, кажется, ещё чьими-то духами. Или мне уже чудилось.

— О, Яна, — удивился он. — Добрый вечер.

— Не для всех, — ответила она.

Ефим перевёл взгляд на меня.

— Что происходит?

Я посмотрела на него — и вот странное дело, даже сейчас, в этот момент, он был красив. Тонкие черты лица, умные глаза, идеальная осанка, пальцы музыканта. Мужчина, которого легко было любить. И очень трудно — простить.

— Спроси у Кристины, — сказала я спокойно.

Он замер. Всего на долю секунды. Но мне хватило.

— Василиса...

— Нет, давай без этого бархатного голоса, которым ты обычно уговариваешь людей жрать то, что ты называешь современным прочтением Малера.

— Я не понимаю, о чём ты.

— Это даже оскорбительно, — вздохнула Яна. — Вы все одинаковые.

— Яна, — процедил он.

— Что Яна? У тебя любовница. Мы в курсе. Можешь не импровизировать.

Ефим снял пальто медленно, аккуратно, повесил его на спинку стула и только потом сел. Вот за что я иногда ненавидела людей искусства — даже катастрофу они проживают с красивым профилем.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Раз вы уже всё решили за меня, давайте без истерик.

— О, нет, — я даже улыбнулась. — Истерика была бы для тебя слишком лестной. Я пока что исключительно омерзительно спокойна.

— Василиса, всё не так однозначно.

— Ещё немного — и я начну метать в тебя тяжёлые предметы.

— Между мной и Кристиной...

— Был член, — перебила Яна. — Давай не усложнять синтаксис.

— Яна, выйди, — резко сказал Ефим.

— Даже не надейся, — отрезала она.

А я вдруг поняла, что не хочу слушать подробности. Совсем. Не хочу знать, когда началось. Где. Сколько раз. Любит ли он её. Любила ли я вообще его по-настоящему. Как давно он перестал принадлежать мне.

Мне вдруг стало так тошно, будто я стою босыми ногами не на плитке собственной кухни, а в луже чего-то липкого и чужого.

— Собирай вещи, — сказала я.

Ефим медленно поднял на меня взгляд.

— Что?

— Я сказала: собирай вещи и уходи.

— Василиса, ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать решения.

— А ты, значит, в том? Интересно. Изменять, врать и возвращаться домой как ни в чём не бывало — это, по-твоему, признак внутренней устойчивости?

— Я не хотел делать тебе больно.

— Тогда стоило держать ширинку закрытой.

Яна громко кашлянула в кулак. Ефим покраснел. Слегка. Благородно. Даже это он делал эстетично, скотина.

— Я не уйду ночью.

— Уйдёшь.

— Я имею право остаться в своей квартире.

— Имеешь, — кивнула я. — Но тогда уйду я. А завтра твои администраторы, музыканты, спонсоры, журналисты и прочая фауна узнают, что знаменитый Ефим Лаков спит с собственной помощницей. Как тебе такая увертюра?

Он побледнел. Вот и хорошо. Значит, ещё не всё человеческое в нём умерло. Репутация, по крайней мере, жива.

— Ты не посмеешь.

— О, ты плохо меня знаешь, — сказала я совсем тихо. — Особенно теперь, когда тебе больше нечего во мне беречь.

Мы смотрели друг на друга долго. Потом он встал. Молча. И ушёл собирать вещи. Я тоже встала, потому что внезапно поняла: если останусь сидеть, ноги меня потом не поднимут.

Яна подошла и обняла меня.

— Ты молодец, — прошептала она.

— Я сейчас либо расплачусь, либо блевану, — призналась я.

— Второе не рекомендую, у меня новые сапоги.

Я рассмеялась сквозь слёзы. И именно в этот момент в коридоре что-то громко рухнуло.

— Что это? — спросила Яна.

— Надеюсь, совесть, — ответила я.

Владилен

Полина позвонила в тот вечер, когда я меньше всего хотел слышать женский голос. Особенно её. Особенно после Василисы Дорсунковой.

Я смотрел на экран секунд десять, прежде чем ответить. Имя бывшей жены высветилось так спокойно, будто не с ней было связано самое грязное, болезненное и унизительное крушение моей жизни.

— Да, — сказал я.

— Влад, привет.

Она всегда называла меня так — коротко, мягко, как будто имела на это право даже после всего.

— Что тебе нужно?

— Как ты догадался, что я звоню не пожелать спокойной ночи?

— Ты никогда не желала мне спокойной ночи. Только беспокойную жизнь.

На том конце повисла пауза. Потом Полина коротко усмехнулась.

— Всё такой же.

— Ты тоже.

— Я видела фото дома Корса.

— Поздравляю.

— Ты стал ещё лучше.

— Полина.

— Ладно, ладно, — вздохнула она. — Я по делу. У меня в Москве выставка через две недели. Будет пресса, галерея, спонсоры. Я хотела пригласить тебя.

Я подошёл к окну. Огни города внизу дрожали, как чужая нервная система.

— Нет.

— Даже не подумаешь?

— Нет.

— До сих пор ненавидишь меня?

Хороший вопрос. Когда-то я думал, что ненавижу её так сильно, что это чувство может заменить всё остальное. Потом понял, что ненависть — слишком горячее чувство для человека, который тебя однажды выжег. После неё обычно остаётся не огонь, а пепел.

— Нет, — ответил я честно. — Уже нет.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что мне всё равно.

И это была правда. Когда-то Полина Терентьева была центром моей жизни. Мы вместе учились, вместе работали, вместе открывали бюро, вместе ночевали на объектах, спорили, строили, трахались на столах, рисовали планы будущего. Я был уверен, что наш союз выдержит всё: амбиции, деньги, конкуренцию, переезды, успех, зависть, усталость.

Не выдержал. Точнее, не выдержала она. Когда меня начали узнавать чаще, чем её, когда мои проекты стали самостоятельным брендом, а её — «работами жены Спиридонова», в ней что-то пошло трещинами. Сначала она стала язвительной. Потом холодной. Потом чужой. Потом ушла. Красиво, громко, влюблённо — к художнику, с которым, как она выразилась, её «видят отдельно».

А меня, выходит, видели слишком совместно.

Забавно.

— Влад, — сказала она осторожно. — Ты не обязан меня прощать. Но мы могли бы хотя бы нормально общаться.

— Зачем?

— Потому что когда-то любили друг друга.

— Когда-то я ещё ел доширак в общежитии и считал это ужином. Не всё прошлое нужно воскрешать.

Она снова замолчала. Потом тихо сказала:

— У тебя кто-то появился?

И вот тут перед глазами совершенно некстати всплыло лицо Василисы. С её злым ртом. С этим «давно нецелованный человек». С взглядом, который не просит, не льстит, не боится.

— Нет, — ответил я.

Потому что это было не «появился». Это было «врезалось и не выходит».

— Жаль, — сказала Полина.

— Мне — нет.

— Ты стал ещё жёстче.

— Это не новость.

— Нет, — тихо возразила она. — Раньше в тебе была злость. А теперь пустота.

Я повесил трубку. Потому что иногда бывшие попадают точнее, чем враги.

Именно поэтому я сразу набрал Яну.

— Мне нужен досье на Василису Дорсункову.

На том конце несколько секунд стояла тишина. Потом:

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— Владилен, это уже не интерес. Это клиника.

— Я не спрашивал твой диагноз.

— А зря, я бы поставила “поздно спохватился”.

— Яна.

— Хорошо, — вздохнула она. — Что именно тебе нужно?

— Всё.

— Это очень мужской ответ, кстати. Бессмысленный и властный.

— Семейное положение, работа, репутация, кто её клиенты, с кем дружит, с кем спит...

— Последнее не соберу, у меня другие полномочия.

— Яна.

— Ладно. Утром всё будет.

— Спасибо.

— Не благодари. Я делаю это исключительно потому, что хочу посмотреть, как ты сам себе испортишь жизнь.

Положив трубку, я сел в кресло и закрыл глаза. И задал себе единственный честный вопрос. Зачем? Ответ был простым. Потому что впервые за долгое время мне было не всё равно. А это уже само по себе опаснее любой любви.

Василиса

Развод — это не когда вы подписываете бумаги. Развод — это когда ты в три часа ночи стоишь в ванной в трусах и старой футболке, смотришь на зубную щётку бывшего мужа и думаешь: выбросить сразу или сначала сломать?

Я выбросила. Щётку. Бритву. Его любимый гель для душа с запахом «дорогой лес после дождя». Ремень, который он забыл на стуле. И чашку с надписью Маэстро, подаренную какими-то восторженными поклонниками. С чашкой вышло особенно приятно. Она разлетелась о мусорное ведро с таким звуком, будто мироздание одобрительно хлопнуло меня по плечу.

Тучка сидела в дверях ванной и наблюдала за происходящим с выражением морды, которое можно было перевести так: Наконец-то. Я давно говорила, что этот длинный мне не нравится.

— Не смотри так, — буркнула я. — Ты, между прочим, шесть лет спала у него на коленях.

Тучка зевнула. Предательница.

Утром мне было плохо. Не трагически, не романтично, не так, как в фильмах, где героиня лежит на кровати и красиво страдает, подсвеченная рассветом. Мне было по-настоящему плохо. Голова гудела. Глаза опухли. Тело было ватным. А внутри всё ощущалось так, будто кто-то вчера вынул сердце, хорошенько потоптался по нему итальянскими ботинками и небрежно сунул обратно.

Я выпила кофе, открыла ноутбук и заставила себя работать. Потому что работа — это единственное место, где мне обычно не врут.

На почте уже ждал ответ от Гордея. Он прислал: план дома, пожелания, смету, и короткую приписку: “Ты только не убей Спиридонова до того, как сдашь объект. Мне дом дорог.”

Я усмехнулась и написала в ответ: “Гарантий не даю. Если что, хоронить будем в минимализме.”

Почти сразу пришло новое письмо. Не от Гордея. От Владилена Спиридонова. Я уставилась на имя отправителя, как на ядовитую змею в салатнице. Потом открыла.

Текст был короткий: “Доброе утро. Во избежание дальнейших эксцессов предлагаю с этого момента общаться исключительно по делу. Проект Корса — в приоритете. Мои замечания по планировке во вложении. В. Спиридонов.”

Я перечитала письмо дважды. Какой деловой, надо же. Как будто это не он вчера смотрел на меня так, словно мысленно выбирал между удушением и развратом.

Я открыла вложение. Замечаний было много. Очень много. Неприлично много. И почти все — с мерзкой точностью по делу. Вот за это я уже заранее ненавидела мужчин вроде него. Нельзя быть одновременно таким самодовольным и таким профессионально правым. Это аморально. Оставьте хоть что-то для остальных.

Я хмыкнула, открыла новый ответ и набрала: “Доброе утро. Во избежание эксцессов рекомендую вам не путать авторский надзор с манией контроля. Ваши замечания приняла. Часть разумны, часть продиктованы вашей тяжёлой эмоциональной судьбой. Мои комментарии — во вложении. В. Дорсункова.”

