Я всегда считала себя человеком рациональным.

Не из тех, кто верит в знаки судьбы, карму, ретроградный Меркурий и прочую мистическую чепуху, которой Лера оправдывала все свои провалы, от разбитого айфона до секса с бывшим подруги.

Я верила в расписание, в дедлайны, в горячий кофе без сахара и цветные стикеры.

В то, что если сдать документы вовремя, уточнить адрес трижды и приехать на заселение за два часа до назначенного времени, то жизнь хотя бы один раз не ударит тебя мокрой тряпкой по лицу.

Как же я ошибалась.

Сначала таксист высадил меня не у того корпуса.

Потом ручка у чемодана решила умереть именно на брусчатке, между третьей и четвертой ступенькой.

Потом из бумажного стаканчика с кофе предательски вылетела крышка, и половина латте оказалась на моем белом свитере.

А вишенкой на этом омерзительном торте стал администратор в общежитии, который с улыбкой выдал мне ключи и сказал:

— Комната 417. Блок Б. Поздравляю, вы в экспериментальной программе.

Я тогда еще не поняла, что слово «поздравляю» было произнесено с интонацией врача, сообщающего пациенту о редком, но очень интересном диагнозе.

— В какой программе? — переспросила я, прижимая к груди папку с документами.

— Совместное проживание студентов разных направлений, — бодро ответил он. — Интеграция академического и спортивного кластера.

Я моргнула.

— Простите, кого с кем?

— Лучшие студенты и лучшие спортсмены теперь живут в одном корпусе. Для расширения коммуникации.

— А можно без расширения?

— Нет.

Прекрасно.

В голове сразу возник образ: я, тихо сидящая ночью над отчетом по фармакологии, и за стеной стадо потных баскетболистов, орущих «брат, давай еще подход».

Нет.

Нет-нет-нет.

Но возражать было поздно. Ключ уже лежал у меня в ладони. Чемодан стоял рядом, слегка перекошенный.

Я глубоко вдохнула.

«Вера Ланская, — сказала я себе, — ты взрослая женщина. Почти магистр. Ты пережила органическую химию, бывшего с комплексом Наполеона и защиту курсовой перед профессором Беляевым. Ты переживешь спортсменов».

Блок Б оказался свежим, дорогим и подозрительно красивым. Светлые стены, деревянные панели, большие окна в коридоре, мягкий ковролин, на котором мои кеды звучали почти неприлично тихо. Пахло новой мебелью, чистящим средством и чем-то еще — тревогой.

Или это уже была я.

Комната 417 нашлась в конце коридора. Я вставила ключ, повернула его и вошла.

На первый взгляд все было нормально.

Небольшая прихожая. Две двери по бокам. Общая гостиная с диваном цвета мокрого асфальта. Открытая кухня. Окна во двор. Стол. Стулья. Полки.

Чисто тихо, почти идеально.

Я уже начала успокаиваться, когда услышала с кухни звук.

Металл о металл, потом шум воды и мужской голос, напевающий что-то под нос.

Я замерла. Одна мысль мгновенно вспыхнула в голове:

вор.

Вторая мысль была менее логичной:

вор, который моет посуду.

Я поставила папку на тумбу так осторожно, будто обезвреживала бомбу, и сняла с плеча рюкзак. Внутри лежал ноутбук, три учебника, пенал, зарядка и тяжеленный справочник по биохимии, который я таскала скорее для самообороны, чем для учебы.

Я вытащила справочник.

Пятьсот восемьдесят страниц научного знания.

Если приложить правильно — можно не только защитить диплом, но и отбить человеку желание незаконно находиться на кухне.

Я сделала шаг вперед, еще один, заглянула за угол.

И умерла.

Не полностью, конечно. Организм продолжал функционировать: сердце билось, легкие пытались втянуть воздух, пальцы сжимали справочник.

Но мозг на несколько секунд просто выключился, на моей кухне стоял мужчина.

Нет.

Парень.

Нет.

Как вообще правильно назвать существо ростом под метр девяносто, с мокрыми светлыми волосами, широкими плечами, голой грудью и серыми спортивными штанами, опасно низко сидящими на бедрах?

Биологически — мужчина.

Юридически — проблема.

Морально — катастрофа.

Он стоял босиком у плиты и помешивал что-то в кастрюле. На его плечах еще блестели капли воды. Одна медленно скользнула по ключице, задержалась на груди и исчезла где-то ниже.

Я смотрела на эту каплю слишком долго.

Недопустимо долго для девушки, которая всегда считала, что мужской торс — не повод терять интеллектуальное достоинство. Потом он повернул голову.

Голубые глаза, прямой взгляд, ленивая ухмылка.

— О, — сказал он. — Ты кто?

Я распахнула рот.

И вместо спокойного, уверенного: «Я живу здесь, а вы, кажется, нарушаете все возможные правила проживания», выдала:

— Почему ты голый?

Он опустил взгляд на себя, потом снова посмотрел на меня.

— Я не голый.

— Ты без футболки.

— Это не одно и то же.

— В приличном обществе почти одно.

— В каком приличном обществе? — Он оглядел кухню. — Тут только ты, я и пельмени.

Я машинально посмотрела в кастрюлю, пельмени действительно были.

— Что ты делаешь в моей кухне?

— Варю пельмени.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Я сжала справочник крепче.

— Я спрашиваю, что ты делаешь здесь.

Он выключил плиту, взял полотенце и вытер руки. Медленно, совершенно не торопясь. Будто не находился полуголым в квартире незнакомой девушки, которая была в шаге от того, чтобы нанести ему травму тупым научным предметом.

— Живу, — сказал он.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Очень содержательный диалог, — заметил он. — Опусти ты эту энциклопедию!

— Это не энциклопедия.

— А что?

— Биохимия. Полный курс.

— Звучит еще страшнее.

Он улыбнулся.

Не просто улыбнулся.

Улыбнулся так, будто привык, что этой улыбкой ему открывали двери, прощали долги, отменяли ссоры и, возможно, подписывали зачеты без подготовки.

— Ты ошибся комнатой, — сказала я.

— Нет.

— Ошибся.

— Я заселился вчера.

— Этого не может быть.

— Почему?

— Потому что это мой блок.

— Поздравляю, — сказал он. — Теперь наш.

Я смотрела на него. Он смотрел на меня.

Пельмени между нами выглядели единственными невиновными свидетелями преступления.

— Я сейчас позвоню администратору, — сообщила я.

— Давай.

— И тебя выселят.

— Не думаю.

— Почему?

Он снова ухмыльнулся.

— Потому что я уже звонил.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Что значит — звонил?

— То и значит. Утром. Когда мне сказали, что ко мне подселят какую-то отличницу.

— Какую-то?

— Ну я не знал, что ты придешь с оружием массового образования.

— Это не оружие.

— Пока.

Я резко развернулась, вышла в прихожую и достала телефон. Пальцы дрожали не от волнения. Конечно не от волнения. Просто чемодан тяжелый, кофе на свитере, стресс, адаптация, пониженный сахар, магнитные бури.

Я набрала номер администратора, он ответил на третьем гудке.

— Да, Вера Сергеевна?

— В моей кухне мужчина.

Пауза.

— Простите?

— Мужчина, — повторила я, стараясь говорить спокойно. — Без футболки. Варит пельмени.

Еще одна пауза. Кажется, на том конце провода кто-то пытался не засмеяться.

— Это, вероятно, Артем Воронцов.

— Мне неважно, как зовут нарушение санитарных и моральных норм. Он в моем блоке.

— Да, все верно. Вы проживаете в блоке совместно.

— Совместно с мужчиной?

— У вас разные комнаты.

— Но общая кухня!

— Да.

— И ванная?

— Две ванные комнаты. Не переживайте.

— Я не переживаю, — соврала я. — Я готовлю иск.

— Вера Сергеевна, переселение невозможно. Все места распределены. Экспериментальная программа утверждена ректором.

— Ректор сам жил с полуголым хоккеистом?

— Не могу уточнить.

Я закрыла глаза. Из кухни донеслось:

— Спроси, можно ли мне доесть пельмени перед депортацией!

Медленно повернула голову, он стоял в проходе, прислонившись плечом к стене.

Все еще без футболки, мокрый и возмутительно довольный собой.

— Он еще и подслушивает, — сказала я в трубку.

— Привыкайте к коммуникации между направлениями, — бодро произнес администратор и отключился.

Я опустила телефон.

Медленно.

С достоинством человека, которого только что продали в рабство университетской бюрократии.

Артем приподнял брови.

— Ну что?

— Я тебя ненавижу.

— Уже? — Он приложил ладонь к груди. — Быстро ты.

— Это предварительное решение. После ужина закреплю.

— Хочешь пельменей?

Я чуть не задохнулась.

— Что?

