Каждое лето я умираю.

И это не метафора.

Нет, не подумайте, я люблю лето. Даже не так: я живу только тогда, когда солнце полностью вступает в свои права и хорошо прогревает землю. В это время я открываю глаза, освобождаюсь от оков, связывающих меня по рукам и ногам весь год. Просто расправляю легкие и дышу. Наконец-то могу делать все, что захочу: веселиться на полную катушку, танцевать до утра, а потом весь день искушать судьбу экстремальными развлечениями. Лето — 3 месяца, 92 дня, 2208 часа когда я могу жить без удушающего контроля, предаваться гедонизму, разврату и прочим грехам, рисковать своим роскошным, и будем честны, до неприличия дорогим телом.

Поэтому, когда с календаря на меня смотрит самая ненавистная дата 31 августа, означающая, что лето подошло к концу, я умираю.

Потому что сам факт смерти существует только тогда, когда есть жизнь, а она у меня — не как у остальных людей, у которых процесс существования тянется, как смола, растягивая все хорошее на долгие годы. Моя длится три месяца, а дальше я просто существую. Поэтому каждое первое сентября в мире перестает существовать озорная веселая девчонка, готовая на любое приключение.

Меня зовут Кира. И эта история не обо мне, а о лете, которое изменило всё.

Фил

— Эй, капитан? Долго ещё?

Отрываю глаза от рассекающего водную гладь винта, поворачивая голову в сторону капитанской будки. Солнце в зените, но морской ветер приятно освежает, не позволяя мне сжариться в лучах июньского солнца.

— Через 20 минут будем на месте, вы впервые у нас? — мужчина в белом поло с логотипом курорта White Stone выходит из каюты с подносом бокалов.

— Да, друг так нахваливал это место, говорил, что ничего подобного я ранее не встречал. — Даже в солнечных очках мне приходится немного щуриться.

— Он совершенно прав, — мужчина протягивает мне поднос, — шампанского?

— Нет, спасибо, я лучше воду. — Демонстрирую ему открытую бутылку. — Расскажите мне об этом месте?

— Боюсь, моего словарного запаса не хватит, чтобы описать всю полноту впечатлений, которые вас ждут.

— Но вы попытайтесь…

Капитан убирает поднос, проходит вдоль небольшой палубы и задумчиво смотрит на остров, который постепенно увеличивается в размере по мере нашего приближения к нему.

— Вас ждут грандиозные вечеринки. — Вдруг говорит он, чем вызывает у меня лёгкую усмешку. Удивил, так удивил. Очень оригинально.

— М-м, скучно. — Отвечаю я, не вкладывая в ответ ни капли заносчивости.

— Много красивых девушек.

— Вы сейчас серьёзно? — Мне даже приходится спустить на нос очки, чтобы как показать своё недоумение.

Вечеринки, алкоголь и девушки — это первое, что мне предлагалось на всех известных и самых дорогих курортах мира, банальнее идеи меня впечатлить не придумать.

— Но это всё неважно, — вдруг капитан становится серьёзным, — этот остров меняет людей, после его возвращения мир не будет прежним.

— Интересно, и каким же он будет? — С любопытством спрашиваю, допивая свою воду.

— Это уже вам решать.

Я не пытаюсь показаться заносчивым засранцем, всё говорю с самоиронией и скорее для веселья. Ведь моя истинная цель — это как раз не безудержное веселье, а скорее перевоспитание, я еду сюда учиться быть другим человеком, и для этого мне совсем не нужен роскошный сервис и шёлковые простыни. Глеб Каменский, мой близкий друг, сказал, что это место именно то, что мне нужно.

— Хотите «вау»? — Спрашивает капитан с хитрой усмешкой.

— Да, удивите меня! — Весело приободряюсь, готовый к любым приключениям.

Мужчина отходит в каюту, и через пару минут я слышу, как катер замирает. Капитан ещё пару минут возится, чем-то шуршит, и наконец-то выходит ко мне, держа в одной руке весло, в другой — спасательный жилет.

— Что выбираете?

— Не понял?

— Мы приехали, мажор, дальше вплавь, — он кивает на остров, до которого осталось ещё мили три.

— Вы издеваетесь?

— Нет, парень, это именно то, что тебе нужно, — он хлопает меня по плечу и уходит на другой конец катера достать надувную лодку.

Моё недоумение постепенно сменяется приятным предвкушением, а чего я ожидал? Что меня будут встречать как королевскую особу? Подобного в моей жизни было предостаточно, сам же приехал сюда за новыми впечатлениями, и это отличная возможность встряхнуть мозги заодно размять мышцы. Запрыгнув в лодку и спустив на неё свои вещи, прощаюсь с капитаном и начинаю грести к берегу.

Не без труда, преодолев это, казалось бы, смешное расстояние, я затаскиваю лодку на песочный пляж. Кажется, мне нужно интенсивнее заниматься в зале, раз я выдохся всего от пары движений веслом.

Выравнивая дыхание, я выпрямляюсь, передо мной вырастает крутой утёс, вдоль которого сделана витиеватая деревянная лестница, с моей точки она кажется почти вертикальной.

— На этом наша тренировка не закончена, судя по всему, — комментирую себе под нос со вздохом. Солнце становится всё агрессивнее, а желание побыстрее искупаться в море и принять душ — просто невыносимым.

— Ладно, лестница так лестница, выполним нагрузку по кардио за сегодня, — закидываю рюкзак на плечи, хватаю чемодан и тащусь по лестнице.

Спустя десять минут я оказываюсь у небольшого здания, похожего на вокзал, предполагаю, отсюда можно взять такси и доехать до дома Глеба, надеюсь, меня не заставят ехать до него на велосипеде или на каком-нибудь экзотичном тук-туке.

Машина останавливается у огромного двухэтажного коттеджа с небольшой террасой и беспрепятственным выходом к морю. Пока ехал, насчитал таких домов штук 10, все они находятся примерно в 300–500 метрах друг от друга, достаточно, чтобы чувствовать себя уединённо, но при этом не одиноко. Этот элитный коттеджный район напоминает некую деревню для богатых, здесь не пытаются прятаться под высоким забором, но при этом у каждого есть своя территория, обустроенная терраса, высаженные деревья у главного входа в дом и бассейн, в чём я вообще не вижу смысла, так как это первая береговая линия.

Хотя не мне судить о вычурности домов, я ведь сам представитель золотой молодёжи, самый стереотипный и образцово-отвратительный. Я прогуливал деньги родителей всеми известными способами, обливался шампанским за несколько тысяч долларов, мог выбросить в море часы стоимостью целое состояние, снимал неприлично дорогие номера в отелях и трахал самых дорогих эскортниц мира. В общем, я тот самый мажор без принципов и совести.

Был. Важное уточнение — я был таким, пока однажды чуть не умер. Что? Думаете, это какая-то метафора? Нет, я и правда однажды чуть не сгорел заживо, хотя, если бы этого не случилось, рано или поздно меня бы всё равно нашли мёртвым от передозировки наркотиками, или алкоголем, или всего вместе взятого. В общем, я себя не щадил, постепенно убивая свой организм и разум запрещёнными веществами. Не знаю, зачем Бог решил оставить меня в живых, вероятно, он отвлёкся или на Земле должно сохраняться определённое количество ублюдков, и моя смерть подпортила бы ему небесную статистику.

В общем, я выжил и задумался, что, вероятно, отец, который запирал меня в наркологических клиниках и наказывал лишением денег, был прав. Я им в этом никогда не признаюсь, но после того пожара я сам попросил отвезти меня в клинику и впервые отнёсся к лечению серьёзно. Я хотел вылечиться. Год я не употребляю, не только запрещённые препараты, но и алкоголь. Никакого яда, я чист, как стёклышко. Более того, я оборвал все связи со своими старыми друзьями, которые раз за разом тянули меня на дно греха и разврата. Единственный, кто остался, — это Глеб. Мы знакомы с детства, но когда нам исполнилось пятнадцать, его родители развелись, и он выбрал остаться с матерью. Глеб переехал из огромного дома на Рублёвке в квартиру в обычном спальном районе, так он хотел показать отцу свой протест, и у него получилось. Глеб вырос хорошим человеком, в отличие от меня. Мой друг презирал отца за измену матери несколько лет, в то время как тот отчаянно пытался вернуть его и наладить контакт. И вот спустя 9 лет Глеб всё же решил дать шанс их отношениям. Собственно, поэтому мы здесь, мой друг предложил провести лето в летнем доме его отца.

Я подхожу к просторной террасе и заглядываю сквозь закрытые стеклянные двери. Очевидно, я приехал на остров раньше Каменского. Оглядываю местность с деревянными лежаками, выложенным белыми камнями местом для костра и уютным диванчиком, смотрящими прямо на море, я решаю оставить чемодан в густой листве высаженного куста, и прогуляться вдоль берега. Прибрежные дома находятся здесь в шаговой доступности друг от друга, подозреваю, все они принадлежат первой двадцатке Forbes.

А значит, переживать за сохранность вещей нет необходимости.

Достаю телефон и набираю Глебу, который, к слову, отчаянно меня игнорирует. Что ж, посмотрим, что нас здесь ждёт. Выйдя на улицу с кафе, я изучаю местность и отмечаю места, куда стоит сходить, прохожу через небольшую бухту, затем ещё немного пустынного пляжа и натыкаюсь на красивый пирс, который начинается прямо от большого уютного дома. Он выглядит менее современно, чем дом Глеба и его соседей, видно, что он здесь стоял ещё до того, как этот остров превратили в элитный курорт, но смотрится он не менее привлекательно с выкрашенным в белую краску деревянным крыльцом и подвешенными качелями на нём.

Однако моё внимание привлекает не сам дом и его хозяйка, которая идеально вписывается в умиротворённый пейзаж. Я зависаю на стройной фигуре девушки в лёгком шёлковом платье, солнечные лучи беспощадно пробиваются сквозь тонкую ткань, подчёркивая каждый изгиб её тела. Но меня привлекает не эта интимная картина и даже не изящные движения и роскошная растяжка, благодаря которой незнакомка легко поднимает ногу к уху. Я замечаю повязку на её лице. Девушка танцует на самом краю причала, выполняя невообразимо сложные трюки, одно неосторожное движение, и она полетит вниз головой в воду.

Первая мысль — броситься к ней, остановить, предупредить, но я не делаю этого. Её движения меня гипнотизируют, останавливают на полпути, заставляя продолжать смотреть, но не трогать.

Вряд ли она не знает, где находится, но зачем прикрывает глаза? Это какой-то новый способ получения адреналина? Хотя я не удивлён, это место и правда не выглядит как что-то интересное. Уверен, через неделю я взвою от скуки.

Пока я преодолевал расстояние от точки, где стоял, до причала с танцовщицей-камикадзе, полностью расслабился и перестал волноваться за её жизнь, видно, что она делает это не впервые и вполне контролирует.

— Осторожнее! — Стоило так подумать, как на моих глазах нога девушки запутывается в лежащей на причале верёвке, и вместо грациозного взмаха ноги она теряет равновесие прямо у воды.

Я успеваю пробежать полпути и уже планирую сорвать футболку, чтобы броситься за ней в воду, но тут эта сумасшедшая снова меня удивляет. Девушка прыгает на одной ноге, заваливается на бок, но тут же группируется, выставляет руки и делает хоть и корявое, но колесо в сторону суши, так она оказывается дальше от края, а обвитая вокруг ноги верёвка летит вслед, рисуя амплитудный круг за её ногой, словно гимнастическая лента.

— Твою ж мать… — Тихо ругается она, срывая повязку с глаз.

— Это было эффектно, но всё равно очень глупо. — Не выдержав, комментирую я, переводя дыхание после внезапной пробежки и резкого скачка адреналина.

Девушка вскидывает на меня недовольный взгляд.

— Ты кто такой?

— Я, эм, мимо проходил, смотрю, ты тут играешь в новый вид русской рулетки.

— Я репетирую! А это частная собственность! — она обрисовывает пальцем в воздухе неопределённую местность и спешит вскочить на ноги.

— Извините, ради бога, но здесь нет ни забора, никакого либо отличительного знака, что заканчивается общественный пляж и начинается уголок креативного самоубийства. В следующий раз обязательно пройду мимо, когда увижу, что ты пытаешься свалиться в воду вниз головой с привязанной к причалу ногой!

— Всё было под контролем, — лениво фыркнув, она принимается отвязывать от ноги верёвку.

— Окей, счастливо оставаться!

Я отдаю честь двумя палицами и спешу убрать с частной собственности этой ненормальной, но летящий в спину вопрос заставляет остановиться:

— Ты как вообще сюда попал?

— На остров? Или в бухту?

— В бухту, обычно никто из золотых мальчиков вроде тебя сюда не доходит, основная часть развлечений находится на той стороне острова.

— Мальчиков вроде меня?

— Ой, не делай вид, что тебя это задело.

— Не переживай-те, мальчики вроде меня больше не побеспокоят ваши владения, удачи, чёрный лебедь.

— Придурок.

Это она сказала на выдохе, вероятно, сама себе. Но мне было всё равно, что эта самовлюблённая особа обо мне думает, такие, как она, уже давно перестали меня привлекать, даже если они обладают таким точечным спортивным телом и природной красотой.

Вернувшись к главному пляжу острова, я останавливаюсь у длинной барной стойки, раскинувшейся вдоль большой террасы. Могу предположить, здесь проходят главные вечеринки, судя по оборудованной сцене и количеству персонала, бегающему вокруг столов.

— Добрый день, что могу вам предложить? — девушка-бармен появляется передо мной в асимметричном шоколадном переднике и чёрной футболке.

— Добрый день, мне, пожалуйста, содовую с лимоном.

— Содовую? Уверены? — девушка удивлённо тянется за стаканом.

— Да, я на алкогольной диете.

— Поняла, тогда сделаю для вас лучшую содовую, которую вы когда-либо пробовали.

— Уверен, что так оно и будет, — усмехнувшись, я тянусь к вибрирующему в джинсах телефону.

Мой друг решил всё же вспомнить про меня.

— Да!

— Филатов, ты куда пропал?

— Это я куда пропал? Вообще-то до тебя не дозвониться, я уже два часа брожу как неприкаянный!

— Серьёзно? А я смотрю, вещи твои стоят, а тебя самого нет, я уже думал, тебя морем смыло.

— Не дождёшься! — смеюсь, окидывая местность, чтобы понять, в какой стороне Дом Глеба.

— Ты сейчас где?

— В баре… — я начинаю искать название бара, но бармен указывает мне на бронированную салфетницу. — White Stone, — произношу я. — Как оригинально, — иронично добавляю сам себе.

— О, так ты нашёл сердце острова, поздравляю, будь там, я сейчас подъеду. Вещи твои я затащил в дом. — отвечает Глеб и бросает трубку.

Я встречаюсь с иронично недовольным взглядом барменши.

— И чем тебе наше название не угодило? — выдаёт она и ставит передо мной напиток. — Твоя содовая!

— Мы перешли на «ты»? — вскидываю бровь, выбрасывая соломку и отпивая содовую из стакана.

— Да, в тот момент, когда ты решил, что можешь стебаться над названием нашего бара.

— Надеюсь, ты не плюнула в мой напиток?

— Ты что, гости для нас святое, даже если им не нравится название.

— Я так не говорил! — смеюсь, отмечая, что лето началось относительно неплохо, я уже полдня на этом острове и я ни разу не словил паническую атаку или ломку от жуткой скуки.

Фил

— Ладно, признаю, здесь и правда неплохо! — соглашаюсь я, втыкая свою доску в песок прямо возле развалившегося на шезлонге друга.

— Эй, поаккуратнее, — Каменский возмущается, отряхивается от капель, которые я, если честно, нарочно, как собака, скинул на него. — Как волны?

— Супер, даже и не знал, что такое бывают в наших краях.

— А я говорил, тебе понравится!

Друг забрал меня с бара на своём мотоцикле, мы проехались по окрестностям и, вернувшись, решили посерфить. Точнее, я решил, Глеб предпочёл потеряться в гараже, чтобы вымазаться в мазуте и ещё раз со всех сторон натереть свой Харлей. Побочный эффект жизни без золотой карточки в зубах. Пока я пытался потратить все родительские деньги, мой друг собирал мотоциклы в гараже отчима, и, несмотря на то, что родной отец может обеспечить Глебу безбедную жизнь, он снова и снова возвращается к этому занятию. Я поддерживаю его в этом, хоть кто-то из нас двоих готов к реальной жизни, да и потом я тоже большой любитель мотоциклов, поэтому всегда могу обратиться к лучшему другу за помощью.

— Давай на доску, посостязаемся как в старые добрые?

— Я только что из душа, хочу допить свой коктейль и двинуть в центр, ты, кстати, едешь со мной!

— Это обязательно? — я плюхаюсь на свой лежак и тянусь к банке безалкогольного пива, торчащей из ящика со льдом. — Чего я там не видел? Тем более ты сам знаешь, я пытаюсь держаться от всего этого подальше. — Я указываю на бутылку, подразумевая алкогольные напитки.

— Тебе нужно научиться получать удовольствие без употребления алкоголя, считай, это тоже часть терапии, ты готов взглянуть в глаза своей зависимости и послать её в задницу?

— Это не так работает.

— Ты не знаешь, как это работает, — Каменский встаёт с лежака и начинает разминать шею и руки, — я тебя сюда пригласил, мне и определять твою культурную программу, давай приводи свои перья в порядок, выдвигаемся через полчаса.

— Да, мам.

— Не беси, сынок, а то поставлю в угол и не разрешу девчонок домой водить!

Он даёт мне подзатыльник и скрывается за стеклянными дверьми дома, пока я продолжаю обсыхать на уже уходящем за горизонт солнце.

За время нашего отсутствия White Stone превратился из пляжного бара в полноценную концертную площадку, все столы заняты, вдоль бесконечной барной стойки выстроилась молодёжь, наперебой заказывающая напитки, справа от сцены ещё осталось несколько высоких столов, и это единственное место, куда можно приткнуться.

— Я и не знал, что остров вмещает столько людей, где они все живут?

— Думаешь, только у моего отца здесь дом?

— Ты кого-нибудь здесь знаешь?

— Конечно, пойдём, Ева уже заняла нам стол.

Глеб пробирается сквозь толпу к центральной зоне.

— Привет, красота!

Мой друг наклоняется к девушке с ровным тёмным каре и в элегантном белом платье под горло с открытыми плечами.

— Глеб, рада тебя видеть, — она отвечает ему поцелуем в щёку.

— Где сестра?

— А ты как думаешь? — девушка, усмехнувшись, бросает мимолётный взгляд на меня, но потом тут же возвращает внимание моему другу, — Как всегда планирует купаться во внимании восторженных зрителей.

— В этом вся Кира, — закатив глаза, отвечает Каменский и решает всё же нас познакомить, — Это Влад, мой хороший друг, но все зовут его Фил.

— Ева, — кивает девушка, сосредоточив на мне карие глаза, — А почему Фил?

— Фамилия Филатов, прозвище Фил приклеилось ещё в школе и до сих пор не отклеилось, — поясняю я и жму её протянутую руку.

— Звучит неплохо, Фил… — она повторяет моё «имя» с небольшой паузой, будто пробует на вкус, — Будешь что-то пить?

— Нет, спасибо, — я присаживаюсь на стул, — Я пытаюсь познать вкус жизни без алкоголя и прочего допинга.

— И как успехи? — она вскидывает бровь, ставя подбородок на сомкнутые в замок пальцы.

— Пока скучно.

— Что ж, надеюсь, остров даст тебе то, что ты ищешь.

— Сюда за этим приезжают? Найти ответы?

— По-разному, — Ева пожимает плечами, — могу сказать одно, после этого места ты уже не будешь прежним.

— Амбициозно, — наливаю себе стакан воды, — и что же здесь такого, чего я не видел на любом другом курорте мира? — я скептически складываю локти на столе и устремляю взгляд на новую знакомую.

— Увидишь.

— Она всегда так разговаривает, загадками? — я отвлекаюсь на Глеба, которому наш диалог был совсем неинтересен.

— Нет, просто это невозможно объяснить.

— И ты туда же, — я глубоко вздыхаю, понимая, что все здесь как из секты, надышались одним блаженным газом.

— Да ладно тебе, — друг начинает смеяться, — Просто расслабься, наслаждайся летом и позволь своему телу самому решить, чего ему хочется.

— Это же не секта? — вдруг на полном серьёзе спрашиваю я.

Улыбки с лица Каменского и Евы внезапно исчезают, мой друг смотрит на неё, потом снова на меня, и я уже начинаю думать, что попал в цель.

И что меня ждёт дальше? Жертвоприношение?

— Господи, видел бы ты своё лицо, — придурок начинает смеяться, а за ним и Ева, которая так же, как и он, мастерски отыграла испуг и удивление.

— Клоуны! Я же и правда подумал, что ты уже того… — ржу вместе с ними.

— Посмотри вокруг, — хихикает Ева, — где эти люди и где духовные практики, я даже не уверена, что кто-то на этом острове вообще медитирует, кроме моей сестры.

— Медитацию я, кстати, практикую, — почти хвастаюсь я, — Но поклонение каким-нибудь языческим богам…

— Не переживай, такое здесь происходит только в рамках шоу, — успокаивает меня Ева, чем разжигает ещё больше любопытства.

— Шоу?

— Да, в ночь Ивана Купалы, но до этого ещё дойдём.

— О чём говорит эта женщина? — я снова обращаюсь к Каменскому за помощью.

— Об этом, — Глеб кивает в сторону сцены, и в этот момент я забываю, где нахожусь. Весь шум исчезает — слышны только глухие удары барабанов, в которые начинают колотить мускулистые парни в объёмных чёрных шароварах. Сцена погружается в полную темноту, затем на огромном экране вспыхивает оранжевый полукруг заката, на фоне которого отчётливо видны женские силуэты, подсвеченные контровым светом. На каждый сильный бит они меняют позы — музыка напоминает этнические мотивы в электронной обработке. Свет постепенно меняется, выхватывая артистов из темноты, девушки начинают синхронно двигаться, накаляя атмосферу и заводя зал. Парни у барной стойки, захлёбываясь восторгом, орут во всё горло, одобряя откровенные движения танцовщиц. Я лишь краем сознания улавливаю реакцию зала — оторваться от происходящего на сцене нет никакой физической возможности.

И этому у меня нет объяснения. Я бывал на самых громких постановках мира: видел «KÀ» Cirque du Soleil в MGM Grand в Лас-Вегасе — шоу, на создание которого ушло больше ста шестидесяти миллионов долларов, — и «Дом танцующей воды» Франко Драгоне в Макао, обошедшийся в четверть миллиарда. Сидел в партере на «Гамильтоне» на Бродвее, когда билеты на него невозможно было достать ни за какие деньги. Я был твёрдо убеждён: шоу на каком-то курорте, даже напичканный деньгами русских олигархов, вряд ли способен тягаться с подобным уровнем.

Однако я вижу это своими глазами — и происходящее впечатляет. То ли так всё воспринимается на трезвую голову, то ли сработала рекламная кампания Евы и Глеба, и я подсознательно уже хочу влюбиться в это место, заставить себя найти в нём что-то своё. Не знаю. Но мне до чёртиков интересно, что будет дальше — и хочется рассмотреть каждую деталь на сцене.

И вот это происходит: солистка в центре сцены делает амплитудный кувырок вперёд, а следом за ней, будто солнечный луч, тянется золотая гимнастическая лента, привязанная к ноге.

Где-то я уже это видел.

Девушка выполняет несколько стремительных поворотов, подносит ногу к уху и натягивает ленту над головой — остальные танцоры повторяют за ней, свет падает на её лицо, и весь зал разом ахает. Девушка танцует с завязанными глазами.

На сцене разворачивается сложный синхронный танец с элементами вог и джаз-фанка. Танцовщицы молниеносно играют с лентой: натягивают её, обматывают вокруг шеи, выполняют неуловимые, почти телепатически точные движения — запутываясь в тонком шелке всё сильнее, а затем одним небрежным жестом распутываются, успевая при этом и танцевать, и взлетать в воздух, и закручиваться в сальто.

Я даже не заметил, в какой момент к девушкам примкнули парни, открывавшие номер у барабанов: сначала они подхватили их пластику, потом выкатились на авансцену и облепили солистку. Та, словно лассо, схватила свою бесконечно длинную косу и принялась раскручивать её над головой. Затем девушку подняли в воздух и, как черлидершу, подбросили вверх — поймав в эпичной замершей позе.

Каждую секунду на сцене вспыхивало что-то неожиданное, и я всё глубже проваливался в этот иммерсивный спектакль. Танцовщицы запрыгнули на партнёров и, словно воительницы, начали ими управлять. Солистка вдруг отрывается от пола, во время танца её умудрились обмотать верёвкой, и, находясь на высоте 4–5 метров от земли, резким движением руки обрывает музыку.

Толпа, которая секунду назад ликовала, кричала и аплодировала, в одно мгновение умолкла. Девушка по-прежнему висит в повязке на глазах, слегка наклоняется к залу и будто пытается разглядеть каждого. Она не видит нас в физическом смысле — но эмоционально уже залезла под кожу каждому из присутствующих. Воинственное выражение её лица заставляет меня съёжиться от странного, почти первобытного ощущения. Она будто видит нас насквозь — и выбирает среди толпы жертву.

Вот это энергетика.

Вдруг солистка начинает бить ладонью о бедро. Один хлопок. Второй — невероятно чёткий, хлёсткий, почти неприличный для такого пространства. Ровные удары будто призывают к чему-то неизбежному, их подхватывают артисты, замершие, как и зал, в ожидании команды своей жрицы. Подвешенная на верёвке солистка, довольная тем, что удалось раскочегарить живой ритм, прикладывает ладонь к уху — и до нас наконец доходит. Постепенно такт подхватывает и публика, всё сильнее и мощнее раскачивая энергию, поглотившую каждую клетку тела.

Из колонок начинает пробиваться музыка, идеально вплетающаяся в ритм, заданный зрителями: тяжёлые басы, завораживающий этнический вокал, пускающий мурашки по коже, артисты в партере, не прекращающие выбивать такт — то ударом о пол, то о себя, то друг о друга.

Я знаю: это ещё не финал. Главный козырь припасён напоследок — и я уверен, что исполнит его именно эта светловолосая сумасшедшая, которую я уже успел узнать, едва увидев её лицо с лентой на глазах.

Музыка нарастает, адреналин вскипает в крови, доводя каждого в зале до какого-то визуального оргазма. Темп ускоряется, в мелодии появляются всё новые слои — дополнительные песнопения, дробный бит, удары барабанов, чёткие возгласы артистов и непрерывный пульс, рождённый из хлопков сотен ладоней.

Вот она. Кульминация. Чёрный лебедь, всё это время, висящий в воздухе, прикладывает ладонь ко рту, целует кончик пальцев, посылает залу воздушный поцелуй, хитро улыбается — и разжимает пальцы второй руки. Тело молниеносно летит носом вниз, перекручивается — и повторяет это движение ещё четыре раза, стремительно раскручиваясь на верёвке, пугая и восхищая одновременно. Жирную, яркую точку в музыке, разрывающей перепонки и артерии зрителей, ставит именно это мгновение: едва солистка изящно, почти постановочно касается пола, в небо выстреливает салют, вырисовывающий фразу «Welcome to White Stone», — и все артисты разом рушатся на сцену, выдёргивая чеку из наших сердец.

Кончайте, господа. Это было феерично.

Фил

— Каждый год поражаюсь, как она находит новые способы обыграть легенду. — комментирует Глеб громко аплодируя.

— Открытие должно быть эффектным, ты же знаешь. — более спокойно, с ноткой безразличия отвечает Ева.

Пока все приходят в себя, наблюдая за салютом и аплодируя лежащим на сцене артистам, я перевожу дыхание. Будто сам был на сцене — настолько остро и ярко ощущалось всё, что я только что увидел.

— Как тебе, Фил? — Глеб толкает меня локтем, не переставая хлопать.

— Неплохо, — делаю вид, что не впечатлён до глубины души.

— Посмотрим, что ты скажешь к концу лета. — Каменский тянется за бокалом и поднимает его над столом. — Предлагаю за это и выпить. За лето!

— И за новые открытия, что нас здесь ждут, — таинственно добавляет Ева.

Поддерживаю их, чокаясь бокалом воды с лимоном.

Отпив, мы наблюдаем, как артисты поднимаются и кланяются. Затем солистка срывает повязку с глаз — и зал взрывается аплодисментами с новой силой. Я не отвожу взгляда, и она, будто чувствуя это, смотрит прямо в нашу сторону.

— А что за легенда? — уточняю, не отрываясь от незнакомки, которая даже сейчас, стоя в полном свете прожекторов, умудряется казаться существом из другого мира — слишком уверенной, слишком неуловимой, чтобы быть просто танцовщицей.

— Говорят, этот остров образовался из-за человеческой слепоты…

— Красиво, но туманно, — скептически бросаю я, провоцируя Еву дать мне больше контекста.

Глеб поднимает руку, подзывая официантку.

— Девушка, можно нам три ваших фирменных «Белых камня»? Два классических и один безалкогольный.

— Конечно, бармен сейчас подойдёт. — официантка довольно кивает и убегает к бару передать заказ.

— Ты рассказываешь. — с довольным видом поворачивается мой друг к Еве.

— Что рассказывает? — не понимаю я.

— Всё узнаешь, не торопись.

К столику подходит Тая — девушка, делающая лучшую в мире содовую. На её лице лёгкая, почти заговорщическая улыбка.

— Приветствую вас. Готовы услышать историю?

— Тая, я расскажу, ты нам главное — подожги всё в нужный момент. — просит Ева.

— С удовольствием.

Барменша выставляет три стакана, закидывает в каждый лёд — неспешно, словно совершая какой-то ритуал, — и начинает переливать янтарную жидкость в шейкер. Под мерный, ровный голос Евы движения Таи обретают почти церемониальную точность.

— Считается, что много лет назад, ещё до появления князей и царей, здесь жило одно поселение. И практиковало оно детоубийство.

— Так это местная страшилка? — вставляю я с легкой усмешкой.

— Почти. Не перебивай — мне нужно погрузить тебя в нужную атмосферу.

Тая тихо хихикает и приступает к наполнению бокалов: янтарная волна медленно поднимается по стенкам стекла, оседает и успокаивается — тёмная, почти непрозрачная у дна.

— Так вот, у одной женщины родилась слепая девочка по имени Веда. И вместо того чтобы отдать ребёнка на суд старейшин — которые, без сомнений, приговорили бы её как дитя с недугом — мать отнесла дочь к охотникам, скрывавшимся в лесах неподалёку от поселения. Попросила вырастить её и обучить всему, что умеет зрячий.

— Уже интереснее, — говорю я, наблюдая, как барменша аккуратно выкладывает поверх каждого бокала воздушную белую пену.

— Прошло несколько лет. Девочка выросла и стала лучшим воином, какого эти земли когда-либо видывали.

— «Видывали»? Ты что, репетировала в стиле славянского фэнтези?

— Господи, вы замолчите наконец? Не перебивайте — Тая и так тянет с приготовлением из последних сил! — возмущается Ева.

Глеб укоризненно толкает меня в плечо, и я как школьник-непоседа, поднимаю руки вверх демонстрируя свое повиновение.

— На чём я остановилась?

— Девочка выросла, — напоминает Каменский.

— Точно. В общем, она была слепа от рождения, но, как известно, если один орган чувств угасает, остальные вспыхивают вдвойне. Она чувствовала нападающего за несколько метров, дралась как зверь, читала пространство кожей. Одним словом — амазонка на русских землях.

— И вот она решила вернуться в родное поселение, — подхватывает Тая. — Пришла со своей армией, но с миром. Хотела обнять мать и положить конец варварской традиции — раз и навсегда.

— Веда выросла с добром в сердце, поэтому поверила старейшине. Пришла одна — без бойцов и оружия. Просто на разговор. — добавляет Ева.

— А они её отравили? — уже предвкушая, какую-то трагедию, спрашиваю я.

— Хуже. Обманули, связали и приговорили к костру как ведьму. Решили, что её способности — это чёрная магия.

— Девушку обложили белым камнем, — Тая неспешно рассыпает вокруг каждого бокала мелкую белую крошку.

— Считалось, что он усиливает огонь и помогает изгонять нечисть, — поясняет Ева.

— И… — Тая берёт в руки три тонких фитиля, каждый из которых тянется к одному из наших бокалов, достаёт зажигалку и чуть понижает голос: — Подожгли девушку.

Фитили мгновенно зажигаются — россыпь искр стремительно добегает до стекла, и по краю каждого бокала вспыхивает ровное огненное кольцо.

— Вот только белый камень оберегает тех, у кого чистое сердце, поэтому огонь обратился против тех, кто его разжёг, перекинулся на поселение и начал сжигать людей, допустивших убийство детей.

— Небесная кара?

— Это ещё не всё, — Ева выдерживает паузу. — Девушка услышала голос матери. Та горела в огне и молила о пощаде.

— Она раскачала столб, к которому была привязана… и бросилась в море.

Тая щёлкает пальцами — и огонь на всех трёх бокалах гаснет одновременно, словно его и не было.

— И пламя тут же прекратилось, — произносит она едва слышно, наслаждаясь своим фокусом.

— Выжившие отказались от своих традиций. А место, откуда прыгнула Веда, выложили белым камнем и сделали алтарём.

— Поэтому он называется «Белый камень»?

— Именно! — Ева сбрасывает маску таинственной рассказчицы и поднимает бокал. — Слепая девушка заставила людей увидеть нечто по-настоящему важное.

Фил

— Рота, подъём!

Я швыряю подушкой в Глеба, который развалился на диване в гостиной, вчера он так накидался, что даже не смог подняться в свою комнату. Я же прожил ещё один вечер без алкоголя и хочу сказать, что мне это даже понравилось, вероятно, мне было не так весело, как этим троим, особенно Кире, которая после третьего шота залезла на барную стойку и устроила настоящее шоу для мужской аудитории. Уверен, ушла из бара она не одна, наверняка подцепив какого-нибудь мачо с плотным кошельком, готовым выполнить любой её каприз.

— Эй, существо, похожее на моего друга, иди хоть душ прими, — я ещё раз тереблю Каменского, не падающего никаких признаков жизни.

— Иди нахрен, Филатов!

— Так, отлично, ты жив. Я могу быть спокоен! — смеюсь и прохожу к просторной кухне, чтобы сделать себе свежевыжатый сок. — Тебе сделать витаминный смузи?

— Хуюзи! Я сейчас сдохну от головной боли! — фыркает Глеб, корчась на диване. — Чья была идея шлифануться текилой напоследок?

— Конечно, Киры, её алкоголь вообще не брал, судя по всему.

— Кто бы сомневался, — она запускает руки в волосы и смотрит на пол.

— Аспирин есть в доме?

— Да-а… — хрипит Глеб, указывая на шкафчики за моей спиной. — Там, где-то возле холодильника.

Я открываю указанный шкаф и начинаю шуршать коробками медикаментов в поиске таблетки для друга.

— А ты куда собрался в такую рань? — завывая, спрашивает жертва вчерашней вечеринки.

— Хочу пробежаться до жары.

— Пробежаться? Сейчас? После того как мы ночь тусовались?

— Есть своё очарование в трезвой жизни.

— Ты стал очень скучным.

— Эй, не ты ли мне говорил взяться за голову?

— Но не до такой же степени, — Глеб сонно отмахивается и уходит наверх в свою спальню, а я, осушив стакан, выхожу к морю, вдыхая ещё прохладный утренний воздух.

Да, просыпаться со свежей головой мне определённо нравится.

Пробежка по пляжу выглядит красиво только в фильмах, по факту тебе приходится применять в два раза больше усилий, так как вязкий песок усложняет процесс отталкивания от земли. Но я не жалуюсь, будем считать, что это дополнительной нагрузкой для эффективной кардиотренировки, добежав до White Stone бара, останавливаюсь, чтобы перевести дух и купить бутылку воды.

Поднявшись по деревянным ступеням, я слышу командный голос никого иного, как главного виновника головной боли Глеба — Киры Лазурской. Девчонки, обладающей умением спаивать людей на профессиональном уровне.

— Раз, два, три, четыре, поворот, упали, раз, раз, раз, встали, падаю… — Лазурская руководит труппой, которая бодро танцует под её громкий голос и чётко меняет рисунки.

— Громов! Ты можешь меня нормально поднять?

— Ты сама не допрыгиваешь!

— А как я, по-твоему, из партера подскочу?

— Может быть, тебе в третий ряд встать, чтобы вообще не танцевать пришлось.

Пара танцоров начинают ругаться, в спор встревает Кира командным голосом, объясняя, как сделать элемент, — весь этот балаган перетягивает на себя внимание немногочисленного персонала бара и нескольких гостей заведения.

— Ребята, можно потише! Иначе выгоню вас отсюда! — просит их Тая, выглядывая из-за барной стойки.

— А вашу приму, смотрю, никакой алкоголь не берёт, — я усаживаюсь за высокий стул.

— Ты про Лазурскую? Она скорее умрёт, чем пропустит тренировку. — Тая поворачивается ко мне и замирает. — Ого, а ты что? На кастинг пришёл? — она хитро осматривает мой голый торс.

— Кастинг?

— Да, раз щеголяешь здесь своим прессом, — хихикает барменша.

— Боже упаси, — усмехнувшись, я поворачиваю голову в сторону сцены и снова, как по команде, встречаюсь с парой глаз цвета морской воды.

И правда, Лазурская, а точнее сказать, Лазерная, судя по напору и точности, куда она направляет свой взор.

Кира не из тех девушек, что застенчиво уводит взгляд, нет, она выжимает из этого контакта максимум, настоящая кошка, обожающая игры и схватку. Вместо того чтобы сделать вид, что случайно пялилась на меня, она делает несколько шагов назад, облизывает губы, а затем, подмигнув, разгоняется и делает гимнастическое сальто с прыжком и колесом.

— Выпендрёжница, — цокает Тая, покачивая головой. — Твоя вода. — Она ставит мой заказ и прячется в подсобном помещении.

Я хватаю бутылку и возвращаюсь обратно. До обеда я сёрфил, а после хотел покататься на мотоцикле с Глебом, проехаться по острову, может быть, найти интересное место для дрифта или новое — для сёрфинга. Однако, оказавшись дома, я понял, что мой друг до сих пор спит и совершенно точно не в форме сегодня для подобных развлечений. Мне ничего не оставалось, как пойти обедать в гордом одиночестве, и для этих целей я без зазрения совести выбрал престижный яхт-клуб Sirena, который заприметил ещё в первый день.

А что ещё делать, когда ты избалованный мажор без возможности напиться и заняться сексом с тремя стройными загорелыми красотками?

Положа руку на сердце, я не скучаю по прежнему образу жизни, но и сказать, что я доволен нынешним, тоже не могу, чёртова пустота в душе ничем не затыкается. Мне иногда кажется, что я и в самом деле умер на той чёртовой яхте. Меня будто перезапустили, но жизнью наделить забыли. Просто существую, ем, пью, сплю, но ничего не чувствую.

Я занимаю стол на нависающей прямо над морем палубе, и меня сразу замечает симпатичная официантка.

— Здравствуйте! Закажите что-то сразу из напитков или изучите меню? — девушка лучезарно улыбается, на ней лёгкий сарафан небесно-голубого оттенка, как и на всех официантках, и в лучах солнечного света она выглядит как настоящий светловолосый ангел.

— Может быть, вы мне что-то сразу посоветуете, я у вас впервые… — вглядываюсь в её белоснежное лицо с острым носиком и отмечаю, насколько она хороша своей природной красотой.

— Алкогольные или безалкогольные?

— Безалкогольные.

— Коктейли или что-то из вина могу предложить? Также у нас есть отличная коллекция безалкогольного игристого.

— Давайте коктейль. — На самом деле я ничего не хочу, но мне просто нравится общение с ней.

— Сладкое или более освежающее?

— Думаю, в такую жару точно освежающее.

— Тогда предлагаю коктейль на основе щавеля, будет приятный травянистый вкус и лёгкая кислинка.

— Звучит превосходно!

— Оставлю вас на пару минут изучить меню, напитки сейчас принесу.

— Возвращайтесь поскорее, мне без вас в меню не разобраться.

На мой ненавязчивый флирт официантка мило улыбается и убегает пробивать заказ.

Я скучающе окидываю ресторан взглядом, всё здесь выглядит в лучших традициях хорошего ресторана премиального яхт-клуба: просторный зал, благородное дерево и белые канаты создают антураж настоящего корабля, на стенах развешены атмосферные чёрно-белые фотографии моряков, теннисистов и знаменитостей, которые когда-то останавливались здесь. Сервировка на столах не уступает заданному уровню: бело-голубые салфетки, декор в виде якорей и брендовая посуда с минималистичным парусом.

Красиво и так, простите за снобизм, банально. Я ел бесчисленное количество раз в таких ресторанах, пил схожие коктейли и сидел за такими же столами, откуда открывается потрясающий вид на море. Интересно, избалованность как-то лечится?

Я поворачиваю голову в поиске своей официантки, но вместо неё мой глаз цепляет знакомое тёмное каре. Ева сидит за барной стойкой с бокалом вина. Выглядит так, будто её и не было с нами на вечеринке.

— Ваш коктейль, — официантка отвлекает меня от новой знакомой, и я охотно переключаю внимание на неё.

— Благодарю, что посоветуете на обед?

Официантка берёт в руки меню и начинает изучать его, обдумывая, что мне предложить.

— Если вы любите…

— Что вы делаете сегодня вечером? — выпаливаю я вдруг неожиданно для себя, одновременно с ней.

— Морепродукты… — девушка растерянно заканчивает фразу, уставившись на меня.

— Меня Влад зовут, кстати, — я не собираюсь извиняться за свою настойчивость, нравится девушка — значит, эта девушка будет моя.

— Алиса, — застенчиво отвечает малышка, поправляя и без того безупречную причёску: тугой высокий хвост белоснежных ровных волос.

— Так что насчёт вечера? И да, я люблю морепродукты, а ты что любишь?

Улыбка озаряет её лицо, и я чувствую, что двигаюсь в правильном направлении.

— Тоже люблю… — помедлив, она оглядывает ресторан и потом снова возвращается ко мне. — Я работаю до семи, потом хотела сходить в White Stone, там сегодня будет живая музыка.

Все дороги ведут в White Stone.

— Тогда встретимся там? — продолжаю удерживать её внимание своей фирменной улыбкой и рассматривать девушку.

— Да, увидимся. — Алиса окрылённо кивает, но тут же спохватившись, спрашивает: — А что по меню?

— Креветки с соусом васаби.

— Один момент!

Я провожаю голубой сарафан и тянусь к своему коктейлю. Ладно, вероятно, здесь будет не так уж и скучно.

Жизнь налаживается, Филатов, веселее!

Сегодня White Stone превратился в испанскую таверну, или как ещё можно назвать яркие скатерти на столах, гирлянду на баре и вокалистку, поющую под зажигательные ритмы акустической гитары. Столы постепенно заполняются, и я непроизвольно сам влюбляюсь в эту атмосферу ожидания: чем сегодня нас будут удивлять?

— Вы всё ещё здесь, — перед нами появляется Ева и лениво присаживается за стол. — Думала, что уже склеили девчонок и купаетесь в море голышом, — произносит она, как бы между прочим, изучая лежащее на столе меню.

— Именно такой у нас план, пойдёшь со мной купаться? — Глеб хитро подмигивает ей, но Ева в ответ только иронично хмыкает.

Это сейчас была попытка флирта или дежурная дружеская подколка?

Я продолжаю искать глазами Алису.

— Кого-то потерял?

— Да, с девушкой познакомился сегодня в ресторане, мы договорились встретиться здесь.

— А ты времени не терял. — Каменский мягко пинает меня кулаком в плечо.

Вокалистка начинает исполнять медленный кавер на песню Дженнифер Лопес «Let's Get Loud», демонстрируя красивый вокал с широким диапазоном.

Я никогда не был любителем спектаклей, или мюзиклов, или чего-то среднего. Но здесь, на острове, я как будто открыл для себя новое развлечение: лицезреть. И когда вся терраса погружается во тьму, я ощущаю приятные мурашки от предвкушения.

Сначала начинает играть гитара, тонкие ноты, как невидимые звуковые линии, постепенно разрастаются, переплетаются между собой, завлекая всех присутствующих в один музыкальный кокон. Вокалистка берёт высокую ноту, музыка, кажется, затихает, но все присутствующие знают, что это лишь разгон для мощного начала. И в следующую секунду так и происходит: исполнительница резко взмахивает рукой, меняет тембр, который тут же поддерживают громкие музыкальные акценты. Вся сцена внезапно загорается сотнями огней, и первое, что я замечаю, — это музыканты на сцене, и только в следующую секунду понимаю, что танцовщицы стоят прямо посреди столов. Девушки буквально распались среди зрителей, они лениво ходят посреди столов, будто хозяйки, отыгрывая губами испанскую речь, которая слышится в песне.

На каждой — чёрный корсет, длинная пышная юбка, расходящаяся по центру, обнажая стройные ноги девушек, волосы собраны в низкую гульку, украшенную объёмными красными цветами. Каждая из них — королева этого вечера, каждая, подобно гейше, способна остановить мужчину взглядом и подчинить его своей воле.

Музыка набирает ритм, и девушки от заигрывания с публикой постепенно переходят к танцу, взмахивают юбками, подмигивают, синхронно прокручиваются, и вот прямо передо мной оказывается Кира.

И почему мне кажется, что это совпадение не случайно?

Лазурская делает несколько дерзких движений, я невольно подтягиваюсь на стуле, садясь более ровно, и, видимо, это незначительное движение — какой-то знак свыше, потому что именно в этот момент она резко ставит носок между моих ног на остаток стула, в миллиметре от моих яиц.

Сумасшедшая взбалмошная идиотка!

Это было слишком смело, но не могу сказать, что мне не понравилось. Опасность, адреналин, неизвестность её следующего шага — всё это пьянит и веселит не хуже абсента.

Я знаю, это часть шоу, все девушки выбрали себе жертву, парня, которого на глазах всех будут использовать как персональный пилон. Кира склоняется надо мной настолько близко, что, кажется, я чувствую соприкосновения кончика её носа с моим, огненный взгляд, и…

— О нет! — выдыхаю я, но не успеваю что-либо предпринять, Лазерная вытягивает меня за рубашку и тянет за собой на центр террасы, где больше всего свободного места.

— Нет! Нет, даже не думай! — предупреждаю я её, пока она крутится вокруг меня, как заведённая, гладит, извивается, каждый её трюк сопровождается амплитудным взмахом юбки.

— Танцевать умеешь? — спрашивает она, внезапно прислонившись всем телом.

Ведьма. Секунду назад я был уверено, что нет и никогда не буду ей подыгрывать, но сейчас…

Кира, приняв моё молчание за отрицательный ответ, отталкивается от моей груди и раскручивается, но на втором повороте я ловлю её за руку и резко притягиваю к себе.

Какого хрена я творю?

— Обычно… — резко выгибаю девушку, бесстыдно бросая взгляд на упругие два полушария, которые пытаются вырваться из корсета. — Мужчина ведёт! — выплёвываю ей в лицо и, грубо повернув, припечатываю к своему торсу. — Покажи свои ножки, Айседора!

Повторять два раза Кире не приходится, она в подобных играх как акула в океане, дай только повод кровь пустить. Почувствовав мою мёртвую хватку, она раскачивается и делает эффектную восьмёрку ножками, после чего мы снова оказываемся друг к другу лицом.

— Шаги!

— Смотри, ноги не отдави, — высокомерно хмыкает она, но насладиться ей своим превосходством я не позволяю, утягиваю в быстрый ход, не пропуская ни один ритм. Кира безупречна, танец — это её стихия, а если речь идёт о латиноамериканском ритме, то здесь она и есть этот ритм.

Мы почувствовали друг друга на каком-то ментальном уровне, дальше я даже не помню, чтобы отдавал ей какие-то команды или слышал от неё дальнейшие наставления. Мы спорили в танце, и это получалось слишком хорошо и легко для людей, которые разговаривали друг с другом от силы два раза, не говоря уже о том, чтобы танцевать темпераментный танец с сложнейшими шагами.