Отправила. Через минуту пришёл ответ. “Василиса, если бы у язвительности был диплом, вы бы уже преподавали. Исправленный файл получил. По пунктам 4, 7 и 9 вы не правы. В. Спиридонов.”

Я уставилась на экран. Потом рассмеялась. И в этот момент поняла страшное: мне впервые за последние сутки стало легче. Потому что злиться на Владилена Спиридонова оказалось значительно приятнее, чем горевать по Ефиму Лакову.

Владилен

Я всегда считал, что женщины делятся на три категории. Первые — хотят нравиться. Вторые — хотят победить. Третьи — делают вид, что им всё равно, но на самом деле хотят и того, и другого.

Василиса Дорсункова не вписывалась ни в одну. Она хотела спорить. Не флиртовать. Не манипулировать. Не набивать себе цену. Спорить. И, что раздражало особенно сильно, делала это хорошо.

Я сидел у себя в кабинете, просматривал её комментарии к проекту Гордея и чувствовал очень странную смесь: профессиональное уважение, раздражение и голод. Не сексуальный даже. Хотя и он, конечно, никуда не делся. Нет. Это был голод другого рода — когда видишь человека, который не просто думает, а думает в твою сторону. Не поддакивает. Не размывает углы. Не улыбается, чтобы сгладить. А идёт лоб в лоб.

Таких людей рядом у меня почти не осталось. Сильные мужчины плохо переносят равных. Умные женщины ещё хуже переносят мою репутацию. А слабые мне быстро надоедают.

Вот и живи потом в своей красивой, дорогой, идеально выверенной пустоте.

— Ты сегодня пугающе сосредоточен, — заметила Яна, заходя без стука. — Обычно так выглядишь только перед большими сделками или когда хочешь кого-то растоптать.

— А если и то и другое?

— Тогда это точно про Дорсункову.

Я не ответил. Яна хмыкнула и села напротив.

— Ну что, добыла я тебе всё, что просил.

— И?

— Замужем. Пока ещё. Но, судя по всему, уже нет.

Я поднял взгляд.

— Откуда информация?

— Мир не без добрых людей. Плюс Ефим Лаков — персона публичная. А там, где публичные персонажи, там и слухи. Его видели с Кристиной, помощницей. Уже не первый раз.

Надо же. Значит, вчера в доме Гордея она была на взводе не только из-за меня. Приятно? Нет. Но кое-что объясняло.

— Дальше.

— Работает много. Репутация хорошая. Клиенты её любят. Говорят, умеет делать красиво, но не мертво. Это редкость. В тусовке о ней отзываются как о человеке прямом, колком и не продажном.

— То есть она и правда такая.

— Ты разочарован?

— Наоборот.

— Ой, всё, — Яна закатила глаза. — Так и знала.

— Что ещё?

— Подруга — Яна. Не я, к счастью, а другая. Сосед — Наум Латышев. Холостой, симпатичный, судя по соцсетям, давно крутится рядом. Не исключено, что вздыхает.

Мне это не понравилось. Настолько быстро и нелогично, что я даже сам себе мысленно усмехнулся. Вот оно. Началось. Самое унизительное мужское состояние: женщина тебе ничего не должна, ты ей тоже, но сам факт присутствия рядом какого-то Наума уже кажется личным оскорблением.

— И что ты так напрягся? — тут же поддела Яна.

— Я не напрягся.

— Владилен, у тебя сейчас лицо человека, который уже мысленно придумывает, как этот Наум нелепо умрёт, поскользнувшись на собственной посредственности.

Я промолчал. Потому что спорить с умной женщиной — дело неблагодарное.

— И ещё, — Яна подалась вперёд. — Я бы на твоём месте не лезла к ней сейчас слишком резко.

— Почему?

— Потому что она только что развалила брак. Или брак развалился об неё — неважно. Но в таком состоянии женщины либо отрезают себе чёлку, либо совершают глупости. А ты слишком похож на обе эти категории сразу.

Я усмехнулся.

— Благодарю за комплимент.

— Это не комплимент. Это предупреждение. Не перегни.

— Я никогда не перегибаю.

Яна посмотрела на меня с таким выражением лица, как будто перед ней сидел человек, который только что заявил, что никогда не потеет и не врёт.

— Да-да. Конечно.

Она встала, подошла к двери и уже на пороге обернулась.

— Кстати, у тебя сегодня вечером ужин у матери.

Вот чёрт. Совсем забыл.

— Напомни мне, за что я это заслужил.

— За прошлые грехи и красивое лицо.

— Второе особенно обидно.

— А маме передать, что ты опоздаешь?

— Нет. Иначе приедет сама.

— Мудрое решение.

Когда Яна ушла, я открыл телефон и сам не понял, как оказался в переписке с Василисой. Палец завис над экраном. С чего бы начать? “Надеюсь, вы уже выгнали мужа и готовы посвятить себя работе?” Нет. Даже для меня перебор. “По пункту 7 вы не правы. По остальным — ещё спорно.” Скучно. “Добрый день. Не хотите поужинать и обсудить, почему я прав?” Самоубийственно.

Я заблокировал экран. Нет, Спиридонов. Рано.

Но мысль уже пустила корни. А это всегда плохой знак.

Василиса

Свекрови в природе даны женщине для того, чтобы она не слишком расслаблялась и не забывала: ад начинается не после смерти, а иногда строго по предварительной записи, в час дня, за накрытым столом и под фарфоровый сервиз.

Моя бывшая почти-свекровь — мать Ефима — звалась Элеонора Аркадьевна. Женщина из той породы, которые даже в халате выглядят так, будто сейчас будут принимать орден, давать интервью и унижать невестку одновременно. Ко мне она относилась вежливо. То есть примерно как к прислуге, которая почему-то слишком хорошо одета.

Когда я приехала к ней на обед — уже после того, как выгнала Ефима, но до того, как наш развод стал официальным достоянием семьи, — она встретила меня с идеальной осанкой и идеальной же улыбкой.

— Василиса, милая, проходи.

Слово милая в её исполнении всегда звучало как диагноз.

— Здравствуйте, Элеонора Аркадьевна.

— Ты бледная. Плохо спишь?

— Зато хорошо прозреваю.

Она приподняла тонкую бровь.

— Даже боюсь уточнять.

— Не бойтесь. Ваш сын уже давно сделал за меня всю грязную работу.

Мы прошли в столовую. Там, как всегда, было всё: скатерть, от которой хотелось чихнуть от аристократии, хрусталь, тяжёлые шторы, картины, стулья, на которых невозможно было сидеть расслабленно, не рискуя опозорить весь род.

Я села и оглядела комнату привычным взглядом дизайнера. Этому помещению срочно нужно было спасение. Света больше. Текстиля меньше. Жизни — в разы. Но, конечно, никто меня не спрашивал. Для Элеоноры Аркадьевны любой интерьер, появившийся после 1987 года, уже считался симптомом цивилизационного падения.

— Чаю? — спросила она.

— Лучше правды.

— Какая драматическая просьба, — заметила она и села напротив. — Что ж, начнём с простого. Ефим сказал, что вы поссорились.

— Прелесть какая формулировка, — восхитилась я. — Да, вы правы. Мы слегка повздорили на почве его систематического засовывания члена не туда.

Она даже не вздрогнула. Только пальцы чуть сильнее сжали салфетку. Железная женщина.

— Василиса, ты же понимаешь, что подобные слова...

— Очень точно описывают ситуацию?

—...не украшают женщину.

— А измены вашего сына, значит, украшают мужчину?

Элеонора Аркадьевна вздохнула.

— Мужчины слабы.

— Удивительно. Особенно когда эту слабость почему-то всегда оплачивают женщины.

— Не начинай.

— Это вы не начинайте, — ответила я впервые за все годы без привычной осторожности. — Вы столько лет внушали мне, что я должна быть мудрой, терпеливой, тактичной, понимающей, вдохновляющей, поддерживающей и желательно ещё беззвучной. И вот результат. Ваш сын вырос в уверенности, что ему всё можно.

— Не всё, — холодно возразила она. — Лишь то, что прощают.

О. Вот это уже было интересно. Я даже вперёд подалась.

— То есть вы в курсе?

— Я в курсе, что у мужчин бывают... слабости.

— С Кристиной?

— Имя неважно.

— Для меня — важно.

— А для меня важнее репутация семьи.

Я рассмеялась. Не от радости. От изумления.

— Господи, как же всё запущено.

— Ты сейчас слишком эмоциональна.

— Нет, — покачала я головой. — Я впервые за много лет как раз очень рациональна.

Она посмотрела на меня новым взглядом. Оценивающим. Пристальным. Почти уважительным.

— И что ты собираешься делать?

— Разводиться.

— Из-за интрижки?

— Нет. Из-за того, что мой муж давно перестал считать меня человеком.

Элеонора Аркадьевна молчала. Я тоже. Потом она неожиданно сказала:

— Знаешь, в молодости Ефим очень хотел детей.

Я моргнула.

— Что?

— Лет в двадцать пять он говорил только об этом. Что у него будет дом, жена, дети, большой стол, музыка, собака... даже имена выбирал.

— И что случилось?

Она усмехнулась. Горько.

— Слава. Успех. Деньги. Всё то, что женщины обычно считают даром судьбы, а матери сыновей — проклятием.

Я сидела, не двигаясь. Вот уж чего не ожидала, так это человеческого разговора.

— Он ведь сказал тебе, что не хочет ребёнка? — спросила она.

— Да.

— Значит, боится.

— Чего?

Элеонора Аркадьевна посмотрела на меня очень прямо.

— Того, что с настоящей семьёй уже нельзя будет жить только для себя.

И ведь права. Как же, чёрт подери, она была права.

— Поздно, — сказала я тихо. — Уже поздно бояться. Надо было раньше думать.

Она кивнула.

— Да.

Вот и всё. Никакой сцены. Никакого скандала. Никаких проклятий. Только две женщины по разные стороны стола и один мужчина между ними — красивый, талантливый, слабый. И обе уже слишком устали, чтобы его оправдывать.

Когда я вышла от неё, телефон в сумке завибрировал. Сообщение. От Владилена. “Завтра в 11:00 буду на объекте Корса. Если не испугаетесь снова трогать мой дом — подъезжайте. В. С.”

Я перечитала и фыркнула. Вот же самодовольный мерзавец. Но сердце, предательское, почему-то стукнуло чаще.

Владилен

Мать всегда чувствовала ложь раньше, чем я успевал её придумать. Наверное, именно поэтому в детстве я очень быстро усвоил: либо говори правду, либо молчи, либо беги. Последнее, к сожалению, работало не всегда.

Дом у неё был старый, большой, с высокими потолками и таким количеством памяти в стенах, что любому современному интерьеру рядом стало бы стыдно за свою одноразовость. Мать покупала картины, реставрировала мебель, подбирала ткани с тем вниманием, с каким другие выбирают спутника жизни. Иногда мне казалось, что к диванам она относится нежнее, чем к людям.

