Леночка виртуозно умела притворяться спящей. Этот свой навык она оттачивала все три года, проведенные в Аничкиной иколе́1, и теперь в полной мере достигла истинного совершенства в искусстве обмана.

Леночка замерла под худым одеялом, расслабила лицо и выровняла дыхание.

Как и следовало ожидать, Грымза прошла мимо, ничего не заметив.

Следующий обход должен был произойти лишь в два пополуночи, а значит, у Леночки было целых сто двадцать минут времени. Дивного, драгоценного времени, свободного от бесконечного надзора и муштры! Её личного времени! И уж она, Леночка Блохина, точно не потратит ни мгновения этого времени понапрасну!

Леночка села на койке, наскоро натянула кофту, уже слегка узкую ей в груди и плечах, но уж очень любимую, связанную для неё заботливыми руками подслеповатой старенькой няни, спустила ноги на каменный пол, который, как всегда, в первый момент показался таким обжигающе холодным, что аж пальцы занемели, и словно малый зверёк, напуганный хищной ночной птицей, беззвучно и стремительно кинулась через весь дортуар к кровати своей подруги.

Леночкиной машерочкой была Натали Леман, маленькая, кругленькая, неуклюжая, с непослушными жесткими как солома темно-русыми волосами и большими карими глазами, которые за стёклами очков казались ещё больше. Натали была тихой и скромной, по любому поводу щеки её заливал яркий стыдливый румянец, а глаза наполнялись слезами; она вечно всего боялась: и мышей, и директрисы, и чертей.

Леночка же была её полной противоположностью и внешне, и по характеру. Тонкая, словно щепка, и подвижная, как ртуть, Леночка никогда ничего не боялась и непозволительно для приличной барышни редко смущалась. Её лицо было живым и открытым, зелёные, будто неспелый крыжовник, глаза смотрели смело и задорно, а дерзко вздёрнутый носик и острые скулы покрывала россыпь золотистых веснушек. Светло-рыжие волосы Леночки вились, не желая укладываться в благопристойную гладкую прическу, выбивались из-под ленты и кудрявились на висках маленькими огненными завитками.

Своекоштная2 Леночка Блохина провела в Аничкиной иколе нестерпимо долгих и нудных два года, прежде чем в её жизни появилась Натали Леман. Девочки были ровесницами, но Леман оказалась в иколе лишь в одиннадцать, так как была принята в неё на казённый кошт за государственные заслуги отца-профессора.

С появлением Натали жизнь Леночки перестала быть такой уж противной и пустой, словно кисель, что подавали воспитанницам Аничкиной иколе на обед. Бесконечные школьные дни вдруг наполнились смыслом, цветом и вкусом. И это наконец-то примирило Леночку с неизбежностью провести в этих скучных, холодных и серых стенах аж целых девять лет.

Как и следовало ожидать, Натали сладко спала, свернувшись крепким калачиком под жалким вытертым одеялом.

– Натали! – жарко зашептала Леночка на ухо подруге. – Натали! Вставай, соня! Грымза только что к себе ушла! Вставай же!

Натали заворочалась, что-то сонно пробормотала, наконец открыла близорукие глаза и принялась шарить рукой по тумбочке в поисках очков.

– Ах, как невовремя ты меня разбудила! – посетовала она подруге. – Мне снилось, будто папА и маман приехали проведать меня на Рождество Богородицы и привезли во-от такой медовый пряник, – Натали развела руки на ширину не менее локтя, показывая сколь впечатляющими были размеры приснившегося ей пряника.

– Тише, ты! – шикнула Леночка. – Других разбудишь! И всё-то тебе сласти снятся!

Надо сказать, что и самой Леночке, как, впрочем, и всем остальным вечно голодным воспитанницам, часто снились родительские гостинцы или сытные семейные ужины, но признаваться в этой своей слабости перед подругой Леночка ни за что бы не стала.

– Идём! – продолжала она тормошить сонную шерочку. – Давай, бери шаль!

Натали неуклюже выбралась из постели и, приплясывая от холода на ледяном полу, обмотала себя пуховой шалью крест-накрест через грудь, как это делают простые бабы.

Леночка нетерпеливо ухватила подругу за руку и потянула за собой.

– Давай быстрее! Через два часа нужно вернуться!

– Может, не пойдем никуда? – робко предложила Натали. – Здесь останемся. У меня в матрасе «Юлия»3 спрятана. Почитаем!

– Надоела твоя «Юлия»! Пошли лучше в кабинет биологии проберёмся! Там Михаил Петрович чучела новые привёз. Даже утконос есть! Сама видела!

От перспективы отправиться в ночи смотреть чучела Натали совсем оробела.

– Леночка, это же в учебное крыло идти надо! А что, как нас в коридорах увидят?!

– Скажем, что в уборную пошли.

– Вдвоём?

– Ну, так я скажу, что ты темноты испугалась, и что мне тебя провожать пришлось! Ты ж и впрямь боишься в потёмках одна ходить!

– Так уборные в другой стороне!

Замечание подруги было, конечно, справедливым и, в общем-то, полностью ломало конспиративную легенду Леночки, но удержать её от реализации очередной смелой идеи уже не мог никакой аргумент.

– Ой! Да не будь ты такой трусихой и занудой, Натали! Никто нас не заметит! Идём же!

Девочки прокрались в коридор, куда выходили двери дортуаров и, тихо шлепая босыми ногами по полу, побежали в сторону учебного крыла.

Им было холодно и жутковато, но надеть туфли, чтобы не так зябли ноги, они не решались, опасаясь, что кто-нибудь услышит стук их каблучков, и брать свечу, чтобы хоть немного отогнать от себя темноту, тоже не смели, зная, что и самый робкий огонёк будет непременно заметен в спящем ночном здании.

Они уже почти преодолели анфиладу жилого крыла, когда вдруг услышали торопливые шаги и приглушённые голоса.

Девочки замерли.

Скосив глаза на подругу, Леночка поняла, что та готова завизжать от ужаса. Не иначе, как суеверная Натали Леман уже представила себе, что по старому Голицынскому дворцу разгуливает какая-нибудь нежить. Леночка в такие глупости не верила, однако тоже не на шутку испугалась. Находиться среди ночи вне дортуара было одним из самых серьезных нарушений дисциплины, какое только себе можно было представить, и наказание за него ожидало воспитанниц наистрожайшее.

Леночка дёрнула за руку Натали, превратившуюся от ужаса в соляной столб, и затащила её за оконную портьеру.

– Тише! – прошептала она в самое ухо подруге. – Ни звука!

Та испуганно кивнула и зажала руками рот.

Шаги и голоса приближались. Подруги едва смели дышать. Леночке казалось, что их обязательно обнаружат по стуку её сердца, так громко и отчаянно оно колотилось.

Неизвестные вошли в галерею.

Как ни была напугана Леночка, её начало одолевать любопытство, кто же это мог разгуливать по иколе ночью? Она прислушалась, но не смогла разобрать ни слова, неизвестные говорили слишком тихо.

Леночка чуть-чуть раздвинула портьеру, игнорируя появившуюся в глазах подруги панику, приложила палец к губам и осторожно прильнула к щёлке.

По галерее шли четверо: женщина и трое мужчин. Женщина шла впереди, держа в руках свечу, и фигуры в неровном свете казались такими гротескными, что узнать их не представлялось возможным.

Следом за женщиной шёл мужчина и нес на плече что-то похожее на перекрученное одеяло. Ещё двое шли за ним и тихо переговаривались.

В этот момент напряженную тишину галереи расколол долетевший с центральной лестницы бой часов, отбивавших половину первого.

Леночка вздрогнула от неожиданности, а вконец перепуганная Натали издала тихий придушенный писк.

Один из идущих в арьергарде мужчин замер.

– Вы слышали? – спросил он.

Говорил он немного странно, с каким-то непривычным для Леночкиного слуха акцентом.

– Вам послышалось! – прошептала женщина. – Здесь никого не может быть. Все спят! Нужно спешить, господа!

Голос женщины показался Леночке знакомым, но она была слишком напугана, и это ощущение узнавания моментально рассыпалось и забылось в её голове.

Все, кроме человека с акцентом, снова поспешили вперёд, а этот последний продолжал стоять на месте, напряжено прислушиваясь.

Свеча перестала освещать его, и он стал казаться пугающей неподвижной тенью, зависшей над бликующим желтоватыми отблесками паркетом.

Незнакомец выждал ещё несколько секунд, показавшихся подругам вечностью, а потом медленно пошёл вдоль галереи.

Поравнявшись с оконным проёмом, в углу которого за портьерой прятались девочки, он снова остановился и окинул вокруг себя взглядом. В тот самый момент, когда незнакомец повернулся в сторону окна, луна пробилась из-за туч и подсветила своим тусклым и холодным светом его лицо.

Леночка похолодела и закусила кулачок, чтобы не закричать.

Перед ней было привидение! Самое что ни на есть настоящее! Неподвижное белое лицо в ореоле голубоватого сияния смотрело в её сторону темными провалами глазниц. Слава Богу, Натали не могла этого видеть из-за спины подруги!

Привидение прислушалось, потом резко повернулось и двинулось вслед за остальными.

Было слышно, как все четверо дошли до лестницы.

– В дортуар! Быстро! – Леночка схватила не помнящую себя от страха подругу за руку и хотела выдернуть из укрытия, но её остановил раздавшийся со стороны лестницы шум.

Сперва послышался резкий женский голос, казалось, он что-то встревожено спросил, потом приглушенный вопль, а после какой-то совсем странный и очень неприятный звук, будто уронили и раскололи спелую тыкву.

Теперь уж и Леночка потеряла голову от страха.

– Бежим! – взвизгнула она и помчалась через анфиладу, увлекая за собой Натали.

Девочки проскользнули в дортуар, где по-прежнему царили покой и тишина.

Леночка пихнула подругу в постель.

– Что? Что там такое было? – прерывающимся шёпотом спросила Натали.

– Ничего! Спи!

Леночка бросилась в свою койку и накрылась одеялом с головой. Её била дрожь, словно в лихорадке. Перед глазами стояло страшное белое лицо, а в ушах звучал женский возглас и странный звук, о природе которого Леночка не позволяла себе задуматься.

Она вдруг отчётливо поняла, что они с Натали стали свидетелями чего-то очень нехорошего, чего-то такого, о чём ни в коем случае нельзя никому рассказывать, особенно взрослым.

– Toucher! Halte! – Белецкий отступил назад. – Вы уже пятый удар пропускаете, Дмитрий Николаевич, а меня ни разу не задели! Соберитесь..! En guarde! Êtes-vous prêt?.. Allez!4

– Белецкий, ты меня загонял! – взмолился Руднев, ведя оборонительный бой и тщетно пытаясь удерживать своего противника на дальней дистанции.

– Соберитесь! – Белецкий был, как всегда, жёсток и непреклонен.

Этот высокий, худой, жилистый человек со строгим аскетичным лицом и острым взглядом зеленоватых глаз был подвижен и гибок, будто кошка. Его движения были стремительны и безукоризненно точны, и в этот раз не оставляли противнику ни единого шанса переломить ход боя.

Дмитрий Николаевич, уже смирившись с неизбежным поражением, пошел в ответную атаку, но тут же мгновенная контратака Белецкого закончилась для него очередным касанием.

– Toucher! – провозгласил Белецкий.

– Halte! – Руднев отбросил шпагу и снял маску. – Довольно на сегодня! Моё самолюбие истекает кровью! Ты насмерть пригвоздил его шестью ударами!

– Хотите реванша?

– Нет уж! В другой раз!

Фридрих Карлович Белецкий дал Рудневу первый урок фехтования, когда Дмитрию Николаевичу было всего десять лет, а самому Белецкому на тот момент едва исполнилось двадцать. С тех времён минуло почти два десятилетия, за которое Белецкий из наставника Руднева превратился в его компаньона и верного друга, а заодно в управляющего делами и личного секретаря, а сам Дмитрий Николаевич успел окончить гимназию, получить диплом юриста в Московском университете, стать известным художником, а параллельно с тем – частным консультантом при Московском уголовном сыске.

Невзирая на все эти перемены, произошедшие в жизни Руднева и Белецкого за эти годы, правила их неизменных ежедневных тренировок, среди которых достойное место занимало и фехтование, оставались незыблемыми. И хотя Дмитрий Николаевич никогда не был поклонником атлетических упражнений и не стал таковым с годами, непоколебимое упорство Белецкого в этом вопросе сделало Руднева человеком сильным и ловким, прекрасно владеющим всевозможными видами оружия.

В этот день, надо признать, тренировка у Дмитрия Николаевича совсем не задалась: не то Белецкий был особенно в ударе, не то сказалась бессонная ночь, проведенная Рудневым за работой в его художественной мастерской.

Дмитрий Николаевич Руднев писал в стиле английских прерафаэлитов, то есть, по российским меркам, легкомысленном и салонном, хотя в последнее время модном в светских кругах. Сюжеты для своих романтических творений он черпал из средневековой рыцарской поэзии и античных мифов, и героями его полотен были томные или мистические красавицы, благородные рыцари да всякого рода сказочная нежить, иная чудовищная и зловредная, а иная разгульная и жизнерадостная.

Внешне Руднев и сам походил на романтических персонажей своих картин. У него было красивое благородное лицо с точеными правильными чертами. Огромные серые глаза Руднева смотрели на мир то рассеяно и отрешенно, то вдруг взгляд их делался цепким и гипнотически проницательным. Светлые, слегка волнистые волосы цвета холодного золота Дмитрий Николаевич носил чуть длиннее, чем предписывала мода, и это придавало его облику оттенок творческой богемности. Он был ладно сложен, хотя невысок ростом и производил впечатление хрупкости. Движения его были элегантны, спокойны и неторопливы.

Дмитрий Николаевич принялся отстёгивать колет, и в этот момент в зал, постучавшись и испросив разрешения, вошёл старик-дворецкий.

– Царица небесная! – сердобольно запричитал он. – Дмитрий Николаевич, батюшка! Да энтот злодей-Белецкий совсем вас умаял..! Вот, барин, лицо-то оботрите! – старик заботливо протянул Рудневу полотенце и сердито накинулся на Белецкого. – И что вы, право, Фридрих Карлович, человека-то спозаранку да без завтрака гоняете почём зря?! Охота вам, вот себя и мучьте! А Дмитрию Николаевичу поспать бы дали! Он вон, чай, очередную шедевру всю ночь выписывал. Нет у вас, Белецкий, никакого сердца!

– Вот кто бы кроме вас, Тимофей Кондратьевич, за меня перед Белецким осмелился бы вступиться! – улыбнулся Руднев стариковскому заступничеству. – Вы там про завтрак говорили. Велите подавать.

– Это я сейчас мигом, батюшка, – отозвался Тимофей Кондратьевич, помогая Дмитрию Николаевичу снимать колет и всё еще бросая сердитые взгляды на прячущего улыбку Белецкого. – Я вас, собственно, потому осмелился потревожить, барин, что вам вестовой пакет принёс с гербовой печатью и пометками «Срочно» и «Лично в руки».

Дворецкий извлёк из бездонного кармана своей неизменной старомодной ливреи конверт, отдал Рудневу и с поклоном удалился.

– Похоже, это вам из Министерства внутренних дел прислали, – заметил Белецкий, увидев характерного двуглавого орла на сургуче.

Руднев взломал печать, вынул письмо и быстро пробежал глазами.

– Что это может означать, как думаешь? – спросил он, отдавая бумагу Белецкому.

Тот тоже прочёл и пожал плечами.

– Я так понял, Дмитрий Николаевич, вас в Петербург приглашают по какой-то секретной и чрезвычайной надобности, – невозмутимо ответил он.

В письме значилось: «Господину Рудневу Д.Н. Конфиденциально. Милостивый государь! Соблаговолите в срок, максимально возможно скорый, прибыть в столицу в связи с делом, имеющим значение чрезвычайное и относящееся к сферам высших государственных интересов. Сообщите телеграммой дату вашего выезда из Москвы. Вам будет предоставлен специальный вагон и встреча на Николаевском вокзале. Вероятность вашего отказа не рассматривается как возможная. Честь имею кланяться, действительный статский советник Алексей Петрович Ярцев, управление Особого отдела Департамента полиции министерства внутренних дел Российской империи».

– Приглашают, говоришь?.. – Дмитрий Николаевич несколько обескуражено прочёл вслух. – «Вероятность вашего отказа не рассматривается как возможная» … Хорошенькое приглашение!

Надо сказать, что Руднев никогда не состоял на государственной службе, хотя его и не раз приглашали служить в Департамент полиции, где, благодаря знатному происхождению, университетскому диплому с отличием, а главное, замечательному таланту в криминальных расследованиях, он мог бы сделать себе блистательную карьеру. Останавливали Дмитрия Николаевича два момента. Во-первых, он всё-таки считал своим основным призванием живопись, а во-вторых, очень уж он был щепетилен в своих нравственных суждениях, которые иной раз заметно расходились с правилами и нормами государственной службы, в том числе и полицейской.

Участвуя в делах сыска на правах лица неофициального, он с одной стороны был ограничен в своих полномочиях, но с другой – был свободен от обязанности беспрекословно выполнять указания начальства и подчиняться любым предписаниям сверху. Поэтому безоговорочное требование незамедлительно явиться куда бы то ни было, пусть даже и высказанное персоной четвертого класса от Особого отдела Департамента полиции, было для Дмитрия Николаевича, по меньшей мере, неожиданностью.

– Так вы поедете? – спросил Белецкий. – Или подождёте, когда вам в иных выражениях приглашение направят?

– Не уверен, что выражения станут деликатнее, – заметил Руднев. – Едем. Завтра же.

Ярцев изложил суть дела чётко и ясно.

Стефка Карагеоргиевич вместе со своими старшими братьями Георгием и Александром учились в Петербурге по приглашению Николая II, пока её отец в европейском изгнании сперва вынашивал планы свержения династии Обреновичей, а после, благодаря офицерскому бунту, смог наконец-то занять трон, от которого ещё ранее отрекся дед Стефки. Сыновья короля после коронации отца вернулись вместе с ним в Белград, а дочь, на тот момент отучившаяся в пансионе всего лишь год, осталась в России под патронажем императорской семьи. Девочка значилась в школе под фамилией своей августейшей бабки как Стефка Ненадович.

Исчезновение ребёнка произошло ночью из лазарета, куда Стефка попала накануне из-за вывихнутой ноги. Свидетелей происшествию не оказалось. Девочка была в палате одна, а дежурившей в ту ночь в лазарете сестре подмешали снотворного, да в такой дозе, что на утро её насилу откачали. Впрочем, заметил Ярцев, это не исключает участия дежурной в заговоре, так что в настоящее время женщина изолирована и находится под присмотром вверенных ему служб.

– Помимо дежурной сестры про инцидент в школе знают всего три человека: начальница, врач, ещё одна сестра из лазарета. Двое последних так же пока изолированы. Начальницу, Юлию Павловну Опросину, отстранить от службы не представляется возможным, кроме того, она не менее нас заинтересована сохранить происшедшее в тайне. Учителям и воспитанницам исчезновение Стефки объяснено тем, что её отправили долечиваться к родственникам.

– Кто ещё посвящен в эту историю? – спросил Руднев.

– Помимо лично государя, только я и агенты Особого отдела. Всего шесть человек. Ну, и вы, господа… Почему вы задали этот вопрос, Дмитрий Николаевич?

– Позвольте, прежде чем ответить, спросить вас ещё кое о чём?

– Извольте.

– От чего вы вызвали именно меня? Не думаю, что дело исключительно в моем сыскном таланте.

– Вы правы, – согласился Ярцев. – Я решил привлечь вас не только потому, что вы хороший сыщик, но и потому, что вы лицо неофициальное и в Питере известны разве что как художник. Ваше участие в деле позволит обеспечить ему несравненно большую секретность, нежели расследование силами здешних агентов.

– Вы опасаетесь утечки?

– До некоторой степени… Так почему вы спросили про осведомленных лиц?

– Потому, что утечка уже произошла, и мне бы хотелось понимать, кто мог быть её источником, – Руднев выжидательно посмотрел на Ярцева, тот нахмурился.

– Почему вы уверены в утечке?

Дмитрий Николаевич рассказал про записку, брошенную вместе с камнем в окно его дома, и про неудавшееся покушение по дороге на вокзал.

Ярцев выслушал его не перебивая.

– Это «Черная рука», – заявил он по окончании рассказа Руднева.

– Кто?

– Знаете, кто такой Апис?

– Нет.

– Драгутин Димитриевич по кличке Апис возглавил в 1903 году свержение с сербского престола Обреновичей и лично участвовал в убийстве короля Александра и королевы Драги. Он посадил на трон Петра Карагеоргиевича, а теперь плетёт интриги и против него. Апис организовал тайную организацию под названием «Черная рука», которая вроде как настроена объединить южных славян и освободить Балканы от гнёта Габсбургов. На деле же это террористическая организация, которая стремится утопить европейские монаршие дома в крови и перелицевать Европу по какому-то непостижимому замыслу этого авантюриста.

– Простите, ваше превосходительство. Это всё очень познавательно, но мне неинтересна политика, – перебил Ярцева Дмитрий Николаевич. – Не могли бы вы объяснить, каким образом эта ваша «Черная рука» оказалась на Пречистенке?

– Объяснение только одно: они причастны к исчезновению Стефки.

– Допустим. Но как они узнали про меня?

Ярцев снова принялся барабанить пальцами по столу.

– Утечка, – наконец констатировал он. – Вы правы, Дмитрий Николаевич, имела место утечка. Однако, это не ваша забота. С этим разберусь я. Вы же должны найти ребёнка. Надеюсь, все эти демарши сербских радикалов вас не напугали, и вы не откажетесь от участия в деле?

Эта откровенная манипуляция чиновника Особого отдела Рудневу не понравилась.

– В этом деле меня больше смущают не сербы, – холодно произнёс он, и туманные его глаза враз сделались острыми и гневными.

Ярцев примирительно поднял руки.

– Простите, Дмитрий Николаевич, я не хотел вас обидеть! Я благодарен вам… и вам, господин Белецкий… за то, что вы согласились помочь! Просто я привык приказывать, а не просить, так что не обессудьте, если иной раз мои слова покажутся вам грубостью… Мы можем продолжать разговор, господа?

Руднев сдержано кивнул, давая понять, что извинения приняты, и Алексей Петрович перешел к сути своего плана.

– Поиск девочки я предполагаю вести в двух направлениях. Во-первых, через агентурные каналы здесь, в Петербурге, и в Белграде. Очевидно, что похищение Стефки имеет политический подтекст. Необходимо понять, кто за всем этим стоит. Но этот путь недопустимо долгий для жизни и безопасности ребёнка. Поэтому нужно попытаться зайти с другой стороны, а именно, через школу. Очевидно, что похищение не могло быть совершено без участия кого-то в пансионе. Для этой задачи вы мне и нужны.

– И как, по-вашему, мы должны найти злоумышленников в школе?

– Для этого вам придётся постичь нелёгкое ремесло учителей, – без тени улыбки ответил Ярцев.

– То есть?

– То есть в пансионе Святой Анны внезапно образовалась вакансия учителя рисования… Не беспокойтесь, с прежнем учителем ничего плохого не случилось. Он прекрасно проводит время на даче в Выборге… Возникшую же вакансию временно займете вы, Дмитрий Николаевич, это уже согласовано с Юлией Павловной. Что до вас, Фридрих Карлович, то вы, насколько нам известно, сильны в немецком? Думаю, учительнице немецкого в Выборге тоже покажется уютно… Что скажете, господа?

Руднев с Белецким переглянулись.

– Это неожиданно, – признался Дмитрий Николаевич. – Но план видится мне разумным.

– Вот и отлично! Значит, завтра же вы отправляетесь в пансион Святой Анны, – заключил Ярцев. – В десять утра за вами приедет экипаж и вас отвезут в Голицынский дворец, где расположена школа. Далее вам придётся действовать сообразно собственным соображениям. Отчёты для меня будете направлять вот на этот адрес. Запоминайте, – Алексей Петрович характерным размашистым почерком написал на листе бумаги адрес, показал Рудневу и, когда тот кивнул, смял лист и сжёг в пепельнице.

– А в случае экстренных обстоятельств? – спросил Дмитрий Николаевич.

– В таком случае отправьте сообщение через любого полицейского, назвав моё имя, или звоните на этот номер, – Ярцев написал цифры, показал Рудневу и снова сжёг бумагу. – Ещё вопросы, господа?

Дмитрий Николаевич несколько секунд помолчал, глядя мимо Ярцева, а потом сухо спросил:

– Вы уверены, ваше превосходительство, что девочка ещё жива?

– Нет, – резко ответил Алексей Петрович, а после добавил, – но для политической игры она нужнее живая, и это вселяет надежду.

Ярцев поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Руднев с Белецким вышли из особняка с белой колоннадой и, кажется, только теперь Дмитрий Николаевич в полной мере ощутил, что он в Петербурге.

Хотя Руднев никогда бы не променял милую его сердцу Москву на столицу, Санкт-Петербург он любил. Ему нравились в нём отличная от суетливой Москвы степенность, монументальность и размытая приглушённость красок.

– Пойдем пройдемся, – предложил он Белецкому, и тот без особого энтузиазма согласился.

Они прошли по небрежной Екатерининского канала до Вознесенского проспекта, перешли Мойку по Синему мосту, обошли гнетущую серую громаду Исаакиевского собора и свернули в Александровский сад, уже блиставший осенним сусальным золотом.

День выдался яркий и солнечный. Сверкающий шпиль Адмиралтейства силился дотянуться до сентябрьской лазури северного неба. Серебристые струи фонтанов искрились миллионом радужных бликов, а их звенящий шелест нашёптывал фланирующим горожанам и туристам подслушанные под сенью вековых лип секреты множества их предшественников.

Друзья вышли на Адмиралтейскую набережную и дошли до Дворцового моста.

– Удивительное место, – проговорил Руднев, остановившись у парапета и глядя на то, как стрелка Васильевского острова разбивает воды Невы на Большую и Малую. – Здесь будто водоворот, в которое время затягивается со всеми своими радостями и горестями. Кажется, что сама вечность в этих течениях растворена. Зачерпнешь пригоршню воды, и вся история Российская от Петра Великого сквозь пальцы пробежит.

– Я бы не советовал вам, Дмитрий Николаевич, здесь воду черпать, – отозвался Белецкий с брезгливой миной.

– Ох, Белецкий! Я же метафорически. Неужели тебя этот вид не трогает?

– Нет. Вы же знаете, что я не люблю Питер.

– Знаю, но до сих пор понять не могу, чем он тебе не угодил.

– Да что в нём хорошего? Серость, сырость, меланхолия да простуда.

– А как же дворцы, парки, проспекты? Ты посмотри, какой здесь простор и масштаб!

– Я бы сказал, напыщенность и помпезность.

– Ну, знаешь! Это, в конце концов, столица. Ей парадность положена… Ты лучше посмотри, сколько здесь неба! Я думаю, Петра Алексеевича небо в первую очередь и поразило в этих землях. Море и небо!

– Море? Это вы, Дмитрий Николаевич, про Маркизову-то лужу?

– Белецкий! Что ты, право! Здесь вон в Невскую губу фрегаты заходят и крейсеры, а ты: «Лужа»! Ты только представь, вот прямо отсюда, с того места, на котором мы с тобой сейчас стоим, можно выйти в Балтику, а дальше – в Северное море, а из него – в Атлантику, а там уж хоть вокруг всего света… Поплывём вокруг света, Белецкий?

– Нет уж! Это без меня.

– И почему же вдруг?

– Потому что всю эту вашу кругосветную экспедицию я промучаюсь морской болезнью. Я человек сухопутный, так что на морские приключения меня не уговаривайте.

– Ладно! Как скажешь! – рассмеялся Руднев. – Тверди в Питере тоже предостаточно. Куда бы ты хотел пойти сегодня?

– Никуда, – хмуро отозвался Белецкий. – Я предпочел бы засесть в номере с книгой.

– Белецкий, будет тебе! В конце концов, нам тут придётся задержаться. Так что давай, настраивайся на бодрый лад!

Белецкий покачал головой.

– Простите, Дмитрий Николаевич, но изменить свое отношение к этому городу не в моей власти. Здесь какая-то слишком уж гнетущая для меня атмосфера. По мне, так здесь и жить грустно, и умирать тоскливо.

Дмитрий Николаевич озабоченно взглянул на друга.

– Ты что это, Белецкий? Помирать собрался?

– Нет, – поспешил откреститься Белецкий. – Это я так просто, на перспективу.

– Не нравится мне твоя перспектива! Прекрати хандрить! Это всё дорога и история с похищенным ребёнком тебя из колеи выбили… Вот что! Сегодня вечером отправляемся ужинать к Кюба. Заказываем… да что угодно! Сам выбирай! А к нему бутылку Roederer. Как тебе моя перспектива?

– Звучит заманчиво, – похвалил Белецкий. – Но я больше люблю Moët.

– Значит будем пить Moët!

И друзья пошли в сторону шумного Невского мимо Дворцовой площади и здания Генштаба.

Руднев развлекал Белецкого пустячными разговорами, пытаясь развеять его дурное настроение, и при этом оба они старательно избегали темы преступления, из-за которого оказались в столице. Им не хотелось думать о Ярцеве с его Особым отделом и сербах с их вездесущей «Чёрной рукой». Однако, если бы они так старательно не гнали от себя эти мысли, а, наоборот, придали бы им значение, то наверняка бы заметили странных людей, которые следовали за ними по пятам, сменяя друг друга, прячась за газетами и афишными тумбами. Эти таинственные личности сопроводили их в «Европу», а вечером и в «Кюба». И даже когда утром за ними приехал экипаж, чтобы отвезти в пансион Святой Анны, двое соглядатаев провожали их взглядом от дверей гостиницы, а ещё двое пристроились в хвосте их коляски.

Юлия Павловна Опросина, высочайшим повелением вот уже пятнадцать лет возглавлявшая пансион Святой Анны, кавалерственная дама ордена Св. Екатерины и бывшая фрейлина при дворе её императорского величества Марии Фёдоровны, оказалась женщиной исключительно суровой и властной.

Пышные её формы были затянуты в чопорный чёрный атлас, оттенённый лишь тонкой полоской кружевного воротника. Густые тяжёлые волосы с заметной сединой, уложенные в строгую, несколько старомодную прическу, открывали высокий благородный лоб, пересеченный глубокими морщинами. Светлые глаза надменно смотрели из-под нахмуренных бровей. Уголки тонкогубого рта были скорбно опущены. В лице Юлии Павловны сохранились ещё признаки былой красоты, очевидно, и в молодости ледяной и неприступной.

Опросина встретила Руднева и Белецкого крайне холодно.

– Я говорила его превосходительству господину Ярцеву, что считаю его план неприемлемым, – заявила она, едва те успели ей представиться.

Разговор происходил в кабинете директрисы, строгом и аскетичном. Юлия Павловна сидела за письменным столом, а Руднев и Белецкий, которым не было предложено сесть, стояли перед ней словно два провинившихся гимназиста.

– Что же вас смущает в его плане, мадам? – уточнил Руднев, несколько обескураженный оказанным приёмом.

– В первую очередь, вы, Дмитрий Николаевич, – сухо отчеканила начальница пансиона.

– Простите, мадам, но я вас не понимаю. Чем вас не устраивает моё участие в расследовании?

– До вашего участия в расследовании, господин Руднев, мне нет никакого дела, – резко ответила Юлия Павловна. – Но ваше присутствие в школе абсолютно недопустимо, не говоря уже о привлечении вас к образовательному процессу.

– Почему же, мадам? – совершенно уж растерялся Дмитрий Николаевич.

– А вы не понимаете? – Опросина сердито поджала губы. – Начать хотя бы с вашей живописи, Дмитрий Николаевич!

– А что не так с моей живописью?

Начальница всплеснула руками.

– Она ужасна, сударь!

На лице Дмитрия Николаевича появилось такое ошарашенное выражение, что Белецкий, редко поддающийся веселости, едва сдержал смех и закашлялся, чтобы скрыть улыбку.

Руднев никогда не был тщеславен, но честолюбия в нем было с избытком, а потому его откровенно задела неожиданно резкая оценка его творчества, которое он пусть и не считал великим, но цену ему знал и видел вполне себе достойным, что подтверждалось не только его личным суждением, но и мнением сторонним и авторитетным.

– Это дело вкуса, мадам, – ответил он уязвленно.

– Я говорю не о вашем художественном мастерстве, господин Руднев, – внесла ясность Юлия Павловна. – Об этом я судить не готова. Но я считаю неприемлемыми сюжеты ваших картин. Они… Они возмутительно чувственны и откровенны! Возможно, такое допустимо в будуарах полусвета, но не в стенах благородного пансиона.

Руднев, успевший усмирить задетое самолюбие, попытался обратить мысли начальницы в рациональное русло.

– Мадам, какое значение для расследования имеет направление моей живописи? Поверьте, я умею рисовать яблоки, греческие амфоры и осенние пейзажи, а ничего более смелого, уверяю вас, я вашим воспитанницам на уроках рисовать не предложу.

– В этом я не сомневаюсь, сударь, но девочки могут знать, что вы рисуете не только яблоки! Они могли видеть ваши картины! Представляете, какие волнения это вызовет в их юных невинных душах? Их учитель рисования – художник, который изобразил подвиг Леди Годивы6 и игрища юного Диониса.

– Мадам, вы переоцениваете мою известность, – возразил Руднев. – Я не Врубель и не Брюллов. Вашим воспитанницам моё имя ничего не скажет.

– Искренне надеюсь, что так! – отчеканила Опросина. – Хотя сейчас некоторые родители бывают крайне безответственны, и их подход к формированию в детях хорошего вкуса абсолютно легкомысленен. Однако, даже если отвлечься от вашего творчества, вы всё равно наихудший кандидат в учителя, какого только можно себе представить.

– Почему?

– Вы молодой и красивый мужчина! – сурово произнесла директриса таким тоном, будто бы обвиняла Дмитрия Николаевича в непростительном пороке.

Белецкий снова предательски закашлялся, а Руднев уже и не знал, что более: злит или забавляет его ханжество Юлии Павловны.

– Приходится с этим жить! – не сдержав сарказма, ответил он.

Опросина гневно сверкнула глазами.

– Дмитрий Николаевич, вы представляете себе, что такое девочка-подросток или совсем юная девушка? Вам когда-нибудь приходилось общаться с таким существом близко? – спросила она, не подозревая, что касается темы, для Руднева болезненной.

– У меня была сестра, – сухо ответил он. – Но она была старше меня на шесть лет и отрочество свое провела в закрытой школе во Франции. Так что думаю, ответ – нет.

– Была?

– Она погибла.

– Простите, я не знала. Однако, возвращаясь к нашему вопросу, должна вам объяснить, что девочки склонны к романтическим фантазиям и влюбчивости.

– И что в этом плохого?

– Это недопустимо для порядочной девицы! – безапелляционно заявила Юлия Павловна. – Это неприлично! Я не смею допускать такого в стенах вверенного мне пансиона. Выпускницы нашей школы – это светские барышни, умеющие держать себя в руках, блюсти свою честь и не поддаваться страстям. Это будущие жены и матери. Это достоянная опора для своих мужей и для России…

– Это всё прекрасно, мадам, – Дмитрий Николаевич бесцеремонно перебил вошедшую в раж директрису. – Если в вашей школе бытуют такие строгие правила и благочестивые нравы, стоит ли вам беспокоиться из-за моей скромной персоны? Обещаю быть с девочками примерно строгим и требовательным, дабы у них не возникало повода для симпатий ко мне.

Но Юлия Павловна не сдавалась.

– Вы не понимаете, о чём говорите! Поверьте моему опыту, как бы вы себя ни повели, вы будете являться массовым возмутителем спокойствия!

Терпение Дмитрия Николаевича иссякло.

– Юлия Павловна, позвольте вам напомнить, что я здесь ради расследования похищения одной из ваших воспитанниц, которой ко всему прочему покровительствует августейшая семья. И коль скоро вас тревожит спокойствие в стенах вашей школы, вам следует оказывать мне полное содействие, а не препятствовать. Согласитесь, что моё присутствие здесь, как бы неодобрительно вы к нему не относились, всё-таки меньшее зло, чем официальное расследование. Поэтому я буду крайне признателен вам, если вы проявите терпимость и понимание. Со своей же стороны мы с господином Белецким обещаем вести себя предельно корректно и полностью полагаться на ваши рекомендации в педагогических и воспитательных вопросах.

Опросина, явно непривыкшая, чтобы ей указывали, надменно молчала, испепеляя Руднева взглядом, но того это нимало не смутило.

– Для начала мне необходимо увидеть личные дела всех работников школы, простите мадам, начиная с вас и заканчивая младшей кухаркой, – заявил он. – Далее я прошу представить нас с Фридрихом Карловичем учителям и воспитательницам. Будет лучше, если вы не станете говорить, что мы в школе лишь временно. Пусть все считают, что мы приняты на длительный срок. Это подтолкнёт ваш персонал сойтись с нами ближе. Что касается воспитанниц, для нас крайне важно иметь возможность общаться с одногодками Стефки Ненадович.

– Вы станете допрашивать детей? – презрительно процедила Юлия Павловна.

– Мы никого не собираемся допрашивать, тем более ваших воспитанниц. Но нам будет необходимо вызвать их на откровенность. Другого способа выяснить обстоятельства дела у нас нет.

– Девочки не осмелятся поднять на вас глаза, и уж тем более заговорить с вами, – прошипела Опросина. – Мужчины среди наших учителей либо в преклонных годах, либо имеют значительные внешние изъяны. Вы же, господа, не достигли еще и средних лет и существенными недостатками внешности не облаете. Общение с такими, как вы, табу для наших воспитанниц. По крайне мере в стенах школы.

Дмитрий Николаевич неторопливо стянул с правой руки перчатку, обнажив чудовищные шрамы, уродовавшие его руку.

– Этого достаточно, чтобы вы сняли запрет на общение со мной? – ледяным тоном спросил он.

Юлия Павловна вздрогнула и отвела глаза.

– В этом нет необходимости, – ответила она, и в голосе её мелькнула тень замешательства. – Сожалею, если у вас сложилось впечатление, господа, что я хотя бы в малой степени намерена препятствовать вашему расследованию. Но вам должно понять и меня. Происшествие с одной из воспитанниц – несомненная трагедия для школы, но под моей ответственностью находится без малого сотня девочек. Моя обязанность защитить их от потрясений.

Руднев надел перчатку.

– Мадам, обещаю вам, что мы сделаем всё от нас зависящее, чтобы беспокойства, причиненные школе и самим похищением, и его расследованием были минимальны. Более всего мы постараемся вывести из-под удара детей. И вы очень облегчите нам эту задачу, если станете сотрудничать с нами и доверять нам. Мы очень нуждаемся в вашей помощи, Юлия Павловна!