Устроив незапланированное шоу, мы смогли остановить я только когда песня закончилась, застыли в откровенной позе: обнажённая нога на моём бедре, я удерживаю её одной рукой, а второй обнимаю за талию. Дышим, будто два дракона, пытающихся испепелить друг друга.

Свидетели нашей внезапной разборки громко аплодируют, наверняка решившие, что всё это было запланировано. Лазерная уходит вместе с танцовщицами, я нахожу наш стол и возвращаюсь, ещё мало соображая, что только что произошло.

— Ого, и что это было? — спрашивает удивлённо Глеб, который уже один сидит за нашим столом, без Евы.

— Что? Подыграл твоей подруге, — переводя дыхание, тянусь за стаканом с водой.

— Подыграл?

— Да? Она сама меня вытянула, ты же видел?

— Видел, но не думал, что ты позволишь и тем более будешь танцевать, — смеётся друг, отпивая своё пиво. — Где ты вообще научился так танцевать?

— Кажется, меня этому научила одна знойная мулатка, когда я несколько месяцев жил в Португалии.

— А ты не так безнадёжен, как может показаться, — ржёт придурок, намекая, что обычно любое занятие мне быстро надоедает.

— Я просто схватываю всё на лету.

— Ага, и девчонок тоже, — подкалывает Каменский, за что получает от меня подзатыльник.

Кстати, о девчонках — в глубине бара я замечаю прекрасную нимфу в жёлтом сарафане и невероятно длинными, словно белый шёлк, волосами. Алиса, заметив меня, застенчиво улыбается, и я спешу подойти к ней.

— Прекрасно выглядишь! — обнимаю за талию и нежно целую в щёку. — Пойдём, познакомлю тебя с другом.

— Глеб, знакомься, это Алиса.

— Очень приятно! — Каменский галантно пожимает её руку и обращается ко мне. — Филатов, девушка слишком красива для тебя, ты в курсе?

— Ты прав, надо было побриться сегодня.

Алиса мило смеётся, я отодвигаю для неё стул и присаживаюсь рядом, чтобы иметь возможность касаться девушки.

— Влад отлично выглядит! — возражает милашка, и я беру её руку в свою ладонь.

— Господи, Филатов, не пытайся играть в джентльмена, мы оба знаем, что ты неотёсанный бродяга с трущоб, — ржёт придурок и веселит мою спутницу.

— Алиса, ты здесь отдыхаешь или работаешь?

— И то и другое, работаю официанткой в ресторане яхт-клуба, а в свободное время наслаждаюсь летом.

— Впервые на острове?

— Да, друзья предложили подработку, и я согласилась, это отличная возможность собрать денег к новому учебному году.

Мы погружаемся в комфортную беседу, Алиса рассказывает нам о забавных случаях с посетителями ресторана, Глеб в ответ делится моими самыми постыдными историями, в которых я часто оказывался по пьяни. Мы много смеёмся, заказываем вкуснейшее плато с морепродуктами, напитки и наслаждаемся зажигательной латиноамериканской музыкой.

В этом вечере нет ничего особенного, компания друзей сидит за столом в летнем ресторане, общается, смеётся. Парень берёт девушку за руку, наклоняется, чтобы шепнуть ей на ухо приятный комплимент, в ответ на который её щёки покроются румянцем, а с губ сорвётся нежный смех. В один момент парень предложит девушке прогуляться, чтобы остаться наедине, и всё же сделать их встречу больше похожей на свидание. Будь на месте этого парня я прежний, то мы бы пропустили прогулку по пляжу, а сразу бы отправились в постель. Но я новый, пытаюсь избавиться от старых потребительских привычек, поэтому я целомудренно провожаю Алису до дома и приглашаю провести вместе следующий день. Как настоящая пара.

Сказал бы кто, никогда не поверил. Но таков путь к исцелению: скучный, пресный и, судя по всему, очень долгий. Пристрелите меня, пока тоска это не сделала за вас.

Фил. Полгода назад

В кабинете Марии, моего психотерапевта, пахнет лавандой и деревом — приятно и миротворённо. Правда, на меня вся эта атмосфера покоя и гнетущей тишины действует скорее как раздражитель: она лишь ярче подчёркивает моё собственное состояние — состояние овоща. Полное забвение, непонимание, куда двигаться дальше, пустота и потеря вкуса ко всему, что должно приносить хоть какую-то радость. Я сижу в кресле напротив неё и смотрю в окно. За стеклом — октябрь, серый и мокрый, и я вдруг замечаю, что даже не помню, когда в последний раз проводил осень в России. Стоило погоде испортиться, я сразу брал билеты в какое-нибудь более жизнерадостное место на планете, не задумываясь ни об учёбе, ни о каких-либо других обязательствах, державших меня в столице.

— Влад, — Мария мягко окликает меня, подавшись вперёд. — Вы сегодня где-то далеко.

— Глядя на погоду, я бы не отказался сейчас оказаться где-то далеко.

— Например где? И что бы вы там делали? — спрашивает она заинтересованно, без тени упрёка.

— Не знаю. Сёрфил бы на Бали, гонял на квадроциклах по Сахаре или напивался на яхте Кингсли в Монако — хотя в Монако сейчас, наверное, не сезон.

— Вы сначала назвали активные, физически насыщенные варианты — и лишь затем упомянули алкоголь. Вам самому это ни о чём не говорит?

Я молчу. Мне не хочется признавать, что это что-то значит.

— Это случайность. После любого спорта я обычно иду в бар или встречаюсь с друзьями и продолжаю прежний образ жизни.

— То есть вы допускаете, что как только покинете клинику — сорвётесь?

— Нет, — я потираю ладони, подбирая слова. — Проблема в другом. Мне это уже не интересно. Стоит только подумать о том, чтобы что-то принять, — перед глазами тут же встаёт эпизод с пожаром, и я…

Вот снова. В висках вспыхивает острая, колющая боль, и приходится зажмуриться, чтобы не дать ей разрастись.

— Вам плохо?

— Всё в порядке. Сейчас пройдёт.

— Что вы чувствуете, когда вспоминаете те события?

— Вину.

Отвечаю не задумываясь — это единственный вопрос, на который у меня есть точный и безоговорочный ответ. Дикую, сжигающую изнутри, выедающую всякое желание жить вину.

— Расскажите мне об этом подробнее. Что именно вы считаете своей виной?

Она не торопит. Просто смотрит — внимательно, без осуждения. Именно это молчаливое терпение я нахожу невыносимым.

— Не знаю. Наверное, хотел бы избавиться. Хотя мне кажется, что я не заслуживаю ни избавления, ни прощения.

— Что заставляет вас так думать?

— Это был не несчастный случай. Я виноват. Я…

Паническая атака уже подобралась вплотную — колотит в закрытую дверь где-то у основания горла, настойчиво и беспощадно. Если мы продолжим эту тему, она неизбежно вырвется наружу, и я закончу сессию не на мягком диване доктора Стрелецкой, а в отделении неотложной психиатрической помощи.

Мария — отличный специалист: она всегда тактична и чувствует, когда нужно надавить, а когда стоит отступить.

— Разберём это в другой раз, — она пресекает мою попытку закончить предложение сменой темы. — Давайте вернёмся к тому, чем вы хотели бы заниматься после выхода из клиники.

Я с облегчением выдыхаю, благодарный ей за то, что не заставила меня выворачивать себя наизнанку.

— Боюсь, на этот вопрос я тоже не смогу дать точный ответ.

— Здесь никто не ждёт точных ответов. Давайте просто пофантазируем, поразмышляем. Вот, например, сёрфинг — почему бы не вернуться к этому?

— Я не уверен, что спорт сможет меня отвлечь. Вытащить из состояния, в котором нахожусь.

— Почему?

— Обычно… — я задумываюсь, бросая взгляд на мрачный пейзаж за окном. — Понимаете, всё, чем я занимался, включая спорт, я делал вместе с друзьями, а они — главный источник моих проблем. Костров, Кингсли, Броневицкий… Стоит нам оказаться всем вместе — и я за себя не отвечаю. А без них всё какое-то… пресное, серое.

— Понимаю. И это важно — что вы осознаёте, откуда это идёт. — Мария делает короткую паузу. — Как вы думаете, есть ли в вашей жизни люди, рядом с которыми вы чувствовали бы себя иначе?

— Не думаю, что есть.

— Возможно. Но такие люди, как правило, уже были или есть в нашей жизни — просто мы не всегда позволяем себе это заметить. Понимаю, звучит клишированно, но за этим стоит настоящая работа: отпустить старое, открыться другому, начать выстраивать иное окружение. Это не случается само по себе — это требует усилий и времени.

Я слушаю её внимательно, и где-то на словах о людях, которые могли бы помочь мне измениться, в голове неожиданно всплывает Каменский. Мы были близки — по-настоящему близки, — но в какой-то момент он отдалился: его родители развелись, и он как будто ушёл вместе с этим разломом. Я тогда не стал его удерживать. Теперь думаю: зря.

Что если попробовать восстановить контакт?

— Влад, — Мария смотрит на меня внимательно, — вспомнили что-то приятное?

Я улыбаюсь, не своей обычной улыбкой, отработанной и ни к чему не обязывающей, а как-то иначе. Она меня поймала.

— Да, вы, кажется, правы. Я кое-кого вспомнил. Друга — мы были тесно общались несколько лет назад, а потом как-то потеряли связь.

Мария кивает и делает заметку в блокноте.

— Это уже что-то, — говорит она и поднимает на меня взгляд. — Но как насчёт девушки?

— Кого? — свожу брови: такого резкого поворота в разговоре я не ожидал.

— Девушки. Вы с кем-нибудь встречались? Или, может быть, есть та, от мысли о которой сердце замирает?

Я усмехаюсь и провожу рукой по волосам — формулировка звучит почти трогательно в своей наивности.

— Чтобы сердце замирало — таких не было.

— А какие были?

Я тихо смеюсь себе под нос.

— Что вас развеселило?

— Не знаю. Наверное, то, что моя личная жизнь слишком далека от всеобщего понимания отношений и любви.

— Владислав, вас здесь никто не осудит — расскажите, как есть. У вас были девушки?

— Конечно. И очень много.

— Вы встречались с кем-то из них?

— Что в вашем понимании «встречаться»?

— Иметь связь с человеком, которая длится дольше одной ночи и предполагает что-то помимо физического контакта, — кратко поясняет Мария.

— Тогда — ни с кем.

— То есть между вами и девушкой всегда был только секс?

— Бывало, я проводил больше одной ночи с одной и той же, но это никогда не было чем-то серьёзным. Я даже коротким романом не могу это назвать — меня интересовала исключительно физическая сторона.

— Никогда не хотелось большего?

— Нет. Меня всё устраивало. Простите, но я не верю в любовь, в брак — да даже в отношения как таковые. Это не для меня.

Мария снова что-то пишет и переходит к следующему вопросу:

— Опишите мне, пожалуйста: какие девушки вам нравятся и как обычно развивается знакомство — от момента, когда вы её впервые видите, до момента, когда вы оказываетесь вместе.

— Постель тоже описывать? — не удерживаюсь от подколки.

— Владислав… — краешек её губ чуть дёргается в сдержанной усмешке.

— Ладно, понял.

Я ставлю локти на колени и начинаю машинально теребить застёжку часов.

— Всё довольно прозаично. Вижу девушку — нравится, подхожу, знакомлюсь, угощаю коктейлями или предлагаю какое-нибудь развлечение. В процессе изображаю заинтересованного, внимательного человека — обычно пары часов хватает, чтобы к вечеру уже ехать в отель или ко мне.

— Вы остаётесь вместе до утра?

— Не всегда. Чаще я предпочитаю отправить её домой почти сразу после секса — не люблю неловкие утренние моменты.

— А сами девушки — они рассчитывают на большее, или вы сразу даёте понять, что это просто секс?

— Не знаю. Вероятно, некоторые и рассчитывают…

За окном снова эта погода — серая, навязчивая, и я ловлю себя на том, что несколько секунд просто смотрю в стекло, потеряв нить.

— Часто девушки подходят сами. А я, как бы цинично это ни звучало, только выбираю.

— И каких вы выбираете? — спрашивает Мария. Мне нравится, что в её голосе нет ни тени осуждения — хотя перед ней сидит, пожалуй, самый неприятный тип: человек с откровенно потребительским отношением к другим людям.

— Лучших.

— Вы же понимаете, что это субъективно? Опишите типаж.

Я глубоко вздыхаю.

— Не знаю… Красивая, ухоженная, стройная.

— Популярная?

— Да, наверное. Обычно мне достаются те, которых хотят все. И, как вы понимаете, я не говорю про богатый внутренний мир — я не узнаю этих девушек достаточно глубоко. Обычно мы перекидываемся уверенным флиртом, и спустя час уже оказываемся в постели. С такими просто: они знают себе цену, уверены в себе, красивы — и хотят того же, чего и я.

— Никогда не хотелось узнать кого-то поближе?

— Нет. Не хочу говорить за всех, но часто в голове таких девчонок одни социальные сети, косметика и шмотки.

Мария пытается скрыть улыбку, но у неё не получается.

— Что? Сужу поверхностно?

— Скорее всего да. Но я не осуждаю — вероятно, эти девушки и сами не хотели, чтобы вы узнали их лучше. У вас всё было по взаимному согласию.

Мария снова отвлекается на блокнот, затем закрывает его и откладывает в сторону. Я бросаю взгляд на часы — до конца сеанса ещё минут пятнадцать, а она уже убрала заметки. Может, решила, что я безнадёжен.

— Владислав, вы человек, который как правило ни в чём себе не отказывал: лучший отель, лучший алкоголь, лучшая еда. Но с людьми всё работает немного иначе. Выбирать партнёра исключительно по внешним критериям — как самый эффектный экспонат на витрине — в какой-то момент перестаёт удовлетворять. И я говорю сейчас не с точки зрения морали или этики, а в первую очередь с точки зрения вашего собственного комфорта и качества жизни.

Я не понимаю, к чему она ведёт, но предпочитаю дослушать. Больше ничего не остаётся.

— Как вы думаете, что могло бы измениться, если бы рядом оказался человек, которому интересны не только ваши внешние проявления, но и то, что за ними?

Вопрос повисает. Я молчу — не потому что не хочу отвечать, а потому что впервые не знаю, что сказать.

— Думаю, я интересен им так же, как и они мне — только в качестве физического удовольствия. Внутри меня им ни хрена не понравится.

— Самокритично. Но это не так работает. Чаще всего мы даже не можем сформулировать, что именно нас привлекает в человеке, — но это есть, и этого достаточно. Владислав, близость — не эфемерное чувство, придуманное поэтами. Это в том числе вполне реальный биохимический процесс: когда человек ощущает подлинную связь с другим, в организме запускаются механизмы, которые влияют на общий фон настроения, на ощущение устойчивости, на то, как мы воспринимаем собственную жизнь. Это не абстракция — это физиология.

— То есть мне нужна любовь? — скептически резюмирую я.

— Близость в том или ином виде нужна всем. Но вам я бы предложила для начала просто попробовать — не спешить, дать себе возможность узнать кого-то, не ограничиваясь физической стороной. Просто как эксперимент, если угодно.

Сеанс заканчивается. Я смотрю на часы, потом — на фотографии, стоящие на столе Стрелецкой: она улыбается вместе с мужем и маленькой дочерью, щурясь от солнца где-то на фоне моря. Обычная семья. Обычное счастье, которое мне всегда казалось чужим жанром.

Что ж. Расценим отношения как часть терапии — в конце концов, я плачу за этот процесс немалые деньги, так почему бы не выполнять рекомендации. Быстрого секса у меня к двадцати пяти годам было больше, чем у многих за всю жизнь. А вот отношений — ни одних. Вдруг это не так страшно, как я себе представлял.

— Я попробую, — говорю я и, к собственному удивлению, почти верю в это.

Кира

Солнечный свет настойчиво ловит моё лицо, из-за чего мне всё же приходится распахнуть глаза и выругаться. Надо наконец-то повесить сюда блэкаут-шторы. Повертевшись в постели и осознав, что сон окончательно меня покинул, я достаточно бодро вскакиваю и направляюсь на кухню, где хватаю яблоко и, не останавливаясь, выхожу на крыльцо. Наш дом стоит прямо у воды — терраса выходит на причал, с которого Ева обычно начинает утреннюю тренировку. Утро здесь пахнет солью и нагретым деревом, а прямо перед тобой плещется море.

— Утренняя йога? Боже мой, как скучно! — подхожу к сестре, неподвижно сидящей в позе лотоса.

— Сходи на кофейный рейв, если тебе веселья не хватает, — не открывая глаз, комментирует она и вытягивает руки вверх.

— Фу, как грубо. А где же «доброе утро, сестрёнка!», «как спалось?», «я приготовила тебе полезный завтрак»?

Ева бросает на меня убийственно саркастичный взгляд.

— У-у… кто-то встал не с той ноги?

— А смотрю, у кого-то слишком хорошее настроение. Нашла новую жертву?

Я широко открываю рот и откусываю большой кусок яблока.

— Жертву? Ты о чём вообще?

— О твоей выходке на испанской вечеринке. Заскучала?

— Выходке? Детка, это называется интерактив со зрителем.

— Но ты же не случайно выбрала Филатова? — вздёрнув бровь спрашивает сестра.

— Я выбрала того, кто мог бы сделать зрелище. Это первое правило любого шоумена — не ты ли меня этому научила? — я разминаю свои плечи и шею, делая стандартные упражнения утренней зарядки.

— Кира, я знаю тебя как облупленную, но вынуждена разочаровать: парень уже занят.

Я заливаюсь смехом — меня забавляет, как она по одному абсолютно незначительному моменту решила, что я имею какие-то виды на этого мажора.

— Мне совершенно всё равно, с кем он там спит. Фил меня не привлекает — ты же знаешь, я люблю что-то более аутентичное…

— Что-то? Ты сейчас о человеке или о своём вибраторе?

— О, ты умеешь быть смешной. — Я толкаю сестру в бок. — Какая у нас сегодня программа? Сгореть на пляже, а после — напиться до беспамятства?

— Глеб предложил сыграть в пляжный волейбол, — бросает сестра, откидываясь на руки и подставляя лицо солнечным лучам.

— Отличный план. Чур я в команде с Глебом — ты вообще не умеешь пробивать! — специально дразню её, чтобы получить здоровую дозу гнева, так, ради веселья.

— Ещё одно слово — и я покажу, как пробиваю твоей белокурой башкой.

— Ты этого не сделаешь. — Хихикнув, я наклоняюсь и шёпотом добавляю ей на ухо: — Всё худшее во мне — результат твоего воспитания, систер.

Я подскакиваю в тот самый момент, когда Ева хватает свой длинный халат и замахивается. Я визжу и бросаюсь наутёк, перепрыгиваю через диван, пока старшая сестра пытается отлупить меня шёлковой тканью.

Отличное кардио с утра пораньше. Я же говорила, йога — это скучно.

Обожаю лето — всю эту изнуряющую жару и освежающую прохладу моря, зыбкий горячий песок, по которому порой ходить невозможно, и вечно спутанные, сбитые в первобытные колтуны волосы. Я люблю себя такой: с небрежной причёской, загорелым телом и песком, прилипшим к нему. Он как неотъемлемый аксессуар моего образа — я его порой даже специально не стряхиваю.

Поверх розового купальника я надела белый пляжный сарафан. Особенно мне нравится его фасон: спереди он выглядит как длинное лёгкое платье — приталенное, с глубоким V-образным вырезом на груди, — однако по бокам и сзади ткань соединяют всего пара ленточек на талии и у груди. Таким образом бёдра остаются практически обнажёнными — не считая купальных трусиков. Идеально.

Фил

— Отлично! Играем! — Я выставляю ладонь, чтобы сделать пять со своей командой мечты.

— Рано радуешься! — фыркает Каменский с той стороны сетки.

— Не разговаривайте с ними, — кричу я девчонкам, — они пытаются нас психологически обработать!

Глеб в ответ запускает в меня горстью песка. Я отвечаю тем же, и следующие две минуты мы с ним ведём себя примерно на уровне десятилетних, смеёмся, боремся, кидаемся песком.

— Ну всё, хватит! — стонет Алиса. — Давайте уже играть.

Успокоившись, мы возвращаемся на позиции.

— Давай, чемпион. — Кира передаёт мне мяч, и в этом простом жесте столько язвительного достоинства, что хочется либо засмеяться, либо не принимать мяч из принципа. — Пальчики себе не обломай.

Уверенность и дерзость провоцирует поставить её на место. Она и правда хороша в волейболе, как и во всём остальном, в чём я успел её увидеть за эти дни. Именно поэтому мне сейчас особенно хочется её обыграть. Стереть эту самодовольную ухмылку, которую она носит как корону. Тем более я это могу. Волейбол одна из моих стихий.

Отхожу на точку подачи и невольно задерживаю взгляд на копне пышных локонов. Барби с обложки глянца. Раньше именно такие девушки были моим абсолютным типажом. Расслабленная походка, хитрая улыбка, полная уверенность в том, что она лучший выбор для любого в радиусе ста метров. Но не для меня. Это я себе говорю чётко и без лишних колебаний. Однако соревноваться конкретно с этой кошкой мне становится всё интереснее. Давно я не встречал равного соперника, и это — заводит. Чисто в спортивном смысле, разумеется.

Её хищная позиция говорит всё сама за себя. Королева на поле. Что ж, тем приятнее будет сбить эту корону.

До этого момента я подавал вполсилы — не видел смысла выпендриваться. Но Лазурская умудрилась поднять со дна давно забытое чувство. Животный спортивный азарт — тот самый, который заставляет играть в режиме «победа или смерть».

Кира

Солнце сегодня разгулялось не на шутку: ближе к обеду так сильно нагрело причал, что ходить по нему босыми ногами стало невозможно. От жары я прячусь в гостиной у кондиционера, сижу на диване в позе лотоса с ноутбуком на коленях. Меня, конечно, манит перспектива выбежать в раздвижные двери дома и с разбега прыгнуть в воду, но для начала мне нужно закончить работу. Я уже час сижу над поиском подходящих примеров костюмов и тканей для нашего следующего номера в White Stone, и чем точнее я опишу костюмеру, чего хочу, тем эффектнее мы будем смотреться на сцене. За спиной хлопает входная дверь, и я слышу уверенные шаги сестры.

— Привет, систер, как всё прошло? — с порога приветствую Еву, не отрывая глаз от ноутбука.

Сестра бросает пляжную сумку на диван рядом со мной и идёт к холодильнику.

— Это у тебя нужно спросить: как всё прошло, — достаёт газировку и поворачивается ко мне лицом. — Добилась своего или тебя поставили на место?

Я отправляю файлы костюмеру и закрываю ноутбук, чтобы полностью сосредоточиться на диалоге.

— О чём это ты?

— Ой, Кир, не начинай, я знаю все твои трюки.

— О, правда? Ну расскажи, потому что я сама, очевидно, их не знаю. — складываю руки на груди и с любопытством вздергиваю бровь.

Ева иронично хмыкает, отставляет воду, берёт миску с виноградом и вальяжно усаживается в кресло рядом.

— Ты легко могла взять подачу Фила... — закидывает ягоду в рот и говорит так, будто это что-то само собой разумеющееся.

— Да, могла. Я брала такие подачи сотню раз, но это не значит, что я не могу ошибиться.

— Но ты не ошибаешься. — Она не упрекает, однако уверенности в её голосе можно только позавидовать.

— Что значит «не ошибаюсь»? Я не могу пропустить мяч?

— Можешь, когда тебе это удобно.

— Ты на солнце перегрелась или как?

Ева с лёгким раздражением запрокидывает голову.

— Ты же знаешь, что между вами ничего серьёзного не может быть? — выпаливает она, будто я тут замуж собралась.

— Между кем? — я хмурю брови. — Мы только что о волейболе говорили — как перескочили на обсуждение моей личной жизни?

— Не включай дурачку, ты понимаешь, о ком я, — сестра встречается с моим невинным взглядом, но не верит ему ни на секунду.

Я молчу, и ей приходится продолжить самой:

— Тебе нравится Филатов! — заключает она, на секунду вскинув руки, будто открывает мне секрет вселенского масштаба.

— Ты ошибаешься, я тебе это ещё утром сказала, — успокаиваю сестру, которая явно переоценила масштаб происходящего.

Ева поднимает брови с выражением лица «дело твоё, но меня не проведёшь» — и встаёт с кресла, чтобы снять парео. Я наблюдаю за её отстранёнными движениями, и вдруг меня словно током прошибает, простая мысль, но теперь кажется такой очевидной:

— Подожди. Филатов нравится… тебе

Ева замирает над сумкой, в которой мгновение назад активно что-то искала.

— Что? — теперь уже она так же, как и я, хмурит брови и делает максимально удивлённое лицо. — Нет, дело не в этом...

— Точно! Ты сама на него запала, и не хочешь, чтобы я…

— Твою мать, Кира, соберись! — Ева резко обрывает меня на полуслове. — Он мне не нравится, но и игра, которую ты затеяла, — тоже. Ты знаешь, что у вас ничего не получится, поэтому не морочь парню голову!

— Почему ты делаешь из меня какого-то монстра?

— Кира, всё! — отрезает она, не желая продолжать разговор, который сама и начала.

— Я что, не могу хотеть любви? — кричу уже в спину сестре, подходящей к распахнутым дверям на террасу.

— Ты не умеешь любить. — С этими словами Ева уходит к морю.

Вот так. Всего три месяца в год мы проводим вместе — и даже на этот короткий срок не можем поладить.

— Алоха, друзья мои! — врываюсь в танцевальный зал, где уже собралась почти вся труппа и активно разминается. — Ну что, готовы собирать песочек в трусики?

Ребята начинают недовольно гудеть — вечеринка, к которой мы готовим тематические выступления, гавайская, а это значит, придётся танцевать на песке и как следует в нём вываляться.

— Да ладно, будет весело!

— Стоять коленями в песке совсем не весело! — комментирует Мая.

— О, а ты, я смотрю, в курсе, каково это? — ржёт Гера, и в него тут же летит подзатыльник от Игоря, парня Маи.

— Всё? Стендап с плохими шутками окончен, можем перейти к репетиции? — занимаю место в центре зала перед зеркалом и осматриваю труппу, которая лениво выстраивается в шахматный рисунок передо мной. — Наше выступление будет в этническом стиле, с отсылкой к древним племенам и цивилизациям. Рабочее название номера — «Ожившие тотемы», отсюда и костюмы. Мая, они готовы?

— Да, висят в раздевалке.

— Примерь, пожалуйста, посмотрим, как смотрятся. — девушка кивает и убегает в раздевалку, а я оборачиваюсь к Игорю. — Ты тоже иди примерь шаровары, чтобы мы понимали, как будут выглядеть парни.

— Ребят, только не забывайте — здесь хорошая слышимость, — отпускает им вслед Герман.

Кто-то хихикает, Игорь показывает Гере средний палец, а я, не обращая внимания на их ребячество, погружаюсь в продумывание номера.

— Агата, встань в центр. — Прошу одну из своих лучших танцовщиц с крепкой балетной базой. — Пируэты на песке ты не сделаешь, но, если дать тебе партнёра… — задумываюсь и поворачиваюсь к Громову. — Гера, иди сюда.

— Серьёзно? Из всех парней ты выбрала мне главного калеку труппы?

— Наверное, потому что, если уроню тебя — невелика потеря, — тут же отбивает выпад Волковой наш главный комик и с улыбкой закоренелого ловеласа подходит к Агате. — Прошу вашу ручку, мадемуазель?

— Точнее, ножку, — задумчиво поправляю я, не обращая внимания на их перепалку. — Давайте так… — отхожу на несколько шагов, чтобы охватить взглядом общий план. — Ребята, пока встаньте на свои точки — хочу видеть всю картину.

Труппа нехотя отвлекается от разговоров и занимает нужные позиции.

— Агата, закинь ногу на плечо Германа.

Девушка слушается и, пронзив партнёра ледяным взглядом, водружает ногу ему на плечо — демонстрируя безупречную растяжку.

Ставить этих двоих в пару — значит обречь каждую репетицию на перебранки и бесконечную ругань. Но оно того стоит: зритель почувствует их ярость и энергию сквозь танец.

— Так хорошо, а теперь я хочу, чтобы ты её закинула, а Гера поймал в районе лодыжки — и это должна быть точка: резкое движение с фиксацией.

Ребята повторяют движение, и я замечаю, как с губ Агаты чуть не срывается ругательство, пока довольный Герман, хитро улыбаясь и не отводя заинтересованных глаз, наслаждается тем, как действует на неё.

— Гера, ты ловишь ногу прежде, чем на коснется твоего плеча, она должна быть как натянутая струна — и выгни руку так, чтобы это выглядело более амплитудно. Давайте ещё раз!

Ребята снова повторяют движение, и на этот раз оно получается у них идеально.

— Супер! А теперь, Агата, ты прокручиваешься, — я медленно кручу её от себя, Гера продолжает удерживать её ногу, и в итоге девушка оказывается вниз головой — на одной ноге, в ровном вертикальном шпагате.

— Гера, ты отворачиваешься, но ногу удерживаешь, чтобы у вас получилась такая широкая, немного арт-хаусная, композиция — объясняю я, ставя Германа в нужную мне позу. — Вот так, запомнили?

Отбегаю на исходную, чтобы посмотреть, как это выглядит из зрительного зала. С такого расстояния они выглядят как современное стильное произведение искусство, не сразу понятное по форме, но лаконичное по своей геометрии.

— Ты специально меня наказываешь? — скулит Агата, стоя вниз головой.

— Нет, ты же хотела сольные партии — вот, получай, — отбиваю я её бунт и громко хлопаю в ладоши. — Все вернулись на исходную, повторяем эти две позы: важно сделать их резко и чётко зафиксировать, меняем на сильную долю.

Ребята проделывают придуманные мной движения, и, убедившись, что они успевают менять позы под музыку, придумываю ещё несколько необычных композиций, вытекающих одна из другой. Агата и Гера продолжают перекидываться колкостями, не понимая, что этим только сильнее разжигают химию между собой.

В зал выходит Майя — в лифе в виде ровной полоски и такой же полоски поверх бикини. Верх и низ соединяет ещё одна лента, разделяя тело на две части.

— Походу, снимаем ремейк «Пятого элемента»? — шутит Игорь, появляясь в белых пышных шароварах и с обнажённым торсом.

Подхожу к Майе — мне важно, чтобы они видели образ так же, как вижу его я:

— На руках у нас будут нарисованы белые браслеты, — касаюсь места у плеча и у кисти, поясняя, где именно будет аппликация. — Глаза подведём белой подводкой и доведём линию до виска, для эпичности и акцента.

Перехожу к Игорю:

— У парней корпус будет более насыщенно расписан геометрическим этническим рисунком, и на руках — браслеты с лентами: для объёма при взмахе.

Отхожу на несколько шагов и мысленно достраиваю картинку до финала: они уже в костюмах, рисунки вспыхивают в неоне, зал темнеет.

— Да начнётся шоу!

Фил

Я стою у двухэтажного дома, где живёт Алиса вместе с остальными ребятами, работающими на курорте. Каждое лето они съезжаются сюда — подработать и заодно отдохнуть у моря. Всей компанией скидываются и снимают один большой дом на шесть спален: белёные стены, пальмы у забора, вечный запах солнцезащитного крема и чужого веселья. Мне, как собственнику по натуре, не очень нравится, что моя девушка живёт с тремя парнями — но объективных поводов для претензий нет, и я молчу.

— Ты уже здесь! — Алиса появляется во дворе, ещё на ходу поправляя волосы.

— Не терпелось тебя увидеть. — Я тянусь к её лицу и кладу ладонь на щёку. — Ты готова?

— Да, только сумку возьму! — Она порывается отстраниться, но я притягиваю её обратно и нежно целую.

— Жду здесь.

Закат окрашивает пляж в оранжевый, почти медовый, цвет. Мы идём в сторону барной улицы, держась за руки и лениво гоняя волны ногами.

— Расскажи больше о себе, — говорит Алиса, ласково потершись щекой о мою руку, закинутую ей на плечо.

— Что ты хочешь знать?

— Что привело тебя на остров?

— Да почему все вкладывают в этот остров столько смысла? — смеюсь я.

— Потому что он особенный. Сюда приезжают за ответами или за трансформацией.

— А ты зачем приезжаешь?

— Я — другое. Но ты здесь оказался не просто так, есть причина…

Я смотрю в безоблачное небо и на мгновение задумываюсь.

— Есть. — признаюсь я. Глеб предложил провести лето вместе, а учитывая, что он единственный из моих знакомых, кого не испортили деньги, я решил — почему нет.

— Тебя тоже деньги испортили?

Я хмыкаю. Знала бы она — насколько.

— Алис, боюсь, если я расскажу тебе о своём прошлом, ты больше никогда со мной не заговоришь, — признаюсь честно.

— Неважно, какое у тебя прошлое. Главное — какой ты сейчас. И, судя по всему, ты пытаешься стать лучше.

Я усмехаюсь над её формулировкой, но в какой-то степени она права.

— Да, пытаюсь.

— Уверена, получится. Это место волшебное.

Алиса искренне улыбается, и я отмечаю про себя, насколько она настоящая. Как глоток прохладной ключевой воды. Как дикая природа, которую стыдно портить.

Я её испорчу. Не такой, как я, нужен этой девушке.

— О чём думаешь? — она игриво щёлкает меня по носу.

— О том, что ты слишком хороша для меня.

— Что? — Алиса заливисто хихикает.

— Нет, я серьёзно. У меня никогда не было… как бы это выразиться… девушек.

— Что значит «не было»?

— Я ни с кем не встречался. Чаще всего это были… извини. — Я решаю не заканчивать фразу, чтобы не испугать хорошую девушку раньше времени.

— Были связи на одну ночь? — спрашивает Алиса без грамма упрёка или разочарования.

— Да.

— Ты был счастлив?

Я отмечаю, что этот факт её совсем не расстроил, и выдыхаю: вероятно, я выиграл джекпот.

— Тогда казалось, что да. Но сейчас…

— Перерос?

— Скорее наигрался.

Мы погружаемся в комфортную тишину. Алиса понимающе кивает, и мы так гуляем ещё пару минут — до её следующего вопроса.

— А между нами… что-то вроде курортного романа?

— Не обязательно. — Я сжимаю её руку крепче. — Мы можем не заканчивать всё это по окончании лета, если оба будем готовы двигаться дальше.

— Правда?

— Да, Белоснежка, ты мне очень нравишься. — Я наклоняюсь, чтобы закрепить слова поцелуем.

— И ты мне очень нравишься, Влад Филатов.

Я погружаюсь в её сладкие губы и забираю максимум от этого момента. Алиса такая тёплая, мягкая — её хочется пить, как нектар. То, что между нами происходит, делает меня лучше, а её внимание — живое доказательство того, что я способен быть другим человеком.

— Алис…

— М?

— Какие планы на вечер?

Девушка блаженно улыбается, закидывая руки мне на плечи.

— Я думала, пойдём на пляжную вечеринку. Там сегодня будет весь остров.

— Ты этого хочешь?

— Конечно! Сегодня же шоу Киры. О её номерах ходят легенды — все прошлые номера я пропустила из-за поздних смен, но сегодня очень хочу увидеть, что подготовила её труппа.

Я неопределённо киваю, взглядом уходя куда-то вдаль. Честно говоря, надеялся пропустить вечеринку в White Stone и провести тихий вечер с Алисой.

— А тебе разве не интересно? Вы же друзья, не хочешь глянуть, что они придумали на этот раз?

Друзья. Точно. Я ведь должен радоваться, что моя девушка хорошо относится к моим друзьям, верно? Только её восхищение Кирой мне не нравится. Вообще я не хочу признавать, что Лазурская какая-то особенная. И обсуждать её. И тем более — думать о ней.

— Влад?

— Да, конечно! Пойдём, посмотрим, что на этот раз приготовили для нас.

Мы с Алисой спускаемся к пляжу, и я не сразу понимаю, что попал на полинезийскую вечеринку — или как это правильно называется, тики-пати, кажется. Повсюду расставлены деревянные тотемы с вырезанными гримасничающими лицами; некоторые выше меня ростом — метра два с половиной, не меньше. Они выстроены по периметру всей площадки и создают ощущение, что ты угодил в какое-то древнее поселение. Бар и несколько столов накрыты соломенными крышами в стиле палапа, под которыми уже собрались гости с коктейлями в высоких стаканах, украшенных цветами гибискуса и дольками ананаса. Играет лёгкая летняя музыка.

Основная сцена пустует — значит, сегодня шоу будет прямо на песке на фоне бушующего моря. Я невольно начинаю искать глазами Лазурскую и тут же одёргиваю себя: зачем? Понятно, что она сейчас готовится к номеру и вряд ли болтается среди гостей.

— Влад, смотри — там Глеб с Евой! — Алиса указывает куда-то вправо, и в ту же секунду Глеб замечает нас.

— Алиса, Фил, давайте к нам! — машет он, подзывая к своему столу.

— Всем привет. — Я жму руку Глебу и наклоняюсь, чтобы поцеловать Еву в щёку. — Как вы?

— Отлично, ждём, когда наконец-то принесут наши коктейли. — отвечает Ева, не отрывая взгляда от барной зоны.

— А вы как? Чем занимались? — спрашивает Глеб.

— Сходили в ресторан, погуляли по пляжу… — коротко отвечаю я.

— Алис, и ты не умерла от скуки с этим романтиком?

— А ты, значит, у нас главный специалист по оригинальным свиданиям? — тут же гашу друга в его попытке меня подколоть.

— Ну я бы уж точно нашёл что-то более оригинальное, чем прогулки по пляжу на закате.

— Как бы банально это ни звучало, но с тем, кто очень нравится, даже такие свидания ощущаются как сказка, — возражает Алиса и прижимается ко мне.

— Слышал? — бросаю другу, и он начинает громко смеяться.

— О господи, до чего вы приторно-сладкие! Вас хоть прямо сейчас на рекламу майонеза вешай.

— Идиот, — говорю с улыбкой, заражаясь весельем.

— Не хватает только кудрявого ребёнка, — добавляет Ева, и от этого уже Алиса начинает хохотать.

— Кудрявого? Вы вообще видели мои волосы? Ему не суждено иметь ни одного, хотя бы волнистого, локона с такими генами, — моя девушка демонстрирует идеально ровные волосы, красиво собранные в плотный, пушистый хвост.

Так проходит весь следующий час за дружескими подколками, разговорами и смехом. Мы заказываем коктейли, выходим на танцпол и наслаждаемся жизнью и молодостью. Внезапно гирлянды, которыми был освещён весь пляж, гаснут, и вместе с ними резко обрывается музыка. На мгновение пляж погружается в гробовую тишину, раздаётся легкий гул разочарования и возмущения. Однако я уже догадываюсь, к чему был этот трюк, и в следующую секунду оказываюсь прав: пространство наполняет ритмичный бой барабанов, а на сцену выбегает труппа. Их тела расписаны белыми узорами, которые светятся в ультрафиолете как живые татуировки: спирали, волны, геометрические орнаменты, покрывающие плечи, грудь, живот. Они начинают двигаться синхронно, резко, мощно — это не просто танец, это акробатика, смешанная с какой-то древней ритуальной пластикой. Парни подкидывают девушек в воздух, те переворачиваются, падают в их руки, выгибаются в немыслимых силуэтах, а барабаны бьют всё громче и безумнее.

И тут появляется она.

Кира выходит из-за декораций. На ней минимум одежды — белый слитный купальник с вырезом до пупка и открытой спиной. Её тело тоже расписано белыми узорами, но у неё их больше; они сложнее, обвивают талию, спускаются по бёдрам, поднимаются по рёбрам, подчеркивая каждый изгиб. В неоновом свете она выглядит неземной, как божество, спустившееся к нам из языческого пантеона.

Её бёдра описывают круги плавно и соблазнительно, руки поднимаются над головой, запястья вращаются, пальцы рисуют что-то в воздухе. Она извивается всем телом, прогибается назад так, что волосы касаются земли, а потом резко выпрямляется, и барабаны взрываются новым ритмом. Она выполняет акробатический трюк — кувырок назад с переходом в мостик, затем из мостика резко встаёт на ноги, и я вижу, как напрягаются мышцы её пресса, как блестит кожа в свете ламп и поднимается грудь от глубокого дыхания.

Господи, что со мной.

Я не могу смотреть на неё так. Не должен. В глотке образовывается ком, перекрывающий кислород. Я чувствую, как что-то внутри сжимается, наливается тяжестью внизу живота, и это вообще неадекватная реакция моего тела, учитывая, что я смотрю не порно-спектакль, а обычный номер. Лазурская делает шпагат, медленно опускается на землю, зарываясь ногами в песок, и перед глазами вспыхивает неуместная фантазия — её стоны и выгнутая спина под моим беспощадным напором. Я представляю её загорелые бёдра в своих руках, пальцы, зарывающиеся в песок от животного наслаждения, которое дарю ей я.

Дёрнув головой, чтобы прервать этот затянувшийся эротический гипноз, я резко притягиваю Алису за талию и утыкаюсь носом в её волосы, будто пытаюсь прогнать острое опьянение. Прикрываюсь своей девушкой как живым щитом.

— Вла-а-д? Всё хорошо? — она, тихо хихикнув, прижимается ко мне ближе и задевает попкой уже стоящий как камень член.

Какого хрена я так возбудился?

Барабаны продолжают бить, и я невольно поднимаю взгляд, по инерции, клянусь, против собственной воли. Кира сейчас в центре сцены, и двое парней из труппы поднимают её над собой. Она замирает в воздухе в каком-то невероятном положении — одна нога вытянута вверх, тело изогнуто, руки раскинуты, как крылья. Неоновый свет скользит по её телу, я смотрю на это, и внутри меня что-то окончательно ломается.

Я, бл*ть, хочу её.

Это похоже на бред. На ломку. На какое-то изменённое сознания, которое нельзя допускать, а нужно немедленно подавить, иначе я сделаю что-то непоправимое.

— Пошли, — я резко хватаю Алису за руку и тяну за собой.

— Что? — девушка, не понимая, спотыкается и пытается угнаться за мной. — Но выступление ещё не…

— Пошли. Сейчас.

Я тащу её к краю площадки, туда, где начинаются скалы. Музыка продолжает играть за спиной, барабаны бьют, и я слышу одобрительные крики гостей, но мне всё равно. Мы оказываемся в тени большого валуна, вдали от огней вечеринки, и я разворачиваю Алису к себе, прижимаю её спиной к холодному камню.

— Ты сводишь меня с ума, — выдыхаю я ей в губы и целую — жадно, яростно, почти грубо, вкладывая в этот поцелуй всё то желание, которое на самом деле адресовано кому-то другому. Алиса ахает от неожиданности, но потом отвечает, обвивает руками мою шею, прижимается ко мне, и я ощущаю её податливое тело, закрываю глаза, пытаясь убедить себя, что ночь с этой девушкой всё исправит.

— Поехали ко мне, — шепчу я между поцелуями, скользя языком по её шее. Девушка довольно кивает, и я тяну её к машине, не соображая, что творю.

Фил

Я трахал её всю ночь. Как одержимый. И если бы не знал, что был трезв, то точно решил бы, что всё происходило под воздействием сильного наркотика. В ушах всё ещё звучали индейские мотивы с характерными этническими завываниями, меня будто опоили каким-то ритуальным зельем, в глазах двоилось, в голове стоял туман, и единственное, чего хотелось — животного секса. Меня не отпускало до самого рассвета: я брал Алису, как необузданное животное, неспособное себя контролировать или остановить. Я — чудовище, и не понимаю, как теперь смотреть в глаза своей девушке. Всю ночь я пребывал в каком-то трансе: целовал Алису, но в следующую секунду уже видел перед собой Киру, они менялись и двоились, как призраки, стонали моё имя и просили ещё. Я не знал, кого трахал, что говорил и куда, и сколько раз кончал.

Надеюсь, я хотя бы удосужился натянуть презерватив.

Открываю глаза и понимаю, что лежу один. Ну вот, что и требовалось доказать: я, мать вашу, всё испортил! Алиса, наверняка, теперь и на пушечный выстрел меня не подпустит.

— Ох, какой же ты придурок! — говорю сам себе протирая глаза ладонями.

Голова просто раскалывается, будто я пил всю ночь, хотя единственное, что употреблял — это вода с лимоном.

Этот остров и правда волшебный, я бы даже сказала по волшебному ебанутый.

Встаю с кровати, натягиваю домашние спортивные штаны и спускаюсь вниз. На кухне вижу Глеба, который довольно уплетает бургер из соседнего ресторана.

— О, герой-любовник, поздравляю тебя!

— С чем? — недовольно фыркаю, иду к холодильнику.

— С первым сексом на острове! Я так понимаю, вы с Алисой всю ночь тут отжигали?

— Ты видел, как она уходила? — спрашиваю, надеясь выяснить, насколько всё плохо.

— Да, светилась, как самовар! Просила поцеловать тебя от неё, но я, пожалуй, воздержусь. — ржет друг, делая еще один сочный укус.

— Поцеловал?.. — я, кажется, до сих пор под влиянием вчерашнего ритуала. — В смысле она была… довольна?

— Да. А тебя это удивляет? — Каменский продолжает смеяться и подкалывать — Ты что, забыл, как пользоваться своим прибором?

Получается, ночью всё прошло хорошо.

— Фил, в чём дело? Ты чего такой потерянный? — Глеб снова пытается добиться от меня внятной реакции на его слова, но я окончательно сбит с толку.

— Просто не выспался… — мямлю и достаю пару апельсинов из холодильника. — А почему она ушла, если ей всё понравилось?

— У неё смена в час, сказала, что нужно успеть собраться.

Точно, смена в ресторане! Мы переспали. Для неё это точно что-то значит, а я даже не могу разобраться, что конкретно чувствую: приятную негу после горячей ночи или разочарование.

— Ясно… Я пойду… искупаюсь, — как зомби, машу Глебу, оставляю апельсины около соковыжималки и выхожу в распахнутые двери к морю. Друг провожает меня озадаченным взглядом, но ничего не говорит. Я сбрасываю спортивные штаны и сразу ныряю в прохладную воду в надежде, что хотя бы она очистит разум и поможет разобраться, что со мной творится.

Вода не помогла прогнать смуту. Я не понимаю, что происходит: всё тело ноет, как после силовой тренировки, а в памяти всплывают жаркие кадры, от которых мурашки, будто сотни искр, поджигают кожу болезненным удовольствием. Вот только я не помню лица девушки, с которой спал, — только ощущения.

Мне нужно проснуться, взять себя в руки и наконец понять, что я чувствую. Впервые так накрывает не от травки, а просто... от чего? От выступления этой сумасшедшей? От её животной энергии? От этих капель пота, стекающих по рельефному прессу, которые мне нестерпимо захотелось слизать, даже несмотря на то, что рядом стояла МОЯ девушка?

Ненормально так заводиться от простого танца, причём, прошу заметить, не стриптиза.

Выйдя из воды, я быстро принимаю душ, съедаю второй бургер, заботливо оставленный мне Глебом, и переодеваюсь в чёрную футболку и джинсы. Пока солнце ещё не стало безжалостно палить по острову, у меня есть время вспомнить ещё об одном хобби, которое когда-то нас с Каменским сильно сблизило.

Я вхожу в гараж. Тут пахнет бензином, маслом и кожей, всё аккуратно расставлено: на стенах — ряды инструментов, шлемов и перчаток, под потолком висят фирменные кожаные куртки. В углу — шикарная коллекция мотокроссовых шлемов и пара трофеев с соревнований. Гараж забит мототехникой, но моё внимание тут же приковывает Ducati DesertX — мощный внедорожник, красавец в матово-сером корпусе на массивных колёсах. Такой же был и у меня, пока я однажды чуть не разбился насмерть, участвуя пьяным в мотогонке. После того случая отец отобрал у меня права и запретил подходить к мотоциклам. Но сейчас отца рядом нет, а нестерпимое желание снова ощутить вкус адреналина — есть.

Я проверяю уровень топлива в баке, с приятной ностальгией провожу рукой по кожаному сиденью и перекидываю ногу. Как же мне этого не хватало. Запускаю двигатель и даю ему немного порычать, разогреться перед забегом.

