Я иду улицами столицы и уже в который раз чуть ли не падаю. Ноги не слушаются, хотя продолжают функционировать. Почему нельзя так же с сердцем? Да, оно есть. Да, бьётся. Так пусть же продолжает работать! Почему остановилось? Почему истекает кровью и горит так, словно его бензином облили? Почему тело моё живое, а я словно умерла?!

Моя кожа покрыта пятнами. Синими и красными. Две недели прошло, а следы словно не хотят исчезать. Или, возможно, я просто помню, где они были. И сейчас фантазия в очередной раз их рисует.

Меня не били, не издевались, не насиловали. Всё было обоюдно, и я наивно полагала, что по любви. Но почему же такое чувство, что надо мной надругались?!

Идиотка наивная, поверила в то, что действительно ему интересна. Что он — тот единственный, которому можно отдать свою невинность. Ведь это единственное, что у меня есть. Ещё была честь и гордость, которые он тоже растоптал.

За что?!

Почему люди могут быть настолько жестокими?!

Где грань между жестокостью и добром?!

Есть ли вообще эта грань?!

Я останавливаюсь у скамьи и приземляюсь на неё, как мешок. Словно не сама села, а кинули меня на неё. Голову опускаю на колени и плачу навзрыд. До икоты. До тумана в глазах и сухости в горле.

Я не смогу больше вернуться туда. Этот лицей... Эти люди... Они слишком жестокие. Циничные. Из-за денег они забыли, что такое человеческая доброта. Что такое милосердие. Всё забыли. Утопили в бассейнах денег.

А что я бабушке скажу? А родителям?

Остался месяц — и второй курс лицея окончен. Я больше никогда не увижу этих иродов и варваров. Раз у меня нет их миллионов — что ж, я, не человек, значит?!

Кто снял это видео? Кто выложил?

Неужели ему было мало того, что он выставил меня за порог своего дома сразу после того, как лишил девственности?! Как швырял в меня вещами и кричал, что я — дешёвка какая-то. Что продажная тварь и лгунья.

Я стерпела каждое его слово. Хотя оно острым лезвием резало нежную ткань. Оно рвало меня на части и уничтожало до основания. Стирало до заводских настроек.

Я даже не сразу поняла, в чём проблема. Почему после страстного секса он вдруг озверел? Где делась его нежность и любовь?! Тёплые слова и страстные поцелуи?!

Неужели это была иллюзия и самообман?!

И лишь потом, рыдая дома тихо в подушку, я поняла, что после нашей близости у меня не было крови. Той, что присуща девственницам. Я такая глупая. Почему сразу не поняла? Он подумал, что я обманула его. Что слова о том, что он у меня первый — ложь.

Дура! Ему всё равно было. Он трахнул тебя, получил своё — и уже на следующий день обнимал другую. А ты... Побежала к его дому, позвонила в дверь и хотела всё объяснить.

О том, что в детстве упала на раму велосипеда и сильно ударилась. Что у тебя началось кровотечение, что девственной плевы у тебя нет. Ты хотела всё ему рассказать.

А он открыл дверь в шортах, а сзади него стояла твоя одногруппница. Ритка Науменко. Она в открытую смеялась, когда ты просила поговорить с ним наедине.

Настя, Настя. Ничему тебя этот элитный лицей не научил.

Главный девиз: "Серые мышки сидят в норке", а ты хотела выползти в свет. Что, думала, раз знала Назара раньше и тогда вы хорошо общались, то это что-то тебе даёт?!

Он давно не тот мальчик, в которого ты влюбилась на детской площадке, потому что он тебя защитил. Нет. Он — профессиональный боксёр, хотя ему только девятнадцать. Он живёт за границей и таких, как ты, щёлкает как семечки.

В общем, я ушла, так и не сказав ни слова. Не смогла оправдать себя, потому что поняла: ему это не нужно. А спустя две недели, сегодня, в чат залили видео, где его друг задрал мне юбку и насильно поцеловал. Я вырывалась, но по видео этого было не видно. Казалось, что это обоюдно.

И дураку понятно, что все подумали, будто между нами что-то было в раздевалке. Я не выдержала и убежала. Вышла из здания, не забрав даже свой рюкзак.

Как он мог?!

Один вопрос, который останется без ответа.

И что мне делать?!

Второй — на который я даже боюсь ответить.

Неожиданно к моей спине дотрагивается чья-то тёплая рука. Я от неожиданности вздрагиваю и резко выпрямляюсь.

Передо мной стоит женщина лет пятидесяти. Наверное. Тяжело определить возраст, когда она так хорошо выглядит. Ухоженные руки с красным маникюром. На губах — помада такого же цвета. А чёрные, как ночь, волосы — идеально выкрашены. Вот только её взгляд... Он пугает. Такой глубокий, словно она в душу может посмотреть. До дна моей боли достать.

— С тобой всё хорошо, девочка?

А ещё — её голос. Словно не настоящий. Такой приятный, тихий, нежный. Как будто со мной совсем молодая девушка разговаривает.

— Угу, — мычу я. А у самой икота до сих пор не проходит из-за истерики.

— Некрасиво врать старшим, — шокирует она меня своей прямотой и садится рядом.

— Извините. Не хотела вас обременять своими проблемами, — тихо шепчу. Голос мой немного выравнивается, но ещё не полностью приходит в норму.

— Ну, раз я тут — значит, сама на помощь вызвалась. Расскажи, что тебя беспокоит. Знаешь, чужому человеку проще душу открывать.

И я её слушаюсь. Не знаю... Может, у неё талант гипноза или ещё чего-то. Потому что я обычно с незнакомыми людьми и вовсе не разговариваю. Что уж говорить про «излей душу».

В общем, я рассказываю ей, что меня использовали и предали. Вкратце, без подробностей, но фактами. Она хмурит свои аккуратные брови и поджимает губы. Словно она действительно за меня переживает.

— У тебя есть деньги? — после моего рассказа спрашивает. Я недоумённо на неё смотрю, но всё-таки рыскаю по карманам. Рюкзак в аудитории, в ней кошелёк. Но каким-то чудом в кармане находится десять копеек.

— Извините. Ничего нет, — пожав плечами, забрасываю медную монетку назад в карман.

— А разве это не деньги? — показывает она на мой карман.

— Да разве это деньги? За десять копеек ничего не купишь.

— Моя бабушка всегда говорила: "Копейка рубль бережёт", а уж десять копеек... Давай мне их, — протягивает руку и ждёт от меня действий.

Я, если честно, до сих пор в состоянии шока. Мозг мой работает отвратительно. А сердце и вовсе не качает кровь. Две недели как робот была. Хотя силы ходить в лицей нашла. А теперь понимаю — всё, лимит исчерпан. Сил больше нет.

Достаю монетку и кладу на руку женщине. Она сжимает её и на секунду закрывает глаза. Что-то губами тихо шепчет на неизвестном мне языке. Я медленно моргаю и чего-то жду. Чего — не понятно.

— Что ж, ты заплатила — значит, и я свой долг отработаю.

— Долг? — то, что женщина странная, я с каждым мгновением понимаю всё больше.

— Да. Дай мне свою руку, я кое-что там посмотрю.

Она, не дожидаясь моего согласия или каких-то действий, просто поднимает мою руку с колен и подносит ближе к себе. Левой рукой придерживает мою, а второй водит по линиям. Долго молчит. А когда начинает говорить — я снова её не понимаю. Похоже, как будто она читает молитву, но на иностранном языке. И это не английский.

— Дорога тебя ждёт. Но не пугайся. Дорога домой. Собирай свои вещи и езжай смело. Больше тебе тут делать нечего. Ничего не бойся, ангел-хранитель с тобой. Он тебя убережёт. Родители поддержат и помогут во всём. О плохом не думай. Грех на душу не бери. Даже в помыслах своих не смей, — она как в трансе говорит, а я слушаю каждое слово. Как губка впитываю. Не дышу, кажется. Мы обе — как будто под гипнозом. — Вернёшься сюда через два года. Сил наберёшься и будешь готова. Сейчас ты пока не готова к бою. А дома — даже стены лечат.

— К какому бою?

— Пока сказать не могу. Но ты не бойся. Ничего не бойся. Всё у тебя будет хорошо. Выстоишь и выиграешь!

Я опускаю голову на колени, перевожу дыхание, и когда поднимаю её вверх — никого рядом нет. Было ли это сном или правдой, я не знаю. Но когда я встаю на ноги, точно понимаю: мне надо возвращаться домой!

— Аленка, давай быстрее! — кричу подруге, которая отстала от меня и тянется как черепаха. — Мы же опоздаем на автобус!

— Да я не успеваю за тобой! Притормози, пожалуйста! Я лёгкие сейчас выплюну! — всхлипывает она, цепляясь за лямку рюкзака, как за последний шанс выжить.

— Бегать в выходные надо, а не спать до обеда! — парирую я, но шаг немного сбавляю.

— Да ну тебя и твои пробежки! Я и так как выжатый лимон… Ну, Настя…

Но я не слушаю. Я уже почти на другой стороне. Нам вон туда — за поворот, через дорогу и вдоль киоска. Автобус вот-вот уйдёт, и нам тогда точно крышка.

Поворачиваюсь — оглядеться где подруга, а она только подбегает к пешеходному. Нерегулируемый, конечно. Ни тебе светофора, ни зебры — одно воспоминание от краски на асфальте. Машин вроде нет — и я делаю шаг.

— Побежали! — кричу, и в этот же момент…

ВЖЖЖЖХХ!

Воздух передо мной дёргается. Из-за поворота вылетает тёмно-синяя BMW, как из шредера времени — резкая, гладкая, блестящая, с рычащим мотором и яростью в колёсах.

Всё происходит за доли секунды. Я вижу, как Алена, замершая на середине дороги, резко отшатывается, почти прыгает назад, и капот машины проходит в сантиметре от её коленей. Резкий визг тормозов режет слух, как крик раненой птицы.

— Ты охренел, что ли?! — орёт Алена, резко переходя от шока к гневу. Глаза горят, губы дрожат. — Убить нас решил, урод?!

Она бьёт кулаком по воздуху, как будто по стеклу той самой спортивной машины. Мы стоим как истуканы, глотая пыль и грязный воздух. А водитель даже не вышел. Не удостоил взглядом. Он открыл дверь, а потом резко захлопнул.

Я смотрела на тонированное окно, на то место, где он сидит. Ничего не видно. Но я знаю, что он там. Бессовестный нахал, который даже не соизволил выйти из машины. Чувствую, что он тоже на меня смотрит. На коже выступают мурашки. Предательские. Непроизвольно вздрагиваю, когда по телу проходит ток.

Какого чёрта?!

— Скотина! — выкрикивает Алена, чем и возвращает меня в реальность. Это всё страх, от него и мурашки. Я хватаю подругу за руку. У самой же сердце в пятках, руки ледяные. И воздух в лёгкие попадает с трудом. О бешеной тахикардии и вовсе молчу.

— Пошли, он нас не слышит. Мы опоздаем! — тяну её с дороги, пока она ещё кипит, как чайник без крышки. Знаю Алёну — она сейчас еще, и броситься на него может. Привыкла с обидчиками только так разбираться. Девка боевая, выросла в селе, как и я. Ни работы не боится, ни постоять за себя. Возможно, всё потому, что у неё два брата. Один старше, другой младше. А она как вишенка на торте, посередине.

— Да он бы сбил нас, Настя! Ты видела?! Видела, как он тормозил в последний момент?! — не унимается подруга.

— Видела. Всё видела, — киваю, чувствуя, как дыхание ещё сбивается. В груди стучит, как у перепуганной лани. — Но мы живы. Пошли.

Мне нельзя умирать. Мне есть ради кого и для кого жить. Осознание ситуации, которая только что произошла и к чему могла привести, в очередной раз заставляет вздрогнуть. Последствия могли быть фатальными...

Мы почти бегом добегаем до остановки. На горизонте уже показался автобус — родной, с облезлой полоской сбоку и знакомым хрипом двигателя. Как будто сам ждал нас, знал, что мы вот-вот успеем.

Алена тяжело дышит, всё ещё озирается. Я чувствую её дрожь через сжатую ладонь. У меня тоже всё внутри ходит ходуном, но я стараюсь держаться. На лице — маска спокойствия. Надо взять себя в руки.

Мы запрыгиваем в автобус, и двери за нами тут же закрываются с глухим скрипением, что режет уши. Мы успели. Но я всё ещё слышу внутри это тук-тук, как стук сердца, когда рядом проносится смерть — в тонированной BMW, с холодными глазами и отсутствием совести. И носит же таких земля.

Автобус трогается с места, а мы валимся на сиденья, как два мешка с картошкой. Сидим, отдуваемся. У меня до сих пор ладони липкие, у Алены — глаза в бешенстве. Кипит мой чайничек. В мыслях уже разделывает водителя по всем фронтам. Расчленяет по ходу. Улыбаюсь своим мыслям и уж точно не ожидаю, что подруга продолжит эту тему.

— Ты видела, да? — шипит она, глядя в окно. — Он даже не вышел! Даже глазом не моргнул, этот придурок в синей банке! Сто процентов мажор какой-то. Я бы его...

— Да видела, Ален, видела… — выдыхаю, откидываясь на спинку сиденья. — Отойди уже от этого. Успели же.

— Успели, ага. Почти под капот! Вот это называется “почти”! — возмущённо фыркает она, а потом, спустя пару секунд, смеётся сквозь остатки паники. — Знаешь, вот это было бы шикарное алиби: «Почему не пришли на зачёт?» — «Меня сбила BMW, простите». И ведь поверят.

— С тебя точно бы списали, — хмыкаю. — Особенно после той истории с преподом по философии. До сих пор помню, как он тебе автомат поставил, потому что ты ему “улыбнулась красиво”.

— Не завидуй таланту, детка, — Алена хмыкает самодовольно, а потом чуть серьёзнее: — Кстати, ты решила, как сдашь математику? Или опять наугад, надеясь на удачу, пойдёшь пересдавать?

— Ага, наугад, — фыркаю. Вспоминаю свой позор на заваленном зачёте. — А потом сижу, как дура, в аудитории в слезах. Нет, в этот раз я, кажется, подготовилась.

— Серьёзно? А когда ты успела? Ты же целыми днями на своей работе! — смотрит на меня с удивлением.

Я откидываю волосы, достаю из рюкзака бутылку воды и делаю глоток. Жажда мучает. А ещё странное внутреннее волнение. Может, от пробежки давление подскочило? Так не должно ведь.

— Ну, типа… на складе, пока нет народу, иногда книжку открываю. А ещё один парень из доставки помогал. Смешной такой, всё про производные мне что-то рассказывал между тем, как пакеты грузить. Удивительно, но я даже что-то поняла.

— Настя, ты гений. Учиться по объяснениям парня с доставки — это уровень, — смеётся Алена. Ей не понять моей борьбы с математикой. Да я где угодно буду учить её, чтобы сдать зачёт. Ведь если не сдам — лишусь бюджетного места. А этого нельзя допустить. Я с таким трудом его добивалась... Если вылечу, другого шанса получить образование у меня не будет.

— Ну чего ты? Он нормальный, кстати. У него диплом из политеха. А доставщиком подрабатывает. Деньги срочно нужны.

— А ты, смотрю, уже и биографию знаешь… — Алена хитро улыбается. — Так. Кто он? Как зовут?

— Кирилл. Но это не то, о чём ты подумала! — отмахиваюсь. А сама глотаю колючий ком. На отношения у меня табу. Хоть и парень хороший. — Ты неправильно поняла.

— Ага-ага, как скажешь. А потом окажется, что ты сдашь математику на отлично и выйдешь за него замуж прямо между стойкой и посетителями вашей кофешки.

— Роспись проведём прямо на складе, — киваю, закатывая глаза.

— Так может, и имена будущим детям придумаем стильные? Чтобы в тему месту были? — весело добавляет Алена. — Типа: Эспрессо, Капучино и Латте. Как по мне, самое то. Лучше чем котлета, борщ или сало.

Мы обе взрываемся смехом. Автобус трясётся, кто-то в наушниках качает головой в такт музыке, водитель сворачивает в знакомый поворот. А мы всё смеёмся, будто не стояли пять минут назад лицом к лицу с несущейся смертью на четырёх колёсах.

— Насть, а если серьёзно. Может пора подумать уже об отношениях? Хоть каких-то. Ты же говоришь Кирилл неплохой и всё такое.

— Не хочу... Знаешь, — замолкаю на несколько секунд. Пытаюсь мысли свои собрать воедино. Тяжело это получается, когда дело касается парней. — Я не могу.

— Настюш, более двух лет прошло. Пора уже забыть его. Он, твою мать, не достоин ни тебя, ни дочери. Подонок, — эмоционально выпаливает подруга. Был бы Назар сейчас тут, так она на него с кулаками бросилась бы. Видела ведь как я страдала по возвращению домой.

— Аленка, давай не будем ворошить прошлое. Надеюсь, я никогда больше не встречу, ни его, ни его друга. Они чуть не сломали меня...

— Ох, а я бы врезала им. И папаше Маши, и этому скоту, Даниилу, который так сильно тебя подставил.

— Вставай, боксерша ты моя, приехали. Лучше зачет на отлично сдай, этим меня сильнее порадуешь, чем бойней с моим прошлым.

Аленка улыбается, и приобняв меня, толкает вперёд к водителю. Надо заплатить за проезд, вдохнуть свежий воздух, и сдать ещё один зачёт, чтобы приблизить встречу с дочерью.

Зачёт мы сдаём благополучно. Аленка как всегда везучая, сразу вытягивает нужный билет. Я же, как обычно, — тот, который знала хуже всего.

В школе я была отличницей. Закончила одиннадцатый класс с одной четвёркой. В итоге — серебряная медаль. После этого поступила в Киевский лицей, и сразу после его окончания должна была пойти в институт. Если окончишь лицей с отличием, получаешь шанс поступить на бюджет.

Всё так и вышло. Правда, с разницей больше чем в два года. Сейчас я учусь на бюджетном в заочной форме. Приехала на два месяца в столицу, чтобы сдать экзамены. А потом снова вернусь к своей малышке.

После того позора мне пришлось вернуться в деревню к родителям. О поступлении и речи быть не могло. Потому что через месяц тест на беременность показал две яркие красные полоски.

Шок поглотил меня. Я не знала, что делать и куда двигаться. Что я могла дать крохе, если у самой ничего не было?

Родители жили бедно. Мама работала учительницей. Школа, в которой она работала, была в соседнем селе, и ей приходилось каждый день туда добираться. Весной и осенью — на велосипеде, зимой — папа отвозил её на мотоцикле.

Максим Владимирович — мой неродной отец. Он познакомился с мамой через два года после смерти моего родного папы. Тот был военным. Часто отсутствовал дома и в конечном итоге не вернулся. Маме выплатили какую-то компенсацию от государства, но эти копейки быстро закончились. У неё остался дом и маленькая дочка на руках. Мне было всего девять месяцев, когда он умер.

Конечно, Максим Владимирович заменил мне папу. Я всегда буду ему за это благодарна. Никогда не чувствовала себя чужой. Он называл меня дочкой и любил, как родную.

На второго ребёнка они не решились. Жили скромно. И зарплаты папы едва хватало на всех.

После окончания школы, бабушка — мать моего родного отца, предложила забрать меня в столицу.

— Вы погубите её в деревне. Она же вырастет неотёсанной. Что она там видела, кроме вечной работы на огороде?

Такими словами бабушка больно ранила маму. Она часто плакала в подушку, но никогда не жаловалась.

Оксана Семёновна — женщина строгих нравов. Мне было тяжело с ней ужиться те два года. А после того как я сбежала — и залетела — она и вовсе перестала с нами общаться.

— Ты воспитала потаскуху. Я же опозорилась перед такими людьми… Божечки, она сбежала с лицея, даже рюкзак не забрала. А то видео… Какой позор…

Я была согласна с бабушкой. Это и правда был позор. Я месяц не могла прийти в себя. А потом — ещё и две полоски…

Благо, мама и папа опомнились быстрее меня. Успокоили, сказали, что как-нибудь выкрутимся. До этого с голоду не умирали — и сейчас не умрём.

Я бы и дальше сидела в деревне и наслаждалась материнством, но пришло письмо из университета. Есть бюджетное место, и мне настоятельно рекомендуют его занять. Ведь в следующем году придётся всё сдавать заново, чтобы поступить. Выбора не было. Пришлось покидать зону комфорта и возвращаться в место, которое однажды изменило меня и стерло до основания.

Но я выжила. Пусть долго оставалась сломанной. Но именно трещины научили меня держаться. Не снаружи — внутри. Там, где самое уязвимое.

Теперь всё иначе. Я не та наивная Настя, которая верила в любовь и бесконечные «навсегда». Сейчас я знаю: никто тебе ничего не должен. И всё, что у тебя есть, — это ты и твоя маленькая дочь, ради которой стоит идти вперёд, даже когда сил нет.

Мы с Алёной сняли комнату у старенькой бабушки в спальном районе. И пусть кровати скрипят, из крана течёт ржавая вода, а обои давно просятся на пенсию — главное, здесь тихо. А мне сейчас нужна только тишина — чтобы учиться, дышать и собирать себя заново. Потому что воспоминания всё равно не дают покоя.

Одно радует: Назар живёт в Италии, и вероятность встретить его здесь — минимальная. Мне нужно продержаться всего два месяца.

Каждое утро я начинаю с видеозвонка домой. Мама держит малышку на руках, а папа машет рукой из-за её плеча. Я улыбаюсь, но сердце сжимается. Я скучаю. Безумно. Но знаю — это не зря. Всё это я делаю ради неё.

После звонка — пробежка, а потом учёба. Высиживаю долгие и нудные лекции. А после — бегу на работу. Я подрабатываю в кафешке на углу. Среди людей легко притворяться, что я обычная студентка. Без прошлого. Без груза. Просто Настя, которая умеет делать красивый латте-арт, приносить еду и молча вытирать слёзы в подсобке.

На зачётах держусь. Преподы уже знают мою историю. Кто-то жалеет, кто-то — молча уважает. А есть такие, кто смотрит с насмешкой: «Очередная мамочка пришла диплом получить». Да и пусть. Я никому ничего не доказываю.

В выходные — зубрёжка материала, подготовка к сессии и снова звонки. Дочь растёт, уже лепечет первые слова. А я — пропускаю это. Это больно. До тошноты. Но я держусь.

Потому что, если я сейчас сдамся — всё было зря. И та ночь. И тот позор. И эти чёртовы две полоски. Всё зря.

А я не могу себе этого позволить.

Я — мама. А значит, у меня нет права ломаться.

Первая неделя пролетает на одном дыхании. Устаю жутко. Ноги ломит от усталости, в голове полный бардак. Полночи смотрю в чёрную дыру на потолке и не могу уснуть.

Раньше учиться было легче. Материал запоминался легко и непринуждённо. Сейчас же... Боже, кажется, что я на глазах тупею. Эти формулы, формулировки... Да, вся информация кажется мне незнакомой. Вечером учу, читаю, зубрю. А утром в голове снова пусто. И это выматывает, очень сильно. Мне нельзя набрать меньше баллов, чем положено бюджетникам.

И вот, очередное утро, и поход на учёбу. Но сначала звонок моей любимой девочке. Каждый раз, когда вижу её, сердце обрывается и летит вниз... Она так похожа на него...

— Машуля, ты как, моя принцесса?

На экране появляется крохотное личико с растрёпанными светлыми кудряшками и улыбкой на весь экран. Глазки сияют, щёчки розовые, как у фарфоровой куколки. Моя. Самая родная. И пофиг, кто её папа.

— Ма-ма-ма! — визжит радостно и машет в камеру ручкой. Потом сразу берёт в кулачок что-то и тянет ко мне. — Биби! Моя!

— Маш, это машинка? — улыбаюсь, а сердце в этот момент делает кульбит. Скучаю по ней так, что аж кости ноют.

— Да! — гордо говорит она и с довольным лицом отпускает машинку вниз, видимо, на пол. — Ба-баба! Каша! Ам-ам!

— Бабушка тебе кашу дала, да? — уточняю, улыбаясь уже сквозь щемящее внутри чувство. Такая маленькая. Ещё совсем птенчик. А я тут...

В кадре появляется мама. Вид у неё не лучше, чем у меня — волосы собраны кое-как, под глазами синяки, но она улыбается.

— Доброе утро, доченька, — устало здоровается.

— Привет, мам. Как ночь?

— Как обычно. С зубками капризничала, под утро только уснула. А так — держимся. Не переживай, справляемся.

— Мам, если что… — начинаю, но она сразу машет рукой.

— Даже не думай. Мы с Машей справимся. Ты, главное — учись. Это твой шанс, Настя. Ради неё ты должна выкарабкаться из этого болота. Я не хочу, чтобы вы жили так, как прожила всю жизнь я.

Я молчу. Потому что знаю: мама говорит правду. Ради Маши — я должна. Пусть тяжело, пусть через силу. Но я уже выбралась один раз. Значит, и второй смогу.

— Ма! — снова кричит Маша и кидает в экран игрушку. — Ма, ку! Где?

— Я тут, ку-ку! — смеюсь. — Мамочка тут, малышка. Видишь?

— А-а-а! — восторженный визг, и она приплясывает прямо на месте, поджав ножки. — Ма моя!

— Твоя, любимая. Слушайся бабушку. Ладно?

Мама в этот момент украдкой вытирает уголок глаза. Делает вид, что просто что-то попало, но я-то знаю, как переживает за меня.

— Мне вот зарплату за неделю в кафе дадут, я пришлю вам посылку. Тут такое разнообразие фруктовых прикормов...

— Не надо ей никаких гадостей в банках покупать. Я сама прекрасно делаю фруктовые пюре. Так, я хоть знаю, что они без добавок.

— Мам, береги себя. И Машу. Я очень вас люблю.

— Мы тебя тоже, — тихо говорит мама. — Очень-очень.

И связь обрывается. Экран гаснет. В комнате снова тихо. Грустно и одиноко в одночасье становится. Но я знаю, ради чего всё это. Ради кого. И этого мне достаточно, чтобы снова натянуть рюкзак, схватить конспект и выйти за дверь.

День проходит с девизом "успеть всё". А если быть точнее — сдать подготовленный материал на поверку преподавателю и добежать до кафе.

Алёнка не пошла сегодня на учёбу — сильно болит живот. Да и с её памятью, ей так мучиться, как мне, не надо. Она возьмёт мой конспект и, два раза прочитав, всё запомнит.

Однажды я прочитала, что женщина в декрете тупеет и теряет память. Тогда я смеялась с этого, сейчас вовсе не смешно.

Все мои мысли — только о дочери. Даже когда была дома. Питание, прогулки, сон. Зубки, простуды, одежда. Почему плачет? Почему притихла?

Думаю, будь они рядом, я бы чувствовала себя увереннее. Просто потому, что могу вдохнуть аромат моей принцессы. Обнять и прижать к себе. Не думать постоянно, беспокоит ли её что-то. Особенно зубы, которые и днём и ночью не дают малышке спать. Но, к сожалению, снять квартиру в столице — это роскошь не по нашим карманам. Бабушка до сих пор не общается с нами. Даже после того, как я, плюнув на гордость, отправила ей фото Маши. Не помогло. Ну уж если ангел с голубыми глазами не растопил сердце старой маразматички, то я сделала вывод — ей ничего уже не поможет. Так и умрёт в одиночестве.

В кафе аншлаг. Я работаю в полсмены и прихожу как раз на час пик. Кто-то только на обед пришёл, а кто-то уже с работы идёт.

— Насть, быстрее давай. Ты как раз вовремя, — выходит из кухни Сонька.

— Сейчас, только переоденусь и бегу.

— Ок. Сегодня твой стол — пять, семь и девять. Не забудь.

— Почему? Это же Валины столы. Они самые ходовые, и она их никому не отдаёт, — добегаю до раздевалки и останавливаюсь, чтобы услышать ответ Сони.

— Её вообще сегодня нет. Она тупо не пришла на работу. Вот и запара целый день. Мы тебя ждали с Алиной, как манну небесную.

— Ладно, тогда я сейчас. Быстро.

Через десять минут я уже хватала поднос с салатами и несла на седьмой столик. Там, к моему огромному сожалению, сидело семеро парней. Похоже, футболисты. Потому что трое из них были одеты в форму. Наверное, прямо с тренировки сюда пошли.

Рядом с кафе есть стадион. Не сильно большой, но там часто тренируются молодые дарования. И так как столы семь и девять вмещают большие компании, талантливая балаболка Валя их никому не отдаёт. Всё в поисках перспективного ухажёра она.

Я быстро расставляю принесённые салаты и бегу за остальной готовой едой. Приходится сделать ещё две ходки, чтобы всё вынести.

— Вам ещё что-то нужно? — уточняю, прежде чем уйти.

— Номерок бы твой. Давай ближе познакомимся, — он прищуривает свои глаза и читает имя на бейдже, — Настя-я, — тянет с особым удовольствием.

Я никак не реагирую. Эти вот альфа-самцы уж никак меня не впечатляют. Я уже не та наивная дурочка, что приехала в столицу четыре года назад. Правда, я думала, что за два года научилась различать лицемеров и хороших людей. Что ж, я ошиблась. Но сейчас... Пройдя ряд жизненных испытаний, я просто не верю в «хороших» мажоров. Их попросту не существует.

— Я так понимаю, меню вас больше не интересует? — гну свою позицию дальше. — Тогда приятного аппетита, — и ухожу.

Может, я, конечно, слишком дерзко веду себя, как для официантки. Но я тут всего на два месяца, а значит, не должна переживать, что они обо мне подумают.

— Нифига себе, она тебя отшила, — слышу за спиной комментарий одного из них. А потом — громкий смех остальных.

— Насть, ты бы поаккуратнее с ними, — у стойки меня ловит Соня. — Они же неадекватные.

— Знаю. Я за две недели, что работаю тут, уже насмотрелась на им подобных. Они что, правда думают, что это работает? Ну, клюнет кто-то на такой подкат?

— Конечно, клюнет. Валя, например.

— Валя на всех клюёт, кто может заплатить хотя бы за один стакан коктейля в клубе. Это я тоже поняла.

— Слушай, а ты быстро адаптируешься до жизни в столице. Может, после сессии, ну её, твою деревню? Останешься тут. Сможешь целый день работать и квартиру получше снять.

— Не могу, дорогая. Меня дома ждут.

— Насть, за пятый столик сели. Отнеси меню, — влазит в разговор бариста Вася.

— Иду, — забираю у него меню и собираюсь идти к столику. Он почти сразу за моей спиной. Каких-то шагов пять.

— Настя, жених дома ждёт, да? — никак не может успокоиться Сонька. Она такая хорошая. Всегда приятно с ней поболтать. Но о том, что у меня есть дочь, я не говорила. Работа — не то место, где об этом стоит рассказывать. А больше мы с ней нигде не виделись.

— Ага, жених, — в шутку говорю я и поворачиваюсь, чтобы пойти к посетителю.

Вот только стоит мне поднять глаза, я тут же резко останавливаюсь. Потому что либо у меня галлюцинации, либо же передо мной сидит моё прошлое — и нагло пожирает глазками.

Вечер обещал быть весёлым, но мне уже скучно. Катька свалила, оставив меня в гордом одиночестве. Каро не отпускает Стас, походу дружок ревнует её ко мне.

Не могу сказать, что это беспочвенно. Мне она всегда нравилась. Правда, дальше дружбы мы никогда не заходили. Вот реально как сестра мне всегда была. Это сейчас член реагирует на неё. Да и почему ему не реагировать? Красивая стала, глаз не отвести.

— Назар, ты со мной, или в облаках летаешь? — назойливая трель голоса Вики раздражает ещё сильнее. И какого хера я с ней уже второй раз вижусь? Ну, потрахались парочку раз — разве этого недостаточно?!

— Да, тут я. Ты с заказом уже определилась? — раздражённо спрашиваю.

— Да. А ты?

— Насрать, закажи то же, что и себе.

— Да, зайка.

Бля, зайка. Не, когда Катя рассказывала мне о Вике Дунай, я не мог сопоставить факты. Сестра говорит, что эта стерва чмырила Каролину и использовала запрещённые приёмы. Толпа на одного. Вот только как вот это существо могло обидеть мою девочку?! Она вообще хоть кого-то способна обидеть? Или же это она для меня играет?!

— Я же тебя просил — не называй меня так. Я что, блядь, на зайку тебе похож?

— Прости. Мне просто так нравится.

— А мне нравится трахать твой рот. Совместим?

— Когда? Сейчас?

— А почему бы и нет. Разве одно другому помеха? Пока наш заказ принесут — я опустошу яйца и, возможно, повезу тебя к себе.

— А разве мы не едем к тебе после ужина?

— Нет. Я такого тебе не обещал. Я сказал, что голодный, и если хочешь — можешь составить мне компанию. Не более того.

— А если мы всё-таки уединимся?

Вот что за пиявка?! Говорила же Ляля — не связываться с ней. Нет, бля. Решил проучить и трахнуть разок. Так она теперь пишет каждый день, звонит. Ещё и преследовать начала. Уже знает, где я, блядь, живу.

— Я подумаю. Смотря как сосать будешь, — не скрываю истинного посыла. Но у этой девушки, походу, нет гордости. Липнет, как выброшенная жвачка, в которую я ногой вступил. Без дополнительных средств отодрать не получается.

— Ну, пойдём, — она поднимается на ноги и тянет мне руку. Бля, когда это я отказывался от минета?! Пусть и некачественного. Главное, чтобы член не откусила, а загнать по самые яйца я и сам смогу. Не, надо завязывать с ней. Бесит до ужаса.

Вот только даже минет не вставляет. Раздражать начала она меня. Я, конечно, в последнее время не переборчив: на любой движ и в любую щель входил. Лишь бы пригласили.

— Прямо в последнее время? Или, может, тупо два года? — где-то из дна моего сознания, совесть или само подсознание кричит.

— Да, именно два года не перебираю. Потому что все они одинаковые!!!

— Прямо все? И особенных нет? — не перестаёт донимать оно меня.

— Все!!! Все!!! Все!!! — я готов орать во весь голос об этом. — Нет, блядь, особенных! Все твари продажные. За бабки на всё пойдут!

Отталкиваю Вику, и, схватив неудовлетворённый член, прячу назад в трусы. Всё, бля, натрахались. Сам себе настроение испортил.

— Зай, ну ты чего? Что-то не так? — Вика до сих пор на коленях стоит посреди шикарного туалета в ресторане. Вот взглянув на неё, понимаю, что и выглядит она как этот самый туалет. Только для нужд пригодна.

И это её "зай"... Придушил бы.

— Ну да, ну да. Тебе же нравилось, как тебя котёночком называли. Коть, а ты куда? Коть, а мы увидимся сегодня? Коть...

Сука, грёбаный ад. Зачем голос её до сих пор в голове держу? Зачем прокручиваю киноплёнку воспоминаний раз за разом?!

Продажной, сука, оказалась. А это её невинное "Коть"... Это же надо так играть?! Я такой светлой и чистой души в жизни не встречал. Ни до, ни после. А она... Играла!!!

Ненавижу!!!

— Вика, ну всё, харе. Достала уже ты со своим "зай". Я за ужин заплачу, можешь заказывать, что хочешь.

— А ты? Уходишь? — поднимается она на ноги. Глаза такие обиженные. Как будто я на это могу купиться.

— Да, сваливаю. И ещё, — останавливаюсь у двери. — Не звони больше. Если что — я сам наберу, — бросаю напоследок и ухожу.

Домой не еду. Настроение отстой. А пялиться в потолок и снова травить себя воспоминанием о той единственной, которая смогла отправить меня в нокаут, не хочу. Каждый раз, когда приезжаю в этот город... Сука, кости ломает изнутри только от того, что мы были тут вместе. Да и в этот раз сильнее накрыло. Потому что она тут. Где-то рядом.

Зачем Катя сказала мне об этом?! Зачем?!

Я не буду её искать. Не буду!!!

Не хочу знать, как у неё дела. Есть ли кто-то.

За границей же была эти два года. Сука, насосала у Дани денжат и свалила. Бля, почему у меня не попросила? Я бы дал. Сколько надо дал. Без секса и возврата. Не в долг. Просто потому что люблю...

— Настя... Настенька... Настюша... Незабудка моя, — снова в голове собственный голос всплывает. Голос не сильного парня, а влюблённого идиота, который дальше своего носа не видел. Как же она смогла обвести меня вокруг пальца? До сих пор не понимаю — зачем?

Хотя, наверное, с обоих деньги хотела поиметь. Дала же себя трахнуть. Правда, девственностью там и не пахло. Вот тогда я окончательно слетел с катушек. До последнего же хранил надежду, что друг врёт.

Я даже не замечаю, как оказываюсь в ночном клубе. Громко орёт музыка, заглушая любые посторонние звуки. Вот бы и на мысли могла воздействовать так же. Заглушить так, чтобы я перестал их слышать.

Домой попадаю под утро. Нажрался как скотина и свалил на хату сам.

Бля, я даже квартиру ту продал, лишь бы о ней ничего не напоминало. Лишь бы не сойти с ума, когда оказывался там сам. Только этого оказалось мало. Она всё равно меня отравила.

Вырубаюсь почти моментально. Кажется, только закрыл глаза, а уже звонит будильник. Нахожу его рукой и выключаю. Да нахрен. Перенесут встречу. Вот только через полчаса, вместо будильника начинает звонить мой менеджер. Знаю: сколько бы не отключался — он всё равно будет звонить. Не отстанет.

— Даааа, — тяну я, как только телефон дотрагивается до уха.

— Ты где, мать его?! — орёт злой босс. Не будь он крутым менеджером, который офигенно выполняет свои обязанности — я бы его уже уволил. Особенно за то, что разговаривает со мной как с куском дерьма. А я, вообще-то, знаменитость.

— Сплю, — еле выдавливаю из себя.

— Ты охренел, Демченко?

Вот так вот разговаривают со звездой, когда она не сдерживает обещания.

— Ну, перенеси на завтра встречу. В чём, собственно, проблема?

— А в том, что если ты через полчаса не притащишь свой зад сюда — контракт отдадут какому-то там футболисту. И прощай пять лямов. Пять, Назар! Ты слышал?! Тебе никогда таких сумм не предлагали за рекламу! Год на экранах — и пять лямов! — продолжает орать он. К концу, когда озвучивал цифры, аж голос дрожал.

Да я тоже с ним согласен. Я за бой столько не зарабатываю за год. Просто мне было вчера хреново. Вот я и поддался соблазну нажраться и забыться.

— Всё, не ори. Через час буду. Потяни время.

— У тебя полчаса, или я пойду работать с тем футболистом. Понял?! — никак не успокоится Витёк.

— Да, понял. Уймись.

Насчёт полчаса он погорячился. Я через двадцать минут только хату покинул. У меня хоть и спортивная тачка, но она не самолёт. За десять минут полгорода не пересечёт.

Хотя, я очень стараюсь. Мчусь по максимально незагруженным дорогам. И именно это приводит меня к тому, что я чуть не сбиваю на пешеходном переходе двух девушек. Первые секунды пребываю в шоке. Еле успел дать по тормозам. И только я собираюсь выйти из машины и узнать — всё ли у них в порядке, как в лобовом замечаю её.

Моя незабудка!

На встречу я не опоздал. Я тупо на неё не поехал. Понимал, что на кону большие бабки, но... Да, я банально чуть с ума не сошёл, когда её увидел.

Первые секунды я думал, что у меня отходняк и в глазах то ли двоится, то ли мерещится. Даже глаза потер ладонями. Нет же, она. Смотрит на меня в упор. Сбоку девка какая-то голосит. Орёт. А я не слышу. Незабудку свою глазами пожираю.

Сколько раз мечтал увидеть её вновь? Хотя бы просто посмотреть. И похрен, что после этой встречи внутри всё будет адски гореть. Похрен, что сердце, которое до этого все чёртовы два года билось ровно, будет выпрыгивать из груди. На всё похрен.

Из-за большого количества алкоголя, выпитого вчера, меня мутит. Но разве в этом причина? В ней.

Она смотрит в упор. И хотя я уверен, что меня не видит... Меня так пробирает. До основания. Сука! Два года, мать его, я мечтал об этой встрече. Что выйду из дорогой тачки и даже не взгляну в её сторону. Пусть знает, кем я стал. Сколько зарабатываю. Чего добился. Потом мечтал, что отомщу. Заставлю пройти тот ад, что сам с трудом прошёл. Когда лучший друг в подробностях рассказывает, как любимая девушка у него сосала. И видео показывает, как целует её. Под юбку лезет. Хорошо хоть на камеру не засняли, как совокупились. Клянусь, я просто не выдержал бы. Сдох прямо там.

Это я слил то видео в их чат. Хотел показать, что всё знаю. Хотел намеренно боль ей причинить. Как и она мне. А она... от греха подальше просто свалила за границу.

Мне душу выпотрошила. Ножом раскромсала. Уничтожила. А сама просто развлекалась.

Хотя не зря же говорят, что не убивает нас, то делает сильнее. Что ж. И правда стал ещё сильнее. Нервы — сталь. Сердце — гранит. И только душа всё так же отравлена ею и общими воспоминаниями.

Когда они исчезают из виду, где-то там за углом, я выхожу из машины и вдыхаю свежий воздух. Абсурд, конечно, но я слышу её аромат. Такой нежный, как и в ту нашу ночь. Опираюсь спиной об машину в надежде, что холодный металл остудит меня. Вот только безрезультатно. Горю весь. Киплю. Сука, сгораю.

Умом понимаю — надо уезжать отсюда. Валить как можно дальше и быстрее. От греха подальше. От соблазна увидеть снова. Надо ехать на встречу и подписать контракт на пять лямов. Но вместо этого я запрыгиваю в машину и еду в ту сторону, где они скрылись.

За углом автобусная остановка, но их нет. Значит, уехали на той развалюхе, что мимо меня проезжала. Догоняю за считаные секунды и просто плетусь медленно за автобусом.

Нет, не за грудой металла я тянусь... За ней. Той, что уничтожила и разбила сердце.

Руки сжимают руль с такой силой, что, клянусь, мне кажется, даже вены полопаются. Зачем я её преследую? Какова моя цель? Чего хочу?

Рой вопросов, но ни одного ответа. Да и мозг мой в отключке. Только инстинкты сейчас работают.

Они выходят на институтской остановке. Ещё несколько дней назад я тут Катю забирал и Каро. Она была где-то рядом. Может, даже видела меня... К чертям, я бы почувствовал. Уверен.

Когда они скрываются за воротами, я достаю из бардачка пачку сигарет. Давно бросил курить, но иногда... Совсем редко могу себе позволить одну.

Вот только после одной — ещё одна, а потом ещё одна. Видел бы меня тренер — всю пачку в глотку бы затолкал и заставил глотнуть. Благо, он в Италии, а я тут...

Опираюсь об машину и снова делаю затяжку. Горько во рту становится. На душе ещё хуже. В голове прокручиваю минутный эпизод встречи. Её перепуганные глаза, губы... Весь образ по деталям разбираю. А потом снова складываю в цельный пазл.

Вроде и не изменилась. Как будто не было этих двух лет вдали. Хотя кому я сейчас вру? Между нами пропасть в два года. Глубина пропасти настолько большая, что до ада достаёт. Я был там. Два года назад. Когда выталкивал её из своей квартиры. Делал больно намеренно, а ранил этим себя. Хотел унизить, растоптать... как она меня. Не вышло. Хуже сделал. Она ушла, а я остался. Выл, сука, как зверь раненый. Подыхал.

И сейчас понимаю, что надо остановиться. Что надо бежать. Пусть как трус, но добровольно сдаться. Но нет же... Решаю ещё остаться. Просто посмотреть. Чем живёт? Есть ли кто-то?

Три чашки кофе, две пачки сигарет — ровно столько времени она была в универе. Много это или мало — не понимаю. Просто когда вижу её, забываю обо всём.

Прячусь назад в машину и жду, куда же она пойдёт. Встретит кто-то? На машине заберёт? Но нет же. Она снова садится в автобус и уезжает.

Отпускаю её? Отказываюсь от безумной идеи преследовать девушку, которая меня растоптала? Которая ушла из жизни, но забрала моё сердце?

Нет, завожу мотор и еду за ней.

Я просто посмотрю. Просто понаблюдаю. Даже подходить не буду.

Автобус тянулся, как назло, медленно. Или это я так нетерпеливо ловил каждое мгновение, словно боюсь её потерять снова. Смотрел, как она сквозь стекло смотрит в окно, и губы чуть поджаты, будто обиделась на весь этот грёбаный мир. Или на себя. Или на меня. Хотя что я себе придумываю? Она меня похоронила ещё тогда. Без слёз. Без прощаний.

Автобус остановился. Она вышла. Рюкзак закинула на одно плечо, походка та же — немного от бедра, будто не спешит, но при этом быстро идёт. Я, как тень, на расстоянии держусь. Боюсь, что заметит.

Настя свернула за угол и спокойно вошла в кафе. Чем-то похоже на то, где мы когда-то с ней прятались от дождя. Где в первый раз увидел, как она ест чизкейк, морща свой аккуратный носик. Как рассказывала, что у них в селе такого нет. Что мечтает вырваться оттуда. Я тогда ещё в первый раз подумал, что, возможно, именно с ней я бы рискнул пожить, а не просто побыть.

Я не стал заходить внутрь. Прислонился к стене дома напротив, где солнце уже не греет. Но прошёл час, а может, чуть больше, а она всё не выходила. Люди постоянно менялись. Жизнь вокруг текла своим чередом. Люди то заходили, то выходили из кафе. И только я застыл... Я искал глазами только её — хрупкую, с тонкой талией, русыми волосами и глазами неба голубого. А губы... Эти губы я до сих пор вспоминаю во сне. Пухлые, мягкие, такие, после которых ты уже не целуешь других — просто имитируешь.

Но её всё не было.

Мимо проходил паренёк, школьник скорее всего — лет 12–13, рюкзак, наушники, жвачка во рту. Я его тормознул.

— Эй, малой! — Он обернулся. — Зайдёшь туда? Мне нужна помощь.

Он подозрительно на меня уставился. Типа, кто я вообще и чего хочу.

— Там в кафе девушка. Тонкая такая. Русые волосы, глаза — как небо, губы — ну, понял, да? Сказка просто. Сядь, посмотри, с кем она. Парень с ней или девушка. О чём говорят. Зовут Настя, ну, вдруг имя услышишь. Понял? А потом расскажешь мне.

Он скептически хмыкнул:

— А если палево будет? Чё это я буду там просто так сидеть?

— На бабки, закажи что-нибудь. Ок?

— Ладно, — буркнул, убрал наушники и пошёл.

Я остался снаружи. Сигарету закуривать не стал — руки и так дрожали. В голове крутилась одна только мысль: а что, если она не одна? Что, если сейчас она там, с ним... Новым. Тем, кто будет гладить её волосы и слушать, как она тихо смеётся. Тем, кто никогда не узнает, как она умеет молчать, когда больно. Или как может притворяться сильной, когда ей страшно. Или же и с ним она играет? Очередного спонсора себе нашла?

Прошло минут десять. Я уже хотел зайти сам, но тут школьник вышел. Жуёт жвачку и улыбается, как будто ему по приколу всё это.

— Ну что? — спрашиваю.

— Она одна. И вообще-то, она там не отдыхает, а работает. Ко мне с меню подошла. А я сразу на бейдж взглянул. "Настя" — девушка с голубыми глазами и тонкой талией. Я не ошибся, уверен.

Вздохнул. Не знаю — с облегчением или с новой болью.

— Спасибо, малой, — хлопнул по плечу. Он протянул руку и с ехидной улыбкой добавил:

— Что, втрескался, да?

— На, ещё на мороженое. Хорошо поработал, — игнорируя его вопрос, дал ему ещё денег.

Парень ушёл, а я остался стоять. Вроде бы и рад, а вроде и злость берёт. На что надеялся? Что она всё это время страдала? Что плакала по ночам, как я? Убеждал себя, что она просто прячется. Что не может быть счастлива без меня.

Сильная. Холодная. Независимая. Такая, какую сам и сделал.

Но почему работает там? Почему не нашла богатого ухажёра? Почему вернулась из-за бугра и спину тут гнёт?

Как много вопросов, а ответов — нет. И не будет. Всё, что осталось мне — только смотреть. Не прикасаться. Не подходить. Не говорить.

Просто стоять — и проживать. Себя. Без неё.

Я стою, будто вкопанная. Меню в руках, губы приоткрыты — не от слов, от шока.

Это он.

Не может быть.

Я моргаю, надеясь, что померещилось. Что это кто-то похожий. Что мозг сыграл злую шутку. Но нет же. Он. Назар Демченко. Моя первая любовь. Мой первый парень. Первый мужчина. И даже первый горький опыт — тоже он.

Смотрит на меня, как будто вообще не прошло время. Словно я — не чья-то официантка, не мама, не сломанная и собранная обратно женщина, а та самая Настя.

Только его.

Настя... Настенька... Настюша... Незабудка моя...

На секунду всё вокруг замирает. Кофемашина перестаёт шуметь, люди перестают разговаривать, всё — как будто под стеклянным куполом. А сердце перестаёт биться и чувствовать боль прошлого.

Остаёмся только мы вдвоём. Те старые, которые, казалось, любили друг друга.

Глаза в глаза.

Меня прогибает током, и сердце снова запускается. Пропуская сквозь себя всю перенесённую боль за эти два года.

И лишь поэтому мир возвращается. Пульс в висках, предательская дрожь в пальцах, резкий холод по спине. Я выдыхаю через нос. Прямо в лицо себе.

Соберись, Настя. Ты уже не прежняя серая мышка, которая дрожала только от его взгляда. Ты не та запуганная и опозоренная девушка, которая бежала по улице, спотыкаясь и падая. Ты всё сделала правильно. Он сделал свой выбор ещё тогда. И поэтому он тебе никто. Просто гость. Мужчина за пятым столиком.

Делаю шаг. Кажется, больше не смогу. Но потом делаю ещё один. Плечи ровные. Шаг уверенный. Только руки всё ещё дрожат, и меню чуть слышно шелестит в пальцах. Подхожу ближе и заставляю себя улыбнуться. Самой обычной рабочей улыбкой, которую надеваю каждый день. Нет, я не умру из-за этой боли. Я не сломаюсь или прогнусь. Не дождёшься, Демченко.

— Добрый день, — произношу ровно. Голос — чужой. Холодный. Даже мне страшно от самой себя. Никогда не знаешь, сколько боли ты можешь вынести, пока эта боль не посыпется на тебя лавиной. — Вот меню. Что будете заказывать?

Он молчит. Просто смотрит. Изучает. Как будто впитывает глазами. Не моргает. Словно я — не я, а видение из прошлого. Призрак.

Ты тоже для меня призрак прошлого. А призраков надо бояться. Они преследуют, душат, мучают, испытывают... Жизни нормальной не дают. И я надеюсь, что он просто случайно сюда зашёл, не зная, что я тут работаю.