Директриса прерывисто вздохнула.

– Бог вам в помощь, господа! – сказала она, сняла ключ с прицепленной к карману цепочки и протянула Рудневу. – Вон в том шкафу заперты личные дела персонала школы. Можете брать их, когда сочтёте нужным. Через два с половиной часа закончится первая половина занятий. У девочек будет обед и прогулка, а педагогов и старших воспитательниц я соберу в учительской, чтобы представить вас. Пока же я велю проводить вас в ваши комнаты. Располагайтесь, господа, и не смейте опаздывать на учительский совет.

Педагогический коллектив Аничкиной иколе – с легкой руки горничной Руднев с Белецким уже знали, что воспитанницы, а вслед за ними и все остальные называют пансион Святой Анны исключительно так – состоял из четырнадцати учителей и девяти старших воспитательниц, над которыми главенствовала инспектриса, она же – помощница начальницы пансиона.

Несмотря на высказанные Юлией Павловной строгости в отношении педагогов мужского пола, таковых была аккурат половина, а с учётом того, что Белецкому предстояло замещать учительницу немецкого, мужчины оказывались в большинстве. Трое из них – учителя русской словесности, истории и биологии – были глубоко пожилыми людьми, сменившими на старости лет неугомонную бодрость гимназии на спокойную атмосферу девичьего пансиона.

Самым старшим был учитель биологии, маленький и сухонький старичок с очень добрым лицом и таким же нравом, пользовавшийся всеобщим уважением и обожанием не только за свой теплый характер, но и за восхитительную способность излагать предмет доходчиво и интересно. Старик имел весьма эксцентричное увлечение. Был он таксидермистом, и коллекции чучел в его кабинете позавидовал бы даже зоологический музей.

Учитель истории, напротив, популярностью ни у воспитанниц, ни у коллег не пользовался. Чванливый и спесивый, он относился с глубочайшим презрением к тому, кто не мог вспомнить строгую последовательность событий войны за австрийское наследство или перечислить все греческие города-государства, взбунтовавшиеся против Ахеменидов. Невзирая на личности, он всячески демонстрировал «презренным невеждам» свое отношение в язвительных и высокомерных замечаниях. Был он среднего роста и телосложения, и, несмотря на почтенный возраст, сохранил гордую и величественную осанку.

Учителя русской словесности отличали невероятная тучность и невиданной пышности седые бакенбарды. Он был в меру строг и в меру увлечён своим предметом, и давал девочкам добротное знание родного языка и литературы, однако чрезмерно не усердствовал, понимая, что языком выпускниц пансиона во взрослой их жизни преимущественно станет язык Вольтера.

Ещё трое учителей-мужчин – музыки, физики и математики – были значительно моложе.

Музыке и пению девочек учил обрусевший француз, говоривший по-русски с забавным грассирующим акцентом. Это был долговязый угловатый тип с длинным носом, оттопыренными ушами и огромной залысиной, которую он пытался замаскировать зачёсанными сбоку жалкими остатками шевелюры. По натуре своей француз относился к тем, про кого говорят: «Не от мира сего». Он страстно был увлечен музыкой, владел игрой на множестве инструментов и лелеял мечту взрастить лучший девичий хор если уж не в Европе, то, по крайней мере, в Матушке-России. Для воспитанниц этот несуразный человек был неизменным предметом для шуток, хотя и относились к нему девочки с симпатией.

Законы Ньютона, а заодно и азы географии воспитанницы постигали под руководством хмурого преподавателя средних лет, мрачного и внешне, и по характеру. Этот невзрачный человек отличался нелюдимостью и неразговорчивостью. Он никогда не смотрел на своего собеседника и имел неприятную привычку внезапно и абсолютно беззвучно появляться за спиной в самый неподходящий момент, отчего девочки его до дрожи боялись, а коллеги просто тихо недолюбливали.

Самым младшим среди учителей-мужчин был преподаватель математики. Этот молодой человек всего три года как закончил университет, но перспектив на устройство личной жизни, увы, не имел из-за врожденного уродства. Он был горбуном, а кроме того его левая нога была заметно короче правой, отчего при ходьбе он был вынужден опираться о костыль. Жестокая судьба оставила свой неизгладимый отпечаток вечной скорби на его лице, да и характер у него был желчный и всеобъемлюще обиженный. Впрочем, как педагог он был очень талантлив, и, хотя любовью у своих учениц не пользовался, предмет давал им великолепно.

Дамская половина педагогического коллектива Аничкиной иколе состояла преимущественно из женщин крайне строгого облика и уже не молодых. Исключение составляла учительница итальянского, хрупкая, энергичная и страсть какая разговорчивая уроженка Апеннин. Русского она вовсе не знала, поэтому заговаривала до смерти на французском, а тому же, кто владеет итальянским, спасения от её навязчивого общения и вовсе не было. Воспитанницы относились к ней с иронией, а младшие так и вовсе передразнивали.

Учительницей французского была дама лет тридцати пяти, сухая и кислая. Хотя была она русской, говорила со всеми исключительно по-французски, причём как-то до неестественности правильно и сложно. Девочкам она постоянно делала замечания то за грамматику, то за произношение, да и взрослым периодически бесцеремонно указывала на ошибки и неточности.

Этикет и домоводство преподавали две закадычные подруги, чем-то даже похожие друг на друга. Это были пышные миловидные дамы, уже преодолевшие сорокалетний рубеж, но сохранившие бодрый и жизнерадостный нрав, любившие пошутить, но всегда незлобиво. У воспитанниц с ними были самые доверительные отношения из всех учителей, а выпускницы пансиона даже писали им письма, поверяя бывшим наставницам свои уже взрослые тайны.

Крайне необычным персонажем была преподавательница гимнастики. Низенькая, плотная и непоседливая, она напоминала щенка породы боксёр. Это сходство усиливала её неугомонная энергия и страсть к активному времяпрепровождению. Всякую свободную минуту она организовывала девочек играть в мяч или новомодный теннис, зимой гоняла их на лыжах или на коньках. Сама же экстравагантная дама ездила на велосипедные прогулки и, обряжаясь в какой-то диковинный костюм из цветастого шёлка, ежедневно по утрам делала на поляне перед спортивным залом или в зимнем саду затейливую восточную гимнастику.

Самым грозным педагогом в Аничкиной иколе оказалась учительница танцев. В прошлом эта женщина блистала на сцене Мариинки и, как поговаривали, подавала большие надежды, но безжалостный фатум жестоко оборвал её творческую карьеру. С ней произошёл несчастный случай, в результате которого она повредила ногу. Травма оказалось настолько серьёзной, что перспективной балерине пришлось покинуть сцену и заняться преподаванием. Смириться со своим несчастьем она так и не смогла и обиду на судьбу вымещала на ученицах и всех прочих, оказавшихся подле неё. С воспитанницами она была строга до жестокости, бездушно выставляя на посмешище их изъяны и неловкости как на уроках, так и при любом удобном случае, иной раз доводя этим девочек до слёз. Сама она была, пожалуй, даже красива, сохранив изысканную грацию фигуры, воздушную легкость походки и царственную осанку. Лицо её тоже могло бы показаться прелестным, кабы не его ледяное и бессердечное выражение, никогда не сходившее и не смягчающееся.

Старшие воспитательницы пансиона Святой Анны в своем большинстве сами были выпускницами этой школы, не получившими в своё время перспектив успешного брака. Практически все они, как на подбор, были чопорны и требовательны, глядели сурово и держали себя крайне холодно. Они носили одинаковые строгие серые платья с большими отложными воротниками, а на шее у них висели свистки. Волосы их были убраны в гладкие тугие пучки. Они не надевали никаких украшений и имели привычку говорить чуть тише, чем это было комфортно для собеседника, что вынуждало тщательнее прислушиваться к их словам.

Над воспитательницами главенствовала инспектриса, вызывающая и у детей, и взрослых обитателей школы больший трепет, чем сама начальница. Это была высокая статная женщина, не достигшая ещё сорока, но выглядящая значительно старше своих лет из-за вечно нахмуренных бровей, поджатых губ и холодного взгляда. У неё был резкий, высокий голос, который, в купе с надменной манерой разговора, делал общение с ней крайне неприятным. Эта женщина никому и никогда не говорила ничего лицеприятного, а, напротив, при любом разговоре находила повод укорить. Всех и каждого она постоянно в чём-то подозревала и, не задумываясь, кидалась обвинениями, нимало не заботясь, справедливы они или нет. Больше всех от неё доставалось обслуге и воспитательницам, а что касается воспитанниц, то здесь она редко опускалась до частных провинностей отдельных девочек, зато именно она была сочинителем самых суровых и унизительных наказаний.

Вот в таком обществе оказались Руднев с Белецким, когда минута в минуту явились к назначенному времени в учительскую.

– Дамы и господа, хочу вам представить двух новых педагогов, которые заменят – пока неизвестно на какой срок, возможно, что на длительный – наших выбывших коллег, – произнесла Юлия Павловна и одарила новичков требовательным и суровым взглядом, – Фридрих Карлович Белецкий станет учить наших воспитанниц немецкому, а Дмитрий Николаевич Руднев – изобразительному искусству. Поскольку Фридрих Карлович и Дмитрий Николаевич ранее не имели опыта преподавания в девичьем пансионе, я попрошу вас, Анна Сергеевна, и вас, Алексей Алексеевич, взять над ними кураторство и всячески способствовать скорейшему освоению ими всех правил нашего заведения.

Последние слова были адресованы Анне Сергеевне Беловой, инспектрисе, и Алексею Алексеевичу Таранухе, учителю физики и географии.

Учителя и воспитатели рассматривали новичков с нескрываемым интересом, а оба новоявленных куратора воззрились на подопечных с откровенным недовольством. Руднев же с Белецким держались спокойно, лишь сдержано поклонившись всему обществу и отдельно своим новым наставникам.

– Руднев? – надменно пробасил учитель истории Константин Францевич Гольц. – Знаменитая фамилия. Известно ли вам, молодой человек, что ваш однофамилец был великим человеком, открывшим для российской науки Алтайские земли?

– Известно, – с достоинством ответил Дмитрий Николаевич. – Только это был не мой однофамилец, а мой отец, Николай Львович Руднев. Мне приятно слышать, что вы, как историк, так высоко цените его вклад в отечественную науку.

Почувствовавший себя уязвлённым не только что посвященностью, но даже и причастностью Руднева к узкой исторической теме, знанием которой Константин Францевич намеревался блеснуть, историк надулся и демонстративно уставился в окно.

Разбор же биографии Дмитрия Николаевича продолжился. Эстафету подхватила Владиана Степановна Грачевская, бывшая звезда Мариинской сцены:

– Как интересно, Дмитрий Николаевич! Так может, и художник-модернист Руднев – не просто ваш однофамилец?

Дмитрий Николаевич сдержанно улыбнулся и отвесил Грачевской краткий поклон.

– Польщён вашей осведомлённостью, сударыня. Да, я тот самый художник, которого вы изволили вспомнить.

– О! Не может быть! Вы настоящий художник! Это так восхитительно! – зачастила на темпераментной смеси французского и итальянского сеньорита Беттина Галлиани, учительница итальянского.

По сравнению с немецким и французским, которыми Руднев владел в совершенстве, его познания в итальянском были довольно посредственны, но всё-таки достаточны для ведения незатейливого светского разговора.

– Благодарю вас, сеньорита, – ответил он на языке Данте. – Надеюсь, что и на преподавательской стезе я тоже смогу заслужить эпитет «настоящий».

– Так у вас нет опыта преподавания, Дмитрий Николаевич? – резко спросила инспектриса, глядя при этом не на Руднева, а на Юлию Павловну.

– Увы, Анна Сергеевна, мой опыт ограничен лишь единичными частными урокам, – невозмутимо признал Дмитрий Николаевич. – Но я уверен, что под чутким руководством вас и уважаемого Алексея Алексеевича я в кратчайший срок смогу стать учителем, в полной мере отвечающим высоким требованиям пансиона Святой Анны.

Белова презрительно фыркнула и обратилась к Белецкому:

– Ну, а вы, Фридрих Карлович? Ваш опыт столь же ущербен?

– Отнюдь, – возразил Белецкий. – Я был преподавателем и воспитателем по крайней мере десять лет.

– Все двадцать, – поправил его Руднев.

Белецкий пожал плечами.

– Ну, если вы так говорите, Дмитрий Николаевич, – согласился Белецкий. – Как видите, Анна Сергеевна, я куда более опытный педагог, чем мой коллега. Однако, я тоже рассчитываю на вашу помощь и наставничество, равно как и на содействие Алексея Алексеевича.

Инспектриса Белецкого очевидно не слушала, полностью сосредоточившись на Опросиной, которая в ответ напряженно смотрела на свою помощницу. Во взгляде директрисы сквозило с трудом сдерживаемое раздражение.

– Позвольте задать вам вопрос, Юлия Павловна? – понизив голос еда ли не до шёпота, спросила Белова. – Кандидатуры этих, с позволения сказать, учителей точно прошли согласование попечительского совета? А если и прошли, известен ли господам попечителям уровень их профессиональных навыков и видели ли они их?

Опроксина гневно сверкнула глазами.

– Ваша озабоченность похвальна, Анна Сергеевна, – резко осадила она свою помощницу. – Но вы вмешиваетесь не в свой вопрос. Я бы рекомендовала вам сосредоточиться на вверенных вам воспитателях, тем более что события последних дней свидетельствуют о том, что в вашей епархии не всё благополучно. И хотя это меня и беспокоит, я не позволяю себе сомневаться в вашем выборе, нравится он мне или нет.

Анна Сергеевна вспыхнула, а после побледнела.

– Простите, мадам, – произнесла она, но в голосе её раскаяния слышно не было.

Внимательно наблюдавший за этой сценой Дмитрий Николаевич заметил, что одна из воспитательниц, самая младшая из всех, при словах директрисы отчаянно смешалась, покраснела и потупила глаза.

Это была совсем еще молодая женщина лет двадцати пяти, стройная и миловидная. Красавицей назвать её было, пожалуй, нельзя, но лицо её привлекало спокойной благородностью черт и сдержанным достоинством. У неё были очень выразительные небесно-голубые глаза, умные, нежные и немного печальные. Держалась она напряжённее и заметно скромнее остальных воспитательниц.

Неловкую ситуацию внезапно прервал Михаил Петрович Мещеряков, учитель биологии и ветеран Аничкиной иколе.

– Дмитрий Николаевич! Фридрих Карлович! Я так понимаю, вы ведь сегодня уроков не имеете? Так может, вы будете столь любезны и поможете мне? У мне две насущные проблемы аккурат под ваши способности. Орнитологическая и герпетологическая таблицы пришли в полную негодность, может, Дмитрий Николаевич, вы будете столь любезны, что возьметесь их перерисовать? А вас, Фридрих Карлович, я бы попросил просмотреть статью в «Zoologie». Там профессор Фальцмеер опубликовал интереснейшую работу о ночных насекомых, но уж больно у герра профессора язык тяжёлый. Мне нужна консультация в плане перевода некоторых фрагментов. Не откажете, коллеги?

Руднев с Белецким, естественно, выразили свое самое активнейшее согласие помочь преподавателю биологии и покинули учительскую, где воздух все ещё звенел от яростного противостояния двух сильных и властных женщин.

Дмитрий Николаевич вошёл в класс и оробел.

Вообще-то Руднев всегда легко находил общий язык с людьми вне зависимости от их возраста, пола и положения в обществе. Его неизменная спокойная и уважительная манера общения располагала к нему людей, а сам же он, державший в разговоре известную дистанцию, умудрялся сохранять ровность при любой беседе, что также способствовало установлению доверительности.

Опыт взаимодействия с детьми у Руднева был тоже вполне успешный, но небогатый, и ограничивался поверхностным общением с чадами его знакомых, да иной раз – с уличными мальчишками, если это оказывалось необходимым в ходе расследований. Дмитрий Николаевич разговаривал с детьми без свойственных большинству взрослых снисходительности или сюсюканья, и потому в разговоре с ним дети чувствовали себя свободно, не замыкались и не тушевались.

Что до преподавания, то и тут определённый опыт у Руднева и вправду имелся, но любительские дружеские уроки давал он несистемно и преимущественно людям взрослым, чаще всего дамам.

Восемь пар детских глаз выжидательно смотрели на Дмитрия Николаевича. В иных взглядах читалось любопытство, в других – испуг, но во всех без исключения отчётливо виделось откровенное восхищение. Усмотрев это, Руднев совсем уж смешался и подумал, что Юлия Павловна, по всей видимости, не так уж и сгущала краски, говоря о возможном эффекте от его появления в жизни воспитанниц.

Дмитрий Николаевич вдохнул, собрался, придал лицу строгое выражение, а голосу – сдержанную холодность.

– Добрый день, барышни! Извольте садиться. Я ваш новый учитель изобразительных искусств. Меня зовут Дмитрий Николаевич.

Девочки тихо присели за расставленные в полукруг парты для рисования, скромно потупившись, но украдкой продолжая пожирать своего нового учителя глазами.

Это были воспитанницы третьего года обучения, одногодки Стефки Ненадович. Так уж получилось, что первый урок у Дмитрия Николаевича оказался именно в этом классе, и теперь он немного жалел об этом, поскольку собственное его волнение, которого он от себя и не ожидал, мешало его первому, и как он по опыту знал, самому важному впечатлению от свидетелей. Впрочем, воспринимать восемь двенадцатилетних девчонок как свидетелей у него тоже никак не получалось. Руднев снова вспомнил Опросину и её негативную оценку плана господина Ярцева, и был вынужден признать, что в этот момент готов был с ней согласиться.

– Сегодня мы обратимся к вопросу изображения объёмной фигуры на плоскости за счёт проекций и теней, – заставил себя продолжить Дмитрий Николаевич, он очень надеялся, что встав на художественные рельсы, обретёт свою обычную уверенность.

Руднев вынул из кармана приготовленное заранее яблоко, вырезал из него ножом для заточки карандашей дольку и композиционно выложил яблоко и дольку на белый лист бумаги, а два других белых листа поставил за ними под прямым углом.

– Итак, барышни, начнем с обозначения основных плоскостей, с которыми далее станем соотносить все линии нашей сложной фигуры. Такой способ отображения объёма на плоскости называется изометрической проекцией. Простейшая её разновидность, которую я для вас смоделировал, называется прямоугольной и на плоскости отображается тремя осями, пересекающимися под углами в сто двадцать градусов друг относительно друга. То есть три оси разбивают пространство рисунка на три равных сектора.

Руднев нарисовал мелом на доске прямоугольную изометрическую систему осей.

– Прошу вас повторять за мной в своих альбомах. На следующем уроке вам придётся рисовать уже без моей помощи.

Девочки старательно заскрипели карандашами, сосредоточившись наконец на предмете урока, а не на персоне учителя, и к Дмитрию Николаевичу вернулось утраченное ранее спокойствие.

Теперь уже он смог внимательнее присмотреться к ученицам, продолжая свои объяснения и демонстрации, практически не задумываясь. Интерес для него представляли в первую очередь четверо девочек: Елена Блохина, Наталья Леман, Ольга Оболенская и Тамара Апания. Две первые слыли самыми большими непоседами, всюду сующими свой нос, две вторые были подругами Стефки. Всю эту информацию Руднев узнал ещё накануне из разговора с воспитательницей третьегодок, той самой молодой и голубоглазой. Звали её Анастасией Аркадьевной Волжиной.

Впрочем, предыдущий день оказался для Руднева и Белецкого богатым и на другие интереснейшие разговоры.

Когда биолог, Михаил Петрович Мещеряков, избавил Руднева и Белецкого от необходимости присутствовать при нелицеприятной сцене между начальницей и инспектрисой, новоявленные учителя Аничкиной иколе получили первую возможность узнать подноготную благородного пансиона.

– Не принимайте близко к сердцу нападки Анны Сергеевны, – посоветовал Мещеряков, проводив друзей в свой кабинет, забитый невероятным количеством чучел всевозможной живности, в том числе диковиной для наших российских земель. – Она со всеми так, не то, что только с вами. Эта женщина наша местная Немезида, только уж больно усердная в своём служении.

– Мне показалось, у неё сложные отношения с Юлией Павловной, – заметил Руднев.

– Вам не показалось, Дмитрий Николаевич. Они как кошка с собакой.

– Почему же Опросина это терпит?

– Тут вопрос политический. Юлия Павловна уже в немалых годах и попечители поговаривают, что пансиону требуется новая начальница, помоложе. Естественно, абы кому они школу ни за что не передадут, а лишь даме, знающей здесь всё вдоль и поперёк. Белова – ставленница от попечителей с перспективой замены Опросиной. Попытайся Юлия Павловна воспротивиться решению попечительского совета, это может ускорить её отставку, а она, простите за гусарское сравнение, как старая боевая лошадь, рассчитывает умереть в строю. Что до Анны Сергеевны, то она женщина с амбициями. Служила фрейлиной при Алисе7. Говорят, имела виды выбиться в статс-дамы, а то и в гофмейстерины, да что-то у неё там не сложилось, вот и определили её в Аничкину иколе за прислугой да воспитательницами присматривать, но, правда, с серьезной перспективой. Только, как по мне, перспектива для неё эта кажется уж слишком далёкой, а нынешнее своё положение она воспринимает едва ли не унизительным для себя.

– Вряд ли их противостояние идет школе на пользу, – высказался Белецкий.

– Это верно, Фридрих Карлович, – согласился Михаил Петрович. – У нас тут с некоторых пор образовались две непримиримые коалиции. Так сказать, партия Юлии Павловны и партия Анны Сергеевны, и до последнего времени, надо сказать, вторые в глазах попечителей выглядели достойнее, пока не произошла эта глупость с одной из воспитательниц.

– Что за глупость? – заинтересовался Руднев.

– Была у нас при третьегодках воспитательница, Раиса Тимуровна Абашева, можно сказать, правая рука Анны Сергеевны. Они вроде как даже подругами были с детства. В пансионе там что ли вместе учинились, или даже семьи их дружили, не важно. Абашева эта, ну, чистая фурия. Девочки её как огня боялись. Придиралась к ним по чём зря. За любую провинность престрожайше наказывала. Они её Грымзой прозвали… У нас тут у всех свои прозвища. Меня вот Филином окрестили, проказницы, – старый учитель по-доброму рассмеялся, а после продолжил. – Так вот эта самая Грымза, прости господи, выставлялась Беловой как эталон воспитателя. Она всем её в пример ставила, а Юлии Павловне вечно глаза колола, что дескать, кабы её, Анны Сергеевны, воля, она бы весь персонал школы под такой вот идеал подобрала. И тут такой конфуз произошёл! Une histoire honteuse! (фр. Позорная история!) Абашева, никому ничего не сказав, в ночи исчезает из школы, а на утро Опросина получает от неё телеграмму с объяснениями, что, дескать, нижайше просит простить её и понять, как женщина женщину. Встретила, де, молодого да горячего поручика и – всё! Уезжает с ним в его какое-то там Тьмутараканское имение, где желает провести свои дни в любви и счастье. А Грымзе-то при этом, надо сказать, все сорок три годка уж как стукнуло. Ох, и высказала же тогда Юлия Павловна инспектрисе! Да ещё и на людях! Всё припомнила! А после и попечителям написала.

– А когда это произошло? – спросил Руднев.

– Да совсем недавно, с неделю. Оттого-то Юлия Павловна сегодня Беловой про это и пеняла, когда инспектриса про вас и попечителей вопросы задавать стала… А вы, господа, уж простите моё стариковское любопытство, и впрямь каким образом в Аничкиной иколе оказались? У нас тут, сами видите, мужской стандарт как на паперти: ни старик, так калека али убогий. Да и странно как-то, что вы, Дмитрий Николаевич, учительствовать пошли. Я про вас знаю, вы аристократ и художник с именем. Что за причуда? Или же смысл в этом какой-то есть, который старому Филину знать не положено?

– У причуд тоже свой смысл, – уклончиво ответил Руднев. – Скажу так, мы здесь по надобности служебной, связанной с репутацией школы.

– Эвана как! Надеясь, что вы копать будете под Белову, а не под Опросину. Я в её партии состою, если что.

– Мы станем придерживаться нейтралитета, – заверил биолога Белецкий и вернул разговор к прерванной теме. – Так вы, Михаил Петрович, про воспитательницу легкомысленную рассказывали. Чем там дело-то кончилось?

– А так, собственно, ничем. После телеграммы от Абашевой ни слуху, ни духу больше и не было. На её место Анастасию Аркадьевну Волжину назначили, а та сама ещё дитя. Сердце у неё золотое, и талант большой, а вот опыта выживания в воспитательском серпентарии пока совсем никакого нет. Достаётся ей от Анны Сергеевны пуще, чем ученицам. Уж сколько раз я ей слёзы-то утирал, – Мещеряков сердобольно покачал головой, а потом с горькой усмешкой добавил: – Вот ведь, господа, бывает, такие заковырки судьба подкидывает! Анастасию Аркадьевну на место Грымзы аккурат в её, душеньки, день рождения назначили, третьего сентября. Сразу же, как Раиса Тимуровна со своим полюбовником в ночь-то сбежала. Такой вот подарок неоднозначный.

Руднев с Белецким незаметно для Мещерякова обменялись взглядами. В ночь на третье сентября из Аничкиной иколе исчезла не только влюбленная воспитательница, но и дочь сербского короля.

После разговора с биологом Руднев поспешил к Юлии Павловне.

– Мадам, почему вы скрыли тот факт, что вместе со Стефкой исчезла одна из ваших воспитательниц? – сурово спросил он.

– Потому что это произошло не вместе, как вы изволили выразиться! – возмущенно ответила директриса. – Между этим двумя событиями нет никакой связи..! Как же вы быстро умудрились разнюхать эту грязь!

– У меня хороший нюх, Юлия Павловна! Поэтому-то я и здесь. И если вы не хотите, чтобы я, как полоумный терьер, перекопал в вашей благообразной школе все клумбы, извольте сами предъявить мне все здешние секреты, особенно те, что не очень-то хорошо пахнут.

Дерзость Дмитрия Николаевича возмутила Опросину до глубины души, но она сдержалась.

– Не знаю, что вам наговорили, – холодно сказала она. – Но эта история не более, чем пример досадной ошибки моей помощницы в оценке людей. Анна Сергеевна – опытнейший администратор, но и она могла сделать промах и не разглядеть таившуюся в её подруге греховность.

– Меня не интересует история грехопадения вашей воспитательницы. Я хочу знать подробности её исчезновения. Как это произошло?

Опросина надменно поджала губы, давая понять, что не станет обсуждать такую постыдную тему.

– Юлия Павловна, никому кроме вас я не могу задать этот вопрос, не возбудив подозрений, вы же понимаете, – продолжал настаивать Руднев. – Ответьте мне, пожалуйста!

– Мне нечего вам рассказать, Дмитрий Николаевич, – сдалась Юлия Павловна. – Когда утром обнаружилось исчезновение девочки, мне было не до чего. Я лишь стремилась ограничить круг посвящённых лиц и скрыть появление в школе агентов, поэтому до полудня я ни с кем из педагогов и воспитателей не общалась. Я, собственно, телеграмму от Абашевой прочла раньше, чем узнала, что она сбежала. Потребовала объяснений от Анны Сергеевны. Это всё, что я могу вам на этот счёт поведать.

– А что вам сказала Анна Сергеевна?

– Что Раиса Тимуровна не явилась на утренний сбор воспитательниц. Они всегда собираются за полчаса до подъема девочек. Она решила, что Абашева заболела, пошла к ней в комнату, но той там не оказалось. Вещей в комнате тоже не было.

– Она попыталась её искать?

– Естественно! Сперва сама обежала всю школу, потом опросила персонал.

– Кто-нибудь что-нибудь видел?

– Нет.

– А сторож?

– Он тоже ничего не видел. Но, при желании, покинуть территорию школы можно не только через ворота.

– Понятно. Анна Сергеевна заявляла в полицию об исчезновении?

– Зачем бы она стала это делать? Было очевидно, что Абашева покинула пансион добровольно, а её телеграмма окончательно всех в этом убедила.

– Я могу увидеть эту телеграмму?

Директриса вынула из ящика стола папку с личным делом, на котором значилось имя оскандалившейся воспитательницы и протянула его Рудневу.

– Телеграмма приложена мною к личному делу Раисы Тимуровны.

– Вы сказали мне, Юлия Павловна, что личные дела персонала я найду вон в том шкафу, – заметил Дмитрий Николаевич. – Почему же это личное дело лежит не там?

Опросина вспыхнула.

– Вы зарываетесь, Дмитрий Николаевич! Пока что я сама решаю, что и где мне хранить в моём кабинете! Я не считала, да и сейчас не считаю, что личное дело Абашевой имеет какое-либо отношение к вашему расследованию.

Руднев покачал головой.

– Юлия Павловна, я не имею целью оскорбить вас или хоть в малой степени принизить ваши права начальницы школы, но до тех пор, пока ребёнок не найден, решать, какая информация имеет отношение к делу, а какая – нет, буду я, – отчеканил он.

Руднев раскрыл папку, перелистнул, вынул телеграмму и прочёл.

– Какой заработок у ваших воспитателей? – неожиданно спросил он.

Юлия Павловна, видимо уставшая сопротивляться, ответила уже без препирательств.

– Их доход составляет двести сорок два рубля в год, плюс четыре платья и полный пансион.

– Эта телеграмма обошлась ей в полтора рубля. Вам не кажется странным такое мотовство?

– На фоне того, что она вытворила, нет!

– Ну, хорошо, допустим. Но почему она просто не оставила записку?

– Откуда же мне знать?! Да и какая разница! Записка! Телеграмма!

– Разница в том, Юлия Павловна, что записку пишут от руки и по ней можно узнать или не узнать почерк. Кроме того, записка – это эпистолярное произведение, и у каждого человека есть стиль его составления, поэтому по записке можно понять, писал её человек своим умом или под диктовку. А вот с телеграммой подобных выводов сделать никак нельзя, ни почерка, ни стиля.

Опросина уставилась на Руднева в онемелом потрясении.

– Боже мой, Дмитрий Николаевич! Я сперва подумала, что вы подозреваете Раису Тимуровну в причастности к похищению Стефки, но вы, кажется, считаете, что с ней могло произойти несчастье?

– Я ничего не считаю, Юлия Павловна. У меня нет никаких оснований что-либо считать в отношении исчезновения вашей воспитательницы. Я лишь отмечаю странности: совпадение времени исчезновения Стефки и Абашевой, многословная телеграмма вместо записки, да и сама опереточная причина внезапного бегства. Однако, всё это может ничего не значить, и ваша бывшая воспитательница и вправду, возможно, нашла своё счастье в объятьях страстного поручика. Случалось мне и более нелепые истории знать.

Слова Руднева о нелепых историях Юлию Павловну не успокоили.

– Да нет же, нет! Как я сразу не догадалась! – сокрушённо вскликнула она. – Это же очевидно! Произошло несчастье! А я еще смела так низко о ней думать!

Дмитрий Николаевич более утешать Опросину не стал, тоже подозревая, что в деле с Раисой Тимуровной что-то явно нечисто.

– Юлия Павловна, – мягко заговорил он, пользуясь минутой душевного смятения суровой начальницы, – я очень вас прошу, подумайте. Может, за последнее время ещё что-то странное в школе происходило? Не обязательно день в день с исчезновением девочки. Возможно, раньше или позже? Я не прошу вас дать мне ответ сейчас, просто подумайте, вспомните. Пусть это будет что-то незначительное. Не бойтесь завалить меня чепухой. Лучше я отмету десяток не имеющих к делу пустяков, нежели я пропущу что-то действительно важное.

– Хорошо, – пообещала Юлия Павловна. – Я подумаю…

Первый урок Дмитрия Николаевича в Аничкиной иколе подходил к концу. У всех восьми учениц, у кого лучше, у кого хуже, в альбоме было нарисовано яблоко с вырезанной долькой и разметавшимися по трём плоскостям тенями. Руднев ходил между парт, придирчиво рассматривал работы, поправлял неточные линии и неуверенную штриховку.

– Меня радует ваше усердие, барышни, – заявил он, возвращаясь на учительское место. – Однако должен заметить, что вы отстаёте от программы. Боюсь, мне придётся просить уважаемую Юлию Павловну ввести вам дополнительные часы по моему предмету, и, чтоб эффект от занятий был значительнее, я поделю вас на две группы по четыре ученицы в каждой. Первыми на дополнительные занятия придете вы, вы, вы и вы, барышни, – Руднев кивнул на Блохину, Леман, Оболенскую и Апанию. – Сдайте мне свои альбомы, не забыв подписать. Я продумаю для каждой из вас своё задание, в зависимости от выявленных мною пробелов в ваших навыках. Все, кроме указанных мною, могут быть свободны.

Четыре девочки послушно встали, сложили руки на фартучках, скромно потупили глаза и гуськом прошли к двери, где их уже ожидала Волжина, чтобы проводить на следующий по расписанию урок.

– Анастасия Аркадьевна, позвольте мне задержать этих учениц на пару минут, – попросил Руднев, и воспитательница утвердительно ему кивнула.

Проходя мимо нового учителя, одна из воспитанниц что-то шепнула второй, та хихикнула, третья тут же обернулась в дверях, едва не сбив с ног четвертую, которая густо покраснела, и из глаз у неё брызнули слёзы.

«Господи, помоги мне! Я не знаю, что с ними делать!» – мысленно взмолился Руднев, отводя взгляд от двери, где разыгралась вся эта нешуточная девчачья драма.

Четыре оставшиеся ученицы, за исключением Блохиной, выглядели вроде как совершенно испуганными, не смевшими поднять на учителя глаза. Блохина же смело смотрела на Дмитрия Николаевича с нескрываемым любопытством.

Дмитрий Николаевич решил, что если он задаст этой девочке вопрос, особой катастрофы произойти не должно.

– Мадмуазель Блохина, – спросил он, водя по журналу кончиком карандаша. – Подскажите мне, почему на уроке отсутствовала Стефка Ненадович?

Девочка подскочила, явно не ожидая вопроса. Вспомнив, как себя полагается вести, она уставилась на свои туфельки и сбивчиво затараторила.

– Господин учитель, она сейчас не в школе. Она подвернула ногу, и её отвезли к родственникам, пока не поправится.

– Ах, ну да! – вспомнил учитель. – Мне же говорили. Очень печально слышать, что с вашей подругой произошла такая неприятность. Надеюсь на её скорое выздоровление. Когда она снова будет в школе, пусть присоединится к вашей группе… А теперь сдайте мне свои альбомы и можете идти на следующий урок.

Говоря о Стефке, Руднев внимательно наблюдал за реакцией девочек, и от его цепкого взгляда не ускользнуло, что Оболенская, статная, светловолосая, невероятно красивая девочка, и Апания, горделивая, яркая и черноглазая, коротко переглянулись, а Тамара даже подала подруге какой-то непонятный знак, сложив средний и указательный палец крестом. Подруги выглядели как заговорщики, хотя и немного растерянно. Будь они взрослыми, Дмитрий Николаевич ни капли бы не сомневался, что они что-то скрывают, но тут, имея дело с двенадцатилетними девочками, он, признаться, ни в чём не был уверен.

До конца дня Руднев провел ещё два урока, успел побывать на обеде, посмотрел, как выглядит прогулка, заглянул в дортуар и к вечеру пребывал от всего увиденного в ужасе.

– Это же девятилетний карцер! – возмущался он, когда уже часов в семь вечера они с Белецким наконец выбрались из здания школы и оккупировали кружевную беседку в глухом уголке сада подальше от любопытных ушей. – Бедные девочки! Это же невыносимо! Как они здесь живут? Всюду строем! В дортуаре холодно и сыро, как в подвале! А чем их кормят? Мало того, что впроголодь, так ещё и чем-то абсолютно несъедобным! Ты видел, как их наказывают?! Одной рваный чулок к платью прикололи, другой – картонный язык за болтовню на шею повесили! Это же унижение!

– Зато их не порют, как мальчишек в гимназии, – философски ответил Белецкий.

– По мне так уж лучше порка, чем все эти издевательства!

– Это вы так говорите, потому что сами никогда розги не пробовали.

– А ты, видать, пробовал?

– Я был не таким тихим ребёнком, как вы, Дмитрий Николаевич, – уклонился от прямого ответа Белецкий и в свою очередь спросил. – Вам удалось узнать что-нибудь интересное помимо плачевного состояния дортуаров и скудного меню?

Руднев пожал плечами.

– Ничего конкретного, – признался он. – Ты знаешь, что означает у детей вот этот знак? – Дмитрий Николаевич сложил пальцы крестом, как это сделала Тамара Апания.

Белецкий взглянул на него с удивлением.

– Дмитрий Николаевич, вы правда не знаете?.. Это что-то вроде индульгенции на случай вранья.

– То есть?

– То есть, сложив пальцы крестом, можно со спокойной совестью говорить неправду, и это вроде как не зазорно. Вы что, никогда так не делали?

– Ты сам сказал, что я был тихим ребёнком… Получается, девочки действительно что-то скрывают.

– А вы, Дмитрий Николаевич, вообще напрасно думаете, что они здесь все такие уж невинные ангелы. У меня сегодня был урок у седьмого класса. К слову сказать, немецкий здесь преподают весьма посредственно, семигодки всё ещё путаются с падежами, но речь не об этом. Когда девочки покинули класс, я нашёл на полу вот эту записку. Почитайте.

Руднев развернул и прочёл: «Теперь молчание стоит дороже. Удивите меня.» Почерк был девичий и немного неровный, будто написано было второпях или в сильном волнении.

– Ого! – поразился Дмитрий Николаевич. – Это похоже на шантаж! Что же у них тут происходит?

Леночка ликовала.

Всё-таки господь слышал не только те молитвы, в которых Леночка по настоянию школьного священника отца Никодима упоминала благополучие России, царскую семью и своих многочисленных родственников. Она-то никогда не сомневалась, что Бог, создавший такой огромный и интересный мир, в котором встречаются даже утконосы, не мог быть скучным и нудным старикашкой, как выходило по рассказам отца Никодима, поэтому каждый день добавляла в свои молитвы отдельную просьбу: сделать жизнь в Аничкиной иколе ну хоть чуть-чуть веселее. И вот, наконец, руки у Бога дошли и до скромного желания Леночки Блохиной.

Началось всё с того, что Грымзу заменили на Настеньку. Это произошло так внезапно, что Леночка, да и остальные девочки боялись поверить в свалившееся на них счастье. Однако шли дни, а Грымза не возвращалась и даже как-то не поминалась ни учителями, ни другими воспитательницами, ни главенствующей над воспитательницами Горгоной. Леночка пыталась подслушать разговоры в учительской, но и это не внесло ясности в происходящее.

Леночка бы, конечно, ни за что не отступилась, пока бы не выяснила всё про эту таинственную историю, но тут в жизни девочек случилось новое чудо, на этот раз масштабами сопоставимое с воскрешением Лазаря.

