Интуиция меня никогда не подводила. И сейчас, когда я только въезжаю в пригородный поселок, пробираясь по узким улочкам старых ветхих деревянных бараков, я это понимаю сразу. Какое-то седьмое чувство встаёт на дыбы, и я всматриваюсь в низкий забор, за которым живет семейка моего сводного братца. Дал бог родню…

— Семен! — вылетаю из машины сразу и в пару шагов преодолеваю дорожку к дому. — Галь? — ору на весь двор.

Но в ответ мне только тишина.

Дергаю ручку — открыто.

Вновь зову брата и его жену, но… тишина.

По привычке стараюсь глубоко не вдыхать вонь этого гадюшника, быстро осматриваю комнаты — пусто.

На кухне бардак. Куча тарелок с засохшей жратвой, кусок чёрствого хлеба на столе.

Опять забухали?

Меня не было в городе две недели. Учеба, сборы, оставил этих алкашей одних.

В голове одна мысль: найду — морду набью.

Но сначала — Вика. Где она, чёрт возьми?

Дом как помойка: холодно, сентябрь на дворе. Пол усыпан мусором — окурки, фантики, бутылки.

Ветер свистит через щели в окнах. Это не дом, а сарай для скота.

Слышу шорох и грохот. Тихий, но... Звуки из спальни. Там же только кровать и шкаф.

Подхожу, рывком открываю дверцу. И замираю.

Сидит, свернувшись в комок, в куче старых шмоток и рванья.

Босая, на дворе осень, а в доме дубак — я сам в куртке мёрзну. Её пижама, когда-то, видать, розовая, теперь серая от грязи, с пятнами какой-то липкой дряни.

На щечке бледной царапина, будто кошка зацепила, коленки в ссадинах — похоже, ползала по этому грязному полу. Волосы — вообще кошмар. Светлые кудряшки свалялись в колтуны, торчат, как гнездо у вороны, в них застряли какие-то крошки.

Она обнимает ободранного плюшевого мишку, у которого глаз висит на нитке, и смотрит на меня. Глаза — огромные, голубые, напуганные.

— Дя-дя Ми-и-са? — пищит дрожащим голосочком. — Они усли… Сказяли, скова вевнуца. Я здала-здала, а потом спяталась, потому сто ства-а-сно! Мы боимся.

Тычет мне в лицо своего драного медведя, пальцы чёрные от грязи, ногти обломаны.

Сколько же ты одна тут?

— Молодец, Викусь, — бурчу я, садясь на корточки. — Храбрая, раз спряталась.

В голове крутится: Семён, Галя, вы мрази. Бросить ребёнка в холодном доме, без еды, босую? Сколько она тут одна? И ночью была одна? Голодная?

Она хихикает, шмыгает сопливым носом, вытирая его рукавом. Животик урчит так громко, как движок моей машины.

Голодная. Босые ноги дрожат, ступни в грязи, с мелкими царапинами. Накидываю на нее одеяло с кровати.

Оно воняет, пипец…

Это не просто безответственность — это преступление. Оставить такую крошку одну… она же мелкая, шустрая, вечно лезет куда не надо, но такая родная, что сердце щемит.

— Дя-дя Миса, я хочу кусать, — шепчет она, — Макавоны с сы-ы-лом! Хлеб твелдый, а больсе ничего нет. — Тараторит, как пулемёт. — Мы с Потапычем давно не ели.

Беру её на руки, она лёгкая, как котёнок, цепляется за мою куртку. Пахнет пылью и чем-то кислым, но я прижимаю её крепче. Выкидываю протухшее одеяло и закутываю ее в свою куртку.

— Дядя Миша заберёт тебя. Поедем ко мне, поедим, что захочешь.

Она кивает, зарываясь носом в мою куртку, и пищит:

— А мама? Папа? Они не будут лугаца? Они зе пидут, а миня нет… — и я качаю головой. Врать не хочу, но что сказать? Что её родители — конченые алкаши, которые бросили её в этом сарае?

— Они… заняты, — выдавливаю я. — А мы с тобой — команда. Как Маша и Медведь, поняла? Ты — Маша, я — твой медведь.

— Ми-ска! — хихикает она, тыча мне в щёку. — Колю-учий! Как ёзик! А у тебя есть зена? Чтоб косички делала! А то мои исполтились узе. — Показывает на свои колтуны и морщит нос расстроенно.

— Ах-ха-ха! Косичек не обещаю, не умею.

Я ржу. Жена? Да у меня в жизни только работа сутками и одиночество. Сажаю Вику на заднее сидение, ремнем пристегиваю, проверяю, что бы крепко держал, укутываю своей курткой — она ей до пят, но хоть согреет. Она вертится, как юла:

— Дя-дя Мис, Потапыч упал, я без ниво нимагу, дай! — поднимаю игрушку с земли, отряхиваю, подаю ей страшного медведя в ручонки. — Шпасиба! — улыбается так искренне… что… сердце проваливается куда-то в живот.

Дома… пожрать у меня, конечно, нечего. Я там не был две недели. Волшебной палочки у меня нет и забить холодильник я никак не успею.

А у меня в машине голодная кнопка. У которой живот урчит, как у взрослого мужика.

Сколько она не ела? День — два? Или больше?

От этих мыслей на меня вновь злость накатывает! Сжимаю пальцами оплетку руля до хруста и успокаиваюсь тут же. В зеркале заднего вида вижу малышку: обнимает своего драного Потапыча, колтуны на голове торчат в беспорядке. Спит, свернувшись калачиком, ресницы подрагивают. Вид у неё — будто через войну прошла, но всё равно милая, зараза. Сердце щемит, но я тут же вспоминаю Семёна с Галей. Мрази. Бросить ребёнка в том сарае, голодную, босую? Да я бы их… Ладно, хватит. Надо думать, что делать с Викой.

Гляжу на дорогу, хаос и круговерть: за что хвататься и что вообще делать?

Так, какой там у меня холостяцкий арсенал? Банка тушёнки, пара яиц, да, может, кетчуп завалялся. И то… не факт.

Чем её кормить? Макароны она просила, но я даже не знаю, есть ли у меня макароны. Готовить я умею так себе — яичницу, да пельмени кинуть в кастрюлю, и то половина слипнется. А Вика мелкая, ей нормальную еду надо.

Чёрт, это сложнее, чем тушить пожар. Гляжу в зеркало опять, она спит, губки бантиком чуть приоткрыты, сопит тихо. Уморилась там одна… намучалась… плакала теперь и маму звала…

Достаю телефон, пока стою на светофоре. Открываю приложение доставки, надо заказать что-то быстро.

Пицца? Все дети любят пиццу, вроде. Но она не ела толком ничего… вдруг нельзя?

Отметаю пиццу и выбираю суп куриный, пюре с котлетами, добавляю сок — она же про сок талдычила. Ещё салат овощной, вдруг зайдёт.

Отправляю заказ, а потом думаю: надо и продукты взять, а то завтра утром что, воздухом её кормить? Кидаю в корзину макароны, сыр, молоко, какие-то йогурты с картинками зверюшек — должно же ей понравиться. Хлеб, масло, курицу. Чёрт, я вообще не знаю, что детям можно. Ну, разберусь.

Телефон звонит, когда я уже паркуюсь у дома. Лёха, друган мой, как всегда вовремя. Суббота же, банный день. У нас с пацанами традиция — баня, шашлык, пивко. Сбрасывать не хочу, беру трубку.

— Мишаня, ты где? — орёт Лёха, как будто я в соседней комнате, а не в машине. — В баню давай, уже всё готово! Шашлык будет, девчонки — огонь, прикинь, пара моделей из фитнес-клуба! Ну, ты понял, без тебя не то.

— Лёх, сегодня не выйдет, — бурчу я, глядя, как Вика во сне чешет нос. — Дела.

— Дела? — Лёха аж задыхается от возмущения. — Ты чё, опять из-за нее? Она тебе все нервы вымотала, забей! Бросай это дело, Мишаня, приезжай, оттянемся! Тебя сколько не было, братка!?

— Не, Лёх, не могу, — обрываю я. Не хочу вдаваться в подробности, да и не время. — Завтра утром ко мне заезжай. Нужна помощь.

— Чё-о-о? Звягинцев, ты офигел что ли? — тянет он, возмущаясь еще сильнее. — У меня первый выходной за две недели, я собираюсь спать до обеда, а ты "утром ко мне"? Ты с ума сошёл? Что за фигня у тебя такая срочная?

— У меня ребёнок, Лёх, — говорю прямо. — Надо посмотреть. Так что чемоданчик свой захвати.

Лешка, хоть и не детский врач, но точно понимает, что надо делать. Он нам раны штопал еще по шальной молодости. Не зря в хирурги пошел.

На том конце тишина. Я прям слышу, как у Лёхи мозги скрипят. Он, видать, думает, что я шучу или рехнулся.

— Ребёнок? — наконец выдаёт он. — Ты чё, батя теперь? Это когда ты успел?

— Долго объяснять. Завтра приезжай, понял? — обрываю я, потому что Вика на заднем сиденье вдруг шевелится.

— Ми-и-са! — пищит она, просыпаясь, как будто сирена включилась. — Мне свочно надо в туалет! Попи-и-сать!

Я только успеваю вытащить маленькую сонную егозу из машины, роюсь в поисках ключей, пока тащу свою ношу до подъезда, но слышу звук открываемой двери и…

— Женщина, подождите! — прошу хрупкую фигуру в черном придержать дверь. И пока захожу в подъезд, мельком смотрю на “соседку”, но под капюшоном худи вижу только поджатые губы и чуть вздернутый нос.

Она не говорит ни слова, просто держит дверь, и от неё веет чем-то свежим, как после дождя. Я бурчу “Спасибо” и, переступая через ступени, влетаю на второй этаж, чувствуя, как Вика ерзает в моих руках.

— Ми-и-са, я узе нимагу телпеть! — пищит мое чудо, её голосок дрожит, и я вижу, как она морщится, сжимая ножки.

— Вик, сейчас, терпи! Еще немного! — говорю я, ускоряясь. Ключи наконец находятся, пара щелчков — и мы внутри. Потом ванная комната.

— Голшок? Где? — спрашивает она.

А вот этого у меня отродясь не было. Чёрт, засада… об этом я не подумал. Со скоростью света импровизирую: ставлю перед унитазом ящик от машинки для стрижки, хорошо, что не выкинул!

— Вика, снимай штаны. Вот тебе взрослый горшок, — указываю на унитаз. — Вставай ногами на ящик, садись. Я тебя держу и отворачиваюсь.

Помогаю Кнопке, крепко держа её теплые ручонки своими большими лапами. Её пальчики такие крошечные…

— Делай свои мокрые дела.

— Чиво? — переспрашивает она, моргая, и я фыркаю от смеха, несмотря на ситуацию.

— Писай, Вик.

Она задумывается, но справляется, и я слышу облегчённый вздох.

Когда всё кончено, помогаю ей спуститься, мою руки под краном — её ладошки в моих кажутся такими хрупкими, как птичьи крылышки.

"Ты молодец," — думаю я, вытирая ей руки полотенцем. Кого хвалю, а фиг знает? Она хихикает, когда я щекочу её ладонь, и на миг забываю про весь этот бардак, что внезапно наступил в моей жизни.

Мы уже в зале, и Вика, увидев мою плазму, смотрит на неё как на чудо света. Её глаза загораются, колтуны на голове трясутся, когда она подпрыгивает.

— Ого, она ваботает? — пищит она, тыча пальцем в экран.

Мда, её я купил как раз перед командировкой. И даже не успел ни одной катки в танки скатать, приставку не подключил, потому что был срочный сбор всей команды… А потом две недели в Сибири на пожарах, а мысли только о работе.

Я быстро нахожу какой-то мультик про маленькую принцессу — яркий, с песенками, — и она замирает, прилипая к экрану, как магнитом.

Сидит на диване, обнимая Потапыча, и её губы шевелятся, повторяя слова героини.

В этот момент звонит домофон — доставка. Я бегу принимать пакеты, возвращаюсь на кухню. Запах еды разносится по квартире.

Перекладываю всё в тарелки, грею суп и пюре в микроволновке.

— Вика, иди кушать! — зову я.

Она подходит к столу, и я вижу, что её мордашка едва выглядывает из-за края. Она садится, а стол ей — по грудь. Грязные щёчки, ссадина на щеке, и эти глаза голодные, полные любопытства.

"Господи, она же как котёнок, которого подобрали с улицы," — думаю я, и злость на Семёна опять накатывает.

Как братец успел так накуролесить — то? Всего две недели меня не было в городе, а они же в завязке были! Я всем их друзьям печень отбил, стараясь хоть как-то наставить родственников на “путь истинный”

— Ну-ка, моя хорошая. — Я подкладываю ей на стул диванную подушку. — Так лучше?

Она довольно кивает, её косички (точнее, то, что от них осталось) болтаются. Ставлю перед ней тарелку с супом, и она берёт ложку неуклюже, но с таким удовольствием принимается за еду, что у меня самого аппетит просыпается.

Проливает пару капель, потому что спешит и с опаской на меня глаза поднимает и вся в комок сжимается. Вот же ж… сразу понимаю — ругали? Обижали? ДА я им, вот только найду!!!

— Ешь, ешь. Вкусно? — и получаю улыбчивый ответ глаз, пока вытираю стол, сажусь рядом, ем с ней за компанию. Она жуёт, болтает ножками под столом, рассказывает Потапычу про "вкусный супчик". Трогательно до слёз — такая кроха, а уже пытается быть взрослой.

Пока она ест, я смотрю на неё и думаю: " Её нужно искупать". Грязь на шее, в ушках, колтуны в волосах — сколько она не мылась? Сердце сжимается от жалости.

Заканчиваем трапезу, даже не добравшись до пюре, только котлету в прикуску с супом съела, и я беру племяшку на руки, несу в ванную. Она не сопротивляется, только зевает, её сонные глаза уже начинают слипаться.

Включаю воду, ставлю малышку в ванну. Начинаю отмывать, осторожно тру мочалкой её спинку, коленки с ссадинами, стараюсь не задеть царапины.

— Больно? — спрашиваю, а она качает головой.

Шампунь — это отдельный ад, колтуны они не поддаются, но я терпеливо расчёсываю пальцами, пока она мурчит песенку из мультика.

Всё мужское, с резким запахом, совершенно не подходящее для детей, а уж тем более для маленьких девочек.

После ванны Кнопка окончательно расслабляется, и глазки уже совсем не открываются. Я заворачиваю её в большое полотенце, вытираю насухо, она зевает, обнимая меня за шею.

"Нужно её переодеть. Но во что?"

Оставляю ее на диване перед мультиком.

Роюсь в вещах, нахожу старую футболку — самую маленькую, что есть. Но Вике она всё равно огромная, как платье. Приходится завязать её по бокам, чтобы не болталась. Стелю постельное на диван и укладываю её, накрываю пледом. Она тут же засыпает, тихонько сопя, сжимая в руках Потапыча.

Плетусь в душ, устал, пипец как. Смываю с себя усталость и напряжение этого дня. Вода горячая, бьёт по плечам, и я думаю: "Что дальше? Опека? Ужасаюсь сам этих мыслей, завтра надо брата искать. Скоро мне на работу, и куда деть племяшку я пока ума не приложу. Чёрт, это не шутки."

Когда выхожу, то иду в спальню, чтобы одеться, и вижу её. Мою голодную, чумазую девочку — нет, уже чистую, мирно спящую на моей кровати, обнимая своего драного Потапыча. На её лице — спокойствие, уголки губ чуть приподняты, как будто снится что-то хорошее. Кажется, она впервые за долгое время спит не в страхе, а в тепле и безопасности. Я сажусь на край кровати, глажу её по светлым волосам — они ещё влажные, мягкие теперь, без колтунов.

И где мне спать-то?

Просыпаюсь от резкой боли в спине, будто вчера мне пересчитали все ребра, как в молодые годы прям.

Пытаюсь разогнуться, позвонки хрустят, во рту пересохло, как в пустыне, а в голове гудит, словно шаманы всю ночь долбили в бубен.

Спал на диване, в позе, в которой нормальный человек только в гробу лежит. Моя холостяцкая берлога не рассчитана на такие подвиги.

Оглядываюсь — дверь в спальню открыта, я вчера не закрывал. Вика там, спит без задних ног, свернувшись калачиком под одеялом. Из-под него торчит только светлый хвостик её волос. Выглядит как маленький котёнок, который наконец нашёл тёплое место. Улыбаюсь, хотя спина ноет, и потихоньку прикрываю дверь, чтобы не разбудить.

Беру телефон, плетусь в ванную. Контрастный душ — единственное, что может привести меня в чувство. Горячая вода, потом ледяная — вроде отпускает, но в голове всё равно бардак.

Надо завтрак Вике готовить, а я даже не знаю, с чего начать. Сам-то я по утрам тренируюсь, потом протеин и кофе, и на работу. А что едят дети? Вспоминаю, как в детском саду нас кормили кашей. Фу, до сих пор передёргивает от той слипшейся овсянки, кинь ее на потолок, прилипнет и будет висеть соплей. Но, наверное, для Вики кашу надо. Должен же я справиться с какой-то кашей?

На кухне роюсь в пакетах с доставки, что вчера привозили. Нахожу пачку овсянки, молоко, сахар, вроде всё есть. Ставлю кастрюлю, лью молоко, сыплю крупу.

В голове крутится: "Семён, мля, Галя, вы где, чёрт вас дери?" Надо их искать. Он ведь год как не бухал! И Галка в божий вид пришла. Дитем занималась, цветы, даже, во дворе навтыкала, а брат крышу отремонтировал и собирался дом обшивать, утеплять. Шабашку себе нашел и деньги домой нести стал. Я уезжал, у них все нормально было! Вику домой вернуть надо, я же... Я вообще не знаю, что с ней делать!

Достаю телефон, открываю контакты — сначала позвоню в полицию, потом в больницы. Может, эти горе-родители загремели куда? Но… должны же были сказать, что дома ребенок один! И… тогда бы Вику у них забрали сразу. Уже было такое однажды, что ее чуть не забрали. Благо вмешался и брат одумался.

Звоню в ближайший участок, пытаюсь объяснить ситуацию. Тётка на том конце что-то бормочет про заявление, я пыхчу, пытаясь объяснить, что дело срочное. В этот момент слышу шипение, чёрт, молоко убегает!

Кастрюля пузырится, белая пена лезет через край, заливает плиту. Я бросаю телефон на стол, хватаю тряпку, выключаю газ. Но это не всё, крупа пригорела, воняет горелым на всю кухню.

— Мля, да чтоб вас! — ругаюсь, открывая окно, чтобы проветрить.

Ну как, как можно так облажаться с кашей? Это же просто каша, а не сложное блюдо ресторанное!

Оборачиваюсь и вижу в дверях заспанную Вику.

Она стоит, потирая глаза, в моей футболке, смешная такая. Потапыч под мышкой, светлые волосы растрёпаны, бровки сдвинуты, как будто она решает мировую проблему. Серьёзная, не говорит ни слова.

— Доброе утро, — отвечаю приветливо, “надевая” улыбку. — Пойдем умываться, сейчас будем завтракать.

Веду её в ванную, включаю воду, помогаю умыть лицо. Она молчит, только шмыгает носом, но послушно трёт щёчки. Только щетки зубной у меня нет. Ладно, что там чистить? Все равно молочные выпадут скоро. Быстро решаем все остальные вопросы и возвращаемся на кухню.

Сажаю её на стул, подкладываю вчерашнюю подушку. Ставлю перед ней тарелку с кашей — выглядит она так себе, комковатая, с лёгким запахом гари. Вика смотрит на неё подозрительно, и не двигается. Бровки всё ещё сдвинуты, губы поджаты.

Я делаю себе бутерброды — хлеб, сыр, колбаса. Ставлю тарелку на стол, и тут замечаю, как Вика пялится на них. Глаза голодные, но с такой осторожностью, будто боится, что отберут.

— Ешь, Викусь, — говорю мягко, подвигая тарелку с бутербродами к ней. — Бери, это вкуснее каши.

Она опасливо тянется, берёт один бутерброд маленькими пальчиками, аккуратно откусывает, будто боится, что я передумаю. На меня косится, но голод побеждает. Жуёт медленно, тщательно, как будто это не бутерброд, а деликатес.

Я сижу напротив, ем свой. Но тут раздаётся резкий звонок в дверь. Вика вздрагивает, глаза становятся круглыми, бутерброд падает на стол, и она шустро ныряет под него, прижимая Потапыча к груди.

— Вика, всё нормально, — охреневаю от ее реакции.

Чёрт, что делать? Вытаскивать её или дверь открывать? Вдруг горе-родители явились?

Кулаки чешутся так, что я уже представляю, как вмажу Сёме по морде за то, что дочь бросили. Но она сидит под столом, дрожит, и я не знаю, как её успокоить. Если это брат, он пожалеет, что вообще родился.

— Всё нормально, я пойду открою дверь, я ты будь тут, — хотя сам не верю, что все у меня хорошо.

Ладно, иду к двери, надеясь, что это всё-таки брат, и я смогу выдать ему всё, что накопилось.

Открываю и вот он, Лёха, стоит, как привидение. Сонный, в солнечных очках, хотя на улице пасмурно, футболка мятая, волосы торчат, как у пугала. В руке держит докторский чемоданчик, старый, потёртый, с которым он таскается двадцать четыре на семь, потому что мы вечно встреваем куда-то. Снимает очки, а под ними глаза красные, как у вампира после ночной смены.

— Ты трезвый? — спрашиваю я, прищурившись.

— Ты придурок? Конечно, да, — фыркает он, ставя чемоданчик у порога и потирая щёку. — Просто… девочки были такие… ммм… что еле оторвался! И во всём ты виноват, Мишаня. Если б ты вчера в баню приехал, я бы не перебрал с… впечатлениями. Дай пройти, без кофе я не оживу. И где ребёнок? Давай, выкладывай всё!

Я только руками развожу, пропуская его в квартиру. Он хватает свой чемоданчик, как будто боится, что я его стырю, и тащит за собой. Идём на кухню, и тут Лёха замирает.

Из-под стола торчит белобрысая макушка Вики, её светлый хвостик, который я вчера еле в вид человеческий привел. Лёха смотрит то на макушку, то на меня, очки в руке болтаются, челюсть чуть не падает.

— Ты чё, взрослого ребёнка где-то украл? — шепчет он, тыча пальцем в сторону стола.

— Ш-ш-ш! — шикаю я, бросая на него хмурый и серьезный взгляд. — Не ори, спугнёшь.

— А я и не ору.

Сажусь на корточки, заглядываю под стол.

Вика сидит, прижав Потапыча к груди, глаза огромные, как у котёнка, которого загнали в угол. Смотрит на меня, потом на ноги Лёхи и торчащий чемоданчик, и снова на меня — пугливая, но любопытная. Я тяну к ней руки: — Викусь, вылезай, всё нормально. Это Лёша, мой лучший друг. Хороший муж… дядя, не бойся.

Она мотает головой, прижимаясь к ножке стола, будто это её крепость. Я пытаюсь ещё:

— Викуля, он добрый, как… как мишка из твоего мультика. Давай, вылезай, познакомлю вас.

Она опять мотает головой, бровки сдвинуты, губы поджаты.

Чёрт, что делать?

Вспоминаю, что Лёха сладкоежка, у него всегда конфеты в карманах, как будто он кондитерскую ограбил. Поворачиваюсь к нему:

— Лёх, конфеты есть?

Он ухмыляется, ставит чемоданчик на пол, роется в кармане и достаёт яркую карамельку в блестящем фантике.

— Поделюсь, так и быть, с самой смелой девочкой, — говорит он погромче, подмигивая. — Эта конфета для тех, кто не боится. Сила от неё — ого-го, огромная!

Я беру конфету, показываю Вике. Она выглядывает из-под стола, как пугливый зверёк. Сначала высовывает только носик, потом половину лица, но тут же ныряет обратно, будто проверяет, не обидем ли. Я держу конфету поближе, шепчу:

— Викусь, это тебе. Самая смелая, да? Бери, не бойся.

Она снова выныривает, как суслик из норки, туда-сюда, то покажется, то спрячется. Глаза то на конфету, то на Лешкины ноги, то на меня — осторожная, но соблазн побеждает. Маленькая ручка тянется, быстро, как мышка, хватает конфету и — шмыг! — обратно под стол.

Но через секунду слышу шуршание фантика, а потом тихое чмоканье — жуёт, зараза.

Осмелев после сладкого, вылезает потихоньку, прижимаясь к моей ноге, как котёнок к хозяину.

Стоит, прячась за мной, сжимает Потапыча и оставшуюся часть конфеты, чмокает, глядя на Лёху исподлобья. Я глажу её по голове, а она даже не улыбается, держится за мою штанину.

Лёха смотрит на неё, потом на меня, и шепчет, ткнув в свой чемоданчик:

— Мишаня, ты серьёзно? Ты где дитя взял? Рассказывай, что за хрень тут творится.

Я киваю, стараясь не дёргаться, чтобы не спугнуть Вику. Она и мне-то доверяет с оглядкой, а Лёха для неё вообще чужак. Огромный дядька грозного вида.

Надо её как-то выманить, чтобы Лёха, как врач, проверил, всё ли с ней нормально.

— Лёх, — говорю тихо, — она пугливая, видишь? Не ори, не маши руками. Надо уговорить её, чтобы ты посмотрел её ссадины, коленки. Работай, доктор. Ты что с детьми никогда не работал?

Лёха фыркает, но присаживается на корточки, ставя чемоданчик на пол. Вика вжимается в мою ногу ещё сильнее, её пальчики дрожат, и я чувствую, как она напряжена, готовая бежать, как пить дать! Я б точно дернул, увидев такого бородача.

— Викусь, — начинаю я мягко. — Дядя Лёша хороший. Как доктор из сказки, что зверят лечит. Коленочки ему покажешь? Он посмотрит, чтоб не болели.

Она мотает головой, бровки сдвинуты, губы поджаты — ни слова, только взгляд, полный подозрения. Лёха пробует:

— Эй, Вика, я ж не страшный. У меня в чемоданчике всякие штуки, как в волшебной коробке, — говорит он, улыбаясь. — Хочешь глянуть?

Вика снова мотает головой, ещё резче, шмыгая носом.

Чёрт, не идёт. Я бросаю Лёхе взгляд: "Тормози".

Вдруг чувствую, как Вика дёргает меня за штанину, сильнее. Гляжу вниз, она показывает пустой фантик от конфеты. Глаза блестят, но с той же недоверчивостью, будто боится, что отругаю.

— Ещё хоцу, — пищит она тихо, тыча фантиком.

— Викусь, — говорю я, видя шанс. — Дадим ещё конфету, если ты выйдешь и дашь дяде Лёше на тебя, такую красивую девочку, посмотреть. Ну, давай, смелая?

Она замирает, думает, глядя то на меня, то на Лёху. Бровки всё ещё сдвинуты, но хватка на штанине слабеет.

Медленно, как зверёк из норки, отпускает мою ногу и выходит вперёд, но близко к Лёшке не подходит. Стоит в шаге от меня, обхватывает мою руку своими маленькими ладошками, будто я её щит.

Переводит глаза с меня на Лёху, потом на чемоданчик, и молча, без слов, просит конфету. Протягивая пустую ладонь.

Лёха, почуяв прогресс, ухмыляется и роется в кармане.

— Окей, Вика, конфета за смелость, — говорит он, доставая новую карамельку в красном фантике. — Но дай мне посмотреть твои коленки, ладно? Чтоб твой Миша убедился, что всё хорошо.

Вика выпучивает глаза, мотает головой так, что хвостик болтается, и вцепляется в мою руку сильнее.

— Нет! — пищит она дрожащим голоском.

— Викусь, всё нормально, я рядом, — пытаюсь я, гладя её по голове. — Дядя Лёша просто посмотрит, ну, давай? Посмотри какая конфета вкусная.

Лёха кивает, показывая карамельку:

— Самая смелая девочка получит, — подмигивает он. — Только дай мне глянуть, как там твои ссадины.

Вика смотрит на конфету, потом на меня, и, подумав, нехотя кивает. Я протягиваю ей карамельку, она хватает её, быстро, и начинает шуршать фантиком.

Лёха, решив, что дело в шляпе, открывает свой чемоданчик. Щелчок замка и, Вика вздрагивает, вновь похныкивать начинает. Тихо так… как котенок мяучит.

Он достаёт фонендоскоп, вешает на шею, и её глаза становятся ещё больше.

— Это просто, Вика, — говорит Лёха, улыбаясь. — Послушаю, как твоё сердечко бьётся. Надо только маечку чуть поднять.

Вика хнычет громче, отступает назад, прижимаясь ко мне. Лёха, не замечая её страха, увлеченно и быстро роется в чемоданчике и достает упаковку шприцов, откладывает в сторону и ищет опять что-то.

Хныканье переходит в громкий плач, на невероятно громких нотах. Она вырывает руку из моей и прячется за меня, вцепившись в штанину.

— Лёх, чёрт, убери это! — шиплю я, чувствуя, как сердце сжимается. — Она боится, не видишь?

— Да я ж… — Лёха растерянно смотрит на шприцы, потом на Вику. — Я салфетки искал! Без спирта!

Я опускаюсь на колени, пытаюсь обнять Вику, но она отстраняется, ревёт, шмыгая носом, прижимая Потапыча к лицу.

Млин, Сема… Халя! Черт вас подери!

Что они с ней сделали, что она так боится?

— Викусь, всё, всё, никто тебя не тронет, — шепчу я, гладя её по голове. — Дядя Миша рядом. Не плачь, моя хорошая.

Она смотрит на меня сквозь слёзы, всё ещё всхлипывая, но чмокает конфетой, которую так и не выпустила. Лёха, чувствуя вину, убирает шприц в чемоданчик и бормочет:

— Миш, она худая, бледная, надо бы её нормально осмотреть. Но как?

Я качаю головой, чувствуя, как Вика доверчиво прижимается ко мне, всё ещё дрожа. "Надо время," — думаю я. Но… какое время? Какие дети? Мне на работу через четыре дня! Эта мелкая боится всего. Как Маугли! И от этого мне еще больше хочется размазать Сему по стене! Что произошло пока меня не было? Или меня за нос водили?

Вика голосит, как сирена на пожаре, и я стою, как дурак, не зная, куда бежать.

Чо делать-то?!

Она прижимает Потапыча к груди, мотает головой так, что хвостик летает, и вжимается в угол кухни, не подпуская никого.

Даже мне, чёрт возьми, не даётся, отталкивает мои руки, когда пытаюсь её обнять.

Её глаза полны слёз, хрустальных, как в кино, и каждый всхлип режет меня, как нож по-живому. Я чувствую, как ком в горле встаёт, злость на родственничков кипит внутри, а жалость к этой крохе душит.

Как она боится, бедная, после всего, что они с ней сделали! А я ни черта не знаю, что они сделали с ребенком! Пытали что ли?

Лёха, с его дурацким чемоданчиком, стоит рядом, растерянный, как первокурсник на вызове, и только бормочет:

— Миш, ну давай, успокой её как-нибудь.

— Как "как-нибудь"? — огрызаюсь я, голос срывается от беспомощности. — Ты врач, ты и давай!

Вика ревёт ещё громче, слёзы катятся по щекам, и я вижу, как она дрожит, прижимая медведя к лицу.

Жалко её до слёз, такая маленькая, а уже столько страха натерпелась. И нас жалко, двух взрослых мужиков, которые стоят, как идиоты, и не могут справиться с трёхлетним ребёнком. Я пытаюсь подойти ближе:

— Викусь, всё, всё, успокойся, моя хорошая. Никто тебя не тронет.

Но она мотает головой, прячется за стулом, как будто я враг. Сердце сжимается, ну почему она мне не доверяет? Я ж стараюсь, чёрт возьми! Лёха, видя мою панику, вмешивается:

— Давай я дам ей лёгкое успокоительное, — предлагает он, потянувшись к чемоданчику. — Укол, и она угомонится.

— Ты с ума сошёл? — рычу я, хватая его за руку. — Укол? Ей, ребёнку? Она и так от твоих шприцов в истерике! Нет, даже не думай!

— А что делать, Миш? — вспыхивает Лёха, красные глаза от недосыпа сверкают. Вампир, ей богу! — Она ревёт, будто мы ее расчленяем, а мы стоим, как два болвана! Ты ж не знаешь, как с детьми! Давай позвоним кому-нибудь, кто умеет!?

— Кому? — шиплю я, чувствуя, как потею от нервов. — У меня таких нет на примете!

Вика всё это время ревёт, её плач эхом отдаётся в голове, и я на грани: сердце колотится, руки трясутся.

Что делать с плачущими детьми?

Это не пожар тушить, не людей вытаскивать из завалов, тут я полный ноль! Жалко нас всех: Вику, которая боится всего на свете, и нас, двух здоровых лбов, которые не могут с ней справиться.

И тут — звонок в дверь.

Чёрт, доставка!

Я ж заказывал игруху для приставки ещё в командировке. Телефон на столе тоже разрывается, кто-то звонит, но я не могу оставить Вику.

Она ревёт, вцепившись в Потапыча, а я мечусь, как зверь в клетке.

Дверь, телефон, Вика — что делать?

Звонок в дверь прекращается, и я с досадой думаю: "Ну всё, уплыла моя посылка, теперь ищи её по пунктам выдачи!" Ладно, плевать на игру, надо Вику успокоить.

— Викусь, ну давай, попей водички, — пытаюсь я, протягивая стакан, но она отмахивается, чуть не опрокидывая его, и плачет ещё обиженнее, слёзы хрусталём катятся по щекам. Лёха, тоже на нервах, бормочет:

— Миш, она же как Маугли, боится всего. Может, позвонить кому, кто с детьми умеет? Женщину какую-нибудь позовем?

Я фыркаю, потому что единственная женщина, кому я мог бы позвонить, это моя бывшая, Ленка, которая всю кровь мне попила. С детьми она ладит так же, как я с готовкой каши — то есть никак. Она всегда говорила что животные лучше детей. Собаку беспризорную накормит, а чужие дети ее раздражают.

— Кому звонить, Лёх? — огрызаюсь я. — У меня таких на примете нет!

Вика всё голосит, и я чувствую, как шизею от беспомощности. Сердце колотится, в голове бардак.

Лёха, пытаясь помочь, предлагает:

— Давай я дам ей лёгкое успокоительное, — повторяет он. — Без укола, таблетку или сироп.

— Нет! — рявкаю я, злость накатывает. — Ты её и так напугал своими инструментами! Дай ей время, не дави!

— Время? — вспыхивает Лёха. — Она в истерике, Миш! Мы не можем так оставить! Может есть какой-то телефон доверия или помощи отцам-одиночкам? Должен же быть?!

Вика ревёт, её плач эхом отдаётся в голове, нервы на пределе.

И тут опять звонок в дверь: резкий и настойчивый.

— Да что ж такое! — начинаю психовать, чувствуя, как нервы лопаются.

Кто там ещё? Встаю, бросая взгляд на Вику, которая всё ещё ревёт, и на Лёху, который разводит руками.

— Сейчас. Сейчас я им позвоню…

Так позвоню, что не поздоровится!

— Лёх, сделай хоть что-то! Включи ей мультик, чёрт возьми!

Он кивает, суетится, хватает пульт от телевизора, но Вика только мотает головой, вжимаясь в угол кухни, сжимая Потапыча так, будто он её последняя надежда.

— К маме хоцу! — кричит она, голос дрожит, слёзы хрусталём катятся по щекам. — К маме!

Хрен с ним, подождут!

Я опускаюсь на колени, пытаюсь поймать её взгляд:

— Викусь, всё, всё, дядя Миша рядом, — бормочу я, но голос срывается, потому что я сам на грани. Жалко её до слёз — маленькая, перепуганная, зовёт маму, которой нет. — Там опять пришли к нам, давай ты успокоишься? А я тебе дам конфету. Посмотри мультик, пожалуйста. Я сейчас дверь открою и сразу приду.

Я вскакиваю, чуть не споткнувшись о стул. Бегу в коридор, открываю дверь, парень в оранжевой куртке суёт мне коробку с игрой для приставки. Я швыряю её на комод, даже не глядя, и расписываюсь в накладной.

Краем глаза замечаю движение у соседской двери — та же фигурка в чёрном худи, что вчера открывала подъезд. Но думать некогда — Викин плач тянет назад, как магнит.

Только закрываю дверь, как снова звонят — резкий, настойчивый звук.

"Да что ж такое!" — думаю я, нервы на пределе.

Вика всё голосит, зовёт маму, и я не могу её успокоить. Лёха, пытаясь включить мультик, бормочет:

— Миш, я ж не знаю, что ей нравится! Она даже не смотрит!

Я рычу:

— Да делай что угодно, Лёх, только не стой столбом!

Открываю дверь и замираю. На пороге два полицейских, форма, суровые лица, один уже руку на рацию положил.

— Гражданин, — говорит старший, с погонами сержанта. — Поступил сигнал от бдительных соседей. Говорят, у вас ребёнок плачет, кричит, что над ним издеваются. Что тут происходит?

Я в шоке, челюсть чуть не падает. Издеваются? Это мы, что ли, над Викой издеваемся?

— Да вы чего? — выпаливаю я, голос дрожит от злости и растерянности. — Это моя племянница, я за ней присматриваю! Никто её не трогает!

И тут на площадку выскакивает то самое “чёрном худи” — женщина, с тёмными волосами, собранными в небрежный пучок. Глаза горят, руки упёрты в бока, и она сходу выдаёт:

— Да этот ребёнок уже полчаса надрывается! — заявляет она, тыча пальцем в мою сторону. — Два мужика в квартире, а девочка маму зовёт! Что вы с ней делаете? Издеваетесь? Или, может, чужого ребёнка украли? Я слышала, как она кричала "к маме" минут пять назад!

Я открываю рот, но слов нет, только охреневаю. Лёха, услышав шум, выглядывает из кухни, но Вика всё так же голосит, и я вижу, как соседка протискивается мимо меня в квартиру, не слушая возражений.

— Где девочка? — говорит она, шагая прямо на кухню. — Я сама посмотрю, что тут творится! Изверги, ребенка мучают!

— Эй, ты куда?! — продолжаю дальше охреневать от наглости “худи” — Паш, ты че молчишь? — обрачиваюсь к одному из ментов.

— Миш, сигнал поступил и мы обязаны были отработать. У нас в городе участились случаи пропажи детей. Подполковник сегодня в отделе. Сам понимаешь. — разводит руками мой хороший знакомый. — Давай разберемся и все. Иначе звонки не прекратятся.

Пашка закрывает дверь, ну конечно. В этой квартире он часто бывает. Все же… дружим со школы.

Но… “худи” этого знать не стоит.

— Посмотрите, как ребенок напуган и заплакан! — соседка уже в дверях кухни. — Малышка, что ты так плачешь, тебя дяди обидели? Иди ко мне, моя хорошая. Иди.

Вика моргает во все глаза, прекратив на мгновение плакать.

— К маме хоцу, — вновь всхлипывает.

— А мы сейчас к твоей маме поедем, — не успокаивается эта “борец за справедливость”. Вика же уловив сказанное замолкает и внимательно на нас всех смотрит.

— Гражданочка, — обращаюсь к ней, — вы не так все поняли, это моя племянница.

— Не говорите мне ерунды! Что угодно нести будете, лишь бы свой зад выгородить! Товарищи полицейские, выполняйте свою работу пока девочка успокоилась!

Требует наглая девица.

— Племянница… Это что за бардак? — говорит она, поворачиваясь ко мне. — Почему ребёнок в таком состоянии? — шипит змеюкой. И с меня на Лешку взгляд переводит.

Лёха, растерянный, бормочет:

— Да мы не издеваемся, мы её осмотреть хотели! Она просто… боится всего! Не дает себя потрогать…

Ну всё… Приехали!

Вика всё ещё всхлипывает, её голосок, зовущий маму, эхом отдаётся в голове, и я стою, как дурак, между кухней и коридором, не зная, как разорваться.

Соседка в чёрном худи — эта боевой гном с горящими глазами: маленькая и свирепая, — тычет пальцем в нас с Лёхой, будто мы маньяки из кино.

Полицейские, Пашка и его напарник, топчутся у двери. Наш старый друг при этом, еле сдерживает улыбку, хотя ситуация — полная катастрофа.

Соседка, не унимаясь, протискивается в кухню, оглядывает всё с подозрением, и её взгляд цепляется за Лёхин докторский чемоданчик на полу.

— Да вы точно её похитили! — орёт она, тыча пальцем в чемоданчик. — Посмотрите, граждане полицейские, у них тут все инструменты! Извращуги!

Я чуть не задыхаюсь от возмущения. Извращуги? Это мы-то?

— Да вы чего несёте, дамочка? — рявкаю. — Это моя племянница! А чемоданчик — он врач, чёрт возьми!

Лёха открывает рот, но я его опережаю:

— Лёх, че молчишь?

Паша, кашляя в кулак, чтобы не заржать, поднимает руку:

— Гражданка, послушайте, — начинает он. — Давайте разберёмся. Тут всё нормально, я знаю Михаила, хозяина квартиры, и Алексея, они не…

Но соседка его будто не слышит, тараторит, как пулемёт:

— Нормально? Ребёнок орёт, как будто его режут! Два мужика, чемодан с инструментами — вы что, слепые?

Я уже готов взорваться, но тут Вика, всё ещё всхлипывая, юркает за мою ногу, как лисичка в норку. Она вцепляется в мою штанину, прячется, но выглядывает одним глазом, косясь на соседку.

И та вдруг замолкает, будто кто-то выключил звук. Она смотрит на Вику, на её заплаканное лицо, и её взгляд смягчается, как будто злость испарилась.

Боевой гном медленно опускается на корточки, чтобы быть на одном уровне с Викой, и начинает говорить тихо, ласково, как будто всю жизнь возилась с детьми:

— Эй, малышка, не бойся, — улыбается она, и голос такой теплый… будто не возмущалась тут секунду назад. — Меня Гуля зовут, приветик. Это твой мишка? Какой он красивый, шерсть мягкая, да?

Вика мотает головой, но уже не так резко, и её глаза, всё ещё мокрые, внимательно следят за соседкой. Я стою, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент. Лёха тоже замер, да и бравые полицейские не шевелятся.

— А у меня дома есть такой же мишка, только серый, — продолжает соседка, улыбаясь шире. — Зовут его Пухля. А твоего как зовут?