— Пельменей, — повторил он. — Еда такая. Маленькие мешочки с мясом. Обычно помогает людям не быть такими злыми.

— Я не злая.

— Ты вошла на кухню с учебником, как спецназ с тараном.

— Потому что думала, что ты вор.

— И решила победить меня биохимией?

— Знаешь, если ударить в висок, биохимия вполне эффективна.

Он тихо рассмеялся.

Я нахмурилась.

— Не смейся.

— А то что?

— Я найду твою слабость.

— Уже нашла.

— Да?

— Пельмени.

— Слабовато для капитана команды.

Он прищурился.

— Откуда знаешь?

Я указала подбородком на гостиную, где на спинке стула висела черная спортивная куртка с эмблемой университета и фамилией: ВОРОНЦОВ.

— Наблюдательность, — сказала я. — Полезная штука. Рекомендую.

— А ты, значит, та самая Ланская?

— Та самая?

— Да. Красный диплом, грант, научная конференция, профессорская любимица, гроза лабораторных мышей.

— Я не работаю с мышами.

— Жаль. Ты бы их строила.

Я смотрела на него и отчетливо понимала: его ничего в данной ситуации не смущает. Таких людей вообще редко что-то смущает. Они родились с внутренней уверенностью, что жизнь — это VIP-зона, куда им выдали пожизненный браслет.

Я же родилась с тревожностью, синдромом отличницы и привычкой проверять, выключен ли утюг, даже если у меня его нет.

— Слушай внимательно, — сказала я. — Я не знаю, что за идиотская программа нас сюда засунула, но у меня есть правила.

— Обожаю правила.

— Сомневаюсь.

— Особенно когда их нарушаю.

Я проигнорировала.

— Первое. Никакой громкой музыки после десяти.

— После десяти вечера?

— После десяти утра тоже желательно.

— Жестко.

— Второе. Мою еду не трогать.

— А если она грустит?

— Что?

— Ну стоит в холодильнике одинокий йогурт…

— Я серьезно.

— Я тоже. Одинокие йогурты — социальная проблема.

Я ткнула в него пальцем.

— Третье. Не ходить по дому полуголым.

Он опустил взгляд на мой палец, потом медленно поднял глаза.

— Боишься?

— Чего?

— Не справиться.

Я моргнула.

— С чем?

Он сделал шаг вперед.

Я не отступила.

— С коммуникацией между направлениями, — сказал он тихо.

У меня перехватило дыхание.

Глупо.

Абсолютно глупо.

Он просто стоял рядом. Просто мужчина без футболки, с мокрыми волосами. Просто тепло его тела вдруг оказалось слишком близко, а запах геля для душа — слишком приятным.

Что-то свежее.

Мята, кедр, холодный воздух.

— Отойди, — сказала я.

Голос прозвучал не так уверенно, как хотелось.

Артем заметил и у него дрогнул уголок губ.

— Мне кружка нужна.

— Какая кружка?

Он поднял руку и только тогда я поняла, что стою прямо под шкафчиком, а кружки, видимо, действительно были над моей головой.

Он наклонился ближе.

Нет, не наклонился.

Нависающе приблизился.

Его рука прошла рядом с моим виском, пальцы коснулись ручки дверцы. Я услышала тихий скрип петли. Почувствовала тепло его груди на расстоянии каких-то жалких сантиметров.

Я могла бы отойти. Правда могла.

Шаг влево и все, но почему-то стояла. Сердце ударило в ребра раз. Потом еще.

Перед глазами были его ключицы. Капля воды на коже. Ровная линия плеча. Мышцы, напрягшиеся, когда он потянулся к верхней полке.

Я, человек науки, должна была бы отреагировать спокойно.

Мышцы — это просто ткани.

Кожа — эпителий.

Запах — молекулы.

Мужчина, представитель вида Homo sapiens, ничем не выдающийся, кроме чрезмерной физической самоуверенности.

Но мой организм, этот предатель, почему-то решил, что перед ним не Homo sapiens, а угроза репродуктивной логике.

Артем достал кружку и не отошел.

— Ты покраснела, — сказал он.

Я мгновенно подняла взгляд.

— Неправда.

— Правда.

— Это от злости.

— Угу.

— Я сейчас испытываю исключительно ярость.

— Конечно.

— И легкое желание тебя придушить.

— Заметил.

Я резко отступила, едва не врезавшись в стол.

— Значит так, Воронцов. Еще раз подойдешь ко мне так близко — получишь биохимией по голове.

Он посмотрел на справочник в моей руке.

— Полным курсом?

— С приложениями.

— Жестокая женщина.

— Умная женщина.

— Умные особенно опасны.

— Запомни это.

— Уже.

На секунду между нами повисла тишина.

Потом кастрюля на плите издала жалобный звук.

Артем повернулся к пельменям.

— Черт. Переварились.

— Прекрасно, — сказала я. — Хоть кто-то сегодня пострадал заслуженно.

Он рассмеялся.

Мужчины вроде Артема Воронцова нравятся девушкам вроде Алисы Руденко — идеальным, загорелым, с укладкой, губами, ногами от ушей и способностью смеяться так, будто их специально записывали для рекламы духов.

Не мне.

Я была девушкой, которая носила с собой антисептик, запасную ручку и список дел на неделю. Я краснела, когда преподаватель хвалил мою презентацию. Я умела отличить эндоплазматический ретикулум от аппарата Гольджи, но не умела флиртовать, не выглядя при этом как человек с внезапным нарушением речи.

А Артем…

Артем выглядел как человек, из-за которого нормальные девушки делали глупости.

Я глупости не делала.

Больше нет.

Хватило с меня одного Игоря — умного, спокойного, правильного, который два года называл меня «самой надежной» и параллельно спал с девушкой из танцевального клуба. После этого я выучила простое правило: если мужчина заставляет тебя сомневаться в себе, его надо не любить, а удалять из жизни. Желательно вместе с перепиской, фотографиями и эмоциональными органами.

Правда, Артема удалить было сложнее.

Он был прописан в моем блоке.

С пельменями.

И прессом.

Господи, почему я снова думаю о его прессе?

— Ты зависла, — сказал он.

— Я анализирую ситуацию.

— И как?

— Печально.

— Для кого?

— Для тебя.

— Мне уже страшно.

— Должно быть.

Я поставила справочник на стол, прошла к холодильнику и открыла дверцу. Внутри стояло подозрительно много еды. Контейнеры. Яйца. Молоко. Курица. Два йогурта. Огромная банка арахисовой пасты. И что-то в шейкере цвета детской болезни.

— Это все твое? — спросила я.

— Почти.

— Где моя полка?

— Какая?

Я медленно повернулась.

— В холодильнике.

— А, — он подошел, заглянул через мое плечо и снова оказался слишком близко. — Можешь взять верхнюю.

— Верхнюю?

— Да.

— Там яйца.

— Передвину.

— Ты должен был оставить половину.

— Я не знал, что ты реально существуешь.

— А кого ты ждал? Фантом отличницы?

— Ну… да.

Я закрыла холодильник.

— Завтра делим полки. Подписываем контейнеры. Составляем график уборки.

Он сделал такое лицо, будто я предложила ему совместно заполнить налоговую декларацию.

— График уборки?

— Да.

— Мы что, женаты?

— Не дай бог.

— Согласен, слишком рано.

Я стиснула зубы.

— Ты вообще умеешь разговаривать нормально?

— С тобой пока не получается.

— Почему?

— Ты смешная.

— Я не смешная.

— Очень.

— Воронцов.

— Ланская.

— Не беси меня.

— Поздно.

Я отвернулась, потому что еще секунда и я правда швырнула бы в него чем-нибудь. Например, кружкой. Той самой, ради которой он устроил возле меня демонстрацию идеальной анатомии.

Он тем временем вывалил пельмени в тарелку, залил их чем-то подозрительно похожим на сметану и сел за стол.

— Есть будешь? — спросил он.

— Нет.

— Уверена?

— Абсолютно.

Живот предательски заурчал.

Громко.

Так громко, что это услышали, наверное, на первом этаже.

Артем медленно поднял глаза. Я замерла. Он молча взял вторую вилку и положил рядом с тарелкой.

— Я тебя ненавижу, — сказала я.

— Это уже было.

— Повторение закрепляет материал.

— Биохимия научила?

— Жизнь.

Я села напротив только потому что была голодная. Взяла вилку.

— Только один.

— Конечно.

Через три минуты я съела семь.

Артем не комментировал.

Потому что я видела, как он улыбается краем губ, глядя в тарелку.

— Скажешь хоть слово, — предупредила я.

— Молчу.

— Вот и молодец.

Он подпер голову рукой.

— Так что ты изучаешь?

— Биотехнологии и фармакологию.

— Звучит так, будто ты можешь создать яд.

— Могу.

— Хорошо, что я поделился пельменями.