В школе появились два новых учителя. Уже само по себе событие подобного рода вносило заметное разнообразие в занудный уклад жизни Аничкиной иколе, а в этот же раз, можно сказать, что над крышей Голицынского дворца в чистом сентябрьском небе грянул гром, переполошивший и лишивший душевного спокойствия девочек всех до единой.

Первым из двух новых учителей был преподаватель немецкого, по странности носивший германское имя при русской фамилии. Был он немного старым, впрочем, ещё не совсем, а вроде Архимеда, но, в отличие от ненавистного Леночке физика, привычки нежданно-негаданно появляться за спиной не проявлял. Кроме того, немец имел вполне себе привлекательную наружность, хотя и был очень высоким и худым, за что тут же получил прозвище Гершток (от нем. Herr Stock – господин Палка).

На уроках Гершток спрашивал строго, но за ошибки не наказывал, а лишь делал внушение и терпеливо объяснял. Разговаривал он с девочками только по-немецки, так что сперва они решили, что Гершток, так же, как и Канарейка, русского вовсе не знает. Однако быстро выяснилось, что язык Пушкина немец понимает вполне себе, а также обладает невероятно острым слухом.

Открытие это было сделано Леночкой Блохиной, имевшей неосторожность в присутствии Герштока отпустить вслед вконец зазнававшейся Ольке Оболенской: «Воображала хвост поджала и за печку убежала!». Произнесено это было шёпотом, но Гершток услышал и, пригвоздив Леночку суровым взглядом, заявил, правда, всё равно по-немецки, что у фрейлен Оболенской хвоста нет и быть не может, и что, как приличная барышня, она не бегает, а ходит, а вот фрейлен Блохина демонстрирует дурной вкус, декламируя поэтические произведения, достойные разве что уст кухарки.

Несмотря на этот инцидент, Гершток Леночке очень понравился, и если бы не второй новый преподаватель, Леночка, пожалуй, сделалась бы его адоратрисой (от фр. adoratrice – обожатель).

Что касается второго учителя, с которым девочки должны были постигать изобразительное искусство, то это и вовсе была персона невероятная. Звали его Дмитрием Николаевичем, и никакое прозвище ему пока что как-то не придумывалось.

Начать стоит с того, что был он неописуемо хорош собой и при этом почти совсем не старый, а даже скорее молодой. Таких красивых мужчин Леночка Блохина видела только в книжках, вернее, в одной книжке, самой её любимой в детстве, со сказками Шарля Перо. Была там замечательная иллюстрация, где принц заявился в зачарованный замок будить спящую принцессу. Нет, естественно, что принц на картинке был красивее Дмитрия Николаевича, хотя бы даже потому, что одет был не в строгий темно-серый костюм, а по-принцевски, то есть имел плащ, шпагу, корону и большой кружевной воротник, да и в тексте он значился как «прекрасный принц». И всё же учитель рисования уступал ему незначительно.

В дополнение к выдающейся внешности у Дмитрия Николаевича была самая настоящая тайна, выражавшаяся в том, что он никогда не снимал с правой руки перчатку, даже когда рисовал мелом на доске или поправлял карандашом рисунки учениц. Любопытная Леночка умудрилась подсмотреть за ним даже в учительской столовой и убедилась, что и за обедом Дмитрий Николаевич оставался в перчатке.

Девочки долго ломали голову над тем, чем же объясняется эта странная привычка учителя, и наконец умная Леночка догадалась, что наверняка это он, как средневековый рыцарь, дал обет верности какой-нибудь даме и поклялся не снимать перчатку, пока избранница не ответит взаимностью на его чувства. Это логичное предположение было поддержано всеми, даже зазнайкой Оболенской.

Уроки с Дмитрием Николаевичем проходили не то, что с предыдущим учителем рисования, который особо утруждать девочек не стремился и всегда за всё хвалил. Новый педагог требовал с учениц строго и объяснял им всякие сложности, правда, делал это спокойно, терпеливо и доходчиво. На похвалу он был скуп, зато оказался чрезвычайно вежлив и обращался к воспитанницам, вне зависимости от возраста, как к высокородным взрослым дамам.

В общем, такого учителя, как Дмитрий Николаевич, на памяти воспитанниц ещё не было, и произведенный им фурор сложно было переоценить.

Леночка всё никак не могла решиться, чьей адоратрисой стать: Герштока или Дмитрия Николаевича. С одной стороны, сделаться обожательницей учителя рисования было бы более очевидным решением, в конце концов, он ведь так походил на «прекрасного принца», но с другой – была в этом какая-то несправедливость по отношению к Герштоку, ведь не будь Дмитрия Николаевича, выбор Леночки был бы однозначен, да, к тому же, и без Леночки Блохиной у Дмитрия Николаевича хватало поклонниц.

Помучившись в нерешительности, Леночка Блохина наконец приняла Соломоново решение: по понедельникам, вторникам и средам она станет обожать Дмитрия Николаевича, по четвергам, пятницам и субботам – Герштока, ну, а в воскресенье, пожалуй, можно побыть и адоратрисой Михаила Петровича. А то ведь у Филина совсем обожательниц нет! А он ведь даже для неё, для Леночки, снял с самой высокой полки чучело утконоса и разрешил потрогать!

В тот день, когда было принято судьбоносное решение, был аккурат вторник. То есть день обожания Дмитрия Николаевича.

Последним уроком у третьегодок была гимнастика, которую по причине ещё пока теплой и сухой погоды проводили на улице в школьном парке. Леночка Блохина гимнастику терпеть не могла, поскольку ничему полезному, например, лазанью по деревьям, Марта Германовна Адам по прозвищу Ева, разумеется, их не учила.

Чтобы избавится от ненавистных занятий и высвободить себе время, Леночка пожаловалась Еве на плохое самочувствие, и та освободила её от урока, велев зайти в лазарет к сестре. Леночка сделала лицо пожалостливее и поплелась к лечебному флигелю, но, едва лишь завернув за угол, шмыгнула в заросли ирги, где на старой полусгнившей скамейке было их с Натали секретное место.

Благословенных полтора часа добытого враньём времени Леночка намеревалась потратить с пользой. У неё было два серьезных дела. Во-первых, она хотела сходить на дальний пруд и проверить, как там поживает семейство крякв, к гнезду которых, судя по следам, повадилась наведываться лисица. А, во-вторых, ей следовало совершить подвиг во имя своего обожаемого Дмитрия Николаевича. В этом вопросе Леночка решила не мелочиться и начать с деяния значительного, на которое мало кто из адоратрис решался, но которое считалось наивысшим проявлением почитания в силу несомненной сложности исполнения и тяжести последствий. В общем, Леночка решила, что во имя Дмитрия Николаевича она нынче съест кусок мыла, который утром втихаря утащила из помывочной.

Посидев в раздумьях, Леночка решила, что начать нужно всё-таки с подвига, поскольку дело это было куда как менее приятное, чем прогулка до пруда, а откладывать неприятные занятия на потом Леночка не любила.

Девочка достала противный, мерзко пахнувший серо-бурый комок из кармана и приказала себе собраться. Её уж и заранее тошнило от мысли, каково это сомнительное лакомство на вкус, но кто же сказал, что быть адоратрисой лёгкий жребий?

Леночка зажмурилась и приготовилась откусить кусочек, но тут за её спиной раздался спокойный и ровный голос:

– Мадмуазель Блохина, что вы здесь изволите делать?

От неожиданности Леночка аж подпрыгнула.

Вскочив на ноги и поворотившись, она увидела пред собой предмет своего обожания, который строго смотрел на неё, хмуря брови.

– Я?.. Я в лазарет… Мне Марта Германовна велела… – почти и не соврала Леночка, пряча за спину зажатый в ладошку кусок мыла.

– Вот как? Так лазарет в другой стороне, – не поверил прозорливый Дмитрий Николаевич. – Что вы прячете? Извольте показать.

Дмитрий Николаевич протянул Леночке затянутую в перчатку руку.

– Мадмуазель, я жду.

Леночка тяжело вздохнула и отдала добытый с таким риском трофей.

Суровость на лице Дмитрия Николаевича сменилась полным изумлением.

– Зачем вам это? – недоуменно спросил он.

Леночка почувствовала, что краснеет, и это, кажется, ещё более возбудило в Дмитрии Николаевиче свойственную всем взрослым подозрительность.

– Мадмуазель, объяснитесь, – велел он.

Под строгим и проницательным взглядом больших дымчато-серых глаз учителя никакое правдоподобное враньё Леночке в голову никак не приходило, и потому она решила выложить всю правду, тем более что истина должна была Дмитрию Николаевичу несомненно польстить.

– Я хотела его съесть. Ради вас. Я ваша адоратриса.

Дмитрий Николаевич потрясенно ахнул.

– Да вы с ума сошли, мадмуазель! – воскликнул он. – Что за глупости! Вы же не младенец, право! Должны понимать, что мыло есть нельзя! Вам бы плохо сделалось!

У Леночки от смущения на глаза навернулись слёзы.

– И пусть плохо! – хлюпая носом, угрюмо отозвалась она. – Так положено! Что вы понимаете в высоких чувствах!

– Да уж, похоже, что ничего, – признался Дмитрий Николаевич и зашвырнул кусок мыла поглубже в заросли.

К этому моменту слёзы уж вовсю текли у Леночки по щекам. Она поискала в кармане платок и не нашла. Утереться рукой она не смела и потому всё чаще шмыгала носом. Дмитрий Николаевич протянул ей свой платок.

– Возьмите, – мягко произнес он. – И прекратите, пожалуйста, плакать. Эта нелепая история не стоит ваших слёз.

Леночка ещё немного поревела и наконец успокоилась. Свой невероятный, промокший от слез трофей с монограммой «ДР» она спрятала в карман и с тихим ликованием представляла, как обзавидуются ей все девчонки.

– Послушайте меня, мадмуазель, – сказал Дмитрий Николаевич, когда всхлипывания окончательно прекратились. – Я глубоко тронут вашим расположением ко мне, и для меня оно крайне лестно, но давайте вы мне пообещаете, что более никаких глупостей ради своих высоких чувств делать не станете. Поверьте, меня бы крайне расстроило, если бы вы из-за меня заболели. И, ради Бога, не нужно поливать мои вещи духами.

– Как же мне тогда быть вашей обожательницей? – удивилась Леночка. – Вы же никогда о моих чувствах не узнаете!

– Мадмуазель Блохина, уверяю вас, существует множество других способов выражать свою симпатию. Разговор, например. Вам известно, сударыня, что самый обычный разговор есть яркое проявление дружбы между людьми?

– Вы предлагаете мне стать вашим другом? – у Леночки аж сердце зашлось от волнения.

Дмитрий Николаевич посмотрел на неё каким-то странным взглядом, который иной раз бывает у взрослых и который нет никакой возможности понять.

– Почту за честь, мадмуазель, – Дмитрий Николаевич почтительно поклонился Леночке.

– И мы сможем разговаривать?

– Если вам будет угодно.

– И вам можно будет рассказывать секреты? И вы, как Натали, не будете их никому раскрывать?

– Это зависит от секретов. Но если от их сокрытия никому никакого вреда не будет, то, конечно, я не стану их никому раскрывать, – пообещал самый замечательный в мире учитель.

Леночка была на седьмом небе от счастья. Такого друга у неё ещё никогда не было! И это было значительно лучше, чем быть адоратрисой.

Тут Леночка вспомнила, что у неё скоро закончится свободное время, и что у неё есть ещё одно важное дело.

– Дмитрий Николаевич, вы пойдете со мной смотреть утят? – бойко предложила она. – За ними лиса ходит. Я хочу проверить, что всё хорошо. Это недалеко, на пруду, что в конце сада.

Дмитрий Николаевич нахмурился.

– Мадмуазель, я готов сопроводить вас, но объясните-ка, от чего вы не на уроке?

Леночка решила, что врать друзьям нельзя и честно призналась:

– Я Марту Германовну обманула, поэтому она меня отпустила.

Дмитрий Николаевич покачал головой.

– Это недостойно благородной девицы, – назидательно произнес он. – Вам следует вернуться и признаться.

Леночка тяжело вздохнула.

– Хорошо, – покорно согласилась она. – Только проводите меня, пожалуйста, я одна не решусь.

Дмитрий Николаевич кивнул и пошёл за Леночкой следом.

Когда они вышли из зарослей, Леночка посмотрела в сторону пруда. Над ним кружили воро́ны.

– Ах! – всплеснула она руками. – Дмитрий Николаевич, смотрите! А вдруг лиса до утят добралась! Давайте, ну, хоть одним глазком посмотрим! А потом я честно во всем перед Евой… перед Мартой Германовной повинюсь!

Дмитрий Николаевич взглянул на ворон и помрачнел. Видимо, судьба утят ему тоже была совсем не безразлична.

– Давайте проверим, – согласился он.

Они свернули на едва заметную тропинку и пошли в сторону пруда.

– Давно вы там были последний раз, мадмуазель? – спросил Дмитрий Николаевич, и Леночке показалось, что голос его звучит напряжённо.

– Чуть больше недели назад, – ответила Леночка. – Птенцы уже летать пытались, но плохо ещё. У нас тут эти утки даже зимой живут, и они совсем ручные. Потому я из-за лисы и волнуюсь.

Пока Леночка посвящала Дмитрия Николаевича во все житейские перипетии здешних крякв, они дошли до пруда.

– Вон там, в кустах, гнездо, – сказала девочка и указала на густую старую ракиту, закрывавшую край берега своими ещё во всю зелеными ветвями. – Я покажу.

Но Дмитрий Николаевич отстранил Леночку.

– Подождите, мадмуазель, лучше сперва я сам посмотрю.

Он раздвинул ветви, шагнул к воде и замер. Испугавшись худшего, Леночка сунулась за ним.

Дмитрий Николаевич шарахнулся назад на тропу, ухватил Леночку за руку, не дав ей войти в заросли, и прижал девочку лицом к себе.

– Не ходите, – хрипло прошептал он.

Леночка услышала, как часто бьётся его сердце и почувствовала, что руки у него дрожат.

– Что?! Что там? Лиса?! Она их съела?!

– Нет-нет… Утята целы… – голос Дмитрия Николаевич звучал как-то с придыханием.

– А что же воро́ны кружат?

– Это… Это лиса… Она утонула…

Леночке наконец удалось высвободить голову. Она подняла глаза на учителя и увидела, что он сделался белым как мел, а глаза у него зажмурены.

– Дмитрий Николаевич, вы что, испугались? – спросила бесстрашная Леночка.

– Да, – признался тот, открывая глаза. – Я боюсь мёртвых… лисиц. Идемте отсюда.

– К Марте Германовне?

– Нет, в школу.

И Дмитрий Николаевич скорым, но немного неверным шагом направился к зданию Аничкиной иколе, увлекая за собой Леночку.

Войдя в просторную прихожую, Дмитрий Николаевич тут же резко приказал швейцару:

– Срочно позовите Фридриха Карловича.

– У него урок.

– Знаю. Всё равно. Позовите его сейчас же.

Швейцар передернул плечами, но повиновался и стал подниматься по лестнице.

Тем временем в прихожую вышла Волжина, которой уже было пора забирать третьегодок с урока гимнастики.

– Что-то произошло? – спросила она с тревогой.

– Присмотрите за мадмуазель Блохиной, – сухо велел Дмитрий Николаевич.

– Мне нужно забрать остальных девочек…

– Присмотрите за Блохиной, – повторил Дмитрий Николаевич с нажимом. – Я сам приведу остальных.

Настенька взяла Леночку за руку.

– Пойдемте со мной, мадмуазель.

– Анастасия Аркадьевна, – выпалила Леночка. – Мы с Дмитрием Николаевичем нашли утонувшую лисицу. Нужно сказать Михаилу Петровичу, чтобы он сделал из неё чучело.

Дмитрия Николаевича шатнуло, а его и без того бледное лицо приобрело зеленоватый оттенок.

– Уведите её, – произнес он явно через силу, и Леночка поняла, что Дмитрий Николаевич боится не только мертвых лисиц, но и сделанных из них чучел.

В этот момент по лестнице сбежал Гершток. Увидев Леночку, Настеньку и помертвелого Дмитрия Николаевича, он замер на середине лестничного пролёта, и лицо его болезненно дернулось.

Дмитрий Николаевич обменялся с ним тем взглядом, которым имеют привычку перекидываться взрослые, думая, что дети их не поймут, и отрицательно мотнул головой. Лицо Герштока чуть просветлело.

Леночка догадалась, что Гершток, видимо, услышал её объяснения и знает про боязнь Дмитрия Николаевича, а Дмитрий же Николаевич подал Герштоку знак не выдавать его секрет перед дамой. В том, что Леночка его не сдаст, Дмитрий Николаевич, понятное дело, был абсолютно уверен. Ведь они друзья!

Когда Анастасия Аркадьевна увела Блохину, Белецкий спросил:

– Кто?

– Абашева. Она в пруду. Уже давно. У неё проломлена голова. Ступай туда. Я предупрежу Опросину, чтобы она увела девочек, и сообщу Ярцеву. И ещё. Там третьегодки с Мартой Германовной. Вели ей… Только осторожно…! чтобы вела девочек сюда.

Белецкий молча кивнул и скрылся за дверью, а Дмитрий Николаевич поспешил в кабинет директрисы. Там он застал Опросину и Белову, что-то обсуждающих на повышенных тонах.

– Сударыни, произошло несчастье, – с порога заявил Руднев, даже не пытаясь смягчить новость. – Необходимо увести всех девочек из сада и нужно, чтобы никого не было в помещениях, выходящих окнами на дорожку к прудам.

– Что случилось, Дмитрий Николаевич? – бесцветным голосом спросила Юлия Павловна и в глазах её появился ужас.

Руднев понял, что так же, как давеча Белецкий, Опросина в первую очередь подумала о Стефке, и, глядя директрисе в глаза, он так же отрицательно качнул головой, отметая страшное предположение. Заметила ли этот их бессловесный диалог Белова или нет и как она его трактовала, ему сейчас было безразлично.

– Вынужден сообщить, что найдено тело Раисы Тимуровны Абашевой. Соболезную вам, Анна Сергеевна! Я знаю, что она была вашим близким другом…

Белова опустилась на стул и закрыла лицо руками.

– Боже мой! Боже… Раечка… – прошептала она.

– Как это произошло? Кто нашёл тело? Где? – сдержано спросила Юлия Павловна.

– Я предполагаю, что имело место убийство, и оно произошло в ночь исчезновения Абашевой. Тело в дальнем пруду. Его нашёл я в присутствии одной из воспитанниц. К счастью, девочка ничего не видела. Я сказал ей, что в пруду дохлая лисица… Мадам, распорядитесь увести детей! Учителям и воспитателям пока ничего не говорите. Прислугу изолируйте. Немедленно! И позвольте воспользоваться вашим телефоном, чтобы вызвать… соответствующие службы.

– Делайте, что должно, – ответила Опросина, поднявшись из-за стола. – Через десять минут девочек переведут в большую залу, её окна выходят на парадный подъезд. Они будут репетировать праздник, который мы готовим к приезду Их величеств. Репетиция продлится до тех пор, пока вы не дадите знать, что всё закончилось.

Юлия Павловна тронула за плечо Белову, которая всё ещё неподвижно сидела в скорбной позе, не отрывая рук от лица.

– Анна Сергеевна, – неожиданно мягко произнесла она. – Голубушка, пойдемте! Я провожу вас в вашу комнату. Сочувствую вашему горю!

Руднев назвал телефонистке номер для экстренной связи с Ярцевым, но ответил ему не Алексей Петрович, а некто не представившийся и пообещавший передать сообщение его превосходительству, как только тот освободится. Дмитрий Николаевич потребовал Ярцева к телефону немедленно таким тоном, каким изъяснялся крайне редко, но которому никто не осмеливался возражать.

– Сию минуту-с, – ответили на том конце и спустя продолжительное ожидание в шелесте и треске телефонной связи раздался голос Ярцева.

– Слушаю вас!

Руднев коротко и чётко описал случившееся, а также добавил, что желал бы переговорить с Алексеем Петровичем.

– Я выезжаю, – столь же лаконично ответил Ярцев. – Дознавателей направлю. Постараетесь максимально сузить круг посвящённых.

Через полчаса появился наряд жандармов, а с ними пятеро гражданских. Ещё через двадцать минут приехал и сам Ярцев, причём весьма эффектно, не в служебном экипаже, а на сверкающем Даймлере-Бенце. Хотя Руднев и понимал, что уж вряд ли их превосходительство выбрал транспортное средство из щегольства, но от этого неуместного шика его покоробило.

Ярцев протянул Дмитрию Николаевичу руку и первым делом спросил:

– Кто, кроме вас, в курсе дела?

– Опросина и Белова. Однако я не считаю возможным сохранить это убийство в тайне от персонала школы. Более того, открытое его расследование позволит нам больше узнать и про исчезновение девочки. Мне придётся до определенных границ признаться, зачем я здесь. Я скажу, что по факту исчезновения Абашевой с самого начала велось следствие, и я к нему причастен. Про дочь Карагеоргиевича, естественно, всё останется в тайне.

– Вы уверены, что воспитательницу убили?

– Слово за патологоанатомом, конечно. Но у неё рана на голове, которую сложно получить в результате несчастного случая. А ещё сложнее после такого ранения без посторонней помощи оказаться в пруду.

– Резонно… Вы сказали, Дмитрий Николаевич, что хотели со мной о чём-то переговорить? Слушаю вас.

– Ваше превосходительство, – начал Руднев, но Ярцев его перебил.

– Дмитрий Николаевич, давайте без чинов, просто по имени и отчеству.

– Хорошо. Алексей Петрович, что вы ещё скрыли от меня, кроме исчезновения Абашевой и существования Миомира Тубича?

Ярцев хмыкнул.

– А вы проворно работаете, Дмитрий Николаевич, я не ошибся, выбрав вас в помощники.

– Рад, что оправдал ваши ожидания, но мои ожидания от нашего сотрудничества пока ни в коей мере не оправдались.

– Чего же вы от меня ждали?

– Того, что вы поделитесь со мной всей известной вам информацией, а не вынудите выискивать уже известные вам факты, теряя время, которое может стоить жизни ребёнку.

– Дмитрий Николаевич, не горячитесь. Я нарочно не стал вам ничего говорить, чтобы не направлять вас по какому-то определенному пути. Факты, которыми я располагаю, ни один из этих путей не делают приоритетным, более того, они могут и в принципе не иметь никакого отношения к исчезновению девочки.

– Позвольте мне всё-таки самому об этом судить. Так что вам ещё известно?

– Ничего.

– А про Абашеву?

– Только то, что она исчезла в ту же ночь, что и Стефка.

– И вы не стали её искать?

– Поискали, конечно. Но все окрестные водоемы бреднем не проходили. У нас тут, знаете ли, воды много.

– Ну, а найти того, с кем она якобы сбежала, вы не пробовали?

– Вы переоцениваете возможности нашей конторы. Если мы не знаем имени и внешнего облика, то как мы можем найти человека? В телеграмме же не было сказано, как зовут её полюбовника, и фотографии своего избранника она не оставила. Мы проверили вокзалы, гостиницы, но никто её не видел. Мы неделю проверяли все неопознанные женские трупы и всех попавших в больницы в беспамятстве. Что мы ещё могли сделать? В конце концов, история с побегом могла быть правдой.

– Хорошо, а что вы можете рассказать про Миомира Тубича?

– Я вам пришлю досье. Если кратко, из того, что вы не знаете, то он сейчас в России, возможно даже в Санкт-Петербурге на конспиративном положении. Он один из активистов международной террористической организации.

– Он имеет отношение к этой вашей «Черной руке»?

– Нет, не напрямую. Но мы считаем, что группа, куда входит Тубич, может поддерживать связь с сербскими радикалами.

– Почему же вы его не задержите и не допросите?

– Дмитрий Николаевич, друг мой! Повторяю вам, вы переоцениваете наши возможности. Поверьте, кабы я мог поймать этого Тубича, я бы давно вытряс из него и признание во всех смертных грехах, и его паршивую балканскую душу.

Последние слова Ярцев произнес с таким неприкрытым цинизмом, что Руднева передёрнуло.

– Вы выяснили, каким образом произошла утечка о моём участии в деле? – спросил он, меняя тему.

– Нет, к сожалению, – ответил Алексей Петрович и с усмешкой добавил. – Думаю, я разочаровал вас по всем статьям.

Дмитрий Николаевич промолчал.

Ведя этот разговор, Руднев с Ярцевым пересекли сад и прошли по тропинке к пруду. Когда впереди показались заросли ракиты, у которых деловито двигались люди в форме и в штатском, Дмитрий Николаевич остановился:

– Вам туда, – указал он Алексею Петровичу, кивнув в сторону места расследования.

– А вы куда собрались?

– Я не могу там находиться, пока тело не уберут. У меня некрофобия.

Ярцев изумленно воззрился на Руднева.

– Вы серьёзно?

– По-вашему, я сейчас к шуткам расположен?.. Там, на месте, Белецкий. Пусть фотограф сделает снимки, как он велит, и пусть доктор надиктует ему своё первичное заключение. Потом мне будет нужно полное заключение и протокол досмотра. Когда будет можно, пусть пошлют Белецкого за мной. А пока я переговорю с Беловой.

Ярцев кивнул, и каждый из них пошёл в свою сторону.

Белову Дмитрий Николаевич нашёл в её комнате, такой же маленькой, безликой и аскетичной, как и все комнаты воспитателей и учителей Аничкиной иколе.

Анна Сергеевна, прямая и неподвижная, сидела подле окна и не отрывала от него невидящего взгляда. С её лица сошло обычное надменное выражение, сменившись какой-то тоскливой потерянностью и отрешенностью. Как это ни странно, скорбь делала эту женщину моложе и красивее.

– Простите, что беспокою вас, Анна Сергеевна, – произнес Руднев. – Знаю, как вам сейчас тяжело, но мне крайне важно задать вам несколько вопросов.

Белова оторвала взгляд от окна и повернулась к своему визитёру. Что-то в его лице убедило строгую инспектрису в том, что и он вправду был в состоянии понять её боль.

– Слушаю вас, Дмитрий Николаевич. Кто-то из девочек вас беспокоит?

– Мои вопросы не имеют отношения к педагогике, – Руднев без приглашения подвинул второй стул и сел напротив Беловой. – Я не в праве рассказать вам всего, Анна Сергеевна, но вы были абсолютно правы, когда задались вопросом, каким образом я и Фридрих Карлович оказались в числе учителей Аничкиной иколе. Мы здесь, чтобы расследовать злодейство, жертвой которого, по всей видимости, стала ваша подруга. Мне нужна ваша помощь, Анна Сергеевна, чтобы найти виновных и придать их справедливому суду. Вы готовы помочь мне разоблачить убийц Раисы Тимуровны?

Белова смотрела на Руднева растерянно, словно вовсе не понимая его слов, но постепенно смысл их дошёл до её затуманенного разумения. Дмитрий Николаевич терпеливо ждал.

– Кто вы, Дмитрий Николаевич? – спросила она наконец.

– Художник и частное лицо, сотрудничающее с официальными службами. Большего я вам сказать не могу. Вы готовы отвечать на мои вопросы?

– Спрашивайте.

– Мне сказали, что исчезновение Раисы Тимуровны было обнаружено вами утром. Расскажите подробнее, что произошло?

– Она не пришла на утренний сбор, и я пошла за ней в её комнату. Но её там не было. И личных вещей тоже не было.

– В комнате был беспорядок?

– Нет, все было, как всегда, аккуратно. Она была очень педантичной.

– Анна Сергеевна, постарайтесь вспомнить, возможно, вы всё-таки заметили что-то странное.

– Ничего!

– Не торопитесь отвечать! Воскресите в памяти свои впечатления. Вот вы зашли в комнату… Что вы там видите? Кровать… Шкаф… Стол…

– Кровать..! Кровать была не тронута, но на ней не было покрывала!

– Так! А ещё? Что было ещё необычного?

– Не знаю… Впрочем… Книги! Раечка всегда расставляла книги по высоте, а тут они стояли вперемешку… Больше ничего не помню!

– Вы уже вспомнили очень много важных фактов! – заверил Руднев. – Могу ли я осмотреть комнату Раисы Тимуровны, в частности книжную полку.

Белова покачала головой.

– В этом нет смысла. Там все убрано. Книги перенесены в библиотеку.

– Жаль… Скажите, когда вы увидели пустую комнату, что вы подумали?

– Я растерялась. А потом… – Белова запнулась.

– Анна Сергеевна, прошу вас быть со мной предельно откровенной. Всё, что не относится к делу, я клянусь сохранить в тайне.

Белова вскочила и заметалась по комнате. Руднев тоже встал.

– Ах, Дмитрий Николаевич! Я не знаю, что думать! – воскликнула инспектриса, в отчаянии ломая руки. – За пару дней до этого кошмарного происшествия мы с Раечкой сильно поссорились. Я решила, что она из-за этого и покинула школу. Тем более, она не оставила мне никакой записки..! А потом эта ужасная телеграмма!

– Из-за чего вы поссорились?

– Это был какой-то абсурд! Раечка заявилась ко мне абсолютно не в себе и потребовала, чтобы я ей всё рассказала!

– Что всё?

– В том-то и дело, что я не знаю! Она кричала, что если я ей не расскажу правды, она выяснит всё сама и тогда всем нам будет хуже.

– Кому вам всем?

– Не знаю! – голос Беловой сорвался на истерику.

– Сядьте! – велел ей Руднев.

От резкости его окрика Белова опомнилась и обессилено опустилась на стул. Через минуту к инспектрисе вернулось самообладание.

– Простите, Дмитрий Николаевич! – пробормотала она.

– Вы в состоянии ещё отвечать мне?

– Да, спрашивайте.

– Что было после того странного разговора? Вам удалось как-то объясниться с Раисой Тимуровной?

– Нет. Раечка стала меня избегать.

– У вас есть хоть какое-то предположение, что она имела в виду?

– Ни малейшего!

– А до этого разговора происходило что-нибудь необычное?

– Нет… Единственное… Она строго наказала трёх девочек и не объяснила мне, за что.

– Которых девочек?

– Оболенскую, Апанию и Ненадович.

Разговор был прерван деликатным стуком в дверь. Это оказался Белецкий, пришедший за Дмитрием Николаевичем.

– Ярцев уехал, – сообщил он, пока они шли к пруду. – Обещал, что к вечеру у вас будут все отчёты и фотографии. И ещё какое-то досье.

– На Миомира Тубича, – пояснил Руднев. – Что насчёт тела?

– Доктор сказал, что оно вполне могло пролежать в воде неделю. Карманы были набиты камнями, поэтому всплыло только сейчас. Предварительно, причиной смерти стал сильный удар по голове каким-то тупым предметом. У несчастной череп проломлен. Других ран при первичном осмотре обнаружено не было.

– Могла ли она получить такое ранение в результате несчастного случая?

– По мнению доктора, исключать этого нельзя, но рана расположена на темени. Если это был несчастный случай, то либо ей что-то упало на голову, либо она сама упала головой вниз. Во втором случае, при таком падении она непременно бы сломала шею, однако доктор этого пока не обнаружил. Должен вам сказать, Дмитрий Николаевич, что расположение раны странное и для злонамеренного удара. Даже с моего роста было бы тяжело ударить настолько сверху, не задев боковой части головы.

– Это значит, что убийца стоял выше неё. Например, такое могло произойти на лестнице.

– Если так, то убийство, скорее всего, произошло в доме. Берег, где вы её нашли, пологий. Мало вероятно, что убийца подкараулил жертву, сидя на дереве.

– Уверен, что в доме. Более того, убийца или соучастник убийства должен быть кем-то из персонала школы. Он знал, где комната Абашевой, и забрал оттуда её вещи, чтобы сымитировать побег. Думаю, если обыскать дно, найдется тюк из покрывала с её вещами. Белова сказала, что покрывала на кровати утром не было.

Руднев оказался прав. Прочесав баграми дно, жандармы вытащили потемневший от ила жаккардовый узел, в котором оказались женская одежда, бельё и туалетные принадлежности.

Преодолевая болезненную неловкость, которую он всегда испытывал от необходимости трогать личные вещи жертв и от которой не смог избавиться за все годы своей сыскной деятельности, Дмитрий Николаевич скрупулёзно перебрал и перетряс каждый предмет.

Очевидно Раиса Тимуровна Абашева вела крайне скромную жизнь и была совсем небогата. Бельё её было холщовым, чулки штопанными, а иных платьев, кроме форменных, в гардеробе воспитательницы не оказалось. Самыми дорогими вещицами были серебряное зеркальце и гребень, какие обычно старые тётушки дарят малолетним племянницам на именины. Видимо, это были единственные ценности Раисы Тимуровны, хранимые с детских лет.

Последним Руднев осматривал серое форменное платье, скомканное и перекрученное так, что Дмитрию Николаевичу пришлось повозиться, чтобы его расправить. Справившись наконец, он ощупал карманы и вынул из одного из них бархатный футляр для украшений, очевидно, сам по себе очень дорогой. Однако то, что лежало внутри, было куда дороже.

– Эка каки стекляшечки весёлые! – подивился помогавший Рудневу городовой.

– Совсем не стекляшечки, – отозвался Дмитрий Николаевич, разглядывая драгоценность.

Это была брошь в форме мальтийского креста в пол-ладони величиной, выложенная тринадцатью рубинами в обрамлении россыпи белых бриллиантов.

– Вряд ли это её, – заметил Белецкий. – Откуда такое сокровище у школьной воспитательницы?

– В принципе, это может быть фамильной реликвией или подарком, – предположил Руднев.

– Если бы у неё такие реликвии были, она бы не носила штопанное бельё. Да и если бы ей дарили подобные подарки, думаю, мы бы обнаружили среди вещей что-нибудь более kokett (нем. игривое).

– Презенты не только любовники дарят, – возразил Дмитрий Николаевич. – Но вот ни реликвии, ни подарки точно не хранят в карманах платьев.

– Тыг, ваше благородь, может мадаму, прости боженька её душу грешную, за эту цацку-то и порешили? – снова вмешался в разговор городовой.

– Нет. Тогда бы брошь забрали, – терпеливо объяснил Руднев и велел: – Сыскного надзирателя позовите.

Подошёл сыщик, неторопливый долговязый человек средних лет с умным, но каким-то кислым лицом.

– Внесите в опись улик, – приказал Дмитрий Николаевич, отдавая ему брошь, – а после сразу отправьте Ярцеву, приложив мою записку.

Руднев достал записную книжку, что-то торопливо написал, вырвал лист, сложил и отдал сыскному надзирателю.

Тот молча кивнул и удалился.

– Что вы написали Ярцеву? – поинтересовался Белецкий.

– Чтобы сверили брошь с каталогами и опросили ювелиров. Эта вещь уникальная. Можно найти того, кто её заказывал, продавал, покупал.

Белецкий задумался, а потом сказал:

– Если всё так, как вы говорите, Дмитрий Николаевич, то брошь не имеет отношения к убийце. Это же прямая улика! Знай он о ней, перевернул бы все вещи, но броши бы ни за что не оставил. Тем более, что не так уж она хитро спрятана.

– То-то и оно! Знай! А если он не знал? Кроме того, убийца действительно что-то искал в комнате. Вот только не думаю, что это была брошь, потому как искал он на книжной полке. Белова сказала, что книги были переставлены.

– Да, среди книг обычно ищут документы или письма… Хотя в книгах иногда делают тайники. Можно и брошку спрятать.

Через полчаса Руднев убедился, что более никаких улик ни на берегу, ни на дне пруда найти не удастся, и отпустил дознавателей и жандармов.

Пока они с Белецким возвращались в Голицынский дворец, Дмитрий Николаевич передал другу весь разговор с Беловой.

– Так что, Белецкий, – резюмировал Руднев. – Теперь у нас на руках сербы с их «Черной рукой» и бывшим женихом здешней учительницы, убитая Абашева со своим таинственными подозрениями и ещё более необъяснимой брошью, предположительная шантажистка из седьмого класса и две двенадцатилетние девочки со своими и вовсе непонятными секретами. Пока никакая картина не складывается! Либо нам катастрофически не хватает фактов. Либо мы пропускаем какую-то связь между этими фактами или персонажами.

– Вам любая связь подойдёт? – невозмутимо уточнил Белецкий.

– А что тебе известно?

– Да это и вам, Дмитрий Николаевич, известно, просто вы этого ни разу не упомянули, вот я и решил напомнить.

– Так о чём ты?

– Есть связь между семигодками и подругами Стефки. У Ольги Оболенской в седьмом классе учится сестра, Варвара Оболенская.

Дмитрий Николаевич долго не отвечал, рассеяно глядя свозь Белецкого.

– А, знаешь, возможно, дело было так, – сказал он наконец. – Подруги Стефки могли что-то знать про её похищение или про убийство Абашевой, которая, очевидно, имеет к похищению какое-то отношение. Ольга поделилась секретом с сестрой, а та сама или кто-то из её подруг, с кем уже она откровенничала, начал шантажировать преступника.

– Если шестнадцатилетняя девушка шантажирует убийцу или террористов, она в серьёзной опасности. Это чудо, что она до сих пор жива! – высказал опасение Белецкий.

– Ты прав. Во что бы то ни стало нужно добиться от девочек правды. А для начала выяснить, кто писал записку.

В здании школы было тихо, даже швейцара на входе не оказалось. Руднев с Белецким прошли к директрисе.

– Можно закончить репетицию? – спросила Опросина.

– Да, Юлия Павловна. Можете выпустить девочек. Но нам нужно с вами поговорить.

Директриса позвонила в звонок, и в кабинет вошла одна из старших воспитателей.

– Отправьте девочек по классам, пусть продолжат уроки. Фридриха Карловича и Дмитрия Николаевича на этот урок нужно кем-то заменить, решите сами.

Воспитательница почтительно присела и безмолвно удалилась.

– О чём вы хотели со мной говорить, господа?

Руднев кратко поведал о выводах, сделанных дознавателями, опустив историю с брошью, об откровениях Беловой, о записке, найденной Белецким, и своих наблюдениях за третьегодками.

– И что всё это может значить? – сдержанно спросила Юлия Павловна.

Было видно, что спокойствие дается ей с трудом, и, тем не менее, Руднев восхитился самообладанием этой женщины.

– К сожалению, я пока ничего определённого ответить вам не могу, – признался он. – Но я опасаюсь, что девочки могут иметь неосторожность шантажировать злодея. В этом случае они ходят по краю бездны.

– Вы хотите сказать, что вам нужно допросить воспитанниц?

– Я должен узнать правду, от этого, возможно, зависит их жизнь.

– А если вы ошибаетесь, господа?

– Насчёт шантажа мы точно не ошибаемся, – ответил Белецкий и положил на стол записку. – Юлия Павловна, вы знаете, чей это почерк?