Вика шмыгает носом, прижимает Потапыча сильнее, но отвечает еле слышно:

— Потапыц… — её голос дрожит, но она уже не кричит.

— Ой, какой Потапыч классный! — соседка хлопает в ладоши, будто это великое открытие. — Слушай, а хочешь, я тебе покажу Пухлю? Или конфетку дам, у меня есть вкусные, с клубничкой.

Вика моргает, смотрит на меня, потом на соседку, и её хватка на моей штанине слабеет. Она делает крошечный шаг вперёд, всё ещё держась за меня, но уже не прячется. Соседка продолжает:

— Вот молодец, смелая девочка. Как тебя зовут?

— Вика, — отвечает моя “сирена”

— Ты знаешь его? — показывает на меня пальцем “боевой гном”.

Вика, подумав, кивает и выходит вперёд, ближе к соседке. Я выдыхаю, чувствуя, как пот стекает по спине. Лёха шепчет:

— Миш, она волшебница, что ли?

Паша, видя, что Вика успокоилась, кашляет и говорит:

— Гражданка, ну что, видите, всё нормально? Девочка — племянница Михаила, я его знаю сто лет. Надо протокол составить, что вызов был, но претензий нет. Согласны?

Соседка смотрит на Вику, которая всё ещё держит Потапыча, но уже не плачет, а потом переводит взгляд на меня и Лёху. Её глаза всё ещё настороженные, но она кивает:

— Ладно, вижу, она за тобой пряталась, — говорит она, глядя на меня. — Но всё равно, ребёнок в таком состоянии… Вы хоть знаете, как с детьми обращаться?

— Стараемся, — бурчу я, чувствуя, как злость на Семёна и Галю снова накатывает. — Её родители… в общем, бардак, вот и всё.

Она хмыкает, но больше не спорит. Потом поворачивается к Паше и говорит:

— Гуля. Зовут меня Гуля. — представляется, — Пишите ваш протокол, но я за девочкой пригляжу.

Паша достаёт планшет, мы быстро подписываем бумаги.

Наконец-то в квартире тишина, Викин плач стих, и она даже хихикает над чем-то, что Гуля ей рассказывает.

Полицейские уходят, Паша хлопает меня по плечу:

— Миш, созвонимся позже. Дел по горло.

— Подожди, — прошу его.

Мы с ним выходим в коридор, оставляя Лёху и Гулю с Викой на кухне. Я выдыхаю, прислоняясь к стене, и говорю тихо:

— Паш, я как раз собирался тебе звонить. Всё рассказать и попросить помочь найти Семёна с Галкой. Когда приехал к ним домой — никого, пусто, только Вика в шкафу сидела, голодная, грязная. Забрал её к себе, а родителей нет. Поищи их, пробей по базам, может, сидят где-то? Загремели за пьянку? А мы сегодня с Лёхой больницы прошерстим.

Пашка тоже в курсе какая у меня семейка.

Друг кивает, серьёзнея:

— Ладно, Миш, разберусь. Если в вытрезвителе или за драку — найду. Позвоню, как что.

Он на секунду замолкает, смотрит жёстко:

— Официально докладывать не буду. Но по инструкции мы обязаны сразу дать сообщение в опеку. Так что шевелитесь: найдите братца с Галкой как можно быстрее, иначе девочку заберут.

Я тихо захожу в зал, стараясь не спугнуть тишину, которая, чёрт возьми, наконец-то поселилась в квартире после всего этого цирка.

“Боевой гном” сидит на полу, скрестив ноги, и что-то весело рассказывает Вике, которая устроилась рядом, прижимая Потапыча к груди.

Малышка не боится, даже протягивает своего мишку Гуле, позволяя той потрогать его мягкую шерсть. Вика шмыгает носом, но глаза уже не такие заплаканные, и она даже хихикает, когда соседка делает вид, что Потапыч зарычал.

Лёха сидит на диване, как пришибленный, молча наблюдая за девочками, и я вижу, как он тоже удивлён этим чудом.

М-да брат, мы с тобой полные профаны…

Я чешу затылок, чувствуя, как в голове начинает гудеть от мыслей. Только сейчас до меня доходит, какой геморрой меня ждёт. И это после часового треша с истерикой племяшки.

Искать Семёна — это раз. Что-то делать с Викой — два. И, чёрт возьми, мои отгулы заканчиваются и скоро выходить на работу, а я даже не знаю, что будет дальше!

Если не найду Семёна и Галю, что тогда?

Вику заберут в приют?

Я на работе такого насмотрелся — дети, оставшиеся одни, пропадают в этих казённых стенах, где никто им не заменит семью. Как бы прискорбно это не звучало!

Сердце сжимается от одной мысли, что эта малышка, которая только что начала улыбаться, может оказаться там.

Родственники!

Я перебираю в голове, кого знаю из родственников Гали. Но… никого. Она же издалека, из какого-то городишка, где, по словам Семёна, у неё никого нет. Сирота, вроде бы.

А Семён… Чёрт, у него тоже никого, кроме меня. Наши родители погибли пять лет назад — авария, грузовик на трассе, всё в один момент.

После этого Семён, долбанный лудоман, промотал всё, что от них ему досталось. Это вообще отдельная история!

Деньги, дачу, даже квартиру — всё проиграл в своих чёртовых ставках. Я тогда орал на него, чуть не прибил, но что толку? Он только обещал "завязать", а потом пропадал снова. Лудомания была заменена алкоголизмом. И я не знаю, что лучше даже! Все дерьмо!

И вот теперь — у меня Вика на руках, где искать этих горе-родителей я ума не приложу. Но идея с приютом морозом по коже проносится. Хрен там! Найду этих пропащих и душу из них вытрясу!

Тихий смех Вики выдергивает меня из мыслей. Она хихикает, глядя, как Гуля изображает, будто Потапыч танцует. Я смотрю на них, и Лёха, поймав мой взгляд, кивает, как будто мы думаем об одном и том же.

“Боевой гном” — наш шанс. Если она так ловко успокоила Вику, может, она поможет уговорить её на осмотр? Лёха до сих пор не проверил её, а я знаю, что это надо сделать, но как? Вика шарахается от его чемоданчика, как от огня.

— Лёх, — шепчу я, наклоняясь к нему. — Видишь, она с соседкой ладит. Надо как-то её попросить, чтобы Вика дала тебе себя осмотреть.

Лёха кивает, но морщится:

— Миш, я чет уже очкую. Гуля капец какая резкая. Давай ты сам, договаривайся с ней, ищи общий язык как вас там учили на курсах. Дерзай.

Я хмыкаю, потому что он прав. Гном, хоть и смягчилась, но всё ещё косится на нас, как на подозрительных типов. И Вика ей доверяет, а это наш единственный шанс. Я смотрю на малышку, которая теперь тянет Гулю за рукав, показывая что-то на мишке, и думаю: "Чёрт, надо решаться." Только вот как подойти к этой боевой тётке и не нарваться на новый скандал?

Делаю шаг вперёд, откашлявшись, чтобы привлечь внимание соседки и…:

— Эм, Гуля, слушай… Может, ты поможешь? Надо, чтобы Вику осмотрели, у неё ссадины, синяки на коленках… Алексей врач, но она его боится, как огня. А тебе она доверяет.

Гуля поднимает на меня глаза, и я на секунду теряю дар речи. Они у неё серые, светлые, прозрачные, как стекло, — будто смотришь в чистое озеро на закате. Красивые, чёрт возьми, таких я никогда не видел.

И губы её пухлые, чуть приоткрытые, пока она обдумывает мои слова, а уголки рта слегка подрагивают, будто она сдерживает улыбку.

Я моргаю, пытаясь собраться, потому что сейчас точно не время пялиться, но, блин, что-то в ней цепляет.

Может, дело в её резкости, которая теперь сменилась этой мягкостью, пока она с Викой возится?

— А почему вы педиатра не вызвали? — спрашивает она, прищурившись, но без той злости, что была совсем недавно. — Или в поликлинику не свозили? В больницу? Что за дела, Михаил?

Я вздыхаю, стараясь говорить тактично, чтобы не спровоцировать её снова. В голове мелькает мысль, что она, похоже, из тех, кто привык всё держать под контролем. Но… не на того напала, милочка.

— Понимаешь, у Вики… документов сейчас нет, — объясняю я, подбирая слова. — Я только сегодня собираюсь за ними, в дом её родителей. — если что то и найду… — Без документов в поликлинику не сунешься, сама знаешь, как у нас бюрократия работает.

Гуля хмыкает, но кивает, вроде бы поверив. Она смотрит на Вику, которая теперь тянет её за рукав, показывая, как Потапыч "спит", закрыв лапами глаза. Гуля смеётся тихо, подыгрывая:

— Ой, Викусь, твой Потапыч уже дрыхнет? А ну, разбудим его! Он еще кашу не ел!

Вика хихикает, хлопает мишку по лапе, и тот "просыпается", а Гуля делает вид, что он рычит, как настоящий медведь. Малышка заливается смехом, и я чувствую, как внутри что-то оттаивает.

Кроха так улыбается искренне и лучезарно… И как ее куда-то отдавать? Пусть даже на время, пока я буду искать ее родителей. И еще понимаю, что мы бы с Лешкой сами точно не справились бы, без этого боевого гнома были бы совсем в тупике.

Лёха, услышав наш разговор, решает вставить свои пять копеек:

— Слушай, Миш, Гуля права. Реально лучше Вику педиатр осмотрит. Я как раз об этом думал. На работе коллегу попрошу — у нас в отделении есть детский специалист, Светлана, она в этом шарит. Но да, без документов — геморрой, так что лучше их найти.

Я киваю, радуясь, что у Лёхи хоть какой-то план.

Вика тем временем, видимо, устав сидеть на полу, тянет ручки к Гуле, и та, не раздумывая, сажает её к себе на колени. Малышка устраивается поудобнее, начинает играть с длинными тёмными волосами Гули, перебирая их пальчиками, как будто это игрушка. Гуля улыбается, наклоняясь к ней:

— Викусь, ты мне причёску делаешь? Хочешь, заплетём косичку Потапычу?

Вика шмыгает носом и кивает, её глаза блестят от восторга. Она берёт прядь Гулиных волос и пытается засунуть её за ухо мишке, что вызывает новый взрыв хихиканья.

Я смотрю на них и думаю: "Чёрт, да она правда волшебница." Лёха тоже пялится, как на чудо, и шепчет мне:

— Миш, что хочешь делай, но без женщины ты не справишься.

Но тут Лёхин телефон начинает трезвонить, громко и настойчиво, разрывая эту тёплую сцену. Он вскакивает, выходит из комнаты, и возвращается буквально сразу.

— Чёрт, это с работы. Миш, мне надо ехать, срочный вызов, в больнице завал.

— Серьёзно? — шиплю я, чувствуя, как нервы снова натягиваются. — Лёх, а Вика? Осмотр?

— Вернусь, разберёмся! Там авария серьезная, всех собирают! — кричит он, уже хватая свой чемоданчик и вылетая в коридор. — Ну или позвоню.

Дверь хлопает, и я стою, открыв рот, думая: "Ну, спасибо, брат, удружил." Гуля, заметив мой растерянный вид, вдруг говорит:

— Слушай, Михаил, давай я с тобой поеду за документами? Вика со мной не плачет, с ней будет проще, если я рядом. Да и… — она смотрит на Кроху, которая теперь тянет её волосы, пытаясь сделать "хвостик" Потапычу, — у меня пока что есть свободное время.

Я смотрю на неё, на Вику, и понимаю, что она права. Вика с Гулей более менее… ладит, а я один с малышкой в дороге или в доме Семёна могу опять нарваться на её истерику. И мой горе-помощник свалил…

— Ладно, — говорю я, чувствуя, как сердце колотится от смеси облегчения и нервов. — Поехали.

Гуля кивает, встаёт, аккуратно поднимая Вику на руки. Малышка цепляется за её шею, прижимая Потапыча, и Гуля ласково говорит:

— Викусь, поедем с дядей Мишей покатаемся, а? Возьмём Потапыча, он нам поможет. Хочешь, в машине ему песенку споём?

Вика моргает, но кивает, её пальчики всё ещё теребят Гулины волосы. Я собираю ключи, телефон, и мы выходим из квартиры.

Внутри всё сжимается от мыслей о том, что вдруг я нифига ничего не найду? И, чёрт возьми, что делать, если там ничего нет? Если Вику заберут в приют?

В машине Гуля садится на заднее сиденье с Викой, держит её на руках, и малышка устраивается поудобнее, болтая ножками и мурлыкая что-то невнятное Потапычу. Я завожу мотор, а Гуля вдруг говорит:

— Миша, надо бы детское кресло купить. Или в аренду взять. Нельзя так ездить, опасно. Вика же мелкая, а детей положено в кресле перевозить.

Я хмыкаю, глядя в зеркало заднего вида, где Вика уже во всю по сторонам головой крутит.

— Да, заедем в магазин по пути, — отвечаю я. — Купим всё, что нужно Вике — кресло, одежду, игрушки. Что там ещё надо, подскажешь? Я в этом ни черта не смыслю.

Гуля улыбается, но в её глазах мелькает что-то серьезное, почти тревожное. Она поправляет Вику на коленях, чтобы той было удобнее, и говорит:

— Подскажу. Ей ещё питание нормальное нужно, горшок, шампуни и по мелочи.

Я киваю, чувствуя, как её слова добавляют ещё один пункт в мой и без того бесконечный список дел.

Мы подъезжаем к обшарпанному бараку Семёна, и Гуля вдруг спрашивает, её голос становится тише:

— Миша, а что с родителями Вики? Почему она у тебя?

Я вздыхаю, паркуясь у двора, который выглядит так, будто его не ремонтировали со времён царя Гороха. Пытаюсь ответить коротко, но внутри всё кипит:

— Брат мой сводный, Семён, и его жена Галя, эм…. — пытаюсь подобрать более менее цензурные слова, — не очень благонадежные скажем так. Я был в командировке две недели, вернулся — их нет, дом пустой, Вика одна в шкафу сидела, голодная, грязная. Забрал её, а теперь ищу этих родичей. Надеюсь, что за сегодня я решу и этот вопрос.

Гуля молчит, глядя на Вику, которая уже задремала на её руках, прижимая Потапыча. Её лицо смягчается, и она тихо говорит:

— Бедная малышка… как так можно?

Я смотрю на них в зеркале и думаю: "Может, этот боевой гном и правда спасение?"

Но впереди берлога Семы, и, чёрт возьми, я понятия не имею, что там ждёт. И лучше будет если…

— Гуль, вы тут посидите, а я сейчас быстренько сбегаю найду доки и вернусь.

В доме Семёна опять вонь несусветная. Дверь скрипит, как в дешевом ужастике, и я морщусь, прикрывая её за собой. Внутри — бардак, что не удивительно. Это я уже видел вчера. Удивительное чувство дежавю, жаль только, что я стал участником сего действа.

Но что-то в этом бесконечном сраче не так. Шкафы в коридоре нараспашку, ящики выдвинуты, какие-то бумаги валяются на полу. Та же самая картина в зале и на кухне. Кто-то тут был. Искали что-то. И, судя по всему совсем недавно, возможно, я их спугнул…

Или… искали кого-то? Мысль обжигает, как кипяток: искали Вику?

Я замираю, чувствуя, как кровь пульс в висках стучать начинает. Сердце колотится, а по спине ползёт холодный пот.

Если бы я не успел, если бы не забрал её из того шкафа, где она сидела, голодная и перепуганная, что тогда? Кто-то рылся тут, переворачивал всё вверх дном…

Чёрт, от одной мысли горло сжимает, как тисками. Я вытираю пот со лба, ладонь дрожит. Гнев накатывает волной, на Семёна, на Галю, на этот долбаный мир, где ребёнка оставляют одного в такой дыре и не в безопасности. А если бы её нашли? Кто? Зачем? Сжимаю кулаки, от переполняющих меня эмоций.

Это ж пздц какой-то!. Семён, сука, где ты? Ну не мог же ты по своему дому шариться, а потом свалить? И даже не побеспокоиться о том, где твой ребенок?!

А это значит… что это был не Семка. Ну не совсем же он все мозги пропил или проиграл?!

Галя, где ты документы прячешь? Хм… пытаюсь в женскую голову влезть и поразмыслив держу курс на кухню, оглядываю ее более детально. Банки с сахаром, солью, чаем стоят на полке, открываю каждую поочередно — документов там нет. И знаю, что ни черта тут не найду… Всё равно проверяю, открываю еще банки, каждую, роюсь пальцами в крупе, как идиот. Пусто. Окей, трюк с кухней не прошел.

В спальне тот же хаос: матрас сдвинут, ящики комода вывернуты, какие-то старые квитанции валяются на полу. Я роюсь в них, но это всё мусор: счета за свет, реклама казино, чек из алкомаркета.

"Семён, млять, ты серьёзно?" — я недоумеваю.

Если документов нет, если их забрали, или они пропали, или… Чёрт, я даже не знаю, что хуже. Дальше что делать? Походив и порывшись еще, понимаю, что это бесполезно.

Возвращаюсь к машине. В голове крутится одно: "Кто тут был? И зачем?" Гуля сидит на заднем сиденье, Вика у неё на коленях, уже проснулась и увидев меня замирает. Гуля тоже смотрит на меня, её серые глаза внимательно осматривают и ищут ответ в моих, но… сказать мне нечего.

— Ничего, — отвечаю сразу же как сажусь в машину. — Все обыскал, нет их.

Девчонки обе притихли. Завожу авто и разворачиваюсь, держа курс в город.

— Викуша кушать хочет, — говорит Гуля, поглаживая малышку по голове. — Она тут талдычила: кушать-кушать да, Викусь?

Вика кивает, прижимая мишку:

— Да, кусать хоцу.

Я хмыкаю, пытаясь улыбнуться, но выходит криво.

— Ладно, поехали в торговый центр. Там рядом с детскими магазинами есть кафешка с детской зоной. Заодно кресло купим, одежду, всё, что надо.

Хотя бы так. Пусть план будет вот таким. А дальше все решим.

Гуля кивает, поправляя Вику, которая начинает напевать что-то невнятное, размахивая лапами Потапыча.

В машине всю дорогу тишина, только Вика мурлычет свою песенку, а я пытаюсь упорядочить мысли о том, что видел в доме.

Кто там рылся? Семён? Галя? Или кто-то другой? И почему, чёрт возьми, они не искали Вику? Гнев снова накатывает, и я сжимаю руль так, что костяшки белеют. Этот лудоман, этот алкаш… Как он мог оставить дочку одну? А если бы я не приехал?

У торгового центра я паркуюсь, и мы идём в кафешку. Вика не отходит от Гули, цепляется за её руку, держа Потапыча в другой. В детской зоне яркие столики, игрушки, какие-то цветные кубики, но Вика даже не смотрит туда. Да и пусто там, детей нет.

Она садится рядом с Гулей, прижимаясь к ней.

— Что будем? — спрашиваю девчат. Гуля забрав меню выбирает сырники и блинчики для Вики. И ничего для себя.

— А ты, выбирай. — настаиваю, придвинув обратно папку с фото блюд.

— Нет, спасибо, я не голодна. А вот кофе… — опускает глаза, стараясь на меня не смотреть.

— Окей.

Подзываю официанта и к списку выбранного добавляю свой кофе и наполеон для Гули. Ну все девочки любят сладкое. В этом я уверен на сто процентов. К тому же надо как-то ее отблагодарить за помощь, а я нихрена не знаю как это сделать…

Гуля, заметив, что Вика начинает ёрзать, наклоняется к ней и шепчет:

— Викусь, хочешь посмотреть игрушки вон там? — кивает на детскую зону, где на полках лежат разноцветные кубики и пара плюшевых зверюшек. — Пойдём, выберем что-нибудь и поиграем?

Вика кивает, её глаза загораются, и она тянет Гулю за руку, чуть ли не подпрыгивая.

— Подём! Мне надо иглушки!

Я смотрю, как они идут к детской зоне, и не могу отвести глаз от Гули. Она смуглая, кожа будто тёплого бронзового оттенка, а её серые глаза, прозрачные, как стекло, кажутся ещё ярче на контрасте. Нос аккуратный, чуть вздёрнутый, а губы… пухлые, сочные, такие, что невольно задерживаешь взгляд.

Под её объёмным худи угадывается стройная фигурка, талия тонкая, а длинные тёмные волосы, которые Вика так любит теребить, струятся почти до поясницы, покачиваясь при каждом шаге.

Чёрт, “боевой гном” реально красивая, но так занята Викой, что даже не замечает, как я на неё пялюсь. И это к лучшему — не хватало ещё, чтобы она опять меня за извращугу приняла.

Вика тянет её к полке с игрушками, что-то лопочет про "домик для Потапыца", а Гуля смеётся, подхватывая её игру.

Я сижу за столиком, и в груди что-то шевелится — то ли благодарность, то ли ещё что-то, чего я пока не хочу называть. Они возятся с кубиками, Гуля строит башенку, а Вика тут же её рушит, хихикая. Я невольно улыбаюсь, но мысли о квартире Семёна не отпускают. Кто там был? И где, млять, документы?

Официант приносит заказ: сырники и блинчики для Вики, кофе и наполеон для Гули. Я киваю ему, и он уходит. Гуля, заметив еду, ведёт Вику обратно к столу. Малышка плюхается рядом с ней, прижимая Потапыча, и сразу тянется к сырникам.

— Викусь, давай я помогу, — предлагает Гуля, беря ложку.

— Не-е, сама! — упрямится Вика, хватая сырник руками и запихивая его в рот. Творог крошится, щёки пачкаются, но она жуёт с таким серьёзным видом, что я чуть не смеюсь.

Гуля смотрит на неё, и её лицо смягчается, глаза сияют такой искренней теплотой, что я невольно замираю.

Она убирает крошки с Викиного подбородка салфеткой, а потом резко поднимает взгляд и ловит мой.

Я, чёрт возьми, пялюсь на неё, как дурак, и, конечно, в этот момент делаю глоток кофе. Горячий, зараза! Я давлюсь, кашляю, чуть не роняя чашку, ну не дебил ли?

Гуля прищуривается, а её губы дёргаются в лёгкой улыбке — поняла, что я на неё глазел.

— Миша, ты там в порядке? — спрашивает она, и в голосе сквозит лёгкая насмешка.

— Ага, — бурчу я, откашлявшись, и тут, как спасение, звонит телефон. Я хватаю его, бормоча:

— Извини, надо ответить.

Отхожу к окну, чувствуя, как уши пылают. На экране — номер Паши. Сердце ёкает: может, нашёл Семёна? Или ещё что-то? Я нажимаю "принять", но в голове всё ещё Гулины глаза и Викин смех. Чёрт, надо сосредоточиться.

— Миш, я по отделам всё просмотрел, по свежим ориентировкам тоже пусто, — голос Паши в трубке звучит, как приговор.

Я слышу, как он листает что-то, наверное, бумаги на столе.

— В посёлке Семёна за последние дни три вызова было. Один, прикинь, прямо на его улице, но там приняли четверых, пьяная гулянка, обычное дело. Никто из них на Семёна по описанию не тянет. Ещё один тип с колото-резаной раной в больницу загремел, но тоже не он, я уточнил.

Я молчу, чувствуя, как внутри всё холодеет. Ни Семёна, ни Гали. Пусто. Как будто они сквозь землю провалились.

— Ладно, Паш, спасибо, — выдавливаю я, с непонятным чувством в груди. — Поузнавай ещё, если что.

— Само собой, — отвечает он. — Я ещё по больницам пробью, может, где-то всплывут. Позвоню.

Я кладу трубку и стою ещё секунду, глядя в окно. В голове крутится: "Где вы, черти?" Мысль о том, что кто-то рылся в доме братца, не отпускает. Если не они, то кто? И зачем? Страх за Вику снова вспыхивает, но я встряхиваю головой, пытаясь собраться. Надо двигаться дальше.

Возвращаюсь к столу, где Гуля и Вика сидят, доедая обед. Вика, вся перемазанная, держит Потапыча, а Гуля вытирает ей щёки салфеткой, что-то ласково приговаривая. Я ловлю её взгляд, те самые серые, прозрачные глаза, и быстро отвожу свои, чтобы не повторить позор с кофе.

— Ну что, за покупками? — спрашиваю, стараясь звучать бодро, и оплачиваю счёт, который официант уже принёс.

Гуля кивает, а Вика, услышав про покупки, моргает и прижимает Потапыча покрепче. Мы выходим из кафешки, направляясь в большой детский магазин на втором этаже торгового центра.

В магазине Вика превращается в маленького совёнка: огромные глаза бегают по сторонам, цепляясь за яркие коробки, плюшевых зверей, кукол с длинными волосами.

Но она молчит, ничего не просит, только крепче прижимает своего чумазого, рваного Потапыча к груди, будто боится, что и его заберут. Я смотрю на неё, и сердце сжимается. Вспоминаю квартиру Семёна — этот бардак, пустые бутылки, сухари, окурки, но ни одной игрушки. Ни одной, чёрт возьми! Куда игрушки-то подевались? Ведь в мои прошлые визиты я точно видел у нее какие-то игрушки! И ощущение сейчас такое складывается… хреновенькое. Как будто у Вики никогда не было детства. Только этот потрёпанный мишка, её единственный друг.

Я не выдерживаю. Подвожу Вику к полке с куклами, на которых она засмотрелась, там стоит одна, с длинными светлыми волосами и голубым платьем.

Присаживаюсь перед Викой на корточки, чтобы быть на одном уровне, и говорю мягко:

— Викусь, посмотри, какая кукла. Красивая, да? Ей дом нужен. Давай к нам заберём?

Вика моргает, её глаза округляются, но она не решается. Она смотрит на куклу, потом на Потапыча, потом на меня. Её пальчики теребят мишкину лапу, и я вижу, как она раздумывает.

— Мне? Ляля? — спрашивает она тихо.

— Да, твоя ляля, — говорю я, чувствуя, как горло перехватывает. — Бери, Викусь.

Она медленно, будто боясь спугнуть момент, тянет ручки к кукле и прижимает её к себе так нежно, как будто это живая. Гуля, стоя рядом, улыбается, её глаза блестят, и я вижу, что она тоже растрогана.

— Молодец, Викуша, — говорит Гуля, поглаживая её по голове. — Теперь у Потапыча подружка будет.

Вика кивает, прижимая к себе и куклу, и мишку, и что-то бормочет, называя куклу "Ляля". Я встаю, чувствуя, как внутри теплеет, несмотря на весь этот бардак с Семёном и документами.

Мы обходим магазин, и я нагружаю корзину: автокресло, горшок, несколько комплектов одежды: тёплые штаны, куртка, шапка, носки, всё, что Гуля подсказывает. Она шарит в этом лучше меня, а я только киваю, как болванчик, стараясь не упустить ничего важного. В итоге Гуля замечает коляску для кукол: яркую, розовую, с маленькими колёсиками.

— Вика, смотри, твоей Ляле коляска нужна, — говорит она, подмигивая.

Вика загорается, тянет её за руку:

— Да-а, Ляле надо! И Потапыцу!

Я хмыкаю, но соглашаюсь. Мы выходим из магазина с целой кучей пакетов: гардероб для Вики, горшок, автокресло и эта самая коляска.

Крошка гордо катит её, усадив туда Лялю, а рядом сидит Потапыч. Она что-то напевает им, так нежно и трогательно…

Гуля идёт рядом, помогая нести пакеты, и я ловлю себя на мысли, что без неё бы я точно не справился. Но в голове всё ещё Пашины слова: "По ориентировкам пусто." Где Семён? Где Галя? И кто, чёрт возьми, рылся в их доме? Я сжимаю ручку пакета, чувствуя, как злость возвращается. Надо найти их и побыстрее. Опять же, Пашкины слова про опеку. Какой детский дом для нее?

Раскладываю покупки по полочкам в зале, Вика на полу играет с новой куклой, то усаживает ее в коляску, то Потапыча туда сует, Гуля помогает мне разобраться. Попросил ее, ну потому что я фиг его знает, что с этим всем делать!

— Миша, запоминай, — говорит она, напоминая мне учительницу начальных классов. — Это бальзам. Наносишь на волосики Вике после шампуня, втираешь легонько, потом смываешь. Обязательно смываешь. Запомнил?

Я чешу затылок, глядя на бутылочку, что идентична второму бутыльку. — Запомнил, — киваю я, но тут же хмыкаю. — Слушай, Гуль, ни фига себе, столько средств с самого детства? Это что, теперь каждый день шампунь, бальзам, еще что-нибудь?

Гуля смеется, ее серые глаза искрятся.

— Миша, это ж девочка! Надо, чтобы красивая была, ухоженная. Не то что вы, мужики, — мыло да вода, и готово. Ее и расчесывать легче будет.

— Ладно, постараюсь запомнить. И не перепутать.

Продолжаю раскладывать: носки, штаны, футболки, пару кофт, куртку. Гуля объясняет, как стирать детские вещи. Я киваю, но половины не запоминаю. Без нее бы я точно пропал. Вика, спокойно сидит на полу, напевает что-то, и я слышу, как она называет куклу «Ляля», а Потапыча — «двужочек». Милая до невозможности! И так заботливо с игрушками.

— Так, ну… дальше уж без меня. — соседка поднимается с дивана. — У меня еще работа. Викусь, — присаживается рядом с Викой, я у тебя возьму Потапыча? Постираю его, полечу и принесу. Хорошо?

Вика чуть пораздумав, отдает ей плюшевое нечто. Причем спокойно. И продолжает играть с куклой.

Гуля засунув подмышку медведя, поворачивается ко мне. И… неловко улыбнувшись…

— Я его заберу, — говорит она. — Зашью, постираю, завтра принесу чистого и целого. А то как-то он плохо выглядит. И… ты не против, Михаил, если я завтра зайду к Вике?

Она смотрит на меня выжидающе, и я вижу, как ей важно это. Что… слегка для меня странно. Ведь знакомы мы всего один день. И вообще непонятно как она оказалась в соседней квартире, там раньше парочка молодая жила.

— Конечно, не против, — отвечаю я. — Приходи, Гуль. Вика будет рада.

— Ладно, пока…?

И я отвечаю такое-же “пока” хотя, в груди странно шкребут кошки. Мне же с ней легко сегодня было, она помогала и отлично ладит с племяшкой. И… это первая женщина которую мне не хотелось побыстрее выставить из своей квартиры, а… наоборот.

Я провожаю ее до двери, и возвращаюсь на кухню. Надо готовить ужин. Открываю холодильник, достаю картошку, сосиски. Пюре и сосиски — это я могу. Чищу картошку, ставлю воду, но мысли где-то далеко.

Я беру телефон, начинаю обзванивать больницы, пока картошка варится. В одной пусто. В другой ничего. В третьей тоже глухо. Везде одно и то же: «По вашим приметам никого». Я сжимаю телефон, чувствуя, как злость и тревога смешиваются в груди в большой ком.

Что делать? На работу скоро… а если я не найду их?

— Миса, пить хотю. — Отвлекает племяшкин голос. Наливаю ей воды.

— Скоро кушать будем, Викусь, — улыбаюсь ей и по волосикам рукой провожу. — Пюре и сосиски, будешь?

Когда малышка убегает играть в зал, звоню в последнюю больницу.

— Есть одна женщина, без документов, похожа по описанию. В реанимации, без сознания. Приезжайте, посмотрите.

Галка?

— Сегодня могу?

— Да, до семи вечера врачи на месте.

Надо ехать. Но тащить ребенка в больницу… тем более если там реально Галка лежит. Ребенка пугать и расстраивать? Нет, точно этого делать не стоит. Стою, застыв с ложкой в руке, и смотрю на Вику, которая в зале с игрушками возится.

С кем ее оставить? Гуля единственный вариант. Не нагло ли это будет выглядеть? Она ушла только, а тут я опять на пороге. Но… как там говорят? Наглость второе счастье… а больше Вика ни с кем не останется.

Торг с совестью был недолгим.

Я беру ключи, говорю Вике:

— Викусь, я на минутку, сейчас вернусь. Играй, хорошо?

Она кивает, не отрываясь от куклы. Я выхожу, звоню в дверь Гуле. Спустя минуту с той стороны:

— Кто?

— Это Михаил. Сосед, — отвечаю. Странно же, не? В подъезд через домофон чужие попасть не могут.

Щелкают замки, дверь открывается. Гуля стоит в шортах и футболке, волосы длинной волной лежат на одном плече. Я невольно скольжу взглядом: худенькие ноги, хорошая фигура. Черт, опять меня несет. Но она и правда… ничего.

— Миша, а я как раз хотела к тебе идти, — говорит она, чуть улыбаясь. — Я тут решила Потапыча зашить сначала и кое-что в нем нашла.

— Что нашла?

Она суёт мне в руки какой-то свёрток. Маленький, плотный, завёрнут в застиранный лоскут, внутри шуршит пакет. Я верчу его в пальцах, хмурюсь, что за хрень?

— Это что такое? — спрашиваю, поднимая глаза и вопросительно пялясь на неё.

Её серые глаза смотрят прямо.

— Разверни, — говорит, пожав плечами. — Нашла в Потапыче, когда зашивать начала. Не смотрела, что там, не моё дело. Просто подумала, вдруг это важно.

Я киваю, чувствуя, как в груди что-то ёкает — благодарность, что ли? Она могла бы сунуть нос, как поступили бы некоторые, но не сунула. Почему то в голову сейчас лезет именно образ бывшей. Зачем-то сравниваю…

Гуля простая, без понтов, не то что Катя, вечно лезла, куда не просили, и требующая бриллианты за каждый чих. Даже это меня раздражало!

— Спасибо, Гуль, — бурчу, сжимая свёрток. — Серьёзно, выручила.

Слова выходят глухо. Она стоит напротив — в домашней футболке, босиком, пальцы ног двигаются, будто проверяют, тёплый ли пол. Волосы спадают на плечо тяжёлой волной, и на секунду мне хочется взять и убрать выбившуюся прядь за ухо.

Стоп.

Я буквально силой вытаскиваю себя из её улыбки и вспоминаю, зачем пришёл.

— Слушай… — прочищаю горло. — Я же как раз к тебе шёл попросить. На час-два посидишь с Викой? Позвонили из больницы: женщина без документов, приметы сходятся. Может быть Галя. Я не хочу тащить Вику туда.

Гуля не морщится, не ахает. Просто смотрит на меня явно взвешивая в голове все «за» и «против».

— На час-два — посижу, — коротко кивает. Голос деловой, без кокетства. — Только телефон держи под рукой. Мало ли.

Я провожу ладонью по затылку, собираю мысли в кучку.

— Конечно. Номер мой у тебя есть?

— Нет. Диктуй, — щёлкает по экрану.

Говорю ей свой номер и она вбивает его в контакты.

— Готово.

Перехватываю у неё свёрток, разворачиваю на тумбочке. Застиранный лоскут, шуршащий пакет. Бумаги внутри сложены аккуратно.

Разворачиваю — и у меня реально шум в ушах: свидетельство о рождении Вики. Полис. Полезная, чёрт возьми, макулатура, от которой зависит, пустят нас в педиатрию или отправят «сначала возьмите бумажки там-то».

— Чёрт… То, что надо, — шепчу. Горло стянуло. — Почему в мишке?

Понимаю, что спросил вслух. Глупость же несусветная. Или прятали в спешке? В детскую игрушку. Каковы шансы, что документы оказались здесь случайно? Очень мизерные.

Кто-то искал именно документы. Тогда то, что они у нас, — удача уровня «не сгорел дом». Но это значит, что за документами, возможно, придут ещё раз. В дом. Или… сюда. Сжимаю челюсть.

— Сфоткай, — Гуля наклоняется ближе, и меня обдает приятным запахом, что-то цветочное. — В телефон. На случай, если оригинал опять «исчезнет».

Фотаю, сохраняю. Прячу оригиналы во внутренний карман куртки, будто туда пуленепробиваемый сейф вшит. К сердцу. Так спокойнее, да.

— Потапыча пока заберу, — напоминает Гуля, прижимая к боку мишку, уже с наколотыми булавками по шву. — Зашью, помою. Вике скажем, что он пошёл «к доктору лечить лапку». Верну завтра утром, до завтрака.

— Прокатит, — криво улыбаюсь. — Она в квесты верит. Ещё и наградит его кружкой сока «за храбрость».

— Пошли, — напоминает Гуля. — Тебе же бежать надо.

Идём ко мне. Дверь скрипит, я автоматически тише ступаю, как дома в детстве, когда отец спал между сменами. Вика на ковре — маленькая, в моей футболке до колен, катает Лялю в розовой колясочке, под нос тянет какую-то придумку про «Потапыц и Ляля поехали в магазин». Поднимает голову и сразу улыбается Гуле.

— Миса, а где Потапыц? — губа дрожит, руки машинально ищут знакомую лохматую тушу.

Гуля приседает с ней вровень.

— Потапыч у доктора, лапку чинит, — говорит серьёзно, как будто у нас не тканевый мешок с синтепоном, а пациент в операционной. — Завтра вернётся чистый и храбрый. А мы пока Лялю спать уложим, а?

Вика моргает, переваривает. Вижу, как в эти три секунды в ней борется паника и доверие. Кивает.

Шаг и она уже устраивается у Гули на коленях, крохотной ладошкой берёт толстую прядь её волос и начинает «заплетать». Спина у меня расслабляется только теперь, даже не заметил, как всё это время держал корпус как на пожаре.

— Я быстро, — говорю торопливо. — Если что — звони.

— Езжай, Михаил, — отвечает она, уже осторожно разбирая Викины колтуны пальцами, как рыболов сеть. — И не торопись. Узнай там всё как следует.

— Привезу пирожное, — срывается автоматически, потому что мозг пытается загладить свою вину. Оторвал Гулю от дел...

— Не пирожное, — поднимает взгляд, бровь дугой, но в глазах тепло. — Возьми кефир и бананы.

— Есть, начальник, — хмыкаю, проверяю карман с документами ещё раз, потому что доверяю себе меньше, чем ей, и ловлю странный внутренний щелчок: всё по делу, без истерик, без лишней воды. План есть.

На пороге оборачиваюсь. Картинка простая, а душу цепляет.

Вика, устроившись на полу, пихает Ляле пальцем в нос, Гуля смеётся и изображает голосом какого-то гнусавого медведя. И так уютно от этого.

Будто это не мужская берлога, а самый настоящий дом. Я ловлю себя на том, что хочу удержать момент. Запомнить его.

Коридор встречает привычной прохладой. Лифт где-то посапывает, старый. Я закрываю дверь, и меня тут же накрывает волной анализа — то ли от профдеформации, то ли просто мозг, наконец, получил опору и включился.

Документы лежали в Потапыче. Не помятые, не слипшиеся, как если бы они там жили месяцами. Сложены ровно, пакет чистый. Значит, засунули их туда недавно.

Кто? Семён? Галя?

Если Галя — это может быть паника: прячет «главное» туда, куда никто не додумается заглянуть. Если Семён — может быть долговая паранойя: «чтобы не нашли приставы/урки».

Оба варианта — хреновые. Оба — про страх.

И оба не объясняют, почему дом перевёрнут и кто шарил в шкафах. Искали деньги? Искали ребёнка? Искали то, что нашли мы — документы? А если искали Вику — откуда знали, что она одна? Кто рассказал? Или кто-то помог исчезнуть ее родителям?..

Холод по позвоночнику. Я стискиваю ключи до хруста, потому что внутри поднимается соблазн — развернуться, спрятать Вику от мира. Защитить.

Но у меня нет такой роскоши. У меня «час-два», которые Гуля мне подарила, как кислородную маску.

И есть крохотная девочка, которая впервые за черт знает сколько смеялась. Всё. Этого достаточно, чтобы идти напролом.

Дверь за Мишей хлопает, и я остаюсь с Викой в его квартире — такой… настоящей мужской берлоге, где пахнет кофе и мужским парфюмом.

— Викусь, давай поиграем? Пока дядя Миша по делам? Что Ляля хочет?

Вика моргает, ресницы трепещут, как крылышки, и кивает, подползая ближе. Щёчки розовые, светлые волосики в беспорядке, но когда она улыбается, показывая ямочки, это чистая милота. Нежность сплошная, как солнышко после дождя — теплая девчушечка.

— Тётя, Ляля хоцет гулять! — говорит она, и её голосок звенит, с мягкими "л" вместо "р". Прикольно так!

Я смеюсь, поправляя её:

— Викусь, не тётя, зови меня Гуля. Просто Гуля, ладно?

Она морщит носик, будто пробуя имя на вкус, и кивает:

— Гу-уля! Ляля хоцет гулять, Гу-уля!

Я подмигиваю, чувствуя, как тепло разливается в груди. Вот так, малышка, просто Гуля. Никаких "тёть", я же не старушка с базара. Я беру её коляску, поправляя Лялино голубое платьице:

— Давай ей сначала домик построим?

Вика загорается, вытаскивает куклу из коляски, пальчики аккуратно поправляют ей платье, будто та живая, и я чувствую, как сердце сжимается.

Какая хорошенькая, улыбчивая и светлая девочка, как можно такую обижать?

Вспоминаю, как Миша говорил про ее дом и понимаю, что он скупо обрисовал картину, а что там было на самом деле даже думать не хочу! Никаких нервов не хватит!

Внутри и так всё кипит. Хотя они совершенно чужие мне и незнакомые люди. Но мимо пройти невозможно. Где её родители? Но тут же себя осаживаю. Не моё дело. Ты тут, чтобы помочь. И не суй, Гулька, нос туда, куда не стоит! Своих проблем выше крыши.

Из подушек громаздим домик, крышу из покрывал делаем. И… готово! Малышка от восторга пищит. То что нужно.

Чуть хаоса навели, но это не страшно. Все потом уберем.

Пока Вика гнездится с куклой в понарошечном домике, я оглядываю квартиру. Ну… одним глазом. Любопытство берёт верх — интересно, как живёт этот медведь.

Зал простой: диван, телевизор, полка с парой книг, пробегаюсь пальцами по корешкам — фентези про нашумевших на весь мир орков. Старые журналы про авто и финансы.

Всё чисто, по-мужски аккуратно, но без уюта: ни цветов, ни статуэток или … каких-то приятных глазу мелочей, что создают уют. Похоже, тут только Миша и живет, делаю вывод. Женщины нет.

Если Вику придётся ему оставить, как он справится? Кто будет с ней играть, заплетать косички? Да с ребенком столько времени проводить нужно. Заниматься, играть, гулять. И дети часто болеют. Кто мужику больничный даст? Я хмурюсь, понимая какая перспектива вырисовывается.