Боже, как же сильно я на это надеюсь.

— Назар, — говорю тихо, с нажимом. — Ты слышал, что я сказала?

Он чуть качает головой, как будто очнулся. Губы приоткрываются, и мне на секунду становится страшно — а вдруг он скажет то, чего я не выдержу? Вдруг он знает?

Маша...

Нет, этого не может быть.

Но он молчит. Только подаёт лёгкий кивок и опускает взгляд в меню.

Не может говорить? Тоже в шоке, что тут встретил меня? Не хочет? Или боится? Да какая разница, в конце концов, ничего из этого не имеет значения для меня. Его не существует. Умер. А то, что сердце бьётся гулко... Ничего. Остынет. Два года назад утихло — и сейчас справится.

Раньше я только и мечтала, что однажды он встанет у моего порога. Что придёт, извинится, обнимет...

Только теперь мне обниматься некогда. У меня дочь. Работа. Жизнь, в которой ему больше нет места. И не будет!

Предателям нет места в моей жизни и в жизни моей дочери!

Точка!

— Эспрессо? — спрашиваю просто, как с обычным клиентом. И мне кажется, голос мой, как ни странно, полностью ровный. — Или, может, что-то перекусить желаете?

Он поднимает глаза. Эти глаза я помню. Тёмные, будто ночь. Глубокие и злые. Или обиженные? Не знаю. Не хочу знать.

— Капучино, — отвечает хрипло.

Я киваю. Диалог окончен. Разворачиваюсь и ухожу. Не бегу. Именно иду. Хотя ноги ватные, будто сейчас предадут и подкосятся.

На полпути спотыкаюсь о свою собственную память. Перед глазами — сцена из прошлого: он кричит, что ненавидит. Прогоняет из квартиры. А потом Ритку обнимает. Смеётся в лицо.

Тишина. Боль. Чемодан. Билет. И всё остаётся в прошлом.

Возвращаюсь за стойку. Соня смотрит на меня странно. Наверное, заметила, что я побледнела. Или, может, то, что губы трясутся.

— Всё нормально? — спрашивает она.

Я киваю. Как будто можно кивком склеить сердце, которое снова трещит. И всё-таки лучше б я никогда его не встречала. Алена будет в бешенстве. Она за свою крестницу его убьёт.

— Один капучино. За пятый. — И делаю вид, что это просто заказ. Обычный заказ, не последний акт старой пьесы Шекспира. Главное, чтобы не как у Ромео и Джульетты.

Через пару минут несу ему кофе. Ставлю на стол аккуратно. Не глядя. Хотя... Смотрю. Всё равно смотрю. Глаза снова встречаются. А внутри меня — пожар.

Он будто хочет что-то сказать. Я вижу это. Губы дрогнули. Но я не даю ему времени.

— Ваш заказ. Приятного аппетита.

И ухожу. На этот раз быстрее. Почти бегу. Сажусь в уголке, рядом с кофемашиной, и закрываю лицо руками. Никто не видит. А если кто и видит — всё равно.

Он пришёл. Я встретилась с ним — и выжила. Почти.

Теперь главное — не обернуться. Не подойти. Не спросить:

— Ты зачем вернулся?

Потому что боюсь, он ответит правду. А правда — это самое страшное.

Ведь я боюсь услышать:

— Я пришёл забрать нашу дочь!

Прошлое

— Дема, ты тащи свою жирную тушу сюда, тут столько красоток, — орёт в трубку Даня, мой лучший друг. Я же включаю поворотник и съезжаю на обочину. Голова трещит сегодня, даже на тренировку не пошёл. Но у друга днюха — обещал же приехать. Я для этого с Италии специально прилетел. Да и не сезон сейчас у меня — могу и на родине немного покуралесить.

— Еду уже. Чего орать-то так? Через десять минут буду.

— Давай, жду тебя, — орёт он сквозь громкую музыку и отключается. Я же достаю таблетки из бардачка и, закинув две штуки в рот, запиваю водой. Сразу не уезжаю. Достаю телефон и отвечаю на входящее СМС.

°Рита° "Привет. Сегодня увидимся? Я в клубе"

Вот же назойливая какая. Без пяти минут восемнадцать стукнуло, а ей во все тяжкие хочется.

°Назар° "Привет. Я еду на ДР к другу. Сегодня никак."

Завожу машину и давлю на газ. Боль поутихла, и я, надеюсь, смогу расслабиться.

Клуб, как всегда, встречает шумной музыкой. Весь в дыму, запах дорогого парфюма смешан с потом, алкоголем и чем-то таким, что явно не входит в список разрешённых веществ. Прохожу через фейс-контроль и уже у барной стойки вижу Даню. Весь в белом, как Иисус на вечеринке. Только вместо нимба — цепь на шее, и в руках бокал, в котором столько льда, что, по-моему, пингвин бы охладился.

— С днюшкой, — хлопаю его по плечу и протягиваю коробку.

Он, как всегда, начинает ржать, как будто подарил я ему не Rolex, а ночь с какой-то красоткой.

— Ты больной. Это ж Rolex! Ты чё, влюблён в меня, или просто сбрендил в Италии?!

— Просто решил, что, может, хоть теперь опаздывать не будешь, — улыбаюсь я. — Смотри, не потеряй. Ну, а вдруг закончатся отцовские бабки — в ломбард заложишь и купишь себе бухлишко.

Моё поздравление заходит Дане, и он ещё раз меня хлопает по плечу. Мы садимся у барной стойки и выпиваем по одному шоту.

Голова не болит, значит, можно развлекаться. Даня впаривает анекдоты, и раз за разом мы взрываемся хохотом. А потом он резко становится серьёзным и в упор на меня смотрит.

— Что-то скучно, брат, — говорит, наваливаясь мне на плечо. — Слишком всё по-обычному. Может... замутим кое-что?

— С тобой "замутим" — как приговор звучит. Опять какую-то тупость придумал?

Он делает вид, что думает. Хотя я уже знаю — придумал. Вечный выдумщик и искатель приключений на нашу голову.

— Короче, пари. Видишь вход? — указывает на дверь. — Сейчас пожмём руки, и та девчонка, которая первая зайдёт в клуб после этого — наша цель. Кто первый затащит в постель, тот и победил.

Я ржу.

— Это ты так грусть разгоняешь? Как ребёнок.

— Не, ну а чё? Давай, интересно же! На кого быстрее краля клюнет.

— А если старая бабка зайдёт? — поднимаю брови.

— Тогда... тогда это судьба. Победит тот, кто не сдох от инфаркта.

— Идея так себе. Ты же знаешь, не люблю я такие игры. Но ты сегодня именинник, тебе грех отказывать, — протягиваю ему руку, и мы соединяем их в рукопожатии.

Берём ещё по шоту, и как только выпиваем — в клуб заходит... девушка.

Даня что-то под боком трещит, перекрикивая даже музыку. Рассказывает о том, как нам повезло с добычей. Что девушка — красавица и молоденькая. Таких в кайф трахать. А я... глохну. Потому что чем ближе подходит девушка к нам, тем я сильнее убеждаюсь, что это никто иная, как моя знакомая с детства. Девочка с белыми волосами, заплетёнными в косичку. И милой родинкой возле верхней губы. Она приезжала к бабушке на каникулах, и мы с ней играли во дворе.

Как я узнал, что это она? Столько лет прошло. Настя сильно изменилась, чтобы вот так, с первого взгляда, понять, что это она. Но я, блядь, понял!

Незабудка.

Такое прозвище я дал ей. Сам не знаю, почему тогда вырвалось это.

Пока я пытаюсь рассмотреть её лучше, друг уже вступает в игру.

— Извини, но, кажется, я буду первым сегодня! Сорян, дружище, — он стучит меня по плечу и, соскользнув со стула, идёт в сторону компании, к которой присоединилась девушка.

Я вжимаюсь в спинку барного стула и наблюдаю, как Даня, мой балаганный брат, топает к ним, раздвигая толпу, будто Моисей воды Красного моря. У него на лице эта самодовольная ухмылка — та самая, которая в девяноста девяти случаях заканчивается либо сексом, либо шлёпком по щеке. Он рвётся вперёд, жестикулирует, кидает пару фраз — громких, чтобы даже диджей остановился и прислушался.

А я… не двигаюсь.

Глаза впились в неё, как будто весь этот клуб — просто фон, декорации, из которых выдернули главный смысл.

Настя.

Та самая. Из двора, где мы гоняли мяч, ели клубнику и играли в прятки за гаражами. Та, от которой у меня тогда бешено колотилось сердце, хоть я ещё и не знал, что это вообще значит — влюбиться.

А сейчас она явилась словно из сна. Выросла, посерьёзнела, но всё та же.

Взгляд.

Губы.

Родинка у верхней губы, чёрт бы её побрал. Та самая.

И вот только я собираюсь встать, как замечаю — Ритка Науменко уже успела примазаться к компании, где Настя. Вот засада.

Она как будто специально подползает поближе к Дане, заодно демонстративно закидывая волосы и кидая на меня взгляд из серии: "Ну и кто теперь занят, милый?"

— Ой, только не она… — бормочу себе под нос и хватаюсь за бокал. Бесит. Даже не потому, что ревную. А потому что она — токсичный фон, от которого хочется отмахнуться, как от навязчивой мухи.

Но Даня уже врывается в их круг. Шутит, как всегда, гогочет, как будто он тут стендап открывает. И я вижу, как Настя оборачивается. Медленно, как в замедленной съёмке. И… она меня узнаёт.

Я вижу это по глазам.

Секунда. Может, две.

Но в них — будто весь наш детский двор, всё лето, наши разговоры, мороженое на скамейке и те дурацкие письма, которые мы писали на бумажках и прятали под кирпичом.

Она узнала меня.

Сто процентов.

Глаза чуть расширяются, пальцы сжимаются на ремешке сумки, дыхание сбивается — даже отсюда это вижу.

Я поднимаюсь, обхожу толпу и подхожу к ним. Ритка вцепляется в мою руку, но я её стряхиваю.

— Не сейчас, Рита.

Она обижается, как всегда. Ну да ладно. Мало забот — это всё.

— Добрый вечер, дамы, — улыбаюсь я. И, не сводя глаз, говорю ей:

— А ты... всё ещё помнишь, как мы ловили летучих мышей за гаражами? Или забыла?

Настя на миг замирает. Губы чуть дрожат. Она не отвечает сразу. Только смотрит. Так, будто я — её самое счастливое воспоминание. И самый болезненный призрак одновременно.

— Ты… — тихо, почти шёпотом, голос сел, и ей приходится говорить громче, чтобы музыка не глушила ответ, — совсем не изменился.

— Это ты так думаешь, — хмыкаю. — А я вот в тебе узнал всё. Даже родинку.

— Ты наблюдательный, — сдаётся и улыбается. И эти ямочки...

Что со мной происходит? Почему ладошки вспотели и нервно дёргается кадык?

Мы оба молчим. Мир как будто сжимается до двух квадратных метров между нами.

И только где-то на фоне Даня уже что-то рассказывает девчонкам, Рита выдыхает злость, а мне хочется только одного — остаться с ней наедине.

Спросить, как она жила.

Скучала ли. Или нафиг не вспоминала парня, с которым несколько месяцев просто дружила.

И почему, чёрт возьми, у меня всё внутри горит, как будто мне снова десять, и я снова жду, когда она выбежит из бабушкиного дома в тех дурацких голубых босоножках?

— Вы что, знакомы? — Даня как будто только сейчас вспоминает причину нашего спора. — Так нечестно тогда, дружище.

Он осматривает Настю, и по блеску глаз я вижу, что она ему нравится. Какого чёрта?

— Заткнись, — слишком грубо ему говорю и к Насте поворачиваюсь лицом. — Не обращай внимания, он не в себе.

— Я не в себе? Ты что, охренел? Назар, а как же...

Резко к нему поворачиваюсь и стучу в плечо. Не сильно. Просто чтобы остановить его болтовню. Он же чуть не сказал о споре.

— Всё отменяется. Как-нибудь в другой раз. Понял?

— Да я-то понял. Только так не делает друг, мы руки друг другу пожали. Значит...

— Значит, иди найди себе другую первую, — рявкаю, как будто он мне должен жизнь, а не просто выпивку в честь дня рождения. KeXqkH_g

У Данилы на лице — смесь обиды и недоумения. Он, конечно, иногда мудак, но не злопамятный. В основном.

Смотрит то на меня, то на Настю. Потом на меня. Потом опять на Настю. Думаю, недогоняет ничего, но всё равно мозг свой напрягает.

— Оу… — губы его растягиваются в кривую усмешку. Немного странная реакция, но я виду не подаю. — Вот оно как…

— Как, — перехватываю его взгляд. — Так.

Он отходит назад, поднимает руки, будто я наставил на него пушку.

— Без обид, брат. Не знал, что ты настолько в игре, — и уходит к бару, бормоча что-то типа "ещё посмотрим, кто кого".

Я выдыхаю. Глубоко. Будто сбросил с плеч мешок кирпичей. И снова поворачиваюсь к ней.

— Извини, пожалуйста.

— Ничего, — снова улыбка. Подружки Насти танцуют вовсю, а я вижу, как ей неловко. Словно не нравится тут и она хочет уйти.

— Может, прогуляемся? Проведу тебя до дома, как раньше. Ты же у бабушки сейчас?

— Да, давай. Не люблю я подобные места.

— Тогда пошли, — пропускаю её вперёд.

— А твой друг?

— Не пропадёт. Он не из обидчивых.

Мы выходим из клуба и пешком идём в сторону набережной. И вдоль неё гуляем. Я давно не чувствовал себя настолько свободным в общении. С ней было легко и приятно разговаривать. А главное — не хотелось расставаться, даже после двухчасовой прогулки.

Дурацкая улыбка не сходила с лица, даже когда Настя скрылась за дверью бабушкиной квартиры. Словно это — идиотская улыбка влюблённого дурака.

Меня реально от неё штырило. Это что-то новое для меня. Непонятное. Но мне так нравилось... Просто быть с ней. Гулять. Забирать из лицея и кататься на машине. Она такая искренняя всегда, настоящая. Стесняется намного больше, чем в детстве. Стала чаще робеть при мне и всё время прятать глаза.

А я, как тот дурак, не могу налюбоваться ею. Впихиваю в подсознание каждый взгляд, слово. Водит от неё, как от дурмана.

Тренер вызывал на базу, к июльскому бою нужно готовиться, а я не мог... Отказаться от неё не мог.

Как уехать и оставить её тут? Ведь я только нашёл её, а уже могу потерять.

— Дружище, ну ты чего? В каких облаках летаешь? — стучит Даня меня по плечу и выбивает из нирваны чувств, куда утащила меня моя незабудка.

— Чего дерёшься, полоумный? Хочешь, чтобы сдачи дал? — толкаю его в ответ. А потом тянусь за бутылкой пива.

Сегодня друг вытянул меня из дома, как бы для развлечений. Хотя, клянусь, единственное, чего мне хочется — это к Насте. Сплю и вижу, как буду касаться её кожи. И пусть, пока что, мы дальше, чем за подержаться за руки и обнять за талию, не заходили... Я млею от желания зайти дальше и как можно быстрее. И дело не в банальном желании совокупиться. Не секса хочу. Просто её. Коснуться пальцами к губам, пройтись языком по ключице, шее, скуле, щеке... И наконец-то ворваться в рот. Как же я хочу её целовать... Потому что это ново для меня. Пусть дорожка, вроде как, должна была быть истоптана к ней. Знакомы ведь с детства. Но всё по-другому. По-новому. По-взрослому.

— Сдачу? Не смеши меня. Ты уже как тряпка, потёк мозгами на девочку.

— А тебе-то что? — моментально взрываюсь. Не нравится, когда он о Насте спрашивает. Говорит. Даже думает. Пусть забудет тот чёртов спор, я ж уже отменил всё. Но нет же, ему надо знать всё.

— О-о-о, спокойней, дружище. Ты прямо побледнел весь, напрягся. Я чисто из любопытства. Мы же друзья, забыл?

— Мне не нравится, когда мы говорим о Насте.

— Ок, закроем тогда тему. Только ещё один вопрос, и я отстал.

— Валяй, — делаю ещё глоток.

— Ты уже откупорил девчонку?

— Дань, клянусь, ещё раз такое спросишь — и я забуду, что ты мой друг. Челюсть придётся собирать по частям.

— Не, братэло, крыша у тебя явно течёт. Рита, а ну иди сюда, тут течь надо исправить. Ты в этом спец.

Науменко тут как тут показывается. В своём белом полупрозрачном купальнике. Все её прелести я не раз оценивал и даже пробовал на вкус. Нормальная девчонка с шикарными формами. Но на этом всё. Скучно, однообразно и, главное, безэмоционально. А вот с Настей всё по-другому.

Рита, как хищница в сезон охоты, подлетает ко мне и садится рядом. Так близко, что я чувствую её духи — сладкие, приторные, прямо как она сама. Рука ложится на бедро. Второй рукой она играется с цепочкой у меня на шее. Я смотрю на её длинные ногти, накрашенные в кислотно-розовый, и меня чуть ли не подворачивает. На грудь, которую она явно специально выпятила в мою сторону. На губы, которые она кусает, глядя мне в глаза. Всё это когда-то заводило. А сейчас — тошнит. Мерзко, противно, отвратительно.

Как резко всё в моей жизни поменялось. И вроде всё точно так же, но... Одна девочка с ангельским личиком и глубокими голубыми глазами просто растрощила мой мир, ничего не делая. Просто будучи рядом.

— Привет, котик, — мурлычет Рита, будто мы с ней только что из постели вылезли, а не виделись сто лет, как в обед. — Соскучился?

— Нет, — отвечаю честно, отодвигаясь. — Не соскучился, Рит.

— Да ладно тебе, — она усаживается обратно и прижимается плотнее. — Мы же с тобой такие жаркие были. Совсем недавно. Помнишь, как в сауне?

— Не хочу вспоминать, — бурчу злобно. — И вообще, ты слышала, что я сказал? — голос мой явно злой. Вот только Ритке хоть бы хны. Продолжает играть одиночную роль в своём спектакле.

Она дёргает губой, типа обиделась. Притворно, конечно. У неё таких сценок по три в день.

Поворачиваюсь к Дане, а он уже лыбится, как упоротый. Бокал в руке, глаза прищурены. Уж ему точно зрелище заходит — по взгляду довольный, вижу.

— Бро, да ты чё? Такая киска тебе на шею вешается, а ты — как старик. Не твой уровень, что ли? — специально меня подстёгивает. И раньше меня это вовсе не бесило и не задевало, потому ответ моментально ему прилетал. А потом мы дружно заливались смехом. Сейчас же у меня только необузданная злость и раздражение.

— Не твоё собачье дело, кто мой уровень, — говорю как бы спокойно. Пытаясь до последнего держать маску. Но голос уже вибрирует от напряжения, и сохранить дисбаланс почти нереально.

— Не бесись, — пожимает плечами. — Просто если ты не справляешься, может, я помогу? Настю позовём и устроим тройничок или же прямо оргию. Ритка, как смотришь? Справишься с двумя членами?

Вот тут у меня в голове как щёлкает. Да не просто так. Глаза пеленой покрываются. Челюсть сжимаю так, что кажется, сейчас эмаль отвалится. Нервные окончания сводит спазмом. Мне кажется, если бы сейчас взглянул на себя в зеркало, то сам бы испугался. Ведь чувствую, как меня перекосило.

— На улицу, — говорю резко и вскакиваю быстро. Ритка, которая на мне сидела, тупо падает. А мне абсолютно насрать на это. Потому что Даниил нарушил все возможные правила. Он соединил в одном предложении своё имя, Насти и трах. — Сейчас же. Поговорить, — скриплю зубами.

Он поднимает руки, как будто невинный. Но довольный оскал не сходит с лица. Маска удовлетворения от моего состояния не исчезает с его лица. Потешается надо мной. Над реакцией. Над всем, мать его.

— Ну погнали, погнали. А то ты весь аж... задёргался. Слушай, а это не дым у тебя из ушей? Мне кажется, ты пылаешь внутри, — по дороге до выхода тарахтит дальше.

Когда мы покидаем дом, я сразу отвожу его подальше от глаз и ушей. Доносится музыка, смех, визг девиц в джакузи, но мне уже плевать. Я киплю, и бульбашек негодования во мне не меньше, чем в том самом джакузи.

— Ты что, охренел совсем? — подхожу вплотную, чтобы между нами не осталось даже воздуха.

— В смысле? — глаза свои выпучивает и в упор смотрит.

— В смысле, блядь, ты специально это делаешь? Риту подсадил, чтобы провернуть свой дебильный спор? Ты её приволок, да?

— Назар, ты псих? Она сама пришла. У нас вечеринка, если ты не заметил.

— Да ты чёрт. Настя — это не игра. Не твоя пошлая ржака. Я тебе сказал: всё отменяется. Но ты продолжаешь. Оскорбляешь её. Меня. Думаешь, это смешно?

— Ты сам как девка себя ведёшь! Я тебя не узнаю! Мы всю жизнь были на одной волне, а тут... — он мотает головой. — Ты втюрился, да? В ту маленькую Настю? Честно? Она даже говорить толком не умеет. Серая мышь да и только.

Тут я теряю контроль. Резко бью кулаком по забору рядом — доска трескается с сухим щелчком.

— Осторожнее, спортсмен, — фыркает он, — ударишь меня — вылетишь из федерации к чертям.

— Не переживай, — усмехаюсь. — Мне не тебя бить хочется. Мне хочется, чтобы ты просто исчез из моей жизни. Хотя бы пока не вырастешь из своего тупого "короля школы". Пора, друг, корону снимать и взрослеть, — раздражённо говорю. Он мне как брат был, и правда — всегда вместе, на одной волне. — Даня, что-то меняется в жизни. Хотя нет. Всё меняется. И мы в частности. Вот я взрослею, вроде как, а ты остался на том же уровне.

Даня резко замолкает и даже глаза опускает. Минуту просто стоит, сопит.

— Успокойся, Назар. Не заводись больше. Не моё дело, понял. Ты вырос, потому что влюбился. Вот только не забывай, что за прекрасным ангелом может прятаться сам дьявол. Вспомни Полину.

— Ты всех с Полиной сравнивать будешь? Все суки, по-твоему?

— Да, любая дура, у которой за душой нет и гроша, пойдёт на всё, чтобы вылезти из своего болота. Надо будет сосать — будет. Надо будет предоставить дырочку — даст. Надо будет две дыры — и так не побрезгует. Потому что деньги не имеют запаха. А вот дерьмо, в котором эти деревенщины барахтаются всю свою жизнь — имеет. Думаешь, твоя Настя святая? Да ты ей просто денег не предлагал хороших. А ты попробуй заплатить ей за девственность! Отвали лям — и она быстро согласится. И о скромности и приличиях забудет.

Я сильно сжимаю руки в кулак. Держусь из последних сил, но на последних словах взрываюсь и наношу удар. Один. Резкий.

Даня держится достойно. Не падает. Его лицо на секунду поворачивается в сторону, а потом так же резко и возвращается. На губе кровь, но это не мешает ему растянуть те же губы в довольной улыбке. Ехидной такой, что меня аж до костей пробирает.

— Всё-таки ударил, — сплёвывает кровь и снова поднимает лицо вверх.

— Ты сам меня вынудил, — тупо оправдываюсь. Ведь мы когда-то дали слово, что никогда не переступим эту черту. Что мы братья не по крови — по духу и силе воли. Что никакая девушка между нами не встанет.

Да, я погорячился. Но чёрт возьми, он первый начал. Словами ранил.

— Извини, — первым приношу извинения. Потому что на меня это не похоже. Я всегда сдержан, особенно когда это касается моих близких или друзей. А тут...

Просто Настя... Она как-то меняет меня. И я не могу сказать, что это меня расстраивает. Просто всё слишком быстро. Трансформация должна быть постепенной, а не шокирующе быстрой.

— И ты прости. Да, я первый начал. Из-за Полины я теперь никому не верю, сорян.

Через пять минут я уже мчусь по вечернему городу, ветер в окно, сердце в пятки. Мы пожали друг другу руку и обнялись. Даня, как всегда, кинул грязную шутку мне в спину и отправил к "своей Насте". Да я и не сопротивлялся. Летел на всех порах, чтобы наконец-то коснуться её.

Руки дрожат, когда набираю её номер. Сам же торчу в машине, чуть подальше от подъезда. Бабка у неё — того, с приветом. С годами крыша поехала. Строгой стала до ужаса.

— Выйдешь на пару минут? Мне нужно тебя увидеть, — сходу заявляю ей.

— Я выйду. Только ты немного подожди.

Конечно, куда я денусь уже. Кажется, по уши в этом всём.

Я стою у машины, дверь открыта, спина облокотилась о кузов. Свет от подъезда рисует на асфальте вытянутую тень.

Я ловлю с той стороны каждый шорох, шум. Так и вижу, как она появляется каждую секунду. Вот только приходится подождать полчаса, прежде чем она выбегает на улицу. В лёгком платье, сверху которого куртка, на ногах кроссовки. Волосы распущены, лицо — чуть растерянное.

— Привет, — тихо говорит она, подходя ближе.

Я ничего не отвечаю. Просто беру её за запястья, аккуратно, как хрусталь. Тяну чуть ближе.

Глаза в глаза. Смотрим долго. Настя дрожит вся, но не отстраняется. От неё пахнет... жизнью и нежностью. Два в одном. Но мне так вкусно, что сам начинаю путаться в дыхании.

— Прости, если я напугаю тебя сейчас, — шепчу. — Но я не могу... больше ждать.

Её глаза — немного округлились. Но она не отстраняется. И даже наоборот — становится ещё ближе. Вжимается в меня доверительно. А мне от такого простого движения ведёт.

Я наклоняюсь и касаюсь её губ. Медленно. Осторожно. Боюсь оттолкнуть или напугать. Когда же наши губы полноценно соприкасаются, я даю волю желаниям. Тем, что столько дней подряд разрывали меня на кусочки. Я взрываюсь в её рот языком и целую. Не грубо — всё так же нежно и ласково... Но, бля, как же меня рвет изнутри.

Мир, шум улицы, глупый спор с другом, даже тренировки — перестаёт существовать. Всё тухнет на фоне этой скромной и такой тихой девушки. Но такой чёртовски волнующей и нужной мне.

Есть только она.

Настя. Моя незабудка.

И это лето, которое я уже не забуду никогда.

Мы не забудем!

Я всегда мечтала летать. Хоть на самолёте, хоть с парашютом... Лишь бы в небе. Как птица. Широко расправив крылья. Но полетать в небе мне не удалось. А вот в объятиях Назара...

Густо краснея, я вжимаюсь ему в грудь и дышу любимым ароматом. Разве я могла мечтать о том, что встречу его снова? Что он будет гулять со мной поздней ночью по набережной? Что мы будем видеться после? А главное — что наши чувства окажутся взаимными. Пропитанными всеми вкусами мира. От сладости до соли. Ведь когда наши губы касаются друг друга, мне кажется, что я купаюсь в море. Летаю в небе. Наслаждаюсь лучами солнца. И горю... Всеми фибрами души, я горю для него.

Мурашки, которые появились в ту секунду, когда я его увидела, выбежав из подъезда, до сих пор на коже. Они завели свой собственный хоровод и танцуют на всём моем теле. Но больше всего их собралось ниже пупка, и они щекочут меня своими маленькими лапками. Меня немного потряхивает от эмоций. Хотя вру, меня реально трясёт.

Никогда бы не подумала, что обычный поцелуй может вызвать столько эмоций.

Или всё потому, что он первый в жизни?!

Когда Назар отступает на шаг от меня, ему приходится прочистить горло. А у меня почему-то это вызывает страх. Ему не понравилось со мной целоваться?

— Извини, — тихо шепчет и касается моей щеки своей ладошкой. А после убирает выпавшую прядь за ухо. — Не сдержался.

Я улыбаюсь, но ответить ничего не могу. Не могу же я признаться, что сама этого хотела. Но никаких встречных шагов сделать не могла. Боялась, да и не знала, как эти шаги делать. Неопытна совсем. И от этого страх всё испортить. Быть неинтересной ему. Ведь кто я, а кто он?!

Назар ездит на крутой тачке, у него собственная квартира тут, хотя большую часть года он живёт в Италии. Он ездит по миру, занимается боксом. У него большие перспективы в будущем.

А я... Серая мышка, которая приехала из деревни. Живу у бабушки, которая с годами стала ещё более невыносимой. То "одевай", волосы не распускай, туда не ходи, гуляй не допоздна. И так далее. Я нигде не бываю и почти ни с кем не общаюсь. В группе я — изгой. Только с двумя девочками общаюсь. Это Ника и Валя. Остальные, особенно парни, любят прикалываться надо мной. То я с дерьма вылезла, то коров отправляют доить. Да какие мерзости я не слышала за эти два года. Одно радует — осталось два месяца, и я наконец-то смогу забыть весь этот ужас.

Конечно, мне неприятно такое слышать. Но я стараюсь держаться. Мне нужно это обучение. Мне нужно поступить на бюджет. Это единственный шанс получить высшее образование.

С появлением Назара в моей жизни всё словно перевернулось с ног на голову. Некоторые парни из группы начали со мной здороваться. А девушки — приглашать на вечеринки. Я, конечно же, отказываюсь, бабушка ни за что не отпустит. В тот вечер, когда я встретила Назара, я впервые попала в клуб. Еле уговорила бабушку отпустить на день рождения подруги. Правда, пришлось соврать и сказать, что отмечать будут дома. А иначе, она бы ни за что меня не выпустила из квартиры.

— Поехали где-то посидим. Я голодный, — его руки на моей талии, и он всё так же смотрит в глаза.

— Нельзя, бабушка меня ругать будет, — разочарованно отвечаю. Конечно же, мне бы хотелось как можно больше времени проводить с ним. Скоро он уедет снова, а я буду ужасно скучать.

— Давай я с ней поговорю. Она же меня знает.

— Нельзя, к сожалению. Бабушка если узнает, что я с парнем, и вовсе выпускать меня не будет.

— Так когда же нам видеться? После уроков ты сразу домой. Вечером тебя не выпускают. Я же скучаю.

Боже, сердце набирает обороты. Воздух с трудом покидает лёгкие. Я покрываюсь красными пятнами с головы до ног, но всё равно не могу оторвать взгляд от него.

— Я тоже, — вместо ответа на заданный вопрос, говорю я. — Скучаю, — наконец-то выдыхаю.

Он улыбается и подтягивает меня ближе к себе. Казалось бы — куда ближе... Его губы находят мои, и он снова целует. Глаза автоматически закрываются, позволяя его языку исследовать мой рот.

Когда его губы накрывают мои, всё остальное перестаёт существовать. Пространство словно сужается до одного ощущения — этого поцелуя. Он не спешит, будто пробует вкус, будто хочет запомнить каждое движение, каждую мою реакцию. Его язык мягко касается моего, и внутри что-то сладко сжимается. Я замираю, но не от страха — от острого ощущения близости, от этой дрожи, которая разливается по телу, начиная с губ и доходя до кончиков пальцев.

Я теряюсь в этом касании. В нём тепло, уверенность, что-то нежное и глубокое. Всё, чего я не ждала, но так отчаянно хотела. Его ладонь на моей талии будто держит меня на плаву, а в груди — беспорядочный вихрь.

С каждой секундой поцелуй становится чуть настойчивее, чуть смелее, и я позволяю себе раствориться в нём. Я отвечаю, тянусь ближе, будто мне не хватает воздуха, будто только он — мой воздух.

Меня переполняют чувства: удивление, что это правда происходит… трепет, потому что это именно он… и что-то похожее на страх — как будто теперь я слишком легко могу потеряться в нём. Но в этот момент — я не боюсь. Только чувствую.

Когда поцелуй заканчивается, Назар не отстраняется. Он соприкасает наши лбы и тяжело дышит. Не улыбается. Серьёзен до безумия. А я всё так же дрожу. Наверное, со мной всегда так будет происходить, когда он будет рядом. Потому что я влюблена. По уши. В него. Ещё в детстве влюбилась. Да только за годы, что не виделись, мне казалось, что это прошло. А стоило столкнуться в клубе — и снова полностью накрыло.

— Пообещай, что мы завтра увидимся, — требует он. А я даже не знаю, когда это может произойти. Бабушка после учёбы говорила зайти в магазин и скупиться по списку. Будем готовить фаршированный перец и "Наполеон", а к ней должны завтра подруги вечером прийти в гости. Точно! А вот и идея. Попрошусь "типа" в гости к девчонкам, а сама...

— Обещаю. Только вечером. В семь сможешь? — с надеждой спрашиваю.

— Смогу, незабудка. Для тебя я всегда свободен.

Я долго не могла уснуть. Эмоции зашкаливали, мысли путались — раз за разом возвращаясь к Назару. А сердце — оно стучало как сумасшедшее. Не хотело останавливаться.

Я гладила пальцами свои губы, там, где остался его вкус. Это глупо, конечно, но мне и правда чудилось послевкусие от поцелуя.

Я переворачивалась с боку на бок, потом смотрела в потолок, потом под подушкой искала воздух — его аромат. Знала, что это невозможно, но мне казалось: он должен быть везде. В каждом вдохе, в каждой складке простыни. Он прочно засел во мне. Под кожу. В венах. В мыслях.

Это был мой первый поцелуй...

Самый настоящий, глубокий... Пропитанный нежностью и страстью одновременно.

И меня почему-то разрывает от чувства важности какой-то. Потому что он обратил на меня внимание. На обычную, скромную, ни в чём не примечательную девушку. Да, я не пустышка, это факт. У меня ясный ум. Красивые волосы, глаза. Я нравлюсь себе, когда смотрю в зеркало. У меня хорошая фигура и красивая грудь. Вот только спрятано это всё под слоем некрасивой, дешёвой одежды. И если будучи в деревне, это не бросалось в глаза, потому что дети были одеты так же, то тут... Среди пафоса, гламура и крутых тачек, я не то что серая мышь...

Когда прозвенел будильник, мне хотелось его разбить. Недолгий, но такой приятный сон развеялся вместе с раздражающим шумом будильника. Но выбора не было — надо было вставать.

На автопилоте пошла в ванную. Щёки красные, глаза блестят. Я смотрела на своё отражение и думала: «Ты другая. Это видно. Это все увидят». А мне нельзя, чтобы бабушка о чём-то заподозрила. Ни в коем случае.

В лицее — настоящий цирк. Как только вошла в аудиторию, все взгляды были на мне. Обычно это потому, что на мне "мешок", как они говорят, и "деревенская причёска". А сегодня — потому что я светилась. Я же и правда светилась. Изнутри. Из глаз. Из пальцев. Из волос. Я была вся — из эмоций.

— О, Настя решила влюбиться? — громко, с ехидцей, протянула Маринка, сально оценивая меня с ног до головы. — Или просто в уголке губ блевотина от деревенского завтрака?

Я закусила губу. Раньше бы провалилась сквозь землю. Сейчас — нет. Сейчас я смотрю на неё и думаю: что, скорее всего, она такая злая, потому что Димка Прокофьев не обращает на неё внимания. Она вон из кожи лезет, чтобы заметил и позвал на свидание. Но ему пофиг на нее.

Я прохожу мимо. Не отвечаю. Даже взглядом не обжигаю. Зачем?

Я и раньше сторонилась их всех. Потому что неприятны не только их слова и действия в мою сторону. Люди они неприятные. Лицемерные, обиженные на жизнь — хотя имеют достаток и деньги, в отличие от меня. Самовлюблённые и эгоистичные.

Ларка и Мира дружили на первом курсе. А потом Лариса купила такую же брендовую сумку, как у Миры. Они ругались, обзывали друг друга. Обещали устроить проблемы. И вщент разругались. А я смотрела на это со стороны и вспоминала, как у нас с Алёнкой была одна сумка на двоих. Как мы выходили вечером с ней гулять, складывая все нужные вещи. И ни разу не поссорились или подрались из-за этого. Неделю она была у Алёны. Неделю у меня.

— Настюха, ты чё… на волшебных грибах? У тебя румянец, как у невесты, — спрашивает Валя, а я нервно хихикаю. Боже.

Я действительно смеюсь. И даже смех у меня теперь другой. Словно из глубины. Честный. Заливной. Чуть влюблённый.

— Просто… настроение хорошее, — пожимаю плечами, как будто это пустяк.

Но внутри всё кричит: "ОН МЕНЯ ЦЕЛОВАЛ! И Я ЕГО! И МНЕ ХОЧЕТСЯ ЕЩЁ!"

Учёба идёт мимо ушей. Преподы как в аквариуме — губы двигаются, а я не слышу ничего. Я переписываю конспект машинально, а сама снова и снова возвращаюсь в тот вечер. Когда он сказал "незабудка". Когда смотрел в глаза. Когда дыхание в груди у меня сбилось, и я думала, что просто… не выдержу. Взорвусь. Растаю.

Он держал меня так бережно, как будто я стеклянная. Но и с такой жадностью — будто боялся, что я исчезну. И знаете, я хотела исчезнуть. Но только с ним. В нём. В его руках. В его дыхании.

Пропасть в Назаре — звучит как план на жизнь.

После пары отправилась в магазин со списком бабушки. Выбирала по акции и максимально дёшево. Не могу сказать, что бабушка живёт прям уж бедно. Явно лучше, чем мы в селе. Но привычка — то ли сама по себе она такая жадная, считать каждую копейку — жутко раздражает. Дома я могла себе купить мороженое. А с бабушкой...

Есть же множество пословиц о бедных родственниках. Что ж, большинство из них можно применить ко мне. Но я не обижаюсь. Я всё равно благодарна бабушке за возможность получить нормальное образование. А ещё, благодаря этому, я поступлю в высшее учебное заведение на бюджет. Да и спасибо бабушке и небесам, за то что я встретила Назара вновь.

Тогда это была невинная любовь. Мне нравилось наблюдать за его игрой в мяч. Нравилось слушать истории. Нравилось просто болтать рядом с ним. Сейчас же... Это более глубоко, осознанно и взаимно.

По возвращении домой я старалась быть максимально нормальной. Тихой. Послушной. Готовили перцы, я драила пол, потом резала лук и плакала — не только из-за лука. В голове уже выстраивалась схема, как сбежать. Потому что если я не увижу его сегодня, то точно сойду с ума.

Бабушка бурчала что-то о «вековых традициях», «позорных шмотках» и «городской распущенности». А я улыбалась как дурочка, предвкушая уже встречу. В нужный момент открыла рот и что-то там бабушке отвечала.

— Да, да, бабуль. Конечно.

А в голове звучал только один голос. Его.

"Для тебя я всегда свободен."

Это же не пустяк? Это же важно. Он тоже хочет меня видеть. Тоже хочет быть рядом. А как же этого хочу я... Мои бабочки уже порхают вовсю и предвкушают нашу близость. Ну, не ту самую близость. А если он будет настаивать? Я не знаю, готова ли я к такому важному шагу. Мы ведь так мало времени провели вместе... Но разве чувства от этого стали мои меньше?

Вечером, когда часы показали 18:53, я не выдержала. Надела то, что бабушка не посчитала бы вызывающим, быстро намекнула, что у Вали какая-то беда с контрольной, и выскользнула за дверь.

Сердце выпрыгивало из груди. Казалось, слышно всем прохожим. Но стоило мне увидеть его — в худи, с прищуренными глазами, с лёгкой улыбкой — и всё. Я исчезла.

Ноги сами сорвались и понеслись вперёд. Так быстро, насколько это было возможно. Дыхание сбилось, но губы лишь сильнее растянулись в довольной улыбке.

Назар притянул меня к себе, как только я коснулась его груди. Я прильнула, как будто ничего и никого роднее у меня никогда не было и не будет уже.

— Привет, — шепчет, а у меня колени слабнут.

— Привет... — отвечаю, но, по сути, шепчу.

Спаси меня, Назар. Обними. Поцелуй. Не отпускай. Сделай меня своей, навсегда. Давай будем вместе. Давай встречаться.

Все эти слова мысленно повторяла. Потому что они были важны для меня и необходимы. Как и Назар в целом.

Он поймал моё лицо, которое я закрывала у него в груди, и поднял вверх. Губы — мягкие, но требовательные — впились в мои. Он не говорил, но его тело, касания, дыхание говорили за него. Я тоже ему интересна. Я тоже ему нужна.

— Поехали ко мне, — то ли предлагает, то ли спрашивает меня. А я млею, рабею и расцветаю одновременно.

— Поехали, — тихо соглашаюсь.

И всё внутри меня — взрывается. Сгорает. Восстаёт. Снова горит. Я больше не живу обычной жизнью. Я — влюблённая. Может, и дурочка. Но влюблённая. И на всё согласная с ним. Потому что внутри зародилось чувство доверия. Глубокое. Неизлечимое. Надёжное.

Назар никогда меня не обидит! Я чувствую это!

И если это любовь — тогда пусть никогда не заканчивается.

В машине тихо играла музыка, и всюду пахло им. Его парфюм разлетелся по всему салону, но больше всего его было во мне. В моих лёгких. Я дышала и не могла надышаться. Мне мало. Хотелось быть ближе, теснее. С ним хотелось всего. И даже больше. Даже того, о чём ночью под одеялом стеснялась даже думать. А сейчас... я просто боюсь быть глупой при нём.

Когда он поймёт, что я абсолютно ничего не понимаю в "близких" отношениях, то легко может отправить меня в запас. У него каких только не было девушек...

Два дня назад я случайным образом подслушала разговор Ритки Науменко. У меня, как назло, скрутило живот, и я всю перемену просидела в туалете. И когда прозвучал звонок, я уже поправляла свою одежду и собиралась покинуть кабинку. Как в туалет с грохотом влетели три девушки. Я по голосу узнала Риту и её подруг. Выходить вмиг перехотелось. Они и так всегда надо мной подшучивают, а когда Назар один раз при всех меня забрал на своей машине, чтобы подвести домой... ох, я видела взгляд Ритки на следующий день. Если бы можно было убивать взглядом — я бы уже была не жилец.

Так вот, Науменко рассказывала, как у них была близость с Назаром. Во всех красках и подробностях. Какой он умелый любовник. Как любит, чтобы ему делали. Что сам может. Сколько раз до оргазма её доводил.

Моё лицо вспыхивало кипятком от такой откровенности и подробностей. А ещё дико неприятно было представлять их вместе. Больно даже. И да, мы с Назаром чуть больше недели как встретились, а кажется... я без него уже не могу.

И страшно от этого. От своего же страха и замкнутости страшно. Что не смогу быть такой, как они. Что не смогу доставлять ему удовольствие. И пока Рита громко рассказывала о близости с Демой, я тихо плакала, прикрыв ладошкой рот. Нельзя, чтобы они услышали, что я тут. Нельзя показывать, какую сильную боль её рассказы мне причинили.

В тот день я больше не пошла на уроки. Потому что, когда я всё-таки решилась выйти из туалета, прогремела перемена. Благо, это был последний урок. И, наверное, я бы долго не могла прийти в себя, если бы не тот вечерний звонок Назара и просьба выйти на улицу. А затем и поцелуй, который дал мне надежду на то, что у нас получится.

— Незабудка, ты там не уснула? Молчишь всю дорогу.

Мы одновременно поворачиваем голову друг к другу и сразу же встречаемся взглядами. Ох, как трудно держать этот контакт. Потому что о чём я только не думаю, пока смотрю на него.

И как мне хочется касаться к нему. И как хочется, чтобы он хотел касаться ко мне. Как мне хочется быть немного уверенней и не такой трусихой. Как хочется, чтобы целовал, целовал, целовал... и никогда больше не отпускал.

— Ты прости, я немного задумалась, — отвечаю тихо и при этом нервно тереблю ремешок сумки, которая стоит у меня на коленях. Она уже облезлая по краям и, конечно же, просит отправить её на покой и купить новую. Но у меня нет денег. Бабушка не даст на такую "мелочь". А просить у мамы, зная, как и там трудно, я не хочу. И хотя, как раз-таки, мамочка бы мне дала, лишь себя, к примеру, обедов на неделю на работе. Но я такие жертвы ради какой-то там сумки не принимаю.

— Мы уже приехали, — он смотрит на мои руки и сумку и возвращает взгляд на дорогу, чтобы аккуратно съехать на обочину. — Я машину на парковку ставить не буду, тебя же потом обратно надо будет отвезти. Да?

И почему в его голосе я слышу надежду и желание, чтобы я ответила отрицательно? Чтобы подтвердила, что могу остаться у него до утра.

Ой, мамочки.

— Да, — в противовес собственным желаниям, отвечаю правильный ответ. Бабушка меня прибьёт, если я не вернусь вовремя домой.

— Сколько у нас времени? — глушит мотор и лицом ко мне поворачивается. И почему я теперь думаю, что в его вопросе есть подтекст?

Время на что? А, мамочки. Ну перестаньте, руки и ноги, трястись. Я готова. С ним хочу.

И, наверное, все меня посчитают легкомысленной. И двух недель с парнем... а уже готова к близости.

Ладно, вру. Не готова. Но если он захочет — не откажу.

Может, попросить, пусть отвезёт назад? Потому что от нервов я уже, как минимум, вспотела. А, как максимум, кажется, сейчас потеряю сознание.

— Два часа, — бубню себе под нос. Кажется, после этого вечера мне сумку и вовсе надо будет выкинуть. Потому что с ремешка только и осталась полоска без краски.

— Тогда пойдём, не будем тратить время на пустые разговоры.

То есть, будем чем-то сейчас заниматься?

Нет, я точно сейчас умру от инфаркта, инсульта и... от всех болезней, если немедленно не успокоюсь. Это же Назар, я его давно знаю. Всё будет хорошо.

Мы входим в дом. Это высокая многоэтажка, этажей, наверное, двадцать. Я в таких вообще ни разу не была.

В холле сидел консьерж, стояли горшки с цветами, большие пальмы. Мне почему-то пахло вкусно. Не то, что в нашем подъезде. На стене написано "Алина — шалава", и её номер телефона. Где-то в углу лежит куча, которую оставила чья-то собака, не успевшая добежать до улицы. И это бабушка ещё живёт в нормальном районе. Ну а здесь всё выглядит "дорого-богато". Я то и делаю, что кручу головой, чтобы рассмотреть всё. Жутко интересно.

Лифт поднимается быстро. Внутри в нём два больших зеркала. Назар опирается об стену, руки держит в карманах. Во все глаза на меня смотрит. Наверное, ему смеяться хочется от моей дикости. Но меня это, наоборот, отвлекает и расслабляет.

— Нравится? — пропуская меня вперёд, спрашивает.

— Очень. Тут так чисто и красиво, — к нему лицом поворачиваюсь, но ход не останавливаю.

— Осторожно, — ловит он меня, когда я чуть не врезалась в стену. Увлеклась, рассматривая его черты лица.

— Ой, — истерично хихикаю. — Не заметила.

Мы так стоим каких-то пару секунд, но мне так спокойно и хорошо, что уже всё равно, что меня ждёт за этой дверью. Лишь бы он был рядом.

— Назар, — тихо шепчу. Я готова признаться. Это надо сделать до того, как мы туда войдём. — У меня никого до тебя...

— Тсс, — кладёт он свои пальцы мне на губы. — Это не важно. Ты мне доверяешь?

— Угу, — мычу, на сто процентов говоря правду.

— Тогда всё будет хорошо. Пойдём, — он снова ловит меня за руку и ведёт вдоль коридора. И мне не страшно. Я готова делать это с ним. Жаль, парашюта с собой нет. Но, надеюсь... он меня подстрахует.

Назар включает музыку и скрывается за дверью спальни, чтобы переодеться, так как он после тренировки. Просит чувствовать себя как дома… Но где там. Я замираю посреди огромного пентхауса. Я такие только в кино видела.

Несмело двигаюсь в сторону панорамного окна. За ним, по ту сторону, город начинает загораться ночными огоньками. И это так… Так волшебно и красиво.

— Нравится? — он подходит сзади, его ладони ложатся мне на живот, а подбородок на плечо.

— Волшебно.

— Я так понимаю, что нравится?

— Ага. Это твоя квартира или ты снимаешь?

— Моя. Я продал старую квартиру возле твоей бабушки и купил эту.

— Но тех денег даже на кладовку тут бы не хватило, — искренне возмущаюсь я, не понимая, как он мог в таком раннем возрасте купить такое дорогое жильё.

— Тут вложено много. Сбережения, гонорар за выигрыш. И немного добавили мама с отцом. В общем, я не так крут, как ты уже нафантазировала.

Ага, не крут он. За стоимость этой квартиры можно целую улицу у нас в деревне купить.

Назар проходит носом по моей шее и, отступив на пару шагов, идёт в сторону кухни. Я неохотно отрываю взгляд от пейзажа, который однозначно навсегда останется в моей памяти. Что-то есть невероятное в нём. Новое. Неизвестное. Именно то, что сейчас происходит в моей жизни. Да, я меняюсь, но готова ли я к такому быстрому, ускоренному процессу взросления?

Я иду следом за Назаром. Он крутится возле стола на кухне. Я поначалу ловлю детали интерьера. Какие-то мелочи, которые всё равно приводят меня в восторг. Дёма думает, наверное, что я и правда дикая. Ведь для полной картины мне остаётся только открыть рот. А потом я фокусируюсь на нём. Белая футболка обтягивает груду мышц. Сейчас я могу рассмотреть более близко, детально… И если захочу, даже потрогать. Сейчас я смотрю на него с восторгом. Всё тем же щенячьим взглядом, как в детстве. Правда, тогда я смотрела так на мороженое, которое он мне покупал. Сейчас — на него в целом.

Волосы в полном беспорядке, словно он только что взъерошивал их. А у меня покалывают подушечки пальцев — так хочется самой к ним дотронуться. Скользнуть между и погладить. Чтобы унять дрожь в руках, я сажусь напротив и кладу руки на колени. Немного вжимаю их, чтобы обуздать эту дрожь. Вот даже сейчас ничего не происходит такого, чтобы выбивать меня из привычного ритма, но я не могу нормализовать ни дыхание, ни сердце, ни тело.

Последнее особенно странно себя ведёт. Внизу живота скомкано миллион бабочек. Им тесно, жарко… Они хотят на свободу. И пытаются всеми путями вырваться. Сейчас рванули ещё ниже. Туда, где предательски сильно пульсирует неведомое желание. Боже, о чём я только думаю?!

— Насть, всё хорошо? — он подходит ближе и протягивает мне бокал с вином. Я так увлекаюсь анализом собственных реакций на Назара, что не замечаю его передвижений, пока он не оказывается передо мной. Поднимаю глаза снизу вверх, ресницы тоже дрожат. Он нависает надо мной. Весь такой сдержанный, молчаливый, задумчивый. Интересно, на него моё присутствие так же влияет, как на меня его? — Настюш, ты дрожишь вся. Тебе холодно?

Демченко отставляет в сторону свой бокал и хочет куда-то уйти. Я же ловлю его руку и одним движением останавливаю.