Впрочем, возможно, не казалось.

— Ты опоздал, — сказала Зоя Степановна, едва я вошёл в столовую.

— На двадцать минут.

— Для мужчины, который строит здания с точностью до миллиметра, это позор.

— Приму к сведению.

Она прищурилась.

— У тебя лицо человека, который или влюбился, или хочет кого-то убить.

Я сел напротив неё.

— Не драматизируй.

— Значит, влюбился.

— Мама.

— Что?

— Ешь.

Она улыбнулась. Зоя Степановна вообще улыбалась редко, но метко. И всегда так, что ты сразу понимал: тебя видят насквозь. Не твой костюм, не фамилию, не статус, не красивую челюсть, которой, как утверждала Яна, я бессовестно злоупотребляю в переговорах, а именно тебя.

И сегодня ей явно было любопытно.

— Кто она?

— С чего ты взяла, что это женщина?

— Потому что мужчины у тебя вызывают только профессиональное презрение, а эмоциональное раздражение — исключительно женщины.

Я помассировал переносицу.

— Дизайнер.

— О-о-о, — протянула мать. — И что, уже не поделили стены?

— Она считает, что может трогать мой дом.

— Если это дом заказчика, то, возможно, и может.

Предательница.

— Мама.

— Что мама? Я же не говорю, что она права. Я просто допускаю вероятность, что мир не заканчивается на твоих чертежах.

Я усмехнулся.

— Ты бы с ней поладила.

— Тем более подозрительно. Имя?

— Василиса.

Мать отложила вилку.

— Красивое.

— Да.

— И лицо у тебя сейчас очень нехорошее, сын.

— Это почему?

— Потому что когда ты говоришь о женщине спокойно, у тебя голос каменный. А сейчас в нём огонь. Значит, дело плохо.

Я промолчал. Потому что не знал, как описать то, что происходило. Это не было влюблённостью. Не было даже увлечением. Это было состояние, когда незнакомый человек каким-то образом попадает в твой внутренний прицел — и всё, что он делает, начинает иметь значение. Это раздражает. Пугает. Злит. И почему-то не отпускает.

— Она замужем? — спросила мать.

— Пока да.

— Плохо.

— Уже не очень.

— Ещё хуже.

Я поднял взгляд.

— Почему?

— Потому что женщина на изломе либо становится сильнее, либо делает страшные глупости. А ты, если тебя я хоть немного знаю, сейчас уже стоишь рядом с ней в одном спичечном коробке и радостно чиркаешь.

Тут я всё-таки рассмеялся.

— Какая образность.

— Какая жизнь, такая и образность. Не лезь в неё слишком быстро.

— Я и не собирался.

— Лжёшь.

— Нет.

— Владилен.

— Я просто хочу работать.

— Да-да, — кивнула мать. — Все большие мужские катастрофы обычно так и начинаются. “Я просто хочу работать”.

Она отпила воды и вдруг спросила:

— А Полина?

Вот тут улыбка сошла у меня с лица.

— А что Полина?

— Объявилась?

— Откуда ты знаешь?

— Я её знаю.

Вот и всё. Этим обычно всё объяснялось.

— Да, — признался я. — Звонила.

— И?

— И ничего. Всё давно закончилось.

— У тебя — да. А у неё?

— Мне всё равно.

Мать кивнула.

— Хорошо.

Потом посмотрела так внимательно, что мне захотелось встать и выйти на улицу.

— Только не перепутай, сын.

— Что?

— Женщину, которая тебя когда-то ранила, с женщиной, которая просто не даёт тебе заскучать.

Вот ведь. Иногда материнская мудрость — это просто очень красиво сформулированный удар под дых.

Я встал из-за стола раньше обычного.

— Уже уходишь?

— Да. Завтра рано на объект.

— К Василисе?

— К Гордею.

— Конечно, — невинно кивнула мать.

Когда я уходил, она крикнула мне вслед:

— И ещё!

Я обернулся.

— Не вздумай с ней хамить.

— Она первая начала.

— Значит, умнее её и остановись первым.

— Это не ко мне.

— Именно поэтому и предупреждаю.

Выйдя из дома, я сел в машину и несколько секунд просто сидел, положив руки на руль. Потом достал телефон. Открыл чат с Василисой. И написал: “Завтра в 11:00 буду на объекте Корса. Если не испугаетесь снова трогать мой дом — подъезжайте. В. С.”

Ответ пришёл быстро. “Если ваш дом пережил ваш характер, меня он тоже выдержит. Буду. В. Д.”

Я усмехнулся. Ну здравствуй, катастрофа.

Василиса

Если женщина говорит, что ей совершенно всё равно, что надеть на встречу с мужчиной, — она либо врёт, либо в коме.

Я не собиралась нравиться Владилену Спиридонову. Во-первых, потому что у меня ещё не закончился официальный траур по собственному идиотизму. Во-вторых, потому что нравиться таким, как он, опасно. В-третьих, потому что его это только развеселило бы.

Но это не мешало мне уже десять минут стоять перед шкафом и мысленно перебирать варианты, как проклятая героиня подростковой драмы. Чёрное платье? Слишком старательно. Джинсы и свитер? Слишком будто «мне всё равно». Брюки и рубашка? Слишком по-рабочему. Юбка? Нет, ещё подумает, что я ради него ноги гладила.

В итоге я выбрала то, что выбирают все женщины, когда хотят выглядеть естественно, но так, чтобы естественность стоила часов полтора сборов: тёмные брюки, молочную водолазку, пальто, лёгкий макияж, волосы в небрежный низкий хвост. Небрежность, конечно, я укладывала минут двадцать.

Тучка, развалившаяся на кровати, смотрела на меня с сочувственным презрением.

— Даже не начинай, — предупредила я её. — Это для работы.

Она зевнула так широко, что было видно весь скепсис.

По дороге к дому Гордея я трижды сказала себе, что всего лишь еду обсуждать интерьер. На четвёртый раз поняла, что если нужно так часто себя убеждать, значит, проблема уже есть.

Погода стояла мерзкая. Небо висело серой простынёй, ветер швырялся в лобовое стекло мокрой пылью, и всё вокруг выглядело так, будто мир с утра проснулся без желания жить. Очень созвучно моему браку, кстати.

На участке у дома уже стояли две машины. Одна — Гордея. Вторая — разумеется, чёрный хищный автомобиль Владилена, похожий не на средство передвижения, а на аргумент.

Я вышла, глубоко вдохнула и направилась к дому. Внутри было тепло, тихо и пахло деревом. И им. Вот ведь дичь какая: некоторые мужчины умудряются пахнуть так, что их ещё нет в поле зрения, а нервная система уже докладывает, что враг рядом.

— Вы всё-таки приехали, — раздалось сзади.

Я обернулась медленно. Владилен стоял у окна в тёмной рубашке, без пиджака, с закатанными рукавами. Ничего особенного, конечно. Просто обычный мужчина, у которого почему-то от одного вида предплечий женщинам хочется терять квалификацию, совесть и трусы.

— А вы, смотрю, даже не побоялись со мной остаться в одном помещении, — ответила я.

— Боялся. Но решил рискнуть.

— Мужественно.

— Не то слово.

Гордей в доме отсутствовал. И это я поняла сразу.

— Где Корс?

— Сбежал.

— Что значит сбежал?

— Буквально. Позвонил десять минут назад, сказал, что срочно улетел по делам и оставил нас разбираться вдвоём.

Я закрыла глаза. Потом открыла.

— Он мёртвый человек.

— Согласен, — кивнул Владилен. — Но сначала поработаем.

И, чёрт подери, работали мы хорошо. Вот что было самым раздражающим. Я раскладывала образцы тканей, показывала палитры, объясняла, почему в таком пространстве нельзя делать всё ледяным и вылизанным, иначе дом будет выглядеть как дорогой крематорий. Он слушал, спорил, придирался, ловил меня на слабых местах, предлагал решения и неожиданно точно понимал, где я хочу уюта, а где воздуха.

— Здесь нужен мягкий свет, — сказала я, стоя у будущей гостиной. — Не музейная подсветка, а такая, чтобы вечером хотелось жить, а не вспоминать завещание.

— Согласен.

Я резко повернулась.

— Что?

— Я сказал, согласен.

— Просто так?

— Нет. Исключительно в честь редкого атмосферного явления.

— Какого?

— Вы говорите разумные вещи.

Я скрестила руки на груди.

— Если вы сейчас попробуете пошутить, я ткну вас каталогом в глаз.

— Нежная вы женщина, Дорсункова.

— С вами — только так.

Он сделал шаг ко мне. Я не двинулась. Потому что в любой непонятной ситуации главное — не отступать, даже если внутри уже тихо включили сирену.

— Почему вы всё время ждёте от меня нападения? — спросил он неожиданно спокойно.

— Потому что вы выглядите как мужчина, который в детстве ломал чужие игрушки просто из спортивного интереса.

— А вы выглядите как девочка, которая потом приходила и била таких мальчиков лопаткой.

— Не лопаткой. Ведром.

Он усмехнулся. И вот это было уже совсем нечестно. Потому что у Владилена Спиридонова улыбка меняла лицо так резко, будто на несколько секунд в этого бездушного архитектурного тирана вселялся живой мужчина. Опасное зрелище. Очень.

— Выпьем кофе? — спросил он.

— Это попытка перемирия?

— Это попытка не доводить до уголовщины.

— Ладно, — сказала я. — Но если кофе окажется дрянью, я припомню это вам до конца жизни.

— Вы и без кофе уже собираетесь припоминать меня до конца жизни, Василиса.

И опять этот тон. Будто знает что-то, чего я сама о себе не знаю.

Владилен

Она села на край кухонного острова так, будто вовсе не замечала, какой эффект производит. Именно такие женщины обычно самые опасные. Не те, что целенаправленно соблазняют. Не те, что всё время проверяют отражение в ложке. Не те, что разговаривают грудью. А те, кто просто существует — и этого достаточно, чтобы у мужчины начинались внутренние перебои.

Василиса держала в руке чашку с кофе и морщила нос, потому что он был слишком горячим. Я смотрел на неё, упёршись бедром в столешницу, и пытался понять, когда именно деловая встреча успела превратиться в нечто, где каждое лишнее слово имеет вес.

— Значит, разводитесь, — сказал я.

Она подняла взгляд. Медленно. Очень медленно.

— А вы, я смотрю, не чужды сбора информации.

— Это Москва. Здесь даже у тишины есть осведомители.

— Удобно. Наверное, и спится хорошо, когда знаешь о людях больше, чем они сами готовы рассказать.

— Спится мне плохо.

Сказал и сам поморщился. Вот зачем? Это уже почти честность, а она в моём исполнении всегда плохо заканчивается.

Василиса отпила кофе.

— От совести?

— От вас.

Она чуть не поперхнулась. Я с трудом удержался от улыбки.

— Вот сейчас это было хамство, — произнесла она.