— Пойдём, Викусь, руки мыть, и кушать пора, — говорю я, поднимаясь.

Мы идём в ванную, я держу её за руку, чтобы не шлёпнулась. Ванная строгая: мыло, шампунь, пара полотенец, всё на местах. Ни крема, ни духов — ничего женского. Похоже, тут правда только Миша. Я включаю воду, помогаю Вике намылить ладошки, а она хихикает, брызгая на Лялю.

— Викусь, Лялю не мочим, она же в платье! — смеюсь я, вытирая её руки.

— Ляля купаться хоцет, Гу-уля! — заявляет она, шмыгая носом.

Я качаю головой и веду её на кухню. Там тоже армейский порядок: пара кастрюль, сковородка, холодильник с магнитом сувенирным. Ни кружевных салфеток, ни вазочек. На плите стоит кастрюля с обычной варёной картошкой, хм, так не пойдет.

Я открываю холодильник: сливочное масло, пучок зелени, огурец, помидор, пачка сосисок. Ну, хоть что-то. Я кладу в кастрюльку кусок масла к горячей картошке, мелко режу зелень, посыпаю сверху. В тарелку нарезаю огурец и помидор — простой салатик, но для Вики сойдёт. Сосиску грею в микроволновке, пока Вика болтает Ляле про "вкусно будем кушать". Ставлю перед ней тарелку:

— Викусь, кушай, это тебе и Ляле, — подмигиваю я.

Она улыбается, тычет вилкой в картошку:

— Гу-уля, вкусно! Ляля тоже хоцет!

Я смеюсь, подыгрывая:

— Ляле оставим кусочек, но ты первая, ладно?

Пока она жуёт, я думаю, как не ожидала такого поворота. Когда услышала её плач через стенку, влетела к Мише, готовая разнести его за "издевательства". Думала, он урод, который мучает ребёнка. Полицию вызвала… помочь хотела, а получается, что только проблем добавила. Но… кто ж знал?

А Миша… не такой. Огромный с виду, но… первое впечатление обманчивое, да?

Телефон в кармане неожиданно пищит — сообщение. Я вздрагиваю, будто током шарахнуло, и достаю его. Открываю, и сердце падает в пятки.

“Не заставляй нас приезжать. Отдай все сама"

Пальцы леденеют, я убираю телефон. Страх сжимает грудь, как тогда, когда моя жизнь резко сменила курс. И я бегу и бегу… сколько времени уже… и сколько мне еще бегать?

Мой любимый дед сказал однажды: "Гуль, не сдавайся. Гариповы не сдаются" И вот, не сдаюсь я. Но я не железная. Боюсь. И я устала, адски! Ну сколько можно?!

Вика тянет меня за руку:

— Гу-уля, Ляля хоцет спать!

Я заставляю себя улыбнуться, отгоняя панику.

— Спать? Давай уложим, Викусь. Где её кроватка?

Она показывает на подушку, и мы "укладываем" Лялю, накрывая пледом. Вика напевает, и я подхватываю, чтобы успокоиться. Она такая улыбчивая, чистая. Как можно было её бросить?

Я думаю: "Нужно подальше от них держаться". Мой бэкграунд — мина, которая может рвануть. Если “доброжелатели” найдут меня, не хочу, чтобы Вика или Миша попали под удар. Они и так в беде — с пропавшими родителями, соцслужбами, которые, дышат Мише в затылок.

Я беру Вику за руку, помогая "заплести" Ляле косичку. Снимаю с волос заколку и закрепляю ее. Вика хихикает, называя меня "Гуля-фея", и тепло разливается по груди. Помогу немного и исчезну…

Я стою в больничном коридоре, где воняет хлоркой и чем-то едким, от чего горло дерёт. Свет ламп бьёт по глазам, а внутри всё сжимается, как будто кулак в грудь засунули.

Врач, лысоватый мужик в мятом халате, смотрит на меня поверх очков, как на очередного родственника, который пришёл ныть.

— Женщина, о которой вы спрашивали, в реанимации, — говорит он, листая что-то в планшете. — Множественные травмы, переломы рёбер, повреждение головного мозга. Сейчас без сознания, на ИВЛ. Состояние тяжёлое, шансов мало. Вы её родственник? Она тут уже четвертый день и никто не интересовался ею.

Я мотаю головой, сглатывая неприятный, горьковатый ком в горле.

— Может быть… невестка. Не уверен. Надо посмотреть.

Он недовольно хмыкает, будто я его от важных дел отвлекаю.

— Хорошо. Вы тихо зайдёте, осмотрите её, потом поговорим. Только без эмоций, там оборудование, всё серьёзно. И лишних телодвижений там не нужно. Руками ничего не трогаем.

Я все это знаю бесспорно. К сожалению.

Он кивает на дверь реанимации, и я иду за ним, чувствуя, как ноги тяжелеют. Жутко, чёрт возьми.

Одно дело — вытаскивать людей из-под завалов на работе, когда ты в шлеме и адреналин глушит всё. Другое — вот так, в больнице, где тишина звенит в ушах, а ты боишься увидеть знакомое лицо.

Галя, хоть и жена моего сводного брата, но… всё же не чужая мне. Пусть Семен и придурок, но всё же…

Если это она там, под трубками… Что дальше делать?

В палате интенсивной терапии холодно, пахнет хлоркой. Кровать окружена мониторами, пикающими ровно, как метроном. Я подхожу ближе, и каждый шаг нелегко дается.

Первое, что вижу — волосы. Светлые, как у Викуши, аккуратной косой лежат на подушке, с тёмными пятнами. Сердце колотится, хочет выскочить. Я заставляю себя посмотреть на лицо, половина скрыта под кислородной маской, кожа бледная, синяки под глазами, впалые щеки.

Я вглядываюсь и… выдыхаю. Не Галя. Чёрт возьми, не она.

Вываливаюсь в коридор, где врач ждёт, скрестив руки.

— Не она, — говорю хрипло, чувствуя, как пот стекает по спине.

Он кивает, без удивления.

— Ну, это даже к лучшему. С такими травмами… — он пожимает плечами. — Лучше не находить своих, чем находить в таком виде.

Его цинизм бьёт, под дых, но я молчу. Врачи такие, привыкли. Им каждый день через это проходить. Да… даже в нашей работе не всегда новости хорошие сообщать приходится.

Я бурчу "спасибо" и иду к выходу. В коридоре плюхаюсь на стул, пластиковый, холодный. Голова чугунная, как после тяжелой смены. Одно дело, когда ты спасатель, врываешься, делаешь, что должен, и всё. Другое — когда ты по эту сторону, где ничего не можешь. Просто сидишь и ждёшь, пока судьба решает за тебя. Чёрт, это тяжело.

С родителями было по-другому. Звонок и сухой голос оповещающий об аварии. Потом опознание… все как в страшном сне.

Я достаю телефон, смотрю на время. Надо домой, к Вике. Гуля там с ней, и я надеюсь, что малышка не разнесла квартиру. Улыбаюсь криво, вспоминая, как она катала Лялю в коляске.

Но улыбка быстро гаснет. Если это не Галя, то где они с Семёном? И почему их квартира перевёрнута, как после обыска? Я тру лицо руками, пытаясь собрать мозги.

В машине набираю Пашу. Он берёт трубку после второго гудка.

— Ну, что там? — голос у него усталый.

Вкалывает мужик двадцать четыра на семь.

— Не Галя, — говорю я, глядя на дорогу. — В больнице другая женщина. Похожая, но не она.

— Хреново, но хоть не она, — отвечает он. — Новостей пока нет. Обзвонил пару мест, но тишина. Пепсы по злачным местам проехались, никого не видели и не слышали. Информаторы тоже.

— Чёрт, Паша, времени мало, — я сжимаю руль. — Если соцслужбы узнают, что ты утаил про Вику, тебе влетит. Выговор как минимум, а то и в личное дело. Не видать тебе повышения.

Он молчит секунду, потом хмыкает:

— Потому что, брат, это ты попросил. Другому бы отказал. Прорвёмся.

Я качаю головой, хоть он и не видит.

— Не могу тебя подставить, Паш. Если за пару дней не найду Семёна, сам пойду в опеку.

— Договорились, — отвечает он. — Держи в курсе.

Я кладу трубку, чувствуя, как внутри всё сжимается. Паша — друг, рискует ради меня, прикрывает, пока я ищу этого придурка Семёна. Но сколько можно?

Дорога домой кажется длиннее, чем обычно. Город мигает огнями, а я ловлю себя на том, что думаю о Гуле. Она там, с Викой, и я ей благодарен, хоть и не сказал этого вслух, торопясь в больницу.

Она могла бы свалить, сказать, что у неё свои дела, но осталась. Боевая, но заботливая. И эти её глаза, серые, как будто в них что-то спрятано. Чёрт, Миша, не начинай. Но я ловлю себя на том, что думаю о ней всё чаще.

Паркуюсь у дома, проверяю карман — документы Вики на месте. Но внутри неспокойно. Если Семёна и Галю не найти, что дальше? Опека? Или… я сам? От этой мысли холод по спине. Я, одиночка, с ребёнком? Но Вика… она же не чужая. Я точно не смогу ее бросить.

Жемчужинка устроилась на диване, прижавшись ко мне, её тёплая щёчка касается моей руки.

Да — да, Вика сегодня на меня своими бусинами так смотрит весь день, они как пуговки перламутровые что мне они жемчужинки напоминают. Ее глазки настолько открыто показывают свои эмоции, что даже слов не нужно, чтобы ее понять. У нее все во взгляде отражается.

Ляля зажата в её маленьких кулачках, а светлые волосики разметались по подушке.

Я тихонечко рассказываю сказку, свою, что выдумываю на ходу, про девочку-звёздочку, которая искала правильную дорогу в тёмном лесу.

Голос мой тихий, почти шёпот, чтобы не спугнуть сон, который уже трогает её ресницы.

— И звёздочка нашла домик, где её ждали, — шепчу я, поглаживая Вику по голове. — Там было тепло и уютно…

Она сопит, глазки закрываются, и вот она уже спит, такая маленькая, такая доверчивая. Нежность сплошная, как солнышко весеннее.

Я осторожно выбираюсь из-под её ручки, что лежит на моих коленях, поправляю плед, чтобы не замёрзла.

Сердце неистово сильно щемит — как можно такую бросить? Я встаю, стараясь не скрипеть половицами, и иду на кухню.

Миши ещё нет, и я решаю заварить себе чай. Хочется хоть на минуту выдохнуть, пока всё не завертелось снова.

Я ставлю чайник, нахожу заварку в жестяной банке — пахнет мятой и чем-то терпким. Пока вода греется, я прислоняюсь к столешнице, глядя в окно.

Город мигает огнями, а в голове крутится текст сообщения: «Не заставляй нас приезжать. Отдай всё сама». Выдыхаю тяжело.

Чёрт, я думала, что сбежала, спряталась, но они снова на хвосте. То чего они от меня хотят, никогда не получат. Это единственное, что осталось от деда. Память о нем. У меня все забрали и так!

Картина деда в тубусе под кроватью моя память, его душа, но для них просто деньги. Я сжимаю кулаки, отгоняя страх и чувство тотальной неспрведливости. Сколько можно?

Год уже бегаю по чужим городам и весям. Все забыто и оставлено в родном городе. У меня сейчас нет ни друзей, ни близких людей, к кому можно было бы прийти и голову на плечо положить. Пожаловаться, посмеяться, поделиться успехами или разделить печаль.

Хлопает входная дверь, и я вздрагиваю. Через мгновение на пороге кухни появляется Миша.

Лицо озадаченное, брови нахмурены, щетина кажется ещё темнее на усталой коже. Он молчит, бросает ключи на стол и плюхается на стул. Я смотрю на него, и внутри что-то ёкает.

— Нашёл маму Жемчужинки? — на автомате спрашиваю, разливая чай в кружку.

Он поднимает взгляд, хмурится:

— Жемчужинки?

Я улыбаюсь, кивая в сторону комнаты, где спит Вика.

— Ага. У неё глазки как жемчужинки — большие, кругленькие. И цвет такой… интересный, серо-голубой, как море.

Миша смотрит туда, где спит малышка, и уголки его губ чуть дёргаются — то ли улыбка, то ли ухмылка.

— Не Галя там, — говорит он глухо. — В больнице другая женщина. Похожая, но не она.

Он тянется к моей кружке, не замечая, что это мой чай, и делает глоток. Я улыбаюсь, но молчу. Бедный мужик столько стресса на него одного... Ставлю чайник снова, а сама сажусь напротив.

— Миш, у тебя скоро проблемы начнутся, — говорю тихо, глядя на его руки, которые сжимают кружку. — С Викой, с опекой.

Он вскидывает глаза, в них раздражение, но не на меня, на ситуацию.

— Да знаю я! — рявкает он, но тут же выдыхает, будто воздух из шарика выпустили. — Чёрт, Гуля, ума не приложу, что делать. Через три дня на работу. А Семён, придурок, как сквозь землю провалился. Его бы по притонам поискать, но с кем Вику оставить? А опека… Она что, не знаешь её, на пороге появится и заберёт её!

Я киваю, чувствуя, как внутри всё сжимается. Вика в детском доме — это кошмар.

— В детдоме плохо, Миш, — говорю я, глядя в стол. — Там обижают. Не все, но… хватает.

Он смотрит на меня, брови поднимаются.

— Ты-то откуда знаешь?

Я сглатываю, пальцы теребят край рукава. Не хотела говорить, но слова сами лезут.

— Была я там. В детском доме. Пару месяцев, пока дед в больнице лежал. Никого не было, чтобы забрать к себе на время. Там… — я качаю головой, отгоняя воспоминания. — Там холодно, Миш. Не только стены, но и люди. Вике там будет плохо.

Он молчит, смотрит на меня задумчиво. Анализирует мои слова.

Угу, знал бы ты, Миша, сколько дерьмовых моментов я пережила… и сколько проблем могу доставить сейчас. Ходячая катастрофа!

— Чёрт, Гуля, — бормочет он. — Как мне всё совместить? Я спасатель, могу пропасть на несколько дней. Могу сутками работать. Да я… погибнуть могу, если честно.

Спасатель, надо же… Ему подходит. Думаю про себя, но вслух, конечно ничего не произношу.

Кто ему девочку доверит? Тут и семи пядей во лбу иметь не надо. Понятно, что точно НЕТ. Как помочь? Какую идею подкинуть?

Я смотрю на него, на его усталое лицо, на эти сильные руки, которые сейчас бессильно лежат на столе. Он не сдаётся, но тонет. И я выпаливаю, не думая:

— Тебе нужна женщина, Миш. Жена. С такой профессией тебе Вику не дадут. Если… если с её родителями что-то случилось.

А вот и идея…

Он поднимает взгляд, и в нём смесь злости и отчаяния. А потом вдруг рявкает, на эмоциях:

— Вот на тебе и женюсь!

Я замираю, челюсть моя грохается о пол.

Это что, серьёзно? Или он просто сорвался? Я хмыкаю, чтобы скрыть неловкость, и отворачиваюсь к окну.

— Пф-ф-ф… — фырчу, — Придумал тоже, шутник.

— Ну а что? — его брови вверх взлетают, будто бы идея ему нравится. — Ты с Викой ладишь. Так и будем… жить поживать, — лыбится по-мальчишески. Еще немного и засмеется.

— Ну, давай, жених, пей чай, а то остынет, — говорю я, улыбаясь в ответ. Только не могу понять свою реакцию я. Глаза отвожу в сторону. Нашел невесту… если б знал мою историю, бежал бы быстро роняя тапки. Ну или выставил бы меня из своей квартиры с такой скоростью, что супергерой позавидует.

Поднимаю взгляд на Мишу. Он смотрит на меня, и я вижу, как уголки его губ тянутся в улыбку…. Молчит.

А я думаю: чёрт, Гуля, ты влипла.

Мало было тебе?

Так получай еще!

Начала привязываться к девочке! Даже прозвище придумала, бестолочь ты, Гуля, ничему тебя жизнь не учит!

Миша сидит напротив, а моё прошлое дышит в затылок. Картина деда под кроватью, преследователи, которые не отстанут…

Но эти двое — они уже не чужие. И от этого ещё страшнее. И... больнее.

Утро начинается с запаха овсянки и кофе, который я варю на автопилоте. Вика сидит за столом, полусонная, в новехонькой пижамке, что мы вчера выбрали. Её волосики торчат во все стороны, а глазки-жемчужинки, как Гуля их назвала, ещё мутные ото сна.

Она ковыряет ложкой кашу, но больше размазывает её по тарелке, чем ест. Постоянно косится на входную дверь с тоской в глазах, будто ждёт кого-то. Я ставлю перед ней кружку с чаем и спрашиваю:

— Викусь, ты Гулю ждёшь?

Она вздыхает, так горестно и тоскливо, что у меня внутри что-то ёкает.

— Да-а, — тянет она, шмыгая носом. — С Гу-улей интеле-есно.

Я хмыкаю, но не спорю. Гуля и правда умеет с ней: сказки, игры, нежность и… как она так к ней подход нашла? Загадка. У меня так не получается, хотя в доме Семена она ко мне пошла. А вот потом закатила скандал.

Очевидно, что Вика кашу не хочет, это ясно по итогу двух дней завтрака, так что я без слов пододвигаю ей свою тарелку с бутербродами — хлеб, сыр, колбаса, помидорка и салатный лист.

Она хватает один, улыбается, и я невольно улыбаюсь в ответ. Но тут же вздыхаю, как она, только про себя. Похоже, про утренние пробежки мне теперь только вспоминать. А ещё сегодня надо к врачу — Лёшка написал вчера, сказал, что нас ждут в поликлинике, осмотр для Вики.

В дверь раздаётся звонок, и Вика замирает, бутерброд падает в тарелку. Она смотрит на меня, глаза большие, полные надежды.

— Мама? — шепчет она. — Мамочка за мной плиехала?

Я сглатываю ком в горле, встаю и иду к двери. Вдруг правда Галя и все мучения будут закончены? Но открываю и вижу Гулю.

В руках у неё чистый Потапыч, заштопанный и даже глаз пришит, и какой-то пакет. Она улыбается, но глаза усталые, будто не спала.

— Здравствуй, Миш, А я вот… — показывает игрушку и неловко переминается с ноги на ногу.

Мда, гостеприимство из меня так и хлещет. По утрам я бука и вредина. Кашу чуть не спалил опять, молоком залил плиту… Еще и без привычной нагрузки остался, а это туши свет.

— Подлатала, принесла, вдруг Вика уже скучает? — поднимает на меня свои кристально читсые серые глаза. но порог квартиры не переступает.

А они у нее красивые, зачем-то оцениваю. С крапинками темными и четкой радужкой.

— Привет, — отвечаю я, и мы смотрим друг на друга чуть дольше, чем надо. Не как соседи. Будто у нас есть что-то общее, и это немножко больше.

— Заходи, — Я отступаю, пропуская её, и ловлю себя на том, что меня не раздражает факт наличия гостей с утра. Еще и женщины.

Что крайне странно. После Кати в моей квартире бывали женщины, но… после всего, что от них получал, я эгоистично хотел их выпроводить. И выпроваживал. Не терплю баб на своей территории. А тут Гуля заходит, и никакого дискомфорта. Это даже бесит.

Вика выглядывает из кухни, её глазки загораются.

— Гу-уля! — пищит она, бегом кидаясь в коридор.

Гуля опускается на корточки, тепло улыбается:

— Ой, у кого носик чумазенький? Что кушала жемчужина?

Вика хихикает, тычет пальцем в нос:

— Ка-ашу! — а потом видит Потапыча в руках Гули и охает: — Потапыц! Как новенький!

Гуля смеётся, отдаёт ей мишку, и Вика прижимает его к себе, будто боится, что он снова исчезнет. Гуля достаёт из пакета что-то. Пачка листов и краски с фломастерами.

— Это тебе, жемчужина, — говорит она, подмигивая. — Потом порисуем, ладно?

Вика кивает, сияя, и убегает к дивану, обнимать Потапыча. Я смотрю на Гулю, и внутри что-то тёплое шевелится. Но я отгоняю это чувство и киваю на кухню:

— Идём, чай попьём.

Она секунду думает, потом кивает:

— Ага, давай.

Мы идём на кухню, и я ставлю чайник, пока она садится за стол. Я думаю о вчера, о нашем разговоре. Она права, чёрт возьми. Если Семёна и Галю не найти, опека заберёт Вику. А я… я со своей работой порой без режима и графиков. А могу вообще не вернуться домой однажды.

И без женщины мне Вику не дадут, Гуля вчера без прикрас это сказала. И мне бы принять это как-то безболезненно и нормально. Но мысль о том, что какая-то баба будет в моём доме двадцать четыре на семь, бесит до чёртиков.

Кати мне хватило на всю жизнь. Её истерики, её вещи повсюду, её «Миш, ты должен». Я нажрался этой пародией семейной жизни.

И тут Гуля сидит напротив, пьёт чай, а я ловлю себя на том, что вчера ляпнул про женитьбу. На эмоциях, конечно, но…

— Гуль, — начинаю я, глядя на нее, — ты вчера дело говорила. Про опеку, про… всё. Но, блин, я не готов к этому.

Она смотрит на меня, её серые глаза будто видят насквозь.

— Выбора у тебя нет, Миш, — говорит она тихо, но твёрдо. — Вике в детдом нельзя. Ты сам понимаешь.

Я киваю, сжимая кружку так, что пальцы белеют. Понимаю. Но, чёрт возьми, где мне взять эту женщину?

— У меня даже на примете никого нет, — бурчу я, чувствуя, как раздражение накатывает. — Найду я этих потеряшек, Семёна с Галей, и всё решится.

Гуля хмыкает, но не спорит. Её глаза блестят, будто она хочет что-то сказать, но молчит. И тут мой телефон на столе оживает, вибрируя так, что кружка чуть не падает. Я смотрю на экран — Паша.

Вдруг новости? Я хватаю трубку, бросая Гуле:

— Секунду.

Она кивает, отпивая чай, а я отвечаю:

— Паш, ну что там?

— Нашли потеряшек твоих.

Я стою в морге, где воздух пропитан холодом и резким запахом формалина, от которого выворачивает нутро. Белый кафель на стенах блестит, как ледяная корка, и каждый мой шаг отдаётся эхом, будто я в склепе.

Пашка со мной. И вот… не впервой нам тут бывать, но вот так… одорно пипец как.

Друг молчит, только хмурится, а патологоанатом, тощий мужик с лицом, как у ворона, открывает дверь в зал опознания. Под потолком гудят лампы, и я чувствую, как сердце бьётся в горле, как будто хочет вырваться. Внутри всё кричит: «Не хочу туда!» Но я иду, потому что надо. Надо убедиться.

Чёрт, неужели это они?

Патологоанатом откидывает простыню на первой каталке, и…

В груди жжёт, как от ожога — жалость, гнев, вина. Почему я не вытащил её из этой ямы раньше?

Вторая каталка…

Я вспоминаю, как мы пацанами дрались во дворе, как шкодили с ним на пару, как он учил меня держать удар, а потом…

Жалко их, чёрт возьми.

Что мне теперь делать?

Я киваю патологоанатому, горло сдавило, как тисками. Он бормочет:

— Отравление метиловым спирт. Множественные отказы органов. Смерть наступила быстро.

Сухие, профессиональные слова растворяются в воздухе. Я их как будто со стороны слушаю и наблюдаю за всем так же.

Выходим из подвального помещения. Душно, оттягиваю край свитера и вдыхаю стылый воздух. Раз, два… Курить охота пипец…

Паша хлопает меня по плечу.

— Миш, держись. Уголовное дело завели, — говорит он тихо. — Палёный алкоголь, метанол. Проверят все точки, но… сам знаешь, такие дела редко до конца доводят. Потому что…

Это тоже я все знаю. Торчки пачками загибаются от непонятного пойла. Каждый день мы такие квартиры вскрываем. Это я тоже знаю, но… когда это происходит в твоей семье, ты начинаешь рыться в себе и винить себя же, что ты не увидел, не досмотрел, не помог.

Я молчу, потому что сказать нечего.

Сорвались и доигрались. А Вика осталась одна. Как ей сказать, что мамы больше нет? Что папы нет? Она ничего не поймет, но…

— Похороны, — выдавливаю я. — Надо организовать.

Паша кивает:

— Ребятам сообщу. Кремация?

— Нет, традиционно, — говорю я, не думая. — Пусть лежат вместе.

Домой еду, как в тумане, город мигает огнями, но я их не вижу. В голове какофония последних дней. Моя жизнь изменила свое направление на сто восемьдесят градусов. И так стремительно, что я не успеваю адаптироваться.

Я сжимаю руль, пока пальцы не хрустят. Вика… у нее теперь, получается, никого кроме меня нет.

В квартире меня ждёт Гуля, она в очередной раз без слов осталась с Викой, и я благодарен ей. И не знаю как с ней буду расплачиваться. Она столько времени угрохала на абсолютно незнакомого мужика.

Открываю дверь, и сразу слышу Викин смех, звонкий, как колокольчик, режет по сердцу. В зале Гуля на ковре, Вика рядом, они рисуют карандашами в альбоме. Гуля поднимает голову, её серые глаза ловят мои, и в них тревога отражается.

— Миш, что? — шепчет она, когда Вика отвлекается на мультик.

Я плюхаюсь на диван, будто из меня всю энергию высосали.

— Нашли их. Оба… — пропускаю слово.-- Отравились алкоголем. Дело завели, но… толк будет ли...

Гуля бледнеет, её пальцы сжимают фломастер, и она смотрит на Вику, которая малюет солнышко.

— Бедная малышка… — шепчет она, и её голос ломается. — Такая маленькая и…

— Друзья помогут с… всё организовать, а дальше разберемся. — бурчу я, тру лицо руками. Внутри кипит злость на себя, что не успел, не помог. И страх, что Вику заберут. — А еще вопросы с опекой. У малышки нет никого.

Вика вдруг бросает раскраску, её лицо меняется, будто тучка набежала.

— Мама… — хнычет она, теребя Потапыча. — Мамочка… — будто чувствует.

Она мотает головой, слёзы катятся по щёчкам, и я тянусь к ней, но она вырывается, прячется под стол, обнимая мишку. Истерика резко накатывает, как волна, она кричит, голосит, не подпуская меня. Вообще ни с того ни с сего началось. Пару минут назад все нормально было и вот…

Я чувствую себя беспомощным, потому что ребенок совсем не поддается уговорам. И нервничаю… писец как нервничаю.

Гуля опускается на корточки, её голос мягкий, как шёпот ветра:

— Викусь, иди ко мне, жемчужинка.

Вика всхлипывает, ползёт к ней, и Гуля укачивает её на руках, шепча что-то ласковое. Вика затихает, но Гуля сама не сдерживается, слёзы текут по её щекам, она прижимает малышку, будто хочет защитить от всего мира. И тихо плачет, разделяя боль, которой это маленькое сердечко еще не понимает.

— Бедная, бедная кроха, — бормочет она, качая Вику. — Как же так…

Я сижу, глядя на них, и в груди рвётся что-то живое. Жалко…

Встаю и подхожу к ним, сажусь рядом на пол и обнимаю руками две хрупкие фигурки.

— Гуль, не надо. — шепчу.

Она смотрит на меня огромными серыми глазами полными слез.

— Жалко её, Миша. Такая маленькая, а уже сирота.

Я молчу, потому что она права. Все так и есть. Вика — сирота. И я не могу её бросить, хоть и боюсь, что не справлюсь. Гуля вытирает слёзы, укладывает Вику на диван, та уже задремала, прижимая Потапыча. Я рядом опираюсь спиной к дивану, и Гуля начинает рассказывать, тихо, будто боится спугнуть тишину, сама же поглаживает маленькую спинку.

— Мои родители… они были волонтёрами. Уехали в Африку, когда мне было семь. Писали письма, звонили. А потом пропали. Авария, сказали, или бандиты. Никто не знает. Дед растил меня, а потом и его не стало. чуть больше года назад я осталась совсем одна в этом мире. Но… я взрослая, а Вика… Она мне напомнила меня в детстве.

Садится рядом со мной на пол в такую же позу.

Её голос дрожит, и я вижу, как она сжимает кулаки, чтобы не разрыдаться.

Я представляю её маленькой, одинокой, как Вика. Хочу обнять её, но не решаюсь. Мы сидим близко, наши плечи соприкасаются, и её тепло проходит сквозь меня, как приятная волна.

Замираем.

Я ловлю её взгляд, и на секунду кажется, что мы одни в этом мире — я и она.

Но она вдруг отстраняется, встаёт.

— Мне пора, — ровно произносит, поправляет футболку и волосы, — Завтра приду утром, помогу с Викой. У тебя еще забот прибавилось.

— Гуль, подожди, — поднимаюсь я, но она уже у двери. — Спокойной ночи, Миш.

Дверь закрывается, и я остаюсь с Викой, которая спит, и с этим странным теплом в груди. И думаю о Гуле, её глазах, её боли, её силе. О том, что она в этой жизни тоже видела много.

Но… она четко выстраивает между нами дистанцию. Почему? Не одинока? Тогда где ее мужик, что так спокойно позволяет ей проводить время в моей квартире?

Хлопок двери, и я чувствую, как плечи опускаются. Похороны прошли, оставив после себя только усталость, запах ладана и противный осадок в душе. Теперь надо думать, как жить дальше.

Смотрю на телефон. Десять дней отгулов — подарок от начальства. Десять дней, чтобы решить вопрос, который может стоить мне Вики. Опека уже шевелится, Паша предупредил: они ищут хоть кого-то, кто возьмет девочку, и если родственников нет, то, заберут. Это уже не угроза, а факт. Холодный, как кафель в морге. Я не могу этого допустить.

Так, что можно отсюда забрать? Оглядываю бедлам в доме брата. Похоже нечего… Иду на кухню, что бы попить воды и слышу стук в дверь.

Открываю, и на пороге стоит бабка, соседка Семёна по бараку, с вечно недовольным лицом, которое сегодня разгладилось от траура и любопытства. Она держит в руках какой-то пирог, завернутый в полотенце.

— Ох, Мишенька, горе-то какое! — начинает она, прижимая ладонь к груди. — Ты и на поминках был как в воду опущенный. Молодой еще, а столько горя пережил!

Надо же, даже имя мое знает…

— Спасибо, — не помню ее имени, а она уже ступает на порог и шагает в дом.

Она просачивается мимо меня, оглядывая коридор, и начинает причитать:

— Нина Петровна я. — представляется невзначай, — А ведь, Мишенька, я вот что тебе скажу. Не пили они! Вот не пили! Твой Семка, конечно, дурной был, но Галька-то — она за ум взялась! Последние две недели не видела я, чтоб они пиво таскали, не то что водку!

Я хмурюсь. Пьяная вечеринка у них была. Последняя, фатальная. Нагулялись…

— Они отравились, Нина Петровна. Палёный алкоголь.

— Отравились? — её глаза округляются, а потом сужаются. — Отравились, говоришь? Может, их траванули, Миша? Я ведь видела, как к ним ездили!

— Что значит, ездили? Кто? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри что-то ёкает.

Бабка машет рукой, будто отгоняя муху, и шепчет, наклоняясь ко мне:

— Изверги какие-то, вот кто! Два раза приезжали, на такой машине, что нашей деревне и не снилась. Черный джип, стёкла тонированные. Стоят, как тени, в чёрном. Что-то от них хотели. Орали даже, я слышала! А Галька плакала, кричала, что ничего у неё нет, отдаст, когда найдет! Вот те крест!

Осматриваюсь опять по сторонам. И картина почему тут все, перевернуто становится понятнее, немного. И документы, спрятанные в Потапыче.

Значит, не Семён и Галя рылись тут? Искали то, что, по словам Гальки, она должна была "отдать".

— Что отдать? — спрашиваю я, пытаясь собрать её бессвязный рассказ в логическую цепь. — Что они требовали?

— Да откуда ж мне знать, Мишенька! — она снова прикладывает руку к сердцу. — Деньги, поди. Долги. Изверги, говорю тебе! Две недели назад последний раз приезжали, с той поры Галя ходила бледная, как смерть. Семка-то пропадет, а она сидит, сгорбившись. И вот на тебе... Несчастные.

Я смотрю на неё, и чувствую, как волосы на затылке встают дыбом. Палёный алкоголь? Или кто-то решил проблему "долга" радикально? Не мог же Семён, знавший про охоту, которую на них ведут, травануть себя и жену палёным пойлом? И Вика? Как они могли ее бросить? Вопросов становится больше.

Бабка Нина переводит дыхание и снова начинает причитать, уже о Вике:

— А девочка-то, дочка их... Говорят, ты забрал её? У тебя, значит, теперь? Она бегала ко мне временами.

— У меня, — киваю я, стискивая зубы. — Забрал сразу как только смог. Но, у меня вопрос, если вы столько много знали, почему вы не помогли или полицию не вызвали? Что случилось-то тут?

Бабка Нина опускает глаза, комкает полотенце с пирогом.

— Ай, Миша, не ругайся. Поздно уже. Дочка-то у них... маленькая, заброшенная. Она ко мне бегала за едой. Я ей пирожки пекла, она их очень любила! И собаку мою, Бусинку, часто гладила, просилась. Я её кормила, пока Галька спала, да...

Её слова оседают в воздухе, как пыль. Вика просила еду у соседки. Не кормили... совсем.

— А потом, Мишенька, перестала ходить, — продолжает бабка, всхлипывая. — Я испугалась, думала, ругаться на них пойду. А потом твою машину увидела. Вспомнила, что ты раньше приезжал. Думала, ты вернулся, разберёшься. Перестала волноваться. А тут... вон оно что, горе-то какое!

Она снова вытирает глаза, оставляя на лице разводы. Я стою, как громом пораженный. Вика бегала к соседке за едой. А потом перестала. Потому что Семён и Галя, возможно, изолировали её, испугавшись тех, кто "ездил".

"Изверги" на чёрном джипе, долги, спрятанные документы, и Вика, ищущая еду по соседям. Моя Вика.

Я смотрю на бабку Нину, и теперь в моей голове всё сходится: встрял мой братец по самое не хочу.

— Спасибо, Нина Петровна. За пирог, и... за всё, — говорю, беря её за локоть и мягко направляя к выходу. — Мне надо уже уезжать.

Я сижу на заднем сиденье Мишиной машины, и мир впервые за долгое время кажется не враждебным, а просто... светлым. Миша взял еще десять дней отгула, и мы решили провести этот день не в стенах квартиры, где напряжение буквально висит в воздухе, а подальше. Развеселить девчушку, подарить ей новые эмоции и самим отдохнуть. Дни были не из легких.

Вика в новом, ярко-розовом автокресле, которое Миша установил, смотрит в окно, а я ей что-то шепчу про облака, похожие на вату. На ее щеках — следы от карандашей, которые мы не смогли до конца оттереть, а в глазах — уже не та загнанная боль, а любопытство.

Я смотрю вперед, на Мишу. Он сосредоточенно ведет машину, но я вижу, как он ловит мой взгляд в зеркале заднего вида. После недавнего его "Вот на тебе и женюсь!" в воздухе повисло что-то густое, электрическое. Это не просто слова отчаяния — это, черт возьми, идея, которая почему-то мне не отвратительна.

Я вспоминаю, как мы сидели на полу, плечом к плечу, и я чувствовала тепло его руки, его силу. Он был так растерян и так настоящ в своем горе и желании защитить Вику, что я вдруг поняла: я не боюсь его. Наоборот, впервые за год, я не хочу бежать.

— Нам направо, Гуля? — спрашивает Миша, и его голос такой глубокий, с приятной хрипотцой, что у меня теплеет внутри.

— Ага, — киваю, отвлекаясь от потока мыслей. — Там парк с аттракционами, Вике понравится. И пруд с лебедями.

В парке мы выходим из машины, и я беру Вику на руки. Она прижимается ко мне, как маленький совенок. Миша идет рядом, неловко неся в одной руке пакет с водой и соком, в другой — коляску для куклы. И этот контраст — огромный, сильный мужчина-спасатель, который носит кукольную коляску — вызывает во мне волну нежности.

Мы катаемся на каруселях, едим сладкую вату, Вика смеется так звонко, что люди оборачиваются. Миша рядом, он уже не такой хмурый, как дома. Он улыбается, и когда он это делает, его лицо преображается, глаза становятся светлее, а ямочки на щеках — более глубокими.

Останавливаемся у пруда. Вика тянет нас к кромке воды, чтобы покормить лебедей. Миша присаживается рядом, его рука невольно ложится на мою поясницу, чтобы придержать, чтобы я не упала. Легкое, мимолетное прикосновение, но я чувствую, как по коже бегут мурашки, а сердце начинает стучать быстрее.

— Спасибо тебе, Гуль, — шепчет он, и его голос обволакивает меня. — Без тебя я бы уже сошел с ума.

Я поднимаю на него взгляд, его лицо близко, глаза — теплые, как осенний мед. Мой мир сужается до этой секунды, до этого момента, когда я вижу в его глазах не просто благодарность, а что-то большее.

— Просто... я знаю, каково это, — отвечаю я, голос дрожит, и я опускаю глаза, но его взгляд не отпускает.

Он поворачивает мое лицо к себе, его рука ложится на мою щеку, большой палец нежно поглаживает кожу. Я замираю, забыв о Вике, о своих проблемах. Есть только он.

Он наклоняется, и наши губы встречаются. Нежный, медленный, неуверенный поцелуй, который мгновенно превращается в огонь. Его губы мягкие, теплые, а я чувствую, как давно мое тело, моя душа нуждались в этой искре, в этом тепле. Я отвечаю, обнимая его за шею, и на секунду позволяю себе забыть обо всем.

Нас прерывает Вика, которая тянет его за куртку:

— Миса, лебедь кусается!

Мы отстраняемся, тяжело дыша, смущенные, но в то же время окрыленные. Миша неловко откашливается, а я чувствую, как мои щеки горят.

— Поехали, жемчужинка, — говорит Миша, и его голос всё ещё низкий от эмоций. — Купим тебе мороженое.

Домой мы возвращаемся уже затемно. Вика спит в кресле, уставшая и счастливая. Я смотрю на нее, спящую, и думаю: Вот она, моя цель. Защитить ее. И Миша... мой мужчина. С которым я не просто могу быть, а хочу быть.

Миша паркует машину, и мы выходим. Я беру на руки Вику, чтобы не разбудить, а Миша идет впереди, чтобы открыть дверь.

Он вставляет ключ в замок и замирает.

— Чёрт, — ругается он тихо, и его голос режет тишину.

Я смотрю на него, и внутри мгновенно всё холодеет.

— Что такое, Миш?

Он не отвечает. Просто вытаскивает ключ и наклоняется ближе, чтобы рассмотреть замок. Его огромная спина напрягается, как стальная пружина.

— Замок взломан, Гуль, — говорит он, и его голос уже не теплый, а ледяной, командирский. — Пытались открыть. Аккуратно, но... я вижу следы.

Всё моё тепло, вся нежность, вся радость мгновенно испаряются, сменяясь животным, леденящим ужасом. Мое тело сжимается, как тиски. Это они. Это не совпадение. Они пришли за мной. Или искали то, что я должна "отдать".

Мой мозг мгновенно включается в режим выживания. Миша, Вика, поцелуй, тепло — всё это теперь угроза. Чем ближе я к ним, тем опаснее им.

Я делаю шаг назад, прижимая Вику к себе. Мои глаза лихорадочно бегают по подъезду, ищут камеры, тени. Я должна их оттолкнуть, не дать им стать мишенью.

— Я... я пойду, Миш, — говорю я, и мой голос звенит от напряжения. — Забери Вику, пожалуйста.

Он оборачивается, его глаза полны замешательства и беспокойства.

— Куда? Гуль, подожди, нам надо поговорить.

— Нет! — резко обрываю я, и сама пугаюсь своего тона. — Не надо! Я... я не могу….

— Да что с тобой такое?! — он подходит, пытаясь взять меня за руку, но я отшатываюсь.

— Не трогай! — шиплю я, еле сдерживая слезы.

Я стою в подъезде, с полусонной Викой на руках, и в голове оглушающая пустота. Что это мать ее было?

Гуля выскочила, как ужаленная, шипя: «Не трогай!» — будто я ей враг, а не человек, с которым она миловалась в парке. Ее полные дикой паники глаза до сих пор стоят передо мной.

Племяшка, похороны, взломанный замок, боевой гном, и я — ни хрена не понимающий “счастливчик” — за что мне все это, млин? Чем я прогневал судьбу? Ведь жил нормально!

Хочется броситься следом, но Вика, обнимая своего Потапыча, сонно сопит на моем плече. Разборки подождут.

Тащу ее в квартиру, укладываю на диван, накрываю пледом. Она бормочет во сне: «Гу-уля…» Это как пощечина, как нож в сердце. Черт, малышка, я и сам не знаю, что с ней. Вы что в три, что в тридцать — человеки непредсказуемые!

В голове муть — вязкая, противная смесь. После Кати у меня стойкая аллергия на женские «загоны»: все эти «нам надо поговорить», «ты не понимаешь», «мне нужно время». Катины эмоциональные качели до сих пор заставляют меня вздрагивать.

Хватит. Гуля не Катя, она вроде бы адекватной мне казалась, но этот побег… Мы даже не начинали, и, значит, не стоит. Нахрен всех баб!

Плюхаюсь в кресло, тру лицо руками. Замок взломан. Семён с Галей мертвы. Опека дышит в затылок. А теперь еще Гуля со своими тараканами. Идеальная жизнь, чтоб ее.

Утром телефон разрывается. То одно, то другое. Ребята с работы, потом из полиции. И я, как секретарша, только успеваю отвечать и разруливать проблемы.

Я, черт побери, почти без косяков сварганил завтрак: каша вышла без комочков и, о чудо, не пригорела. Вика, на удивление без хмурой моськи, сидит за столом, теребит Лялю, хотя бы не ревет.

Опять звонок. Хватаю трубку, ожидая Пашу с новостями, но голос на том конце — женский. Сухой, как осенний лист и безэмоциональный:

— Михаил Сергеевич? Отдел опеки и попечительства. Сегодня в одиннадцать ждём вас для беседы по поводу Виктории. Адрес знаете?

Я замираю, нож в руке съезжает, разрезая кожу на пальце. Мля….

— Знаю, — бурчу я, наматывая тут же кусок бумажного полотенца на рану.

Кошки уже скребут в груди. Слишком быстро. Слишком оперативно.

— Отлично. Не опаздывайте. Девочку возьмите с собой. — Гудки.