– Это легко узнать, – директриса подошла к одному из своих шкафов. – Мы храним итоговые работы за каждый год учебы, пока ученицы не получают аттестат. Вот прошлогодние выпускные сочинения за шестой год.

Руднев быстро пролистал работы и, не сверяясь с запиской, выбрал одну из них.

– Эта, – сказал он, протягивая листок Опросиной.

Та сверила почерк. Сомнений быть не могло, выпускное сочинение и записка были написаны одной рукой. Рукой Варвары Оболенской.

– Но это ещё ничего не значит! – воскликнула Юлия Павловна. – Да, Оболенская кого-то шантажирует. Но с чего вы взяли, что это имеет отношение к исчезновению Стефки? Вам, наверное, сложно в это поверить, господа, но девочки иногда бывают очень жестоки по отношению друг к другу. Возможно, кто-то из них совершил или продолжает совершать что-то запретное, и Оболенская шантажирует нарушительницу порядка.

– Возможно, – согласился Руднев. – И, дай Бог, чтобы так оно и оказалось. Но что, если всё-таки девочка шантажирует убийцу или похитителя?

Директриса вернулась за свой стол.

– Не знаю, господа! Как вы себе представляете разговор с девочкой?

– Я предлагаю блеф, – почувствовав, что Опросина поддается, Дмитрий Николаевич повёл разговор настойчивее. – Скажем Оболенской, что одна из учениц обвиняет её в шантаже, что жертва нажаловалась родителям, а те, в свою очередь, написали жалобу вам и в попечительский совет, и что единственный для неё способ избежать серьёзных неприятностей – рассказать нам всю правду. Чтобы объяснить наше присутствие при разговоре, скажите, что мы – ставленники попечительского совета. Если Оболенская шантажирует кого-то из воспитанниц, она признается и получит отличный урок на всю жизнь. Если же дело серьёзней, мы поймём это по её реакции, и тогда, Юлия Павловна, деликатничать смысла уже не будет. Вы согласны?

Опросина собралась уж было ответить положительно, но её перебило внезапное появление давешней воспитательницы.

– Юлия Павловна! – возбужденно воскликнула она. – Алексей Алексеевич куда-то пропал. Я нигде не могу его найти! А у него урок!

Руднев с Белецким обменялись напряжёнными взглядами. Опросина встала и слегка побледнела.

– Что значит «нигде не можете найти»? – спросила она натянуто.

– Совсем нигде, мадам! Я всю школу обежала. Даже в лазарет зашла. И Никифора отправила посмотреть в саду. Там тоже нет!

– Где его видели в последний раз? – вмешался Руднев.

– В зале, на репетиции, – ответила воспитательница, и Юлия Павловна кивком головы подтвердила её слова. – Он там фейерверк запускал.

– Фейерверк? В зале?

– Дмитрий Николаевич, мы ожидаем августейшую чету на Рождество и готовим праздник, – объяснила директриса. – В числе прочего, девочки исполняют фрагмент балета Щелкунчик. Тарануха отвечает за световые и прочие эффекты.

– Пойдемте, – велел Руднев.

Они пришли в большой актовый зал Голицынского дворца. После репетиции здесь еще ничего не успели убрать. Вдоль стен и по центру стояли ряды стульев, за сверкающим роялем громоздились хоровые станки, а в торце зала между колоннадой высились декорации, изображающие замок мышиного короля с башенками в виде головок сыра, флагами, похожими на крысиные хвосты, и гербом в виде злорадной коронованной крысы на воротах.

– Вот здесь коморка Алексея Алексеевича, – пояснила воспитательница, и толкнула дверцу примостившегося сбоку за колонной беленого домика из папье-маше без крыши и с прорезями в стенах.

В коморке было не развернуться из-за нагромождения всевозможных ламп, зеркал и каких-то рычагов, от которых к потолку тянулись верёвки.

– Наши постановки всегда отличаются особой красочностью, – не к месту похвасталась Юлия Павловна.

Руднев пропустил её замечание мимо ушей.

– Вы проигрывали Щелкунчика непосредственно перед самым окончанием репетиции, – спросил он.

– Да, вторую картину, сцену сражения, – ответила директриса. – В конце Алексей Алексеевич как раз запускал фейерверк. Не настоящий, конечно! Из блестящего конфетти.

Руднев прошёлся вдоль декорации, потом внезапно шагнул к воротам мышиного замка и резким движением распахнул их.

На полу, привалясь спиной к деревянной опоре, сидел мёртвый учитель физики. Горло его было перерезано, и весь он был залит кровью. На сверкающем паркете вокруг убитого тоже расплывалась огромная кровавая лужа, по стенам темнели кровавые брызги. Но самым чудовищным было не изобилие крови, а то, что изо рта Алексея Алексеевича был вытянут язык и приколот к груди его же собственной булавкой для галстука, которую он носил на старомодный манер.

Дмитрий Николаевич несколько секунд в немом ужасе созерцал эту жуткую композицию, а потом как стоял, так и упал, словно выпущенная из рук марионетка.

Очнулся Руднев от резкого запаха нашатыря. Он открыл глаза и увидел перед собой Юлию Павловну, державшую у его носа флакон с нюхательной солью. За её плечом маячило встревоженное лицо Белецкого. Дмитрий Николаевич дернул головой и попытался подняться, но Опросина его удержала.

– Лежите, – приказала она, убрала флакон и мягкими теплыми пальцами ощупала ему затылок.

– Шишки нет, – констатировала директриса, обращаясь к Белецкому. – Похоже, ударился он несильно, но всё-таки последите за ним… Думаю, Фридрих Карлович, дальше вы и сами справитесь. У меня сейчас есть дела посерьезнее суеты с обмороком.

Юлия Павловна удалилась.

Руднев оглянулся и понял, что лежит на банкетке в рекреации перед актовым залом.

– Как вы себя чувствуете, Дмитрий Николаевич? – спросил Белецкий, помогая Рудневу сесть.

– Как дурак, – признался тот, застёгивая воротник и поправляя распущенный галстук.

– Будет вам! – утешил его Белецкий. – Зрелище действительно страшное! Слава Богу, воспитательница ничего не увидела. А что до Опросиной, то у этой женщины стальные нервы! Если бы мы с вами всё это время не находились вместе с ней, я бы счёл, что это её рук дело.

– Нужно вызвать полицию и Ярцеву сообщить. И никого сюда не пускать…

– Не беспокойтесь, Дмитрий Николаевич. Вход в это крыло перекрыт. Директриса уже велела вызвать полицию. А Ярцев никуда не денется, тем более, я уверен, полицейские ему сообщат… Вы могли бы мне объяснить, с чего вдруг решили открыть ворота?

– Крыса, – лаконично ответил Руднев.

Белецкий посмотрел на Дмитрия Николаевича с тревогой.

– Боюсь, вы всё-таки ударились головой сильнее, чем я думал.

– Да нет же! – отмахнулся Руднев и продекламировал: – «How now? a rat? Dead for a ducat, dead!»8

– Хотите сказать, крыса на картонном замке мышиного короля навела вас на мысль о Шекспировском Полонии, и вы предположили, что там убитый?

– Да.

Белецкий только покачал головой. Он не уставал удивляться причудливости ассоциативных умозаключений, свойственных Дмитрию Николаевичу.

Руднев между тем поднялся на ноги.

– Белецкий, нужно немедленно проверить помывочные. Убийца должен был сильно в крови перепачкаться. Такое платком не ототрешь! Идём скорее!

Они поспешили в жилое крыло.

Там царила суета. Взволнованные воспитатели, не понимающие, что такое весь день происходит в благообразной Аничкиной иколе, разводили не менее встревоженных воспитанниц по дортуарам.

Перед дверями помывочной Руднев с Белецким остановились и прислушались, но стены и двери Голицынского дворца были слишком толстыми, чтобы через них можно было хоть что-то услышать.

Стараясь двигаться беззвучно, они скользнули в полутемное помещение, пропахшее застоялой водой, влажной извёсткой и дешёвым мылом.

Помывочная Аничкиной иколе представляла собой вытянутую комнату с низким потолком, потемневшим дощатым полом и узкими, замазанными белой краской окнами. БОльшая часть пространства была заставлена длинными деревянными скамьями, на которых стояли медные тазы. В углу громоздилась купель с присоединённым к ней массивным бронзовым краном. В дальнем конце помывочной располагались три душевые, отгороженные от остального помещения хлипкими ширмами, щедро украшенными пятнами плесени.

В помывочной было тихо и пусто, но подле купели пол был мокрым и валялась какая-то тряпка.

Руднев поднял её. Это была длинная театральная мантия из тёмно-синего бархата, расшитая серебряными звездами. Дмитрий Николаевич провёл по ней левой рукой и молча показал Белецкому перепачканную кровью ладонь.

– Опоздали? – одними губами спросил Белецкий.

Руднев пожал плечами и кивнул в сторону душевых, одна из которых была закрыта. В этот самый момент из-за ширмы раздался звук, похожий на прерывистый вздох или всхлипывание.

Белецкий взял стоящую в углу швабру на грубой палке. При всей нелепости этого оружия в его умелых руках оно вполне могло оказаться смертоносным.

Неслышимыми шагами, словно два призрака, они подошли к ширме. Белецкий напряженно застыл, держа палку в замахе на изготовке, а Руднев молниеносным движением распахнул фанерную дверцу.

– Heilige Mutter! (нем. Матерь божья!) – выдохнул Белецкий, отшвыривая швабру.

Забившись в угол, сжавшись в комочек и трепеща всем телом, на полу душевой сидела Варвара Оболенская. Широко распахнутые глаза девушки были наполнены неописуемым ужасом, по мертвенно бледным щекам беззвучно текли слезы, губы тряслись. Фартук и платье Оболенской были замараны кровавыми пятнами. Одну руку она выставила перед собой, словно защищаясь от удара, а во второй сжимала окровавленный садовый нож с серповидным лезвием.

Варвара издала краткий хриплый вопль.

– Тише-тише! Всё хорошо! – Руднев осторожно склонился к девушке и забрал из её дрожащей руки нож. – Уже всё хорошо! Не бойся!

С уст Оболенской сорвалось рыдание, она начала задыхаться.

– Белецкий, окно открой! – Дмитрий Николаевич подхватил Варвару на руки и перенёс к окну, которое тем временем распахнул Белецкий, едва не высадив перекосившуюся раму.

– Варя..! Варя, слушай меня! – Руднев хлестнул Оболенскую по щеке. – Варя! Вдохни..! Вот так! Не бойся ничего! Просто дыши! Смотри на меня и дыши..!

Продолжая говорить, Дмитрий Николаевич удерживал дрожащую и судорожно всхлипывающую девушку за плечи. Постепенно дыхание её стало выравниваться, и она обмякла на его руках.

– Белецкий, неси её в лазарет и не отходи от неё ни на шаг!

Белецкий скинул пиджак и укутал в него Варвару.

– Что мне там сказать?

– Ничего! Пока я с ней не переговорю, ничего! И проследи, чтобы платье и туфли оставили, как есть.

Когда Белецкий с Оболенской на руках скрылся за дверью, Руднев вернулся к душевым. Он поднял нож. Это было острое орудие для обрезки сучьев, которым вполне можно было рассечь горло не то, что человеку, но и лошади.

Дмитрий Николаевич осмотрел дверцу душевой, стены и пол. Прошёлся от душевой до купели, а потом до двери, которая распахнулась, едва он потянулся к ручке.

В помывочную стремительно вошла Юлия Павловна.

– Что случилось?! Я встретила Фридриха Карловича. Он ничего не объяснил! Сказал, что вы здесь. Боже мой, Дмитрий Николаевич, что происходит? Что с Оболенской?!

Руднев сухо изложил факты.

– Вы же не думаете, что девочка убила Тарануху? – голос Опросиной звенел, словно перетянутая струна, но в остальном она продолжала держаться безупречно. – Не думаете?! Это же невозможно! Ей шестнадцать лет!

– Я застрелил человека в семнадцать, – ответил Руднев. – Дело не в возрасте, Юлия Павловна, а в обстоятельствах. Но Оболенская действительно не убивала Алексея Алексеевича. Об этом свидетельствуют улики.

– Какие улики?! Господи! – воскликнула директриса, всплеснув руками, и Руднев понял, что её душевная стойкость дала трещину.

– Юлия Павловна, – мягко сказал он. – Дайте себе передышку! Вам ещё понадобятся силы. Присядьте на минуту, я вам всё объясню, а потом мы вместе пойдём встречать полицию и беседовать с Оболенской.

С Юлией Павловной уже давно никто не позволял себе так говорить, и потому слова Руднева возымели эффект. Прижав одну руку к груди, а второй прикрыв глаза, она устало села на скамейку.

– Боже мой, Дмитрий Николаевич! Я никогда не думала, что в моей школе может происходить подобное! – прошептала она, а после подняла глаза на Руднева и спросила. – Почему вы уверены в невиновности Оболенской? О каких уликах вы говорите?

– Все дело в следах, – объяснил Дмитрий Николаевич. – Видите, сколько воды возле купели? Места сухого нет. Убийца наплескал, пока мыл руки и пытался отстирать мантию. Он надел её, чтобы защитить одежду от брызг крови, зная, очевидно, что при таком убийстве их будет очень много. Если бы Оболенская была у купели, то проходя к душевой, где мы её нашли, она бы обязательно оставила на полу влажные следы, но их нет, как вы сами можете видеть. Зато влажные следы ведут от купели к двери. Значит, убийца вышел из помывочной раньше, чем мы с Белецким сюда пришли.

– Чьи следы?

– Увы, этого я не знаю! На рыхлых досках они сразу теряют форму. Даже размер ноги определить невозможно.

– А как у Оболенской оказался в руках нож?

– Тоже не знаю.

– Дмитрий Николаевич! – от страшного предположения у Опросиной сорвался голос. – Ведь девочка могла быть здесь одновременно с убийцей! Заметь он её, он бы наверняка…

– Главное, что этого не произошло, – резко оборвал директрису Руднев. – Но вы правы, возможно, она пряталась в душевой, пока убийца смывал кровь, а, значит, Оболенская могла его видеть.

В дверь помывочной постучали. Вошла одна из воспитательниц и сообщила:

– Мадам, полиция приехала.

Руднев велел прислать к помывочной полицейского для охраны, и, когда тот явился, вместе с Опросиной прошёл к дознавателям. Эта была та же бригада во главе с кислолицым сыскным надзирателем, что покинула берег дальнего пруда чуть более часа назад.

Дмитрий Николаевич ввёл сыщика в курс дела, спросил, проинформирован ли Ярцев, и получил положительный ответ.

На счёт Варвары Оболенской Руднев непререкаемым тоном заявил, что говорить с ней будет сам, и без особого распоряжения Алексея Петровича не позволит приблизиться к ней никому из дознавателей. Сыскного надзирателя такое решение вопроса, кажется, только порадовало, поскольку он не имел ни малейшего представления, как допрашивать шестнадцатилетнюю графскую дочь.

Дмитрий Николаевич отправился к актовому залу, где, как выяснилось, его ожидал Ярцев.

– Дмитрий Николаевич, я пригласил вас, чтобы вы нашли одну ученицу, и, желательно, живой. А вы вместо этого в один день нашли двух убитых педагогов. Если всё так пойдёт и дальше, к завтрашнему вечеру пансион Святой Анны станет похож на «поле грозной сечи», – проворчал чиновник Особого отдела.

– Если всё так пойдет и дальше, нам с вами, Алексей Петрович, грош цена, – хмуро ответил Руднев. – Никто из нас не продвинулся в расследовании ни на шаг. События происходят вокруг нас сами собой, а мы только удивляться успеваем.

– Да уж! Достижениями хвастаться пока не приходится! – признал Ярцев. – Рассказывайте, что тут у вас случилось.

Дмитрий Николаевич рассказал все новости, начиная со свидетельств Беловой и найденной броши и заканчивая историей с Оболенской и шантажом.

Ярцев немедленно приказал направить в лазарет агента и собственнолично проверил коморку физика.

– Новых посланий нет, – сообщил он, возвращаясь к Рудневу. – Вы уверены, Дмитрий Николаевич, что девочка сказала вам правду?

– В отношении того, как они с сестрой нашли переписку шантажиста и как следили за ней, думаю, всё так и было. Но подозреваю, что Оболенская-младшая могла нарушить клятву молчания и поделиться тайной с подругами. На счёт конечной цели слежки Оболенская, скорее всего, слукавила. Никому бы они ничего не рассказали, а продолжили бы наслаждаться своим «маленьким» секретом. В этом их девчачьем карцере да такое развлечение!

– Может, оно и хорошо, что девочки не очень-то откровенничают со взрослыми, – заметил Ярцев. – Ещё не известно, кто бы оказался их confident (фр. доверенным лицом). Очевидно, что убийство учителя физики связано с этим самым шантажом, и надписи в его коморке были, и язык ему не случайно пришпилили. Тот, кто способен перерезать горло, а потом ещё и надругаться над трупом, не стал бы церемониться с двумя пигалицами.

– А вот с языком как раз всё совсем не очевидно, – возразил Руднев. – Такое можно было сделать либо от лютой ненависти, либо в назидание кому-то третьему, кто должен был это увидеть.

– А кто должен был увидеть? Найти труп мог кто угодно!

– И этот кто угодно мог бы всем рассказать. Таким образом послание дошло бы до адресата. Если это так, то мы хотя бы в малой степени поломали убийце игру. Девочка изолирована и никому ничего не расскажет. А кроме неё тело видели только Опросина, Белецкий и я. Обитателям школы будет объявлено, что Тарануха погиб в результате несчастного случая, а это значит, что акция устрашения, если она, конечно, планировалась, у убийцы сорвалась.

– Правильно ли я вас понял, Дмитрий Николаевич, что, в отличии от смерти Абашевой, это убийство вы считаете нужным выдать за случайность?

– Пока да. Списать его на постороннего невозможно, а тот факт, что по школе разгуливает убийца, вызовет панику.

– Что ж, действуйте, как считаете нужным, – согласился Ярцев и, помолчав, добавил: – Я со своей стороны проверю все связи Абашевой и Таранухи, если они не случайные свидетели похищения, а имеют к нему прямое отношение, мы, Бог даст, сможем выйти на след девочки.

Вечером, когда тело убиенного увезли и все следы страшного происшествия в актовом зале и в помывочной были стёрты, Юлия Павловна собрала в своём кабинете учителей и воспитателей. В своей обычной холодной и сдержанной манере она довела до сведения педагогов, что на Аничкину иколе разом обрушались три несчастья.

Во-первых, выяснилось, что бедняжка Раиса Тимуровна горько поплатилась за своё легкомыслие, и что, вероятнее всего, она стала жертвой авантюриста, не только обманувшего её, но и безжалостно убившего и спрятавшего тело на дне дальнего пруда. Тело несчастной было обнаружено, а по факту убийства проводится расследование.

Во-вторых, их замечательный коллега, талантливый и всеми обожаемый Алексей Алексеевич погиб в результате несчастного случая, произошедшего, когда тот трудился во благо любимой школы, создавая очередной свой необыкновенный механизм, призванный придать школьным праздникам неповторимую красочность. Сообщить эту печальную новость воспитанницам директриса собиралась утром следующего дня.

В-третьих, у одной из учениц, а именно у Варвары Оболенской, обнаружилась корь, и теперь школа находится под угрозой эпидемии. В связи с этим в пансионе вводятся строжайшие дисциплинарные меры. Девочки ни в коем случае не должны быть предоставлены сами себе, даже после отбоя. Среди воспитателей вводятся дополнительные дежурства, а учителя должны организовать для учениц внеурочные занятия.

Эти новости потрясли всех до одного. Педагоги долго охали и ахали, а некоторые даже всплакнули по погибшим, а после разошлись исполнять свой долг – оберегать воспитанниц от потрясений и нависшей над Аничкиной иколе заразы.

Покинув кабинет директрисы, Руднев с Белецким укрылись от лишних глаз в облюбованной ими беседке.

Сад Голицынского дворца уже потихоньку растворялся в сумерках. С прудов и Невы тянуло сыростью. А вечерняя прохлада напоминала о том, что осень скоро совсем уж вступит в свои права.

Пока ещё хватало света, Дмитрий Николаевич рисовал портреты участников событий и раскладывал перед собой. Обычно дома, в Москве, думая над делом, он имел привычку раскладывать такие пасьянсы, сидя на полу в своей мастерской, куда без особого разрешения входить было никому не дозволено. Чтобы хоть как-то поддержать привычную для Дмитрия Николаевича атмосферу тишины и одиночества, Белецкий сидел молча и неподвижно, неотрывно глядя на небо, успевшее за это время сменить оранжевый румянец на серебристую бледность, а после уж и вовсе начавшее кутаться в темно-лазурную шаль, кое-где украшенную искорками первых звёзд.

– Не складывается! – заявил наконец Руднев. – Чего-то очень важного я не вижу!

– Оно и не мудрено, – отозвался Белецкий. – Темно уж почти! Вы бы, Дмитрий Николаевич, заканчивали с рисунками. Глаза сломаете.

– Не выносим ты, Белецкий, иной раз! Я ж тебе серьёзно!

– И я серьёзно, Дмитрий Николаевич. Утро вечера мудренее.

– Это у кого как. Вот послушай и скажи, что думаешь.

– Извольте.

– Если шантаж связан с похищением, история началась не менее месяца назад. Почему так долго? При наличии соучастника в школе, похитить ребёнка труда не составляет. Никакого особого плана не нужно. Только риск разоблачения увеличивается.

– Может они ждали чего-то, не относящегося к школе? Каких-то событий. Приезда какого-то лица. Отплытия корабля. Да мало ли?

– Допустим. Похититель чего-то выжидает. В это время кто-то узнаёт про его планы и начинает его шантажировать. И злоумышленник, вместо того, чтобы сразу разделаться с шантажистом, ведется на шантаж.

– Это совсем просто, Дмитрий Николаевич! Он не хотел привлекать к школе внимание полиции, чтобы та не помешала его планам.

– В принципе, разумно… Как ты думаешь, шантажистом был Тарануха?

– Очень похоже, что так. Сложно допустить, что человек, промышляющий шантажом, убил свою жертву, да ещё таким изуверским способом. И потом этот язык! Наказание за болтливость.

– Мне не дает покоя мысль, что язык мог быть посланием кому-то ещё. Если так, то сколько же человек во всё это замешано?

– Я как раз думаю, что язык – никакое не послание, а что-то типа подписи или знака отличительного. Эти анархисты страсть как к театральным эффектам склонны… А как вы думаете, Абашева тоже имела отношение к шантажу? Брошка вполне могла быть платой за молчание.

– Не складывается, Белецкий. Будь Абашева шантажисткой или соучастником похищения, зачем бы она пришла к Беловой за объяснениями? С ней вообще вопросов много. Что искали в её комнате? Каковы обстоятельства её гибели?

– Дмитрий Николаевич, вы загнали меня в угол! Я мог бы выдвинуть десяток версий, но на каждую из них найдется столько же возражений.

– Бог с ними, с возражениями! Излагай свои версии.

Но Белецкий излагать версии не стал. Взглянув куда-то через плечо Дмитрию Николаевичу, он неожиданно заявил:

– Отложим до завтра. Я, пожалуй, пойду спать. Доброй ночи!

С этими словами он без всяких объяснений сгрёб рисунки Руднева и поспешно направился прочь из беседки.

Дмитрий Николаевич растеряно взглянул вслед другу и уж было собрался последовать за ним, но его остановил тихий мелодичный голос.

– Я вам не помешала, Дмитрий Николаевич?

Руднев обернулся. За его спиной подле беседки стояла Волжина.

– Что вы! Напротив, я очень рад вас видеть!

Руднев встал и подал Анастасии Аркадьевне руку, помогая подняться по стертым от времени ступеням.

– Такой ужасный день, – тихо проговорила Волжина, устало опускаясь на скамью.

Дмитрий Николаевич присел рядом.

– День и впрямь был страшным, но вам не следует на этом сосредотачиваться, Анастасия Аркадьевна. Нужно отвлечься, иначе такое сложно пережить.

– Отвлечься? Да как же тут отвлечешься?

– Давайте поговорим о чем-нибудь хорошем… Например, о литературе. Вот вы сейчас что читаете?

– Ивана Панаева. «Львы в провинции»… Вы удивлены, Дмитрий Николаевич?

– Немного. Не думал, что вы любите прозу в жанре социального реализма.

– А что читаете вы, Дмитрий Николаевич? Кретьена де Труа?

Руднев рассмеялся.

– Нет! Де Труа я прочёл в детстве. И зря вы думаете, что раз я приверженец романтического течения в живописи, то и серьёзной литературы не читаю. Я, например, очень люблю Достоевского.

– А я не люблю Достоевского. У него всё слишком мрачно и безнадежно…

– Ну, вот! Я вас снова расстроил! Болван эдакий!

– Вы тут ни при чём, Дмитрий Николаевич! Но не думать о произошедших несчастьях просто невозможно. А меня ещё и совесть мучает, – Волжина тяжело вздохнула и опустила глаза.

– Совесть? Отчего же она вас мучает?

– Я не любила ни Алексея Алексеевича, ни Раису Тимуровну… Нет! Не подумайте, зла я им не желала! Просто они были мне неприятны!

– Не казнитесь! Думаю, вы не одиноки в своих чувствах. Они были сложными людьми.

– Может, оно и так! Да только, как подумаю, что я им наговорила…! А с ними потом всё это…

– Что же вы такое могли им сказать?

– Что они жестокие и бессердечные… И что когда-нибудь Бог их за это накажет!

Волжина тихо заплакала. Руднев бережно взял её руки в свои.

– Анастасия Аркадьевна, уверен, у вас были причины сказать им это…

– Ещё какие! – встрепенулась Волжина, и слёзы её враз высохли. – Они просто издевались над девочками! Это из-за них Стефка ногу вывихнула!

Руднев насторожился и торопливо спросил:

– Расскажете, что произошло?

Волжина пристально взглянула на своего собеседника.

– Дмитрий Николаевич, – сказала она. – Вы как-то странно задали мне вопрос и ещё более странно смотрите на меня. Мне кажется, вам что-то известно, но вы это скрываете!

– Скрываю, – признался Руднев. – И не в праве вам открыться. Хотя смотрю я на вас странно совсем по другой причине, – Дмитрий Николаевич улыбнулся. – Вы мне очень нравитесь, Анастасия Аркадьевна. Впрочем, этот мой секрет, уверен, вы уже разгадали.

Даже не взирая на сгустившиеся сумерки, Руднев увидел, как зарделась Анастасия Аркадьевна.

– Что вы такое говорите? – совсем смущенно произнесла она.

– Правду. У меня очень плохо получается врать.

– Дмитрий Николаевич, да как же можно, когда такое… Не время сейчас об этом…!

– Может и не время, – Руднев склонился к рукам Опросиной, которые продолжал сжимать в своих, и поцеловал. – А вдруг у меня не будет больше возможности вам это сказать!

Анастасия Аркадьевна зачаровано смотрела на Дмитрия Николаевича, не находя, что ему ответить. Не менее минуты длилось между ними молчание. Наконец, Руднев прервал его:

– Анастасия Аркадьевна, расскажите мне, что там за история с девочками, Абашевой и Таранухой.

– Да… Конечно… – Волжина стряхнула с себя оцепенение. – Я при Раисе Тимуровне была младшим воспитателем. Честно говоря, она меня в грош не ставила, как, впрочем, и всех остальных… О! Я не хотела…! Теперь, когда она так ужасно погибла..!

– Анастасия Аркадьевна, не пытайтесь побороть свои чувства! Нет в них никакого греха! Искренность при любых обстоятельствах предпочтительнее лицемерия!

Пылкость слов Дмитрия Николаевича придала Волжиной уверенности.

– Так вот, – продолжала она. – Где-то за два-три дня до её исчезновения, она очень жестоко обошлась с Ненадович, младшей Оболенской и Апанией. Представляете, она…! – Волжина осеклась и снова вспыхнула.

– Что?

– Дмитрий Николаевич, это… Это было слишком унизительно!

– Что сделала Абашева?

– Ах, Дмитрий Николаевич..! Она выставила на всеобщее обозрение ящики с их нижним бельём, и девочки полдня простояли рядом с этими ящиками, сгорая от стыда.

– Боже мой! Бедные девочки! – ужаснулся Руднев. – За что их подвергли такому унижению?!

– Не имею понятия! Я не всегда знала, за что Раиса Тимуровна наказывает воспитанниц. Объяснять она мне не считала нужным.

– А сами девочки вам не рассказали? Мне показалось, они вам доверяют.

– Нет. Сами они не захотели делиться, а спрашивать я не стала. Не хотела их ещё больше смущать.

– А Тарануха тут при чём?

– Это произошло спустя день или два, как раз накануне исчезновения Раисы Тимуровны. Я вела девочек на прогулку и тут прибежал Алексей Алексеевич и начал кричать на этих троих, что они, дескать, рылись в его вещах. Он просто облик человеческий потерял! Девочки уверяли, что ничего такого не было. Они были очень напуганы. На шум явилась Раиса Тимуровна. Когда она поняла, что происходит, у неё такое лицо сделалось! Вы не представляете! Даже я испугалась! А с бедняжкой Стефкой истерика случилась. Она бежать кинулась, ну, и упала на лестнице … Тут-то я им всё и высказала…

Руднев некоторое время молчал, рассеянно глядя свозь Анастасию Аркадьевну, а потом спросил:

– А дальше что было?

– Да, собственно, ничего. Все засуетились вокруг мадмуазель Ненадович. За врачом послали. Выяснилось, что она вывихнула ногу…

– А что Тарануха и Абашева?

– Раиса Тимуровна увела Алексея Алексеевича. Они о чём-то долго говорили. Больше претензий Алексей Алексеевич девочкам не предъявлял. Я спросила Раису Тимуровну, выяснилось ли всё, а она сказала, что это не моё дело.

– Анастасия Аркадьевна, ещё один вопрос. Присутствовал ли кто-нибудь ещё при этой сцене, кроме вас, Абашевой и Таранухи?

– Да. Криков было столько, что многие сбежались.

– Кто именно?

– Не уверена, что вспомню всех, но там были сеньорита Беттина, Екатерина Владимировна, Марта Германовна, Сергей Григорьевич и Владиана Степановна… Дмитрий Николаевич, почему вы всё это спрашиваете? Что происходит?

Руднев помрачнел и не ответил.

– Позвольте, я провожу вас в дом, Анастасия Аркадьевна, – произнёс он, беря Волжину под руку. – Прохладно уже, да и стемнело.

Новый день принёс новые события.

Утром перед завтраком в столовую вошла директриса с отцом Никодимом. Склонная к образности определений, Леночка тут же шепнула Натали, что выражения их лиц были такими, будто они обнаружили в своей чашке таракана. Оказалось, однако, что всё куда как серьезнее.

Директриса трагически-пафосным голосом сообщила две новости.

Первая была ужасной! На неопределенный срок в Аничкиной иколе вводились драконовские правила, запрещающие всякое свободное времяпрепровождение. Кроме того, воспитанницам был предписан ежедневный врачебный осмотр, а любые посещения школы кем-либо из родственников были запрещены на неопределенный срок. Виновницей всех этих ущемлений оказалась сестра зазнайки-Оболенской, которой вздумалось заболеть корью.

Второе известие, принесённое директрисой, было ошеломительным, особенно в свете всех остальных событий последней пары недель. Скорбно и торжественно Юлия Павловна объявила о смерти Архимеда, а после её слов отец Никодим завёл своим козлиным тенорком молитву о новопреставленном, к которой всем должно было присоединиться.

Потрясенная Леночка даже забыла шевелить губами, чтобы изображать молитву. В голове у неё стоял туман, ноги противно дрожали, а ладони вспотели.

– Ты чего? – шепнула ей Натали, пнув Леночку в бок острым локотком.

Леночка вздрогнула, приходя в себя, и потеряно прошептала:

– Натали, это всё я! Я ведьма…

Натали Леман испугано пискнула, но тут молитва кончилась и девочкам велели сесть по местам. Воспитатели раздали им траурные розетки и велели приколоть к платьям. Также было объявлено, что после завтрака их вернут в дортуары, чтобы они сменили белые банты на траурные черные.

Воспитанницам было разрешено приступить к еде, но Леночке кусок не лез в горло. Ей казалось, что все на неё смотрят и все знают её страшную тайну. Леночка не решалась поднять взгляд даже на Натали и сидела, уткнувшись в свою тарелку, по которой машинально размазывала ложкой постную водянистую кашу.

– Вы плохо себя чувствуете, мадмуазель Блохина? – раздавшийся за спиной голос Настеньки был мягок и заботлив, но в Леночкиных ушах он прозвучал словно трубный глас, возвестивший второе пришествие.

– Нет, – пробормотала она, даже не попытавшись воспользоваться шедшей прямо в руки возможностью отлынуть от уроков и понаслаждаться бездельем, теплой постелью и сытной едой в лазарете.

Настенька приложила ладонь к её лбу и, не обнаружив никаких тревожных симптомов, участливо посочувствовала Леночкиной внезапной душевной чувствительности.

– Ах, мадмуазель Блохина, я понимаю ваше потрясение, но нужно быть сильной. Мы все очень расстроены несчастьем, произошедшим с Алексеем Алексеевичем. Поешьте, мадмуазель, иначе вы заболеете.

Леночке очень хотелось крикнуть, что и вовсе она не расстроена, а только лишь до крайности напугана, и что никто здесь её совсем не понимает и не любит, и что она ненавидит Аничкину иколе, и много чего ещё рвалось из её бунтующего сердца в этот момент, но ей не хватило духа.

– Да, Анастасия Аркадьевна, – робко, едва слышно ответила она и заставила себя проглотить ложку овсяного клейстера, что подавали воспитанницам на завтрак под видом каши.

Но, как ни странно, клейстер оказал на Леночку весьма благотворное действие. Снедающая её паника вперемешку со злостью как-то улеглась, а мозги заработали привычно бодро и ясно. Ещё через две ложки Леночка имела в голове четкий план действий, а её решительности мог бы позавидовать сам Бонапарт при Монтенотте9. Оставалось только дождаться ночи.

Выйдя от Князевой, Дмитрий Николаевич досадливо подумал, что до конца урока у Белецкого ещё целых полчаса. Ему хотелось немедленно обсудить с ним вновь открывшиеся обстоятельства, которые, впрочем, ничего не проясняли, а лишь добавили ещё один слой в разраставшийся день ото дня снежный ком школьных тайн. История стремительно пополнялась неожиданными персонажами и ответвлениями сюжета, делаясь все более мутной и путанной.

У входа в жилое крыло Руднев столкнулся с горничной, румяной дебелой девкой, бесстыже строившей ему глазки с самого первого момента его появления в Аничкиной иколе.

– Вам письмо, сударь, – звонко выпалила она, расцветая откровенной улыбкой. – Только что доставили.

Горничная вынула из кармана до хруста накрахмаленного фартука конверт и протянула Рудневу, сделав при этом неловкий книксен.

– Чёй-то важное, должно быть, – попыталась она вовлечь Дмитрия Николаевича в беседу. – Очень солидный посыльный был – с усами и при мундире.

Дмитрий Николаевич кокетство горничной проигнорировал, сухо поблагодарил и строгим взглядом дал понять, что присутствие её ему мешает.

Девка ещё раз угловато присела и с томным вздохом удалилась.

Конверт был без подписи, внутри лежала записка, написанная рукой Ярцева в свойственной его превосходительству повелительной манере: «Дмитрий Николаевич, нам безотлагательно требуется переговорить. В нашем деле наметился серьёзный прорыв, но и риск фатального исхода значительно возрос. На Палюстровской набережной у перекрестка с проспектом Петра Великого вас ждёт экипаж. Явитесь туда, никем не замеченный. Вашему напарнику следует оставаться в школе и не выпускать из вида Князеву. Это важно! Поторопитесь. А.П.»

Руднев досадливо подумал, что Ярцев вполне мог бы добавить к своей записке несколько подробностей, которые хотя бы дали представление о том, к чему ему следует готовиться – к плохому или хорошему. Манера Алексея Петровича наводить туман в объективно критической ситуации Дмитрия Николаевича, признаться, сильно раздражала.

Руднев зашёл в комнату Белецкого и наскоро написал для него записку про свою встречу с Ярцевым и наказом последнего не спускать глаз с Князевой, а от себя добавил про внезапно открывшуюся в истории Тубича роль Грачевской. После Дмитрий Николаевич заглянул в кабинет рисования, прихватил один из этюдников и через зимний сад вышел в парк Голицынского дворца. Если бы его кто-то встретил или увидел из окна, то решил бы, что учитель изобразительных искусств собирается развлечь себя этюдами, в чём, собственно, не было ничего удивительного.

Через пустынный парк он прошёл в дальнюю его часть, минуя скорбный берег пруда, где накануне нашёл тело несчастной воспитательницы, и, пробравшись через глухие заросли рябины, оказался у кирпичной ограды, потрескавшейся и выщербленной от времени. Оставив этюдник у стены, он ловко перебрался через неё по сколам и выбоинам и оказался на узкой немощёной улице, названия которой не знал. Прохожих было совсем мало, а те, что были, торопились куда-то по своим делам, так что никто его экстравагантного появления не заметил.

Минут через пятнадцать он вышел к Неве и, дойдя до означенного в записке Ярцева перекрёстка, увидел карету с занавешенными окнами, вроде той, что встречала их на Николаевском вокзале. Дмитрия Николаевича снова неприятно царапнула казавшаяся ему излишней и несколько театральной склонность его превосходительства к секретности, но он заставил себя отбросить эту мысль, коря себя за предвзятость.

Едва Руднев поравнялся с экипажем, дверца распахнулась и незнакомый голос приглушённо сказал:

– Дмитрий Николаевич, садитесь.

Руднев сел в карету, дверь тут же захлопнулась и экипаж тронулся.

В карете оказалось двое незнакомцев, одетых в неприметные костюмы, коим отдавали предпочтение агенты и филёры. Внешность у этих двоих была тоже какая-то невзрачная и невыразительная, которую сложно запомнить и отличить в толпе.

Один из агентов сидел рядом с Рудневым, второй – напротив.

Дмитрий Николаевич поздоровался, но вместо ответного приветствия неожиданно почувствовал, что в бок ему уперлось что-то твёрдое.

– Не дергайтесь! – сказал тот, кто сидел напротив него, и направил на Руднева наган.

Человек этот говорил с каким-то странным, незнакомым Дмитрию Николаевичу акцентом.

– Что это значит? – ровно спросил Руднев, прикидывая свои шансы обезоружить противников и выпрыгнуть из кареты, не получив пулю. Шансы эти виделись ему стремящимися к нулю.

Рудневу не ответили.

Сидящий рядом протянул Дмитрию Николаевичу черный шёлковый шарф.

– Завяжите себе глаза и покрепче, – приказал он.