— Стой, мне не холодно вовсе. Просто я волнуюсь, — откровенно признаюсь.

Назар возвращается ко мне и, присев на корточки, берёт обе мои руки в свои. Его губы легонько касаются ладошек, тем самым вызывая настоящую бурю. У него выходит это так легко, непринуждённо… Почему я не могу быть более раскованной? Почему сжимаюсь и в любой момент, кажется, могу взорваться? Может, это из-за собственных страхов и ограничений? Может, из-за комплексов. Хотя я всегда считала, что у меня их нет. Что я такая, какая есть. А сейчас… Спустя годы, я ищу в себе недостатки. Я чувствую конкуренцию. Они, глянцевые красавицы, которые, кажется, как будто только что сошли с обложки журнала… Они дышат мне в затылок. Один промах — и я упаду, и никто не протянет мне руку.

— Насть, я не буду ничего делать из того, чего ты не захочешь. Сейчас включим какой-то фильм и посмотрим. Всё в рамках приличия, не бойся.

Его слова расслабляют и в то же время будоражат. Мне нравится его голос, глаза, смех, улыбка. Я тяну руку к его щеке и легонько глажу. Назар заметно напрягается, но улыбаться не перестаёт. В этом весь он. Строгий, но в то же время такой нежный и… словно родной.

Следующий час мы сидим на кровати и едим роллы и пиццу, которые Назар заказал с доставкой на дом. Я чувствовала себя неловко, ведь никогда раньше не ела роллы, в чём сразу ему призналась, когда он вручил мне палочки. Но знаете что — он не смеялся. Пошёл на кухню и взял две вилки.

— Я, если честно, тоже не умею ими пользоваться, — вручая мне вилку, ответил он.

Где-то на середине фильма мы отодвинули еду и просто лежали на кровати. Я примостилась на его руке и теснее вжалась в тело. В какой-то момент Назар начал дышать тяжело. То и дело почему-то медленно, но громко втягивая воздух. Я догадывалась, что моя близость на него так может действовать, но не думала, что так сильно.

Дёма повернулся лицом ко мне. Его горячий и голодный взгляд обжигал. Но в то же время, как мне нравилось, когда он так на меня смотрел. Словно я его мир. Словно одна ему нужна.

— Насть-ь, — томно тянет. Я же поднимаю руку вверх и пальцем касаюсь губ, тем самым прошу молчать. Потому что если он будет говорить, я буду сомневаться и копаться в себе, приводя доводы, почему нельзя, или почему таки можно.

Он касается моих пальцев губами, покрывая их быстрыми и рваными поцелуями. По телу жар проходит от невинных, но таких горячих поцелуев. Он смотрит в глаза мне, ждёт, наверное, зелёный свет. А может, не ждёт… Я теряюсь. Дрожу. Но сама тянусь к нему губами. Хочу с ним всё! Может, я потом жалеть буду. Может, плакать. Но ещё в детстве я представляла нас парой и мечтала быть с ним. Хотя, честное слово, не верила, что когда-то такое может произойти. А сейчас я тут. В его объятиях. Разве может быть что-то лучше?

Его губы находят мои и страстно, до одури вкусно целуют. Язык переплетается с моим, и они совершают какой-то ритуал. Клянусь, именно так всё и происходит. Ведь то, как быстро по мне перемещается ток и фиксируется где-то между ног, только этим объяснить можно.

А ещё его руки. Они перемещаются по моему телу. То ли исследуют, то ли запоминают. Нравится оно ему или нет? Я пытаюсь расслабиться, но отчего в голове всплывает разговор Ритки. И я напрягаюсь, и это, к сожалению, не в лучшую сторону. Зажимаюсь, и он это чувствует.

— Насть, — боже, кто бы мог подумать, что от своего же имени из чужих уст так сильно может нести. Разносить и разрывать на мелкие атомы. А ведь он толком ещё ничего не сделал. — Насть, давай полетаем?

Что имеет в виду — понятия не имею, но быстро соглашаюсь. С ним отчего-то не страшно. Совсем.

— Можно я сниму часть твоей одежды?

Говорит мягко, но уверенно. Зачем только спрашивает? Ведь я же вижу, что он уже взял курс. Я — его карта, и он хочет меня исследовать.

— Только если за мою вещь ты будешь снимать и свою, — набрав в лёгкие больше воздуха, решилась сказать я. Ведь мне тоже ужасно хочется его касаться, смотреть... И как бы стыдно мне ни было, и как бы я ни стеснялась, я тоже хочу его трогать, изучать и целовать. Везде. Правда, вряд ли я на такое решусь... Но мне правда хочется это сделать. Не слушать о том, как это делали другие с ним, а самой научиться.

— Хорошо, — ещё более уверенно говорит он и, выровнявшись во весь рост, начинает снимать футболку. — Я свою снимаю, ты — свою.

Я киваю. И в подтверждение своего согласия снимаю футболку. В ней остаётся обычный белый бюстгальтер. К сожалению, красивого соблазняющего белья у меня нет. Но в эту секунду я себе обещаю, что не буду есть в столовой сколько потребуется, но насобираю и куплю себе такое бельё. Я хочу, чтобы ему нравилось на меня смотреть.

Назар не останавливается и, ухватившись за пуговицу на джинсах, начинает снимать и их. Ой, божечки. А если он снимет и трусы?! Ладно, не дрейфь, Настя. Перед тобой самый красивый парень, которого ты когда-либо видела. Сейчас ты сможешь коснуться его тату...

Я снимаю свои штаны и бросаю их в сторону. Хочется сразу же закрыться руками. А я ведь в белье, а не голая. На мне белые хлопковые трусы, и только сейчас я понимаю, что они пропитаны влагой. Он заметил это?! Кошмар.

Благо, он не даёт мне долго думать над этим, потому что, оставшись в одних трусах, он ложится рядом.

— Если вдруг тебе что-то не понравится, или же тебе покажется, что я перегибаю... — он тяжело сглатывает и опускает глаза на мою грудь, — ты останови меня.

— Назар-р, я не знаю, что мне надо делать.

— Ничего. Просто не отталкивай меня. Ладно? Насть, — он снова поднимает глаза и встречается с моими, — ты мне очень нравишься. Очень.

И он целует. Да так... Мамочки, у меня даже пальцы на ногах сводит от желания, чтобы не останавливался.

Когда поцелуй заканчивается, Дёма поднимается на локоть и смотрит на меня — взгляд скользит по лицу, по груди, замирает на шее. Меня будто пробивает током, потому что я вижу, как он сдерживается. И как его это сдерживание медленно ломает.

— Можно? — шепчет, пальцем касаясь лямки бюстгальтера.

Я не отвечаю. Только сглатываю. Губы дрожат, руки безвольно лежат на простыне. Но я киваю. Совсем чуть-чуть.

Назар не торопится. Словно каждое касание — часть ритуала. Пальцы проходят по моим плечам, сдвигают лямки, а потом осторожно расстёгивают замок сзади. Я даже не знала, что дышать можно так прерывисто. Что грудь может отзываться на каждый взгляд, будто живая. Как будто его глаза обжигают сильнее, чем любые руки.

Когда он опускает голову и касается меня губами — сначала по ключице, потом чуть ниже — я хватаюсь за простыню, чтобы не закричать. Это не похоже ни на одно прикосновение в моей жизни. Как будто сердце моё у него во рту. Как будто всё, что я чувствую — это он.

— Ты дрожишь, — он говорит это не упрёком, а с восхищением. И целует чуть ниже.

Я сгораю. Вся. От макушки до пяток. Закрываю глаза и тону в ощущениях. Хочу раствориться под его руками. Хочу быть рядом до беспамятства. Хочу, чтобы он знал — я только его. Я готова с ним идти до конца. Главное — не облажаться и всё не испортить.

— Я никогда… — шепчу, не договорив. Он гладит меня по волосам, по щеке, по спине. Его прикосновения такие… родные? Или чувственные? Наверное, и то, и другое. От них разламывает пополам.

— Я знаю, — Назар кладёт ладонь мне на живот, а потом ещё ниже. Влажность между ног предаёт меня, и я краснею до ушей.

Он замечает.

— Не бойся. Ты сейчас такая красивая, открытая, сексуальная...

Где он силы находит, чтобы ещё и говорить?! Я думать даже не могу, не то что разговаривать.

Назар медленно скользит пальцами вниз, и всё тело будто подчиняется его ритму. Я теряю ощущение времени, пространства, себя. Остаётся только он. Его горячее дыхание. Его шёпот уже так близко к тому самому месту, которое сейчас также сильно говорит, как и я сама. Мамочки, я сгораю от желания, чтобы он коснулся меня там. Так вообще может быть?!

— Можно я сниму это? — касается моих трусиков, а я даже не могу выговорить это короткое слово из двух букв. Только прижимаюсь к нему, и этим всё говорю.

Он снимает это с такой аккуратностью, будто я хрустальная. И это подкупает ещё сильнее. Ему важно моё состояние. Даже эмоциональное.

А потом Дема берёт мою руку — медленно, с паузой, будто спрашивая в каждой клетке: «Готова ли ты?» — и кладёт на свою грудь. Горячую, сильную, мощную. Сердце под кожей бьётся так же бешено, как у меня. Я скольжу пальцами по его груди, плечам, шее. Приподнимаюсь, целую туда — в шею, в грудную клетку, где всё вибрирует от нас обоих. Я повторяю его движения, его касания. Делаю всё так же. И мне нравится чувствовать под губами его мягкую кожу. Хотя на вид она казалась такой грубой, непробиваемой.

— Хочешь ещё ближе? — он шепчет мне в самое ухо, а я просто киваю. Даже думать не могу. Я просто позволяю себе чувствовать.

Назар опускает свою руку ниже и касается меня между ног, и в одну секунду всё сжимается внутри. Всё наводится до этой одной точки внутри меня. А потом так же резко всё раскрывается. Его пальцы, которые он погружает в меня, лишают рассудка. Я хватаюсь за него — пальцами, губами, руками. И когда его движения становятся чуть настойчивее, когда дыхание сбивается, а тело изламывается от напряжения, я чувствую, что нахожусь где-то между плачем и счастьем. Как будто сердце распахнули настежь. Как будто я впервые за всю жизнь… живая.

Я не помню, как именно всё закончилось. Только то, как Назар прижимает меня к себе. Его подбородок на моей голове, дыхание ровное, но тяжёлое. Между нами скользко и липко. Ему тоже было со мной хорошо. Наверное, не так, как с другими... Но он же взорвался. Значит, мы на верном пути.

Он гладит меня по спине, целует лоб, говорит шёпотом:

— Моя девочка. Моя.

— А ты мой, — не своим голосом отвечаю.

И в этот момент мне не нужно больше ничего. Ни слов, ни обещаний, ни завтра. Только он. Только сейчас. Только это бесконечно нежное и полное желания вдвоём. Так бы и осталась тут. В его объятиях. Навсегда.

Минуты тянулись бесконечно долго, когда мы не виделись. Каждое мгновение я прокручивала киноплёнку того вечера... Либо сгорала от стыда, либо же умирала от тягучей боли внизу живота. Как же мне хотелось ещё... Его. Касаний. Поцелуев. Объятий. Его дыхания на моей коже. Его вкуса на губах. Его запаха во всём организме.

Но пока что вырваться у меня не получалось. Бабушка как нарочно в надзиратели записалась. Один раз даже подходила к лицею, чтобы вместе пойти домой. Я не знаю, то ли она что-то заподозрила, то ли просто так совпало. Но в тот день Назар остался сидеть в машине и смотреть, как мы с бабулей идём в сторону остановки. Нет, он, конечно, пытался пойти с нами, но я быстро написала СМС, что не стоит. Ведь бабушка тогда точно всё поймёт, и я до конца учёбы не буду выходить из дому.

В лицее проходили соревнования по баскетболу. Это были вечерние игры, на которые, как ни странно, меня отпускала бабушка. Правда, перед этим я немного приукрасила, рассказав, что наш классный руководитель будет отмечать, кто пришёл поддержать команду, а кто нет. Там был фотоотчёт, и на игре хотя бы в начале надо было присутствовать. А потом — можно смело сбегать. Что мы и делали с Назаром. В запасе у нас оставалось где-то полчаса, иногда час. Мы сидели в машине, чтобы не тратить время на дорогу.

Поцелуи были горячими, а касания — жадными. Я замечала, как Назару не хватало меня. Он нырял под футболку и трогал грудь. Как целовал шею... Как забирался под кофту и брал в рот сосок. Это было экстремально, волнительно, но, к сожалению, действительно мало. Даже мне хотелось большего. И, как ни странно, с Назаром это вовсе не пугало.

В один из матчей Назар приехал не сам, а с другом. Я иногда их видела вместе. Это тот самый парень, который подкатывал в клубе ко мне, до того как подошёл Дёма. Не могу сказать, что Даня мне не нравился. Нет, это было что-то другое. Немного пугающее и волнующее. И от этого становилось страшно. Казалось, что под тёмным взглядом прячется настоящий хищник. Который сожрёт тебя, если ты допустишь ошибку. Я прогоняла эти мысли и убеждала себя, что это всего лишь моя бурная фантазия. Ведь если он друг Назара, то ему можно доверять.

— Как тебе игра, Настя?

— Я, если честно, не особо люблю баскетбол. Поэтому не знаю.

Я сижу на коленях у Назара и в большей степени повёрнута к нему лицом, а не к полю, где уже вовсю бегают парни и закидывают мяч в кольцо.

— А что ты любишь? — не отстаёт от меня Даниил.

Мне хочется поправить его. И сказать, что я люблю не что-то, а кого-то. И этот парень сейчас подо мной. Точнее, я сижу на нём. Но, конечно же, я не буду такое говорить при посторонних людях. В нужный момент я раскрою этому парню своё сердце и душу. Я скажу, что люблю его так сильно, что готова на всё, чтобы быть с ним.

На днях Назар задал очень странный вопрос: есть ли у меня загранпаспорт. Конечно же, его нет. Но интересно было, зачем ему это знать.

— Не строй планы на лето. Хочу на море укатить после сборов.

Я догадывалась, что он намекает на то, что поедем вместе. Но в открытую так и не решилась спросить. Мне было неловко. Ведь денег ни на изготовление паспорта, ни тем более на сам отдых — нет. Это колоссально большие деньги для меня и моей семьи. Но не признаваться же ему в этом.

Тему денег нам удачно удавалось обходить. Назар всегда всё оплачивал, а я и не геройствовала, ведь кошелёк мой почти плоский. Купюр в нём лишних нет. Особенно когда я собираю на бельё. До конца следующей недели деньги будут. Мне нужна конкретная сумма, потому что комплект я выбрала уже. Чёрный, с кружевом. Я даже, когда касалась его пальцами, отчего-то вздрагивала. Каждый раз представляя, как Дёма будет снимать его с меня.

После игры мы снова оказались вдвоём. Я — на пассажирском сидении, пальцы всё ещё пахнут его кожей, а в груди — грохот барабанов. Назар держит меня за руку, но время от времени сжимает сильнее, будто боится, что исчезну, если отпустит.

— Завтра сможешь подготовить документы? — спрашивает, когда подъезжает к дому. — Поедем подавать на загран.

Я смотрю на него в замешательстве. Неужели всё так серьёзно? Он не просто говорил. Он действительно собирается взять меня с собой куда-то… туда, где море, солнце и он — рядом. Это какая-то сказка. Я никогда не была на море. Только на речке за селом купались.

— Да… Конечно. А какие? — голос предательски дрожит, как будто я только что призналась в любви. А ведь это почти так и есть.

— Паспорт, ИНН, фото сделают уже там. Остальное — по ходу. Я помогу.

Он подаётся ближе. Рука ложится на мою щеку, а глаза такие… голодные. Бездонные. Он смотрит так, что я вся сжимаюсь внутри, будто от прикосновения к огню. Его губы снова находят мои. Поцелуй не нежный — жадный, нетерпеливый, почти отчаянный. Я чувствую, как его дыхание сбивается, становится рваным. Он прижимает меня к себе, целует, будто в последний раз. Его ладони скользят по моим бёдрам, и я вся тону в ощущениях. Меня бросает в жар. Всё внутри трепещет, будто он сейчас скажет «я тебя люблю», или...

— Настя… — выдыхает мне в губы. — Я с ума схожу по тебе. Ты даже не представляешь, насколько сильно я тебя хочу.

У меня перехватывает дыхание. От его слов, от голоса, от тяжёлого жара, идущего от его тела. И от того, что я чувствую в ответ — точно так же. Может, даже больше.

Я почти не сплю этой ночью. Думаю. Представляю, как мы гуляем по набережной в чужом городе. Как он держит меня за руку, как целует на фоне заката. Эти мысли согревают, делают меня лёгкой, счастливой. И в то же время страшно — что если это всё сон? Или закончится слишком быстро?..

Утром телефон начинает дребезжать, когда я только собиралась к бабушке на кухню. Переворачиваю экран — и улыбаюсь. Мой Назар.

Сердце резко учащает ритм. Я прижимаю трубку к уху:

— Привет…

— Настя, — его голос глухой, почти злой. — Меня срочно вызывают на сборы. Вылет в Италию сегодня. Через несколько часов самолёт.

Я молчу. Секунда. Другая. А потом…

— Надолго?

— Две недели. Может, три. Прости. Я тянул до последнего, но уже все сроки закончились. Утром меня поставили перед фактом.

Мне хочется завыть. От бессилия. От пустоты, которая разом наполнила грудь.

— Понятно… — шепчу. Ком застрял в горле. Обида на новом уровне. Я просто привыкла быть с ним. Каждый день ведь приезжал.

— Паспорт всё равно надо сделать. Я за тобой Даниила пошлю. Он всё знает, поможет.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться. Я не хочу никакого Даню. Я хочу тебя. Здесь. Сейчас. Хоть на минуту.

— Ладно, — всё, что могу сказать. Холодно, отрешённо, чтобы не разреветься.

Через час я сижу в машине у Даниила. Он одет стильно, уверенно ведёт машину. Но взгляд косится то и дело на меня. Сканирует, изучает — и ехидно улыбается, каждый раз переваривая какую-то свою информацию.

— Нормально спала? — спрашивает.

— Ага.

— С Назаром у вас всё… серьёзно?

Я напрягаюсь. Почему он спрашивает? Просто интерес? Или что-то больше?

— Ну… — я делаю вид, что смотрю в окно. — Вроде да. У нас всё хорошо.

— А давно?

Я молчу. Слишком навязчиво. Слишком… лично. Но его голос остаётся ровным, даже дружелюбным. И что он имеет в виду под вопросом «а давно»?!

— Он никогда не вспоминал о тебе раньше, — говорит, словно между прочим. — А теперь, вдруг — «съездим, сделаем паспорт Насте, она поедет со мной».

Я резко поворачиваюсь к нему:

— Это тебя удивляет?

Он усмехается.

— Впечатляет. Назар не из тех, кто просто так что-то обещает. Значит, ты ему важна. Но я не замечаю в тебе того же. Может тебе просто удобно с ним?!

Я снова отворачиваюсь. Почему-то в его словах — будто заноза. Или предупреждение. А может, это просто моя мнительность.

Мы молчим большую часть дороги. Я держу документы на коленях, мысленно прогоняя тревожные мысли. Назар — мой. Он хочет быть со мной. Он сказал, что сходит с ума.

Так почему мне так хреново? Словно сердце чувствует опасность. А мозг активно кричит: бежать.

Прошло почти две недели.

Каждый вечер — звонок. Каждое утро — сообщение. Каждый вечер — тоска. Каждое утро — надежда.

Он на сборах в Италии, а я... тут. В пустоте. Без него. Всё в моей жизни сейчас разделилось на "до" и "после". До него — я просто жила. После — будто чувствую каждый миллиметр этой жизни, только всё это бессмысленно, пока он далеко.

Я не знаю, как так произошло... Один человек затмил весь мир. Не могу сказать, что он был ярким до этого. Наоборот, серый. Но с появлением Назара... я словно увидела эти краски. Почувствовала аромат свободы. А главное... аромат любви, страсти, похоти в конце концов. И когда Назар вернётся...

Иногда мы включаем видеосвязь. Назар выходит на балкон отеля, а я сижу на полу в своей комнате, укрывшись пледом. Он говорит, что устал, что тяжело, но когда слышит мой голос — будто дышать легче становится. А у меня сердце каждый раз уходит в пятки. Я до дрожи скучаю. До невозможности. А ещё, как взгляну на его тело без футболки... Эти татуировки... Мамочки, сгораю от стыда, но всё равно вспоминаю, как целовала там. Как он касался моего тела. Как я бесстыдно стонала. Всё вспоминаю — и от этого каждый сантиметр на моём теле покрывается мурашками. А между ног...

И вот уже тринадцатый день без него. Я считаю. Каждый.

Чтобы хоть немного отвлечься, соглашаюсь сходить с ребятами из лицея в кафе. Так как я почти ни с кем из своей группы не общаюсь, я дружу с ребятами первого курса. Как ни странно, они нормальные. Не такие выскочки, как в моей группе.

Бабушка даже отпустила, что само по себе — удивительно. Нет, не всё, конечно, гладко. В спину прилетело, как обычно:

— Только не задерживайся, и без твоих вот этих выкрутасов.

Что бы это ни значило — я согласилась. С бабушкой спорить бесполезно. И как бы — вредно. Это убивает нервную систему куда похлеще, чем стресс в лицее. Потому что после спора, начинается лекция о нравственности. А ещё часовые воспоминания — как она была молодая и как было в их годы. После этого следует ещё часовой рассказ о соседке Вальке, Маньке, Фроське... Как они в моем возрасте послушались своего сердца, поддались соблазну — и, гадины и дуры, подарили свою невинность какому-нибудь подлецу. А после — были брошены им же. Некоторые забеременели и испортили себе всю жизнь этим.

Потому я тихо киваю и сбегаю из квартиры. Потому что скоро каждую историю буду знать наизусть.

В кафе почти пусто. Полумрак, музыка негромкая, мягкие диваны в шахматном порядке. Мы рассаживаемся за один из них, и я сразу сажусь спиной к спинке соседнего дивана, не особо обращая внимания, кто там. Настроение плохое. Последний раз Назар выходил на связь рано утром, написав короткое смс. Я понимаю, что у них там строго и всё такое, но разве от этого легче?!

Матвей садится рядом. Он и раньше мне улыбался, подходил, но сегодня — особенно активен. Говорит много, комплимент за комплиментом. То платье красивое, то глаза сияют, то голос нежный. Я смущённо улыбаюсь, не зная, куда деваться. Не могу сказать, что мне льстит его внимание. Просто неловко как-то.

— Слушай, Настя, а может... как-нибудь вместе куда-то? Ну, не обязательно вдвоём. Кино, например. Или музей. Или, не знаю... парк?

Я давлю из себя вежливую, но нейтральную улыбку. Я, наверное, ему нравлюсь. Даже слишком. Я и до этого его не рассматривала в парни, а с появлением Назара и вовсе ни на кого другого смотреть не могу.

— Может быть… как-нибудь… позже. Сейчас очень насыщенное время — и с учёбой, и вообще...

Я не хочу его обижать. Он милый. Просто... не мой. Совсем. А мой сейчас в Италии. Смотрел вчера в камеру с болью в глазах и говорил: "Я бы всё отдал, чтобы ты сейчас была рядом".

Я вздыхаю, беру стакан с лимонадом — и тут чувствую спиной чей-то взгляд. Он... будто прожигает насквозь. Настораживает. Я чуть поворачиваю голову и...

Замираю.

Позади нас, через одну перегородку, сидит Даня.

Невозмутимый. Прямо как хищник в засаде. Он смотрит не на кого-то из ребят. Он смотрит на меня. Не моргая. Словно изучает. Или ждёт чего-то. Я что, его подопытный кролик?!

Меня прошибает холод. Я быстро отворачиваюсь. Он ведь даже не поздоровался. Не подошёл. Просто сидит. Просто смотрит. Почему?

Матвей что-то говорит — я не слышу. Всё пульсирует внутри. Я будто чувствую, как в моём теле прокатывается тревожная волна. А он продолжает сидеть, и смотреть в спину. Потому что даже мой затылок горит.

В конце встречи, когда мы уже встаём, Даня вдруг поднимается, подходит к нам, как будто совершенно случайно оказался здесь.

— Настя, — говорит спокойно, но как-то... слишком уверенно. — Слушай, я тут завтра хотел в кино, одному идти скучно. Может, составишь компанию?

Я ошарашена. Просто молчу. Это провокация? Попытка сдружиться и познакомиться поближе?

Рядом Матвей обалдело хлопает глазами. Наступает пауза, и я, чуть выпрямив спину, говорю:

— Нет. Извини. У меня планы. Да, Матвей? — нагло использую друга. Но только так можно от Дани избавиться. Лучше с Матвеем в кино сходить, чем с Даниилом. Я его откровенно боюсь.

Он кивает, но продолжает улыбаться. Медленно, зловеще.

— Ничего. Как-нибудь в другой раз, — говорит и просто уходит. Не прощаясь. А я стою, будто кто-то выдернул из-под ног землю. У меня внутри всё горит. И не от смущения. От страха.

Почему он вообще здесь?

Следил?

И зачем этот вопрос про кино?

Ночью я снова пишу Назару. Он отвечает почти сразу, будто ждал. Мы говорим долго. Потом просто молчим, не выключая камеру. Смотрим друг на друга. Он говорит, что любит мою тишину. А я — что только с ним чувствую себя живой.

И только одно не даёт мне покоя. Почему, даже когда Назар далеко, мне страшно не от одиночества, а от кого-то другого?

И кто же мог знать, что в скором времени моя жизнь несколько раз успеет перевернуться вверх дном. И в конечном счёте — меня раздавить.

Честно говоря, я думала, что идея с кино сойдёт на нет. Но Назар был в отъезде уже больше двух недель, связь начала сбоить, он всё чаще не выходил на видео, только короткие голосовушки: «Прости, не успеваю», «Завтра точно созвонимся», «Дико скучаю, ты не представляешь как…»

А внутри всё пустело. Я скучала. Жутко. До боли в груди, до бессонницы. И, может быть, именно поэтому, когда Матвей снова написал насчёт кино, я… Я согласилась. Да, и некрасиво было с моей стороны при Данииле согласиться на поход в кино, а теперь — включать игнор.

Когда бабушка узнала, что Матвей позвал меня в кино, она, как ни странно, согласилась. Да, тут и понятно. Она знает его родителей, и это даёт ему форму. Потому что они порядочные, набожные, обычные... С этими словами, она и дала добро.

Это было не свидание, по крайней мере, я убедила себя в этом. Просто кино. Просто знакомые. Просто отвлечься от вечной тоски по Назару. Матвей выбрал какой-то новый фантастический блокбастер. Космос, роботы, погони. Мы сидели с ним в середине зала, делили попкорн, шушукались на ухо, когда происходило что-то нелепое на экране. Я даже пару раз засмеялась вслух, и это было странно приятно.

Но… всё время в голове — Назар. Как бы он смотрел на меня сейчас. Как держал бы за руку. Как нашёптывал бы в ухо что-то неприличное, будто нарочно мешая смотреть.

Матвей был милым. Он держал дистанцию. Не тянулся ни за локтем, ни за коленкой, ни за шеей. Я это оценила. Я даже почувствовала себя спокойно. Как будто просто вернулась в старую жизнь. Где нет безумства, страсти, азарта — только дружеское спокойствие. Но я ведь уже не та Настя. Меня расплавили его руки, его дыхание, его поцелуи на шее. После этого — обычное уже не греет.

После кино Матвей настоял проводить меня до подъезда. Вечер был тёплым, немного пахло тюльпанами, которые росли на клумбе возле соседних домов. Мы шли молча последние пару минут. Я погрузилась в свои мысли. Рука так и тянулась к мобильному У подъезда я уже потянулась к сумке, чтобы достать ключи, но он вдруг схватил меня за руку.

Я повернулась.

— Подожди, — голос у него дрогнул. — Я просто… не могу не попробовать.

И прежде чем я поняла, что он имеет в виду, я уже была в захвате его рук. А он... Вжался в мои губы.

Не резко. Не грубо. Просто… нежно, почти растерянно. Я онемела. Не от удовольствия. От шока. Мозг не успел среагировать, тело будто застыло. Я не поцеловала его в ответ, но и не оттолкнула. Просто стояла. Как истукан.

Внутри — пустота, и лишь пугающие красные сигналы. Но, увы, кроме кнопки "error" я ничего не видела и не понимала.

Это длилось всего пару секунд, но мне показалось, будто вечность прошла. Когда Матвей отстранился, я молчала. Смотрела на него широко раскрытыми глазами, как будто передо мной незнакомый человек.

— Не делай так больше, пожалуйста, — выдохнула я. Голос дрожал. И не от волнения — от внутреннего предательства. Мне хотелось заплакать. Хотелось ругать его и кричать. Но даже на это не было сил. Другая, наверное, влепила пощёчину, чтобы он, наверняка, больше такого не делал. Другая... Но не я.

Он молчал. Не извинился, не оправдался. Только немного опустил голову и кивнул.

Я резко развернулась, щёлкнула замком, влетела в подъезд, как будто кто-то за мной гнался. На лестничной клетке, сжимая перила, я долго приходила в себя. Сердце грохотало, как будто я только что сбежала с поля боя.

Я не хотела этого. Это не было желанным. Это как удар под дых, которого я вовсе не ожидала. Меня целовал только Назар... Он был первым и единственным, от которого я этого хотела и ждала. А Матвей... Нельзя вот так вот... Без разрешения.

В ушах пульсировало имя. Его имя. Назар. Назар. Назар.

Он бы почувствовал, что я не хочу этого поцелуя. Он бы не стал так хватать. Он бы смотрел мне в глаза и ждал моего дыхания. Он бы дал мне самой потянуться к нему.

И тогда — да. Я бы растворилась. Но не в Матвее. Не в этом странном, чужом прикосновении.

Позже, лёжа в кровати, я долго смотрела в потолок. Сообщение Назару не написала. Что сказать? «Меня поцеловал другой»? Это будто бы звучит как предательство, хотя... я не изменила.

Но почему-то совесть сверлит грудную клетку, как дрель. И только когда на экране всплыло его сообщение: "Спишь? Я только с тренировки. Хочу услышать твой голос перед сном".

Прочитав его, я расплакалась. Тихо. От всего сразу. От злости на себя. От ощущения, что что-то испортилось. От страха, что он узнает. И не так поймёт. А если он что-то сделает Матвею? Я не хотела этого. Это была моя ошибка — дать надежду парню, который вовсе не интересен мне. Лучше б с Даней пошла. Он ведь друг Назара, такого себе бы не позволил.

Я набрала его номер. И пока шли длинные гудки, собираюсь духом. Улыбнулась сквозь слёзы, сейчас, увижу его. И как бы мне ни было паскудно на душе, я не могла отказаться от возможности услышать его голос.

— Привет, — мой голос был тихим и немного грустным. Но я надеялась, что он ничего не поймёт.

Он смотрел в камеру, уставший, но тёплый, родной... Мой.

— Ты какая-то странная… Всё нормально?

Я кивнула. На секунду прикрыла глаза, чтобы остановить в себе внутреннюю борьбу. Сказать или смолчать...

— Всё хорошо, просто день тяжёлый, — всё-таки солгала я. Во благо нам обоим. Никому не нужны эти разборки, ссоры и выяснение отношений. Я не готова к такому.

Он улыбнулся. Своей тёплой и такой родной улыбкой. Я даже пальцем провела по экрану телефона, чтобы хотя бы так, коснуться его. Я так сильно скучала... что внутри сжималось сердце.

Я снова захотела быть только с ним. Навсегда. Без Матвеев. Без чужих рук. Только он и я. И ни одной секунды чужого тепла между нами.

После разговора с Назаром будто легче стало. Не навсегда — но хоть на пару вдохов. Как будто боль внутри смягчили тёплой рукой, обняли душу изнутри и прошептали: «Ещё чуть-чуть… я почти рядом».

Чувство вины душило. Выжигало, и как будто рёбра ломало. А я ведь не виновата ни в чём. И отчего же так плохо?!

Дёма обещал вернуться к концу недели. А значит… ещё три дня. Я вытерплю. Это не так много... Ожидание было намного дольше и тяжелее.

Матвея в лицее я избегала. Не специально — просто… Ладно, вру. Специально. Делала вид, что не вижу. Что не слышу. Стирала его из поля зрения, как ненужную пометку карандашом на полях. Он, к слову, тоже не настаивал. И слава богу. В другой ситуации, может, я бы чувствовала себя виноватой. Сейчас — не до этого. Мне надо подавить свою совесть, и когда Назар приедет, просто быть его Настей.

Незабудкой.

Одно слово. Десять букв. А меня током прошибает. Как вспомню, как шептал мне его на ухо и... трогал. Нежно, без грубости... Но даже сейчас тело покрывается капельками пота и желанием, чтобы снова так же целовал и трогал. Чтобы сам стонал от удовольствия и шептал на ухо матерные слова. В момент близости это звучит не как грубость, а нечто более откровенное и волнительное.

В четверг последним уроком была физра. Я выдохнула, когда в списке не было бассейна. Обычный зал, немного бега, растяжка.

Я, если честно, летала. Внешний мир словно перестал существовать, и только одно желание — пусть приедет быстрее. Обнимет и не отпускает. Я даже преподавателей не слушала, когда они что-то у меня спрашивали. Только улыбалась рассеянно, смотрела в окно, а внутри… там солнце. Так и двоек нахвататься можно перед окончанием лицея. Но разве этим меня уже запугаешь?!

После урока в раздевалке быстро опустело. Все куда-то спешили — кто к репетитору, кто на кофе с девчонками. А я? Я просто сидела на скамейке, в белой майке и юбке, босая, с ногами под себя, мечтая. О том, как он вернётся. Как подойдёт, упрётся лбом в мой лоб и скажет: «Ну что, Незабудка, дождалась?» Как я уткнусь носом ему в шею. Как мы просто будем молчать. Вместе.

Я даже не услышала шагов. Он появился как тень. Громкая, вонючая и слишком близкая тень.

— Ну ты и шалава, конечно.

Голос пьяный, злой, с отголоском мерзкой ухмылки.

Я вздрогнула. Сердце тут же сорвалось в пятки.

Даниил Ахматов.

Стоит прямо в дверях женской раздевалки с пакетом в руке. Полиэтиленовым, прозрачным. Внутри — толстая пачка купюр. Я отчего-то долго на них смотрю. И, наверное, они больше меня пугают, чем если бы там лежало оружие. С ним-то понятно, что мог бы сделать и зачем оно. А деньги?! К чему они?!

— Ты… — начала я, но он уже подошёл. За пару шагов. Гигант. Разгорячённый. Пахло перегаром, одеколоном и... чем-то чужим. Внутри сразу поднялось тошнотворное. Но внешне я сжалась и приготовилась защищаться.

Он бросил пакет рядом со мной. Деньги с шуршанием ударились об скамью.

— Бери. Твои. За сеанс, — и хоть он был под градусом, голос звучал ровно и уверенно.

Я замерла.

— Что? — не понимая, решилась переспросить.

Он смотрел на меня, не моргая.

— Ну какая разница, с кем ты, а? С Назаром, с Матвеем… или со мной? Ты ж не перебираешь, я ж вижу. Невинной овечкой прикидываешься. А сама перед всеми хвостом виляешь.

— Ты пьяный, уйди, — я вскочила. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Что бы он ни имел в виду — добра мне это не несло.

— Не пьяный. Просто честный. — Он шагнул ближе. — Хочешь бабла? Вот. Иди, купи себе новую майку. А эту порвём, по старой дружбе.

Я отпрянула. Руки дрожали. Я машинально прижала их к груди. Сердце — в горле.

— Уходи. Сейчас кто-нибудь…

— Да никого нет. — Он уже был рядом. Давил. Наступал, как танк. — А если будешь орать, покажу Назару ваше свидание с тем пареньком из кафе. А главное... заключительный поцелуй. Понравилось? Сейчас сможешь сравнить. Мы же все разные.

Он схватил меня за запястье, резко. Я попыталась вырваться — бесполезно. Его пальцы были как тиски.

— Пусти! — сорвалось с губ.

— Бери деньги. Исчезни. Скатертью дорога. А если не исчезнешь — я расскажу. Про кино. Про подъезд. Про поцелуй. Добавлю пару деталей от себя — и всё. Он тебя вычеркнет. Поняла?

Глаза жгло. Меня трясло. Я всё равно вырывалась, даже не надеясь. Но он был слишком сильным. И тогда он толкнул меня к шкафчику. Вжал. Тело ударилось о металл. Его руки жадно схватили меня за лицо. Резко. Грубо.

— Хватит строить из себя святую, Настя. Все вы одинаковые.

Он поцеловал меня. Слюняво. С болью. Со злобой. Он не целовал — он уничтожал.

Я вскрикнула. Пыталась оттолкнуть. Но куда там. Его руки были везде. Даниил задирал юбку. Говорил гадости. Шептал:

— А что, неплохо, правда? Разницу чувствуешь? А лучше скажи, за что ты так с ним?! Это низко, подло. Вы... все одинаковые.

Я рыдала. Уже не от страха. От унижения. От ужаса того, что происходит. Мне казалось, я сошла с ума. Что это не со мной. Не здесь. Не в этом здании. Не в моей жизни.

— Хватит… пожалуйста… хватит… — шептала я. Как молитву. Как заклинание. — Я возьму... возьму твои деньги. Только не трогай.

Он отшатнулся. Улыбнулся криво, мерзко.

— Так и думал. Так, может, сделку закрепим всё-таки?

— Не надо-о, — мой голос стих.

Даня отстранился, осмотрел меня таким взглядом, словно я — самое мерзкое, что он видел в этой жизни. А потом просто ушёл. Просто развернулся и ушёл.

А я… я сползла на пол. Руки обхватили колени, между ними зажат тот самый пакет с деньгами. Всё тело тряслось. Мир качался, как будто после корабля. Я дышала коротко, прерывисто.

Я не могла поверить.

Это был не сон. Не кошмар. Это реальность.

И я пообещала себе, сквозь рыдания и стиснутые зубы — я всё расскажу Назару сама. Про Матвея. Про поцелуй. Про эту мерзость в раздевалке. И деньги... Я обязательно швырну их в лицо Даниилу, после того как Назар мне поверит.

Он позвонил в воскресенье рано утром. Я ещё толком не проснулась... Но, услышав его голос, быстро вскочила и села на край кровати.

— Ты дома? — его голос... То ли сонный. То ли злой. То ли просто уставший. Но мне любой нравился.

— Конечно, — взглянув на время, ответила.

Семь утра.

— Сможешь сбежать? Хочу тебя... Увидеть.

И вот вроде говорит то, что я так сильно хотела услышать. Но как-то не так. Или я уже себя накручиваю?!

— Думаю, да. Бабушка собиралась вчера в церковь пойти. Сейчас проверю.

Поднимаюсь на ноги и выглядываю из комнаты. В квартире тишина, но это ещё не означает, что бабули нет. Пробежавшись быстро по квартире, снова схватила телефон и приложила к уху. Меня трясло... Я знала, что он хочет большего, чем просто увидеться. Знала и принимала это. Я тоже хочу этого... Его, всего. Быть рядом. Вжаться в любимую грудь и почувствовать себя в безопасности. Больше никто не сможет ко мне коснуться. Назар не позволит. Он будет стеной, за которой я буду прятаться. Он будет щитом.

— Я у твоего дома.

— Хорошо. Сейчас... Я быстро.

Быстро не получилось. Меня то и дело трясло. Руки дрожат, пока пытаюсь почистить зубы. Пока принимала душ и натирала кожу ароматным гелем. Глаза закрылись и рисовали картинки... Пошлые. Развратные. Приятные. И от этого ещё страшнее было.

А вдруг не справлюсь?! Вдруг ему не понравится?!

Я же совсем не опытна. Не знаю, что делать и как. А мне не хочется облажаться. Поэтому я буду стараться. Что бы ни попросил — я подстроюсь. Я...

Мамочки!!!

К нему не шла — бежала. Вылетела из подъезда в надежде, что он, как обычно, стоит возле машины и ждёт меня. Но нет... Он сидел внутри. И даже когда я подходила ближе, Назар не вышел.

Сделав глубокий вдох, я открыла пассажирскую дверь. Села. Не дышала, только смотрела на его профиль. Назар смотрел прямо перед собой. Словно мы уже в дороге. Потому что его руки сжимали руль до побеления костяшек.

— Привет, — он говорит первым и даже поворачивается ко мне. Под глазами синие круги. Сразу же это отмечаю. А ещё губы... Они натягиваются в улыбке. Но словно не искренней.

Кажется, я накручиваю себя.

— Привет, — улыбаюсь ему и моментально краснею. Потому что вижу блеск в его глазах.

— Как же я хотел услышать твой голос... — расслабляется и уже улыбается по-другому. Его рука касается моей, и нас двоих прошибает. Наблюдаю, как мурашки то с моей кожи на его проскакивают, то с его на мою. Он тоже смотрит. — Скучала?

— Безумно, — поднимаю глаза и в его смотрю. Проходит секунда — и он впивается в мои губы. Его рука на моём затылке, и он лишь сильнее вжимает меня в себя. Я растворяюсь в этом поцелуе, в его вкусе, аромате... В нём. С ним мне ничего не страшно.

После долгого и страстного поцелуя Назар отрывается от меня, молча смотрит в глаза, а потом заводит машину, и мы выезжаем.

В салоне тихо играет музыка, но я чувствую некое напряжение. Что-то не так. Но что? А вдруг Даниил уже преподнёс информацию в своём искривлённом видении?! Вдруг представил меня изменщицей и обманщицей?

Надо признаться. Здесь и сейчас. Но смелости не хватает. Я не знаю, что именно ему сказать. Как признаться в том, что я целовалась с другим парнем? Что даже не оттолкнула его. Не дала пощёчину. А ещё... Что его лучший друг приставал ко мне. Трогал в тех местах, в которые обычному чужому человеку доступ закрыт.

— Настя, всё хорошо? — его голос мягкий и с любимыми нотками баритона. Даже от голоса его я плыву. Не в плане возбуждения. А... Как сказать... В плане тепла и нежности. Когда он говорит — на моём теле мурашки, в животе — бабочки. Миллионы. Я могла бы часами его слушать с закрытыми глазами.

— Да я... просто сильно скучала, — вместо сто раз проговоренных про себя фраз, говорю ему. Мои губы растягиваются в широкой, искренней улыбке.

— Я тоже. Сильно. Пойдём?

Он паркует машину возле центрального входа в многоэтажку и глушит мотор. Выходит быстрее, чем я успеваю сообразить. Пассажирская дверь открывается, и он протягивает мне руку. Я, не думая, подаю свою. Я чуть ли не влетаю в его мощную грудь. Такое чувство, что он стал ещё больше, выше, мощнее. Его аура подавляет, подчиняет, и как бы странно это ни звучало — пугает. Меня так сильно манит и влечёт к нему, что я уже готова подтянуться к его губам, но Назар отстраняется быстро и, открыв заднюю дверцу, достаёт большую спортивную сумку.

— Пойдём? — протягивает мне руку и крепко сжимает ладонь. Так, словно я вот-вот могу сбежать от него. Но вместо этого я лишь сильнее под боком у него вжимаюсь. Дышу любимым ароматом и, как дурочка, улыбаюсь. Дождалась. Так долго мечтала об этом моменте, и когда он настал, немного потерялась в собственных страхах и ощущениях.

— Как прошли сборы? Всё хорошо? — пока едем в лифте, спрашиваю, но не отстраняюсь. Он такой родной. Словно всю жизнь с ним знакомы. Никогда бы не подумала, что такое может произойти. И это не просто любовь... Это глубже. Я столько лет ждала этого момента... Хотя нет, не ждала.

Ох, как же объяснить ту бурю, что сейчас плещется внутри меня?! Как описать свои чувства?! Я не дурочка и уже давно не маленькая. Знаю, что сейчас будет за той дверью, и я готова. Не могу сказать, что максимально... Но морально настроена. Потому что Назар Демченко — тот самый человек, который сидит не просто в сердце... Он везде. Под рёбрами, кожей и даже в крови. Возможно, сейчас я горячусь, так как он — первая моя любовь. Первый парень, который поцеловал. Первый оргазм подарил. И, я уверена, станет первым мужчиной... Но я уверена, что не смогу забыть его, даже если сильно захочу. Первая любовь всегда оставляет глубокий след внутри. Откуда знаю? Романов любовных начиталась. С них и знаю, в частности, о близости. Вот только читать и делать — это разные вещи.

— Не так всё прошло, как планировал. Скоро снова надо будет уезжать. Подготовка к серьёзному бою требует много временных затрат, — голос ровный. Обыденный. Безэмоциональный. Будто вовсе не мне рассказывает, а...

Вот! Я снова себя накручиваю. Он только прилетел и, конечно же, устал. Оттуда и отсутствие эмоций. Но ведь всё изменится, когда мы останемся вдвоём за этими стенами.

— И когда уезжаешь? Надолго? — сразу задаю вопросы. Если честно, к ним хочется добавить ещё кучу важных для меня вопросов.

"И как же я? Мы?"

"Без меня едешь?"

"Вернёшься?"

Но пока я лишь нервно кусаю нижнюю губу и сильнее вжимаюсь в любимое тело.

Он уедет снова. Скорее всего — надолго. А как же я?! Учёба подходит к концу, и мне придётся возвращаться в деревню до начала следующего учебного года. Он же не приедет туда ко мне. Да что он там забыл в тех трущобах?!

— Я пока не знаю. Давай не будем сегодня об этом говорить. Обсудим всё завтра. Сегодня нас ждёт кое-что более приятное. Да?

Он резко меня к себе поворачивает и хватает пальцами за подбородок. Мне не больно... Просто неожиданно. Да и не делал он раньше так.

Я смотрю в его глаза и вижу блеск. А ещё... На задворках, в самой глубине, я вижу тень. Чёрную, тяжёлую и пагубную. Эта тень... Её раньше не было, и я мгновенно напрягаюсь. Что-то изменилось между нами... А я даже не понимаю что. А главное — я не знаю, что с этим делать.

— Как скажешь, — тихо шепчу. Я же говорила, что сделаю всё, что он захочет. Главное, чтобы рядом был, любил и не бросал.

Назар снова отступает и пропускает меня вперёд, когда лифт останавливается. Я иду прямиком к его двери. Ладони покрыты влагой. Да где там ладони?! Даже по позвонкам стекают капли пота. Мне не по себе.

— Я в душ, с дороги ведь. Ты чувствуй себя как дома, — снимая с себя вещи на ходу, говорит он, когда мы входим в квартиру. — Или со мной пойдёшь? М?

— Я приняла дома душ. Спасибо, — быстро отвечаю. Мне нужно время, чтобы собраться.

— Ладно, я быстро.

Дёма скрывается за дверью ванной, а я снова останавливаюсь напротив огромной панорамы. Вид не такой волшебный, как в тот вечер. Но всё равно у меня замирает сердце, когда я тут стою.

Сейчас всё будет. В этом я уверена, как никогда. Я должна подготовиться и показать, что мне не страшно. Что я не трусиха и не древняя. Я справлюсь. Снимаю с себя кофту, затем майку и джинсы. Я остаюсь в том самом дорогом белье, на которое копила деньги, лишая себя и завтрака, и обеда в лицее. Это не только помогло насобирать нужную сумму, но и скинуть ещё пару килограммов. Не то чтобы мне это было нужно. И так худая. Теперь даже кости на бёдрах торчат. Но парни же любят стройных и худых...

Я осматриваю себя в зеркало в полный рост и нервно поправляю волосы, предварительно распустив их. Грудь смотрится в чёрном полупрозрачном бюстгальтере шикарно. Я опускаю руку ниже и поправляю тонкие верёвочки, которые считаются трусиками.

Мамочки. Я сгораю от стыда. Хотя нет — от стеснительности. Вроде же и выгляжу сексуально. Почему же боюсь, что ему не понравится?! Эта моя неуверенность в себе. Я же всё та же серая мышка из деревни. И никак не могу принять и поверить, что Назар Демченко обратил на меня внимание. Наверное, это когда-то пройдёт. Со временем. А пока я только учусь принимать себя настоящую. Пока я только учусь раскрываться.

Когда дверь за спиной хлопает, я резко поворачиваюсь. Знаю, что он уже успел увидеть мою задницу и тонкую полоску посередине. Ну, ту, что трусами называется. Я поднимаю глаза и осматриваю его. Как и думала, он выходит ко мне только в одном полотенце, которое обмотано вокруг его бёдер. На груди ещё капли воды остались, и волосы он не сушил. Мышцы напряжённые, а его тату... Боже, они тоже сводят меня с ума. Такой красивый, сильный, любимый...

Он тоже меня осматривает. Подробно, каждый миллиметр тела. Я горю под таким назором, но взгляд не отвожу. Его полотенце падает, и моему взору открывается красивый, полностью эрегированный член. Я бесстыже осматриваю его. Я уже трогала его однажды. И сейчас буду. Во рту собирается слюна, и я шумно глотаю. Назар это слышит. Снова встречаемся глазами.

— Иди сюда, — звучит как приказ. Но я мгновенно слушаюсь и иду к нему. И пусть ноги ватные, а руки потные, я всё равно двигаюсь уверенно. Нельзя показывать страх. Только уверенность и полное подчинение. Такое парням тоже нравится. Когда я замираю напротив него, он протягивает свою руку ко мне и резко прижимает к себе. Я чувствую его эрекцию теперь телом. — Сейчас поиграем, незабудка. Эту ночь ты никогда не сможешь забыть. Я обещаю тебе!

Я только вышел из душа и сразу же замираю напротив зеркала. Капли всё ещё стекают с волос, по шее, по позвоночнику. Мокрое полотенце висит сбоку, забытое. Запотевшее стекло прячет меня от меня самого — и это спасает. На секунду.

Я стираю туман ладонью, и отражение возвращается. Красные глаза. Сжавшиеся скулы. Челюсть, что вот-вот треснет от напряжения. Плечи — как у зверя перед прыжком.

Я почему-то ловлю каждую деталь. Делаю так, когда отвлечься надо. Переключиться. Вот только стоит снова поднять глаза на своё отражение — и всё вмиг всплывает. Дурной становлюсь, неконтролируемый. Силы в моих руках столько, что могу сломать кому-нибудь руку одним движением… Но нет силы контролировать злость и похоть. Сумасшедшую, сводящую с ума и лишающую рассудка.

Я так ждал этого момента… Мечтал, грезил, представлял. Она девочка, милая, нежная, ранимая… Девственница, в конце концов. А тут… Удар под дых. Нокаут. Смерть. Не физическая, но ощущалась реально.

Даниил звонит поздно вечером. По голосу слышу, что пьян. Он истерически смеётся, потом словно плачет, а дальше и вовсе трощит всё вокруг. Из его пьяного базара я почти ничего не понимаю. Пока он не присылает первое фото.