Смотрю на Вику, которая задумчиво размазывает кашу по тарелке. Тревога сжимает рёбра стальными тисками. Это не «беседа». Это попахивает очередным витком проблем. Мое чутье не ошибается практически никогда.

— Викусь, доедай. Поехали в одно место, — пытаюсь говорить бодро и с улыбкой. Она кивает, но глаза ее печальны, будто она тоже чует неладное или просто скучает по Гуле.

В опеку приходим вовремя. Серое здание, обшарпанные стены, запах пыли и старых бумаг. Вика крепко держит меня за руку, Потапыча — во второй, я тащу ее рюкзак с соком и печеньем.

В кабинете женщина лет сорока. Тугой пучок, взгляд как рентген сканирует нашу компашку.

Ну и что…? Хвостик кривой заплел? Я учусь! Одета чисто и опрятно!

— Михаил Сергеевич, присаживайтесь, — говорит она, указывая на стул. — Мы должны обсудить будущее Виктории.

Сажусь. Вика тут же лезет на колени, ее маленькие пальчики вцепились в мою куртку.

— Какое еще будущее? — сдерживаю голос. — Я ее дядя, забираю к себе.

Она качает головой, листая папку.

— Вы сводный брат ее отца. Это не прямая родственная связь. Пока вы не оформите опеку, Виктория должна быть под присмотром государства.

Кровь приливает к лицу.

— То есть как? Вы ее в детдом заберете? Она сирота, а я ее единственный родственник! — рычу я.

— Успокойтесь, Михаил Сергеевич, — ее голос ледяной. — Это временная мера. Закон есть закон.

Вика вдруг начинает хныкать, слезы наполняют глаза. Она шепчет:

— Ми-иса…

Я прижимаю ее к себе, но в кабинет уже входят двое: женщина в строгом костюме и мужчина с папкой.

— Виктория, пойдём, — говорит женщина, протягивая руку.

Вика вцепляется в меня, как котенок, и кричит:

— Неть! Ми-иса! Гу-уля!

Ее крик — нож в моем сердце. Я вскакиваю, готовый крушить, но тут в дверях появляется Паша. Он хватает меня за плечо, сжимает так, что кости хрустят.

— Миш, не надо, — шепчет он, глядя прямо в глаза. — Начнешь скандалить — Вику тебе не видать. Делай по-умному, оформляй документы. Вовка тебе поможет быстро все собрать. Он как раз сегодня из командировки возвращается. Я ему уже позвонил.

Сжимаю кулаки. Вику уводят. Она плачет, тянет ко мне ручки. Я стою, как оглушенный. Женщина с пучком что-то говорит про «временное размещение» и «оформление в течение месяца», но я не слышу. Внутри все кипит — злость на систему, на Семёна, на себя, что опоздал. И, чёрт возьми, на Гулю, которая сбежала, когда была нужна больше всего.

Паша тащит меня к выходу, пока я не натворил глупостей. На улице вдыхаю холодный воздух. Не помогает.

— Паш, что за хрень? — рычу я. — Они ее забрали!

— Успокойся, брат, — говорит он. — Я помогу с бумагами и Вовка тоже. Но ты должен взять себя в руки. Ради Вики.

Я киваю, но внутри все рвется. Вика плачет где-то там, а я стою и ничего не могу сделать с этой системой, что перемалывает судьбы людей без сожаления!

Я тру лицо, пытаясь собрать остатки мозгов. Справлюсь. Должен. Но в груди пусто, как будто отняли не только Вику, но и что-то еще.

— Все решим, брат, — успокаивает Леха. Голос у него ровный, как будто не моя жизнь вдребезги рассыпалась, а он просто ставки на матч обсуждает. Они, все трое — Леха, Вовка и Пашка — вытащили меня в бар. В наш гребаный любимый спорт-бар. На огромном ТВ-экране, как назло, идет футбол, и, конечно, играет наша команда. Обычно я бы орал до хрипоты, но сейчас… мне ничего не охота.

Чувствую себя, как пацан, которого оттолкнули от самого важного. И мне, черт возьми, хочется только одного: вернуть свою, годами выстраданную, устаканившуюся жизнь. Но внутри, где-то в подкорке, сидит жесткое, ледяное понимание — это невозможно. Это пиздец. Нужно дальше рвать, решать проблемы, драться за то, что еще осталось.

Опрокидываю стакан одним глотком. Виски. С непривычки горло обжигает резкий, едкий солодовый вкус. Зло закидываю дольку лимона в рот и морщусь от кислятины. Жжет. И это хорошо. Хоть что-то чувствую.

— Я все узнал. Сейчас не обязательно быть женатым для оформления опеки. Усыновления. Но… блядь, Мих, твоя работа рискованная. Ты же сам все понимаешь? — Вовка, еще один наш братан, серьезный, как судья, только вернулся из столицы после успешно выигранного, громкого дела. Адвокат, мать его. Голова. — Я сделаю все, что смогу. Документы, суды — все вытащу. Но вот этотвопрос тебе нужно решить самому. И срочно.

И я знаю, на что он, сука, намекает. Намекает на кабинетную пыль, на тепленькое место в штабе, на то, чтобы бросить все. Но на такое я не пойду. Не для этого я столько лет учился, рисковал своей задницей, вкалывал! И вообще, быть спасателем — я с детства мечтал, бредил, можно так сказать. Это моя ебучая жизнь.

— Ты знаешь мой ответ, Вов. Он не изменится, — смотрю на него серьезно, жестко. И ни капли сомнения.

— Если ты не можешь изменить ситуацию, то нужно поменять свое отношение к ней. Или… найти того, кто поможет тебе ее обойти, — задумчиво, философски изрекает Леха, отпивая пиво.

И тут, словно по его заказу, ситуация сама собой нарисовывается на сцене. Катя.

Вышагивает, задрав высокомерно голову, вдоль столов. В ее манере — собирать кучу мужских, жадных взглядов. Ей, как всегда, оборачиваются в след, облапывая сальными глазами каждый сантиметр ее яркой, вызывающей внешности. И раньше… раньше я бы убил, просто за то, что они так смотрят. Но сейчас… Ноль.

— Привет, мальчики, — Катя подплывает к нам, как хищная рыба, и присаживается на диван рядом со мной. Кокетливо поправляет водопад черных волос, которые, конечно, пахнут дорогим салоном, и медленно облизывает губы. Демонстративно.

Раньше я бы, возможно, повелся. Ревность подстегнула бы нас на бурное примирение, безумный трах, дикую страсть. И все… было бы хорошо. До поры до времени. До ее новых капризов, до ее очередного "хочу" и до моей усталости от этого бесконечного цирка.

— Какие люди! Ну, привет, красота! — первым здоровается Пашка. Издевательски, с улыбкой, переводя взгляд с нее на меня. Наслаждается ситуацией, урод.

Сухо, почти не открывая рта, здороваюсь с девушкой и вновь опрокидываю рюмку. Виски. Опять.

— Миша, тебе хватит, — вдруг слышу рядом. Голос тихий, но требовательный. Ее тон. Собственнический. — Ты совсем не умеешь пить. И мне нужно с тобой поговорить. Потому что…

Но я не хочу ее дослушивать. Не хочу ее "потому что". Не хочу ее.

Встаю. Молча. И ухожу в тихий, слабо освещенный коридор между залом и туалетами. Останавливаюсь, закуриваю. И тут же за спиной слышу цоканье ее тонких, дорогих каблуков.

Цепкие, тонкие пальчики проходятся по спине и сквозь тонкую ткань футболки игриво царапают кожу. Проходятся по ребрам и останавливаются у ключиц. Не поворачиваюсь. Пытаюсь понять. Что? Свою реакцию? Свое отсутствие реакции?

— Мишка, ты напряженный такой. Как камень, — шепчет она, прижимаясь вплотную. Она любит, когда я вот такой. Потому что по привычке она воспринимает это, как ревность. Как возбуждение. Думает, что вот прям сейчас я в порыве затащу ее за угол, в подсобку… и…

Но я понимаю, что мне фиолетово. Полностью.

Она уже передо мной. Красивая, яркая. Пробегается пальцами по шее, обнимает. И тянется лицом к моему. Сладкий, приторный цветочный аромат ее духов тут же проникает в ноздри. Он очень мне знаком и раньше даже нравился. Мне в ней нравилось все. Она красивая, видная девушка. Не нуждается во внимании. У нее его предостаточно.

—... я помогу тебе расслабиться. Мы все исправим, дорогой. Ну, погорячился ты, и что? — тыкается в мой рот своими алыми, блестящими губами.

Я же пытаюсь охмелевшим мозгом понять, что, блять, происходит. И не тут. Не между нами. А со мной.

И понимаю, когда руки Кати проникают под футболку с жадностью и страстью, царапая меня. Перемещаются на пояс джинс и спускаются дальше. А потом ее губы замирают. И руки тоже.

Потому что в штанах у меня… ничего.

Вот так, блядь. Все спит. Наглухо.

— Ничего, я все исправлю, — ее голос звучит чуть сдавленно, но она пытается взять ситуацию под контроль. Пытается.

И я ее останавливаю. Хватаю ее запястья.

— Кать, не нужно, — говорю тихо, но жестко. — Ты все видишь и понимаешь. Ты же не дурочка, Кать. Не пытайся.

Она сверкает глазами. Обида, злость, унижение — все смешалось в этом взгляде.

— Все, Кать. Это конец. Иди.

Разворачиваюсь. Выдыхаю. И ухожу к мужикам. Они, поняв все без лишних слов, молча наливают мне еще. И еще. Но меру я знаю. И ребята не настаивают. Они просто хотели меня немного отвлечь. Спасибо им за это.

Расходимся по домам. Благо, бар недалеко от меня. Пока я иду по прохладному, почти пустому полуночному городу, я просто дышу. Не хочу ни о чем думать сейчас. Все завтра. На свежую голову. Утром к Вике. Она одна там и плачет точно. И я ничего пока что сделать не могу, кроме как быстро, максимально быстро, собрать кучу бумаг. Попросить начальника помочь с документами с работы. Должен же я ей хоть что-то обеспечить.

— Отстаньте! Нет у меня ничего!

Во тьме, недалеко от моего подъезда, слышу очень знакомый, низкий женский голосок. Только вот он не на своих низких, бархатных частотах. Она кричит?

Ускоряю шаг. Слышу какую-то возню и звук заведенного мотора. Опять возня. Звучит, как драка.

— Ты, клуша, ничего не поняла? Отдала и живи спокойно, — это мужской голос. Грубый. Угрожающий.

— Вы у меня и так все забрали, — хрипит она.

Уже сильно близко я вижу огромный минивэн черного цвета. А рядом… Гуля! Она борется с двумя амбалами, которые пытаются силой затащить ее в авто.

В один прыжок, на инстинктах, хватаю того, что ближе. Лоу-кик. Короткий, хлесткий удар, отправляю его на землю. Второй, сука, засовывает Гулю в машину, но она сопротивляется. Бьет его ногой.

— Девочку оставил! — гаркаю на него. Голос срывается на рык.

Он замирает. Медленно поворачивается. Видит своего подельника на земле. С силой отталкивает Гулю в сторону, так, что она падает, и идет на меня, доставая из-за пояса нож.

— Миша… — хнычет Гуля, пытаясь подняться.

И все. Забрало опущено.

Сердце бьется не просто часто — оно, кажется, пытается пробить мне ребра и выпрыгнуть на холодный асфальт. Нож. Чертовски блестящий, хромированный нож в руке этого ублюдка. На свету фонаря он сверкает, как хищный глаз. Амбал огромный, его тень на асфальте, словно монстр. А Миша… Миша выглядит таким напряженным, но абсолютно собранным. Как натянутая до предела стальная струна, готовая порваться.

Вымогатель с ножом, рычит, как раненый зверь, и кидается на Мишу. Резкий, остервенелый выпад! Лезвие свистит в воздухе всего в паре сантиметров от груди Миши.

Я визжу, но звук застревает в горле, превращаясь в немой, отчаянный хрип. Не могу пошевелиться, как будто меня приклеили к земле, а в венах застыл лед.

Они вдвоем, будто бы начинают свой дикий, безумный танец. Смертельный балет.

Бандит нападает раз за разом, делая выпады в живот, в лицо, пытаясь вспороть Мишу, но Миша — он как призрак. Уворачивается, ныряет, отступает, используя пространство, как щит. Чудом. Каждое движение выверенное, четкое, без лишних движений, как будто он делает это не в первый раз. Он не нападает, он защищается, он ждет. Выискивает тот самый, единственный момент.

Один раз бандит успевает чиркнуть ножом по рукаву его футболки. Тонкая ткань рвется с тихим шшшик…

От ужаса у меня перехватывает дыхание. Миша отпрыгивает, и в его глазах вспыхивает молния — он, наконец, готов.

Адреналин, этот чистый животный страх, наконец-то пробивает меня. Я чувствую жуткую, ноющую боль в коленях и локте. Это я поранилась, когда этот зверь меня оттолкнул. Саднит, жжет, но это неважно.

Что делать? Бежать? Кричать? Звать на помощь? Я в панике! Господи, что же делать-то?! В страхе смотрю на драку, не отрывая взгляда от блеска ножа. Мой спаситель один против двух головорезов! В машине точно больше никого нет?

И тут мой взгляд падает на того, первого. Он шевелится. Ушлепок на асфальте начинает скрести руками, пытаясь подняться. Рычит что-то, он явно приходит в себя. Он видит драку, видит, что его друг проигрывает в этой игре — Миша только что ушел от смертельного удара, присев, и ответил жестким боковым в голову, но бандит даже не пошатнулся. Амбал начинает подниматься, чтобы подойти к Мише сзади.

Нет. Только не это. Удар сзади — это конец.

Мозг отключается. Остается только дикий, звериный инстинкт защиты. Мой спаситель не должен умереть из-за меня.

Превозмогая боль, я поднимаюсь и… нащупываю что-то под рукой. Хватаю с земли палку. Толстую, тяжелую, как раз валялась рядом, брошенная кем-то. Не раздумывая ни секунды, я кидаюсь к поднимающемуся амбалу.

Подбегаю и со всей силы, что есть в моих руках, луплю этой палкой его по спине. Лишь бы палка выдержала.

Раз! Он крякает, пытается повернуться. Я бью еще, под колени, чтобы точно свалить. Два! Три! Я бью его, как будто на кону моя жизнь — и, черт возьми, так и есть!

Мужик валится на землю, как мешок с картошкой. Глухой удар. Он стонет, корчится, но уже не поднимается. Прикладываю его еще раз по ногам. Контрольно.

Я, задыхаясь, поворачиваюсь в сторону Миши. И в этот же момент вижу, как второй, тот, что с ножом, наконец-то совершает ошибку. Замахивается широко, наотмашь. Миша использует это. Резкий, молниеносный рывок вперед, уход с линии атаки, и он бьет. Бьет его в челюсть, жестко, с ноги. Это не просто удар — это, кажется, удар стального молота.

Нож в его руке выпадает. Дзынь! Металлический звон о камень. Миша, не опуская взгляда, бьет ногой по ножу, откидывая его в сторону, в темноту под припаркованный автомобиль. Бандит оседает. Не стонет, не кричит. Просто обмякает, как тряпичная кукла.

Миша стоит над ним, тяжело дыша, но ровно. В его глазах — лед. Он не смотрит на меня, его глаза сканируют темноту, осматривают улицу…

— Миша… — Наконец-то я нахожу голос, хотя он звучит, как всхлип, как скулеж. Я чувствую, что сейчас рухну. — Миша, что делать? Ты… ты откуда тут?

Он не отвечает. Он делает шаг ко мне, быстро осматривает меня, проверяя, цела ли я.

И тут хлопает дверца машины… Замираем оба.

— На, держи, — Миша сует мне в руку свой телефон, холодный и тяжелый. — Быстро. Иди в квартиру и набери Пашу. Это номер два в списке контактов. Объясни ситуацию. Пошла! — Его голос — это приказ, жесткий, холодный, который невозможно оспорить.

Я киваю, не в силах вымолвить слово. Цепляюсь за спасительный свет подъезда. Его безопасность. Руки трясутся так, что я еле держу телефон.

Дверь минивэна хлопает..!

Этот звук, черт его дери, как выстрел в тишине. Громче, чем все крики и удары, что были до этого. И он мгновенно отрезвляет.

— Гуля, иди! — рычит Миша. толкает меня в сторону двери.

Я замираю на секунду. А потом ноги несут меня в спасительную темноту подъезда, а мозг орет: Там третий!

Миша один. Они там трое — два амбала, которые сейчас уже на ногах, и тот, кто вышел из машины. Господи, откуда он взялся этот третий? Черт, черт, черт!

Я влетаю в темный, вонючий подъезд, прислоняюсь к холодной стене и судорожно хватаюсь за телефон, который Миша сунул мне в руку. Он горячий от его ладони, но мне кажется, что я держу кусок льда.

Снаружи слышится глухой, тяжелый удар. Звук, от которого сжимается живот. Миша…

Мне нужно звонить. Сейчас же.

Дрожащими руками пытаюсь разблокировать экран. Пальцы мокрые, скользят. Наконец, экран загорается. Я вижу его лицо на заставке — серьезный, с упрямым взглядом, в форме, совсем не такой, каким я его видела и знаю. И понимаю, почему он такой. Почему он не может уйти из своей опасной работы.

Я ищу контакт. «Паша». Миша сказал: «Номер два в списке». Я веду пальцем, срываюсь, промахиваюсь. Смахнула не туда! Гадские, проклятые руки! Я ругаю себя за беспомощность.

Снова. Фокусируюсь. Вот. «Паша». Тыкаю на контакт, чувствуя, как ногти царапают стекло.

Гудки.

Длинные, тягучие, убийственные гудки. Каждый из них — это секунда, которую Миша тратит на то, чтобы отбиваться от трех зверей. Я слышу, как снаружи кто-то орет. Это не Миша. Это голос, полный злобы. Бандит.

Подними. Ну же, Паша. Прошу, подними!

Гудок. Гудок. Гудок.

Я прикусываю губу до боли, пытаясь не закричать. Внутри начинается истерика, и я физически борюсь с ней, сжимая челюсти. Не могу. Не могу сейчас потерять голову.

Что делать?!

Соседи? Да тут одни бабулечки живут! Они лягут под свои кровати от страха, а потом еще и меня обвинят, что я устроила тут притон и разборки! А если позвонить в полицию? 112? Пока они приедут, пока разберутся, Миша будет лежать там, на асфальте. Он будет...

Я представляю, как нож входит в него. Как его кровь растекается по холодному асфальту, а я стою тут, в безопасности, как трусливая овца.

Вся боль от разбитых коленей, от локтя, от унижения, которое я пережила полчаса назад, собирается в один, невыносимый комок ярости и отчаяния. Бежать туда? Я? Чем я помогу? Палкой, которой я одного уже приложила? Против трех? Против ножа? Я буду только обузой!

И тут, в самый пик моей паники, в самый момент, когда я собираюсь бросить телефон и выскочить обратно, чтобы хотя бы кричать и отвлекать их, телефон оживает.

КЛИК.

— Алло? — немного раздраженный мужской голос. Паша.

Я пытаюсь что-то сказать, но изо рта вырывается только неконтролируемый, высокий, отвратительный всхлип. Я плачу. Горло сжимается, легкие не слушаются.

— Эй! Кто это? Чего ты ревешь? Вы кто? — Паша, кажется, окончательно просыпается.

— П-п-паша… это Гуля… это я… — Мои слова — это просто невнятное, дрожащее бормотание. Он ни хрена не понимает. Я слышу его напряженный выдох.

Сквозь слезы я вижу свет из-под дверного косяка квартиры, что на первом этаже. Тишина. Я закрываю глаза. Надо. Надо собраться. Ради Миши.

Я вдыхаю ледяной воздух подъезда, заставляю себя. Раз. Два.

— Паша! Слушай меня! — Я выдавливаю из себя слова, каждое — как тяжелый камень. — Это Гуля. Миша… Миша на улице. Возле нашего подъезда. Он дерется! Их трое! Он с-сказал набрать тебя. Он там… один.

Я слышу тишину на том конце. Секунда. Две. Я думаю, он сейчас бросит трубку, подумает, что я сумасшедшая.

— Дерется? Нож? — Его голос моментально меняется. Ушла вся сонливость. Теперь это резкий, хищный голос.

— Был… был нож… он… — Я снова начинаю захлебываться.

— Я понял, — Паша обрывает меня. Жестко. Четко. Как Миша. — Я понял. Не вешай трубку. Сейчас буду. Пять минут. Я рядом живу.

Я не успеваю ответить. Паша, видимо, уже сорвался с места.

— Я… не повешу… — шепчу я в трубку.

Теперь я прислушиваюсь. Снаружи слышно тяжелое сопение, возня, приглушенные удары. Три человека. Трое. Я стою, прижавшись к стене, с телефоном у уха, и чувствую, как сквозь тонкие стены подъезда до меня доходит вибрация от ударов. Я — свидетель чужой драки. За мою жизнь.

Опять за мою никудышную жизнь! Как меня это достало, как я устала бежать и прятаться! Как устала, что близкие мне люди от меня страдают! Господи, когда же это кончится?

Стою и жду. Жду, пока пять минут не превратятся в вечность. И молюсь, чтобы Миша выдержал. А Паша успел.

Я не знаю, сколько времени прошло с тех пор, как я услышала Пашино “сейчас буду” и запаниковала еще сильнее, потому что счет на миллисекунды. Минута? Десять? Вечность. Мне кажется, я успела умереть сто раз, задохнуться от страха, а потом воскреснуть, чтобы снова умереть.

Сползаю по шершавой стене подъезда вниз, обдирая кожу на локтях. Плевать. На все. Саднящие колени, локти… шишку на голове — да на все! Телефон все еще прижат к уху, где давно нет гудков и только тишина. Он выскальзывает из непослушных пальцев… падает… Но у меня тотальное оцепенение.

Я куплю ему потом новый, обязательно! Только пусть с ним все будет хорошо! Умоляю!!!

Я зажмуриваюсь изо всех сил, будто эта темнота за веками может защитить меня от звуков снаружи. От непонятно чьих стонов. От тяжелых, глухих ударов. И вдруг резкий стук о дверь. О Господи!..

Я не могу это слушать! Не могу!..

Потом, не выдержав, зажимаю ладонями уши, но звуки проникают сквозь плоть и кожу прямо в мозг.

Начинаю считать. Не цифры. Считалку. Ту, что дед мне в детстве рассказывал, и которая засела в памяти навсегда, как спасательный круг.

«За высокими горами…» — шепчу я, раскачиваясь на полу. — «Стоит Мишка с пирогами…»

Я повторяю ее раз за разом, как мантру, как заклинание. Стучат зубы. Мое тело трясется, не от холода, а от нервного истощения. «Здравствуй, Мишенька-дружок, сколько стоит пирожок?..»

Кажется, я добралась до конца считалки в десятый раз, когда чувствую чужое прикосновение.

Резкое, сильное. Меня подхватывают.

Я издаю писк, тонкий, высокий, что есть сил. Открываю глаза. Перед ними все плывет, мушки, черные точки. Мне страшно. Дико страшно. Вдруг это ОНИ? Третий, четвертый, который пришел меня добить?

— Тише, Гуль. Тише, это я.

Знакомый голос. Низкий. Родной. Я приглядываюсь, отчаянно пытаясь проморгать всю муть перед глазами. И вижу.

Мишка.

Он стоит надо мной, тяжело дышит, но на губах — кривая, усталая усмешка. Футболка порвана. Лицо в саже или земле, но глаза… Глаза целые, живые.

— Какой «Мишенька-дружок»? Гуль. Ты чего?

Я тут же забываю про боль, про страх. Я просто вижу его. И реву. Плачу в голос, не сдерживаясь.

— Мишка! Мишка… — Я тянусь к нему, хватаю за рукав, боюсь, что он растворится. — Ты целый? Целый?! Где что?

— Всё нормально, Гуль. Отделались малой кровью.

— А Они? — Я оглядываюсь на дверь, ожидая, что сейчас влетят, как фурии.

— Пошли домой. Все там. Ты тут всех соседей перебудила своим визгом.

Смотрю на свои ноги. Они меня слабо слушаются, будто чужие. Миша поднимает меня как тряпичную куклу, ставит, прижимая к себе, поддерживая. Он почти не касается ран, но я чувствую его силу. Его тепло.

Еле переставляю ногами, будто на них надеты чугунные кандалы. Не могу идти.

— Давай понесу, — он наклоняется, хочет подхватить меня на руки.

— Нет! — Я сопротивляюсь, мотаю головой. — Я сама!

Я всю волю, весь оставшийся адреналин собираю в кулак и иду настырно по ступеням. Шаг. Еще шаг. Зубы от нервов стучат. Мне кажется, по всему подъезду эхо разносится не от шагов, а от этого звонкого, нервного стука.

— Черт, ключи посеял… — Миша роется в карманах. Смотрит на меня виновато.

— К-к-ко мне пошли, — говорю я, заикаясь.

Я на автомате достаю свои ключи и открываю дверь в свою квартиру. Скидываю обувь. Миша тоже, привычно. У нас квартиры с одинаковой планировкой. Он жил на другом этаже, но расположение зеркальное. Ему не нужно говорить, где и что находится.

— Ванна.

Он просто говорит это слово, и его тон не терпит возражений. Я стою в прихожей и жду. Жду. Снова жду.

Что происходит? Почему он не выходит? Не говорит ничего? Может, ему там плохо?

Я не выдерживаю. Медленно, как в тумане, подхожу к ванной и осторожно приоткрываю дверь.

Сначала вижу его. Широкую, крепкую, голую спину. Он стоит, наклонившись над раковиной.

А потом вижу алые разводы в белой раковине. Вода окрашивается в красный. Он смывает кровь.

— Мишка… — Я пищу, кидаюсь к нему, но тут же себя останавливаю. Шатаюсь. Глаза щиплет от слез и ужаса. — Миша-а-а…

Гулька кидается ко мне со всех ног. Так резко, что я едва успеваю выпрямиться. И без того дрожит как осиновый лист, как напуганный котенок, а тут… Зачем зашла, блин! Я же специально один ушел. Чтобы не травмировать ее еще больше.

Ее огромные, испуганные глаза становятся еще больше, когда она видит, что творится в раковине. Ну, да. Чуть-чуть поцарапали. Неглубоко. Заживет как на собаке, не впервой! Даже шрамов не будет, так, царапины. Главное, что не лезвием. Успел.

— Миша… — Она подходит ближе. Руки у нее дрожат. Не знает, куда их деть: то тянет их ко мне, чтобы обнять, то прижимает к себе, словно защищаясь.

— Гуля… все хорошо, ну ты что? — Я стараюсь говорить спокойно, уверенно. Поворачиваюсь, чтобы она видела, что я в порядке. — Они не глубокие. Просто царапины.

— Миша, — она повторяет мое имя, и это звучит как трогательный, надрывный плач. Каждое слово — эхо пережитого ею ужаса.

А потом она резко разворачивается к шкафчику. Резкая смена режима. Шуршит там, шубуршит, и достает пузырек перекиси и вату. Все, режим «истерика» выключен. Включен режим «забота».

Она прикладывает вату к порезу на плече. Нежно, осторожно. Дышит мне на кожу. Горячим воздухом.

— Больно? — шепчет она, поднимая на меня огромные глаза. В них все: и страх, и благодарность, и дикое, невысказанное волнение.

— Нет, — я вру, конечно. Жжет, как черт. Но я не могу ей признаться. Она и так на нервах.

— Тут глубоко, — она проводит едва касаясь пальцами по предплечью, там длинная, неаккуратная ссадина. Чуть глубже, чем я думал.

Мне вот куртку жалко. Новая была. Купил месяц назад, кожаная. Но это сейчас неважно.

Между нами повисает пауза. Интимненько, мля. Я стою голый до пояса, с этой прилипшей к коже ваткой. Она стоит, вся скомканная, взъерошенная, с растрепанными волосами и разбитыми коленями, но такая желанная и…

Мля…

И я вижу, как что-то меняется в ее глазах. Что-то, что не имеет отношения ни к драке, ни к ментам, ни к чертовым амбалам.

Я тянусь к ней. И она тянется ко мне.

Гуля нежно проводит дрожащими пальцами по моему лицу, ведет по скуле. Ее прикосновение, как ток. А потом дотрагивается до губ. У нее самой губа прикушена, она вся дрожит. Смотрит мне прямо в глаза, и в ее взгляде столько всего: волнение, неравнодушие, страх, и что-то новое, животное, притягательное.

Она тянется, прикрывает глаза, а я не выдерживаю. Хватаю ее, притягиваю к себе. Талию сжимаю крепко. Так, чтобы она почувствовала меня, мою силу, мое тепло. Мое отчаянное желание.

Наши губы соприкасаются. Это не нежный, осторожный поцелуй. Это столкновение. Я вжимаю ее в себя. Губы мягкие, соленые от слез. Впитываю в себя ее вкус, ее запах духов, что-то чистое, свежее, её.

Это поцелуй изголодавшегося мужика, который наконец-то поймал свою женщину. Я хочу ее всю. Сейчас. Немедленно. Инстинкт. Чистый, гребаный инстинкт. Моя жизнь рассыпалась в прах, и единственное, что сейчас кажется реальным, единственное, что осталось — это эта хрупкая, но упрямая девчонка в моих руках.

Руки сжимают ее талию, я углубляю поцелуй, забывая обо всем. Я хочу вложить в этот поцелуй весь свой страх, всю свою злость, всю эту накопившуюся, дикую нежность. Я хочу, чтобы она почувствовала, как она мне нужна. Не как жертва, которую я спас, а как моя, черт возьми, женщина.

Я отрываюсь от ее губ, чтобы перевести дыхание, но тут же возвращаюсь к ней. Прикусываю ее нижнюю губу. Слишком нетерпеливо. Хоть немного ее потрогаю, чуточку, иначе сдохну прям щас!

Она не отстраняется. Только стонет, тихий, возбужденный звук, который разносится в маленькой ванной. Ее руки, которые держали вату, теперь цепляются за мою шею. Дрожь ее тела передается мне. Я прижимаю ее плотнее, чувствуя, как заводится мой мотор в груди, который, казалось, навсегда вырубился.

Я хочу ее здесь, прямо сейчас, на этом холодном полу, пока еще не приехал Паша, пока мир не вернулся в свои проклятые координаты.

Вот так эгоистично. Скотина я такая!

В какой-то момент, когда поцелуй становится почти невыносимым, Гуля вдруг западает назад. Ноги подкашиваются. Адреналин отступает, оставляя после себя жуткую слабость. Я чувствую, как она обмякает в моих руках.

Я тут же отпускаю ее, но крепко держу, чтобы не дать упасть.

— Тихо-тихо, — отрываюсь от нее, тяжело дыша. Ее глаза — расширенные, влажные, полные желания, смотрят на меня.

Я, недолго думая, подхватываю ее и усаживаю на ближайшую поверхность — стиральную машинку. Холодный пластик.

Гуля сидит, упираясь ладонями в крышку, и смотрит на меня неотрывно. Молчит. Дышит так же прерывисто, как и я. Она вся взъерошенная, красная, но невероятно, дико красивая в этот момент.

Я вижу ее разбитые, грязные колени. И все желания отходят на второй план.

— Попу подними, — приказываю я и она мгновенно слушается.

Она во все глаза смотрит на меня, не понимая, что происходит. Взгляд мечется между моей грудью и моими губами. Я вижу, как ее мозг пытается вернуться в реальность. Мне тоже тяжко, детка…

Я беру вату и пузырек, который она бросила на раковину.

— Коленки тебе будем обрабатывать, — добавляю, стараясь говорить максимально спокойно, чтобы сбить этот дикий накал. — Воин.

Ух ты, божечки. Что происходит?

Мой затуманенный мозг отчаянно пытается сложить мысли в нужный, логический порядок, но они разбежались. В голове не мысли, а каша, густой, горячий туман и куча сумасшедших бабочек. Они летают, как слепые, и тычутся, щекочут меня изнутри, и требуют. Бастуют, буквально.

Еще, еще! Мы хотим поцелуев, хотим прикосновений, хотим ласки!

Губы горят. Кожа горит от его прикосновений — там, где он меня держал, где сжимал мою талию, где целовал, все пылает адским огнем. И мне все равно. Здесь и сейчас. Мне все равно на мои разбитые коленки, на страх, который я испытала за вечер, и на ту кучу «НО», которая должна была бы остановить нас обоих.

Ватный диск, пропитанный шипящей перекисью, аккуратно прикладывается к моей левой коленке. Жжет.

— Больно? — спрашивает Миша. Он замер на месте, глядя внимательно на меня. Его глаза сейчас совсем не ледяные. В них — тревога и что-то глубокое, темное, горячее.

— Нет, — вру.

А мне ведь больно. Больно от перекиси, но еще больнее от того, что он остановился. От этого его «Воин», от его заботы, которая прибила все мои дикие, нереализованные желания к холодным кафельным стенам. И эти чертовы бабочки меня пинают изнутри.

— Тут сильно, — говорит Миша охрипшим голосом, продолжая стирать въевшуюся в раны грязь. Он делает это так осторожно, что я едва чувствую прикосновения.

А потом он вырастает во весь свой исполинский рост. Поднимается, и его голый торс, его сильная спина и плечи заполняют все мое поле зрения. Он наклоняется и аккуратно двигает меня чуть ближе к себе, к краю стиральной машинки.

— Надо снять штаны, — говорит он, и его голос — низкий, бархатный, — сбивает мое дыхание. — Подними попу.

Я во все глаза смотрю на него. Почему-то это звучит не как приказ, а как просьба. Не могу оторвать взгляд от его губ, которые только что меня целовали.

— …там ссадины большие, надо все обработать, — добавляет он спустя секунду, и его слова, кажется, возвращают нас в реальность. В реальность, где у меня разбиты колени, а не что-то другое.

У меня туман перед глазами. Он так близко. Опять. И я, как послушная клуша, поднимаю попу.

Вжик.

Легким движением сильных, загорелых рук моя задница уже голая. Штаны скользят вниз, и я даже не замечаю холодного пластика под собой, потому что кожа пылает… Оказывается, пылает везде.

Миша аккуратно стягивает ткань с моих ног, так нежно и заботливо, обходя раны. Боже… мое бедное сердечко, кажется, еще немного, и получит инфаркт!

Какой же он… Он только что вывернул мне душу наизнанку поцелуем, а теперь, как самый заботливый врач, возится с моими грязными коленями, полностью игнорируя то, что он сейчас стянул с меня одежду. Он контролирует себя.

И как такого я смогу оставить? Ну как? После всего этого?

Опасно! Он не один, ему есть о ком заботиться — я помню разговор, слышанный в баре. Он борется за кого-то. За Вику. А я — просто случайный, напуганный эпизод. И плакать хочется, реветь, как маленькой девочке, что в очередной раз останется без сладкого.

— Ну вот, все готово.

На моих коленях уже белый порошок антисептика, присыпка, чтобы раны подсохли. Я даже не заметила, как он все сделал. Его сильные, теплые руки, которые только что отбивались от бандитов, гладят меня по ногам, мягко, убирая остатки ваты.

И опять между нами вместо воздуха повисает вязкая, горячая жижа. И душно невыносимо. Он близко. Слишком. Его пальцы, его ладонь — огромная, горячая — скользят по моей коже, чуть выше колена. Случайно. Заботясь.

Но я знаю. Мы оба знаем, что это не просто забота. Мы оба чувствуем, как сильно нас тянет друг к другу. Здесь, в этой душной ванной, после пережитого ужаса, инстинкты обострились до предела. Нам нужен этот контакт. Нужна эта откровенность. Это желание, которое с каждой секундой становится все более решенным и неотвратимым.

Я смотрю на его губы. Он смотрит на мою голые ноги, на изгиб талии. Его рука, огромная, горячая, замирает на моем бедре, чуть выше обработанного колена. И я хочу. Я хочу еще поцелуев. Хочу его. Хочу всего горячего, что он готов мне дать.

Но… момент упущен. Он снова сдержался.

А сама я никогда не смогу проявить инициативу. Никогда. Это не в моих правилах, не в моей натуре. Я жду, когда он сделает следующий шаг. Жду, как дурочка.

Поэтому, помявшись на краю машинки, я решаю взять контроль хотя бы над этой ситуацией. Спозаю со стиральной машины — мягко, чтобы не показать, как сильно трясутся мои колени. Хватаю с сушилки халат, который обычно висит на крючке, и закутываюсь в него, словно гусеница. Плотный хлопок не может унять дрожь.

Сердечко отчаянно продолжает стучать. В животе буйство крылатых, которые, кажется, сейчас разорвут меня изнутри. Но…

— Давай…

— Надо поговорить, — произносим мы одновременно.

И да. Наши мысли сходятся. Всегда. От этого становится еще страшнее. Нам нужно обсудить не только драку, но и то, что только что произошло в этой ванной.

— Пошли на кухню, — предлагаю я.

Протискиваюсь рядом с его торсом. Рядом с его кубиками… да, точно не льда, а раскаленной стали. Стараюсь идти максимально ровно, хотя внутри шатает, будто я пьяная. Пьяная от адреналина, от страха и от его запаха, который, кажется, навсегда въелся в стены моей маленькой ванной.

Я иду на кухню. Впереди маячит свет. Спасительная реальность, где можно налить чай и поговорить. Только не о том, что между нами.

Гулька суетится на кухне. Я стою у дверного косяка, наблюдаю за ней. Плечи съежились. Она натянула на себя какой-то мятый халат, будто это броня, но броня эта ни хрена не спасает. Я все успел рассмотреть и мне чертовски все понравилось. Я хочу еще и еще и… много всяких пошленьких картинок в моей голове… но… Я вижу, как трясутся ее руки, пока она пытается налить себе воды. Оставим пошлое на потом. Что ж… терпи, мужик.

Звон стекла.

Чашка. Разлетелась на сотню мелких осколков по кафельному полу. Звук такой противный и громкий. Как будто еще один кусок моей жизни бьется.

Так… Хватит. Я не выдерживаю. Не выдерживаю этого напряжения, этой тихой, немой истерики, этого страха, который она пытается спрятать за суетой.

Отслоняюсь от косяка и, сделав пару шагов, оказываюсь рядом. Хватаю ее за плечи и разворачиваю к себе. Лицо опущено. Она часто и рвано дышит. Пальцы поддеваю под ее острый, тонкий подбородок и поднимаю ее голову.

Вижу хрустальные капли. Слёзы.

Не говоря ни слова, подхватываю ее на руки и выношу нахрен отсюда, из этой гребаной кухни, где она сейчас окончательно себя доконает.

Она что-то там мне мяукает в подмышку, но я не слушаю.

Женщина должна слушаться мужчину, когда мужчина спасает ее от самой себя.

Ногой открываю дверь зала. Тут точно диван. Я сажусь сам и с рук девушку не спускаю. Она дергается, пытается вырваться, но я только сильнее ее к себе прижимаю, буквально в себя вжимаю. Чувствую, как мое тело, наконец, начинает успокаиваться от этого контакта.

— Не рыпайся, хватит, — говорю ей низко, требовательно, чтобы поняла мой настрой, почувствовала его.

Она что-то пыхтит в ответ.

— Все, что ты сейчас скажешь — это херня, поняла? Я не буду слушать твоих истерик. Я не спрашиваю, что за уроды тебя хотели упаковать в машину. Я нихрена вообще не спрашиваю. Но… ты как взрослая девочка должна понять, что терпение у меня не железное.

Всхлип в ответ. Но она перестает в моих руках ворочаться. Замирает. Я просто жду, когда она сама решится мне все рассказать. Я знаю этот тип женщин. Она из тех, на кого нельзя давить, иначе ответа не будет, закроется еще сильнее и выставит свои ежиные колючки.

Я знаю, как сделать так, чтобы эти колючки скрылись. Но… я хочу, чтобы она их сама убрала и наконец-таки доверилась.

В конце-то концов, меня что, зря резали на улице?

А еще, скоро приедет Паха. И он тоже не будет милым и корректным. Там заварушка пипец серьезная. А Гулю еще нужно подготовить к этому разговору.

А еще… мне пиздец как сейчас хочется не разговоры вести. А использовать то, что у меня в штанах, в его прямом назначении. Желание, которое я насильно подавил в ванной, теперь возвращается с утроенной силой.

И у меня опять встает. Что ерзать без дела у меня на коленях?

— Я тебя не просила меня спасать, — доносится до меня глухо, в мою грудь бурчит и опять не поднимает глаз.

Чего?! Что эта женщина несет? Я чуть не умер, чтобы ее спасти. Ну ладно… точно бы не умер, но… ей-то этого точно знать не нужно. Иначе для чего я там старался?

— Я бы сама… как-то справилась.

— Как же? — спрашиваю с издевкой.

Но она ее не замечает. Настырная женщина. На своей волне…

— Убежала бы! Или… или…

— Да-да. Звала бы на помощь, ждала бы прохожих или машину полиции, — я киваю. И чувствую, как она вновь начинает ерзать в моих руках. Вырваться пытается, встать. Нашла время.

— Цыц, женщина! Мое терпение не резиновое! — Я сжимаю ее бедра.

— И что же? Так иди тогда. Иди домой! Я сама со всем справлюсь, — она наконец поднимает на меня суровый взгляд.

Смотрю на нее. Вижу, как в злости шевелятся ее пухлые губы. Это последнее, что я могу выдержать. Ее упрямство. Ее отрицание моей помощи. Ее отказ. Ягодицы, которые я сейчас сжимаю… не утерпел.

И все. Триндец.

Я впиваюсь в ее губы. Жестко. Без предупреждения. Крыша сорвана. И стоп-слова нет.

Ну и все, крыша сорвана. И стоп-слова нет.

Гулька сначала пытается сопротивляться, но это длится всего мгновение. Она тут же жмется ко мне как напуганный, но ласковый котенок. Я отвечаю ей диким, собственническим желанием брать и владеть. Здесь и сейчас. Я вдавливаю ее в себя, прижимая к себе, чтобы она почувствовала каждый контур моего тела, мое напряжение, мой голод.

Языком раздвигаю ее мягкие губы и врываюсь в рот. Она манкая. Она ладная. Она красивая, пиздец какая красивая. И это осознание срывает мою крышу с последнего гвоздя. Никаких преград.

И даже если сейчас начнется землетрясение, цунами или хрен пойми что, ничто не заставит меня от нее оторваться. Отклеиться. Я прижимаю ее еще сильнее к себе. Ближе. Ближе!