— Ну что, парень, прокатимся? — с улыбкой обращаюсь я к мотоциклу и довольно слезаю с него, чтобы выкатить на улицу.

Отъезжаю на приличное расстояние от воды и цивилизации, глубоко в остров, в надежде найти здесь что-то интересное и устроить себе сеанс психотерапии наедине со скоростью. Преодолев небольшой оазис, съезжаю с горы и внезапно оказываюсь на холмистой местности, полностью покрытой мелким песком.

Вот это уже интересно. Конечно, это не квадроцикл, чтобы творить чудеса, но мой Ducati умеет справляться с разным бездорожьем. Кровь в жилах бурлит от предвкушения.

Я даю мотору выпустить пар, будто бросаю вызов самому себе, и срываюсь. Песок взметается за мной вихрем, мотоцикл рычит, я вырисовываю восьмёрки и опасно ускоряюсь, чувствую, как могу закопаться в песок с головой, но не могу и не хочу останавливаться. Ощущения настолько острые и живые, что я поражаюсь сам себе: как мог так долго отказываться от подобного? Поворот за поворотом, подъёмы и спуски — хочется орать от восторга. Вот оно… ВОТ ОНО! То самое чувство, за которым я гоняюсь всю жизнь.

Делаю ещё один резкий поворот и внезапно торможу — на вершине холма появляется силуэт на чёрном байке.

Кто-то ещё решил выпустить пар сегодня?

Парень машет мне рукой и мчится вниз по склону. Незнакомец приближается, не снимая шлема, не приподнимая тёмное стекло визора — без лишних слов, одним быстрым движением показывает направление и начинает отсчёт от трёх до одного.

Гонка? Он сейчас серьёзно?

Мотоциклист будто даже не сомневается, что я поддамся, и продолжает отсчитывать время.

3… 2…

Нет, я уже давно не тот парень, которому только дай кого-нибудь уделать в опасном виде спорта. Нет, нет и ещё раз…

На его руке остаётся только один палец — и вот он срывается вперёд, оглушая рёвом и поднимая за собой клубы песка.

— Да ладно… — провожаю взглядом, а затем, чёрт побери, выкручиваю газ и мчусь за незнакомцем.

В последний раз, пап, честное слово!

Утреннее купание в холодном море и экстремальная гонка по песку прояснили в моей голове одну простую вещь: мне не хватает адреналина. Я не просто так попробовал в своей жизни всё, что можно и нельзя, — кстати, то, чего нельзя, я пробовал с особым энтузиазмом. Всё ради поиска новых ощущений. Но если уж я не умею получать кайф от жизни без риска, значит, придётся довольствоваться законными развлечениями.

Призрачный гонщик не даёт мне покоя. К слову, я сумел нагнать его, но спустя секунду потерял преимущество и проиграл гонку. Заприметил, что его мотоцикл был штатно подготовлен для дюн — что-то вроде Husqvarna Norden 901, никакой лишней экипировки, только голый азарт. У меня зудит от желания снова с ним схлестнуться и взять реванш. Вот только, кроме марки мотоцикла, у меня больше ничего нет. Гонщик был одет полностью в чёрное, так что я даже не смог распознать его телосложения. Думаю, Глеб может знать, кто это, — он рассказывал, что на другой стороне острова планируются мотогонки, в которых Каменский участвует не первый раз.

Следующий открытый вопрос — Алиса. Когда я позвал её на свидание, единственным мотивом была попытка прислушаться к совету Марии — попробовать новую модель отношений. Я вообще не вижу себя в мире романтических банальностей, но и случайные связи на одну ночь тоже давно перестали приносить удовольствие. Поэтому последние полгода я стал по сути монахом, а приезд на остров — отличная возможность проверить себя и попробовать что-то новое.

И каково же было моё удивление, когда я понял, что Алиса меня зацепила. Её искренность и наивность вывели наружу моего внутреннего идеалиста: впервые я задумался о чувствах, захотел стать хорошим парнем. Она — идеальная кандидатура для моего исцеления. Принцесса для чудовища, способная превратить его может и не в прекрасного, но в принца. Поэтому после мотогонки я вернулся в центр, купил огромный букет цветов и приехал к ресторану, чтобы выловить свою девушку до начала её смены.

Минут через десять на горизонте появилась моя Белоснежка — в лёгком голубом платье. Увидев меня, она расплылась в улыбке и ускорила шаг.

— Привет! Ты что здесь делаешь? — глаза сияют неподдельной радостью. — Извини, что сбежала, мне нужно было успеть собраться на работу, — понизив тон, добавляет она.

— Надо было меня разбудить: я бы отвёз тебя и домой, и в ресторан.

— Я решила, что тебе после такой ночи нужен сон, — хитро хихикнув, она приподнимает брови и загадочно добавляет: — Очень много сна.

Я смеюсь, но ощущаю себя немного самозванцем, словно мы с ней пережили разные ночи.

— Это тебе, — протягиваю букет, выигрывая пару секунд, чтобы решить, как поступить дальше.

— Они шикарные! — она зарывается лицом в цветы. — Спасибо тебе, я чувствую себя такой окрылённой, — признаётся Алиса, и эти слова царапают меня где-то внутри.

— Обожаю твою улыбку.

— Ну, продолжай в том же духе, и скоро она тебе надоест.

— Никогда такого не случится… — притягиваю её к себе и касаюсь её приоткрытых розовых губ.

Я целую медленно, смакуя момент, в брюках чувствую приятное возбуждение, и радуюсь этому, будто дед, для которого каждый выстрел — подвиг. Мне нравится Алиса, это ведь очевидно. Она меня заводит, моё тело на неё реагирует, а значит, у нас ещё может получиться. Сегодня я буду вести себя иначе, покажу ей, каким могу быть нежным и внимательным.

— Увидимся вечером? — спрашиваю, прерывая поцелуй.

— Конечно!

— Я заеду.

— Ох, даже не знаю, как отработаю смену — не могу перестать думать о нашей ночи, — смущённо смеётся Алиса, щеки её заливает румянец.

— Обещаю — сегодня будет ещё лучше!

— Вау, осторожно, молодой человек! Я могу и привыкнуть, — она шутливо бьёт меня по груди и отходит. — Всё, я побежала, прекрати так на меня смотреть!

— До вечера! — подмигиваю.

— Пока… — она исчезает в дверях ресторана.

В White Stone сегодня на удивление тихо: гостей по-прежнему много, но свободные столики и стулья у барной стойки всё-таки попадаются. Очевидно, это связано с тем, что труппа Киры не выступает и никакой тематической вечеринки не планируется. Мне даже нравится — последствия пляжных шоу слишком дорого обходятся моей совести.

— Привет, спасатель Малибу! — сбоку появляется Лазурская, живо опирается на локоть и делает заказ: — Тая, пить хочу, умираю! Сделаешь мне безалкогольный мохито с капелькой сиропа?

Таисия показывает пальцами «ок» и принимается за дело.

— Привет, — отвечаю, поднося к губам сок. — Ты сегодня не на сцене?

Кира усмехается.

— Да, сегодня выходной. Мы с ребятами сегодня вечером идем на пляж, попоем под гитару. Присоединишься?

— Я? Эм, наверное, нет, у меня с Алисой свои планы.

— Круто. А где она?

— Ещё в ресторане, поеду за ней через пару часов.

— Ладно, но, если захочется атмосферы летнего лагеря — приходите, споём что-нибудь из русского рока.

— Звучит заманчиво.

— Мы плохих идей не держим! — Тая ставит перед Кирой напиток, та благодарит и тянется к трубочке — М-м… боже мой, это идеально!

Я усмехаюсь, замечая, насколько Кира лёгкая на подъём. Настоящий сгусток энергии — кажется, она всё время на весёлой волне: шутит, танцует, смеётся, будто у неё нескончаемый запас батареек. И правда, Лазерная.

— Надо же, вы с Евой… — поворачиваюсь к ней, подперев голову рукой, — совсем не похожи.

Кира меняет позу и разворачивается ко мне.

— Думаешь?

— Знаю точно. Вы — противоположности.

— Вот тут ты ошибаешься: на самом деле мы не такие уж и разные. Просто кое-кто не хочет признавать свою сущность.

— Кое-кто?

— Да, Ева тот ещё крепкий орешек, — Кира воинственно добавляет, вылавливая лайм из бокала.

— А ты? Как открытая книга? — спрашиваю я.

— А разве нет?

— Уверен, что нет, — качаю головой, разглядывая хитрую улыбку Киры. — Ты мастерски играешь роль, но вот только не пойму, зачем.

— Роль? О, вы слишком глубоко копаете, парень, — так же игриво отвечает она, не давая мне ни малейшего шанса найти зацепку.

— Ты где учишься?

— Нигде.

— Как так?

— А вот так: я и так уже всё знаю.

— А чем занимаешься вне острова?

— Путешествую, узнаю мир.

— Вместе с Евой?

— О, нет. Ева учится в закрытом университете для избранных, и мы видимся только здесь.

— А на праздники домой не приезжаете?

— Нет. Ну, то есть, Ева, может, и приезжает, а я — нет.

— Почему?

Наконец, вижу, как её выражение лица меняется, становится задумчивым. Она пожимает плечами, отводит взгляд на бокал.

— У нас так принято.

— И не скучаешь по родным?

— Нет… наверное, нет, — после паузы отвечает она, лениво размешивая лёд соломинкой.

Меня удивляет её откровенность, но не хочу лезть не в своё дело. Может, ей раньше просто никто не задавал таких вопросов.

— Они… — пытаюсь подобрать слова, чтобы не задеть её. — Плохо относятся к тебе?

Кира резко вскидывает голову.

— Нет! Конечно нет!

— Прости, я подумал... может, тебе нужна помощь.

— Мне не нужна помощь, — неожиданно смеётся, искренне или чтобы сбить меня с толку, я не разберу. — Фил, какая у тебя богатая фантазия! У нас всё нормально: родители — очень занятые люди, которые порой забывают о нашем существовании. Вот и всё.

— И ты, в частности, научилась жить без них.

— Что-то в этом роде. Не бери в голову, не у всех есть семейные ужины и большой семейный стол на праздники.

— Совершенно точно не у всех, — соглашаюсь я, потому что и у меня никогда не было настоящей семьи в классическом смысле.

— Пойду найду Глеба и обрадую, что ему сегодня предстоит весь вечер горланить песни «Сплина»! — с Киры мгновенно слетает задумчивость, она весёлым движением слезает со стула и исчезает в глубине бара.

Я согласно киваю, но не до конца ей верю. Кажется, она всё-таки что-то скрывает, я пытаюсь сложить пазл из собранных обрывков информации, но вовремя останавливаю себя:

— Это не моё дело, — тихо шепчу себе под нос, осушая бокал. — Меня не должны волновать ни её жизнь, ни тайны.

Кира

Это действительно отличный день. Нет, я бы сказала — лучший. По прогнозу сегодня обещают большие волны, и ради такого события я даже проснулась без будильника.

Я достаю свой любимый гидрокостюм для серфинга и быстро облачаюсь в прохладный, обтягивающий материал. Свет в гостиной выключен, Ева, судя по всему, еще спит, поэтому я тихо пробираюсь в гараж, забираю доску и спешу к своему секретному месту на пляже ловить волны.

Время наедине с собой — лучший допинг: оно насыщает меня нужной энергией. Никаких посторонних взглядов, сверлящих меня пристальным вниманием или обязательных улыбок и притворных эмоций, которые мне приходится время от времени демонстрировать как артисту. Именно за это я люблю раннее утро на острове, в своей маленькой бухте, о которой почти никто не знает.

Я подхожу к неспокойной кромке воды. Прохладные волны омывают мои босые ступни, и я кайфую от этого ощущения. Иду дальше, опускаюсь на доску, начинаю грести и параллельно прикидываю скорость надвигающейся волны. Вскакиваю. На мгновение кажется, что вот-вот упаду и сольюсь с жестокой, солёной стихией, но этого не происходит. Тело меня слушается, мышечная память одерживает верх над мимолётной эйфорией, не даёт отвлечься, помогает поймать баланс. Всё происходит, как в кино: я мягко рассекаю воду, ловко делаю финт и вновь возвращаюсь на гребень, будто управляю морем, а не оно мной.

Я повторяю трюк снова и снова, пока краем глаза не замечаю мелькнувшее стройное тело справа от меня, из-за этого незначительного отвлечения я теряю концентрацию и доска уходит из-под ног, а агрессивная волна сносит меня, утаскивая прямо к самому сердцу морской мясорубки.

Я полностью теряю ориентацию, кручусь в толще воды и не понимаю, где вверх, а где дно. Вода наполняет нос и, кажется, даже лёгкие. В голове промелькивает картина моей нелепой и яркой смерти на серфе. Но буквально через миг законы физики приходят на помощь, и солёная вода вытесняет меня наверх — я с шумом вдыхаю воздух.

— Морские звёзды, что это было! — выплёвываю воду, пытаясь продрать глаза и убедиться, что меня не вынесло к берегам Турции.

Оглядываюсь в поисках доски и виновника моего провала. И то, и другое я быстро замечаю на берегу. Филатов стоит с самодовольной улыбкой, в которой больше яда, чем добра, и машет мне одной рукой, пока вторая удерживает мою доску.

Засранец! Утоплю, как только доплыву.

Я выхожу из воды с настроением убивать.

Ева

Шесть утра. Нет, не так. Чёртово шесть утра.

Сестра подняла меня ни свет, ни заря, потому что решила, что я хочу участвовать вместе с ней в соревнованиях по серфингу. Каждый год в середине июня проходит это мероприятие, и Кира в нём абсолютный чемпион среди девушек. Зачем ей вдруг понадобилось, чтобы поучаствовала я, — ума не приложу.

— Можно я просто за тебя поболею? Клянусь, буду кричать во всё горло твоё имя.

— Нет, нельзя, ты должна тоже попробовать!

— Но я не хочу.

— Хочешь!

— Нет!

— Да! — громче отвечает сестра, не уступая. — Тебе это нужно. Ты совсем закрылась, сидишь в своём коконе примерной девочки, не позволяя себе испытать ни капли адреналина.

— Это называется взрослое поведение.

— То есть старость?

— То есть ответственность!

— Тоска…

Я отмахиваюсь от Киры, заканчивая бессмысленный разговор. Мы подходим к оживлённому пляжу, где проходят соревнования: ведущий вовсю развлекает публику в микрофон, вдоль берега выстроились фудтраки почти всех местных ресторанов.

— Ева, ты согласилась участвовать? — Глеб радостно встречает нас и наклоняется для приветственного поцелуя. — Я так понимаю, теперь призовое место нашей королевы волн под угрозой.

— Успокойся, я не претендую на лавры нашей русалочки.

— Претендует, — отзывается Кира, обнимая Глеба. — Ещё как претендует!

— А ты участвуешь? — спрашиваю я Каменского, отмечая его подтянутую фигуру.

— Да, и не только я. — С этими словами он поворачивает голову в сторону, и нашему взору открывается весьма впечатляющий вид. И я сейчас не про волны, которые в скором времени будут перемалывать нас как в мясорубке, — я про Филатова. Он, вопреки всем моим попыткам игнорировать его смазливую мордашку, всё же притягивает внимание. Парень уже успел загореть, рельефное тело отливает на солнце тёплым бронзовым блеском. Под мышкой он держит доску, другая рука закинута на плечо Алисы, на глазах — тёмные очки, на губах — дерзкая улыбка. Господи, какое клише. Просто парень из дешёвого ромкома про пляж и серфинг. Не хватает только, чтобы он снял эти очки в замедленной съёмке.

— Фил тоже участвует? — спрашиваю я с удивлением.

— Да, он каждое утро выходит на воду. Вот что значит полный отказ от алкоголя.

— О. Ну тогда нам всем нужно собраться, — совсем невесело выдыхаю я.

Все участники вытянули жребий и разбились на восемь пар — четыре женские и четыре мужские. Из каждой пары выходит один победитель, затем ещё один отборочный заезд, и в финале оказываются четыре участника: две девушки и два парня.

Солнце висит над океаном тяжёлым золотым диском, заливая пляж медовым светом и нещадно припекая участников в гидрокостюмах. Воздух пропитан солью и ароматом жареных креветок — самый популярный местный стрит-фуд, его на пляже поглощает буквально каждый второй. Из колонок играет летний хит, а весь берег усыпан разноцветными полотенцами, складными стульями и кучками болельщиков.

— Итак, дамы и господа! Первыми на воду выходят Дмитрий Калинин и Влад Филатов. Давайте поддержим первых участников!

Я прикрываю глаза ладонью от солнца и всматриваюсь в море. Ребята заходят в воду и уверенно гребут на досках навстречу волнам. Каждый заезд длится пять минут: за это время нужно, во-первых, удержаться на доске, а во-вторых — поймать как можно больше волн и исполнить манёвры, которые оценивает жюри.

Филатов цепляет первую волну, делает чёткий поп-ап — вскакивает на ноги одним слитным движением — и уверенно стоит на доске: колени слегка согнуты, руки балансируют. Дима тоже неплох, но на второй волне его немного развернуло, пришлось подруливать. Через пару минут стало очевидно: оба — крепкие серфёры, и чтобы вырвать победу, кому-то нужно рискнуть. Этим кем-то, разумеется, оказывается Влад: он закладывает резкий каттинг-бэк влево, затем хлёсткий поворот вправо, доска режет воду, оставляя за собой пенные дорожки.

— Неплохо, — бормочу я себе под нос, наблюдая, как он вкручивает крутой бэкхенд-карв на третьей волне.

Калинин держится молодцом, но дважды теряет баланс на гребне — хотя и не падает. Влад же выжимает из каждой секунды максимум: на последней волне исполняет флоутер, скользя прямо по её срывающейся кромке. Зрители взрываются восторженным рёвом, и всем становится понятно, кто сегодня выйдет в финал против Страхова — чемпиона прошлого сезона.

— Следующими на воду выходит наша чемпионка — Кира Лазурская! — Толпа встречает мою сестру как местную поп-звезду. — И Оксана Патова!

Кира даёт пять Глебу, подмигивает мне и летит к воде. В том, что она сотрёт в порошок бедную Оксану, красуясь на волнах при каждом удобном случае, я не сомневаюсь ни секунды.

— Кира выглядит уверенно.

Фил

Ранее солнце освещало просторную гостиную, оставляя на белой мебели желтоватые сегменты. Несмотря на утро, на улице уже комфортно для купания, но изнуряющей жары, от которой днем не продохнуть, пока нет.

Я выхожу на террасу и плюхаюсь в лежак. Глеб уже встал, активно гребёт в бассейне — то прячась, то вновь появляясь среди лазурных волн своей загорелой накачанной спиной. Засранец всегда был мощнее и шире в плечах, чем я, а после занятий мотоциклами вовсе превратился во влажную мечту всех девчонок двора.

— Ты сегодня не серфишь? — замечает друг.

— Волны никакие, решил подольше поспать.

— Почему без Алисы? — Каменский выходит из воды и тянется к полотенцу.

— А почему должен быть с ней?

— Вы вроде как встречаетесь, — с нажимом поясняет он и садится напротив на другой лежак.

— Это не значит, что нам нужно каждую ночь проводить вместе, не находишь?

Друг с прищуром всматривается в моё лицо, будто там бегущей строкой изложены все вопросы вселенского масштаба. Я откручиваю крышку бутылки и жадно начинаю пить ледяную воду, тем временем орлиный взгляд качка напротив продолжает пристально следить за мной.

— Что? — не выдерживаю давления.

— Ничего, просто у вас всё только началось, плюс обстановка располагает, вы, по идее, должны как кролики трахаться при каждом удобном случае, целоваться и не иметь возможности отлипнуть друг от друга.

— Спасибо за наставление, обязательно подумаем над этим, — отмахиваюсь и натягиваю солнцезащитные очки, чтобы спокойно полежать под утренним солнцем.

— Ты смотришь на Киру, — вдруг выпаливает Глеб с сожалением в голосе.

— Ага, а ещё на тебя, Еву и Алису, когда веду диалог, — это нормально смотреть на человека, когда разговариваешь с ним. Попробуй, может тогда люди перестанут считать тебя засранцем.

— Ты смотришь, когда думаешь, что никто не видит.

Я недовольно вздыхаю, не понимая, какого хрена он докопался.

— Если хочешь что-то сказать — говори прямо, — спокойно прошу друга, продолжая лежать и пялиться в небо.

— А я прямо и говорю: ты запал не на ту девушку.

— Интересно, а кто определяет, кто та, а кто нет?

— Фил, я не хочу быть тебе нянькой, но Кира… Ну, она не лучшая кандидатура для чего-то серьёзного.

— Камень, ты себя слышишь? Я вообще-то встречаюсь с другой девушкой, причем здесь Кира? — с усмешкой спрашиваю, пытаясь держаться как можно непринуждённее.

Он не может меня в чём-то упрекнуть, всё, что между мной и Лазерной было, — пара перепалок и два разговора.

Глеб только печально качает головой, давая понять, что мои слова его не убедили. Ладно, лучшая защита — нападение, и я решаю воспользоваться его же оружием:

— Окей, раз уж мы докопались друг до друга, что скажешь про твои аплодисменты в сторону Евы? — с вызовом бросаю. — Кстати, если вдруг решишь признаться ей, я благословляю. В отличие от тебя, я не собираюсь лично определять, кто кому пара.

— Влад, я тебе про другое. Просто если думаешь, что с Кирой может что-то получиться, предупреждаю...

— О чём? — вопрос срывается с губ раньше, чем я осознаю его последствия.

Не подумайте, меня не интересует Кира, просто любопытство берёт верх.

— Она исчезнет из твоей жизни, как только лето закончится. Так происходит каждый год, и никто не знает, где и как она проводит его.

— И всё? Причина лишь в том, что девушка живёт своей жизнью после отпуска? Может, у неё просто не было причин поддерживать с вами связь? Не думал?

— Фил, она никогда не изменяет своим принципам.

Я уже собирался поспорить, что смогу стать тем, из-за кого она изменит свои принципы и не исчезнет, как только на календаре сменится сезон. Но вовремя себя одёргиваю: минуту назад я сказал, что у меня есть девушка, но при этом всё равно позволил втянуть себя в разговор о Лазерной. Поддался на провокацию, как ребёнок.

— В любом случае, мне всё равно, я, как ты заметил, занят.

— Точно, — кивает Каменский с иронией в голосе. — Только в попытке убедить себя не разбей чужое сердце по ходу пьесы.

— Постараюсь, — иронично гримасничаю и снова откидываюсь на лежак.

Глеб молча стягивает полотенце и уходит в дом. Я так и не понял: он вроде не заинтересован в Кире, но боится, что она заинтересует меня. И с чего он взял, что я вообще рассматриваю что-то серьёзное с ней или с кем-либо ещё.

Но сколько бы я не строил из себя незаинтересованного, меня не покидает жгучее желание выяснить, что скрывает эта девчонка, с которой, по мнению друзей, так опасно сближаться.

Сегодня пляж превратился в славянскую деревню: всем девушкам раздают пышные венки из полевых цветов, вдоль берега — зона с гриль-закусками, а на баре черпают фирменный пунш из огромного котла.

— Очередная вечеринка? — спрашиваю устало у Глеба, пока мы ленив подходим к пляжной террасе бара.

— Не просто вечеринка, а главный праздник острова!

— И какой же?

— Ты что, сегодня же Купальская ночь! — говорит он торжественно, но по моему выражению лица понимает, что я впервые слышу об этом.

— Ай, вечно забываю, что ты жертва западного влияния. Но не переживай, — Глеб хлопает меня по спине, закидывая руку на плечо, — погрузим тебя сегодня в славянский мир. Вернём Ивана-дурочка домой!

Алиса появляется позже и находит нас с Глебом за столом. Мы выпиваем по бокалу травяного зелья, похожего больше на лекарство, чем на напиток и идём исследовать развлечения. Все игры сделаны из дерева, что добавляет особую атмосферу: кольца из сосны с этнической гравировкой, которые нужно забрасывать на колья, а также две точки с костром, через который все прыгают. Глеб объясняет, что это традиция праздника — перепрыгнув огонь, очищаешься от нечисти.

А если не перепрыгнешь — тебя оставят гореть, как ведьму во времена инквизиций? Как это работает?

В центре пляжа возвели огромный костёр — точнее заготовку, которую, предположительно, подожгут в самый эпичный момент, на который я не очень хочу оставаться.

— Смотрите! — Алиса внезапно вскидывает руку, указывая в сторону моря, где в воде у самого берега распознаю труппу Лазурской.

— Пойдёмте ближе! — она хватает меня за руку и тянет к воде.

Я, предвкушая своё состояние, пытаюсь немного тормознуть, чтобы в случае чего быстро свалить.

В случае чего? Забавно, что сам себе не могу признаться — у меня встает от танцев Киры. Боюсь, что снова увижу её на сцене и накроет, как подростка при просмотре порно.

Девушки в белых свободных платьях и венках начинают танцевать: сначала медленно, пропуская протяжные шаманские мотивы и создавая мистическую атмосферу. Потом присоединяются парни в белых льняных рубашках, они мягко двигаются, невесомо поднимают девушек в воздух, кружа и ставя обратно в воду. Затем вся труппа начинает синхронно танцевать: никто не улыбается, всё больше похоже на древний обряд. Музыка нарастает, появляются биты и новые мелодии, народные песнопения становятся громче, танцы агрессивнее, артисты включают в движения воду, звонко бьют по ней, накаляя атмосферу.

И когда кажется, что кульминация близка — все прожекторы в одночасье гаснут, погружая пляж во тьму.

— Никогда не привыкну к этим их трюкам, — комментирует Глеб, и в эту же секунду за нашими спинами вспыхивает огонь, жар от которого мгновенно обдаёт спины.

Все зрители, включая нас, восторженно смотрят назад, наблюдая, как стихия поглощает сухое дерево и обманчиво нежно обнимает его, лаская языками пламени, чтобы ослабить и в конечном итоге превратить в пепел.

Раскудрявый, синеглазый ходит, бродит под окном.

Мне девчонки рассказали все истории о нём.

Различаю тонкий вокал и поворачиваю голову обратно к морю. Эффектный поджог был лишь отвлекающим манёвром, чтобы спустить на воду огромный плот, служащий сейчас сценой. По периметру он украшен мхом и всё теми же полевыми цветами; у каждого угла стоит горящий факел, освещающий происходящее. Посередине стоит вокалистка в развевающемся белом платье славянской невесты с бесконечно длинной косой, а рядом с ней — Кира.

Я сижу и всё мечтаю про себя и про яво.

Ох, уж и сама не знаю, сердце бьётся от чего?

Кира сопровождает вокал аккуратным контемпом, выгибается, обыгрывает слова движениями, коммуницирует с вокалисткой, которая также делает отдельные движения с ней.

Все уже повернули головы и завороженно наблюдают за происходящим; вокалистка подбирается к куплету, и как только она произносит первое слово, в силу вступает магия. Звучание меняется, вокал звучит в современной техно-обработке, и из воды, словно лешие из русских сказок, появляется остальная труппа. На них асимметричные купальники с нашитым мхом и травой в хаотичных местах, они поют припев и пронзают зал холодным взглядом.

Одного, одного попрошу я у яво:

Чтоб меня одну любил и всё — и больше никого.

По телу бегут мурашки; ещё никогда я не верил всему, что происходит на сцене, настолько сильно. Этот гипнотический трек действует на меня как приворот; вообще всё кажется направленным только на меня одного. Я ловлю взгляд Киры, и её слова «чтоб меня одну любил» сводят с ума окончательно. В этот момент она выглядит как самая настоящая ведьма — прекрасная и опасная; она заковывает моё сознание, приказывает подчиниться, заговаривает моё тело хотеть только её.

Кира

— Сестрёнка, милая, не намажешь меня солнцезащитным кремом? — ангельским голоском прошу Еву, присаживаясь рядом с ней на лежак.

— Не помню, чтобы ты когда-нибудь сгорала, — комментирует она, продолжая лежать в огромных солнцезащитных очках и шляпе.

— Это не значит, что не могу, — кокетливо отвечаю я.

Ева срывает очки и сводит брови, пристально рассматривая меня:

— В чём дело?

— Ни в чём, кремом прошу намазать.

— Дело не в креме, — сестра подбирается и садится. — Что произошло?

— Ева, у тебя паранойя, — усмехнувшись, закидываю ноги на лежак и начинаю втирать крем.

— Ты какая-то другая, — не отстаёт она, сканируя меня от кончиков пальцев до макушки. — Светишься вся.

— Я всегда так выгляжу, мы на курорте, кругом лето, веселье и полуголые красавчики — просто шведский стол! — я киваю в сторону мускулистых парней, играющих в волейбол в плавках.

— Вот чёрт… — тянет Ева, и меня напрягает её интонация. — Ты всё-таки добилась своего…

— Если ты про превосходный номер, который я поставила, то да. Кстати, идея с тем, чтобы вся труппа поднималась прямо из воды, была моей, мне кажется это выглядело даже круче вспыхнувшего костра, но…

— Ты с ним переспала? — перебивает Ева, ни на секунду не сделав вид, что ей интересно слушать о вчерашнем представлении.

— Господи, как грубо! — я тянусь за коктейлем, стоящим на столике между нашими лежаками. — Тебя не должно интересовать, с кем я сплю.

— Кира, твою мать, — Ева понижает голос. — Он встречается с Алисой, ты что натворила?

— Я ни с кем не переспала, расслабься! — я потягиваю коктейль и закрываю глаза.

Технически я даже не вру — просто его пальцы изучили мой богатый внутренний мир и довели до оргазма.

— Кира, мы же договаривались…

— Мы с тобой ни о чём не договаривались, — зло фыркаю я. — И если уж на то пошло, я знаю, почему ты так против! Потому что он тебе о-очень нравится… — последнее слово нарочно пропеваю, дразня её.

— Он мне не нравится. Ты сама понимаешь, почему не должна заводить здесь отношения.

— Детка, трахаться можно и без сопливых признаний в любви, — подмигиваю сестре, будто открываю Америку.

Ева молчит — ей нечего ответить.

— Я знаю этот взгляд… — тихо произносит она, когда я уже думаю, что разговор наконец закончен.

— Не думай, что знаешь всё лучше всех.

— К сожалению, тебя я знаю лучше всех, — печально отвечает сестра и снова прячет глаза за очками. — Даже лучше, чем ты сама.

Я игнорирую её последнюю реплику, молча встаю и иду купаться.

Море делает своё дело — смывает и разговор с Евой, и всё остальное. Я выхожу на берег, встряхиваю волосы, и несколько минут просто стою, подставив лицо солнцу. Потом натягиваю парео — с разрезами по бокам, которое при каждом шаге красиво открывает бёдра. Иду к бару, заказываю коктейль и устраиваюсь на высоком стуле. Отпиваю коктейль и задумчиво смотрю в море, пока моё единение не нарушает красивый мужественный тембр.

— Привет, красотка! — один из тех парней, что играли неподалёку от наших лежаков, материализуется справа от меня.

— Здравствуй, — растягиваю губы в улыбке, готовая флиртовать на все сто.

— Видел тебя вчера на сцене — это было невероятно!

— Спасибо.

— Нет, ты правда очень крута. А трюки с верёвками… у-х-х, просто будоражат.

— Ладно, поняла: ты поклонник моего творчества и подошёл за автографом?

— Эм, нет, — смеётся он. — Я рассчитываю на кое-что большее, — многозначительно добавляет он, бросая быстрый взгляд на мою грудь.

— И что же это? — я будто не понимаю, подпираю голову рукой и пару раз хлопаю ресницами.

— Думал пригласить тебя куда-нибудь, — томно отвечает уверенный в себе до мозга костей красавчик. Не будем игнорировать его сильные руки и пресс, который он наверняка годами строил, чтобы клеить таких, как я, одним щелчком пальцев.

Кто я такая, чтобы отказываться от образцового представителя мужской красоты и не подарить себе весёлую ночь?

— И куда же ты хочешь меня пригласить? — я меняю позу так, чтобы ему были видны мои загорелые ножки, оголившиеся из-за спадающей ткани парео.

— Ресторан. Такую, как ты, нужно вести в лучший ресторан острова.

Я расплываюсь в улыбке, уже зная, куда он меня поведёт.

— Как насчёт ужина во «Future»? Ты, я, хорошее вино и захватывающий вид на обрыв и море.

— Звучит интригующе и опасно, — тешу его самолюбие, хотя и без того знала, что он выберет именно это место. — Но для начала я предпочитаю познакомиться.

— Я Тихон.

— Тихон? А по тебе не скажешь.

— Это что значит?

— Ты совсем не тихий, — улыбаюсь я, обхватывая соломинку коктейля губами.

Парень запрокидывает голову и громко смеётся, кадык дёргается, и я отмечаю этот момент как довольно сексуальный. Он кажется милым, но больше, конечно, наглым и самовлюблённым — что я люблю больше.

— Заехать за тобой? — спрашивает Тихон, проводя рукой по волосам.

— Давай лучше встретимся сразу там.

— Тогда в девять?

— Да, подойдёт.

— Забронирую лучший столик, — подмигнув, он пятится спиной к пляжу и друзьям.

— Даже не сомневалась, — дарю ему последнюю улыбку, соскакиваю со стула и иду за вещами. Впереди тяжёлая тренировка, но после я смогу наградить себя вкусным ужином в компании симпатичного кавалера — идеально для испорченной меня и этого лета.

Ресторан и правда хорош. Я была здесь уже несколько раз, но не устаю восхищаться: терраса вытянута вдоль скалистого обрыва, столики у самого края бронируются только с депозитом, но несмотря на это — всегда заняты.

Администратор проводит меня сквозь основной зал, украшенный экзотическими цветами, и приглашает к столу, где уже сидит Тихон в чёрной рубашке.

— Здравствуй ещё раз, — он галантно целует меня в щёку и отодвигает стул, как истинный джентльмен. — Прекрасно выглядишь!

— Благодарю, для лучшего ресторана — лучшее платье.

— Надеюсь, к этому добавится ещё и лучший вечер.

— И я на это рассчитываю.

Мой спутник подзывает официанта, заказывает недешёвое вино, плато с морепродуктами и сырную тарелку сразу — для меня это базовый минимум, но не могу сказать, что мне всегда везло на таких мужчин.

— Я возьму утку конфи с бататом и апельсиновым соусом, — сообщаю ему, откладывая меню.

— А я, пожалуй, стейк на огне.

— Вообще не удивил, — разочарованно вздыхаю.

— А что прикажешь делать? Они славятся гриль-меню, грех не заказать.

— Не поспоришь, — хихикаю и тяну уже наполненный бокал, чтобы чокнуться. Бокалы соприкасаются, и мой взгляд самовольно скользит мимо лица Тихона, цепляясь за знакомую широкоплечую фигуру.

Фил, как всегда, выглядит будто только что с киноплощадки. Льняная рубашка открывает мускулистую грудь, на шее несколько цепочек с разной символикой, на руках браслеты — этот расслабленный южный бохо идёт ему как никому, как, впрочем, и мне. Вообще я ему куда больше подхожу, чем эта моль — Алиса, которую он обнимает за талию, что-то обсуждая с администратором. Ладно, если быть объективной: Алиса хороша собой — белоснежные длинные волосы, такая же кожа, выразительные голубые глаза и кукольно-милое лицо. Настоящий ангелочек. По сравнению со мной — непристойной женщиной, которая любит оголять бёдра и грудь при любом удобном случае.

— Увидела знакомых? — Тихон оборачивается посмотреть, куда направлено моё внимание.

— Да так… — в этот момент Фил бросает мимолётный взгляд в нашу сторону и узнаёт меня. — Друг моего друга, — я мило улыбаюсь и машу ему рукой. — Отдыхает здесь, и мы все вместе тусуемся. — поясняю параллельно своему кавалеру.

— Ясно, — Тихон поворачивается обратно. — Популярное, однако, место для свидания.

— Это да, сплошные парочки.

— Если хочешь, можем пригласить их к нам, — вежливо предлагает.

— Нет, ни в коем случае, у нас тут романтик, разве нет?

Тихон с облегчением выдыхает:

— Честно говоря, предложил из вежливости.

Я мило улыбаюсь — не парень, а находка, даже обидно, что всего на одну ночь. Официантка тем временем приносит горячее, и мы погружаемся в непринуждённую беседу — точнее, Тихон рассказывает, а я выполняю функцию идеальной девушки: слушаю, восхищаюсь и смеюсь над его шутками, чтобы под конец вечера мой спутник думал, что это он меня очаровал и затащил в постель, а не наоборот.

Хи-хи. Как же я люблю эти игры.

Фил

Алиса воодушевлённо рассказывает, какая красивая свадьба была на прошлых выходных в их ресторане и что нет ничего прекраснее, чем выходить замуж на райском острове. Однако половину её рассказа я прослушал, потому что не мог выкинуть из головы произошедшее между мной и Кирой в купальскую ночь.

Я был настолько возбуждён, что прежде чем вернуться к своей девушке, мне понадобилось ещё двадцать минут, чтобы снять напряжение. Я как подросток закрылся в пляжном душе, чтобы выпустить из себя всё то желание, которое зажгла во мне эта славянская ведьма. После такого следовало бы признаться во всём Алисе, получить заслуженную пощёчину и оставить девушку в покое. Но я промолчал — она была в таком восторге от шоу, так красиво улыбалась, что у меня просто не хватило силы духа испортить вечер отвратительной правдой. Моё молчание затянулось, и вот мы уже сидим на очередном свидании в самом романтичном ресторане острова и обсуждаем свадьбу. Не нашу, конечно, но всё равно происходящее выглядит как сюрреалистичный бред, а ещё больше идиотизма ситуации добавляет присутствие в ресторане причины моего ублюдского поведения. Кира как вирус поражает мою душу со стремительной скоростью: вот она бросила на меня свой дерзкий взгляд, завтра — заставила танцевать, а послезавтра я уже готов умолять раздвинуть её ноги, чтобы утонуть с головой в её соках.

— А фуршет был просто невероятным, шеф сделал креветки в остро-сладком соусе, их много осталось, и мы с ребятами после смены всё съели — это так вкусно! — Алиса продолжает рассказывать, довольствуясь только моими кивками и улыбками.

Краем глаза поглядываю за спину Алисы, где через несколько столов сидит Кира с каким-то пижоном. Жертва на вечер? Бедный парень, не понимает, в какую мышеловку засовывает свою голову.

Ха-ха, какая ирония — сам бы хотел залезть в эту мышеловку и подставить все свои конечности под её острые зубки, особенно член: он, кажется, стал ярым фанатом БДСМ.

Кира смеётся… точно из вежливости, не верю я, что этот стереотипный пляжный качок ей действительно интересен — она его подцепила только для качественного и выносливого траха. Не больше. Попользуется и выбросит.

Или я просто так хочу думать? И почему я не могу быть этим трахом? Почему мы не можем заняться грязным сексом без обязательств? Очевидно, мы не нравимся друг другу, просто идеально подходим в сексуальном плане. Мы оба беспринципные и бессердечные, избалованы вниманием и оба не переживаем о чужих чувствах.

Я всегда был таким: эгоистом, ублюдком, мажором. Тем, кто пользуется и бросает, не влюбляется, не сочувствует, не испытывает вины. Был. Снова и снова я спотыкаюсь об это определение, потому что после одного события я вдруг ощутил весь спектр эмоций: вину, стыд, жгучую совесть, из-за которых жизнь стала в разы сложнее.

— Фил, что с тобой происходит? — Алиса накрывает тёплыми ладонями мои сомкнутые в замок пальцы.

— Ничего, извини, просто задумался.

— Ты не задумался, ты уже несколько дней летаешь где-то. Я просто молчала, думала, сам расскажешь, когда будешь готов.

Я тебя не заслуживаю. Беги от меня.

— Фи-и-л…

— Извини, ты права… — давлю на глазные яблоки пальцами. — Просто много думаю последнее время.

— Поделишься? — она нежно улыбается и мягко сжимает мои руки.

— Конечно, — заставляю себя улыбнуться и смотрю в сторону крытой части ресторана. — Эм… только схожу кое-куда, — подмигнув, встаю и ухожу в уборную — помыть руки и заодно ополоснуть лицо ледяной водой.

Я должен сказать Алисе, какой я скотина, дать ей возможность меня бросить и прекратить совершать поступки, не свойственные человеку, которым я пытаюсь стать. Распахиваю массивную дверь, ведущую к общей зоне с умывальниками, и спотыкаюсь взглядом о вытянутую женскую фигуру.

— Да вы издеваетесь! — срывается с губ.

Кира одной рукой опирается о столешницу с раковинами, соблазнительно склонившись к зеркалу и оттопырив задницу.

— И тебе привет, приятель, — не глядя на меня бросает Лазерная, поправляя контур помады пальцем.

— Решила сходить на свидание? — становлюсь рядом и включаю воду.

— Да, почему бы и нет, — она поворачивается и припечатывает свою попку к столешнице, а точнее — острый угол мрамора впивается в её упругое тело, и у меня во рту образуется слюна от желания впечатать её в камень ещё сильнее, а лучше ритмично вбивать в эту столешницу, пока одновременно не кончим.

— Бл*ть! — склоняюсь над раковиной и обдаю лицо щедрой порцией воды.

— Выглядишь напряжённым.

Я знаю, что кроется за этим притворным беспокойством и кошачьей грацией.

Не смотри на неё, не смотри.

— Тебе кажется, — зло фыркаю и продолжаю мыть руки, позволяя каплям воды стекать с лица по груди и далее вниз по телу.

— Как у вас дела с Алисой? Выглядите как пара молодожёнов, хоть сейчас на фотосессию в стиле балийской свадьбы.

Задорно подкалывает лиса, явно не собираясь свалить отсюда к своему павлину.

— А тебе не пора? — прерываю её стендап. — Твой ручной трахарь уже, наверное, заждался.

— Как грубо, — наигранно обижается она и отталкивается от столешницы. — Может, это мой парень, и мы тоже обсуждаем фотосессию в экзотическом стиле? — она обходит меня сзади и облокачивается уже с другой стороны, только на этот раз расстояние между нами меньше, как и кислорода в помещении. — …В стиле ню.

— Смотрю, тебе не терпится раздеться на людях, — хмыкаю, неуместно вспоминая её полностью обнажённой у того проклятого камня. И почему я не нагнул и не взял её тогда, довёл бы дело до конца — и меня бы отпустило наконец.

— Может и так, например, прямо сейчас, — она поворачивается ко мне спиной, на которой только один тонкий узелок на уровне груди удерживает топ. — Этот новый топ такой неудобный, натирает соски, хочется избавиться от него весь вечер…

Я хватаю её за руку и поворачиваю к себе, толкаю к стене и обхватываю горло рукой:

— Ты чего бл*ть добиваешься? Чтобы я трахнул тебя здесь? В туалете? Прямо пока моя девушка и твой качок сидят в зале и пьют вино? Нравится быть настолько испорченной?

— И тебе нравится, — безупречные губы растягиваются в улыбке. — Признай, хочешь этого не меньше меня.

— Таких, как ты, я уже давно не хочу, — выплёвываю в лицо и хочу отстраниться, но она хватает меня за яйца.

В буквальном, мать вашу, смысле.

Кладёт руку на член и сквозь брюки сильно сжимает — так, что хочется стонать не от боли, а от удовольствия, да ещё и просить о большем.

— У тебя стоит, Фил, — ухмылка становится шире.

— Не на тебя, — совершаю ошибку, наклонившись слишком близко к её лицу.

— Не на меня… — издевательски повторяет и начинает поглаживать. — Не мне ты хочешь всадить, верно? — ещё нажим. — Не мои стоны… — её губы оказываются у моего уха, и по телу бегут мурашки от саднящего искушения. — Хочешь слушать до утра, да, Фил? — она едва ощутимо касается языком ушной раковины, а затем силой отталкивает меня. — Пойду тогда потрахаюсь с тем, кто всё же меня хочет.

Дверь захлопывается, и я остаюсь подпирать стенку, глубоко дышу и гипнотизирую свой стояк, снова не зная, что с ним делать.

Кира

Я как торпеда врываюсь обратно в зал и плюхаюсь на стул.

Щёки горят — и это, пожалуй, единственное, в чём я готова обвинить вино.

Таких, как ты, я уже давно не хочу…

Это было бы обидно, если бы не его руки на моей шее, несдержанное дыхание и очевидное доказательство, которое он безуспешно пытался скрыть брюками. Забавно наблюдать, как мужчина изо всех сил делает вид, что не тонет, когда уже давно под водой — я такое уже видела, но обычно сдаются быстрее. Что ж, он разжёг спортивный интерес, но прямо сейчас моё тело уже перестроилось на другую волну и сидеть здесь, мило улыбаться Тихону — выше моих сил.

— Всё в порядке? — обеспокоенно спрашивает парень, оценивая моё румяное лицо.

— О, всё прекрасно! — выпиваю бокал вина залпом и на выдохе предлагаю — Может, сбежим отсюда?

— Сбежим? Куда ты хочешь сбежать?

Парень сводит брови — он что реально не понимает, что ему перепадает?

— Ко мне!

— К тебе? — на лбу появляется гармошка удивления.

— Да! Мы оба знаем, чем закончится этот вечер. Так зачем тратить время? Давай лучше продлим удовольствие?

На его лице наконец-то появляется улыбка хищника, хвала небесам, я разбудила в нём здоровое желание.

— Прямо сейчас?

— Да, джентльмен, я даю своё согласие, — повторяю для протокола, подскакиваю с места и хватаю сумочку.

— Стой, дай счёт оплачу. — он пытается меня остановить, но я уже на пути к выходу.

— Я уже всё оплатила, — бросаю через плечо, ускоряя шаг. Не собираюсь тратить больше ни секунды на бессмысленные разговоры.

Мы вваливаемся в дом и набрасываемся друг на друга как одичалые. Сильные руки усаживают меня на стол, губы скользят по шее, пальцы тянут за узелок на спине — и я чувствую, как топ расслабляется и соскальзывает.

— Горячая малышка.

Фил бы так никогда меня не назвал. Его лицо на секунду проступает сквозь чужое — и тут же растворяется, я снова вижу Тихона, который довольно отрывается от моей обнажённой груди и тянется к губам.

Я быстро прикрываю его рот ладонью:

— Не так! — спрыгиваю со стола и поворачиваюсь спиной. — Иди сюда, — кладу одну его руку себе на горло, вторую он сам догадывается направить в разрез длинной юбки.

— Нравится командовать? — усмехается он, сильнее прижимая меня к груди, и нащупывает то, что уже давно ждёт его пальцев.

— Трахни меня.

— Эй, малышка, потерпи.

— Нет, сейчас, — лихорадочно поднимаю юбку и сама сбрасываю трусики. — Войди в меня. Без прелюдий. Жёстко.

— Чёрт, ты настоящий огонь, — он довольно высвобождается из брюк и в следующее мгновение вонзается на всю длину.

— Да. Вот так, — мощная хватка за горло — именно такая, какой я представляю её, когда мастурбирую в душе, думая о Филатове.

Ещё толчок, ещё — грубые, звериные, без всякой нежности и желания дать мне кончить первой. Тихон вошёл в раж и зациклился на себе, и мне это на руку — пусть просто делает что должен, а я представлю на его месте загорелого брюнета с опасным взглядом и самой сексуальной ухмылкой в мире. Он трахает меня неустанно и жарко, душит и вбивается так сильно, что всё тело подпрыгивает; возбуждённые соски касаются холодной поверхности стола, когда он резко укладывает меня и, фиксируя бёдра, ещё больше увеличивает темп. Толчок за толчком — внутри нарастает то самое горячее чувство разрядки.

— Да, — стону. — Ещё, — кричу. Тихон запускает пятерню в волосы и стягивает в кулак. — Ещё…

Фил.

— …Ещё, ещё, — Алиса стонет подо мной, пока я беру её как безликую, — ей нравится жёсткий секс, но сейчас моё желание видеть только её спину не имеет ничего общего с грязной фантазией.