— Это тебя не спасет.

— Но отсрочит?

— Возможно.

Он улыбнулся шире. Я быстро опустила взгляд в тарелку.

Нет, Вера. Не смотри на него.

Не замечай, что у него ресницы слишком длинные для человека, который и так получил от природы неприлично много бонусов.

Не думай о том, что когда он улыбается, у него появляется маленькая складка у губ.

Не думай о том, как его плечо почти коснулось твоего плеча у холодильника.

Не думай, не думай, не думай.

— Ты всегда такая напряженная? — спросил он.

Я подняла глаза.

— Ты всегда задаешь личные вопросы людям, которых знаешь десять минут?

— Нет. Обычно быстрее.

— Потрясающе.

— Просто интересно.

— Что именно?

— Почему ты так держишь оборону.

Вилка замерла в моей руке, я попыталась сохранить лицо.

— Я не держу оборону.

— Держишь.

— Ты меня не знаешь.

— Поэтому и спрашиваю.

— Не надо.

Он посмотрел на меня внимательнее и впервые за все это время не съязвил.

Просто кивнул.

— Ладно.

Странно.

Я была готова к новому подколу. К наглой ухмылке. К фразе в стиле «не бойся, заучка, я не кусаюсь».

Но он отступил.

— Спасибо за ужин.

— Ого.

— Что?

— Ты умеешь говорить спасибо.

— Я воспитанный человек.

— Местами.

— А ты нет.

— Зато щедрый.

— Не обольщайся. Пельмени были средние.

— Ты съела семь.

— В научных целях.

— Изучала степень среднести?

— Именно.

Он снова рассмеялся. Я схватила справочник, папку и рюкзак.

— Я в комнату. Не трогай мои вещи.

— Какие?

— Любые.

— Даже если они грустят?

— Особенно если они грустят.

Я пошла к своей двери, но у самого порога он окликнул:

— Ланская.

Я обернулась.

Артем сидел за столом, все еще без футболки, с вилкой в руке и этим ужасным выражением лица — будто он уже придумал пять способов испортить мне жизнь и выбирал самый веселый.

— Что?

— Добро пожаловать.

Я захлопнула дверь чуть громче, чем требовалось, потом прислонилась к ней спиной.

И только тогда позволила себе выдохнуть.

Комната была маленькой, светлой и пока пустой. Чемодан стоял у стены. На столе лежал пакет с постельным бельем. За окном темнело. Где-то внизу смеялись студенты.

А за дверью моей новой жизни сидел полуголый хоккеист.

Я подошла к зеркалу на шкафу, щеки действительно были красные.

— От злости, — сказала я своему отражению.

Я сняла испачканный свитер, переоделась в домашнюю футболку и широкие штаны, убрала волосы в пучок и начала раскладывать вещи. Учебники на стол, косметичку в ящик, аптечку на полку. Папку с документами — в верхний отсек.

Порядок.

Контроль.

Система.

Вот что отличало цивилизованного человека от мужчины, который ходит по общей кухне без футболки.

Через полчаса стало легче.

Через сорок минут я почти убедила себя, что все нормально.

Через сорок пять захотела пить.

Я посмотрела на дверь.

Нет.

Можно потерпеть.

Еще через пять минут жажда победила достоинство.

Я осторожно открыла дверь и выглянула. В гостиной было темно. Только на кухне горела мягкая подсветка под шкафчиками. Посуды в раковине не было. Стол чистый.

Неожиданно.

Может, он все-таки не совсем варвар.

Я тихо прошла к раковине, взяла стакан, налила воды и в этот момент дверь ванной открылась.

Повернула голову, Артем вышел в коридор.

В одном полотенце на бедрах, с мокрыми волосами.

С совершенно спокойным лицом человека, который решил окончательно разрушить мою нервную систему в первый же день.

Я закашлялась водой. Он остановился.

Посмотрел на меня, потом на стакан.

— Ланская, — сказал он с ленивой улыбкой, — ты точно доживешь до конца семестра?

Я вытерла губы тыльной стороной ладони и попыталась смотреть ему исключительно в глаза.

Исключительно.

В глаза.

Не ниже.

— Если ты наденешь одежду, мои шансы возрастут.

Он сделал шаг вперед. Я мгновенно подняла стакан, как щит.

— Не подходи.

— Опять боишься?

— Я берегу психику.

— Свою?

— Твою. Вдруг я все-таки ударю.

Он остановился на расстоянии пары шагов.

Но этого было достаточно, чтобы я снова почувствовала тот самый запах. Теперь сильнее. Душ, горячая кожа, чистое полотенце и что-то спортивное, мужское.

Я сжала стакан.

— У нас было правило, — напомнила я.

— Какое?

— Не ходить полуголым.

— Я не полуголый.

Я медленно опустила взгляд на полотенце.

Очень быстро подняла обратно.

— Сейчас я скорее стратегически прикрыт, — сказал он.

— Воронцов.

— Ланская.

— Я серьезно.

— Я тоже. Полотенце держится крепко.

— Господи.

Я развернулась, чтобы уйти, но он вдруг сказал:

— Спокойной ночи, соседка.

Замерла на секунду, потом, не оборачиваясь, ответила:

— Надень штаны, сосед.

И сбежала в комнату, сразу же закрыла дверь на замок.

Потом подумала и подвинула к ней стул.

Потом поняла, что это уже истерика, и убрала стул обратно.

Легла в кровать, уставилась в потолок.

Снаружи было тихо. Где-то в трубах шумела вода. За стеной хлопнул шкаф. Потом шаги. Потом тишина.

Я натянула одеяло до подбородка. Первый день в новом кампусе.

Закрыла глаза.

Перед внутренним взором тут же возникли широкие плечи, мокрые волосы и эта наглая улыбка.

Резко открыла глаза.

— Нет, — прошептала я в темноту. — Даже не думай.

На второе утро совместной жизни с Артемом Воронцовым я проснулась с твердым намерением стать взрослым, спокойным и уравновешенным человеком.

То есть не убить соседа, задача выглядела амбициозно, но в целом выполнимо.

Я лежала на спине, смотрела в потолок и составляла план выживания.

Пункт первый: не реагировать на провокации.

Пункт второй: держать дистанцию.

Пункт третий: не думать о том, как вчера он вышел из ванной в одном полотенце.

Пункт четвертый: особенно не думать о том, как это полотенце держалось.

Я резко села на кровати.

— Так, — сказала я самой себе. — Это уже деградация.

За окном было серое утро. Во дворе кто-то громко смеялся, под окнами урчал грузовик с продуктами, а телефон показывал семь тридцать две.

Я отлично спала, что было подозрительно.

Обычно в новом месте я просыпалась каждые сорок минут, прислушивалась к чужим звукам, проверяла дверь и думала, не стоило ли все-таки взять с собой маленький перцовый баллончик, который Лера когда-то купила мне «на случай, если маньяк окажется не в моем вкусе».

Но сегодня я вырубилась почти сразу.

Наверное, сказалась усталость или пельмени... или моральное потрясение от мужского торса.

Нет.

Только усталость.

Я поднялась, накинула халат поверх домашней футболки, взяла полотенце и косметичку и осторожно приоткрыла дверь.

В коридоре было тихо.

Из комнаты Артема не доносилось ни звука.

Прекрасно.

Если повезет, он еще спит, а может ушел на тренировку. Или был похищен администрацией для опытов по коммуникации между направлениями.

Я проскользнула в ванную, заперлась и наконец позволила себе выдохнуть.

Горячий душ смыл остатки вчерашней нервотрепки. Вода стекала по шее, плечам, спине, а я медленно возвращалась к нормальному состоянию человека, у которого есть планы на день, дедлайны и полное отсутствие интереса к соседям-хоккеистам.

Сегодня нужно было заняться делами: забрать пропуск в лабораторию, встретиться с научным руководителем, купить новую ручку для чемодана, составить график уборки, заставить Воронцова подписать график уборки кровью.

Ну ладно, ручкой.

Я выключила воду, завернулась в полотенце, вытерла волосы и поняла, что допустила стратегическую ошибку. Одежду я оставила в комнате.

Спросони я совершенно про нее забыла.

В ванной со мной были только короткие домашние шорты, которые я машинально прихватила с полки, и мягкая майка на тонких бретелях.

Я посмотрела на них.

Потом на дверь.

Потом снова на вещи.

— Нормально, — сказала я себе. — Это просто одежда. Ты имеешь право ходить по квартире как человек, а не как монашка с кафедры органической химии.

Вопрос конечно был не в праве, а в Воронцове.

Я быстро надела шорты, майку, расчесала мокрые волосы пальцами и приоткрыла дверь.

Тишина.

Выглянула — пусто.

Отлично.

Я вышла в коридор, прижимая к груди косметичку, и сделала два шага.