— Миша, Миша… — шепчет она мне прямо в губы, задыхаясь. Этот шепот, полный желания и покорности, как бензин в огонь.

Ее руки блуждают по моему торсу. Сначала нерешительно, а потом увереннее. Ноготками сквозь тонкую ткань футболки ведет, как кошка. Царапает. Это сводит меня с ума. Она задирает ее край, а меня не стоит упрашивать.

Я отстраняюсь неохотно, но только для того, чтобы скинуть с себя лишнюю преграду. Футболка летит куда-то в темноту комнаты.

Ее теплые пальчики сразу же гуляют по голой коже, касаются пресса, царапают грудь. Она исследует меня, и это чертовски приятно. Она не боится. Ее дрожь сменилась горячкой.

Я тоже хочу трогать. Хочу трогать ее всю.

Мои губы спускаются с ее рта к шее. Я целую ее ключицы, прохожу языком по нежной коже. Она откидывает голову, давая мне полный доступ.

Я хватаюсь за полы халата и одним движением распахиваю его. Он спадает с ее плеч, оставаясь комом на диване. Под ним на ней только простой хлопковый комплект: бюстгальтер и трусики. Никакого кружева, только чистая, влажная от жара кожа. Это сводит меня с ума.

Я опускаю голову ниже, вдыхаю запах ее тела. Нахожу нежную ямку между ключиц и оставляю там горячий, влажный поцелуй. Ее тело выгибается в моих руках, она стонет страстно.

Моя рука скользит вверх, находит застежку лифчика. Я не церемонюсь. Щелчок. Я сдираю его с ее груди. Теперь она полностью обнажена сверху. Мои глаза прикованы к ней. К ее груди, которая тяжело вздымается от частого дыхания. К ее соскам, которые твердеют прямо на глазах.

Я целую Гулю в плечо, в изгиб шеи. А потом опускаюсь ниже. Губами. Языком. Я прокладываю огненный путь к ее груди. Каждое прикосновение медленное, тягучее, полное обещаний. Я беру ее сосок в рот, нежно прикусываю и слышу ее стон. Тихий, но нетерпеливый стон.

Она сжимает мои волосы, притягивая меня сильнее.

— Миша… я, я, нет… — шепчет она, но ее слова — это ложь. Ее тело просит продолжения.

Моя рука скользит ниже. По животу. По внутренней стороне бедра. Я чувствую ее горячую, гладкую кожу. Я глажу ее, дразню, исследую. Мои пальцы добираются до тонкой, хлопковой ткани трусиков. Влажно. Горячо.

Я приподнимаю ее бедра. Целую ее живот. Горячий поцелуй над краем ее белья.

— Я хочу тебя, Гуля. Хочу сейчас, — рычу я ей в кожу.

Она отвечает, не в силах говорить, только подталкивая меня вперед. Мои пальцы цепляют нежную ткань ее белья. Я смотрю в ее глаза, полные ответного желания. Разрываю дистанцию. Снимаю последнюю лишнюю преграду — трусики в сторону. И возвращаюсь к ней.

Трусики отброшены. Я смотрю на нее, на ее обнаженное, выгнутое тело, и мой мозг отключается. Остается только животное, остервенелое желание. Я опускаю голову.

Теперь нет ничего. Только ее влажный, дрожащий, горячий эпицентр. Ее аромат — чистый, возбуждающий, сводящий с ума. Я не думаю. Я действую. Мои губы, мой язык — это единственное, что сейчас имеет значение. Я целую ее там, проникаю, исследую, беру ее без остатка.

Она кричит. Дикий, нечеловеческий стон, который вырывается из груди. Кричит мое имя — «Миша! Миша-а-а!» — захлебываясь в звуке, в страсти, в шоке. Я даю ей то, что она просит. Утоляю этот дикий, неконтролируемый голод, который стресс и страх зажгли в ней. В нас. Я — ее спасение. Ее отдушина. Ее грех.

Я хочу, чтобы она была на грани. На самом краю пропасти. Чтобы забыла обо всем. Чтобы помнила только меня. Только мое прикосновение. Только этот вкус.

Ее пальцы цепляются за мои плечи, сжимают кожу, оставляя глубокие, горячие следы. Ее тело бьется в моих руках, как птица, попавшая в капкан, — дико, отчаянно. Дыхание сбивается в короткий, рваный вой.

Еще секунда. Еще один толчок языком.

И она взрывается. Ее тело выгибается в последней, неистовой судорогой. Она уже на пике.

— Миша! — Ее крик рвется из груди.

Ее тело все еще дрожит в моих руках, волны оргазма прокатываются по ней, заставляя мышцы сокращаться в сладкой агонии. Я поднимаю голову, смотрю на нее — на ее раскрасневшееся лицо, на приоткрытые, влажные губы, из которых вырывается тяжелое, рваное дыхание.

Глаза полны тумана, словно она видела космос, но в них горит то же дикое, неутолимое желание, что и во мне. Она не отталкивает, не просит остановиться. Наоборот, ее руки тянутся ко мне, пальцы впиваются в мои плечи, притягивая ближе, как якорь в шторме.

— Гуля... — шепчу я хрипло, голос мой как низкое, утробное рычание. Мой член уже твердый, как камень, пульсирует от нетерпения, натягивая ткань брюк и причиняя ебейший дискомфорт.

Я чувствую, как он давит, требуя свободы, требуя ее. Она видит это. Ее взгляд скользит вниз, оценивая, и в ее глазах вспыхивает голод, чистый, животный. Она кивает, еле заметно, но это все, что мне нужно. Обоюдное. Полное. Ее желание — мое разрешение.

Я расстегиваю брюки одним молниеносным, грубым движением. Трясет от нетерпения… Стягиваю их вниз вместе с боксерами. Мой член выскакивает, тяжелый, набухший, головка блестящая от предэякулята.

Гуля смотрит на него, ее грудь вздымается чаще, соски все еще твердые, розовые, торчащие от возбуждения. Она протягивает руку, обхватывает его пальцами, теплыми, немного дрожащими, но уверенными. Сжимает слегка, проводит по всей длине, от основания до кончика, и я рычу от удовольствия, толкаясь в ее ладонь, показывая, как сильно я этого хочу.

— Хочу тебя, Миша, — шепчет она, ее голос надломленный, полный мольбы и нетерпения. Это слова женщины, которая жаждет меня так же, как я ее.

Вай, девочка моя… как же сладко ты мурчишь в нетерпении.

Я не заставляю ждать.

Беру ее лицо в ладони, целую глубоко, жадно, прижимаюсь к ней всем телом. Ее горячая, обнаженная грудь трется о мою кожу, соски скользят по моей груди, вызывая волну мурашек. Мои губы находят ее рот в жадном, собственническом поцелуе, языки сплетаются, пока я устраиваюсь между ее бедер.

Ее влагалище все еще влажное от оргазма, горячее, пульсирующее. Я чувствую ее тепло на головке члена, когда трусь о вход, дразня клитор — маленький, набухший бугорок, который заставляет ее вздрогнуть и застонать в мой рот, заглушая ее звук.

Она раздвигает ноги шире, призывно, и я вхожу в нее одним мощным, резким толчком. Глубоко. До упора. Ее плоть обхватывает меня тесно, мокро, как бархатная перчатка, сжимая член в ритме ее сердцебиения. Я стону от этого ощущения, от того, как она сжимается вокруг меня, принимает целиком. Клитор трется о мою кожу при каждом движении, и она выгибается, прижимаясь ближе, требуя большего трения.

Я начинаю двигаться, медленно сначала, чтобы почувствовать каждый сантиметр. Выхожу почти полностью, до самого края, оставляя только головку внутри, а потом снова врываюсь, заполняя ее, беря ее.

Ее соски трутся о мою грудь с каждым толчком, твердые, чувствительные, и я наклоняюсь, чтобы взять один в рот, пососать, прикусить зубами. Она кричит от удовольствия, ногти впиваются в мою спину, оставляя красные полосы… киса моя.

— Быстрее, Миша... пожалуйста... — просит, ее бедра поднимаются навстречу мне, задавая сумасшедший, животный ритм. Я ускоряюсь, толчки становятся жестче, глубже, сильнее.

Мой член скользит в нее, чувствуя каждую складку, каждое сокращение. Клитор набухает еще больше под моим давлением, и я знаю, что она близко снова. Грудь подпрыгивает в такт, соски касаются меня, разжигая огонь.

Мы двигаемся в унисон, потные, липкие, потерянные в этом вихре страсти, забыв обо всем на свете.

Мышцы ее ритмично сокращаются вокруг моего члена, моля о большем, и я даю… вбиваюсь в нее с такой силой, что диван скрипит под нами, протестуя.

Гуля сладко стонет мое имя, ее клитор дергается под моим натиском, посылая вспышки удовольствия через ее тело. Я чувствую, как подкатывает мой оргазм, член набухает внутри, готовый взорваться.

— Кончи со мной, Гуля, — рычу я, ускоряясь до предела. Ее тело отвечает, влагалище пульсирует, сжимая меня в собственном оргазме. Все… полетели.

Гулька кричит, выгибаясь, неконтролируемо бьется в конвульсии. И я кончаю следом, изливаясь в нее горячим, обжигающим потоком, заполняя ее целиком, пока мы оба не обмякаем, задыхаясь в объятиях друг друга.

Я лежу на ней, тяжелый, потный, не в силах сдвинуться. Она моя. Я ее взял. И в этот момент, когда мир, наконец, замер в послеоргазменной тишине, раздается звонок в дверь. Громкий, настойчивый, тревожный звонок.

Паша. Черт бы его побрал.

Нас прерывает громкий, наглый, совершенно неуместный звонок в дверь.

Я лежу под Мишей, вся мокрая, дрожащая, в послеоргазменном тумане, и этот звук вырывает меня из рая.

Паша. О, божечки. Стыд-то какой. Жгучий, обжигающий стыд мгновенно пронзает меня.

Он ведь точно поймет. Он же мент!

Он увидит этот хаос, эти сброшенные тряпки, мое красное, зацелованное лицо. Поймет, что тут только что было. Буквально пять минут назад.

Миша, как всегда, чувствует мое состояние даже без слов. Он тяжело дышит, но его тело уже возвращается к реальности. Он приподнимается, глядя мне прямо в глаза.

— Не суетись. Не вздумай истерить, — хрипло и негромко произносит он. Целует меня коротко в лоб. — То, что было между нами, только наше. И Пашу это никак не касается. Мы взрослые люди.

Он быстро и четко, стягивает одеяло с дивана, прикрывая нас обоих.

— Приводи себя в порядок. Быстренько. Я сейчас вернусь, мы пойдем в мою квартиру.

Миша встает, мгновенно натягивает брюки. И, наклонившись, крепко, коротко целует меня в губы, так, словно ставит печать. И уходит, чтобы открыть Паше.

Я тут же вскакиваю. Ноги слабо меня держат. Хватаю свой халат, трусики, бюстгальтер и бегу в ванную.

Смотрю на себя в зеркало. Господи.

На мне красным цветом написано, что я сейчас… буквально пять минут назад… сексом занималась!

Щеки пылают, губы припухшие, глаза блестят, как у лихорадочной. Стыдоба-то какая! Падшая женщина! И как я теперь буду смотреть Паше в глаза?

Но времени думать дальше нет. Я распускаю волосы, чтобы хоть как-то скрыть этот жар, и заплетаю их в одну тугую косу.

Снимаю с себя все, включая грязный халат. Переодеваюсь в первое чистое, что попадается под руку: спортивный костюм. Одежда, в которой я чувствую себя уверенно.

И жду. Жду Мишу, прислушиваясь к голосам за дверью. Их приглушенный разговор. А сама вспоминаю то, что было здесь. Вспоминаю его губы, его тело.

И думаю… думаю над тем, что мне говорить, когда мы зайдем в его квартиру.

Проходит десять минут. Миша заходит. Уже в другой, чистой футболке. Взгляд его наполнен нежностью. Он берет меня за руку.

— Пошли.

Мы заходим в его квартиру, там сидит Пашка. Огромный, напряженный, с телефоном в руке.

Он смотрит на меня. Пытается скрыть ухмылку, но его взгляд красноречив: «Что тут у вас было?»

Паша начинает задавать логические вопросы. Сразу. В лоб.

— Так, Гуля. Давайте по порядку. Вы их знаете? Что они хотели? Где вы были до этого? Вы уверены, что никто за вами не следил до бара? И главное: что у них было на вас?

Я смотрю на Мишу. Он стоит как скала, прислонившись к стене, давая мне говорить.

Мне очень хочется быть честной, но я не могу выдать им всей правды.

— Это плохие люди. Я их знаю. Они давно меня искали и преследовали. Они хотели… забрать кое-что. То, что я им не отдала, — говорю я сухо, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Паша, как и положено представителю правопорядка, начинает нажимать:

— Что именно хотели? Документы? Деньги? Товар? Не юлите, Гуля. На вас напали двое с ножом. Я могу это оформить как покушение на…

— Достаточно, — обрывает его Миша. Резко. Непоколебимо. — Хватит. На сегодня все. Утро вечера мудренее. Утром созвонимся, поговорим. Мы сейчас с Гулей никуда не идем.

Паша кивает. Он понимает. Уходит, бросая мне напоследок прощальный, оценивающий взгляд.

Когда дверь за ним захлопывается, я разворачиваюсь к Мише. Теперь нет ни Паши, ни звонка, ни бандитов. Только мы.

Я решаюсь ему все рассказать. Выложить всю правду. Но перед этим меня вдруг ошарашивает мысль, которая, похоже, вытеснилась сексом и страхом.

— Миша, а где… — Я замолкаю, не веря, что забыла об этом. — А где Вика?

Он вздыхает. Тяжело. Подходит ко мне, берет мои руки в свои.

— Вику забрала опека, Гуль. Пока мы тут разбирались…

Шок. Просто шок.

— Нет! — Я качаю головой. — Нет, нужно ее вернуть! Сейчас же!

— Так вот и вернем, — Миша смотрит на меня серьезно. — Вернем. И сразу все закроем. Сразу, одним махом.

Он берет мое лицо в ладони, его большие пальцы гладят мои щеки. И задает вопрос, от которого у меня подкашиваются колени.

— Замуж пойдешь за меня, Гуля?

Я отталкиваю его руки, делаю шаг назад. Мой голос дрожит, но я говорю твердо:

— Я тебе сейчас про себя расскажу. Расскажу, кто я. Расскажу, почему меня преследуют. И ты меня выгонишь ссаными тряпками из своей квартиры.

Я сижу на его диване, чувствуя, как вся тяжесть последних двух лет, всё это липкое, грязное прошлое, давит мне на грудь. Миша сидит напротив, смотрит, и его взгляд открытый, прямой, немигающий, буквально вытряхивает из меня всю решимость. Но… я уже готова. Сколько можно молчать?!

— Гуля, мне вообще похрен что было у тебя в прошлом, ты понимаешь? — его голос негромкий, но твёрдый, как скала нерушимая. Он даже внешне похож на огромную скалу.

Миша так в мои глаза смотрит, что у меня сердечко екает, бешено бьется, словно птица в клетке.

Он не верит. Он просто не понимает, какого размера айсберг я от него скрываю. Он спасатель, привык вытаскивать людей из-под завалов, из огня. И возможно у него просто этот режим не отключается никогда. А я ходячий, тлеющий мешок с порохом, который сам скоро взорвётся.

— Нет, Миш, — качаю головой.

Губы пересохли, даже язык шершавый. Мне нужно заставить его поверить. Заставить отпустить.

— Послушай меня сейчас, ладно? Не перебивай, сделаем вид, что ты ничего мне не говорил, не предлагал. Ты сейчас всё поймёшь.

Собираюсь с мыслями, пытаюсь найти правильную точку отсчета. Где смелость найти? Мне с ним так хорошо, так спокойно, так нужно мне это тепло, но я знаю: это “хорошо” закончится именно сейчас.

Пару раз вдыхаю и выдыхаю. Фух…

— Это началось чуть больше двух лет назад. Ты же помнишь, что меня растил и воспитывал дедушка, — начинаю я, и голос предательски дрожит. Я стараюсь говорить монотонно, чтобы не сорваться на эмоции, которых во мне ой как много. — У него был талант. Он писал картины. У него было множество всяких работ. Но... было три неимоверно ценных. И... одну из них удачно продали на аукционе, был у деда такой друг, что занимался таким бизнесом.

Миша не двигается. Он только немного наклоняет голову, слушая. Он действительно не перебивает.

— Деду очень были нужны деньги, знаешь ли, жизнь художника не сказка, плюс у него была еще я. Родителям я была не нужна. Они жили свою интересную жизнь, но меня в ней не было. Зато у меня был дед, а у него была я.

Судорожно вдыхаю еще раз, чувствуя, как горло сжимается. Воспоминания наваливаются.

— Картина ушла за хорошие деньги. А выставлены были все три. Остальные две он продавать не захотел. Нам вполне хватило бы денег на жизнь, ведь кроме картин дед держал антикварную лавочку... ну, что-то похожее на галерею. Или наоборот. Мы ее называли и так, и так.

Я делаю паузу, собираясь с силами, чтобы дальше ворочать своим непослушным языком.

— Но! За этими картинами к нему стали ходить регулярно. Это были не коллекционеры, Миш. Это были... бандиты. Коллиекционеры просто покупают то, что им хочется, а эти забирают то, что им не продают ни зак какие деньги. Они стали на него давить. Нас несколько раз пытались ограбить. Продавить деда как только можно!

Смотрю на свои руки. На ссадины. На грязный ноготь. Снова вижу тот черный минивэн и нож.

— Даже меня хотели подставить, когда я работала в ночном клубе, да-да, такое тоже было в моей жизни, — усмехаюсь криво, но без веселья. — Я же тоже рисую хорошо. И меня позвали поучаствовать в боди-арте. Тем временем, положив в мою сумочку запрещенку.

Замолкаю. Жду его реакции. Миша хмурится, но опять молчит.

— Дед продал вторую картину. Отдал, чтобы меня вытащить. Чтобы уладить скандал, чтобы меня не посадили. Он спас меня. Он отдал им часть своей души, своего труда, чтобы меня, дуру наивную, спасти от тюрьмы.

Я вздыхаю, и этот вздох, как выдох из лёгких затхлого воздуха, который я держала два года.

— Нет, Миш! Прошу, дай мне всё рассказать! Если я этого не сделаю сейчас, то... я уже не смогу, — умоляю я, увидев, что он, кажется, хочет заговорить. — Знаешь, как тяжело всё это носить в себе? Ни подруг, ни друзей. Хотя... раньше они были. Но кто захочет потом общаться с наркоманкой? Никто....

Закрываю на мгновение глаза, пытаясь отогнать самые страшные образы.

— Дед потом умер, причем при очень странных обстоятельствах, — говорю уже тише, совсем тихо, почти шепотом, как будто боюсь, что стены подслушивают. — Кто меня будет слушать? Правильно — никто. Полиция даже не стала разбираться, сочли смерть естественной. А после его смерти, спустя время, сгорела и галерея.

Открываю глаза. Мой взгляд встречается с его. Он теперь не просто смотрит… он ждет продолжения. А может быть крутит в голове, что…: “Ой, вот сейчас она дорасскажет, доврет, наркоманка проклятая, и я ее выпровожу!”

— Почему? — спрашиваю я сама себя, но тут же отвечаю. — Потому что осталась третья картина. Самая дорогая. Самая ценная. Они думали, что она там. Но ее там не было, и чтобы стереть свои следы, они просто подожгли галерею.

Я делаю глубокий вдох, чтобы произнести самое главное.

— Она у меня. — Я наклоняюсь вперед, понижаю голос до заговорщицкого шепота, как будто говорю самую большую тайну мира, хотя для меня это правда. — Я забрала только её и несколько фотографий из дома. И уехала. Это третий город, в котором я прячусь.

Слезы, которые я так старательно сдерживала, начинают жечь глаза. Я мотаю головой, пытаясь их смахнуть.

— Вот такие у меня проблемы, Миша. А теперь скажи. Они тебе нужны? Тебе своих мало? А?

Я вскакиваю с дивана. Мне кажется, если я останусь сидеть, он меня притянет, обнимет, и я не смогу убежать. А я должна.

— Они ездят за мной. В черных джипах. У них есть люди, которые могут меня найти. Они приехали к тебе, Миша! К твоей квартире! Ты понимаешь, что я — это не просто проблемы, это уголовщина и опасность для жизни? Для тебя. Для Вики!

Стою посреди комнаты, трясусь, как осиновый лист. Слёзы текут, но я не позволяю себе плакать в голос.

— Я не могу быть твоей женой, Миш! Ты должен меня выгнать! Прямо сейчас! И забыть! Потому что если ты меня сейчас не выгонишь, то мы просто оба погибнем, ты понимаешь? А Вика... Вику тогда уже никто не спасет!

Смотрю на него, ищу в его глазах отвращение, страх, злость. Хочу, чтобы он сказал: "Да, ты права, убирайся". Но он молчит. Смотрит на меня этим своим спокойным, сводящим с ума взглядом.

— Выгони меня, Миша! Сделай это! Мне это нужно! И тебе!

Я смахиваю слёзы с лица. Устала. Устала бежать, устала бояться, устала играть роль. Я жду его приговора. Жду, что он спасет себя и Вику, выбрав самое разумное решение. И спасет меня от мучительной надежды на то, что всё может быть хорошо.

Когда я замолкаю, в комнате повисает невыносимо тяжелая и вязкая тишина. Я опять дрожу, и боюсь поднять глаза на Мишу. Потому что, если я увижу разочарование, мне будет нестерпимо больно и горько. Пусть к этим чувствам мое сердце привыкло за всю мою никчемную жизнь, но именно от него… я прочувствую это особо остро и больнюче.

Его пальцы касаются моего лица. Поднимают за подбородок. Я зажмуриваюсь, до мушек перед глазами.

Больно… душе моей. Но… так надо.

— Гуль, скажи мне, на твоем пути встречались вообще нормальные мужики? — тихо спрашивает Миша. — Или только одно мудачье?

Пожимаю плечами, не в силах вымолвить даже звук. Батарейки мои на исходе. Каких мужиков я видела? Дед… Папу не помню. Пару парней в юности — вот и весь мой опыт.

— Чем отличается мудак от нормального, знаешь? — верно истолковав мой молчаливый ответ, он снова задает вопрос.

Опять пожимаю плечами.

— Мудак бы тебя трахнул и выпроводил за дверь, — его взгляд становится жестким, пронизывающим. — Я мудак?

Я открываю глаза. Проваливаюсь в синеву его глубокого, требовательного взгляда тут же.

— Не-е-т.

— Я давал тебе повод так думать?

Отрицательно мотаю головой. За все наше общение у меня ни разу не было таких мыслей. Не считая первого дня, когда я думала, что этот мужик в компании еще одного, Лёшки, плохо обращались с ребенком.

— Так какого черта ты решила, что я, блять, мудак? — цедит он, серьезно сдвинув брови к переносице. — Если я сделал тебе такое предложение, значит, я полностью отдаю себе отчет в том, что предлагаю и кому. Или ты считаешь, что на тебе нет надписи «проблема»? Ты считаешь, что я этого не видел? Да ты каждого шороха шугаешься! Я-то думал, ну, встретился ей мудлон. Может, колотил ее или еще что хуже. А тут…

— Че? — Блымаю глазами, не веря своим ушам. — Меня никто никогда не бил! — возмущаюсь. — Дедушка меня не бил. Да и парней… не было у меня их!

— Или ты решила, что я такой же? — он будто не слышит мои ответы, продолжает свою мысль. — Пусть знакомы мы всего-то ничего, но… Гуля… я умею разбираться в людях. И если я даю слово, то я это делаю осознанно. Я влез уже, и заднюю я включать не намерен. Похуй мне на твои проблемы, поняла?

ЧЕГО?

Я ожидала отвращения, а получаю... это.

—...это фигня, а не проблемы, — продолжает он. — Вот то, что Вика в детском доме одна — это проблема. Но решить быстро я ее смогу только в том случае, если ты будешь со мной рядом, понимаешь? Так что твои эти визги и истерики «выгони меня» оставь на потом. Выгони… — передразнивает меня. Вижу, что он завелся. Что точно злится и раздражен как минимум. — Ты как истеричка это повторяешь. Для чего? Я не глухой.

— Миша, ты не понимаешь, что это за люди, они…

— Мне похуй, кто они, — перебивает, даже не дав договорить. — И не таких обламывали.

— Миша, они очень страшные и…

— Они, сука, меня еще в гневе не видели. Все, женщина, замолчи! Не распекай меня дальше. Я сказал, что будет так, как я решил! Завтра идем подавать заявление в загс. Попрошу, чтобы нас побыстрее расписали.

— А потом к Вике поедем?

— Конечно.

И все… Гора с плеч. Тяжесть спадает. И я… я опять реву. Слезы, которые я так старательно сдерживала, текут уже от облегчения и счастья.

— Че ревешь? — Он вновь заглядывает в мои глаза. Подушечками пальцев аккуратно собирает слезы с щек.

— Не… не знаю… — подвываю ему, утыкаясь лицом в область его подмышки, в теплую, сильную кожу. — Не знаю… — Всхлипываю и заикаюсь. Совсем как девчонка сопливая. Ну зачем я ему такая нужна? Тыща проблем, невзрачная. Он вон какой… а я?

— Тут дихлофос бессилен.

— Чего? — спрашиваю, не понимая, что он имеет в виду.

— Тараканы твои… их не вытравить из головы дихлофосом. Значит… будем их изгонять привычным способом, самым древним.

Опять не понимаю…

— Че?

— Вытрахаю. Жена моя, будущая. — наклоняется и целует меня.

Не спрашивает, не предупреждает. Просто забирает то, что хочет. Губы теплые, уверенные. Вкусные…

Он вжимает меня в себя так крепко, что у меня предательски подгибаются колени. Мир схлопывается до этого поцелуя, до его ладони на моей спине, до жара, который поднимается откуда-то снизу и волной проходит по всему телу.

Мозг правда превращается в желе.

Я не успеваю хоть слова из себя вымолвить. Он лишает меня этого права. Не успеваю включить свои вечные "а вдруг", "а если". Он целует глубоко, настойчиво, будто хочет стереть из меня все сомнения, все страхи, все прошлое. Я цепляюсь за его футболку, пальцы дрожат, сжимаю ткань, боясь упасть, а потом с запозданием понимаю, что уже лежу.

Спина тонет в мягкости дивана. Как я здесь оказалась — не помню. Помню только, что его тело нависо надо мной... Он опирается рукой рядом с моей головой, второй ладонью проводит по щеке, по шее, и от этого касания у меня бегут мурашки, до кончиков пальцев на ногах.

— Гуля… — выдыхает он, почти шепотом, и снова накрывает мои губы.

Футболка вновь на мне исчезает где-то между поцелуями. Я только чувствую, как его пальцы скользят по коже, по ребрам, по животу. Мне опять неловко, я рефлекторно хочу прикрыться, но он перехватывает мои руки, переплетает наши пальцы и прижимает к дивану над моей головой.

— Не прячься, — бурчит, легко цапая меня зубами за нижнюю губу. — Мне смотреть надо. Красивая у меня жена будет, пиздец просто.

От этих слов щеки вспыхивают еще сильнее, чем от его поцелуев. Сердце колотится так, что кажется — он его чувствует. Миша скользит взглядом ниже, и от того, как он смотрит, у меня перехватывает все внутри. И взгляд его такой будто он увидел сокровище и искренне им восхищен.

Его губы спускаются по шее. Ниже. Миша будто намеренно идет медленно, лениво, водит языком по линии ключицы, дразнит, задерживается там, где кожа особенно чувствительна. Его губы находят сосок, и я чувствую, как он мгновенно твердеет, откликаясь на его влажное, требовательное прикосновение. Я выгибаюсь навстречу, не контролируя себя, тихий звук сам вырывается из горла. Миша усмехается:

— Нравится, да?

Я киваю, потому что говорить уже не могу. Горло перехватывает, а внутри все дрожит и сжимается в горячий тугой ком.

Он проводит ладонью по моему боку, вторая опускается к бедру. Одежда слетает с нас какими-то обрывками движений.

Я только и успеваю отметить, насколько ОН горячий, тяжелый. Мой взгляд невольно фиксирует твердый, напряженный член Миши, который обещает невыносимую сладость.

Его грудь прижимается к моей, кожа к коже, и от этого контакта внизу живота сладко сводит. Этот жар, его вес, его запах, его тихое рычание у самого уха: все сплетается в один сплошной огненный клубок, в котором уже невозможно отделить, где он, а где я.

Я на секунду зажмуриваюсь, когда его ладонь оказывается у меня между ног… Пальцы мягко, осторожно скользят между складочек, будто спрашивают: "можно?" Я чувствую, как его палец находит мой чувствительный клитор, легким, почти невесомым касанием. Этого достаточно, чтобы тело пробила волна удовольствия. Я дергаюсь, хватая его за плечи, и сама подаюсь навстречу.

— Миша… — голос срывается.

Его ладонь скользит по моему бедру, а взгляд становится темным и глубоким. Он не ждет разрешения. Он знает, что я уже не могу сказать "нет", и это знание делает его движения еще более уверенными и требовательными.

— Не прячься от меня, — рычит он низко, и этот звук отменяет все сомнения.

Уголок губ дергается в довольной хищной усмешке, и он опускается ниже, оставляя на моей коже дорожку из горячих, требовательных поцелуев. Я теряюсь во времени. Все, что существует: его рот, его руки, настойчивый ритм его прикосновений, волны удовольствия, которые подступают все ближе и ближе, накрывая с головой.

Я стону, уже не контролируя звуки, впиваюсь пальцами в его плечи, в спину. Он только подзадоривается от этого, шепчет мне что-то хриплым низким голосом, от которого внутри еще жарче. Слова почти не разбираю, но чувствую по интонации, что это дико пошлые пошлости.

Когда он наконец входит в меня, твердый член с влажным шлепком заполняет меня до отказа. Я замираю, вцепившись в него, задыхаюсь от нового ощущения — острого и переполняющего. Хотя казалось бы… секс был пару часов назад…

— На меня смотри, — шепчет. — Только на меня.

Я послушно смотрю. В его взгляде нет ни ни доли сожаления, только желание и то странное, глубокое чувство, о котором он сам еще, возможно, не сказал себе вслух. Так не смотрят на "проблему". Так смотрят на женщину, ради которой готовы идти до конца. Мой затуманенный разум выпускает стадо розовых единогоров… не меньше.

Миша двигается медленно, будто настраивается, подстраивается под меня, ловит мои реакции. Каждый раз, когда я чуть громче выдыхаю, он повторяет это движение, пока внутри не распускается жар, похожий на огненный цветок. С каждым толчком я распадаюсь на части, а потом снова собираюсь, уже другой — живой, желанной, нужной.

— Миша… — шепчу ему в шею. — Я… не могу…

— Можешь, — отвечает, чуть ускоряясь. — Со мной ты все можешь.

И я правда могу. В какой-то момент накатывает волной, так резко, что мир исчезает. Наступает мощный оргазм, заставляя меня выгнуться в последнем судорожном стоне. Я цепляюсь за него, словно за единственное, что удерживает на поверхности, и растворяюсь в этом чувстве, в своем крике, в его имени на губах.

Он держит меня крепко, не отпускает ни на секунду, проходит со мной через этот пик, а потом сам рычит глухо, срываясь, утыкается лицом мне в шею, прижимает к себе так, что между нами уже не остается ни малейшего расстояния.

А потом все постепенно стихает. Я лежу под ним, вся горящая и разомленная, но удивительно… легкая внутри. В голове пусто, ни одной навязчивой мысли, ни одной привычной тревоги. Только шум крови в ушах и ощущение его ладони, которая медленно, успокаивающе гладит меня везде где только достает.

— Жена моя, — хрипло произносит он, не поднимая головы.

Сердце срывается в новый безумный скачок.

— Я еще не расписана с тобой, — пытаюсь возмутиться, но получается очень слабо.

— Уже, — бурчит. — Вон печать где поставили, — он легонько хлопает ладонью по моему бедру, где остались следы его семени. — Остальное — формальности.

И почему-то я верю. Впервые за очень долгое время верю мужчине. Ему.

Казенные стены… от них мне моментально становится дурно. Флешбеки. Запах... Его ни с чем не перепутать — так пахнет безысходность, упакованная в строгий распорядок дня. Я иду по коридору рядом с Мишей и чувствую, как каждый шаг дается с трудом, будто я пробираюсь сквозь густой кисель.

Я моментально становлюсь той маленькой девочкой, что так же ждала когда ее кто-то заберет, а они все не приходили и не приходили. Я целыми днями сидела у окна и вглядывалась в каждое лицо, а на улице стояла прислонившись к ограде и ждала, звала.

Нас таких было много. И все ждали, кто-то дожидался, а кто-то… нет.

Миша идет тяжело, чеканя шаг. Лицо — каменная маска. Он не смотрит по сторонам, он здесь по делу. В его руках пакет с какими-то фруктами и игрушкой, я даже не помню, что в магазине покупали! Все в прострации и спешке.

Нас ведут в небольшую комнату для свиданий. Пара колченогих стульев, стол, заваленный какими-то старыми журналами. И дверь в конце.

Когда она открывается и воспитательница вводит Вику, у меня внутри всё просто обрывается.

Моя маленькая жемчужинка. На ней какая-то чужая, застиранная кофта, тонюсенькие лохматые косички, а глаза… Господи, эти глаза. Красные, опухшие от бесконечных слез. Она замирает на пороге, не веря, а потом издает такой звук — среднее между всхлипом и криком, и бросается к нам.

— Миса! Гу-уля! — она влетает в нас, как маленький вихрь.

Я падаю на колени прямо на затоптанный линолеум, подхватываю её, прижимаю к себе. Она вцепляется в мою шею своими тонкими ручонками так, что мне становится трудно дышать. Но мне плевать. Я вдыхаю запах её волос — здесь они пахнут чужим, дешевым мылом, и это осознание обжигает хуже огня.

Миша опускается рядом. Его огромная рука накрывает нас обеих. Он молчит, но я чувствую, как его рука дрожит. Это минутная слабость, которую он тут же гасит.

— Викусь, ну ты чего? — басит он, пытаясь придать голосу уверенности. — Мы здесь. Мы пришли.

Вика не отвечает. Она просто рыдает, уткнувшись мне в плечо. Её тельце сотрясается с такой силой, что кажется, она сейчас просто рассыплется. Она перехватывает руку Миши, тянет его к нам, пытаясь соединить нас в один нерушимый кокон.

— Домой… Миса, домой! — лепечет она сквозь икоту. — Не хочу десь! Тут звые… Тут темно! Гуля, забели!

Я чувствую, как первая горячая слеза скатывается по моей щеке. А за ней вторая. Я не могу это слушать. Я смотрю на Мишу, ища у него защиты от этой боли.

В комнату заходит заведующая. Она начинает что-то говорить своим сухим, скрипучим голосом:

— Михаил Сергеевич, поймите, процедура… мы не можем просто так… документы еще не готовы, проверка условий…

Миша медленно поднимается с колен. Он выпрямляется во весь свой огромный рост, и женщина невольно замолкает, делая шаг назад. В его взгляде сейчас столько льда и свинцовой тяжести, что мне самой становится не по себе.

— Слушайте меня внимательно, — его голос звучит тихо, но этот тон страшнее любого крика. — Через неделю мы забираем Викторию. У вас есть семь дней, чтобы подготовить все ваши бумажки. БОльшего времени я вам не дам.

— Но позвольте… законные сроки… — пытается вставить она.

— Мне плевать на ваши сроки, — отрезает Миша. — Я сделаю больше, чем от меня требуется по закону. Мы подали заявление. Через неделю мы будем официально женаты. Моя работа, мои доходы и мои условия жизни позволяют обеспечить ребенку всё. Если через неделю вы найдете хоть одну причину, чтобы её не отдать — я разнесу это место по кирпичу вместе со всеми вашими министерствами. Вы меня поняли?

Она хлопает глазами, открывает рот, но не находит слов. Миша не просит. Он ставит перед фактом. Он сейчас — та самая скала, о которую разбиваются любые волны системы.

Я снова перевожу взгляд на Вику. Она затихла, услышав его голос, смотрит на него с надеждой, а потом снова вжимается в меня.

— Жемчужинка, — я глажу её по голове, стирая слезы со щек. — Завтра… завтра я снова приду, слышишь? Обязательно. Я буду приходить каждый день. Что тебе принести? Хочешь конфет? Или новую книжку? Игрушку плюшевую? Куклу?

Вика лихорадочно мотает головой. Её пальчики впиваются в мою куртку.

— Нисего… — шепчет она, и её голос ломается. — Нисего не надо, Гуля. Только плиходи. Только плиди за мной…

— Приду, родная. Обязательно приду.

Нас начинают выпроваживать. Время вышло. Воспитательница мягко, но настойчиво пытается отцепить Вику от меня. Малышка начинает кричать. Это страшный крик, который будет сниться мне в кошмарах. Она тянет ручки, её уводят вглубь коридора, а мы остаемся стоять в этой пустой, холодной комнате.

Мы выходим на улицу. Холодный воздух бьет в лицо, но он не приносит облегчения. В ушах всё еще стоит крик Вики.

Я останавливаюсь у ворот, цепляюсь за рукав Мишиной куртки. Меня трясет так, что зубы стучат. Я смотрю на это серое здание, за окнами которого осталась часть моей души.

— Миш… — я поднимаю на него полные слез глаза. — Пожалуйста. Сделай что угодно. Договорись, нажми, подкупи… Я не выдержу неделю. Сделай всё, чтобы нас поженили уже вчера! Я не могу её там оставлять. Она же там… без нас!

Миша притягивает меня к себе, прижимает мою голову к своей груди. Я слышу, как гулко и быстро стучит его сердце.

— Сделаю, Гуль. Всё сделаю, — рычит он мне в макушку. — Пашка уже поднял все связи. Завтра — послезавтра распишут. Обещаю. Школу приемных родителей мы с тобой экстерном пройдем.

Я закрываю глаза, и в темноте вижу лицо Вики. Нам нужно стать семьей. По-настоящему. И как можно быстрее, пока это здание не выпило из неё всю жизнь.

— Какой размер у вашей невесты? — Консультант в ювелирном смотрит на меня с вежливым ожиданием, а я чувствую себя так, будто меня на экзамене по квантовой физике спросили.

— Эм… — выдавливаю из себя единственное, на что сейчас способен, и это звучит на редкость тупо.

Я последний раз в ювелирном был… когда? а вот нихрена не помню! А тут сразу вопрос, что меня в тупик ставит.

Я спасатель. Я могу на глаз определить диаметр троса или дозу обезболивающего, но размер кольца? Это за гранью моей компетенции.

— Давайте я вам помогу, — ориентируется женщина, видя мой ступор. — Вот образцы.

Она достает планшет, а там… фига се… заготовочки у них тут. Пластиковые пальчики разной толщины. Я на них смотрю, но понять все равно не могу. А потом обращаю внимание на руки продавца и…

— Как у вас. Примерно, — киваю я на её ладонь.

— Да, это шестнадцать с половиной. Хорошо, вот витрина, выбирайте.

И я выбираю. Мне хочется подобрать для Гули что-то необычное и подходящее именно ей. Потому что она… она не такая как все, и обычное колечко точно не для неё. Это банально, между нами и так все не банально, так что… Прохожу вдоль витрин. Не то, не то… Вот это слишком толстое, это — аляпистое, тяжелое.

— Что-то конкретное ищете? — Консультант не отстает.

— Не знаю… — бурчу в ответ.

Она предлагает еще несколько вариантов, но всё мимо. А потом…

— Стойте, вот это покажите.

— Это? — Она останавливается, достает с подложки тонкий серебристый ободок с маленькой прозрачной красной капелькой в центре. — Оно не подходит под обручальное, это больше помолвочное кольцо.

Что ж… помолвка… ладно. Нам этот вариант не очень подходит, но кольцо как будто для Гули сделано. Красный — её цвет. Цвет её силы.

— Беру. И вот это, — указываю на классическое, строгое обручальное кольцо из белого золота.

Домой я захожу почти бесшумно. Тишина. В кармане куртки жгут две коробочки. Завтра в десять нас распишут, Пашка подтвердил, что все на мази.

— Гуль! — зову я. — Гуль, я пришел!

Хотя… она точно должна была услышать, что пришел именно Я.

Открывается дверь ванной комнаты, выпуская клубы пара.

— Ой, Миша! — подпрыгивает от неожиданности Гулька. На голове — тюрбан из полотенца, сама в халатике. Такая ароматная и… распаренная. В воздухе сразу запахло чем-то цветочным.

— Испугал!

— Я вовремя, — приподнимаю бровь, подходя ближе.

Обхватываю её за талию, притягиваю к себе. Она такая горячая, влажная после душа. Наклоняюсь и целую её в шею — оторваться не могу. Но сейчас время поджимает.

— Гуль… собирайся, нам в одно место съездить нужно.

Она блымает глазами, поправляя тюрбан.

— Куда? Прямо сейчас? Вечер же уже.

— Собирайся, — повторяю я, слегка шлепнув её по бедру. — Это важно. Жду тебя через десять минут.

Она не спорит. Видимо, чувствует мой настрой. Убегает в комнату, а я остаюсь ждать в коридоре, перекатывая в кармане бархатный футляр.

Выходит она ровно через десять минут. Оперативно, отмечаю про себя. Умничка. Волосы заплела в косу, и ни грамма макияжа на лице. И, черт возьми, такая красивая в этой своей простоте, что у меня снова перехватывает дыхание.

— Куда мы всё-таки едем? — спрашивает она, завязывая шнурки на кедах.

— Увидишь, — коротко отвечаю, открывая перед ней дверь.

Она не понимает, куда я её везу, но послушно идет за мной к машине. А я смотрю на неё и думаю о том, что завтра всё изменится. Но сначала — этот вечер. И эта красная капля, которая должна занять свое место на её руке.

— Куда ты меня везешь? Я не понимаю, — поправляю рукав платья и кошусь на Мишу.

Он выглядит непривычно сосредоточенным, но в уголках губ прячется та самая улыбка, от которой у меня по телу разбегается приятная дрожь.

— Всё увидишь, — он игриво мне подмигивает и снова возвращает внимание дороге, уверенно крутя руль.