Я ласкаю не её. В моём больном сознании Кира громко дышит и молит о большем, я сжимаю не белоснежные ровные волосы своей девушки, а золотистые непослушные локоны Киры. Я чувствую запах её духов, вспоминаю её губы — а точнее, представляю, какими они могли бы быть на вкус, потому что я ещё ни разу её не целовал. Как же я хочу это сделать — с придыханием, стискивая пальцами затылок, натягивая волосы у корней, проникнуть языком и добраться до самых потаённых уголков её рта, оставить кровавый след на губах, потому что по-звериному хочется её пометить.

— Твою мать, — срывается шёпотом. — Ки…

— Господи, Влад! — стон Алисы накрывает меня раньше, чем я успеваю договорить.

Она протяжно выгибается, а я чувствую долгожданную разрядку — горячую, но пустую, как и всё остальное сегодня вечером.

Откатываюсь на спину и смотрю в потолок. Алиса что-то говорит — нежное, тихое, я не разбираю слов, только интонацию. Она придвигается ближе, кладёт голову мне на грудь, и я машинально обнимаю её, потому что так положено, потому что именно этого она сейчас ждёт. Её дыхание постепенно выравнивается, пальцы рассеянно водят по моей руке. Хороший вечер. Романтичный ресторан, хорошее вино, секс. Всё как надо. И всё, какого-то чёрта, не так!

Никогда себя так паршиво не чувствовал — снова и снова совершаю одну и ту же ошибку, как умалишённый бегу от ведьминого влияния одной девушки, чтобы солгать другой. Я провожу рукой по волосам Алисы и ловлю себя на том, что хочу видеть другой цвет волос, проскальзывающих как шелк между моими пальцами.

Алиса приподнимает голову.

— Влад, — тихо зовёт она и переворачивается на спину. — Я, кажется, люблю тебя.

…

Что?

Не понял.

Точнее… она сейчас серьёзно?

Три, пять, десять секунд проходит, а я всё еще молчу не зная, что сказать и как спасти ситуацию. Слова продолжают звучать у меня в голове — как будто я неправильно расслышал и мозг прокручивает заново в надежде на другой результат. Она смотрит на меня без тревоги, без требования — просто смотрит и ждёт. Я открываю рот. Закрываю. Перебираю варианты с такой скоростью, будто сдаю экзамен, к которому не готовился: сказать правду — значит разрушить всё самым жестоким способом, солгать в ответ — сделать всё только хуже, промолчать?

— Знаю, мы знакомы всего месяц, и, возможно, мне просто голову вскружил красивый летний роман, но… я никогда такого не чувствовала, — она приподнимается и тянется к моему лицу. — Спасибо тебе.

И я отвечаю на это ласковое прикосновение губ, как ублюдок, которому снова не хватило смелости сказать ей правду. Показать, в кого она на самом деле влюбилась.

Нет, Алис. Таких, как я, не любят. От таких, как я, бегут — и вспоминают только в негативном контексте. Как тех самых ублюдков-бывших, после которых душевные раны у психологов лечат.

Кира

Утро в White Stone тянется медленно и лениво. Бар уже работает, но людей мало, поэтому мы без лишней скромности заняли пару столов у сцены: труппа разминается, кто-то тянет стопу, кто-то прогоняет связки вполсилы, а я, как одержимая, нависаю над чертежами будущей декорации. На столе — карандаши, смятые салфетки с быстрыми набросками, чашка с давно остывшим кофе и моя гениальная идея, которая пока упорно отказывается становиться реальностью.

— Кира, я никогда не делал ничего подобного. Чтобы это было безопасно, нам нужен строитель, который понимает, как правильно создать баланс между всеми балками! — в сотый раз отвечает мне Демид, наш декоратор-постановщик, с которым мы уже битый час пытаемся придумать, как собрать для нашего с труппой номера многоярусную конструкцию.

— Дем, ты же делал уже нечто подобное, помнишь номер с веревками?

— Там были просто пьедесталы, и рассчитаны они были на одного человека, а ты хочешь сделать целый стеллаж и разместить на его полках реальных людей, без страховки, по пятьдесят-восемьдесят кило каждый.

— Дем?

— Нет, Кира. Придумай что-то другое, этого я сделать не смогу! — Демид качает головой и отходит от чертежей.

— Давай повторим историю с пьедесталами — тоже будет разноуровневый рисунок, — предлагает Майя, за моей спиной.

— Во-первых, мы будем повторяться, а во-вторых, это совершенно другое. Ты только представь: вся хореография не в горизонтальной, а в вертикальной плоскости, наши силуэты подсвечивает фронтальный свет, потом вся конструкция превращается в шахматную доску, где поочередно танцуют белые и черные фигуры. А какой будет эффект, когда все вместе мы исполним синхронную часть? Вся идея номера построена на этой декорации!

Игорь подходит ближе, глубоко вздыхает и склоняется над чертежом, берет карандаш и начинает что-то рисовать, прикидывая новые варианты.

— Всем привет! — слышу бодрое приветствие, и вся немного съеживаюсь, не спешу поднимать глаза.

У стола материализуется моё ночное приключение, и я мысленно корю себя за то, что сбежала, прежде чем Тихон успел проснуться, и не объяснила дальнейший статус наших отношений, а точнее — полное их отсутствие.

— О! Привет! — непринужденно вскидываю голову с легким нервозом: за моей спиной вся моя команда, и мне не очень хочется, чтобы мой случайный парень на ночь сейчас транслировал при них какие-то знаки внимания.

— Кое-кто сбежал, не попрощавшись. — как назло произносит он с милой улыбкой и протягивает мне бумажный стакан с кофе.

Началось. Хоть сквозь землю провались. Замечаю косой взгляд Ланского и довольную ухмылку Громова — уверена, он уже придумал чем будет подкалывать меня до конца сезона.

Я беру кофе и открываю рот, чтобы предложить Тихону отойти в сторону, но он меня опережает.

— Услышал ваш разговор краем уха. Я так понимаю, вам нужен архитектор?

Я хмурю брови, не понимая, о чем он говорит.

— Ваша идея технически сложная для обычного декоратора, но я знаю, как это сделать. — Он кивает на чертежи, и ироничное выражение на лице Игоря сменяется заинтересованным. За спиной утихают разговоры моей труппы — все переключают внимание на Тихона.

— Вот это… знаешь, как сделать? — я недоверчиво указываю пальцем на бумагу.

— Да, я архитектор. Дайте мне пару часов — и я все рассчитаю. Это будет прочная конструкция, которая легко удержит… сколько вас?

— Девять человек, — отвечает за меня Ланской, и протягивает руку парню для знакомства. — Игорь.

— Тихон.

— Добро пожаловать в команду!

— Вообще-то я решаю, кому пожаловать, а кому нет! — вставляю я резко.

— Да, но ты разве не видишь, что нам его сам Бог послал? — возражает Ланской.

— А точнее, одна богиня, которая очень хорошо постаралась ночью, — комментирует Гера, и все тихо хихикают.

Тихон смущенно улыбается, а я одариваю своего танцора убийственным взглядом:

— Ты труп, Громов!

— Ну так что? Когда приступаем? — Игорь воодушевленно хлопает в ладоши, переключая внимание обратно на главный предмет разговора.

— Предлагаю прямо сейчас, — Тихон склоняется над чертежами, а Ланской, не теряя времени, начинает объяснять, что и как должно быть реализовано.

— Разминайтесь и прогоните номер до моей партии, я сейчас приду, — говорю ребятам и ухожу к бару — взять воды и побыть подальше от назойливого внимания шутников и нового воздыхателя.

Я провела очень горячую ночь: мы занимались сексом в общей сложности раза четыре, в самых разных позах. Тихон облизал каждый сантиметр моей кожи, доводил до исступления языком, пальцами, членом. Он отлично знал, что делает в постели, и я бы с удовольствием повторила все это еще раз. А может, повторяла бы каждую ночь до конца лета. Но есть проблема: я хотела подобного с другим мужчиной — темноволосым высоким красавцем с жутко раздражающим холодным взглядом, который одновременно заводил до дрожи в пальцах.

Фил слишком хорош для простого смертного: с его глубоким голосом с легкой хрипотцой и острой ухмылкой он уже претендует на топ самых горячих мужчин планеты. Но добавим сюда его трюки на воде, игру в волейбол или любое другое развлечение на острове, в котором ему нет равных, — и он автоматически превращается в самый желанный трофей этого лета. Хочу затащить его в постель и не выпускать, пока не покажет все, что умеет делать под простынями.

От этих мыслей тело охватывает приятная дрожь. Я возбуждаюсь, сидя на барном стуле, когда за моей спиной находится вся моя команда и мужчина, с которым я в порыве ревности провела вчерашнюю ночь.

Неуместно, но кому какое дело…

— Смотрю, нашла применение новой игрушке?

А вот и мой запретный ядовитый плод. Красивый, опасный и абсолютно бесполезный для моего душевного равновесия.

Фил облокачивается о барную стойку и, махнув бармену, смотрит в сторону стола, где Игорь и Тихон обсуждают нашу декорацию.

— Не пробовал иногда не вести себя как мудак? — бросаю в ответ придурку.

— А ты? — он на мгновение задерживает взгляд на моем лице, сощурив брови, а затем быстро отвечает на свой же вопрос: — Думаю, точно нет!

Наивный, раз считает, что меня можно этим обидеть или уколоть? Не на ту напал. Я меняю тему, придумав способ задеть его в ответ:

— Оказывается, Тихон — архитектор, поэтому предложил свою помощь в постройке сложной декорации. И мне кажется… — я поворачиваю голову к парням, — это очень сексуально!

Филатов в ответ лишь иронично хмыкает, будто его это вообще не впечатлило.

— А ты что-нибудь полезное делать умеешь? — устремляю взгляд обратно на своего токсичного собеседника. — Кроме того, чтобы проматывать деньги отца? — продолжаю я, не стесняясь в выражениях.

— Феерично трахаюсь, — как ни в чем не бывало отбивает засранец, умудряясь даже дерзко подмигнуть.

— Слабо верится.

— Ну, к счастью, ты этого никогда не узнаешь.

— Действительно к счастью!

Одарив его презрительным взглядом, я возвращаюсь к ребятам, потому что наши брызги ядом, как показала практика, ничем спокойным не заканчиваются. Приятным — возможно. Но не в той степени, в какой мне бы хотелось.

После абсолютно непродуктивной тренировки я решаю принять предложение Евы сыграть в теннис в яхт-клубе. Проветрю голову, вытесню мысли о Филатове и заодно надеру задницу сестре, которая, я уверена, пригласила меня на игру исключительно затем, чтобы красиво унизить с идеально прямой спиной.

Я выхожу на корт и замечаю ее в белоснежной юбке и поло, будто она не играть собирается, а сниматься в рекламе жизни, в которой никто не потеет.

— Опаздываешь, — сообщает она вместо приветствия.

— И тебе доброе утро, солнышко.

— Уже день.

— Не придирайся к мелочам.

Ева лишь выгибает бровь и подает первый мяч.

И понеслась душа в рай. Замах — удар, замах — удар, и так по кругу; все равно что следить за маятником: туда-сюда, туда-сюда, без шанса выдохнуть. Мяч летит по диагонали, я срываюсь к сетке, Ева отбивает в самый угол.

— Бьешь так, будто мяч лично виноват во всех твоих проблемах, — бросает она.

— А разве не за этим мы здесь? Выпустить пар.

— Я просто отдыхаю.

— Ах да? — отбиваю ее подачу и добавляю: — Не знала, что убийство соперника для тебя — вид досуга.

— Не прибедняйся! — Ева филигранно посылает мне укороченный и благополучно выигрывает гейм.

Мы играем еще минут сорок, пока футболки не прилипают к спине, а ладони не начинают скользить по ручке ракетки. Счет, как и всегда, издевательски ровный. Ева берет подачу, я вытягиваю безнадежный мяч из угла. Ничья — наше семейное проклятие.

— Все, — выдыхаю я, вешая ракетку на плечо. — Еще пять минут, и я сдохну прямо на этом дорогом корте.

— Красивая смерть, — комментирует сестра, щурясь от солнца.

Усмехнувшись, я киваю в сторону раздевалок, и мы плетёмся к зданию. После освежающего душа, как приличные богатые женщины из плохого сериала, решаем зайти в ресторан пообедать.

За окнами покачиваются мачты, в зале лениво звенит посуда. Мы выбираем стол у панорамного окна и развалившись на мягких креслах начинаем изучать меню. Ева заказывает салат с креветками и минеральную воду, я — пасту с морепродуктами, лимонад и десерт, потому что после такого матча организм имеет право на компенсацию.

— Кстати, — начинаю я самым невинным тоном, на который вообще способна, — что у вас там с Глебом?

— А что у нас там может быть?

— Он на тебя слюни пускает весь сезон. Пора бы уже сжалиться над парнем.

— Не говори ерунды.

— Это не ерунда, а наблюдательность. Очень редкое и ценное качество. Тебе после острова стоит дать ему шанс.

Ева демонстративно изображает полное безразличие, и я решаю еще раз зайти на запрещенную территорию:

— Или ты планируешь дать шанс кое-кому другому?

Сестра не ведется на провокацию, поднимает руку и подзывает официанта.

Вот за что я ее люблю и временами хочу придушить: она умеет так изящно закрывать тему, что тебе остается либо смеяться, либо признавать поражение. Я выбираю первое.

— Обожаю твою открытость, — бормочу я.

— И я твою деликатность, — сухо отзывается сестра.

Нам приносят еду, и разговор плавно съезжает на более безопасные темы: организацию регаты, какую-то новую поставку вина в клуб, талант шеф-повара этого ресторана.

Через час мы уже доедаем, заказываем кофе и просим счет. Эспрессо для Евы и чек приносят в течение пяти минут, а вот мой флэт уайт не появляется ни через пять, ни через десять.

— Твой кофе, видимо, обжаривают вручную в соседней стране, — замечает Ева, бросив взгляд на часы.

— Или бариста ушел искать зерна в горы.

Я еще пару минут жду из принципа, а затем подскакиваю и направляюсь к барной стойке.

— Пойду узнаю, что там у них случилось!

У бара оживленная атмосфера, кофемашина шипит, кто-то громко смеется у стойки, официанты снуют между столами. И тут я замечаю Алису: она стоит чуть в стороне, что-то пишет, облокотившись на барную стойку.

— Алиса, привет! — приветствую девушку, подойдя ближе. — Можешь, пожалуйста, узнать, куда потерялся мой флэт уайт на миндальном? Я его заказала еще в прошлом веке.

— Да, конечно. Сейчас посмотрю.

Она исчезает за барной стойкой, что-то быстро уточняет у бариста, а я остаюсь ждать, лениво скользя взглядом по залу. За дальним столиком спорит какая-то пара, у окна смеются две девушки в льняных рубашках, за стеклом ослепительно блестит вода. Обычный летний день на острове Белый камень.

— Твой кофе!

Алиса протягивает мне блюдце с чашкой, и я автоматически тянусь забрать его.

— О, спасибо!

В следующую секунду пальцы девушки почему-то разжимаются раньше, чем мои успевают подхватить блюдце, и фарфор с оглушительным звоном летит на пол.

— Ай! — вскрикиваю я, когда горячий кофе выплескивается мне на ноги и на подол платья.

Часть брызг попадает и на Алису. Я резко отступаю, хватаю салфетки со стойки и машинально начинаю промакивать колени, щиколотки и ткань. Сердце колотится скорее от неожиданности, чем от боли.

— Черт… горячо…

— Извини, я не хотела, — ровным тоном произносит Алиса.

Я поднимаю глаза и вижу, как в зрачках девушки вспыхивает мимолетная ярость, но в ту же секунду ее лицо снова становится мягким и спокойным, и я почти уверена, что мне показалось.

— Позову уборщицу, а тебе сейчас приготовят новый кофе, — говорит она все тем же бесцветным голосом и скрывается в подсобном помещении.

Я замираю с скомканными салфетками в руках, все еще в полусогнутом состоянии. Хмурюсь в недоумении и провожаю девушку взглядом.

Что это сейчас было? Верх непрофессионализма? Если бы она не была моей знакомой, я бы уже устроила ей разнос, но я не могу срываться на девушке парня, которого хочу затащить в постель. Конфликт интересов, как говорится. Я должна быть с ней душкой, чтобы не выдать свои истинные мотивы.

Она, видимо, разыгрывает ту же партию, только непонятно с чего вдруг. Что-то знает? Или просто чувствует конкуренцию на инстинктивном уровне?

Если второе, то ты, малышка, проиграешь. Я в этих играх тигр, в то время как ты — беззащитный зайка.

— Надо же, наша милая Алиса умеет показывать зубки, — усмехаясь, бубню себе под нос, гипнотизируя дверь, за которой скрылась девушка.

— Ваш флэт уайт на миндальном! — бармен ставит передо мной новую чашку.

— Благодарю! — забираю ее и ухожу довольная к сестре.

Игра становится все интереснее.

Фил

— Физкульт-привет, трезвенник!

Глеб заходит в небольшой тренажерный зал своего дома, где я с утра пораньше уже провел основную тренировку на ноги, а теперь решил немного подкачать руки.

— Привет. Ты сегодня рано.

— Решил взять с тебя пример. Ты в курсе, как бесишь своей дисциплиной?

Тихо усмехаюсь. Забавно, потому что всего год назад самым недисциплинированным человеком на свете можно было назвать именно меня.

— Как у вас с Алисой? — ненавязчиво начинает Глеб, и по его осторожному тону сразу понятно: он заготовил большую речь.

— Нормально. Почему спрашиваешь?

— Не знаю. Беспокоюсь о друге. Ты впервые спишь с одной и той же женщиной на протяжении целого месяца.

— И что? Это странно?

— Это необычно для тебя.

— Ну, вкусы меняются. — Продолжать этот разговор не хочется, поэтому я укладываюсь на скамью, беру десятикилограммовый блин и начинаю качать пресс.

— Да, понимаю. — Глеб задумчиво настраивает тренажер для ног под себя, но, судя по всему, тренироваться не собирается. — Просто ты странный.

— Трезвый, — со смешком выдыхаю, поднимая корпус.

— Смешно, но нет. Здесь другое.

— И что же?

Глеб бросает идею с тренажером, садится на соседнюю скамью и сцепляет пальцы в замок.

— Почему мне кажется, что ты себя наказываешь?

Как и предполагал, меня ждет головомойка.

— Может, ты просто слишком много думаешь?

— Или слишком хорошо тебя знаю.

— Каменский, говори прямо. Я устал от загадок!

— Что тебе сказал психотерапевт?

— Вот это поворот.

— Ну правда? Это все часть терапии, ведь так?

— Что именно?

— Всё это. Подъем ни свет, ни заря, правильное питание, ни грамма алкоголя, спорт и моногамия?

— Так говоришь, будто это что-то плохое.

— Нет, я рад, что ты нашел в себе силы измениться и следуешь предписаниям врача, но… Черт, Фил, ты же обманываешь и себя, и её! — вдруг выпаливает Глеб с тревогой в голосе.

Остаюсь лежать с блином на груди и таращусь в потолок, дожидаясь, пока он закончит свою лекцию.

— Ты меня слышишь?

— Да. Просто жду, когда ты начнешь говорить конкретнее. Желательно с именами, чтобы я понимал, о ком речь.

— Ты прекрасно понимаешь, о ком речь.

— Нет.

— Да, Фил! Ты знаешь, что ничего не чувствуешь к Алисе. Хотел бы, но не чувствуешь! И просто используешь её, чтобы казаться тем, кем на самом деле не являешься.

Сбрасываю блин, стягиваю полотенце с тренажера и молча ухожу в сторону душевой.

— Серьезно? Так и уйдешь, ничего не сказав?

— Мне нечего тебе сказать. Ты слишком зациклен на том, с кем я сплю. Это ненормально.

— Фил… — Глеб срывается за мной и, поравнявшись, добавляет тише, будто это какой-то глобальный секрет: — Я видел вас.

Глеб жутко бесит не потому, что лезет не в свое дело, а потому, что, черт возьми, прав. И был прав с самого начала, даже когда я яро отрицал очевидное. Алиса нужна мне как показатель того, что я меняюсь, но с момента моего появления на острове единственная девушка, которая волнует меня по-настоящему, — это Кира. Взбалмошная, самовлюбленная эгоистка и манипуляторша — всё, от чего я бегу, почему-то сильнее всего и притягивает.

— Кого — нас? — продолжаю играть в идиота.

— Тебя и Киру… на пляже.

Я напрягаюсь. Если друг видел, как она стонала в моих руках обнаженная в Купальскую ночь, придется признать и свое влечение, и всё, что Глеб сказал раньше.

— Я решил принять твое предложение посерфить рано утром, приехал в бухту и увидел вас.

— И? — С облегчением внутри и с напускным непониманием снаружи хмурю брови. — Это запрещено? Она твоя подруга, ты мой друг. Мы не можем не общаться, если оказываемся в одном месте.

— Вы не общаетесь, вы провоцируете друг друга!

— Господи… — закатываю глаза.

— Фил, между вами искры летят. Если для того, чтобы остановиться, вам нужно переспать — вперед, сделайте это и закроем тему. Но перед этим расстанься с Алисой. Она не заслужила такого отношения к себе.

Глеб проходит мимо, намеренно задевая меня плечом, и отправляется продолжать тренировку. Я всё же дохожу до душа и стою под горячими струями минут двадцать, пытаясь привести мысли в порядок и начать уже наконец поступать правильно. Хотя кто знает — может быть, я просто на это не способен. Не был хорошим парнем — нечего и начинать.

Песок постепенно остывает и окрашивается в золотой цвет уходящего солнца, однако людей на пляже только прибавляется — где еще встречать закат, как не у моря, тем более здесь, на райском острове.

Алиса ест свежую клубнику и запивает ее шампанским, протяжно мычит от удовольствия и прикрывает глаза, подставляя милый носик ласковым золотым лучам. Мы сидим на покрывале у самой воды и провожаем закат. Романтичнее картины не придумать, но, глядя на свою девушку, я, черт возьми, никак не могу понять: почему не влюбился? Алиса просто невероятная. Она похожа на самый сладкий сон — красивая, чистая, сияющая. После всего, что я видел в жизни, она должна была стать глотком свежего воздуха. Новой страницей. После этого курортного романа мы могли бы продолжить общаться: я могу позволить себе любой университет в любой точке мира, и это лето было дано мне как раз для того, чтобы понять, чего я хочу от жизни. Я должен захотеть Алису. Или кого-то похожего на нее.

Но чуда не случилось: хулиган не влюбился в отличницу, а у красавицы не получилось сделать из чудовища принца.

— Что? — Алиса кокетливо смеется, заметив, что я на нее смотрю. Наверняка принимает это за любование, а у меня ком в горле от того, насколько подло я с ней поступаю.

— Ничего. — Улыбаюсь. — Задумался о том, что ты сейчас съешь всю клубнику и мне не оставишь. — Игриво тянусь к корзинке в ее руках.

— А всё надо было раньше думать! — Девушка заливисто смеется и пытается отползти от меня с корзинкой, но я хватаю ее за щиколотку, отчего она резко вскрикивает.

— Ай-ай-ай!

— Что это у тебя? — замечаю под пальцами пластырь, наклеенный чуть выше косточки.

— Поднос уронила, один осколок отскочил в ногу.

— Глубоко порезалась? — нежно провожу пальцами по её ножке.

— Нет, лёгкая царапина. Просто заклеила, чтобы грязь не попадала, — отвечает Алиса и тянется к моему лицу, чтобы оставить ласковый поцелуй. — Мне уже пора, сегодня в ресторане египетская вечеринка. Нужно успеть обмазаться автозагаром с ног до головы.

— Автозагаром? — хмурюсь.

— Да, мы все должны быть шоколадками со сверкающим золотистым напылением.

— Звучит очень аппетитно.

— Визуально — да, но запах этой штуки просто невыносимый. — Алиса смеется и тянется к своей сумке. — Вот, понюхай. — Она открывает увесистый тюбик с кремом и подносит к моему носу.

— О, черт! — смеюсь. — Это совершенно точно не шоколад. Тебя подвезти?

— Не стоит, ребята уже здесь, они подкинут меня до дома.

— Хорошо, легкой смены!

Целую ее на прощание, после чего она вприпрыжку убегает в сторону дороги. Новый день — новая ложь.

Сегодня ажиотаж, и народ снова сходит с ума: гостей ждет главная вечеринка острова. Её устраивают в честь середины лета, хотя технически она приходится на последние дни июля.

Ещё по убранству, над которыми так усердно работала команда декораторов, было понятно, что тема шоу — шахматы. Весь персонал — в дизайнерской форме с торчащими воротниками и нарукавниками из органзы, по площадке расставлены огромные шахматные фигуры, а на сцене высится конструкция из больших кубов.

Глеб, Алиса и Ева сразу хватают приветственные напитки с подноса официантки, а я, как обычно, иду за водой с лимоном. Сажусь за барную стойку и окидываю взглядом всё вокруг. Я приехал сюда прочистить голову, подумать о будущем и, как бы банально это ни звучало, найти себя. Но в итоге запутался еще сильнее. Трезвая голова не значит ясная. Каждый раз, оказываясь в White Stone, я будто погружаюсь в транс, из которого не могу выбраться самостоятельно. Мне противопоказано смотреть на выступления Лазерной, находиться с ней на расстоянии нескольких метров или, того хуже, в одном замкнутом пространстве. Единственное верное решение, чтобы избежать катастрофы, — держаться от нее подальше.

По залу бегают прожекторы, музыка и свет меняются, прогревая публику перед грандиозным открытием вечеринки. Понимаю, что сейчас на сцену выйдет труппа, и тогда я уже никуда не смогу сбежать, как бы ни хотел, поэтому хватаю стакан и возвращаюсь к друзьям.

— Ребят, мне нужно отойти, вернусь через десять минут…

— Подожди, ты же открытие пропустишь! Это же самое интересное! — останавливает меня Алиса, хватая за руку.

— Что я там не видел…

— Малыш, но я хочу, чтобы ты был рядом.

— Я… — смотрю на сцену, на которой постепенно меняется освещение, притягивая внимание публики.

— Начинается, — ровным тоном комментирует Ева.

— Останься, это же всего на пару минут, — шепчет Алиса, и я сдаюсь. Поворачиваюсь к сцене в ожидании очередного погружения в другую реальность.

Первый аккорд врезается в тишину, как удар, — техно-бит, прошитый протяжным воем скрипки. Передо мной вырастает вертикальный лабиринт из огромных кубов: стеллаж, разбитый на идеально ровные квадраты размером с человеческий рост. Свет режет резко и жестко: одни ячейки залиты ослепительной белизной, другие утопают в густой черноте. В светлых квадратах мелькают черные силуэты танцоров, в темных — белые фигуры, подсвеченные будто изнутри. Шахматная доска, только не плоская, а живая, дышащая в такт музыке.

И среди всех этих фигур — Кира.

Она перетекает из позы в позу с такой текучей грацией, будто гравитация для нее — чужой закон. Белый костюм облегает каждую линию тела, и, когда она прогибается назад, упираясь ладонями в края куба, внутри у меня что-то болезненно сжимается. Музыка взрывается R&B-мотивом, и танцоры синхронно срываются с места. Они переворачиваются внутри своих ячеек, отталкиваются от стенок, зависают в невозможных позициях — боком, вниз головой, почти горизонтально. Кто-то прокручивается на одной руке, кто-то застывает в шпагате между гранями куба. Скрипка снова режет микс — высокой, почти истеричной нотой. Все разом опускаются на нижний уровень конструкции, бит становится тяжелее, агрессивнее. Техно нарастает, как надвигающаяся гроза.

И тогда начинается главное.

Удар ногой в пол. Синхронно. Все сразу.

БАМ.

Еще один.

БАМ.

Третий.

БАМ. БАМ. БАМ.

Пульс подстраивается под этот ритм, сердце колотится в унисон с ударами. Атмосфера густеет, воздух становится плотным от напряжения. Каждый удар — это вызов, угроза и обещание. Танцоры отбивают бит с такой яростной точностью, что кажется — еще немного, и они пробьют сцену насквозь.

БАМ. БАМ. БАМ. БАМ.

Не дышу. Весь мир сжался до размеров этой сцены, до черно-белых квадратов, до одной девушки, которая раздирает меня на части одним своим присутствием.

— Твою мать… — выдыхаю, вдруг заметив, что панель под ногами Киры ходит ходуном. Если она не прекратит так яростно по ней лупить, та сорвется с креплений.

Удары становятся только чаще и жестче. Я срываюсь с места, потому что уверен: надвигается катастрофа, и это вовсе не красивый финал номера, а смертельный. Несусь, грубо расталкивая толпу к самой сцене, пытаюсь выкрикнуть ее имя, но голос бесследно тонет в грохоте колонок.

Добегаю до сцены и не придумываю ничего лучше, чем еще раз докричаться до нее, но в это же мгновение танцоры делают последний, самый мощный удар ногой — и он становится роковым. Панель, служившая полом для Киры, с треском вылетает и, как в замедленной съемке, срывается с трехметровой высоты, падая у подножия сцены.

По толпе прокатывается волна испуганных ахов, пока я заторможенно поднимаю голову вверх в поисках девушки, которая секунду назад стояла на этой самой платформе. Кира, как истинный артист, даже бровью не ведет: одной рукой держится за веревку, закрепленную в верхней части куба, и с холодным выражением лица шахматной королевы медленно вращается вокруг своей оси, застыв в финальной позе. Где-то звучит тихая механическая мелодия, будто из музыкальной шкатулки, и от этого всё происходящее еще сильнее напоминает сцену из фильма ужасов. Несчастный случай на глазах у сотен людей превращается в адреналиновое реалити-шоу.

Но я знаю: эта панель не должна была упасть в конце номера. Я вижу это по лицу Киры, по тому, как она из последних сил держится за веревку. Замечаю, как перетянуто ее запястье. Бегу к диджейской стойке и, не спрашивая разрешения, резко переключаю тумблер освещения сцены. Вся декорация мгновенно погружается во тьму.

— Включи что-нибудь танцевальное и громкое! — на бегу приказываю диджею и несусь обратно, чтобы помочь Кире спуститься.

В темноте подтаскиваю лестницу, пока вся труппа испуганно выбирается из своих кубов и наперебой спрашивает, что произошло.

— Какого хрена?

— Мамочки, меня до сих пор колотит!

— Эта штука меня чуть не убила!

Голоса звучат отовсюду. Музыка заполняет пространство, отвлекая гостей от суматохи на сцене, которую работники наконец догадались прикрыть занавесом. Кира тем временем спускается по лестнице, и, как только оказывается на уровне моего лица, я обхватываю ее за талию и помогаю спрыгнуть.

— Ты… как? — сдавленно спрашиваю, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Понимаю, что выгляжу слишком заинтересованным, но сейчас мне плевать. Я чуть с ума не сошел, когда понял, что она может разбиться у меня на глазах.

— Всё в п-порядке… — дрожащим голосом отвечает Лазерная, пытаясь храбриться.

Провожу большим пальцем по уже проступающим на ее запястье синякам от веревки.

— Очень испугался… за тебя, — выталкиваю наконец, и в этом признании больше чувств, чем испытал за свою жизнь.

— Спасибо, что помог, — едва слышно произносит она. Ресницы подрагивают от легкой дрожи, и мне безумно хочется обнять ее и увести подальше от этого дурдома.

— Кира, слава богу, с тобой всё в порядке!

За кулисы врывается Тихон, и мое помутнение тут же сменяется ослепляющей яростью. Не даю ему к ней подойти и сразу накидываюсь, отталкивая назад:

— Из-за тебя, сука, она чуть не покалечилась!

— Эй, это не моя вина!

— Да что ты? Не твоя? А кто эту херню построил?!

— Фил, остановись! — слышу встревоженный голос Глеба где-то за спиной.

— Она была полностью безопасна! — орет ублюдок, и я стискиваю кулаки.

— Кира… я правда…

— Не говори с ней!

— Филатов, успокойся. — Рука друга ложится мне на плечо.

— Это был несчастный слу… — начинает урод, но не заканчивает, потому что я одним резким ударом разбиваю ему губу.

Всё внимание танцоров, наших с Кирой друзей и случайных зевак мгновенно сосредотачивается на этой картине. Краем глаза замечаю в углу Еву, как всегда стоящую со скучающим лицом, шокированного Глеба, уже готового скрутить мне руки в следующую секунду, и, черт возьми, Алису. На ее лице — чистое разочарование. Она видела мою реакцию, слишком красноречиво отражающую неприятную правду.

Оправдываться и извиняться я не собираюсь, поэтому просто молча расталкиваю людей и ухожу прочь со сцены.

Достаточно на сегодня спецэффектов.

Кира

Дом наполнился умопомрачительным ароматом свежей выпечки, и всё, что для этого потребовалось, — всего-то один раз рискнуть собственной жизнью.

— Если бы я знала, что вы будете так меня отхаживать, придумала бы смертельный трюк ещё до того, как это стало модным, — подшучиваю я над Глебом, выкладывающим на стол купленный рыбный пирог и целую коробку сладких пончиков и берлинеров.

— Я решил, что нам всем нужны положительные эмоции после случившегося.

— Где-то в раю для него уже забронированы VIP-места, — комментирует Ева, ставя в центр стола большой чайник с чаем.

— Поверить не могу, что она сама по себе слетела, — продолжает причитать Мая, на которую вчерашнее происшествие произвело, кажется, даже большее впечатление, чем на меня, пострадавшую, на минуточку.

Игорь обнимает её за плечи и притягивает ближе. Мы все сидим в гостиной нашего просторного дома: за окнами с утра льёт дождь, так что мы не придумали ничего лучше, чем закутаться в пледы, заварить чай и устроить уютные посиделки с настолками и стрессовым перееданием.

— Надеюсь, организаторы это просто так не оставят, — говорит Игорь.

— А кто вообще в этом виноват? Строители? Или Тихон, который что-то не так рассчитал?

— Тихон здесь ни при чём, — встреваю я. — В его расчётах всё было верно. Это просто несчастный случай, слава богу, все живы.

— Несчастный случай? Кира, эта доска могла тебя убить!

— Не преувеличивай.

Наш спор прерывает внезапный стук по панорамному окну и все разом оборачиваются.

За стеклом — сплошная серо-синяя акварель из дождя, мокрого песка и бушующего моря. Ливень хлещет по участку так яростно, будто небо сегодня решило отыграться на всём побережье сразу. На фоне этой водяной стены фигура человека в тёмном плаще выглядит как кадр из хорошего детектива, где до правды мы доберёмся только к финалу.

Незнакомец стоит под самым карнизом, всё равно промокший насквозь, и терпеливо ждёт, пока его заметят.

Ева первой выбирается из пледа.

— Сейчас открою.

Она идёт к двери, а я почему-то неотрывно слежу за тем, как по стеклу ползут тяжёлые капли. От звука дождя, стука, приглушённых шагов по коже пробегает нелепый холодок.

Через минуту в дом вместе с сыростью входит незнакомец.

— Добрый день. Прошу прощения за беспокойство. Основные ворота мне, к сожалению, никто не открыл, пришлось зайти в обход, — говорит мужчина, проводя ладонью по мокрым волосам.

— У нас камера барахлит из-за дождя, — отвечает Ева. — А вы к кому?

Мужчина достаёт удостоверение.

— Оскар Побединский, следователь. По факту вчерашнего происшествия на сцене White Stone проводится проверка. Мне нужно опросить всех, кто был задействован в номере, и установить причину обрушения конструкции.

— Травмы как таковой не случилось, — я встаю с дивана и подхожу ближе. — Всё обошлось.

— И хорошо, — спокойно кивает он. — Но крепления были ослаблены не сами по себе. Сейчас моя задача — понять, идёт ли речь о халатности или об умышленном вмешательстве.

— Умышленном вмешательстве? — переспрашивает Ева.

Следователь смотрит на нас так, будто прекрасно знает, насколько неприятно звучит следующая фраза.

— Если говорить прямо… я рассматриваю в том числе версию покушения.

В комнате на пару секунд повисает абсолютная тишина.

— Вы думаете, кто-то специально открутил болты? — с круглыми глазами спрашивает Ева.

— Это одна из рабочих версий. Мне нужно поговорить со всеми, кто был на площадке, знал устройство номера или имел доступ к конструкции. Если вам удобно, я опрошу вас здесь. В противном случае позже приглашу для дачи объяснений в участок.

— Давайте здесь, — быстро реагирует Ева и отходит в сторону. — Я проведу вас в кабинет.

Она жестом указывает на лестницу. Следователь кивает и поднимается за ней на второй этаж, а я возвращаюсь в гостиную уже в совершенно другом настроении.

— Я правильно поняла, кто-то хотел тебя убить? — выпаливает Мая, едва следователь и Ева скрываются за стеной.

— Уверена, что это какая-то ошибка, вряд ли кому-то нужно меня убивать или калечить.

— Какой ужас...

Моя танцовщица ещё сильнее кутается в плед и почти сползает в кресле в полулежачее положение.

Комната словно резко выдыхает весь прежний уют. Мы больше не спорим, не шутим и не обсуждаем, кто сколько съест пирога. Все вдруг становятся тихими, погруженными в свои мысли. Глеб сидит в телефоне, Мая пьёт чай, Игорь щелкает каналы, чтобы найти по телевизору что-то более жизнеутверждающее и отвлечься от неприятных мыслей, другие ребята разбрелись по углам найдя себе занятие по вкусу.

Пока ребята по одному поднимаются в кабинет к следователю, я стою у окна и наблюдаю, как по стеклу скатываются капли. В гостиной собрались все мои друзья, но впервые мне этого недостаточно. Я хочу увидеть Фила — даже если он будет вести себя как придурок и делать вид, что я его раздражаю.

Звук сообщения заставляет меня вздрогнуть.

«Как ты?»

Улыбка едва касается моих губ, но я быстро беру себя в руки и отвечаю в стиле Киры Лазурской.

«Наивно полагать, что я буду рассказывать неизвестному, как я».

Не знаю, что вообще сподвигло меня отвечать на это бессмысленное сообщение. Наверное, нервозность из-за всей ситуации всё-таки убила пару клеток мозга.

«Грубишь, значит, всё в порядке с тобой. Отбой».

Вот же... идиотка.

Я набираю сообщение и стираю. Снова набираю — и снова стираю. Впервые в жизни я так долго не могу подобрать правильный ответ. Шутка не идёт. Сарказм не складывается. А признать, что я, возможно, сожалею о грубости, — нет, никогда на свете.

Сдавшись, упираюсь лбом в стекло и глубоко выдыхаю.

Он сломал мою операционную систему, и теперь я действительно становлюсь похожа на человека — со всеми этими присущими людям соплями, тревогой и глупым желанием быть любимой.

Новое сообщение приходит почти сразу.

«Ко мне приходил следователь».

Я выпрямляюсь.

«У нас он сейчас. Что ты ему сказал?»

«Всё, что знаю и видел».

Я молчу.

«Кто-то раскрутил болты перед выступлением. Как бы я ни злился на Тихона, это не его вина».

«То есть ты зря ему губу разбил?»

«Нет, там было за что».

«И за что?»

Моё сообщение остаётся без ответа. Теперь он решил поиграть в молчанку.

Я чувствую, как уголки губ снова предательски тянет вверх, и тут же подавляю это безобразие. Слишком много власти для человека, который ещё вчера действовал мне на нервы одним фактом своего существования. Но эта короткая переписка почему-то задевает куда больше струн, чем я обычно позволяю задевать мужчинам. Она забирается под кожу, туда, где у меня обычно броня, колкости и табличка «не влезай — убьёт».

— Кира, твоя очередь.

Ева подходит ко мне и кладёт руку на плечо.

— Иду, — отмахиваюсь я, убирая телефон в задний карман джинсов.

Не время сейчас разбираться и в том, что я чувствую и насколько сильно это непохоже на всё, что было до него.

Поднимаюсь в кабинет на второй этаж.

Кабинет отца, которым он почти никогда не пользовался, выглядит как идеальная комната для сеанса с очень дорогим психологом. Большое окно, за которым сереет дождливый сад, винтажная мебель, тяжёлые книжные полки, мягкие кресла и настолько дорогой дубовый стол, что за ним хочется либо подписывать международные контракты, либо наследство. Но следователь, к моему удивлению, выбрал более неформальный подход: он сидит не за столом, а на диване в углу комнаты. Перед ним — блокнот, чашка кофе, которую Ева успела ему принести, и выражение лица человека, который умеет слушать даже то, что ему не говорят.

Если честно, со стороны это больше похоже на дружескую беседу, чем на опрос. Но я уверена, что никому из моих друзей здесь не будет уютно.

— Кира, — говорит Оскар, сцепив пальцы в замок, — кто знал, что во время финальной части номера внутри конструкции будете именно вы?

— Вся моя труппа. Дем, Тихон. Возможно, кто-то из техбригады — они были на площадке, когда мы делали первый прогон.

— После финального прогона к конструкции кто-нибудь подходил?

— При мне — нет.

— Есть кто-то, с кем у вас были напряжённые отношения? Любой конфликт, который мог выйти за рамки рабочих?

Он произносит это спокойно, даже мягко, но всё равно меня раздражает сам факт вопроса.

— Конечно, нет. Я уверена, есть люди, которым я не нравлюсь, но не до такой степени, чтобы меня калечить. Мы что, в фильме Скорсезе?

— Понимаю, — кивает он. — Но в таких историях я обязан проверить и неприятные версии тоже. Давайте без обвинений, просто как упражнение на логику: кто в вашем окружении мог на вас злиться сильнее обычного?

— Господи... — я глубоко вздыхаю. — Я хореограф и шоу-мен. Каждый номер, который я ставлю, должен быть безупречен, поэтому я требую нечеловеческой дисциплины и полной отдачи от людей, с которыми работаю. Отвечая на ваш вопрос: ненавидит ли меня кто-то? О, безусловно. Желают ли мне смерти? Да, каждый раз, когда я заставляю танцевать один и тот же кусок снова и снова, пока всё не будет исполнено с ювелирной точностью. Так что, если вам нужны подозреваемые, можете арестовать всю мою труппу за коллективное покушение. Мотивы у них железные.

На мою тираду следователь лишь усмехается.

И, что хуже всего, не выглядит ни раздражённым, ни впечатлённым.

Я ведь и сама понимаю: говорю несерьёзно. Если бы кто-то не выдерживал нагрузок, он мог бы просто уйти. Для этого не обязательно устраивать мне покушение. Более того, если бы я покалечилась и вылетела хотя бы на пару вечеринок, вся труппа понесла бы огромные убытки. Никому из них не выгодно срывать шоу, как бы они ко мне ни относились.

— Хорошо, — говорит Оскар, делая пометку в блокноте. — Если вспомните что-то ещё — деталь, разговор, человека рядом с конструкцией, — сразу сообщите. Иногда именно мелочь меняет всю картину.

Он достаёт из кармана визитку и протягивает мне.

— Спасибо за помощь. Я буду на связи.

Я беру карточку и покидаю кабинет в окончательно испорченном настроении.

Оскар

Формально это были не допросы, а объяснения.

До возбуждения дела разница принципиальная, хотя для обычных людей она примерно из той же категории, что и отличие между «неприятно» и «катастрофа». В обоих случаях на меня смотрят одинаково: настороженно, утомлённо и с плохо скрываемой надеждой, что я сейчас встану, извинюсь за беспокойство и скажу, что всё это — просто неудачная шутка.

Шуткой здесь не пахло.

В кабинете с дорогими креслами, книжными полками и видом на залитую дождём террасу я за два часа выслушал восемь человек. Последний раз конструкцию использовали вечером накануне выступления — во время финального прогона. После этого площадку свернули не полностью, но к самой «шахматной доске» размером с дом, по словам всех опрошенных, больше никто не подходил. Утром и днём следующего дня открытая территория White Stone просматривалась камерами. Записи я уже затребовал. Предварительно — чисто: ни посторонних, ни праздношатающихся танцоров у конструкции не видно.

Значит, если крепления действительно ослабили намеренно, сделали это либо сразу после прогона, пока место ещё считалось рабочим хаосом, либо так, чтобы снаружи всё выглядело как часть обычной подготовки.

В таких историях меня больше всего интересуют не слова, а их температура.

Кто отвечает слишком быстро или наоборот слишком осторожно. Кто смеётся не там, где нужно или начинает защищать другого человека раньше, чем я успеваю назвать его подозреваемым.

Первой после Лазурской ко мне зашла Мая Арнтгольц.

Она села на самый краешек кресла, вцепившись в чашку с чаем так, словно горячий фарфор был единственной вещью, которая не даст ей развалиться на части.

— Простите, я... я никогда раньше не разговаривала со следователями, — призналась она с такой искренней паникой, что я сразу вычеркнул из головы версию «холодный расчётный преступник».

— Не переживайте, это стандартная процедура, — ответил я, и девушка нервно улыбнулась.

— Расскажите про вечер после финального прогона.

— Мы с Агатой ушли почти сразу. У нас была подработка в яхт-клубе «Сирены», египетская вечеринка. Очень странная, если честно: там был мужчина в костюме фараона, а весь персонал и танцовщицы должны были быть обмазаны противным автозагаром.

— Во сколько вы ушли с площадки?

— Минут через двадцать после прогона. Может, через полчаса. Мы ещё переодевались. Потом нас забрал трансфер.

— После этого к конструкции не возвращались?

— Не-е-ет. Точно нет.

Она говорила быстро, но на секунду будто засомневалась в собственных словах. Впрочем, это я пока списал на нервозность.

— Как у Киры отношения с коллективом?

Мая моргнула.

— В смысле... нормальные. Она бывает жёсткой, но она всегда такая ради номера, а не потому, что ей нравится мучить людей.

— Конфликты были?

— Ну... — девушка замялась. — У нас творческий коллектив. Тут у всех периодически конфликты: не так взял, не так подкинул, не в то время вступил, врезался на повороте...

— Я говорю о ссорах, выходящих за пределы профессиональных моментов.

— О, в этом у нас рекордсмены Волкова с Громовым. Мне кажется, один другого точно когда-нибудь прикончит. — Мая разговорилась, и теперь в её голосе не было прежнего опасения — только капелька веселья.

— Агата — это...

— Вторая солистка, — пояснила Мая, и мои брови сами собой сошлись в вопросительном выражении.

— Вторая солистка?

— Да, то есть... это мы так называем между собой. Агата учит свою партию и заодно партию Киры, чтобы выйти вместо неё, если вдруг с ней что-нибудь...

Мая осеклась, вдруг осознав, что выдала мне вполне читаемый мотив своей коллеги.

— О нет, вы же не думаете, что это она?

— Я пока ничего не думаю. Мотив — ещё не основание для обвинений. Расскажите мне, какие отношения у Киры с Агатой?

Мая прикусила губу, явно боясь взболтнуть лишнее.

— Мая, вы не выдаёте чью-то тайну и никого не подставляете. Помимо вас я опрошу ещё как минимум шесть человек, и уверен: кто-то из них точно расскажет, какие отношения внутри команды.

Девушка выдохнула, поставила чашку на журнальный стол и наконец заговорила:

— У Агаты с ней иногда искрит. Но не в плохом смысле. Просто обе...

— Привыкли быть лидерами?

— Да. Как две хозяйки на кухне. Агата танцевала в Балете Парижской оперы, конечно, на вторых ролях она быть не привыкла...

Этого было достаточно. Желание однажды занять место Киры в этой истории читалось слишком ясно, чтобы его игнорировать.

— Мая, спасибо. Я услышал достаточно. Не могли бы вы позвать кого-то из ваших друзей?

Девушка кивнула, встала и направилась к двери, но у порога всё же замялась и в какой-то момент обернулась:

— Киру ведь не хотели по-настоящему убить? Это же... просто... — в её глазах снова проснулась прежняя паника.

— Мая, пока рано что-то утверждать. Я просто проверяю факты.

Ещё раз тяжело вздохнув, она покинула кабинет, и следом за ней появился её парень — Игорь Ланской.

Полная противоположность. Спокойный, собранный, с тем типом лица, на которое редко падает паника. Он сел без лишней суеты и первым делом спросил:

— Мая в порядке?

Вот так, без вступлений.

— Для человека, которого внезапно вытащили из уютной гостиной с пончиками в мрачный детектив, — более чем, — ответил я. — Игорь, скажите, где вы были после прогона?

— С ребятами зашли в бар, выпили пару бокалов пива, после я ушёл в отель спать.