— Нет. Констатация факта.

— А вы всегда так быстро переходите от “по делу” к “я вас нервирую”?

— Не всегда. Только если женщина того заслуживает.

— Какой ужас. И много таких?

— Одну пока встретил.

Мы смотрели друг на друга слишком долго для людей, которых связывает только интерьер в чужом доме. И это уже само по себе было подозрительно.

Она первая отвела взгляд.

— Вам нравится, да?

— Что именно?

— Провоцировать.

— А вам — вестись.

— Я не ведусь.

— Конечно.

— Да пошли вы.

— Уже? — уточнил я невинно. — Так быстро?

Она закатила глаза.

— Владилен, у вас всё через одну мысль ниже пояса?

— Нет. Иногда ещё через архитектуру.

— Слава богу.

Я всё-таки рассмеялся. И понял, что в её присутствии делаю это слишком часто. Не как мужчина, который уверен в себе. А как человек, которого вдруг начали будить из затяжной зимней спячки. Это было странно. Потому что последние два года я жил как отлаженный механизм. Работа. Зал. Объекты. Сделки. Встречи. Женщины — иногда, когда хотелось разрядки, но без привязанностей, без ночёвок, без разговоров после.

Я вообще отвык разговаривать с женщинами просто так. А с Василисой разговаривать хотелось. И ещё хотелось: приблизиться, убрать выбившуюся прядь ей за ухо, посмотреть, как она отреагирует, снова нарваться на её злой рот, а потом проверить, такой ли он острый в поцелуе.

Я поставил чашку на стол. Плохая мысль. Очень плохая.

— О чём вы молчите? — спросила она.

— Вы действительно хотите знать?

— Нет, но теперь уже любопытно.

Я сделал шаг к ней. Совсем немного. Но этого хватило, чтобы воздух между нами изменился.

— Думаю о том, — сказал я тихо, — что вы выглядите как женщина, с которой мужчинам опасно терять самообладание.

У неё дрогнули пальцы на чашке. Едва заметно. Но я увидел.

— А вы, — ответила она так же тихо, — выглядите как мужчина, которому давно пора научиться его не терять.

— С вами это затруднительно.

— Не мои проблемы.

— Уже ваши.

— С чего бы вдруг?

— С того, что вы тоже это чувствуете.

Тишина. Вот теперь уже совсем опасная. Она поставила чашку и медленно соскользнула с острова на пол. Оказалась почти вплотную. Между нами осталось расстояние, которого хватало ровно на одну благоразумную мысль. Ни у кого из нас её не нашлось.

Я уже видел, как дрожит у неё дыхание. Как напряглась шея. Как она упрямо не делает шаг назад. Смелая девочка. Или безрассудная.

— Если вы меня сейчас поцелуете, — сказала она едва слышно, — я дам вам по лицу.

— А если не поцелую?

— Тогда, возможно, всё равно дам.

Я закрыл глаза на секунду. Да. Именно так всё и начинается. С предупреждений, которые никто не собирается соблюдать.

Но в этот момент раздался звонок телефона. Её. Она выругалась шёпотом, отступила и схватила трубку. Я отошёл к окну, потому что иначе точно сорвался бы.

— Да, Яна, — сказала Василиса. — Что? Сейчас? Нет, не надо. Я сама приеду.

Пауза. Потом выражение её лица изменилось.

— В каком смысле он уже там?

Я обернулся. Василиса побледнела.

— Что случилось? — спросил я.

Она сбросила вызов и посмотрела на меня так, будто за одну минуту вспомнила всё плохое, что вообще бывает от мужчин.

— Ефим приехал за остатком вещей, — сказала она. — И Кристину привёз.

Что ж. Кажется, чей-то вечер только что перестал быть скучным.

Василиса

Есть вещи, к которым женщина морально готовится годами. К родам. К старости. К тому, что любимые туфли однажды сотрут пятку до кости. И есть вещи, к которым нельзя быть готовой вообще. Например, к тому, что твой почти бывший муж привезёт в вашу квартиру любовницу — видимо, чтобы ускорить естественный отбор.

Я ехала обратно в Москву так быстро, что если бы меня остановили, пришлось бы честно признаться: — Простите, товарищ инспектор, у меня там личная жизнь дохнет с лишним шумом, мне срочно надо добить.

Владилен поехал за мной. Я не просила. Он просто сел в машину и написал: “Если этот дирижёр окажется ещё и разговаривающим, мне будет проще присутствовать.”

Я ответила: “Только не убивайте его в моей прихожей. Там светлый ковёр.”

Он прислал: “Постараюсь убить аккуратно.”

Нормальный человек на моём месте, наверное, возмутился бы. Или испугался. Или сказал бы, что сам справится. А я вдруг поняла, что мне легче от одной мысли, что там будет ещё один мужчина. И не просто мужчина, а Владилен Спиридонов — человек с лицом, при виде которого даже у очень самоуверенных людей наверняка начинается внутренний пересчёт ошибок.

Когда мы поднялись на этаж, дверь моей квартиры уже была приоткрыта. Оттуда доносились голоса. Один — Ефима. Второй — высокий и в нос, разумеется, Кристины.

—...я не понимаю, зачем вообще это хранить, Ефим, — говорила она. — Сервиз ужасный, и эти подушки тоже.

— Кристина, давай быстрее, — устало отозвался он.

Я застыла на пороге. Подушки. Она обсуждает мои подушки. В моей квартире. В той самой гостиной, где я ночами сидела с ноутбуком, вытягивая его графики, выслушивала его истерики перед концертами и подбирала рубашки под этот чёртов камерный сезон.

Владилен, стоявший рядом, очень медленно сказал:

— Я правильно понимаю, что она сейчас дышит воздухом вашего дома?

— Да, — ответила я.

— Сочувствую вашему воздуху.

Это было очень вовремя. Потому что ещё секунда — и я бы вошла туда, как героиня криминальной хроники.

Я толкнула дверь. Ефим обернулся первым. Потом Кристина. И на её лице проступило такое выражение, будто она ожидала увидеть здесь максимум домработницу, но никак не законную жену в сопровождении мужчины, от одного вида которого её самооценке должно было стать неуютно.

— Василиса... — начал Ефим.

— Нет, — сказала я сразу. — Сегодня ты не будешь произносить моё имя так, будто у тебя на него всё ещё есть права.

Кристина отступила на полшага. Правильно, девочка. Инстинкт самосохранения — полезная вещь.

— Я только забираю вещи, — сказал Ефим.

— А она? — кивнула я на Кристину. — Для моральной поддержки? Или просто решила заранее оценить площадь боевых действий?

— Я не считаю нужным перед тобой оправдываться, — вдруг подала голос Кристина.

Я повернулась к ней. Оценила. Да, красивая. Безупречно собранная. И глаза такие, как у очень уверенных в себе женщин, пока им не объяснили, что они в гостях.

— А я не считаю нужным слушать, как ты открываешь рот в моём доме, — сказала я мягко. — Поэтому сейчас ты берёшь свою сумку, свои ресницы, свою дерзость и исчезаешь с горизонта.

— Василиса, — одёрнул меня Ефим.

И вот тут заговорил Владилен. До этого он молчал. Просто стоял. Большой, спокойный, прекрасно одетый и такой ледяной, что температура в прихожей наверняка упала на пару градусов.

— Мне кажется, — произнёс он тихо, — дама поняла с первого раза.

Ефим перевёл взгляд на него.

— А вы ещё кто?

— Это, — ответила я раньше, чем Владилен успел открыть рот, — мужчина, который хотя бы умеет не приводить любовниц в чужой дом.

У Ефима дёрнулась щека. Приятно. Очень.

— Я не собираюсь устраивать сцен, — процедил он.

— Какая жалость, а я уже приготовила внутренний оркестр.

Кристина поджала губы.

— Ефим, я подожду в машине.

— Да, — кивнул Владилен. — Это, пожалуй, лучший вклад в ситуацию, который вы способны сейчас сделать.

Она бросила на него быстрый взгляд — оценивающий, женский, автоматический. Я слишком хорошо знала такой. Но Владилен даже не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Что, признаться, мне внезапно понравилось.

Когда дверь за Кристиной закрылась, в квартире сразу стало легче дышать. Но не сильно. Потому что остались мы втроём. Я. Ефим. И Владилен — как очень красивая, очень злая точка над всей этой отвратительной историей.

— Ты быстро нашла замену, — сказал Ефим.

О. Ну всё.

— А ты, смотрю, даже повод не искал, — ответила я.

— Я просто констатирую.

— Нет, — вмешался Владилен, и его голос стал холоднее стекла. — Вы сейчас пытаетесь сохранить остатки мужского достоинства за счёт женщины, которую предали. Это не констатация. Это жалкая манипуляция.

Ефим побледнел.

— Василиса, ты привела в наш дом постороннего мужчину.

— Во-первых, уже не “в наш”. Во-вторых, он хотя бы не трахает здесь персонал.

Тишина. Та самая, после которой обычно либо бьют, либо уходят. Ефим выбрал второе.

— Я заберу последнее и уеду, — сказал он сквозь зубы.

— Сделай одолжение.

Он прошёл мимо нас в спальню. Я стояла, прислонившись к стене, и внезапно поняла, что дрожу. Не от страха. От перегруза. Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком больно. Слишком унизительно.

Владилен сделал шаг ко мне.

— Всё хорошо?

Я рассмеялась. Глухо. Нервно.

— Да просто великолепно. Я стою у себя дома, в компании почти бывшего мужа и мужчины, которого знаю без году неделю, и обсуждаю человеческий мусор. Так что да, мечта, а не вечер.

Он посмотрел на меня внимательно. Без привычной насмешки. И это было почти страшнее, чем его язвительность.

— Хотите, я останусь, пока он не уйдёт?

— А вы точно не убьёте его?

— Только если он снова откроет рот.

— Тогда оставайтесь.

И впервые за много дней я почувствовала не силу. Не злость. Не сарказм. Не привычное упрямое “сама справлюсь”. А простое, почти детское облегчение. Что сегодня я не одна.

Владилен

Когда Ефим наконец ушёл, я понял две вещи. Первая: я действительно мог бы его ударить. Вторая: Василиса держится исключительно на силе воли, кофеине и привычке не падать лицом в грязь даже тогда, когда тебе этой грязью только что вымазали душу.

Дверь за её бывшим закрылась тихо. Слишком тихо для человека, который только что вынес остатки своей жизни из квартиры женщины, которую предал.

Василиса стояла посреди гостиной и смотрела в пространство перед собой так, будто её сознание пока не успело догнать тело.

— Всё, — сказала она наконец. — Отмучился.

— Вы о нём или о себе?

Она хмыкнула.

— Пока не решила.

Я снял пальто и положил на спинку кресла.

— Вам надо сесть.

— Ненавижу, когда мужчины говорят это таким тоном, будто женщина сейчас упадёт в обморок от избытка матки.

— А вы упадёте?

— Нет.

— Тогда садитесь из уважения к моим нервам.