На третьем дверь комнаты Артема открылась.

Конечно.

Артем вышел в коридор, сонный, в черной футболке и спортивных штанах. Волосы растрепаны, на щеке след от подушки, в руке телефон. Он явно собирался пройти мимо, возможно даже не заметить меня.

Но заметил и остановился.

Я тоже остановилась.

Между нами было метра три коридора, желтоватый утренний свет из окна и какая-то совершенно идиотская тишина.

Я вдруг очень остро почувствовала себя.

Мокрые волосы тяжелыми прядями липли к шее. Майка после душа на влажной коже казалась слишком тонкой. Шорты слишком короткими, а ноги слишком голыми.

Артем смотрел на меня, потом взгляд медленно, почти незаметно, спустился ниже.

К плечам, мокрой пряди на ключице и руке, которой я вцепилась в косметичку.

У меня внутри все сжалось и одновременно предательски потеплело, я должна была возмутиться сразу..

Сказать что-то острое, язвительное, умное. Ну хотя бы: «Что уставился?». Но язык прилип к небу.

Артем смотрел на меня так, будто впервые увидел.

Я почувствовала, как вспыхнули щеки и это вернуло мне способность говорить.

— Отвернись.

Голос прозвучал тише, чем я хотела, Артем моргнул.

— Не могу, — сказал он.

— В смысле не можешь?

Он выдохнул, провел рукой по волосам и наконец отвел взгляд. Не полностью.

— В прямом.

— У тебя проблемы с шеей?

— Сейчас у меня проблемы посерьезнее.

— Воронцов.

— Ланская.

— Ты опять начинаешь?

Он снова посмотрел на меня и вот теперь в глазах мелькнуло знакомое — наглость, но ухмылка вышла не до конца.

— Просто понял, что твои огромные кофты — это стратегическое оружие.

Я нахмурилась.

— Что?

— Маскировка.

— Ты сейчас правда обсуждаешь мою одежду?

— Нет. Ее отсутствие.

— Я одета!

— Формально.

— Это домашняя одежда.

— Дом теперь стал интереснее.

Я сжала косметичку так, что внутри неё что-то хрустнуло.

— Еще одно слово, и я сделаю вид, что случайно кину в тебя фен.

Он посмотрел на мои ноги еще раз.

— Прекрати, — сказала я.

— Что?

— Смотреть.

Он медленно поднял глаза к моему лицу.

— Стараюсь.

Я сделала шаг вперед, собираясь пройти мимо него к себе в комнату, Артем тоже двинулся — видимо, хотел пропустить.

В узком коридоре мы выбрали один и тот же маршрут.

Я влево.

Он туда же.

Я вправо.

Он тоже.

Мы оба замерли.

— Ты издеваешься? — спросила я.

— Я пытаюсь быть джентльменом.

— У тебя плохо получается.

— Я в шоке.

— От чего?

Он посмотрел на меня так, что у меня по спине пробежали мурашки.

— От открытия.

— Какого еще открытия?

— Что под свитером профессора Беляева скрывалась девушка, из-за которой можно забыть, куда шел.

Вот теперь надо было его ударить, чисто педагогически, но вместо этого я сказала:

— У меня нет свитеров профессора Беляева.

— Я заметил.

— И не надо делать из этого событие.

— Поздно.

— Артем!

Он внезапно улыбнулся. И, конечно, именно тогда я поняла, что впервые назвала его по имени.

— Повтори.

— Что?

— Мое имя.

— Отвали.

— Тоже красиво, но первый вариант лучше.

Я резко прошла мимо него, задев плечом его грудь.

Совсем чуть-чуть.

Случайно, но этого хватило, чтобы почувствовать твердость, силу, запах чистой ткани и чего-то мужского.

Я почти бегом добралась до своей комнаты, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так, будто я пробежала норматив по физкультуре. Посмотрела вниз на свои ноги.

Обычные ноги.

Ничего особенного.

Ноги как ноги.

Почему он смотрел так, будто увидел секрет государственной важности? И почему мне хотелось, чтобы он посмотрел еще раз?

— Нет, — прошептала я. — Даже не начинай.

За дверью послышался глухой удар.

Потом мужское:

— Черт.

Я застыла.

— Что там?

— Ничего, — отозвался Артем слишком быстро.

— Ты ударился?

— Нет.

Пауза.

— Почти.

Я закрыла лицо руками, он врезался во что-то, пока шел.

Из-за меня.

Нет.

Нет, не из-за меня.

Из-за собственной координационной недоразвитости. Капитан команды, конечно.

Я быстро переоделась в нормальную одежду: джинсы, белую футболку, сверху огромный серый кардиган. Волосы собрала в низкий хвост. Очки надела, чтобы лучше видеть и стаа выглядеть как черепаха с панцирем.

Когда я вышла на кухню, Артем уже сидел за столом. Перед ним стояла огромная миска овсянки, банан, шейкер и телефон. Он был в футболке, хвала небесам, но это мало помогало: теперь мой мозг знал, что под ней.

— Доброе утро, — сказал он.

— Не начинай.

— Я просто поздоровался.

— У тебя это звучит как провокация.

— Может, ты просто меня так воспринимаешь.

— Может, ты просто ходячая провокация.

— Комплимент засчитан.

Я молча достала кружку, с той самой верхней полки. Разумеется, кружки снова стояли высоко, я поднялась на носки, пальцы почти достали ручку.

Почти.

Позади раздался звук отодвигающегося стула.

— Не надо, — сказала я, не оборачиваясь.

— Что не надо?

— Подходить.

— Я еще не подошел.

— Но собираешься.

Он все равно подошел, встал за спиной, протянул руку и спокойно снял кружку с полки.

На этот раз не прижимался, но я все равно почувствовала его близость.

Он поставил кружку передо мной.

— Держи.

Я взяла ее, не глядя на него.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Включила чайник, достала кофе, попыталась открыть банку и уронила крышку. Крышка покатилась по полу, Артем поймал ее ногой.

— Ланская.

— Что?

— Ты нервничаешь?

— Нет.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Тогда почему ты пытаешься заварить кофе в сахарнице?

Я посмотрела вниз, в руке у меня действительно была сахарница, я медленно поставила ее на место.

— Это эксперимент.

— Биотехнологический?

— Социальный. Изучаю, насколько сильно один человек может бесить другого до завтрака.

— И как результаты?

— Ты лидируешь.

Он улыбнулся, но, к моему удивлению, не стал добивать, просто вернулся за стол. Я сделала кофе, села напротив и открыла телефон, делая вид, что очень занята.

На самом деле я смотрела на пустой экран блокировки. Артем ел овсянку, тишина была почти приличной.

Потом он сказал:

— Я не буду тебя доставать.

Я подняла глаза.

— Что?

— Насчет утреннего.

— Ты уже достаешь.

— Нет, серьезно.

Я прищурилась.

— Ты умеешь серьезно?

— Иногда. По большим праздникам.

— Сегодня какой?

— День, когда я понял, что могу получить биохимией по голове не за шутку.

Я скрестила руки.

— Очень мудрое открытие.

Он покрутил ложку в пальцах.

— Я не хотел поставить тебя в неловкое положение.

Я моргнула.

Фраза была настолько неожиданной, что на секунду вся моя подготовленная оборона дала трещину.

— А получилось, — сказала я.

— Знаю.

— И?

— Извиняюсь.

На секунду я опешила от такого заявления.

— Ладно, — сказала я. — Принято.

Он кивнул.

Пауза длилась ровно три секунды, потом он добавил:

— Но ты все равно красивая.

Я подавилась кофе.

— Воронцов!

— Что? Я извинился за неловкость, не за зрение.

— Ты невыносим.

— Мне говорили.

— Часто?

— Обычно после второго свидания.

— Надеюсь, до третьего никто не доживал.

— Ревнуешь?

— Брезгую.

— Удар ниже пояса, Ланская.

— Там у тебя, судя по самооценке, броня.

Он засмеялся так громко, что я невольно улыбнулась и тут же спрятала улыбку за кружкой.

Поздно.

Он заметил.

Конечно заметил.

— Ага, — сказал он.

— Что «ага»?

— Ты умеешь улыбаться.

— Это был нервный спазм.

— Красивый спазм.

— Еще комплимент и я уйду завтракать в библиотеку.

Я сделала глоток кофе и почувствовала, что день пошел куда-то не туда.

Потому что еще вчера мне было легко считать Артема проблемой. Большой, красивой, голой проблемой с пельменями, а сегодня он извинился, сказал, что я красивая и ударился обо что-то в коридоре, потому что смотрел на меня.

И это было плохо.

Очень плохо.

Потому что где-то внутри, в самой нелогичной части меня, тихо и довольно потянулась девочка, которую бывший когда-то называл «удобной».

Не красивой, желанной, особенной.

Удобной.