— Вы ушли раньше других?

— Да, до полуночи. Точное время можно проверить по камерам в лобби или у ресепшена.

— Почему не остались с друзьями?

Он посмотрел на меня спокойно, почти с ленивой иронией.

— Потому что мне не восемнадцать, и я не нахожу в случайных приключениях никакой магии.

— А ваши друзья находят?

Игорь пожал плечами.

— Видимо, да. Когда я уходил, Гера флиртовал с какой-то блондинкой, а Макс — с её подругой-брюнеткой.

Я отметил эти детали, чтобы потом сверить их с объяснениями Максима и Германа.

— Как бы вы описали отношения Киры с труппой?

— Напряжённо-рабочие, — ответил он после короткой паузы. — Она жмёт на людей сильно. Но всегда по делу. Кто-то злится, кто-то ноет. Обычная история для хорошего хореографа.

— У кого с ней были самые сложные отношения?

— Если вам нужен человек с характером, берите Агату. Если нужен мотив — это уже сложнее.

— Почему Агата?

— Потому что она талантлива и знает об этом, — сказал Игорь. — Такие люди редко улыбаются, когда их ставят на вторые позиции. Но знать себе цену и пытаться убить коллегу — всё-таки не одно и то же.

Он произнёс это ровно, без желания кому-то навредить. Просто констатировал.

— А Герман?

Уголок его губ дрогнул.

— Гера производит впечатление клоуна, но это защитный механизм. За своих он вцепится в горло быстрее, чем успеет пошутить.

— За своих — это за кого именно?

На этот раз Игорь позволил себе полноценную усмешку.

— Вы следователь. Вот и выясняйте.

Игорь поднялся, и я заметил, что на выходе он автоматически поправил оставленный на спинке кресла плед — тот самый, в который, видимо, куталась Мая. Иногда люди рассказывают о себе жестами куда больше, чем словами.

Следующим был Герман. Он вошёл без стука и расслабленной походкой приблизился ко мне.

— Если сейчас будет вопрос, не хотел ли я убить Киразавра, то да: каждый раз после восьмого повтора связки и тогда, когда она ставит меня в пару с Мегерой, — сообщил он, плюхаясь на диван.

— А Мегера у нас кто?

— О, вы скоро с ней познакомитесь. Она следующая. Только будьте осторожны: эта волчица откусит голову и не подавится.

— Вы уже определитесь: мегера она или волчица, — усмехнулся я, сворачивая приветственную часть диалога. — Герман, скажите, где вы были после финального прогона?

— Пошёл в бар с парнями, потом в отель. Если нужно, ресепшен подтвердит, во сколько я пришёл.

— Кто, по-вашему, мог желать Кире зла?

Он развёл руками.

— Да половина коллектива в отдельные моменты жизни. Она же адский перфекционист. Но чтобы вот так? Нет.

— А Агата?

Вопрос сработал мгновенно.

С лица Германа не исчезла улыбка, но стала заметно холоднее.

— А что Агата?

— У неё есть амбиции. И, судя по словам коллег, не самые скромные.

— У неё есть талант, — поправил он. — А амбиции — это просто побочный эффект, когда человек понимает, сколько стоит.

— И ей комфортно работать под Кирой?

— Никому не комфортно работать под Кирой, — хмыкнул он. — В этом и магия. Но если вы сейчас строите версию «красивая холодная балерина убирает конкурентку», то это как-то слишком лениво для следствия.

— Вы её защищаете?

— Я защищаю здравый смысл.

Он произнёс это легко, но слишком быстро. Так быстро отвечают люди, которым вопрос попал в живое.

— У Киры и Агаты были конфликты?

— Творческие. У нас тут все люди искусства, а не хор мальчиков из церковного прихода. Иногда мы все спорим и ругаемся. Но не настолько, чтобы кто-то полез под конструкцию с инструментами.

Я кивнул, делая пометку.

Когда Гера вышел, в дверях он едва не столкнулся с Агатой.

— Ну что, признался, что это был твой очередной несмешной прикол? — спросила она с ледяным спокойствием.

— Конечно. Сказал, что действовал по твоему приказу, — тут же отбил Герман.

— Жаль, что у тебя не хватит дисциплины даже на нормальное преступление.

— А у тебя — чувства юмора.

Она прошла мимо него в кабинет, даже не улыбнувшись, но я успел заметить, как у обоих на долю секунды изменился взгляд. Агата села напротив без всякого страха, словно пришла не на объяснение, а на переговоры, где у неё заведомо сильнее позиция.

— Итак, — сказал я, перелистывая блокнот. — Вы несколько сезонов танцевали в Балете Парижской оперы?

— Да.

— Привыкли к сольным партиям?

— Предположим.

— А здесь вы не всегда на первых ролях.

— Бывает, — безразлично бросила она.

— У вас с Кирой сложные отношения?

— У нас с Кирой профессиональная несовместимость темпераментов. Она любит огонь, давление и эффект. Я люблю точность, контроль и людей, которые умеют держать лицо. Иногда это создаёт трение.

— Трение — достаточно мягкое слово.

— Я воспитана в театре, — сухо ответила она. — Мы там даже ненавидим друг друга красиво.

Я позволил себе лёгкую улыбку.

— Где вы были после финального прогона?

— С Майей на подработке в «Сиренах». Нас видели человек сорок, включая администратора, бармена и мужчину в костюме Анубиса. Если понадобится, думаю, он меня запомнил.

— А после?

— Пошла в отель. Уехала сразу после выступления.

— Вместе с Майей?

— Нет. Она ушла раньше меня.

— Агата, ваши коллеги назвали вас слишком амбициозной.

— Я бы удивилась, если бы они считали меня посредственной, — отрезала она. — Амбиции — не преступление, следователь.

— Нет. Но иногда мотив.

Впервые за весь разговор она чуть заметно подалась вперёд.

— Тогда запишите дословно: я хочу быть первой. Всегда хотела. Но я привыкла побеждать на сцене, а не при помощи нелепых козней.

На этом месте я закрыл блокнот.

— Спасибо. Этого достаточно.

Она поднялась, и уже у двери я спросил:

— Герман часто вас защищает?

Агата обернулась через плечо.

— Герман часто делает много лишнего. Не советую воспринимать это как показания.

После чего вышла так же бесшумно, как вошла.

Опросив ещё пару человек, я поблагодарил хозяек дома за возможность спокойно поговорить со всеми и направился в отель, где жила вся труппа, — запросить записи с камер видеонаблюдения и сверить время возвращения артистов.

По дороге решил остановиться у сцены и ещё раз осмотреть конструкцию. Вдруг я что-то упустил. Ливень прекратился, из-за туч выглянуло солнце и всего за несколько минут успело уничтожить всю свежесть после дождя, наполнив остров изнуряющим теплом. Я шагал вдоль пустой террасы бара и заметил у сцены Владислава Филатова — парня, которого успел опросить одним из первых.

— Владислав, что вы здесь делаете? — спросил я с лёгкой улыбкой.

— Всё пытаюсь понять, как это произошло, — задумчиво ответил парень, осматривая сломанный куб на декорации.

— Это моя работа. Не переживайте, мы обязательно во всём разберёмся.

— А вдруг это и правда был не несчастный случай? А если тот, кто это задумал, повторит попытку? Может быть... вдруг Кира в опасности?

Когда я опрашивал парня, он держался уверенно и холодно. На вопрос, какие у него отношения с Лазурской, отвечал, что она просто подруга его друга и они вынуждены проводить время вместе. Но сейчас по его обеспокоенному лицу я видел: Кира значит для него гораздо больше, чем просто девушка из компании друзей.

— Не думаю, что кто-то попытается повторить, — сказал я.

Владислав едва заметно кивнул, не отрывая взгляда от конструкции.

— Вы камеры проверили? Там что-то видно?

— Мои сотрудники прямо сейчас этим занимаются.

— Тая сказала, что на ночь камеры разворачивают так, чтобы лучше было видно кладовую с оборудованием, — добавил Фил.

Я остановился.

— То есть фокус на пристройку?

— Да, но ведь это ж хорошо, видно сцену.

— Видно… — задумчиво соглашаюсь, но сам отмечаю совсем другое, как раз то, что не видно на камере при таком её расположении.

Вот оно.

— Спасибо, Владислав. Это полезно.

Он нахмурился, явно не понимая, что именно сейчас сдвинулось у меня в голове.

— Владислав, мне кажется, сейчас самое время пойти к ней.

— К кому? — он наконец оторвал взгляд от сцены и перевёл его на меня.

— К той, которая вас так беспокоит. Очевидно, она для вас не просто подруга друга.

Пока парень пытался переварить сказанное, я по-дружески хлопнул его по плечу и пошёл к машине. Филатов, сам того не понимая, подкинул мне недостающее звено, и мне не терпелось проверить новую версию.

Фил

Всю ночь я не мог уснуть, прокручивая в голове произошедшее с Кирой. Кому нужно было идти на такой риск? Если это не кто-то из труппы, значит, кто-то, кто работает в баре или бывает там постоянно. Я уже успел узнать, что одним из главных подозреваемых считают Агату — танцовщицу, которая давно метит на место Киры. Но даже этот мотив звучал дико: калечить свою коллегу ради того, чтобы стать солисткой?

Хотя люди и за меньшее убивают. Люди вообще убивают. Иногда без причины.

Эта мысль слишком резко влетает в сознание и тут же отзывается резкой головной болью. В висках начинает давить, в горле формируется неприятный ком, и на секунду мне кажется, что меня вот-вот стошнит.

Вдох-выдох. И ещё раз вдох-выдох.

Это был несчастный случай.

Я вспоминаю слова психотерапевта и пытаюсь выровнять дыхание, пока меня окончательно не накрыла паническая атака. Тянусь в салон за бутылкой, делаю несколько крупных глотков и снова дышу, как марафонец, упираясь ладонью в дверь машины.

— Фил, всё в порядке? — Глеб подходит к своему кабриолету и закидывает спортивную сумку на заднее сиденье.

— Да. Ты готов? — я отталкиваюсь от двери и сажусь за руль.

— Может, я поведу?

— Всё в порядке, просто неудачно воды глотнул, — вру другу и завожу машину, пока тот усаживает свою задницу на пассажирское сиденье.

Через десять минут мы паркуемся у White Stone и идём к сцене, где следователь собрал всех, кто так или иначе связан с этим делом. Помимо нас, по залу и террасе врассыпную сидят танцоры труппы, администрация, Ева и Кира — на ней мой взгляд задерживается дольше, чем этого требует ситуация.

Лазурская, будто почувствовав, что я смотрю, поворачивает голову и прожигает меня своими ведьмиными глазами. Обжёгся бы, милая, но у меня уже иммунитет к твоим атакам. Теперь её острые взгляды доставляют исключительно мазохистское удовольствие — как в БДСМ: больно и приятно одновременно. Я подсел на нашу игру в горячо-холодно и, боюсь, уже не смогу остановиться.

— Спасибо всем, что пришли, — начинает Оскар, когда гул голосов постепенно стихает. — По результатам проверки появились новые обстоятельства, поэтому мне нужно восстановить картину произошедшего в вашем присутствии.

— Вы нам повесткой угрожали, — вставляет свои пять копеек Гера.

— Некоторым из вас действительно пришлось бы получить официальный вызов, если бы вы не пришли сами, — спокойно парирует следователь. — Как вы понимаете, ситуация серьёзная. Изначально я рассматривал версию умышленного вмешательства в конструкцию. Сейчас картина выглядит сложнее.

Все присутствующие внимательно слушают его, и по лицам видно, как всем некомфортно. Девчонки обнимают себя за плечи и ёжатся, парни тихо ругаются под нос, кто-то называет происходящее цирком, представитель администрации нервно трёт лоб, директор бара стоит с каменным лицом.

— Сотрудники следственной группы осмотрели конструкцию, крепления и внутреннюю часть куба, — продолжает Оскар. — Кира, скажите: кто-то, помимо вас, репетировал внутри куба или вообще туда залезал во время подготовки номера?

— Нет. Мы с самого начала знали, кто и где будет танцевать, поэтому необходимости лезть в мою ячейку ни у кого не было.

— Хорошо, это зафиксировали. — Следователь поворачивается к сцене, где всё ещё стоит декорация в виде вертикальной шахматной доски. — Владимир, скажите, когда в последний раз эта конструкция испытывала нагрузку до выступления?

— Последний прогон был поздно вечером за день до шоу. Утром был монтаж остальных декораций по залу, потом бар открылся на дневную посадку и вечернее шоу.

— Правильно ли я понимаю: после финального прогона крепления не проверяли повторно, узлы не подтягивали и к самому кубу никто из техперсонала не возвращался?

— Верно, — уже заметно нервничая, отвечает Владимир. — Но этого и не требовалось. Её несколько раз проверяли до этого, по документам конструкция была полностью безопасна.

— Так, может, во время последнего прогона эта доска и расшаталась? — выпаливает Мая.

— Теоретически — да, — кивает следователь. — Но специалисты указали на другое: подобное повреждение возникает не от одного штатного прогона, а от многократной интенсивной нагрузки без дополнительной проверки крепежа.

По толпе проходит заметное напряжение.

— Давайте подытожим. Официально с десяти часов вечера до начала выступления конструкция больше не использовалась. Ночью бар был закрыт, но сама сцена, как выяснилось, частично оставалась вне обзора камер. То есть попасть туда было возможно.

— Извините, вы уже знаете имя преступника? Можно без этой театральной постановки в стиле Пуаро? — не выдерживает дама в чёрном костюме, представитель администрации острова.

— Имени у меня пока нет, — спокойно отвечает Оскар. — Но есть понимание механики. На самой панели и креплениях слишком много следов: строители её монтировали, техники поднимали, артисты работали рядом. Зато внутри куба мы обнаружили другое.

Следователь делает паузу и достаёт из папки прозрачный пакет с тюбиком.

— Сценический автозагар с золотым шиммером. Очень специфическая штука. Пахнет, я вам скажу, так, что перепутать её сложно.

Я смотрю на тюбик и сразу вспоминаю, что именно про этот крем мне рассказывала Алиса.

Оскар переводит взгляд на Агату.

— Агата, скажите, что вы делали вечером накануне происшествия, после того как закончилась ваша работа в яхт-клубе «Сирены»?

— Что за вопросы?

— Ответьте, пожалуйста.

— Я пошла в отель спать. Что ещё я могла делать?

— Например, вернуться сюда и использовать конструкцию. Потому что, если Кира получает травму и выбывает, сольные партии переходят к вам. Мотив более чем понятен.

— Вы в своём уме?

— Агата, кто-то может подтвердить, что вы сразу ушли в отель?

— Я... нет, я пошла одна. Но, может быть, меня кто-то видел.

— Может быть? — Следователь недоверчиво приподнимает бровь.

— Да вашу мать, вы что... Это не я! Я бы никогда не пошла на такое!

— Тогда как вы объясните следы этого средства на внутренних стенках декорации?

— Не знаю! Может быть, Лазурская им тоже пользовалась. Кира? — Агата с явной мольбой поворачивается к ней.

— Я не верю, что это Агата. Да, у нас есть соперничество, но всё это звучит как полный бред, — уверенно отвечает Лазурская, скрестив руки на груди.

— Кира, я ценю вашу лояльность к коллегам, но моя работа обязывает опираться на факты, а не на симпатии. Сейчас у меня есть мотив, след присутствия внутри конструкции и неподтверждённое алиби, — спокойно говорит Оскар. — Агата, в таком случае вам придётся проехать со мной в отдел и дать официальные объяснения.

Пространство мгновенно наполняется возмущением и шёпотом. Все в полном недоумении пытаются переварить услышанное.

— Нет, вы что... это не я... — Агата вскакивает с места.

— Это не она! — голос Геры резко заставляет всех замолчать. — Это не может быть она, — говорит он, тяжело дыша, и оборачивается на Агату, которая сверлит его взглядом, в котором отчётливо читается: «Не смей». — В общем... у неё есть алиби.

— Я так понимаю, вы и есть её алиби? — спокойно уточняет Оскар.

— Да ладно! — кто-то из труппы начинает громко ржать, девчонки шокированно переглядываются, а Агата стыдливо прячет глаза под ладонью.

— Да. Она была со мной.

— Так вся ваша ненависть — это часть ролевой игры? — подкалывает Игорь, на что Гера показывает ему средний палец.

— Герман, если вы сейчас пытаетесь прикрыть Агату из-за чувств, вы только усложняете ситуацию, — говорит следователь. — Мне нужно понимать, это реальные слова или попытка увести проверку в сторону.

— Это правда!

— Кто-нибудь может подтвердить, что ночью вы были вместе?

— Вы что, издеваетесь? — ещё немного, и Герман полезет на следователя с кулаками.

— Это моя работа. Если ваши слова никто не подтвердит, они останутся лишь словами.

— Господи, да не она там оставила этот чёртов крем! — резко вскакивает Мая. — Это была я.

— Малыш, ты что такое говоришь? — испуганный Игорь смотрит на свою девушку и, кажется, уже готов взять на себя вообще всё, в чём она собралась признаваться.

— Нет, я ничего не откручивала! — тут же оправдывается Мая. — Я имею в виду, что крем на стенах куба, скорее всего, оставила я.

— Мая, вы понимаете, что сейчас говорите? — спокойно спрашивает следователь, внимательно вглядываясь в возбуждённое лицо девушки.

— Я... я не метила на место Киры, но учусь у неё, поэтому знаю все её партии. На египетской вечеринке я тоже работала и была здесь после неё, но не для того, чтобы открутить болты, а чтобы прогнать партию Киры. Её связки всегда сложнее, в них много балетных элементов, и если я смогу повторить это на таком уровне, мои шансы попасть в Ballet Preljocaj станут выше.

— Простите, куда?

— Это современный балет Анжелена Прельжокажа, — быстро поясняет Мая.

Она выдыхает и добавляет уже тише, почти стыдливо:

— Я учила все её партии тайком, чтобы набрать материал для портфолио. И в ту ночь залезла в декорацию, чтобы станцевать в кубе и понять, как хореография ложится на пространство.

— И я должен вам поверить?

— Но это правда... — почти шёпотом говорит Мая, глядя на него огромными умоляющими глазами.

— Мая, на данный момент вы сами помещаете себя в круг основных подозреваемых. Вы это понимаете?

— Ну тогда и меня забирайте, — вдруг вскакивает Зарина, ещё одна танцовщица. — Я тоже учу партии Киры и в ночь перед выступлением попробовала сольник в её кубе.

— И я, — добавляет Макс, и все присутствующие тут же устремляют на него удивлённые взгляды. — А что? Я уже давно хочу попасть в Complexions, а с хореографией Лазурской у меня все шансы пройти отбор.

Я смотрю на Оскара. Он совсем не выглядит удивлённым. Скорее всего, он уже знал правду ещё до того, как собрал всех здесь, и вся эта театральность была просто провокацией — способ заставить каждого признаться, что он тайком учил партии Лазурской и использовал куб.

— Я залезла в конструкцию около трёх ночи.

— А я был там в два.

— Я залезла и прогнала всего один раз, это было ближе к пяти утра.

Артисты начинают признаваться наперебой, и по их объяснениям становится ясно: за ночь конструкция подвергалась нагрузке как минимум пять или шесть раз. Учитывая специфику хореографии и то, что после этого крепления никто не проверял, панель вполне могла расшататься. Тем более если в техническом паспорте декорации действительно указано, что после интенсивной эксплуатации узлы нужно подтягивать и проверять.

— Итак, — подводит итог Оскар, когда общий шум немного стихает. — На данный момент версия покушения подтверждения не находит. Предварительно речь идёт о самовольном проникновении на закрытую площадку и эксплуатации декорации вне регламента, что едва не привело к тяжким последствиям. Ваши объяснения будут приобщены к материалам проверки.

— Хореограф никаких претензий не имеет, — добавляет Кира, явно пытаясь поскорее свернуть весь этот балаган.

— Ребята, вам конец, — ржёт Гера, поворачиваясь к тем, кто признался в том, что учил её партии и тайно лазил в декорацию. — Оскар, заберите их в камеру. Поверьте, так у них хотя бы есть шанс выжить.

Шутка Германа и правда разряжает обстановку. Кто-то смеётся, Кира закатывает глаза и говорит, что никто никого не убьёт. Оскар что-то записывает в бумаги и подходит к администрации обсудить дальнейший порядок оформления. Скорее всего, ребятам влетит штраф или как минимум хороший втык.

Через полчаса все, кто признался, подписывают объяснения и расходятся. Я всё это время наблюдаю за Кирой, которая разговаривает с труппой и даже отчитывает их без привычной агрессии. Краем уха слышу, как она говорит, что они могли просто прийти к ней и попросить дополнительную тренировку по партии, и что она с радостью дала бы им возможность всё выучить и прогнать на сцене официально.

Кира держится как профессионал. И несмотря на её жёсткий подход в работе, она всё ещё остаётся для них лидером и лучшим наставником. Даже для Агаты, как бы та ни пыталась это отрицать.

Я подхожу к Оскару, который наконец закончил со всей бюрократией и собирает вещи в портфель.

— Вы и правда считаете, что конструкцию просто расшатали?

— Пока выводы специалистов именно такие.

— Но ведь это бред. Её строили под танцы, из-за пары прогонов она не должна была развалиться.

— Не из-за пары, а из-за серии прогонов без контроля креплений и вне регламента, — спокойно поправляет он. — По крайней мере, сейчас картина выглядит так. Почему вы сомневаетесь? Вы что-то знаете?

— Нет, просто как-то слабо верится...

— Владислав, вам нужно отпустить ситуацию. — Он переводит взгляд на Киру, окружённую своими танцорами. — И сосредоточиться на себе. Кажется, у вас есть незакрытое дело.

Оскар берет папку и с лёгкой усмешкой демонстрирует её мне.

— В отличие от меня.

С этими словами следователь прощается и скрывается в своём автомобиле. Я же продолжаю сидеть и смотреть на сломанную декорацию на сцене, пытаясь решить головоломку, которая всё никак не складывается.

Фил

Я остаюсь в баре ещё на несколько часов, даже отказываюсь погонять на байках с Глебом. Что-то внутри упрямо подсказывает: история не окончена. Мне нужно остаться здесь, влить в себя ударную дозу колы и ещё раз всё разложить по полочкам, иначе я так и буду ходить кругами, как идиот, которого наконец догнала собственная совесть.

Оскар сказал, что у меня осталось незакрытое дело. Аллегорию я понял сразу, но Кира — не моё дело. По крайней мере, не сейчас. Уже второй день я игнорирую Алису, боюсь посмотреть ей в глаза. Кажется, стоит ей только увидеть моё лицо — и она мгновенно поймёт всё, что я так жалко пытаюсь скрыть.

Раньше меня не особенно волновало, причиняю ли я людям боль своими поступками. Сейчас же это ощущается так, будто на меня вылили ведро помоев. Неприятно. Гадко. Стыдно. И сколько ни отмывайся — внутри всё равно липко.

Допиваю свой напиток и иду к сцене. К вечеру декорацию наконец разберут и уберут с глаз долой — дело закрыто, это больше не место преступления. Не знаю, что именно мной движет: дурное любопытство, чувство вины или желание убедиться, что всё это действительно произошло. Я обхожу конструкцию с задней стороны, нахожу старую лестницу, подношу её к каркасу и начинаю карабкаться вверх.

— Да чтоб тебя…

Брюки цепляются за торчащий гвоздь, и я слышу, как сочно рвётся льняная ткань.

Спускаюсь вниз, чтобы оценить масштаб катастрофы. Смотрю на прореху, провожу по ней пальцами и только тогда понимаю: гвоздь прошёл в миллиметре от моей щиколотки.

— Повезло… Интересно, сколько ещё человек покалечилось об эту дрянь? — бормочу себе под нос, но уже через секунду в голове происходит кроткое замыкание.

Ощущение будто нейроны, до этого бессмысленно метавшиеся в темноте, вдруг выстраиваются в единственно верный рисунок и бьют током в ту часть мозга, где хранится память.

Мое сознание уноситься к пляжу и тому прекрасному вечеру, окрашенному лучами закатного солнца:

— Что это у тебя? — спрашиваю я, заметив пластырь чуть выше косточки.

— Поднос уронила, один осколок отскочил в ногу.

— Глубоко порезалась?

— Да, нет, легкая царапина, заклеила, чтобы грязь не попадала…

Меня будто окатывает ледяной водой. Пластырь. Щиколотка. Крем автозагар с противным запахом. Старый ржавый гвоздь в декорации. Слишком много совпадений для случайности.

На что способна обиженная женщина? Я никогда не задавался этим вопросом всерьёз, но сейчас, глядя на этот ржавый гвоздь, вдруг понимаю: на многое.

Моя девушка всё давно поняла. Не знаю, когда именно: в тот день, когда я грубо взял её, представляя при этом Киру, или, когда исчез посреди номера, пытаясь скрыться от чар Лазерной, а в итоге всё равно угодил прямиком в логово ведьмы. Поддался её ядовитому обаянию, трахнул её пальцами, а на следующий день вёл себя так, будто между нами ничего не было.

У Алисы были причины ненавидеть Киру Лазурскую, но калечить?.. Это уже слишком. Слишком даже для девушки, которую я знаю. Слишком для любого человека. И всё же, если это правда, виновата не она одна. Я не пойду к Оскару со своей догадкой. Алиса не заслуживает, чтобы её арестовали за покушение, ведь в конечном счёте всё это произошло из-за меня. Из-за моей трусости, нерешительности, из-за страха принимать взрослые решения.

Если кому и идти в тюрьму, то мне. Я идеальный кандидат: одним преступлением больше, одним меньше. Свою душу мне уже не отмыть.

Некоторое время я просто стою под декорацией, глядя на этот проклятый гвоздь, будто он сейчас сам заговорит и снимет с меня необходимость принимать решение. В баре звенит посуда, кто-то смеётся, с кухни тянет жареным мясом и специями — жизнь вокруг продолжается так буднично, что меня от этого почти тошнит. У людей начинается вечер, а у меня внутри медленно, с сухим треском, складывается ещё одна катастрофа.

Я выхожу наружу. Воздух уже густой, тяжёлый, предгрозовой. Небо низко нависает над островом, будто вот-вот лопнет. По дороге я несколько раз почти разворачиваюсь. Слишком поздно для честности, слишком жалко выглядят мои запоздалые попытки что-то исправить. Что я ей скажу? Что, изменив ей, всё равно нашёл в себе наглость прийти и читать мораль? Каждый вариант звучит так, будто меня нужно с порога ударить чем-нибудь тяжёлым.

Но ноги всё равно несут меня к её дому. Наверное, потому, что дальше тянуть уже нельзя. Не могу больше делать вид, будто ничего не случилось, прятаться за молчанием, если именно оно привело к таким последствиям.

У дома Алисы я оказываюсь ближе к девяти вечера. Все ребята, с которыми она живёт, сегодня на смене. Небо затянуто тяжёлыми тучами, гром и молнии то здесь, то там красноречиво предупреждают: остров вот-вот снова накроет беспросветным ливнем.

Я вхожу в открытую дверь и почти сразу вижу её у окна большой гостиной. Она стоит, обхватив себя за плечи, и смотрит на надвигающуюся стихию. Даже не видя лица, по одной её спине, по тому, как высоко подняты плечи и как неподвижно замерло тело, я понимаю: разговор будет тяжёлым.

— Привет, — подаю голос, хотя она и так прекрасно слышала, как я вошёл.

— О чём ты хотел поговорить? — не оборачиваясь, спрашивает она.

— О нас…

— Как будто у нас вообще что-то было.

— Алис…

— Не надо, Влад. Ты же пришёл меня бросить, так?

От того, как она произносит моё имя — официально, почти чужим тоном, — внутри неприятно сжимается. Для всех я Фил. Для неё — Влад. Даже сейчас, после всего, между нами всё равно остался зазор, который уже ничем не закрыть.

— Я пришёл сказать, что знаю… — запинаюсь. Обвинить её напрямую не получается. А вдруг я всё надумал, притянул одно к другому лишь потому, что мне так проще? Удобнее объявить её виноватой, чем признать, до чего всё довёл я сам.

— Знаешь, что поступил как последняя скотина? — Она резко поворачивается ко мне, и я вижу заплаканные глаза, размазанную тушь и мокрые дорожки на щеках. — Сначала вселил в меня надежду, будто между нами может быть что-то настоящее, а потом пошёл и изменил мне с другой? Конечно, куда мне до неё, до королевы острова, да? Я же просто неуклюжая мышь рядом с её кошачьей грацией и телом модели. Так и скажи, что я была для тебя просто развлечением!

Последние слова она почти выкрикивает, но я не перебиваю. Пусть бьёт.

— Алис, я виноват. Я понимаю, что…

— Отлично. Мне сразу стало легче.

— Но и ты перешла границу… — мой взгляд опускается к её ноге, к тонкому следу у щиколотки. — Твой шрам. Я знаю, откуда он.

— О, ты знаешь? — отрицать она даже не пытается. Наоборот, вскидывает подбородок, будто готова обрушить на меня весь гнев небес. — Да, я повела себя как стерва. И что? Ей можно, а мне нельзя?

— Алиса, это же… это вообще нельзя сравнивать.

В ответ она вдруг смеётся — резко, даже немного зловеще. Смех ломается на вдохе, и я понимаю: это уже истерика. Достучаться до неё сейчас невозможно, ревность и обида прожигают её изнутри. Я не снимаю с себя вины, просто вижу: ни успокоить её, ни разойтись по-человечески у нас уже не выйдет.

— Раз я такая плохая, а она святая со всеми своими играми, то проваливай!

— Я не называл её святой.

— Проваливай! — Алиса хватает со стола стакан и швыряет его в меня.

Я успеваю увернуться, в лицо летят только несколько холодных капель.

— Прости меня.

— Никогда! — орёт она во всё горло, и меня по-настоящему пробирает. — Слышишь? Никогда. Проваливай!

Я пячусь назад, не зная, как ей помочь. Выхожу за дверь и ещё секунду стою под навесом, слушая, как внутри она что-то роняет или смахивает со стола — не разобрать. Потом всё-таки достаю телефон и решаю набрать её подруге, чтобы та приехала и побыла с ней. Мало ли что Алиса может натворить в таком состоянии. Если её истерика выйдет из-под контроля, я себе этого не прощу. Я и без того не простил себе слишком многое, но это добьёт окончательно — убьёт во мне то немногое человеческое, что ещё осталось.

Фил

Море сегодня тихое, но я всё равно встаю с первыми лучами солнца и вместо сёрфинга решаю устроить себе пробежку по пляжу — проветрить мозги, побыть наедине с собой. Время, проведённое в рехабе, научило меня слушать тишину. Раньше я считал всё это полной хренью и шарлатанством, но сейчас медитация стала для меня лучшим другом и едва ли не единственной возможностью не сойти с ума.

Пробежав несколько километров, я и сам не замечаю, как оказываюсь в секретной бухте Киры, которая, получается, уже и не такая секретная.

И снова та же картина: Лазерная сидит на берегу, рядом лежит доска, которая ей сегодня точно не пригодится, волосы треплет неугомонный ветер, на ней сплошной гидрокостюм, спущенный до пояса. Я тихо подхожу ближе и вместо приветствия начинаю с оценки моря.

— Волн сегодня не предвидится.

Лазерная поворачивает голову с лёгким удивлением, молча окидывает меня взглядом и снова отворачивается к воде.

— Знаю. Просто хотела посидеть у воды, встретить рассвет.

— Помешал?

Она снова переводит на меня свои хитрые глаза.

— А ты хочешь уйти?

— Я первый спросил.

В ответ она улыбается. Не усмехается, не смеётся, не саркастично хмыкает. Именно улыбается — так, как улыбаются во время флирта: с лёгкой искрой в глазах и застенчиво отводя взгляд.

— Ты можешь остаться, — снисходительно произносит она, всматриваясь в ленивые волны прибоя.

— Нет, так не пойдёт. — Я усаживаюсь рядом. — Сказала, будто я спрашивал разрешения.

— А разве нет?

— Нет. Если я чего-то захочу, то не буду спрашивать.

— О-о-х… — Кира иронично кривляется. — Альфа-самец вошёл в чат.

— Ещё раз, — строго произношу я, почти приказывая.

— Что ещё раз?

— Я задам вопрос ещё раз, а ты ответишь. — Кира непонимающе смотрит на меня, и я продолжаю: — Ты хочешь, чтобы я остался?

— Что за бред, Фил?

— Да или нет?

— Да! Я же сказала уже: ты можешь…

— Почему?

Перебиваю её на полуслове. Несколько секунд она смотрит мне в глаза, а потом резко вскакивает.

— Всё, я пошла!

— Нет! — Я хватаю её за руку и усаживаю обратно. — Почему, Кира?

— Уже не хочу, катись на все четыре стороны! — фыркает Лазерная, пытаясь вырвать руку, но не потому, что злится, а потому, что чувствует: её броня, как и моя, рассыпается в песок, стоит нам оказаться рядом.

— Тогда я отвечу сам. — Заставляю её сесть так, чтобы она смотрела мне прямо в глаза. — Спроси меня, Кира: почему я хочу остаться?

Она прикусывает губу, отворачивает голову к морю, будто так ей удастся спрятаться от меня.

— Лазерная…

— Почему ты хочешь быть здесь? — с раздражением выпаливает она, лишь бы я отстал.

— Потому что это единственная возможность тебя поцеловать…

В зелёных глазах исчезают ирония и раздражение. Теперь в них — удивление и что-то ещё… Надежда? Может быть, возбуждение. Мне, конечно, хочется верить, что это взаимность.

— Я не целуюсь с чужими парнями…

Справедливо. Я беру её руку в свои ладони и нежно вожу большим пальцем по маленькой татуировке на запястье.

— А я и не хочу быть парнем, который целуется с девушкой, будучи в отношениях с другой… — тихо говорю я, не в силах выпустить её тонкую кисть из своих пальцев. — Я расстался с Алисой…

Тяжёлое признание повисает между нами. Этот факт должен был облегчить нам жизнь, но по сути лишь подчеркнул, какие мы гнилые внутри. Играли с чужим сердцем ради собственного развлечения, только чтобы сильнее раскалить притяжение между нами.

— Я пытаюсь поступать правильно, но ничего не выходит… — ещё одно признание срывается с моих губ. Почему-то быть настолько откровенным и эмоционально уязвимым я могу только с ней.

— Почему для тебя так важно поступить правильно? Кто вообще определил, что такое правильно?

Интересно. Она говорит совсем как я полтора года назад, когда у меня ещё не было всех этих душевных проблем и мук совести.

— Я сделал нечто ужасное и не понёс за это никакого наказания. — Голос дрожит и гаснет, будто с каждым новым словом норовит исчезнуть вовсе.

— И что ты ждёшь от острова? Что он тебя накажет, и ты перестанешь чувствовать вину?

Остров. Они все так о нём говорят, будто само место имеет значение.

— Не остров — я сам. Точнее, я не пытаюсь себя наказать. В клинике мне хорошо промыли мозги. Я просто пытаюсь стать лучше, выбрать девушку, которая сделает меня лучше, найти занятие, которое направит меня на правильный путь, перестать жить так, будто я бессмертный и неуязвимый. — Я выпускаю её руку и зарываюсь пальцами в песок.

— Зачем тебе жизнь, которая не нравится? — спрашивает Лазерная, наклоняя голову так, чтобы видеть мои глаза.

— Иначе… — Я глубоко вздыхаю и снова смотрю на прекрасное лицо Киры. — Иначе вина сожрёт меня заживо. Мне кажется, я не достоин получать то, чего хочу. Не сейчас, во всяком случае.

— Тебе не станет легче от того, что ты начнёшь пить парное молоко по утрам, а по вечерам работать волонтёром в собачьем приюте.

Я тихо смеюсь над её сравнением.

— Я серьёзно, это не так устроено! Ты не плохой человек, и тебе не нужна девушка по регламенту, жизнь по расписанию и грёбаный диплом отличника, чтобы всё исправить! — возражает она, и у меня невольно появляется искренняя улыбка.

— И что же мне нужно?

Удивительно, как с ней просто. С Кирой я никогда не чувствую себя сломанным, виноватым. Может, она говорит то, что я хочу слышать. А может, она просто такая же, как и я, — достаточно испорченная, чтобы не осуждать. И чёрт возьми, как же мне это нравится.

— Жить! — Она вдруг вскакивает и стягивает гидрокостюм окончательно. — Делай что хочешь! Живи как нравится! Ты только посмотри вокруг!

Она остаётся в одном купальнике и разводит руки, показывая мне бескрайний пляж.

— Ты находишься в одном из самых красивых мест мира, так возьми от этого момента максимум. — Кира склоняется так близко, что я едва улавливаю её дыхание на своих губах, и шёпотом произносит: — Сейчас или никогда…

В следующее мгновение она уже с визгом бежит к морю и беспечно бросается в воду.

— Давай же, Филатов! Выпусти пар! — кричит она, плескаясь в ледяной воде.

Я смотрю, как бесится Лазерная, и пытаюсь сдержать порыв поддаться на провокацию — скинуть одежду и прыгнуть за ней. Но я должен научиться отказываться. Да, именно так и звучит моя главная цель — отказ от соблазнов. А Кира — самый желанный, самый лакомый кусок десерта для диабетика, стакан ледяной водки для алкоголика, дорожка отборного кокаина для наркомана. Она — всё то, что мне нельзя, но так, блядь, хочется.

Я знаю: если поддамся, она затащит меня на тёмную сторону в мгновение ока. Мы будем пить, танцевать, трахаться дни напролёт и посылать весь мир в задницу. Она сломает мою дисциплину и снова заставит поверить, что я имею право жить на полную катушку.

Я смыкаю руки в замок на шее, борясь с внутренними демонами. Вам, наверное, покажется это странным: что такого в том, чтобы искупаться и немного повеселиться? Ничего страшного — если вы знаете, что сможете вовремя остановиться. Но я знаю, что не смогу. Я зайду дальше, чем она предлагает, потому что даже сейчас, сидя на песке и просто наблюдая за ней, чувствую, как мне становится тесно в шортах. А что будет, когда я окажусь в непосредственной близости от её почти обнажённого тела посреди пустой бухты?

Нет. Если я готов на это, то должен всё сделать правильно.

Кира выходит из моря, и по загорелой коже струятся сотни капель солёной воды. Мне хочется собрать их все. Языком. Ей так идёт эта южная небрежность: спутанные локоны, объёмные украшения, влажная кожа. Она — соль с карамелью, тогда как Алиса — воздушное сливочное пралине, подающееся в стерильной посуде дорогого ресторана. Кира дикая, страстная, опасная до кончиков пальцев. Я, признаться, порой даже смотреть на неё боюсь, потому что уверен: она и правда обладает магией и может одной силой мысли заставить меня подчиниться.

Вот до какой степени я погряз в этой девчонке. Вот куда приводят запреты — к самому, сука, сладкому плоду.

— Скучно с вами, господин Филатов, — цокает она, складывая руки на бёдрах и подставляя нос солнцу.

Я подхожу ближе, загораживая свет на её лице. Девушка слегка запрокидывает голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

Никаких прикосновений, Фил. Не сейчас. Сделай всё правильно хотя бы раз в жизни.

— А тебе только веселье и подавай, — с улыбкой произношу я.

— Я — то, чего ты хочешь, — дерзко отвечает она, сокращая расстояние между нами ещё больше, и намеренно касается моей футболки своим мокрым лифом, под которым отчётливо проступают соски.

Отличный манёвр, Лазерная. Но я уже знаю, какая ты мягкая и податливая внутри, поэтому прикосновение твоих сосков я как-нибудь переживу.

Это я так думаю. А вот мой друг ниже пояса совсем не согласен — он как раз очень даже влюблён в её аккуратные полушария и готов тереться о них день и ночь.

— Давай так. — Я отворачиваюсь, чтобы откашляться и найти свой голос, потерявшийся после этого показательного выступления Лазерной. — Если я подпишусь на это, то будут правила.

— О, как интересно. И какие же? — Озорство в её глазах когда-нибудь меня погубит.

— Никакого алкоголя, наркотиков или каких-либо ещё запрещённых веществ, — говорю серьёзно.

— Идёт.

— И никаких игр.

Она удивлённо поднимает брови, строя из себя святую невинность.

— Не делай вид, что не понимаешь.

— Ладно, ковбой, буду хорошей девочкой на людях, не парься. — Она карикатурно поднимает руки в знак капитуляции.

Мои губы растягиваются ещё шире. Я чувствую приятное облегчение внутри: могу получить то, чего хочу, но с условиями, и это кажется лучшим компромиссом с совестью.

— Ты забыл ещё один пункт, — добавляет Кира, пытаясь распутать длинные мокрые волосы. — Не влюбляться. Ведь в конце лета всё закончится.

— Всего одно лето, — киваю, соглашаясь с ней.

— Одно лето. Один остров.

— И наше соглашение, — добавляю я и протягиваю ей руку, чтобы закрепить сделку.

Кира отвечает рукопожатием, и так мы стоим ещё несколько секунд, обдумывая произошедшее. Мы даже толком не обсудили, о чём именно заключили договор, но нам и не нужно произносить вслух свои желания: наши тела сами по себе тянутся друг к другу, стоит нам оказаться на одной территории. Это был лишь вопрос времени. Я с самого начала это знал, но отчаянно пытался сопротивляться, думая, что смогу обхитрить природу.

— Кто последний до машины, тот лузер! — Кира резко срывается с места и, подхватив гидрокостюм, бежит к машине.

Я запрокидываю голову и смеюсь, не спеша поднимаю её доску и иду следом спокойным шагом. И так понятно: я проиграл ещё до того, как игра началась.

Кира

Запрыгнув в пикап, я сразу включаю радио и ищу что-нибудь драйвовое, пока улитка Фил забрасывает мою доску в кузов и идёт к пассажирской двери.

— Предпочтения по музыке? — спрашиваю я, но тут же осекаюсь. — Хотя стоп. У проигравших нет права выбора.

— Можно подумать, ты бы дала мне выбрать. — Фил пристёгивается и, заметив, что я даже не собираюсь этого делать, наклоняется, чтобы перекинуть ремень безопасности через меня. — Ещё одно правило: без серьёзной надобности жизнью не рискуем.

— Здесь ехать два метра, — закатываю глаза, но позволяю ему пристегнуть меня, наслаждаясь тем, как его костяшки едва касаются моей влажной кожи.

Из колонок льётся какая-то зарубежная песня, которая сейчас звучит из каждого утюга, но я в жизни не скажу, кто её поёт.

— Куда мы едем? — Фил упирается локтем в окно, подпирает голову рукой и поворачивается ко мне. Эта расслабленная поза делает его ещё сексуальнее, чем он есть на самом деле: футболка натягивается на мускулистой груди, а согнутая рука бугрится красивым, почти академическим бицепсом. Ох. Закройте его ширмой. Мне нужно следить за дорогой, а не пялиться на красавчика сбоку.

— К нам, — отвечаю я и тянусь, чтобы сделать музыку тише. — Ева съездила на рынок и привезла два пакета морепродуктов, позвала всех наших. Будем сегодня объедаться устрицами, жарить креветки на гриле и есть шашлык из омаров.

— Звучит как обед богачей.

— Это он и есть. Зачем отказывать себе, когда можно не отказывать, м? — Я мило хлопаю глазами, и в ответ парень одаривает меня своей безумно харизматичной улыбкой.

До дома мы и правда добираемся за какие-то жалкие десять минуты, но и этого хватает, чтобы я пару раз украдкой залипла на его профиль и мысленно приказала себе не врезаться ни в пальму, ни в забор.

Криво въехав во двор, я стремительно выскакиваю из машины и вбегаю в дом с криком:

— Всем на пол! Руки за голову, отойдите от омаров, и никто не пострадает!

— О господи, Кира, ты меня напугала! — в меня летит подушка от Маи, которая уже с удовольствием уплетает что-то с заваленного едой стола.

— Представляете, как мне с ней жить? Она вытворяет подобное каждую свободную минуту. — В гостиную входит Ева, как всегда выглядящая как жена миллионера: аккуратное каре, волосок к волоску, крупный браслет на запястье и белоснежное платье со сборкой на боку.

— Представляете, как у нас душно в доме? Ни один кондиционер не справляется. — отбиваю я её подколку.

Ева изящно перехватывает бокал между пальцами, оставляя выставленным только средний, и с милой улыбкой салютует мне.

Изобретательно, сестра.

— Всем привет!

— Фил! — Глеб подходит к появившемуся на пороге другу для рукопожатия. — Я тебя потерял, ты где вообще был всё утро?

— Бегал и… — он переводит взгляд на меня, и мои глаза чуть расширяются.

Не знаю, что он сейчас скажет: что мы вместе сёрфили, занимались йогой или заключили какое-то соглашение, которое даже толком не озвучили, но которое уже ощущается слишком реальным, слишком горячим, слишком соблазнительным. С ним мне хочется вытворять вещи, о которых я думаю с нашей первой встречи. И мне до одури хочется остаться с ним наедине, чтобы наконец снять это дикое натяжение внизу живота. Я никогда так не хотела мужчину. Хотя, может быть, потому, что он у меня бывает не так часто. А ещё, наверное, потому, что мне никогда не приходилось так долго кого-то добиваться. Я вообще никого не добивалась — парни сами подходили, предлагали себя, а я, как на шведском столе, выбирала фрукт поэкзотичнее и потвёрже.

Ой. Плохие, пошлые шутки включились в игру. Дело дрянь.

— …встретил Киру в бухте, — добавляет Фил, указывая на меня. — Она сказала, что у вас тут морская вечеринка и вроде как мы с тобой приглашены, — отвечает он Глебу.

— Вы же терпеть друг друга не можете? — спрашивает Ева, хитро приподняв бровь.

— Да, я вообще хотела переехать его пикапом, но он вовремя запрыгнул на пассажирское сиденье.

— Да, я ловкий, — добавляет Фил с таким безразличием ко мне и к колкому уточнению Евы, будто между нами и правда одна лишь взаимная неприязнь.

Хотя Ева-то прекрасно знает: строится она на ровно противоположном чувстве — на сексуальной тяге.

— Мг, — тихо угукает моя сестра, будто поверила, и снова отвлекается на свои дела. А под «делами» я подразумеваю сидеть в углу и, как коршун, наблюдать за всем происходящим.

Я снова смотрю на Фила. Он здоровается с остальными парнями в комнате, берёт из ящика со льдом безалкогольное пиво и, почувствовав мой взгляд — а может, просто сам хочет меня найти, — поворачивается в мою сторону.

И снова эта соблазнительная складка у губ, едва уловимая искра в зрачках. Он тут же отводит глаза, чтобы друзья ничего не заметили, но я успеваю увидеть, как Филатов прикусывает губу, и, о мамочки, я почти кончаю от одного этого зрелища. Знать, о чём он думает, и не иметь возможности воплотить это в ту же секунду — вот что разгоняет кровь ещё сильнее и делает предвкушение неизбежного слаще.

Больше выигрыша я люблю только саму игру.

Фил.

После обеденной вакханалии с морепродуктами мы, как и положено взрослым людям, на время разбежались по своим делам. Глеб утащил меня в гараж — готовить байк к мотогонкам, которые пройдут через пару дней на другой стороне острова. До этого я успел неплохо загнать себя в домашнем зале, будто надеялся выжечь из тела всё лишнее: возбуждение, тревогу, желание сорваться. Не выжег. Только сильнее почувствовал и мышцы, и голод, и то, как тяжело мне даётся самоконтроль рядом с Лазурской. Кира с труппой уехала на репетицию, Ева — на шопинг, и до самого вечера все занимались своей жизнью. А потом, когда на остров опустилась густая тёплая ночь, мы снова собрались у сестёр Лазурских на террасе — вокруг костра, пива и ощущения, что лето только начинается.

— Глеб, смотри, что я нашла! — Кира выносит на террасу гитару, подняв её над головой.

— А просто колонки включить не вариант? — хнычет друг, будто и правда не любит быть в центре внимания.

— Какие колонки, Каменский? На дворе ночь, у нас костёр и маршмеллоу на палках. Гитара — неотъемлемая часть композиции!

— Давай сюда! — Глеб берёт гитару и начинает перебирать струны, подбирая аккорды.