Я смотрю на цветную фотокарточку, которая сейчас в моём телефоне, и кажется, что это какое-то грязное пятно — и ничего не понимаю. То, что это моя Незабудка, даже не задумываюсь. Я её профиль наизусть знаю. Каждый изгиб тела. Даже со спины.

Вспышка в голове — и я вижу, как Настю прижимает к себе какой-то уёбок. Не просто прижимает — целует, мать его!

А она…

Она не отталкивает.

Я не верю. Не дышу. Не думаю. Просто смотрю. Сердце сначала будто останавливается. А потом выстреливает в грудную клетку, как из пушки.

Дальше — ещё фото. Кинотеатр. Попкорн. Они что-то обсуждают, улыбаются. Всё выглядит естественно, как на свидании. Никакого сопротивления с её стороны. А ведь не говорила, что куда-то ходила. Да ещё и с парнем. А как же строгий режим бабушки?! Вечером отпустила с парнем в кино?! Что-то не сходится с её рассказами о праведной и жутко строгой бабушке.

Я не выдерживаю. Снова набираю Даню. Он должен объяснить мне, что за хуйня происходит?! Откуда у него фото Насти с этим…

Ахматов берёт трубку не сразу. На фоне — музыка, пьяные голоса. Его местоположение сменилось быстрее, чем я успел прийти в себя после этих фото.

— Я же тебе говорил, Назар! Предупреждал! Что ты ведёшься на эту сказочку с глазами Бэмби! — орёт он мне в трубку. — Ты что мне шлёшь, мразь?! — рёв срывается с моих губ. — Это что за херня?! Это же моя девушка, ты ебанулся?!

Я, если честно, до последнего не верю в предательство Насти. Может, это и вовсе старые снимки. Но… Она говорила, что я первый, с кем она поцеловалась. Если даже снимки старые, значит, она всё равно врёт. Что за хрень?!

— А ты не знал, да? — и смеётся. Так, что у меня кровь закипает в венах. Дурно. В ушах звенит похлеще баса на фоне его голоса и музыки в клубе. — Она тебе глазки строила, про невинность пиздела. А потом…

Пауза.

Ох уж эта пауза. Я успеваю сжать свободной рукой край стола и закрыть глаза. Перевести дыхание — и никак… Уж никак не успеваю подготовиться к его словам.

— Потом отсосала мне. Тупо в раздевалке. Я ей деньги дал, брат. И что думаешь, твоя царевна отказалась? Хуй! Отработала потом их на ура. Да и дырку свою мне предоставила. Трахнул её раком, как шавку. Извини, порно не снимаю, но начало нашего соития есть. Сейчас пришлю.

И бросает трубку.

Рука, которая всё так же вжимается в край стола, — онемела. А вторая, которая держит телефон, резко дёргается, и ненавистная мне вещь летит в стену. Что ж, айфон последней модели выдерживает испытание моей ярости. Но когда я слышу звук входящего СМС, падаю на пол и, как полуумный, открываю его. Надежду, что Даниил соврал, храню до последнего. Увы…

Да как ты могла, Настя?!

Она — первая девушка, которую я впустил под кожу. С которой не думал о трахе, как о физическом контакте. Тут было всё глубже. Хотелось стать целым. Единым. Ключевое слово — «хотелось».

Я хожу по ванной, как тигр в клетке. Влажные следы от босых ног размазываются по плитке. Полотенце валяется на полу.

Я не знаю, что с собой делать. Я даже не понимаю, как выдержал эту ночь. Как смог прилететь первым же рейсом. Думал, кинусь на неё с вопросами. Думал, как только сядет в машину, всё пойму. Вот только картинка той развратной девушки никак не складывалась с той, что села ко мне в машину. На миг я всё забыл. Словно не было Дани и его ебучих фото и СМС. Словно моя Незабудка всё та же. Нежная, ранимая, скромная.

Эффекта хватило ненадолго. Зверь то и дело рвался наружу. У него не Настя перед глазами, а пелена. Он больше не видит разницы. Для него она исчезла. А эта девушка, что за стеной, — самая настоящая актриса.

Меня трясёт.

Реально.

Как на игле. Как будто меня ломает.

Взрослого парня, который может часами тренироваться безостановочно. Который может не есть, если это требуется. Да у меня выдержка…

Я три недели, как подохший волк в клетке, сдерживаюсь, не трогаю никого. Даже не смотрю ни на кого. Никаких девчонок. Ни взглядов, ни флирта. Только Настя. Только она. В голове. В мыслях. В снах.

Я, блядь, как малолетний дебил, хожу в спортзал и думаю о том, как поцелую её, когда вернусь. Как она меня встретит. Как мы наконец останемся вдвоём…

А она что?!

Другая рука. Другие губы. И, если верить Дане, — деньги. Грязные, вонючие деньги.

У меня в животе пульсирует от ярости.

И самое страшное — она за стеной. В этой квартире. Сейчас. Я слышу, как она ходит. Как скрипит ламинат под её ногами.

Я мог бы ворваться. Схватить за волосы. Орать. Трясти. Требовать правду.

А мог бы…

А мог бы трахнуть её прямо на этом умывальнике, чтобы стереть с неё следы этого ублюдка.

Мог бы прогнать без всего этого и просто вычеркнуть из жизни, словно её никогда и не было. Сделать очередной «из».

Но я должен убедиться сам. Должен увидеть разницу между моей Настей и новой, которая на тех фото. И я возьму своё, несмотря ни на что.

Потому что тело не подчиняется.

Потому что хочу её.

Даже сейчас.

Сука, я хочу её!!!

И это сводит меня с ума.

Я ей верил. Я думал, что она другая. Я хотел, чтобы она была последней в моей жизни. Чтобы всё — только она.

А выходит, я просто ещё один дурак в её коллекции.

Больше не будет разговоров, вопросов. Будет секс. Такой, как я люблю.

Я должен всё проверить сам. И если она солгала…

Если правда то, что сказал Даня…

Если она и правда взяла деньги и отдалась ему, как тварь…

Я не знаю, что я с ней сделаю. Но точно — это не останется без ответа.

Она стоит напротив меня, почти голая. И такая маленькая. Хрупкая. Изменилась за эти три недели. Безумно долгие... Я глазами прохожусь по каждому сантиметру её тела. Меня ведёт, как от рюмки спиртного... Как будто в ванной подбухивал, а не душ принимал.

Кроме фигуры, в ней ещё что-то изменилось. Взгляд... Он более глубокий.

Это сводит с ума.

Я слышу, как она сглатывает.

Чётко. С гулким эхом в своей голове.

И внутри меня всё сжимается. Не только от желания. От злости. От боли. От предательства, в которое я всё ещё не могу до конца поверить.

Я не знаю, что из этого правда. Что она чувствует. Что сделала. Где была её правда, а где ложь. Но знаю одно — сейчас она моя.

Здесь. В этой квартире. В этой комнате.

И пусть даже на секунду, но я заберу то, что считаю своим.

Мой взгляд касается её тела. Чёрное кружево сводит с ума, но не так сильно, как она сама. Я знаю, какого цвета её соски, я целовал их, облизывал. Я знаю, какая горячая кожа у неё между ног. Я касался её, трогал. Я помню те пошлые хлюпающие звуки, которые я создавал, доводя её до оргазма. Эта киноплёнка... Она три недели была моим параноидальным фильмом, который я день за днём просматривал. Но Настя тогда была в обычном хлопковом белье, и это ничуть меня не отталкивало. Наоборот, манило этой девственной чистотой и нетронутостью раннее.

А сейчас?! Что изменилось за три недели? Откуда это развратное блядское бельё?! Для него его купила, а мне бонусом досталось?!

— Иди сюда, — повторяю. Мой голос не дрогнул, но внутри будто что-то оборвалось. Тонкая нить, на которой был привязан мой зверь.

И она идёт тихо. Совсем не слышно шагов. И только моё сердце выдаёт сумасшедшие кульбиты. Вырывается наружу, хочет сломать все кости. В моём организме словно запустился процесс перевоплощения. Человек превратился в оборотня.

Она молчит. Дышит тяжело, с перебоями. Не задаёт вопросов. Не ищет одежду. Не прикрывается руками. Просто идёт. Как будто чувствует, что я на грани. В её глазах нет страха. Или же она очень хорошо его скрывает. Актриса или всё-таки моя любимая девочка?!

Кто ты, Анастасия Изюмова?!

Ты моя незабудка или моё проклятье?!

Я хватаю её за талию. Резко. Пальцы впиваются в кожу. И даже если ей больно, она не подаёт виду. Только сильно вздрагивает и покрывается мурашками. От того, что внутри у неё тоже всё полыхает, как и у меня. Мы горим. Между нами нет воздуха. Только жара. Сильнее, чем в той ванной.

Мои пальцы проходят по её спине, вверх, по лопаткам, вцепляются в волосы. Я откидываю её голову назад, смотрю в лицо.

Любимая...

Красивая...

Желанная...

Её глаза — как стекло. Но губы дрожат. Она молчит. И это молчание убивает.

Почему не признается, что была на свидании с тем парнем?!

Почему не скажет, что поцелуй был только с его стороны, и это была случайность? Что ей это не понравилось. Что любит только меня.

Почему она молчит, блядь?!

Может, потому что у неё нет оправданий?!

Может, потому что то, что озвучиваю мысленно, — неправда?!

А если бы сказала всё так, как я хочу, поверил бы?!

Нет, конечно.

Я не верю ей.

Но так хочу. На подсознании я всё-таки храню надежду, что это всё окажется неправдой.

Потому что она единственная, кого я так сильно жажду. Так, как никогда ещё никого не хотел.

Не просто тело. Её суть. Душу. Мысли. Эмоции.

Всю себе.

Я хватаю её руку и смыкаю на своём члене. Пусть почувствует всю силу моей похоти. Пусть поймёт, что я не буду нежным. Не буду играть больше по её правилам. Пусть знает, что её ждёт.

Если оттолкнёт, я пойму. Значит, моя Настя тут. А если нет... Значит, всё это было спектаклем. Она притворялась стеснительной, чтобы я купился.

— Я хочу... — голос дрожит. У меня, взрослого парня, который перепробовал всё в сексе, не хватает смелости произнести это. Приходится прочистить горло, чтобы продолжить. — Я хочу, чтобы ты взяла его в рот.

На секунду в её глазах взрывается что-то. Так ярко полыхает, что аж меня слепит. Но мы не разрываем контакт, скрещиваем взгляды и лишь сильнее поглощаем друг друга.

— Хо-ро-шо, — дрожащим голосом говорит.

— Хорошо? — переспрашиваю, не веря собственным ушам. Она так просто согласилась?!

— Угу, — мычит и облизывает губы. Я настолько сильно теряюсь, что отпускаю её волосы и отступаю на шаг назад. Настя же, наоборот, опускает взгляд вниз и делает шаг ближе. Какая-то секунда — и она уже стоит передо мной на коленях.

Бля, клянусь, я грезил этим. Представлял. Мечтал. Хотел. Но не верил, что получу. Точнее, не думал, что так скоро. Это же Настя. Она тряслась в первый наш поцелуй. А сейчас она стоит на коленях, с приоткрытым ртом, и трогает мой член.

Её язык проходит вдоль всей длины и возвращается обратно. Вены напрягаются. И не только в мужской плоти — во всём организме.

У меня ступор. И хотя это лучшее, что со мной происходило за всю жизнь... Я до сих пор не могу поверить, что это реальность.

— Боже-е, — стону я, когда она берёт весь его в рот. Мои пальцы ныряют в её волосы и сгребают их в охапку. Пошлые звуки из её рта сносят крышу и окончательно отбирают волю. Я врываюсь в её рот глубже и начинаю двигаться. При этом рука всё так же натягивает волосы.

Боже, этот вид сверху. Я вижу, как слёзы стекают по её щекам, но зверю плевать. Он в ярости. Оттого, что она так умеет. Оттого, что она вовсе не девственна в технике минета. Она умела его делать и раньше. Потому что сосёт на улёт.

Когда моё тело начинает содрогаться, я даже не думаю о том, что нужно достать член из её рта. Пусть глотает... Её глаза направлены вверх, и она это делает. Глотает всё, до последней капли.

Я поднимаю её на ноги — резко, как будто ворую. Подхватываю и несу в сторону кровати. Она падает, тяжело дыша. Грудь поднимается в бешеном ритме. Как же чертовски вкусно от неё пахнет... Слюной, спермой, похотью и сладостью.

Я ложусь сверху, опираясь руками по обе стороны от её головы. Наши лбы почти касаются.

Я замираю. Сейчас всё решится. Сейчас я узнаю, лгала она мне или нет.

Настя словно чувствует мои терзания. Сама прижимается ко мне ближе. Без принуждения. Целует мою шею. Медленно. Нежно. Осторожно. И я сгораю.

Руки трогают её тело — как в последний раз. С рваными движениями. Нетерпеливо.

Снимаю бюстгалтер. Касаюсь груди губами. Блядь, какой же кайф. Я столько ждал этого момента. Мечтал. И вот она... Вся моя.

Опускаю руки ниже и срываю с неё тонкие трусики, что были будто специально оставлены — чтобы их рвал зверь, которым по итогу я являюсь.

Провожу ладонью по бедру, по животу, по ключицам. Запоминаю. Каждый изгиб. Каждый миллиметр. Как будто завтра всё это исчезнет. И от этого, безумно страшно.

Она задыхается. Издаёт звуки, которые срывают мне крышу. Я впиваюсь в её шею, оставляя следы. Прикусываю. Слишком сильно. Она выгибается — не от боли, от возбуждения. И тогда я не выдерживаю. Я должен это спросить. Должен.

— Ты моя? — задыхаясь шепчу. — Только моя?

— Твоя, — шепчет. — Всегда только твоя.

Я снова не знаю, верю ли ей. Но хочу верить. Потому что без неё всё теряет смысл.

Прежде чем я доберусь до правды, я хочу испить её всю. До дна.

Потому шире раздвинув ноги, я опускаюсь ниже. Оставляю рваные поцелуи, и спешу к цели. Оттягивать нет сил. Я хочу её потрогать там снова, только в этот раз языком.

— Назар? Ты… — она пытается подняться, но я одной рукой прижимаю её обратно к подушкам. Резко. Властно.

— Молчи, — рычу ей прямо в её нижние губы, наклоняясь так близко, что моё дыхание уже касается её влаги там.

Я чувствую тепло её тела, как она дрожит подо мной. Вдыхаю её запах — опьяняющий, тянущий, будто в нём спрятана моя единственная истина. С каждой секундой внутри растёт голод, который невозможно насытить иначе, кроме как раствориться в ней.

Мои губы, вместе с языком скользят ниже, по её холмику оставляя за собой горячий, неровный след. Я двигаюсь, как хищник, не спеша, но с внутренним рывком, будто каждое касание — это метка. Слышу, как она тяжело дышит, как чуть прикусывает губу, чтобы не выдать себя звуком.

— Расслабься… — выдыхаю я, и это больше приказ, чем просьба.

Я касаюсь её так, как никто и никогда до меня не касался. Осторожно, но без права на отступление. Жадно, но с таким вниманием, будто изучаю каждый миллиметр, чтобы выучить её наизусть. Она запрокидывает голову, пальцы вцепляются в простыню, и я понимаю — теряю контроль окончательно. Потому что когда мой язык добирается до её клитора, а губы всасывают остатки её влаги в себя, Настя содрагается, вскрикивает и кончает. Её крик наслаждения... Это песня сирены, которая меня убивает.

Её дыхание сбивается, и в этом рваном ритме я слышу что-то, что сводит меня с ума. Не только желание — ревность. Глухая, бешеная, хищная. Перед глазами всё ещё стоит то грёбаное видео… Как чужие руки к ней прикасаются. Как кто-то другой думает, что может позволить себе то, что принадлежит только мне.

Я поднимаюсь по её телу быстро. Тороплю близость, хотя ещё несколько минут назад притормаживал себя, и время просил остановится.

Я прижимаюсь сильнее, будто хочу стереть чужие прикосновения, выжечь их дотла. Руки сильно сжимают нежную кожу. Мной руководит злость. Губы кусают, оставляя следы. Метки зверя. Будто раз за разом, я хочу показать что она моя. Каждый её стон для меня как подтверждение — она здесь, подо мной, и не сможет уйти. Не сейчас уж точно.

— Смотри на меня, — рычу, поднимая голову, чтобы встретить её взгляд. — На меня, Настя.

Её глаза мутные, затуманенные, но я вижу в них и испуг, и то самое чувство, которое я жажду — полную зависимость.

Мои руки сжимают её бёдра так, что она не сможет даже пошевелиться. Держу, как трофей, который никому не отдам. Внутри всё пылает, но это уже не просто страсть — это жажда власти, подтверждения, что я единственный, кто может довести её до этого состояния.

Я снова двигаюсь к ней, грубо, жадно, не давая ей ни вдоха, ни шанса спрятаться. И в этот момент понимаю — я не остановлюсь, пока не окажусь в ней.

Когда член касается её влаги, он нервно дёргается и движется к заветной цели. Один рывок и я буду в ней. И как только удается головкой коснуться входа, я врываюсь быстро, агрессивно, одним движением.

Настя вскрикивает. Понимаю, перегнул. Но мать его... я в ней. Я держусь на локтях, но это чертовски сложно. Потому что по моему телу стекает пот.

Я впиваюсь в её губы, врываюсь языком и трахаю. И вверху, и внизу.

Сначала медленно раскачиваясь, а потом... Темп сумасшедший. Настя кусает меня за губы. Царапает спину. Стонет в рот. Я не думаю ни о чем в эту секунду. Только об удовольствии. Её. Моём. Нашем.

Она никогда не забудет нашу близость.

Я кажись тоже.

— Назар-р... Назар-р... - кричит она моё имя, когда я наконец-то могу оторваться от её губ. Я меняю позу. Запрокидываю её ноги себе на плечи и врываюсь ещё сильнее. Ещё глубже.

Руки сжимаю её кожу, а мои бедра двигаются активно. Глаза закрыты. Я не хочу на неё смотреть. Не хочу видеть то, что и так уже понимаю. Крови нет. И пусть в ней туго...

— Сука-а, — кричу я, когда достигаю пика. Замираю и позволяю излиться в неё всей моей боли и злости. Я не шевелюсь, не дышу, не расслабляюсь.

Этот оргазм не похож ни на один. Потому вместо долгожданного расслабления и удовольствия, меня прошибает болью в двести двадцать вольт.

Я отрываюсь от неё резко, как будто меня обожгло. В груди всё стучит так громко, что кажется, треснут рёбра. Смотрю на неё сверху вниз — волосы растрёпаны, глаза в шоке, губы всё ещё красные от моих поцелуев. По бедру стекает моя сперма. И только крови нет. Нигде. Ни капли. И внутри меня что-то ломается.

— Вставай, — голос низкий, рваный, в нём хрип злости.

Она моргает, не понимает. Секунду назад я держал её так, будто никогда не отпущу, а теперь…

— Я сказал, вставай! — срываюсь, хватая её за руку и стягивая с кровати. Она спотыкается, едва держится на ногах, но я не даю ей времени опомниться.

Я тащу её в гостиную, и лишь когда доходим отпускаю руку и начинаю собирать её вещи. Джинсы, футболка, кофта — всё летит в неё. Настя пытается что-то сказать, но я перерезаю её голос своим:

— Продажная… — слово выходит с ядом. — Шлюха… предательница… обманщица…

Её глаза наполняются слезами, но мне плевать. Пусть плачет. Пусть знает, что её слёзы — последняя валюта, которой она расплачивается за то, что сделала. За предательство, которое сотворила с нами.

— Думаешь, я не знаю? Думаешь, я не видел, как ты… — глотаю остаток фразы, не договорив. Потому что если скажу, то сдам себя. Скажу то, что знаю, что я не первый, и знал это с самого начала.

Я подхожу ближе, почти касаясь её лицом, чтобы она видела всё, что у меня внутри — боль, злость, отвращение.

— Одевайся и проваливай. Видеть тебя не могу.

Она стоит, прижимая вещи к груди, губы дрожат, но я уже не слушаю. В груди гул, в висках пульс. Мне хочется одновременно ударить её и обнять. Кричать и молчать. Сломать и снова собрать. Но я не могу. Не после того, что видел.

Я разворачиваюсь к двери и держу её открытой, пока она собирает себя по кускам, чтобы выйти. И с каждой её секундой медленности во мне копится ещё одна порция ненависти.

Дверь захлопнулась, но мне не стало легче. Наоборот — будто кислород вырвали из комнаты, оставив меня в чёрной пустоте.

Я стою, смотрю на эту проклятую дверь, и в голове всё ещё слышу её дыхание, вижу взгляд, полный обиды… и какой-то непонятной жалости. Ко мне? Да пошла она к чёрту с этой жалостью.

Первым под руку попадается стул — швыряю его в стену. Глухой удар, треск дерева, и тишина.

Разворачиваюсь — смахиваю с тумбы всё, что там было. Кружка разлетается на осколки, брызги кофе оставляют коричневые следы на стене и полу.

— Чёрт! — рычу, ударяя кулаком в шкаф так, что суставы горят. Но боль только злее делает.

Я цепляюсь руками за край стола, опуская голову. Дышу рвано, глухо. Слышу, как сердце колотится, но не ради жизни — ради ярости.

И чем больше думаю, тем хуже становится. Перед глазами снова мелькают фото, видео. Этот ублюдок, его руки на ней, её… улыбка.

Я бы, наверное, убил его, если б сейчас оказался рядом. И её… тоже. Но при этом… ненавижу себя за то, что хочу вернуть её в эту комнату. Схватить. Прижать. Держать так, чтобы не вырвалась.

Я поднимаю голову и смотрю в зеркало. Лицо перекошено, взгляд пустой. И понимаю — мне конец.

Потому что я всё ещё чувствую её запах на своей коже. И это хуже любого удара.

Сегодня должен был быть обычный день. После окончания смены я должна была снять форму и выйти на улицу. Закрыть кафе, выдохнуть и пройтись пешком до метро. А потом со спокойной душой и чистой совестью лечь спать. Даже конспекты не открывала бы...

Но вместо этого, я уже битый час не могу ни дышать, ни думать, ни передвигаться нормально. Хотя, внешне, скорее всего, никто даже не заметил особых изменений. Настя работает дальше. Обслуживает той самый, пятый, седьмой и девятый стол. Особенно пятый. Там уже дважды сменились посетители, но... Я даже в воздухе ощущаю его аромат. Тот самый, что однажды сводил с ума и лишал рассудка. Мурашки бунтовали, так сильно организм будоражил его запах. А сейчас... Час назад...

— Ваш счёт, — подношу к нему папку с чеком, — Наличные или терминал? — уточняю так буднично, словно ничего такого не происходит, а у самой желудок спазмом сдавливает.

— Наличные, — сухо отвечает, и не смотря на чек, просто открывает папку, и кидает туда купюру, явно больше той, что требовалась для оплаты.

— Сейчас принесу сдачи, — беру папку и хочу уйти, но он ловит меня за руку.

— Настя...

Ох!

Меня прошибает током. Ток ударяет во все нервные окончания одновременно.

Меня колбасит так сильно, что руки трястись начинают. Он чувствует это. Замечает. Наши взгляды скрещены и снова этот мир исчезает. Моя дрожь отходит на второй план, потому что сердце... Ого, оно то останавливается, то ускоряет ход до такой степени, что кажется сейчас выпрыгнет из груди.

На секунду я возвращаюсь в прошлое. Всего секунду себе даю. Когда смотрела в его глаза и плавала там. В его любви, страсти, похоти, нежности. Когда единственное мое желание было, чтобы он был рядом. Только он...

А потом ещё секунда. Вспышка. И его слова бьют сильнее пощёчины.

Продажная… Шлюха… предательница… обманщица…

И в этих словах я потонула.

Резко вырываю руку. Не рассчитываю сил, потому меня и шатнуло знатно. Ничего, главное что на ногах устояла. Не упала перед ним.

— Настя, давай поговорим... - голос уже не настолько равнодушный. Вот только это ничего не меняет. Невозможно изменить прошлое. Нельзя забыть как он поступил со мной. Не поверил же...

— Не о чем нам разговаривать, — делаю ещё шаг назад, — сейчас принесу сдачи.

Разворачиваюсь и иду к баристе, чтобы рассчитал этого господина. Слышу как Назар поднимается. Стул скрипит по полу так, что все мои нервные окончания напрягаются повторно. Ждут что снова дотронется и меня ударит током. Но ничего не происходит.

А ещё через секунду слышу тяжёлые шаги. Звук открывающейся двери. И как она хлопает. Такое чувство, что только на эти звуки и настроенная моя нервная система.

— Ого, щедрый посетитель, — комментирует Захар, открывая чек-холдер. А я... Я просто разворачиваюсь и бегу в туалет. Мне нужна минутка.

В туалете пахнет чем-то кислым и освежителем, который уже давно перестал работать. Я запираю дверь, опускаюсь на крышку унитаза и обхватываю голову руками.

Дышать тяжело, как будто воздух застрял в горле. В груди пульсирует глухая боль — не от обиды, даже не от злости… а от того, что я не могу стереть его взгляд из памяти.

Даже этот яд, который он выплюнул в меня, не перекрыл то, как он на меня смотрел.

— Всё, Настя, успокойся, — шепчу сама себе, — ты справишься. Ты уже не маленькая девочка, чтобы реветь в углу.

Пальцы дрожат, когда достаю из кармана телефон. Хотелось бы позвонить подруге, рассказать всё, но… что я скажу? Что он пришёл, хотел поговорить. Что я оттолкнула его... Но всё равно стою и ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он меня обнял?

Нет. Нет. Нельзя.

Холодная вода из крана жжёт руки. Я умываюсь, но вместо облегчения только сильнее чувствую, как кожа горит от недавнего прикосновения.

Три глубоких вдоха — и обратно в зал.

День тянется как в тумане.

Механические движения: поднос, чашка, чек, «приятного аппетита», «спасибо за заказ». Я даже улыбаюсь, хотя внутри всё время что-то трещит.

К концу смены мышцы гудят от усталости, а голова пустая, будто я выжала из неё все мысли. Единственное желание скорее добраться до комнаты и упасть на кровать. Закрыть глаза и уснуть. Чтобы не думать, не прокручивать по десять раз эти несчастные минуты его присутствия в моём настоящем.

Переодеваюсь в подсобке, складываю форму в пакет. Захар заглядывает ко мне.

— Настёна, может тебя подбросить? — вежливо стучит, прежде чем открыть дверь.

— Спасибо, я пройдусь. Хочу подышать ночным воздухом, — вежливо отказываюсь я, зная, что ему вовсе со мной не по пути. Чтобы меня отвести ему придется сделать приличный круг. А его дома ждёт молодая жена, которая, на секундочку, уже на сносях. Зачем я буду красить их личное время. Он и так много работает, чтобы продержать семью.

Не все, как Демченко миллионы зарабатывают. Кто-то и на копейки выживает.

— Смотри, только аккуратно. В конце улицы опять фонарь разбили.

— Спасибо, буду знать. Марфуше привет.

— Ок, передам. Пока.

Я киваю и выхожу через чёрный вход, чтобы не идти мимо витрин. Волнение уже почти полностью отступило, и я смогла взять себя в руки. Да и фото Маши, которые мама буквально перед закрытием прислала — сразу же отвлекло от мыслей о Назаре. Да, они связаны напрямую, хотя и не знают этого. И Марии могло бы и не быть, если бы в то утро, Назар вёл себя по-другому. Наверное, будь он спокоен, то о защите не забыл бы.

Но вышло так, как вышло. И в моём случае — маленькое чудо, вознаграждение мне, за каждую пролитую слезу. А их было много.

Холодный воздух улицы обдаёт лицо, и я почти верю, что всё позади.

Почти.

Потому что у выхода из двора, в тени фонаря, стоит он.

Назар Демченко. Местная звезда. И мой прошлый кошмар.

Руки его в карманах, плечи напряжены, взгляд прикован ко мне так, что я спотыкаюсь на ровном месте.

И понимаю — этот день ещё не закончился.

Он стоит, опершись плечом о спортивный BMW. Руки в карманах, голова чуть опущена, но глаза… глаза цепляют меня, как капкан.

На улице темно, но я для себя всё отмечаю. Запоминаю. Обещала же, что не буду прокручивать всё это в голове. Но всё равно понимала, что соврала.

Буду. Много-много раз.

Где-то глубоко в подсознании я мечтала его увидеть. Не по телику. Хотя смотрела каждый его бой. И когда пропускал удары, сердце сжималось до боли. Надо было радоваться, что ему больно, но у меня не выходило.

Ну такой я человек. За обиду не буду платить тем же. Но и простить не могу.

Вот такая странная дилемма выходит.

Я иду к нему медленно, но каждый шаг будто обрывает внутри какой-то тонкий нерв. Может, надо было бы сбежать?!

Хотя зачем?!

Всё равно найдёт, если уж приспичило.

— Что ты хочешь? — слова летят жёстко, без очередного притворного приветствия.

Назар поднимает голову. Глаза сразу же цепляются к моим. Намеренно контакт ищет. Зачем только? Если надеется, что наши сердца, как и раньше, разговаривают молча, через взгляд, то он ошибается. Больше схема не работает.

— Я… хотел поговорить, — чуть неуверенно бурмочет.

А что ж так?! Назар Демченко, почти мировая знаменитость, мнётся на месте и неуверенность излучает?! Это же вам не по телику маячить — то в рекламе, то на ринге.

— О чём? — не сбавляю тона.

— О том дне, — он произносит это глухо, как будто выдавливает из себя. — Я тогда… был неправ. Слишком… — он сжимает челюсти, словно боится сказать лишнее, — грубый. Не так должно было быть. Не так я хотел.

Я смеюсь. Резко, зло.

— Серьёзно? Ты за это извиняться пришёл? За то, что был «слишком грубый»?

Смех выходит истерическим каким-то.

— И за то, что выгнал, — он смотрит прямо в глаза. — И за слова. Не должен был… Но ты же понимаешь, Настя, я… я видел всё. Я не мог думать иначе.

— Ты до сих пор уверен, что я тебе изменила? — мой голос режет воздух, как стекло. Внутри всё обрывается. Ни тогда не верил, ни сейчас. Ничего не поменялось. Я как была шлюха в его глазах, так и осталась.

— Настя, я не слепой, — он делает шаг ко мне. — Я видел, как он тебя трогал. Как ты… позволяла. Как он тебя целовал...

Я качаю головой и снова горько усмехаюсь.

— И всё? Этого тебе хватило, чтобы стереть всё, что было между нами?

— Этого хватило, чтобы понять, что я не первый у тебя, — он отвечает тихо, но в этом тоне больше яда, чем в крике. — А я, как дурак, верил…

— А я, как дура, верила в тебя, — перебиваю я. — В то, что мы будем говорить, а не судить друг друга по картинкам.

Он замолкает. В его глазах всё ещё тот же огонь — смесь обиды, ревности и боли. Но за этим есть и что-то ещё, то, что он, видимо, сам боится признать.

— Я не прошу тебя простить, — он опускает взгляд. — Просто хотел, чтобы ты знала — жалею, как всё тогда вышло.

— Поздно, Назар, — говорю я и прохожу мимо, но чувствую, как его взгляд прожигает мою спину.

Он должен был дать мне уйти. Но нет же. Догнал. Снова схватил за руку и к себе потянул. В машину вжал и в свою грудь, и просто обнял.

Ох. Зачем он это сделал? Этот его аромат, что весь день витал в воздухе в кафе, перебивая даже запах блюд… Сейчас он смело поселился в моих лёгких и вытесняет оттуда воздух. Дурно. Мерзко. Противно.

Но, блин, как же приятно. Как быть новой Настей, когда старая просится на волю и так мечтает, чтобы он не отпускал.

Я просовываю руки вверх, к его груди. Память не щадит, подбрасывает дровишек в мой котелок воспоминаний. Как я впервые дотронулась к его груди. Там, под курткой, те самые тату... Я мечтала к ним коснуться... А если копнуть ещё глубже, то можно вспомнить, как впервые целовала его грудь. Жутко стеснялась, но очень этого хотела. Но сейчас...

Ладони вжимаются в грудь, и со всей силой я его отталкиваю. Движения механические, а действия необдуманные. Потому что в эту же секунду я наношу ему пощёчину. В удар я вложила все силы, что были. Всю боль и обиду. Да, его лицо привыкло к ударам, и куда уж сильнее, чем этот. Но мне нужно это было. Ещё тогда, в то утро, когда он выгонял меня и оскорблял, я должна была сделать это. А не молча смотреть и сгорать от боли и обиды.

— Никогда!!! Слышишь? Никогда не касайся ко мне! — ору я на него. Нет, истерики нет. Только злость и обида.

— Настя, я просто...

— Своё «просто» оставь для таких же лохушек, как и я. Вот только эта наивная дура, которая поверила тебе, осталась в прошлом. Нет её больше. Умерла. А новая я… Ей ты и подавно не нужен. Понял?

В этот раз я разворачиваюсь и убегаю. Да так быстро переставляю ноги, что кажется, будто за мной гонится стая настоящих волков. Вот только за мной никто не гонится. Назар так и остался у своей машины. А я остановилась возле метро, перевела дыхание и лишь после этого спустилась в подземку.

А вот там дала волю мыслям сводить меня с ума.

Тут и машина эта перед глазами всплыла. Та, что чуть не лишила жизни на чёртовом пешеходном переходе. И даже вспомнила мурашки, которые выступили на коже. Это был он. Сидел за рулём своей тачки и нагло на меня смотрел. Я должна была догадаться. Только такие наглые и беспардонные нахалы, у которых на сиденьях валяются мешки с деньгами... Только они могут себе позволить не выйти из машины и не извиниться.

Всю дорогу я злюсь, психую... Грущу и скучаю... Матерюсь и ругаю себя... Мечтаю и брежу... Молюсь и вспоминаю...

Слишком долго я держала в себе все чувства. Слишком долго плыла по течению... А вот он снова появился — и я вдруг не стала менять курс. Я почему-то сразу собралась идти на дно. Благо, я вовремя опомнилась.

— Насть, что с тобой? — слышу голос подруги, и как будто просыпаюсь. Я уже вошла в комнату, даже сняла обувь. Я настолько нырнула в свои мысли, что даже не поняла, что пришла.

— Ничего, устала просто, — нагло вру. Я обязательно скажу ей, что встретила Назара. Может, завтра или послезавтра. Пусть эмоции мои угаснут, и я смогу спокойно о нём говорить. А пока я просто хочу лечь спать.

— Снова аншлаг? — снимает с головы полотенце и тянется за феном.

— Ага. Ты куда-то собираешься на ночь глядя? — бубню устало и снимаю с себя одежду. Сейчас пойду в душ и смою этот день с себя.

— У меня свидание, — боже, да она светится вся.

— Алёна, какое свидание? Ты время видела?

На часах половина двенадцатого, а она только из душа вышла.

— Ничего. До рассвета гулять будем.

— Кто он?

— Настя, ну чего ты начинаешь? — мнётся она и сразу же краснеет.

— Алёна, твою дивизию, это что, тот мудила из универа? — подруга отворачивается, и я сразу понимаю, что это он. — Блин, он же мудак.

— Ну, Настюш... — жалобно тянет, — мы просто погуляем. С ним весело.

— Ох, Алёна, Алёна, ты же умная девушка, а в сказки веришь. Хотя ладно, что я тебе рассказываю — сама всё знаешь. Надеюсь, он не разобьёт тебе сердце.

— Да, я же не собираюсь влюбляться. Мы просто гуляем.

— Сначала просто гуляем. Потом просто целуемся. А потом просто спим.

— Так, всё. Ты сегодня вообще не в духе. Кто посмел тебя довести до такого состояния? Я ему морду набью, ты только скажи.

— Я пошла в душ. Хорошо отдохнуть, — избегая ответа на её вопрос, сваливаю.

Когда возвращаюсь в комнату, Алёны уже нет. Я устало падаю на кровать, думая, что уснуть не смогу. А в итоге организм включает защитный режим, и меня сразу вырубает.

А вот утром я просыпаюсь от криков Алёны. Я подумала, что тот мажор, имени которого даже не помню, обидел её. Но, увы, причина её возмущений — я.

— Вот почему ты была сама не своя. Почему не сказала?

— Что? О чём ты? — протираю глаза и смотрю на часы. Семь утра.

— Назар Демченко. Вы виделись.

— Откуда ты знаешь?

— Да это теперь все знают. На, читай.

Она кидает мне телефон, который открыт на страничке какой-то спортивной новостной ленты. Я медленно соображаю. Потому что темно, и на фото трудно узнать меня и его. Хотя, конечно же, я узнаю.

"Вчера Назар Демченко напал на девушку в тёмном переулке. Похоже, спортсмен перебрал и домогался девушки, за что и получил по лицу. Девушка сумела постоять за себя и убежать. Нужно найти девушку. Возможно, ей нужна помощь, или она хочет написать заявление..."

Там ещё есть текст, но я не читаю. Я поднимаю на Алёну глаза и встречаюсь с её недовольством.

— Он напал на тебя? Настя, твою мать! Какого чёрта? — она кричит, а у меня голова начинает болеть. Какого фига я делаю на той фотографии?! Меня не должно там быть.

На тумбочке начинает звонить телефон. Автоматом поднимаю трубку, хоть и звонит незнакомый номер.

— Настя, нам нужно срочно встретиться, — вместо приветствия говорит Назар.

Я остаюсь стоять у тачки, не двигаясь. Щека горит от её пощёчины, но внутри всё жжёт сильнее. Не от удара. От того, что она снова смогла меня ранить. Чёрт, да я мечтал обнять её, прижать, вдохнуть этот запах до одури… И получил вместо этого ненависть.

А может, я это заслужил?

Смотрю, как её силуэт растворяется в темноте улицы, и в груди ноет. Хоть раз хотел сказать всё правильно — но и тут всё поломал. Она не верит. И не простит.

Я вдыхаю воздух глубже, пытаясь вытолкнуть из себя всю эту херню, и открываю машину, как дверь кафе хлопает. Выходит парень в чёрной футболке. Высокий, худощавый, волосы растрёпаны, в руке — пачка сигарет и пакет.

Он засовывает одну в рот, щёлкает зажигалкой, а потом замечает меня. Прищуривается, будто не понимает, что я тут делаю.

— Чувак, ты чего тут завис? — хмуро бросает. — Машину убери, народ пугаешь.

Я выпрямляюсь, убираю руки в карманы и смотрю прямо на него.

— Ты бариста с этого кафе, да?

Он морщит лоб, чуть приподнимает подбородок.

— Ну. А тебе чего?

— Ты знаешь Настю. Дай её номер, — говорю спокойно, без лишних слов.

Парень чуть не давится дымом.

— Ты с ума сошёл? Какая ещё Настя? И вообще, кто ты такой?

— Просто дай номер, — повторяю.

— Слушай, мужик, — парень выпускает дым и фыркает, — ты вообще нормальный? Подруга моя, а ты тут в темноте выскакиваешь, просишь номер. Я тебе что, похож на дурака? Потому что ты мне на маньяка похож.

Я сжимаю зубы, чтобы не сорваться.

— Мы только что разминулись. Я не успел...

— Так догнал бы, раз уж надо. А меня не приплетай, ясно? — он уже разворачивается, но я бросаю:

— Настя Изюмова, учится в КНУ.

Он замирает. Медленно оборачивается обратно, смотрит на меня так, будто пытается понять, шучу я или нет.

— Откуда ты её знаешь? Небось поклонник какой-то?

— Мы в детстве дружили. Потом я уехал за границу. Связь оборвалась, — говорю глухо. — Просто дай номер.

Между нами повисает тишина. Только дым от его сигареты стелется по ночному воздуху. Парень смотрит на меня долго, с сомнением. Потом мотает головой.

— Если врёшь — сам пожалеешь. — Он всё же диктует цифры. — Но если обидишь её — я узнаю. И достану тебя. Номера тачки сейчас запишу, на всякий случай.

Я усмехаюсь, вбиваю номер в телефон. Да хоть фотографирует пусть, мне насрать. Лишь бы номер дал.

— Ты первый, кто мне это говорит, — иронично бросаю.

Парень злобно щурится, но ничего не отвечает и уходит к своей тачке.

Я же остаюсь у своей. На экране светятся её цифры. Сердце бьётся, будто я только что выиграл бой. Но звонить сразу не могу. Слишком много всего. Я подожду. Найду момент.

Она думает, что убежала — но я снова рядом.

Телефон взвыл так, будто пожар в хате. Я вскочил, даже не сразу понял, где нахожусь. Голос сиплый, злой, как выстрел:

— Назар, поднимай жопу! Нам обоим пизда!

Щурюсь на экран — Корчевский. Менеджер. Сердце бухает так, будто я ещё на ринге.

— Ты чё, охуел? — бурчу, пытаясь прийти в себя. — Время видел?

— Время?!! Ты новости видел?! — орёт он так, что я машинально отдёргиваю телефон от уха. — Пять лямов, Назар! Пять, мать его, миллионов улетают в унитаз! Я только что отмазал твою неявку на встречу с канадцами, сказал — заболел. А они пишут, что ты нажрался и напал на бабу в переулке! Ты понимаешь, что это пиздец?

Я моргаю, не врубаюсь.

— Какой ещё переулок? Какая баба? Ты в своём уме?

— Ах ты, сука, — Корчевский задыхается в трубку. — Ладно, слушай. Сейчас кину тебе ссылку. Ставь громкую связь, открывай.

Телефон в руке гудит, приходит сообщение. Я жму.

Текст даже не сразу вижу. Первым делом — фото.

Чёртова темнота. Грань света и тени. Я, прижатая к машине фигура девушки. И хоть снимок мутный, хоть лица размыты, мне не надо всматриваться.

Настя.

Блядь, даже в темноте, даже из тысячи чужих силуэтов я её вырву.

Стоит рядом — и одновременно нет. Как будто снова из прошлого выдернули кадр, где мы были вместе. Где я ещё мог дышать ею. Касаться. Любить.

— Назар?! Ты меня слышишь?! — орёт Корчевский. — Там пишут, что ты напал на девушку! Ты вкуриваешь? Им похрен, что за баба. У них фото есть, и скандал уже разлетается! В Канаде это уже цитируют, мать твою!

Меня будто током бьёт. Челюсти сводит так, что скрип зубов слышу сам. Да не текст меня бесит. Не эти вонючие статьи, не их грёбаное «навалился на девушку».

Меня злит то, что она рядом. Там. В кадре. Со мной. И не моя.

Будто судьба решила ещё раз ткнуть носом: смотри, Назар, вот твоя слабость.

— Ты слушаешь, да? — Андрей резко сбавляет тон, но всё равно рычит. — У нас есть единственный вариант спасения.

— Какой? — голос у меня глухой, сиплый.

— Эта девушка — твоя невеста.

Я отрываюсь от экрана, встаю. Нервно пережимаю телефон в другую руку и снова к уху.

— Чего, блядь?!

— Ты не нападал! — продолжает он, будто не слышит. — Вы поссорились, обычная пара, обычные разборки! Всем похрен на подробности, главное — красивая картинка. Ты жених, она невеста. Понял? Завтра мы собираем прессу и даём комментарий.

Я выдыхаю и замираю у окна. Пальцы так сжимаются в кулак, что кости хрустят.

Невеста…

Да, я вижу это перед глазами. Настя в платье, я рядом. Только всё это — не про реальность. Это про мои чёртовы сны, которые мучают каждую ночь.

Андрей что-то ещё орёт в трубку. Стратегии, варианты. А я слышу только гул крови в ушах. Слышу только её дыхание в воспоминаниях. Вижу только её глаза, полные ненависти и боли.

Невеста, мать её… Если бы это было правдой.

— Она не согласится, — привожу единственный здравый аргумент. Сам же знаю, что не пойдёт на это.

— Назар, на кону пять лямов. Скажи, что дашь ей какой-то процент. Любая адекватная баба пойдёт на это. Поиграете, а потом разберётесь. Свадьбу же не обязательно играть.

— Она не «все», — говорю ему, а сам уже знаю ответ. Но всё равно, как только отключаюсь — звоню Насте. Пусть это будет повод просто увидеть её.

Звонок. И до него было всё не сладко, а после — ещё хуже.

— Настя, нам нужно встретиться.

Голос низкий, глухой. Я чувствую каждую вибрацию где-то под рёбрами. Сжимаю зубы.

Я до сих пор не могу понять, что происходит. Откуда у него мой номер?! Что он хочет от меня?! Зачем рушит мою мнимую идиллию?! Мне и так хорошо. Без него, но с Машей. Всё не так плохо. А тут он. Всеми путями пытается выбить меня из колеи. Мне это вовсе не нужно.

— В кафе, вечером? — продолжает он, как будто мы и до этого каждый день виделись и общались. И сейчас главное — уточнить место.

Я горько усмехаюсь. Кафе. Будто мы парочка, которая может сидеть за столиком и делать вид, что всё в порядке. То ли я за это время изменилась сильно, то ли он продолжает играть глупого.

— Нет, — резко. — Только возле универа. У меня пары, времени нет, — отрезаю все пути к его плану. Пусть приходит туда, где мне удобно.

Я слышу, как он выдыхает. Секунда тишины. Взвешивает всё. А мне вообще всё равно. Может, даже отказаться.

— Понял, — отвечает. Но я ясно чувствую — он тоже понимает, что я ничего не хочу с ним. Не хочу видеть. Не хочу слышать. Но выбора у меня всё равно нет. Придётся пересилить себя.

Благо, нам надо на пары, и Алена не успевает засыпать меня миллионами вопросов. А после первой же пары уходит из универа. Свидание до рассвета лишило сил, и на первой же лекции она начала засыпать. Что ж, когда-то и я во имя любви забивала на учёбу.

К обеду его машина уже стоит у выхода. Синяя, блестящая, слишком заметная. Этот пафос, деньги — всё в его стиле. Я делаю шаг, потом ещё, и вдруг замечаю, как опускается его стекло.

— Садись, — коротко.

— Нет. — Я даже не думаю, просто выпаливаю. — Я не поеду с тобой.

Меньше всего мне хочется быть с ним в закрытом пространстве. Хватило вчера аромата — до сих пор тошно.

Он поворачивает голову, смотрит прямо в глаза.

— Настя, — голос твёрдый, стальной. — Здесь люди. Камеры. Ты хочешь, чтобы завтра это фото оказалось везде?

Я замираю. Его аргумент бьёт прямо в сердце. Я уже знаю, что могут сделать из одного кадра. И знаю, что завтра на всех этих пабликах окажусь снова я. Снова мы. А мне это не надо.

Сжимаю губы. И всё-таки открываю дверь. Хочешь, не хочешь, а придётся потерпеть.

Парк встречает тишиной. Тень от деревьев, редкие прохожие и ни одного знакомого лица. Я сижу, руки сцеплены так, что пальцы белеют. Назар молчит. Тянет паузу, будто специально.

— Слушай, — начинает наконец. — У меня жопа. Большая жопа. Та статья... Ты видела её?

— Угу.

— Так вот, она слишком провокационная. На кону стоят большие деньги и моя личная репутация. Но есть выход. Единственный выход, чтобы ни тебя, ни меня не трогали.

Он смотрит на меня. Глаза тёмные, уставшие, но всё такие же, что я когда-то любила до боли.

— Ты должна согласиться стать моей невестой, — добивает.

Я, если честно, много думала. Придумывала разные варианты. Где пишу опровержение. Или даю интервью, чтобы убедить всех, что это неправда. Но такой вариант... Мне бы даже пьяной такое в голову не пришло.

Я моргаю. А потом… взрываюсь смехом. Настоящим, громким, истеричным. Невеста? Он? Я? Да он тронулся по всем фронтам.

— Назар… — я вытираю слезу от смеха. — Ты серьёзно?

— Да. — Он даже не дёргается. — Это единственный вариант. Скажем, что мы обычная пара. Произошла ссора, вспышка. Всё как у обычных людей.

И тут он произносит то, что ломает меня снова.

— Я заплачу. Сколько скажешь. Больше не будешь работать...

Смех рвётся снова, но уже другой. Горький. Обидный. С каждой секундой всё внутри меня выворачивает.

— Ты… — голос дрожит, и я не знаю, то ли кричу, то ли плачу. — Ты до сих пор считаешь меня продажной? Той самой, что готова на всё за деньги?

— Это всего на месяц и...

Он открывает рот, будто хочет что-то ещё сказать, но я не даю.

— Скажу прямо: я никогда на это не соглашусь. Ни за какие деньги. Ни за что на свете. Ты мне противен.

Мои слова звучат как пощёчина. Внутри всё колотится, сердце рвётся, дыхание сбивается. Но я не отвожу глаз. Он должен увидеть. Он должен понять, как глубоко меня задел.

— Назар, — голос мой уже тише, но твёрже. — Ты сам похоронил всё, что было. И я не стану твоим прикрытием. Никогда.

На секунду повисает тишина. Было бы правильно, наверное, поговорить спокойно. Спросить, какие есть ещё варианты. Дать понять, что я заинтересована в том, чтобы меня не трогали и не связывали мою жизнь с его. Что, наоборот, хочу, чтобы думали, будто мы чужие. Но вместо этого я ухожу.

Захлопываю дверь так, что металл дрожит. И всё равно этого мало. Хочется ударить сильнее, сломать, оставить вмятину — такую же, как он только что оставил во мне.

Меня буквально сразу накрывает.

Грудь горит, внутри пустота, но с глаз не льются слёзы. Нет. Я больше не плачу из-за него.

Он снова смог. Снова ранил. Ему это так легко даётся. Сначала растоптал меня в тот день, потом выкинул, облил грязью. А теперь… теперь у него хватает наглости просить, чтобы я притворялась его невестой.

Невестой!

Да он тронулся умом. Ему точно выбили последние мозги на ринге. Или он тупо издевается. Другого объяснения нет.

Я разворачиваюсь и иду к остановке. Быстро, так, чтобы он даже силуэта моего не увидел. Спина прямая, шаг твёрдый. Только внутри всё хрустит. Каждый вдох даётся болью.

В автобусе тесно. Люди прижимаются друг к другу, пахнет чужими духами и уставшими телами. Я утыкаюсь в окно, делаю вид, что смотрю на улицу. На самом деле — не вижу ничего. В голове только его глаза. Холодные, наглые. И его голос:

«Я заплачу. Сколько скажешь».

Снова деньги. Снова продажная.

Я сжимаю зубы, чтобы не завыть от боли. Чёрт, как же тяжело дышать.

И тут телефон вибрирует.

Мама.

Обычно в это время у них дневной сон. Потому она звонит позже, после того как Маша проснулась.

— Алло? — голос хриплый, но я стараюсь, чтобы был ровным. Внутри ещё не поутихло после встречи с бывшим.

В ответ — всхлипы. Настоящие, отчаянные. Я замираю.

— Ма? Что случилось?

Она пытается что-то сказать. Слова сбиваются, прерываются рыданиями. Я напрягаюсь до предела, сердце уходит в пятки.