И вот теперь какой-то самодовольный хоккеист с лицом как с обложки спортивного журнала смотрел на меня так, будто я была как минимум симпатичной.

Я не знала, что с этим делать, поэтому решила сделать то, что умела лучше всего.

Организовать хаос.

— Нам нужно обсудить правила проживания, — сказала я.

Артем закатил глаза.

— Я знал, что романтика закончится графиком уборки.

— Романтики не было.

— Был момент.

— Это был бытовой инцидент.

— Ну ножки у инцидента ничего.

Я медленно поставила кружку, он поднял ладони.

— Все. Молчу. Правила.

Я достала из кардигана сложенный лист, он посмотрел на него с ужасом.

— Ты уже написала?

— Конечно.

— От руки?

— Да.

— У тебя есть список правил для человека, с которым ты живешь меньше суток?

— У меня есть список правил для выживания в экстремальных условиях.

— Я экстремальные условия?

— Ты ходишь в полотенце по коридору.

— Это было один раз.

— Мне хватило.

Он усмехнулся, но послушно подвинулся ближе, чтобы видеть лист.

Я развернула бумагу.

— Итак. Первое. Музыка — только в наушниках после десяти вечера.

— А если я пою сам?

— Особенно в наушниках.

— Жестко.

— Второе. Еда делится по полкам. Моя полка — верхняя.

— Ты до нее не достаешь.

— Это не твоя проблема.

— Уже моя, потому что я теперь официальный доставатель кружек и, видимо, йогуртов.

— Не обольщайся. Я куплю табуретку. Третье. Ванная по утрам: с семи до семи тридцати — моя.

— А если у меня тренировка?

— Вставай раньше.

— Ты чудовище.

— Четвертое. Не приводить в блок посторонних без предупреждения.

— Посторонних?

— Девушек, друзей, фанаток, случайных людей из мира кубиков пресса.

— А если это важные случайные люди?

— Особенно тогда.

— Ты боишься увидеть моих фанаток?

— Я боюсь, что они оставят блестки на диване.

— Блестки?

— У таких девушек всегда есть блестки.

— А у таких, как ты, что есть?

— Книжки.

— Сексуально.

Я бросила в него ручкой, он поймал.

Разумеется.

— Хорошая реакция, — сказала я.

— Хоккей.

— Жаль.

— Почему?

— Был шанс выбить тебе глаз.

Он положил ручку передо мной.

— Ты флиртуешь агрессивно.

— Я не флиртую.

— Пока.

Я наклонилась вперед.

— Воронцов, я с тобой не флиртую, не играю, не кокетничаю и не собираюсь участвовать в твоем личном шоу «посмотрите, как я нравлюсь женщинам».

Он тоже наклонился, между нами осталось небольшое расстояние через стол.

— А если я не шоу устраиваю?

— А что?

Он задержал взгляд на моем лице.

— Разбираюсь.

— С чем?

— С тобой.

У меня снова предательски сбилось дыхание, я выпрямилась.

— Не надо со мной разбираться.

— Почему?

— Потому что я не задача.

— Согласен. Задачи проще.

— Вот и займись простыми.

— Мне скучно.

— Это не мои проблемы.

— Уже твои. Мы соседи.

— К сожалению.

— К счастью.

Я схватила лист с правилами и встала.

— Подпишешь вечером.

— Кровью?

— Не искушай.

— А если я откажусь?

— Я включу лекции Беляева на полной громкости в шесть утра.

— Шантаж.

— Коммуникация между направлениями.

Он рассмеялся, я пошла к выходу с кухни, чувствуя спиной его взгляд.

Я остановилась у двери и обернулась.

— И еще одно правило.

— Какое?

— Не смотри на меня так.

Артем перестал улыбаться.

— Как?

Я пожалела, что начала, но отступать было поздно.

— Так, будто ты опять забыл, куда шел.

Он помолчал, а потом сказал:

— Это не правило, Ланская.

— Почему?

— Потому что его я точно нарушу.

Я вышла из кухни с максимально прямой спиной.

Очень достойно, уверенно и почти не врезалась в косяк.

Почти.

Подошла к столу, открыла ноутбук и попыталась прочитать письмо от научного руководителя.

Строки расплывались.

«Вера Сергеевна, жду вас сегодня в лаборатории…»

К обеду я почти пришла в себя.

В университете было легче. Коридоры, знакомые лица, преподаватели, лабораторный запах спирта и реагентов — все это возвращало меня в нормальный мир.

Профессор Беляев, сухой мужчина с вечной усталостью в глазах, выдал мне список задач на неделю.

— Ланская, вы выглядите рассеянной.

— Я адаптируюсь к общежитию.

— Шумные соседи?

— Очень, — сказала я.

Профессор сочувственно кивнул.

— Спортсмены?

— Один.

— Купите беруши.

После лаборатории я зашла в магазин и купила всякой мелочи: йогурты, кофе, табуретку, маркер, наклейки для контейнеров, самый некрасивый домашний халат, который нашла.

Халат был коричневый, бесформенный и напоминал наказание за грехи. Идеально.

Когда я вернулась в блок, Артема не было, на столе лежала записка.

Кривая. На салфетке.

«Ланская, забрал твою верхнюю полку. То есть освободил. Не убивай.

P.S. Табуретке привет. А.»

Я уставилась на записку, потом на холодильник.

Открыла. Верхняя полка действительно была пустая, аккуратно вымытая, рядом стоял один йогурт.

С наклейкой:

Одинокий. Требует любви.

— Придурок, — сказала я тихо.

К вечеру я приготовила ужин, гречку с курицей и салат. На двоих не рассчитывала. Просто получилось много.

Артем вернулся около девяти. Я услышала, как открылась дверь. Он бросил сумку в прихожей и тяжело выдохнул.

Потом он появился на кухне. На этот раз в спортивной куртке, с влажными после улицы волосами и уставшим лицом.

— Тренировка? — спросила я, прежде чем успела напомнить себе, что мне неинтересно.

— Да.

Он сел на стул и на секунду закрыл глаза.

Я заметила, как он осторожно повел плечом.

— Болит? — спросила я.

Он открыл глаза.

— Что?

— Плечо.

— Нет.

Ложь была настолько очевидной, что даже мой бывший солгал бы убедительнее.

— Понятно.

— Что понятно?

— Что болит.

Он усмехнулся, но криво. Я достала вторую тарелку.

— Ешь.

Он посмотрел на меня.

— Это приказ?

— Да.

— А если я откажусь?

— Умрешь голодным и испортишь мне график уборки трупом.

— Логично.

Он взял вилку, мы ели молча.

Артем был слишком вымотан для подколов. Я — слишком уставшая, чтобы защищаться. И, может быть, именно поэтому на несколько минут мы стали просто людьми.

Обычными соседями.

— Вкусно, — сказал он.

— Не привыкай.

Он посмотрел на меня чуть дольше.

— У тебя волосы иначе лежат.

Я замерла.

— Что?

— После душа утром они были распущены. Сейчас хвост.

— Воронцов.

— Все. Молчу.

Я встала слишком резко.

— Посуду помою.

— Я сам.

— Ты ел.

— Ты готовила.

— Я люблю мыть посуду.

— Никто не любит мыть посуду.

Он поднялся и подошел к раковине одновременно со мной.

Мы снова оказались слишком близко. Я с тарелкой, он с кружкой.

Наши пальцы случайно коснулись.

Обычное прикосновение, но меня будто током ударило.

Я отдернула руку, Артем тоже замер.

— Вера, — сказал он тихо.

— Что?

Он смотрел серьезно, почти мрачно, словно собирался сказать что-то важное и в этот момент у него зазвонил телефон.

На экране высветилось имя: Алиса. Я увидела случайно, но увидела.

Артем тоже заметил, что я увидела. Я отступила.

— Возьми.

— Это неважно.

— Раз звонит, значит, важно.

— Вера…

— Я пойду.

Поставила тарелку в раковину и вышла с кухни.

Спокойно, не хлопая дверью, потому что мне не было дела.

Конечно не было, какая мне разница, кто такая Алиса?

Может, сестра? Менеджер? Девушка?

Или одна из тех самых блестящих фанаток, которые смеются как в рекламе и не покупают уродливые коричневые халаты для самозащиты.

Мне не было дела.

Абсолютно.

Я зашла в комнату, закрыла дверь и села на кровать, через стену приглушенно донесся голос Артема.

Слов было не разобрать, только интонация.

Низкая, сдержанная.

Легла на спину и уставилась в потолок.

Вот и отлично, очень хорошо. Пусть звонит Алиса, пусть у него будет кто угодно.

Это даже удобно, будет мне напоминанием, что Артем Воронцов не моего полета птица.

Он из тех мужчин, которые смотрят на тебя так, будто ты особенная, а потом берут трубку от Алисы.