Этот говорил по-русски чисто.

Руднев не торопился выполнять приказание, всё ещё рассчитывая найти способ вырваться из внезапного плена.

– Делайте, что вам велено, – произнёс тот, кто говорил с акцентом. – И не пытайтесь бежать. Одно неверное движение, и вы труп.

Угроза прозвучала убедительно, особенно с учётом того, что в этот момент одно дуло упиралось Дмитрию Николаевичу в рёбра, а второе смотрело в лицо.

Руднев подчинился, стянув шарф на затылке. Если в карете были злоумышленники, выходило так, что убивать они его не собирались, иначе не было бы никакого смысла завязывать ему глаза. Если же его соседями по экипажу были агенты Ярцева, Дмитрий Николаевич уж даже и слова подобрал, которые, несмотря на свою обычную корректность, не преминул бы высказать чиновнику Особого отдела.

– Вытяните руки вперед, – приказал человек с акцентом.

Руднев повиновался, и тут же запястья ему стянуло жёсткими ремнями.

– Ведите себя смирно, Дмитрий Николаевич, – ещё раз предупредили его и сопроводили угрозу болезненным тычком пистолета в бок.

Карета ехала быстро, часто меняя направление и подскакивая на колдобинах так, что Руднев молил Бога, чтобы у его соседа оказалась крепкая рука, и он бы не дернул курок на очередной кочке.

Куда его везут, Дмитрий Николаевич не понимал. Происходи всё это в Москве, он бы, пожалуй, смог отслеживать направления и угадывать своё местонахождение по состоянию мостовых и шуму из окна, но Питер он знал не так хорошо, а что до окраин столицы, так здесь он и вовсе плохо ориентировался.

Прошло не менее получаса, и наконец карета остановилась. Руднева вытолкали наружу, крепко держа за руки. Он услышал приближающиеся голоса нескольких мужчин, говорящих на неизвестном ему славянском языке. Дмитрий Николаевич предположил, что это сербский, и по отдельным словам, схожим с русскими, пытался уловить смысл разговора. Похоже, что говорили о нём и о ком-то ещё, кто уже давно и с нетерпением чего-то ждал, вероятнее всего, встречи с пленником.

Руднева провели по двум лестничным пролётам и завели в какое-то сырое гулкое помещение, где пахло речной водой и гнилыми досками. К упирающемуся в бок дулу добавилось второе, время от времени тыкающее его в спину.

Дмитрия Николаевича пихнули на жесткий стул, развязали связанные спереди руки, завели за спинку стула и снова стянули ремнями. После этого ему сняли повязку с глаз. В помещении было темно, а в лицо Рудневу светил яркий зеркальный фонарь, слепя и не давая разглядеть что-либо.

Дмитрий Николаевич различал несколько разных голосов. Внезапно все они смолкли. Руднев услышал тяжёлые шаги, звук пододвигаемого стула, а потом жалобный скрип сидения, принявшего на себя тучное, по всей видимости, тело.

– Вам нравится жизнь, господин Руднев? – спросил тихий, слегка надтреснутый голос, говорящий с тем же акцентом, что и один из давешних конвоиров.

Дмитрий Николаевич молчал.

– Отвечайте же, – спокойно, но настоятельно произнес надтреснутый голос.

– Вы забыли представиться, – ответил Руднев. – Я не имею желания разговаривать с анонимом.

Его собеседник скрипуче рассмеялся.

– Это всё, что препятствует нашей беседе? – уточнил он.

Руднев снова промолчал.

– Не хотите говорить, тогда слушайте, – невозмутимо сказал неизвестный и стул под ним снова жалостливо скрипнул. – И без вашего ответа я знаю, что жизнь доставляет вам несомненную радость, и мне жаль сообщать вам, что вы скоро её лишитесь. Впрочем, немного времени у вас ещё всё-таки есть, и его будет тем больше, чем более развёрнуто вы станете отвечать на мои вопросы. А если ваши ответы мне понравятся, возможно, я вас даже пощажу. Однако, если вы станете отвечать плохо, – незнакомец щёлкнул пальцами, эхом прозвучало несколько щелчков взводимых курков, – вы моментально умрёте.

Дмитрий Николаевич продолжал молчать, пытаясь по звукам определить количество противников и их местоположение.

– Вы влезли не в свою игру, господин Руднев, – тем временем назидательно излагал надтреснутый голос. – Вы не понимаете правил и не ведаете ставок, но, на свою беду, мешаете настоящим игрокам… Как вы там, русские, говорите? В чужом пиру похмелье. Так, кажется?

– Так, – подтвердил Дмитрий Николаевич. – Мы ещё говорим, что брехастая собака редко кусается.

За слепящей завесой света фонаря раздались гневные возгласы и движение. Руднев понял, что противников, помимо его грузного собеседника, пятеро, один из которых стоит за его спиной. Этот пятый больно ткнул его револьвером в затылок и гневно выругался.

– Я не понимаю по-сербски, – заявил Дмитрий Николаевич, ругань стихла, а дуло упёрлось ему в щёку.

– Не злите моих людей, господин Руднев, – предупредил надтреснутый голос. – У них горячая кровь.

– И черная рука, – не унимался Дмитрий Николаевич. – Не мытая, видать.

Пятый переместился из-за спины Руднева вперёд и с размаха ударил его по лицу, так что Дмитрий Николаевич почувствовал вкус крови на разбитой губе.

Надтреснутый голос что-то резко приказал, и занесённая для второго удара рука замерла в воздухе.

Теперь за спиной у Руднева никого не было. Ближайший противник стоял справа от него, приставив револьвер к его голове.

Дмитрий Николаевич осторожно пошевелил руками, поворачивая левую кисть так, чтобы ухватить перчатку на правой. Слегка дернув перчатку, он почувствовал, что стягивающий его запястья ремень зацепился за её застёжку.

– Господин Руднев, – голос грузного собеседника звучал уже не столь вальяжно, как в начале разговора. – Что вам известно о Стефке Карагеоргиевич?

– Что она дочь сербского короля Петра, – Дмитрий Николаевич пожал плечами, скрывая за этим жестом движение рук, которым старался ослабить ремень на запястьях.

– Вы, кажется, меня не поняли, господин Руднев. Ваш единственный шанс выйти отсюда живым – это отвечать на мои вопросы. Попробуем ещё раз. Итак, что вам известно о Стефке Карагеоргиевич?

– Мне известно, что банда сербских подонков выкрала девочку из пансиона Святой Анны, – гневно ответил Дмитрий Николаевич, резко подавшись вперёд и снова дёрнув в этот момент руками.

Стоящий рядом серб снова от души приложил Руднева. Ремень больно врезался в голое запястье, обдирая кожу. Однако путы немного ослабли.

– Что вам известно о похитителях?

– Кроме того, что они мерзавцы?

Третий удар едва не опрокинул Дмитрия Николаевича на пол вместе со стулом. От падения пленника удержало лишь то, что серб ухватил его за плечо, при этом свирепо встряхнув. Руднев дёрнул перчатку, немного стянув её с руки вместе с зацепившимся за застёжку ремнём.

– Какие имена вам известны? – прозвучал новый вопрос.

– Вам перечислить те, что в святцах?

Дмитрий Николаевич надеялся, что из него не успеют выбить дух раньше, чем он высвободит руки.

Ещё несколько вопросов, дерзких ответов, ударов, рывков и Руднев наконец смог сдёрнуть перчатку.

Молниеносным движением Дмитрий Николаевич вырвал револьвер у стоящего справа серба, бросился на пол, перекатился в сторону и выстрелил в слепящий его фонарь. Когда тот разлетелся, Рудневу показалось, что вокруг кромешная темнота, но её тут же разорвали вспышки выстрелов. Руднев выстрелил в их сторону. Раздался болезненный вскрик и ругань на сербском. Видимо, Дмитрию Николаевичу удалось задеть кого-то из противников.

Зрение Руднева тем временем восстановилось, и он понял, что находится в каком-то складском помещении. По одной из его стен шли высокие оконные проемы, большая часть из которых была неплотно заколочена досками, а некоторые зияли пустотой.

Дмитрий Николаевич вскочил на ноги и, кидаясь из стороны в сторону, бросился к ближайшему пустому окну. Не целясь, он ещё дважды выстрелил в сторону своих противников. Револьвер в его руке был шестизарядный, так что в запасе у него оставалось всего два выстрела.

Не оборачиваясь и моля Бога, чтобы под окном не было чего-нибудь вроде ограды с пиками, Дмитрий Николаевич прыгнул в проём. Над его головой свистели пули, вслед ему неслись проклятья.

Рудневу повезло, ни пик, ни груды камней под окном не оказалось. Пролетев пару саженей, он приземлился на пологий влажный глинистый берег и скатился на спине вниз, к самой воде. Там было что-то вроде небольшой пристани, у которой примостился ряд захудалых лодок. Дмитрий Николаевич сунул револьвер за пояс и бросился бежать вдоль реки в сторону видневшихся невдалеке бараков, рассчитывая оказаться в людном месте и затеряться. За спиной он слышал погоню, но стрелять преследователи в него почему-то перестали.

Когда Дмитрий Николаевич добежал до первого барака, из его дверей появились двое молодцов в суконных куртках и лихо заломленных на затылок картузах. Они преградили Рудневу дорогу.

– Куда так торопишься, барин? – глумливо хохотнул один из них, пытаясь ухватить Дмитрия Николаевича за грудки.

Щуплый и невысокий Руднев ни в коей мере не производил впечатление опасного противника, поэтому задиристые парни были крайне удивлены, когда тот из них, кто тщился схватить Дмитрия Николаевича, получил кулаком в челюсть так, что опрокинулся навзничь и затих, а его сотоварищ, попытавшийся поквитаться с неожиданно шустрым барином, заработал удар под дых и осел на землю, хватая воздух перекошенным от боли ртом.

Хотя стычка с молодчиками и закончилась однозначной победой Руднева, она отняла у Дмитрия Николаевича несколько секунд драгоценного времени, которых хватило на то, чтобы расстояние между ним и его преследователями критически сократилось.

Руднев снова кинулся бежать, стараясь затеряться в лабиринте деревянных построек.

В какой-то момент Дмитрию Николаевичу показалось, что ему удалось уйти от погони, но в это самое мгновенье прямо на него из-за угла выскочили двое, в которых он узнал своих преследователей. Видимо, они знали какой-то короткий обходной путь. Руднев попытался выхватить пистолет, но не успел, со спины на него кинулся ещё один преследователь.

Трое противников вцепились в Дмитрия Николаевича и повалили на землю, скрутив его по рукам и ногам. Один из них навис над Рудневым, сунув руку за пазуху. Дмитрий Николаевич, приготовившись к худшему, заставил себя не отводить взгляда от лица своего потенциального убийцы. Но произошло то, чего Руднев никак не ожидал. Серб вынул из внутреннего кармана платок и плотно прижал к носу и рту Дмитрия Николаевича. Задохнувшись от чуть сладковатого эфирного запаха, Руднев сделал несколько судорожных вдохов и провалился в глухую черноту.

Пока заботами друга Дмитрий Николаевич был приведен в более-менее божеский вид, дурман у него практически выветрился, а от крепкого сладкого чая, который принёс ему Белецкий в огромной чашке с вензелем патронессы Аничкиной иколе императрицы Марии Федоровны, головная боль тоже начала проходить.

Было около десяти. Друзья расположились в комнате Белецкого среди коробок и папок, и оживший Руднев подробно рассказал о своих приключениях.

– Эта какая-то нелепица, – заявил Белецкий, выслушав Дмитрия Николаевича до конца. – Во всём этом нет никакого смысла..! Вы уверены, что это были сербы?

– По крайней мере, их язык был славянским, и они не стали возражать, когда я предположил, что это сербский. К тому же все их вопросы сводились к Карагеоргиевичам и этой чёртовой «Чёрной руке».

– Почему они тогда оставили вас в живых?

– Ты как будто не доволен этим?

– Das ist nicht witzig..! (нем. Это не смешно..!) Я не понимаю, как эти сербы так дерзко совершили ваше похищение средь бела дня на глазах у десятка прохожих!

– Так я же сам сел в их карету…

– Но почему в карете оказались сербские террористы, а не агенты господина Ярцева?! Записка, которую вы получили, точно была от Алексея Петровича?

– Белецкий, я уверен, что она написана его рукой. Можешь не сомневаться! Хочешь, сам сравни с почерком его пометок в документах, что он прислал. Записка в кармане моего пиджака.

– В ваших карманах не было ничего, кроме часов, портмоне и платка, – возразил Белецкий.

– А балканские карбонарии – благородные люди! – усмехнулся Руднев. – Побили меня, но не обчистили!

Белецкий сердито пробормотал какое-то непереводимое немецкое ругательство.

– Если записка была от Ярцева, – после продолжал настаивать он, – то где была его карета? И почему вместе с очередными пятью коробками дел он прислал вот это?

Белецкий протянул Дмитрию Николаевичу вдвое сложенный лист, на котором рукой Ярцева было написано: «Дмитрий Николаевич, это всё, что есть в наших архивах по сербскому следу. Приезжайте завтра к полудню на Екатерининский канал. Нужно кое-что обсудить А.П.»

– Ничего не понимаю! – признался Руднев. – Знаешь, Белецкий, я начинаю сомневаться в том, что произошедшее со мной имело место быть! Может, мне всё это привиделось? А?

– Не сомневайтесь, Дмитрий Николаевич, – успокоил его Белецкий. – У вас ссадины и синяки, и руки ободраны на запястьях. Всё в соответствии с вашим рассказом. Завтра переговорим с Ярцевым и, думаю, обстоятельства выяснятся.

– Надеюсь, – отозвался Руднев и заглянул в одну из лежавших на столе Белецкого папок.

– Что в них? – спросил он, перелистывая страницы и вглядываясь в фотографии.

Белецкий развёл руками.

– Не знаю, что вам ответить, – сказал он. – Это свидетельства безумной и жестокой борьбы группы одержимых людей, ведомых целью, понятной только им одним… Здесь досье на несколько десятков людей с описанием их деяний, подтвержденных фактами или приписываемых им гипотетически. Охватить всё это единой мыслью невозможно!

– И что ты пытаешься в этом найти?

– Вот, смотрите, – Белецкий выложил перед Рудневым карту Петербурга с каким-то пометками. – Это места, упомянутые в делах как штаб-квартиры, склады и явки. Я подумал, что, может, есть шанс вычислить место, где они скрываются сейчас и где держат девочку, если она ещё жива и в городе.

Руднев покачал головой, какая-то мысль крутилась у него в мозгу, но ухватить её у него никак не получалось.

– Эти адреса раскрыты, а значит, там никого нет. Но ты прав, над этим нужно будет подумать… А что Князева и Грачевская? Ты присматривал за ними?

– Насколько возможно одному человеку следить за двумя. К Князевой я зашёл под предлогом поиска словаря сразу, как только прочёл вашу записку. Екатерина Владимировна была заплаканной, сказалась больной и из комнаты до сих пор не выходила. К ней тоже никто не заходил. Я специально неплотно прикрыл к себе дверь, чтобы иметь возможность слышать. С Грачевской сложнее. После обеда она репетировала со старшими девочками представление к августейшему визиту, потом вроде куда-то уехала. Месье Вальяр – он тоже участвовал в репетиции – сказал, что пару раз в неделю, а то и чаще, за Владианой Степановной заезжает презентабельный экипаж, и она уезжает до поздней ночи. Более сплетничать благородный француз не захотел… Думаете переговорить с ней, когда она вернётся?

Дмитрий Николаевич ответил не сразу.

– Нет, – наконец сказал он. – С Грачевской действовать в открытую нельзя. Я практически убеждён в искренности Князевой. Между ней и Тубичем нет ничего, кроме печальной истории любви, покрытой пылью времени. А вот Владиана Степановна кажется мне женщиной куда более прагматичной, да и жестокой. Я легко могу представить её сообщницей похитителей.

– Что же вы, Дмитрий Николаевич, планируете предпринять?

Высказать своё предложение Руднев не успел.

В коридоре раздались торопливые шаги. Дверь распахнулась и в комнату вбежала Волжина. В её лице читались растерянность и страх.

– Господа, помогите! – срывающимся в рыдание голосом проговорила она. – Я не знаю, что делать! Елена Блохина пропала!

Спустя полчаса суматоха в Аничкиной иколе утихла.

Леночка, обречённо ожидавшая наказания, сидела в гостиной начальницы пансиона под надзором Волжиной и Беловой, а Руднев в это время спорил с Опросиной в директорском кабинете.

Перед тем Дмитрий Николаевич успел перекинуться парой слов с Белецким, кратко рассказав ему о Леночкином кладе и велев ещё раз аккуратно обшарить весь Голицынский дворец, но теперь уже с целью попытаться выяснить, кто мог оставить следы в зимнем саду. Таинственный визитёр скорее всего был кем-то не из школы, поскольку среди учителей не было мужчин подходящего роста, а прислуга имела возможность проходить черным ходом, куда более неприметным, чем зимний сад. Кроме личности неизвестного оставался также и вопрос с туфелькой, приобретающий в свете находки на чердаке особенную остроту.

Оставшись один на один с Рудневым, директриса первым делом гневно спросила, что у того с лицом и как он смеет показываться в школе в таком виде.

– Юлия Павловна, вам не угодить! – съязвил Дмитрий Николаевич в ответ. – То вы говорите, что моя внешность слишком привлекательна, теперь же вас возмущает моя непрезентабельность.

– Простите, но ваш внешний вид недопустим! Здесь не кабак и не полицейский участок! Я не позволю вам появляться перед ученицами indécent! (здесь фр. в неподобающем виде)

– Это очень кстати! Значит, вы не будете против, если завтра я не стану вести уроков. Мне необходимо встретиться с господином Ярцевым и кое-что проверить здесь, в школе. Вынужден просить освободить от занятий и Фридриха Карловича. И ещё одна настоятельная просьба. Разрешите мне сейчас же переговорить с Блохиной без чьего-либо присутствия.

– Вы же понимаете, что это невозможно! – безапелляционно возразила Опросина. – Благородная барышня не должна оставаться один на один с мужчиной. Я не могу этого допустить!

– Юлия Павловна, я её учитель! На меня такие ограничения не распространяются.

– Нет, вы, Дмитрий Николаевич, не учитель! И сами это отлично знаете. Можете переговорить с Блохиной, но я буду присутствовать при вашем разговоре.

– Юлия Павловна, при вас она не станет откровенничать! Тем более после того, что натворила.

– Дмитрий Николаевич, это моя школа! И правила устанавливаю я!

– У меня нет цели низвергнуть ваши правила, я лишь пытаюсь найти похищенного ребёнка.

– Пока что ваши попытки тщетны!

Едкое замечание Опросиной задело Дмитрия Николаевича за живое. Он вдруг понял, что у него был невероятно длинный и тяжёлый день и что на борьбу с упрямством Юлии Павловны у него нет уже никаких сил.

– Позволите? – устало спросил он, указав на телефон.

– И кому вы собрались звонить?

Объясняться Руднев не счёл нужным.

Он назвал номер Ярцева, и на этот раз ему сразу ответил сам Алексей Петрович. Голос у его превосходительства, невзирая на поздний час, был бодрым.

Не отрывая взгляда от гневного лица директрисы, Руднев кратко поведал Ярцеву о том, что одна из девочек, возможно, является свидетельницей убийства воспитательницы, а то и похищения Стефки, и что она же нашла тайник с драгоценностями, вполне вероятно имеющий отношение к найденной в кармане убитой воспитательницы броши, и что ему непременно нужно переговорить с девочкой наедине, поскольку только так есть шанс на её откровенность, и что госпожа Опросина отказывается идти ему в этом вопросе навстречу, и что поэтому он очень просит его превосходительство посодействовать решению проблемы со своей стороны. Ярцев выслушал не перебивая и, после короткой паузы, попросил передать трубку Юлии Павловне. Спустя десять секунд, не произнеся ни единого слова, Опросина положила трубку и с пылающим от праведного возмущения лицом вышла в гостиную. Руднев молча последовал за ней.

– Анна Сергеевна, Анастасия Аркадьевна, вы можете идти, – сухо произнесла Опросина и, когда воспитательницы вышли, добавила, обращаясь к перепуганной Леночке. – А вы, мадмуазель, должны будете ответить на все вопросы Дмитрия Николаевича. Я буду здесь, за дверью. Когда ваш разговор с господином учителем будет окончен, я переговорю с вами о вашем поведении.

С этими словами Юлия Павловна удалилась в свой кабинет, даже не взглянув в сторону Руднева.

Дмитрий Николаевич шумно выдохнул и сел в кресло напротив Леночки. Девочка посмотрела на него сперва опасливо, а потом взгляд её сделался живым и заинтересованным. В темноте чердака она не заметила ссадин и синяков на лице учителя, а когда её отвели к директрисе, ей уж было не до того, чтобы кого-нибудь разглядывать. Теперь же Леночку снедало любопытство. Поскольку учитель молчал, она осмелилась задать вопрос первой.

– Дмитрий Николаевич, а что это с вами произошло?

– Подозреваю, что это следствие вашего колдовства, мадмуазель Блохина, – ответил Руднев без тени улыбки, так что Леночка не смогла понять, шутит он или нет.

– В отношении вас я бы такого ни за что колдовать не стала! – возмутилась Леночка. – Мы же с вами друзья!

– Отрадно слышать, что вы это помните, Елена Михайловна, – сказал Дмитрий Николаевич и посмотрел на Леночку очень серьезно. – Наша дружба сейчас очень важна! Вы ведь знаете, что друзья не врут друг другу. В крайнем случае, если они не хотят говорить правду, честно в этом признаются. Вы согласны с этим, мадмуазель?

Леночка почувствовала, что назревает какой-то серьёзной разговор. Вести такие разговоры со взрослыми она не любила, поскольку, по её опыту, это всегда заканчивалось чем-то неприятным. В частности, именно после такого разговора родители отвезли её в Аничкину иколе. Однако Дмитрий Николаевич был её другом, а значит, ей нечего было опасаться.

– Согласна, – уверено заявила девочка.

– Тогда расскажите мне, когда и как началась вся эта история с колдовством.

Леночка нахмурила лобик, стараясь со всей тщательность вспомнить всю цепочку событий в мельчайших деталях.

– Три недели назад… Нет, три с половиной, когда кошка садовника котят принесла, – начала Леночка так, будто хотела отличиться, рассказывая урок. – Да! Три с половиной недели назад Грымза, то есть Раиса Тимуровна, поймала меня возле комнаты Квази… Сергея Григорьевича.

Леночка смутилась и замялась.

– Что вы там делали? – поинтересовался Дмитрий Николаевич.

Леночка собралась с духом и призналась:

– Мы с девчонками спорили, есть в матрасе Сергея Григорьевича дырка для горба или нет. Я хотела проверить.

Дмитрий Николаевич открыл рот, но не нашёлся, что сказать, и Леночка подумала, что его, видимо, тоже поставил в тупик вопрос с матрасом Квазимодо.

– И что дальше было? – спросил учитель, когда к нему вернулся дар речи.

Леночка оживилась.

– На матрас я посмотреть не успела, – с сожалением призналась она. – Из комнаты Сергея Григорьевича вдруг вышла очень сердитая Раиса Тимуровна. Она вообще-то всегда сердитая, а тут даже больше, чем всегда. Она решила, что я подслушивала. Завела меня в свою комнату и спросила, что я слышала. А я же и не собиралась подслушивать, только матрас посмотреть! Пока она меня отчитывала, я разглядывала её книжную полку… Эта книга… Ну, та, что вы забрали… Она была самая толстая! А я очень люблю толстые книги! Понимаете?

– Ещё как понимаю, – искренне ответил Дмитрий Николаевич. – Я их и сам люблю!

– В общем, – продолжила Леночка, – на следующий день я пробралась в комнату Раисы Тимуровны и… взяла книгу почитать…

– Отчего же вы её тайно взяли? Попросили бы?

– Раиса Тимуровна никогда своих книг читать не давала, ещё и отбирала у всех то, что нам читать не положено! – досадливо ответила девочка.

– Ясно. Стало быть, у вас оказалась эта книга. И вы так легко смогли её прочесть? Она же на немецком.

Леночка отмахнулась.

– Немецкий – ерунда! Перед тем, как меня в Аничкину иколе отправили, мы с папА и маман жили в Берлине. ПапА там служил. У нас все слуги были немцами и все мои учителя. Я немецкий очень хорошо знаю!

– Значит, вы прочитали книгу и решили попробовать себя в роли колдуньи? – аккуратно подошёл Дмитрий Николаевич к самому сложному для Леночки вопросу.

– Не совсем так, – потупила взгляд девочка. – Я сначала ни о чём таком не думала, просто хотела… позабавиться. Натали тоже позвала, но она испугалась. Она всего боится, особенно страшных сказок… У меня на чердаке есть секретное место, ну, вы видели. Я там устроила себе колдовское логово, как в книжке, и сделала, всё как там написано… Только у меня не все ингредиенты были, что для правильного колдовства нужны. Там должен быть корень мандрагоры, слеза младенца, верёвка висельника, череп епископа и много ещё всякого. Но где бы я это всё нашла? Поэтому-то, наверное, колдовство у меня и получилось… с погрешностью.

– Подождите, – перебил Леночку Дмитрий Николаевич. – Вы сказали, что сначала просто забавлялись. Почему же потом вы вдруг решили, что у вас колдовство выходит?

– Потому, что мои желания стали исполняться..! Вернее, не так! Сначала я думала, что желания исполняются, потому, что я правильно молюсь, и Бог меня, наконец, услышал. Но после того, как сегодня сказали про Оболенскую и Алексея Алексеевича, я поняла, что это не Бог! Он же не стал бы убивать Архимеда! Да и веер, если подумать, для Бога – глупости! И привидений Бог не присылает. Значит, это всё я натворила!

Леночка тихо заплакала.

– Елена Михайловна, – очень мягко произнес Дмитрий Николаевич, – выслушайте меня. Вы ни в чём не виноваты. Я точно знаю, что колдовства не существует. По крайней мере, все события, о которых вы рассказали, не имеют к нему никакого отношения.

– Откуда вы знаете? – всхлипнула Леночка.

– Просто знаю. А если вы мне ещё и поможете, я смогу это доказать.

– Честно? – спросила Леночка, и лицо её просветлело. – Даже про веер и привидение секрет разгадаете?

– Разгадаю, – уверено пообещал Дмитрий Николаевич. – Я очень хорошо разгадываю секреты. Только помогите мне, расскажите мне всё.

И Леночка рассказала.

История с веером оказалась совсем незатейливой. Ища инвентарь для своего колдовства, Леночка рылась в хламе на чердаке и наткнулась на коробку с сокровищами. Веер настолько её потряс, что она точно не помнила, что там было ещё помимо него, и менялось ли содержимое коробки с того момента, как она заглянула в неё в первый раз.

История с привидением была куда сложнее. Леночка рассказала, как полторы недели назад она вместе с Натали пыталась пробраться в кабинет биологии, чтобы увидеть чучело утконоса. Как они едва не столкнулись с кем-то, один из которых оказался привидением, и как, убегая, Леночка услышала странный шум на лестнице.

Дмитрий Николаевич отнёсся к этой истории очень серьезно, долго выспрашивал подробности, так что Леночка припомнила, что неизвестных было четверо – двое мужчин, женщина и привидение. Что один из мужчин нёс на плече свёрнутое одеяло, и что голос женщины показался Леночке знакомым. Подробнее всего Дмитрий Николаевич расспрашивал о привидении, чего от обычного взрослого, конечно, никак нельзя было ожидать.

– Оно было мужским, – с упоением рассказывала Леночка. – И говорило как-то странно. С акцентом, но точно не немецким, английским или французским. Я такой никогда не слышала.

– А почему вы считаете, что это привидение унесло вашу воспитательницу?

– А потому, что в два часа ночи она не пришла нас проверить, как всегда делала, и вообще мы её с той ночи больше не видели.

– Елена Михайловна, а почему вы решили, что тот, кого вы увидели, был не человек, а призрак? – задал последний вопрос Дмитрий Николаевич.

Девочка уверено ответила.

– Так он же, то есть оно – привидение – было совсем белым, и у него были дырки вместо глаз. В книжке Оскара Уайльда точно так же нарисовано..! Дмитрий Николаевич, вы же мне верите?

Взгляд учителя сделался туманным и рассеянным.

– Конечно верю, – проговорил он. – Конечно! Мы же друзья.

Рано утром к Дмитрию Николаевичу зашла одна из младших воспитательниц и сообщила, что его желает видеть госпожа начальница.

– Вы, Дмитрий Николаевич, просили меня сообщать вам о любых происшествиях, пусть даже самых незначительных, – крайне холодно произнесла Опросина, видимо, всё ещё не в силах простить Рудневу устроенное им накануне вмешательство чиновника Особого отдела во внутренние дела школы. – Я вспомнила один такой эпизод, который теперь, в свете событий последних дней, кажется мне довольно странным. И ещё… Сегодня утром пришло письмо на имя покойного Алексея Алексеевича. Я подумала, может быть, в нём есть что-то важное для вашего расследования.

Юлия Павловна протянула Дмитрию Николаевичу запечатанный конверт, присланный в столицу, судя по обратному адресу, из Калужской губернии.

Не обращая внимание на красноречивую мину директрисы, Руднев вскрыл адресованное покойнику письмо и прочёл. Это оказалось послание от сестры Алексея Алексеевича, той самой Аполлинарии Алексеевны Таранухи, дарительницы фотоаппарата, найденного на чердаке.

Содержание письма было нервным. Аполлинария Алексеевна в укорительных формулировках сообщала брату, что по его настоянию продала батюшкин антикварный секретер работы голландского мастера, а также старинный барометр, коим батюшка, царствие ему небесное, столь дорожил. Она также пеняла брату, что из-за срочности продавать всё это пришлось по цене совсем разорительной, а отправлять деньги в Петербург, как и в прошлый раз, с неким Филимоном Гавриловичем, коему она никогда не доверяла, поскольку человек он, без сомнения, жуликоватый и скользкий. Кроме того, писала Аполлинария Алексеевна, соседка Спиридонова, видавшая, как увозили секретер, растрезвонила на всю улицу, что, дескать, Алексей Алексеевич никакой не учитель в столичном пансионе, а пьяница и прощелыга, чьи карточные долги приходится оплачивать бедной одинокой сестре. В конце всех этих сетований Аполлинария Алексеевна слёзно молила «ненаглядного своего брата Лёшеньку» открыться ей и написать всю правду, как есть, о том, какие такие напасти на него свалились, ибо неведение изматывает ей душу и не дает спокойно спать.

– Юлия Павловна, – спросил Руднев, дважды перечитав письмо, – а за Алексеем Алексеевичем водились какие-нибудь грехи?

– Что вы имеете в виду?

– Пристрастие к азартным играм? Женщины?

Опросина аж в лице переменилась.

– Да что вы себе позволяете, господин Руднев?! Вы смеете думать, что я позволила бы преподавать в моей школе картёжнику или развратнику?!

– Ну, не в таких крайних формах… – попытался урезонить директрису Дмитрий Николаевич.

– У порока не бывает крайней формы, равно как и любой другой, – отрезала Юлия Павловна. – Порок либо есть, либо его нет! Так вот, милостивый государь, все преподаватели и воспитатели моей школы люди исключительно высоких нравственных качеств.

– Я не сомневаюсь, что вы, Юлия Павловна, именно так и считаете, – упрямо возразил Руднев. – Но, говорят, чужая душа – потемки. У любого в этих стенах может быть своя тайна, в том числе и совсем нелицеприятная.

– Вы на что-то конкретное намекаете, Дмитрий Николаевич?

– Да какие уж тут намёки, Юлия Павловна. В школе пропал ребёнок, вскрылся факт шантажа, двое сотрудников вашего пансиона жестоко убиты. Очевидно, тот или те, кто к этому причастны, имеют определённые изъяны в своих «высоких нравственных качествах». Вы не находите?

– Я продолжаю считать, что все эти печальные события – дело рук кого-то со стороны. И пока вы, господин ищейка, не докажете обратное, моё мнение не изменится, – заявила директриса.

– Посторонних мы обсудим отдельно, – пообещал Дмитрий Николаевич и спросил: – Вы хотели рассказать мне о каком-то странном случае, который припомнили. Что это было?

Опросина ещё немного посверкала на Руднева глазами, но, не добившись этим никакой реакции с его стороны, воинственно начала:

– Сразу хочу предостеречь вас, Дмитрий Николаевич, от каких-либо скоропалительных выводов. Я уверена, что история эта не имеет под собой никаких серьёзных основ и всё это…

– Юлия Павловна, пока я лишь делаю вывод, что ситуация, о которой идёт речь, чем-то исключительна, иначе бы она вам не припомнилась, и уж тем более вы не стали бы мне её рассказывать, – прервал вступительную речь Дмитрий Николаевич. – В остальном, обещаю, я буду основываться на фактах, а не на впечатлениях, ваших или моих.

Боевой запал Опросиной неожиданно иссяк. Лицо её сделалось усталым и, кажется, даже постаревшим. Перед Рудневым была уже не властная и надменная начальница элитного пансиона, а измотанная тревогами и заботами совсем немолодая женщина, на чьих плечах лежал непомерный груз ответственности, разделить который ей было совершенно не с кем.

– Ах, Дмитрий Николаевич! – пожаловалась она вдруг. – Я так утомлена всем этим! Уже которую ночь я практически не могу спать. Даже капли не помогают! Не знаю, право, на сколько меня ещё хватит…

– Вам должно держаться, Юлия Павловна. Вы остов этой школы, – ответил Руднев, и хоть в словах его не было сочувствия, они придали Опросиной сил.

– Вы правы, Дмитрий Николаевич, мне должно держаться… С божьей помощью… Да, вот что я хотела вам рассказать. За два дня до гибели Алексея Алексеевича я стала свидетельницей неприятной сцены, произошедшей между ним и Владианой Степановной. Мне показалось, что она над ним насмехалась, и в какой-то момент он не выдержал и ответил ей в столь грубых выражениях, что я не решусь их повторить. В общем, он крайне саркастично высказался о моральном облике Владианы Степановны, даже более, чем саркастично. Оскорбительно!

– А о чём перед тем был разговор, вы слышали?

– Нет. Они громко ссорились в учительской, а я шла по коридору, так что разобрать слов не могла. Лишь у самой двери мне стало слышно, что осмелился произнести Алексей Алексеевич. Когда я вошла, они сразу замолчали, и Тарануха сам не свой выскочил за дверь.

– Вы спросили Владиану Степановну, что произошло?

– Я спросила, всё ли в порядке, и она заверила меня, что ситуация пустячная, не заслуживающая моего внимания. Я не стала настаивать на откровенности, зная непростой характер Владианы Степановны, а также будучи уверенной, что она из тех женщин, что не даст себя в обиду.

– Кто-нибудь кроме вас слышал эту ссору.

– Я не уверена…

– Значит, кто-нибудь мог?

– Возможно. Окно в учительской было открыто, и мне показалось, что в парке кто-то был… Мне больше нечего вам рассказать, Дмитрий Николаевич. Никакого продолжения у этой истории не было.

– Юлия Павловна, позвольте мне задать вам несколько вопросов о госпоже Грачевской?

– Что же вы хотите знать? – в голосе Опросиной снова зазвучали гневные нотки.

– Мадам, я прошу вас отнестись к моим вопросам с пониманием, – Руднев заранее постарался снизить градус предстоящей беседы. – Поверьте, я спрашиваю не из любопытства!

– Задавайте же свои вопросы, Дмитрий Николаевич! Ваши оправдания звучат жалко!

– Юлия Павловна, это правда, что в своё время Владиана Степановна пользовалась расположением со стороны особ, чей статус…?

– Господи, Дмитрий Николаевич! Говорите уж прямо! Да! Приме Мариинской сцены госпоже Грачевской покровительствовали весьма значительные мужи. Их было немало, и среди них были члены дома Романовых.

Внезапная откровенность Юлии Павловны сбила Руднева с толку.

– Вы давеча говорили про высокие моральные качества, – осторожно заметил он.

– Для балерины её поведение держалось вполне себе в рамках приличий.

– А для учителя пансиона Святой Анна?

– А для учителя у неё была великолепная протекция, – резко ответила Опросина. – Но справедливости ради должна отметить, что педагог она отличный. Вы наверняка обратили внимание на осанку и походку наших девочек? Поверьте, родителям не стыдно вывозить наших выпускниц на балы. Танцуют они как ангелы!

– Кто обеспечил Грачевской протекцию вы, конечно, не скажете?

– Отчего же? Скажу! Племянник Марии Федоровны, нашей августейшей патронессы, светлейший князь Борис Кириллович Юрьевский, член попечительского совета школы.

– Он тоже был в числе её покровителей?

– Такие подробности мне не известны, но ответ напрашивается сам собой.

– А что вы можете сказать про нынешнее состояние личной жизни Владианы Степановны?

Опросина сердито поджала губы.

– Меня не интересует её личная жизнь, пока это не касается школы.

– Вчера вечером она пыталась скрыть время своего возращения. Как думаете, почему?

– Её и спросите!

– Последний вопрос, Юлия Павловна. Из костюмерной большого актового зала есть потайной ход, ведущий в зимний сад. Кто и для каких целей может им пользоваться?

Директриса задумалась.

– А от чего вы уверены, что им пользуются? – спросила она.

– Петли на двери смазаны и на полу следы от сдвигаемой вешалки.

– Я ничего об этом не знаю, – призналась Опросина. – Сегодня на учительском совете задам этот вопрос и прислугу велю опросить.

– Подождите, Юлия Павловна, пока никому про этот ход не говорите.

– Хорошо, как скажете, – лицо директрисы снова сделалось усталым и озабоченным. – Не к добру все эти секреты, Дмитрий Николаевич. У меня дурное предчувствие!

– Я не верю в предчувствия, – пожал плечами Руднев и откланялся.

Возвращаясь к себе, Дмитрий Николаевич решил срезать путь и пройти через парадный зал, со стен которого на него снисходительно смотрели покровители Аничкиной иколе, начиная со времени её основания ещё при Александре Благословенном. Проходя мимо портрета княгини Голицыной, висевшего у самой двери, Руднев остановился. На полотне была изображена пышнотелая горделивая дама, утопающая в облаке расшитого жемчугом белоснежного атласа, кокетливо поигрывающая изысканным перламутровым веером. Безделушка в руках княгини действительно оказалась один в один как та, что хранилась в рваной коробке на чердаке Аничкиной иколе.

– Никогда бы не подумала, что вам нравятся толстушки, – раздался за спиной Дмитрия Николаевича насмешливый голос.

Руднев обернулся. Перед ним стояла Грачевская, вошедшая в зал абсолютно неслышно.

– Женская красота имеет множество воплощений, – счёл нужным заступиться за княгиню Дмитрий Николаевич. – В глазах художника всякая дама имеет свое особое очарование.