— Говори! — уже почти кричу.

И вдруг два слова. Всего два. Но они рвут меня пополам.

— Маша… в больнице…

Мир рушится. Автобус исчезает, люди растворяются. Я больше ничего не слышу. Я подскакиваю с места.

— Водитель, остановите! — мой крик срывает горло.

Автобус тормозит где-то на перекрёстке. Я выскакиваю на ходу, едва не падаю, но подхватываю себя и тут же машу рукой такси.

Телефон всё ещё у уха.

— Мама! Что с Машей?! — я ору, захлёбываясь слезами. — Что случилось?!

— Ей… — мама рыдает. — Ей плохо стало, Настя. Она задышала… закашлялась… я вызвала скорую… её сразу увезли. Врачи говорят — сердце. Сердечко, Настя…

Я теряю дыхание. Воздух застревает где-то в горле, и на секунду кажется — я сама умру.

Маша. Моя девочка. Моя кроха, которой ещё и двух лет нет. Я представляю, как она лежит там, в белой палате, с проводами и трубками. А я здесь, в этой грёбаной машине. И ничем не могу помочь.

— На вокзал! — срываюсь на таксиста. — Быстро, умоляю!

Слёзы текут сами, я уже не вытираю их. Ничего больше не имеет значения. Ни Назар, ни его просьбы, ни его деньги. Ничего.

Есть только Маша.

Моя дочь.

Моя жизнь.

Я плохо помню дорогу. Всё слилось в один кошмарный сон: такси, шум вокзала, поезд, ещё одна машина. В голове только один образ — крошечное личико моей дочки, искажённое болью.

Когда мы въезжали во двор больницы, я почти не дышала. Всё тело сжалось, будто готовилось к удару. И он настиг, когда я ворвалась в палату.

Маша… моя малышка…

Она лежала на огромной, по сравнению с ней, кровати. Маленькие ручки прикреплены к капельницам, крошечное тело опутано проводами. На лице кислородная маска, почти закрывающая её щёчки. Рядом мониторы, мигающие лампочки, цифры.

Меня словно ножом полоснули по сердцу. Страшнее картины я в жизни не видала. В этот момент понимаешь, что до этого ты никогда не страдала так, как сейчас. Нет ничего страшнее...

— Машенька… — голос сорвался, стал шёпотом.

Она не открыла глаза. Только грудь тяжело вздымалась, неровно, с паузами.

Впервые я видела её такой беспомощной. Она всегда гиперактивна, весёлая, улыбчивая. А сейчас... Бледная, тихая... Ей, наверное, больно, а я не могу ничего сделать.

Мир рухнул окончательно.

Моя голова лежала на краю кровати, а руки касались её маленьких пальчиков. Я стояла на коленях и отчаянно молилась.

Так горько. Так больно. Так страшно.

Я даже не слышала, когда в палату вошёл доктор. Шаги были тихие, но слова... Они заставляли дрожать и бояться ещё сильнее.

— Это врождённый порок сердца, — объясняет врач. Молодой мужчина в белом халате, но голос строгий, уверенный. — Его упустили при осмотре мои коллеги. Это очень прискорбно, но факт остаётся фактом. Эта врачебная ошибка стоит вашей дочери... — он делает паузу, но я и так понимаю, что он хотел сказать. — Если бы они увидели это сразу, у нас бы было больше времени. К сожалению, приступ всё усугубил. Девочке срочно нужна операция.

Ох, лучше б я так и стояла на коленях, тогда бы и падать было не так высоко. Но я уже на ногах, и мне приходится ухватиться за стену руками. Да и они предают. Дрожат сильнее, чем у алкаша под наливайкой у нас в деревне.

— Какая операция? — шепчу. — Когда?..

— Как можно скорее, — врач кивает. Для него это обыденные вещи — говорить такие диагнозы. А я?! Я в жизни ничего более страшного не слышала. — Речь идёт не о годах, даже не о месяцах. Счёт идёт на недели. Мы сможем стабилизировать её состояние на время, но окончательно помочь может только хирургия.

— Сколько? — задаю самый страшный вопрос. Тянуть с этим нельзя. Я должна понимать, насколько всё критично и сколько у меня времени на поиски.

Он ненадолго опускает глаза, и я понимаю — сумма неподъёмная.

— От пары сотен тысяч и больше. Всё зависит от клиники и выбранной программы. У нас в городе такую операцию сделать не смогут, только область. А лучше, конечно, столица. Там специалисты международного класса. Но и цены, сами понимаете.

Меня мутит. Сотни тысяч. А может и больше... Для меня это не деньги, а чужая планета. Другое измерение, куда нам — нищим — входа и доступа нет.

Я хватаюсь руками за лицо и закрываю глаза, из которых уже вовсю стекают слёзы. Истерика где-то на подходе, хотя я и пытаюсь сдержать её. Некогда сейчас расслабляться и тем более расклеиваться.

— Доченька… — мама прижимает меня к себе, когда врач уходит. — Мы справимся, слышишь? Найдём выход.

Я утыкаюсь лицом ей в плечо. Она пахнет домом, детством, чем-то родным. Но сейчас даже её объятия не спасают. Я разрываюсь на части.

— Ма… я не могу её потерять… — всхлипываю, захлёбываясь слезами. — Я не могу…

Мама гладит меня по волосам, сама плачет. Но держится. Ей надо ещё и меня успокаивать. Она куда сильнее меня.

— Настя, у нас нет другого выбора, — её голос твёрже моего. — Мы должны найти деньги. Любой ценой. Продадим всё, что у нас есть, но Машеньку спасём. Возьмём кредиты. Будем жить в общежитии. Возьмём взаймы. Она будет жить.

Я смотрю на Машу. Моя маленькая, крошечная птичка, с этими трубками и проводами. Она так доверчиво лежит, даже не подозревает, что её жизнь висит на ниточке.

И в этот момент я понимаю: я готова на всё. На абсолютно всё, лишь бы спасти её.

В голове за секунду всплывает разговор с Назаром. Его желание заплатить за мою игру. За притворство. За враньё. И за возможность заработать деньги на этом. Так же я вспоминаю, что дома, где-то под кроватью в коробке лежит конверт Даниила. Я так и не смогла взять оттуда ни одной купюры. Сейчас же... я бы плюнула на гордость и забрала деньги во спасение дочери. Но той суммы не хватит. Даже на треть.

Что ж, остался всё тот же первый вариант. Назар и его предложение сыграть напоказ в любовь. Один месяц буду притворяться его девушкой. Это просто. Да я и не на такое пойду, лишь бы спасти жизнь дочери.

Ещё какое-то время я сижу у кровати дочери. Врачи говорят, она скоро придёт в себя. Я жду не дождусь, чтобы увидеть её голубые глаза и улыбку. Но для начала... для начала мне надо силы. Мне нужно ещё немного времени, чтобы наконец-то подняться на ноги и выйти в коридор. А там — набрать тот самый номер, что ещё утром всполошил меня своим звонком.

Наверное, я должна была бы сказать ему правду. О том, что у него есть дочь. Что она может... Нет, я даже вслух не могу такое произнести. Но я так не сделаю.

Ему нужна актриса на месяц. Он думает о своей репутации. Ему не нужна девушка из прошлого, и тем более с грузом за плечами. Назару Демченко не нужна внебрачная дочь. А он не нужен нам. Я получу деньги, мы вылечим Машу и будем жить и дальше в своём маленьком рае. Ведь не всегда для счастья нужны деньги. Точнее, для счастья они и вовсе не нужны.

Они нужны, когда приходит беда.

— Мамуль, посиди возле неё. Не хочу, чтобы она проснулась и испугалась больницы. Ладно?

— А ты куда, дорогая?

— Мне нужно позвонить. Я скоро.

Сжав в руках гаджет, я не выхожу из палаты — кажется, выползаю. Ни ног, ни рук не чувствую. Кажется, отобрало все конечности. На фоне слышны голоса медперсонала и пациентов. Я даже, кажется, спускаюсь на пару этажей вниз. А может и нет. Просто я долго брожу. Долго ломаю в себе гордость. Свои клятвы, что больше никогда его не подпущу. Что больше никогда никто не посмеет обвинить меня в том, что я не делала.

Но сейчас я буду притворяться. Пусть думает, пусть говорит, что я продажная. Плевать. Лишь бы денег дал. Остальное я стерплю.

Ради Маши. Только ради неё.

Нажимаю кнопку вызова и жду, когда он поднимет трубку. А когда слышу голос на том конце провода, даже теряюсь. Думать и делать — это разные вещи.

— Насть, прости, я перегнул... — что-то он там говорит. Плевать. Не понимаю. У меня совсем другие планы. — Я не хотел тебя обидеть снова. Сам не понимаю, как ляпнул это...

— Я согласна, — уверенно говорю, хотя внутри... ой, мамочки. Что же творится внутри.

— Что? — не понимает он с первого раза. — На что согласна?

— Я притворяюсь твоей невестой, а ты мне дашь денег.

— Чего-о?

— Что слышал. Или ты уже передумал?

— Нет. Просто... — он замолкает, а я слышу, как на фоне он затягивается. Кажется, даже слышу, как трещит огонь и дымится. Наверное, он не ожидал. Да и плевать сейчас на его мысли.

Мне нужны деньги. Точка.

— Просто что?

— Да, так, ничего. Рад, что ты приняла верное решение, — снова затяжка.

— У меня есть условие.

— Какое?

— Деньги мне нужны сегодня. В крайнем случае завтра.

— Но мы же ещё контракт не подписали для съёмок. Деньги будут после них.

— Плевать. Мне не всю обещанную сумму. Для начала двести тысяч давай. Чтобы я точно знала, что ты не обманешь.

— Ничего себе запрос. А где гарантии?

— Что не кину тебя на деньги? dIbYDp-I Одержимость мажора

— Нет, что будешь играть достоверно, — бурчит и снова затягивается. Такое чувство, что и сам нервничает.

— Придётся поверить на слово. Я сейчас не в городе. Бросаю тебе номер карты, как только сделаешь перевод, я вернусь. А пока для всех я пропала. Может, ты меня избил и закопал, — истерически смеюсь. Что я несу?! Не понимаю. Но играть надо правдоподобно. На максимум.

— Ладно. Кидай карту. Завтра жду тебя в городе, нужно обсудить условия сделки. Деньги будут вечером.

— Вот и хорошо, пока.

И я наконец-то отключаюсь. Жадно хватаю воздух и вытираю слёзы.

— Так надо. Так надо, — как мантру повторяю и иду в сторону палаты дочери.

Я спасу её! Спасу!

Деньги пришли в течение следующего часа. Я смотрела на телефон и плакала. Не от счастья, что нашла деньги, а от боли... Всё-таки продалась. Он добился своего, смог купить. Но стоило оторвать взгляд от телефона и взглянуть на маленькое тельце дочери, как все сомнения и угрызения совести отходили на второй план. Да какой там второй? Последний план.

Плевать, что он подумает обо мне. Плевать, что захочет ранить словами. Нет у него больше такого оружия, что может меня сломать. Все карты у меня.

А он...

Он никогда не узнает о дочери. Я не скажу. Это его плата за то, что ранил меня и предал. Скажите, что я подло поступаю и он имеет право знать о дочери?! Может быть. Но я не позволю его связям и деньгам отнять её у меня. Я не могу так рисковать.

Ночью я не спала. Голова гудела, глаза резало, но я упрямо не отпускала Машину ладонь. Хоть пальчики её иногда холодели, а я согревала их своим дыханием, всё равно я не могла их отпустить.

Утро пришло не с солнцем, а с резким светом лампы и тихим кашлем врача. Я подняла голову и сразу почувствовала, как горло сжимает от страха. Врачи не заходят просто так.

— Мамочка, давайте выйдем в коридор, — сказал он тихо, чтобы не будить Машу.

Я кивнула и выскользнула в коридор, хотя каждая клетка во мне орала, что нельзя её оставлять.

Врач, высокий, усталый, с добрыми глазами, смотрел прямо на меня.

— Вы приняли какое-то решение? Что будем делать? Оставляем Машу у нас в клинике?

— Нет. Мы её перевозим в столицу.

— Вы же помните о ценах там? — немного с недоверием смотрел он на меня.

— Да, помню. Деньги я уже нашла. Прошу подготовить всё как можно быстрее.

— Да, конечно, Анастасия Сергеевна.

Вот как легко деньги всё меняют. Вчера я была бедной Настей, на которую доктор смотрел с жалостью. Сегодня, когда я говорю, что деньги есть, я уже Анастасия Сергеевна.

Мы обсуждаем с доктором нюансы, и он уходит. Я же подхожу к автомату с кофе и делаю две порции. Мама тоже вся на нервах. Не спит, плачет, ещё больше, чем я. Винит себя, что недосмотрела Машу.

Её вины тут точно нет. Виноваты врачи, которые обследовали Машу. А мы... Мы просто многое не понимаем в медицине, потому и не были готовы к такому удару.

Я вручаю маме её кофе, а свою оставляю на тумбочке. Позже выпью. Хочу снова почувствовать тепло дочки.

— Настя, — мама снова подходит ближе, её глаза полные тревоги. — Ну скажи, откуда деньги? Таких сумм у тебя быть не может… Ты же понимаешь.

Я отвожу взгляд, стискиваю губы до боли. Голос срывается, но я упорно не проговариваю то, что горит на языке.

— Хозяин кафе, мам… — выдавливаю и тут же чувствую, как внутри всё сжимается от лжи. — Он помог. Занял... Я потом всё отдам.

Я не боюсь сказать маме правду, просто я оберегаю её от лишних нервов. Она видела меня тогда разбитую. Видела, как страдала. И сейчас... Она будет переживать. А мне этого не надо. Пусть хотя бы она будет с Машей рядом спокойная.

— Занял? — мама смотрит так, словно пытается вырвать правду прямо из моих глаз. — Настя, такие суммы не занимают просто так. Ты уверена, что не…

— Мама! — срываюсь, хватаю её за руку, умоляя замолчать. — Пожалуйста. Доверься мне. Я всё улажу. Всё будет хорошо. Нам нужно думать только о Маше. Только о ней, слышишь?

Она прикусывает губу, но больше не спрашивает. Я понимаю — не потому, что поверила, а потому что видит моё отчаяние и не хочет добивать.

Через сутки нас уже перевозят в Киев. Ахмадит встречает белыми коридорами, запахом лекарств и слишком ярким светом. Нас селят в индивидуальную палату — отдельная комната, стены блекло-зелёные, и тут так тихо, что слышно, как капает система.

Маша приходит в себя. Маленькая, бледная, с огромными глазами, в которых — слабость и детское недоумение. Ей убрали часть трубочек, и я наконец могу прижать её ладонь к своей щеке. Она улыбается — еле-еле, но всё же улыбается.

Я улыбаюсь в ответ, хотя внутри всё выворачивает. Выть хочется... Но я не могу. Не имею на это права. Потому что я должна быть сильной. Ради неё.

Вечером приходит новый врач. Высокий мужчина лет сорока, в очках, с уверенной осанкой. Представляется и сразу переходит к делу:

— Мы готовы назначить дату операции. Состояние позволяет. Но готовьтесь — потребуется полное обследование, анализы и несколько дней стабилизации.

— Когда?.. — голос дрожит, я держусь из последних сил.

— Через неделю. При условии, что показатели не ухудшатся.

Я киваю, но руки холодные, ладони мокрые. Неделя… Неделя ада.

Телефон в кармане вибрирует. Назар. Сначала звонок, потом одно за другим сообщения.

°Назар° "Нужно поговорить."°Назар° "Где ты?"°Назар° "Я жду."

Я смотрю на экран, сердце колотится. Нет сил даже видеть его имя. Пальцы сами печатают:

°Настя° "Сегодня не смогу. Завтра."

Отправила. Выключила звук и заблокировала телефон. Пусть хоть с ума сходит. Сейчас есть только она — моя Маша.

Я сажусь рядом на кровать и снова беру её ладошку. Теперь я не отпущу.

С Назаром мы встретились только через несколько дней. Я не могла оторваться от Маши — даже мысли о том, чтобы оставить её хоть на несколько часов, казались предательством. Пришлось соврать Назару, что заболела, лежу с температурой и не в состоянии выйти. Пусть думает, что угодно. Пусть переживёт.

Когда врач сказал, что у Маши состояние стабильно, и пару часов её можно оставить под наблюдением, сердце моё рванулось наружу. Будто я бросаю её. Как будто предаю.

Мозг твердил: «Это не так, она в надёжных руках. Она даже не заметит твоего отсутствия». Но сердце… сердце не умеет слушать логику. Оно знает только одно: мама должна быть рядом.

Выйти за пределы больницы было мучительно. Каждый шаг давался как через трясину. Но я шла. И заставляла себя идти дальше.

Перед встречей я зашла в салон красоты. Синяки под глазами можно скрыть только умелым макияжем, мои руки для этого дрожали слишком сильно. Я сидела в кресле и смотрела на своё отражение: усталое лицо, тонкая бледность, волосы — как солома. Девушка-мастер мягко уложила их, придала форму. Немного косметики — и я будто снова ожила. Пусть ненадолго.

Я смотрела на своё отражение и думала: «Вот так. Смотри, Назар. Видишь? Я выжила. Без тебя. Я сильнее, чем ты думал. И красивее, чем ты заслуживаешь».

Вот только верила ли я собственным мыслям? Такая я сильная, как хочу казаться? Скоро это предстоит проверить.

Лёгкая причёска, ровный тон кожи, яркие глаза. Снаружи — уверенность. Внутри — всё то же пламя боли и усталости.

Когда я вышла на улицу и поймала такси до кафе, пальцы на коленях предательски дрожали. Я заставила себя сжать руки в кулаки. Нет, он не увидит моей слабости. Никогда больше.

Сегодня я буду другой Настей. Настей, которую невозможно растоптать.

Раз уж он хочет, чтобы я притворялась его девушкой, что ж — будем играть. Я исполню свою главную роль, которую два года назад мне выписали два мажора — Даниил и Назар. Они увидели во мне продажную девушку, которая хочет денег. Что ж, устроим для них показательное шоу.

Сегодня на мне платье с круглым вырезом на груди. На ноги я надела ботинки на ровной подошве. Сверху кардиган. На улице немного похолодало, но для ноября довольно таки тепло. В принципе, образ был красивым. Ничего общего с официанткой Анастасией в рабочей робе и с гулькой на голове.

Ох, о работе, лучше сейчас не вспоминать. Пришлось экстренно уволиться, и оставить коллег без официантки. Но у меня не было выбора. Решения в тот день принимались мгновенно. Кроме Маши и её здоровья, меня в принципе, ничего больше не интересовало.

Назар ждёт возле кафе, опираясь на всё ту же спортивную машину. Я замечаю его издали. Такого не заметить просто невозможно. И даже сейчас моё сердце предательски бьётся, когда видит его. Не остыло, глупое. Не поняло, что его растоптали и уничтожили. Нет. Оно как цветок, который растёт сквозь бетон. Ему больно, ломает "кости", но всё равно лезет.

Такси останавливается у входа, я поправляю волосы, делаю глубокий вдох и выхожу.

Если честно, я ни черта не понимаю, как это всё будет происходить. Как и когда мы будем видеться. Мне с дочкой надо быть в больнице. И он не должен об этом догадаться.

— Привет, — здороваюсь первой, подхожу к нему.

— Привет. Как здоровье? — скептически спрашивает. Что ж, очевидно, что в мою ложь он не поверил. Хм, а мне-то что?!

— Отлично. Выздоровела. Мы тут надолго? А то у меня планы на вечер, — сходу сообщаю ему, что торчать с ним больше положенного времени я не собираюсь.

— Что ж, к сожалению, придётся перенести тебе твои планы.

— Это ещё почему?

— Потому что мы приглашены на благотворительный вечер. И, к сожалению, отказаться у тебя нет возможности. Нас там ждут. Будут СМИ, и это лучший вариант показаться на публике.

Я поджимаю губы, делаю глубокий вдох и сжимаю кулаки. Он знал… С самого начала знал, что мы туда поедем, но ничего не сказал. А если бы я пришла как пугало? С синяками и в спортивных штанах. Ах да, знаменитость потащила бы меня в бутик и салон, наводить марафет. Эх, лишила парня повыпендриваться передо мной.

— Я надеюсь, достойно одета для такой свиты? — кручусь на месте, чтобы посмотрел на меня и сзади, и спереди. Правда, кардиган прикрывает платье, поэтому даже его раскрываю. — Или надо переодеть куклу?

Назар сильно сжимает челюсть, но взгляд от меня не отрывает. Не на тело смотрит — в глаза. Душу мою пытается увидеть и снова перевернуть. Но нет… Не выйдет. Не сможет он сломать то, что давно сломано.

— Так мы в гляделки будем играть? Или всё-таки уже куда-то поедем? — не выдерживаю я, когда он продолжает на меня глазеть своими глазищами. Когда-то меня с ума сводило его внимание, этот его похотливо-заинтересованный взгляд. Сейчас же до чёртиков бесит.

— Да, поехали, — выдыхает и открывает мне пассажирскую дверь.

— И, кстати, мог бы извиниться, что чуть не сбил нас с подругой.

— Извини, это вышло случайно.

— Знаешь, что я заметила в тебе? — он не спрашивает, ждёт, что сама продолжу. — Ты всегда извиняешься с опозданием. Тогда, когда твоё «извини» уже никому не нужно. Так что на будущее запомни: ошибки надо исправлять по мере их поступления, а не годы спустя.

Я уже собираюсь сесть в машину, как неожиданно он ловит меня за локоть и поворачивает к себе.

— Ты думаешь, все ошибки можно исправить?

— Нет, я так не думаю. Есть ошибки, которые исправлению не подлежат.

Мы подъехали к шикарному ресторану. Что ж, в таких местах я точно никогда не бывала, и из-за этого моя уверенность в себе немного просела. Всё-таки надо было, чтобы он меня переодел. Потому что моё платье, которое я отхватила в первый день завоза в секонд-хенде, явно не подходило для подобного мероприятия. И хотя по нему не скажешь, что оно б/у, потому что оно как новое. Но мне от этого не легче. Я всё та же серая мышка из деревни.

Перед входом лежала красная дорожка, а за ограждением — фотографы и журналисты. Ох, тут точно собралась одна элита. Вопрос в другом — что тут делаю я?

— Обязательно было меня сюда тащить? — злюсь я и не скрываю этого. — У меня нет желания светиться в телике.

— Придётся потерпеть. Это не так сложно. Просто улыбаешься и держишься возле меня. Не забывай, что ты моя невеста.

— Уже невеста? Была же вроде только девушкой.

— Это всё исправимо, незабудка.

— Не называй меня так. Для тебя я не она.

— Это мы ещё посмотрим, — как ни в чём не бывало отвечает он.

Я резко поворачиваю к нему лицо. Он пока что держит лицо прямо, делая вид, что не видит, как я смотрю на него.

— Не против, если я закурю?

— Мне плевать, куришь ты или нет. Тут или на улице. Но послушай меня...

— Это ты послушай, — перебивает, но ко мне так и не поворачивает лицо. Подкуривает сигарету и жадно делает затяжку. — Правила тут диктую я. Потому что свою часть условий я выполнил. Ты же пока ещё ничего не сделала.

Я поджимаю губы и отворачиваюсь. Знаю, что прав. Деньги я получила и, более того, часть уже потратила. А на днях и остаток суммы нужно будет перевести за операцию. У меня нет выбора — хочу я того или нет, но я должна играть по его правилам. Такой был уговор.

— Ладно. Что мне сейчас нужно делать?

— Просто быть рядом и подстраиваться под обстоятельства.

Хм, обстоятельства, значит.

— Окей. Только не забывай, что я девушка деревенская, говорить красиво не умею. Опозорю сейчас тебя.

Он ухмыляется и поворачивает ко мне лицо. То ли с иронией, то ли правда я его повеселила.

— Если ты намерена меня специально позорить, спешу заверить — мне всё равно. Публика любит представления, так что ты их только повеселишь.

Он покидает машину, обходит её и открывает мне дверцу. Руку чуть протягивает, чтобы помочь мне выйти. Как же я не хочу касаться его. Потому что каждое его касание — это удар током, это мурашки, это бешеное сердцебиение. Потому что я так сильно его любила...

Но выбора нет. Я максимально холодно стараюсь принять его руку и выйти из машины. О том, что происходит внутри меня в этот момент, даже сложно описать.

Знаете, я чувствую себя маленькой. Той самой девушкой, что по уши была влюблена в этого красавца. Только тогда он был просто красив... А сейчас — знаменитость, богатый и всё так же чертовски красив.

Да у него девушки на каждый день по парочке. Угомонись, Насть. Есть план, есть месяц, есть роль. Большего от тебя сейчас не нужно.

Мы с ним подошли к самой красной дорожке. Он шёл уверенно, как хозяин всего этого глянцевого мира. А я… я будто попала в чужую жизнь, в чужое кино, где у меня даже роли по сценарию нет, только временная подработка.

И вдруг его рука ложится на мою талию. Тепло от ладони прожигает ткань платья, и у меня подгибаются ноги. Господи, как будто время откатилось назад. Моё тело всё помнит — каждое его прикосновение, каждый изгиб его пальцев. От него всё ещё тянет, как от огня: страшно обжечься, но невозможно оторваться.

Зачем ты это делаешь, Назар? Я прикусываю губу, чтобы не выдать дрожь, но внутри меня всё кричит: ты до сих пор моя одержимость.

Фотографы кричат, вспышки ослепляют глаза. Всё это похоже на хаос — свет, голоса, чужие руки, которые тянутся через ограждение. Но я слышу только свой бешеный пульс и его дыхание рядом. Он будто специально наклоняется чуть ближе, и эта близость сносит крышу.

— Назар! Назар! Это та самая девушка с фото?

— Назар, вы можете подтвердить?

— Как её зовут?

Голоса журналистов сливаются в один. Я замираю, вцепившись в его пиджак. Господи, только бы он не сказал ничего лишнего. Только бы не унизил.

И вдруг его голос разносится громко, чётко, уверенно:

— Да, это она. Та самая. Моя невеста.

Мир перестаёт существовать. У меня в голове гул, как после удара. Кажется, даже вспышки останавливаются, и все замерли.

Невеста?

— Мы тогда просто поругались, — продолжает он, даже не дрогнув. — Как обычная пара.

Его слова падают на меня камнями. Внутри всё рвётся — и злость, и боль, и какая-то отчаянная нежность, которую я так старательно хоронила всё это время.

Я хотела быть сильной. Хотела показать, что для меня он никто. Но его рука всё ещё на моей талии, и моё сердце предательски выдаёт меня — оно бьётся так, будто вот-вот выскочит наружу.

Как мне выдержать этот спектакль?

Мы вошли в ресторан, и меня будто окатило чужим воздухом. Здесь всё светилось роскошью. Хрустальные люстры свисали прямо с потолка, отражаясь в зеркальных стенах, и казалось, что света больше, чем самого пространства. На полу ковры, такие мягкие, что в них буквально проваливались каблуки впереди шедших женщин.

Я старалась держаться прямо, уверенно, но внутри всё сжималось. Потому что я сразу понимала — это не мой мир. И он никогда не будет моим. Надень сейчас на меня самую дорогую одежду и украшения — я всё равно не впишусь к ним. Потому что я другая. Я знаю, как растёт картошка. Что прежде чем она попадёт в магазин, её нужно посадить, поливать, рвать траву, чтобы она не мешала расти кусту. А потом её копают. Лопатой. Если не надеть перчатки, то будут обязательно мозоли. А ещё я знаю, как подвязывать помидоры, огурцы. Я так много знаю... А они знают, как тяжело жить в селе? Что не все рождаются богатыми. И что большинство умных людей — бедные.

Справа — длинные столы, ломящиеся от еды. Сколько я себя помню, максимум «шведский стол» в моей жизни — это поминальный стол в деревне или свадьба у соседки, где хватало картошки, парочки салатов и селёдки под шубой. А здесь… рыбы, мясо, сыры, десятки закусок, которых я даже по названиям не знала. Икра, устрицы, какие-то десерты, похожие на ювелирные украшения. Всё это выглядело так роскошно, что даже дотронуться казалось кощунством.

А люди?! Они были ещё страшнее, чем еда.

Мужчины в дорогих костюмах, женщины в платьях, которые стоили, наверное, как половина моей жизни. Камни на их пальцах и шее сияли ярче ламп. Я не знала брендов, но по их взглядам понимала — здесь каждый наряд был визитной карточкой. И эти карточки говорили одно: «Ты — никто. Ты сюда попала по ошибке».

Я чувствовала это на себе с первых секунд.

Как их глаза скользят по мне, изучают, словно под микроскопом. Они видят всё: моё платье, которое пусть и новое на вид, но для них кричит «секонд». Потому что это прошлые коллекции. Оно модное было лет так пять назад.

Они чувствуют мою скованность. Мою чуждость. Они улыбаются Назару, приветствуют его, хлопают по плечу, но в их взглядах, когда они бросают взгляд на меня, читается только вопрос: она? Серьёзно?

Я сжала кулаки, чтобы руки не дрожали.

Назар идёт уверенно, не замечая этих взглядов или делая вид, что не замечает. Его спина прямая, его походка спокойная — будто он и есть центр этого зала. Он даже не сомневается, что каждый тут ему обязан вниманием. А я… я его тень. И одновременно — его «невеста».

Смешно, правда?

Мне хотелось закричать. Сбежать. Спрятаться где-нибудь за колонной и снова стать той самой «серой мышкой», которой быть легче. Но я знала — нельзя. Это его игра и его правила. И я должна держаться.

Я подняла голову чуть выше, чем обычно. Сделала вид, что мне всё равно. Что я не замечаю чужих высокомерных взглядов. Пусть думают что хотят. Я пришла сюда не ради них.

А ради чего, Настя? Ради него? Ради денег? Ради дочери? Вопросов было слишком много. Ответ только один: ради Маши.

Но всё равно сердце сжималось от того, как он держал меня за руку и представлял всем этим людям — будто я его выбор, его гордость. Его настоящая любовь.

В его голосе слышалась нежность. В касаниях — тепло. И они верили. Тяжело было не верить, когда он так умело играл.

И только я знала правду. Наша любовь — лишь игра.

— Назар! — раздался звонкий мужской голос с лёгким акцентом.

Я обернулась и увидела мужчину лет пятидесяти, статного, подтянутого, с седыми висками и такой же ослепительной улыбкой, как у Назара, только теплее. Он был в идеальном костюме, но держался так просто и непринуждённо, будто мы встретились не в этом дорогущем ресторане, а в обычном парке.

— Лучано! — Назар широко улыбнулся и шагнул навстречу. — Рад видеть.

Они обменялись крепким мужским рукопожатием, обнялись на секунду, и только потом Назар повернулся ко мне.

— Познакомься, — он слегка подтолкнул меня вперёд. — Это мой тренер, Лучано Россини.

— Очень приятно, синьора, — мужчина легко склонил голову, бережно пожал мою руку и задержал взгляд чуть дольше, чем просто из вежливости. В его глазах не было ни капли насмешки или снисхождения. Только искренность.

Они заговорили на итальянском. Я ничего не понимала — слова лились быстро, музыкально, совсем не похоже на наш строгий язык. Назар отвечал легко, с улыбкой, и я чувствовала: они явно обсуждают что-то обо мне.

Щёки начинали предательски гореть.

Лучано снова посмотрел на меня, тепло кивнул и сказал что-то вроде "bella ragazza".

Я только смущённо улыбнулась, не зная, что ответить.

Через пару минут он извинился и отошёл к другим гостям, оставив нас вдвоём.

— И что это было? — я нахмурилась, пытаясь скрыть неловкость. — Он что обо мне говорил?

Назар достал бокал с вином со стола, сделал глоток и посмотрел на меня прямо, слишком пристально, будто сквозь.

— Он сказал, что польщён твоей красотой. — Назар говорил спокойно, без тени флирта. — Что в тебе есть то, чего он давно не встречал в этих залах. Настоящее сердце. И улыбка, которая не похожа на ни одну из этих искусственных масок.

Я замерла.

Глупо, но слова будто ударили током. Я не знала, куда деть глаза. Захотелось спрятаться за бокал, за спину официанта, хоть под стол. Всё, что угодно, лишь бы не ловить на себе этот его внимательный взгляд.

— Да ну… — пробормотала я, чувствуя, как краснею до ушей. — Он так и сказал?

— Именно так, — Назар чуть наклонил голову. — А знаешь… я с ним согласен.

И он произнёс это так буднично, спокойно, будто говорил о погоде. Но при этом его взгляд не отрывался от моего лица. Настойчивый. Уверенный. Такой, что я почувствовала, как сердце в груди срывается с ритма.

Ну зачем он так смотрит? Зачем так говорит?..

Я резко отвела глаза, сделала вид, что заинтересовалась ледяной вазой с фруктами на столе.

Только бы он не заметил, как у меня дрожат пальцы.

— Шампанского? — Назар наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах его парфюма. — Или, может, вина?

— Нет, спасибо, — вежливо отказалась я. Мне ещё в больницу надо, не хочу, чтобы от меня несло алкоголем. — Мне нельзя, — ровно отвечаю.

— А-а, вот оно как… — в уголках его губ мелькнула лёгкая усмешка. — Ты случайно не беременна? — спросил он это шутя. — А то ты моя невеста, знаешь ли, и ребёнок тогда от меня.

Я понимаю, что он хотел пошутить и разрядить атмосферу. Но мне будто в грудь ударило кулаком.

В памяти вспыхнуло то утро — белая палочка в руках, и две розовые полоски, от которых земля ушла из-под ног. Слёзы вперемешку со страхом. Я одна в этом мире. А он... меня прогнал.

Все походы к врачу — с мамой или с отчимом. Их добрые, но усталые глаза. Старая машина у роддома, когда меня встречали с Машенькой на руках. Их поддержка вместо объятий любимого. Вместо счастливого фото втроём, одно единственное, которое до сих пор стоит в рамочке. Я держу Машеньку на руках и втыкаюсь носом в щёчку.

А он? Его не было рядом в самый сложный период моей жизни.

Единственный мужчина, которого я когда-то любила, даже не знал, как сильно был мне нужен. Он не захотел знать. Использовал и вышвырнул на улицу, как ненужную и использованную вещь. Какой в итоге я и была в то утро.

Я глубоко вдохнула, сжала ладонь в кулак, чтобы не выдать ни эмоции, и как можно спокойнее ответила:

— Нет. Не беременна.

— Хм. — Назар прищурился, словно хотел прочитать меня насквозь. — А парень у тебя есть? Это, знаешь ли, важная информация.

Я даже не задумалась. Вдохнула и выдохнула ложь:

— Есть.

Улыбка на его лице дрогнула, а челюсть сжалась так, что скулы заострились ещё сильнее.

— Понятно, — бросил он коротко, и на пару секунд между нами повисла тишина.

Но следующая его фраза обрушилась, как гром среди ясного неба:

— Что ж… посмотрим тогда, как твой «парень» отреагирует на это.

Он отошёл к длинному столу, взял бокал шампанского и серебряную вилку. Несколько звонких ударов — и весь зал притих. Десятки глаз уставились на него.

— Дамы и господа! — его голос прозвучал уверенно, громко, легко перекрывая гул. — Я хочу сказать пару слов.

У меня похолодели руки. Сердце забилось в горле.

Назар обвёл всех своим фирменным взглядом победителя, а потом резко повернулся ко мне.

— Вечером, когда мы с Настей… — он сделал театральную паузу, — немного повздорили, пресса успела раздуть это в скандал. Но правда в том, что я люблю эту девушку давно. Мы знакомы с самого детства и прошли многие испытания. Однажды нам пришлось расстаться... — он делает паузу и смотрит мне прямо в глаза. — Но я рад, что судьба нам дала шанс всё исправить.

Что он такое говорит? Зачем? Что имеет в виду? И прежде чем я успела понять, что происходит, он достал маленькую бархатную коробочку.

И опустился на одно колено.

— Настя… выйдешь за меня замуж?

Зал взорвался аплодисментами, смехом, восторженными криками. А я прижала ладонь к губам и не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Внутри ураган. Злость. Боль. И отчаянное желание закричать и сбежать отсюда. Но ещё больше мне хочется нанести ему пощёчину и сказать: нет!

Машенька спала спокойно, её дыхание было ровным, чуть слышным. После операции она выглядела бледной и слабой, но врачи говорили, что всё прошло успешно. У меня сердце будто отпустило, впервые за долгое время я позволила себе вдохнуть чуть глубже.

Но тревога никуда не делась. Потому что впереди ещё один такой же счёт, такая же сумма. Ещё один огромный кусок, который мне не проглотить самой. И опять всё упирается в него. В человека который тровил своим присутствием, но так же сильно и правил отсутствием. И с ним плохо, и без него.

Я сидела рядом с кроватью, держа Машину ладонь в своих руках. И мысли сами вернулись туда, в тот вечер.

Вспомнилось, как весь зал взорвался аплодисментами. Как десятки вспышек ослепляли глаза. Я слышала гул голосов, но ничего из этого не имело значения. Потому что в тот миг он подошёл ко мне.

Я помню его руки — сильные, уверенные. Как он надел кольцо на мой палец. Кольцо, о котором я когда-то даже не смела мечтать. Маленькая девчонка из деревни, для которой счастьем был букет ромашек и «люблю» шепотом. Как его руки легли на мою спину, и как он смотрел мне в глаза.

На секунду показалось, что это не игра на публику. Что это по-настоящему. Потому что он с трепетом и тепло касался ко мне. С такой нежность смотрел в глаза...

Я поверила. В сказку, которой не существует. Но так хотелось что бы она была. Вместо прошлого и его предательства. Вместо всего того... Вот это.

"Настя ты станешь моей женой?"

И я бы тогда прыгала на месте, визжала от восторга и счастья. И запрыгнув ему на бедра сама бы вжалась в губы. Потому что не могло быть другого ответа. Не могло быть сомнений. Не могло быть отказа.

А сейчас... Вместо восторга, страх. Вместо улыбки, сжатые кулаки. Вместо счастья... Боль.

А потом был поцелуй.

Тот, которого я не ожидала и не планировала вовсе. Я согласилась притворяться его девушкой, но не разрешала касаться меня и тем более ворошить прошлое, вот таким вот касанием губ.

Поцелуй был настоящий. Не ради публики. Не игра. Настолько настоящий, что у меня закружилась голова, а ноги словно подкосились. Я почувствовала, как мои руки сами легли ему на плечи, будто память тела была сильнее обиды.

И плевать, что вокруг были богачи, их жёны в платьях за десятки тысяч, их презрительные взгляды, полные яда. Плевать. Потому что в ту секунду я снова была просто Настей. Девушкой, которую целует её любимый.

И сердце с предательской радостью отозвалось.

Я давно забыла, как это — когда к тебе прикасаются не из жалости, не из необходимости, а потому что хотят именно тебя.

Больше двух лет… больше двух лет я никого не подпускала. Назар был моим первым мужчиной. И последним. Я так и не смогла ни открыть сердце, ни позволить другому подойти ближе.

А он… он вернулся, и всё смешал.

Я опустила голову к Машиным пальчикам и поцеловала их.

— Прости меня, доченька… — прошептала я. — Я играю в чужую игру ради тебя. Только ради тебя.

Но сердце всё равно предательски билось быстрее, стоит лишь вспомнить его губы.

Телефон снова дрогнул в руке. Назар уже в десятый раз пишет за сегодня. Его интересует всего один вопрос — когда мы встретимся и почему я его избегаю.

°Назар° "Мы должны встретиться".

Требует, как всегда.

В тот вечер я трусливо сбежала. Сказала, что мне плохо, что кружится голова. Я нагло врала, чтобы скрыть истинные эмоции от поцелуя. Хотя нет, голова и правда кружилась. От его вкуса, запаха, касаний.

Назар вызвался отвезти меня сам, но я настояла на такси. Мне нужно было время. Нужно было вернуться в себя, снять с пальца это кольцо, смыть с кожи его запах и снова надеть на лицо свою привычную маску. В больнице мне нельзя было быть чужой невестой. Там я мама. Только мама.

А дома меня ждал разговор.

Алена ворвалась в комнату с таким видом, будто я минимум продала душу дьяволу. Впрочем, наверное, так и выглядело со стороны.

— Ты нормальная вообще? — выпалила она, хлопнув дверью так, что у меня сердце подпрыгнуло. — Я узнаю о твоей помолвке из новостей?! Из чёртовых пабликов, Настя!

Я молчала. Ну а что я могла сказать? Я сама о ней узнала час назад.

— Ален… — начала я, но она не дала договорить.

— Нет, ты мне скажи! Ты мне — подруга или кто? Ты что, решила выйти за него и даже не рассказать?! За него, Насть? Блядь, за него… — разочарованно затихает.

Я тяжело выдохнула и села на кровать. Спрятала лицо в ладони.

— Это не так, — тихо сказала я. — Это всё игра. Понимаешь? Он… помог с деньгами на операцию Маши. Взамен — вот это. Театр для публики.

На секунду в комнате воцарилась тишина. А потом Алена фыркнула, резко дёрнула плечом и выдала:

— Ну и урод. Знаешь, что я предлагаю? Убить его. Расчленить. Продавать на органы по частям, а выручку — Машеньке. Она же его дочь. Ей можно.

Я не выдержала и улыбнулась. Сквозь ком в горле, но улыбнулась.

— Ты ненормальная, — прошептала я.

— А ты нормальная? — вскинулась она. Но уже мягче. Подошла, села рядом и обняла меня крепко. — Слушай меня. Будь с ним осторожнее. Очень осторожной. Не давай ему снова задурить тебе голову. Поняла?

Я кивнула, прижалась к её плечу.

— Если что — сразу звони. Хоть среди ночи. Хоть среди бела дня. Я прибегу. И давай без «он же боксёр, а что я». Я его, если что, на лопатки уложу.

Я улыбнулась снова, на этот раз по-настоящему. С Аленой всегда легче. Она — мой якорь, моя правда. Подруга, которая не боится самого наглого Демченко уложить на лопатки.

Но внутри всё равно жгло. Назар умел выбивать из-под ног землю. И я боялась, что однажды не удержусь.

За эту неделю мы виделись один раз. Дня через три после предложения. Я намеренно его избегала. Просто не могла представить, как снова посмотрю в его глаза. Тяжело играть, когда сердце по-настоящему любит. Истинные чувства я показать не могу, а как играть в шуточные — не понимаю.

Мы встретились в маленьком кафе на окраине. Назар выбрал его специально — где меньше людей и камер. Но даже здесь он играл — для меня, для невидимой публики, наверное, для самого себя.

Разговор не клеился. Я крутила в руках чашку кофе, он лениво щёлкал пальцами по столу. Мой взгляд был прикован к улице, рукам, чашке. Я смотрела куда угодно, только не на него.

— Ну, расскажи, — вдруг заговорил он, положив свою ладонь поверх моей. — Как твой жених? Как отреагировал на нашу… помолвку?

Я вздрогнула от его прикосновения. Сердце сбилось с ритма, но я заставила себя улыбнуться, как будто всё в порядке. Он же играет… Так надо.

— У нас всё хорошо. Не переживай, — выдавила я. — Он всё прекрасно понимает. У нас доверие.

— Понимает, — Назар хмыкнул и кончиками пальцев провёл по моей коже, тем самым заставляя меня вздрогнуть. — Не альфонс ли он случайно? Хм? Раз ты согласилась играть мою невесту за деньги.

Я резко подняла взгляд. Внутри всё кипело. У него либо все продажные, либо мошенники. Хороших людей не бывает.

— А ты? — выпалила я, стараясь не дрогнуть голосом. — Знаменитость. Успешный. Весь мир у ног. Неужели не нашлось никого достойнее, чем я? Нанял бывшую для роли невесты? Простая официантка? Почему именно меня ты нанял?

Он даже не поморщился. Только глаза блеснули, словно я попала туда, куда не хотела.

— Потому что ты — не как они, — ответил он спокойно, откидываясь на спинку кресла. Он смотрел так, словно изучает меня. Словно запоминает. Словно учится меня понимать заново.

Я ничего не сказала. Уперлась в свою чашку. Пусть думает, что хочет. Его сомнения и мысли меня не интересуют. Пусть представляет моего жениха хоть самым отвратительным человеком в мире. Главное, что его просто нет.

Когда мы выходили, я уже мечтала поскорее оказаться в такси. Быть рядом с ним — уже та пытка. Но я не успела скрыться.

На улице нас ждал журналист. Видимо, он сидел в зале всё это время, делая вид, что пьёт свой чай.

— Настя! Назар! — он подбежал с телефоном в руке. — Скажите, почему вы так холодно общались в кафе? У вас же скоро свадьба, а атмосфера за столиком была… напряжённой.

Я замерла. Назар мгновенно надел маску, ту самую — уверенный, улыбчивый, весь из себя «идеальный жених». Я ещё не готова давать комментарии. Я не умею так откровенно лгать, как он.

И пока Назар готовился давать ответ, журналист скользнул взглядом по моей руке и прищурился:

— А где кольцо? Почему у невесты нет кольца на пальце? Странно это как-то.

Я похолодела. В суматохе и спешке я забыла его надеть. Снимала, потому что мама ничего не знает. Я не хочу впутывать её в паутину наших с Назаром интриг. Новости она не смотрит, паблики не листает. А значит, есть шанс, что она и вовсе не узнает.

Секунда — и я почувствовала, как Назар берёт мою руку, поднимает её и сам уверенно отвечает:

— Кольцо мы сдали в мастерскую, любимой оно оказалось велико. А вы, — он шагнул ближе к журналисту, понизив голос и посмотрев тем самым взглядом, от которого холодок проходит по спине, — уже слишком много себе позволяете.

Я стояла, как вкопанная. Сердце грохотало так, что слышала его в ушах. Он прикрыл меня. Но какой ценой?

И вот снова прилетает СМС. Он злится. Четыре дня игнора — и он уже в бешенстве. Что же ждёт нас дальше?!

— Привет, — его голос звучит мягко, но в то же время уж слишком требовательно. Того слова, а я всё ещё пытаюсь различить его настроение по нему.

— Привет, — отвечаю мягче, чем хотелось бы. Настроение паскудное с самого утра. Милый доктор с улыбкой на устах вручит бумажку, на которой обычной ручкой написаны цифры, непонятные для нашей семьи.

Я думала, что сумма будет немаленькой, но никак не могла поверить, что она будет в разы больше стоимости операции.

Назар делает шаг ко мне, и его ладонь ложится на мою бедро. А губы замирают возле моей щеки, и он легонько целует. Я настолько сбита с толку, что просто замираю и никак не реагирую. Теплые губы касаются нежной кожи. Секунда... Одна секунда прошла, но моё сердце успело сделать несколько тысяч ударов в эту секунду.

И лишь когда он отходит, я могу сделать вдох.

— Это было обязательно? — машинально спрашиваю.

— Конечно. Ты же моя невеста, — с ухмылкой отвечает он и моргает мне.

Он это делает специально? Ему нравится испытывать мои нервы на прочность? Ох, они и так шаткие, а ещё и он тут.

— Ты голодная?

— Нет, — вру я. А сама глотаю слюни и думаю о том, что последний раз плотно я ела, наверное, вчера утром. Или позавчера. Не помню.

— Ты сильно исхудала за эту неделю. Так дело не пойдёт. Поехали.

Он открывает дверь своей машины и ждёт, пока я займу своё место. «Своё»? Ого, что-то тут я разогналась с мыслями.

— А что так? Переживаешь, что пресса напишет, что Назар Демченко экономит на своей невесте и морит её голодом? — не удержалась я от колкости.

Но он... Гад, он промолчал. Даже не повёлся. Просто сел за руль и нажал педаль газа.

— Ты бледная.

— Ты все мои недостатки называть будешь? Мне блокнот достать?

— В тебе нет недостатков, а то, о чём я говорю, больше схоже на болезнь или усталость. Завтра отвезу тебя в больницу.

— Ау, — резко к нему поворачиваюсь, — ты играй, женишок, но не переигрывай. Меня есть кому возить в больницу. Без тебя справимся, — злобно шиплю.

Не знаю, почему рядом с ним я становлюсь какой-то агрессивной и неконтролируемой. На меня это вовсе не похоже. И то ли нервы, то ли усталость сказываются. Но я злюсь на него. Больше всего на свете мне хочется сейчас ударить его. В грудь. Раз, два, десять. Хочется кричать и бить, а ещё плакать. Я хочу, чтобы он почувствовал всю мою боль. Все мои переживания.

— Не кипятись. Не знаю, кто твой парень, но он мне уже не нравится. Почему тебя неделю не было на учёбе?

— Что-о? Ты за мной уже следишь?

— Нет. Я просто... Просто ты не отвечала на мои звонки и смс, вот я и приехал узнать, как ты.

Я знаю, что он приезжал. И не раз. Аленка сделала фото из окна универа. Стоял с букетом роз и ждал меня. Наверное, меня. Может, другую красотку. Ты так говоришь, Настя, как будто себя красоткой считаешь. Ты видела себя в зеркало? Да у тебя не лицо, а одно сплошное серое пятно с двумя синяками под глазами. Так что не удивляйся тому, что он там ждал не тебя.

И всё-таки мне хотелось быть в тот день там. Выйти к нему, взять букет. И пусть на публику, но всё-таки отыграть роль его невесты. Пусть бы они все смотрели, а я бы... Я бы проживала своё вымышленное прошлое, но в реальности. И плевать, что по итогу это всё окажется неправдой. Акт пьесы будет закончен, а актёров отпустят домой. На всё плевать. Потому рядом с ним я впервые за два года чувствую себя живой.

— Это не даёт тебе право вмешиваться в мою жизнь, — в противовес своим чувствам говорю я. Иллюзии — иллюзиями, но надо смотреть правде в глаза. Я всего лишь подставная невеста, не более.

— Что, боишься, что парень приревнует? — замечаю, как меняется его голос. Как напрягаются мышцы рук и костяшки пальцев белеют, ведь он так сильно сжимает руль. Не будь всё так наиграно между нами, я подумала бы, что он меня ревнует.

— Может и боюсь.

— Настя, он тебя обижает? Скажи мне правду. Я разберусь с ним, — сжимает челюсть и переводит взгляд на меня.

— И как же? Морду будешь бить?

— Если надо будет, то буду! — твёрдо отвечает он.

— А мне сейчас это уже не надо. Два года назад надо было наказывать моих обидчиков.

— Что ты хочешь этим сказать? — останавливает он машину возле огромной многоэтажки.

— Ничего не хочу. Куда мы приехали?

— Ко мне домой.

Что? — кричит моё подсознание. Что я тут забыла спустя два года.

Руки сжимаю на коленях и всё также не шевелюсь. Глаза свои уставила прямо и смотрю в одну точку. Смутно помню двор возле его дома, но квартиру... Я не могу туда подняться. Я не готова.