Утром я проснулась с ощущением, что за ночь в моей голове поселился маленький мерзкий комментатор. Он сидел где-то между здравым смыслом, самоуважением и повторял:

«Не могу».

Я открыла глаза.

Потолок был тот же, комната та же. Мои вещи аккуратно разложены. Учебники на столе. Ноутбук закрыт. Коричневый халат — на стуле, как символ личного поражения и текстильного отчаяния. А голос в голове продолжал:

«Не могу».

Я накрылась одеялом с головой.

— Можешь, — прошептала я. — Все могут. Отвернуться — это базовая функция шеи.

Но проблема была не в шее Артема Воронцова, проблема была в том, что он сказал это так, будто правда не мог.

И еще проблема была в Алисе, хотя она вообще не должна была быть моей проблемой.

Она была кем угодно: его бывшей, нынешней, будущей, спортивной подругой, девушкой из рекламы шампуня, блестящей фанаткой, менеджером, тайной женой, неважно.

Но точно не моей проблемой.

Я встала, умылась, заплела волосы в тугой хвост и надела самый безопасный комплект одежды: джинсы, футболку под горло и кардиган, в котором я выглядела как человек, готовый к долгой зиме, экзаменам и защите диссертации.

Потом посмотрела на себя в зеркало.

— Вот, — сказала я отражению. — Отлично. Никаких ног, мокрых волос и поводов для мужских взглядов.

Отражение смотрело скептически, я надела очки — стало лучше.

Когда я вышла на кухню, Артем уже был там.

Он стоял у кофемашины в черной футболке, серых спортивных штанах и с таким видом, будто спал всего часа три. Под глазами легли легкие тени, волосы были взъерошены, плечо он держал осторожно.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Почему я вообще заметила эту деталь?

— Доброе утро, Ланская, — сказал он, не оборачиваясь.

— Утро было добрым до этой фразы.

Он усмехнулся.

— Скучала?

— По тишине.

— А по мне?

— Я еще не настолько голодная, чтобы галлюцинировать.

Он повернулся, посмотрел на меня с головы до ног.

— Сегодня у нас образ «не подходить ближе трех метров»?

Я достала кружку.

— Сегодня у нас образ «у меня пары, дела и ноль желания обсуждать с тобой мой образ».

— Жестоко.

Я потянулась к верхней полке, кружка, конечно, стояла опять высоко, потому что вчера я забыла переставить их ниже.

Поднялась на носки, пальцы почти коснулись ручки, позади стул скрипнул.

— Не надо, — сказала я сразу.

Артем замер.

— Я еще даже не встал.

— Но подумал.

— Мы теперь за мысли наказываем?

— Да.

— Опасный прецедент.

Я снова потянулась и не достала.

Чертова кружка и чертова генетика, не выдавшая мне дополнительные пять сантиметров роста.

Артем молчал, это было подозрительно, поэтому я покосилась на него. Он сидел за столом, подперев голову рукой, и наблюдал.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Ты смотришь.

— Я восхищаюсь твоей независимостью.

— Восхищайся в другую сторону.

— Не могу.

Я медленно повернулась.

— Не используй эту фразу.

Артем прищурился.

— Какое?

— Ты знаешь.

— «Не могу»?

— Именно.

— Почему?

— Потому что звучит глупо.

— Может для тебя, всезнайка?

Я фыркнула.

— Сначала «не могу отвернуться», потом звонит Алиса, потом снова «не могу». У тебя, Воронцов, удивительно выборочная беспомощность.

Он перестал улыбаться.

— А вот теперь поясни.

— Что пояснить?

— При чем тут Алиса?

— Ни при чем.

— Тогда зачем сказала?

— Потому что захотела.

— Не похоже.

— На что?

— На «ни при чем».

Я схватила табуретку, которую купила вчера, поставила возле шкафа и демонстративно достала кружку сама.

— Все. Проблема решена. Мне больше не нужна твоя помощь ни с кружками, ни с йогуртами, ни с чем-либо еще.

— Ланская.

— Что?

— Ты ревнуешь?

Я рассмеялась слишком громко.

— Кого? Тебя?

— Меня.

— К Алисе?

— Значит, имя запомнила.

— У меня хорошая память. Это профессиональная деформация.

Он встал и вот тут я совершила ошибку — осталась на месте.

Артем подошел не вплотную. Нет. Он, видимо, решил изобразить уважение к личным границам. Но даже расстояния в полтора метра было слишком мало, когда он смотрел так внимательно.

— Алиса моя бывшая, — сказал он.

У меня внутри что-то неприятно дернулось. Бывшая...значит, не сестра, менеджер или тренер по растяжке.

— Поздравляю, — сказала я. — Надеюсь, расставание было экологичным.

— Оно было давно.

— Как интересно. Обязательно внесу в дневник наблюдений.

— Ты вчера ушла из кухни так, будто тебе было не все равно.

— Я ушла, потому что устала.

— Вера.

Я резко подняла на него глаза. Почему у него мое имя звучит так, будто он нажимает пальцем на синяк?

— Не называй меня так, когда пытаешься меня допрашивать.

— А когда можно?

— Никогда.

— Вчера можно было.

— Вчера я была в состоянии временного помешательства.

— Из-за меня?

— Из-за голода.

— Ты очень упрямая.

— А ты очень самоуверенный.

— Зато не вру себе.

Я моргнула.

— Что?

Он сделал еще один шаг ко мне.

— Ты злишься не потому, что тебе все равно, Ланская. Ты злишься, потому что тебе не все равно, и тебе это не нравится.

Я открыла рот и на секунду не нашлась, что ответить.

— Ты правда считаешь, что каждая девушка в радиусе трех метров обязана страдать от чувств к тебе?

— Нет.

— А похоже.

— Я считаю, что ты ко мне неравнодушна.

Я поставила кружку на стол так громко, что кофе внутри подпрыгнул.

— Ты с ума сошел?

— Возможно.

— Я тебя знаю два дня!

— И?

— И за два дня невозможно…

— Влюбиться? — Он чуть наклонил голову. — А кто сказал про влюбиться?

Я запнулась, он улыбнулся.

— Ты сама сказала.

— Я не сказала!

— Почти.

— Ты невыносим.

— Ты это повторяешь с завидной регулярностью.

— Потому что ты не усваиваешь.

— Усваиваю. Просто мне нравится, как ты злишься.

— Это не комплимент.

— А я и не начинал.

Он смотрел на меня так уверенно, что мне захотелось ткнуть его чем-нибудь.

— Слушай сюда, капитан самовлюбленности, — сказала я, делая шаг вперед. — Я не ревную. Не флиртую. Не кокетничаю. Не «держу оборону», как ты вчера сказал. Я просто пытаюсь пережить соседство с человеком, у которого эго занимает больше квадратных метров, чем вся наша гостиная.

Он посмотрел на меня сверху вниз спокойно, даже весело.

— Ты в меня влюбишься.

Я чуть кофе не подавилась.

— Самоуверенность не жмет? — Спорим, ты сдашься первой?

— Господи, — выдохнула я. — Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Воронцов, у тебя не самооценка. У тебя отдельное государство с армией и флагом.

— Спорим?

Я перестала смеяться, эти слова стояли между нами, как спичка возле бензина. Медленно скрестила руки на груди.

— Что значит «сдашься»?

— Признаешь, что я тебе нравлюсь.

— Ты правда хочешь публично унизиться?

— Не публично. Можно приватно.

— Мечтай.

— Уже.

Я прищурилась.

— А если проиграешь ты?

— Не проиграю.

— Вот это мы сейчас и проверим.

Его глаза блеснули.

— Так ты согласна?

Я должна была сказать нет, любой нормальный человек сказал бы нет.

Взрослая, разумная Вера Ланская, отличница и будущий специалист в сфере фармакологических исследований, должна была поставить точку в этой абсурдной беседе, взять кофе и уйти. Но у взрослой, разумной Веры Ланской закончился ресурс.

— Условия, — сказала я.

Артем усмехнулся.

— Кто первый признает, что второй ему нравится, тот проиграл.

— Не нравится формулировка.

— Почему?

— Слишком расплывчато. «Нравится» может означать что угодно. Мне может нравиться твоя куртка. Или твоя способность доставать кружки.

— Значит, признает симпатию.

— Тоже расплывчато.

— Влюбленность?

— Самонадеянно.

— Хорошо, — он задумался. — Кто первый скажет что-то вроде «ты мне нравишься», «я хочу тебя поцеловать», «я ревную» или совершит действие, явно подтверждающее романтический интерес.

— «Я хочу тебя убить» не считается?

— Нет. Хотя у тебя это почти флирт.

— Действия надо уточнить.

— Поцелуй считается.

— А случайное касание?

— Нет.

— Объятия?

— По обстоятельствам.

— Ты сейчас пытаешься вписать себе лазейку.