Майя раздаёт всем деревянные шампуры, а Игорь пускает по кругу большую миску с маршмеллоу.

— Никогда не понимал этого прикола — жарить сахар, — комментирует Гера, но покорно нанизывает воздушную массу на палку.

— Милый, никто не заставляет тебя это есть, — саркастично бросает Агата.

— А знаешь, ты права. Меня ждёт десерт поинтереснее, — в ответ подмигивает засранец, недвусмысленно давая понять, что этим десертом станет сама Агата.

По компании прокатывается лёгкий смешок.

— Даже не надейся! — фыркает темноволосая красотка.

— Да все уже и так поняли, что вы встречаетесь. Заканчивайте этот спектакль. — закатив глаза, комментирует Макс.

— Мы не встречаемся, — отрезает Агата.

Гера только тихо усмехается и прячет взгляд в костёр. Кажется, для него это нечто большее, чем курортный роман.

Глеб играет вступление к песне «Сплин» и начинает петь. Его вокал приятно заполняет пространство и мягко переключает всё внимание на него. Все тихо подпевают. Девчонки кутаются в пледы, пробуют расплавленный маршмеллоу, парни обнимают их за плечи и пьют пиво. Так, наверное, и выглядят лучшие моменты молодости. И я даже немного завидую тем, кто сидит здесь в паре. Мне бы тоже хотелось сейчас кого-то прижать к себе и зарыться носом в волосы.

Ладно, кого-то конкретного.

Именно её я иду искать вдоль пляжа, за деревьями, где у сестёр Лазурских стоит пляжный домик — хранилище для досок, пледов и всякой уличной ерунды. Кира ушла туда за плетёным пуфом, чтобы организовать ещё одно место у костра.

— Как успехи? — опираюсь на косяк открытой двери, оценивая открывающийся передо мной вид: её округлую задницу в обтягивающих джинсах-клёш и маленький узелок на спине, удерживающий вязаный топ.

— Ничего нет. Нашла только гамак, но, думаю, натянем его уже завтра. — Она поворачивается и отряхивает руки. — О, можно взять ещё пледов.

Девушка привстаёт на цыпочки и тянется к верхней полке, где ровной стопкой сложены пледы.

Я больше не теряю времени. Отталкиваюсь от косяка и медленно, почти лениво, подхожу к ней. Кладу руки на её бёдра и, едва касаясь, провожу большими пальцами по обнажённой коже спины.

— Пришёл помочь или дразнить? — с дерзкой ноткой в голосе произносит она и вместо того, чтобы дотянуться до пледа, просто повисает на полке, вытягиваясь и ещё ближе подставляя мне свою задницу.

— А тебе чего бы больше хотелось? — сильнее сжимаю её бёдра и прижимаюсь пахом. — Чтобы я… — провожу губами по шее и дурею от накатывающего желания, — тебя приподнял?..

Моя правая рука скользит к её джинсам, пальцы легко расстёгивают пуговицу.

— Или чтобы сам… — ладонь ныряет под плотную ткань джинсов и тонкое бельё, — достал эти пледы?

Последние слова растворяются в её тихом вдохе, когда я ввожу в неё один палец.

— О-о… это… — Кира сама начинает подаваться навстречу, обхватив мою шею одной рукой. — Кажется, очень заманчивым…

Она поворачивает лицо так, чтобы видеть меня, распахивает глаза, и вместо того, чтобы сказать ей что-то грязное и пошлое, я просто смотрю и ловлю себя на мысли, как сильно хочу её поцеловать.

Никогда не любил поцелуи. Но сейчас они нужны мне больше, чем её стоны и всё то, к чему это обычно приводит.

Я добавляю второй палец и любуюсь тем, как расширяются её зрачки. Кира чуть слышно издаёт блаженный звук; дрогнувшие ресницы красноречивее слов сообщают, как ей хорошо. Она продолжает медленно двигаться на моих пальцах, не отводя взгляда. Раз-два — выдох. Эрекция в моих штанах явно не была готова к таким пыткам. Раз-два — ещё один вздох, сорвавшийся с её губ и обжёгший мои губы жаром. Идеально. Раз-два…

— Фил! Где тебя носит?

Голос Глеба мгновенно приводит нас в оцепенение. Я разочарованно мычу ей в волосы, жмурюсь и неохотно вытаскиваю руку. Кира поворачивается ко мне с милой, почти застенчивой улыбкой.

— Хватай гамак и скажи, что я велела его повесить, — шепчет она и тут же юркает вглубь домика, прячась за большой плетёной бочкой.

Стоит очаровательной макушке Киры скрыться в тени помещения, как на пороге тут же материализуется Глеб.

— Ты чего здесь делаешь?

— Лазерная сказала, что ей срочно понадобилось повесить гамак во дворе.

— Сейчас? — Глеб удивлённо сдвигает брови.

— Сам ничего не понял. Она же сумасшедшая, ты знаешь.

— Вот именно. С чего ты вдруг вызвался выполнять её приказы?

— Ну она…

Очень сексуальная, интересная, и я хочу её с первой встречи. Готов сделать что угодно, лишь бы ещё раз прикоснуться к этой катастрофе. Хочу, чтобы она оседлала меня, командовала, бесконечно долго срывалась в удовольствии, а потом засыпала у меня под боком, пока я покрывал бы её бархатную кожу поцелуями.

— …девушка, — вместо всей этой откровенной тирады, родившейся в моей голове, отвечаю я. — Не могу же я её послать, когда она просит о помощи.

— Обойдётся! — отмахивается Глеб. — Этот гамак сейчас точно никому не нужен. Думаю, она просто решила поиздеваться.

— Определённо! — я начинаю сдавленно смеяться сквозь слова.

— Пойдём, там ребята предлагают сыграть в «Я никогда не…».

— Ого. Обычно после таких игр пары разваливаются.

— Вот и проверим на прочность наших голубков.

Мы всё дальше отходим от пляжного домика, и я незаметно поправляю брюки, пытаясь скрыть всё ещё каменную эрекцию.

— Я никогда не… — Мая делает многозначительную паузу. — Не занималась сексом втроём!

Девчонки заинтересованно начинают улюлюкать, кто-то из парней — громко хлопать в ладоши, явно зная чей-то секрет.

— Детка! Я такого от тебя не ожидал! — выпаливает Игорь.

— Что? Я же сказала, что не занималась.

— Я в шоке, что у тебя этот вопрос вообще родился.

Пока парочка выясняет степень своей распущенности, я первым решаюсь поднять бокал и, салютуя всем, осушаю его до дна.

— О-о-о! Это интересно!

Алкоголь приятно обжигает глотку. Я впервые пью за полтора года и сам не знаю, зачем это сделал. Наверное, адреналин после сцены в пляжном домике перегрузил мою внутреннюю систему, и всё пошло под откос.

Ну вот пожалуйста. Всего одна стычка с Лазерной — и я уже нарушаю все правила, снова покатившись в бездну.

Пока все хлопают и воют, я заканчиваю свой перформанс фразой:

— Я больше не играю, потому что боюсь: какое бы извращение вы ни назвали следующим, мне всё равно придётся пить.

— Да у нас тут развратник девяностого левела! — ржёт Гера. — Чувак, моё почтение! — Он тоже осушает рюмку и закусывает лимоном.

— Нет, Фил, так неинтересно! — хнычет Мая. — Давай ты будешь пить безалкогольные шоты!

— Это не по правилам! — встревает Игорь. — Пусть пьёт как все. В этом же смысл!

— Ребят, — осаживает всех Глеб, понимая, что мой отказ от алкоголя — это не игра и не каприз, а серьёзное решение. — Фил на реабилитации.

Все резко сникают, и во взглядах читаются сочувствие и вина за то, что секунду назад меня пытались напоить.

Всё в порядке. Я не подшит, я на добровольном отказе. Одним шотом я вас поддержал, дальше могу пить воду или вообще не играть.

— Играть!

— Конечно играть!

Все тут же начинают поддерживать мою инициативу и суетятся, чтобы организовать мне «шоты» из содовой.

— Извращение, — ржу я, наблюдая, как Гера с совершенно серьёзным лицом смешивает мне содовую, лимон и сироп.

Через костёр я замечаю фигуру Киры. Она вальяжно протискивается между ребятами и занимает место прямо напротив меня. Между нами разгорается огонь — и это метафора в прямом и переносном смысле.

— Кира, давай ты! — подначивает Игорь и передаёт ей рюмку с текилой.

— О нет, я сегодня не пью, — она мельком бросает взгляд в мою сторону.

Я установил правила и сам же минуту назад их нарушил. А она — нет.

— Давай хотя бы до первого шота. Вон даже Фил выпил.

Балабол неугомонный. Вот кто тебя за язык тянул.

— Фил? — она удивлённо вскидывает бровь, оглядывая меня своими лисьими глазками.

Кира грациозно сидит на плетёном стуле, закинув ногу на ногу, с идеально прямой спиной, изящно удерживая рюмку в пальцах.

— Да. Решил поддержать один раунд, чтобы сразу дисквалифицироваться по причине автопоражения.

— А тот, кто больше всех пьёт, — это разве проигравший?

— Проигравший, но точно не в жизни, — смеётся Макс. — Можно только позавидовать такой свободе. Будет что в старости рассказать.

— Если доживёт, — лениво добавляет Ева, и терраса снова заполняется громким, разным смехом.

— Кира, начинай! — прерывает всех Игорь, взявший на себя роль ведущего.

Кира внимательно осматривает присутствующих.

— Я никогда не кончала от посторонних предметов в себе.

— Бл*ть, Лазурская! — Глеб аж давится от такого заявления. — Нам всем необязательно это знать!

— Получается, пьют только девчонки, — деловито замечает Агата, поднося алкоголь к губам.

Это не ускользает от внимания Геры, который, уверен, уже перебирает в голове, что именно успело побывать у девушки в руках и не только в руках.

Ожидаемо не пьёт Мая, и в сторону Игоря сразу летит подколка, что наверняка они занимаются сексом в миссионерской позе и исключительно в темноте.

Я же не могу заставить себя перестать бросать косые взгляды на Лазерную. Это она так сообщила мне о своей сексуальной фантазии? Святые небеса, находиться с ней рядом становится невыносимо. Стоило ребятам зайти на территорию секса, как их уже не остановить: признания становятся всё откровеннее, фантазии — смелее, а мне всё сложнее сидеть спокойно.

Когда очередь доходит до меня, я выдыхаю, потому что меня уже подташнивает от содовой. Я пил почти не слушая: секс в лифте — конечно был, в кабине самолёта — да не сосчитать сколько раз, был ли я на секс-вечеринке — ребята, да я их будто сам и придумал. Просыпался ли среди моделей? Спросите лучше, когда я не просыпался среди обнажённых упругих попок — и трезвый.

— О, сейчас будет интересно! — ржёт Гера, усаживаясь поудобнее. — Я даже предположить не могу, чего Филатов ещё не попробовал. Чувак просто взломал эту жизнь.

Я решаю слегка сбить градус сексуального веселья и, честно говоря, неожиданно для самого себя лезу в тему куда более глубокую и запретную.

— Я никогда не любил.

Произношу это без улыбки, даже с какой-то грустью в голосе, будто когда-то для меня это и правда имело значение. Фраза производит должный эффект: настроение в компании резко меняется. Все будто сразу вспоминают, что помимо похоти, разврата и бессовестного поведения существует ещё и светлое чувство, которое никому не чуждо.

Игорь и Мая, переглянувшись влюблёнными улыбками, выпивают свои бокалы. За ними — ещё пара ребят из труппы. Я перевожу взгляд на Киру: её лицо едва различимо сквозь высокое пламя, но я всё равно чувствую этот пронзительный взгляд, который она даже не думает отводить. Мне вдруг становится интересно: любила ли она когда-нибудь? Смог ли хоть кто-то обуздать эту свободолюбивую дикарку? Сквозь искажающий жар воздух я вижу, как она просто ставит бокал на столик, и это лучше любого ответа.

Никто.

Никто не забирался дальше её постели. Я будто в зеркало смотрю, ведь мой бокал тоже стоит нетронутым по другую сторону круглого стола, обнимающего яму с костром.

От Лазерной меня отвлекает резкое движение справа.

— К чёрту! — Гера стремительно осушает бокал и звонко ставит его рядом с моим наполненным.

Этот жест не ускользает от внимания Агаты и ещё пары ребят, но все предпочитают промолчать. Последней выпивает шот Ева, присоединяясь к тем, кто сделал это с вселенской грустью, явно проживая в этот момент тяжёлое расставание или неразделённую любовь. Надо же — такое простое высказывание, а сколько душевных ран оно обнажило даже в рамках безобидной игры.

— На этом моя миссия, считаю, закончена, — я встаю со своего места и поправляю брюки.

— Не-е-ет, ты что, уже уходишь?

— Бро, посиди ещё с нами, — просит Глеб.

— Нет, ребята, я уже, если честно, спать хочу. Подъём в шесть утра даёт о себе знать.

— Ну ты, конечно, киборг, — ржёт Гера и протягивает мне руку для мужского рукопожатия.

— Всё, давайте! — я повторяю этот жест с остальными. — Было круто. Развлекайтесь!

Я намеренно не поворачиваю головы в сторону Лазерной, чтобы избавить себя от соблазна остаться и продолжить пытку под названием «смотри, но не трогай».

Выйдя за пределы территории дома, я достаю телефон и отправляю одно сообщение:

«Мы не закончили».

Кира

— Раз, два, три, четыре, поворот, раз, два, три, четыре, Мая, чётче-чётче, точка, точка, раз, два, три, четыре, ниже, ниже, ниже… Удар, раз, два — удар, раз, два… Гера, не добегаешь, раз, два, три… Стоп! — я резко выключаю музыку, не в силах больше смотреть на это безобразие.

— Плохо! Очень плохо! — иду вдоль зеркала и, как беспощадный командир, отчитываю своих танцоров, как солдат.

— Ты издеваешься? У нас почти зеркальная синхронность! — хнычет Зарина, указывая на зеркало за моей спиной.

— Вы очень далеки от понятия «синхронность», а про амплитуду я вообще молчу!

— Кира, ну серьёзно, мы спали два часа и знаем эту хореографию на зубок… — к отряду ленивцев прибивается ещё и Игорь.

— Так, может быть, не нужно было пить всю ночь?

— Так говоришь, будто тебя там не было.

— Ну, я, как видишь, в форме.

— Ты не прогоняешь номер в пятнадцатый раз, — бурчит обиженно Мая уже больше себе под нос, чем мне в ответ.

— А зачем? Не мне его танцевать вечером. — Как ни в чём не бывало произношу я и иду к вешалке снять пышную танцевальную юбку.

Ребята начинают шушукаться, не понимая моего высказывания.

— Агата, подойди, пожалуйста.

Девушка в недоумении встаёт с пола и идёт ко мне. На лицах моей труппы — полный шок и растерянность.

— Держи, будешь Эсмеральдой.

— Я?

— А кто ещё? Ты же учишь все мои партии.

— Но… э… Это что, какая-то проверка?

Я делаю глубокий вдох.

— Эсмеральда — темноволосая цыганка. Посмотри на меня: где я и где она? Ты на эту роль годишься куда больше.

— А ты будешь танцевать партию Агаты? — спрашивает Мая, первой выходя из всеобщего оцепенения.

— Вот ещё. Я буду в зрительном зале пить шампанское и наслаждаться шоу.

Мой ответ ситуацию не проясняет, и все продолжают стоять как истуканы и сверлить меня пытливыми взглядами. Да неужели так сложно поверить, что я просто хочу хотя бы раз увидеть свой номер со стороны?

— Так, все выдохнули! — произношу я, впихивая юбку Волковой в руки. — Сегодня выступаете без меня. Агата — солистка. Мая, твоё расположение в рисунке немного поменяется, но это не критично. В остальном всё остаётся неизменным. Ну, кроме вашей отвратительной хореографии, которую мы ещё пару раз прогоним сегодня, чтобы не опозориться окончательно.

— Ещё пару раз? — в меня летят сотни возмущённых возгласов, но я их игнорирую и снова включаю музыку.

— Поехали, с момента появления Эсмы… — перевожу взгляд на Агату, стоящую с выпученными глазами и прижимающую юбку к груди. — Эсмеральда тоже участвует! — с нажимом говорю я.

Моя танцовщица наконец оживает, вбегает в центр рисунка и лихорадочно надевает юбку, чтобы успеть вступить в нужный момент музыки.

— Раз, два, три, четыре, поворот, упали…

Сегодня в White Stone — вечер французской культуры, а это значит, что на сцене будет играть джаз в стиле Нового Орлеана, в зале — работать артисты пантомимы, а вокалистки исполнят хиты французской эстрады разных лет. Моё шоу поставили на финал вечера.

Я подготовила микс джаз-фанка, современного балета и контемпорари — по стилю и музыке сюда ложится идеально. Моя труппа сегодня воспроизведёт сцену из мюзикла «Собор Парижской Богоматери», где цыганка Эсмеральда выходит на площадь и начинает развлекать народ. Мы оставили основную музыкальную тему, но местами ускорили её, доработали битами, вставками французского рэпа и соло на скрипке. Получилось насыщенно и незаурядно. Шоу-балет отлично подходит для завершения вечера, когда гости уже немного подустали и их нужно встряхнуть.

Хороший номер — тот, что оставляет чувство лёгкого голода.

Для вечера я выбрала белое обтягивающее платье со спадающими с плеч рукавами-фонариками и высоким разрезом на бедре, на шею повязала маленький красный платок, волосы уложила в лёгкие волны и перекинула на один бок. Из видимого макияжа — только красная помада.

Какое же облегчение, когда на тебе нет сценического слоя штукатурки. Всё больше убеждаюсь, что решение делегировать сольную партию Агате и побыть сегодня в роли гостя, а не артистки, было превосходным.

— Привет, красотка, выглядишь невероятно! — рядом со мной материализуется Тихон.

После случившегося с декорацией он ненадолго пропал, но в последнее время снова стал проявлять знаки внимания, засыпать сообщениями и посылать недвусмысленные намёки.

— Стараюсь соответствовать дресс-коду, — кокетливо подмигнув, я обхватываю губами соломинку.

— Ах, эта красная помада сводит меня с ума. — Он склоняется ко мне и добавляет с томной интонацией: — Хотел бы я слизать её прямо сейчас.

В голове тут же рождается совсем не гуманный способ его отшить. Одарив мужчину лисьей улыбкой, которую он, конечно, расценит как приглашение, я тянусь к его уху и замечаю Филатова среди друзей.

Засранец одет в чёрную рубашку и такую же чёрную жилетку, подчёркивающую его крепкую, мужественную фигуру. Рукава закатаны до локтей, обнажая руки, на которых я готова кончать без перерыва. Хочу его до помутнения в глазах, а он после вечера у костра даже не попытался со мной сблизиться.

Только одно многообещающее сообщение: «Мы не закончили». И тишина. Я, конечно, на него не ответила, и он, видимо, решил меня проучить или включил старую добрую тактику: заинтересуй и пропади.

Парень, там, где этим штучкам учили, я преподавала.

Филатов просил без игр, но как без них, если он буквально вынуждает меня взять ракетку и как следует надрать его упругую сладкую задницу?

— Малыш, я бы с удовольствием предоставила тебе такую возможность… — протяжно шепчу Тихону в ухо, будто и правда пытаюсь соблазнить. Для пущего эффекта даже кладу руку ему на шею, обнимая. — Но…

Мой спектакль не остаётся незамеченным: столкновение наших с Филом взглядов подобно выезду на встречную полосу. Я несусь на всей скорости на своём мини-купере прямо в чёрный внедорожник, который размажет меня всмятку.

На лице Засранца сначала читается недоумение. Лёгкая складка между бровей выдаёт его собственническую жилку: хищнику не нравится, что кто-то трётся рядом с его добычей? Отлично, пункт «ревность» — есть.

— …Я не из тех, кто смотрит один и тот же фильм несколько раз, даже если он был очень хорош, — заканчиваю я свою красивую метафору и отстраняюсь от Тихона.

— Красиво, но неубедительно. — Нахал скалится своей безупречной улыбкой.

Я сижу на высоком стуле, а он заковывает меня в кольцо своих рук, ставя их на барную стойку по обе стороны от меня.

— Я не предлагаю тебе один и тот же фильм. Со мной у тебя будет целый кинотеатр впечатлений, детка.

— Самоуверенно, но неубедительно, — отвечаю уже более грубо, потому что своим напором он начинает раздражать.

Снова бросаю быстрый взгляд в сторону. Лицо Фила становится напряжённым. Он уже не просто задаёт немой вопрос: «Какого хрена?» — на его лбу уже красными буквами мигает «не подходи, убьёт!». О нет, драка двух мужчин за моё внимание — это, конечно, горячо, но совсем не то, что мне сейчас нужно.

Я обращаю приставания Тихона в свою пользу и решаю зайти ещё дальше, чтобы разозлить Филатова как следует.

— Хотя знаешь… — я выгибаюсь в спине и буквально упираюсь в грудь мужчины. — Если ты сможешь заставить меня кончить, не касаясь, я подумаю над твоим предложением.

— Не касаясь?

— Да, попробуй сделать это, пока я буду… — высвобождаюсь из-под его хватки, скользнув в сторону, — где-нибудь на пляже или на сцене…

— Как я это сделаю? — усмехается он, думая, что я шучу.

— Не знаю. Ты же обещал мне кинотеатр, а в кино возможно всё. — Подмигнув, я спешу скрыться в толпе и оказаться как можно дальше от назойливого внимания Тихона.

Надеюсь, он не пойдёт за мной. Я подкинула ему задачку, не решив которую он ко мне не подойдёт. И вся прелесть этого уравнения заключается в том, что его невозможно решить.

Блестяще, Кира. Ева бы оценила.

Ближе к сцене толпа становится всё гуще, и мне это на руку: вряд ли Тихон пойдёт выяснять детали моего предложения среди кучи людей. Я узнаю первые аккорды нашего номера и сосредотачиваю всё внимание на ребятах, начинающих шоу.

Как всегда, в темноте рождается истина. Светорежиссура имитирует рассвет в Париже 1482 года, а пространство заполняет звон колоколов, которые Демид, со скрежетом зубов, всё же смог воспроизвести, сделав их из толстой проволоки и плотной ткани. Колокола получились достаточно лёгкими, чтобы их можно было подвесить, но при этом достаточно утяжелёнными, чтобы добиться реалистичной траектории.

Улицы наполняются уличными артистами, ремесленниками и бедняками. Гера в роли уличного поэта-рассказчика прыгает по сцене, демонстрируя фееричное сальто, которое подвластно только ему. В музыку мы интегрировали несколько фраз из оригинального романа, и он, как сторонний рассказчик внутри спектакля, открывает рот под голос диктора, погружая гостей в историю.

«Триста сорок восемь лет, шесть месяцев и девятнадцать дней тому назад парижане проснулись под звон всех колоколов в тройной ограде Сите, Университета и Города, бивших во всю мочь…»

Когда солнце окончательно вступает в свои права, улицы Парижа заливаются золотистыми лучами, и на сцену выходит она — черноволосая цыганка, слишком прекрасная для времени, где красота приравнивается к чёрной магии, слишком талантливая для мира, где женщина — предмет потребления мужчин.

Агата отлично справляется с ролью своенравной и свободной красотки, приковывая к себе внимание всех парижан, которыми невольно стали присутствующие в баре. Происходящее на сцене превращается в интерактивный спектакль, где зрители — уже часть шоу.

Я глубоко поглощена представлением, пока на мои бёдра не опускаются большие тёплые ладони.

— Объяснишь, почему этот Квазимодо тёрся о тебя? — раздражённый шёпот у самого уха запускает приятную дрожь по телу.

— Ты несправедлив, Тихон слишком красив для Квазимодо.

— Не заметил. — Его пальцы сильнее сдавливают мои бёдра, красноречиво сообщая о недовольстве их хозяина.

— А ты кто тогда? Феб? Красавец, капитан королевских стрелков и мужчина, которому всё даётся слишком легко в жизни?

— Он останется жив в романе?

— О да. У него будет всё замечательно, в отличие от остальной троицы.

— Тогда да, не планирую умирать в двадцать пять.

Я, хихикнув, легонько отталкиваю его задницей, но Филатов притягивает меня обратно и даже смещает руку на бедре ближе к разрезу.

— Так что это было? Какого хрена ты флиртуешь с ним?

— А что? Разве кто-то другой заявлял на меня права? — подначиваю, наслаждаясь опасной близостью его пальцев к месту, где оголены все провода.

— Мне кажется, мы договорились.

— До чего? Ты поставил мне условия, но даже не сказал, что я получу взамен, если выполню их.

Рука резко скользит под ткань моего платья и юркает прямо туда, где её уже давно ждут. Боже мой, как это приятно.

— Раз ты такая непонятливая, то слушай. — Без зазрения совести он порывисто притягивает меня к своему паху, крепко удерживая полной ладонью между ног. — С этой чёртовой секунды ты принадлежишь мне. Твоё безупречное, развратное тело могу и буду трахать только я — грязно, долго, без всякой пощады. Отныне я исполняю твои самые дикие фантазии. Моя голова будет каждый день зажата твоими сексуальными ножками, и только моё имя будет иметь значение на твоих губах. Для протокола…

Влад вводит в меня два пальца и почти приподнимает над землёй, заставляя сжаться и затаить дыхание.

— Я заявляю на тебя права, Кира Лазурская. И пока это лето не закончится, для тебя существую только я и мой член, а для меня — только ты и твоё сладкое тело!

Что-то внутри обрывается, и вместо ответа я заливаю его руку обжигающим согласием на это безапелляционное предложение, сжимаюсь вокруг пальцев, согревая холодный металл колец своим естеством. Дыхание ускоряется, изо рта вылетают нечленораздельные звуки, которые, слава богу, теряются среди гремящей музыки представления.

Я хочу ещё и ещё. Влад массирует меня, продлевая удовольствие; я трусь о него и сжимаю ноги, держусь только благодаря его звериной хватке.

— Давай уйдём, — полуживая, произношу я, поворачивая голову к нему.

— Нет, — довольный своей властью, сообщает он, обнажая часть зубов в оскале.

— Нравится заниматься этим на публике?

— Есть такое. — Он нетерпеливо кусает меня за ушко и проводит языком за ним. — Ты должна мне кое-что за свою развратную игру у бара с этим упырём.

— Да, — стону я, продолжая тереться о его пах задницей и всё ещё обливаясь соками удовольствия. — И что же?

— Назначь ему встречу у камня. Того самого, где я впервые доставил тебе удовольствие.

— Зачем? — голос предательски дрожит.

Влад выдёргивает руку из-под моего платья, с аппетитом облизывает пальцы и, причмокнув, будто на них только что была шоколадная паста, грубо хватает меня за подбородок, запрокидывая голову вверх.

— Хочу повеселиться. — Его большой палец властно проезжает по моей губе, сминая её. — Сегодня я наконец-то трахну эти губы.

С этими словами он хватает меня за руку и выводит из толпы, где мы, по сути, только что занимались сексом.

Фил

Быстрым шагом вывожу нас из толпы и веду к тому самому месту, где всё началось. Мне плевать, заметил ли кто-то, как я доводил Киру до исступления прямо во время шоу, плевать, увидит ли нас Глеб и какую головомойку устроит завтра. На всё — с высокой колокольни. Почти бегу к заветному камню и чувствую тот самый вкус жизни, который, думал, уж не почувствую: терпкий и опьяняющий. Меня так давно не штормило, а ведь я ничего не принимал, трезв как стеклышко. Вот что я имел в виду, когда говорил, что Лазерная мне противопоказана по всем статьям: медицинским, социальным, моральным. Но пациент безнадёжно зависим и лечению не подлежит. Просто дайте мне спокойно умереть в своей одержимости приключениями и адреналиновыми девчонками.

Впечатываю застранку в камень, усаживаю на удобный выступ и яростно запускаю одну руку ей под юбку, другой лезу в карман.

— Филатов, о прелюдии ни разу не слышал? — шутить вздумала, чертовка.

Достаю презерватив, рву упаковку зубами.

— Забей, — Кира выхватывает её и отбрасывает в сторону. — Хочу почувствовать тебя настоящего. И я на таблетках.

Безумие. Но ответственным поведением я никогда не отличался, поэтому беспечно верю ей и одним движением рву её трусики. Освобождаю Лазерную от тонкого лоскутка ткани, резко притягиваю к себе, заставляя обвить мою талию ногами. Беру её за подбородок и дышу рвано, не осмеливаясь поцеловать.

— И? — Она пытается держаться всё той же дерзкой, невозмутимой стервой, которую ничем не проймёшь, но сбитое дыхание и расширенные зрачки выдают её с головой. — Что дальше, альфа?

— Никаких поцелуев.

Лазерная открывает рот, явно собираясь съязвить, но я её обрываю:

— Не сейчас. Я хочу поцеловать тебя иначе. Не когда взвинчен, зол и хочу тебя наказать.

— Благородного включил?

— Во мне нет такой опции.

Расстёгиваю брюки, спускаю их ровно настолько, чтобы высвободить свою биту.

— Я… — прицеливаюсь, отмечая, какая Кира влажная и готовая на всё. — Беспринципный…

Резко вхожу.

— Ублюдок…

Толчок.

— Во мне нет ни капли морали…

Кира с наслаждением прикрывает глаза и запрокидывает голову.

— Блядь, какая же ты горячая, — срываюсь, врезаясь в её тело всё жёстче и яростнее. — Слишком хороша для меня.

Это уже не про нежность и не про двоих, которые растворяются друг в друге. Во мне слишком много злости и голода. Я веду, задаю ритм, беру своё — и наказываю её за это блядское обаяние, за то, что каждый мужик в округе готов свернуть шею, лишь бы посмотреть на её безбожно сексуальное тело. Не знаю, откуда во мне столько животной ревности. Меня впервые так выворачивает от мысли, что кто-то флиртовал с девушкой, которая мне нравится. Да мне вообще никто толком не нравился до неё.

А ведь она его даже не оттолкнула. Сука!

— Красивая стерва, — выдыхаю ей в ухо, сжимая в кулаке золотые волосы и насаживая сильнее на себя. — Ведьма. Я буду трахать тебя до рассвета. Пока не задохнёшься от похоти и оргазмов.

Кира

— Каменский, хватит играть мышцами, подавай уже! — кричит Ева, поправляя солнцезащитные очки.

Она играет в паре с Игорем против Глеба и Фила.

Я устроилась на лежаке с книгой и изо всех сил делаю вид, что мне совершенно всё равно на перекатывающиеся под шоколадной кожей мышцы Филатова. Но каждый раз, когда волей-неволей вспоминаю вчерашнюю ночь, мне приходится сильнее свести бедра, пытаясь унять постыдную дрожь.

— Лазерная, не хочешь помочь этим бедолагам? — кричит мне Влад, подбрасывает мяч и отправляет его на другую сторону площадки.

Уверена, он окликнул меня именно сейчас, чтобы продемонстрировать и свою великолепную подачу, и себя во всей красе. Будто не я тут захожусь слюной и тоской по его пыхтящему телу — надо мной, подо мной, за мной, а потом передо мной, пока стою на коленях и заглатываю его член, а его пятерня сладко натягивает мои волосы, задавая темп.

— Лазурская!

Это последнее, что я слышу, прежде чем мяч врезается в столик у лежака и опрокидывает на меня холодный коктейль.

— Да что б вас! — подскочив, я начинаю вытирать ледяную воду с ног.

— Это знак пойти играть, — ржёт Влад, и в ответ я показываю ему средний палец.

Для друзей мы ведём себя как обычно, но я-то знаю, о чём думает Филатов, когда задерживает взгляд на этом жесте. Он задумчиво проводит большим пальцем по нижней губе, и это движение я почти физически ощущаю у себя между ног.

Всего мгновение — никому не заметное, мимолётное. Но я успеваю считать всё: и улыбку, и мягкий кивок, обещающий целый аттракцион удовольствия. Вот он уже снова подаёт, ребята перебрасываются подколками, а я вытираю остатки коктейля с голой кожи и украдкой поглядываю на Филатова.

— Кира, ты куда вчера пропала после выступления? — вдруг спрашивает Гера, вернувшийся из бара вместе с Маей.

— Ушла медитировать.

— Очень смешно. Как тебе наш номер? — Громов плюхается рядом со мной с банкой пива в руке.

— Ну, если смотреть одним глазом и накуренным, то нормально.

— Ты невыносима, в курсе?

— Мне говорили.

— Влад, тебя я, кстати, тоже вчера не нашёл. Думал, мы после шоу где-нибудь зависнем, — переключается Гера на Фила, с которым они в последнее время как-то особенно тесно сдружились.

Я поднимаю книгу выше, чтобы скрыть вероятный румянец. Сложить два и два здесь не составило бы труда, но о том, что между мной и Филатовым могло что-то закрутиться, догадывались только Глеб и Ева.

— Прости, друг, но у меня были планы поинтереснее, — Влад снова подаёт и сразу зарабатывает очко в команду.

— Поделишься?

— Девчонками не делюсь.

— У-у-у… — Глеб, Гера и Игорь начинают громко улюлюкать.

— Горячая? — добавляет Гера.

Чёрт возьми, Громов, заткнись.

— Очень. Горячее у меня никогда не было.

Я чуть не давлюсь своей колой, но, слава богу, на мой кашель никто не обращает внимания.

— Ого! Мы её знаем?

— Думаю, нет. Впервые увидел её в баре.

Филатов так красиво стелет, в голосе — ни грамма фальши. Я всё-таки осмеливаюсь взглянуть в его сторону. Мои глаза скрыты за огромными тёмными очками, но мне всё равно кажется: стоит дать ему хоть каплю внимания — и весь наш секрет вырвется наружу.

— Но в этот вечер, я так понимаю, ты свободен? — вдруг вступает в игру Глеб, и мне совсем не нравится его интонация. В ней есть что-то ироничное и провокационное, он не просто так задает этот вопрос.

— Почему? — спрашивает Фил, складывая руки на бёдрах и невольно отвлекая меня своими V-образными мышцами, уходящими прямо туда — к источнику моего бесконечного искушения.

— Ты же не спишь два раза подряд с одной и той же девушкой, — грубо напоминает Глеб и, подкинув мяч, с силой бьёт по нему.

— Это было в прошлом.

Фил отбивает, но после нескольких подач с обеих сторон всё-таки не успевает спасти мяч.

— И что? — Глеб подбирает его, чтобы пойти подавать, но вместо этого подходит к сетке вплотную и, сощурившись, заканчивает фразу: — Прыгаешь из одних отношений сразу в другие?

Чёрт. Он что-то знает.

— Может быть, — не поддаваясь на провокацию, отвечает Влад, и на щеках у него проступают ямочки от счастливой улыбки.

Вау, это приятнее, чем я ожидала, видеть его довольное, даже мечтательное лицо, в то время как он вспоминает меня. Это одновременно заводит и отдаётся покалыванием ещё в одном органе, которое совершенно точно не имело для меня никакого значения до этой минуты.

Воздух внезапно густеет, напряжение между парнями замечаю не только я. Ева, кажется, всё поняла уже давно — именно поэтому смотрит на меня с откровенным осуждением. Когда я ловлю её взгляд, она разочарованно качает головой и идёт к ребятам.

— Глеб, что ты пристал к нему? Взрослый мальчик, сам разберётся, — сестра тянет друга за плечо и уводит в центр площадки.

Я помню правила. Им не о чем беспокоиться. Лето закончится, а вместе с ним и наш с Филатовым роман. Все в плюсе, чего так заводиться?

— Пойду возьму себе ещё что-нибудь выпить! — резко вскакиваю с лежака и, игнорируя любопытные взгляды всех присутствующих, скрываюсь в пляжном баре.

Хореография для нового номера даётся гораздо сложнее, чем обычно. Я уже несколько раз прогнала придуманные две восьмёрки, а как выйти в третью — ума не приложу. Хожу по пирсу взад-вперёд, напеваю музыку под нос и схематично собираю рисунок танца, нанизывая движения одно на другое: шаг, шаг, поворот… Может быть, волна? Нет, лучше спад. Выгибаю спину, превращаясь в горбатую иву, и касаюсь костяшками пальцев деревянного настила.

— А дальше что? Партер?

Опираюсь на руки, красиво выезжаю вперёд на бедре, укладываюсь на живот.

— И? Что мы из этого положения можем сделать?

Поднимаю задницу и выгибаю спину — нет, движение не подходит под настроение музыки. Стоя на четвереньках, отбиваю ритм сначала ладонями, потом локтями, потом снова ладонями — бит слишком быстрый, мы не успеем сделать это в такт.

— А если… — вытягиваюсь и пытаюсь выполнить акробатический элемент лёжа, но путаюсь в ногах и снова оказываюсь на животе, заодно приложившись носом о деревянное покрытие. — Твою ж мать!

— Доброе утро!

Почти одновременно на моё яростное ругательство отзывается приторно мягкий, приветливый голос Евы. Сестра выходит из распахнутых стеклянных дверей дома в длинном шёлковом халате японского кроя, накинутом поверх чёрного купальника. Волосы, как всегда, уложены так, будто она вообще не ложилась спать.

— Хэллоу… — меланхолично бурчу, лёжа щекой на пирсе.

Ева проходит на террасу, садится в мягкое кресло, ставит рядом чашку горячего кофе и начинает медленно натирать ноги солнцезащитным кремом.

— Не в духе?

— Мягко сказано, — отвечаю, пребывая всё в том же состоянии полного и беспросветного отчаяния.

— Странно. Кажется, ты, наоборот, должна быть воодушевлена, порхать как бабочка и выдавать новую гениальную хореографию, — тоненьким голоском провоцирует Ева, продолжая доводить свои гладкие ноги до идеального блеска.

Фил

После нашей напряжённой игры в волейбол Глеб больше не поднимал тему с кем я провёл ночь после французского вечера в White Stone. Он всё понял и, кажется, решил избавить меня от тирады в духе: «Я знаю, что ты совершаешь ошибку, но почему — не скажу». Сегодня Ева, Глеб и ещё пара наших знакомых уехали на другой конец острова — болеть за Каменского на мотогонках. Друг звал и меня поучаствовать, но я не собирался упускать шанс побыть с Лазерной без оглядки на то, что нас кто-то застукает.

На самом деле я и сам не понимаю, почему мы до сих пор прячемся от друзей. Они, кажется, давно всё поняли и, похоже, даже смирились — хоть и по каким-то своим причинам по-прежнему против. Но в этой тайне есть что-то острое, манящее. То, что я не могу коснуться Киры при всех, поцеловать её посреди толпы или просто притянуть к себе, когда захочется, разгоняет внутри такой голод, что, оставаясь с ней наедине, я буквально зверею. И всё же всё чаще ловлю себя на мысли: мне нужен уже не только секс. Хочется чего-то большего. Я помню наш уговор. Да и придумать хуже места и времени для чего-то настоящего, чем летний роман на острове, сложно. И всё равно с каждым днём забираюсь всё глубже, не осознавая, что подползаю не к райскому оазису, а пропасти.

Мы лежим в белых простынях прямо на пирсе дома Лазурских. Солнце медленно оседает в воду, разливая тёплые оранжевые блики по обнажённой спине Киры, вытянувшейся на животе.

— О чём думаешь, Лазерная? — нежно веду пальцем от её поясницы к позвоночнику, обрисовывая иероглифы у основания шеи.

— О том, что мне давно не было так хорошо…

— Мне тоже. — Склоняюсь и целую её в татуировку. — Не хочу, чтобы это лето заканчивалось.

Кира ничего не отвечает, только продолжает перебирать пальцами гладкие камешки рядом с собой.

— Что будет, когда оно закончится? — спрашиваю прямо.

— Ничего. Наступит осень.

— Наблюдательно. Но я не об этом.

— Ф-и-л…

— Ладно, спрошу иначе. Чем ты будешь заниматься потом?

— Я же говорила: буду путешествовать по миру.

— Звучит так, будто ты свободна и можешь принимать любые решения.

Кира неопределённо ведёт плечом — то ли «да», то ли «нет» — и нервно усмехается.

— Ну… можно и так сказать.

— Я тоже свободен. Абсолютно, — аккуратно подвожу к запретной теме.

— Не так, как я, — тихо произносит она, почти себе под нос.

— Что это значит?

— Ты живёшь в другом мире, Фил. И единственное место, где мы можем ещё немного насладиться друг другом, — этот остров.

— Не говори так.

— Но это правда. — В её голосе проступает печаль, но уступать она не собирается. — Хотела бы, чтобы это было не так, но, к сожалению… — Кира глубоко вздыхает и подтягивает к себе колени, накрытые простынёй.

— Почему? Просто объясни — почему?

Она качает головой.

— Не могу. Прости.

— Бред какой-то. — Отворачиваюсь и повторяю её позу. Даже представить не могу, что такого может скрывать её жизнь, чтобы не осталось ни единого шанса продолжить наше общение.

— Давай не будем об этом. — Лазерная кладёт щёку мне на плечо. — Лучше расскажи о себе. Чем планируешь заниматься после острова?

Я всё ещё на взводе от этой недосказанности, от её тайн, но долго злиться на Киру не могу. Особенно когда она так тихо льнёт ко мне, а не пытается расцарапать меня своими коготками или переспорить острым языком.

— Не знаю. Глеб сказал, что я пойму это здесь. Я, конечно, отнёсся к его словам скептически, но, если честно, был бы рад ошибиться.

— Совсем никаких мыслей? Может, ты открыл в себе какой-то талант?

Так непривычно слышать от неё подобные вопросы без привычной насмешки. Кира спрашивает искренне, и её зелёно-голубые глаза больше не кажутся опасными. В них столько света, будто ответы на мои вопросы и правда кроются где-то там. В ней. В девушке, которая за такой короткий срок подобралась слишком близко к сердцу. Ещё немного — и назвать её просто летним романом у меня язык не повернётся.

— Какой талант? — смеюсь, пряча за улыбкой новую волну тоски.

Когда я успел стать таким сопливым романтиком?..

— Какой? Да у меня пальцев на двух руках не хватит, чтобы всё перечислить. — Она игриво укладывается мне на колени, разметав волосы по простыне.

— Ты сейчас троллишь меня? — склоняюсь над ней, не в силах сдержать идиотскую улыбку.

— Хотела бы, но нет… — вздыхает Кира и вскидывает руку, готовая перечислять мои «таланты». — Ты отлично играешь в пляжный волейбол.

— Да-а, очень выдающийся талант. И, главное, редкий.

— Неплохо танцуешь.

— Это была разовая акция.

— Ты можешь профессионально заниматься сёрфингом… — Лазерная загибает третий палец, но и тут я нахожу контраргумент.

— Победа в любительском соревновании ещё не делает меня профессионалом.

— Ты обошёл Страхова. Он, между прочим, в прошлом году выиграл чемпионат Европы. Так что вполне можешь претендовать на этот спорт.

— Да, но я не хочу превращать сёрфинг в дело жизни. Тем более мне нравится резать волны в одиночестве, без всего этого соревновательного допинга.

— Я тоже. Не люблю подобные состязания.

— Да ладно! — запрокидываю голову и смеюсь. — Никогда в это не поверю. Тебе только дай кого-нибудь уделать — в любом доступном увлечении.

— Неправда! — Кира приподнимается на локтях. — Я люблю игру, это правда. Но сёрфинг прекрасен сам по себе — без всей этой мишуры и орущих трибун.

Мы понимающе хихикаем, переглядываясь. Я перебираю её волосы, мягко скользящие сквозь пальцы, и улыбка сама собой сходит с моего лица. Настроение меняется, становится тише, глубже, и я вдруг произношу:

— Странно, что мы с тобой вообще сошлись…

— Почему это? — Интонация у Киры всё ещё лёгкая и игривая, в отличие от моей.

— Говорят, противоположности притягиваются. А я смотрю на тебя — как в зеркало.

— Романтику сильно переоценивают.

— Думаешь?

— Уверена. Людям должно быть комфортно вместе, а мир почему-то продаёт любовь через боль.

— Это как?

— Ну знаешь… когда из миллиона людей выбираешь именно того, кого любить нельзя. И почему-то именно у него оказываются какие-то особенные глаза и тот самый голос, от которых внутри всё переворачивается. Но это же бред. Всегда можно найти человека, который подходит по всем пунктам, и не мучиться. Я никогда не понимала, зачем люди добровольно выбирают страдание.

Я тоже раньше не понимал. Но сейчас смотрю на неё и всё яснее осознаю, что попал. Потому что именно она и есть для меня обладательница тех самых особенных глаз и голоса.

— Значит, мы с тобой сошлись по причине комфорта? — откашливаюсь и стараюсь спросить ровно, будто её слова не полоснули изнутри, оставив после себя ноющую царапину.

— Да. Временно сошлись, чтобы провести это лето с пользой. — Лазерная выпрямляется, перекидывает через меня ногу и оказывается сверху, лицом ко мне. — Понимаешь, о чём я?

Её спокойствие режет сильнее, чем прямой отказ. И, как всегда, от неприятной правды я бегу в единственное место, где умею держать контроль.

— М-м… — наигранно щурюсь, делая вид, что не улавливаю её намёка. — Не совсем… — Подхватываю её за бёдра, направляя в неё уже готовый к приключениям член. — Может быть…

Медленно насаживаю её на себя и почти жмурюсь от того, как по телу расходится тягучее электричество.

— Может быть… — повторяет она за мной, прикрывая глаза ресницами. — Может быть… — приподнимается и снова опускается, с каждым разом позволяя мне входить всё глубже.

— Может быть, нам стоит остановиться, пока ты не подсела на меня? — дразню Лазерную, задерживая наверху на несколько томительных секунд.

— Я уже подсела. И даже села на тебя, — играет она словами, с силой сжимает мои плечи и резко возвращается вниз.

Меня прошибает мгновенно. В тугое, жаркое тело врезаюсь так глубоко, что внутри будто что-то перещёлкивает. В следующую секунду — зверею. Мне вдруг мучительно хочется взять её жёстко — потому что с ней слишком хорошо, чтобы отпустить. Потому что она заставляет меня чувствовать, выворачивает наизнанку, делает другим. С каждым новым разом примешивает всё больше эмоций, поднимает всё выше — только затем, чтобы однажды безжалостно столкнуть вниз, дерзко помахав ручкой.

— Сегодня играем по моим правилам. — Сжимаю её затылок, заставляя взглянуть мне в глаза.

В моём голосе уже не игра, а срыв и угроза.

Лазурская не успевает окатить меня порцией фирменного сарказма. Я резко разворачиваю её к себе спиной, ставлю на четвереньки и шлёпаю по ягодице. Она вздрагивает, коротко втягивает воздух и впивается пальцами в простыню.

Отлично. Смотри на море и проклинай меня, малышка. Потому что сейчас я буду брать тебя так, словно это может затушить разгорающиеся огонь внутри меня и принизить твою значимость.

Вхожу сзади резкими, быстрыми толчками, уже не думая о том, что мы на открытом пирсе, пусть и на частной территории. Мир сужается до солёного ветра, белых простыней, сбившихся под её коленями, спины, выгибающейся под моими ладонями. Я вколачиваюсь в неё всё глубже, ударяясь бёдрами о безупречную бархатную попку. Запускаю пятерню в волосы, тяну за корни — жадно, по-звериному, пока она держит меня за живое одними только своими стонами. Вот такой неравный обмен: тела на душу, похоти на чувства, удовольствия на любовь.

Кира

— Каменский, соберись, мы не можем проиграть этим дилетантам!

Кричу я нашему Пьеро, который, судя по всему, ради расположения моей сестры готов слить весь матч. Мы с Глебом играем решающий гейм парного матча против Фила и Евы. Силы почти равны, но Филатов, кажется, решил доказать всему острову, что не существует спорта, в котором его можно обыграть.

— Сдавайтесь, у вас нет шансов! — кричит Ева, поправляя белоснежную плиссированную юбку.

Выглядит она как типичная богатенькая девочка в идеально выглаженном поло, тогда как я подошла к образу куда изобретательнее. На мне короткое спортивное платье цвета фуксии с открытой спиной до поясницы, и выбрала я его не просто так: мне до неприличия нравится плотоядный взгляд Фила, то, как он мимолётными жестами показывает своё желание или выхватывает секунду, чтобы отправить мне очередное пошлое сообщение. Одно из последних до сих пор поджигает мои трусики:

«Не смей снимать это платье после игры. Я хочу трахнуть тебя прямо в нём».