— Настя? — его тёплая ладонь касается моего плеча, и я вздрагиваю. Оказывается, он уже стоит возле пассажирской двери и ждёт, что я выйду. А я не могу заставить себя. Не могу. — Пойдём, — протягивает он мне руку. Он не спрашивает, он утверждает. Пусть и не давит и не заставляет, но я всё так же чувствую его влияние на себя. Не могу скинуть этот груз. Девочка, которая готова была ради него на всё.

— Зачем мы тут? — пытаюсь говорить уверенно, но клянусь, у меня дрожит голос. А вдруг он потребует плату телом? Я не могу... Не так...

— Настя, — хватает он меня за руку и резко тянет на себя. Я вылетаю из машины и выравниваюсь. А что ещё хуже, замираю в его объятиях. — Ты меня что, монстром считаешь?

Я смотрю в его глаза и пытаюсь подобрать ответ. Подобрать? Зачем? Он два года назад слов не подбирал. Рубил так, что без крыльев осталась. Чего раскисла, Изюмова? А ну собралась.

— А разве ты им не являешься? — пытаюсь оттолкнуть его, но Назар крепко держит меня в своих объятиях. — Или ты снова временно играешь роль хорошего мальчика, как в прошлом?

— Я не играю. Мне плевать, что обо мне подумают другие. Но мне важно, что думаешь ты.

— Правда? А что ж ты два года назад не спросил, что думаю я и что чувствую, когда выгонял? Да тебе плевать было на меня и мои чувства.

— Это не правда, — рычит он. — Не плевать.

— Ага, слышали, знаем, проходили, — устало выдыхаю.

— И тебе не плевать, что я подумаю о тебе! — скорее в надежде говорит, чем со злости. Уверенности как-то совсем не слышно.

— А вот тут ты ошибаешься. Плевать! Ведь если бы это было не так, я бы не просила у тебя ещё денег. А так — я прошу. Мне нужны ещё деньги. В два раза больше! — еле нахожу силы выговорить это. Гордость растоптана. Мне так паскудно. Даже хуже, чем когда Даня деньги совал. Тогда я ведь не виновата была. А сейчас... Я требую денег, как будто он обязан мне их дать.

— Вот значит как? — отступает он на шаг и отворачивается. Долго молчит, а потом всё-таки спрашивает. — Зачем? У тебя проблемы? Скажи мне.

— Проблемы у любимого человека. Я любой ценой должна их решить.

— Любой ценой? — резко поворачивается и за руку меня снова хватает, в объятиях свои душит. — И трахаться со мной за деньги будешь? — вопросом своим меня дар речи лишает. Ответ губительный на губах застывает. А рука в воздухе замирает.

Пощёчина и оскорбления ничего не дадут. Сейчас он уйдёт и найдёт ту, которая удовлетворит все его желания бесплатно. А я останусь тут, без денег и возможностей. А наша дочь... НАША. Без должного внимания врачей. Я так не могу рисковать.

— А тебе что, нет с кем потрахаться? Разочаровываешь ты меня, Демченко. Ну серьёзно. Конечно, если других вариантов кроме меня нет, ладно, по старой дружбе помогу снять напряжение, — иду в атаку. По самолюбию и гордости хочу ударить. Вот только происходит эффект — да наоборот.

— Ух ты, спасибо, — разжимает он свои объятия и, взяв за локоть, тащит в сторону подъезда. — Раз ты такая щедрая, нельзя не воспользоваться твоей гостеприимностью.

Чего-чего, а такой реакции я не ожидаю. И тем более дальнейших его слов и действий.

Мы уже в лифте, а он до сих пор держит меня за локоть. Мне не то чтобы больно, всего лишь дискомфортно.

— Тогда и у меня меняются условия договора, — заталкивает он меня в квартиру и закрывает дверь.

Медленно снимает с себя куртку и бросает в сторону. На меня надвигается. Я трусливо отступаю. Одно дело предложить своё тело, а другое — дать.

— Ну что же ты отступаешь? Передумала? — на меня идёт. Он большой. Злой. Заведённый. Глаза хищные. Он не отступит. Сама же дала добро. Вот же... Так, думай, Настя. Думай.

Вот только мысли и идеи быстро разбежались. Их вытеснил сам Назар. Его напор. Его аромат. Он сам. Я никогда не считала себя легкодоступной или продажной. Не считала, что за деньги могу раздвинуть ноги. Но оказывается, просто нужно подвести человека до определённой ямы. И дать ему выбор. Это или это.

Часто условия кажутся губительными. Их последствия — смертельными. Но ведь не всегда так.

После предательства Назара мне казалось, что я больше не выгребу. Умру от боли и разочарования. Ну у любого события есть год после... И через год после той ночи я уже не плакала. Я носила Машеньку на руках и плакала от счастья. Потому что благодаря той ночи, пусть это и был день, у меня появилась моя доченька. И ради неё я тут.

Так что и после этой ночи будет год спустя. Обязательно. И спустя год я и моя дочь снова будем смеяться. Мы будем вместе. Это самое главное.

Я останавливаюсь и начинаю снимать с себя кофту. Так же, как он, бросаю её в сторону.

— С чего ты взял, что я передумала? Бери меня, — и делаю шаг к нему. А он? Он отступает на шаг, причём резко. Как будто я пощёчину ему дала, а не себя.

Он долго смотрит, сверлит взглядом. Ломает — то ли меня, то ли себя. Не шевелится. И только его грудная клетка вздымается сильно. Дышит словно через раз.

— Ладно, — наконец отвечает.

Ладно? Как ладно? Возьмёт моё тело? У нас будет секс?

Кажется, все мои вопросы он читает в глазах. Потому что не медлит. Снова наступает и, ухватив меня за талию, на себя дёргает и впивается в губы. Так...

Ой, мамочки. Земля уходит из-под ног, и колени подкашиваются, когда его язык врывается в мой рот. Этот поцелуй не похож на тот, что был после его предложения. В том была нежность, надежда. В этом... в этом как будто вся боль собралась. Общая. Сокрушительная.

Я не обнимаю его. Мои руки так и прижимаются к его груди, как раз там, где бьётся сердце. Оно стучит так сильно, что кажется, вот-вот выпрыгнет. Но ему не нужны мои касания. Он сам всё делает. Его ладонь ныряет мне под футболку и фиксируется на груди. Пальцы быстро отодвигают чашку лифа и касаются голой кожи. Импульсы разносятся по всему организму. Несмотря ни на что, тело реагирует мгновенно, опаляя острыми краями пламени.

Протяжный стон вырывается из его груди. Не знаю почему, но именно это и действует на него. Он резко отстраняется, быстро ловит взгляд и отворачивается.

— И так, насчёт изменений в условиях договора. Коль ставки так высоки, я тоже свою поднимаю до свадьбы.

— До какой ещё свадьбы? — мой голос похож на шёпот. Я ещё толком не пришла в себя, а он уже серьёзные вещи обсуждает.

— До нашей, — резко поворачивается. Шаг ко мне. Рывок тела и глаза в глаза. — Теперь ты сыграешь мою жену!

Назар покинул квартиру примерно двадцать минут назад. А я всё так же стою у окна и обнимаю себя за плечи. Казалось бы, ну что такого он сказал?! Ну ляпнул с горяча. Со злости. Может просто по приказу или предложения того самого менеджера. Может для его карьеры это важно. Или для контракта с брендом.

Ничего же такого не произошло.

Так почему же меня до сих пор трясёт?

Да потому что свадьба — это не шутки. Это не игра. Это реальность. Играть показуху предлагает. По-настоящему сыграть свадьбу и расписаться.

— Что за глупые идеи? — как только прихожу в себя, говорю ему.

— Глупые? Что ж, после твоих слов, я ещё больше уверен, что именно так мы и поступим.

— Я не буду выходить за тебя замуж. Понял? — парирую ему чуть ли не в лицо. А потом иду к окну и смотрю вдаль.

Он с ума сошёл. Сто процентов.

— То есть деньги тебе не нужны срочно? — давит на больное место. — При том если ты согласна, то я смогу прямо завтра перевести их на тот же счёт. Компания, с которой я подписал контракт на рекламу, после нашего с тобой общего появления на публике вдруг решила, что хочет общую фотосессию. Сделать рекламу вместе с тобой.

Я слушаю и не верю своим ушам. Какая ещё реклама со мной? Они в своём уме?

— Я же обычная деревенская девушка. Зачем им я? — озвучиваю последние мысли в голос.

— Ты им понравилась. Иногда этого достаточно.

— Иногда? — хмыкаю я.

«Иногда» — значит достаточно. Очень интересно. А почему же когда я пыталась устроиться в модный бутик продавщицей, мне сказали, что такая лохушка им не подходит. Конечно, говорили не такими словами, а более вежливыми. Но то, как они смотрели на меня... На обувь, которой шел второй год. На джинсы, которые мама купила мне в секонд-хэнде. Они классные. Такие как сейчас носят. С дырками и потертостями. Только на одном колене дырка чуть больше. Потому что когда я приседала, чтобы взять Машу на руки, дырка треснула. Внешне особо не было заметно. Но... Наверное, они больше в одежде разбираются, чем я.

Да и пошла я туда только потому, что высокая зарплата и вакансия была. Не вышло. Поэтому я и пошла в официантки. Работы я не боюсь. Главное правило — чтобы можно было совмещать с учёбой.

— А что, думаешь, так не бывает? Ты красивая...

— Назар, — перебиваю его я, — ты мне в уши воду не лей. Мы говорим о свадьбе! Так нельзя! Это неправильно!

— Насчёт правильности мы потом поговорим. А пока я жду от тебя ответ. Да или нет?

Да или нет? Вот так просто.

Ты готова, Настя, притворяться любимой женой человека, которого любишь до сих пор? Но помни, он считает тебя продажной шлюхой.

Забавно выходит. Жаль, что по факту ничего забавного.

— Я подумаю, — вместо нужного ответа говорю.

— Вот сиди тогда тут и думай. А я скоро вернусь, — говорит быстро и выходит из квартиры, сильно грюкнув дверью.

Дверь за ним хлопает, и тишина оглушает. Словно кто-то выдернул из розетки звук, свет и воздух одновременно. Я всё ещё стою у окна, обхватив себя за плечи, и чувствую, как колотится сердце.

Зачем ему это? Что за бред? Или он так мучает меня? Издевается?

Потому что это не просто показное фото на фоне ресторанов, а настоящая роспись. И сколько мы будем играть счастливых супругов? Пока смерть не разлучит нас?

— Назар, зачем ты это делаешь? — в голос с собой говорю.

Что же выбрать — мучения и деньги, или мучения и поиск этих же денег?

Господи… у меня ладони холодные, а мысли как мотыльки мечутся. Да и есть ли правильный ответ? Кажется, оба пути — в пропасть.

Я хватаю телефон. Пальцы дрожат так, что едва попадаю на значок вызова. Назар не берёт. Ни с первого, ни со второго раза. Слышу только длинные гудки, а внутри всё сильнее поднимается паника.

Зачем он меня тут оставил? Куда пошёл? Надолго?

Ох, выть хочется от безысходности.

Хожу по комнате кругами, как зверь в клетке. И как-то на автомате оказываюсь на кухне. Достаю сковородку, режу хлеб, овощи. Масло шкворчит, я обжигаю палец, вытираю о джинсы — и продолжаю.

Действия механические, запрограммированные, необдуманные. Просто мне надо что-то делать, а иначе я сойду с ума.

Готовлю так, будто это единственное, что удерживает меня от того, чтобы упасть и больше не встать.

Телефон оживает с маминой фоткой на дисплее. Я на секунду замираю, и только сейчас понимаю, что я у Назара на кухне готовлю ужин. Зашибись.

— Настя? — голос тревожный. — Ну как ты там, доченька? Где ты?

Я закрываю глаза.

— Мам, я… на работе. В кафе аврал, начальник попросил выйти помочь.

Сама слышу, как дрогнул голос. Мама верит — ей проще поверить, чем задавать вопросы.

— Ясно. У нас тут всё хорошо, не переживай. Машенька чувствует себя лучше, улыбается. Доктор заходил, тебя искал. Хотел поговорить.

Конечно искал. Ему нужно подтверждение с подписью на бумагах и денежный перевод. И лишь тогда для моей маленькой доченьки будут доступны реабилитация, дорогие препараты, отдельная палата. Сколько бы я ни работала, я не соберу и за десять лет этой суммы.

Вот оно — нет выхода. Я не могу не принять предложение Назара. Не могу рисковать Машиной жизнью. Ради неё я готова. Пусть хоть весь мир назовёт меня продажной. Пусть даже он.

Что мне снова его слова и обвинения? Было уже. Проходили. Исцелилась после них? Нет. Выжила? Да.

И в этот раз так будет.

— Мам, я завтра приеду, — выдыхаю тихо. — Целую Машеньку.

Мы прощаемся, я кладу телефон на стол. И тут же слышу звук замка. Дверь со скрипом открывается.

Сердце падает в пятки. Ноги замирают. Я точно знаю, что это он.

Мой любимый в прошлом. Мой палач сейчас. И мой муж в будущем.

— Ты буквально включилась в роль жены, — снимает он свою обувь и целенаправленно идёт ко мне, — не стоило напрягаться, я уже заказал еду из ресторана.

— Мне вовсе не тяжело... — запинаясь, говорю я. Слова срываются, и я не могу договорить, потому он замирает напротив моей спины. Он кладёт свои холодные руки мне на плечи и делает расслабляющие движения. Боже, мне тысячу лет никто не делал массаж. Но дело вовсе даже не в нём, а в самом Назаре. Он действует уверенно и целенаправленно, лишая меня элементарного — возможности дышать и думать.

— Ты подумала над моим предложением?

— Я согласна.

Нож из рук выпадает, и я уже не могу думать ни о чём, кроме его рук на плечах. А ещё дыхание... Он наклоняется к шее и дышит тяжело. Это сбивает и мой ритм дыхания. Мышцы напрягаются, вместо того чтобы расслабиться. А голова... Она кружится, как будто я на карусели катаюсь.

— Видишь, это не так сложно — принять помощь от меня. Ты мне, а я тебе...

Голос его хриплый... Ответ звучит двузначно. Он мне деньгами, я ему ролью жены. Или что-то ещё входит в мои обязанности? Надо спросить... Хотя, к чему вопросы эти? Час назад я предлагала ему своё тело за деньги. Только идиот не воспользовался бы этим предложением.

Одна его рука опускается на мой живот и прижимает меня к нему сильнее. Его твёрдая плоть вжимается мне в ягодицы, вытесняя остатки воздуха с лёгких. И вместо долгожданного кислорода я набираю лёгкие его ароматом. Плотным, густым... Сводящим с ума.

Веки прикрываются от тепла, которое разливается по телу. Мне хорошо. Мне нравятся его касания. Нравится осторожность, с которой он сейчас пробивается ко мне через огромные стены, выстроенные мной в прошлом.

Отодвинув футболку, он касается моего голого живота ладонью. Они уже не такие холодные, как были вначале. Нагрелись. Назар медленно тянет левую руку вверх, к моей груди и, отодвинув чашку бюстгальтера, берёт её в руку, сильно сжимая и лаская одновременно.

— Ах, — стон вырывается из груди быстро и рвано. Я дрожу от его касаний. Надо бы оттолкнуть его. Надо бы развернуться и ударить по его довольной физиономии. На месте расставить приоритеты. И секс в эти приоритеты не входит. Так же как и поцелуи, и вот такие касания.

Надо... Это надо всё сделать. Но я не могу его остановить. Нет на это ни сил, ни возможности, ни желания. Потому что табун мурашек уже по всему моему телу. А внизу живота разгорелось пламя. Я уже и забыла, как это приятно — когда к тебе касаются. Я забыла, как это волнительно и прекрасно. И даже несмотря на то, что первый мой раз оставил глубокий след и рану в моих воспоминаниях, я хочу разорвать этот тугой узел внизу живота.

Вторая его рука тянется к джинсам. Пальцы быстро растёгивают пуговицу и ширинку... Мне это время даётся чтобы подумать. Я могу его остановить. Могу потребовать прекратить эту игру, в которой нет победителей. В частности, когда ты уверена, что проиграешь. Ведь всегда тот, кто любит, выходит из игры проигравшим. Но я не хочу. Мне так хорошо. Впервые за долгое время тело реагирует хоть на что-то. Два года прошло. Оно забыло, как это. Оно хочет...

А ты, Настя? Хочешь?

Я кусаю нижнюю губу и сильно зажмуриваю глаза. Потому что точно знаю, что он хочет. Это чувствуется в его касаниях, его дыхании... И стояке, который всё сильнее вжимается в меня.

Он мог бы стащить с меня джинсы с трусами и, прогнув в спине, взять как продажную шлюху. Я знаю, какой он может быть в гневе. Но также знаю, какой он может быть нежный и страстный. Я помню свой первый оргазм...

— Ах...

Его пальцы касаются резинки трусов и ныряют туда вниз. Где всё так же течёт и пульсирует моё желание. Я не готовилась к близости и уж точно даже подумать не могла, что она между нами будет. Поэтому там вовсе не гладко, как сейчас в моде — выбрито под ноль. Как и два года назад, там мягкий пушок в виде «блядской» дорожки. Именно так её называет моя лучшая подруга. Говорит, что такую оставляют только порноактрисы для секса на камеру. Я на неё вовсе не обижаюсь. Она у меня прямолинейная и говорит, что думает. Да и во благо для меня, она раздавала советы. Начитается их в каком-то паблике, а потом умничает. Хотя сама ещё девственница.

— Ах...

Его пальцы доходят до самой заветной точки. Губы вжимаются в шею и легонько покусывают её. Вторая рука теребит мой сосок. Вот ряд действий, который нужно сделать, чтобы довести меня до оргазма. Потому что я уже на грани.

Когда он проникает в меня и начинает двигаться, я слышу постыдные хлюпающие звуки. Но мне нет дела до них. Потому что я уже в преддверии полёта. Голова запрокидывается вверх, и я вжимаюсь в его грудь затылком. На секунду открываю глаза... Ох, это ошибка. Потому что я вижу его. Они затуманены. Внизу такой пожар, что я ещё больше воспламеняюсь. И тогда он накрывает мои губы своими. Язык разрывает мой рот, то и дело имитируя половой акт. А пальцы... Они двигаются. Двигаются. Двигаются.

— Настя, скажи, что ты хочешь, чтобы я тебя трахнул... Скажи это, — молит он где-то в области моих губ.

Пальцы двигаются активнее, и я... Я хочу. Да, я безумно хочу, чтобы он вошёл в меня. Хочу снова почувствовать тяжесть его тела. Даже вкус хочу почувствовать. Он был груб со мной. Даже жесток. Но всё стёрлось на фоне наслаждения. Даже боль первого раза притупилась. Или же это я всё стёрла, потому что оправдывала каждый раз его в своей голове.

— Не хочуууу, — вырывается из моих уст вместе с криком от разрывающего меня оргазма. — Не хочу трахаться!!! — ещё раз кричу.

Потому что я хочу заниматься любовью. Да, с ним. Да, несмотря ни на что. Ни на боль предательства. Ни на нож в спину. Ни даже на то, что я продаюсь ему, а он покупает.

Но я хочу заниматься любовью. А трахается он пусть со своими шлюхами.

Как же меня рвёт изнутри. Это двоякое чувство ставит меня на возвышенность и в тот же миг спускает вниз головой. Вот оно, то чего я так ждал. О чём бредил более двух лет. Чего хотел и желал больше всего в жизни. Пусть и не признавался в этом, даже самому себе.

Считал её продажной тварью, а сам волком выл. Говорят, чем шире улыбка, тем глубже рана внутри. Ох, моя была на все тридцать два. Клоуны против меня выглядят бледными и скучными.

Я веселился, отрывался, трахался, как секс-машина, у которой заглохнет мотор, если я остановлюсь. И я не останавливался. Брал всё, что предлагали. У проститутки меньше клиентов, чем у меня было баб за эти два чёртовых года.

А всё из-за неё. Незабудки, которая не просто втоптала меня в грязь лицом, она ещё и прошлась по сердцу острым лезвием. Невинный взгляд, румяные щёки... Это вовсе не показатель чистоты и непорочности. Тогда меня обвели вокруг пальца как лоха.

Сейчас же... Она изменилась. Во взгляде больше уверенности. Она не опускает глаза, смотрит так, что рёбра взглядом ломает. А нутро... Ох, выворачивает наизнанку меня от её взгляда. А ещё — это чёртово чувство необходимости. Нужна мне. Блядь, да я гордость свою скормил псам, только чтобы рядом с ней оказаться. Чтобы была возможность хотя бы касаться.

Степанов план подкинул, а я сразу же загорелся. Это же возможность быть рядом. Просто дышать одним воздухом. Потому что с того самого момента, как я коснулся её в кафе, понял, что задыхаюсь без неё. И как вообще эти чёртовы два года я жил?

Трубы горят, нервы сдают, сердце в тисках и только кулаки мои в боевой готовности. Сколько соперников уложил с момента как Настя согласилась играть по моим правилам? Ответ очевиден — всех. Каждую ночь еду в закрытый клуб и принимаю участие в боях без правил. Ох, знал бы Лучано чем я тайком тут занимаюсь, сам бы мне всадил в морду кулаком. Он хоть мужик в возрасте, но удар не слабее моего.

Он сразу просёк неладное, когда я перестал выходить на связь вовремя тренировок. Я отнекивался плохой связью, севшим телефоном, температурой... Ой, да что я ему только не нёс. Сам же попросту не ходил на тренировки. Просто... На тренировке нужно выкладываться на все сто. Быть сосредоточенным и мыслями присутствовать в зале. А я? А я был с ней. Телом, душой, мыслями.

Вот и приехал тренер проверять, чем я тут занимаюсь. Встретил нас на том благотворительном ужине и сразу всё понял.

— Эх, Назар, что же ты творишь? — говорит он на итальянском и так пристально смотрит, что я понимаю: "не отвертеться в этот раз". Да и врать ему при Насте не хочется. Он знает меня как облупленного с двенадцати лет, и одно дело по телефону в смсках встёгивать, другое — в глаза.

— Встрял я, — честно признаюсь, — по самые помидоры.

— Любовь — это не приговор.

— Любовь да, а вот — ненависть. Она со мной только из-за того, что я выдвинул ультиматум. Чуть ли силой её возле себя не держу. В прошлом... Ох, было горько и больно. Причём обоим. Я ей физическую боль, она мне душевную.

— Сынок, послушай старика. Когда ненавидят, так не смотрят, как она на тебя. Злость — это не то, что болело внутри, но всё равно... Ты просто не дави на неё. Дай время.

Вот ему легко говорить "дай время". А меня триггерит это время. Я её хочу сейчас себе. И мысль, что навсегда, не даёт покоя.

А потом она исчезает. Неделя, мать твою, сводит меня с ума. По мне уже клиника плачет, но всё также жду её возле входа в институт. Цветы каждый день меняю. Как придурок с утра несусь и весь день торчу. А её нет. Ни в первый, ни во второй, ни в третий. На смс отвечаю односложно. Если уж быть откровенным, то её слова можно перевести так: "отъебись". Вот так просто и без каких-либо подтекстов. Неужели с парнем своим где-то свалила?

И это мучило. В прямом смысле слова — душило. Я задыхался. Варился в собственном котле ревности и боли.

Почему она предала меня в прошлом? Почему и зачем переспала с Даниилом? Взяла деньги. Блин, картинка в голове той Насти, что я знал столько лет, и в которую влюбился по уши, с той на видео с Даней, абсолютно не сходится. Я много думал после того, что сотворил. Совесть душила первый месяц. Злился на неё, на себя. За жестокость свою злился. За её молчание. Почему не врезала? Почему, нахрен, не послала? Если ей было плевать, почему же дала сделать с собой всё, что я творил.

Сука!!!

А это её ебарь... Он же касается к ней. Спит. Целует.

Сука!!!

Я вылетаю из квартиры и бегу вниз по ступенькам, забывая напрочь о существовании лифта. Ноги не чувствуют усталости. Лишь экстренная необходимость бежать вперёд. Не останавливаться. Да и добравшись до первого этажа, ноги не прекращали движение. Где-то на пятом километре я остановился. Выдохнул и рухнул на лавочку. Белые кроссовки покрылись пылью, а сердце — кровью. Во рту вкус железа из-за прикушенной внутренней щеки.

— Проблемы у любимого человека. Я любой ценой должна их решить.

В груди словно стекла насыпали, и теперь приходится ходить с этими явными и острыми осколками. Каждое движение — порез. Болезненный. Но что такое эти мелкие порезы по сравнению с острым ножом в сердце, который она вонзила.

— Что, и трахаться со мной за деньги будешь? — в то же в ответ бил наотмаш, хотел задеть её хоть как-то. Вывести на эмоции. Пусть ударит. Пусть коснётся. И тогда я возьму её в захват своих рук и прижму к себе. Пусть бьётся, задыхается, кричит... Лишь в моих руках.

А она что?! Соглашается?! Её ответ словно пощёчина. Но не по лицу, а в сердце. Меня так шатнуло, что пришлось отступить на шаг. Еле на ногах удержался. Как так?! Моя незабудка готова спать за деньги?

Как тогда в прошлом...

На улице меня лихорадило. План со свадьбой вырвался сам собой. Мне нужно было поднимать ставки. Не знал, чем это обернётся, но поднимал. И дело не в деньгах, мать его. Они есть, и в ближайшие годы я уж точно не подохну из-за их отсутствия. Дело было в ней. Она просила деньги ради любимого человека. Ради какого-то нищеброда, которому похрен, будет спать она с кем-то или нет.

А мне не похрен. Моя блядь!!! Удушу эту тварь, только стоит добраться до него. Правда не сейчас. Потому что первоначально нам надо сыграть свадьбу, а после... Она не сможет от меня уйти. Я не позволю. Буду держать силой, если понадобится. За люблю.

А гордость? — спросит меня разум. А что мне ему ответить. Нет, гордости. Сам пожелал её на пьедестал пожертвования, стоило снова её видеть. Тогда, через лобовое стекло. Уже тогда себя приговорил, хотя внушал, что держусь. Нет, нихрена не держусь. Паскудно, что хоть волком вой.

По возвращению я лишь хотел обсудить новые пункты соглашения. Но стоило увидеть её у плиты... Клянусь, словно что-то щёлкнуло в голове. Механизм сработал и произошла детонация мозга, и двинуло на неё. Я не собирался пользоваться её предложением тела. Потому что я не собирался его покупать. Мне нужна она добровольно. Да, я веду двойную игру. Но увы, Настю по-другому мне сейчас не вернуть. А я вижу, как она на меня смотрит... Пусть холод излучают глаза. Плевать. Я вижу глубже. Куда глубже.

А потом руки тянутся к её плечам. И всё, тумблер уже было не выключить. Я вмиг завёлся. Дурманом покрылись мои глаза. А её запах заполнил ту пустоту, что эти годы была внутри.

— Ах...

Ну что за мелодия может быть прекрасней? Что за стон? Нет такого. В жизни не слышал, и уже не услышу.

И потерялся. Забылся. Сошёл на неправильный путь. Мне до смерти хотелось снова почувствовать её. И вкус, и тепло внутри и отдачу, с которой она будет принимать меня внутри себя. И когда пальцы почувствовали пушок и влагу, крышу снесло окончательно. До самых, мать его, краёв. Пальцы имитировали половой акт, а рот насиловал её рот. И мне уже было хорошо. Уже было на этом этапе достаточно. Потому что она отвечала. Она хотела. Она поддавалась. И кто бы ни был её парень, сейчас, в эту секунду, она текла для меня.

— Настя, скажи, что ты хочешь, чтобы я тебя трахнул... Скажи это...

Мне нужно было её согласие. Без него не мог переступить грань. Я не могу снова взять её, как тогда. Я должен был быть другим. И пусть меня разрывало на части, а сердце вырвалось из груди. Когда она сказала "не хочу", я отступил. Я так сильно сжал виски, что казалось мой казанок лопнет.

— Хорошо, — только и смог ответить и уйти в сторону ванной. Но я не стал самоутверждаться. Нет. Это слишком легко и просто. А мне нужна она. Я хочу быть в ней, когда она в следующий раз кончит. Я хочу кожа к коже. Плоть к плоти. И это будет. Обязательно. Либо я не Назар Демченко.

— Да, вот так вот. Улыбнитесь, прошу вас, — словно сквозь вакуум слышу голос фотооператора. У меня сильно болит голова, и постоянно тошнит. Это всё нервы и нежелание быть сейчас тут. В центре внимания всех этих людей. Незнакомых, но таких навязчивых, что хочется просто наброситься на них. Попросить, чтобы отстали от меня. Исчезли. Испарились. Всё что угодно, только пусть не трогают меня.

— Хватит. Прошу, дайте невесте время отдохнуть, — максимально спокойно говорит Алёна. А когда должностного эффекта не получает, начинает разговаривать по-другому. — Да выйдете, я вас говорю.

— Но ведь съёмка ещё не закончена. Мы сделали мало кадров.

— Это ваши проблемы. Вы тут уже час крутитесь, и что, не справились со своей работой? Я сейчас Назара позову, ему объясните...

— Ладно. Потом продолжим.

— Пф-ф, — злится она. А я наконец-то сажусь на кровать и роняю лицо в руки. Мне так грустно...

— Эй, ты чего? А ну, подняла голову выше, — в приказном тоне говорит она. Я понимаю, что она любя, и всеми силами пытается тащить моё эмоционально нестабильное состояние, но... Её слова словно тумблер какой-то включают, и я начинаю плакать. — Ну, Настюш, не надо. А то и я сейчас буду плакать. Чего ты?

Я чувствую касание к моей спине, а потом сильный захват в объятия, которые мне так нужны. Потому что это всё сложно. Больно. Нереально.

Я выхожу замуж за Назара Демченко, единственного парня, которого я любила и люблю. И это чертовски больно играть по его правилам. Любить его больно. После всего, что он сделал. Как растоптал меня. Как предал. Об гордость мою ноги свои вытирал. Другу поверил, а он мне.

А сейчас я в свадебном платье. Таком красивом и дорогом, что даже представить себе не могла такое. Мы будем давать друг другу клятвы. Настоящие. А ведь по факту это всего лишь игра. И как играть? Как справиться с ролью, которую ты не тянешь? Я ведь не актриса. Хотя именно нею он меня в тот день называл.

— Ты его до сих пор любишь? — прямо в точку попадает подруга. И я не хочу ей врать. Я хоть кому-то должна признаться в этих губительных чувствах. Может тогда мне станет легче. Может хоть тогда я пойму, что делать и как выбираться из этого дерьма. Потому что жить с Назаром я не могу. Мне к Паше надо. Сколько я смогу так притворяться и играть на два фронта? С одной стороны дочь, с другой — он.

— Люблю, — рвано выдыхаю. С меня не просто слово выходит, а острые шипы, которые царапают все внутренности, пока пробираются наружу.

— Как можно любить такого монстра? — вскакивает на ноги Алёна. Она ходит по комнате туда-сюда, а я продолжаю плакать. Потому что мне страшно. Я не его боюсь. Себя. Потому что тот оргазм на кухне, он словно сломал что-то во мне. Снова сделал той послушной девочкой, которой я была все те годы. А я не она. Не хочу быть ею. Бесхребетной, слабой, никчёмной. Не будь я такой, то смогла бы набраться смелости и рассказать Назару за Даниила. Но нет же. Трусиха. Боялась, что не поверит. А всё могло бы быть по-другому.

— Я не знаю.

— Настя, после всего, что он сделал с тобой, он не заслуживает тебя. Ни на одну ёту.

— А ты когда-то любила? — вдруг поднимаю я голову и смотрю ей в глаза.

— Ты же знаешь, что нет. Мне чуждо это. Я не верю никому. Им всем только секс нужен. Не больше.

— И я не верю. И снова боюсь сгореть. Понимаешь? Не могу перестать его любить. Это что-то на уровне ДНК. Не могу его вырвать, даже после всего, что он сделал.

— Так может, надо рассказать правду? Всю правду? — она садится на корточки передо мной и берет ледяные руки в свои ладошки. — Может, хватит тогда убегать и прятаться? Откройся ему.

— Тоже не могу. Потому что для него это сделка. И когда срок её закончился, он выставит меня за дверь. И я не хочу, чтобы его поведение изменилось только из-за Маши. Мне не нужна его жалость. Мне нужна любовь.

В дверь стучат, и я суматошно вскакиваю на ноги и бегу к зеркалу. Макияж испорчен, и вряд ли получится нам самим это исправить.

— Алёна, позови, пожалуйста, визажиста. Тут надо заново всё сделать.

— Хорошо, дорогая. Я сейчас.

И пока Алёна выходит из комнаты, я достаю свой телефон и смотрю ранее сделанные селфи и фото. Какая же я красивая. И не скажешь, что внутри меня целый Армагеддон. С виду обычная невеста. Вот только я купленная актриса для главной роли.

Не знаю почему, но я открываю мессенджер и пишу Демченко смс, прикрепив своё фото.

°Настя°: "Актриса, голова. Осмотрите, всё ли вам нравится, кукловод? Если да, то можем начать игру."

°Назар°: "Ты прекрасна. Только не забывай, что я игрок высшей лиги и буду играть по-крупному."

Что он имеет в виду? Что означает «по-крупному»?

В комнату возвращается визажист. Она быстро исправляет испорченный макияж и накидывает на моё лицо фату.

Я иду уверенно, хотя даже коленки дрожат, и пальцы сводит судорогой. И когда я вижу его у огромной арки, украшенной сотнями живых цветов, внизу живота разливается привычное тепло. Его руки сложены спереди, но голову держит ровно. Глазами меня своими у себе манит. Смотрит так, словно видит мои глаза под фатой. И хотя я знаю, что это невозможно, всё тело покрывается мурашками. Приятными, к сожалению. Потому что вся эта атмосфера напоминает сказку. Где я — Золушка. С грязи да в князи.

Ноги предоставляю медленно. Каблук хоть и не высокий, но я всё равно иду неуверенно. Потому что любуюсь им.

Зачем он так старался? Зачем устроил эту показуху с большим размахом? Зачем пригласил кучу людей? Родители даже его приехали. Зачем так старался ради какого-то контракта? Можно же было расписаться скромно, скинуть фото в сеть и — бац — все всё знают. Но нет же. Назар Демченко играет по-крупному. Вот что он имел в виду. Показуха — это и есть игра с размахом.

Когда я дохожу до него, он берёт меня за руки и поворачивает к себе лицом. Как ни стараюсь, но дрожь унять не могу. Лихорадит меня от его касаний. От голоса...

— Да, — отвечает он регистратору и улыбается. Две буквы, и я снова чувствую себя Золушкой, которая попала на бал к принцу. Вот только не стоит забывать, что карета Золушки к двенадцати превращается в тыкву.

— А вы, Анастасия...

Его руки сжимают мои сильнее. Во взгляде замешательство и... Боже, у меня галлюцинации. Потому что это не может быть правдой. Он не может на меня смотреть также, как когда-то. Но он смотрит... С нежностью, теплом и любовью. Той, что много лет назад покорила меня.

Бедная Настя, будучи ещё ребёнком, отдала своё сердце жуткому драчуну и хулигану Дёме. Парню со двора, с которым единожды провела лето у бабушки. А годы спустя она отдала ему своё сердце и невинность.

И вот прошло ещё два года. У меня уже ничего нет. Что он хочет ещё забрать? Жизнь? Ведь это единственное, что у меня осталось. И дочь... Которую я ему не отдам.

— Согласна, — отвечаю уверенно. Я сыграю для тебя, да так, что ты и не поймёшь ничего. Я спрячу дочь от тебя.

Его руки поднимают мою фату, глаза жадно опускаются вниз и смотрят на губы. Но он не спешит целовать. Тянет время. А у меня сердце разрывается на части. От взгляда его. От жажды, которую я вижу в нём.

— Теперь ты моя Незабудка. И лучше тебе с этим смириться, потому что играть по-крупному — это прожить всё по-настоящему, — говорит тихо, но таким голосом... Мамочки, что он имеет в виду? — Ты моя! И теперь это навсегда!

Что?

Хочу возмутиться я, но даже рот не успеваю открыть. Потому что одна рука ложится мне на талию, а вторая — на затылок. Он налетает на мои губы и, как одержимый, целует.

Ой, мамочки, на что я согласилась? Кажется, это контракт на рабство.

Я не помню, как закончилась церемония. Всё было, как в снежном шаре, который кто-то трясёт до потери сознания: хлопки фотоаппаратов, свет, голоса. В голове — только гул и ощущение, что воздух вокруг вязнет, как патока.

Незнакомые люди подходили и поздравляли. Пожимали руки, обнимали. Я не привыкла к такому вниманию, но старалась выглядеть достойно. Не как серая мышка. А как жена популярного боксёра. Назар же и вовсе был скалой. Такой уверенный, позитивный. Он отвечал гостям с улыбкой, то и дело поглядывая в мою сторону.

Первое испытание началось, когда подошли его родители поздравлять. Отчима я не знала, а вот маму в детстве несколько раз видела. Мне стало настолько неловко и стыдно, что пришлось сжать руки в кулаки, дабы скрыть неподвластную мне дрожь.

— Настенька, добро пожаловать в семью, родная, — говорит мне Татьяна Михайловна и прижимает к себе так искренне, что я теряю контроль над эмоциями. В глазах собираются слёзы. Одно дело — врать тысячам незнакомцев, и другое дело — близким Назара. — Эй, ты чего растрогалась? Не переживай ты так, — поправляет она края моей фаты и улыбается.

— Извините, — опускаю я глаза.

— Никаких извинений. Я тоже была невестой. Причём дважды, — смеётся она.

Мама Назара — очень красивая женщина, да и совсем молодая. На ней шикарный брючный костюм бордового цвета. Волосы собраны в высокую причёску. Макияж. Маникюр. Они с моей мамой одного возраста. Вот только мою маму жизнь потаскала знатно. Татьяна Михайловна же бросила своего первого мужа, который любил прикладываться к стакану, и вышла замуж за итальянца, который не просто забрал её к себе, а и сына воспитал как родного. Хотя меня тоже воспитывал отчим, который заменил отца. Он тоже много трудится и заботится о нас. Просто не у всех есть шанс стать богатыми. У кого-то ума для этого не хватает. У кого-то — силы духа. А кого-то — возможности.

— Mia bella. Congratulazioni, — обнимает меня Викторио, отчим Назара. Я не знаю итальянский, но понимаю, что он поздравляет меня. — Ты очень красивая. Береги её, Назар, а то уведут такую красотку и глазом не успеешь моргнуть.

— Спасибо, отец. Пусть только посмеют забрать. Убью, — слишком серьёзно говорит он. А я ещё больше краснею. Ведь он имеет в виду моего выдуманного парня.

Эй, с другой стороны, он ведь не знает, что он не настоящий. Ты смотри, раскомандовался мне тут.

Как только родители отходят, мы наконец-то остаёмся одни. Это ненадолго, ведь дальше банкет, ресторан и куча всего, что явно лишит меня сил. Но выбора у меня нет. Всё ради дочери и теперь моей мамы.

Я сняла им квартиру прямо в центре. Денег более чем достаточно сейчас. А ещё вызвала отчима, чтобы помогал маме. Ей одной тяжело. Я неблагодарная дочь оставила её со своей дочерью в такое тяжёлое время для нашей семьи. И мама уже начинает задавать вопросы. Конечно, она имеет на это право. И я пообещала ей всё рассказать. Но чуть позже. Попросила просто довериться и оберегать мою дочь.

Когда мы остаёмся вдвоём, он сжимает мою руку сильнее, чем нужно. Вроде бы мягко, а будто невидимая сталь обхватила запястье.

— Ты прекрасно выглядела, — говорит Назар, а глаза его не улыбаются, хотя губы растянуты в идеальную фотографическую улыбку. — Играешь отлично.

Я делаю глубокий вдох, чтобы не дрогнуть.

— Я отлично играю. А вот ты перегибаешь, — злюсь на него. И пусть парень у меня ненастоящий, он должен считаться с моим решением. — Я не твоя собственность. У меня отношения за этими стенами.

Он наклоняется ближе, его тёплое дыхание щекочет шею. Я вздрагиваю от его голоса.

— Проблема в том, что моя жена не будет ходить налево. Понимаешь? Мы играем по-настоящему до последнего.

Его пальцы касаются моего плеча и плавно скользят по шее. Он не шутит сейчас. Меня пробирает дрожь.

— Но мы так не договаривались, — в надежде на его благоразумие говорю я.

— Что ж, я передумал. Так бывает, дорогая жена.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что у нас сегодня брачная ночь. Надеюсь, ты помнишь об этом?

— Но ты же говорил, что не будешь брать моё тело за деньги.

— А я и не за деньги. Перевод был за свадьбу. А всё, что после свадьбы, это уже по-настоящему.

— Я... Ты... — хочу возмутиться я, но не успеваю. Он обхватывает моё лицо своими большими руками и смотрит прямо в глаза. Долго. Мучительно. Гипнотизируя.

— Я люблю тебя, Настя. И это давно не игра, — и жадно впивается в губы.

Уже третий час мы находимся в ресторане, а я никак не могу прийти в себя.

Три грёбаных слова лишили меня не просто дара речи — с этим я бы ещё справилась. Сидела бы себе тихо, смотрела в тарелку, делала вид, что занята десертом. Да хоть бы наблюдала за богатыми занудами, как они жуют, смеются, пялятся на меня — плевать. Но нет. Назар Демченко умудрился превратить этот вечер в пытку.

"Я люблю тебя, Настя. И это давно не игра."

Что это было? Шутка? Хитрый ход? Он играет ещё сильнее, чем я думала? Ради чего?

Я уже не могу отделить правду от лжи. Всё слишком перепутано. Особенно во мне.

"Не ведись, Настя. Ты уже раз купилась на сладкие речи и его глаза. На эти руки, которые умеют держать так, что забываешь, как дышать. На губы, которые всё ещё помнишь…"

— Горько! Горько! — толпа вырывает меня из мыслей.

Чёрт. Эти крики, смех, звон бокалов.

Я чувствую его руку на талии, горячую, уверенную. Назар встаёт и легко поднимает меня вместе с собой.

Ну сколько можно целоваться? Это уже раз десятый они кричат. Разве "горько" это не для деревенских свадеб? Мы же среди богачей и элиты, так почему они ведут себя так, словно это их выпустили из цирка.

Но потом его губы накрывают мои. И всё.

Мир рушится в одно мгновение.

Поцелуй жадный, властный, словно он хочет доказать всем вокруг, что я его. Но ещё сильнее — доказать это мне. Он сжимает мою талию, прижимает ближе, и у меня перехватывает дыхание.

Я чувствую, как внизу живота снова разгорается тот самый пожар. Такой же, как тогда, на кухне. Чёртов оргазм, который перевернул всё. С тех пор моё тело живёт отдельно от головы. Голова ненавидит его. А тело… Тело мечтает.

Его губы двигаются по моим медленно, а потом глубже, настойчивее. У меня кружится голова, я хватаюсь за его пиджак, чтобы не упасть. Сердце колотится так громко, что я уверена — он слышит.

"Не думай. Не чувствуй. Это игра." — твержу я себе.

Но губы горят. Руки помнят его прикосновения.

И, Господи, я хочу этого снова.

— Горько! — орёт кто-то за спиной, но я уже не слышу.

Потому что для меня этот поцелуй — не для публики.

Он настоящий. И от этого страшно.

— Молодые, приглашаем вас на первый танец! — голос ведущего разносится по залу. Я сначала не сразу понимаю, что он сказал, но когда доходит до меня, я подскакиваю, как ужаленная.

Танец? Он ничего не говорил об этом. Да он о многом, честно говоря, смолчал. О своих родителях на свадьбе. О бабушке, которая меня так искренне и крепко обнимала, что у груди трещало сердце. Мне было жутко стыдно перед ними за разыгранный спектакль. Как нам все желали детишек поскорее, забывая, что мы вовсе молодые. Но я не из-за этого всего расстроилась. Я вспомнила свою дочь. Она уже есть. И мне тогда было всего девятнадцать.

У меня внутри всё сжимается. Каждый шар сомнений и нервов накладывается один на один, и я уже как граната, у которой вот-вот вытянут чеку.

Я не готовилась к танцам! Я даже шагов никаких не знаю. Все эти па, повороты, движения — не про меня. Сейчас я выставлю себя полной дурой перед всей этой толпой.

— Назар… — шепчу я, хватая его за руку. — Я не умею. Я буду выглядеть глупо…

Он чуть наклоняется ко мне, так близко, что его дыхание касается мочки уха. От этого меня прошибает дрожь.

— Просто доверься мне, — говорит низко, слишком интимно, слишком трепетно. — Расслабься, Незабудка. Я поведу.

Боже. Как он это сказал…

Словно мы здесь одни. Словно эти люди пустое место. А я и он... Вот что имеет значение.

Свет в зале приглушается, вспыхивают сотни маленьких огоньков, похожих на звёзды. По полу стелется густой белый дым, будто мы на облаках. Всё внимание гостей приковано к нам.

Я оглядываюсь и не верю своим глазам. Такое я видела только в кино или в пабликах популярных блогеров, где свадьбы стоят миллионы. Всё вокруг сияет и переливается. Сказка. Настоящая, как из детских грёз.

И я в ней — главная героиня.

Назар берёт меня за талию, вторую руку подаёт мне уверенно, крепко. И я позволяю себе вдохнуть глубже. Может, он и прав… Может, стоит просто довериться и не думать.

Музыка начинает играть. Нежная, плавная, такая, что сердце замирает. Мы делаем первый шаг, второй… И, к моему удивлению, я не спотыкаюсь. Он ведёт меня так легко, будто мы репетировали целую вечность. Я поднимаю взгляд — и встречаюсь с его глазами.

И всё исчезает.

Толпа, шёпот, взгляды, богатая публика — всё тонет в дыму.

Есть только он. И я.

Я не знаю, как он это делает. Но рядом с ним даже я — та самая «деревенская девчонка» — превращаюсь в Золушку.

Музыка становится чуть быстрее, и Назар вдруг крепче прижимает меня к себе. Его ладони ложатся на мою талию обеими руками, и я понимаю, что он собирается что-то сделать.

— Назар… — шепчу я, но слова тонут в звуках мелодии.

Он подхватывает меня так неожиданно, что я вскрикиваю. Моё тело оказывается в воздухе, а зал взрывается аплодисментами. Я лечу — в его руках, как лёгкое перышко.

Но я ведь знаю, что я не пушинка. Пятьдесят пять килограммов — это немало. А он держит меня так, словно я ничего не вешу. Кружит, поднимая всё выше, и я чувствую, как у меня захватывает дыхание.

Боже… Какая же у него сила. Какое безумное ощущение — полностью отдаться в чужие руки и понять, что ты под надёжной опорой.

Я забываю про публику, про свои страхи и про всё, что мучает меня последние дни. Есть только этот вихрь — он и я. А потом он так же резко опускает меня на ноги. Я пытаюсь удержаться, но пол плывёт под ногами, голова кружится, мир становится зыбким.

Я хватаю воздух ртом, но не успеваю сделать вдох. Назар нагибается и жадно впивается в мои губы.

Так жёстко. Так властно. Словно лишает меня кислорода нарочно. Я чувствую, как его пальцы сжимают мою талию, не оставляя ни малейшего шанса отстраниться.

И я сдаюсь.

Просто тону в этом поцелуе.

В этих губах, которые так ненавижу и так жажду.

У публики взрыв восторгов — крики, аплодисменты, свист. Но я ничего этого не слышу. В ушах только стук моего сердца и жар его дыхания.

Зачем ты это делаешь со мной, Назар? Зачем снова ворошишь то, что я всеми силами пыталась похоронить?

Я смотрю на неё и не могу поверить. Всё вокруг происходящее кажется сном. Да, детально спланированным, но всё-таки сном.

Настя — моя жена.

Моя.

Жена!

Не верю, пусть и держу сейчас её в своих объятиях.

Белое платье скользит по полу, волосы скрыты под лёгкой фатой, глаза блестят так, что у меня сжимается сердце. И я ловлю себя на том, что впервые за долгое время не думаю о каких-либо последствиях нашей сделки. Нет. Я думаю только о ней.

Какой же я был дурак. Хочется ударить себя так сильно, чтобы просто забыть то, что я сотворил два года назад. Как мог так с ней поступить?!

Два года — чёртовы два года впустую.

Два года, в которые я мог держать её вот так, целовать, кружить на руках, чувствовать дрожь её тела в своих ладонях. Я сам всё разрушил. Сам потерял, сам оттолкнул.

Но сейчас она стоит передо мной. И я понимаю: ничего не изменилось. Ни чёрта.

Эти чувства не сгорели, не исчезли. Они всё это время жгли меня изнутри. Стоило ей снова оказаться рядом — и я окончательно понял: я до сих пор без памяти влюблён в неё.

Её губы ещё хранят вкус моего поцелуя, её дыхание сбивается от моего ритма. Она может врать себе сколько угодно. Может повторять, что ненавидит меня. Но тело её помнит. И я помню. Это уже давно не игра.

Мне плевать на все наши договоры, на то, что было. Я не собираюсь отдать её какому-то задроту, который только и умеет, что качать из неё деньги. Она — моя женщина. И я докажу ей это.

Но я не имею права давить на неё. Я уже однажды растоптал её гордость. Второго раза она не переживёт. Да и я тоже.

Поэтому я сделаю то, что умею лучше всего.

Я завоюю её. Снова.

Соблазню, разожгу в ней огонь, напомню каждой клеточкой её тела, кем мы были и кем можем стать. И пусть это не лучший из способов, но это пока единственное, что остаётся. Потому что тело реагирует, а вот её мозг — отталкивает.

Она снова впустит меня в своё сердце. Я это чувствую. Она уже дрожит от одного моего взгляда, уже тянется ко мне, даже если боится себе признаться.

Я подхватываю её, кружу, ощущаю, как она замирает в моих руках — и думаю только об одном:

Не отпущу. Никогда больше не отпущу.

Музыка стихает. Аплодисменты гремят, звон бокалов, восторженные крики. Но я слышу только её дыхание. Вижу только её глаза, в которых на миг мелькнуло то, что она сама от себя скрывает.

Я беру её за руку. Не тороплюсь — пальцы её такие маленькие и хрупкие, что мне хочется спрятать их в ладони и больше никогда не отпускать. Толпа хлопает нас по плечам, жмёт руки, желает счастья, но я словно не здесь. Веду её сквозь этот шумный зал так, будто мы одни.

Она слегка сопротивляется, отводит взгляд, но не вырывается. И это для меня победа. Маленькая, но такая значимая.

Мы подходим к нашему столу. Я усаживаю её рядом, подвигаю стул. Гости шумят, наполняют бокалы, а у меня возникает безумное желание касаться её.

Руку кладу на её колено и наклоняюсь к уху, и шум зала будто растворяется. Осталась только она. Её дыхание сбивается, а плечи выдают напряжение, которое она тщетно пытается скрыть от всех.