В салоне тихо играет музыка. Что-то джазовое, мягкое, обволакивающее. И… мне нравится. Я смотрю в окно на вечерний город. Мимо несется толпа людей, блестят витрины магазинов, огни светофоров расплываются в красивые цветные пятна. Я настолько расслаблена, что даже не пытаюсь запомнить маршрут. С Мишей мне на удивление хорошо. Спокойно. Мне с ним просто кайфово, и это пугает и восхищает одновременно.

Машина плавно тормозит на набережной у уютного небольшого кафе. Вход украшен гирляндами из теплых огоньков, вокруг гуляют пары, пахнет морем и жареными каштанами.

— Приехали, — Мишка глушит мотор своего «танка» и выходит, чтобы открыть мне дверь.

— У тебя с кем-то встреча? — спрашиваю, вдыхая легкий бриз, бьющий в лицо. Волосы тут же начинают пушиться, выбиваясь из косы.

— Ну… можно и так сказать, — отвечает он неоднозначно.

Я не могу понять, что вообще происходит. Мишка вдруг стал каким-то серьезным, но при этом загадочным и сосредоточенным.

— А я тебе зачем? Я всё равно ничего в твоих делах не понимаю, — бормочу, чувствуя себя неловко.

— Пошли, — он прихватывает меня за талию и уверенно ведет к дверям.

В холле нас встречает хостес. Молодая девушка, очень приятной наружности, я бы даже сказала красивая. И она улыбается! Но не мне, и даже не «нам», а только ему. Причем так широко, будто он её давно знает и это как минимум. И знает не просто так…

Он взрослый мужик, успокаиваю себя, и живет свою свободную холостяцкую жизнь, так как хочет. И … и мне вдруг становится не по себе.

— Михаил, добрый вечер, — расплывается она в улыбке, стреляя глазками. — Ваш столик вон тот. Приятного вечера.

Вот швабра… Гутарит так ласково, заигрывает, бессовестная! И тут-то я понимаю… что я ревную. О господи! Я ревную! Дико и сильно. Вот оно мое “не по себе”.

Это мой мужчина! Мой! И мне так хочется сказать об этом этой мымре, чтобы она не глазела на него своими масляными зенками. Прилизала свои белые лохмы, намалевала губы красным и все…? Все можно?

И я… я же как страшилище. В растянутом трикотажном платье, в старых кедах, и косичка эта пушится. Чувствую себя гадким утенком на фоне этой глянцевой девицы.

— Гулюшка, ты чего замерла? Пошли. Вон наш столик, — Миша мягко подталкивает меня в поясницу.

Гулюшка… Ух ты. Он называет меня так впервые, и я тут же таю, как мягкое мороженое на солнце. Все мысли о «шаболде» на входе испаряются.

Наш столик на самой террасе. На нем горит маленький светильник-свеча, а в большой вазе стоит одинокая, удивительно крупная ромашка. И больше вокруг никого, будто этот уголок отгородили специально для нас.

— Миша… — он помогает мне сесть. — А тут… мы…

— Гуль, выбирай, — он кивает мне на меню, стараясь не смотреть в глаза.

— А мы тут кого-то ждем? — не унимаюсь я.

— Эм… хм… — Миша прячет лицо за меню, что-то невнятно мыча.

— А… о… ну ладно.

Может, человек действительно задерживается? И Мишка из-за этого нервничает, а я его достаю вопросами? Ладно, буду молчать. Я ведь и правда сегодня ничего не успела приготовить. Пять часов у Викуши в детском доме выжали из меня все соки. Спасибо Мише и его другу, что вообще меня туда пропустили, они договорились. А потом сборы вещей из моей квартиры…

Материализуется официант.

— Готовы сделать заказ?

— Мне, пожалуйста, греческий салат и чашку зеленого чая, — тихо говорю я. Аппетита от нервов совсем нет.

— А мне стейк из говядины, прожарка медиум, картофель фри и… — Миша бросает взгляд на меня, — и бутылку хорошего красного вина.

Беседа у нас не клеится. Миша то и дело поправляет свой свитер, оглядывается. Я тоже начинаю ерзать на стуле. Зачем всё это? Зачем ресторан, если он такой напряженный?

И тут я слышу звук скрипки. Тонкий, щемящий. Скрипач появляется словно из тени, начиная играть какую-то до боли знакомую мелодию о любви. Хостес, та самая «красавица», снова подходит к нашему столу, но на этот раз быстро передает что-то Мише. Я успеваю заметить в его руках маленькую красную коробочку.

Внутри всё замирает. Время замедляется.

Миша берет меня за руку. Его ладонь горячая и немного влажная. Я смотрю в его синие глаза и вижу в них такой океан нежности, что у меня перехватывает дыхание. Он достает кольцо — тонкое золото с маленькой каплей алого камня, которая сияет в свете свечи.

— Гуля, я не мастер громких и пафосных слов, — улыбается уголком губ, его голос слегка дрожит, и это самое честное, что я когда-либо слышала. — И я очень хочу подарить тебе кусочек сказки. Выходи за меня замуж.

И все. Я будто в той самой сказке. Как в самых сопливых девчачьих кино, над которыми я раньше ревела и мечтала о таком же…

Это все неожиданно. Совсем. И я… я опять превращаюсь в желе и пластилин. Внутри всё вибрирует, плавится, и я не могу собрать себя в кучу. Предложение? Он мне сделал предложение! Официально, с кольцом, при свидетелях!

Я смотрю на него, на этого огромного, надежного мужчину, который ворвался в мою жизнь и перевернул её с ног на голову за считанные дни.

— Я согласна… — выпаливаю охрипшим голосом. Горло перехватило, сердце колотится в самые ребра. — Да, да, Михаил… — а фамилию, кстати, я и не знаю…

Миша не дает мне договорить. Он подается вперед и целует меня. Нежно, аккуратно, почти благоговейно. И у меня в животе бабочки сходят с ума — их там целое полчище, и все они в диком восторге от того, сколько же в этом мужчине разных чувств и эмоций. Он умеет быть разным: жестким бойцом, суровым дядей и вот таким — до дрожи внимательным.

— Звягинцев. Ты будешь Звягинцевой, и это не обсуждается, — оторвавшись от моих губ, хрипло шепчет Миша.

Смотрит серьезно, сверху вниз, заявляя свои права так, что у меня перехватывает дыхание. А я… а я и не хочу возражать. Все мои старые принципы о том, что я никогда не поменяю фамилию, что я независимая и сама по себе, летят к чертям. Отказать этому мужчине я почему-то не могу и не смею. Да и не хочу.

— Сочетается так себе, — улыбаюсь ему, пытаясь разрядить обстановку, пока окончательно не расплавилась. — Мои татарские корни с русской фамилией… — хихикаю глупо.

На моем пальчике оказывается оно. Красивое, тонкое колечко. Камешек в центре — непривычно красный кристалл, сверкающий в свете ресторанных огней как маленькая искра жизни. Любуюсь им, не веря своим глазам. А Миша берет мою руку, подносит к губам и целует именно безымянный палец, не сводя с меня своего горячего взгляда.

Сердце совершает кульбит. Мне уже всё равно, что вокруг полно народу, что официанты снуют туда-сюда. У меня полное ощущение, что мы одни во всей вселенной. Эту интимность, эту тихую победу над моим страхом я запомню надолго.

Когда мы действительно остаемся одни за столиком, на нем материализуется куча вкусного, а мне кусок в горло не лезет. Желудок сжался в комок счастья. Я постоянно кручу колечко на пальце с непривычки и смотрю на Мишу.

— Оно неимоверное, Миш… — шепчу я.

— Как и ты… — отвечает он просто.

Он тоже не притрагивается к еде. Только на меня смотрит, изучает, будто сам не верит в просходящее. В его глазах — какая-то непосильная, взрослая ноша, и я понимаю, что проблем у него только прибавится от такого шага. Но сейчас он улыбается.

— Миша… мы же… ты же не планировал.

— Я полон сюрпризов, — лыбится он во все тридцать два белоснежных зуба. Как мальчишка. Гордый собой и своим решением.

— Давай прогуляемся? — прошу я, когда мы выходим из кафе. — Посмотри, какая погода прекрасная.

И мы идем по набережной. Мишка умело лавирует в потоке туристов, крепко держит меня за руку, тянет за собой, а я и рада идти за мужчиной. Это так непривычно — чувствовать, что за тебя всё решили, тебя ведут и тебя защищают. Для меня, привыкшей вечно оглядываться, это — высшее блаженство.

Мы останавливаемся в самом конце набережной, где почти нет людей, только шум прибоя и далекие крики чаек. Я подхожу к перилам и смотрю на море. Там, в темноте, мерцают огни кораблей и яхт. Мишка встает за моей спиной, кладет руки на перила по обе стороны от меня, заключая в надежный замок.

Я смотрю на колечко, которое поблескивает под светом луны.

— А послезавтра тут появится еще одно, — шепчет Миша мне в самое ухо.

— Ух ты… я побуду невестой целых два дня.

— Да, — шепчет он, щекоча дыханием кожу. — Платье?

Я молчу и пожимаю плечами. О свадьбе я мечтала только в глубоком детстве, когда всё казалось простым. Сейчас мне кажется это лишним.

Он тут же меня к себе разворачивает, не выпуская из кольца своих рук.

— Платье надо, невеста моя.

— Не хочу, — шепчу я, глядя на его губы. Хотя внутри маленькая девочка так и подпрыгивает: «Хочу! Белое! Пышное!»

— Нет, дорогая. Завтра едешь в салон и выбираешь самое красивое платье. Это не обсуждается.

— Мне завтра к Вике.

— После. Едешь в салон.

Он смотрит на меня так горячо, что слова протеста застревают в горле. А потом он целует меня — долго, требовательно, не давая ни единого шанса на сопротивление.

Дома всё происходит как в тумане. Едва за нами закрывается дверь, страсть, которую мы сдерживали весь вечер в ресторане, вырывается наружу.

Миша не дает мне даже включить свет. Его руки повсюду — жадные, сильные. Он подхватывает меня под ягодицы, прижимая к стене, и я обхватываю его ногами, утопая в его силе. Платье летит куда-то в угол, кеды сбрасываются на ходу. В спальне мы падаем на кровать, и эта ночь превращается в бесконечный марафон нежности и дикого, первобытного обладания.

Он берет меня снова и снова, будто хочет впечатать свое имя под мою кожу. Его шепот, его стоны, его запах — всё смешивается в один огненный коктейль. Мы не смыкаем глаз. В какой-то момент, на самом пике, когда мир вокруг окончательно рассыпается на искры, я смотрю в его лицо, подсвеченное первыми лучами рассвета, и до меня доходит.

Оглушительная, пугающая и прекрасная мысль.

Я влюбилась. Вот такая правда. Без остатка, без шанса на спасение. Я люблю этого огромного, сложного Михаила Звягинцева. И теперь я точно знаю — я пойду за ним до самого конца.

Я стою перед зеркалом в холле ЗАГСа и не узнаю собственное отражение. Это платье, которое я купила вчера по настоянию Миши, облегает тело как вторая кожа. Оно не пышное, не вычурное, но такое кипельно-белое, что я кажусь себе какой-то неземной. Косу я расплела, и теперь волосы тяжелыми волнами лежат на плечах. Никакого макияжа, только чуть-чуть блеска на губах, но щеки и так горят лихорадочным румянцем.

— Волнуешься? — низкий голос Миши заставляет меня вздрогнуть.

Он подходит сзади. Сегодня он в строгом темном костюме, и этот образ «богатыря в броне» идет ему просто нереально. Он кажется еще больше, еще надежнее. Его ладони ложатся мне на плечи, и я чувствую, как через это касание в меня вливается его спокойствие.

— Немного… — шепчу я, глядя на нас в зеркало. — До сих пор не верю, что это не сон.

Рядом ошиваются Пашка и Вовка — верный Мишин тыл. Они о чем-то переговариваются вполголоса, Пашка постоянно поглядывает на часы и кому-то подмигивает в телефоне. Всё это кажется таким интимным, таким только нашим. Маленький круг людей, которым я действительно могу доверять.

— Пора, красивая моя… — Миша берет меня под локоть.

Двери зала торжеств открываются. Мы входим под негромкую музыку. Зал пустой, только регистратор с торжественным лицом ждет нас у стойки. Сердце колотится где-то в горле. В голове набатом бьет одна мысль: «Звягинцева. Теперь я буду Звягинцева».

— Согласны ли вы, Гульнара… — начинает женщина свою стандартную речь.

Я слушаю её как сквозь слой ваты. Мой взгляд прикован к Мише. Он смотрит на меня так, будто я — всё сокровище мира, та самая единственная, которую он нашел и больше никому не отдаст.

— Да, — отвечает твердо, без тени сомнения. Его голос заполняет всё пространство.

— А вы, Гульнара?

Я открываю рот, чтобы сказать «да», но слова застревают. Потому что боковым зрением я замечаю движение. Из боковой двери в зал выходит маленькая фигурка.

Внутри всё замирает, а потом взрывается фейерверком.

Это Вика. Моя маленькая жемчужинка. На ней нежное розовое платье с пышной юбкой, на голове — аккуратный ободок. Она идет медленно, сосредоточенно, неся в руках маленькую бархатную подушечку, на которой сияют два золотых ободка.

Слёзы мгновенно застилают глаза. Я закрываю рот ладонью, не в силах сдержать всхлип.

— Ви… Викуша… — лепечу я.

Она подходит к нам, сияя как солнышко. Её глаза больше не заплаканные, в них — чистый восторг. Она протягивает нам кольца, и я вижу, как у Миши дрогнул мускул на лице.

— Гульнара, ваш ответ? — мягко напоминает регистратор, тоже улыбаясь.

— Да… — я всхлипываю, слёзы катятся по щекам. — Д-да, Миша… я… я согласна.

Миша берет кольцо, надевает его мне на палец. Мои руки трясутся так, что я с трудом попадаю кольцом ему на фалангу. Я заикаюсь, смеюсь и плачу одновременно.

— Объявляю вас мужем и женой!

Миша подхватывает меня, целует так долго и сладко, что мир вокруг просто перестает существовать. А потом я присаживаюсь на корточки и обнимаю Вику. Она пахнет домом. Она пахнет надеждой.

— Миша… — я поднимаю на него глаза, полные слез и непонимания. — Откуда тут Вика? Ты… ты её украл? Как ты это устроил?

Миша приседает рядом, поглаживая Вику по плечу.

— Мне помогли, — он многозначительно кивает в сторону Пашки. — Договорились на пару часов под мою ответственность. Официально это «социальная адаптация», а неофициально — я обещал, что без неё эта свадьба не состоится.

Рядом стоит женщина-воспитатель, она вежливо кивает нам.

— К сожалению, нам пора ехать назад, — тихо говорит она. — Время вышло.

Моё сердце сжимается. Я снова крепко прижимаю Вику к себе.

— Малышка, — шепчу я ей на ухо. — Завтра. Слышишь? Мы завтра приедем к тебе. И это будет последний раз, когда мы уезжаем без тебя. Обещаю.

— Обесяис? — Вика заглядывает мне в глаза.

— Обещаем, жемчужинка, — Миша целует её в лоб.

Её уводят. Момент прощания горький, но теперь он пропитан сталью. Мы заберем её. Теперь у нас есть на это все права.

— Ну что, Звягинцева, — Миша выпрямляется и подставляет мне локоть. — Идем? Там тебя ждет еще один сюрприз.

Мы выходим из массивных дверей ЗАГСа на крыльцо. Я ожидаю увидеть пустую площадь, но…

В лицо бьет резкий звук сирен. Р-р-раз! В-в-ва!

Я замираю на месте, ослепленная блеском маячков. Прямо перед входом выстроились три огромные пожарные машины и реанимобиль МЧС. Вся команда Миши, в парадной форме, стоит ровным строем. Как только мы появляемся, они вскидывают руки к козырькам, а потом над площадью разносится громогласное:

— УРА! ПОЗДРАВЛЯЕМ!

Они включают спецсигналы, и этот вой кажется мне самой прекрасной музыкой. Ребята подбегают к нам, начинают хлопать Мишу по плечам, вручать мне огромные охапки цветов.

— Звягин, ну ты и партизан! Такую красавицу отхватил! — кричит кто-то из парней.

Я стою в кольце этих сильных, смелых мужчин, прижатая к боку своего мужа, и чувствую себя в абсолютной безопасности. Моё белое платье развевается на ветру, на пальце блестит кольцо, а за спиной — целая армия, готовая нас защитить.

Солнце нагло пробивается сквозь щель в шторах, расчерчивая кровать яркой полосой. Я открываю глаза и секунду просто смотрю в потолок. На пальце непривычно тяжело и холодно поблескивает кольцо. Вчерашний день кажется сказкой, но сегодня… сегодня начинается наша настоящая битва.

— Миш… вставай, — шепчу я, толкая его в плечо. — Миша, ну же.

В ответ — глухое ворчание и сильная рука, которая по-хозяйски притягивает меня обратно под одеяло.

— Еще пять минут, — бормочет мой муж, утыкаясь носом мне в шею. — Или десять.

Ему бы только дурачиться. После такой бурной ночи, когда он буквально не давал мне сомкнуть глаз, в нем откуда-то взялся новый заряд игривости. Его ладони начинают блуждать по моей спине, и я чувствую, как по телу снова разбегается предательский жар.

— Миша, серьезно! Мало тебе было ночи? — смеюсь я, пытаясь выпутаться из его объятий. — Нам нужно ехать за Викой. Сегодня. Сейчас.

Стоит мне произнести её имя, как атмосфера в комнате мгновенно меняется. Миша замирает. Сонливость слетает с него, как шелуха. Он открывает глаза — синие, теперь уже абсолютно ясные и сосредоточенные.

— Вика. Да. Иду, — он резко садится, потягиваясь так, что хрустят суставы.

Но даже в этом серьезном состоянии он не может просто пройти мимо. Пока я пытаюсь натянуть джинсы, он успевает ущипнуть меня за попу, а когда я выхожу в коридор с расческой — зажимает между стеной и своим горячим телом, оставляя короткий, собственнический поцелуй на губах.

— Скоро будем дома втроем, Гуль. Обещаю, — шепчет он, и я верю каждому его слову.

В машине я не могу найти себе места. Пальцы то и дело крутят кольцо, я поправляю волосы, смотрю в окно, снова на Мишу. Внутри всё дрожит от жуткого волнения.

— А если они передумали? А если документов не хватит? А если что-то не так в документах? — голос срывается. — Миш, я так хочу, чтобы её нам отдали… прямо сегодня. Без условий.

Миша накрывает мою ладонь своей, прижимая её к рычагу переключения передач.

— Гуля, успокойся. Я вчера всё подтвердил. У них нет законных оснований нам отказывать. Мы теперь официальная семья, условия жилья проверены, Пашка подстраховал. Всё будет нормально.

Его спокойствие работает как анестезия, но лишь до тех пор, пока мы не паркуемся у ворот детского дома.

Когда мы входим в кабинет заведующей, я сразу чувствую — что-то не так. Женщина не смотрит нам в глаза. Она перекладывает бумажки с места на место, и её руки заметно дрожат.

— Где Вика? — Миша задает вопрос первым. Громко. Резко.

— Михаил Сергеевич… понимаете… — она сглатывает. — Ночью… Виктории стало плохо. Резкие боли, высокая температура. Нам пришлось вызвать скорую помощь. Её увезли в городскую детскую больницу.

Мир перед глазами на секунду меркнет.

— Что?! — я вскрикиваю, хватаясь за край стола. — Что с ней? Почему? Она же вчера была здоровой! Она смеялась, она была абсолютно здоровой!

— Мы не знаем… — лепечет заведующая. — Это же дети, сами понимаете. Инфекция или… что-то другое. Врачи разбираются.

Миша делает шаг вперед, и я вижу, как на его шее вздувается вена. Он сейчас похож на разъяренного зверя, которого удерживает только последняя капля самообладания.

— Почему вы не позвонили мне ночью?! — его голос гремит так, что в шкафу звякают стекла. — Я её законный опекун по факту поданных документов! Вы обязаны были сообщить мне в ту же секунду!

— Но было очень поздно, и статус еще не до конца…

— Послушайте меня, — Миша наклоняется над столом, и его лицо становится каменным. — Если с её головы упадет хоть один волос, я устрою вам такие проблемы, о которых вы в своих страшных снах не видели. Вы под суд пойдете за халатность. И не только вы.

Он хватает меня за руку и буквально вытаскивает из кабинета. Мы летим к машине.

— В больницу. Быстро! — бросает он на ходу.

Я сажусь на пассажирское сиденье и чувствую, как меня начинает трясти. Держу кулачки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Наша жемчужинка… маленькая, беззащитная. Перед глазами всплывают слова Миши о торговцах органами, о «цепочках», о родителях-алкоголиках, чья смерть была выгодна…

— Миш, это же не… не так серьезно все, да? — шепчу я, глядя на его профиль.

Миша молчит, вцепившись в руль до белизны в костяшках. Он не отвечает, но по тому, как он вдавливает педаль газа в пол, я понимаю: он думает о том же самом. Нас пытаются опередить.

— Только бы все было хорошо, — шепчу я, глядя на дорогу, которая расплывается от новых слёз. — Пожалуйста, умоляю.

Мы влетаем в холл детской больницы так, будто за нами гонятся все демоны ада. Запах лекарств, кафельные полы, приглушенные голоса — всё это бьет по нервам. Миша не идет, он чеканит шаг, и люди невольно расступаются перед ним.

— Где … — он не спрашивает, он требует у медсестры в справочном окне. Диктует данные Вики.

Та что-то быстро проверяет в журнале, бледнеет под его взглядом и указывает на лифты:

— Третий этаж, реанимационное отделение, палата номер шесть. К вам уже спускаются. Врач Семенов Алексей Викторович.

Мы сворачиваем к широкой лестнице, не дожидаясь лифта. И тут, в пролете между вторым и третьим этажом, я замираю. Сверху спускается странная процессия. Впереди идет мужчина в идеально белом халате, на груди — золотистый бейджик: «Семенов А.В.». Он выглядит подобострастно, заискивающе заглядывая в глаза тем, кто идет за ним.

А за ним следует группа… нет, не врачей. Трое рослых мужчин в темных куртках и женщина в строгом сером костюме. У неё лицо как у манекена — холодное, застывшее, а глаза рыщут по коридору, словно сканеры. Мужчины подозрительно напоминают охранников, но слишком уж выправка специфическая.

Миша резко замедляется. Я чувствую, как напрягается его плечо, к которому я прижимаюсь. Он прожигает эту компанию взглядом, и один из мужчин — тот, что покрупнее — на секунду задерживает взгляд на Мише. В воздухе искрит такое напряжение, что, кажется, сейчас полетят молнии.

— Михаил Сергеевич? — вкрадчиво произносит врач, заметив нас. — Я как раз хотел вас…

— Где ребенок? — отрезает Миша, даже не глядя на «делегацию».

— Виктория в шестой палате. Мы провели первичную диагностику, состояние стабильное, но требуется наблюдение. Прошу, пройдемте.

Они проходят мимо нас. Женщина в сером костюме едва заметно кивает врачу, и вся эта подозрительная компания скрывается внизу. Я провожаю их взглядом, чувствуя, как по спине пробегает липкий холодок. Что-то здесь не так. Совсем не так.

Но стоит нам завернуть за угол отделения, как все мысли о странных людях исчезают.

— Вика… — шепчу я, прижимаясь лбом к стеклу небольшой смотровой палаты.

Моя жемчужинка. Она кажется совсем крошечной на этой огромной белой кровати. Её бледная ручонка, истыканная иголками, лежит поверх одеяла, а к ней тянется тонкая трубка капельницы. Вика спит, её ресницы чуть подрагивают, а лицо кажется прозрачным в свете люминесцентных ламп.

В горле встает ком. Вчера она смеялась в розовом платье, а сегодня… этот бездушный ритм аппаратов.

— Можно к ней? — я поворачиваюсь к врачу, и мой голос дрожит так сильно, что я почти не слышу сама себя.

Семенов на секунду медлит, бросает быстрый взгляд на Мишу, который стоит за моей спиной как грозовая туча, и кивает:

— Только на пару минут. Она под действием седативных препаратов, ей нужен покой.

Я толкаю дверь. Тихий писк мониторов становится громче. Я опускаюсь на стул рядом с кроватью, боясь даже дышать. Осторожно, кончиками пальцев, касаюсь её ладошки — она сухая и горячая.

— Маленькая моя… — шепчу я, глотая слезы. — Мы здесь. Мы никуда не уйдем.

Дверь за моей спиной закрывается. Я остаюсь один на один с тишиной палаты, а за стеклом вижу, как Миша делает знак врачу отойти в сторону. Лицо моего мужа сейчас не предвещает ничего хорошего. Он загоняет Семенова в угол коридора, и я вижу, как он начинает что-то жестко выговаривать врачу, активно жестикулируя.

Я снова перевожу взгляд на Вику. Капельница медленно отсчитывает капли. «Плюх… плюх…». И вдруг в моей голове всплывает та женщина в сером костюме и её ледяной взгляд. Почему они были здесь? Может быть тоже кого-то навещали?

Я крепко сжимаю пальцы в кулаки, глядя на спящую девочку. Внутри меня, где-то за страхом и болью, начинает формироваться вновь паника.

Ненавижу больницы! Есть кто их любит? я точно не из этих людей. Но к медикам всегда с уважением. Мы в своей работе с ними часто в контакте. Запах больницы это гремучая смесь хлорки, лекарств и именно тут — детского страха. И эта смесь забивается в легкие, вытесняя вчерашний аромат праздника и духов Гули. Через стекло палаты я вижу жену. Она сидит на самом краю стула, сжавшись в комок, и не сводит глаз с Вики.

Лечащий врач устало протирает очки краем полы. Видно, что мужик на ногах уже не первый час и лишние разговоры ему в тягость.

— Послушайте, Михаил Сергеевич, я понимаю ваше состояние, — голос у него сухой, скрипучий. Он надевает очки и смотрит на меня. — Но ничего криминального на данный момент я не вижу. Обычный агрессивный вирус. Резкий скачок температуры, интоксикация. Девочка маленькая, организм среагировал остро, отсюда и такая слабость.

— Сколько она здесь пробудет? — я стараюсь говорить тихо, чтобы не напугать Гулю через стекло, но голос всё равно звучит как рычание.

— Не менее пяти дней, — врач смотрит в карту. — Нужно снять интоксикацию, проколоть курс, понаблюдать за динамикой. Сами понимаете, это детское отделение, мы не имеем права на риск.

— С Викой будет находиться моя жена, Гульнара, — я чеканю каждое слово. — Мы ее законные опекуны с сегодняшнего дня. Документы оформлены, можете удостовериться у директора детского дома.

Врач слегка морщится и пожимает плечами, демонстрируя полное равнодушие к бюрократии.

— Послушайте, воспитатель из детского дома сказала, что девочка только в процессе удочерения. Остальное — не моя компетенция, я лишь выполняю свою работу и лечу ребенка. Но меня утром оповестили, что вы приедете. Раз начальство разрешило — оставайтесь. Материнское тепло — лучшее лекарство.

Он захлопывает папку с историей болезни.

— Только учтите, что у девочки здесь ничего нет. Её привезли по скорой в одной пижаме. Поэтому подойдите к воспитательнице детского отделения на посту, она скажет, что именно нужно привезти. Предметы первой необходимости, одежда, средства гигиены.

Я благодарю его коротким кивком и иду к палате. Толкаю дверь, стараясь не шуметь. Гуля оборачивается, и в её глазах столько боли и паники, что у меня самого внутри всё скручивается. Вчера она была в белом платье, счастливая, а сегодня бледная, с дрожащими руками у больничной койки.

Я подхожу к кровати. Вика спит. Личико бледное, почти прозрачное, а на щеках горят яркие, сухие пятна румянца. Губы потрескались. Я осторожно, едва касаясь, провожу тыльной стороной ладони по её лбу. Кожа прохладная, сбили температуру и девочка просто во сне борется с болезнью.

— Ну ты чего, жемчужинка? — шепчу я, поправляя край одеяла. — Давай, выздоравливай. Мы рядом.

Гуля перехватывает мою руку, прижимается к ней щекой. Её мелко трясет.

— Миш, она такая маленькая… а эта капельница… — её голос срывается в шепот. — Что врач сказал? Что с ней?

— Гуль, послушай меня, — я приседаю рядом, беру её за плечи, заставляя смотреть на меня. — Врач сказал, что ирус. Обычный вирус. Температура скаканула, они перестраховались. Это нормально, слышишь? Дети часто так болеют. Она под присмотром, лекарства капают. Все будет хорошо.

Я успокаиваю её… или нас обоих. Вот так… с первого дня родительства мы в больничке оказались…

— Я сейчас съезжу за вещами. Куплю всё по списку: одежду, продукты какие можно, воду, всё, что воспитатель сказала. Тебе тоже соберу сумку. Ты остаешься с ней. Никуда не выходи и никого, кроме лечащего персонала, к ней не подпускай. Поняла меня? Я скоро вернусь.

Гуля кивает, вытирая слезы рукавом.

— Да. Да Миш, я тут буду, ты точно все сможешь собрать? Там в комоде…

— Гуль, я все найду, если что, то напишу. Зарядку тоже привезу.

— И книгу привези, и фломастеры и… все, что там на столике лежит. Викино, ладно? — глазищами на меня лупает… Переживалка моя.

— Все жди.

Магазины пролетают перед глазами как в ускоренной съемке. Я закидываю в корзину всё подряд: упаковки влажных салфеток, детские соки, воду, какие-то кашки. В отделе одежды выбираю самые мягкие трикотажные костюмчики, пижамы с какими-то зайцами. Беру всё самое лучшее, не глядя на ценники. В аптеке сгребаю гору гигиенических принадлежностей.

Когда подъезжаю к дому, солнце уже начинает садиться. Я сворачиваю во двор и привычно сканирую пространство. Привычка…

И тут замечаю у соседнего подъезда стоит автомобиль. Темно-синий седан, окна наглухо затонированы. Вроде обычная машина, но я знаю этот двор. Соседских тачек тут немного, а эта… она стоит так, что из неё идеально просматривается мой подъезд. И номера не наши, не местные. Регион другой. Гости к кому? Или кто-то купил новую тачку и не успел переоформить? Хм…

«Не время сейчас, — обрываю я сам себя. — Надо успеть обратно, пока прием передач в больнице не закрыли».

Залетаю в квартиру. Тишина здесь теперь кажется неестественной, какой-то зловещей. Нахожу в кладовке свою командировочную сумку.

Начинаю паковать вещи. Сначала Викины обновки, пакеты из аптеки. Потом иду в спальню. Открываю шкаф, и на секунду замираю. Запах её духов … легкий, цветочный… окутывает меня, напоминая, что я теперь не один в этих шкафах хозяин… И мне почему-то от этой мысли тепло и хорошо. Скоро в этой двушке будет слышен детский смех, будет пахнуть домашней едой и уютом. Беру Гулин теплый спортивный костюм, она всегда мерзнет, сменное белье, футболки, носки и тапочки. В ванной сгребаю её косметичку и расческу.

Застегиваю молнию, перекидываю ремень через плечо. Выхожу из подъезда, на ходу доставая ключи. Краем глаза снова фиксирую ту точку у соседнего подъезда.

Пусто.

Синего седана нет. Место освободилось, только пара влажных пятен на асфальте от кондиционера напоминает о том, что там кто-то дежурил.

— Ну и отлично, — бурчу я, прыгая за руль. — Значит гости чьи-то.

До больницы долетаю быстро, благо вечерние пробки уже начали рассасываться.

В отделении тишина, только на посту медсестра заполняет журналы. Прохожу в палату.

Вика уже не спит. Она полулежит на подушках, бледненькая, но взгляд уже более осмысленный. Увидев меня, она пытается улыбнуться, и мое сердце в очередной раз делает какой-то нелепый кульбит.

— Привет, жемчужинка, — я ставлю сумку на пол и подхожу к кровати. — Смотри, что привез.

Гуля тут же подскакивает. Я начинаю выгружать «добычу».

— Ой, Миш, ты и фломастеры нашел? — Гуля берет пачку, показывает Вике. — Порисуем?

Вика переводит взгляд на яркую коробку, потом на меня. Протягивает ручонку, берет бутылочку воды, которую я приоткрыл. Пьет жадно, мелкими глотками.

— Насы они, — тихо говорит слабым надтреснутым голосочком— Я полисую потом, вадно? Я немнозко устава…

Она откидывается на подушку и закрывает глаза. Температуру сбили, но слабость еще наваливается на неё свинцовым грузом. Я глажу её по влажным волосикам.

— Спи, маленькая. Отдыхай. Мы никуда не уйдем.

Гуля кивает мне, мол, иди, я справлюсь. Она провожает меня до дверей палаты. На лице слабая, вымученная улыбка, но в глубине зрачков я всё еще вижу ту панику, которая накрыла её утром.

— Всё будет нормально, Гуль, — притягиваю её к себе, целую в макушку, вдыхая тот самый цветочный аромат. — Врач сказал — пять дней, и домой. Потерпи немножко. Я завтра с утра приеду.

— Хорошо, Миш. Езжай, отдохни… Тебе скоро на смены выходить, а тут вот… свалилась наша девочка, но все будет хорошо, да.

Я выхожу на парковку. Воздух стал свежее, пахнет дождем. Сажусь в машину, завожу мотор и выезжаю за ворота больницы. В голове прокручиваю план на завтра: больница, потом заскочить в управление, посмотреть смены и поговорить с начальством. Потом надо с Пашкой уивдеться, а сейчас надо позвонить Лехе. Пусть придет и тоже опсомтрит что и как, в соседнем корпусе работает же. И тем более он говорил что у него тут знакомый врач есть…

Я еду по центральной улице, перестраиваюсь в левый ряд. Достаю телефон, сейчас и поговорю с Лехой…

Взгляд привычно цепляется за зеркало заднего вида.

Через две машины от меня идет синий седан. Тот самый. Слишком приметный оттенок, слишком глухая тонировка. Я специально сбрасываю скорость, перестраиваюсь в правый ряд без поворотника.

Седан делает то же самое. Плавно, технично, держа дистанцию в две машины.

Внутри всё мгновенно подбирается. Значит, не гости к соседям. И не новая тачка соседа. Это «хвост». Причем «хвост» профессиональный — они не прижимаются, не мигают фарами, просто висят сзади, как приклеенные.

— Ну привет, — бормочу я, крепче сжимая руль. — Значит, решили поиграть?

Я резко сворачиваю в узкий переулок, зная, что там тупик и возможность для разворота. Седан ныряет следом. Теперь сомнений нет. Им нужен я. Или они хотят проверить, куда я поеду дальше.

Я проверяю, заряжен ли телефон, и набираю номер Пашки на громкой связи, не отрывая глаз от зеркала.

— Паш, спишь? Проснись и пой. У меня гости на хвосте.

В больничных стенах ночь тянется бесконечно.

Тихие, вкрадчивые шаги где-то в конце коридора, мерное, чуть прерывистое сопение Вики — казалось бы, всё спокойно. Температура наконец отступила, оставив после себя лишь легкую испарину на лбу ребенка. Моя девочка спит глубоко и безмятежно, разметав золотистые волосы по подушке, её маленькая ручка до сих пор сжимает лапу верного Потапыча.

Я замираю на полуслове в собственных мыслях, и это беззвучное эхо резонирует в голове: «Моя девочка... Дочка».

Это осознание бьет под дых сильнее любой панической атаки, выбивая из легких остатки воздуха. Я ведь не рожала её. Не проходила через круги ада в родовых палатах, не носила девять месяцев под сердцем, прислушиваясь к каждому толчку. Мы знакомы-то всего ничего — несколько безумных, перевернутых с ног на голову дней. Но сейчас, глядя на её бледное, почти прозрачное личико в синеватом, мертвенном свете луны, я чувствую такую первобытную, яростную, почти животную потребность защитить её, какую может чувствовать только мать, чей детеныш оказался на краю пропасти.

Она — моя. По какому-то неписаному закону, по духу, по высшей, болезненной справедливости, которая решила соединить наши изломанные судьбы в этой точке. И от этого понимания по коже пробегают колючие мурашки. Я ошарашена тем, как быстро эта маленькая, хрупкая жемчужинка проросла в моей израненной душе, мгновенно заполнив все те пустоты и бездонные дыры, которые я годами пыталась прикрыть напускным равнодушием.

Но это внезапное тепло тут же вытесняется ледяной, парализующей тревогой.

Я не могу найти себе места в этом стерильном четырехугольнике палаты. Метаюсь от стены к стене, как запертый в тесной клетке зверь, чувствующий запах дыма. Сяду на край жесткого стула, поправлю одеяло, коснусь губами прохладного лба дочки, пройдусь до окна и обратно. Внутри всё дрожит, скручивается в тугой, пульсирующий узел. Тревога больше не просто стучится в сердце — она впивается в него когтями, грызет изнутри, отравляя каждый вдох.

Смотрю на телефон. Экран мигает в темноте, безжалостно констатируя: три часа ночи. Самое глухое, «дьявольское» время. Слишком поздно, чтобы звонить Мише. Я знаю, через что он прошел за эти сутки, знаю, что ему нужно урвать хотя бы пару часов сна перед следующей сменой, перед новыми битвами...

Но какое-то шестое чувство, обострившееся до предела, кричит прямо в ухо: «Что-то происходит! Воздух изменился!».

Я кожей, каждым нервным окончанием чувствую, что Миша сейчас не спит. Что где-то там, в вязкой темноте городских улиц, натянулась невидимая стальная нить, связывающая нас, и она вибрирует от такого напряжения, что вот-вот лопнет, хлестнув по живому.

Пытаюсь заставить себя лечь, провалиться в забытье, но стоит закрыть глаза — и передо мной встает та женщина в сером костюме. Её лицо — безупречная, застывшая фарфоровая маска, за которой скрывается нечто глубокое и темное.

Зачем они на самом деле приходили? Почему смотрели на Вику не как на больного ребенка, а как на ценный, редкий товар на витрине?

Ночь проходит в тягучем полубреду. Ближе к пяти часам, когда небо за окном начинает медленно сереть, приобретая пепельный, неуютный оттенок предрассветного часа, я решаю выйти в коридор за водой. Пить хочется нестерпимо, в горле пересохло от невысказанного страха, а во рту — привкус горечи.

Осторожно приоткрываю тяжелую дверь палаты, затаив дыхание и стараясь не издать ни единого скрипа... и каменею на пороге.

Прямо возле нашей двери, буквально в полушаге, стоит человек.

Он не похож на медбрата или дежурного врача. На нем темный, идеально сидящий дорогой костюм, ослепительно белая рубашка. Он стоит пугающе ровно, сложив руки перед собой в замок. Лицо застывшее, словно высеченное из камня, взгляд устремлен в пространство, но я кожей чувствую, как он контролирует каждый звук, каждый шорох, доносящийся из нашей палаты. В его позе нет расслабленности — только пружинная готовность к действию.

Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться о ребра с такой бешеной силой, что, кажется, этот человек может услышать его ритм через слой металла и дерева. Я медленно, почти не дыша, пячусь назад и прикрываю дверь, оставляя лишь крошечную, в волосок, щелку.

Кто это? Как он оказался в закрытом отделении в такой час? Мужчина не шевелится. Он не идет к посту, не заглядывает в соседние боксы. Он стоит именно здесь. Охраняет нас от этого безумного мира? Или караулит, как охотник караулит добычу в загоне?

Паника, которая копилась во мне всю эту бесконечную ночь, прорывает плотину и накрывает с головой. Я медленно отступаю вглубь палаты, к кроватке Вики, закрывая её своим телом, и хватаю телефон дрожащими, ледяными пальцами.

Плевать, который час. Плевать на приличия и его усталость. Больше я не справлюсь сама.

— Миша... — шепчу я в трубку, глядя на светящийся экран и нажимая на вызов. — Миша, умоляю, приедь. Прямо сейчас. Нам... нам очень страшно. За дверью кто-то есть.

Несколькими часами ранее.

— Миш… — её голос дрожит, я почти физически чувствую, как она там сжимается в комок. — Ты дома? У тебя всё хорошо? Ты какой-то… голос странный.

— Всё отлично, Гуль. Просто запыхался немного, сумки тяжелые, — я зажимаю трубку плечом, открываю дверь в квартиру. Иду в ванную и включаю холодную воду.

Засовываю руки под струю. Костяшки на правой руке разбиты в кровь — видимо, когда приложил того урода под дых, не рассчитал траекторию. Кровь розовыми струйками стекает в раковину, смешиваясь с мыльной пеной. Боль колючая, бодрящая, но я даже не морщусь.

— Миш… тут какой-то мужик возле палаты трётся, — шепчет она, и я слышу в её голосе настоящую панику. — В костюме. Стоит и не уходит. Я боюсь, Миш.

Я замираю на секунду, глядя на свои руки. Значит, Пашка уже успел. Молодчина, быстро сработал.

— Родная, не переживай, — я вытираю руки полотенцем, продолжая говорить легко и непринужденно, будто обсуждаю погоду. — Это Паша постарался. Для вашего спокойствия выставил человека. Это свой, проверенный. Он там, чтобы к вам никто лишний не зашел и чтобы вы спали спокойно. Так что выдыхай, маленькая. Всё под контролем.

— Правда? — в её голосе слышится такое облегчение, что у меня самого кошки на душе перестают скрести. — Ой… а я тут уже надумала себе… Спасибо, Миш. И Паше спасибо.

— Спите давайте. Завтра утром буду как штык. Люблю вас.

Я кладу трубку и выдыхаю. Врать жене — паршивое занятие, но сейчас ей лишняя правда про «фонды» и погони во дворе точно ни к чему. Ей нужны силы кормить Витку кашей, а не дергаться от каждого шороха.

Я прохожу в спальню. Взгляд падает на тубус, который сиротливо примостился у шкафа. Та самая картина. Проклятое наследство деда, из-за которого вся эта карусель и завертелась. Оставлять её здесь — всё равно что вывесить плакат «Грабьте меня» на балконе. После того, что те двое выложили про «хозяина», которому нужно полотно, я понимаю: за ней придут. И придут серьезно.

— Ну что, «Шедевр», поедешь в надежное место, — бормочу я, подхватывая тубус.

Где в этом городе самое безопасное место, куда не сунется ни один «черный риэлтор» или бандит из фонда? Правильно. В сейфе у Пашки, под охраной дежурной части и за тремя бронированными дверями.

Я снова спускаюсь вниз. Моего КамАЗа во дворе уже нет, ребята уехали на базу, оставив на асфальте только кучу битого стекла и искореженный металл, который еще час назад был синим седаном. Соседи завтра удивятся такому «арт-объекту».