Не знаю, как ему вообще удаётся держать себя в руках, в то время как мне жутко неудобно играть с торчащими сосками и тягучей, пульсирующей истомой под тонкой тканью. Впрочем, я была бы не я, если бы этого стеснялась. Филатов — мой личный поставщик крышесносных ощущений, и отказываться от него я не собираюсь.

— Моя подача! — сообщаю Глебу, беру мяч, несколько раз отбиваю его о покрытие корта, высоко подбрасываю и с силой отправляю в квадрат.

Ева не успевает принять, и мы берём первые пятнадцать.

Повторяю свою убийственную подачу ещё раз. И ещё. На одном из розыгрышей Владу всё-таки удаётся отбить, но тут Глеб наконец включается по-настоящему и устраивает этой парочке маленький разгром у сетки.

— Гейм! Я же говорила, мы вас сделаем! — подпрыгиваю от радости.

Обожаю выигрывать. Даже в таких ничего не значащих матчах вкус победы вырабатывает во мне какой-то особенный вид эндорфина — явно крепче, чем у других людей.

— Да! Да! Да!

Глеб в триумфальном жесте закидывает меня на плечо, а я, делая вид, что моя ракетка — это трофей «Уимблдона», начинаю толкать трогательную речь воображаемой толпе:

— Я не верю, не верю в происходящее! Когда я была маленькой, я мечтала об этой награде, смотрела матчи Марии Шараповой и Серены Уильямс и думала: однажды окажусь на их месте. И вот — вы только посмотрите на меня сейчас!

— Ладно, хорош! Ты взяла всего пару мячей, — иронично комментирует Ева, пока парни хохочут над моим спектаклем.

— Отдельно хочу поблагодарить свою сестру — она у меня само обаяние.

Ева закатывает глаза и ленивой походкой удаляется к скамье, где лежит её спортивная сумка, а я начинаю говорить громче, почти кричу ей вслед:

— Она всегда поддерживала меня и верила в мой успех!

— Я верила, что тебя уронили в детстве.

— Высокие отношения, — сквозь смех замечает Влад, пока Глеб наконец ставит меня на землю и уходит вслед за Евой.

— Хочешь подержать? — с придыханием предлагаю я Филу, протягивая ракетку так, будто это самая ценная вещь в мире.

— А это что? Кубок или «Блюдо Венеры Розуотер»?

Влад делает шаг навстречу, и у меня тут же сбивается пульс. Какая-то нездоровая реакция.

— Ну, если мы играли в парах, то скорее кубок.

Хихикнув, передаю ракетку Филатову, и он нарочно накрывает мои пальцы своими.

— С ума сойти, как хочу тебя… — успевает шепнуть мне на ухо за этот секундный перехват и тут же переключается на ребят: — Ну что, ещё одну партию?

— Мне нужно на массаж, так что без меня, — сообщает Ева, убирая ракетку в чехол.

— Я подвезу, — вызывается Глеб и салютует нам открытой бутылкой воды. — Фил, поедешь?

Ого. Похоже, они уже готовы оставить нас наедине. Кажется, «родители» наконец смирились с тем, что мы выросли и можем позволить себе веселиться по-взрослому.

— Нет, я, пожалуй, сыграю ещё одну партию… — Фил поднимает ракетку. — Отыграться надо.

Глеб кивает, закидывает руку на плечи Евы, и они вместе исчезают за зданием яхт-клуба.

Стоит друзьям скрыться из виду, как солнце начинает не просто палить, а поджигать меня изнутри. Хотя думаю дело вовсе не в солнце, а в Аполлоне, стоящем напротив меня и сканирующем похотливым взглядом. Воздух тяжелеет, а предвкушение нашего с Филом следующего «матча» становится почти невыносимым.

— Обожаю теннис, — хрипло произносит он и всем телом впечатывает меня в сетку. — Итак, у нас два варианта.

Обдаёт мои губы горячим воздухом и смыкает сильные пальцы на шее.

— Первый: мы идём в душ, где я собственноручно снимаю с тебя это блядское платье и наказываю за то, что весь матч играл со стояком.

— А второй… — выдыхаю я.

Похоть и его свирепая хватка почти перекрывают мне доступ к кислороду, и единственный шанс спастись — это пустить по венам ходячий секс по имени Влад Филатов.

— Второй: мы никуда не идём.

Выбор был нужен лишь для отвода глаз. Он с самого начала не собирался тратить время на бессмысленные перемещения. Фил опускается передо мной на колени и запускает горячие ладони под юбку. По ногам медленно скользят влажные спортивные трусики, и я моментально пьянею. Филатов проводит рукой по внутренней стороне бедра и едва касается там, где я уже вся изнываю от ожидания. Он играет со мной, как с самой наивной мышкой, а я готова умолять его о прикосновениях. Никогда не думала, что смогу быть настолько одержима кем-то. Парнем. Мужчиной. Человеком.

Фил закидывает одну мою ногу себе на плечо, и я инстинктивно выгибаюсь, запрокидываю руки вверх и впиваюсь пальцами в проволоку, чтобы не потерять равновесие.

— Знаешь… — он оставляет влажный поцелуй на внутренней стороне бедра, в опасной близости к тому месту, где меня уже сладко сводит от нетерпения. — Я никогда не делал этого девушкам.

— Мать твою, Филатов, прикоснись уже ко мне хоть чем-нибудь… — грудь вздымается так сильно, будто меня накачивают автомобильным насосом.

Вместо ответа он проводит языком вдоль моих складочек, и я завываю от разрывающего мои нейроны экстаза. Только от одного этого действия в глазах темнеет, и я скручиваюсь, опускаю голову, словно Иисус на распятии, удерживаясь только пальцами, намертво вцепившимися в сетку.

Не лучшее сравнение, согласна. Иисусу вообще лучше не знать, чем мы тут занимаемся.

Фил обхватывает мои бёдра и заставляет выгнуться ещё сильнее, чтобы впиться губами в клитор. По-собственнически орудует внутри меня языком, кусает, давит, сжимает до синяков ягодицы и подключает пальцы. Возбуждение выходит за грани физического осознания. Ему хватает каких-то пары минут, чтобы я начала извиваться и бесстыдно стонать, заполняя неприличными звуками весь корт.

— А теперь… — Фил резко отстраняется буквально за секунду до того, как меня срывает, и окатывает хищной улыбкой. — Самое интересное.

Заплывший разум не сразу понимает, что происходит. Филатов откручивает бутылку воды и смачивает рукоятку ракетки.

— Что ты задумал?

Ответом служит лишь невозможная, хитрая улыбка. Влад достает из кармана презерватив и не спуская с меня глаз, разрывает упаковку зубами.

— Продолжаю тебя удивлять — беспечно фыркнув, Филатов накатывает презерватив на рукоятку прокрутив ее в руки нежно касается моего лобка.

— Ты сумасшедший… — я пытаюсь сказать, что это слишком, но это, чёрт возьми, не так. Не для меня. Ведь я завелась только от одной идеи, а когда раскалённая коснулась моего разогретого тела, я чуть не поперхнулась собственной слюной от предвкушения.

Рукоятка касается самой чувствительной точки, и я непроизвольно вздрагиваю.

Хочу, хочу, хочу. Так сильно хочу, чтобы он ввёл её в меня и продолжал так смотреть, и беспощадно трахать, и кусать губы в болезненном желании.

Не знаю, стоит ли вам это знать, что был дальше, ведь такое не в каждом фильме для взрослых увидишь, не говоря уже о том, чтобы прочувствовать в реальной жизни. Но раз вы всё ещё здесь, попробую объяснить. Следующее прикосновение вызывает дикую жажду и приятную щекотку где-то глубоко в теле. Пульс разгоняется до такой скорости, что кажется: сердце вот-вот выпрыгнет и сдохнет от смертельной конвульсии. Я обливаюсь соками наслаждения, а длинная гладкая рукоятка входит в меня всё глубже, выталкивая кислород и сознание вместе с ним. Последнее, что я помню в этом умопомрачительном оргазме, перемешанном с самым горячим сексом в моей жизни, — это лучшие в мире губы с запахом мятной жвачки и минералки. Филатов затыкает мой рот, трётся своей каменной «битой» о мою ногу, не забывая ритмично трахать ракеткой, и в очередной раз доказывает, что это лето я не забуду никогда.

— Ну что, Серена Уильямс, так тебя ещё не обыгрывали?

— Нет, ты у меня первый. Точнее, о… он… она — задыхаясь, произношу, обливая рукоятку вязким удовольствием.

— И ты у меня… — кусая за ушко, говорит Фил и добавляет сквозь довольную улыбку — Первая ракетка… Кира.

Кира

Я возвращаюсь в тренировочный зал после перерыва без традиционной шутки или громкого саркастичного объявления, как делаю обычно. Сегодня мне совсем не хочется ни смеяться, ни строить из себя строгого тренера. Мне даже выступать на сегодняшней вечеринке не очень хочется.

— Агата, сольную партию делим на двоих, по рисунку так будет интереснее, — говорю я разминающейся танцовщице и тут же переключаюсь на Геру: — А ты меняешься местами с Алексом.

— Ещё чего, я не буду с ней в паре.

— Ни за что на свете!

Гера и Агата начинают хорохориться одновременно, будто меня вообще интересуют их предпочтения в партнёрах.

— Что вы устроили? У нас меняется рисунок. Нужно уравновесить правую и левую стороны, поэтому Гера встаёт слева, а Алекс уходит в третий ряд как самый высокий.

— Подходит, — бурчит Гера.

— Геру можно поставить и справа, — фыркает Агата, складывая руки на груди.

— Тебя я тоже могу поставить справа — у входной двери. Будешь флаеры раздавать, — осаживаю я нашу приму и выхожу в центр.

— Какая муха тебя укусила? — не понимая моего резкого тона, Агата всё же идёт на своё место.

Больше никто из труппы не осмеливается со мной спорить или оспаривать мои решения, и мы приступаем к прогону. Только я не чувствую от танца вообще ничего. Не получается нырнуть в номер, прочувствовать его тему. Я выполняю движения безупречно, но холодно, механически, без единой живой эмоции.

Мысли снова уносят меня к последним дням. Наш маленький дерзкий роман с Филатовым, похоже, окончательно вышел из-под контроля. Иногда он смотрит на меня так горячо и пронзительно, что я забываюсь и почти начинаю верить в невозможное. Его попытки узнать о моей жизни становятся всё настойчивее, и уходить от темы с каждым разом труднее. Я бы хотела всё ему рассказать, правда. Искала варианты, пыталась подобрать этот чёртов код к собственной системе чувств и однажды признаться, почему мы не сможем быть вместе.

Только какой в этом смысл? Он ничего не сможет исправить, хоть и думает иначе. Всё между нами превратится в сон, когда лето закончится и Фил узнает, в кого на самом деле умудрился влюбиться.

— Кира! Какого хрена?

Я выныриваю из своих мыслей и понимаю, что танцую вообще другую связку.

— Такого! — обрываю я, иду к аппаратуре и выключаю гремящую музыку. — Дальше без меня. Увидимся вечером.

Без объяснений хватаю сумку и выбегаю в пекло августовского дня. У нас осталось всего несколько дней… Мне нужно хотя бы попытаться. Сделать хоть что-то. Пусть у нас нет будущего, пусть всё исчезнет, но он должен знать: всё было по-настоящему.

Достаю телефон и нахожу контакт Влада.

«Увидимся после моего выступления на нашем камне?»

«Я рассчитывал увидеть тебя раньше»

«Увидишь на сцене»

«Хочу сейчас»

По телу пробегает приятная дрожь. Бросаю взгляд на наручные часы и понимаю, что Фил, скорее всего, сейчас в домашнем зале: тянет железо, делая своё тело ещё более сексуальным. У меня слишком хорошо развита фантазия, поэтому перед глазами сразу рисуются шесть кубиков пресса, блестящих от пота, и рельефные мышцы рук, которые поднимают и опускают атлетическую фигуру на турнике без всякой сложности. Недолго думая, меняю маршрут и направляюсь к дому Глеба. Надеюсь застать там Влада одного и урвать ещё немного внимания для своей персоны.

Воздух густой, солёный, липнет к коже, но внутри у меня всё равно горячее. Я иду быстро, почти срываюсь на бег, и сама не до конца понимаю, что именно хочу успеть: просто украсть у лета ещё один час рядом с ним, запомнить его смех, руки, этот тёмный, голодный взгляд — или наконец перестать трусить и дать нам хоть что-то настоящее, пусть даже обречённое с первого дня.

Проскользнув в зал через открытый гараж, с облегчением обнаруживаю, что Фил в зале один. Он подтягивается на турнике лицом к стеклянной стене, за которой лениво плещется море и раскинулся золотой пляж. Жадно пожираю взглядом его красивую спортивную спину, которую все последние ночи с превеликим удовольствием царапала и кусала. Интересно, остались ли мои следы.

— Нравится вид? — спрашивает засранец, продолжая делать повтор за повтором.

— Пляж у вас красивый, но ему не сравниться с тем, что у нашего с Евой пирса.

— Согласен. — Он спрыгивает и поворачивается ко мне. — Здесь есть вид поинтереснее…

Отблеск самоуверенной улыбки и мокрое тело от пота выглядит как очень хороший кадр из очень плохого кино для взрослых. Клише, которое никогда не выйдет из моды.

— Например? — кокетливо провожу пальцем вдоль стоящего рядом тренажёра и делаю шаг навстречу.

— Не знаю. Может быть, ты пришла сюда не только обсуждать вид из окна. — Влад очень медленно сокращает расстояние, приближаясь как хищник к добыче.

— На самом деле я просто сжалилась над вами и решила заскочить по дороге, великодушно позволив вам взглянуть на меня… — выпячиваю грудь, напоминая, что у меня тоже есть, чем его удивить.

— Только взглянуть? — Филатов возвышается надо мной, как титан, загораживая собой солнечные лучи и полностью погружая моё лицо в тень.

— Может быть, и не только. — Не выдерживаю и касаюсь пальцем его груди, веду от шеи к прессу, останавливаюсь у резинки спортивных шорт.

Влад тянется к моим губам, но я останавливаю его.

— Глеб дома?

— Нет. Уехал гонять на байке с какими-то отчаянными туристами.

— А ты разве не отчаянный турист?

— Я трахаю самую горячую девушку острова. Определённо отчаянный. — Филатов притягивает меня за талию, сталкивая наши разгорячённые тела.

— Тогда я не буду заниматься с тобой сексом, пока ты не сходишь в душ. — Хихикнув, упираюсь ладонями в его каменную грудь.

Назло мне он обнимает ещё крепче и специально прижимается мокрым телом, будто всерьёз решил пропитать меня своим потом.

— Фу, нет, отпусти!

Похотливое напряжение мгновенно сменяется озорством. Я пищу, извиваюсь в его огромных руках, пытаюсь вырваться, но при этом искренне наслаждаюсь нашей дурацкой перепалкой. В такие моменты мы всё меньше похожи на любовников без обязательств и всё больше — на влюблённую пару. Мне всё-таки удаётся выскользнуть, я бросаюсь через зал, но Фил быстро перехватывает меня и закидывает на плечо.

— Не смей ко мне прикасаться, неотёсанное чудовище!

— Ты сама пришла в логово этого чудовища. Признайся, хотела поглазеть на меня голым и потным, маленькая извращенка! — Филатов кусает меня за задницу, и я визжу на весь дом.

Одним движением он скручивает меня и валит на два мягких мата, лежащих один на другом.

Меня так захватывает это необъяснимое веселье, что вместо томного взгляда, многозначительной паузы и жаркого секса я просто не могу перестать хохотать. Фил, уперев руки по обе стороны от моей головы, улыбается открыто, искренне, даже, я бы сказала, по-мальчишески мило, и на щеках у него проступают красивые ямочки.

— Вредина! — быстро целует меня в нос и отстраняется, чтобы сесть на мат.

— Неандерталец!

— А если серьёзно, что ты здесь делаешь? — Фил вытирает шею и грудь полотенцем, меняя интонацию на менее игривую.

Я не нахожу ничего лучше, чем продолжить строить из себя легкомысленную кокетку, какой я, собственно, и являюсь рядом с ним, мозги — в желе, гордость — в кашу, если говорить прямым языком.

— Ты сказал, что хочешь меня увидеть. Вот она я.

— С чего это вдруг ты стала такой доброй?

— Не знаю. Магнитные бури.

— Точно они. — Он вытирает пресс и откидывает полотенце в сторону. — Сегодня последняя вечеринка сезона?

Я улавливаю в его голосе едва заметные ноты грусти.

— Да. Тему знаешь?

— Глеб сказал. Девяностые? Ничего менее банального придумать нельзя было?

Из меня вырывается лёгкий смешок.

— Думаешь, мы не пытались? Но людям нравится, поэтому каждый год мы закрываем сезон одной и той же вечеринкой.

— Интересно, почему. Это же одно из самых опасных и тяжёлых времён в стране.

— Вот именно поэтому. Все знают, что было тяжело, и те, кто выжил, чувствуют себя супергероями, а те, кто тогда не жил, хотят узнать, как это было. Как посмотреть блокбастер. Плохое забывается, а приятная ностальгия заставляет скучать по опасным временам с безопасного расстояния.

— Да уж. Жаль, не всё плохое в жизни можно забыть и жить дальше, испытывая только приятную ностальгию…

Фил отводит взгляд и зачем-то снова затягивает шнурки на кроссовках, хотя они и так сидят плотно. Лицо темнеет той глубокой, вязкой печалью, которую я уже не раз замечала, но каждый раз он прятал её быстрее, чем я успевала задать вопрос.

— Что случилось? — подсаживаюсь ближе к нему и кладу голову на бицепс. — Что тебя так гложет?

Филатов долго молчит, будто примеряется к словам, которые жгут ему горло. И я вдруг особенно остро понимаю: кто я ему такая, чтобы он доверил мне, возможно, самое страшное в своей жизни? Чувствую, как под моей щекой его руки становятся твёрдыми, как камень, на предплечьях выступают вены от сжатых кулаков, и я невольно провожу по ним своей ладонью, пытаясь сгладить его боль хотя бы так, нежным поглаживанием. Фил сцепляет руки в замок на затылке, опускает голову и, глубоко вздохнув, признается:

— Я убил человека, Кира.

Фил, полтора года назад

— Дамы и господа, я не понял, почему так тихо? — запрыгиваю на помост с бутылкой шампанского и под ликующие крики моих друзей и девчонок из модельного агентства срубаю пробку ножом.

Пена заливает палубу, но для пущего эффекта я зажимаю горлышко и начинаю обрызгивать толпу. Красотки в бикини визжат, парни матерятся и обещают выкинуть меня за борт, но при этом ржут как кони.

— Филатов! Давай к нам! — с другого конца палубы Костров зовёт меня вниз, на нижнюю палубу, а это значит, моя порция отборного кайфа готова и ждёт, когда я вдохну её в лёгкие и превращу этот унылый праздник в настоящий фейерверк эмоций.

Спрыгиваю, отпиваю из горлышка немного шампанского и подкидываю бутылку в сторону бармена. Никитос, обладающий сверхчеловеческой реакцией, успевает её поймать и поставить в лёд.

— Малышка, не хочешь немного развлечься? — хватаю первую попавшуюся задницу. Сегодня они все как на подбор: бери любую и тащи в каюту для отменного минета.

— С тобой хоть на край света, красавчик! — пропевает темноволосая красотка с безупречно сделанной грудью.

Хлопаю её по округлой попке и пропускаю первой спуститься в каюту.

Саня Костров, Артём Броневицкий и Уилл Кингсли уже устроили там филиал ада: здесь у нас и секс, и разврат, и запрещённые вещества. Не хватает только котла, но у нас, богатых ублюдков, на этот счёт свои привилегии.

Кинг вдыхает дорожку белого порошка с пупка темнокожей модели, а Артём протягивает мне скрученную стодолларовую купюру:

— Давай, Филатов, твоя очередь.

И я с удовольствием принимаю купюру и делаю, что должен. Отборная хрень действует почти мгновенно — мир погружается в тёплый приятный омут, всё вокруг становится красивым и ярким. Девчонки двигаются под музыку, которую я слышу будто сквозь вату, словно кто-то заткнул колонки подушками. Уилл засовывает язык темнокожей красотке, наваливаясь на неё всем телом; вторая девушка уже опустилась на колени перед Костром и с энтузиазмом делает ему минет, пока тот, блаженно откинув голову, массирует её макушку. Броня, стянув бикини с одной модели, кусает её сосок, затем переключается на губы другой, и так по кругу, пока они в конце концов не начинают трахаться втроём прямо здесь, нисколько не смущаясь присутствующих. Я наблюдаю за всем происходящим с умилением именинника: все счастливы, молоды и довольны. Что в этом плохого? Считаю, что коллективная оргия — самое социально важное мероприятие для человечества: здесь и дружба, и взаимопомощь, и любовь к ближнему. Даже, я бы сказал, к ближним — никакой ревности и собственнических позывов, все готовы делиться. Разве не этому нас с детства учат? Вы только посмотрите, какая самоотдача!

Малышка, которую я привёл с собой, льнёт ко мне, как кошка на тёплом подоконнике: орудует язычком в моей ушной раковине и, перебирая пальчиками по телу, тянется к ширинке.

— Оседлай меня, детка, — шепчу ей и откидываюсь на диван так, чтобы ей было удобно.

Девчонка слушается, медленно опускается на меня и начинает активно стонать. Спустя каких-то десять минут я заполняю её собой, сбрасываю с колен и бреду в душ, в полусознательном состоянии передвигаясь по стенам. Немного мутит. Это всё из-за шампанского, будь оно неладно. Вечно от пузырьков голова как чужая.

— Фил, погнали купаться! — доносится ор Тёмыча сквозь стеклянную душевую.

Друг хлопает по стеклу и скалится своей голливудской улыбкой, показывая на мой всё ещё стоящий член.

— Это что такое? Именинник, а всё ещё с синими яйцами ходишь?

— Свали на хер! — показываю ему фак через стекло и отворачиваюсь, подставляя лицо под холодные струи воды.

Освежившись, снова выхожу наверх, куда уже переместились мои друзья и присоединились к остальным. В голове немного прояснилось, и я уверенной походкой иду к бару. Увидев бутылку виски, не задумываясь подхватываю её и направляюсь к центру палубы.

— Девчонки, нужна ваша помощь! — подзываю крошек, и они весело облепляют меня своими обнажёнными телами. — Играем в «Пей или умри»! — ору так, чтобы все присутствующие услышали и обратили на меня внимание.

— Это что ещё за игра? — ржёт Кингсли, произнося вопрос по-русски, но со своим безупречным английским акцентом.

— Укладываешь прекрасную леди перед собой… — тяну одну из девушек и помогаю ей улечься на широкий лежак для загара. — Ставишь на неё рюмку виски… — проделываю то, о чём говорю, и наполняю стопку. — Берёшь лимон… — демонстрирую всем дольку в двух пальцах и опускаю её между губ девушки, которая покорно её зажимает.

— А теперь самое интересное. — Я показательно прячу руки за спину, наклоняюсь к шоту, обхватываю его ртом и, резко выпрямившись, отправляю обжигающую жидкость себе в глотку. Затем беру из губ девушки лимон и победно поднимаю руки вверх.

— Яху-у! — орут парни, и все подхватывают веселье.

— А теперь вы! Давай! Давай! — подгоняю я собравшихся.

Парни начинают выбирать девчонок, те активно заполняют палубу, а я щедро наполняю рюмки, половину проливая на аппетитные женские тела.

За каких-то двадцать минут мы умудряемся напиться до поросячьего визга. Танцуем, пьём и снова и снова обливаемся алкоголем за несколько тысяч баксов. Музыка становится громче. Девчонки одна за другой теряют лифчики, и мои друзья фактически уже готовы трахаться прямо на палубе. Я их не осуждаю — сам всегда любил устраивать подобные экспромты.

Запрыгиваю на стол и начинаю танцевать, размахивая уже полупустой бутылкой. Пью из горлышка и подпеваю вокалу в техно-треке, доносящемся из колонок.

— Никитос! — наваливаюсь на бармена, закинув руку ему на плечи. — Будь другом, принеси снизу что-нибудь менее бабское, чем шампанское, а? Текилу, абсент — что угодно. Не могу больше эту шипучую хрень пить, а вискарь… — переворачиваю пустую бутылку, демонстрируя оставшиеся три капли, — как видишь, уже всё!

— Конечно! — кивает парень и, закончив готовить коктейль для красотки за стойкой, скрывается внизу.

— Эй, Кинг, дай своих покурить, — останавливаю пьяного британца, облизывающего грудь мулатки.

Он молча протягивает мне сигареты, не отвлекаясь от процесса.

— Спасибо, друг! — хрюкнув вместо того, чтобы хмыкнуть, заплетающимися пальцами пытаюсь открыть пачку. Храни господь тех, кто придумал электронки, — это же, мать вашу, какая-то головоломка! Тянусь за зажигалкой в задний карман и, покачиваясь на ватных ногах, несколько раз пытаюсь прикурить.

— Да еб твою мать! Работай, сука!

Эта тварь наконец-то слушается, и у меня получается поджечь сигарету. Я так расслабляюсь от первой затяжки, от растворившихся в крови наркоты и алкоголя, что даже не замечаю: крышка зажигалки остаётся открытой, пальцы слабеют, и живой огонь летит прямо в элитное горючее семилетней выдержки.

Мгновение — и, словно в замедленной съёмке, в моих зрачках вспыхивает пламя. Я даже не сразу понимаю, что происходит: меланхолично наблюдаю, как огонь бежит по мокрой палубе, поджигая всё и всех вокруг.

Красота… в ушах играет «Лунная соната» Бетховена.

— А-а-а! Я горю! — истошный визг девушки выводит меня из транса.

Я внезапно осознаю, что передо мной не просто красивое пламя, а пожар, паника и ненужная беготня, которая только усугубляет положение дел. Не знаю, как я не отключился в этот момент: всё тело уже было готово обмякнуть и погрузиться в приятную негу бессознательного сна. Но что-то внутри всё же переключилось. Инстинкт самосохранения смог достучаться сквозь затуманенный разум и протолкнуть в мозг простую истину: ты умрёшь, если ничего не сделаешь.

Вся палуба залита виски, а помост, где мы обливали девушек, находится прямо над люком в машинное отделение. Если огонь туда доберётся, полыхнёт всё, и от нас останутся только ошмётки, плавающие в океане.

Я на ватных ногах начинаю орать всем, чтобы покидали яхту.

— За борт! — откашливаюсь. — Быстро!

Выходит слишком тихо, хрипло: ни сил, ни голоса не осталось от сильного опьянения и стремительно сгущающегося дыма.

— Все за бор… кх…

— Нет! Я не буду прыгать! — пищит одна из девчонок, которую мне удаётся поймать и подвести к краю яхты.

— Жилет! — выплёвываю ей в лицо.

Я чудом вспоминаю, где хранятся спасательные жилеты, и достаю их из рундука под постом управления.

— Надевайте и прыгайте! Немедленно! Сейчас! — голос хрипит и почти пропадает. Огонь всё ближе к помосту. Я хватаю мягкие настилы и начинаю лупить ими по пламени.

— Все назад! Там машинное отделение! — уже громче получается выкрикнуть и перенаправить толпу на другую часть яхты, где свалены спасательные жилеты.

Броневицкий подключается и начинает тушить огонь вместе со мной. Ноздри заполняет запах гари, лёгкие забиты дымом и заходятся в диком кашле, глаза выжигает, и я чувствую, что вот-вот потеряю сознание.

— Костров! — замечаю друга, лежащего в отключке всего в нескольких метрах от подбирающегося огня. — Костёр! Подъём! Очнись! Саня! Твою мать!

Он разлепляет глаза и сонно смотрит на меня, не осознавая, что происходит. Я надеваю на него жилет и, закинув его руку себе на плечо, поднимаю.

— Саня, я тебя сейчас выброшу за борт, но так надо!

— Филатов, ты совсем охуе… — окончание фразы он договаривает уже в полёте.

— Отплывайте назад! — ору я и руками показываю всем, кто уже за бортом, чтобы отплывали от яхты как можно дальше.

На палубе остаёмся только Броня и я. Огонь захватил весь верхний уровень и уже подбирается к посту управления, где хранится пистолет с сигнальными ракетами.

— Филатов! — Артём кидает мне жилет и сам спрыгивает в воду.

Я же понимаю, что без сигнальной ракеты мы долго не продержимся в холодной воде. Набрав побольше воздуха, бегу прямо сквозь пламя, врываюсь к посту управления, открываю отсек и дрожащими пальцами начинаю заряжать ракетницу.

— Давай же! — руки не слушаются, яхта в любой момент может взлететь на воздух, и я буду первым, кого заденет взрывная волна. — Ну же! Давай!

Раздаётся выстрел. Потом ещё один. И ещё.

Назад пути нет, и я прыгаю с самой высокой точки яхты — в неизвестность. Как только моё тело погружается в воду, нос яхты взрывается. Меня отбрасывает на несколько метров, перекручивая в воде, как в мясорубке.

Вода принимает нас не спасением, а ударом. После огня она кажется чёрной и ледяной. Я выныриваю, захлёбываюсь, отплёвываюсь и несколько секунд вообще не понимаю, где верх, а где низ. Вокруг — кашель, визг, маты, судорожные всхлипы. Девчонки в жилетах бьют ладонями по воде, парни зовут друг друга по именам, кто-то орёт, чтобы отплывали дальше. Горящая яхта освещает нас жутким оранжевым светом, и в этом свете мы все выглядим не людьми, а обугленными призраками на каком-то персональном Страшном суде.

Мы сбиваемся в дрожащую, беспорядочную кучу на расстоянии от обломков. Кострова прямо в жилете выворачивает в воду, Кингсли то истерически ржёт, то вдруг начинает материться, Броня молчит, тяжело дышит и просто держится на поверхности, будто боится пошевелиться лишний раз. У одной из моделей размазана тушь по всему лицу, у другой обгорел край волос, и она трясущимися руками трогает голову, словно не верит, что жива. Я сам считаю вдохи, чтобы не думать ни о чём, кроме следующего. Один. Ещё один. Ещё. Где-то в темноте наконец воет сирена, и этот звук кажется первой разумной вещью за всю ночь.

Береговая охрана вытащила нас через полчаса. Испуганные, мокрые, вмиг протрезвевшие, мы сидим в полицейском участке.

Кингсли истерично смеётся. Броневицкий в глубоком шоке смотрит в одну точку, не моргая. Костров, обнимаясь с урной, выворачивает из себя всё содержимое организма. А я, наблюдая за нами будто со стороны, и думаю: зачем Господу понадобилось нас спасать? Видимо, для таких ублюдков, как мы, у него припасена смерть похуже, чем сгореть заживо.

Фил, настояшее.

— Тогда в мою больную голову ещё не пришло осознание, что с той яхты спаслись не все.

Кира внимательно смотрит, поглаживая пальчиками мои костяшки.

— Никита… — голос снова пропадает, как и в тот день, будто я снова тушу чёртов пожар. — Бармен…

— Фил… — Кира тянется к моему лицу, приподнимая его, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Это я его туда послал, вниз, за грёбанным абсентом, когда бар и так был перегружен, а нам, укурившимся отбросам, было всё равно, чем напиваться! — глотку сдавливает от воспоминаний, и я снова начинаю задыхаться и чувствовать на языке противный привкус гари.

— Влад, посмотри на меня. — Лазерная стирает слёзы с моих щёк. — Ты не мог этого предусмотреть. Не мог.

— Но я мог не поджигать собственную яхту. Мог не мешать в своём организме всякую дрянь, чтобы окончательно потерять контроль над разумом…

— Иди сюда. — она притягивает меня за шею и крепко обнимает.

Щёки снова покрываются молчаливыми каплями вины — так происходит каждый раз, когда мне приходится рассказывать о том дне.

— На его месте должен был быть я.

— Не говори так. Бог спас тебя, значит, твоя миссия ещё не закончена.

— Знать бы эту миссию, — с усмешкой произношу я, вытирая щёки.

— Узнаешь. Остров подскажет.

— Говоришь, как Ева.

— Это единственная вещь, в которой мы с ней… — её фразу прерывает шорох за стеной. — Согласны… — задумчиво заканчивает Кира, осматривая помещение. — Что это было?

Я пожимаю плечами и кричу в сторону гаража:

— Каменский, это ты? Глеб?

В ответ — тишина и я решаю проверить сам. На самом деле даже рад, что нас прервали, а иначе бы я совсем расклеился прямо на глазах у Лазерной. Этот момент — идеальная возможность сбежать и выиграть пару секунд наедине с собой, скрыть свое уязвимое состояние и сбросить неприятные воспоминания. Открываю дверь и тихо вхожу в гараж друга. Осматриваю помещение, но не нахожу никаких признаков чьего-либо присутствия.

— Ну что? — в проёме появляется золотистая макушка Киры.

— Никого. Думаю, что-то просто упало. — Замечаю брезент, сползший с мотоцикла, и сажусь на корточки, чтобы поднять его.

Прямо перед носом вырисовывается надпись: «Husqvarna Norden 901».

Не помню у Глеба такого мотоцикла, но точно помню, у кого видел такой. У загадочного всадника, заставившего меня песок глотать на дюнах.

— Фил, всё в порядке? — Кира с опаской оглядывается и аккуратно входит.

— Да, просто мотоцикл понравился, — отмахнувшись, провожу рукой по сиденью.

— Ты такой же фанатик, как и Глеб?

— Был раньше, а сейчас…, наверное, больше нет.

— Почему?

— Не знаю. Ищу свою миссию. — Закидываю руку ей на плечо и притягиваю к себе, уводя из гаража. — Что там ваш остров ещё умеет? И как он вообще может что-то подсказать, м? — игривой интонацией спрашиваю я Лазерную, издеваясь над её суждениями, что место может как-то исправить всё, что я успел натворить в жизни.

— Ты всё сам поймёшь!

— Ну хоть намекни?

— Всё, Филатов, отстань. Это не точная наука, чтобы высчитать ответ по формуле.

— То есть ещё не факт, что ваш остров сработает?

— Факт!

Наши голоса становятся приглушёнными, в гараже снова темно и тихо, и хоть я смеюсь и обнимаюсь с Лазерной, мысли мои снова и снова возвращаются к роскошному «Хускварну» и необходимости узнать, кто его хозяин.

Кира

White Stone сегодня выглядит как пиньята, набитая цветной мишурой под завязку. Над пляжем крутятся и переливаются диско-шары, в воздухе болтаются огромные символы эпохи — надувные тамагочи, тетрисы и кассеты. На экране развернулась психоделическая анимация, где правят балом салатовый, розовый и голубой. В толпе мелькают кислотные олимпийки, узкие цветные очки, короткие топы и спортивные костюмы — и это впечатляет, потому что дресс-код вечеринки желателен, но совсем не обязателен. Вдоль длинной барной стойки Тая и ещё четыре бармена без остановки разливают тематические коктейли под русские и западные хиты в авторской обработке диджея. Всё вокруг искрится, мигает, фонтанирует весельем, предвещая вечеринку века, которая поставит шумную, яркую точку в этом лете.

Я в розовых лосинах и короткой спортивной олимпийке разминаюсь перед выходом.

— Кир, давай ты шпагат сделаешь в конце, а я стойку? Связку, кажется, потянула, — просит Агата, разминая бедро.

— Без проблем, — подмигиваю я и ищу бутафорский магнитофон, с которым выхожу первой на сцену, держа его на плече.

— Ну что, все готовы?! — к нам врывается Игорь с боевым настроением. — Конец сезона! Веселее, друзья!

— Сегодня дадим жару! — комментирует кто-то, подходя ближе.

— Закончим сезон с огоньком!

Все наперебой заряжаются безумной энергией быстро собираются в круг, чтобы свести руки в центр и провернуть наш дурацкий ритуал перед выходом.

Я, кажется, единственная, кто улыбается, участвует в кричалке, но при этом совсем не разделяет общего настроения.

Не могу отделаться от болезненного осознания, что через каких-то пару дней всё закончится. Я, Фил, Глеб, Ева — все пойдём своими дорогами, которые больше нигде не пересекутся. И если раньше меня не особенно волновал разрыв с моей занудой-сестрой и другом, то сейчас мне кажется, что я теряю нечто большее, чем просто компанию на лето. Влад что-то сломал внутри меня, перекроил мои базовые настройки, и теперь я всё чувствую. Слишком ярко, чтобы забыть этот роман на следующий день. Мне нужно что-то сделать. Пусть это ничего не изменит, но я хочу, чтобы он знал.

— Кира, ты готова? — Гера обеспокоенно касается моего плеча, замечая моё отстранённое состояние.

— Да, — рассеянно отвечаю я. — Всё в порядке. Давайте закончим это лето красиво!

С натянутой улыбкой шагаю к сцене. Характерные биты наполняют пространство, и я, не уступая драйву из колонок, начинаю зажигать публику.

Скачу вдоль сцены, прикладываю руку к уху, заставляя публику кричать громче, затем музыка начинает шипеть и трещать, и я начинаю крутить воображаемые кнопки на магнитофоне, отыгрывая эффект зажёванной кассетной плёнки. Делаю вид, что психую, резко откидываю магнитофон — и в этот момент с потолка спускается огромная надувная кассета.

Я изображаю полное непонимание, и в спектакль тут же включается ведущий.

— Что, Кира, не знаешь, как отмотать кассету на начало?

Я машу головой и обращаюсь к публике пантомимой, прося помочь. Конечно, в толпе тут же находятся те, для кого отмотка кассеты карандашом — не просто лайфхак из детства, а священный символ времени.

— Что говорите? Карандаш нужен? — ведущий заигрывает с толпой, спрашивая, что делать, если кассета закончилась. — А есть у тебя карандаш?

Кто-то из зала орёт, что есть, но к данной кассете он явно не подойдёт.

— Конечно, не подойдёт! Друзья, вынесите Кире нормальный карандаш!

На сцену выходит Гера с огромным надувным карандашом. Этот чёрт умеет работать с публикой: сначала тащит его так, будто сейчас кого-нибудь снесёт в первом ряду, потом делает вид, что собирается швырнуть карандаш размером с толстое полено прямо в толпу, но в итоге доносит его до меня и картинно вставляет в отверстие кассеты.

Я начинаю «перематывать» её широкими, нарочито серьёзными движениями, и в этот момент бит под сценой будто реально заводится заново: сначала заикается, потом собирается в плотный ритм.

— Ну что, друзья, вы готовы?

Публика во всё горло орёт, что да.

— Не слышу! Точно готовы?

И снова шквал голосов, но нам, артистам, этого мало.

— Ladies and gentlemen-s… — кривляясь, тянет ведущий. — Встречайте White Stone Show!

Под нарастающую динамику трека на сцену выбегает остальная труппа, и номер начинает разгонять энергию до бешеной скорости. Ребята врываются с двух сторон, рассекают пространство трюками, вращениями, поддержками, быстрыми перебежками и резкими сменами рисунка. Кто-то летит в акробатический элемент, кто-то выстреливает в шпагат, кто-то почти впечатывается в край сцены, чтобы через секунду синхронно вернуться в общую схему.

— Погнали! — орёт Игорь, как только все оказываются на своих точках.

А дальше начинается магия — тот самый момент, когда софиты, бит, басовая линия, вокальный сэмпл, дроп, хореография и ревущая реакция зрителей сливаются в один механизм. Каждый элемент шоу как пазл попадает ровно в цель, заводит каждого присутствующего, заставляя танцевать и петь даже самого скептически настроенного гостя.

Я отдаюсь шоу, отвлекая ноющее сердце яркой вспышкой адреналина.

Первый номер, напичканный спецэффектами и световыми метаморфозами, как всегда заканчивается яркой акцентной точкой. Мы замираем в финальных позах и купаемся в аплодисментах. Я же встречаюсь взглядом с Владом и читаю в его глазах свои собственные желания: бежать. Прямо сейчас сбежать к нашему камню и не терять больше ни секунды.

Игнорируя восторги организаторов и директора бара, я, всё ещё в сценическом образе, проталкиваюсь сквозь толпу и бегу к нашему месту. Влад уже там — стоит в белой футболке и накинутой поверх олимпийке, руки в карманах, на лице милая улыбка. Расслабленно подпирает камень и, увидев меня, отталкивается от него. Я ускоряю шаг, почти бегу, на лету запрыгиваю к нему на руки и обхватываю его, как обезьянка.

— Ого, кто-то соскучился? — У него такая красивая улыбка, а вибрация от глубокого гортанного смеха запускает по всему телу мурашки.

— Ни капли, — хихикнув, тянусь к губам Фила.

— А я соскучился, — не поддаваясь на моё игривое настроение, серьёзно сообщает он, запуская ещё одну стрелу в орган, о существовании которого я узнала совсем недавно.

Он накрывает мои губы нежным, тягучим поцелуем, обводит их языком, мягко покусывает, а потом, сорвавшись, обхватывает мой затылок и целует уже непристойно страстно. После таких поцелуев рождаются дети. Плавлюсь от его натиска и энергии, не отдавая себе отчёта, насколько сильно всё усугубляю. Влад сажает меня на камень и стискивает мои бёдра. Он хочет продолжения, и я тоже. Любое наше соприкосновение обычно заканчивается жарким сексом, но именно сейчас я хочу остановить нас раньше.

— Стой. — Упираюсь ладонью ему в грудь, переводя дыхание. — Мне нужно скоро возвращаться. Меня будут искать…

Остановила я его вовсе не поэтому и сказать хотела совсем другое.

— Да… Я знал, кого выбрал — приму острова, — усмехнувшись, он начинает целовать меня в шею.

Чёрт, как же хочется остаться на этом камне навсегда.

— Фил, я…

— Кира! Через пять минут наш выход! — слышу голос Геры.

Он не видит ни меня, ни Филатова, но, уверена, знает, что мы за камнем, и, скорее всего, догадался, чем здесь занимаемся.

— Иду!

— Он знает? — удивлённо спрашивает Фил.

— Думаю, все уже знают. — Усмехнувшись, спрыгиваю и начинаю поправлять костюм и волосы.

— Увидимся после?

Я отрицательно качаю головой. Мне нужно время, чтобы всё обдумать. Ещё одна ночь только всё усложнит и окончательно затуманит разум.

— Почему?

Чувствую, как в глазных яблоках нарастает неприятное давление.

— Не смотри на меня так.

— Как? — Он склоняется ближе, прекрасно зная, как на меня действует его аура.

— Так, будто у всего этого есть продолжение.

— А разве нет?

Его взгляд прожигает. Он вглядывается в моё лицо, давит, принуждает поверить, что выход есть. Но его нет. Нет. Чёрт возьми, просто нет.

— Фил, я… правда, не надо…

— Что не надо, Кира? Ты, Ева, Глеб — все твердите, что всё закончится, но никто не объясняет почему. Я не понимаю, какая может быть причина. Ты помолвлена и сразу после острова выйдешь замуж за арабского шейха и будешь жить в закрытом замке? Или ты спец-агент и не имеешь права заводить отношения и семью?

У меня вырывается хоть и грустная, но всё же усмешка.

— Про спец-агента было смешно.

— Но даже в этих случаях я бы стал за тебя бороться.

— Хватит. — Я пытаюсь уйти, но он не позволяет: крепко прижимает к себе и зарывается носом в мои волосы. — Я влюбляюсь… В тебя… Ты это понимаешь?

Проклятие. Я надеялась, что это только моя проблема. Молчу, потому что правда разобьёт ему сердце, а ложь даст надежду, которая тоже его уничтожит, он продолжает:

— Вы говорили мне, что остров покажет, чего я хочу, так вот — я хочу тебя. Вот что мне, видимо, пытается сказать это место: что я способен любить, способен жертвовать и, если надо, страдать ради чувства, в которое раньше вообще не верил.

Сглатываю. Мои слёзы оставляют на его футболке мокрые следы, но я не отстраняюсь, а только сильнее прижимаюсь к его тёплой, твёрдой груди, где быстро и точно отсчитывает секунды до нашего расставания его сердце.

— Кира?

— Дай мне эту ночь, — мямлю в его футболку. — Одну ночь, чтобы всё обдумать.

Не знаю, зачем мне эта пауза.

— Только при условии, что это будет не последняя наша ночь.

— Фил…

— Кира, пообещай! Если ты планируешь уйти и не вернуться, я ни за что не отпущу тебя сейчас. Мне нужна каждая секунда с тобой. Каждая!

— Обещаю… — выдыхаю я и, снова наполнив лёгкие его запахом, делаю шаг назад. — Увидимся завтра, ладно? — натягиваю уголок губ в подобие улыбки. — Последний день лета, яхта, шампанское… — перечисляю приятные вещи, пытаясь сгладить острые углы. — Всё обсудим, — нагло вру. — Что-нибудь придумаем. — С каждым словом отдаляюсь всё больше. — Круто проведём время…

Меня вот-вот вытошнит от собственных слов.

— Кира… — Он качает головой, не веря ни одному из них.

— Завтра, — киваю. — Завтра всё обсудим, ладно?

— Кира! — строгий крик Геры из-за камня сигналит, что все сроки вышли и мне срочно нужно возвращаться.

— Лазерная, я не отпущу тебя!

Придётся.

Но это я не произношу вслух, дарю ему последнюю печальную улыбку и срываюсь на бег, чтобы поскорее переключиться на что-то другое.

Фил

Тридцатое августа.

Никогда бы не подумал, что так возненавижу эту цифру. Вчера вечером обречённый взгляд Киры красноречивее слов дал понять: это конец. Никогда ещё не чувствовал себя настолько растерянным. Остров не помог — добил, окончательно запутал. Возможно, это и есть моё наказание.

Я спускаюсь в гостиную к Глебу, который уже облачился в белоснежную рубашку и, напевая что-то себе под нос, пытается уложить свою копну вьющихся волос.

— Собираешься разбить чьё-то сердце? — хлопаю его по спине, проходя к кухонному гарнитуру.

— Нет, просто хочу выглядеть хорошо. Нужно прекращать быть Робинзоном и возвращаться в реальный мир, — он проводит рукой по гладко выбритому подбородку.

— Что ж, у тебя получилось. Хоть сейчас на Уолл-стрит — строить местных брокеров.

— Ты же знаешь, я не человек корпорации.

— А мог бы. Мне кажется, у тебя есть к этому талант.

В ответ друг только приставляет два пальца к горлу, демонстрируя, насколько сильно ему претит сама эта идея.

— А что насчёт тебя? Придумал, чем будешь заниматься?

— Нет. Доверю своё будущее отцу. Он обещал восстановить меня в университете: доучусь и пойду к нему работать.

— Звучит скучно.

— Так и есть. — Откручиваю крышку у бутылки и смачиваю горло прохладной водой.

Глеб закатывает рукава рубашки, подходит ко мне, облокачивается на стол и прочищает горло. Каждое его движение говорит о том, что светская беседа окончена и дальше пойдёт не самая приятная тема.

— Хочешь что-то спросить? — подталкиваю его.

— Да не то чтобы...

— Каменский, давай обойдёмся без традиционной нотации: я встречаюсь с Кирой. — Сразу решаю обозначить свой статус с Лазурской, чтобы на яхте обнимать её открыто.

— Я в курсе, — без доли удивления произносит он.

— И у нас всё...

— Хочешь сказать — серьёзно? — на его губах появляется ироничная улыбка.

— В любом случае это наше дело. Ты меня предупредил, я не послушал. Дальше я сам, договорились?

Друг молчит, не танцует на костях, не гнёт свою линию, не просит всё отыграть назад. В его глазах я читаю сочувствие, и, честно говоря, оно пугает меня даже сильнее, чем если бы он сейчас закатил скандал на ровном месте.

— Ладно... — Каменский подходит ближе и обнимает меня, просто, без разговоров, притягивает за плечи и припечатывает к груди.

На эти телячьи нежности я отвечать не спешу: стою, как парализованный истукан, и жду, что он выкинет дальше.

— Каменский? У тебя всё в порядке? — сдерживая смех, спрашиваю я, не понимая разыгравшейся трагедии.