— Я спортсмен. Стратегия важна.

— Ты хоккеист, а не юрист.

— Поэтому правила будут простые.

Он протянул руку.

— Проигравший выполняет одно желание победителя.

Я посмотрела на его ладонь, большую, сильную, с костяшками, на которых были мелкие царапины.

— Любое? — спросила я.

— В разумных пределах.

— У тебя разумные пределы где-то рядом с раздевалкой и полотенцем.

— Тогда установим границы. Никаких унижений, ничего незаконного и ничего, что второй действительно не хочет.

Я подняла брови.

— Ого. В тебе есть цивилизованный человек.

— Местами.

— Глубоко?

— Очень, но ради тебя откопаю.

— Не надо ради меня ничего откапывать.

— Боишься найти сокровище?

— Скорее скелет.

Он рассмеялся, я посмотрела на его руку и поняла, что если сейчас не пожму, он решит, что я испугалась.

Я вложила ладонь в его и это стало очередной ошибкой.

Потому что его пальцы сомкнулись вокруг моих слишком уверенно, теплые, шершавые. Совершенно не похожие на руки Игоря, у которого ладони всегда были гладкими и прохладными.

Артем держал крепко, будто отпускать не торопился.

— Договорились, Ланская.

— Договорились, Воронцов.

Он чуть потянул мою руку на себя, совсем немного, но я качнулась вперед и оказалась ближе.

— Только учти, — сказал он тихо. — Я играю на победу.

Я выдернула руку.

— А я не играю в игры, где могу проиграть.

— Посмотрим.

— Посмотрим.

Взяла кофе и демонстративно ушла, позволив себе только в комнате посмотреть на свою ладонь. Кожа продолжала фантомно чувствовать его пальцы.

— Идиотизм, — сказала я.

Игра началась в тот же день. Причем я, наивная, думала, что спор будет существовать где-то в теории. Как гипотеза, абстрактная угроза, налоговая проверка, которую все боятся, но никто не видит.

Артем же, очевидно, решил, что спор — это полноценная спортивная дисциплина и начал тренироваться сразу.

Первый удар был нанесен в двенадцать тридцать. Я сидела в общей гостиной, готовила конспект по молекулярным маркерам воспаления и пыталась не думать о том, что за стеной в ванной Артем принимает душ.

Да, опять душ. Нет, я не прислушивалась.

Дверь ванной открылась, я резко уткнулась в ноутбук, Артем прошел мимо, на этот раз футболке, но с мокрыми волосами и полотенцем на шее.

Он остановился рядом с диваном.

— Занята?

— Нет, просто смотрю на латинские названия белков ради эстетического удовольствия.

— Значит, занята.

— Умный вывод.

Он сел рядом.

Диван был большой, на нем можно было разместить трех человек, две сумки и мои жизненные сожаления. Артем выбрал место в двадцати сантиметрах от меня.

— Почему ты сел здесь?

— Тут диван.

— Там тоже диван.

— Но ты тут.

Я медленно повернула голову.

— Это должно меня покорить?

— Нет. Это должно тебя нервировать.

— Не нервирует.

— Тогда почему ты напечатала «воспалительные мужики»?

Я посмотрела на экран, действительно.

«Воспалительные мужики».

Медленно нажала бэкспейс.

— Это термин.

— Биохимический?

— Социальный.

— Я подхожу?

— Ты — контрольная группа патологии.

Он улыбнулся и вдруг наклонился к экрану, его плечо коснулось моего.

— А это что? — спросил он.

Я напряглась.

— Не трогай мой ноутбук.

— Не трогаю.

— Ты трогаешь мое личное пространство.

— Оно очень маленькое.

— Оно нормальное, просто ты огромный.

— Комплимент?

— Диагноз.

Он повернул голову и оказался очень близко.

— Ты всегда так пахнешь? Приятные духи, — спросил он.

Я замерла.

— Что?

— Кофе. Мята. И что-то сладкое.

— Это шампунь.

— Надо его у тебя взять...

— Воронцов.

— Ланская.

— Ты пытаешься выиграть спор?

— Я? — Он сделал невинное лицо. — Просто расширяю коммуникацию между направлениями.

— Еще сантиметр и я расширю тебе зону поражения локтем.

Он тихо рассмеялся и откинулся на спинку дивана.

— Ладно. Не буду мешать.

И действительно замолчал, вот только не ушел, а сидел рядом, листал телефон, изредка улыбался чему-то в экране. Через десять минут я захлопнула ноутбук.

— Все. Я ухожу в библиотеку.

— Обиделась?

— Спасаю науку.

— От меня?

— От воспалительных мужиков.

Он проводил меня взглядом, я чувствовала этот взгляд на спине до самой двери.

В библиотеке было тихо. Она была моей территорией. Здесь пахло бумагой, пылью, старым деревом и покоем. Люди говорили шепотом. Столы стояли ровными рядами. Лампы создавали теплые круги света. Мир возвращался в норму.

До тех пор, пока через сорок минут напротив меня не сел Артем, я медленно подняла глаза.

— Нет.

— Что нет?

— Нет.

— Ты даже не знаешь, зачем я пришел.

— Чтобы мешать.

— Чтобы учиться.

Я посмотрела на него, потом на тетрадь в его руках.

— Ты?

— Представь себе.

— В библиотеке?

— Да.

— Добровольно?

— Почти.

Он положил перед собой учебник по спортивному менеджменту, я прищурилась.

— Ты точно умеешь читать?

— Хочешь проверить?

Он открыл учебник, минуты три действительно читал и я почти поверила. Потом из-под стола моя нога случайно коснулась его.

Я сразу отдернула, он поднял взгляд.

— Извини, — сказала я сухо.

— Ничего.

Пауза. Потом его нога коснулась моей, не случайно.

Подняла глаза, он смотрел в учебник, абсолютно невинный.

— Воронцов.

— М?

— Нога.

— Что с ней?

— Убери.

— А, извини.

Он убрал, но прошло буквально две минуты и под столом его кроссовок снова задел мой.

Я захлопнула конспект.

— Ты что, серьезно?

Он поднял глаза.

— Что?

— Ведешь себя как пятилетний.

— Неправда.

— Правда.

Девушка за соседним столом шикнула на нас, я покраснела. Артем прикусил губу, явно сдерживая смех.

— Выйдем, — прошипела я.

— Звучит опасно.

— Для тебя — да.

Я встала и пошла между стеллажами в дальний зал, где обычно никого не было. Артем последовал за мной. Остановилась у секции с научными журналами и развернулась.

— Слушай внимательно. Библиотека — священное место.

— Ого.

— Здесь не пинают людей под столом.

— Я тебя не пинал.

— Ты меня лапал кроссовком.

— Лапал?

— Не цепляйся к словам.

— Ладно.

Он сделал шаг вперед, я подняла руку.

— Стоп.

— Ты такая строгая, когда пытаешься не нервничать.

— Я не нервничаю.

— Ты уже третий раз поправляешь очки.

Я тут же убрала руку от лица, он заметил.

— Ненавижу, — сказала я.

— Нет.

— Что нет?

— Ты хочешь ненавидеть.

— Разница?

— Огромная. У тебя не получается.

Я усмехнулась.

— И что же я, по-твоему, хочу на самом деле?

Артем молчал секунду, потом шагнул ближе, я уперлась спиной в стеллаж, бежать было некуда.

Точнее, было. Вправо, влево, вперед, под полку с журналами за 2014 год, но тело снова выбрало предательство, оно стояло как окаменевшее. Артем поставил руку на полку рядом с моей головой.

— Хочешь, чтобы я перестал, — сказал он тихо. — И одновременно не хочешь.

Я сглотнула.

— Самоуверенность снова жмет.

— Значит, скажи, чтобы я отошел.

— Отойди.

Он тут же отступил.

— Видишь? — сказал он. — Это работает.

Посмотрела на него, сердце колотилось где-то в горле.

— Что работает?

— Твои границы.

Он произнес это спокойно и мне стало немного стыдно за свое поведение.

— Но если когда-нибудь ты скажешь наоборот, я тоже услышу.

У меня пересохло во рту, он снова улыбнулся.

К вечеру я решила сменить тактику. Если Артем играет на провокациях, я буду играть на равнодушии.

Игнор — высшая форма защиты.

Я вернулась домой, переоделась в тот самый страшный коричневый халат, убрала волосы в пучок, намазала лицо увлажняющей маской зеленоватого оттенка и вышла на кухню с видом женщины, которую невозможно соблазнить ничем, кроме скидки на научную литературу.

Артем сидел за столом и пил воду, увидел меня, замер, а я победно вскинула подбородок.

— Что?

Он медленно поставил стакан.

— Это что?

— Халат.

— Он напал на тебя?

— Это комфортная домашняя одежда.

— Он выглядит как наказание.