Она посмотрела на меня. Долго. Потом вдруг подчинилась — села на диван, подтянула ноги под себя и закрыла лицо ладонями.

Я остался стоять. Потому что любой неверный шаг сейчас мог всё испортить. А я, как ни странно, не хотел портить. Вообще ничего из того, что связано с этой женщиной.

Тучка запрыгнула на диван и улеглась рядом с хозяйкой, прижавшись пушистым боком к её бедру.

— Умное животное, — заметил я.

— Умнее многих, — глухо ответила Василиса из ладоней.

— Не спорю.

Повисла тишина. Нормальная. Не опасная. Та, в которой можно не говорить.

Потом она медленно убрала руки от лица и посмотрела на меня. Глаза были сухими. Но слишком блестели.

— Вот скажите мне, Владилен, — произнесла она тихо, — мужчины правда такие идиоты? Или только самые талантливые?

Я сел напротив.

— По-разному. Но самовлюблённые — почти всегда.

— Прелесть. А вы, значит, исключение?

— Нет. Я просто самовлюблённый другого профиля.

Это сработало. Уголок её рта дёрнулся.

— Господи, вы невозможный.

— А вы всё ещё меня не выгнали.

— Я сейчас слишком устала, чтобы выгонять кого-то ещё.

— Тогда позвольте остаться полезным.

— Это как?

— Я умею варить кофе. Неплохо. И молчать, когда надо.

— Второе впечатляет даже больше первого.

Я встал и пошёл на кухню, потому что если бы остался сидеть напротив неё, то очень быстро захотел бы подойти, сесть рядом и сделать что-нибудь безрассудное. Например, обнять. А этого пока нельзя было. Пока.

Кофе нашёлся быстро. Турка — тоже. На кухне всё было организовано с той уютной, неидеальной логикой, которую я всё реже видел в женских домах. Здесь не пытались произвести впечатление. Здесь пытались жить. На холодильнике висела бумажка с заметками. У окна — травы в горшках. На стуле — плед. На подоконнике — книга, заложенная карандашом. На столе — вазочка с засохшими мандариновыми корками, потому что, видимо, выбросить их ещё не успели.

И всё это вдруг показалось мне настолько человечным, тёплым и настоящим, что стало не по себе. Потому что я понял: я хочу видеть её в этой кухне часто. Слишком часто.

Кофе сварился. Я вернулся в гостиную и протянул ей чашку. Она взяла, не касаясь моих пальцев. Но я всё равно почувствовал, как между нами проходит ток.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что.

— За что, — возразила она. — Не каждый день мужчина приезжает со мной на встречу с бывшим мужем и не выбрасывает его с балкона. Это почти подвиг.

— Не выбросил исключительно из уважения к вашей кошке. Не хотелось травмировать ребёнка.

— Тучка сильная девочка. Пережила бы.

— А вы?

Она отпила кофе. Не ответила сразу. Потом тихо сказала:

— Не знаю.

И это было, наверное, самое честное, что я слышал от неё за всё время. Не сарказм. Не выпад. Не защита. Просто не знаю.

Я смотрел на неё и вдруг очень ясно понял одну простую вещь: мне мало переписок. Мало споров о планировке. Мало раздражения. Мало даже этой дурацкой химии, которая между нами уже искрит, как оголённый провод. Я хочу быть рядом в такие моменты. Хочу, чтобы она смотрела не в пустоту, а на меня. Хочу, чтобы облегчение, которое мелькнуло у неё в прихожей, когда я остался, однажды стало привычным.

Опасная мысль. Очень.

— О чём вы думаете? — спросила Василиса, будто почувствовала.

— О том, что Корс нам за это всё должен доплатить.

Она тихо рассмеялась.

— Согласна.

— В тройном размере.

— И моральную компенсацию за Спиридонова.

— За Дорсункову тоже можно.

— Нет, — покачала она головой. — Я бесценна.

— Это я уже понял.

Снова тишина. Она держала чашку обеими руками. Я смотрел на неё. Тучка щурилась, как маленький мохнатый цензор, и, кажется, ещё не решила, можно ли мне тут оставаться.

— Вам пора? — спросила Василиса.

Хотелось сказать: нет. Но я ответил:

— Да.

Она кивнула. Я встал. Взял пальто. Подошёл к двери. И уже там, в прихожей, обернулся.

— Василиса.

— Что?

— Не вздумайте мириться с ним.

Она прислонилась плечом к стене и посмотрела на меня так странно — устало, мягко и вместе с тем очень внимательно.

— А вы не вздумайте думать, что я настолько дура.

— Хорошо.

— И Владилен...

— Да?

— Спасибо.

Всего одно слово. А у меня внутри от него что-то сдвинулось так, будто до этого стояло мёртво очень давно.

Я вышел в ночь, сел в машину и долго не заводил двигатель. Потому что впервые за долгое время не хотел уезжать. И потому что уже понимал: это только начало.

Отлично. Продолжаем. Вот следующие главы (13–24) в идеальном книжном формате: нормальные абзацы, правильная разбивка диалогов, без переносов по слогам и без «рваных» строк.

Василиса

Утро после большой личной катастрофы всегда похоже на плохо собранный шкаф. Снаружи вроде стоит. Но тронь — и всё посыплется тебе на голову.

Я проснулась рано, потому что Тучка, как всякое уважающее себя существо, искренне считала, что мои страдания не освобождают меня от обязанности вовремя открыть ей корм. Кошка сидела у подушки и смотрела на меня с выражением лица, будто я задолжала ей алименты, моральную компенсацию и куриную печень.

— Да встаю я, — простонала, сползая с кровати.

Голова была тяжёлая. Спину ломило. Сердце — тоже, но это, как выяснилось, не медицинский термин, а образ жизни.

На кухне я включила чайник, насыпала Тучке корма, залила в себя две чашки кофе и заставила себя открыть ноутбук.

Письмо от Гордея уже ждало меня, сияя оптимизмом идиота, который не понимает, сколько усилий стоит женщинам не убивать мужчин.

«Доброе утро, гроза архитекторов! Спиридонов доволен вчерашним обсуждением. Я тоже. Жду от вас обоих общий концепт к концу недели. И да — не подожгите друг друга. Г.К.»

Я перечитала строчку про «Спиридонов доволен» раз пять. Доволен, значит. Надо же. С виду не скажешь. Наоборот, Владилен производил стойкое впечатление человека, который всем недоволен с рождения и умер бы ещё в младенчестве от критического разочарования миром, если бы был чуть менее упрямым.

Почти сразу пришло ещё одно письмо. На этот раз от него. Краткое. Разумеется.

«Сегодня в 16:00 заеду к вам. Нужно сверить материалы и палитры до отправки общего концепта. В. Спиридонов.»

Я уставилась на экран. Это что ещё за «заеду к вам»? Нет, я, конечно, уже пустила его в свою квартиру один раз, но тогда у меня в гостиной пасся почти бывший муж с любовницей. Обстоятельства были, прямо скажем, не располагающие к соблюдению границ.

Я быстро набрала ответ:

«Уточнение: вы не заедете ко мне. Мы встретимся либо в офисе, либо на объекте. В. Дорсункова.»

Ответ пришёл через минуту.

«В офисе Корса в это время будет строительное совещание. На объекте темно, мокро и нет нормального света. У меня дома нельзя: мать приедет, а она тонко чувствует женщин, от которых у меня портится характер. Остаётся ваша квартира. Не бойтесь, к диванам приставать не буду. В. С.»

Я перечитала. Потом ещё раз. Потом поняла, что улыбаюсь. Вот же мерзавец. И, что особенно обидно, смешной.

Я написала:

«Если будете язвить в моём доме, кофе не получите. И обувь снимайте в прихожей. В. Д.»

Он прислал:

«Это уже почти приглашение. Буду в 16:00. В. С.»

Нет, ну посмотрите на него. Уже «почти приглашение». Я захлопнула ноутбук и пошла смотреть на квартиру глазами человека, к которому через несколько часов придёт мужчина. Причём не просто мужчина. А Владилен Спиридонов — ходячий аргумент в пользу того, что у природы иногда бывает отвратительное чувство юмора.

Сразу выяснилось, что:

— плед лежит криво,

— на кресле валяется мой домашний кардиган,

— в ванной на батарее сушится бельё,

— а на журнальном столике зачем-то лежит брошюра «Пять способов пережить измену и не сесть».

О. Прекрасно. Я швырнула брошюру в ящик комода.

Потом ещё час занималась тем, чем обычно занимаются все якобы равнодушные женщины перед приходом якобы неважного мужчины:

— убиралась без фанатизма, но тщательно,

— думала, что надеть,

— ругала себя за это,

— переоделась три раза,

— в итоге оставила простую домашнюю рубашку и мягкие брюки,

— потом снова запаниковала, что это «слишком по-домашнему»,

— потом решила, что если Владилен Спиридонов осмелится это как-то прокомментировать, я вылью на него кипяток.

В четыре ровно в дверь позвонили. Надо же. Ещё и пунктуальный.

Я открыла. И тут же пожалела. Потому что невозможно было без внутреннего надрыва смотреть на мужчину, который приходит по делу в тёмном пальто, с папкой под мышкой, с волосами, чуть растрёпанными ветром, и выглядит при этом так, будто только что сошёл с обложки журнала «Опасные ошибки умных женщин».

— Добрый день, Василиса, — сказал он.

— Не уверена.

— Тогда попробуем сделать его лучше.

— Самонадеянно.

— Я в этом хорош.

И, не дожидаясь приглашения, разулся в прихожей так естественно, будто уже тысячу раз у меня бывал.

Тучка вышла на проверку. Обошла его кругом. Обнюхала. Села. И вдруг позволила себя погладить. Предательница.

— У нас с ним серьёзный разговор, — сухо сообщила я кошке.

— Ревнуете? — не моргнув, уточнил Владилен.

— К животному — нет. К собственной интуиции — да. Она явно барахлит.

— Или просто у вашей кошки хороший вкус.

Вот ведь. И вроде ничего такого не сказал. А в комнате уже стало как-то теснее.

Владилен

Я, разумеется, не собирался ехать к ней домой. Во всяком случае, именно так я сказал себе утром. Потом — в полдень. Потом — в машине. Потом — уже стоя у её двери.

Это вообще была одна из моих любимых мужских привычек: сначала твёрдо решить, что ничего делать не буду, а затем методично и с полным внутренним обоснованием сделать именно это.

Дом Василисы оказался ровно таким, каким я и должен был быть, если исходить из её голоса, жестов и того, как она смотрела на пространство. Никакой глянцевой стерильности. Никакой показной «дороговизны». Никакой истеричной дизайнерской экзотики. Живой. Тёплый. Собранный из вещей, которые не кричат, а разговаривают.

Мягкий свет. Книги. Плед. Кошка. Травы на подоконнике. Стены спокойного сложного оттенка, который сразу не разберёшь. И воздух, в котором хотелось остаться подольше, чем требует проект.