— Ты знаешь, о чём я думаю прямо сейчас? — шепчу так тихо, что только она слышит. Сердце моё готово выпрыгнуть из груди, так сильно меня волнует её близость. Мозг не до конца понимает, что эта девушка наконец-то моя, — как дождусь момента, когда мы останемся вдвоём. Когда я сниму с тебя это платье… медленно, пуговица за пуговицей.

Её пальцы сжимают вилку так сильно, что костяшки белеют. Я улыбаюсь — она думает, что справится, но её тело выдаёт всё. И эти её реакции на мои слова, как бальзам на душу. Чтобы она не говорила, она видит такую же картинку, как я. Этот вечер будет нашим началом.

— Я поцелую тебя в плечо… в шею… ниже, — продолжаю, и сам чувствую, как голос становится хриплым. Рука на ноге начинает двигаться чуть выше по бедру. Так и жаждет отодвинуть пышную ткань и коснуться голой кожи, — буду прикасаться к тебе до тех пор, пока ты сама не сдашься. Пока не попросишь ещё.

Щёки её вспыхнули алым. Она отводит взгляд, но я замечаю, как её дрожь передаётся даже через стол. Мурашки по коже бегут от моих слов — и она это знает. Хочется слизать ртом каждую мурашку. Хочется уже остаться один на один.

Я чуть сильнее касаюсь губами её уха:

— Ты думаешь, сможешь убежать от этого? Сможешь спрятать то, как реагируешь на меня? Нет, Настя. Твоё тело уже выбрало меня.

Она резко делает глоток из бокала, словно пытается заглушить во рту сухость, но только сильнее выдаёт себя. Я наслаждаюсь этим мгновением. Она молчит, не отвечает, но её дыхание, румянец и дрожь — лучшая реакция. И я знаю: сегодня ночью все её стены рухнут. Я буду ломать их. Но не силой, а лаской. Силой я уже один раз всё разрушил. Теперь очередь показать всю свою любовь.

— Настя, а пошли танцевать? — рядом появляется дружка Алёна. С виду очень красивая девушка, но стоит ей посмотреть на меня, как взгляд её меняется, а лицо искажает гримаса. Боевая девушка, это я уже понял. Да и прямолинейная. Она открыла мне глаза на то, что я все эти два года отрицал.

Сегодня утром, пока Настей занимались визажисты, парикмахеры и ещё какие-то люди, которых я нанял, чтобы она чувствовала себя принцессой, ко мне подошла Алёна. Она без приветствий, с ходу ткнула мне в грудь пальцем, ясно дала понять, что за подругу будет стоять горой.

— Если ты её обидешь, я тебя убью. И мне похер, что ты боксёр. Я тебя отравлю, понял?

— Ух ты какая грозная, — шучу я, — и не боишься?

— Это ты бойся, Назар Демченко. Потому что это я её слёзы вытирала после того, как ты растоптал. Скажи, ты и правда такой кретин?

— О чём ты? — сразу же напрягаюсь. Одно дело самого себя потакать за то, что совершил с Настей. А другое — слышать от кого-то ещё. И это куда неприятней.

— Ты правда поверил, что Настя тогда могла с кем-то переспать? Нет, ты не кретин. Ты полный долбоёб.

— Но крови не было, — единственный аргумент привожу. Потому что кроме этого ничего больше не доказывает, что у неё кто-то был до меня. И слова Даниила против её молчания. Я правда не думал, что Алёна меня поймёт. Потому что это звучит странно и непонятно для тех, кто не в курсе. Да и это всего лишь моё нелепое оправдание.

— А ты почитай статистику, придурок. У 30 % девственниц при первом разе отсутствует кровь. Так что тебе осталось понять, входила Настя в этот процент или нет.

И отчего-то меня не бесила её манера разговора. Оскорбления её не задевали. А вот слова... Они доставали до самого дна подсознания и подтверждали одно — я полный кретин.

— Настя, или он тебя насильно возле себя держит, а боксёр? — Алёна продолжает на меня смотреть ядовито. И это лишь подтверждает мои мысли. Она не врала сегодня. Она не просто защищала подругу. Она лишь доказывала её невиновность, ту, в которую я не поверил тогда.

Да, Алёна права. Я кретин!

Я боюсь. Так сильно, что трясутся коленки. У меня в наш первый и единственный раз не было такого сильного страха, как сейчас.

И вот чего я сильнее боюсь? Тишины, что наступит, когда все разойдутся, или того, что он скажет, когда мы останемся вдвоём?

Всё внутри будто растянуто между двумя силами.

Одна тянет к нему. Сильная, тёплая, почти животная. А другая — холодная, разумная — требует держаться подальше, не забывать, кто он и что сделал.

Но после его шепота у меня не получается думать. Я чувствую каждое слово, будто он говорил не в ухо, а прямо под кожу.

Когда он смотрел на меня, в груди будто что-то переворачивалось. А от его пальцев по ноге пробегали волны жара. Я пыталась дышать ровно, но это было невозможно. Казалось, если вдохну чуть глубже — выдам себя.

Ненавижу эту слабость.

Эту дрожь.

Эти мысли, которые крутятся вокруг одного — каково это будет, когда мы останемся вдвоём.

Гости смеются, поднимают бокалы, кто-то шутит, кто-то поёт, а я вижу только его. Назар сидит рядом — спокойно, уверенно, как будто всё под контролем.

А у меня сердце колотится, как сумасшедшее.

Я чувствую на себе его взгляд.

Не тяжёлый — нет. Он тёплый. Такой, каким он смотрел когда-то. Когда ещё верилось, что всё впереди.

И от этого страшнее всего.

Потому что я помню, каково это — доверять ему.

Помню, как рушится всё, когда это доверие разбивают.

Я не хочу снова туда.

Но тело не слушает. Оно уже живёт отдельно. Оно помнит его запах, силу рук, ту нежность, которую он не показывал никому.

Я хватаюсь за край стола, чтобы хоть как-то зацепиться за реальность. Назар что-то говорит, кто-то смеётся, звучит музыка — а я будто за стеклом.

Когда он оборачивается ко мне и едва заметно касается пальцами моей руки — у меня внутри всё замирает.

Одно простое движение.

А мир снова рушится.

Я не знаю, что будет сегодня ночью.

И не знаю, смогу ли я устоять.

Но впервые за долгое время я не уверена, чего хочу больше — убежать или остаться.

Когда быстрая песня заканчивает, Назар обнимает меня из-за спины, и прижимает меня к себе. Его тяжёлое дыхание обжигает мочку уха. А влажный язык это тушит.

Что он творит?

На нас же все смотрят.

— Назар, прекрати. Кто-то увидит, — возмущаюсь я, а у самой дыхание сбивается. Как же тяжело играть, когда любишь.

— Если хочешь, чтобы не смотрели, пошли уже в номер. Знаешь ли, смотреть на тебя и сгорать от желания — та ещё пытка.

— Назар, — резко поворачиваю к нему и смотрю в глаза.

Error.

Выдаёт моя оперативная память. Потому что смотреть в его глаза и не сгорать от желания просто невозможно. Я даже забываю, что хотела сказать. Зато Назар вовсе не теряется. Он впивается в мои губы, и сразу врывается языком.

Дыхание сбивается, руки автоматически тянутся к его плечам и обхватывают шею. А он как зверь, победно рычит и, подхватив на руки, тащит в неизвестном направлении. Поцелуй разрывается так же быстро, как и начался. А я смущённо вжимаюсь в его рубашку и пытаюсь привести дыхание и сердцебиение в норму.

Да где там?!

Назар не ждёт, пока приедет лифт, он прямо на руках несёт меня по ступенькам. И я понимаю, куда он двигается.

Наш номер — люкс.

Мне надо возмутиться. Сказать, что он перегибает. Что уговора не было о сексе. Что брак наш фиктивный. Что у меня есть псевдо-парень, в конце концов. Но я лишь сильнее вжимаюсь в его рубашку и тяжело дышу. Нет сил сопротивляться.

Да и тело, оно же тоже не железное. Ему ласки хочется. Тепла.

Ага, — уговаривала она себя и искала причины того, что сама чёртовски сильно жаждет его. Того единственного, что был в моём сердце все эти годы.

Дверь за нами закрывается — тихо, почти беззвучно. И сразу становится так… пусто. Будто весь шум, весь смех, все голоса остались за этой дверью.

Только мы.

И это тишина, от которой по коже бегут мурашки.

Назар ставит меня на ноги. Его ладони всё ещё на моей талии — тёплые, уверенные, будто не собираются отпускать.

Я делаю шаг, но он не двигается.

Стоит позади, так близко, что я чувствую его дыхание на своей шее.

— Настя… — тихо, почти шёпотом.

И от этого звука у меня перехватывает горло. Словно в комнате становится меньше воздуха. Он не касается — просто стоит. Но от этого даже страшнее.

Я чувствую, как между нами вибрирует напряжение, будто тонкая струна, натянутая до предела.

Я закрываю глаза.

Пытаюсь вдохнуть глубже, успокоиться, вспомнить, кто я и зачем здесь. Но не успеваю, Назар приближается ко мне.

Его рука — медленно, осторожно — скользит к моим пальцам. Переплетает их со своими.

И я сдаюсь.

Мир будто расплывается. Всё, что остаётся — это его запах, его дыхание и сердце, которое колотится где-то рядом.

— Не бойся, — шепчет он. А я не знаю, кого он пытается убедить — меня или себя. Я не отвечаю. Только стою и чувствую, как каждая секунда между нами превращается в вечность.

Как будто всё, что было — боль, обида, слова — растворяется в этой тишине. Я знаю, что если обернусь — всё изменится. Но я всё равно делаю это.

Поворачиваюсь.

И вижу — не чемпиона, не человека, который меня однажды разбил. А мужчину, который смотрит на меня так, словно я — единственное, что ему надо в этом мире.

Он тянется к моему лицу. Большой палец осторожно касается щеки, словно боится, что я исчезну. И я впервые за весь день чувствую себя живой.

— Назар... — выдыхаю я, но голос звучит слишком тихо, чтобы он поверил. Слишком дрожит. Он не отвечает. Просто смотрит. И в этом взгляде — всё, чего я так боялась и так жаждала.

Между нами почти не остаётся воздуха.

Только дыхание.

Только сердце, которое больше не слушается разума.

И где-то внутри я понимаю — сейчас всё решится. Один шаг, один вздох, одно слово — и назад дороги не будет.

Я стою перед ним, не в силах сделать ни шагу назад. Воздух между нами будто пропитан током. Кажется, если вдохнуть глубже — искра вспыхнет.

Мы молчим и только давим друг друга взглядами.

Слова здесь — лишние. Всё и так ясно.

Я делаю всего одно движение, медленно и с дрожью поднимаю ладошку и касаюсь его груди, всё происходит будто во сне. И теперь я чувствую, как быстро он дышит. Как грудь под рубашкой вздымается, как будто ему тоже не хватает воздуха.

Я поднимаю глаза — и наши взгляды встречаются.

На секунду всё замирает.

Ни прошлого, ни боли, ни тех двух лет — только мы.

Между нами исчезает расстояние.

И в этом нет ни страсти, ни торопливости — только осторожность, будто мы оба боимся спугнуть это хрупкое мгновение.

Назар осторожно касается моей руки. Пальцы дрожат. И я впервые понимаю — он волнуется не меньше меня.

Его взгляд скользит по моему лицу, замирает на губах, потом снова возвращается к глазам.

А потом — к платью. Он тянется к спине. Я чувствую, как его пальцы находят тесные завязки корсета и начинают их развязывать.

Медленно, будто проверяя каждое своё движение. Воздух становится плотным, жарким. Слишком...

Каждый выдох, каждый шорох ткани звучит как гром.

Я не двигаюсь. Трусливо замираю, и позволяю ему решить за меня. Ведь у меня не получается принять окончательное решение.

Просто стою, чувствуя, как по коже пробегает дрожь от каждого лёгкого прикосновения.

Пальцы его неуверенны, почти неловки. И от этого внутри всё сжимается сильнее — Назар Демченко, уверенный, непоколебимый, сейчас боится. Боится меня. Боится сделать лишний шаг. Я поворачиваюсь чуть боком, чтобы помочь ему.

Наша кожа едва соприкасается — и этого хватает, чтобы сердце сорвалось с ритма.

— Настя… — шепчет он.

Только одно моё имя. И в нём столько нежности, что я закрываю глаза. Я не могу говорить. Если скажу хоть слово, то просто потеряю уверенность. Поэтому я просто тянусь к нему.

Он смотрит на меня так, будто этот момент для него — целая жизнь. И мне больше не страшно.

Корсет наконец поддаётся. Воздух вырывается из груди вместе с тихим вздохом. Ткань спадает с плеч, и я будто освобождаюсь не только от платья — от всего, что так долго сдерживало меня изнутри.

Я несмело поднимаю глаза и встречаю его взгляд. Он не смотрит на тело — он смотрит на меня. Будто в саму душу хочет заглянуть.

Так, будто видит впервые.

Так, будто всё вокруг перестало существовать.

Я дрожу, не от холода — от того, что он рядом. Оттого, что теперь ничего между нами не осталось. Ни лжи, ни обид. Только этот странный, почти болезненный жар. Всё вернётся завтра. И тайна моя. И наш фиктивный брак. Но это будет завтра. А сейчас... Я хочу, чтобы меня любили. Как раньше.

Он тянется к пуговицам на рубашке, расстёгивает их одну за другой. Я не отрываю взгляда. Каждое его движение будто врезается в память.

Каждая линия, каждая тень на коже — всё знакомо, до боли родное. Я не забыла ни его силу, ни мягкость, ни то, как его присутствие заполняет всё пространство вокруг.

Он делает шаг ко мне. Ещё один.

Пальцы находят моё лицо, кончиками касаются щеки, подбородка, скользят к шее.

От этого прикосновения у меня перехватывает дыхание.

— Посмотри на меня, — шепчет он. Я снова поднимаю глаза.

И в тот же миг он обнимает. Так просто. Словно это самое важное сейчас. И ничего более. Плотно, крепко, будто боится, что я снова исчезну.

Я чувствую, как бьётся его сердце — то же бешеное, неровное, как моё. Наши дыхания смешиваются, границы стираются.

Поцелуй случается сам. Сначала осторожно, будто проба. Потом глубже, сильнее, жарче.

Он подхватывает меня на руки, и я замираю — не от страха, от того, как бережно он это делает. Как будто держит не женщину, а что-то хрупкое, ценное.

Мир исчезает.

Есть только он.

И это чувство, которое невозможно больше отрицать.

Я больше не думаю.

Не борюсь.

Просто позволяю себе быть в этом мгновении — таком настоящем, таком долгожданном.

Его губы накрывают мои, а тело прижимает к матрасу. Между нами нет больше одежды. Нет преград. Нет расстояния.

Ещё секунда и мы станем одним целым. Как тогда, когда он впервые показал мне рай и ад одновременно.

Его губы отрываются от моих. Он держится на локтях и смотрит в глаза.

— Настя, я буду осторожным. Теперь всё будет по-другому, ты веришь мне?

Мне хочется сказать «да». Хотя бы сейчас обмануться и снова довериться. Но если я это сделаю, то солгу. Не потому что он обманет. Потому что я не могу ему сказать правду.

Я не отвечаю словами, но целую его сама. Пусть думает, что верю. Пусть наконец-то сделает это. Пусть снова сделает меня своей.

Его губы касаются шеи, потом ключицы. Он втягивает мою мягкую кожу к себе в рот, тем самым лишая меня кислорода.

— Аххаха, — мычу я непонятно что. То ли стон, то ли скулёж. Одно что понимаю — тело горит от его касаний, и жаждет, чтобы он не останавливался.

— Сейчас, любимая, сейчас всё будет.

Он останавливается где-то между моих ног. Я не сразу понимаю, что он хочет сделать. А когда до меня доходит, пытаюсь возмутиться.

— Назар, ты что... — я пытаюсь приподняться, но именно в этот момент его рот накрывает мои половые губы, а язык разрывает все стандарты, и входит в меня. И я смотрю на это всё...

— Боже мой, — кричу я от наслаждения. Тело падает назад на горячие простыни, и вжимается в них так, словно это спасёт от пожара, который разрастается с каждой секундой всё сильнее. Я горю, пока он делает такое своим языком... Такое... Ой, мамочки. Кажется, я сейчас просто умру. Не выходит потушить пожар, как не стараюсь держать себя в руках. И поэтому я просто отпускаю себя. И взрываюсь.

— Ммм... Да... Ахах... Да...

— Да, сладкая, кончай. Вот так вот.

Его большое и крепкое тело снова придавливает меня к кровати. Сейчас это кажется как раз тем, что так нужно моему телу.

— Настя, я люблю тебя, — откровенно признается он, приэтом не отрывает взгляд от моих глаз. И я верю ему. Снова верю. Но в ответ сказать ничего не могу. Потому что если я признаюсь ему в чувствах, нужно снова будет научиться доверять. Снова впустить его под кожу. Рассказать о Маше. А я не готова впутывать дочь в это. Она маленькая и слишком ранимая. Вдруг он поиграть в роль мужа и отца, и ему это потом надоест. Что я скажу дочери? Нет, уж лучше и вовсе отца не иметь, чем найти и потерять.

Его губы снова накрывают мои. Он целует сладко, до одури вкусно и властно. И я отвечаю взаимностью. Потому что с ним мне хорошо. И лишь когда он касается членом входа, я вдруг напрягаюсь вся. Потому что мне страшно, что снова будет больно.

— Расслабься, больно не будут. Я буду аккуратно входить, — говорит он совсем тихо и напряжено. Словно каждое слово даётся ему с трудом. И откуда он знает, что я боюсь что будет больно? Он же не в курсе, что у меня всего раз в жизни был секс. С ним. И то с печальными последствиями. И пока я это всё прокручиваю у себя в голове, Назар входит в меня.

— Не больно?

— Нет, — выдыхают.

— Если будет больно, ты скажи. Ладно?

Я утвердительно киваю головой. А он... Он снова это делает. Лишает меня воздуха и возможности думать и анализировать. Его толчки мягкие, не быстрые. Но от этого мне вовсе не легче. Потому что я снова горю. Боже, разве так бывает? Я же только что получила удовольствие. Думала теперь его очередь, а я пока подожду. Но пожар снова горит между ног. Он ещё больше, сильнее, масштабнее.

Мои ногти впиваются в его спину. Он рычит как зверь, и я думаю что ему больно. Но нет, наоборот. Он набирает темп. Кусает грудь, целует, и снова кусает. А я выгораю и снова с громким стоном кончаю. Назар ещё делает несколько толчков и снова падает на меня. В этот раз в прямом смысле придавливает меня собой.

Он обнимает меня из-за спины. Прижимает к себе, и всё ещё тяжело дышит.

— Настя, я люблю тебя. Моя незабудка... Люблю.

Моё тело расслаблено и весь этот день кажется чертовски тяжёлым. Просто не подъёмным. И меня клонит в сон мгновенно. Потому что удалось его скинуть с себя. Назар снял этот груз. И мне легко. Глаза прикрываются, дыхание выравнивается и я засыпаю. И сквозь сон я слышу его голос.

— Я никому тебя не отдам больше. Поняла? Ты только моя. И я добьюсь твоего прощения, добьюсь.

Мне хочется что-то ответить, но нет сил. Сон сильнее и сильнее затягивает. И впервые за эти два года мне так уютно и спокойно. Потому что я в его объятиях.

Пробуждение было жестоким. Боль ощущалась не физически, а на уровне подсознания. Тёплые пальцы вжимались в мой живот и держали так сильно, словно боялись, что этой ночью я сбегу.

Я не сбежала. Осталась тут и позволила своему разуму поверить в сказку. Тут нет боли. Нет разрывающего реальность прошлого. Нет обжигающих воспоминаний и нет предательства любимого человека.

В моей выдуманной реальности прошло два года после нашей первой ночи. Я вышла замуж за любимого мужчину, а наша дочь Маруся сейчас с бабушкой и дедушкой. И всё в этой реальности идеально.

Я тихонько, чтобы не разбудить Назара, поворачиваюсь к нему лицом и смотрю на любимые черты. Таким спокойным и расслабленным я никогда в жизни его не видела. Не могу насмотреться. Хочется касаться, целовать... Любить его хочется. В той другой реальности так и было бы. Но в этой...

В этой невозможно. Нельзя забыть то, как он поступил со мной тогда. Как растоптал и разорвал на клочья совсем невинную и неопытную девушку. Я смотрела на него как на божество. А он даже не проверил информацию, которую ему предоставил друг. Он поверил не мне...

И как бы сильно я его ни любила, это ничего не изменит. Прошлое не сотрётся из моей памяти, а его слова не вернут утраченное время.

И как бы мне сейчас ни хотелось тут остаться... Как бы ни хотелось обнять его и никогда не отпускать, я всё равно поднимаюсь на ноги и тихо выхожу из спальни. Я не оборачиваюсь. Как и те два года, я больше не смотрела назад. Нет ничего в том прошлом, на что мне хотелось бы ещё раз взглянуть. Зачем? Чтобы увидеть ту размазанную по стенке девочку, которая прибежала к любимому парню оправдаться, почему у неё не было крови в их первый раз? Чтобы снова стать на колени и выполнить все его желания, лишь бы поверил? Нет. Той девочки уже нет. Она умерла. Но воскресла другая. Та, которая жила ради дочери. Та, которая обещала себе, что больше не будет чувствовать себя так, как в тот день. Никто не заставит меня больше пройти тот ад.

На полу валялось моё свадебное платье. Оно всё так же белое и чистое, как и должно быть у невесты. И хоть оно осталось не запачканным, у меня чувство, что я вся в грязи. Словно меня снова бросили в то дерьмо. И это не потому, что я не верю Назару. Возможно, он и правда меня любит. Возможно, весь этот план и был построен лишь бы меня снова к себе вернуть. И возможно, у нас даже было бы будущее. Ведь я люблю его и вряд ли смогу разлюбить.

Но и забыть я тоже не смогу. Потому что даже спустя два года он верит другу больше, чем мне.

Найдя в углу комнаты сумку Назара, я быстро её открываю и хочу достать свои вещи, которые перед этим туда лично положила. Вот только там нет ничего, кроме вещей Назара. Вот же гад, предусмотрел мой побег и убрал вещи. Да, в свадебном платье на улицу сейчас идти не вариант. Я, конечно, смотрела фильм «Сбежавшая невеста», но в реальности повторять его не хотела.

Вытащив толстовку и спортивки Дёмы, я натянула их на своё голое тело. Даже бельё не хочу забирать. Не хочу, чтобы что-то напоминало мне об этой ночи.

Вещи, в которых могло поместиться минимум три Насти, выглядели на мне неуместно и комично. Но выбора не было.

Тихо приоткрыв дверь, я вынырнула из номера и сразу наткнулась на горничную, которая выпятила глаза во всю и странно на меня посмотрела. Что ж, на невесту я не сильно похожа. Больше на воришку, которая покидает место преступления.

— Доброе утро. Я уже привезла вам завтрак в номер, — сообщает она мне, как только приходит в себя. Да и я также немного не в себе, ведь не заметила большую тележку с едой.

— Девушка, завтрак пока отменяется, — говорю ей вполне серьёзно.

— Как? Ваш муж просил привезти пораньше. И разбудить его, вдруг он ещё не проснётся.

— Да, такое было в планах. Но знаете, брачная ночь и всё такое. В общем, он хочет поспать. А я вещи забыла дома. Сейчас смотаюсь и сама его разбужу, — говорю ей и уже обхожу. — И да, наденьте на дверь табличку «Не беспокоить», пусть набирается сил.

— Да, конечно, как скажете.

Горничная цепляет на дверь табличку, а я быстро подтягиваю штаны, которые сползают, если их не держать, и в комнатных тапочках отеля сбегаю.

Поймав такси, я запрыгиваю в него и наконец-то выдыхаю. Швейцар тоже смотрел на меня как на сумасшедшую, но вряд ли он узнал меня во мне вчерашнюю невесту и жену самого Назара Демченко. Я бы и сама себя не узнала. Потому что вчера я была принцессой, а сегодня снова золушка.

Ближе к десяти я уже была собрана. Я приняла душ, смыла с себя любые следы присутствия Назара в моей жизни. А ещё я пообещала себе не плакать и не страдать. Я хотела его. Тело хотело ласки и разрядки. Мы получили желаемое — и пора возвращаться в реальность. В ту, где у меня есть дочь. Сняв с пальца обручальное кольцо и кольцо с предложением, я отправилась к самым дорогим и близким для меня людям. Хотя, вру. К двум таким людям.

Мама и Маша — вот те люди, которые не обманут меня и не предадут. А ты, Назар Демченко, как был эгоистом, так и остался.

°Назар° «Я тебя понял. Улетаю сегодня вечером, ключи от квартиры у тебя есть. Прошу, ночевать там, во избежание всяких сплетен. Вернусь через неделю. И, пожалуйста, не забывай кормить Ваську».

Именно таким сообщением мы закончили нашу переписку. Это не радовало меня, но и не расстраивало. Это просто облегчило моё существование ещё на одну неделю. Именно существование, а не жизнь. Ведь после нашей брачной ночи я до сих пор не могу себя склеить.

Ненавидеть проще, чем любить.

Ненависть ни к чему тебя не обязывает. Она не является грузом. Ты ненавидишь за то, что человек оказался плохим, жестоким, бессердечным. Именно за это я ненавидела Назара. Он меня предал, поэтому заслужил все эти чувства. А вот любовь... Это тяжёлая ноша. Хочешь ты этого или нет, но она присутствует в твоём сердце. И вот он снова заставил мои чувства ожить. Он достал их из глубины моего подсознания, даже не спросив, хочу ли я этого.

И теперь я не знаю, что мне с этим делать. Как жить дальше? Как притворяться и быть холодной, когда сердце уже растаяло. Не простило его, но и от любви своей не отказывается.

И да, ненавидеть того Назара легко. Он был грубым в мой первый раз. А этот... Он брал нежностью, любовью... Он показал, как должно быть между людьми, если они любят друг друга. Иллюзия нашей любви сработала. Мне было с ним чертовски хорошо.

В то утро он обрывал мой телефон звонками, пока я не выключила его. Правда, я всё-таки написала ему смс о том, что свою часть сделки я выполнила, и чтобы он не давил на меня. У него своя жизнь, у меня своя.

Сработало это?

Увы, нет.

Но он дал мне время.

Неделя. Это не так много, как хотелось бы. Но хоть что-то. И пока он будет махать кулаками и отстаивать свой титул и пояс, я буду рядом со своей дочерью.

Машеньку выписали три дня назад. Я отвезла их в снятую ранее квартиру и почти всё время была с ними. За эти дни я всего один раз ночевала в его квартире. И это было ужасной ошибкой. Потому что я дышала его ароматом, обнимала подушку и плакала полночи, проматывая киноплёнку нашей страсти. И мне хотелось ещё. Не секса, нет. Мне хотелось просто его. Касаться, обнимать, целовать. Быть тем светом, о котором он так часто говорил. Быть тем огнём, который его согревает. Быть его женщиной. Любимой и единственной.

И это очередная ошибка.

Верить Назару Демченко нельзя, — повторяла я себе раз сто за день. И всё равно верила. Понимала, что дура, но справиться с этой любовью уже не могла. Пока не произошло это...

Я приехала на квартиру, чтобы покормить его кошку. Раньше у него её не было. По крайней мере, в тот единственный раз, когда я тут была. Да, странно заводить домашнее животное, когда тебя по несколько недель, а то и месяцев нет в этой стране. Такое чувство, что он специально купил кошку, чтобы у меня был повод приезжать сюда ежедневно. Назвать кошку Васькой — тоже идея так себе. Она же девочка. Но спорить с ним по этому вопросу я не хотела. Как, в принципе, и по другим вопросам.

В почтовом ящике я достала несколько писем. И в этом не было ничего страшного. Я ежедневно забирала оттуда кучу всякой ерунды. Но сегодня моё внимание привлекло приглашение. Чисто из любопытства я открыла его и, даже не дочитав, закрыла. Руки задрожали, а на глазах выступили слёзы. Бросив всё, я отправилась на кухню и сделала себе кофе. В голове то и дело всплывали фрагменты прошлого.

Я так сильно его боялась...

И мой страх сыграл против меня. Надо было рассказать Назару правду. За деньги. За его нападение на меня. За лживые обвинения. Но я струсила, а Даниил Ахматов сыграл и выиграл. Такие люди, как он, считают, что имеют право выбирать за других. Его отец — влиятельный мафиози, и сын ничуть не хуже него. Что ж, тогда я этого не знала. Мне и внешности его, и взгляда хватало, чтобы бояться. А если бы ещё узнала, что за поясом своих штанов он носит всегда пистолет, и вовсе сошла бы с ума.

Я покидаю кухню, так и не сделав ни одного глотка. Снова беру приглашение и открываю. Даниил Ахматов приглашает Назара на свою помолвку с некой Альбиной. Я, не думая, беру телефон и звоню Назару. У него может быть тренировка, и он не ответит, но мне нужно сейчас. Пока я не передумала. Это первый мой звонок за пять дней.

К счастью, Назар тут же отвечает.

— Настя? — кажется, он не верит, что я ему сама позвонила. — Что-то случилось?

— Нет. Привет.

— Привет, — устало выдыхает. Я слышу голоса других мужчин и сильный шум. Скорее всего, он и правда на тренировке.

— Извини, что мешаю...

— Ты не мешаешь, — перебивает он меня.

— Ладно... м-м-м... Дело в том... — я даже не знаю, как ему об этом сказать.

— Настя, говори как есть. Не томи.

— Тут тебе пришло приглашение на помолвку Даниила Ахматова.

— Выброси его в мусорку. Мы давно не общаемся.

Я не сразу понимаю смысл его слов. А когда понимаю...

— Давно? — всё-таки спрашиваю.

— Два года.

Он разорвал связь с другом. Почему? Из-за меня? Не смог простить той информации, что Даниил ему преподнёс? Его девушка спала с лучшим другом. Да, думаю, причина в этом.

— Я хочу пойти туда, — говорю твёрдо.

— Куда? Зачем? Настя?

Вопросы, вопросы, вопросы. Ответ на них он получит уже там. Нельзя раскрывать все карты до конца игры.

— Просто хочу. Если ты против...

— Если ты хочешь — мы пойдём, — тихо говорит. — Когда помолвка?

— В воскресенье. Через два дня.

— У меня в субботу бой. Сразу после него прилечу.

— Хорошо, — говорю и хочу уже отключаться. Но Назар успевает ещё заговорить.

— Настя?

— Что? — тяну мягко.

— Я люблю тебя, — говорит и отключается уже он. А я прижимаю телефон к груди и тихо плачу.

Потому что его слова снова пробивают бронь.

Потому что я смогу посмотреть в глаза человеку, который разрушил мою жизнь.

Потому что я тоже его люблю...

Быть женой Назара Демченко имеет свои привилегии. Например, к помолвке Даниила я могу позволить себе купить шикарное платье не в секонд-хенде, а в бутике. И дело не в его стоимости и моей меркантильности. Просто я хочу быть уверенной в себе и не отвлекаться на то, что буду думать о стоимости моего платья. Или заметит ли кто-то, что оно из прошлых коллекций.

Что ж, я когда-то научусь быть более уверенной в себе. Даже среди миллиардеров. Но это пока не произошло.

Я пошла покупать платье в тот самый бутик, куда хотела устроиться работать продавцом. Что ж, девушка меня однозначно узнала. Мне не хотелось её унижать или же оскорблять, просто хотелось узнать, как это — быть по ту сторону...

Вот только так просто купить вещь в этом брендовом магазине у меня не вышло.

— Я же тебе, ещё тот раз сказала, что такие, как ты, нам не подходят.

Я даже до одежды дойти не успела, а мне уже выписали приговор.

— Такие, как я? — уточнила я и приподняла голову. Никто не знает, что наш брак с Назаром фиктивный. А значит, я — Анастасия Демченко, жена известного боксёра.

— А что, не понятно тебе? — с усмешкой спрашивает она и, оценивающе осматривая, приближается ко мне. — Ты посмотри, во что одета! Да весь твой гардероб, если продать, не хватит, чтобы купить самую дешёвую вещь в этом магазине. Хотя кто купит это тряпьё?!

Меня задевают её слова. Кто она такая, чтобы судить меня по одежде? Кто дал ей право решать, могу я смотреть тут вещи или нет? Даже если я не могу себе позволить их купить, это не означает, что я не могу их посмотреть.

— Прошу покинуть наш магазин, — в край наглеет она.

Я не спорю. Просто иду в сторону выхода, но не ухожу. Останавливаюсь возле уголка для покупателей и, достав телефон, набираю цифры номера хозяйки. Хорошая штука — книга отзывов, оказывается. Никогда ею не пользовалась, да и сегодня не буду. Напрямую позвоню хозяйке.

— Добрый день. Меня зовут Анастасия Демченко. Я хотела купить платье в вашем магазине на помолвку Даниила Ахматова, но ваш продавец выгнала меня из магазина.

Я говорю это в телефон, но смотрю в глаза продавщице. Мои слова на неё не сильно действуют. Она уже знает, что будет говорить хозяйке. Мол, какая-то оборванка зашла... А вот хозяйка, услышав знакомые фамилии, сразу улавливает суть дела.

— Анастасия, извините, не знаю вашего отчества...

— Сергеевна, — перебиваю её я.

— Анастасия Сергеевна, вышло недоразумение. Прошу вас, оставайтесь в магазине. Я сейчас лично приеду и помогу вам выбрать.

— Конечно. Буду ждать.

Проходит буквально десяток секунд, как у продавщицы по имени Кристина звонит телефон. Она меняется в лице, но взгляд от меня не отводит. Что ж, теперь я не нищая в её глазах, теперь просто враг номер один. Боже, боже, как такая оборванка, как я, смогла выйти замуж за самого Назара Демченко?

Ещё через минуту в магазин забегает другая девочка, что тоже тут работает.

— Кристина, ты что творишь? Я на обед только вышла, а ты проблемы для нас сотворила.

— А что я? Ты на неё посмотри!

— Тебе не смотреть на клиентов нужно. Разве твоя работа — смотреть? Ты должна проконсультировать любого, кто зайдёт в магазин.

Что ж, эта девушка куда умнее оказалась, чем Кристина. Через десять минут я сидела на диванчике с чашкой кофе. От шампанского я отказалась. А ещё через десять передо мной ходила сама хозяйка магазина и показывала платья. Она говорила тихо и вежливо. И мне было этого достаточно. Не то чтобы я собиралась примерять этот мир на себя. Просто я за справедливость. И какая-то там Кристина не имеет права лишать меня элементарного желания посмотреть вещи.

Когда я уже полностью продумала свой образ, я купила билет на автобус и поехала в деревню. Мне нужно было забрать кое-что, что хранится под моей кроватью. Это подарок на помолвку. Оказывается, даже у меня есть что подарить Даниилу Ахматову.

В воскресенье я была вся на нервах. С первой же секунды пробуждения. А точнее, ещё с вечера. Потому что дура. Потому что смотрела бой. Потому что плакала, когда увидела кровь на его брови. Соперник оказался куда подготовленнее к бою, чем Назар. И в этом тоже есть моя вина. Назар пропускал тренировки из-за меня. Я слышала, как его ругал тренер. И вот сейчас, когда он в шаге от проигрыша, я плачу.

Но Назар выиграл этот бой. В девятом раунде отправил соперника в нокаут и защитил свой титул. А потом, когда дошла очередь до награждения и микрофон дали Назару, он на весь мир сказал:

— Эту победу я посвящаю своей жене Анастасии. Я тебя очень сильно люблю.

И всё, моя платина снова рухнула.

Зачем он так? На весь мир... Так не говорят, когда брак фиктивный.

— Настя, ты почему сидишь в темноте на кухне в такое время? — включает мама свет и сразу же замечает мои слёзы. Я блокирую экран телефона и вытираю слёзы.

— Мелодраму смотрела, вот и плачу, — вру я.

— Анастасия Сергеевна, эти сказки кому-то другому рассказывай. А я твоя мать. Знаю тебя всю твою жизнь. Я и так долго не вмешивалась. Но пора. Откуда деньги на это всё?

— Мама, я не могу пока тебе всего рассказать. Но я расскажу, позже. Когда вернёмся домой.

Я подхожу к ней ближе и просто обнимаю. Я не хочу от неё ничего скрывать. Просто сейчас у меня нет сил всё это рассказать. Потому что снова будет больно. А я устала от боли. Я хочу счастья. Обычного. Человеческого. Женского. И счастье — это вовсе не платье за несколько тысяч долларов. Это не крутая машина из салона. Это простые объятья любимого человека. Вот мама меня обнимает, мне легче. Но этого уже недостаточно.

— Ладно, конспиратор. Пойдём спать. Я так понимаю, завтра ты снова куда-то идёшь, но не скажешь куда и с кем. Надеюсь, это не экспорт, — я не вижу, но чувствую, как мама улыбается. Она знает, что её дочь ни за что на такое бы не пошла. Хотя... Чем фиктивный брак лучше?!

°Назар° «Я через час буду дома. Тебя где забрать?»

Прилетает от него смс, как только я приняла душ. Мы только вернулись с прогулки. Маше нельзя чрезмерная активность, но подышать свежим воздухом никто не запрещал. Рядом парк, и мы просто кормили голубей и ели сладкую вату, которую она обожает. Она быстро идёт на поправку. И если бы не шрам, который будет заживать дольше всего и за ним нужно наблюдать, то мы бы могли вернуться домой.

°Настя° «Я сама доберусь. Буду тоже где-то через час.»

Все купленные вещи я отвезла на квартиру, так как понимала, что выезжать мы будем оттуда.

— Машенька, солнце, как ты себя чувствуешь?

— Тс-с, — прикладывает мама палец к своим губам. — Она только уснула.

Я подхожу ближе и касаюсь губами щеки дочери. Они тёплые и такие притягательные. Хочется залезть к ней под одеяло и, укутавшись с головой, просто поспать с дочерью рядом. Дышать её запахом и уже не бояться. Потому что я её спасла. Она будет жить. Обязательно долго и счастливо. И пусть её отец не в курсе, но он тоже её спасал. Благодаря его переводам, наша дочь будет жить.

Но я не могу тут остаться сейчас. Мне предстоит завершить одно дело. Давно начатое. Тогда я трусливо сбежала. Сейчас я посмотрю ему в глаза и верну долг. Чтобы жить дальше, я должна закрыть и этот гештальт.

Я открываю дверь в надежде, что Назар ещё не приехал. Вот только прямо в коридоре валяется его большая спортивная сумка и куртка, которую, видимо, он тоже кинул на пол. Я аккуратно её поднимаю, и, пока он не видит, прижимаю её ближе к себе и вдыхаю аромат.

Как думаете, у любви есть запах?

Потому что я сейчас отчётливо слышу его. Дав себе пару секунд, я закрываю глаза и дышу. Тепло по телу разливается, и хочется улыбаться. Это секундное помешательство. Оно сейчас пройдёт... Вот-вот пройдёт. Но не проходит. Потому мне приходится силой оторвать её от себя и заставить себя идти вперёд.

Сегодня меня ждёт тяжёлое испытание, и любовь — это не то чувство, которое должно меня сопровождать. Ненависть — мой эликсир сил на сегодня. Её хватит для всех.

На кухне Назара нет, поэтому я иду в спальню. Зря. Ох, как зря.

Дёмa как раз выходит из ванной. Чёрт возьми. Голым, мать его. Вон до чего довёл меня. Матерюсь, хоть и про себя. Ужас!

— Назар, — кричу я и резко отворачиваюсь. — Тебя не учили одеваться?

— О, привет, любимая, — хмыкает он, и я слышу, как приближается ко мне. Звук этих шагов в такт с моим сердцем работает. Ужас какой. — Я же у себя дома, зачем мне одеваться?

— Потому что тут есть ещё я, вообще-то, — привожу единственный аргумент.

— Так ты моя жена. Что ты там не видела, — его дыхание обжигает кожу лица. А губы — слишком близко к моему уху. Тело моментально реагирует. Да и сердце несётся в унисон.

Его руки фиксируются на моей талии, и он тесно ко мне прижимается. Кожа его мокрая, но мне почему-то от неё жарко. Боже, как выстоять? Мне нельзя сейчас расслабляться. Ни за что!

Оттолкнув его спиной, я резко поворачиваюсь. Блин, вцепившись взглядом в его лицо, замечаю изменения. Это всё последствия боя. Боже, у меня пальцы подрагивают от желания коснуться.

Помимо разбитой брови, ещё синяк под глазом появился. Боже, это же как ему больно было. Я не могу перестать рассматривать его лицо. И меня сейчас даже не смущает то, что он голый стоит передо мной. И не только он стоит... Между ног явное увеличение размеров.

Щёки краснеют, руки потеют, во рту собирается слюна в большом количестве. И я отчего-то теряю связь с предыдущими мыслями о его ранах. Наоборот, я допускаю губительную ошибку. Я вспоминаю, как стояла перед ним на коленях и трогала его член губами.

— Ой, мамочки, — говорю вслух и машу головой в стороны, прогоняя это воспоминание. Что на тебя нашло, Настя? Думай о мести. О мести, чёрт возьми!

— А поцелуй мужу положен за победу?

— Какой ещё поцелуй? Ты охренел, Демченко? — нахожу в себе силы возмутиться. — У нас фиктивный брак, не забывай.

— Ничего не знаю. Брачная ночь была настоящая. А значит, и брак тоже.

— Не мечтай, — резко разворачиваюсь и собираюсь уйти, но Назар ловит меня за руку и возвращает назад в свои объятия.

— Насть, я люблю тебя. Ну как ты не понимаешь?

— Любишь, значит. Да?

— Да, — в глаза смотрит.

— А одной любви мало, Демченко. Я тоже тебя любила в прошлом. Забыл? Ах да. Я же с другом твоим за деньги переспала. Да? — он молчит, но его черты лица напрягаются, и даже зубы скрипеть начинают. Злится мой муж. Злится. А сделать ничего не может. — Так вот, Назар, одной любви мало.

— А что нужно? Я хочу всё исправить.

— Нельзя исправить прошлое. Понимаешь? Есть такие вещи, которые возврату и обмену не подлежат. Прошу, отпусти, мне надо в душ и собираться. Не хочу опоздать на помолвку.

— Зачем мы туда идём? — убрав руки и повернувшись к окну лицом, спрашивает.

— Это секрет. Скоро узнаешь.

Через полчаса мы уже выходили из подъезда дома. Назар был одет в красивый костюм, а я — в вечернее платье. Вместе мы смотрелись гармонично. Откуда я знаю это?

Потому что муж перед выходом стал за моей спиной и, посмотрев в зеркало, сам это озвучил. А ещё он надел мне на шею красивое колье с драгоценными камнями. Металл был холодный, но обжигал всё равно. Как и голодный взгляд Назара.

Мы ехали в машине мужа и молчали. Ему хотелось говорить, я видела это. Но, в отличие от него, мне нужна была тишина. Я должна была собраться и подготовиться.

Страшно ли мне?

Безумно. Я иду в логово зверя намеренно. Но смелости это не придаёт. Даниил Ахматов — влиятельный парень с огромными преступными связями. И даже Назар не взлетает против него. Семью Даниила знает весь город. Их боятся и уважают. А я собираюсь высказать ему в лицо, какой он отвратительный человек.

— Насть, ты уверена, что хочешь туда идти? — Назар останавливает машину у входа в элитный ресторан.

— Да, хочу, — почти дрожащим голосом говорю. На самом деле я не хочу тут быть. Не хочу говорить и видеть Даниила Ахматова. Но я должна ему кое-что вернуть. А значит, бежать нет смысла.

Мы выходим из машины, и я сразу замечаю Алёну. Она стоит у входа и нервно перепрыгивает с одной ноги на другую. Что ж, подруга у меня огонь. Сказала, что одну с этим монстром (это о Данииле говорила) не оставит. И да, ей плевать, что нет приглашения. Она сюда не есть пришла. Хотя платье всё-таки надела. Вчера она сказала, что и в спортивном костюме сюда бы пришла, но так сразу спалилась бы. Приходится слиться с толпой.

— Спасибо, что ты тут, — сразу же подхожу к ней и обнимаю.

— Если что, у меня газовый баллончик в сумочке. Я буду держать его всё время в руке, — подмигивает она мне. А я смеяться начинаю. Но до чего же мне повезло с подругой. Такая, как она, одна на миллион. И я рада, что судьба именно мне подарила такую. — Тебя это тоже касается, боксёр. Будешь Настю обижать — получишь газом в глаза. Понял?

Я поворачиваюсь к Назару лицом. Его руки в карманах брюк. Он с виду расслаблен, но глаза выдают. Он не хочет здесь быть. Неужели ревнует меня к Дане? Нет, это не может быть правдой. И только сейчас я замечаю, как он смешно смотрится с синяком и в костюме. Как всё тот же хулиган из двора.

— И тебе привет, — отвечает он Алёне и, вытянув руку из кармана, кладёт её мне на талию. Его пальцы вжимаются в кожу на бедре. Собственнический порыв. Будто точно ревнует. — Пойдёмте внутрь. Только, Алёна, давай без глупостей. Этот ресторан напичкан опасными людьми. Спрячь баллончик подальше и не вздумай им пользоваться. Поняла?

— Ладно, ладно. Только в крайнем случае его достану.

Назар хмыкает и пропускает нас вперёд. Сам же следует за нами. Я прижимаю сумочку к себе сильнее, словно внутри бомба, и боюсь, что кто-то заметит это раньше времени.

Вечер проходит пафосно и с размахом. Столы ломятся от дорогой и изысканной еды, но и мне кусочек не лезет в горло. Назару тоже. Он уже раз десять предлагал уехать, но я отказываюсь. Пообещала, что уедем сразу после поздравления. Благо Алёна рядом, и её поддержка сейчас очень важна. Ведь у меня самой дрожат руки и ноги.

Мы стоим подальше от всех, я держу бокал с шампанским, но ещё ни одного глотка не сделала. Это так, чисто чтобы скрыть дрожь в руках.

— Полина? — ловит Назар какую-то девушку за локоть, и она останавливается. — Что ты тут делаешь?

— Извините, вы ошиблись, — озадаченно пытается вырвать она руку из его захвата. Но, видимо, мой муж не собирается её отпускать.

— Но ты же погибла, — вполне серьёзно говорит. Я даже слышу ноты взволнованности у него.

— Извините, я правда не понимаю, о ком вы говорите, — у неё такая печаль в глазах, что даже у меня дух перехватывает. Кто эта девушка?

Полина...

Это та самая Полина, что разбила Даниилу сердце? Так почему она отрицает это? Ничего не понимаю.

— Такое вообще бывает? — во все глаза смотрит он на неё.

— Поверьте, бывает и хуже, — наконец-то освобождает она руку и быстро скрывается с наших глаз.

Назар даже теряется от её слов. И уверена, он готов пойти за ней, но девушка быстро растворяется в толпе. И мне бы подумать об этой ситуации чуть дольше, но я вижу, что Даниил остаётся с невестой один. Это лучший момент для вручения подарка. Второго шанса не будет.

Я даже не замечаю, как быстро срываюсь с места и несусь к парочке. На ходу достаю из сумочки конверт и прижимаю его к себе. Я два года ждала, чтобы вручить ему этот подарок. Отдать то, что мне не принадлежит и никогда не принадлежало.

— Какие люди и без охраны, — его голос звучит как из прошлого. Тот же тон. То самое пренебрежение. — Сама Анастасия Демченко пришла меня поздравить.

— Да, именно я. Ты же не соизволил вписать моё имя в приглашение. Чернила, наверное, закончились?

— Какая оплошность с моей стороны. Но вы так внезапно воссоединились и женились, что я просто не успел исправить. Прости меня великодушно, — с сарказмом говорит. Эта пахабная его улыбка чертовски бесит.

— В жопу засунь свои извинения. Я тут, чтобы вернуть тебе долг. Помнишь этот конверт? Да вряд ли ты запомнил детали того дня. Но будь уверен — это тот самый.

— Дань, кто это? Может, позвать охрану? — подаёт голос его невеста. Он лишь руку вверх поднимает, чтобы она замолчала. Но при этом продолжает смотреть мне в глаза. Я слышу, как подходит Назар и Алёна, но меня уже не остановить.

Я поднимаю руку резко — конверт вылетает и ударяется прямо в грудь Даниилу Ахматову. Человеку, который поспособствовал тому, чтобы меня уничтожили.

— Поздравляю ещё раз, — говорю громко.

— Что тут происходит? — слышу голос Назара где-то за моей спиной.

— Не мешай, — отвечает ему подруга. — Скоро ты всё поймёшь.

Купюры медленно оседают на пол, словно листья, и на мгновение зал замирает. Музыка всё ещё играет, но её будто не слышно. Кажется, всё внимание приковано к нам.

Я стою перед ним и впервые за долгое время не чувствую страха. Только странную, колючую решимость.

Даниил не сразу реагирует.

Он улыбается — медленно, лениво, так, будто я просто сказала что-то забавное. А потом делает шаг ближе. Его костюм безупречен, улыбка — тоже, но глаза… холодные, как у человека, который привык ломать других ради удовольствия.

— Какой жест, — произносит он тихо, почти восхищённо. — Ты, оказывается, умеешь быть эффектной, Настя. Прямо браво. Может, я всё-таки недооценил тебя?

— Может быть, — отвечаю, не моргнув. — Только поздно оценивать. Время для оценок давно вышло.

Он хмыкает, взгляд скользит по лицу, по шее, и я чувствую, как Назар за моей спиной напрягается.

— А мне, знаешь ли, нравится такая Настя, — Даниил говорит всё тем же спокойным тоном, но в нём есть что-то опасное. — С огнём, с голосом. Не та дрожащая девочка, что прятала глаза. Жаль, что ты не была такой раньше. Я бы не стал тебя ломать… Может быть, тогда я бы не посчитал тебя волком, который прячется в овечьей шкуре. Потому что ты уж слишком была хороша. Таких не бывает...

— Ага, — усмехаюсь я. — Как у тебя было, да? Волчица в овечьей шкуре, которая сломала тебя и уничтожила? Помнишь? Её звали Полина.

Его лицо меняется.

На секунду, но я успеваю это увидеть — взгляд становится стеклянным, челюсть чуть напрягается. Он делает вдох и выдыхает через нос.

— Осторожнее, Настя, — произносит он тихо, сдержанно. — Ты ведь не знаешь, во что лезешь.

— А чем ты меня ещё напугаешь? Пистолетом? Я уже была в аду, Даниил, — смотрю прямо в глаза. — И, поверь, ты не производишь впечатления человека, который захочет меня отправить туда ещё раз. Потому что ты тоже в нём был. Тогда, когда всовывал эти деньги. Ты был в аду. Жаль, что от своей боли ты хотел избавиться через скромную девушку. А когда не вышло... хм, ты соврал её парню, что она продажная шлюха, которая с тобой переспала за деньги.