– А в глазах мужчины? – взгляд Владианы Степановны сделался хищным и вызывающим, она провела тонким холодным пальцем по подбородку Руднева. – Ай-ай-ай! Кто же посмел столь грубо обойтись с таким красивым лицом?

Дмитрий Николаевич перехватил изящную руку и отстранил.

– Вы надеетесь смутить меня или пытаетесь соблазнить? – спросил он.

Беззастенчивая прямота вопроса в замешательство Грачевскую не привела, а лишь только позабавила.

– Я ещё не решила, – со смехом ответила она, и на лице её промелькнуло неприятное распутное выражение. – А вас это беспокоит?

– Мне будет трудно устоять перед женщиной, из-за которой стрелялись светлейший князь и сербский террорист.

Догадка Дмитрия Николаевича, очевидно, попала в точку. Владиана Степановна на мгновенье замерла, губы её презрительно скривились.

– Да вы, оказывается, собиратель историй, Дмитрий Николаевич, – фыркнула она.

– Да, – признал Руднев. – Я любопытен.

Грачевская передёрнула плечами и, указав на портрет Голицыной, перевела разговор.

– И что любопытного вы увидели в этой парадной мазне?

– Меня заинтересовал веер. Очень изящная вещица! Не находите?

Владиана Степановна рассмеялась.

– Вы неподражаемы! Веер? Что ж, у вас хороший вкус на дамские штучки! Это уникальная вещица, таких было сделано всего три по заказу самого Александра I. Во время рождественского бала он вручил их самым благонравным дамам. Говорят, в последствии их многократно передаривали, но они всегда оставались исключительно в невинных руках.

– Значит, у вас такого нет? – спросил Руднев, глядя на Грачевскую в упор.

– Вы наглец, сударь! – прошипела Владиана Степановна.

– Вы сами задали тон нашей беседы, сударыня, – отозвался Дмитрий Николаевич.

За спиной Руднева раздал оборванный глухой стон и какой-то странный шаркающий звук. Дмитрий Николаевич обернулся. Опираясь о костыль и припадая на убогую ногу, по парадной зале ковылял учитель математики Сергей Григорьевич Аршинин. Лицо его, и без того обычно угрюмое и желчное, на этот раз было искажено такой злостью и таким страданием, что Дмитрий Николаевич содрогнулся.

– О! Сергей Григорьевич! – неожиданно приветливо воскликнула Грачевская, светлея лицом. – А я вас как раз искала! Хотела попросить вас отпустить нескольких девочек с вашего урока. Я планирую провести сегодня большую репетицию.

Аршинин слов Владианы Степановны не услышал. Его тяжёлый взгляд был прикован к Рудневу.

– Сергей Григорьевич, – Грачевская тронула подошедшего математика за руку. – Так как насчёт репетиции? Вы позволите забрать учениц?

– Что вы спросили? – очнулся Сергей Григорьевич. – Простите, я не расслышал…

Неприятно поражённый странной сценой, Руднев поспешил откланяться и удалиться.

Ответ на вопрос Белецкого стал ясен в кабинете Алексея Петровича, когда чиновник Особого отдела гневно высказался на предмет того, что уволит кое-кого к такой-то матери, коль вверенные ему люди работают столь паршиво, что даже гражданские умудряются их заприметить. Однако к обсуждению профессионализма агентов разговор перешёл не сразу.

Едва Руднев с Белецким вошли, Ярцев с изумлением спросил.

– Дмитрий Николаевич, что с вами случилось? Кто вас так отделал?

– Откровенно говоря, Алексей Петрович, я надеялся, что это вы мне расскажете, – ответил Руднев и поведал о событиях предыдущего дня.

– Я не отправлял вам вчера никакой записки, – сказал Ярцев, когда рассказ был окончен.

– Но почерк был точно ваш.

– Говорю же, я не писал вам вчера!

– В таком случае, Алексей Петрович, кто-то копирует ваш почерк с фантастической точностью.

– Откуда в вас такая уверенность, если вы видели мой почерк всего пару раз?!

– Мне и одного бы раза вполне хватило. Поверьте, я не ошибаюсь! У меня врожденный дар запоминать и различать лица и изображения, в том числе почерки.

– Вполне допускаю, но повторяю, вчера я вам не писал! Записка при вас?

– Нет, после того как я пришёл в себя, её при мне не оказалось.

– Жаль! Значит вам придётся довериться моему слову и признать, что и на старуху бывает проруха.

Выражение лица Дмитрия Николаевича красноречиво свидетельствовало о том, что, хоть насчёт старухи он и готов разделить точку зрения Ярцева, своей убежденности в отношении записки менять не собирается.

– Ладно, опустим это, – сказал он. – Кто, по-вашему, меня похитил? Сербы?

– Очевидно!

– А почему они меня отпустили?

Ярцев скептически поморщился.

– У этих борцов за лучшую долю сербского народа свои непостижимые представления о чести. Возможно, вы подкупили их своей смелостью или они решили, что вами движет благородная цель.

Скептицизма в лице Руднева добавилось.

– Это звучит нелепо, но предположим, что и тут вы правы. Однако вопрос о том, откуда они знают обо мне, остается открытым. Вы нашли источник утечки?

– Да, нашли. И уже перекрыли.

– Отрадно слышать! Кто же это был?

Лицо Ярцева стало жёстким.

– Это наше внутреннее дело, Дмитрий Николаевич, – сухо ответил он. – Для вас это значения не имеет.

Руднев промолчал, а после раздражённо спросил.

– Зачем мы вам сегодня понадобились, Алексей Петрович?

– Вот зачем, – Ярцев протянул Дмитрию Николаевичу лист дешёвой почтовой бумаги, криво исписанный убогим почерком. – Читайте!

С трудом продираясь сквозь безграмотную писанину, Руднев стал читать, а Ярцев тем временем пояснял.

– Это от одного из наших осведомителей. Он скупает краденные драгоценности, ну и проценты дает под залог. Сволочь редкая, но доносы пишет исправно, за что и терпим. Так вот, некое время назад – тут он, правда, в показаниях путается – к нему приходил человек, по описанию вылитый наш покойный учитель физики, и приносил для оценки брошь. Осведомитель эту брошку уже видел. Якобы ещё летом её ему приносили вместе с другими побрякушками какие-то тёмные личности. Вроде как не ворьё, а политические, да ещё и иностранцы. Он, говорит, что так их тогда перепугался, что и покупать ничего не стал ни у иностранцев, ни у Таранухи, и нам, каналья, не сообщил по малодушию. Вчера мы показали ему фотографию брошки из кармана убитой воспитательницы, и он подтвердил, что это именно она и есть. В общем, навскидку вырисовывается такая картинка: сербы заплатили Таранухе брошью за то, чтобы он помог им с похищением девочки. Абашева как-то об этом узнала, стала его шантажировать и Тарануха откупился этой самой брошью. Потом он то ли пожадничал, то ли струхнул и убил Абашеву, а брошь найти не смог. Об истории с шантажом узнали сербы, и, чтобы спрятать концы в воду, убили и Тарануху. Как вам такая версия?

Руднев отложил донос и взглянул на Ярцева тем своим взглядом, которым, казалось, умел заглядывать в самую душу.

– Интересно, Алексей Петрович. Очень интересно, – произнёс он с какой-то странной интонацией. – Это всё, что вы хотели нам рассказать?

Ярцев очевидно ожидал другого.

– А вам мало? – спросил он с нескрываемым раздражением.

– Нет, что вы! Вполне достаточно, – Руднев поднялся. – Спасибо за информацию! Было приятно с вами пообщаться!

С этими словами Дмитрий Николаевич покинул кабинет чиновника Особого отдела.

– Что произошло? – спросил последовавший за ним Белецкий. – Вы поняли, где искать девочку?

– Я понял, что всё это время нам морочат голову! – резко ответил Руднев, сбегая по мраморной лестнице.

– По-вашему, Алексей Петрович нам что-то не договаривает?

– Он нам врёт! – Дмитрий Николаевич сверкнул глазами на замешкавшегося швейцара. – Не знаю, зачем, и не знаю, почему! Ясно только, что он ведет какую-то свою игру, в которой мы с тобой за место болвана.

Руднев с Белецким вышли на улицу, и подчиняясь стремительности шага Дмитрия Николаевича, пошли вдоль канала.

– Дмитрий Николаевич, мне кажется, вы излишне горячитесь, – произнес Белецкий со своей извечной холодной рассудительностью. – Может, Ярцев и мутит воду, но кругом врать он не станет. Он сам вас вызвал. Для него найти девочку – вопрос со многими приоритетами, включая его профессиональное реноме. Думаю, он просто…

Белецкого перебил подбежавший к ним невзрачный серый человечек.

– Простите, сударь! – сказал он, обращаясь к Дмитрию Николаевичу. – Его превосходительство велел довезти вас до школы, чтобы не было какого инцидента.

– Передайте его превосходительству, – процедил Руднев сквозь зубы, – что в его опеке мы более не нуждаемся. И попросите снять эскорт, конспиративность которого столь комична, что даже уличные собаки смеются.

Серый человечек оторопел.

– Но, ваше благородие… У меня приказ..!

– Это ваша проблема! – сердито бросил Руднев, и они с Белецким снова зашагали в сторону Вознесенского проспекта.

Не успели они сделать и десятка шагов, как из-за угла Мариинского переулка появился молодой человек в ободранной студенческой шинели и пошёл им навстречу. Когда между ними оставалось не более пяти саженей, молодой человек вынул из-за пазухи револьвер.

Всё дальнейшее произошло очень быстро, но в памяти Дмитрия Николаевича эти события растянулись так, будто время замедлило свой ход в несколько раз.

За спиной Руднева раздался крик и топот бегущих ног. Стремительным и сильным движением Белецкий толкнул Дмитрия Николаевича назад, а сам сделал шаг вперёд. Раздался выстрел. За ним сразу второй и третий, а после выстрелы загремели с такой частотой, что от них заложило уши. Белецкого швырнуло на Дмитрия Николаевича и тот, подхватив его, просел под внезапной тяжестью обмякшего тела.

– Белецкий! – хрипло выкрикнул Руднев, успев уже понять головой, что произошло, но не в силах пока принять случившегося.

Белецкий замертво лежал на его руках, а на груди у него расплывались два кровавых пятна, стремительно увеличивающиеся в размерах. Лицо Белецкого заливала мертвенная бледность.

Тут к ним подбежал давешний серый человечек, а с ним ещё один и тут же рядом оказался экипаж.

– Здесь Обуховская12… На Фонтанке… За десять минут домчим… – задыхаясь от бега, сбивчиво проговорил серый человечек, и они втроем подняли Белецкого и занесли в коляску.

Руднев заскочил следом. Серый человечек впрыгнул на облучок рядом с кучером.

– Гони! – заорал Дмитрий Николаевич, зажимая рукой рану Белецкого, казавшуюся бо́льшей. – Гони!

Коляска рванула с места, кучер и серый человечек свирепо материли зевак.

– Белецкий, не смей умирать! Не смей, слышишь! – иступлено прошептал Руднев, а после начал молиться. – Отче наш, Иже еси на небесех..!

Ночь Руднев провёл в гостинице, во-первых, это было ближе к больнице, во-вторых, он не имел сейчас в себе сил придумывать историю для объяснения несчастья с Белецким и терпеть потом вопросы и сочувствие от обитателей Аничкиной иколе. Главная же причина того, что он остался ночевать в «Европе», заключалась в том, что Дмитрий Николаевич опасался привести в пансион охотившихся на него таинственных врагов, которые ночью могли оказаться куда опаснее, чем средь белого дня.

Отправив телеграмму, Руднев вернулся в номер, по своему обыкновению нарисовал портреты участников событий и принялся тасовать их, стараясь увидеть преступление под новым углом. Дмитрия Николаевича и до этого беспокоила мысль, что его взгляд на дело замылен, и что он упускает что-то ключевое, что, перечеркнув все его прежние гипотезы, одним махом бы объяснило цепь трагических событий и помогло найти девочку. И если раньше сомнения его были лишь на грани ощущений, то теперь переросли в твердую уверенность, заставлявшую его методично и въедливо пересматривать все известные ему факты этой истории, даже самые мелкие и незначительные.

Лишь под самое утро Руднева свалила неодолимая усталость, и он крепко уснул, благодарения Богу, без сновидений. Проспал он, однако, не более пары часов и проснулся с зыбкой пока гипотезой о страшном преступлении, сокрытом в стенах благородного пансиона.

Первым делом Дмитрий Николаевич отправился в больницу справиться о Белецком. Ничего нового и особо обнадёживающего врач ему не сказал и повидать друга не позволил. Так что Рудневу по-прежнему оставалось лишь надеяться и уповать на то, что, раз Белецкий до сих пор жив, несмотря на тяжесть ранения, шанс выкарабкаться у него всё же есть.

Прямо из больницы он вернулся в пансион Святой Анны, где про Белецкого уже знали, хоть и без подробностей, и где был он встречен тревожными взглядами и перешёптываниями учителей и воспитателей. Теперь уж и те, кому раньше не хватало проницательности заподозрить странное в двух внезапно появившихся в школе преподавателях, не сомневались, что привело их сюда какое-то особое и секретное дело. Но задавать вопросов Рудневу никто не решался.

Дмитрий Николаевич сразу же отправился к Опросиной и рассказал ей о событиях предыдущего дня, опустив, впрочем, подробности своего разлада с Ярцевым. После этого Руднев без обиняков высказал твердую уверенность в том, что в школе происходят события преступного характера, и что именно их сокрытие стало причиной произошедших убийств и похищения.

– О каком преступлении вы говорите, Дмитрий Николаевич? – спросила потрясенная его рассказом Юлия Павловна.

– Я пока не знаю наверняка, что это, – ответил Руднев. – Но это что-то столь тяжкое, что из-за этого совершены как минимум два убийства и одно покушение.

– Как я могу помочь вам остановить этот кошмар?

– Я снова прошу у вас дозволения переговорить с девочками. На этот раз мне нужны младшая Оболенская и Апания.

– Почему именно они?

– Они подруги Стефки. Они что-то скрывают. Именно их наказала Абашева, и их же обвинил Тарануха. Думаю, и в историю с шантажом все трое были посвящены. Мне нужно задать им вопросы, и я буду благодарен вам, Юлия Павловна, если вы поприсутствуете при этом и поможете мне добиться от девочек правды.

Опросина позвонила и приказала дежурной воспитательнице привести учениц. Через несколько минут напуганные девочки, понурив головы, стояли пред грозной директрисой и исподтишка бросали любопытные взгляды на учителя изобразительных искусств, чей внешний вид сейчас был совсем не живописен.

Начальница велела воспитанницам сесть и заговорила с ними мягко, но крайне настойчиво.

– Девочки, сейчас Дмитрий Николаевич задаст вам вопросы, и вам следует ответить на них так же честно, как если бы вы пришли на исповедь к отцу Никодиму. Что бы вы здесь сейчас ни рассказали, вас не накажут. Если для вас станет затруднительно отвечать Дмитрию Николаевичу, я готова выслушать вас наедине. Так или иначе, вы должны сказать всю правду. От этого зависит человеческая жизнь, которую вы можете помочь спасти.

Девочки совсем притихли и, стараясь сделать это незаметно от взрослых, взялись за руки. Дмитрий Николаевич выдвинул стул и сел напротив них.

– Барышни, – сказал он, переводя взгляд с одного детского лица на другое. – Вы и ваша подруга Стефка Ненадович некоторое время назад подверглись жестокому унизительному наказанию. Ваша бывшая воспитательница Раиса Тимуровна выставила на показ… – Руднев запнулся, подбирая слова, которые бы смутили девочек менее других, – выставила на показ ваши совсем сокровенные вещи. – Олька и Тамара вспыхнули до корней волос, но Дмитрий Николаевич продолжал. – Я знаю, что вам мучительно вспоминать этот позор, но нам с Юлией Павловной необходимо знать, из-за чего вы были так ужасно наказаны.

Девочки молчали.

– Олечка! Томочка! Девочки мои! – Юлия Павловна подошла к воспитанницам и обняла обеих сразу, уткнув лицами в пышный чёрный атлас. – Не бойтесь ничего! Я не дам вас в обиду, голубушки! Ответьте, что тогда произошло.

Плечи девочек задрожали и послышались всхлипывания.

– Ну-ну! – с мягкой укоризной произнесла директриса. – Вы благородные барышни! Вы должны держать себя в руках и быть сильными и честными. Соберитесь и расскажите нам всю правду.

– Я могу выйти, и вы расскажете всё Юлии Павловне, если так вам будет легче, – предложил Руднев.

Девочки переглянулись.

– Нет, Дмитрий Николаевич, останьтесь, – едва слышно попросила Олька. – Мы всё расскажем, но вы ведь не станете из-за нас никого наказывать?

– Вы о сестре говорите, Ольга Станиславовна? – догадался Руднев. – Не беспокойтесь, ни о каком наказании и речи быть не может.

Оболенская кивнула и сбивчиво начала.

– Мы ничего такого не хотели… Просто посмотреть, как это будет…

– Ольга Станиславовна, начните с самого начала. И не волнуйтесь так!

Ровный и ласковый голос учителя подействовал на Оболенскую благотворно. Она немного успокоилась и заговорила уже более размерено и связно.

– Мы… почти все девочки… ходим на чердак и прячем там… всякое. Особенно старшие. Варя с подругами тоже там прячет… Только мне не говорит, а мне интересно, что… И я… Мы с Томой и Стефкой проследили за ними… Знаете, что они, оказывается, там нашли?! – Руднев догадывался, но не перебивал. – Там была коробка с настоящими сокровищами..! И там… – лицо Ольки сделалось пунцовым, она умоляюще взглянула на подругу и та, собравшись с мужеством, продолжила.

– Там были украшения и духи, и всякое такое… Очень красивое..! А ещё… Там… Там…

– Там были некоторые детали женского туалета, – пришёл на помощь рассказчице учитель, понимая, что девочки так и не решатся назвать свою находку.

Сгорая от стыда, Тамара закрыла лицо руками.

– Это так, милые? – вкрадчиво спросила Опросина.

Подружки закивали, а Дмитрий Николаевич продолжил рассказ за них, избавляя от необходимости самим признаваться в поступке, абсолютно для них недопустимом.

– Вы, барышни, взяли эти вещи на время и решили примерить, а Раиса Тимуровна вас за этим застала. Так?

Тут уж девочки заревели в голос. Дождавшись, пока они успокоятся, Дмитрий Николаевич задал следующий вопрос.

– Спустя несколько дней после этой истории с вами произошёл ещё один неприятный случай, только теперь уже с Алексеем Алексеевичем. Не так ли? – Олька и Тамара опять робко кивнули. – Что произошло тогда?

Девочки переглянулись и наперебой затараторили.

– Мы ничего не делали! Правда! Алексей Алексеевич кричал на нас, что мы что-то у него взяли, но мы ничего не брали! Ничего!

Отметали свою вину они с таким пылом, что Дмитрий Николаевич заподозрил неладное. Он вспомнил, как Апания скрестила пальцы, когда на первом уроке он спросил их про отсутствие Стефки. Одновременно с этим воспоминанием его больно кольнуло другое – о том, как Белецкий потешался над его незнанием смысла этого знака. Усилием воли Дмитрий Николаевич отогнал неуместные сейчас мысли о раненом друге.

– Вы вдвоём не делали ничего, а что Стефка? – спросил он, перебивая поток оправданий.

Догадка его оказалась верной. Девочки враз замолчали и потупились.

– Барышни, вы уже проявили невероятное мужество, рассказав тяжёлую для вас правду о находке на чердаке, теперь вам и вовсе не пристало отступаться, – подбодрил он воспитанниц. – Что взяла Стефка у Алексея Алексеевича?

– Мы не знаем! – воскликнула Олька, и Тамара её поддержала. – Правда не знаем, Дмитрий Николаевич! Когда я рассказала Томе и Стефке…

Оболенская побледнела и зажала рот руками. Глаза её расширились от ужаса. Но чудесный учитель рисования и тут неожиданно пришёл ей на помощь.

– Вы рассказали своим подругам секрет, который у вас с сестрой был, и который вы поклялись хранить, и даже чай с пеплом выпили. Секрет про записки шантажиста. Я прав?

– Да… – совершенно растеряно подтвердила Олька.

– Так что произошло, когда вы, Ольга Станиславовна, всё рассказали госпоже Апании и госпоже Ненадович?

Всё ещё потрясённая осведомлённостью Дмитрия Николаевича, Оболенская ответила:

– Стефка сказала, что это наверняка Архимед… Ой!… Простите..! Алексей Алексеевич кого-то шантажирует, и что это преступление, и его нужно сдать в полицию, и тогда у нас появится другой учитель физики… Не такой… Лучше… Не страшный…

Олька совершенно смутилась, сбилась и замолчала.

– И? – на этот раз Дмитрий Николаевич не собирался проявлять необъяснимого всезнания.

– И она сказала, что раз он шантажист, то у него в комнате должны быть ценности, которыми с ним расплачивалась жертва, и которые его изобличат. Стефка про преступления всё знала, она в книжках про такое читала, которые ей брат давал… Такие… Про сыщиков, на английском…

– Мадмуазель, вернёмся к истории со Стефкой и Алексеем Алексеевичем, – Дмитрий Николаевич прервал поток излишних подробностей. – Госпожа Ненадович отправилась искать изобличительные ценности. И что же она нашла?

– Не знаю, – вздохнула Оболенская. – Стефка не успела нам рассказать. Алексей Алексеевич нас заметил.

– Она, может, и вовсе ничего не нашла, – поддержала Апания. – Когда Алексей Алексеевич кричать начал, а потом Раиса Тимуровна пришла, Стефка очень испугалась, упала на лестнице, и её сразу забрали в лазарет. Нас к ней не пустили, а на следующей день её уже к родственникам увезли.

Дмитрий Николаевич подал директрисе знак, что девочки могут быть свободны.

– Господи, Дмитрий Николаевич! – воскликнула Опросина, когда дежурная воспитательница увела Ольку и Тамару. – Неужели весь этот ужас из-за каких-то побрякушек?!

Руднев напряжённо думал.

– Не думаю, что именно так, – ответил он наконец. – Но драгоценности с чердака определенно играют в этой истории значительную роль. Думаю, вам стоит на них взглянуть, Юлия Павловна.

Дмитрий Николаевич покинул кабинет директрисы и направился к чёрной лестнице, чтобы подняться на чердак.

Проходя через пустующую рекреацию, он услышал за спиной лёгкие торопливые шаги.

– Дмитрий Николаевич! – окликнул Руднева мелодичный, милый его сердцу голос.

Дмитрий Николаевич обернулся, перед ним была Волжина.

– Анастасия Аркадьевна, я так рад вас видеть! – сказал он искренне, и впрямь почувствовав, что сквозь марево тревоги и боли в душе его промелькнул светлый лучик.

Женщина смотрела на него своими чарующими голубыми глазами, а в лице её читались нежность и переживание, предметом которых, очевидно, был он.

– Боже мой, Дмитрий Николаевич! – взволнованно прошептала Анастасия Аркадьевна. – С вами что-то страшное произошло? Да? Я же вижу!

Рудневу отчаянно хотелось рассказать ей, чтобы она ему посочувствовала, чтобы в её заботливом взгляде он нашёл для себя хоть малую толику утешения.

– Не беспокойтесь, Анастасия Аркадьевна, – слова его прозвучали тускло и фальшиво. – Со мной всё в порядке…

Она подошла к нему вплотную, так, что он почувствовал её дыхание, и коснулась ладонью его щеки.

– Зачем вы обманываете меня? – прошептала она. – Вы совсем не умеете врать.

Дмитрий Николаевич тонул и растворялся в небесной голубизне её бездонных глаз. Он привлёк Анастасию Аркадьевну к себе и пылко обнял.

– Не умею, – признал он, ловя губами её губы, и, поймав, припал к ним в долгом и нежном поцелуе.

Руки Волжиной скользнули по его спине и плечам. Она обнимала его одновременно и страстно, и трепетно.

Когда они наконец отстранились друг от друга, Волжина не смела поднять на Руднева глаза, а он, не отрывая от неё восхищенного взгляда, держал её руки в своих.

– Мне нужно идти, – едва слышно проговорила она.

– Да, конечно, – ответил он немного поспешно. – Конечно… Но мы же сможем увидеться позже?

Она наконец осмелилась взглянуть на него и, встретившись с ним глазами, совсем смешалась.

– Наверное, – пробормотала она, отняла руки и едва ли не бегом бросилась прочь.

Опьяненный восторгом, который вызывала в нём эта женщина, Дмитрий Николаевич, позабыв обо всём, смотрел ей вслед.

Из светлой задумчивости его вывел язвительный смех.

– У вас всё-таки отвратительный вкус на женщин, Дмитрий Николаевич! То толстушки, то простушки!

Руднев вздрогнул так, словно нечаянно коснулся рукой змеи.

– Подсматривать низко, Владиана Степановна, – резко произнёс он. – Вы этого не знали?

В этот момент бывшая звезда Маринки была ему буквально ненавистна своим неуместным вмешательством, которое развеяло в прах его минутное счастье и вернуло на грешную землю, в мир человеческой злобы и страданий.

Но Грачевская замечать произведённого эффекта была не намерена.

– О вас тут с самого утра невесть что болтают, Дмитрий Николаевич, – заявила она.

– О вас болтают гораздо дольше, – парировал Руднев. – Например, что у вас есть тайный поклонник из высших сфер, который приезжает за вами то в шикарной карете, то на автомобиле.

– Хотите с ним посоперничать?

– Нет. Хочу спросит, знает ли госпожа Опросина, что вы встречаетесь с ним не только вне школьных стен?

Теперь вздрогнула Грачевская. Взгляд её сделался злым.

– С чего вы взяли, что я позволяю себе подобное? – прошипела она.

– Я видел следы его башмаков в зимнем саду. У вас свидания в актовом зале? Или вас, как бывшую балерину, возбуждает атмосфера костюмерной, куда ведет тайный ход?

Владиана Степановна побелела.

– Вы опасный сумасшедший, Дмитрий Николаевич! – процедила она. – Опасный в первую очередь для себя самого!

С этими словами она стремительно удалилась.

Под впечатлением от общения с двумя столь разными для него женщинами Руднев забыл, куда шёл. И раньше, чем он успел вспомнить, его окликнула питавшая к Дмитрию Николаевичу пылкую страсть горничная.

– Барин, вас там у ворот спрашивают, – проворковала девка, кокетливо приосанившись.

Дмитрию Николаевичу припомнилось извечное ворчание Белецкого на счёт его легкомысленной и губительной способности возбуждать в женщинах сильные чувства. Сейчас он и сам был не рад этому своему таланту, а мысль о друге снова остро резанула ему сердце.

Скупо кивнув влюблённой горничной, он поспешил поскорее уйти.

У ворот Аничкиной иколе под прицелом сурового взгляда сторожа мерно расхаживал плотный приземистый человек, которого Дмитрий Николаевич узнал издалека.

– Анатолий Витальевич! Каким образом вы оказались здесь так скоро? – спросил Руднев, выходя за ворота, а пред тем сурово цыкнув на любопытного сторожа.

– Успел на курьерский, – ответил Терентьев и озабочено нахмурился. – Что стряслось?

Сыщика встревожило в Рудневе не столько разбитое лицо, сколько его застылое выражение и мутный, как от боли, взгляд.

– Белецкий ранен, – глухо ответил Руднев. – Он закрыл меня от пуль. И с ним всё очень скверно.

Анатолий Витальевич стиснул плечо Дмитрия Николаевича, немного помолчал, а потом спросил ровным бесстрастным тоном.

– Чем я могу быть вам полезен?

От этого простого вопроса, а пуще от привычно сдержанной деловой интонации надворного советника, Рудневу полегчало.

– Вы извозчика отпустили? – спросил он Терентьева.

– Нет. Вон он, бездельник, прохлаждается.

– Подгоните его к воротам.

Дмитрий Николаевич предупредил Опросину, что осмотр таинственных драгоценностей откладывается, с помощью двух слуг перетащил в экипаж коробки с сербским досье из комнаты Белецкого и вместе с Терентьевым отправился обратно в «Европу».

По дороге до гостиницы он рассказал московскому сыщику все подробности дела.

– Паршивая история, – резюмировал тот. – А Ярцев ваш – шкурник и форменная сволочь..! Так для чего вы меня вызвали?

– Скольким временем вы располагаете? – уточнил Дмитрий Николаевич. – Когда вам обратно в Москве нужно быть?

– Серьезных дел у меня сейчас нет. Так, шелупонь всякая, без меня разберутся.

– А Мойсеенко? Неужто он вам отпуск дал?

Анатолий Витальевич усмехнулся.

С начальником московской сыскной полиции Дмитрием Петровичем Мойсеенко у надворного советника отношения были сложные. Терентьев и Мойсеенко не выносили друг друга на дух, но были вынуждены терпеть в силу служебной необходимости.

– Отпуска я не просил. Дмитрия Петровича перекосило бы, случись ему оказать мне любезность. Так что я сказался больным, а он великодушно заявил, что по такому случаю будет счастлив отдохнуть от меня несколько дней. В общем, дня три у меня есть.

– Хорошо. Тогда мне нужно от вас следующее, – Руднев отдал Терентьеву блокнот Белецкого, записи в котором были сделаны исключительно каллиграфическим почерком без единой помарки или ошибки. – Здесь известные Особому отделу адреса в Петербурге, где собирались или скрывались сербские радикалы. Белецкий предположил, и я с ним согласен, что эти адреса должны быть чем-то связаны. Есть какая-то причина тому, что именно их террористы для своих явок выбирали. Поймём эту причину, сможем вычислить, где они могут прятать девочку.

– Вы всё-таки думаете, что ребёнок у карбонариев этих?

– Да, иначе бы Стефку уже нашли мёртвой. Живой она только сербским заговорщикам нужна.

– Понятно. И вы хотите, чтобы я вычислил их гайнище?

– Да, Анатолий Витальевич, – Руднев указал на коробки. – Тут досье, откуда Белецкий выписал адреса. Может, тоже помогут.

– Досье, это, конечно, хорошо, – Терентьев потёр подбородок. – Только то плохо, что всё это в Санкт-Петербурге. Кабы была наша первопрестольная, я бы вам враз этих революционеров вычислил, а столицы я так не знаю, да и информаторами здесь не располагаю.

– Анатолий Витальевич, всё понимаю, но иного варианта не вижу! Постарайтесь! Ярцеву я довериться не могу!

Терентьев проворчал что-то себе под нос, перелистывая блокнот.

– Само собой, постараюсь, – ответил он. – Что ещё?

Руднев забрал блокнот, достал карандаш и принялся рисовать.

– А ещё вам будет нужно узнать всё, что сможете, вот про этих людей.

На первом листе Дмитрий Николаевич нарисовал неявный образ мужского лица с испанской бородкой и в круглых тёмных очках. Наблюдавший за Рудневым Анатолий Витальевич разочаровано хмыкнул.

– Что-то невнятный у вас, Дмитрий Николаевич, портрет вышел, – сказал он. – Любой особе мужеского пола – хоть мне, хоть вам – нацепи очки и приклей бороду, такая же парсуна будет.

– Такая же не будет, – возразил Руднев. – Этот тип альбинос. Скорее всего, он состоит на службе при каком-то очень высокопоставленном муже, питающем страсть к бывшей примадонне Мариинского театра Владиане Степановне Грачевской. Узнайте, кто он, и кто его господин.

– Ну, задачка найти альбиноса из свиты высших сфер видится мне менее сложной, чем с адресами, – заметил Терентьев.

Руднев тем временем перевернул лист и начал рисовать ещё один портрет. По тому остервенению, с которым Дмитрий Николаевич клал штрихи, проминая грифелем бумагу и едва не прорывая её, Терентьев догадался, кого тот рисует.

– Это вчерашний стрелок? – спросил старший сыщик.

– Да, – скупо ответил Руднев. – Я хочу знать, кто он. Возможно, на преступников удастся выйти скорее через его личность.

– Послушайте-ка, Дмитрий Николаевич, – с расстановкой произнёс Терентьев, сурово глядя другу прямо в лицо. – Я вижу и понимаю, что вы чувствуете, поэтому хочу предостеречь. Вздумаете устроить вендетту, только всё дело загубите. Вам сейчас как никогда нужно иметь холодную голову! Понимаете вы меня?

Руднев прерывисто вздохнул и ответил.

– Всё я понимаю, Анатолий Витальевич. Не беспокойтесь.

Лицо Терентьев смягчилось.

– Перестаньте казниться, Руднев, – сказал он сочувственно. – Как бы вас ни грызло, в случившемся с Белецким нет вашей вины. Бог милостив! Будем уповать на него.

Дмитрий Николаевич кивнул, и они оставили болезненную тему.

– Что вы сами собираетесь делать, Дмитрий Николаевич? – спросил Терентьев.

– Вернусь в школу и продолжу расследование там. Я практически уверен, что вся эта история оттуда пошла.

Анатолий Витальевич задумался.

– Я бы на вашем месте, Дмитрий Николаевич, в первую очередь присмотрелся к убийству учителя физики, – посоветовал он. – Похищение ребёнка, по какой бы причине его ни совершили – преступление расчётливое. Тот, кто его совершил, хладнокровен и осторожен, и вычислить его сложно. А убийство, да ещё так обставленное, в сердцах сделано. Я уверен! Преступник на такой струне не может себя не выдать. Чем-то, но проявит своё волнение или свой мотив. Да и подозреваемых у вас круг ограниченный. Вряд ли средь бела дня по благородному пансиону террористы разгуливают! Есть у вас, друг мой, мысли на этот счёт?

– Есть, – ответил Руднев, в голове которого внезапно сложился кусок мозаики.

Дмитрий Николаевич отвёз Терентьева в «Европу» и оставил в номере, числившемся за Белецким, а сам поспешил вернуться в Аничкину иколе.

По дороге Руднев снова заехал в Обуховскую больницу, где Белецкий по-прежнему балансировал между жизнью и смертью. В больнице Дмитрий Николаевич насчитал с полдюжины агентов, и со злостью подумал, что теперь-то вот господин действительный статский советник Особого отдела Департамента полиции отрабатывает свои грехи со всей тщательностью. Впрочем, признал Руднев, без участия Ярцева обеспечить Белецкому надёжную охрану у него бы не было никакой возможности. И где-то совсем в глубине души Дмитрий Николаевич был благодарен Алексею Петровичу за это участие.

Вернулся в школу Руднев уже ближе к вечеру.

Первым делом Дмитрий Николаевич решил проверить свою догадку на счёт убийства физика.

Никем не замеченный, он прошёл через парк к той стороне Голицынского дворца, куда выходили окна учительской. В этой части парк был диким и заросшим, но средь уже расписанных северной осенью в пеструю акварель зарослей кое-где виднелись едва приметные тропинки.

Ориентируясь на окно учительской, Руднев побродил немного по золотому лабиринту и вышел к мощённой гранитными плитами площадке, в центре которой на расколотом мраморном постаменте высились старинные солнечные часы с позеленевшим бронзовым циферблатом и затейливым резным гномоном. Это было любимое место встреч грешной красавицы Грачевской и её хмурого убого друга Аршинина. Прямо над площадкой сквозь порванную сентябрём крону вековой липы виднелось окно учительской.

Предположение Руднева нашло ещё одно косвенное подтверждение, но отчего-то это его не порадовало. Укрепившееся в душе Дмитрия Николаевича подозрение о личности убийцы и о причинах совершенного зверства мешалось с жалостью к преступнику, и он решил отложить объяснение с ним. Тем более, что Руднев спешил прояснить для себя ещё один вопрос.

Дмитрий Николаевич прошёл в здание школы и поднялся по чёрной лестнице на чердак.

С одного взгляда Руднев понял, что совершил непростительную ошибку. За то время, пока он отсутствовал в Аничкиной иколе, на чердаке кто-то успел побывать. Этот некто очевидно что-то искал – Руднев догадывался, что именно, – и перевернул хранилище девчачьих секретов вверх дном.

Дмитрий Николаевич кинулся перебирать размётанные по чердаку ящики и коробки. Таинственной «сокровищницы» нигде не было. Сатанея от осознания собственной недальновидности, Руднев замер посреди чердака. Вокруг него валялись французские романы о неземной любви, куклы в кружевных оборках, шёлковые ленты, пёстрые обёртки от леденцов и прочее, прочее, прочее. И тут среди всего этого хаоса, а может, и в пику ему, в голове Дмитрия Николаевича выстроилась, наконец, упорядоченная и стройная картина мерзостного преступления, столь низкого и отвратительного, что Рудневу ком подкатил к горлу.

– Боже! Неужели?! – простонал он, потрясенный своим прозрением. – Да как же такое возможно?!

В это самое время он услышал на чёрной лестнице шаги и шелест платья. Дмитрий Николаевич беззвучно шагнул к чердачной двери, намереваясь укрыться за ней, и вдруг уловил краем глаз какое-то движение. Он заметил неуклюжую тень, возникшую из-за угла фанерной перегородки, и почувствовал резкое движение воздуха. Отточенный уроками Белецкого инстинкт заставил Руднева отскочить в сторону и пригнуться, но на какую-то долю секунды он всё же опоздал. Скользящий удар невероятной силы пришёлся ему на затылок. Из последних сил цепляясь за помутившееся сознание, Руднев рванул к лестнице, навалясь на перила, преодолел несколько ступеней, споткнулся на неверных ногах и уже в беспамятстве скатился по лестничному пролёту.

Он пришёл в себя не враз. Сквозь путанное сознание Дмитрий Николаевич слышал голоса и видел чьи-то лица, он даже и сам что-то говорил, но всё это было будто в тяжёлом муторном сне, в котором невозможно ничего понять, и который то и дело мешается и рассыпается калейдоскопом бессмысленных образов.

Когда же Руднев окончательно очнулся, то обнаружил себя лежащим в постели в своей учительской келье. Было совсем светло. За окном виднелся кусочек сентябрьского неба, радующий глаз осенней питерской лазурью. На потолке маячил весёлый солнечный зайчик, отражавшийся от висящего на стене маленького зеркала.

– Дмитрий Николаевич, вы меня слышите? – спросил глубокий мелодичный голос, и Руднев увидел склонённое над собой озабоченное лицо Анастасии Аркадьевны. – Как вы?

Прислушавшись к своим ощущениям, Дмитрий Николаевич понял, что чувствует себя вполне сносно, но вот, что с ним произошло, помнит смутно.

– Да, нормально… – ответил он, садясь и потирая виски. – А что со мной приключилось?

– Вы не помните? Вы упали на чердачной лестнице. Слава Богу, шею себе не сломали, только ушиблись! Ложитесь! Доктор не велел вам вставать.

Память Руднева понемногу прояснилась. Пощупав себе затылок, Дмитрий Николаевич обнаружил болезненную шишку, полученную им, очевидно, ещё до падения.