Опасная квартира. Как и её хозяйка.

Василиса села на пол возле журнального столика, разложила образцы тканей, папки, палитры и начала объяснять, почему в гостиной Гордея нельзя делать слишком холодную гамму. Я слушал. И понимал, что мой профессиональный интерес опять опасно смешивается с другим. Потому что женщина, которая сидит на полу босиком, не замечает этого, спорит, размахивая карандашом, и злится, когда ты перебиваешь, это уже не просто коллега. Это искушение.

Особенно если у неё длинная шея, тонкие запястья и голос, который умеет быть одновременно колким и тёплым.

— Вы меня слушаете? — спросила Василиса.

— Да.

— Врёте.

— Нет. Просто отвлёкся.

— На что?

Вот тут следовало бы солгать. Но я уже слишком явно чувствовал, что любые полумеры с этой женщиной не работают.

— На вас.

Она замерла. Совсем на секунду. Потом прищурилась.

— И как, интересно, это связано с отделкой гостиной?

— Непосредственно. Вы же в ней сидите.

Она фыркнула.

— Владилен, вы невозможный.

— Мы это уже выяснили.

— И вам нравится меня смущать.

— Нет, — возразил я. — Мне нравится, что у вас это не всегда получается скрыть.

— У меня ничего не получается скрыть?

— Очень многое. Но не всё.

Она упрямо подняла подбородок.

— Например?

Я сел напротив. Не слишком близко. Но и не так далеко, как следовало бы.

— Например, то, что вы устали. Что злитесь не только на бывшего. Что вам всё ещё больно. Что вы привыкли держаться, даже когда уже нет сил. И ещё...

— Что ещё?

— Что вы боитесь не меня.

Тишина. Вот теперь уже не игра. Не пикировка. Не безопасный флирт под прикрытием рабочих папок. Что-то глубже.

Она отвела взгляд. Потом тихо сказала:

— А кого?

Я ответил сразу. Потому что знал.

— Себя.

Она долго молчала. Потом, к моему удивлению, не отшутилась, не огрызнулась и не выгнала. Просто поднялась, отошла к окну и стала смотреть на улицу.

— Вы всегда так точно бьёте? — спросила она, не оборачиваясь.

— Только когда попадаю в уязвимое.

— И часто попадаете?

— Редко.

— Потому что у вас плохая меткость?

— Потому что большинство людей сделаны из картона. Протыкать их скучно.

Она повернулась. И, чёрт подери, улыбнулась. Не язвительно. Не зло. А как-то... живо. И я понял, что ради этой улыбки могу натворить значительно больше глупостей, чем планировал.

— Кофе будете? — спросила она.

— Да.

— С сахаром?

— Нет.

— Конечно, — кивнула она. — Я так и думала. Вы и сахар — несовместимые явления. Слишком мягко.

Пока она возилась на кухне, я поймал себя на совершенно недопустимой мысли: а если бы это было не по работе? Не папки. Не палитры. Не бывшие мужья. Не дома чужих людей. А просто вечер. Её кухня. Мой пиджак на спинке стула. Её кошка, недовольно глядящая на меня как на временное явление. И её голос — не острый, не оборонительный, а домашний.

Очень плохая мысль.

Я встал и подошёл к окну, чтобы прийти в себя. И именно в этот момент увидел внизу знакомую фигуру. Наум Латышев. Тот самый. Сосед. Потенциально безопасный. Потенциально хороший. Стоял у подъезда с пакетом из продуктового и явно собирался зайти.

Мне это не понравилось так резко, что я почти восхитился масштабом собственной нелепости. Она мне ничего не обещала. Я ей — тоже. Я вообще, по сути, здесь по работе. Но стоило увидеть какого-то Наума, и внутри тут же поднялся тот самый грязный, примитивный, сугубо мужской инстинкт: моё не трогай.

Хотя никакое «моё» мне пока никто не выдавал.

— Что вы там увидели? — спросила Василиса, входя с подносом.

— Наума.

— Кого?

— Вашего соседа.

— И?

— Ничего. Просто он идёт сюда.

Она выглянула в окно, увидела его и вдруг сказала:

— Вот же чёрт.

Я медленно повернулся.

— Это плохо?

— Это... утомительно.

Ага. Интересно. Очень.

Через минуту в дверь позвонили. Василиса закрыла глаза.

— Сделайте одолжение, — сказала она тихо. — Ничего не говорите.

— Даже если он начнёт говорить?

— Особенно тогда.

Она пошла открывать. И я, конечно, остался стоять так, чтобы видеть прихожую. Потому что мужчину можно сколько угодно воспитывать, шлифовать, цивилизовывать — но любопытство к потенциальному сопернику у него всё равно останется на уровне пещерного костра.

Наум оказался именно таким, каким я и ожидал: приятным, симпатичным, безопасным, с пакетом мандаринов, с хорошим лицом, смотрящим на Василису слишком мягко.

Таких женщины обычно и выбирают, когда хотят не страсти, а надёжного счастья. Проблема лишь в том, что женщины далеко не всегда хотят разумного. И если Василиса Дорсункова похожа на ту, кем мне кажется, то спокойный Наум со своими мандаринами обречён заранее.

Что почему-то доставило мне почти неприличное удовольствие.

Василиса

Наум Латышев был хорошим мужчиной. Вот просто по всем канонам. Из тех, кого нормальные женщины после тридцати берегут как редкий вид: не пьёт, не врёт в промышленных масштабах, умеет чинить розетки, помнит дни рождения, не перебивает и даже не считает, что женщине нужно объяснять, как правильно дышать.

Проблема была только одна. Я не хотела его так, как положено хотеть мужчину. Не рвалась к нему. Не вспыхивала. Не замирала. Не теряла дыхание. С Наумом было хорошо, спокойно, удобно и безопасно.

А моё проклятое сердце, как выяснилось, всё ещё велось на опасных, невозможных и архитектурно самодовольных.

— Привет, — сказал Наум, когда я открыла дверь. — Я тут мандарины взял. И творог. Ты вчера говорила, что дома ничего толком нет.

Я посмотрела на пакет. Потом на его лицо. Потом куда-то внутрь себя — и поняла, что мне сейчас стыдно. Потому что в квартире сидел Владилен. Потому что я даже не думала о Науме весь день. Потому что сравнение было чудовищно нечестным.

— Спасибо, — сказала я. — Проходи.

И тут из гостиной донёсся голос Владилена:

— Василиса, у вас кофе сбежал.

Наум замер. Я — тоже. Потом медленно закрыла глаза. Ну конечно. Разумеется. Идеальнее момент был просто не придумать.

— У тебя... гости? — спросил Наум.

— По работе, — ответила я слишком быстро.

Это прозвучало именно так, как всегда звучат фразы, за которыми скрывается что угодно, кроме работы.

Наум вошёл в гостиную и увидел Владилена. Владилен увидел Наума. Я увидела, как у одного вежливо напряглись плечи, а у второго — едва заметно сузились глаза.

Мужчины. Существа, способные за полсекунды устроить внутреннюю дуэль на тему «у кого тут право стоять рядом с женщиной», даже если сама женщина ещё не подписывала никаких актов приёма-передачи.

— Добрый вечер, — сказал Наум вежливо.

— Смотря для кого, — отозвался Владилен.

Я шлёпнула ладонью по лбу.

— Так. Нет. Даже не начинайте.

Наум посмотрел на меня.

— Я, видимо, не вовремя.

— Нет, — поспешно сказала я. — Просто... у нас рабочее обсуждение.

— Конечно, — очень спокойно кивнул он.

И вот это «конечно» было хуже любой сцены. Потому что в нём уже было: и понимание, и разочарование, и то самое мужское: а, ну ясно, значит, я тут лишний.

Владилен, мерзавец, молчал. Но в молчании его было столько надменного интереса, что мне очень захотелось швырнуть в него подушкой.

— Наум, — сказала я мягче. — Правда, всё нормально. Просто неудачный момент.

Он перевёл взгляд с меня на Спиридонова и обратно.

— Да. Вижу.

Господи, как неловко-то. Я терпеть не могу неловкость. Она липнет к коже хуже дешёвого тональника.

— Ладно, — Наум поднял пакет. — Творог и мандарины оставлю здесь. Не буду мешать.

— Ты не мешаешь.

— Я-то нет, — тихо сказал он.

Вот и всё. После такого мужчины обычно либо уходят красиво, либо превращают вечер в поле брани. Наум, как и положено хорошему человеку, выбрал первое.

Когда за ним закрылась дверь, я повернулась к Владилену. Очень медленно.

— Ну?

— Что «ну»?

— Вам весело?

— Niemand.

— Вы отвратительный человек.

— Это не новость.

— Зато теперь у меня есть официальный свидетель.

Он поднял бровь.

— Дорсункова, если вы ревнуете, это можно выражать мягче.

Я уставилась на него. Потом — на кофейную чашку. Потом снова на него.

— Так, — сказала я очень тихо. — Или вы сейчас извиняетесь, или я бью вас кружкой.

— За что?

— За всё.

Он усмехнулся. И, вместо того чтобы продолжить дразнить, вдруг сказал:

— Извините.

Я замерла.

— Что?

— Вы сказали: извиняйтесь. Я извинился.

— Так просто?

— Нет. Очень трудно далось. Чуть мужское достоинство не пострадало.

— Оно у вас, судя по всему, вообще живучее.

— Приходится.

Я всё-таки рассмеялась. И, к сожалению, ровно в этот момент поняла ещё одну неприятную вещь: рядом с Владиленом мне живётся слишком живо. А это уже очень опасный симптом.

Владилен

Если бы мне кто-то сказал, что я буду ревновать женщину, с которой ещё даже не целовался, к мужчине с пакетом мандаринов, я бы посоветовал этому человеку не пить на ночь.

Но вот он я. Стою в её гостиной. Делаю вид, что изучаю палитры. А на самом деле думаю о том, что Наум Латышев смотрел на Василису слишком мягко. Не как коллега. Не как сосед. Не как просто хороший знакомый. Так смотрят мужчины, которые уже примерили в голове женщину к своей жизни. К завтракам. К выходным. К больничным. К совместной старости и даже, возможно, к идиотским поездкам в строительный магазин.

Мне захотелось его ударить. Совсем немного. В рамках допустимой взрослой деградации.

И именно поэтому я в очередной раз напомнил себе, что проблемы начались гораздо раньше, чем я готов был признать.

— О чём вы так мрачно думаете? — спросила Василиса, возвращаясь из прихожей после ухода Наума.

— О мандаринах.

— Не любите цитрусовые?

— Люблю. Не люблю мужчин, которые носят их вам с видом будущего зятя собственной судьбы.

Она медленно повернулась ко мне.

— Вы сейчас что, серьёзно?

— К сожалению.

— То есть вы... ревнуете?

Вот. Наконец-то слово было произнесено вслух. Обычно в такие моменты мужчина обязан включить достоинство, скепсис и сделать вид, что он вообще выше подобных глупостей. Но я давно уже понял: с этой женщиной ложь работает плохо. А смешная честность — наоборот.