Ночь окутывает город, но мне не до сна. Дорога до управления занимает минут пятнадцать. Дежурный на входе узнает меня, кивает. Поднимаюсь на нужный этаж. Пашка, как обычно, живет на работе. В кабинете горит свет, пахнет крепким кофе и дешевыми сигаретами.

Я вхожу без стука и бахаю тубус прямо на его заваленный бумагами стол.

— Принимай на хранение, Паш. В твой личный сейф. Это то самое «яблоко раздора». Пока оно здесь — Гуля и Вика в относительной безопасности.

Павел поднимает на меня заспанные глаза, переводит взгляд на тубус, потом на мои разбитые руки.

— Вижу, «учения» во дворе прошли успешно? — хмыкает он, открывая сейф. — Давай свою мазню. Тут её даже черт не найдет.

Я передаю ему картину и чувствую, как с плеч сваливается огромная гора. Теперь можно и в больницу. К моим девчонкам.

Пашка запирает сейф, и тяжелый, сухой щелчок металла звучит в предутренней тишине кабинета как выстрел, ставящий точку в конце этого бесконечного, пропахшего адреналином дня. Он медленно поворачивается ко мне, прислоняется спиной к холодной дверце и долго, тяжело смотрит на мои руки. Костяшки сбиты в кровь, кожа на суставах лопнула, и тонкие струйки уже начали подсыхать, превращаясь в темные корки.

— Садись, Мих. Разговор есть. Серьезный, — он кивает на обшарпанное кожаное кресло, из которого клочьями лезет старый поролон.

Я опускаюсь в него, чувствуя, как взвинченный дракой во дворе адреналин стремительно выветривается, оставляя после себя тупую, гудящую усталость в каждой мышце. Тело кажется налитым свинцом.

— Я поднял всё, что удалось нарыть по делу твоего брата Семёна и его жены, — Паша достает из ящика стола тонкую папку с серой завязкой. — Знаешь, я до последнего надеялся, что там будет за что зацепиться… Какая-нибудь зацепка, след борьбы, хоть что-то, что сделало бы их жертвами, а не просто… Но экспертиза неумолима, Мих. Метанол. Обычная паленая водка, «сивуха» из подпольного цеха. Напились в том притоне до беспамятства. Организм просто не вывез такой дозы. Шансов у них не было.

Я закрываю глаза, и перед внутренним взором встает лицо Семёна — не то, последнее, из морга, а из детства. Черт возьми, ведь он целый год держался зубами за нормальную жизнь! Завязал со своим вечным буйным пьянством, перестал спускать зарплату в гребаных автоматах, даже дом подлатал… Я был уверен, что он выкарабкался. А он сорвался. Рухнул в эту яму и утащил за собой жену, оставив Вику круглой сиротой в холодном доме.

— Жаль его, Мих. Мужик-то ведь пытался, я видел… — тихо, почти шепотом говорит Паша, не глядя мне в глаза. — Но именно эта его минутная слабость и стала для кое-кого «счастливым билетом». Мы ведь с тобой не зря к палате Вики человека приставили сразу после того, как её из приюта забрали. Помнишь, как ты сказал: «Чувствую, Паш, стервятники рядом»? Интуиция спасателя не подвела. Твоя «чуйка» на беду сработала на все сто.

— В смысле? При чем тут «счастливый билет»? — я открываю глаза и в упор смотрю на друга. В его взгляде я вижу то, что мне очень не нравится — смесь брезгливости и страха за меня.

— В прямом, Мих. Слушай внимательно. Когда Семён с женой померли в том гадюшнике, их данные мгновенно попали в общую базу. А Вика загремела в распределитель как ребенок из семьи «конченых маргиналов». Для системы она стала прозрачной. И вот тут начинается самое грязное. Пошел слушок по моим каналам в медконтроле… На черном рынке сейчас висит «горящий» запрос на донора костного мозга. Очень специфический запрос, редкий фенотип, за который готовы платить золотом. И, Мих… показатели Вики из её медицинской карты — это идеальное, стопроцентное попадание.

Я чувствую, как мелкая, ледяная дрожь пробегает по позвоночнику, а волосы на затылке начинают шевелиться. Воздух в кабинете вдруг становится спертым.

— Ты хочешь сказать… — мой голос звучит как скрип ржавых петель. — Ты хочешь сказать, что они просто сидели в засаде и ждали, пока Семён окончательно сдохнет?

— Скорее, они «вели» эту семью как пастухи ведут скот на убой, — Паша подается вперед, опираясь локтями на стол. — На Семёна им было плевать, он был балластом. Они просто дождались финала. Семён свою жизнь проиграл сам, тут не поспоришь, но за дочку теперь отвечать тебе. Понимаешь теперь, почему её так внезапно «госпитализировали» из приюта под предлогом обследования? Почему в больнице ошивались те лощеные типы в костюмах, которых ты спугнул? Им плевать на картину Гули, Мих. Картина — это просто приятный бонус, легкие деньги. А Вика для них — это уникальный биоматериал. Живой склад «запчастей» для какого-то олигарха, который готов выложить миллионы, чтобы продлить свою никчемную жизнь. Хорошо, что мы того парня в костюме у двери выставили. Мы буквально за хвост их поймали, когда они уже зубы скалили.

Я вскакиваю, едва не перевернув тяжелый стул. В голове пульсирует ярость, горячая и ослепляющая. Значит, они смотрели на моего брата и его жену как на мусор, который сам себя вынес? А на трехлетнего ребенка смотрят как на ценный агрегат?

— Твари... — рычу я, чувствуя, как желчь подступает к горлу. — Они решили, что раз отец был игроманом и алкашом, то за девчонку и заступиться некому? Что её можно разобрать на части и никто не спросит?

— Похоже на то. Они просчитали всё, кроме одного фактора — тебя. Ты для них — системная ошибка. Они думали, что Вика — легкая добыча, бесхозный ребенок, которого можно тихо «списать» через ведомственную больницу. А тут появился ты со своей опекой, и эта твоя соседка Гуля со своими тайнами. Ты сейчас ломаешь им сделку ценой в бюджет небольшого города.

Я сжимаю кулаки так, что свежие царапины снова начинают сочиться сукровицей. Боль отрезвляет, превращая ярость в холодный расчет.

— Кто за этим стоит, Паш? Имя.

— Официально — благотворительный фонд, который курирует этот район и местную опеку. Для прессы они — святые люди, спасатели сирот. А по факту — трупоеды, посредники между моргом и частными клиниками. Мих, будь осторожен. Мой человек у палаты будет стоять насмерть, я дал приказ, но это только начало. Они так просто от миллионов не откажутся.

Я разворачиваюсь и иду к выходу, на ходу натягивая куртку. Теперь туман рассеялся. Картина, долги деда, приют — всё сложилось в единую, отвратительную схему. Смерть Семёна была его собственной трагедией, его слабостью, но я не позволю этим ублюдкам сделать Вику финальной ставкой в его проигранной партии.

— Будь на связи! И не геройствуй в одиночку! — кричит Паша мне в спину, когда я уже толкаю тяжелую дверь дежурки.

Я влетаю в больничные двери, когда город еще только начинает просыпаться в серой дымке рассвета. В голове набатом бьют слова Пашки про донорство, про «фонд», про Семёна... Каждый шаг по кафельному полу отдается в висках. Я кожей чувствую, что мы с Пашкой не зря «жопой почуяли» беду и выставили парня у двери. Моя интуиция спасателя за семь лет службы ни разу меня не подводила, и сейчас она просто орет.

Взлетаю по лестнице на этаж, игнорируя лифт. Пролетаю коридор и замираю.

Пусто.

Возле шестой палаты нет охранника Паши. А через стекло я вижу, что кровати заправлены, и в боксе никого нет. Пустота бьет под дых сильнее, чем удар под дых в драке. Внутри всё обрывается.

— Твою мать... — рычу я, оборачиваясь. — Где они?!

Тут же из-за поста вылетает медсестра. Лицо бледное, чепчик набок, руки трясутся так, что она роняет ручку на пол.

— Михаил Сергеевич! Слава богу! Пройдите срочно в кабинет лечащего врача, он вас ждет! Скорее! — она почти подлетает ко мне, пытаясь схватить за рукав.

Я не иду — я вваливаюсь в кабинет, едва не вынося дверь с петель. Врач, тот самый сухой мужик в помятом халате, вскакивает из-за стола. Он выглядит так, будто за эту ночь постарел на десять лет. Пот катится у него по вискам, он судорожно поправляет очки.

— Что, черт возьми, происходит?! — я нависаю над ним, и мой голос больше напоминает рычание зверя. — Где мои девочки? Где Гуля и Вика?

— Михаил Сергеевич, успокойтесь, прошу вас... они в надежном месте! — он разводит руками, и этот жест бессилия бесит меня до темноты в глазах. — Мы были вынуждены... Викторию хотели украсть, и мы вот...

— Что «вот»?! — я перемахиваю через стол, хватаю его за грудки и встряхиваю так, что у него зубы лязгают. — Где, блядь, мои девчата?! Где они?! Говори, пока я тебе голову не открутил!

— Да успокойтесь вы! — выкрикивает он, задыхаясь. — Всё с ними в порядке! Они в другом крыле, в закрытом блоке! Под охраной! Мне пришлось поднять всю службу безопасности этажа, всех дежурных!

Я разжимаю кулаки, и он мешком оседает в кресло, судорожно хватая ртом воздух.

— Полицию вызывали? — я стараюсь дышать ровнее, хотя руки всё еще чешутся что-нибудь сломать. Мысли мечутся: неужели из-за этой чертовой картины они решили пойти на открытый похищение средь бела дня в больнице? — Кто хотел украсть? Кто?!

— Викторию хотели забрать, понимаете? Прямо из палаты! — врач вытирает лицо платком. — Предъявили какие-то поддельные бумаги на перевод в областную клинику... Но человек, который был приставлен вами, он... он среагировал мгновенно. Сейчас этот... «посетитель» заблокирован в ординаторской под охраной вашего бойца.

Внутри меня что-то щелкает. Пашкин парень не просто дежурил — он принял бой.

— К нему меня ведите. Быстро! — чеканю я.

Врач, не споря, вылетает из кабинета, на ходу доставая связку ключей. Мы несемся по переходам больницы, которые сейчас кажутся бесконечным лабиринтом. Я чувствую, как гнев внутри превращается в холодную, расчетливую готовность. Если они думали, что могут просто так зайти и забрать мою дочь — они сильно ошиблись адресом.

Врач останавливается у тяжелой двери в конце коридора, где стоит плечистый парень в гражданском. Увидев меня, боец Паши коротко кивает и делает шаг в сторону, освобождая проход.

— Он там, командир. Пытался «договориться», потом угрожал. Тихий такой, в костюмчике.

Я толкаю дверь. Сейчас я узнаю, кто решил, что жизнь моей семьи — это разменная монета в их грязных играх.

Я вхожу в хоз помещение, и челюсти сводит так, что зубы скрипят. У окна, вжавшись в угол, сидит тот самый «тип в костюме». Тонкие губы, бегающие глазки — сейчас он совсем не похож на уверенного в себе хищника. Рядом с ним, как скала, стоит боец Паши, преграждая единственный выход.

— Ах ты ж сука... — вырывается у меня.

Я делаю шаг вперед, и в голове только одна картинка: как эта тварь тянет свои руки к спящей Вике. Кулаки чешутся так, что я готов вышибить из него дух прямо здесь, на глазах у врача.

— Миша, стой! Осади! — парень Паши резко выставляет руку, преграждая мне путь. — Это противоправно. Не подставляйся.

— Как это так, блять?! — я огрызаюсь, почти отталкивая его. — Он хотел мою дочь украсть! Дай я сам из него душу вытрясу, он у меня сейчас всё расскажет — и про фонд, и про заказчиков!

— И сядешь рядом с ним, — отрезает боец. — Нам он нужен живым и со всеми зубами для протокола.

Я тяжело дышу, глядя на побледневшего похитителя. Тот вжимает голову в плечи, понимая, что от смерти его отделяет только рука этого парня.

— Ну наконец-то, Павел Владимирович! — облегченно выдыхает охранник, глядя мне за спину.

Я оборачиваюсь. В дверях стоит Пашка. Вид у него такой, будто он не ехал, а летел на истребителе — взъерошенный, злой, в расстегнутой куртке. Понимаю: его вызвали раньше, чем я успел потянуться к телефону.

— Миш, я летел как мог, — Паша тяжело дышит, сразу оценивая обстановку. — Так, всё. Этого забираем. Дальше в отдел, и там будем разговаривать. Здесь не место.

— Я его сам довезу, — рычу я, не сводя глаз с «костюма».

— Нет, Мих. Ты сейчас в таком состоянии, что до отдела он не доедет. Остынь. Займись семьей. А я этого упакую так, что он запоет раньше, чем мы доедем до управления.

Я с силой провожу ладонью по лицу. Пашка прав. Если я сейчас сорвусь, я подставлю всех.

— Ладно, — киваю я. — Я к девчатам. Посмотрю на них и сразу к тебе в отделение. Жди.

Павел коротко хлопает меня по плечу и принимается за работу, а я разворачиваюсь и выхожу. Врач семенит следом, ведя меня через служебный переход в другое крыло. Здесь тише, и воздух кажется не таким тяжелым.

— Вот здесь они, — шепчет врач, открывая ключом отдельную палату в конце коридора.

Я захожу и замираю. Гуля и Вика спят. Моя жена лежит на узкой кушетке, придвинутой вплотную к кроватке дочки. Лицо у Гули бледное, ресницы подрагивают во сне.

— Гульнаре пришлось вколоть успокоительное, — едва слышно шепчет врач, стоя у меня за спиной. — У неё была сильнейшая истерика, когда этот... субъект зашел в палату. А девочка, слава богу, ничего не поняла в силу возраста. Просто крепко спит. С ними всё хорошо, Михаил Сергеевич. Я лично буду здесь дежурить. Как только они проснутся — обещаю, я вам сразу сообщу.

Я подхожу к ним. Осторожно, едва дыша, поправляю одеяло у Вики, потом касаюсь горячего лба Гули. Сердце разрывается от нежности и ярости одновременно. Они — моё всё. И я клянусь, что этот «костюм» — только первая голова гидры, которую я отрублю.

— Берегите их, — бросаю я врачу, не оборачиваясь.

Выхожу из больницы в холодный утренний воздух. Сон как рукой сняло. Впереди — отделение Пашки, допрос и правда, которую я намерен выгрызть любой ценой. Сажусь в машину и бью по газам.

Я влетаю в отделение, когда в коридорах еще стоит утренний гул пересменки — топот берцев, хлопанье дверей и запах дешевого кофе из автомата. Голова работает четко, как часы, никакой лишней рефлексии — только вымороженная, стальная злость. Мысли о том, что Гуля и Вика сейчас под охраной моих пацанов, немного приземляют, не дают сорваться в пике, но пока этот гаденыш в костюме не выложит всё, что знает, я не успокоюсь. Я чувствую, как под кожей перекатывается напряжение, словно оголенный провод под током.

Вхожу в кабинет к Паше. Тот уже сидит напротив задержанного в допросной, через стекло-шпион видно, как он лениво, почти скучающе перебирает бумаги. Но я знаю Пашку — за этой ленцой скрывается готовность к броску. Я толкаю дверь и вхожу внутрь. Стерильный, кислый запах казенного помещения мгновенно бьет в ноздри.

— Паш, дай мне с ним перетереть, — говорю я, не глядя на друга. Мой голос звучит низко, с хрипотцой, которую я сам едва узнаю.

Павел медлит секунду, внимательно сканируя мой настрой, прикидывая, насколько далеко я готов зайти. Потом просто откидывается на спинку стула, сцепив пальцы в замок. Выходить он не собирается — знает, что сейчас я на грани, и одно неверное движение этого урода превратит допрос в кровавую баню.

Я сажусь напротив этого «костюма». Вблизи он выглядит еще жальче: дорогой пиджак в катышках, потный лоб, бегающие, как у крысы в клетке, глазки. Он пытается играть в молчанку, но руки, вцепленные в край стола, выдают его с головой.

— Значит так, герой. Начнем с простого: кто ты, и кто тебя подослал? — я чеканю каждое слово, вбивая их в него, как гвозди.

Он молчит. Уставился в полированную поверхность стола и делает вид, что его тут нет, что он просто случайный прохожий. Меня это молчание заводит мгновенно. В ушах начинает шуметь кровь.

— Послушай меня сюда, — я подаюсь вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Ты сейчас либо открываешь рот и начинаешь петь соловьем, либо я прямо здесь, под камерами, разбиваю тебе ебало так, что мать родная в морге не опознает. И поверь, Пашка подтвердит, что ты напал на конвой. Мне за это ничего не будет. Спишут на боевой характер. Выбирай.

Тишина. Этот урод даже не дрогнул, только губы плотнее сжал, видимо, надеясь, что его «хозяева» вытащат его раньше, чем я начну действовать. Ну ладно, по-хорошему ты не понимаешь.

Я встаю — резко, без предупреждения — и коротким, выверенным ударом пробиваю ему под дых. Не со всей дури, я не хочу его убить прямо сейчас, но так, чтобы диафрагма замерла, а легкие сложились в гармошку. Он со свистом выпускает воздух, складывается пополам, как дешевый складной стул, и начинает хрипеть, хватая ртом разреженный воздух допросной.

— Миша, тормози! Не жести! — Пашка подрывается с места, его ладонь стальными клещами впивается в мое плечо, оттаскивая назад. — Ты сейчас его кончишь, и мы вообще концов не найдем!

— Как не жести, Паш?! — я взрываюсь, разворачиваясь к другу. В глазах темнеет. — Эта тварь в палату к моим девчонкам лезла! Он Вику украсть хотел! Ты понимаешь, что они с ней сделали бы?! А ты мне про закон втираешь, про протоколы?!

Павел смотрит мне прямо в глаза — жестко, трезво. Он держит меня крепко, не давая шагу ступить к столу.

— Мих, остынь. Дыши. Ты его сейчас в фарш превратишь, и он нам вообще ничего не скажет. Сядь, я сказал.

Я с силой выдыхаю, пытаясь унять бешеную дрожь в руках, и со скрежетом отодвигаю стул. Сажусь. Пашка сам делает шаг к задержанному, который всё еще пытается вдохнуть, судорожно дергая кадыком.

— Слушай, — Паша говорит теперь спокойно, почти по-дружески, и от этого его тона в кабинете становится по-настоящему жутко. — Если ты сейчас не начнешь колоться, я оформлю тебя в общую камеру к ребятам, у которых очень специфическое отношение к тем, кто специализируется на детях. Там ты запоешь любым голосом, и умолять будешь, чтобы мы тебя обратно в допросную вытащили. У тебя ровно десять секунд.

Мужик поднимает голову. Лицо серое, на лбу выступили капли холодного пота, а в глазах — настоящий, животный страх. Он наконец понял, что здесь его никто не защитит.

— Чумак… это всё они… семья Чумак, — выдавливает он сиплым, рваным голосом. — Она меня наняла. Поймите, я просто исполнитель, мне просто платят! Сказали — ничего девочке не будет. Просто она ей нужна… всего на одну процедуру. Всего на пять минут!

— Чумак? — Пашка хмурится, его лицо каменеет. — Зачем им маленькая девочка? Зачем им Вика?

— Откуда я знаю?! — мужик срывается на истеричный, почти девчоночий вскрик. — Они просто просили ее привезти! В онкологию! В восьмой корпус, на имя самой Нины Валентиновны!

— В онкологию? — слова падают мне на сердце раскаленным свинцом. — А какого хуя ты молчал до этого?! Когда и ко скольки ты должен был ее привезти?

— К десяти утра, — шепчет он, затравленно косясь на часы на стене. — У них там всё назначено было… Врачи, бокс… всё готово.

Я смотрю на время. Половина восьмого. Времени вагон, но теперь пазл начинает складываться в такую хреновую картинку, что меня начинает подташнивать. Здоровая девочка. Онкология. Чужая кровь. «Процедура». Ответ напрашивается сам собой — Вику готовили как живой склад запчастей, как донора, которого никто не будет искать. От этой мысли мороз продирает по коже до самых костей.

Пашка молча достает из прозрачного вещмешка телефон задержанного и с глухим стуком швыряет его на стол.

— Значит так, «исполнитель». Сейчас ты берешь трубку, звонишь этой своей Чумак и говоришь: «Девочка у меня, всё прошло чисто, Гуля нейтрализована, скоро буду». Понял? Голос чтобы не дрожал.

Мужик кивает, руки у него трясутся так, что он едва попадает по кнопкам разблокировки.

— Только без фокусов, — я снова нависаю над ним, тенью закрывая свет лампы. — Одно лишнее слово, один неверный вздох — и ты из этого здания выйдешь только вперед ногами. Я лично об этом позабочусь.

Он судорожно глотает слюну и нажимает на вызов. В динамике раздаются длинные, тягучие гудки, которые в этой тишине звучат как обратный отсчет. Мой палец лежит на кнопке записи на Пашкином столе. Пора заканчивать эту игру.

Мы подъезжаем к корпусу онкологии. Я смотрю в окно на сверкающий фасад из тонированного стекла, на вышколенную охрану у ворот и камеры с интеллектуальным трекингом, которые висят на каждом столбе, провожая нашу машину безжизненными зрачками линз. Это место не похоже на больницу в привычном понимании — скорее на закрытый клуб для тех, кто купил себе право на бессмертие.

— Нихуя себе, тут президент что ли живет? — я невольно высвистываю, оценивая масштаб «гнезда». — Даже у нас в управлении вертушки проще.

— Чумак по уровню влияния в этом городе и есть президент, только теневой, — хмуро бросает Паша, проверяя табельное и поправляя кобуру под курткой. — Она держит половину строительного бизнеса и долю в фармгигантах.

— Она баба? — я до сих пор не особо вникал в фамилии, для меня это было лишь безликое зло, которое тянет костлявые руки к Вике и Гуле. Имена имели значение для протоколов, для меня имела значение только дистанция до цели.

— Миш, ты, блять, вообще в курсе хотя бы немного, кто у нас в городе рулит? — Паша смотрит на меня как на инопланетянина, но в его взгляде есть и сочувствие. Он понимает: я слишком долго был на пожарах и завалах, чтобы следить за светской хроникой и криминальными сводками верхов.

— Мне похуй на всё, Паш. У меня работа другая — жизни спасать, а не списки «Форбс» зубрить, — я коротко киваю на здание. — Пошли. Пора заканчивать этот цирк.

Мы выходим из машины, зажимая нашего «костюма» с двух сторон. Тот идет, спотыкаясь на ровном месте, ноги у него заплетаются, а лицо приобрело оттенок серой извести. Охрана на входе мажет по нам профессиональным, оценивающим взглядом, но наш «сопровождаемый» делает какой-то едва заметный жест, бормочет в сторону секьюрити, что «свои, по спецзаказу», и нас пропускают без лишних вопросов. Здесь привыкли к странным визитам в неурочное время.

Поднимаемся на нужный этаж. Здесь всё пахнет по-другому — не хлоркой и безнадегой, как в обычных приемных покоях, а дорогим парфюмом, озоном и очень большими деньгами. В конце коридора, у панорамного окна, за которым просыпается город, стоит женщина. Лет пятьдесят пять, безупречно ухоженная, в строгом сером костюме, который сидит на ней как броня. Она оборачивается, едва слыша звук наших шагов по мягкому ковролину, и её взгляд моментально леденеет. Она видит своего «шестерку», видит наши лица, которые никак не вписываются в её окружение, и её мозг за секунду вычисляет финал.

— Сукин сын, — выплевывает она, глядя на мужика в костюме с такой ненавистью, будто он — плесень на её антиквариате. — Ты не привез девочку.

— Я не смог, Нина Валентиновна... не получилось, — лепечет тот, вжимая голову в плечи и едва не забиваясь в угол. — Мне некуда было деваться, они возникли из ниоткуда, они...

— Хлюпик и придурок! — она буквально взрывается, сокращая расстояние между ними в три широких, яростных шага. В её облике больше нет ничего от светской дамы — только загнанный в угол хищник. — Ты не смог справиться с такой банальщиной! Ты подвел меня! Ты... из-за тебя всё рушится! Из-за тебя она умрет!

Она налетает на него, готовая вцепиться в лицо своими идеальными ногтями, но мы с Пашей синхронно делаем шаг вперед, оттирая её плечами от этого слизняка.

— Нина Валентиновна, успокойтесь, — Паша говорит жестко, включая свой самый холодный «протокольный» тон. — Концерт окончен. За попытку киднеппинга, подкуп должностных лиц и организацию преступной группы вам светит такая статья, что никакие адвокаты и связи не помогут. Пройдемте.

Она резко вырывает руку из захвата Павла, и в её глазах вспыхивает такая черная, концентрированная ярость, что мне на секунду кажется — она сейчас бросится на нас обоих с голыми руками.

— Статья?! Да мне глубоко насрать на ваши статьи, понятно вам?! — кричит она, и голос её срывается на сиплый, надрывный хрип. — У меня там, за этой стеной, умирает племянница! Моя единственная наследница, моя кровь!

Она трясущимся пальцем указывает на закрытую дверь реанимации, за которой ритмично попискивают приборы, отсчитывая последние часы чьей-то жизни. Её лицо внезапно искажается, кожа портится на глазах, по ней текут черные ручьи слез, размывая косметику. Истерика накрывает её мгновенно — это не раскаяние, это агония игрока, который поставил всё на кон и проиграл. Она понимает: время, которое она привыкла покупать, закончилось.

— Клетки этой маленькой девочки — единственные подходящие! — вопит она, захлебываясь рыданиями и переходя на ультразвук. — Мы проверили тысячи доноров! Тысячи! И только Вика подошла идеально. Вы понимаете, что вы наделали своим «законом»?! Вы убили мою девочку!

Павел пользуется моментом, пока она находится в этом разобранном состоянии. Он делает шаг ближе, его голос звучит вкрадчиво, но остро, как удар хирургического скальпеля:

— Это вы заказали «устранение» Семёна и его жены?

Нина Валентиновна замирает на секунду, вытирая слезы тыльной стороной ладони, размазывая грязь по щекам. Она смотрит на нас с какой-то безумной, пугающей прямотой человека, которому больше нечего терять.

— Я! — выкрикивает она в лицо Паше. — Я дала приказ! Потому что эти ничтожные твари пошли на попятную! Сдали анализы, взяли аванс, всё подходило идеально... а потом они вздумали играть в мораль! Решили, что не будут помогать, что «это опасно для ребенка»! Решили, что жизнь их выродка важнее жизни моей девочки! Да кто они такие, чтобы мне отказывать?!

Я чувствую, как у меня внутри всё каменеет, превращаясь в монолитную глыбу льда. Каждое её слово — как плевок на могилу моего брата. Она говорит о Семёне, о его жене и о маленькой Вике как о расходном материале, как о деталях для сломанного механизма в её золоченом мире.

— Они не хотели отдавать свою дочь под нож, — мой голос звучит настолько тихо и ровно, что я сам пугаюсь этого звука. — Они просто хотели, чтобы она была жива и здорова. И за это вы их убили? За это накачали их метанолом, чтобы списать всё на «бытовуху» алкашей?

— Они сами подписали себе приговор! — она скалится, обнажая зубы, окончательно теряя человеческий облик. — Они должны были просто отдать ребенка на процедуру! Я бы купила им новую жизнь, я бы озолотила их! Но они выбрали смерть.

Я смотрю на эту женщину и понимаю: перед нами не просто преступница, которую нужно заковать в наручники. Перед нами монстр, абсолютное зло в сером шелке, которое в своем эгоистичном горе возомнило себя богом. Богом, имеющим право определять, чья кровь чище и чья жизнь — всего лишь разменная монета в её личной трагедии.

Она стоит передо мной — воплощение увядающей, надломленной власти. Дорогой шелк платья неестественно блестит в мертвенном свете люминесцентных ламп, безупречная укладка, стоившая целое состояние, распадается, пряди липнут к лицу, испачканному размазанной тушью.

Чумак качается из стороны в сторону, как маятник, запущенный чьей-то невидимой, злой рукой. В её глазах — выжженная пустыня, в которой гуляет безумие. Она говорит и говорит, а слова тяжелыми сгустками падают на кафельный пол, как липкая грязь, которую невозможно оттереть.

— Да какой нож? При чем тут убийство? — она внезапно выплевывает слова прямо мне в лицо, но взгляд её направлен куда-то сквозь, в иное измерение боли. — Всего лишь забор клеток. Простая процедура! Маленький укол, и всё. Ничего более! Но эти ничтожества, эти ваши родственники-алкаши… они решили, что им сначала мало денег. Я дала еще! Я закрыла их долги в игровых притонах, выкупила их жизни у коллекторов, подчистила все хвосты! А им всё было мало. Я выставила им сумму, которую такие, как они, не смогли бы даже вообразить… А они решили, что передумали! В последний момент заиграли в «святое семейство»! Твари бездушные! У меня дочь умирает, а они вздумали торговаться моралью!

Пашка молча выставил перед собой телефон. Я видел отражение экрана в его зрачках — он работал как машина, профессионально, без тени эмоций фиксируя эту жуткую, чистосердечную исповедь. А Чумак было плевать. Она уже не принадлежала этому миру с его законами и кодексами. Она была там, за двойным стеклом реанимации, где в стерильной тишине угасала её единственная ценность.

— У меня нет смысла жить дальше, — она внезапно затихает, и этот шепот страшнее крика. Она медленно протягивает вперед тонкие, унизанные кольцами запястья. — Моей девочки не будет. А значит, и меня тоже не будет. Арестовывайте. Судите. Делайте что хотите. Мне плевать.

Она горько, надрывно усмехается, и в этом изломе губ столько концентрированного яда, что им можно было бы отравить целый город.

— У меня есть всё, — продолжает она мертвым, бесцветным голосом. — Мои счета могут купить небольшую страну. Мы перерыли все банки доноров мира, мы подняли на ноги лучших профессоров Европы и Штатов. Их нет. Понимаете вы, со своим узким мирком? Подходящих клеток — нет! Только эта девчонка… Вика. Наш единственный шанс. Но теперь уже поздно. Вы всё испортили.

Я чувствую, как внутри меня, где-то под ребрами, закипает густая, тяжелая ярость. Глядя на эту женщину, я вижу не убитую горем мать, а хищника, который всю жизнь привык выписывать чеки на всё: на чужую совесть, на чужие жизни, на само право совершать преступления под прикрытием благородных целей.

— Вы хоть понимаете, что вы натворили? — я делаю шаг вперед, сокращая дистанцию до предела. Мой голос вибрирует, он кажется мне самому чужим, надтреснутым от гнева. — Вы оставили ребенка сиротой. Вы хладнокровно стерли с лица земли Семёна и его жену только потому, что они в самый последний момент вспомнили, что они — не просто потребители вашего бабла, а родители!

Чумак резко вскидывает голову. В её взгляде на мгновение вспыхивает прежнее высокомерие и ледяное презрение к «низам».

— А этим родителям их дочь не была нужна! — отрезает она, и её голос звенит, как сталь по стеклу. — Им нужны были только карты и бутылка. Какие они родители? Семён ваш просаживал всё до копейки, таскал жену за собой по притонам, как приблудную собаку. Я дала им шанс уйти красиво! Я обеспечила бы им безбедную жизнь до конца их никчемных дней, если бы они просто отдали девчонку на процедуру! Они сами виноваты… Нельзя давать надежду, а потом забирать её обратно.

— Не вам решать, — чеканю я, буквально нависая над ней. — Вы не судья, не присяжный и не господь бог, чтобы определять цену человеческой жизни или ставить диагноз чужой любви. Вы решили, что раз ваши миллионы открывают любые двери, то вы можете распоряжаться чужой кровью как обычным товаром в лавке. Вы ошиблись, Нина Валентиновна. Кровь — не валюта.

— А мой ребенок погибает! — вскрикивает она, и этот ультразвук бьет по барабанным перепонкам, заставляя обернуться случайных медсестер. — Она лежит в той палате и корчится от боли! А ей всего восемнадцать... Восемнадцать! У меня есть власть, деньги, связи… У меня есть всё, понимаете?! Всё! Кроме гребаного времени!

Она снова начинает качаться, обхватив себя руками за плечи. Пашка делает шаг вперед. Холодный, сухой щелчок металла в стерильной тишине коридора звучит как финальная точка в длинном и кровавом предложении.

— Нина Валентиновна Чумак, вы задержаны по подозрению в организации двойного убийства и похищении несовершеннолетней, — официально, почти буднично произносит Паша, застегивая наручники на её тонких руках.

Я отворачиваюсь. Мой взгляд упирается в белую дверь палаты № 6, где сейчас спит маленькая Вика. Трагедия одной семьи не дает права выжигать дотла другую. Семён был грешником, он был слаб и порочен, но в свой последний час он выбрал быть отцом. И он заплатил за эту попытку защитить дочь самую высокую цену, которую только может потребовать жизнь.

— Поехали, Мих, — Паша слегка касается моего плеча, выводя из оцепенения. — Здесь делать больше нечего. Ребят я вызвал, её оформят по полной. Теперь это работа следователей.

Я киваю, чувствуя невероятную, свинцовую усталость. Теперь мне нужно только одно — выйти из этого пропахшего спиртом и смертью здания, доехать до Гули, обнять её и просто молчать. Знать, что этот кошмар закончился. Что Вика в безопасности.

Солнце сегодня заливает палату каким-то особенно ярким, почти вызывающим праздничным светом. Пылинки танцуют в золотистых лучах, и даже запах антисептика, кажется, отступил перед свежим весенним ветром из приоткрытой форточки. Последний день. Это словосочетание бьется в голове радостным, лихорадочным ритмом. Нас выписывают. Нас отпускают на свободу.

Вике намного лучше, она уже настоящей козочкой скачет по палате, путаясь в пакетах с вещами, и я едва успеваю за её перемещениями. Больничная вялость, державшая её в плену целую неделю, испарилась, сменившись бьющей через край энергией, которой хватило бы на освещение целого квартала.

— Вика, ну подожди! Стой, егоза! Давай еще один хвостик, и ты будешь самая красивая девочка в мире. Миша зайдет и просто обомлеет от такой красоты, — смеюсь я, наконец-то ловя её возле кровати и прижимая к себе.

Оперативно перехватываю мягкие, пахнущие детским шампунем пряди и затягиваю тонкую розовую резиночку. Вика на мгновение замирает, серьезно глядя на свое отражение в зеркальной дверце шкафа, а потом смешно морщит носик, проверяя конструкцию на прочность.

— Я узе соскучилась. Де Миса? Сто он так долго? — она заглядывает мне в глаза с надеждой, которую невозможно обмануть.

— Он уже едет, котенок. Ты же ему сама звонила пять минут назад, а он еще даже до светофора не успел доехать! — я ласково поглаживаю её по плечу, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения. — Давай пока соберем последние игрушки. Вдруг Потапыч захочет остаться?

За неделю в этой стерильной коробке мы обжились так, будто переехали насовсем. Гора сумок, пакеты с вещами, горы рисунков и тюбики с мазями. Палата у нас была комфортабельная, «люксовая» — с телевизором и отдельным душем, но Вике всё это было не интересно. Она оказалась творческой натурой: рисовать и лепить из пластилина была готова часами, забывая даже про мультики.

— Ты куда убрала свой самый главный рисунок? — спрашиваю я, оглядывая пустую столешницу.

— Вот он! Спятался! — Вика перескакивает через сумки, ловко ныряет вниз и из самого глубокого ящика тумбочки выуживает мятый белый лист, покрытый пестрой мазней, в которой при определенной доле воображения можно угадать троих людей, держащихся за руки. — Чичас плидет Миса, и я ему подалю. Обязательно.

Она с невероятной, почти взрослой нежностью разглаживает «шедевр» на застеленной кровать. И в этот момент дверь распахивается с таким знакомым, уверенным грохотом.

Заходит Миша. От него пахнет улицей и тем самым мужским парфюмом, от которого у меня всегда подгибаются коленки. В руках у него два букета. Один — огромный, ароматный, из белых лилий и роз — он протягивает мне. Я вдыхаю этот одуряющий запах, и на секунду кажется, что все кошмары, все тени в коридорах просто смыло этим ароматом. Второй букетик, крошечный, из ярких гербер, он вручает Вике, предварительно опустившись перед ней на корточки, чтобы быть на одном уровне.

— Это тебе, принцесса. Самой смелой девочке в этой больнице, — шепчет он и крепко-крепко её обнимает.

Мы забираем выписку, и наконец-то этот бесконечный кафельный коридор остается позади. Садимся в его внедорожник. То, что произошло с нами за эту неделю… я пытаюсь не вспоминать. Страх, тот неподвижный человек в костюме у двери, ночные звонки, ледяная неизвестность — я просто вырезаю это из памяти, как испорченный кадр. Я рада, что Миша наконец-таки всё решил. Что он рядом.

— Уставшая моя… — тихо говорит он, когда мы отъезжаем от больничного городка.

Миша накрывает мою ладонь своей и его рука огромная, горячая и мозолистая, он кладет её себе на бедро. Я чувствую твердость его мышц через плотную ткань брюк, и по коже мгновенно пробегает знакомая, жалящая электрическая искра.

Боже, как же я соскучилась. Не просто по его защите, а по нему самому — как по мужчине, от одного взгляда которого внутри всё плавится. За эту неделю я так привыкла быть в режиме ожидания удара, что сейчас его близость кажется единственным спасительным лекарством. Хочется просто врасти в его плечо и заставить весь остальной мир исчезнуть.

Вика на заднем сиденье что-то восторженно трещит на своем «детском», подпрыгивая в кресле от радости. Но как только мы подъезжаем к нашему двору, она тут же просится на волю.

— Качели! — кричит она и, как только Миша открывает дверь, несется в сторону детской площадки.

Я выхожу из машины, и у меня внезапно начинает кружиться голова. То ли от свежего, не больничного воздуха, то ли от того, что многодневное нервное напряжение наконец-то начало отпускать.

Присаживаюсь на лавочку, наблюдая, как Миша, отбросив свой суровый вид спасателя, носится с Викой по песочнице, изображая какого-то рычащего зверя. Смотрю на них и улыбаюсь через силу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы облегчения.

— Ну что, домой? — спрашиваю я через полчаса, когда Вика окончательно запыхалась.

— Дя! Кусать! — бодро заявляет мелкая, вытирая перепачканные ладошки о платье.

— Мои девочки! Вперед, на штурм кухни! — командует Миша.

Дома нас ждет сюрприз. Мишка старался как мог, и это трогает до глубины души: в квартире идеальный порядок, по комнатам плывет умопомрачительный запах домашнего куриного супа и запеченных голеней.

В комнате Вики откуда-то появились новые игрушки, и она мгновенно, с головой зарывается в коробки, напрочь забывая о голоде. Кое-как нам удается уговорить её поужинать.

А когда она, наконец насытившись и побросав ложку, убегает обратно в свой игровой уголок, тишина в кухне становится почти осязаемой, густой. Я смотрю на Мишу, который сидит напротив. Напряжение в его широких плечах никуда не делось, хоть он и старается казаться расслабленным. В углах его глаз залегли новые морщинки.

У меня возникает дикая, неодолимая потребность сорвать все повязки и наконец-таки узнать правду. Что же за эту чертову неделю с нами произошло на самом деле? Кто эти люди?

— Миш, — я накрываю его тяжелую руку своей. — Рассказывай. Всё. Прямо сейчас, от первого до последнего слова. Больше никаких «всё хорошо» и «забудь». Я хочу знать, в какую бездну мы едва не свалились.

Но Мишка, кажется, совсем не настроен на протокольные допросы. У него на уме сейчас совсем другое — первобытное и горячее. Вместо ответа он резко подается вперед, подхватывает меня за талию и одним рывком притягивает к себе, усаживая на свои мощные колени. Его губы накрывают мои прежде, чем я успеваю выдохнуть вопрос.

Это не просто поцелуй — это стихийное бедствие, прорыв дамбы. Миша целует жадно, властно, с какой-то отчаянной страстью, так, что у меня голова идет кругом и картинка перед глазами размывается. Его язык бесцеремонно врывается в мой рот, пробуя на вкус моё согласие, а руки в это время уже вовсю хозяйничают на моем теле, с силой сминая грудь через тонкую ткань платья.

Между ног предательски теплеет, становится мокро и сладко, а мышцы внизу живота потягивает так сильно, что это граничит с физической болью. Он переходит на шею, оставляя обжигающие, метящие территорию следы, и хрипло стонет мне прямо в кожу.

— Миша... Миш... — я пытаюсь найти остатки воли и слегка отстраниться, хотя всё тело предательски плавится в его руках. — Вика... она же зайти может. Она не спит, Миш!

— Соскучился пиздец как, Гуль. С ума сходил эту неделю... — хрипит он, зарываясь лицом в мои волосы и продолжая жадно, собственнически мять меня руками, не оставляя ни единого сантиметра моего тела без внимания. Его ладонь вновь накрывает мою грудь, и я выгибаюсь навстречу, теряя связь с реальностью.

— Миша, терпение... мой хороший... — я невольно улыбаюсь, чувствуя, как внутри всё вибрирует от осознания того, насколько сильно он по мне тосковал. Никогда бы не подумала, что между нами может быть такой запредельный, почти болезненный градус. Но я всё еще чувствую этот холодный, колючий комок правды в желудке, который он пытается зацеловать. — Зубы мне не заговаривай. Я всё равно хочу знать. Всё. Миш, хватит тайн, я тебя прошу. Мне нужно это услышать, чтобы перестать вздрагивать от каждого шороха.

Он нехотя отрывается от моей шеи, смотрит потемневшими, почти черными глазами, в которых еще горит не до конца утоленное желание, но руки оставляет на моих бедрах, крепко фиксируя меня на себе.

— Кто бы говорил про тайны... — коротко усмехается он, продолжая лениво тискать меня, словно проверяя, настоящая я или нет.

— Мишка! Я не шучу!

— Ладно, ладно! — он тяжело, со скрежетом выдыхает, прижимаясь своим горячим лбом к моему. — Тебя спасает только то, что в соседней комнате Вика и я обещал быть хорошим парнем. Слушай. Им нужна была девочка. Точнее, её костный мозг. Редкий тип, огромные деньги. И... это они прикончили Семёна и Галю.

Я каменею в его объятиях. Кровь отливает от лица, и в кухне внезапно становится холодно.

— Что? Они их... убили?