– А как я у себя в комнате оказался? И почему вы здесь? – спросил он, чувствуя неловкость от того, что Волжина видела его раздетым и беспомощным.

– Вас Юлия Павловна обнаружила. Собственно, вы к её ногам и скатились. Она позвала на помощь и за доктором послала. Вас сюда перенесли. Вы будто в бреду были. Доктор сказал, что это у вас последствия сотрясения. Он дал вам успокоительное, и вы уснули. А я, – Анастасия Аркадьевна слегка покраснела, – вызвалась присмотреть за вами. Я же говорила, что была сестрой милосердия. Во время войны с японцами в госпитале работала.

– Долго я спал? – заволновался Дмитрий Николаевич. – Сколько сейчас времени?

Анастасия Аркадьевна взглянула на дорожные часы Руднева, стоящие на прикроватной тумбочке.

– Сейчас полдень, стало быть, вы без малого двадцать часов проспали.

Руднев ужаснулся.

– О, чёрт..! Простите..! Анастасия Аркадьевна, выйдите, пожалуйста, я должен одеться.

– Дмитрий Николаевич, но доктор… – попыталась воспротивиться Волжина, но Руднев её перебил.

– Бог с ним, с доктором..! Прошу вас! Позвольте мне собраться!

Анастасия Аркадьевна неуверенно поднялась и направилась к двери, где столкнулась с вошедшей без стука директрисой.

– Вы проснулись, Дмитрий Николаевич? Выглядите неплохо, – деловито проговорила она, садясь на место Волжиной. – Вы меня ужасно напугали вчера. Да, собственно, всех нас. Мы очень за вас волновались. Как же вы так неосторожно?

– Я был куда более неосторожен, чем вы предполагаете, – ответил Руднев, красноречиво глядя Опросиной в глаза.

Та его поняла и обратилась к Волжиной.

– Анастасия Аркадьевна, голубушка, пойдите, отдохните. У вас усталый вид.

Волжина присела в лёгком поклоне и, бросив на Дмитрия Николаевича заботливо-тёплый взгляд, ушла.

– Что вы пытались мне сказать, говоря о своей неосторожности? – спросила Опросина, когда дверь за Анастасией Аркадьевной закрылась.

– Во-первых, я упустил коробку с драгоценностями, – покаялся Руднев. – А во-вторых, прохлопал прячущегося на чердаке убийцу. В результате он на меня напал и едва не проломил мне голову. Не окажись вас на лестнице, он бы завершил начатое. Кстати, а вы что там делали?

– Хотела, не дожидаясь вас, посмотреть, что за сокровища нашли девочки, – ответила Опросина, и, подумав, добавила. – Получается, если бы вы не пришли на чердак раньше, он бы напал на меня… А почему вы называете его убийцей, если он вас только ударил?

– Потому, что он убил Тарануху.

– Вы знаете, кто убил Алексея Алексеевича?! – от волнения Юлия Павловна аж задохнулась. – Господи! Кто же это был?

Руднев не ответил, а в свою очередь спросил:

– Юлия Павловна, когда я с лестницы сверзился, и вы тревогу забили, думаю, сбежались все… Все, кроме одного человека. Так?

Директриса нахмурилась, вспоминая.

– Вы ошибаетесь, Дмитрий Николаевич, – возразила она. – Вовсе и не все прибежали… Впрочем… Постепенно-то, действительно, все подтянулись… Да… Я всех видела! – она вдруг запнулась и побледнела. – Не может быть! – прошептала Опросина. – Этого не может быть!

– Кто?.. Кто отсутствовал?

– Сергей Григорьевич, – упавшим голосом ответила директриса. – Но это невозможно! Он мрачный, но абсолютно безобидный человек! Калека! Вы ошибаетесь в отношении него! Зачем бы ему было убивать Алексея Алексеевича?! Да ещё так ужасно! И на вас зачем ему нападать?!

– В его причине напасть на меня я до конца не уверен, возможно несколько вариантов. А вот в отношении Таранухи всё просто. Аршинин, на свою беду, безумно влюблён в Грачевскую. Он слышал тот самый разговор, про который вы мне рассказали. Помните, вы вроде как заметили кого-то под окном. Это был Аршинин, у него там любимое место для прогулок. Услышав, как Алексей Алексеевич оскорбил Владиану Степановну, Сергей Григорьевич решил, что обидчик обожествляемой им возлюбленной заслуживает самой суровой кары и расправился с ним. Из-за того, что он калека, да ещё и горбун, он был вынужден сперва оглушить свою жертву и ударил Тарануху своим костылём, как и меня вчера. А язык он Алексею Алексеевичу приколол в наказание за грязные слова. Могу добавить в оправдание Аршинина, что, возможно, на убийство он решился не совсем сам, его подначивали.

– Это слишком ужасно! – воскликнула Опросина. – Я не желаю в это верить! У вас есть доказательства?! Нельзя же бросаться подобными обвинениями просто от того, что вам пришла в голову безумная идея!

– У меня нет доказательств, – признался Руднев. – Но уверен, скоро они у меня будут. Вернее, у меня будет признание Аршинина.

– Откуда в вас такая уверенность?!

Руднев помрачнел.

– Я, кажется, разгадал, что произошло в вашей школе, Юлия Павловна. И если я прав, у меня найдутся аргументы, которые заставят Сергея Григорьевича покаяться. Пока же прошу вас держать всё в тайне. Цена вашего молчания – жизнь Стефки.

Склады купцов Захаровых на набережной Фонтанки напротив Галерного острова представляли собой скучное длинное здание в два этажа c аркой посередине и забранными глухими ставнями узкими окнами. Своим потемневшим серым фасадом склады смотрели на реку, одним торцом выходили на Либавский переулок, а вторым – смыкались с богадельней, организованной для убогих си́ротов непримиримым врагом Захаровых – купцом Оттом.

Набережная здесь была немощёной и вся разбитая колёсами возов и копытами крепких лошадёнок. Вдоль самой воды шли выложенные досками мостки для погрузки и разгрузки барж и лодок. Вдоль фасадов зданий от Старо-Петергофского проспекта до оканчивающейся тупиком набережной также шёл дощатый тротуар, местами уж подгнивший и проломленный.

Освещение подле складов было скудным. Один фонарь ютился на углу Либавского, второй – в тупике, да ещё два жалких фонарика время от времени зажигались напротив богадельни, однако происходило такое нечасто, поскольку попечительский совет сиротского дома отличался изрядной рачительностью и считал разорительным тратить пожертвования благотворителей на подсветку улицы, по которой никто из си́ротов по ночам шастать не должен.

Выше по Фонтанке за Старо-Петергофским проспектом располагались корпуса детской Елизаветинской больницы, и у их ограды раскинулись охотничьи угодья тех самых си́ротов, облагодетельствованных купцом Оттом.

Мальчишки-оборванцы, полупрозрачные на скудных приютских харчах, юркие и приметливые, со злыми лицами и вороватыми взглядами, промышляли здесь подаянием. Нацепив на себя самые отвратительные лохмотья, непотребно грязные и зловонные, они выставляли на всеобщий показ свои уродства и немощи, где настоящие, а где и притворные. Сироты причитали писклявыми голосами и слезливо блажили жалостливые молитвы о сострадании к убогим и вспоможении оным во имя Христа. Рассевшись вдоль ограды – лучшие места тут считались ближе к больничным воротам – они, словно стервятники, выжидали посетителей больницы, пуще всего удрученных и растерянных родителей маленьких пациентов, и кидались к их ногам, хватая грязными ручонками полы женских юбок и господские башмаки. Самые отчаянные бросались едва ли не под колёса экипажей и, получив извозчичьим кнутом поперёк костлявой спины, начинали голосить на всю улицу, вышибая слезу у сердобольных прохожих.

Оставив Руднева в экипаже на углу Дерптского переулка, Терентьев несколько раз прошёлся вдоль больничной ограды и намётанным взглядом выхватил из толпы оборванцев главного. Это был долговязый мальчишка лет двенадцати, чернявый и косой.

Терентьев поманил мальчонку, перед тем красноречиво поиграв в пальцах гривенной монетой. Сирот метнулся к нему, застыл на безопасном расстоянии и растянул рот в нехорошей улыбке. Передних зубов у предводителя побирушек не оказалось.

– Чё надо, барин? – спросил косой мальчишка и смачно сплюнул через щербину.

– Дело есть, – ответил Терентьев. – Давай-ка отойдём.

– Эк ты…, – пацанёнок злобно обматерил чиновника особых поручений и попятился.

– Поди сюда, говорю! – повысил голос Анатолий Витальевич. – Вопрос у меня к тебе… Али испугался? – Терентьев подкинул и ловко поймал монету, зажал её в кулаке и с равнодушно-насмешливым видом изобразил, что намеревается уйти. – Коли ты такой робкий, я другого смекалистого найду.

Повернувшись к мальчишке спиной, Анатолий Витальевич вальяжно направился прочь от больничных ворот. Выждав недолго, пацанёнок припустил за ним, забежал вперёд и перегородил сыщику дорогу.

– Кто ещё тута испужался? – ухмыльнулся он, пытаясь подражать тону взрослых лиходеев из Лиговского трактира. – Тока нешто я не вижу, что ты легавый?!

– А даже если и легавый? – Терентьев снова подкинул и поймал монету. – Гривенник-то мой, поди, не плох?

– А как обманешь, …? – сирот снова отпустил грязное ругательство из лексикона, обычного для задворок Сенной.

– Ещё раз что такое скажешь, голову оторву, – сурово припугнул Анатолий Витальевич, а после, к полному изумлению косого двенадцатилетнего атамана, сделал жест, который меж серьезных лиговских людей означал заключение сделки. – Не обману, – сказал он. – А сделаешь, что велю, вдвое накину.

– И табаку пачку, – счёл нужным поторговаться сирот.

– Ты сперва выполни, а потом про надбавку поговорим, – осадил его надворный советник.

– Так чё те, ваше благородь, надобно?

– Высокоблагородие, – поправил Анатолий Витальевич. – А надобно мне следующее. Ваша богадельня соседствует со складами. Для начала хочу знать, что там нынче происходит. Есть там кто, или пустуют склады?

Мальчонка скорчил воровато-хитрую мину.

– А тебе, высокоблагородь, на кой это?

– Не твоего ума дело! Отвечай, коли спрашиваю! – нахмурился Терентьев и демонстративно сунул гривенник в карман.

Пацанёнок заволновался.

– Да я так спросил, барин! Чё ты сразу серчать! Ну, знамо дело, не пустуют склады. Шастают там какие-то. Но шоб грузили, али возы стояли, не видел.

– А кто шастает?

– А шут их знает! Не лихие. Это вот те крест! Больно уж антеллигентные для блатных, – мальчишка понизил голос и снова слюбопытничал. – А чё, высокоблагородь, неужто же бомбисты?

Терентьев вопрос проигнорировал.

– Давно они там?

– Да так с лета ещё.

– Много их?

– А я почём знаю? Ходят они по одному да по двое. Может, и много… Гривенник-то давай, высокоблагородь! Я тебе вон уж на сколько вопросов-то ответил.

– Гривенник не за болтовню полагается, а за дело, – ответил ему Терентьев и продолжил расспрос. – Ты, чай, знаешь, как пробраться в эти склады незаметно?

Косой мальчишка насторожился.

– Может и знаю, – ответил он, снова сплёвывая Терентьеву под ноги. – Но тока, если ты, барин, хошь, шоб я тебя туда проводил, это больше гривенника стоит.

– Пока не хочу, – возразил сыщик. – Мне другое нужно. Сможешь к вечере выяснить, что там да как? Сколько людей. В каких помещениях. Есть ли охрана.

– Это как для налёта что ли? – уточнил сирот.

– Вот именно, – подтвердил Анатолий Витальевич.

Мальчишка поковырял пальцами грязной ноги тротуар, почесал чернявую нечёсанную шевелюру и, приосанившись, снова принялся торговаться.

– Оно, конечно, можно… Да только, барин, понимать надо, что к вечере одному-то мне не справиться. Да и рисковое дело. Помощники нужны, шоб на стрёме и прочее… Добавить бы надо, ваше высокоблагородь!

– Уговор есть уговор! – отрезал Терентьев. – Сколько тебе там помощников нужно, дело твоё и меня оно не касается. Получишь гривенный сейчас и еще два, когда ты мне про склады всё расскажешь. Ждать тебя буду на углу Дерптского. И не вздумай шалить! Если не придёшь в срок, завтра же тебя и всю твою армию в исправительный дом отправят. Там тебе не богадельня!

– Не пужай, – огрызнулся сирот. – Будет тебе, высокоблагородь, доклад по всей форме.

Мальчишка протянул замызганную руку, и Анатолий Витальевич бросил ему монету.

– К вечере, – напомнил он. – И не опаздывай.

Несколько часов, которые оставались у Терентьева и Руднева до назначенной встречи с разведчиком-оборванцем они провели в «Европе» над схемой Захаровских складов, которую каким-то невообразимым способом добыл для них Каллистрат Афиногенович, имевший полезные связи везде, в том числе в кадастровой конторе.

Судя по схеме, склады имели несколько входов и выходов. Два из них – ворота для погрузки и ход в конторку – были с внутреннего двора, попасть в который можно было либо через арку, либо перебравшись через ограду со стороны Либавского переулка. Туда же, на переулок, вела и пожарная лестница, спускавшаяся со второго этажа вдоль торцевой стены. Ещё двое ворот с пандусами для бочек выходили непосредственно на набережную. Был и ещё один выход, ведущий, судя по схеме, из подвала и упиравшийся аккурат в угол Оттовской богадельни.

– Как муравейник! – проворчал Терентьев. – Сюда сунешься и знать не будешь, с какой стороны гостей ждать.

– Гостями-то мы с вами, Анатолий Витальевич, будем, – отозвался Руднев. – Меня куда больше смущает, что если мы с вами зайдем далеко от того места, где они девочку прячут, и они нас заметят, то успеют её вывести или, того хуже, убить. Думаете, ваши босоногие следопыты и впрямь рекогносцировку смогут провести как следует?

– Надеюсь, – ответил Анатолий Витальевич. – Они ж небось и без того весь это склад обшарили, пока он пустой стоял. Вытащили оттуда всё, что плохо лежало, да на хлеб выменяли, – сыщик пытливо посмотрел на Руднева. – Вы, Дмитрий Николаевич, точно не хотите Ярцева с его кавалерией позвать? Оно ведь с подмогой-то в любом случае сподручней будет.

Дмитрий Николаевич упрямо качнул головой.

– Нет, Анатолий Витальевич, не станем мы Ярцева звать. И дело тут не в моём к нему отношении. Не уверен я, что Стефка ему живая нужна. Я не понимаю его игры, а вот то, что он ради выигрыша ничем не поступится, это понимаю точно.

– Что же, по-вашему, чиновник Особого отдела королевскую дочь позволит убить?

– Уж поверьте, он и за самим королём бы не постоял. Про таких, как Ярцев, говорят, что это тот друг, с которым и враги не нужны. Лучше уж мы с вами вдвоём друг другу спину прикрывать станем. Так оно вернее будет.

Терентьев что-то проворчал и принялся чистить два револьвера, которые при нём оказались.

Разработанный Рудневым и Терентьевым план атаки на Захаровские склады был незамысловатым и оттого дерзким. Чаще всех остальных в нём встречался пункт: «А там уж по ситуации».

После того, как Руднев со свойственной ему в некоторых вопросах беспечностью очередной раз повторил эту фразу, Анатолий Витальевич не выдержал.

– Дмитрий Николаевич, это утопия! Мы с вами, в конце концов, не только своей головой рискуем! Если девочка там, нам нужно быть уверенными, что войдя в этот Порт-Рояль, мы ещё и выйти оттуда сможем.

Руднев развёл руками.

– Я с вами согласен, Анатолий Витальевич, но вариантов снизить риск не вижу никаких. Вы можете что-то предложить?

– Друг мой, я снова прошу вас подумать о привлечении Ярцева.

– Мы это уже обсуждали. Я высказал вам свою позицию. Нельзя его привлекать!

– Дмитрий Николаевич, ну рассудите вы без сердца! Если бы этот тип, как вы говорите, имел намерение разделаться с девочкой… Хотя я, убей, не могу понять, на кой леший ему бы это понадобилось, ну да ладно, я в политике не смыслю! Так вот, если бы он хотел найти ребёнка и убить, то зачем бы он вас позвал? Вы ведь могли найти девочку раньше него и сообщить об этом третьим лицам.

– Поверьте, он успел бы вмешаться! Он следил за каждым нашим шагом!

– Так может, он и сейчас следит?

– Может, – был вынужден признать Руднев.

– В таком случае, что поменяется, если вы с ним в открытую переговорите?

Дмитрий Николаевич закусил губу и не ответил. Терентьев почувствовал, что Руднев почти готов сдаться.

– Взвесьте все «за» и «против», – продолжил он убеждать друга. – На одной чаше весов ваши подозрения в отношении Ярцева, пусть и небезосновательные, но всё же подозрения, а на другой – абсолютно реальная опасность в лице шайки террористов при наганах и динамите. В конце концов Ярцев вам откровенно рассказал о своих происках и Белецкого он охраняет. Какие причины у вас по-прежнему подозревать его в нечистой игре?.. О, чёрт!

Последнее восклицание Терентьева относилось к задетой и опрокинутой им чашке с кофе, поданным за пару минут до того расфуфыренным лакеем в бархатной ливрее с золотой эмблемой «Европы». Кофе разлился по столу, подбираясь к схеме Захаровских складов. Терентьев сдернул схему, а Руднев кинул поверх пролитого напитка газету, поданную господам к кофе наравне со сластями. Тонкая желтоватая газетная бумага тут же пропиталась насквозь, вобрав в себя пролитый кофе, и Дмитрий Николаевич аккуратно поднял её, чтобы переложить на поднос. Взгляд Руднева скользнул по заголовкам, и рука его вдруг замерла.

– Вот вам и причина для подозрений, – сказал Дмитрий Николаевич напряжённо и указал Терентьеву на одну из новостных заметок.

В ней значилось, что недавно назначенный министром иностранных дел Австро-Венгрии, а в прошлом посол Габсбургов в России, барон Алоиз фон Эренталь возвращается в Петербург в своём новом качестве и удостоится аудиенции государя, в ходе которой планируется обсудить необходимость урегулирования балканского вопроса к взаимному династическому интересу Романовых и Габсбургов, особенно в отношении Сербии. Встреча барона фон Эренталя и Николая II должна была состояться через три дня.

– Я вас не понимаю, – признался Анатолий Витальевич. – Какая связь между Австрийским министром и господином Ярцевым?

– Самая прямая! Ярцев с самого начала говорил мне, что похищение дочери сербского короля имеет под собой цель спровоцировать конфликт между Белградом и Веной, в который обязательно окажется вовлечена Россия. Сложно придумать лучший момент для провокации, чем переговоры министра иностранных дел Габсбургов с нашим царём! Не знаю, что уж там конкретно намечается, но понятно, что торговаться будут жизнью Стефки. Очевидно, что девочку нужно вызволить до аудиенции, но его превосходительство отчего-то не счёл нужным посвятить меня в подобные детали дела, которые ему уж точно были известны. Он ведёт свою игру, Анатолий Витальевич, и мы с вами абсолютно не понимаем, на чьей стороне он играет!

Терентьев помолчал, обдумывая объяснение Руднева, а после сказал:

– На ваши рассуждения, Дмитрий Николаевич, я бы мог высказать десяток возражений, но не стану. Более того, я полностью отказываюсь от идеи с Ярцевым. Раз вы не можете ему доверять, справедливо это или нет, он будет нам помехой, а не помощью. Сойдёмся на этом.

Скрип битого кирпича под ногами Терентьева ещё не успел затихнуть в Оттовском подвале, а Дмитрий Николаевич уж стал аккуратно пробираться через Захаровское подземелье.

В соответствии со схемой от господина Острого и рассказом предводителя сиротов, выход из подвала в верхние помещения склада был рядом с ближними к переулку воротами, то есть Рудневу было необходимо пройти практически под всем зданием склада из конца в конец.

В отличие от пацанят из богадельни, знавших обо всех препятствиях, поджидавших в Захаровском подвале, и оттого свободно ориентировавшихся тут в темноте, Дмитрий Николаевич был вынужден освещать себе дорогу фонарём. Он бы, конечно, и без света не потерял направления, но опасался впотьмах на что-нибудь налететь и наделать шума. Риск быть обнаруженным в этом случае казался ему большим, чем вероятность того, что кто-нибудь заметит в подвале свет.

Со слов атамана побирушек Руднев знал, что подняться из подвала ему придётся по деревянному настилу, по которому когда-то скатывали бочки, однако состояние этого настила оказалось для Дмитрия Николаевича неприятной неожиданностью. От сырости и времени дерево основательно прогнило, и Руднев опасался, выдержат ли доски его вес. Как бы ни был он субтилен, он все же был значительно тяжелее худющих приютских мальчишек.

Погасив фонарь, свет которого теперь уж и действительно мог быть виден с первого этажа, Дмитрий Николаевич осторожно наступил на край настила и сделал шаг вверх, упирая ногу в то место, где доски крепились к поперченным балкам. Конструкция угрожающе заскрипела, подтверждая худшие предположения о своей ненадежности. Выругавшись про себя, Дмитрий Николаевич шагнул ещё раз и, чтобы распределить вес, уперся в настил руками. Одна из подпорок с хрустом треснула. Руднев замер, затаив дыхание и чувствуя, как сердце его гулко стукнуло, сперва оборвавшись, а после подскочив к горлу. К счастью, звук лопнувшего дерева наверху никто не заметил.

Стараясь почти не двигаться, Дмитрий Николаевич поднял голову и оценил расстояние до края обитого железом проёма, к которому вёл настил. Шанс допрыгнуть до него, чтобы уцепится руками, был, но для этого нужно было оттолкнуться от гнилого настила, что, как он понимал, можно будет сделать только один раз, да и то, если дерево не проломится у него под ногами. Однако подняться по доскам и вовсе возможным не представлялось.

Соскользнув с настила на пол, Дмитрий Николаевич примерился, разбежался и, лишь единожды наступив на хлипкую конструкцию в то место, которое, по его разумению, было максимально прочным, подпрыгнул и ухватился руками за железный угол. Что-то в настиле затрещало, но Руднев внимание на это уже не обращал. Он подтянулся и вполз на первый этаж, оказавшись в узком пространстве среди ящиков и бочек, которыми был заставлен весь тот угол склада, в который вел ход из подвала.

Некоторое время он неподвижно лежал, прислушиваясь и переводя дыхание, пока тишину склада не разорвал шум голосов и шагов. Среди возникшей суматохи он отчётливо различал зычный голос Анатолия Витальевича, нарочито громкий и сердитый.

Руднев поднялся и стал пробираться к эпицентру событий. К тому моменту, когда мнимый чиновник строительного комитета делал внушение Тубичу и требовал от того немедленного осмотра фундамента, Дмитрий Николаевич нашёл себе надежное укрытие в десяти шагах от конторы между одной из колонн и тремя ящиками, в которых на поверку оказался динамит. Ящики, правда, были далеко не полными. У Руднева мелькнула совсем неуместная мысль о том, не сироты ли из богадельни растащили революционный арсенал. Вдохновлённый этой праздной идеей, он сунул две шашки себе в карман.

Тем временем анархисты разделились. Один поднялся на второй этаж, второй пошёл сторожить входную дверь, третий засел в конторе, а остальные четверо, возглавляемые продолжавшим нудеть и ерепениться казённым человеком, отправились в дальнюю часть склада.

Дмитрий Николаевич тенью скользнул из своего укрытия в сторону входной двери, где топтался один из дозорных.

– Васька, подь! – позвал караульный, заметив Руднева и принимая его впотьмах за сотоварища. – Посторожи малёк, мне до ветру надо…

Дмитрий Николаевич открыто подошёл к дозорному, и, когда тот понял, что обознался, было уже поздно. Он не то, что не успел вынуть оружие, он и охнуть-то не успел, прежде чем резкий и сильный удар вышиб из него дух. Хорошо обученный Белецким, Дмитрий Николаевич умел ударить так, что противник, хотя и не получал смертельного увечья, терял сознание минут на двадцать. Впрочем, справедливости ради надо добавить, что при необходимости Руднев мог ударить рукой и до смерти.

Поймав сомлевшего караульного, чтобы грохот падающего тела не привлёк внимания, он осторожно опустил его на пол и привалил спиной к стене, так что со стороны казалось, будто дозорный просто присел отдохнуть. Обшарив анархиста, Руднев забрал у него наган и здоровенный складной нож.

После Дмитрий Николаевич заглянул в приоткрытую дверь конторы.

Тот, кого по всей видимости звали Васькой, здоровенный детина в рабочей робе с глубоким шрамом через всю щёку, сидел у стола, на котором лежал один парабеллум и три нагана, а также стояло пять стаканов с недопитым чаем, и поверх газеты были разложены несколько ломтей хлеба и нарубленная крупными кусками селёдка. Васька сосредоточенно жевал хлеб и прихлёбывал чай, мыча при этом какой-то невероятно затейливый и бравурный мотивчик.

Руднев достал револьвер и постучал в дверь в такт мычанию анархиста. Тот заткнулся и навострился.

– Кто? – спросил он с набитым ртом.

Руднев выстучал мотивчик еще раз.

Васька поднялся и направился к двери.

– Никол, ты шуткуешь? Вот я те, гнида!

Судя по свирепой интонации Васьки, его отношения с Николой, несмотря на единство революционных убеждений, были непростые.

Здоровенный детина, гулко топая кованными сапожищами, подошёл к двери, яростно её распахнул и, не успев ничего понять, получил сокрушительный удар рукоятью револьвера в челюсть. Он охнул и начал оседать. Дмитрий Николаевич поймал его за отвороты куртки и с трудом удержал мощную тушу от громкого падения.

– Вот боров! – проворчал Руднев и, ухватив Ваську под мышки, поволок из конторы за ящики, где сам перед тем скрывался.

У бесчувственного анархиста Руднев обнаружил ещё два ствола. Очевидно, что с огнестрельным оружием у террористов дело обстояло существенно лучше, чем с динамитом.

Спрятав Ваську с глаз долой и убедившись, что третий дозорный интереса к происходившей на первом этаже возне не проявляет, Дмитрий Николаевич принялся заглядывать во все прочие двери, соседствующие с конторой. Основная часть помещений за ними пустовала. В двух на полу были свалены тюфяки и какое-то тряпьё, очевидно здесь анархисты спали, ещё в одном хранились запасы провианта. Руднев дернул ручку крайней двери, и она вдруг оказалась запертой.

К тому моменту Дмитрий Николаевич уж начал думать, что ошибся в своих умозаключениях, и они с Терентьевым напрасно рискнули жизнями, но, наткнувшись на запертую дверь, он снова воспрял духом.

Руднев воротился в контору и принялся обшаривать стол, бюро и ящики в поисках ключа.

Внимание его привлёк лежащий на подоконнике бювар из испанской кожи с золотым тиснением. Предмет этот своей добротностью и дороговизной резко выделялся на фоне остальной обстановки. В бюваре Дмитрий Николаевич обнаружил очевидно недавно выправленные три паспорта на имя супругов Зельцер и их двенадцатилетнюю дочь.

Подозрения Руднева теперь уж переросли в уверенность. Он пуще прежнего заметался по конторе, но ключа нигде не было.

– Думай! Думай! – осатанело приказал он себе, замер на несколько секунд, закрыл глаза, глубоко вздохнул, а после в просветлении заглянул под газету, служившую анархистам скатертью.

Ключ оказался там.

Схватив его и свечу, Дмитрий Николаевич кинулся к запертой двери, отпер её и осторожно заглянул.

В неровном свете он увидел деревянный настил, поверх которого был брошен такой же тюфяк, как в двух других комнатах, а на нём, прикрытая мужицким тулупом, лежала девочка в форменном платьице пансиона Святой Анны. Темноволосая головка ребенка была запрокинута, глаза закрыты, на щеках проступал нездоровый румянец.

Дмитрий Николаевич узнал Стефку Карагеоргиевич. Он кинулся к девочке. Та была в забытьи и вся горела.

Подхватив ребёнка на руки, Руднев направился к наружной двери, но тут со второго этажа раздался звонкий фальцет Никола.

– Эй! Васьк, ты чё там бродишь? Жрач тыришь, сволочь!

Обуреваемый праведным гневом, бывший студент забыл свои обязанности дозорного и, топоча, что подкованная лошадь, скатился с лестницы.

– Ох! – обалдело выдохнул он, увидев перед собой незнакомого господина с девочкой на руках, который ещё и целился в него из револьвера. – Ох! – повторил Никол, и тут Руднев выстрелил.

В следующий же момент с другого конца склада тоже раздались выстрелы и топот бегущих ног.

Дмитрий Николаевич метнулся к двери, но она вдруг хлопнула и оттуда послышались стремительные шаги не менее, чем двух человек. Взволнованный голос выкрикнул:

– Шта се дешава?! Миомир! Драгане! Где си? (серб. Что случилось?! Миомир! Драган! Вы где?)

Дорога к выходу была отрезана. Выстрелы и топот из глубины склада были уже совсем рядом.

Руднев бросился за ближайшую колонну и опустил девочку на пол так, чтобы колонна закрывала её и от входа, и от приближавшейся перестрелки, а после дважды выстрелил в сторону двери, вынуждая внезапных визитёров поостеречься и не спешить на помощь своим товарищам.

– Руднев! – гаркнул откуда-то из темноты Анатолий Витальевич. – Вы где?

– Здесь! Сюда! – крикнул ему в ответ Дмитрий Николаевич.

Пальба усилилась, и тут же в укрытие за колонной влетел, задыхаясь от бега, надворный советник.

– Там двое, – экономя дыхание, выпалил Терентьев, указав в ту сторону, откуда прибежал. – И трое у двери, – только тут он увидел девочку. – Жива?

– Да, – ответил Руднев, и оба они дважды выстрелили в темноту, не давая противникам приблизиться.

Терентьев отбросил один револьвер и вынул второй.

– Бегите через пожарную лестницу. Я прикрою вас, – приказал он Дмитрию Николаевичу, но тот, очевидно, имел другой план.

Отложив револьвер, он достал из кармана динамитные шашки и спички, прихваченные им из конторы.

– Руднев, что вы затеяли? – проорал Терентьев, продолжая палить в ответ на каждый выстрел.

Дмитрий Николаевич поджёг первый фитиль.

– Берегись! – крикнул он Анатолию Витальевичу и бросил шашку в сторону ближайших заколоченных ворот.

Через несколько бесконечных секунд грянул взрыв и вышиб ворота. Пальба захлебнулась. Руднев поджёг второй фитиль, подхватил ребенка и пихнул сыщика в сторону образовавшегося пролома.

– Бежим! – рявкнул он и, обернувшись, швырнул вторую шашку туда, где стояли три ящика с динамитом.

Оба они, Руднев и Терентьев, припустили к воротам так быстро, как только могли, но взрывная волна всё же догнала их и швырнула на немощёную мостовую, а после обдала градом битого кирпича.

Закрыв руками голову и задыхаясь в облаке пыли, Терентьев от всей души поминал ту самую мать, к которой привычно взывать русскому человеку во всякой исключительной ситуации.

Дмитрий же Николаевич, более сдержанный на язык, лишь откашливался, прикрывая собой девочку.

Когда светопреставление закончилось, стало видно, что угол Захаровских складов, выходящий на перекрёсток набережной и Либавского, обвалился.

– Руднев! Вы идиот! – проорал почти совсем оглохший Терентьев, поднимаясь на ноги и помогая подняться Дмитрию Николаевичу, прижимавшему к себе Стефку. – Вы что наделали?! Вы нас чуть не угробили! Я же велел вам уходить!

– С меня Белецкого хватит! – огрызнулся озиравшийся по сторонам Дмитрий Николаевич, у которого тоже изрядно звенело в ушах. – Прекратите на меня орать, Анатолий Витальевич! Лучше придумайте, как нам отсюда убраться!

В ночной тиши уже слышались крики, свистки городовых и пожарный колокол.

– Туда, – сыщик указал в сторону реки, но, прежде чем они успели двинуться с места, из темноты переулка на них выступила фигура. Оба, как по команде, подняли револьверы, которые умудрились во всей этой переделке не потерять.

– Руднев, не стреляйте! – резко приказал знакомый Дмитрию Николаевичу повелительный голос. – И вы, господин надворный советник! Опустите оружие!

Перед ними стоял его превосходительство от Особого отдела Департамента полиции господин Ярцев, держа руки на виду.

Друзья и не подумали опустить стволы. Алексей Петрович выждал несколько мгновений и пошёл к ним.

– Не стреляйте! – повторил он. – Я вам не враг. Я помогу вам уехать отсюда и увезти девочку. Да опустите же вы револьверы..! У вас слишком нервные лица, господа, мне неуютно от того, что вы в меня целитесь!

– Как вы здесь оказались, Ярцев? – спросил Дмитрий Николаевич, убрав револьвер, но повернувшись к Алексею Петровичу так, чтобы корпусом загородить от него Стефку.

– Я за вами следил, – спокойно ответил Ярцев. – С той самой минуты, как я отвёз вас в «Европу», мои люди не спускали с вас глаз. Мой долг требовал обеспечивать вам безопасность.

– Безопасность?! – Терентьев лавиной обрушил на его превосходительство забористое и многословное ругательство. – Где ж вы, мать вашу, были со своею безопасностью, когда мы тут под канонаду попали?

Ярцев невозмутимо перевёл взгляд на чиновника особых поручений, всё ещё державшего оружие наготове.

– Я не представлен вам, Анатолий Витальевич, – проговорил он ровно. – Ярцев. Алексей Петрович. Действительный статский советник.

– Да пропадите вы…! Действительный статский советник… – Терентьев убрал-таки револьвер.

– Ваши упреки несправедливы, господин надворный советник, – брань Анатолия Витальевича ни в кой мере Ярцева не задевала. – Мои люди ворвались на склад, как только стали слышны выстрелы.

– Так это ваши люди помешали нам выйти через дверь? – Руднев скрипнул зубами.

– Они не успели обозначить себя. Вы им шанса не дали, – пожал плечами действительный статский советник и красноречиво взглянул на обрушенную часть Захаровского склада.

– Я предупреждал вас, – холодно ответил Дмитрий Николаевич.

– Да я и не в претензии, – заверил Ярцев и предупредил. – Я подзову экипаж. Не дергайтесь.

Он вынул полицейский свисток и трижды свистнул – два раза коротко и один – длинно.

Через полминуты из переулка выкатилась знакомая уже Рудневу темная карета с завешенными окнами.

– Уезжайте, – приказал Ярцев. – Куда считаете нужным. Но желательно, чтобы вас с девочкой видело как можно меньше народу.

Терентьев оживился.

– Ну-ка, ваше превосходительство, велите своему человеку проваливать с козел. Я сам править стану, – повелительно заявил он, нимало не тушуясь пред столичным высоким чином.

Ярцев махнул кучеру, и тот передал вожжи чиновнику особых поручений.

– Быстрее, господа! – поторопил друзей Ярцев. – Сейчас здесь вся королевская конница и вся королевская рать будут. Мне и так объясняться придется. Не усложняйте мне и себе жизнь! Поезжайте же!

Дмитрий Николаевич положил Стефку в карету и, задержавшись у открытой дверцы, спросил Алексея Петровича:

– Вы знали про визит Австрийского министра?

– Разумеется.

– И что бы вы сделали, если бы девочку не успели до этого времени найти?

– Объявил бы её погибшей в результате несчастного случая.

– И подписали ей тем самым смертный приговор?

– Да. И отсрочил бы сотню тысяч других смертных приговоров. Руднев, нет времени на идейные споры! Уезжайте!

Ярцев захлопнул дверцу и стукнул по ней, давая знак, что можно трогать.

Когда утром Руднев входил в Аничкину иколе, до начала уроков оставалось ещё минут сорок. В это время воспитанницы и учителя были в столовой на завтраке, все, кроме, как было известно Дмитрию Николаевичу, Сергея Григорьевича Аршинина, который предпочитал завтракать, как, впрочем, и обедать, и ужинать, в своей комнате в одиночестве. Руднев направился прямо к нему и, не спросив позволения и даже не соизволив постучать, вошёл в скромное убежище математика.

Горбун поднял на незваного гостя глаза, и в лице его сменилась целая гамма эмоций – удивление, возмущение, испуг, гнев – и, наконец, выражение его лица застыло в хмуром надменном вызове.

– Что вам нужно? – отрывисто спросил Аршинин.

– Могли бы поинтересоваться моим здоровьем, – заметил в ответ Руднев и без приглашения сел напротив Сергея Григорьевича.

– С чего я должен им интересоваться? – молодой человек сделался ещё более мрачным.

– С того, что, благодаря вам, я чуть шею себе на лестнице не сломал, и голова у меня до сих пор трещит после того, как вы по ней костылём приложили… Почему вы пытались убить меня, Сергей Григорьевич?

Дмитрий Николаевич задал вопрос таким нейтральным тоном, словно разговор шёл о погоде. В лице математика снова промелькнули и гнев, и испуг, и что-то ещё, сильное, глубокое, болезненное, и снова лицо его стало вызывающим и надменным.

– Что за вздор? – спросил он, будто выплёвывая слова.

– Вздор? Покушение можно считать вздором разве что по сравнению с убийством, – назидательно сказал Руднев, а после тон его переменился и сделался печальным. – Мне очень жаль вас, Сергей Григорьевич. Вы понимаете, что жизнь свою погубили? Как вы – калека – думаете вынести каторгу? Вы там и года не протянете! У вас же вся жизнь была впереди…

– Жизнь?! – вдруг воскликнул Аршинин с горьким отчаянием. – Это у меня-то жизнь?! Да мне таким и на свет рождаться не стоило!

– У каждого свой крест, – возразил Дмитрий Николаевич, и в голосе его уж более не слышалось сострадания. – Отчего вы, Аршинин, решили, что ваш тяжелее, чем у других? Вы калека? И что с того? У вас есть ясный и острый ум. Есть талант учителя. У вас есть сердце, способное страстно и преданно любить. Разве этого мало для того, чтобы жить?

– Вы не знаете, о чём говорите! – угрюмо пробормотал горбун.

– Я знаю, Аршинин, что будь вы хоть трижды калека, это не оправдывает вас как убийцу.

Математик задрожал, а потом истерично захохотал. Дмитрий Николаевич молча ожидал окончание припадка.