— Да, — сказал я. — Как последний идиот.

Она молчала. Потом подошла ближе. Очень близко.

— С какой стати, Владилен?

Хороший вопрос.

— Понятия не имею, — ответил честно. — Но факт от этого не исчезает.

— Мы с вами даже не...

— Знаю.

— И я вам ничего не обещала.

— Знаю.

— И вообще, я только что выгнала мужа.

— Тоже знаю.

— Тогда почему вы так смотрите на меня, будто это всё имеет значение?

— Потому что имеет.

Она замерла. Секунда. Две. Три. В гостиной вдруг стало слишком тихо. Даже Тучка, до этого вылизывавшая лапу с демонстративным безразличием, перестала и уставилась на нас как на сериал, который слишком затянулся, но всё ещё интересный.

Я сделал шаг вперёд. Не специально. Просто потому что она стояла слишком близко, а я уже не чувствовал того безопасного расстояния, которое всё ещё должен был соблюдать.

— Василиса.

— Не надо, — сказала она тихо.

— Чего именно?

— Говорить таким голосом.

— Каким?

— Будто вы сейчас меня...

Она осеклась. Я закончил за неё:

— Поцелую?

Её губы дрогнули. Не улыбка. Не протест. Что-то между.

— Я вас предупреждала, — напомнила она шёпотом. — За поцелуй могу ударить.

— А если рискну?

— Тогда уже вам жить с последствиями.

— Я давно живу с последствиями своих решений.

— И как?

— Обычно дорого.

— А сейчас?

— Сейчас — интересно.

Я поднял руку. Очень медленно. Так, чтобы у неё было время оттолкнуть. Уйти. Превратить всё в шутку. Оборвать. Но Василиса не двинулась.

Я убрал прядь волос с её щеки. Она вдохнула чуть резче. И всё. На этом моя выдержка закончилась.

Я поцеловал её. Не жадно. Не резко. Не так, как хотелось. Сначала — осторожно. Как будто спрашивал. Как будто давал ей право сказать нет даже сейчас. Но она не сказала. И через секунду уже сама подалась ко мне, вцепилась пальцами в мою рубашку и ответила так, что у меня внутри словно разом обрушилось всё давно выстроенное и тщательно укреплённое.

Вот и всё, Спиридонов. До свидания, остатки благоразумия.

Её губы были именно такими, как я и думал: умными, дерзкими, живыми, и совершенно не созданными для безопасных решений. Поцелуй мгновенно стал другим. Глубже. Горячее. Честнее.

Я прижал её к себе и в какой-то момент почувствовал, как она дрожит. Не от страха. Скорее, от того же, от чего и я: слишком долго держалась. Слишком долго жила не для себя. Слишком долго отказывала телу в праве выбирать быстрее головы.

Когда я отстранился, у нас обоих было такое дыхание, будто мы не целовались, а спасались бегством.

— Ну? — спросил я хрипло.

— Что ну?

— Бить будете?

Она смотрела на меня секунду. Потом подняла руку. И легонько шлёпнула по щеке.

— Для порядка, — пояснила.

Я рассмеялся. Господи. Как же я попал.

Василиса

Есть вещи, в которых женщина может врать миру сколько угодно. Что ей всё равно. Что он ей не нравится. Что поцелуй ничего не значит. Что это просто гормоны, стресс, недосып, сезонное обострение и ретроградный Меркурий вместе взятые.

Но себе врать труднее.

Поцеловал меня Владилен Спиридонов так, что, вернувшись ночью в кровать, я ещё долго лежала с открытыми глазами и чувствовала на губах его тепло.

Это было нехорошо. Совсем. Потому что:

— я ещё официально замужем,

— только что развалила свою семейную жизнь,

— не доверяю мужчинам,

— особенно самоуверенным,

— особенно красивым,

— особенно тем, чьи руки ты помнишь лучше, чем следовало бы.

Но факты были против меня. Я вспоминала, как он коснулся моей щеки. Как сдерживался сначала. Как потом перестал. И сердце, подлая мышца, реагировало так, будто это не начало потенциальной ошибки, а вручение долгожданной награды.

Утром Яна приехала без предупреждения. То есть как обычно. Она ворвалась на кухню, сгрузила на стол пакет с круассанами и с порога спросила:

— Ну? Ты живая?

— Отчасти.

— Отлично. Значит, можно есть.

Она налила себе кофе так хозяйски, будто ипотеку тут тоже выплачивала.

— Что у тебя с лицом? — прищурилась подруга. — Ты либо плакала, либо целовалась.

Я поперхнулась.

— Яна!

— О-о-о, — протянула она сладко. — Значит, второе.

— С чего ты взяла?

— Потому что после слёз у тебя лицо несчастное, а сейчас оно у тебя просто слегка грешное.

Я села напротив и уткнулась лбом в ладони.

— Я, кажется, поцеловалась со Спиридоновым.

— Не «кажется». Такие вещи женщины обычно запоминают точно. Он жив?

— Более чем.

— Ты — тоже, судя по всему.

— Не начинай.

— Даже не собиралась. Я пришла не начинать, а наслаждаться.

Я подняла голову.

— Мне плохо.

— Нет, дорогая. Тебе хорошо, и именно это тебя так пугает.

Чёрт. Вот за это я её иногда почти ненавидела — за прямоту, которая бьёт без наркоза.

— Он ненормальный, — пробормотала я.

— Все нормальные скучные.

— Он самодовольный.

— Да.

— Резкий.

— Да.

— Опасный.

— Безусловно.

— Мне с ним нельзя.

Яна откусила круассан и спокойно сказала:

— Значит, уже поздно.

Я смотрела на неё, а внутри поднималась знакомая волна сопротивления. Нет. Не может быть. Нельзя же так быстро. Нельзя после Ефима. Нельзя после развода. Нельзя после всей этой грязи просто взять и снова почувствовать себя женщиной, а не функцией. Нельзя ведь?

— Он мне рынок сломает, если захочет, — тихо сказала я. — Ты понимаешь это?

— Понимаю.

— У него связи, деньги, влияние. Один его косой взгляд — и половина поставщиков решит, что со мной лучше не работать.

— Значит, не спи с ним, пока не подпишете все акты.

Я уставилась на неё. Потом расхохоталась.

— Господи, какая ты пошлая.

— Это не пошлость, это стратегия.

Яна сделала ещё глоток кофе и вдруг спросила:

— А целовался как?

Я закрыла глаза. Очень зря. Потому что память тут же подбросила мне всё — в деталях.

— Вот! — торжествующе воскликнула подруга. — По твоему лицу всё понятно. Всё, диагноз поставлен. Там не просто «ничего такой поцелуй». Там уже стихийное бедствие районного масштаба.

— Я тебя сейчас придушу.

— Не получится, ты слишком занята внутренним развратом.

— Яна!

— Молчу-молчу. Но, Василиса... — Она вдруг посерьёзнела. — Только осторожно. Очень.

— Потому что он опасный?

— Потому что ты сейчас хрупкая, а делаешь вид, будто железная.

Я не нашлась, что ответить. Потому что это тоже была правда. Почти всё, что меня защищало последние годы — язвительность, собранность, профессионализм, контроль — вдруг дало трещину. И трещина почему-то была в форме губ Владилена Спиридонова.

Что, согласитесь, вообще не похоже на надёжную жизненную стратегию.

Телефон завибрировал. Сообщение. От него.

«Доброе утро. Надеюсь, вы не сожалеете о вчерашнем профессиональном обсуждении. В. С.»

Яна увидела, как изменилось моё лицо, и безошибочно заявила:

— Пиши: «Сожалею, что не ударила сильнее».

— Он не поверит.

— Тогда пиши правду. И пусть сам мучается.

Вот к этому совету стоило прислушаться. Я написала:

«О поцелуе не жалею. О здравом смысле — да. В. Д.»

Ответ пришёл почти сразу.

«Отлично. Я тоже не жалею. А здравый смысл мы, видимо, похороним вместе. В. С.»

Я смотрела на экран и чувствовала, как внутри медленно, очень медленно, но неотвратимо разворачивается что-то опасное. И уже не факт, что остановить это вообще получится.

Владилен

Я не спал половину ночи. Что, в общем-то, было предсказуемо. Ночами после хороших поцелуев мужчины делятся на два типа: первые засыпают с довольной мордой, как сытые коты; вторые лежат в темноте и мысленно проигрывают каждый момент, как идиоты.

Я относился ко вторым. Потому что с Василисой это был не просто поцелуй. Это была точка невозврата. До него ещё можно было делать вид, что между нами: рабочий конфликт, взаимное раздражение, химия на фоне профессионального столкновения, и вообще всё это можно упаковать в категорию «временно». После — уже нет.

Теперь я точно знал, как она отвечает. Как сжимает пальцы. Как дышит, когда хочет, но ещё сопротивляется. Какое у неё лицо сразу после. И это знание, надо сказать, делало меня человеком значительно менее пригодным для деловых переговоров.

На следующее утро Яна вошла ко мне в кабинет с чашкой кофе и села без приглашения. Плохой знак. Так она делала только тогда, когда собиралась либо читать мораль, либо наслаждаться последствиями моих решений.

— Ну? — спросила она.

— Что «ну»?

— Ты такой бодрый, что сразу видно: ночь прошла содержательно, хоть и без сна.

Я откинулся на спинку кресла.

— Ты когда-нибудь устанешь быть невыносимой?

— Нет. Так что у тебя с Дорсунковой?

— Ничего.

— Врёшь.

— Поцеловались.

Яна моргнула. Потом с уважением выдохнула:

— О-о. То есть ты всё-таки решил не тянуть с разрушением своей психики.

— Не драматизируй.

— Владилен, мужчина, который вчера вечером уверял, что хочет «не перегнуть», а утром уже признаётся в поцелуе, — это не недоразумение. Это пожар.

Я промолчал. Потому что возражать было бессмысленно.

— И как она? — спросила Яна уже с любопытством.

— Как катастрофа.

— То есть прекрасно.

— Именно.

Яна покачала головой.

— Ты хоть понимаешь, что сейчас сделаешь?

— Нет.

— Вот это и пугает больше всего.

Телефон на столе завибрировал. Гордей. Я ответил.

— Да.

— Старик, у нас проблема.

Голос у него был слишком деловой. Плохо.

— Какая?

— Вечером премия «Город и стиль». Меня только что поставили в известность, что в списке приглашённых ты сидишь за одним столом с... угадай кем.

Я закрыл глаза.

— Нет.

— Да.

— Ты это специально?

— Клянусь любимой кудрёй — нет.

Яна подняла голову. По моему лицу, видимо, уже поняла, что вселенная решила не мелочиться.

— С кем? — одними губами спросила она.

Я показал пальцем вверх. Она беззвучно прошептала:

— Божечки.

— Кто будет за столом? — спросил я Гордея.

— Ты. Василиса. Я. Пара каких-то спонсоров. И ещё Полина.