Он приближается настолько, что между нами остаётся одно дыхание. Я чувствую запах его парфюма. И меня тошнит от этого аромата. Точно так же, как и тошнило в прошлом, когда он прижимал меня к шкафчикам в раздевалке.

— Не сожалей, — шепчет Даня. — Я сделал из тебя то, чем ты сейчас гордишься. Если бы не я — ты бы до сих пор была той тряпкой, об которую каждый мог вытереть ноги. А теперь ты этого не допустишь.

— Ты прав, — киваю. — Ты сделал меня сильнее. Но спасибо я тебе за это не скажу.

Он усмехается. В его глазах мелькает что-то вроде уважения. Но мне это уже не интересно. Я разворачиваюсь, подхватываю сумочку и только тогда позволяю себе выдохнуть. Сердце колотится так, что кажется, его слышит весь зал.

Я встречаюсь с Назаром взглядом. Кажется, он ничего не понимает. Или же понимает как раз-таки всё.

— Настя, что это всё означает? — спрашивает, но ответ, думаю, он уже знает.

— Это означает, что я никогда не спала с Даниилом. Он обманул тебя.

В квартире пахло Настей.

Так, будто она только что вышла и дверь за ней ещё не успела закрыться.

Я стоял в коридоре, не разуваясь, и просто дышал. Смешно — за последние недели я мечтал об этом запахе сильнее, чем о победе. Он въелся в стены, в ткань штор, в подушки. Даже воздух в этой квартире теперь не мой.

Он — её.

Я бросаю сумку у входа. Сил не осталось. Ни физических, ни моральных. После боя казалось, что я скинул с себя весь вес мира, но теперь понимаю — это была иллюзия.

Настоящий груз ждал меня здесь. В четырёх стенах, где всё напоминает о ней.

На кухонном столе — её чашка. Та самая, с отколотым краем, которую я хотел выбросить, когда Настя случайно зацепила её и та надкололась. Но Настя попросила этого не делать, и я послушал.

Рядом на подоконнике — кошка, свернувшаяся клубком. Серая, нахальная, с её характером. Чёртова идея с животным оказалась гениальной. Насте пришлось приходить каждый день, чтобы кормить её.

Она всё это время была здесь. Пока я рвал себя на ринге, она ходила по этим комнатам. Пела. Молчала. Плакала. Откуда я знаю? Потому что по всей квартире стоят камеры. Они были установлены ещё до меня. Я не стал их убирать. И впервые в жизни я обрадовался им. Потому что видеть её эту неделю казалось лучшим лекарством в мире.

Где-то внутри всё сжимается.

Я не сразу понял, когда это превратилось в зависимость. Она заходила сюда, как в чужой дом, но двигалась так, будто место всё равно знало её. Сбрасывала куртку на тот же крючок, тихо разговаривала с кошкой, иногда смеялась. И я, чёрт возьми, ловил себя на том, что улыбаюсь в ответ.

А потом она плакала — и я выключал экран. Не выдерживал. В груди рвалось сердце. Щемило так, что казалось, разорвётся на мелкие куски. Потому что я — причина её слёз. Мои сомнения разрушили НАС.

И её. И меня.

Я прошёлся по гостиной. Везде остался её невидимый след. Мой дом перестал быть моим. Он теперь дышит Настей.

Руки ноют, швы тянут, но боль — приятная. Настоящая. В отличие от той, что внутри. Смешно, но я боялся возвращаться именно из-за этого — из-за запаха, тишины и пустоты, которые носят её имя.

Я не знаю, что скажу, когда увижу её снова. Не уверен, что смогу вообще что-то сказать. Знаю, что слова о любви её не тронут. Но я не знаю, как вообще можно вымолить прощение у неё.

Душ не охлаждал мои мысли. Наоборот, разжигал. Сколько раз я видел, как она выходила отсюда голая? Сколько раз представлял, что дотрагиваюсь до её нежной кожи? Целую. Ласкаю.

Эти мысли сводили с ума. Но я их не прогонял. Наоборот, питался. Наполнялся и любил... ещё сильнее. Ещё одержимее. Как я вообще жил эти годы без неё?

Я не понимаю, почему она хочет поехать на эту чёртову помолвку. Я вообще ничего не понимаю. Но знаю, что мы должны быть там. Потому что слышал её разговор с Алёной по телефону.

— Да, Алёна, я уверена. С ним или без него, но я должна быть там.

Я не понимал, почему именно она должна быть там, но решил, что одну её я не оставлю. Однажды я уже оплошал, доверив другу самое ценное, что было у меня. Больше такой ошибки я не допущу.

И вот мы стоим в зале, заполненном самыми разными людьми. Большая часть этих людей — преступники. Мафиози, как все говорят. Я, конечно, и раньше это знал, но мне было всё равно. Дружба с Даней была особенной. Какой-то острой по ощущениям, но близкой духовно.

По крайней мере, мне казалось, что мы понимаем друг друга слишком хорошо. Я не признавал его чёрную сторону, а зря. Надо было понять, что из-за предательства Полины он сильно изменился. Точнее — не так. Она сделала его другим. Мягким. А потом вставила в сердце нож, вырезала и ушла вместе с ним, оставив там пустую дыру. И я должен был понять это. Должен был заметить, что он стал бесчувственным. Но я упустил этот момент. И тогда он нанёс свой удар, который сбил меня с ног и лишил возможности думать.

— Мне уже никто не поможет, — отвечает Полина и убегает.

Я в шоке. Я готов был увидеть кого угодно тут, но не девушку, которая два с половиной года назад убила Даниила своим предательством, а потом сама сгорела.

И пусть она не признает, но я уверен что это Полина Ракушкина, пусть сменила прическу и цвет волос. Вопрос в другом, что она тут делает. После стольких лет явиться на помолвку Ахмата, это даже не дурость, это самоубийство. Потому что если Даня её увидит — ей не жить.

А потом я слышу крик своей жены, и прихожу в себя. Быстрым шагом я подхожу к ним, но Алёна не даёт мне вмешиваться. А их разговор…

— А чем ты меня ещё напугаешь? Пистолетом? Я уже была в аду, Даниил, и, поверь, ты не производишь впечатления человека, который захочет меня отправить туда ещё раз. Потому что ты тоже в нём был. Тогда, когда засовывал эти деньги в руки. Ты был в аду. Жаль, что от своей боли ты хотел избавиться через скромную девушку. А когда не вышло... ты соврал её парню, что она продажная шлюха, которая с тобой переспала за деньги.

Бах.

Выстрел.

Прямое попадание в сердце.

Но и это ещё не конец. Потому что это только заряд влетел. Всего через минуту он разорвётся.

— Настя, что это всё означает? — зачем-то спрашиваю я. Наверное, я ещё храню надежду на то, что я ошибся. Что два года назад я не беспочвенно ранил любимую девушку. Что все слова Даниила были правдой. Потому что если это не так... я убью его!

— Это означает, что я никогда не спала с Даниилом. Он обманул тебя, — я не успел понять, как звук её слов врезался мне в грудь, — и происходит детонация. Всё нутро разрывается.

В тот же миг всё вокруг стало размыто: люди, свет, бокалы — как будто я смотрел сквозь грязное стекло. В ушах звенело, в голове — пустота, и единственная мысль, яркая, чёткая как лезвие: я ошибся.

Я видел, как в её лице отражалось облегчение — и одновременно обида, в которой я был виноват. Кажется, воздух в зале вырвался из меня вместе с криком.

Всё, что я не хотел слышать, вдруг стало истиной: я поверил лжи; я сам унизил её и оставил с той ложью носить крест.

Я — тот, кто убил её спокойствие.

Я — тот, кто позволил чужим словам стать приговором.

Первой реакцией была жара в груди, плотный ком, который не отпускал. Затем пришла пустота — совершенно реальная и страшная: как я жил два года с этим сомнением внутри? Как мог я так ошибаться, не спросив, не поверив ей? Где я был, когда она плакала?

И вдруг эта пустота переросла в ярость — не ту плоскую, проходящую, а злую, глубокую, животную. Я видел перед собой Даниила как символ всего — предательства, лжи, удара в спину. Он стоял там со своей знакомой самодовольной улыбкой, и я понял, что если он сейчас уйдёт отсюда живым, я не смогу с этим жить дальше.

Я не думал и не планировал. Действовал на звериных инстинктах. Я сжал кулак и сделал один шаг — затем ещё. Вокруг меня зазвенело: крики, чей-то голос «Не надо!», но это было как выход звука из далёкого рупора. Моя рука ударила. Первый раз резко, но несущественно — и он только отшатнулся, как будто ожидал повтора, как будто это была репетиция. Я не дал ему времени прийти в себя. Но Даня и не пытался давать сдачу, он принимал заслужено удар.

Потом всё случилось в бешеном порыве. Мои удары шли сами собой, один за другим, без мысли о технике, без расчёта — только жажда выбить из него то, что он в меня вбил: лицемерие, ложь, предательство.

Люди вокруг вскрикивали, кто-то кричал имена. Прозвучал выстрел. Скорее всего — предупреждающий. Потому что боль я не почувствовал. По крайней мере физическую.

Алёна пыталась вцепиться в мою руку, кто-то тыкал в плечо, но я думал только о том, как его лицо меняется от каждого удара — и никакого облегчения всё равно не приходило. Была лишь холодная уверенность в том, что если он перестанет дышать — я готов последовать за ним, лишь бы это хоть как-то загладило мою вину.

Гром оттащил меня от Даниила и направил на меня пистолет. Я никогда ему не нравился, в принципе, как и он мне. В мафии правила просты: за всё платить нужно кровью.

Я чувствовал, как сердце бьётся в горле, как голова раскалывается, как слёзы — или пот — текут по лицу. Я смотрел вниз: Даниил, с разбитым лицом, пытается подняться, а я — стою над ним, и никакого торжества; только пустота и страх — не за себя, а за то, что Настя может теперь пострадать.

Алёна кричала мне, хватала за пиджак, тащила в сторону, но я ещё пару секунд стоял, смотрел на него — и ничего не чувствовал, кроме одного: мне нужно исправлять всё, но я не знал как.

Какими словами? Кровью и кулаками ничего не вернуть. Но удар был нанесён, и назад дороги нет.

Я стоял, обессиленный, и впервые за долгое время понял, что никакая победа на ринге не сравнима с тем чувством, когда ты понимаешь — ты убил человеку жизнь, пусть не физически, но сделал ему то, что не вернётся. И на этом фоне все медали, все титулы — пустой звук.

— Нам нужно уходить, — словно издалека я слышу голос Алёны. — Давай же, приходи в себя.

— Он никуда не уйдёт, — сообщает ей Гром.

— Заткнись, — поворачивается к нему Алёна. — Или думаешь, направил на девушку пистолет и теперь героем стал?

— Свали, прокажённая, а иначе следом за ним пойдёшь на дно реки, рыбок подкармливать.

— Ух ты, какой смелый. А ты только с пистолетом в руках можешь угрожать девушке?

Я перевожу взгляд на Грома. Он в ахере. Уверен, ни одна девушка в мире не решилась бы на такое — при всех бросить ему вызов. Алёна смелая, подумал я в этот момент. А через секунду понял — нет, просто глупая. Потому что как только Гром прячет пистолет за своей спиной, Алёна вытягивает руку с газовым баллончиком и нажимает на спуск.

Твою ж мать.

— Сука, — кричит Гром, — Тебе пизда прокажённая.

— Бежим, — хватает она меня за руку, и мы реально начинаем бежать.

— А Настя где? — на ходу спрашиваю я.

— Она уехала сразу. И нам пора.

Как только мы садимся в машину, я давлю на газ. Сбежать нам удалось, но надолго ли?!

И пока моя нога вжимается в педаль, память рвёт меня изнутри: я вижу тот день, её слёзы, наши ссоры, мои пустые обвинения.

Я впервые увидел своё предательство в зеркале чужих глаз — и почувствовал, как отказывают ноги. И вся жизнь рушилась. Не по кирпичику, а одним махом. Я понял одно: никакие удары, никакая расплата за этого ублюдка не вернут Насте утраченное доверие. И это — самая страшная расплата из всех.

Потом наступила чёткая, холодная мысль, как нож: я должен защитить её. Не кулаками и не угрозами, а всем, что есть: своим именем, теми связями, своей репутацией. Я знал, что не могу отмыть свою вину — никто не позволит этого — но могу начать действовать, чтобы дальше сделать так, чтобы ей было безопасно. Чтобы никто не смел обидеть её снова. Потому что я — причина её слёз, и я должен заплатить за это не только кровью, но и жизнью, если потребуется.

Мне нужно думать о её безопасности. Но больше всего — я боялся, что она меня никогда не простит. Мы должны были начать строить заново то, что я разрушил.

Но как?

Мотор гудел ровно, но в ушах этот звук раздражал, будто кто-то сверлил изнутри. Я ещё полностью не осознал, что произошло сейчас и что произошло два года назад.

Точнее, не так.

Я знаю, что я сделал два года назад. Просто не могу понять, что и зачем сделал Даня?!

Я ведь его как брата уважал. Когда Полина "погибла", он чуть с ума не сошёл. Да, правда, до этого мчался убивать её сам. Но застал только пламя, в котором горела она. Получается, я протянул ему руку помощи, а он мне — нож в сердце. Оправдать его действия добрыми намерениями у меня не получается.

Алёна сидела рядом, руки скрестила, взгляд в окно — острый, холодный. Она молчала. И это молчание било сильнее любого крика. Я знаю, что она меня ненавидит. Девчонка прямолинейная и не скрывает истинных своих чувств. Да и я теперь понимаю её — есть за что меня ненавидеть.

На улице мелькали фонари, и каждый отблеск падал на её лицо — то делая его мягче, то снова жёстче.

Я не знал, куда еду. Просто ждал, что она скажет хоть слово. Хоть одно.

— Высади меня, — наконец произносит тихо, но с металлом. — На первой встречной остановке.

Я автоматически торможу. Машина плавно останавливается у обочины. В груди тяжело, как будто бетон заливает лёгкие. Алёна — мой единственный шанс.

Она уже тянется к дверце, но я, не думая, жму на центральный замок. Одно мгновение — и двери заблокированы.

— Назар, ты что творишь? — поворачивается ко мне, глаза сверкают.

— Прошу, — говорю спокойно, хотя внутри всё рвётся. — Просто помоги. Скажи, где она, — стараюсь говорить мягко, не требуя.

— С ума сошёл? — Алёна хмыкает, сжимает сумку. Её скулы напрягаются, и я даже слышу, как скрипят зубы. — Думаешь, я после всего хоть слово тебе скажу? Ты, Назар, не имеешь на это права.

— Имею, — шепчу, опуская голову. — Или хотя бы пытаюсь снова его заслужить.

— Заслужить? — почти смеётся, но в её голосе нет веселья. — После того, что ты сделал с ней? Ты даже не представляешь, через что она прошла, пока ты там продолжал жить свою счастливую жизнь. Она собирала себя по кускам, Демченко! И если бы ты хоть на грамм её любил, ты бы не посмел просить о помощи.

— Я знаю, — перебиваю хрипло, срываясь. — Я знаю, что мудак. Не спорю. Не отрицаю. Козёл. Да как угодно меня назови, но это не изменит уже прошлого. Я стратил, так сильно...

Я — тот, кто сам себе всё разрушил. Собственными руками, словами, сомнениями.

Два года назад я взял и уничтожил то, что было единственным настоящим в моей жизни.

Я убил не только её доверие — я убил её любовь.

Алёна отводит взгляд, но я продолжаю:

— Я не прошу прощения. Оно мне не поможет. Я просто хочу её найти. Хочу хотя бы попытаться объяснить. Не оправдаться — объяснить. Потому что я не переставал любить её. Ни дня. Ни грёбаной минуты. — Делаю маленькую паузу, потому что дышать трудно. Ошибки свои признавать трудно. — Ты думаешь, я не помню, как она дышит, когда злится? Как поджимает губы, когда сдерживается? Да я, чёрт возьми, всю боль в ней вижу, потому что сам её туда вложил. Но если есть хоть маленький шанс... хоть крошечный... Я не могу его упустить. Понимаешь?

Наступает гробовая тишина.

Алёна не двигается, только смотрит в окно. Её профиль освещает свет фонаря, и я вижу, как она закрывает глаза, глубоко вдыхает.

— Ты знаешь, что я ненавижу тебя, да? — произносит тихо.

— Знаю, — отвечаю.

— И всё равно просишь?

— Всё равно прошу.

— Почему я?

— Потому что ты — единственная, кто всегда была рядом с ней. Кто знает, где она, когда прячется. Потому что я видел, как ты защищала её там, в ресторане. Ты не побоялась ни людей Ахматова, ни его охраны, ни чёртового скандала. Ты стояла перед ними, готовая всех порвать ради Насти. Я видел. И если ты смогла ради неё — то, может, сможешь и ради нас. Хотя бы один раз.

Она молчит. Минуту. Две.

А потом медленно оборачивается. Глаза — уже без злости. В них усталость. И капля жалости. Маленькая, но всё-таки есть. И это даёт мне надежду.

— Ты прав, — выдыхает. — Я защищала её. Потому что она заслуживает счастья. А ты... — делает паузу. — Ты не заслуживаешь второго шанса, Назар. Но это моё мнение, а не её. Поэтому она должна услышать правду от тебя.

Она открывает сумку, роется в телефоне, смотрит на экран. Пальцы дрожат.

— Она сняла квартиру прямо в центре. Вот адрес. Но слушай внимательно: у тебя будет один шанс. Один, Назар. Если облажаешься — даже я не прощу. И подбери правильные слова. Она не та, кто верит обещаниям. Ты должен быть очень убедительным.

Я киваю, хотя сам ещё не представляю, какие именно слова буду говорить. Есть ли вообще такие слова. Не говорю «спасибо». Не говорю ничего. Потому что любые слова сейчас — лишние. Я просто отпускаю замок.

— Можешь идти, — тихо говорю.

Она открывает дверь, уже выходя, оборачивается.

— Назар, — произносит почти шёпотом. — Не пытайся быть героем. Просто будь честным. Ей этого будет достачно.

Дверь захлопывается, и тишина падает в салон. Я сижу пару секунд, смотрю вперёд, а потом медленно выдыхаю.

Руки на руле дрожат. Сердце колотится, будто снова на ринге. Я включаю фары. Если Алёна не обманула, то через каких-то двадцать минут я буду у неё.

Если это правда — значит, там моя последняя попытка всё вернуть. И, чёрт возьми, я поеду. Даже если она выгонит, ударит, проклянёт — я должен сказать всё.

Иначе не смогу больше смотреть на себя в зеркало.

Я стоял в магазине цветов и держал в руках целую гору — роз, каких обычно дарят на шоу или премии. Букет был нереально большой, пыльцой осыпался, шипы торчали, а стебли тяжело давили ладони. Покупка была нелогична: я знал, что цветами вину не измоешь, что одной гирляндой лепестков не вытащишь ту дыру, что я сам вырубил в её сердце.

Но я ещё верил в одно простое: запах роз хоть на пару секунд отвлечёт её от того, что режет всё внутри. Пусть на пару минут. Я готов был их купить только ради этих двух минут, чтобы увидеть её глаза — и в эти две минуты схватить её в объятия и сказать всё, что болит в горле.

В голове соревновались два потока мыслей — один холодный и расчётливый, другой — взрывоопасный.

Холодный всё твердил, что нельзя устраивать сцен, представлений, главное — не давить.

Взрывоопасный шептал, утверждал и рвал все цепи самообладания и выдержки. Если она там со своим парнем — порви мир, забери её, не отпускай. Вот что шептала эта часть разума.

Я ухмылялся самому себе, моя рука реагирует лучше всего в кулаке, но я понимал — сейчас кулаки ни к чему, они не залатают то, что порвал я раньше.

По дороге к машине я мечтал о том, как подойду к двери её квартиры, осыплю перед ней лепестками, опущусь на одно колено и попрошу прощения. В следующую секунду приходили более тёмные сценарии: представляя, как кто-то другой обнимает её, как я стою и сгораю от ревности.

А вдруг Алена специально дала адрес, чтобы намеренно причинить мне боль. Вот только даже если это правда, меня уже не остановить. Она моя жена. По закону. Я заберу её, чего бы мне это ни стоило.

Квартира в элитном районе — место, где легко спрятаться. И чем ближе я подъезжал, тем сильнее тянуло желудок, как будто там внутри всё переворачивалось назад. Я представил, что она не одна. Что она вжимается в его грудь и плачет. А он вытирает её слёзы. Не я... А он!

Меня кромсало от мысли, что он касается её. Чувствовал, как из меня поднимается звериный порыв убивать. Но в тот же миг я вспоминал слова Алены: «Один шанс. Подбери правильные слова».

Эти слова остудили кожу.

Правильные слова — не кулак, не силовое выцарапывание права на неё. Правильные слова — правда, которую я должен был дать ей два года назад, и которую теперь не могу спрятать под громкими жестами.

Я остановил машину у дома и заглушил мотор. Дав себе ещё одну минуту, я перевёл дыхание и вышел из машины.

Как оказалось, цветы в моих руках — единственное честное, что у меня сейчас есть. Я мог бы бросить их на землю и уйти, мог бы разорвать их на куски, чтобы не подавать виду о том, насколько я уязвим. Но я не сделал ни того, ни другого. Я глубоко вдохнул, как будто вдыхая волю, и вошёл внутрь.

Моя жизнь полна блеска, славы, силы и денег. А в итоге, как оказалось, у меня ничего нет. Пустота. Как внутренняя, так и внешняя. Права была Настя, когда говорила, что я не нашёл достойную кандидатуру сыграть жену. Всё правильно. Потому что мне не нужна была достойная. Мне и жена не нужна была. Пока я снова не встретил её. На том грёбаном пешеходе.

По пути мысли бурлили: что я скажу, если она будет одна? Какой голос использовать — тёплый, умоляющий или сдержанный, чтобы не упасть на колени и не просить снисхождения? Как я выдержу, если она отвернётся? И если она будет с кем-то — закружит ли меня ярость, или я смогу спросить спокойно: «Ты с ним счастлива?» А если ответ будет «да» — не начнётся ли внутри меня ломка, от которой больше не будет возврата?

Я подошёл к дверному звонку, подняв букет высоко, чтобы можно было скрыть лицо. Сердце стучало так, что, казалось, слышал каждый удар. Я знал: в этот момент мне нужна не сила, а честность.

Я должен был признаться ей в самой большой своей слабости — в том, что всю эту дорогу, всю эту неделю и все эти два года я жил с желанием вернуть её.

Я поднял руку и нажал на звонок. Буквально сразу я услышал шаги.

— Кто там? — услышал я её голос, и сразу же стало легче. Как минимум, она тут.

— Доставка, — изменив немного голос, соврал я.

Послышался поворот замка, и через какое-то мгновение дверь открылась. Я не видел этого, но чётко слышал аромат её духов.

— Ого, — сходу говорит она, — да он же огромный. Вы, наверное, ошиблись адресом. Это точно не мне.

— Это же двадцать четвёртая квартира? — хриплю я. Ещё никогда так не приходилось менять голос. Но, кажется, Настя сосредоточена на цветах больше, чем на курьере.

— Да, двадцать четвёртая. Но... можете занести внутрь. Сейчас разберёмся.

— Угу, — мычу я, максимально долго пытаясь шифроваться.

— Тогда, пожалуйста, входите. Обувь снимать не надо. Оставьте его в гостиной. А то я с этим уж точно не справлюсь, — немного растерянно говорит она. — А там карточка есть внутри?

— Настя, кто там? — слышу я ещё один женский голос.

— Это доставка цветов, мама.

Я наклоняюсь, ставлю букет на пол — он рассыпается, розы чуть качнулись, будто и они растерялись. Я готов был поднять глаза, уже зная, что скажу ей первое слово, как вдруг из-за угла доносится тихое, чистое:

— Ма-ма?

Я не сразу понимаю, что это слово обращено к ней. Потом вижу, как из комнаты выбегает малышка — крошечная, босая, в пижамке с зайцами. Волосы белые, как сахар, и глаза… те самые. Голубые, почти прозрачные, будто в них свет живёт. Она бежит к Насте, шлёпает маленькими пятками по полу и прижимается к её коленям.

Настя, будто в замедленной съёмке, опускает взгляд, улыбается — неосознанно, по-матерински тепло.

— Моё солнышко… — тихо говорит она, подхватывая девочку на руки. А потом поднимает глаза и видит меня.

Всё мгновенно ломается.

Улыбка гаснет. Щёки белеют. Глаза — как будто кто-то выдернул воздух из комнаты.

Я стою, будто мне в грудь воткнули лом. Секунду назад я был готов ко всему: к крику, к пощёчине, даже к тому, что она меня выгонит. Но не к этому...

Воздух тяжёлый, я не могу вдохнуть. Сердце — не бьётся, оно просто падает куда-то вниз, вместе со мной.

— На... — вырывается у меня хрип, — Настя?..

Она стоит, сжимает девочку крепче, будто защищая. Не говорит ни слова. Только смотрит. В её взгляде — всё сразу: страх, растерянность, боль и ярость.

Я делаю шаг вперёд — и останавливаюсь. Не могу. Не имею права.

Мир рушится без звука, но я слышу каждый обломок. И вдруг, где-то в груди, появляется холодная мысль, от которой темнеет в глазах:

Это мой ребёнок?

Настя делает шаг назад, крепче прижимая малышку. Я вижу, как у неё дрожат руки, но она держится. А я — впервые в жизни — не знаю, что делать с собственным сердцем, которое, кажется, вот-вот разорвётся.

Оно бьётся так громко, будто пытается вырваться наружу, и я не уверен, выдержу ли этот звук.

Букет валяется на полу. Шипы цепляются за ковёр, как будто хотят удержать то, что уже невозможно спасти.

Красные лепестки рассыпаны у её ног — словно кровь. И я понимаю: вот он, финал всех моих ошибок.

Не выстрел, не удар на ринге, не измена и не предательство. А вот эта картина.

Она — с ребёнком на руках.

Без меня.

Мир вокруг замирает. Я слышу только собственное дыхание, рваное, как будто в лёгких не воздух, а осколки стекла. Я ещё не знаю… Но взгляд Насти говорит сам за себя.

Эта крошка, с её золотыми волосами и бездонными голубыми глазами — как будто отзеркаленное моё прошлое...

Моё сердце падает ниже.

Она — моя. Не знаю, откуда я это знаю, но знаю.

Моя дочь.

Господи.

Я даже не знал, что у меня есть дочь. Что где-то живёт крошечный человек, который носит моё имя в крови. Что она росла без меня, смеялась без меня, плакала без меня.

— Настя, кто это? — появляется в комнате та самая женщина, чей голос я слышал, как только вошёл.

Настя не отвечает сразу. Запинается. Закрывает глаза. Я вижу, как мышцы на лице дрожат.

Как будто каждое слово — нож, который ей приходится вынимать самой. Потом резко открывает глаза и стреляет в меня словами, не мигая:

— Это отец Маши, мама. Назар Демченко собственной персоной.

И в тот миг всё рушится окончательно.

Слово «отец» бьёт в грудь, как пуля.

Маша.

Имя, которое будто выбито на сердце.

Я хватаюсь за грудь, но это не помогает.

Воздух уходит.

Ноги не держат. Я отхожу назад, спиной врезаюсь в стену и сползаю вниз, цепляясь пальцами за штукатурку, как утопающий за воздух.

Перед глазами плывут образы — Настя, беременная.

Настя, одна.

Настя, плачущая.

Настя, та, которую я выгнал.

Которую не услышал.

Настя с младенцем на руках.

И та, которая сейчас держит нашего ребёнка.

Я не чувствую ни пола под ногами, ни собственного тела.

Только боль.

Чистую, сырую, без оправданий.

Такую, от которой не закричишь — потому что дыхания нет.

Я просто сижу на холодном полу, сжимая грудь, и шепчу:

— Господи... что я наделал?..

Прошёл месяц

Ровно тридцать один день с того вечера, когда прошлое ворвалось в мою жизнь — не постучав, не спросив разрешения. Просто вошло, как буря, с запахом роз, разбросанных по полу, и с глазами, в которых горело всё, кроме покоя.

Клянусь, я не была к этому готова. Хотя до этого тысячи раз прокручивала эпизод их первой встречи. Никогда я не доходила до логического завершения этого момента. То на улице он видит нас с дочерью. То приезжает в деревню. И да, в мечтах я этого хотела, в реальности же... Это слишком тяжело.

Я думала, что забуду момент их встречи. Сотру из памяти выражения его лица, полного изумления и боли. Что вытолкаю его, как сон, как кошмар, от которого просыпаешься с криком.

Этот момент, в котором он стоит перед нами — живой, настоящий, не призрак. Это не галлюцинация и уже не сон. Он смотрит так, будто его только что ударили по душе чем-то острым и холодным. Я должна была ощутить в этот момент полную эйфорию и наслаждение. Но увы, ничего кроме острой боли в области сердца я не почувствовала. Наверное, потому что я никогда не хотела мстить.

Да, надежда была, что когда-то я верну Ахматову его грязные деньги. Что смогу смело взглянуть в глаза и сказать всё, что думаю. Но это же не месть. Это возврат старого долга.

И вот снова стоит закрыть глаза — и я снова там.

Маша бежит ко мне, я поднимаю её на руки, и в следующую секунду вижу Назара. Это мгновение словно молния, которая ударила между нами яркой вспышкой. Если так подумать и прикинуть варианты, можно было легко соврать и вытолкать его, не дав никаких объяснений. Провернуть ту же операцию по удалению сердца, которую он со мной сотворил два года назад.

Но я не он!

Я не Даня.

Я не стала ходить вокруг да около, и просто сказала правду. А он... Пусть живёт теперь с этой правдой.

Пришлось экстренно отправить маму с Машей в комнату, а Назара вывести в коридор. То, что он не собирался уходить не поговорив, читалось в каждом нервном его движении.

Он стоял в коридоре с глазами человека, у которого отняли всё, и повторял тихо, почти шёпотом:

— Настя, дай мне шанс. Один. Больше не прошу. Один-единственный. Я докажу, что не тот придурок, который тебе не поверил.

Я нервно мяла футболку и то поднимала глаза, то опускала. Я не знала, что ему ответить. Ещё час назад, когда я убегала с помолвки, я была уверена, что подаю документы на развод. Мы отыграли каждый свою роль. Я получила деньги, он жену. Но эта ложь затянулась, игра перерастала в жизнь, в которой не все собирались играть честно. Я была уверена, что так и сделаю. Точнее, уже завтра хотела сделать.

А сейчас я не знала, смеяться или плакать.

В его голосе было столько боли, что даже воздух будто дрожал.

А потом Назар упал на колени. Без пафоса, без гордости — как человек, который понял, что потерял смысл жизни. Уж так ощущала я в то мгновение.

И впервые за всё это время я поверила: он действительно жалеет.

Не за себя — за нас.

Я не обещала ему, что будет просто. Но шанс пообещала дать.

А уже через четыре дня мы сидели в самолёте.

Я, Маша и он.

Я всё ещё не понимала, как это случилось.

Ещё неделю назад мы были словно чужими людьми, а теперь летели за границу — к врачам, которых он лично нашёл, к лучшим специалистам в кардиологии.

Назар должен быть уверен, что жизни Маши ничего не угрожает. Что её сердце стабильно, что она сможет бегать, смеяться, жить — без страха, без ограничений.

Казалось это невероятно... Но с того дня он не выпускал Машу из виду. Он носил её на руках и просил почаще называть его папой. Маленькая принцесса не до конца понимала, кто такой папа, и как он появился в её жизни, но... Она тянулась к Назару. Не знаю, как такое может быть. Ведь он по сути был посторонним для неё человеком. Незнакомцем. Но, наверное, детское сердце не обманешь. Оно не знает зла. Оно не помнит предательства. Оно просто чувствует родную кровь. Родного человека.

Чаще всего она засыпала у него на коленях, а он не отводил от неё взгляда. Такое тихое, почти священное внимание.

Я ловила себя на мысли, что не видела его таким никогда. Даже со мной. Я смотрела на них и не могла дышать от противоречий. Всё во мне кричало, что нужно держать дистанцию, что нельзя снова поддаваться. Что он должен сначала доказать свою любовь и верность.

Но сердце... Оно жило своей жизнью. Оно простило его за все обиды и оскорбления. Оно просто хотело любить...

В Швейцарии мы провели невероятную неделю. Это было первое моё путешествие в жизни. Назар очень сильно удивился, узнав, что у меня нет заграничного паспорта. Пришлось признаться, что я соврала и тогда просто уехала в деревню к родителям. Пришлось рассказать всю правду, ничего не скрывая и не обманывая. Коль мы решили начать всё сначала, значит прошлое пусть останется в прошлом.

После Швейцарии мы полетели в Диснейленд. Настоящий, представляете? Я даже поверить в это не могла, пока собственными глазами не увидела эту сказку. А всё вышло случайно. Маша смотрела мультик про Микки Мауса и всё повторяла, что хочет Микки. Вот так мы и оказались во Франции. Три замечательных дня там провели. Именно там было наше воссоединение с Назаром. Потому что до этого я держала его на расстоянии. Ни поцелуев, ни тем более интима между нами не было.

Я вышла на балкон, пока он укладывал дочку спать, и смотрела на мерцающие огни Эйфелевой башни. Всё казалось настолько сказочным и незабываемым, что хотелось прикрыть глаза и просто остаться в этом мгновении навсегда.

Ветер приносил запах кофе и ванили с соседнего балкона, а где-то внизу играла уличная скрипка — тихо, немного грустно, но так по-парижски красиво, что внутри всё дрогнуло. Я облокотилась на перила и вдруг поймала себя на мысли, что улыбаюсь. По-настоящему. Без боли, без страха, без попытки спрятать чувства.

Сзади послышались шаги. Я не оборачивалась — просто знала, что это он.

У него особенная походка. Решительная, но будто сдержанная, как будто каждый шаг он делает с осторожностью, чтобы не разрушить то хрупкое, что между нами начало вырастать снова.

— Маша заснула, — тихо сказал Назар, подходя ближе. Его голос стал другим. Мягче, спокойнее.

В нём больше не было ни раздражения, ни гнева, ни привычной маски контроля. Только усталость и нежность.

— Быстро? — спросила я, не отрывая взгляда от башни.

— Угу. Она засыпала прямо на мне, — он усмехнулся. — Я даже не успел дочитать сказку.

Он встал рядом. Не слишком близко, но так, что я чувствовала его тепло. Некоторое время мы молчали. Только город жил своей жизнью — шумел, дышал, светился, а я ловила себя на том, что хочу, чтобы этот вечер не заканчивался.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я всё думал… когда мы вернёмся домой, всё это не исчезнет? Ты не уйдёшь снова?

Я опустила глаза. Слова застряли где-то между сердцем и губами.

— Назар… я не знаю, честно, — я перевела дыхание и выдохнула, — Я пытаюсь научиться снова тебе верить. Но иногда просыпаюсь и боюсь, что всё это сон.

Он кивнул, вроде как спокойно, но его руки со скрипом сжали перила. И этот звук отозвался эхом внутри меня. То и дело заставляя сомневаться в своём решении.

— Мне не нужно, чтобы ты верила сразу. Только… не закрывайся. Не вычеркивай меня. Я исправлю всё, что смогу. Только не исчезай. Я без вас уже не смогу... — его голос дрогнул и сел. Я повернулась к нему.

Он смотрел на меня так, как будто видел впервые. Без привычной уверенности, без защиты. Просто человек, который любит и боится потерять. А то, что он любит меня, я не сомневалась. Наверное, это и есть то самое доверие, о котором он просит.

И в этот момент я поняла, что где-то глубоко внутри, там, где когда-то поселилась боль, начинает пробиваться что-то другое. Тепло. Спокойствие. Может, надежда.

Он осторожно взял меня за руку. Без слов. Просто взял — и не отпустил. И это было так просто, так по-настоящему, что я не смогла отдёрнуть ладонь.

Его пальцы коснулись моей щеки, а потом остановились на губах. Он касался их большим пальцем, так бережно и нежно, что мне хотелось раствориться в этом моменте. В нём всём раствориться. Быть снова его маленькой, хрупкой девочкой. Больше не тащить на себе этот груз жизни.

— Незабудка, я так сильно люблю тебя. Мне никогда не хватит слов, чтобы объяснить это. Никогда я не смогу изменить наше прошлое, свои ошибки и поступки. Но прошу, дай нам шанс. Я могу изменить наше настоящее. Сделать будущее счастливым.

— Знаешь, три месяца назад, когда я ехала сдавать сессию, я молилась о том, чтобы Бог уберёг меня от встречи с тобой. Но у него были свои планы, и я очень рада этому. Потому что теперь у Маши есть папа.

— А у тебя кто есть? — фиксирует он обе свои руки на талии и чуть ближе к себе подвигает.

— У меня есть ты, — улыбаюсь ему и сама тянусь к губам.

Моя бабушка всегда говорила, что уметь прощать — это великий дар и им обладают только сильные люди. Слабым же проще ненавидеть дальше. Что ж, я не хочу быть слабой. Не хочу тащить в будущее этот груз прошлых обид. Я хочу быть счастлива и любима. Можно начать прямо здесь и сейчас.

— Ма-ма, — зовёт меня Маша, чем возвращает в реальность.

Я сижу на лавочке в парке и наблюдаю за тем, как мой муж и дочка играют на детской площадке. В данный момент Назар активно подкидывает Машу в воздухе, а она смеётся.

Да, месяц взаимоотношений между дочерью и отцом дал о себе знать. Они теперь не разлей вода. Даже не представляю, что будет, когда Назар поедет на тренировки. Хотя он говорит, что оставлять нас тут не намерен и заберёт в Италию с собой. У него там свой дом, двухэтажный. Мама с папой в шоке, потому что привыкли видеть Машу ежедневно, а тут, на месяц уезжать надо. Назар снял им квартиру в столице. Теперь мама работает в элитной гимназии, а отец... Он больше не тракторист. Назар помог ему устроиться в СТО Стаса Борцова, друга Назара. Теперь у отца хорошая зарплата и любимая робота.

В кармане завибрировал телефон и я, опустив глаза, достала его. Снова какая-то акция от магазина косметики. Пока я клала обратно телефон в карман, возле меня кто-то присел.

— Ну здравствуй, Настенька, — услышала я знакомый голос. Быстро подняв глаза вверх, я увидела всё ту же женщину, которая почти два с половиной года назад села возле меня на лавочку. Это был другой парк, другая лавочка, и совсем другая я. Вот только женщина внешне, кажется, как будто и не изменилась. Всё такие же красные ногти и губы, черные как ночь волосы, и добрая улыбка.

Сколько раз я возвращалась мысленно в тот день и прокручивала её слова:

"Вернёшься сюда, через два года. Сил наберёшься и будешь готова. Сейчас ты пока не готова к бою. А дома — даже стены лечат. Выстоишь и выиграешь!"

Наверно, именно они и дали надежду на то, что я верну обидчику деньги. Но вышло всё куда лучше. Я вернула и свою любовь.

— Как же ты похорошела, — продолжает говорить она. Её тёплая ладонь накрывает мою, и она тоже улыбается. — Улыбка тебе к лицу.

— Здравствуйте, — наконец-то отхожу от шока, и, подавшись порыву, быстро обнимаю её. Мне отчего-то так тепло и хорошо становиться. Будто я ей тоже была должна. Должна была высказать благодарность. — Спасибо вам огромное. Вы так сильно мне помогли тогда! — выравниваюсь я.

— Да за что ж меня благодарить, красавица? Я ничего не сделала. Это всё ты.

— Ну как же? Вы дали мне надежду.

— Может быть. Переубеждать тебя не стану.

— Вы снова что-то хотите мне сказать, да? Моё счастье временно?

— Нет, дорогая. Твоё счастье вечно, не переживай, — она поворачивается лицом к Назару и Маше и внимательно на них смотрит. — Ты прошла долгий путь. Ты пролила немало слёз. Теперь пора просто жить. Он любит тебя, даже не сомневайся. И с дочкой всё будет хорошо. Её сердечко теперь сильное.

Я сижу не шевелясь. Даже дышать боюсь. Снова как будто под гипнозом. Её приятный голос успокаивает и снимает все сомнения. Потому что я ей верю.

— Вот, — снова поворачивается она ко мне и протягивает руку, в которой что-то держит, — Это тебе два талисмана. Пусть носят и не снимают их. Они вырастут счастливыми и здоровыми. А ты... Ты главное не переживай. Он больше никогда тебя не обидет. Осознал все ошибки. Будет твоей крепостью.

— Спасибо вам огромное, — выдыхаю я, и беру в руки два мешочка. А потом вспоминаю, что нужно же дать монетку. В этот раз у меня есть деньги. Я достойно отблагодарю эту женщину. — Какая же я растяпа. Сейчас, — быстро поворачиваюсь к сумке и достаю кошелёк. Поворачиваюсь и понимаю, что её уже нет.

Незнакомка исчезла так же быстро, как и появилась. И я бы снова подумала что это мираж, но в руках до сих пор лежат два мешочка.

Интересно, а почему их два?!

Назар

Прошло семь месяцев.

Семь тихих, настоящих месяцев, в которых не было громких ссор, нервных звонков и безумных разъездов. Только мы. Настя, я и наша маленькая буря по имени Маша.

Теперь по утрам я просыпаюсь не от трели будильника, а от того, как крошечные пальчики тычут меня в щёку, а сверху звучит требовательное:

— Па-па, вставай! Опоздаем в садик!

Когда я её впервые увидел, она почти не разговаривала. Предложение не могла сказать. Сейчас же она тараторит без остановки. А ещё и трёх лет нет. Двое стихи уже рассказывает, которые очень быстро запоминает.

И как бы мне ни хотелось ещё хоть немного побыть в кровати рядом с Настей, я всё равно встаю. Потому что моя дочь — командир. А я, чемпион мира по боксу, подчиняюсь ей без сопротивления.

Мы живём в Италии, на берегу моря. Наш дом стоит на холме, и каждое утро я выхожу на балкон с чашкой кофе и не могу поверить, что всё это — по-настоящему.

Настя выходит следом, босиком, с чуть растрёпанными волосами, и в этот момент я думаю, что жизнь, наверное, всё-таки умеет исправлять ошибки. Если ты сам этого хочешь.

Моя незабудка носит под сердцем сына. Когда я впервые услышал сердцебиение на УЗИ — я не сдержался. Просто заплакал. И мне не было стыдно за эти слёзы. Потому что они не были слабостью. Потому что это как раз таки сила.

Я держал руку Насти и клялся себе, что никогда больше не позволю страху или гордости разрушить то, что мы строим.

Сейчас я забочусь о ней, как хрустале. Мама смеётся, говорит, что я похож на наседку.

Но мне всё равно. Если Настя хочет мороженое в два ночи — я еду. Если ей хочется солёных огурцов и клубники одновременно — я достану.

Она смеётся, что я стал слишком домашним. А я просто стал счастливым. Таким, которым не был никогда. Потому жизнь без Насти была адом. Жизнь без Маши была адом. А с ними... Мне всё в кайф.

Маша теперь ходит в садик. Мини-леди выбирает наряды для детского сада, как будто готовится покорять весь мир. Хотя, думаю, в будущем так и будет. Перед ней откроются все дороги. Я сделаю для этого всё возможное.

Каждое утро я отвожу её сам — даже если накануне поздно вернулся с тренировок.

Она выбирает мне рубашку, проверяет, чтобы я не забыл «её поцелуй в карман», и строго предупреждает воспитательницу:

— Папа заберёт меня в четыре, — вполне серьёзно говорит. — У нас с ним репетиция танца.

— Хорошо, Машенька, — говорит ей воспитательница, — до выступления ещё много времени.

И да, моя принцесса вполне серьёзно говорила, что у нас репетиция. Потому что Назар Демченко танцует на утреннике с дочерью. Под детскую песенку. В балетной пачке.

Да, именно так.

Вся Италия потом гудела от фотографий «боксера Демченко, покоряющего балет». Настя смеялась до слёз. А Маша гордо заявила:

— Это мой папа! Самый сильный и самый красивый!

Я давно понял, что ради этих двух девочек я готов на всё. Да и не тогда я это понял, а намного раньше. Даже когда творил глупые поступки, не поддающееся логике.

Сейчас же я за любую глупость, на любые танцы, лишь бы они смеялись.

По вечерам, когда море шепчет за окном, я часто подолгу смотрю на Настю.

Она сидит в кресле, перебирает детские вещи и прикладывает руку к растущему животу, и я ловлю себя на том, что сердце ноет от нежности.

— О чём думаешь? — спрашивает она, не поднимая глаз.

— О том, что если бы мне когда-то сказали, что я буду сидеть вот так — дома, среди игрушек, под звуки мультиков, с женой и дочкой, и ждать сына… я бы не поверил.

— И что, жалеешь? — поддразнивает она.

— Ни секунды, — отвечаю я. — Всё, что было — стоило этого момента.

Маша забегает в комнату, в короне и с куклой под мышкой.

— Папа, ты принц, я принцесса, мама — королева!

Я встаю, беру Настю за руку, целую в висок и шепчу:

— Королева моего сердца.

Она улыбается. Та самая, родная, настоящая улыбка, ради которой я, кажется, когда-то и начал дышать.

Скоро нас будет четверо.

И если раньше я дрался за титулы, за победы, за славу — теперь я дерусь только за это.

За наш дом, за наш смех, за каждое «па-па, я тебя люблю».

Потому что это — мой настоящий бой. И я, наконец, побеждаю.

***Снег за окном тихо шуршал под фонарями, ложился ровным белым ковром на улицы столицы, на крыши домов, на машины под подъездами.

В воздухе пахло елью, свежей выпечкой и какао — Настя, конечно, уже умудрилась превратить кухню в маленькую фабрику чудес, а Маша бегала по дому, напевая свои любимые песенки, запинаясь на словах «С новым годом!».

Я сидел в гостиной, держа на руках Марка.

Наш сын.

Растягивал губки в странную гримасу, а потом рассмеялся, и я понял, что уже никогда не смогу устоять перед этим смехом. Он родился в сентябре, а теперь мы встречаем с ним первый зимний праздник.

— Папа, ёлка такая красивая! — Маша подпрыгнула, указывая на мерцающие огоньки на ёлке.

Я тихо рассмеялся, чуть покачивая Марка на руках. Он уже пытался тянуть ручки к мигающим гирляндам, а я отводил его аккуратно, чтобы не повредить.

Настя вышла из кухни с тарелкой печенья и чашкой горячего чая. В её глазах был тот особенный блеск, который я научился видеть только за эти месяцы. Тот, который раньше я мог видеть лишь в своих мечтах, когда представлял, что она снова рядом.

— Как вы тут без меня? Квартиру вверх дном не перевернули? — улыбается и отпивает из чашки глоток чая. А потом резко морщится. — Ай, горячо.

— Не спеши. Никто тебя не подгоняет. Вон, смотри, какая у нас тишина.

— Ага. Знаю я вашу тишину. Сейчас Маркуша запах молока учует и включится сирена.

Сын как по заказу открывает глаза, несколько раз ими моргает. И, поймав в фокус меня, а не маму, включает свою сигнализацию. Проверьте, это громче, чем воздушная тревога.

— Ну вот, а что я только что говорила? — отставляя чашку на тумбочку, забирает его у меня. — Я пойду его покормлю, а ты посмотри за курицей, чтобы не пригорела в духовке.

— Как скажешь, моя королева.

Через пятнадцать минут я зашёл в детскую. Марк уже крепко спал в своей кроватке. Настя ещё немного покачивала кроватку и напевала колыбельную. Вся такая... родная и любимая, что каждый раз хочется вжаться в неё сильнее и не отпускать. Стать одним целым.

Мы тихо вышли из детской, Настя шла рядом, держась за мою руку. Тёплый свет гирлянд на ёлке отражался в её глазах, и я ловил себя на мысли, что всё это — как сон, но настолько настоящий, что невозможно проснуться.

— Знаешь, — тихо сказала она, — я иногда думаю о том дне… о том, как ты появился снова.

Я улыбнулся, прижимая её руку к себе:

— Не хочу о плохом. Лучше о хорошем. Например, о том, что у нас теперь два чудесных ребёнка.

Она засмеялась тихо:

— Да уж… Маша, Марк… Круто звучит.

Мы начали накрывать на стол: свечи, салфетки, мандарины, оливье и горячее в керамических горшочках. Вскоре приехали родители — Насти и мои. Сначала немного смущённо, но потом за столом разразился смех.

— А помнишь, как ты гнал по улицам Италии на скорости? — с улыбкой вспомнила Настя.

— Во́ды вообще-то отошли на три недели раньше срока, я не был к этому готов.

— Ты в принципе, любимый, не был готов к этому.

Я сделал гримасу страха, вспоминая те страшные мгновения, и все засмеялись.

— Я тогда думал, что мир рухнет, если мы не доедем вовремя! — добавил я, разводя руками. — А ты только крутилась и пыталась меня успокоить. Меня трясло сильнее, чем тебя, — обнимая её из-за спины, говорю. — Всегда знал, что ты у меня смелая!

Мы ужинаем и наслаждаемся праздником новогодней ночи. Только семья может дать ощущение этой волшебной атмосферы. Свечи мерцают, мандарины блестят на тарелках. Маша сидит под ёлкой, прижимает к себе куклу, шепчет ей что-то, а я тихо прислушиваюсь.

— Дед Мороз придёт сегодня ночью, — слышу я, — Дуся, мы с тобой будем сидеть за диваном и выглядывать его. В этот раз я его обязательно поймаю, — вполне серьёзно говорит она.

Я улыбаюсь и смотрю на Настю. На эту женщину, которая прошла через все мои ошибки, переживания, боль и всё же осталась со мной. На ту, что подарила нам детей, нашу маленькую семью, наш мир.

Родители обсуждают политику, работу, зимние каникулы, кто к кому приедет в этот раз. А я беру осторожно за руку свою жену и спрашиваю тихо, почти шепотом:

— Настя… а ты не жалеешь, что простила меня тогда? Что согласилась сыграть со мной… в любовь?

Она поворачивает ко мне глаза, и в них столько тепла и честности, что сердце будто тает:

— Не жалею, — сказала она, медленно, словно подбирая каждое слово. — Никогда. Ни секунды.

Я отпустил дыхание, которое даже не осознавал, что задерживал. Подошёл к ней ближе, обнял за плечи, а она положила голову мне на грудь.

Под этой крышей, среди смеха, свечей, детей и семьи, чувствую, что наконец-то всё на своих местах. Я люблю её. И теперь у нас есть семья, которой не страшно доверять.

Маша бежит к нам с куклой, Марк спит спокойно, а мы просто стоим рядом, обнявшись. Всё остальное — шум, проблемы, прошлое — осталось за окнами.

— Я люблю тебя, — сказал я тихо, почти шепотом, глядя на Настю. — Больше всего на свете.

Она посмотрела на меня, улыбнулась и сжала мою руку:

— И я тебя. Всегда.