– Успокоились? – спросил он, когда смех оборвался. – Тогда выслушайте меня. То, что вы убили Тарануху, я знаю наверняка и смогу доказать. Это вопрос времени. Поэтому мне всё равно, признаетесь вы или станете отпираться. Хотя признание для вас во всех отношениях лучше, так как это учтётся при разбирательстве дела и в суде, и приговор для вас окажется мягче. Но это уж вы сами решайте, уговаривать я вас не стану. Мне нужно от вас другое. Я предполагаю, что вы, не ведая того, располагаете информацией, которая позволит раскрыть ещё одно преступление, не менее отвратительное, чем ваше. Вы сможете помочь мне изобличить преступников, если ответите на мои вопросы. Вы понимаете, что я вам говорю?

Сергей Григорьевич сделал какое-то нервное движение, не то сдерживая желание ударить Руднева, не то остановив в себе стремление вскочить и убежать.

– Вы… Вы невесть что говорите! Это… Это чудовищный вздор! – воскликнул он, вцепившись в край стола так, что побелели костяшки пальцев. – Хотите что-то доказывать, доказывайте! Только оставьте меня в покое! Мне не в чем каяться! Зла невинным я не причинял!

– Ошибаетесь! – резко ответил Руднев. – По крайней мере одному невинному созданию вы точно нанесли жуткую травму! Я говорю о шестнадцатилетней девочке, о Варваре Оболенской, которая обнаружила убитого Тарануху. Вы хоть на минуту можете себе представить, что она пережила? Или собственное несчастье так застит вам глаза, что вы не способны понять страдание другого человека?!

Глаза Аршинина наполнились ужасом и болью.

– Оболенская это видела? – спросил он упавшим голосом. – Этого не должно было произойти! Никого из детей не должно было быть в зале до самого утра! Его должны были найти взрослые!

– Уверен, что именно так вы всё и рассчитали. Но на свою беду девочка тайком пришла в зал, чтобы прочитать новые послания шантажиста.

Горбун закрыл лицо руками, просидел так несколько секунд, а потом убрал руки и яростно заговорил.

– Это не мое зло, а его! Его! Он шантажист! И, значит, Оболенская пострадала из-за него!

– «Он» – это Алексей Алексеевич? – спросил Руднев.

Аршинин не ответил.

– Сергей Григорьевич, вы думаете, что Тарануха – шантажист? Так? – наседал на математика Дмитрий Николаевич.

– Я не думаю! Я знаю! – с ненавистью в голосе ответил калека.

– Это Владиана Степановна вам так сказала?

– Да! – Сергея Григорьевича вдруг прорвало, и он заговорил пылко и быстро, аж задыхаясь. – Да, это она мне сказала! Она доверяет мне! А больше никому не доверяет! Потому что все вы осуждаете! Не знаете ничего, но осуждаете! Смеете осуждать! Будто все вы святые! А я не осуждаю! Я просто люблю! И ничего мне взамен не надобно! Достаточно того, что она позволяет себя любить! А он…! Он смел требовать взаимности! Требовать того, что от уличной девки получают! А она святая! Грешная, но святая! Потому, что честная! Потому что ничего и никого не побоялась! Мученичество приняла..!

– Уймитесь, Аршинин! – Дмитрий Николаевич перебил математика – Она? Он? Мученичество?.. Говорите вы толком! Что там между Владианой Степановной и Алексеем Алексеевичем было?

Сергей Григорьевич запнулся, придя в себя. Было видно, что в нём происходит какая-то нелёгкая душевная борьба.

– И скажу! – заявил он наконец. – Хоть и не ваше это дело, но вы же тут о преступлениях речь ведёте. Вот вам преступление..! Владиана Степановна, как вам, полагаю, известно, была примой Мариинской сцены, а потом сломала ногу и была вынуждена оставить своё призвание, – горбун горько усмехнулся. – Она и меня-то, наверное, смогла понять, оттого что по себе знает, каково оно быть калекой… Впрочем, это вас не касается… Так вот, ещё будучи балериной, она познакомилась… познакомилась с человеком несравненно выше себя по статусу. Настолько выше, что судьбы их ни при каких обстоятельствах не могли бы соединиться.

– Со светлейшим князем Борисом Кирилловичем Юрьевским? – уточнил Руднев.

Аршинин злобно сверкнул на него глазами.

– Да! С Юрьевским! Что же вы меня пытаете, коль и так всё знаете?

– Я знаю только имя, но не знаю, в чём там интрига.

– Вы пошляк! – взвился математик. – Это не интрига! Это величайшая драма! Они полюбили друг друга. Их отношения были столь же страстными, сколь и безнадежными. Оба они пытались как-то это решить. Юрьевский предлагал Владиане Степановне бросить всё: службу, двор, отречься от своего имени и уехать с ней. Она не позволила и согласилась остаться в статусе любовницы, унизительном в глазах спесивых ничтожеств вроде вас.

Сергей Григорьевич замолчал и с вызовом воззрился на Руднева, будто ожидая, что тот станет высказывать какую-нибудь нелицеприятную оценку поведению светлейшего князя и балерины или начнёт возражать против причисления себя к стану «спесивых ничтожеств». Дмитрий же Николаевич ничего такого говорить не стал, а лишь подтолкнул собеседника к продолжению его рассказа.

– И что же было дальше? При чём тут Тарануха?

– Этот… Этот мерзавец воспылал к Владиане Степановне животной страстью и имел наглость предложить ей грязную и порочную связь. А когда эта светлая женщина отказала ему, он поклялся испортить ей жизнь! Несколько раз в силу обстоятельств Владиана Степановна встречалась с Юрьевским в стенах школы. Это, конечно, было опрометчиво, с учётом строгости Юлии Павловны, но никому никакого вреда в том не было. Тарануха узнал об этих случаях и пообещал рассказать начальнице, если только Владиана Степановна не уступит ему или не заплатит. Понимаете вы?! Ему было даже всё равно: получить её любовь или деньги!

– Понимаю, – ответил Руднев и переспросил – Так он грозился лишь рассказать о том, что якобы знал? Или было что-то ещё, что могло доказать… неосторожность Владианы Степановны?

Математик снова наградил Дмитрия Николаевича враждебным взглядом и всё с тем же вызовом ответил.

– Было! Алексей Алексеевич совершил отвратительную подлость. Он подкараулил Владиану Степановну с князем и тайно заснял их. Этими фотографиями он и шантажировал Владиану Степановну. Она рассказала мне, что за себя она не боялась, но Тарануха грозился передать фотографии в газету, и тогда бы пострадала репутация светлейшего князя. Владиана Степановна не могла этого допустить!

– Когда она вам это всё рассказала? – снова задал вопрос Дмитрий Николаевич. – После того, как вы стали свидетелем разговора Грачевской с Таранухой в учительской, когда он оскорбил её? Так? Вы всё слышали, потому что гуляли в парке у солнечных часов, а окна учительской были открыты?

Злость в глазах Аршинина сменилась испугом.

– Кто вы? – спросил он напряжённо. – Почему вы ведёте со мной этот разговор?

Дмитрий Николаевич ему не ответил.

– Сергей Григорьевич, расскажите мне всё, – попросил он, глядя на математика так, что тому казалось, будто Руднев читает его мысли. – Когда Грачевская разоткровенничалась с вами о шантаже? После ссоры с Таранухой?

– Да, – тихо ответил горбун.

– И как это произошло? Она пришла к вам за советом? За утешением?

– Нет! – Аршинин продолжал смотреть на Руднева с тревогой и страхом. – Она слишком горда. Я сам зашёл к ней. Сказал, что слышал оскорбления, что готов призвать Алексея Алексеевича к ответу…

– И что она? Она спросила вас, что именно вы слышали? Так?

На лице Сергея Григорьевича появился панический ужас. Сомнение, чудовищное, но очевидное, закралось в его душу и, словно смертоносный яд, малейшей капли которого достаточно для неминуемой смерти, сковало его болью и слабостью. И как человек, чувствующий уж действие такого яда, но не желающий смириться с неотвратимостью и близостью своего конца, Аршинин пытался отрицать свое понимание.

– На что вы намекаете?! – закричал он, вскочив и тут же рухнув обратно. – Что значат все эти ваши вопросы?! Что?!

В проницательных глазах своего собеседника учитель математики прочёл жалость к себе, и это ещё более укрепило в нём мучительное подозрение. Он более не имел сил противится своему отчаянию.

– Что вы в действительности слышали тогда, Сергей Григорьевич? – тихо, но очень внятно спросил Руднев.

– Я слышал, что он говорил про какие-то фотографии, которые теперь уж обязательно обнародует, – голос Аршинина звучал глухо и бесцветно. – Что он жалеет, что не сделал этого сразу. Что теперь-то уж он решил окончательно, и чтобы она ему не говорила, он от своего не отступится. А она ответила ему, что последствия для него будут тоже крайне неприятны. И тогда он сказал, что не потерпит угроз от… Он обозвал её крайне уничижительно…

– Вы все это вот так и рассказали Грачевской, как мне сейчас?

– Да…

– И после она поведала вам про свою любовь к князю и про шантаж? И сказала, что не видит спасения для себя и своего любовника, покуда Алексей Алексеевич держит её в свой власти?

– Да…

– И вы решили спасти её?

– Да…

Каждое последующее «да» становилось всё тише, и последнее уж Дмитрий Николаевич прочёл по губам.

– А про меня она вам что сказала? – спросил Руднев, сочувственно глядя на поникшего Аршинина.

– Что вы подосланы врагами князя. Что вы ищете доказательства против него, чтобы опорочить его имя.

Дмитрий Николаевич поднялся.

– Вы мне очень помогли, Сергей Григорьевич, – сказал он и направился к двери, но, не дойдя до неё, остановился и снова заговорил. – Сергей Григорьевич, я не в праве давать вам советы, но услышьте меня! Нельзя грех искупить другим грехом, тем более ещё более тяжким. Не совершайте непоправимого ни в отношении неё, ни в отношении себя. Примите свою участь как мужчина. Не знаю, веруете ли вы, но если веруете, то и как христианин. Пока вы живы, у вас есть шанс на прощение и искупление. Не лишайте себя этого шанса. Не губите свою душу окончательно.

И Дмитрий Николаевич вышел из комнаты Аршинина, оставив того наедине с совестью.

От Сергея Григорьевича Руднев пошёл к Опросиной.

Начальница, на лице которой лежал отпечаток тревог минувшей бессонной ночи, выглядела тем ни менее спокойнее и счастливее, чем все предыдущие дни. Когда Руднев вошёл в её кабинет, она вместе с Беловой и экономкой разбирала какие-то счета и просматривала записи в гроссбухе.

Юлия Павловна отослала женщин и указала Дмитрию Николаевичу на кресло.

– Я на минуту, – сказал он, отказываясь присесть. – Как Стефка?

– Славу Богу, с ней всё хорошо. Она под защитой, и о ней заботятся. Жаль только, что она вряд ли сможет вернуться к нам в пансион. Думаю, их величества решат отправить девочку в Белград, к отцу, – Опросина пристально взглянула на Руднева. – Вы, Дмитрий Николаевич, только за тем пришли, чтобы спросить про Стефку? Вы вчера сказали о каком-то ещё одном испытании. Что вы имели в виду?

– Я всё расскажу вам, как только буду располагать всеми фактами, – пообещал Дмитрий Николаевич и, вынув из кармана записную книжку, показал директрисе изображение броши, найденной в кармане погибшей воспитательницы. – Вам известна эта вещь?

– Да, – ответила Опросина, взглянув на рисунок через очки. – Это принадлежит Марии Федоровне. Кажется, ей дарил эту брошь римский посол.

– А был ли у её императорского величества веер. Такой, как на портрете княгини Голицыной. Я слышал, что таких вееров было несколько изготовлено по заказу Александра I.

– Да, и такой веер у неё был. Благодаря своей истории, эта безделушка стала одной из реликвий Романовых… Почему вы меня спрашиваете об этих вещицах?

Руднев ответить не успел. В кабинет директрисы без стука ворвался Жосьен Вальяр. Учитель пения очевидно был совершенно не в себе. Он театрально заламывал руки, а на лице его отражалось полнейшее отчаяние.

– Мадам, я уничтожен! – воскликнул он, не обращая ни малейшего внимание на присутствие в кабинете Дмитрия Николаевича. – Это fiasco!

Месье Вальяр говорил по-русски, и его французский акцент от волнения сделался ещё более заметным и чудны́м.

– Что вас так взволновало, месье? – спросила Юлия Павловна спокойно, очевидно имея привычку к свойственной французу импульсивности и склонности драматизировать.

– О, мадам! «Ода к радости» погибла! Абсолютно погибла…! Месье! – учитель музыки наконец заметил Руднева и решил и его посвятить в свои переживания. – Вы можете понять меня, месье! «Ода к радости»! Всё погибло! К кому мне взывать?!

– К Шиллеру или Бетховену, – не сдержался Руднев, и Юлия Павловна строго взглянула на него, выказав неодобрение шутке.

– Месье Вальяр, объясните же нам, что произошло! – снова попыталась прояснить ситуацию директриса. – Мы решительно ничего не понимаем. При чём здесь «Ода к радости»?

Учитель музыки попытался взять себя в руки, но не справился с этой непосильной для его темпераментной натуры задачей. Заметавшись по кабинету и ероша длинными музыкальными пальцами свою шевелюру, он принялся объяснять.

– Мадам! «Ода к радости» должна была стать жемчужиной выступления девочек перед августейшими гостями! Она бы затмила всё! Она звучала совершенно! Но теперь, когда мадмуазель Barbara больна, всё пропало! Ода совсем не так звучит без её дивного mezzo-soprano! Что мне делать?!

– Месье Вальяр, я очень сожалею, – сдержано посочувствовала переживаниям француза Опросина. – Но боюсь, вам придётся найти замену Оболенской. Вряд ли она сможет поправиться к выступлению. Госпоже Грачевской тоже пришлось искать Варваре замену в балете.

– Это решительно невозможно! – Жосьен Вальяр снова заломил руки. – Голос нельзя заменить! При всём моём уважении! Пение – это не танец..!

– Подождите! – перебил взволнованного француза Руднев. – Юлия Павловна, в каком танце участвовала старшая Оболенская?

Лицо Дмитрия Николаевича, по которому за минуту до этого блуждала улыбка, сделалось внезапно хмурым.

– Она солировала в танце пажей, – ответила директриса и сама заволновалась. – Что случилось, Дмитрий Николаевич?

Руднев покачал головой, не ответил и стремительно вышел из директорского кабинета.

Едва не бегом Дмитрий Николаевич устремился в лазарет и у входа в него столкнулся с Леночкой Блохиной.

– Я не прогуливаю, Дмитрий Николаевич! – сразу начала оправдываться девочка. – Я порезалась! Вот! – она протянула учителю перебинтованную руку. – Мы кроили блузку, а ножницы оказались острыми, а Томка меня под локоть толкнула и…

– Елена Михайловна! – Руднев прервал поток никчёмных объяснений. – Елена Михайловна, вы мне рассказывали, что Раиса Тимуровна забирала у учениц недозволенные книги. Так?

– Да, – ответила Леночка, навострившись от любопытства. – А что?

– У Стефки Ненадович она что-нибудь забирала?

Леночка замялась.

– Елена Михайловна, мы с вами друзья, – напомнил Руднев.

– Она у неё забрала Уилки Коллинза, «Женщину в белом»… Очень интересно! Вы читали? Там…

– Елена Михайловна, когда она у неё эту книгу забрала?

Леночка потупилась.

– Обещайте, что никого наказывать не станут, – попросила она учителя.

– Обещаю!

– Эту книгу Олька и Тамара передали Стефке в лазарет, я видела. А потом видела, как с этой книгой Раиса Тимуровна шла. Наверное, Стефка её плохо спрятала, вот Грымза и отобрала. Ой! Раиса Тимуровна, то есть… Дмитрий Николаевич, вы куда?

Растеряно смотревшая вслед кинувшемуся прочь учителю Леночка ответа не получила.

Руднев вбежал в библиотеку. Никого из воспитанниц там в этот момент не было. Щуплая седая старушка-библиотекарша взглянула на него с укором.

– Если уж и господа учителя разучились ходить шагом и смеют врываться в библиотеку, словно это гимнастическая зала, что прикажете ожидать от девочек… – проворчала она, поднимаясь из-за стола. – Что вам угодно, сударь? Что-нибудь из истории искусств?

– Нет, мадам, – возразил Дмитрий Николаевич. – Меня интересуют книги, которые были переведены сюда из комнаты Абашевой. Вернее, те из них, которые вы, скорее всего, храните в недоступном для девочек месте.

Библиотекарша воззрилась на Руднева с недоумением.

– Какое странное желание, – заявила она брюзгливо. – А Юлия Павловна в курсе того, чем вы интересуетесь? Я должна быть уверена, что у вас есть её разрешение увидеть эти книги.

– Мадам! – воскликнул Руднев, теряя терпение. – Какое разрешение! Или вы думаете, что моя нравственность пострадает, если я увижу Уилки Коллинза? Так я уж был развращён его порочными романами лет пятнадцать назад!

Библиотекарша насупилась и поджала губу, всем своим видом давая понять, что от человека, читавшего в отрочестве столь сомнительного автора, ничего хорошего ожидать не стоит.

– Извольте, – сказала она подчёркнуто холодно. – Всю эту безбожную и развратную писанину я держу под замком в чулане. Кстати, Уилки Коллинза Раиса Тимуровна отдала мне ещё до того… до того, как поступила столь необдуманно.

Старушка проводила Руднева в глубь библиотеки и отперла висящим у неё на поясе ключом дверь в небольшую каморку.

– Мракобесие, – проворчал Дмитрий Николаевич, увидев среди сложенных в чулане книг Диккенса, Гюго, Крылова и даже Пушкина.

Порывшись среди опальных книг, Руднев наконец нашёл «Женщину в белом». Он пролистнул страницы и наткнулся на то, что искал и что в глубине души боялся найти.

– Боже мой! – прошептал Дмитрий Николаевич, разглядывая вынутую из книги фотокарточку. – Боже мой!

Он сунул снимок в карман и направился обратно в лазарет, с ужасом представляя себе тот разговор, который ему предстоял.

– Так нельзя..! Без доклада..! Их превосходительство занят! – вскочивший со своего места секретарь Алексея Петровича Ярцева напрасно пытался остановить Руднева.

Дмитрий Николаевич, не обращая на него внимания, распахнул дверь и стремительно вошёл в кабинет действительного статского советника.

– Вон подите! – приказал он двум опешившим при его появлении господам, стоявшим с какими-то бумагами подле стола Ярцева. – Я сказал, подите вон!

Хозяин кабинета поднял на Руднева недоуменный и раздраженный взгляд, очевидно намереваясь возмутиться столь бесцеремонному вторжению и еще более недопустимым требованиям, однако, увидев выражение лица Дмитрия Николаевича, осёкся и жестом велел посетителям уйти.

– Что случилось? – спросил чиновник Особого отдела, когда они остались с Рудневым вдвоём.

Дмитрий Николаевич вынул из кармана фотографию, добытую им среди страниц романа Коллинза, и швырнул на стол перед Алексеем Петровичем.

– Это то, что вы всё это время пытались от меня скрыть? – спросил он сквозь стиснутые зубы.

Ярцев взял фотографию. Рука его задрожала. Он побледнел и встал.

– Где…? Где вы это взяли? – хрипло спросил Ярцев, дёрнул галстук и расстегнул пуговицу воротника, который вдруг начал его душить. – Где?!

– В школе Святой Анны. Эту фотографию сделал учитель физики. А потом её нашла дочь Сербского короля и спрятала в книгу, которую у неё забрала воспитательница. Из-за этой фотографии Стефку похитили, а Абашеву убили. Впрочем, зачем я всё это вам рассказываю? Вам это было известно с самого начала!

– Нет! – с трудом проговорил Алексей Петрович, падая в кресло. – Нет! Клянусь вам, что нет! Я не знал, что это такая невероятная мерзость!

Ярцев отложил фотографию и закрыл лицо руками.

Руднев сел напротив Алексея Петровича. Сжигавшая душу Дмитрия Николаевича ярость стала остывать.

– Вы действительно не знали? – спросил он.

Алексей Петрович, не открывая лица, мотнул головой.

– Клянусь вам! – повторил он глухо и попросил. – Дайте мне минуту…

Чтобы вновь обрести самообладание, Ярцеву хватило времени вдвое меньшего. Он поднял голову и прямо взглянул в глаза Дмитрия Николаевича.

– Я правда не имел понятия о том, что там происходит такое, – сказал его превосходительство. – Я думал, он просто ездит к любовнице… Да, я не хотел, чтобы вы об этом узнали, поэтому фальсифицировал историю про брошь… Но я и подумать не мог…

– Теперь вы знаете, – произнёс Руднев и требовательно спросил. – Что вы намерены предпринять, Алексей Петрович?

Ярцев откинулся в кресле и скрестил руки на груди, но не властно, а будто защищаясь.

– Не знаю, – признался он. – Расскажите мне всё. После будем решать.

И Дмитрий Николаевич поведал чиновнику Особого отдела открывшуюся ему страшную тайну Аничкиной иколе. Что-то из этого рассказа было известно Рудневу доподлинно, что-то являлось логическим следствием установленных им фактов, но сомнений в истинности картины преступления у Алексея Петровича не возникало.

– Всё началось, – стал рассказывать Дмитрий Николаевич, – в то время, когда Грачевская ещё блистала на сцене и возбуждала к себя страсть в сердцах многих мужчин, в том числе и представителей императорской семьи. Любимый племянник вдовствующей императрицы, баловень судьбы, красавец светлейший князь Борис Кириллович Юрьевский оказался одним из её поклонников. В то же время в любовные сети Владианы Степановны попал и сербский аристократ Миомир Тубич, который, впрочем, не столь украшал её коллекцию, чтобы она уж слишком долго поддерживала с ним отношения. Но и того хватило, чтобы сломать жизнь и Тубичу, и его невесте Князевой.

Потом с Грачевской произошёл несчастный случай, и она из вожделенной звезды превратилась в простую учительницу в пансионе благородных девиц. Это положение, думаю, было для неё невыносимо, и она любой ценой желала сохранить свой статус любовницы великосветской особы. Уж не знаю, из-за денег это было или из-за непомерного самолюбия, так или иначе, она умудрилась продолжить связь с Юрьевским, но, поскольку его светлости не нужна была учительница танцев, она решила прельстить его преступной возможностью удовлетворять свои порочные желания в стенах Аничкиной иколе.

Она стала поставлять на забаву развратному князю юных девушек, по сути детей. Мне хочется верить, что он не смел переходить известной грани, но я не уверен. В любом случае, эта фотография, – Руднев указал на карточку, лежавшую на столе между ним и Ярцевым, – свидетельство того, что девочки, подчиняясь похотливым фантазиям Юрьевского, рядились в вульгарное бельё и развлекали его.

Алексей Петрович нервным движением перевернул фотографию. Вид шестнадцатилетнего ребёнка, одетого, словно шлюха, и сидевшего в крайне фривольной позе на коленях красавца князя, вызывал в нём тошноту.

Дмитрий Николаевич продолжал свой рассказ.

– Грачевская привязала к себе князя, обеспечивая ему охотничьи угодья в школе. А он, я думаю, за это тешил её сластолюбие и баловал подарками. Он и девочек одаривал. Порочные аппетиты и щедрость его были столь велики, что в какой-то момент он оказался без средств и решился на воровство. Его наперсник похитил драгоценности Марии Федоровны, но та из любви к племяннику замяла дело. Среди украденного была брошь в форме мальтийского креста и веер, предназначавшийся в дар благочестивым дамам. Все эти фамильные реликвии Романовых послужили подарками юным пассиям князя.

Всё бы так и продолжалось, но однажды, волею случая, свидетелем оргии стал увлекавшийся фотографией и имевший привычку быть незаметным учитель физики Алексей Алексеевич Тарануха. Он предъявил Грачевской фотографии и сам оказался в ловушке. Думаю, Грачевская сказала ему, что такие фотографии уже сами по себе преступление, и что раздуть скандал вокруг светлейшего князя никто не позволит, а вот засудить простого учителя и смешать его имя с грязью не составит ни малейшего труда. Тарануха был трусом, и Владиана Степановна запугала его настолько, что из обвинителя он превратился в жертву шантажа, из-за которого сестре Алексея Алексеевича пришлось распродавать своё добро и высылать брату деньги.

Послания с требованиями платы за молчание Грачевская оставляла на стене коморки физика в актовом зале, где они могли быть найдены кем-то кроме своего адресата, и такая близость разоблачения ещё больше страшила несчастную жертву. Послания действительно оказались замечены третьим лицом. Их обнаружила Варвара Оболенская, рассказала сестре, а та своим подругам, которые решили, что шантажист – Алексей Алексеевич. Но об этом позже.

Как я уже сказал, Юрьевский дарил девочкам подарки. И они прятали свои сокровища на чердаке. Однажды три двенадцатилетних ученицы – Стефка Ненадович, Ольга Оболенская и Тамара Апания – нашли тайник с грязными подарками, среди которых оказалось и бельё, по их наивности поразившее их. Девочки решили примерить его, и тут их застала воспитательница Раиса Тимуровна Абашева.

Думаю, она что-то заподозрила и не только жестоко наказала девочек, но и решила проверить хранилище девчачьих тайн. Там, среди романов, игрушек и конфет она нашла драгоценности, очевидно немалой цены. Думаю, она взяла оттуда брошь, как самое характерное украшение, и хотела сделать то же, о чём позже просил вас я. Она решила выяснить, кто мог быть хозяином броши. Тогда же она пришла к своей подруге, Анне Сергеевне Беловой, и, подозревая ту как ставленницу попечительского совета в осведомлённости, потребовала от подруги ответа, но та ничего не знала.

Теперь же вернёмся к истории с шантажом. Младшая Оболенская, Стефка и Тамара, считая ненавистного им учителя физики злодеем, решили найти подтверждения его злодеянию и разоблачить его. Для этого Стефка прокралась в его комнату. Девочка нашла там фотографию. Очень надеюсь, что она слишком мала и чиста, чтобы понять смысл увиденного! Однако, думаю, ей хватило понимания, что с фотографией что-то не так, поэтому-то она и спрятала её в книгу, которую подруги тайком принесли ей в лазарет.

С этого момента события стали развиваться стремительно и трагически.

Тарануха обнаружил исчезновение фотографии и рассказал об этом Грачевской. Она решила, что следует избавиться от Стефки. Тут очень кстати ей подвернулся бывший поклонник, а ныне глава сербского подполья Миомир Тубич, который крутился подле школы, чтобы вымолить прощение у своей бывшей невесты Екатерины Владимировны Княжиной. Уж не знаю, как Грачевская вышла с ним на связь, но так или иначе, она предложила ему передать в руки сербских революционеров несокрушимое оружие против короля Петра Карагеоргиевича – его собственную дочь.

Той же ночью произошло похищение, в котором участвовали сама Грачевская, сербские террористы и наперсник князя, телохранитель-альбинос, которого увидела ещё одна ученица, Елена Блохина, и приняла за проведение.

Похищение прошло бы гладко, но в него вмешалась Абашева, которая до этого обнаружила в конфискованной у Стефки книжке фотографию. Даже если она и не до конца поняла происходящее, наверняка догадалась об угрозе, нависшей над Стефкой. Не знаю, почему Раиса Тимуровна никого не предупредила, возможно просто не успела, но она оказалась с похитителями один на один, и они убили её, а после обыскали её комнату на предмет фотографии, но ничего не нашли, так как книга с компроматом на тот момент уже лежала под замком в библиотечном хранилище. Убийцы выбросили тело в пруд, сымитировали побег и прислали телеграмму от имени Абашевой.

Казалось бы, Грачевской удалось в буквальном смысле спрятать концы в воду, но тут появились мы с Белецким, и она снова занервничала. Ещё больше заволновался Тарануха, который, я уверен, понимал, что и Стефка, и Абашева исчезли из школы неспроста, а с нашим появлением не только в этом убедился, но и стал бояться, что скрывать далее известную ему тайну опаснее, чем признаться в её сокрытии.

Он вызвал Грачевскую на разговор, часть из которого услышал Сергей Григорьевич Аршинин, безнадежно влюблённый в бывшую балерину. Он всё понял по-своему и пришёл к ней, предлагая защиту от обидчика. Воспользовавшись его прямодушием и сыграв на его чувствах, Владиана Степановна спровоцировала несчастного калеку на убийство Таранухи.

После она решила разделаться со мной и подослала ко мне убийцу, который стрелял и ранил Белецкого здесь, у вашей резиденции. Я даже не хочу знать, Алексей Петрович, нарочно ли ваши люди стреляли нападавшему в лицо, чтобы скрыть его внешность, это уже в сущности не важно. Мне и без вас помогли установить его однозначную связь с Грачевской.

А сегодня в школе я разговаривал со свидетелем, который подтвердил мне роль Грачевской в организации притона для постыдных забав светлейшего князя. Знаете, Ярцев, у меня, наверное, седые волосы после этого разговора появились! Шестнадцатилетняя девочка поведала мне, как учительница уговаривала её станцевать для особого гостя в особом одеянии, говоря, что этот гость был настолько мил, что обещал прислать ей в подарок туфельки с драгоценной пряжкой, в которых она будет совершенно неотразима, исполняя роль пажа.

Чёрт подери, Ярцев! Если вы не призовёте это августейшее чудовище и его подручную к ответу, я, клянусь, дойду до государя! Я воспользуюсь своим именем, своей известностью, своими связями, но я не оставлю их безнаказанными! Если бы не девочки, я бы уже передал всё, что мне известно, в газеты! Обещаю, ваше превосходительство, что я не успокоюсь, покуда они не поплатятся за содеянное!

Руднев вскочил, несколько раз прошёлся по кабинету и, совладав с эмоциями, вернулся на место.

– Алексей Петрович, – сказал он уже спокойнее. – Подобное преступление нельзя замалчивать.

– Но его и нельзя раскрывать, – чётко произнося каждое слово, отозвался Ярцев.

– Что?! – Дмитрий Николаевич снова вскочил, лицо его исказилось от гнева. – Что вы сказали, сударь!

– Я сказал, – отчеканил действительный статский советник, – что, когда дело касается Романовых, мы должны действовать аккуратно и не давать повода для сплетен и злословья.

– То есть этот негодяй продолжит надругательства над детьми, потому что он родственник царя?!

– Да не нависайте же вы надо мной, Руднев, – внезапно абсолютно устало взмолился Ярцев. – Сядьте, Дмитрий Николаевич, и выслушайте. Нет, он не продолжит своих злодейств и поплатится за совершённые. И его proxénète (фр. сутенёр) тоже. Даю вам слово..! Но эта история не должна вырваться за пределы узкого круга посвящённых, – Алексей Петрович вдруг разозлился. – Хорошо вам играть в благородство, Руднев! Вы же сам по себе! Вы чистоплюй, которому не хватает решимости взять на себя ответственность государственной службы. Вы вроде как герой и за справедливость, да только чтобы всё гладко было, как на ваших картинах: тут – рыцарь, а там – дракон! А в жизни-то реальной всё не так однозначно! Вы думаете, Руднев, что во мне нет ни совести, ни чести! Нет, милостивейший государь, во мне и того, и другого с избытком, но, в отличии от вас, у меня ещё есть долг! И этот долг, в частности, требует от меня быть верным моему царю и его семье! И не только потому, что я дворянин, и не потому, что присягу давал, а потому, что я знаю, Романовы – тот остов, что Матушку-Россию держит! Не станет Романовых, страна наша в разнос пойдёт и развалится к чёртовой матери! Хороши они или плохи, они монаршая фамилия, благословенная и почитаемая народом нашим святым и сиволапым, который, не будь у него этого священного тотема, взбунтуется и пойдет войной против всего разумного. И знаете, Дмитрий Николаевич, он победит…

– Вы вправе иметь свое мнение, Алексей Петрович, – холодно произнёс Руднев. – И я не имею желания дискутировать с вами. Возможно, из-за чистоплюйства, как вы изволили выразиться. Но я хочу знать, что вы намерены предпринять в отношении светлейшего князя Юрьевского?

– Я передам его в руки государя. Надеюсь, у вас нет причин сомневаться в том, что Его императорское величество не оставит дело?

– Разумеется, ваше превосходительство, – Руднев коротко кивнул и, более не произнеся ни слова, покинул кабинет чиновника Особого отдела Департамента полиции.

Было воскресенье, и хотя уроков в этот день в Аничкиной иколе не бывало, у всех её обитателей были свои дела, поэтому в стенах пансиона царили те же тишина и покой, что и в будние дни.

Руднев прошёл по школьным коридорам, неся под мышкой два свертка. Перед классом, который был отведён третьегодкам для самостоятельных занятий, он остановился и осторожно постучал в дверь. К нему вышла Волжина.

– Я пришёл попрощаться, Анастасия Аркадьевна, – сказал Руднев с грустной улыбкой. – Завтра я уезжаю в Москву. Доктора разрешили перевезти Белецкого. Ему в Питере тяжело, а дома и стены лечат.

– Я рада, что Фридрих Карлович поправляется, – ответила Волжина, но в её больших небесно-голубых глазах не было никакой радости.

Между ними повисло неловкое молчание.

– У меня для вас подарок, – прервал его наконец Дмитрий Николаевич и протянул Волжиной один из свёртков.

Она развернула. Это оказался её карандашный потрет в фактурном паспарту и серебристой рамке.

– Вы мне польстили, – улыбнулась Анастасия Аркадьевна.

– Ничуть, – возразил Руднев. – Мне не удалось и половины вашей красоты передать. Вы удивительная женщина, Анастасия Аркадьевна. У вас чудесно прекрасная душа, и тут уж карандаш бессилен.

– А что ваша душа? – тихо спросила Волжина.

– У меня душа одиночки, – признался Руднев.

Волжина покачала головой.

– Нет, Дмитрий Николаевич, душа ваша тоже замечательная – добрая и трепетная. И когда-нибудь она встретит ту душу, с которой сможет соединиться и обрести наконец покой и радость. Я желаю вам счастья, Дмитрий Николаевич, и благодарю провидение за то, что мы, пусть ненадолго, но повстречались.

– И я желаю вам счастья, Анастасия Аркадьевна, и благодарю вас за вашу доброту и заботу.

– Прощайте, – сказала Волжина и протянула Рудневу свою тонкую изящную руку, которую тот нежно пожал.

– Прощайте…

Волжина шагнула к двери.

– Анастасия Аркадьевна, позвольте Елене Блохиной выйти ко мне, я хотел бы сказать ей несколько слов, – попросил Дмитрий Николаевич.

Волжина кивнула, и через минуту из класса появилась Леночка.

– Дмитрий Николаевич! – радостно воскликнула она, просияв. – Вы снова станете нас учить?

– Нет, Елена Михайловна, – возразил Руднев. – Напротив, я пришёл попрощаться.

– Вы надолго уезжаете? Но ведь вы потом приедете? – с робкой надеждой спросила Леночка.

Дмитрий Николаевич отрицательно покачал головой.

– Я насовсем уезжаю, Елена Михайловна.

Губы у Леночки задрожали, из глаз брызнули непослушные слёзы.

Дмитрий Николаевич наклонился к девочке, и та бросилась ему на шею.

– Как же так? – сквозь всхлипывания спросила Леночка. – Как же? А наша дружба? Ведь мы были друзьями?

– Мы ими и останемся, – пообещал Дмитрий Николаевич. – И как друг я хочу попросить вас, Елена Михайловна, позаботиться об Анастасии Аркадьевне. Она чудесная и хрупкая, я бы хотел, чтобы вы оберегали её и никогда не расстраивали.

Слезы у Леночки высохли, и она с пониманием посмотрела на Дмитрия Николаевича.

– Вы в неё влюблены, да?

– Скажем так, она тоже мой друг.

Леночка покачала головой. Эти взрослые, даже лучшие из них, были такими странными и смешными!

– Даю слово, что стану заботиться об Анастасии Аркадьевне, – торжественно пообещала Леночка.

– Спасибо! – с чувством поблагодарил лучший в мире учитель, а после протянул ей большой и тяжёлый свёрток. – Это вам, Елена Михайловна. Эта была самая толстая из всех, что я нашёл.

Леночка нетерпеливо сорвала с подарка бумагу, и перед ней оказалась большая книга, на обложке которой красовался лев с пышной гривой, а над ним готическим буквами было начертано: «Illustrirtes Thierleben. Eine allgemeine Kunde des Thierreichs» (нем. «Иллюстрированная жизнь животных. Общий очерк царства животных»). Автором фолианта значился Alfred Edmund Brehm (нем. Альфред Эдмунд Брем).

– Ух ты! – восхищенно воскликнула Леночка, позабыв о хороших манерах, а после открыла книгу на той странице, что была заложена алым шёлковым лессе. Восторженному взгляду девочки предстало замечательное изображение утконоса.

– Спасибо! – счастливо воскликнула Леночка.

Дмитрий Николаевич отвесил ей почтительный поклон. Девочка кинулась обратно в класс, прижимая к груди бесценный подарок, но вдруг замерла.

– Дмитрий Николаевич, можно задать вам вопрос? – спросила она, смущаясь. – Почему вы всегда перчатку носите? Это какая-то история, да? С женщиной связана?

– С двумя, – с тихой печалью ответил Руднев.

– И вы их обеих любили?!

– Очень! Это были мои мать и сестра…

От фр. école – школа.

Содержание (кошт) в школе Леночки Блохиной оплачивалось частным образом, а не из казны, в отличие от казеннокоштного содержания.

Имеется в виду сентиментальный роман Жан-Жака Руссо «Юлия, или Новая Элоиза».

Команды в спортивном фехтовании, используемые и в настоящее время морфологической передачей с французского. Toucher (туше) – касание. Halte (альт) – бой остановлен. En guarde (ан гард) – к бою. Êtes-vous prêt (эт-ву прэ) – готовы? Allez (алле) – начали.

У Чернышёва моста на Фонтанке располагалось здание Министерства Внутренних дел Российской Империи.

Леди Годива – англосаксонская графиня, жившая в XI веке, которая, согласно легенде, проехала обнажённой по улицам города Ковентри ради того, чтобы её супруг снизил непомерные налоги для своих подданных.

Мещеряков говорит о супруге Николая II императрице Александре Фёдоровне, урождённой принцессе Виктории Алисе Елене Луизе Беатрисе Гессен-Дармштадтской.

«Что? Крыса? Ставлю золотой – мертва!» – Вильям Шекспир, «Гамлет». Перевод М. Лозинского.

Сражение у Монтенотте – первое победоносное сражение Наполеона Бонапарта, которое он дал в качестве командующего армией во время своей первой военной кампании (Итальянской кампании 1796-1797 гг.).

До повсеместного использования метрической системы длин рост человека в России обозначался в вершках сверх двух аршин. (1 вершок = 1/16 аршина ≈ 0,044 м) То есть речь идёт о человек ростом 2 аршина и 8 вершков, то есть около 178 см.

Грануаль – ирландская пиратка знатного происхождения, жившая в XVII веке, также известная как «королева пиратов», «предводительница морских разбойников», «ведьма из Рокфлита».

Имеется в виду Обуховская больница.