Вот теперь стало по-настоящему интересно. То есть отвратительно.

— Ты издеваешься?

— Я — нет. Организаторы — возможно. Они любят драматические сочетания.

— Великолепно.

— Ты приедешь?

— Конечно, — ответил я ледяным голосом. — Я слишком хочу посмотреть, как твоя кудрявая голова будет отлетать от плеч.

Я повесил трубку. Яна молчала секунд пять. Потом осторожно сказала:

— Полина — это уже нехорошо.

— Не говори очевидное.

— А Василиса знает?

— Пока нет.

— Скажешь ей?

Я посмотрел в окно. Хороший вопрос. С одной стороны, должен. С другой — не хотел. Не потому что скрывать. А потому что мне слишком ярко представилась её реакция: сначала спокойствие, потом колкость, потом внутренняя броня, потом расстояние.

А я, как оказалось, уже не хотел расстояния.

— Напишу, — сказал я.

Яна кивнула.

— И ещё, Владилен.

— Что?

— Если сегодня на этом вечере кто-то устроит скандал, я ставлю на женщин. Мужчины у вас в этой истории пока ведут себя слишком предсказуемо.

Я усмехнулся.

— Ты веришь в Дорсункову?

— Нет, — сказала Яна с наслаждением. — Я верю в масштаб.

Василиса

Премии, презентации, светские вечера и прочая парадная мишура всегда вызывали у меня одно и то же чувство: будто меня позвали на выставку очень дорогих людей, среди которых надо стоять с умным лицом и делать вид, что тебе тоже всё это интересно.

На деле же всё обычно выглядело так: мужчины меряются статусом, женщины — свежестью косметологов, все вместе — количеством фальши на квадратный метр. Но на такие мероприятия всё равно приходится ходить. Потому что там заказчики. Там знакомства. Там деньги. Там новые проекты. Там очень удобно делать вид, что твоя жизнь прекрасна, даже если утром ты хотела запустить тапком в судьбу.

Приглашение на премию «Город и стиль» я получила два дня назад и сначала вообще не собиралась идти. Потом позвонил Гордей, наплёл, что там будет куча потенциально полезных людей, а ещё «Спиридонову одному скучно сидеть среди бобров в смокингах».

Последний аргумент, надо признать, сработал.

И вот теперь я стояла перед зеркалом в спальне и пыталась застегнуть платье на спине, одновременно убеждая себя, что выгляжу спокойно, достойно и никак не как женщина, которая идёт не на вручение наград, а в логово потенциального эмоционального бедствия.

Платье было тёмно-зелёным. Строгим. Приталенным. С открытыми плечами. Не слишком откровенное. Но и не монастырь. Если уж идти к людям, которые будут оценивать тебя глазами, лучше хотя бы дать им качественный материал.

Яна приехала заранее «на моральную поддержку и посмотреть, не передумала ли ты стать сектанткой после поцелуя со Спиридоновым».

— О, — протянула она, увидев меня. — Нет, ну всё. Ты решила добить мужское население столицы.

— Не преувеличивай.

— Я? Я, наоборот, преуменьшаю. Где клатч? Где серьги? Где выражение лица «да, я прекрасна, и мне не стыдно»?

— Внутри.

— Внутри у тебя пока паника и разврат. Снаружи это надо как-то организовать.

Я всё-таки рассмеялась. Яна подошла, поправила мне локон, шагнула назад и удовлетворённо кивнула.

— Всё. Идеально.

— Мне страшно.

— Конечно. Потому что там будет он.

Я на секунду прикрыла глаза.

— Да.

— И не только он, — сказала она вдруг странным тоном.

Я вскинула голову.

— В смысле?

— Я не хотела говорить заранее, чтобы ты не сбежала.

— Яна.

— Там будет Полина Терентьева.

О. Прелесть. Просто чудесно. Бывшая Владилена. Женщина, после которой он, если верить слухам, превратился из просто сложного мужчины в сложного мужчину с повышенной язвительностью и аллергией на чувства.

— Ты шутишь?

— К сожалению, нет.

— И ты молчала?

— Потому что знала: скажу раньше — ты не поедешь.

Я схватилась за туалетный столик.

— Господи.

— Успокойся. Ты идёшь не драться.

— Пока.

— Вот именно. Пока.

Яна подошла и сжала мои плечи.

— Василиса, слушай меня внимательно. Там будет светский серпентарий. Нельзя показывать ни слабость, ни ревность, ни интерес больше допустимого. Спиридонов сам по себе оружие массового поражения, а рядом с бывшей — тем более. Поэтому твоя задача простая.

— Какая?

— Быть красивой. Умной. Ядовитой в меру. И не позволять никому сделать из тебя девочку на подтанцовке чужих чувств.

Хорошо. Легко сказать. Но, пожалуй, именно это мне и было нужно услышать.

Когда я вошла в зал, первым делом увидела его. Конечно. Как бы ни был полон зал людей, Владилен всё равно как-то умудрялся становиться центром картинки. Не потому что выпендривался. А потому что пространство само почему-то начинало выстраиваться вокруг него.

Чёрный смокинг. Белая рубашка. Лицо собранное, красивое и настолько спокойное, будто он пришёл не на вручение премии, а принимать капитуляцию вражеской армии.

Рядом с ним стоял Гордей и что-то оживлённо рассказывал, размахивая руками. А немного поодаль — высокая светловолосая женщина в серебристом платье.

Полина. Я поняла это мгновенно. Даже если бы не знала лицо по статьям, поняла бы всё равно. В ней было слишком много спокойной, холодной уверенности бывшей женщины. Той самой, которая уже знает, что когда-то была главным выбором этого мужчины и память об этом ещё работает как оружие.

Очень неприятный тип красоты.

Владилен поднял голову и увидел меня. И вот тут весь остальной зал просто перестал существовать. Потому что его взгляд — тяжёлый, внимательный, мгновенно потеплевший — сказал мне гораздо больше, чем позволяли любые приличия.

Он был рад, что я пришла. И я, как последняя дура, почувствовала это всем телом.

Гордей тоже меня заметил и замахал как мельница, зовущая на казнь. Ну что ж. Пора.

Владилен

Есть два типа женщин, которых мужчина не должен сравнивать. Бывшую — с настоящей. И женщину, которая его когда-то сломала, — с женщиной, рядом с которой он снова начинает дышать. Потому что во втором случае сравнение всегда оказывается унизительно не в пользу прошлого.

Полина была безупречна. Как всегда. Серебристое платье. Гладкие волосы. Тонкая шея. Лицо женщины, которая знает себе цену и умеет ею пользоваться.

Раньше меня это восхищало. Сейчас — почти не трогало.

Пока в зал не вошла Василиса. И всё. На этом любые остатки внутренней дисциплины можно было считать торжественно похороненными.

Она была в тёмно-зелёном платье, на которое я, наверное, потом ещё долго буду злиться отдельно. Потому что оно облегало её именно так, как не должны облегать платья на женщинах, которых ты пытаешься воспринимать всерьёз и безопасно одновременно.

Зелёный ей шёл. Очень. Делал глаза глубже. Кожу светлее. А выражение лица — ещё опаснее.

Я увидел, как она заметила Полину. Замерла на долю секунды. Но быстро взяла себя в руки.

Хорошая девочка. Сильная.

Именно поэтому я заранее почувствовал злость. Потому что вечер обещал быть длинным, а причин для раздражения у меня и без того уже было достаточно.

— О, вот и она! — обрадовался Гордей, как идиот на собственных похоронах. — Василиса!

— Тише, — процедил я. — Ты её не на аукцион выводишь.

— А жаль, — ухмыльнулся он. — Я бы поставил много.

Василиса подошла. Сначала поздоровалась с Гордеем. Потом повернулась ко мне.

— Добрый вечер, Владилен.

Голос ровный. Лицо спокойное. Но я уже знал достаточно, чтобы заметить: под этой собранностью натянута струна.

— Добрый, — ответил я. — Вы прекрасно выглядите.

Она чуть приподняла подбородок.

— Вы тоже.

— А это уже почти признание.

— Не льстите себе. Это просто зрение у меня пока не испортилось.

Гордей заржал. И, как назло, именно в этот момент к нам подошла Полина. Вот ведь идеальный тайминг у судьбы. Прямо ювелирный.

— Влад, — сказала она мягко. — Не представишь?

Я посмотрел на Василису. Она — на меня. И в этих двух секундах было столько всего, что любой внимательный человек уже сделал бы неправильные выводы. Но не Полина. Она была слишком умна, чтобы не замечать очевидное.

— Конечно, — сказал я. — Полина Терентьева. Василиса Дорсункова.

Женщины кивнули друг другу. Улыбнулись. Обе. И обе одинаково неискренне. Красота.

— Очень приятно, — сказала Полина.

— Взаимно, — ответила Василиса.

И если бы вежливость можно было заточить, сейчас мы бы все стояли среди летающих ножей.

Я видел, как Полина смотрит на неё: оценивающе, тонко, опасно. И видел, как Василиса отвечает тем же. Не робея. Не отступая. Не пытаясь быть милой.

Господи. Мне это нравилось. Ненормально сильно.

— Влад рассказывал, что вы работаете с Гордеем, — сказала Полина.

Я едва заметно повернул голову. Влад рассказывал? Интересно. Очень.

— Да, — ответила Василиса. — Делаем дом пригодным для жизни. После архитектуры это особенно актуально.

Гордей кашлянул. Я медленно усмехнулся. Полина тоже.

— Люблю женщин с чувством юмора, — заметила она.

— А я — с памятью, — ответила Василиса. — Они обычно опаснее.

Вот тут даже я чуть не подавился воздухом. Полина внимательно посмотрела на неё. Потом — на меня. И всё поняла. Умная, чёрт бы её побрал.

— Не буду мешать, — сказала она спокойно. — Уверена, у вас тут и без меня интересная компания.

Когда она ушла, Гордей выдохнул как человек, только что переживший авиаудар.

— Так, — сказал он. — Я сейчас выпью. Или убегу. Или всё сразу.

И тоже ретировался.

Мы с Василисой остались вдвоём посреди зала, полного людей.

— Простите, — сказала она тихо.

— За что?

— За то, что не удержалась.

— Не смейте извиняться за это. Никогда.

Она подняла на меня глаза.

— Вам понравилось?

— Очень.

— Это нездорово.

— У меня вообще последние дни нездоровая динамика.

Её губы дрогнули. И я вдруг понял, что хочу немедленно забрать её отсюда. Из этого зала. От Полины. От лишних глаз. От всей этой светской дряни. Куда угодно. Лишь бы не делить её ни с кем.

Но именно в этот момент ведущие объявили начало церемонии, и нас пригласили занять места. Я посмотрел на карточки на столе. Судьба, как обычно, не мелочилась. Василиса сидела рядом со мной. А Полина — прямо напротив.

Ну что ж. Теперь вечер обещал быть не просто длинным. Он обещал быть кроваво-элегантным.