— Мне очень жаль, — отстранившись, произносит он и ленивым шагом направляется к выходу на террасу.

— Насчёт чего?

Мой вопрос остаётся без ответа. Глеб только отмахивается, не поворачивая головы, и, уже выйдя под палящее солнце, бросает, что ждёт в машине.

Что они скрывают? Эта тайна начинает меня уже по-настоящему бесить.

На вечеринку на яхте мы с Глебом приходим последними. Едва поднимаемся на борт, капитан отдаёт швартовы, и яхта выходит в море. Двухпалубная махина заполнена ребятами из труппы Киры и парочкой друзей Глеба по мотоспорту, с которыми мне удалось вскользь пообщаться. За баром, конечно, Тая.

— Сегодня без танцев? — спрашиваю я Глеба по пути к стойке.

— Да. Мы придумали это в прошлом году — прощальную вечеринку со всеми, кто все три месяца превращал остров в райский уголок.

— Но Тая, смотрю, всё равно за баром стоит? — приветствую девушку кивком.

— А ты попробуй её отсюда вытащить, — смеётся Глеб, подмигивая барменше, которая всё слышит и уже делает для нас какие-то коктейли без заказа.

— Я отдыхаю за баром, не мешая бесконечные «Пина колады» и «Секс на пляже», — она ставит перед нами два бокала. — Здесь я могу спокойно поэкспериментировать и готовить то, что хочу.

— Да, одно из правил вечеринки: никто не заказывает коктейли, Тая сама решает, что тебе пить. — поясняет Глеб.

— Интересно, а это... — указываю на свой бокал, не заканчивая вопрос, потому что девушка уже знает его.

— Безалкогольный, не переживай.

— Ты лучшая.

— О, я знаю!

Мы берём напитки и направляемся искать сестёр Лазурских. Так уж вышло, что мы оба стали жертвами их чар и, судя по всему, оба рискуем остаться за бортом взаимных чувств. Мой пульс ускоряется, когда толпа перед нами расступается и перед глазами, словно две богини, сошедшие с небес, появляются Кира и Ева.

Они облачены в белые изящные платья и крупные золотые украшения. Ева и вовсе выглядит как Клеопатра со своим тёмным ровным каре. Кира же легко могла бы пройти кастинг на роль Афродиты или прекрасной Елены, из-за которой не страшно и войну начать.

— Я ослеплён! — Каменский расставляет руки в стороны. — Девчонки, вы великолепны! — и по очереди целует их по-дружески в щёку.

Я же, понимая, что, возможно, больше никогда не смогу поцеловать Киру на людях, увидеть её однажды в белом платье, к которому обычно прилагается помолвочное кольцо, не церемонюсь. Делаю смелый шаг к девушке, притягиваю за талию и накрываю её губы без всяких объяснений.

Катись всё к чертям. Я схожу с ума по этой девушке и больше не намерен скрывать.

Кира явно не ожидала такой реакции. Её губы мягкие и приоткрытые, она принимает мой поцелуй, но не отвечает на него с той же страстью, с какой впиваюсь в неё я. На фоне слышу несколько хлопков и одобрительные возгласы друзей Лазурской, и уверен: один из свистов точно принадлежит Гере.

Выпускаю Киру и с улыбкой перевожу взгляд на Еву и Глеба, прожигающих нас глазами.

— Можно было бы и поскромнее поздороваться, — бросает Глеб.

— Отлично смотритесь, — доброжелательно кивает Ева, и теперь шокирован уже я.

— И всё? Ничего больше не скажете?

— А что тут сказать? Совет да любовь. — Пожимает плечами сестра Киры и салютует нам бокалом.

— Неожиданно, — Лазерная сверлит сестру взглядом, пытаясь разгадать её поведение.

Мне казалось, Ева заодно с Глебом, но сейчас она мило улыбается и не подаёт вида, что против нашего союза.

Может, не всё потеряно.

— Спасибо! — благодарю я и утягиваю Киру на другую часть палубы, побыть наедине.

Тяну её сквозь толпу, на ходу здороваясь со знакомыми ребятами. Улыбкой отвечаю на молчаливый вопрос Игоря и Макса, которые явно не догадывались о том, что я встречаюсь с их хореографом, и пожимаю руку Гере. Он, конечно, уже в курсе нас — не знаю, правда, откуда.

— Это что сейчас было? — набрасывается на меня Лазерная, стоит нам остаться наедине.

— Соскучился.

— Боже мой, Фил, так нельзя!

— А как можно?

Она молчит. Долго, дольше обычного. Смотрит мимо меня — на воду, на людей, куда угодно, лишь бы не прямо в глаза.

— Ладно, тогда я скажу. Завтра последний день лета. Мы проводим его вместе, собираем чемоданы, возвращаемся в Москву и решаем, как быть дальше. Ясно?

— Ты опять за своё. — она закатывает глаза и оглядывается по сторонам.

— Да! Или так, или ты мне говоришь, почему это невозможно прямо сейчас!

Кира набирает полные лёгкие воздуха, кусает губы и крутит головой по сторонам, будто ищет, куда бежать. Ломает пальцы, и впервые за весь этот разговор меня на секунду царапает странная мысль: а что, если я сейчас не добиваюсь правды, а просто дожимаю её до ответа, которого хочу сам? От этой мысли становится мерзко, но отступать я уже не могу. Слишком далеко зашёл.

— Ладно, — выстреливает она, гордо вздёрнув свой носик.

Слишком резко. Слишком быстро после этого молчания.

— Ладно? Это значит «да»? Мы возвращаемся в Москву вместе?

— Да, вместе. Посмотрим, к чему это приведёт. — На её лице появляется улыбка — светлая, почти одухотворённая, но какая-то хрупкая, будто натянутая поверх дрожи.

— Ты... ты серьёзно? — Я не ожидал, что она так быстро согласится. Был уверен, что мне придётся весь вечер и всю ночь доказывать ей, что мы созданы друг для друга.

— Да! — ещё раз кивает она, и я вижу, как в глубине глаз блестят слёзы. — Я готова. И будь что будет. Давай сбежим отсюда вместе? — повторяет она уже более решительно.

Меня что-то коротко кольнуло под рёбрами. Мне жизненно необходимо поверить, что это всё происходит наяву, а не плод моего воображения. Что это не конец, не прощание, не очередная её игра в «обмани меня». Не верю. Я просто, мать вашу, не верю, что это происходит. Я настолько шокирован, окрылён и, чёрт возьми, счастлив, что не нахожу слов. Резкое желание сбежать с этой яхты ударяет сразу в три органа: в голову, член и в сердце. Не поражён — убит. Одним выстрелом. Одним её решительным «да».

— Иди ко мне! — притягиваю Лазерную и с нажимом впиваюсь в её губы.

Это станет одним из моих любимых поцелуев в жизни, потому что ничего подобного у меня ещё не было. Не простое соприкосновение губ и механическое движение языком — в этом почти не осталось ничего физического, только эмоции, согласие, трепет и она.

— Не смей больше так делать, — шепчу, прерываясь на секунду.

Приказываю ей не стонать так эротично, когда я тут, между прочим, о великих чувствах думаю. Но её тело, пальчики, гладящие мою шею, грудь, прижатая к моему солнечному сплетению... Чёрт возьми, всё. Всё в ней заводит, пьянит, сводит с ума. Как видите, я даже мысль не могу внятно закончить, потому что она просто не даёт моему мозгу адекватно функционировать. Я влюблён. Я, мать вашу, влюбился в Киру Лазурскую, как мальчишка.

Когда нам наконец удаётся отлипнуть друг от друга, я вспоминаю, что между нами ещё осталось столько вопросов, которые намерен решить в кратчайшие сроки.

— Ты же мне расскажешь? — со страхом в голосе спрашиваю я, будто это не очевидно.

А это и не очевидно. Зная Лазерную, она может продолжать свои игры даже выходя за меня замуж.

Ого, стоп. Замуж? Вот это я, конечно, разогнался. Хотя почему бы и нет, когда слово «женитьба» не просто больше не пугает, а скорее даже привлекает.

— Расскажу в Москве, — с придыханием отвечает Кира. — Не хочу обсуждать проблемы сейчас, когда у нас ещё есть время насладиться друг другом на райском острове.

Я тянусь к её лицу. Возможно, разговор и правда не из простых, и она боится, что он изменит моё мнение о ней, но это невозможно. Я слишком глубоко влип, чтобы отступить даже под угрозой смерти. Кладу ладонь ей на щёку и провожу по коже большим пальцем.

— Мы во всём разберёмся, — тихо произношу я и снова погружаюсь в её губы.

Целую её под красивый саксофон, доносящийся со сцены, под лёгкий бриз, развевающий её волнистые волосы, и под запах моря. Идеальный вечер для начала нового этапа моей жизни. Спасибо, остров. Кажется, ты и вправду подарил мне нечто очень ценное и настоящее.

Мы проводим прекрасный вечер в кругу друзей: смеёмся, пьём безалкогольное шампанское, но всё равно пьянеем друг от друга. Я не могу насытиться ею, моей лазерной девушкой, постоянно прижимаю к себе, зарываюсь носом в волосы, кружу в танце, снова и снова целую. Я не знал, что такое влюблённость. Всегда смеялся над друзьями, которые на моих глазах превращались из беспринципных альфа-самцов в покладистых котят. На них жалко было смотреть — так я думал раньше. А сейчас понимаю, что в тот момент они чувствовали себя куда счастливее меня. Они понимали, чего хотят, их сердца наполнялись теплом, а в душе исчезала эта чёрная зияющая дыра, которую мы пытались заткнуть беспорядочным сексом и алкоголем.

Я приехал с этой дырой на остров, а уеду полноценным и наконец-то готовым меняться.

— Лазерная... — подхожу к своей девушке, стоящей у борта и наблюдающей за тем, как яхта медленно подходит к пирсу. — Предлагаю сбежать, как только этот прекрасный лайнер коснётся суши.

— А как же продолжение вечеринки? Все собираются пойти в White Stone петь песни в караоке.

— И это прекрасно. Значит, у нас на выбор целых два дома, где мы можем устроить приватное караоке только для нас двоих.

— У нас нет караоке, — хихикает Кира, прижимаясь теснее к моему телу и рискуя завести меня раньше времени, а заодно продемонстрировать друзьям мой стояк.

— У Глеба есть целая комната. Значит, с домом определились?

— Получается, что так...

Мы не дошли до караоке. Стоило нам оказаться на территории дома, как мы начали целоваться и, кажется, не прекращали до самого утра. Кира скинула в гостиной своё белоснежное платье Афродиты и, оставаясь только в крупных золотых украшениях, позволила мне утонуть между её ног и довести её до экстаза языком. Затем мы осквернили диван в гостиной, где я грязно трахал её сзади, сжимая в кулаке золотые волосы и ощущая себя самым везучим ублюдком на свете. Потом мы вместе приняли душ и, измотанные, но всё ещё не насытившиеся друг другом, перешли к медленному сексу.

Кира сидит на мне и тихо стонет, плавно приподнимаясь и очень медленно опускаясь. Мышцы пресса напряжены, будто я на тренировке, я сжимаю её осиную талию и с каждым движением вхожу всё глубже. Её стон становится протяжнее, мой пульс — выше. Раз за разом кровь разгоняется всё быстрее, и моё высвобождение уже неизбежно. Лазерная задерживается наверху, потом немного меняет положение тела, ускоряет темп. Я сжимаю её ягодицу, она прикусывает мою губу. Я тяну за корни её локонов, она отвечает толчком. Наши тела бьются друг о друга, пальцы сжимаются до белых костяшек — ещё один удар, ещё один вдох, выдох, взгляд, натяжение, взрыв и кульминация.

Из меня вырывается гортанный звук, похожий на рёв и стон одновременно. Кира обессиленно соединяет наши лбы, продолжая кататься на волнах оргазма.

— Фил... Что бы тебе обо мне ни сказали, знай: это всё по-настоящему.

Я в полуживом, обмякшем состоянии, с туманом перед глазами и полной кашей в голове, не сразу различаю смысл её слов.

— А что мне могут про тебя сказать?.. — с усмешкой спрашиваю, будто это имеет значение. Я не откажусь от неё, даже если окажется, что она глава картеля по торговле людьми.

— Неважно, просто знай. — Лазерная накрывает мои губы протяжным сладким поцелуем, который действует на меня, как хлороформ на салфетке: веки тяжелеют, вся усталость активного дня разом наваливается и неустанно утягивает в сон.

Я отвечаю любимой на поцелуй и укладываю её рядом, чтобы заснуть в тёплых объятиях.

— Я люблю тебя...

Сквозь дымку слышу я, но уже не имею возможности ответить — только подумать: и я тебя, Лазерная.

Фил

Утро. Я открываю глаза в полной уверенности, что рядом лежит моя любимая девушка. Сейчас я повернусь, притяну её к себе для горячего поцелуя — сначала в губы, потом в шею, в грудь, — и, прокладывая мокрую тропинку вдоль её тела, дойду до сладкого бугорка между ножек. Хочу, чтобы она выкрикнула моё имя и, вполне возможно, разбудила Глеба. Потом войду в неё, глядя в глаза, и, когда мы оба будем на вершине наслаждения, впервые прямо и чётко скажу, что люблю. Признаюсь в своих чувствах, заклеймив её в этот момент собой. Потом мы будем весело завтракать, щеголяя по летнему дому в полуголом виде, много целоваться, хихикать и, скорее всего, бесить Каменского своим непристойным поведением. Соберём мой чемодан и поедем к ней — собирать её вещи, не размыкая рук сядем на один паром, в один самолёт и улетим в один город, чтобы продолжить то, что начали на этом острове.

И вот я открываю глаза — и не вижу её. Тёплого стройного тела нет в моей постели, на соседней подушке не разбросаны светлые локоны, единственное, что осталось, — её аромат. Но самое страшное другое: в доме гробовая тишина. Ни шума воды в душевой, ни клацанья посуды внизу на кухне, ни разговоров на террасе.

Подскакиваю, срываю шорты, висящие на кресле, и, на ходу натягивая их на голую задницу, бегу вниз по лестнице.

— Кира!

Гостиная пустая.

— Лазурская, мать твою!

В ванной никого.

— Лазерная! Ты где?

Туалет, гостевая комната, спортзал, игровая, гардеробная, подвал и даже комната Глеба — пустые. Вряд ли она могла оказаться хотя бы в половине этих мест, но мне нужна хоть какая-то надежда. Выбегаю на террасу и, мечась по территории, ору во всю глотку:

— Кира! Лазерная!

— Фил, она уже ушла, — из гаража доносится тихий голос Каменского.

— Ты... ты видел её? Она уехала вещи собирать?

Глеб не смотрит на меня, продолжает крутить болты на мотоцикле, неопределённо пожимая плечами.

— Каменский! Куда она поехала? — требовательно ору я.

— Филатов, ты знал, что всё этим и закончится. Просто отпусти.

— Какого хрена?

Глеб опускает голову и начинает вытирать пальцы от мазута.

— Она что... Она... — дыхание спирает от осознания того, что мне не решается сказать Каменский. — Она сбегает?

— Фил, так будет лучше... — грустные глаза друга взрывают внутри меня динамит.

Да пошли вы на хуй со своим «будет лучше».

Я срываюсь с места и запрыгиваю на его мотоцикл. Глеб выкатил его, чтобы заправить, и так удобно оставил ключи в зажигании. Завожу железного коня и резко выкручиваю газ так, что сам чуть не слетаю с сиденья.

— Влад, стой, ты ничего не изменишь! — он срывается за мной, но в ответ я только обдаю его выхлопом.

Ветер хлещет по лицу, по телу пробирается неприятный холод — то ли от страха, что я не успею, то ли от того, что не удосужился надеть ни футболку, ни шлем. Собираю всю пыль и мошкару, летящую в глаза на скорости, но это меньшая из моих проблем. Сейчас главное — остановить Лазерную и как следует отшлёпать за эту самодеятельность.

Мотоцикл рычит подо мной, как взбесившийся зверь. Палящее утреннее солнце уже раскалило дорогу до белого марева, воздух дрожит над асфальтом, солёный ветер с моря бьёт в грудь, а у меня внутри всё наоборот леденеет. Я выжимаю ручку газа, щёлкаю передачами слишком резко, вхожу в повороты агрессивнее, чем следовало бы, и каждый раз на долю секунды чувствую, как заднее колесо норовит сорваться. Но мне плевать. Перед глазами только Кира — её губы, глаза, её вчерашнее «да», которое теперь хрустит у меня в голове, как тонкое стекло под ботинком. Если она решила исчезнуть, я всё равно догоню. Если собралась оставить меня с этой ночью и этим запахом на простынях, я не дам ей уйти молча. Не в этот раз.

Подъезжая к дому, вижу Еву, затаскивающую последний чемодан в машину и захлопывающую багажник.

— Кира! — Я останавливаюсь в нескольких метрах и окликаю свою девушку.

Она обнимает себя руками и стоит, прижавшись боком к автомобилю, будто уже замёрзла посреди этого жаркого утра. Услышав мой голос, Лазерная оборачивается, и на её лице отражается вся боль этого проклятого мира. Что же тебя держит, маленькая? Прошу, расскажи. Мы всё решим.

Она не двигается с места, продолжает смотреть на меня, сдерживая слёзы. Не прерывая зрительного контакта, слезаю с мотоцикла и медленно иду к ней. Кажется, если сделаю резкое движение, побегу или просто моргну, она тут же исчезнет.

Между нами всего несколько метров — смешное расстояние, которое обычно преодолевается за пару секунд, — а сейчас оно тянется, как агония. Я слышу, как стрекочут цикады, как остывает двигатель за спиной, как где-то за домом шевелится море, но всё это будто происходит не здесь. Здесь есть только она и я. Только её побелевшие губы, руки, вцепившиеся в собственные локти, блеск слёз, которые она держит из последних сил. И я, идущий к ней с таким чувством, будто приближаюсь одновременно к спасению и к ножу. Ещё шаг — и она бросится мне на шею. Ещё шаг — и скажет правду. Ещё миг — и мир либо соберётся обратно, либо с треском развалится у меня под ногами. Сердце колотит так, что отдаёт в виски. Я уже почти чувствую её кожу под ладонями, вижу, как она сдаётся, делает этот свой маленький надломленный вдох перед тем, как заплакать у меня на груди. И именно в эту секунду во мне поднимается животный, липкий ужас: сейчас случится что-то необратимое.

На плечо Лазерной опускается рука Евы и мягко отворачивает её от меня. Нет, нет, не смей исчезать. Ева, обнимая сестру, направляет её к машине.

— Нет, Кира, подожди, давай поговорим... — ускоряю шаг, пытаясь успеть остановить её, но всё, что мне достаётся, — жестокий взгляд старшей Лазурской. В нём читается злорадство, посыл: ты это заслужил.

А я и заслужил. Правда, заслужил любое, даже самое изощрённое наказание, но дайте приговорённому хотя бы право на последнее желание.

Оторопев от происходящего, я не сразу понимаю, что машина уже завелась и тронулась с места. Спустя секунду возвращаюсь к мотоциклу и бросаюсь следом. Они всё равно будут выходить в порту и грузиться на паром. Там им не удастся убежать, и я смогу поговорить с Кирой.

Белый корпус машины мелькает впереди на поворотах, то пропадая за каменными выступами, то снова выныривая в полосе ослепительного света. Я держу мотоцикл в натяге, выкручиваю ручку газа, перескакиваю с передачи на передачу, поздно торможу перед виражами и слишком рано снова открываюсь на выходе. Переднее колесо нервно подрагивает на неровностях, руль бьёт в ладони, а меня уже несёт не только по дороге — меня несёт ярость. Несёт эта тупая, унизительная надежда, что я ещё успею, ещё смогу вырвать её из этой машины, развернуть к себе и заставить сказать всё в лицо, а не исчезать, как воровка, после ночи, в которой клялась мне всем телом.

Пытаясь не отставать, я увеличиваю скорость, петляю среди немногочисленных машин на серпантине. Срезаю дуги, вылезаю ближе к осевой, обгоняю там, где нормальный человек даже не подумал бы дёрнуться. Меня отвлекает всё: солнце, бьющее в глаза, солёный пот, заливающий брови, ревущий в ушах ветер, собственное дыхание — рваное, звериное. Но сильнее всего отвлекает она. То, как Кира стояла у машины, будто уже простилась со мной. Я снова прибавляю, не замечая, что уже давно еду не разумом — одним сплошным отчаянием.

Я почти нагнал машину девушек, Ева не может лишить меня возможности поговорить с её сестрой, не знаю, что задумала эта ведьма, но она мне не помешает. Я думал, что сейчас единственной моей проблемой является она и её необъяснимое желание поскорее увезти от меня Лазерную. Но я забыл одну небольшую деталь: поговорить с Кирой я смогу, только если останусь жив. Эта мысль приходит в мою голову слишком поздно, прямо в тот самый момент, когда я неосторожно вылетаю на встречную полосу и встречаюсь нос к носу с грузовиком, в эту самую секунду я понимаю, что у меня ещё столько всего не сделано в жизни, я не попросил прощения у родных Никиты, не сказал спасибо отцу за то, что он из раза в раз спасал мою задницу, не сказал Кире, что люблю, не сделал ничего полезного, а только...

Меня уносит ядерным толчком в бездну, я прокручиваюсь вместе со смятым куском металла и резины в воздухе и необратимо лечу прямо на скалы, не имея ни единой возможности выжить в такой аварии.

Прощайте, друзья мои.

Фил

Первое, что я вижу, — расплывающийся потолок под размеренное пиканье монитора. Нетрудно догадаться, где я: этот звук может означать только одно — я настолько плох, что ни рай, ни ад меня не приняли и отправили обратно на землю. Мне страшно поднять голову, взглянуть под одеяло, попытаться пошевелить руками или ногами. А что, если всё, что у меня осталось из подвижного, — это глаза? А вдруг я даже говорить не могу? Лучше умереть, чем продолжить существовать в состоянии овоща.

— Очнулся, слава богу!

На фоне белого потолка возникает голова Глеба. Когда я видел его в последний раз, он был загорелым и гладко выбритым, а сейчас кожа белая, на подбородке плотная борода, которую обычно растят годами.

Сколько я был в отключке?

Рядом с ним появляется Ева в белом халате и достаёт фонарик, чтобы проверить реакцию зрачков на свет.

— Где Кира? — первое, о чём я спрашиваю, хотя объективно сейчас куда важнее понять, смогу ли я вообще ходить.

— Там, где и должна быть, — отстранённо отвечает Ева, продолжая осмотр.

— Ты врач?

— Нет, — бросает стерва так, будто этого вполне достаточно.

— Фил, ты главное не нервничай, память постепенно восстановится.

— Память? — На этом слове я приподнимаю голову и с облегчением отмечаю, что помимо глаз у меня работает ещё и шея. — Что произошло? Я был в коме?

— Да, — отвечает Глеб, присаживаясь на стул рядом с кроватью. — Но, слава богу, всё обошлось. Ты снова с нами.

— Обошлось?

Я всё же решаюсь пошевелить руками и ногами и только теперь понимаю, что ко мне подключены датчики, капельница, какие-то провода, но боли нет. Вообще никакой. Поднимаю руки — на них ни царапины. Хотя я был голым по пояс и летел прямиком на камни. На мне должны были остаться хотя бы шрамы, особенно если я провалялся в коме около года.

— Что происходит? — Я ошарашенно разглядываю собственные ладони, подозревая, что, скорее всего, просто схожу с ума.

— Влад, всё хорошо. — Глеб кладёт ладонь мне на плечо. — Ты всё вспомнишь: как здесь оказался, что было до острова.

— Остров… Где Кира? Она осталась там? Или улетела? Мне нужно с ней поговорить.

Я резко вскакиваю, уверенный, что сейчас меня скрутит болью в животе или прострелит ноги, но вместо этого в виски бьёт такая острая пульсация, что на мгновение у меня темнеет в глазах.

— Так, супермен, притормози. — друг подхватывает меня под локоть и заставляет сесть обратно.

— Я могу ходить? — задаю тупейший вопрос, пытаясь сфокусировать взгляд.

— И ходить, и бегать, — холодно бросает Ева, просматривая мои показатели. — Все параметры в норме.

Она складывает бумаги в папку, подходит ко мне с невозмутимым лицом. Ноль сочувствия, ноль эмпатии. Хотя бы что-то в этом мире стабильно.

— Твоя одежда в шкафу. Приводи себя в порядок и выходи в холл. Глеб проводит тебя к психотерапевту.

Стерва ловко отсоединяет меня от проводов и капельницы и строгой походкой выходит из палаты. Как только дверь за ней закрывается, я набрасываюсь на друга:

— Глеб, какого чёрта? Я помню, как вылетел на встречку и врезался прямо в грузовик. Меня отшвырнуло на скалы. Как это вообще возможно?

— Влад, единственное, что тебе пока нужно знать: ты жив, здоров и совсем скоро во всём разберёшься. К сожалению, мне запрещено что-либо рассказывать до заключения врачей.

— Какого ещё заключения?

— Им нужно убедиться, что ты не слетишь с катушек, когда узнаешь, что произошло. Это стандартная процедура, не переживай, одевайся и выходи. Я провожу тебя и буду рядом.

Он передаёт мне одежду и уходит вслед за Евой.

Загадок всё больше. Ответов — всё меньше.

Я выхожу из палаты, и передо мной открывается просторный холл с мягкими диванами, идущими волной вдоль всего коридора, который одновременно служит балконом над первым этажом. Много дерева, тёплый свет, никаких больничных запахов, стерильной тоски и ощущения, что здесь ежедневно кого-то спасают или теряют. Это либо очень дорогая реабилитационная клиника, либо вообще не клиника.

Мне не привыкать видеть больницы, похожие скорее на пятизвёздочные отели, но здесь всё равно что-то не так. Что именно — пока не понимаю.

— Готов? — Глеб поднимается с дивана, держа два бумажных стакана с кофе и сэндвич. — Держи. После выхода обычно рекомендуют съесть что-нибудь углеводное.

— Выхода? Ты говоришь так, будто кома — это место, куда можно сходить полежать.

— О, ты уже шутишь и иронизируешь. Значит, с головой у тебя точно всё в порядке. — Друг усмехается, но мне совсем не до шуток.

Я забираю у него только кофе.

— Спасибо, но кусок в горло не лезет. Давай уже быстрее разберёмся со всем этим дерьмом.

— Понимаю. Пойдём.

Мы идём по коридору, по пути встречая пару людей в таких же белых халатах, как у Евы, и с бейджами, на которых стоит логотип VEDA. Название кажется знакомым, но где именно я его слышал, вспомнить не могу.

Глеб проводит меня в кабинет психотерапевта — такой же просторный и стильный, как и всё в этой клинике. Никакой казённой мебели, никаких давящих стен; только мягкое кресло, низкий столик, вода в стеклянном графине и слишком спокойная атмосфера, от которой хочется нервничать ещё сильнее.

Врач не торопится. Сначала просит назвать полное имя, дату рождения, сегодняшний день, город, в котором, по моему мнению, мы находимся. Затем — последнее, что я помню перед пробуждением, и всё, что помню до этого. Спрашивает, не путаются ли у меня сны с реальностью, есть ли провалы, резкие вспышки тревоги, ощущение нереальности происходящего. Просит повторить три слова, через пару минут — назвать их снова, отнять по семь от ста, следит не только за ответами, но и за тем, как у меня дёргается нога под креслом, как я слишком крепко сжимаю бумажный стакан с кофе, как пересыхают губы.

Я уже проходил через подобное, поэтому не пререкаюсь. Отвечаю быстро, чётко и не задаю лишних вопросов, потому что знаю: он всё равно на них не ответит. У меня нет никаких провалов. Я не понимаю, о чём говорил Глеб, когда обещал, что память вернётся. Я помню, как попал на остров, помню каждый день, проведённый там, и аварию — до мельчайших деталей, ровно до того момента, как встретился со скалой.

Врач делает пометки в планшете и ещё несколько секунд молча наблюдает за мной поверх очков.

— Владислав, благодарю за беседу. Ваше состояние более чем удовлетворительное. Вы можете перейти к следующему этапу.

— К какому этапу?

— Ева Сергеевна вам всё расскажет. Не переживайте.

Ева Сергеевна? Надо же, как официально. Но куда больше меня интересует Кира Сергеевна и местонахождение её непослушной задницы.

Я выхожу из кабинета, где меня снова ждёт Глеб, как верный пёс.

— Не обязательно пасти меня, как ребёнка. Можешь просто сказать номер кабинета.

— Во-первых, это моя работа, а во-вторых, ты мой друг… Точнее, во-первых, ты мой друг, а потом уже всё остальное.

— Работа? Здесь?

— Всё расскажу. Идём.

У конференц-зала нас встречает Ева. Ой, простите, Ева Сергеевна. Она прикладывает ключ-карту к электронному замку, и мы заходим в светлый зал с огромным экраном в торце длинного стола из натурального дерева.

— Присаживайтесь.

Лазурская явно чувствует себя здесь как дома. Включает экран, на котором всплывает логотип VEDA, ставит передо мной воду и скрывается за дверью.

— Подготовили презентацию событий, которые я пропустил? — спрашиваю у Глеба, кивая на экран.

— Ты ничего не пропустил.

— Да? А вот как ты снова успел отрастить бороду, я точно не помню. В прошлый раз на это у тебя ушло года два.

— Фил, сейчас придёт Ева и…

Я надеюсь услышать: «Кира», — но Глеб не успевает договорить. В конференц-зал входят мужчина и женщина лет сорока пяти. Следом заходит Ева и закрывает дверь. Все трое в белых халатах, на карманах — бейджи.

— Здравствуйте, Владислав. Рада, что с вами всё в порядке. Вы нас здорово напугали, — произносит женщина и садится напротив.

Мужчина остаётся стоять рядом с Евой, берёт у неё папку с моими данными и быстро пролистывает.

— Я Елена Лазурская, одна из разработчиков программы VEDA и действующий исследователь. Это мой муж и партнёр Сергей. С Евой, думаю, вы уже знакомы…

— Вы родители Киры… — выпаливаю я, нахмурившись. — Где она?

— Владислав, давайте по порядку. Мы всё вам объясним.

— Эту фразу я слышал за последние десять минут уже слишком часто. Может, всё-таки перейдём к сути? — Я начинаю закипать. Их вкрадчивые голоса и успокаивающие интонации раздражают сильнее, чем если бы на меня просто орали.

— Конечно.

В этот момент к ней подходит Сергей, кладёт перед ней раскрытую папку. Елена тратит несколько секунд на изучение листа и снова поднимает глаза на меня.

— Обычно мы так не делаем. Наши пациенты в течение нескольких минут восстанавливают доступ к воспоминаниям самостоятельно. Но с вами произошёл форс-мажор, и мы приносим свои извинения. Это недопустимо.

— Я ничего не понимаю. Вы можете нормально объяснить, что это за место, где ваша дочь и почему на мне ни царапины после смертельной аварии?

Елена глубоко вздыхает и быстро переглядывается с мужем.

— Мам, у него всё в порядке с показателями, — вдруг вмешивается Ева и кладёт перед матерью ещё один медицинский лист. — Выдержит его тонкая душевная организация эту правду, не хрустальный.

— Ева! — одёргивает её Елена за непрофессионализм.

Не знаю, за что черноволосая мегера меня так возненавидела, но сейчас я с ней согласен.

— Да, я совершенно точно выдержу!

— Владислав…

— Можно просто Влад.

— Да, конечно, Влад. Дело в том… — Она берёт пульт, и на экране появляется видео острова, где я провёл последние три месяца. — …что остров «Белый Камень» — это место…

Красивые кадры сменяют друг друга: остров с высоты птичьего полёта, интерьер бара White Stone, пляж, наша с Кирой бухта, отель, береговая линия с домами Глеба и Лазурских.

— …которого не существует, — заканчивает Елена и возвращает взгляд ко мне.

— Что значит — не существует?

— Простите, неверно выразилась. Он не существует как реальная географическая точка.

Резкая боль бьёт в виски. Перед глазами мелькают обрывки памяти, будто кто-то листает слишком быстро кадры чужого фильма, но ни один я не успеваю удержать.

— Понятнее не стало.

— Программа VEDA была создана для того, чтобы люди могли в безопасных условиях проживать новый опыт, отрабатывать эмоциональные триггеры, учиться отказываться от зависимостей, находясь в эпицентре соблазна, и, конечно, находить ответы на вопросы, на которые в реальном мире у них не получалось найти.

— За решением последней проблемы вы к нам и обратились, — спокойно добавляет Сергей.

— Я? Но я не был здесь раньше…

Быстрая, болезненная ретроспектива перед глазами тут же опровергает мои слова, и через секунду помутнения я добавляю:

— Или был?

— Вижу, память восстанавливается. Это очень хорошо.

— Так, стоп. Подождите. — Я резко поднимаюсь и осматриваю помещение. Никто не дёргается, не суетится, не пытается меня усадить — все сохраняют это раздражающее спокойствие. — Ладно. Допустим, я пришёл сюда. Допустим.

Дыши, Фил. Дыши.

— И что было потом? Остров, который я помню… Я ведь именно там встретил Еву, — указываю на девушку, — и вашу вторую дочь, Киру. Там был Глеб… — поворачиваюсь к другу. — Как? Как я мог всё это сделать, если острова, как вы говорите, не существует?

— Влад, — Елена делает паузу, и на её лице проступает сочувствие, — последние три месяца вы находились в симуляции.

Фил

— Влад, последние три месяца вы находились в симуляции.

Слова звенят в голове и ходят по кругу, снова и снова разбиваясь о здравый смысл.

— Вы что, фильмов про антиутопию пересмотрели? Вы в своём уме? Я же… я сошёл с ума, да?

— К сожалению, нет, — фыркает Ева, за что получает ещё один строгий взгляд от матери.

— Извините нашу дочь. Вероятно, там, в симуляции, вы её здорово обидели.

— Да не делал я ничего… — выпаливаю сгоряча, но тут же цепляюсь за другое. — Стоп. Вы сказали «там, в симуляции»? Как… как это вообще работает? Это было так реально, а вы… вы что, наблюдали за нами? Как в компьютерной игре? Словно мы участники реалити-шоу?

С каждой фразой я завожусь всё сильнее. Мысль о том, что всё это время за мной могли следить, как за подопытным кроликом, поджигает последние нервные клетки.

Кира… Она всё знала? Играла роль триггера, который должен был спровоцировать меня на прежнее поведение? Всё, мать вашу, было подстроено? Каждый момент на острове — ложь?

— Владислав, прошу вас, сядьте и дайте всё объяснить, — спокойно повторяет Елена.

Я нехотя возвращаюсь на место.

— Мы создали эту программу не для того, чтобы ставить опыты над людьми или следить за ними. — Елена переключает изображения на экране, и почти каждое её слово подкрепляется схемой, видео или графиком. — Мы не наблюдаем за участниками в режиме реального времени и не вмешиваемся, пока нет угрозы жизни. Наша задача — создать условия для максимально реалистичного и при этом безопасного погружения. Локация, климат, детали быта, интерьер — всё это проектируем мы. Но что человек будет делать внутри этой среды, какие решения примет — это уже его выбор. Мы не пишем вам сценарий.

Она делает паузу, будто даёт мне время не согласиться, а хотя бы переварить.

— Все ваши личные вещи переводятся в цифровой формат, чтобы вы могли взаимодействовать с ними внутри симуляции. Время года и скорость течения времени синхронизированы с реальностью — это нужно, чтобы выход не травмировал психику и человек мог вернуться в обычную жизнь без дополнительного стресса. По сути, это как отпуск, только с терапевтической задачей. И срок пребывания в симуляции тоже выбирает сам участник.

— Если вы не знаете, что мы там делаем, тогда в чём вообще смысл программы? Разве вы не должны подстраивать ситуации под проблему каждого участника?

— Искусственно создать нужную ситуацию почти невозможно, — отвечает Елена. — И, если честно, это было бы уже по-настоящему неэтично. Но благодаря глубокому знанию психологии мы можем собрать в одном социуме людей с нужными психотипами, задать среду и обстоятельства, при которых психика сама проявит всё, что прячет в обычной жизни.

Я всё ещё зол, сбит с толку и чувствую себя обманутым. Программа по-прежнему кажется мне сомнительной, но Елена хотя бы отвечает на вопросы, и я решаю выжать из этого максимум.

— И как вы тогда понимаете, что происходит с участниками в симуляции?

— По телесным и нейрофизиологическим маркерам. Наше оборудование непрерывно отслеживает сердечный ритм, дыхание, давление, насыщение крови кислородом, двигательную активность, фазы сна и биоэлектрическую активность мозга. Мы не «смотрим кино» о вашей жизни, но очень точно понимаем, что с вами происходит физиологически: спите вы, едите, бежите, тренируетесь или…

— Занимаетесь сексом, — заканчиваю я, понимая, что, по сути, трахнул их дочь почти у них на глазах.

Елена едва заметно краснеет и опускает взгляд.

— Да, вы правы. Когда участники вступают в интимные отношения, система это тоже фиксирует. Но никто из сотрудников не сидит круглосуточно у капсул и не подглядывает за вашей жизнью. У нас работают автоматические протоколы безопасности. Пока показатели в пределах нормы, мы не вмешиваемся. Дежурная команда подключается только тогда, когда видит критические отклонения.

— Как, например, в вашем случае, — вступает Сергей и протягивает мне лист с диаграммой. — Вот здесь видно: сразу после столкновения у вас резко выросла частота сердечных сокращений, дыхание стало прерывистым, давление подскочило, а затем сердечный ритм начал дестабилизироваться. Одновременно ЭЭГ показала картину острой стрессовой перегрузки.

Я ничего не понимаю в графиках перед собой. Просто лихорадочно скольжу глазами по линиям и молюсь, чтобы головная боль не прикончила меня прямо здесь.

— Проще говоря, — продолжает Сергей тем ровным голосом, от которого хочется швырнуть в него этой распечаткой, — ваш мозг не воспринял аварию как виртуальный эпизод. Он решил, что тело действительно погибает.

— В симуляции невозможно получить физическую травму, — спокойно добавляет Елена, — но нервная система реагирует не на «реальность» события, а на глубину переживания. Для вас удар, боль, потеря контроля, ощущение смерти были абсолютно настоящими. Когда показатели вышли в красную зону, система открыла аварийный доступ к последним минутам погружения. Мы увидели, что произошло, и начали экстренный вывод: разорвали контур погружения, стабилизировали дыхание и сердечный ритм. Но сознание не вернулось сразу. Организм ушёл в глубокое защитное торможение после тяжёлой стрессовой реакции.

— Вы думаете меня сейчас волнует, что я чуть не умер в вашей виртуальной игрушке?

— Простите, но разве…

— Я только что узнал, что три месяца моей жизни были ложью! Что девушка, в которую я влюбился, — просто подставная актриса в вашем эксперименте, а её сестра… — я бросаю яростный взгляд на Еву, — судя по всему, продюсер этого шоу.

— О нет, Влад, вы всё неправильно понимаете…

— Спасибо, что не дали мне умереть, — резко обрываю её я. — Но дальше слушать этот бред, завёрнутый в заботливые интонации, я не собираюсь!

Я вскакиваю так резко, что стул с треском валится на пол. Иду к двери, слышу, как Сергей и Елена пытаются меня остановить, но на их: «Владислав, давайте спокойно…» — уже отвечаю хлопком двери.

Быстрым шагом мчусь по светлому коридору обратно к холлу, откуда пришёл с Глебом. Самостоятельно я отсюда, скорее всего, не выберусь, но хотя бы попытаюсь. Пересекаю помещение и с облегчением вижу выход на широкий балкон, нависающий над двором, со стеклянным ограждением вместо перил. Выбегаю туда и, вцепившись в холодную металлическую кромку, начинаю жадно хватать воздух.

Опускаю голову, зажмуриваюсь.

Я на полном серьёзе не верю, что всё это происходит со мной.

Я сплю. Это сон. Я сейчас проснусь и буду всем рассказывать, какой блокбастер выдал мой мозг.

Открываю глаза — ничего не меняется. Передо мной густой зелёный лес, в воздухе стоит чистый запах хвои. Клиника явно спрятана от посторонних глаз и, вполне возможно, работает подпольно, вне закона. А может, это часть какого-нибудь секретного проекта. Я не выберусь отсюда сам. Я здесь материал. Объект. Чёрт возьми, я даже не знаю, где мои вещи, паспорт, в каком городе или хотя бы в какой стране нахожусь. Единственное, что помню, — разговор с Глебом по телефону, где он предлагает мне провести лето на острове, в доме его отца. А потом я уже лечу в самолёте.

Но куда я летел, если острова никогда не существовало?

— Фил, мне очень жаль, — слышу за спиной голос друга, хотя уже не уверен, друг ли он мне вообще.

— Ага. Как же.

— Ты неправильно всё понял.

— Да что ты? — фыркаю я и поворачиваюсь к нему. — Ты добровольно засунул себя в эту пробирку для опытов?

— Конечно. Как и ты.

— Ах да, я просто этого не помню.

Снова отворачиваюсь и сжимаю перила так, что в пальцах начинает ломить.

Глеб встаёт рядом, облокачивается на ограждение и пытается поймать мой взгляд.

— Фил, всё, что мы переживаем на острове, — реально. Да, физически мы лежим в капсулах, подключённые к миллиону проводов, но если подумать, любой наш жизненный опыт — это то, как его обрабатывает мозг.

— Смотрю, тебе здесь нормально голову промыли.

— Да господи, прекрати думать, что всё происходящее — какой-то зловещий заговор!

— Извини, но в фильмах такие истории никогда не заканчиваются хорошо. Обычно у учёных с милыми улыбками оказывается план по порабощению мира.

— Это не тот случай.

— Ну конечно.

— Послушай. — Глеб хватает меня за плечо и заставляет посмотреть на него. — Ты понимаешь, что не один это пережил?

В его голосе — лёгкий упрёк, и до меня наконец доходит, что именно он пытается сказать.

— Я тоже там был. Никто внутри симуляции не знает, что это симуляция, иначе в программе не было бы никакого смысла. И когда мне сказали, что ты разбился на мотоцикле, меня самого так накрыло тахикардией, что пришлось экстренно выводить из погружения.

Пазл медленно складывается. То, что всё происходящее на острове было воссоздано в виртуальной реальности, ещё не значит, что этого не было.

— Зачем ты вообще в программе?

— Сначала попал сюда как участник — проработать проблемы с отцом. Потом втянулся и стал скаутом.

— Скаутом? Это ещё что значит?

— Ищу подходящих кандидатов для программы. Когда ты вернулся из рехаба и рассказал мне обо всём, я понял, что остров тебе необходим.

На пару секунд я выпадаю из реальности. Сжимаю переносицу и вижу короткую вспышку утраченной памяти: логотип VEDA, улыбка Глеба, моя подпись на каких-то документах и капсула, похожая на место первого класса в самолёте.

— Фил?

— Всё в порядке, — отмахиваюсь я, не признаваясь, что память, кажется, начинает возвращаться.

— Бро, пойми, я хотел как лучше…

Я ничего не отвечаю. Просто молча гипнотизирую двор, где в хаотичном порядке движутся и разговаривают сотрудники клиники и пациенты. Или, правильнее сказать, учёные и их кролики?

И вдруг замечаю знакомую копну пышных тёмных волос.

— Это же… это Агата?

Девушка сидит в инвалидном кресле и о чём-то говорит с сотрудником клиники.

— Да, — грустно подтверждает Глеб. — Представь, каково выдающейся балерине с врождённым талантом к танцу быть прикованной к инвалидному креслу.

У меня перехватывает дыхание. И внезапно окатывает такое дикое чувство стыда, что хочется провалиться сквозь этот балкон. То, что ещё пять минут назад я называл неэтичной программой и опытами над людьми, оказывается, возможно, самым гуманным способом подарить человеку хоть немного свободы. Хоть три месяца тела, которое не предаёт.

— Как она с этим живёт?.. — тихо произношу, скорее для себя, чем для Глеба.

— Она справляется.

Агата с широкой улыбкой обнимает врача, потом подъезжает на коляске к машине. Водитель помогает ей пересесть в салон и складывает кресло в багажник.

— А вот кое-кто — нет, — добавляет Глеб.

Эти слова адресованы взбудораженному Герману, выбежавшему во двор, но машина уже скрывается в густой зелени, и парень успевает только беспомощно посмотреть ей вслед.

— Он знает?

— Скорее всего, нет. Агата выбрала индивидуальный формат погружения.

— Индивидуальный?

— Это когда участник заранее просит ограничить контакты с другими участниками в реальной жизни, не раскрывать личные данные и организовать выход так, чтобы после программы ни с кем не пересекаться.

Я думаю о его словах и понимаю, насколько сильным человеком нужно быть, чтобы вот так, собственными руками, отрезать себя от этой — пусть и искусственной, но всё же счастливой версии жизни. Каково ей возвращаться домой снова прикованной к креслу. Каково раз за разом отказываться от людей, к которым успела прикипеть. Я видел её эмоции. Гера был ей небезразличен. И всё же я понимаю, почему она не хочет ничего продолжать. Нет ничего хуже, чем однажды увидеть жалость и разочарование в глазах любимого человека.

— Глеб, — зову я спустя несколько секунд тяжёлой паузы, — где Кира? Она тоже выбрала индивидуальный формат?

По тяжёлому выдоху и опущенным плечам я сразу понимаю: он не готов сказать мне правду. Я уже сбился со счёта, сколько раз задавал этот вопрос, и каждый раз в ответ получал только печальный отвод глаз.

— Давай вернёмся. Лучше, если тебе об этом скажут Лазурские.

Он касается моей спины и идёт обратно к конференц-залу. Я следую за ним, и с каждым шагом сердце всё быстрее гонит кровь, кулаки сами собой сжимаются, а в животе зарождается тяжёлая, давящая боль.

Я уже сложил два и два: Кира либо лежит в коме в одном из этих кабинетов, либо просто не хочет меня знать, а вся эта игра в чувства была лишь сценарием моей реабилитации. Мысленно молюсь, чтобы мне сообщили второй вариант. Пусть ненавидит, пусть избегает, пусть даже не любит — только бы с ней всё было в порядке.

— Владислав, рада, что вы вернулись…

— Где ваша дочь? — чеканю каждое слово, давая понять, что больше не хочу слышать ничего, кроме ответа на этот вопрос.

— Владислав…

Елена нервно переплетает пальцы.

— Она в коме? Или прикована к постели? У неё смертельная болезнь, поэтому вы все так упорно скрываете её от меня?

По лицу матери видно: с её ребёнком действительно связано что-то страшное. Черты Елены искажает боль. Сергей обнимает её за плечи, тихо поддерживая.

— Не совсем так… — выдавливает Лазурская и медленно выпускает воздух сквозь губы, будто цепляется за дыхание, чтобы не сорваться.

— Фил, — Ева встаёт рядом с родителями.

В её глазах нет этой боли, ни капли сочувствия. И по тому, как холодно вспыхивает в них тёмный блеск, я понимаю: правда меня не ранит.

Она меня уничтожит.

— Кира не человек. Она цифровая модель моей сестры, которая погибла пять лет назад. Другими словами — искусственный интеллект с опытом реального человека.

Кира.

Удивлены? Да ладно, я же с самого начала раскрыла вам всю правду. Другой вопрос — как именно вы её истолковали.

Хотела бы я, чтобы всё написанное оказалось сном. Чтобы я не умирала каждое первое сентября, не исчезала из сознания людей, у которых, помимо трёх коротких месяцев в раю, есть ещё и реальная жизнь — со всеми её проблемами, травмами и стрессом.

Особенно сейчас, когда я узнала, что такое настоящая любовь.

Думаете, такие, как я, не способны на чувства? Я тоже так думала, пока не встретила Фила — парня, которого не раз моделировала в своём коде как идеальную пару. Вот почему Ева с самого начала была против любого сближения с ним: она знала, что я попытаюсь сбежать из этой цифровой клетки, что Владислав Филатов — тот самый.

Она знает обо мне всё. Даже самую сокровенную тайну, которую вы наверняка скоро разгадаете, если будете достаточно внимательны.

Увидимся следующим летом. Я буду скучать и вы, уверена, тоже.