— Именно, Гуль. Сначала подкупили, а когда те поняли, во что вляпались, и пошли на попятную — их просто устранили, инсценировав пьянку с метанолом. Чтобы Вика стала «ничейной» и её можно было тихо забрать из приюта как биоматериал. Но всё позади. Нина Чумак и её шестерки уже в камере, Пашка их упаковал так, что не выберутся.

— Зачем... зачем им это было нужно? — я шепчу, не веря, что в мире существует такая концентрация зла. — Ради какой-то «процедуры»?

— Потому что у этой бабы племянница помирала, а Викин костный мозг был единственным шансом. Она решила, что её деньги дают ей право разбирать других детей на запчасти.

Я молчу, пытаясь уложить это в голове. Моя маленькая, светлая Вика... Для них она была не человеком, а просто редким ресурсом. От этой мысли меня начинает мелко трясти.

— А еще, — Миша делает паузу, медленно перебирая мои пальцы, — к нам приезжали в гости те самые «любители искусства». Им очень хотелось забрать твою картину, которую дед оставил. Видимо, считали, что это отличный бонус к сделке.

— Что?! — я отстраняюсь, глядя на него во все глаза. — Они знали про картину? При чем тут она?

— Теперь это уже не важно. Теперь они не подойдут к тебе даже на пушечный выстрел — я им доходчиво объяснил правила игры. Всё, Гуль, выдохни. Переставай бояться. Мы этот вопрос закрыли. Навсегда.

— Но как, Миш? Как ты это сделал? Почему молчал, пока я сходила с ума в этой палате?!

Миша слегка сжимает мои бедра, притягивая еще ближе, и в его взгляде мелькает та самая мужская, непреклонная твердость, против которой у меня нет и никогда не будет аргументов.

— Потому что я тебе обещал: все проблемы в этой семье я буду решать сам. Это мужская работа, Гуль. А твоя работа — просто быть рядом. Всё, женщина. Давай закрывать тему. У нас есть дела поважнее.

Он снова притягивает меня к себе, и на этот раз я не сопротивляюсь, растворяясь в его силе.

Телефонный звонок от Пашки вырывает меня из хрупкого домашнего уюта, когда я только-только начал расслабляться, вдыхая запах мирной жизни.

— Мих, извини, что дергаю в выходной, но тут Чумак в позу встала. Сказала, со следствием работать не будет, протоколы не подпишет, пока ты лично не приедешь. Требует тебя, и всё тут. Уперлась как скала, адвокаты только руками разводят.

Я бросаю взгляд на Гулю, которая на ковре в комнате возится с Викой, строя какой-то невероятный замок из кубиков, и нехотя поднимаюсь. Тело протестует, требуя покоя, но интуиция подсказывает — это не просто каприз арестантки.

— Скоро буду, Паш. Держи её там, — коротко бросаю в трубку и начинаю искать ключи.

В отделении полиции меня проводят в допросную через лабиринт серых коридоров. Когда я заходя внутрь, вижу, что Нина Валентиновна сидит всё в той же позе. Прямая спина, сцепленные пальцы, но её взгляд изменился. Больше нет той ледяной надменности и презрения, с которыми она смотрела на нас в больнице. Она кажется высохшей, постаревшей на десять лет за одну ночь.

— Я знаю вашу проблему с картиной, Михаил, — говорит она без вступлений, едва я опускаюсь на стул напротив. Голос её звучит глухо, безжизненно. — Ценный экземпляр. Настоящий шедевр, который дед Гульнары хранил слишком небрежно. У меня будет к вам просьба. Или предложение... решайте сами, как это называть в вашем мире.

Я молчу, ожидая подвоха.

— У меня есть частная картинная галерея. Это крепость, — она едва заметно ведет плечом. — Там установлены системы климат-контроля последнего поколения, профессиональная охрана и персонал, который умеет работать с искусством на мировом уровне. Там вашему полотну обеспечат условия, которых нет ни в одном полицейском сейфе или банковской ячейке. У вас больше не будет проблем с теми людьми, что охотились за ней. Она просто исчезнет с радаров, оставаясь вашей собственностью.

Она замолкает на секунду, вглядываясь в моё лицо, а потом её маска окончательно трескается. Та самая властная, всесильная женщина исчезает, и передо мной оказывается просто раздавленная, убитая горем мать.

Она медленно сползает со стула на колени, прямо на грязный, выщербленный линолеум допросной, и из её глаз, которые вчера метали молнии, бьют беззвучные слезы.

— Моя девочка умирает... Я вас умоляю, Михаил... спасите её! — она начинает плакать навзрыд, ломая пальцы, прижимая ладони к лицу. — Крови на мне много, я это признаю, я всё подпишу... Я знаю, что я монстр в ваших глазах... но она ни в чем не виновата! Она только начала жить! Спасите её!

Я смотрю на неё сверху вниз, и внутри у меня всё переворачивается в каком-то мучительном спазме. На её руках — кровь моего брата и Галина жизнь, она была готова пустить Вику «на запчасти», но сейчас передо мной просто человек, у которого заживо вырывают единственное родное существо. Эта грань между преступницей и матерью оказывается пугающе тонкой.

— Я подумаю, чем можно вам помочь. Обещать ничего не буду, — выговариваю я, чувствуя, как каждое слово царапает горло.

— Вас найдет мой поверенный, — она судорожно хватает ртом воздух, пытаясь успокоиться и подняться. — У него есть все полномочия. Он всё решит, любой финансовый и юридический вопрос. Только умоляю... не дайте ей угаснуть...

Я выхожу из управления, и в голове стоит гул. Каша из мыслей и эмоций. Я понимаю: она права насчет картины. В полицейском участке или в моей квартире нет условий — холст просто погибнет от влажности, сырости и перепадов температуры.

А галерея Чумак — это действительно профессиональный бункер. Но цена... цена этого спокойствия кажется мне слишком высокой.

Дома я долго не решаюсь начать этот разговор. Сижу у окна, смотрю, как засыпает город. Но Гуля — она чувствует моё состояние кожей. Она садится рядом на кухне, пододвигает мне чашку горячего чая и просто ждет. И я выкладываю ей всё: про сорванную маску Чумак, про умирающую восемнадцатилетнюю девчонку в восьмом корпусе и про то, что клетки Вики — её единственный призрачный шанс на завтрашний день.

— Миш, — очень тихо говорит Гуля, и в её глазах я вижу не гнев, а странную, глубокую печаль. Она не удивлена. — Я... я уже изучала этот вопрос про донорство костного мозга, пока мы были в больнице. Пока ты бегал по делам, я читала статьи, форумы, говорила с врачами в отделении.

Она накрывает мою ладонь своей, и её пальцы согревают мою остывшую руку.

— Меня очень мучает одна мысль, Миш. То, что в наших силах спасти чью-то жизнь, и мы можем этого не сделать просто из мести. Да, они натворили страшных дел, они разрушили семью Вики, они пытались нас сломать... Но эта девочка, её названная дочь... она ведь не выбирала себе такую тётку. И теперь уже практически мать. Она не виновата в грехах своей семьи. Она просто хочет дышать. И если Вике это никак не навредит, если это просто забор клеток — безопасная, современная процедура... я думаю, мы должны это сделать.

Я смотрю на Гулю и поражаюсь широте её души. После всего того ужаса, через который она прошла, после погонь и страха за собственную жизнь, она находит в себе место для милосердия к тем, кто её уничтожал. В этом её сила, которую не купить ни за какие миллионы Чумак.

— Ты уверена, Гуль? Ты понимаешь, что мы идем на сделку с тем, кто хотел нас растоптать? — спрашиваю я, всматриваясь в её лицо.

— Да, Миш. Уверена. Давай спасем её. Пусть эта черная история закончится чем-то светлым, а не только тюремными решетками и новыми смертями. Мы не можем стать такими же, как они — холодными и расчетливыми.

Она притягивает мою голову к своему плечу.

— Миш, я всё проверила. В этой процедуре нет ничего опасного для ребенка. Это не операция в старом, страшном смысле слова, это современная медицина, почти как переливание крови. Вике это никак не навредит физически, понимаешь? Она просто поспит часок под присмотром врачей, а потом встанет и пойдет дальше рисовать свои картинки в альбоме.

Гуля делает паузу, и я вижу, как в её глазах, отражая свет кухонной лампы, блестят крупные слезы.

— У меня душа за неё болит, Миш. Мы ведь теперь знаем правду. Мы можем спасти человека, понимаешь? Можем подарить жизнь восемнадцатилетней девчонке, у которой впереди целая вечность. Да, её родственница — монстр, на ней кровь... Но если мы сейчас пройдем мимо, закроемся в своей обиде и страхе — мы станем частью этого зла. Мы не можем допустить, чтобы еще одна жизнь оборвалась, если ключ от её спасения лежит у нас в кармане. Нужно помочь, Миш. Просто по-человечески. Ради Вики, чтобы она росла в мире, где добро побеждает.

Я молча притягиваю её к себе и утыкаюсь носом в макушку, вдыхая запах её волос. В этом вся моя Гуля. Пока весь мир вокруг рушится и ищет виноватых, она строит мосты.

— Хорошо, родная. Раз ты так чувствуешь... значит, так и сделаем. Я завтра же свяжусь с поверенным Нины. Пусть готовят все документы, лучших врачей и полную юридическую защиту для Вики.

Решено. Картина отправится в профессиональную галерею под охрану, где её никто не тронет, а Вика... Вика станет для кого-то настоящим, необъяснимым чудом. И, может быть, именно этот поступок, прощение врага ради спасения невинного, наконец-то выжжет всю ту черноту, которая преследовала нас всё это время.

Этот адски длинный и сложный день наконец-то подходит к концу. Дом затихает, наполняясь мягким светом ночников и мерным тиканьем часов. Гуля выходит из детской, аккуратно прикрывая за собой дверь — Вика наконец-то заснула, вымотанная впечатлениями, врачами и новыми игрушками. Мы сделали это. Мы закрыли все долги перед совестью.

Жена проходит мимо меня, едва коснувшись плечом, и сразу ныряет в ванную. Щелчок замка. Шум воды, бьющей о поддон. Внутри меня всё натягивается, как раскалённая струна, готовая лопнуть. Вся ярость недели, все допросы, гнилые разговоры в отделении, липкий страх за семью — всё схлопывается в одну-единственную, пульсирующую, почти болезненную потребность.

Я иду к ней.

В ванной жарко, воздух густой, тяжёлый от пара и сладковатого цветочного аромата её геля. Стеклянные дверцы запотели до полной матовости, но сквозь белёсую пелену проступает её силуэт — изгиб талии, округлость бедра, движение рук, поднимающих волосы. Я сбрасываю одежду прямо на мокрый пол, ткань шлёпается тяжело, и открываю кабину.

Гуля вздрагивает, оборачивается резко. Вода стекает по её лицу, по шее, собирается в ложбинке между ключиц, скатывается дальше по груди, тяжёлой от молока, с чуть потемневшими ареолами. Кожа блестит, горячая, почти обжигающая. Соски напряжены — то ли от внезапного сквозняка, то ли от моего взгляда. Она смотрит на меня расширенными глазами, зрачки огромные в полумраке.

— Миш… — выдыхает она, но я уже вхожу, прижимаю её спиной к тёплому кафелю.

Губы находят её губы — жёстко, голодно, с привкусом воды и её собственной кожи. Я чувствую, как её язык сразу подаётся навстречу, как она всасывает мой язык, как будто тоже всё это время голодала. Мои ладони скользят по её мокрым бокам, ощущая, как под кожей перекатываются напряжённые мышцы, как дрожит живот, когда я провожу пальцами ниже пупка.

Я опускаюсь губами к её шее — там, где бьётся жилка, быстро, неровно. Вылизываю солёную воду, прикусываю кожу чуть сильнее, чем нужно, и слышу, как у неё срывается дыхание — короткий, влажный всхлип. Мои руки тем временем находят её грудь. Соски твёрдые, горячие, набухшие. Я провожу большим пальцем по одному, слегка сжимаю — и Гуля выгибается, впиваясь ногтями мне в плечи. Из её горла вырывается низкий, почти звериный звук.

— Больно? — хриплю я ей в ухо.

— Нет… ещё… — шепчет она, прижимаясь сильнее.

Я опускаю одну руку ниже, между её бёдер. Там уже всё скользкое — не только от воды. Пальцы легко входят, она горячая внутри, пульсирующая, тесная. Гуля всхлипывает мне в шею, её бёдра сами подаются вперёд, пытаясь взять больше. Я двигаюсь медленно, чувствуя, как её внутренние стенки обхватывают пальцы, как она сжимается каждый раз, когда я задеваю то самое место чуть выше входа.

Она вдруг хватает меня за волосы, тянет лицо к себе, целует жадно, почти кусая. Её дыхание рваное, горячее, с хриплыми стонами на выдохе. Я чувствую, как её клитор набухает под моим большим пальцем, как она начинает мелко дрожать бёдрами — тот самый предоргазменный тремор, который я узнаю с закрытыми глазами.

— Хочу тебя… сейчас… — шепчет она, почти плача от нетерпения.

Я подхватываю её под бёдра, она тут же обвивает меня ногами, крепко, почти до боли. Головка упирается во вход — горячий, влажный, раскрывшийся. Один толчок — и я внутри, до самого конца, медленно, чувствуя, как её стенки обхватывают меня плотно, жарко, влажно. Мы оба замираем на секунду — просто ощущая друг друга. Её влагалище пульсирует вокруг меня, сжимается ритмично, как будто пытается втянуть глубже.

Потом начинается движение.

Сначала медленно — длинные, глубокие толчки, при которых она каждый раз тихо вскрикивает мне в шею. Потом быстрее. Вода хлещет нам на спины, заглушает звуки, но я всё равно слышу её — влажные шлепки наших тел, её сдавленные стоны, моё собственное тяжёлое дыхание. Её ногти впиваются мне в спину, оставляя жгучие полосы. Я чувствую, как она начинает сжиматься сильнее, чаще — оргазм уже близко.

— Давай… вместе… — выдыхает она, и я ускоряюсь, вбиваясь глубже, чувствуя, как головка упирается в шейку матки при каждом толчке.

Её тело вдруг выгибается дугой, мышцы влагалища сокращаются мощно, волнами, обхватывая меня так сильно, что я почти теряю контроль. Она кричит — коротко, хрипло, почти беззвучно в шуме воды. Я чувствую, как её оргазм перетекает в мой: горячая волна пробегает от копчика до затылка, я кончаю глубоко внутри неё, длинными, сильными толчками, пока не остаюсь пустым и дрожащим.

Мы стоим так ещё какое-то время — прижавшись лбами, тяжело дыша, пока вода продолжает литься на нас. Её ноги всё ещё обнимают мою талию, мои руки поддерживают её под ягодицы. Внутри неё всё ещё пульсирует — слабые, затухающие сокращения.

Потом мы выбираемся из душа, мокрые, обессиленные. Падаем на простыни, даже не вытираясь толком. Я притягиваю её к себе, зарываясь лицом в её мокрые волосы. Она кладёт ладонь мне на грудь, прямо над сердцем, которое всё ещё колотится как бешеное.

Я целую её пока не успокаиваюсь.

Я прижимаю её к себе ещё крепче, вдыхая аромат мокрых волос, смешанный с запахом её кожи, и чувствую, как внутри всё окончательно встаёт на свои места. Я смотрю на неё — расслабленную, доверяющую мне целиком и полностью — и в голове вдруг вспыхивает чёткая, как выстрел, мысль: мне никогда ни с кем не было так хорошо.

Я перепробовал в этой жизни разное, видел разных женщин, но такого всепоглощающего кайфа, такой животной и одновременно духовной тяги не чувствовал никогда. Гуля... она особенная. В ней нет этой напускной стервозности или фальши. Она настоящая. В ней удивительным образом уживается эта мягкая, обволакивающая женственность и стальной стержень, который проявился в самые страшные минуты. Она умеет молчать, когда мне это нужно, и умеет поддержать так, что я снова чувствую себя способным свернуть горы.

Я вдруг понимаю, что за всю свою кочевую жизнь спасателя мне никогда так сильно не хотелось домой. Раньше дом был просто местом, где можно скинуть ботинки и упасть на кровать. Теперь это — она. Её смех в коридоре, её забота о Вике, даже то, как она хмурится, когда о чём-то задумывается. Она стала моим личным убежищем, моим тылом.

Глядя на то, как она прикрывает глаза от удовольствия под моими руками, я внезапно осознаю — я ведь люблю её. По-настоящему. Глубоко и безнадежно врос в неё корнями. Это осознание обжигает не хуже кипятка в душе, но я молчу. Рано ещё. Не хочу спугнуть это хрупкое счастье, которое мы только-только выгрызли у судьбы. Я просто целую её в висок, обещая себе мысленно, что теперь за неё и за мелкую я точно порву любого.

— Миш... ты чего? — шепчет она, чувствуя мой пристальный взгляд.

— Ничего, родная, — хриплю я, сильнее притискивая её к себе. — Просто хорошо. Очень хорошо.

Я иду рядом с Мишей по стерильно-белому коридору отделения онкологии. Моя ладонь в его руке и мне кажется, если я отпущу, этот хрупкий мир, который мы с трудом склеили из осколков, снова рассыплется.

Другой рукой я держу Вику. Малышка сегодня удивительно тихая, серьезная, она не капризничает и не просится на ручки, будто тонкая интуиция ребенка подсказывает ей: сегодня она — главная. Сегодня от неё зависит чья-то жизнь.

— Мы просто немножко поможем одной девочке, котенок, — шептала я ей всё утро, собирая её вещи. — Ты сладко поспишь, как в тихий час, а когда проснешься, мы все вместе поедем есть самое большое клубничное мороженое.

Миша внешне спокоен. На лице его привычная маска спасателя, который видел сотни трагедий. Но я чувствую, как под кожей его предплечья натянуты жилы. Для него, привыкшего вытаскивать людей из ревущего пламени и разгребать бетонные завалы голыми руками, этот «тихий», медикаментозный подвиг в стерильной тишине дается, кажется, сложнее всего. Здесь нельзя ударить наотмашь, нельзя снести преграду — здесь нужно просто довериться и ждать.

Нас подводят к широкому смотровому окну. За двойным стеклом, в изолированном боксе, залитом мягким светом, сидит она. Лаура.

Я невольно сглатываю комок в горле. Она кажется совсем крошечной, почти прозрачной на фоне огромной медицинской кровати. Тонкие запястья в катетерах, густые темные волосы, которые кажутся слишком тяжелыми для её бледного, фарфорового лица. Но больше всего меня прошибают её глаза.

Огромные, бездонные, в них плещется такая концентрация боли и надежды, что становится трудно дышать. В этой хрупкой восемнадцатилетней девушке, почти ребенке, чувствуется такая железная, недетская решимость, что у меня перехватывает дыхание.

Она смотрит прямо на нас. Долго, не мигая. Её взгляд задерживается на розовых щечках Вики, потом медленно переходит на меня и замирает на Мише.

Лаура не может говорить, между нами вакуум и системы фильтрации, но её глаза кричат «спасибо». Это самый громкий, самый пронзительный звук, который я когда-либо слышала в своей жизни. Это звук спасенной души.

Медсестра в голубом халате мягко касается плеча Вики.

— Пойдем, принцесса. Пора готовиться. Тебя ждут чудеса.

Вика оборачивается, смотрит на нас снизу вверх. Я жду привычного испуга, жду, что она вцепится в мою юбку и закричит, как в ту ночь в приюте. Но нет.

Она лишь серьезно, по-взрослому кивает, поправляет своего плюшевого зайца и делает уверенный шаг за автоматическую дверь.

В этот момент Лаура за стеклом медленно, превозмогая слабость, поднимается. Она делает шаг к окну, пошатываясь, как новорожденный олененок, и прислоняет свою узкую, почти просвечивающую ладонь к холодной поверхности. Пальцы едва касаются стекла.

Я, не раздумывая, повинуясь какому-то древнему женскому инстинкту, прижимаю свою ладонь к стеклу с этой стороны, точно напротив её руки.

Между нами всего несколько сантиметров бронированного стекла и целая пропасть между неизбежной смертью и правом на жизнь. Лаура прикрывает глаза, и одна одинокая, тяжелая слеза всё-таки скатывается по её щеке, оставляя влажный след.

Сердце щемит так сильно, что в груди становится тесно. В этот миг в этом коридоре больше нет никакой «железной леди» Чумак, нет убийц, нет грязных денег и проигранных ставок Семёна — есть только две девочки, одна из которых, сама того не зная, дарит другой завтрашний рассвет.

— Пойдем, Гуль, — негромко говорит Миша, бережно обнимая меня за плечи и увлекая прочь от окна. — Нужно подождать. Теперь работают профессионалы.

Мы уходим в зону ожидания. Время превращается в густую, липкую смолу. Миша сидит в пластиковом кресле рядом, прикрыв глаза, и я вижу, как ходят желваки на его скулах. Он проживает каждую минуту этой процедуры вместе с ними. Мы молчим. Любые слова сейчас кажутся просто мусором, лишним шумом в этой звенящей тишине ожидания.

Через бесконечные два часа к нам выходит ведущий гематолог. Он стягивает маску и коротко, по-деловому кивает:

— Всё прошло успешно. Трансплантат получен, показатели отличные. Виктория уже в палате пробуждения, отходит от легкого наркоза. Можете навестить.

Когда мы заходим к Вике, она уже приоткрывает глаза, сонная, забавная, с растрепанным хвостиком. Я глажу её по волосам, целую в теплый лобик.

Миша садится на самый край кровати, берет её крошечную ладошку в свои огромные пальцы, и я вижу, как его плечи наконец опускаются. Он выдыхает всей грудью.

В палату бесшумно заходит поверенный Нины Чумак — тот самый сухой, беспристрастный мужчина в безупречном графитовом костюме. Он молча, с глубоким уважением в глазах, протягивает мне плотную карточку из тяжелой бумаги с золотым тиснением. На ней нет ни должностей, ни адресов офисов. Только одно имя, выведенное изящным каллиграфическим почерком: Лаура. И прямой номер телефона.

— Нина Валентиновна просила передать, что этот номер доступен для вас в любое время дня и ночи. Для любых нужд. Для любых просьб. Теперь вы — часть её семьи, — тихо произносит он и, коротко поклонившись нам обоим, выходит, плотно закрыв дверь.

Я кручу в пальцах эту карточку, чувствуя её вес. Маленькая девочка за стеклом. Лаура. Наша общая тайна, наше искупление и наша общая победа над тьмой, которая едва нас не поглотила.

— Мы всё сделали правильно, Миш? — шепчу я, глядя на то, как Вика во сне обнимает своего зайца. — Мы ведь не ошиблись в этом милосердии?

Миша притягивает меня к себе, заключая в кольцо своих надежных рук, целует в макушку и отвечает глухо, но с той самой уверенностью, за которой я готова идти на край света:

— Единственно верно, Гуль. Единственно верно.

Последнюю неделю я сама на себя не похожа. Утро начинается не с бодрящего запаха свежемолотого кофе, который так любит варить Миша, а с резкого приступа тошноты. Стоит мне только открыть глаза и почувствовать аромат завтрака из кухни, как я едва успеваю добежать до ванной. Голова кружится, в теле какая-то ватная слабость, а любимые духи теперь вызывают только одно желание — спрятать их в самый дальний ящик.

— Гуль, ты чего там застряла? — голос Миши из коридора звучит бодро. — Опаздываем, Вику в сад пора везти.

Я вытираю лицо полотенцем, глубоко вдыхаю и натягиваю улыбку. — Иду, Миш. Просто голова что-то тяжелая сегодня.

Мы недавно начали водить Вику в детский сад — пока всего на пару часов, чтобы привыкала. Малышка, на удивление, идет туда с радостью, машет нам ручкой и исчезает в группе, а у нас с Мишей появляется немного личного времени. Обычно мы идем в кафе или просто гуляем, но сегодня у меня другие планы.

Как только мы оставляем Вику и выходим за ворота садика, я чувствую, что тянуть больше нельзя. — Миш, мне надо в одно место зайти... по женским делам. Ты поезжай домой, я на такси доберусь. — Да я подожду, — он подозрительно щурится, вглядываясь в мою бледность. — Точно всё нормально? — Точно-точно. Иди, — я целую его в щеку, надеясь, что он не заметит, как дрожат мои губы.

В аптеке за углом я покупаю сразу три теста. Прячу их на самом дне сумки, прикрыв платком. Дома, пока Миша ковыряется в гараже, я запираюсь в ванной. Пять минут ожидания кажутся вечностью. Пять минут, за которые жизнь может измениться навсегда.

Переворачиваю первый — две полоски. Яркие, четкие. Второй — то же самое. Третий подтверждает: это не ошибка. Внутри меня зародилась новая жизнь. Внутри меня пульсирует крошечное сердце.

Я замираю, глядя на свое отражение. Мне страшно. До безумия страшно. Справимся ли мы? Что скажет Миша? Мы ведь только начали дышать спокойно, только-только вышли из того ада с Чумак и фондом... Я прячу тесты под стопку полотенец. Пока молчу. Нужно переварить это самой.

Но скрыть это от опытного спасателя оказывается невозможным. Вечером Миша приносит из нашего любимого ресторанчика гору еды — жареная свинина в кисло-сладком соусе, димсамы, острые соусы. Запах бьет в нос так, что я мгновенно бледнею.

— Гулька, смотри, твою любимую взял, с ананасами! — Миша ставит коробочку прямо передо мной и открывает крышку.

Я резко зажимаю рот ладонью и отодвигаюсь от стола вместе со стулом. В животе всё сворачивается в тугой узел.

— Убери... Миш, убери, пожалуйста, этот запах. Мне дурно, — шепчу я, чувствуя, как по спине пробегает холодный пот.

Миша замирает с палочками в руке. Его взгляд становится острым, цепким — профессиональная привычка мгновенно оценивать ситуацию. Он медленно отставляет еду на край стола и внимательно смотрит на меня.

— Гуль, ты бледная как мел. И это уже не первый день. То духи мои тебе воняют, то от еды воротит, — он встает, обходит стол и кладет свои тяжелые, горячие ладони мне на плечи. — Ты заболела? Вирус какой? Веди к врачу, не спорь.

— Нет, Миш... не вирус, — я зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами пляшут искры. Ладони потеют. — Я... я, кажется...

— Что «кажется»? — его голос становится тише, в нем появляется странная хрипотца и напряжение.

Я выдыхаю всё сразу, на одном дыхании, боясь, что если промолчу еще секунду — упаду в обморок: — Я беременна, Миш. Тесты показали. У нас будет ребенок.

Миша затихает. В кухне становится так тихо, что слышно, как на стене тикают часы. Секунда, две, три... Он не двигается, не убирает рук с моих плеч. Я сижу с закрытыми глазами, ожидая чего угодно — шока, растерянности или тревоги.

И вдруг он выдыхает. Громко, со свистом, будто из легких выпустили весь груз этой недели.

— Беременна... — повторяет он, словно пробуя слово на вкус.

Я открываю один глаз. Миша смотрит куда-то сквозь стену, лицо его на миг каменеет от осознания. А потом он вдруг резко подхватывает меня на руки, вырывая со стула, и начинает кружить по кухне.

— Гулька! Черт возьми, Гулька! — он смеется, и в этом смехе столько первобытной, дикой радости, что я окончательно расслабляюсь. — Ребенок! Наш! Настоящий!

Он прижимает меня к себе так сильно, что я слышу, как бешено и часто колотится его сердце. Он целует меня в лоб, в щеки, в губы, не переставая улыбаться.

— Я же... я даже мечтать об этом боялся, — хрипит он мне в волосы. — Думал, нам Вики хватит, что это наша судьба — воспитывать дочку брата. А тут... наше продолжение.

— Ты рад? — шепчу я, чувствуя, как страх окончательно испаряется.

— Рад? Да я счастливее всех в этом гребаном мире! — он аккуратно опускает меня на пол, но не выпускает из объятий. — Всё, женщина. С этого дня — никакого стресса. Будешь только отдыхать и украшать этот дом. А я... я всё сделаю. Слышишь? Всё.

Я смотрю в его сияющие глаза и понимаю: мы справимся. Теперь у нас есть не просто прошлое, которое мы защитили, но и общее будущее, которое мы создали вместе.

Миша замер. В кухне стало так тихо, что было слышно, как на стене тикают часы, отсчитывая секунды нашей новой реальности. Он не двигался, не убирал рук с моих плеч, и я уже начала тонуть в собственном страхе — а вдруг это слишком? Вдруг он не готов?

Но когда он наконец заговорил, его голос был непривычно низким, вибрирующим от какого-то внутреннего напряжения.

— Гуль... посмотри на меня. Пожалуйста.

Я медленно открыла глаза. Миша не смеялся. Он смотрел на меня с такой запредельной серьезностью и нежностью, что у меня перехватило дыхание. Он осторожно взял мое лицо в свои большие ладони, большие пальцы ласково погладили мои щеки.

— Весь этот год... всё то время, что мы вместе выгрызали право на спокойную жизнь, я твердил себе, что я просто спасатель. Что я должен тебя защитить, потому что я обещал это брату, обещал себе... — Он сглотнул, и я увидела, как блеснули его глаза. — Но сегодня, когда ты это сказала... я понял, что дело не в долге. Я люблю тебя, Гуля. Слышишь? Я люблю тебя так, как никогда не считал возможным. Ты — мой дом. Ты — всё, ради чего я вообще возвращаюсь с дежурств. И этот ребенок... это лучшее, что могло со мной случиться, потому что он — часть тебя.

Мое сердце, кажется, на мгновение остановилось, а потом забилось с удвоенной силой. Эти слова, которых я так ждала и в то же время боялась услышать, наполнили меня теплом до самых кончиков пальцев. Весь страх, вся неуверенность последних дней просто испарились.

Я накрыла его ладони своими, чувствуя их надежную шероховатость.

— И я тебя люблю, Миш, — прошептала я, и слезы всё-таки брызнули из глаз, но это были слезы облегчения. — Я полюбила тебя еще тогда, в больнице, когда ты стоял за дверью как скала. Я так боялась признаться в этом даже себе, думала — ты со мной только из-за Вики, из-за картины... Но теперь я знаю. Мы — семья. По-настоящему.

Миша издал какой-то прерывистый звук, похожий на стон облегчения, и наконец-то подхватил меня на руки. Он кружил меня по кухне, и я смеялась сквозь слезы, вжимаясь лицом в его плечо.

— Черт возьми, Гулька! — он сиял так, что, казалось, в комнате стало светлее. — У нас будет ребенок! Наш! И теперь я тебя точно никуда не отпущу. Слышишь? Никогда.

Он опустил меня на пол, но не выпустил из объятий, прижимая к себе так бережно, словно я была сделана из самого хрупкого хрусталя в мире. В этот момент я поняла: теперь мы действительно победили. Всех врагов, всё прошлое и даже собственные страхи.

Зал галереи Лауры Чумак сегодня напоминает оживленный улей. Высокие потолки, мягко направленный свет софитов и приглушенный гул голосов — всё это создает атмосферу торжественности, от которой у меня по привычке немного кружится голова. Но сегодня это не от нервов, а от осознания того, какой путь мы прошли, чтобы оказаться в этой точке.

Я поправляю складки свободного шелкового платья, которое уже едва скрывает округлившийся живот. Седьмой месяц. Малыш внутри будто чувствует важность момента и периодически деликатно напоминает о себе короткими толчками.

— Волнуешься? — теплые пальцы Миши касаются моей ладони.

Я смотрю на него. Мой муж в строгом костюме выглядит непривычно, но чертовски эффектно. Плечи, привыкшие к тяжелому снаряжению МЧС, кажутся еще шире. Несмотря на то что всё позади, он продолжает работать на износ. Я вижу, как он устает, как порой возвращается со смены с запахом гари, который не вымывается даже самым сильным мылом. Я переживаю за него каждую секунду, когда он на выезде, сердце замирает от каждого звонка с незнакомого номера. Но я молчу. Я знаю: Миша не может сидеть в офисе. Он рожден спасать, и лишить его этого — значит затушить в нем ту самую искру, которую я так люблю.

— Немного, — признаюсь я, прислоняясь к его плечу. — Просто не верится, что дедушкина картина наконец-то дома. Не в сейфе, не в подвале, а здесь.

В центре зала, на главной стене, сияет «Наследие». Очищенное от копоти и налета времени, оно притягивает взгляды всех гостей. Но для меня главным является не полотно, а люди.

К нам подходит Лаура. За эти месяцы она невероятно изменилась. Вместо той прозрачной куколки за стеклом передо мной стоит очаровательная девушка. Короткий «ежик» волос уже превращается в стильную стрижку, щеки розовеют, а в глазах вместо смертной тоски поселяется живой, пытливый интерес к миру. Она безупречно воспитана — в каждом жесте чувствуется порода и та особая деликатность, которая бывает только у тех, кто заглянул за край.

— Гульнара, Михаил, — она мягко улыбается и протягивает мне руки. — Я так рада, что вы пришли. Сегодня особенный день.

Мы действительно подружились. Лаура часто заходит ко мне в галерею, мы подолгу пьем чай, обсуждая искусство. Она оказывается глубоким и очень чутким человеком.

— Лаура, ты выглядишь чудесно, — я искренне обнимаю её. — Как самочувствие?

— Врачи говорят, что показатели в норме, — она чуть краснеет и мельком взглядывает в сторону входа, где у колонны стоит Пашка.

Павел, как всегда, начеку. Даже на светском рауте он ухитряется выглядеть так, будто проводит спецоперацию. Его острый взгляд сканирует зал, пока не натыкается на Лауру. На мгновение его жесткое лицо смягчается, и он коротко кивает ей. Лаура отвечает едва заметной улыбкой, и в этом обмене взглядами есть что-то такое, от чего у меня теплеет на душе. Кажется, у этой истории действительно будет продолжение.

К нам тут же подплывает журналистка с микрофоном, за которой следует оператор.

— Гульнара, добрый вечер! Весь город обсуждает ваше решение. Вы не только передали бесценную картину в дар фонду, но и открыли при галерее студию рисования для детей. Расскажите, почему для вас это так важно?

Я невольно улыбаюсь, вспоминая своих маленьких учеников.

— Знаете, когда я видела деток в онкоцентре, я поняла, как им не хватает красок. Не просто лекарств, а именно цвета, возможности выразить свои страхи и мечты на бумаге. Сейчас в моей студии занимаются десятки ребят, и все занятия абсолютно бесплатные. Мы не просто учим их держать кисть, мы учим их видеть красоту там, где, казалось бы, её нет. Картина моего деда когда-то была проклятием, но теперь она — фундамент. Средства от её экспозиции идут на лечение, а сама она вдохновляет моих учеников.

— Вы считаете это своей миссией? — продолжает девушка.

— Я считаю это благодарностью, — я смотрю на Мишу, и он крепче сжимает мою руку. — Жизнь дает нам второй шанс. Мы с мужем и Викой обрели друг друга через боль и потери. Лаура получила шанс на будущее. Если дедушкина картина может помочь еще кому-то — значит, она написана не зря.

Журналистка перехватывает микрофон поудобнее, её глаза горят профессиональным азартом.

— Гульнара, про выставленную картину… всё же... Это ведь семейная реликвия. Неужели вам никогда не хотелось оставить её себе, просто повесить в гостиной, чтобы она напоминала вам о корнях?

Я качаю головой, и мой взгляд невольно возвращается к полотну. В лучах софитов оно кажется живым, дышащим.

— Знаете, я много об этом думала. Мой дедушка был невероятно талантливым художником. Он вкладывал в свои работы не просто мастерство, а всю свою душу, каждый свой вздох. И я глубоко убеждена: таким искусством должны любоваться все, кто этого хочет. Его место здесь, в галерее, на свету, а не в тени домашней стены, где его увидят лишь единицы.

Я делаю небольшую паузу, чувствуя, как Миша ободряюще сжимает мою ладонь.

— Я вижу в этом свою миссию и, если хотите, святую обязанность перед его памятью. Сделать так, чтобы люди помнили дедушку не как строчку в завещании, а как творца. Когда люди стоят перед этой картиной, когда они обсуждают её, спорят о ней — дедушка продолжает жить. Это и есть настоящее бессмертие. И если его труд сегодня помогает спасать детей, значит, он прожил свою жизнь не зря. Это мой долг — вернуть его имя миру.

Журналистка завороженно кивает, а оператор делает крупный план картины. Я чувствую невероятную легкость. Словно тяжелая цепь, державшая меня за щиколотку столько лет, наконец-то рассыпалась в прах.

— Это очень сильно, — тихо произносит девушка с микрофоном. — Спасибо вам, Гульнара.

Она отходит, а ко мне снова подходит Лаура. Она слышала каждое слово. — Вы удивительная, Гуля, — шепчет она, и в её огромных глазах я вижу искреннее восхищение. — Ваш дедушка гордился бы вами.

Я улыбаюсь ей и перевожу взгляд на Пашку, который всё так же несет свой безмолвный караул рядом с Викой. Он выглядит суровым, но я замечаю, как он внимательно прислушивается к нашему разговору. Жизнь продолжается, и она прекрасна в своей непредсказуемости.

Интервью продолжается, вспышки камер ослепляют, но я чувствую себя на своем месте. Теперь я не «бедная родственница» или «хранительница тайны». Я — Гульнара: художница, жена героя и мать.

— Смотрите, Вика рисует! — Лаура указывает в угол зала, где для детей выставлены мольберты.

Наша Вика, высунув кончик языка от усердия, старательно размазывает ярко-желтую краску по холсту. Рядом с ней стоит Пашка, который, судя по всему, пытается давать ей какие-то советы, на что Вика авторитетно заявляет: «Паса, ты ницего не понимаесь в солнышках!».

Миша тихо смеется, и этот звук для меня — лучшая музыка.

— Пойдем к ним, — шепчет он. — Пока наш «майор» не организовал там круговую оборону вокруг мольберта.

Мы идем через зал, и люди расступаются, провожая нас уважительными взглядами. Я знаю, что впереди еще много трудностей — Мишины опасные смены, рождение малыша, воспитание Вики... Но глядя на Лауру, которая снова заговаривает с Пашкой, на сияющую картину и на своего мужчину, я понимаю: мы справимся. У нас есть самое главное — мы научились превращать боль в искусство, а страх — в любовь. И эта нить жизни теперь достаточно крепка, чтобы выдержать любые испытания.

Спустя два года

Летнее солнце заливает нашу веранду, окрашивая всё вокруг в теплые, медовые тона. Миша недавно закончил строительство большого обеденного стола из дуба — тяжелого, надежного, как и он сам. Теперь это наше любимое место для долгих чаепитий. Воздух пропитан ароматом скошенной травы, спеющих яблок и домашнего пирога с корицей.

— Папа! Мама! Смотрите, какой замок! — Вика, которой уже почти шесть, с гордостью демонстрирует нам свои успехи в песочнице.

Она начала называть нас так не сразу. Поначалу это были робкие попытки, словно она пробовала слова на вкус, боясь ошибиться. Я помню тот день, когда она, упав и разбив коленку, прибежала не к игрушкам, а уткнулась мне в подол и отчетливо всхлипнула: «Мамочка, больно». В тот момент у меня в груди что-то окончательно встало на свои места. А Миша... когда он впервые услышал от неё «Папа», он замер на месте, а потом просто подхватил её и кружил по комнате, пряча влажные глаза за её смехом. Теперь это звучит в нашем доме так естественно, будто по-другому и быть не могло.

Миша со смехом опускается на колени рядом с ней, помогая укреплять «башни» мелкими камушками. Глядя на его широкие плечи и сильные руки, которые сейчас так бережно придерживают крошечную Викину ладонь, я невольно проваливаюсь в воспоминания.

Я отчетливо вижу ту сцену в нашей старой кухне. Вечер, запах китайской еды, от которого меня буквально выворачивало наизнанку. Миша, нависающий надо мной со своим вечным беспокойством в глазах: «Гуль, ты бледная, давай врача вызову». И мой выдох, почти лишенный сил: «Миш, я беременна».

Перед глазами до сих пор стоит его лицо в ту секунду — оно сначала каменеет, а потом в глубине зрачков вспыхивает такая дикая, первобытная нежность. Он берет моё лицо в свои горячие ладони.

«Я люблю тебя, Гуля. Слышишь? Я люблю тебя так, как никогда не считал возможным. Ты — мой дом».

И мой ответный шепот, соленый от слез счастья: «И я тебя люблю, Миш». Это было наше первое настоящее признание. Без теней прошлого, без долга перед братом. Просто мы.

— Мама, ты чего застыла? Сема проснулся! — звонкий голосок Вики вырывает меня из мыслей.

Я моргаю, возвращаясь в реальность. В моих руках заворочался годовалый карапуз. Маленький Семен — копия своего отца, с такими же упрямыми темными вихрами и внимательным, не по-детски серьезным взглядом. Мы назвали его в честь брата Миши. Пусть его имя теперь звучит в этом доме только с радостью, а не с болью.

Я выхожу к ним на траву, чувствуя, как босые ноги утопают в мягком клевере. Миша поднимается, отряхивает ладони от песка и тут же обнимает меня за плечи, притягивая к своему боку. Его тепло — моя самая надежная защита.

Наш быт теперь полон маленьких ритуалов. Его утренняя чашка кофе, которую я всегда оставляю на тумбочке. Мои кисти, которые он сам аккуратно моет в растворителе, если я засыпаю прямо в мастерской. Его тяжелые смены в МЧС всё так же заставляют моё сердце сжиматься от страха, когда я слышу вой сирен в городе, но теперь я знаю: он всегда вернется. Потому что здесь, на этой веранде, его жизнь.

— О чем задумалась? — тихо спрашивает он, целуя меня в висок.

— О том, что я самая счастливая женщина на свете, — улыбаюсь я, глядя, как Вика пытается научить младшего брата строить «правильные» куличики, а тот лишь восторженно хлопает ладошками по песку.

Миша чуть сильнее сжимает моё плечо, и я чувствую его безмолвный ответ. Ему не нужно много слов. Каждый его взгляд, каждое движение говорит о том же.

Картина дедушки висит в галерее, люди знают и чтят его имя. Лаура присылает нам письма, полные жизни и планов на учебу. А у нас есть этот тихий вечер, этот закат и наше главное «Наследие» — дети, которые смеются в лучах уходящего солнца. Мы прошли через настоящий ад, чтобы построить этот маленький рай. И я точно знаю: оно того стоило. Каждой секунды боли, каждого вздоха страха. Потому что в итоге мы обрели друг друга.