— Зато практичный.

— В нем умерла романтика.

— Прекрасно. Значит, работает.

Он встал и обошел меня кругом.

— Ланская, ты специально?

— Что специально?

— Купила самый уродливый халат в городе?

— Не самый. Там был еще с утками.

— Надо было брать уток. Они хотя бы смешные.

Я достала из холодильника йогурт, тот самый, с наклейкой «Одинокий. Требует любви».

— Ты, кстати, испортил мой йогурт.

— Я улучшил его эмоциональное состояние.

— Наклейки на еде запрещены.

— Это будет в правилах?

— Теперь да.

Я открыла йогурт, Артем оперся бедром о стол и смотрел на меня так, будто халат нисколько меня не спасал.

— Почему ты так смотришь? — спросила я.

— Думаю.

— О чем?

— О том, что ты даже в этом коричневом ужасе умудряешься быть милой.

Я чуть не уронила ложку.

— Это уже нечестно.

— Что?

— Делать комплименты, когда я в защитной экипировке.

Он рассмеялся.

— Защитная экипировка?

— Да. От тебя.

Я отвернулась к столешнице и сделала вид, что очень занята йогуртом, Артем подошел ближе.

— Ланская.

— Что?

— Ты сегодня почти проиграла.

Я резко повернулась.

— Где?

— В библиотеке.

— Мечтай.

— Я видел твое лицо.

— У меня было обычное лицо.

— Нет.

— А какое?

Он наклонился чуть ближе.

— Будто ты представила, что будет, если я не отойду.

Тепло ударило в щеки мгновенно, проклятое лицо.

— Я представляла, как бью тебя журналом «Молекулярная биология», — сказала я.

— Толстый?

— Очень.

— Страстно бьешь?

— Воронцов!

Он засмеялся, отступил и поднял руки.

— Все. Все. Ухожу. Твой халат победил.

— Вот и отлично.

Он взял бутылку воды и направился к выходу, но у самой двери остановился.

— Кстати.

— Что еще?

— Завтра у нас открытая тренировка. Приходи.

Я фыркнула.

— Зачем?

— Посмотришь, какой я красивый на льду.

— У меня есть дела поважнее.

— Например?

— Любые.

— Боишься?

Я скрестила руки.

— Чего именно я должна бояться? Что ты красиво катаешься? Что у тебя фанатки визжат? Что ты забьешь шайбу и вся арена упадет в обморок?

Он улыбнулся.

— Что тебе понравится.

Я посмотрела на него и очень спокойно сказала:

— Артем, даже если ты выйдешь на лед без футболки, с фейерверками и белыми голубями, мой уровень интереса останется на отметке «административная ошибка заселения».

Он помолчал, потом медленно улыбнулся.

— Ты только что представила меня без футболки на льду?

Я открыла рот и резко закрыла.

Он победно кивнул.

— Спокойной ночи, Ланская.

И ушел. Я осталась на кухне в коричневом халате, с йогуртом в руке и ощущением, что меня только что обыграли на собственной территории.

— Ненавижу, — сказала я ему вслед.

Из коридора донеслось:

— Нет!

Я швырнула ложку в раковину.

На открытую тренировку я, конечно, не собиралась.

Категорически.

У меня была лаборатория, доклад, список литературы и хотя бы остатки самоуважения.

Именно поэтому на следующий день в шесть вечера я стояла у входа на ледовую арену с блокнотом в руках и объясняла себе, что пришла исключительно ради научного интереса.

Спорт как социальный феномен. Командная динамика как важная область наблюдения. Хоккей — прекрасный пример взаимодействия физических нагрузок, гормонального фона и коллективной истерии.

Я вошла на арену и сразу пожалела, потому что там было шумно, холодно и слишком много красивых людей.

На трибунах сидели студенты, в основном девушки. Некоторые с плакатами, другие с телефонами — снимали арену.

Села в третьем ряду сбоку.

Скромно, незаметно, почти спряталась за большим мужчиной.

Потом на лед выехали хоккеисты и я сразу поняла две вещи.

Первая: хоккей на экране и хоккей вживую — это разные виды искусства.

Вторая: Артем Воронцов на льду был совершенно невыносим.

Он двигался легко, быстро, уверенно. Вся его ленивость исчезла, на льду он становился собранным, резким, хищным. Черная форма, красные полосы, номер семь на спине, фамилия Воронцов. Клюшка в руках будто была продолжением тела.

Он обогнул соперника, резко развернулся, бросил шайбу и она ударила в сетку.

Трибуны взвизгнули, я, к совему стыду, тоже, но вовремя кашлянула.

Рядом две девушки вцепились друг в друга.

— Господи, он нереальный.

— Видела, как он бросает?

— Я бы дала ему бросить в меня чем угодно...

Я медленно повернула голову, потом решила, что лучше ничего не слышать.

На льду Артем вдруг посмотрел в мою сторону. Я замерла. Он заметил и улыбнулся.

Потом поднял клюшку чуть вверх, как приветствие.

Девушки вокруг зашумели.

— Это кому?

— Кажется, сюда!

— Он мне?

Я резко уткнулась в блокнот, на чистом листе уже была написана фраза:

«Воронцов слишком красиво катается».

С ужасом посмотрела на запись и быстро зачеркнула.

Рядом появилась новая:

«Спортсмены обладают повышенной раздражающей маневренностью».

После тренировки я собиралась уйти первой, но у выхода меня перехватил Саша Корнилов, аспирант с нашей кафедры.

Высокий, темноволосый, в очках, с папкой под мышкой и фирменной мягкой улыбкой. Он был из тех мужчин, с которыми спокойно. Умные. Вежливые. Всегда с иголочки одетые.

— Вера? — удивился он. — Не ожидал тебя здесь увидеть.

Я выдохнула с облегчением, нормальный человек.

Наконец-то!

— Я тоже себя здесь не ожидала, — призналась я.

Он рассмеялся.

— Изучаешь хоккей?

— Скорее последствия административных экспериментов.

— Звучит как тема диссертации.

— Как видишь я уже в процессе её написания.

Мы пошли к выходу вместе. Саша рассказывал про новый грант, кафедральную конференцию и про то, что профессор Беляев снова потерял флешку и обвинял во всем лаборантов.

Я смеялась легко, без напряжения, Саша был безопасным и очень приятным собеседником. С ним не нужно было следить за дыханием, руками, ногами и тем, куда смотрят его глаза.

Он открыл передо мной дверь.

— Ты замерзла, — сказал он. — Хочешь кофе? Тут рядом автомат сносный, если не ждать чудес.

Я уже хотела ответить, когда за спиной раздался знакомый голос:

— Ланская.

Все тело отреагировало раньше мозга. Вот просто взяло и отреагировало. Я обернулась.

Артем стоял в нескольких шагах от нас, после душа, волосы влажные.

Черная командная куртка расстегнута, под ней футболка. Спортивная сумка на плече. На скуле маленькая красная отметина, видимо, от шлема или удара. Лицо спокойное, но глаза холодные.

Он посмотрел на Сашу, потом на меня.

— Ты не сказала, что придешь, — сказал Артем.

Я приподняла бровь.

— А должна была?

Саша вежливо улыбнулся.

— Добрый вечер. Александр Корнилов, кафедра биотехнологий.

Он протянул руку, Артем посмотрел на нее, потом пожал.

— Артем Воронцов.

— Знаю, — сказал Саша дружелюбно. — Отличная тренировка. Бросок впечатляющий.

— Спасибо.

— Саша как раз предложил кофе, — сказала я.

Не знаю зачем. Наверное, потому что во мне жила маленькая мстительная дрянь, которой очень понравилось, что Воронцов вдруг перестал быть таким уверенным.

Артем снова перевел взгляд на меня. Медленно.

— Правда?

— Да.

— И ты согласилась?

— Еще не успела.

Саша будто почувствовал напряжение, но решил держаться культурно.

— Вера, если тебе неудобно, можем в другой раз. Просто хотел обсудить тезисы к конференции.

— Очень удобно, — сказала я быстро. — Мне как раз нужно…

— У нас дома ужин, — перебил Артем.

Я повернулась к нему.

— Что?

— Ужин, — повторил он. — Ты обещала.

Я моргнула.

— Я ничего не обещала.

— Обещала.

— Когда?

— Когда составила график питания.

— Я составила график уборки!

— Там были пункты про кухню. Кухня связана с питанием.

— Ты сейчас серьезно?

— Абсолютно.

Саша неловко кашлянул.

— Похоже, у вас… насыщенная коммуникация между направлениями.

Я закрыла глаза на секунду.

— Не напоминай.

Артем сделал шаг ближе, теперь он стоял рядом со мной.

Его рука будто бы случайно коснулась моей спины. Легко, почти незаметно. Я резко посмотрела на Артема, его же взгляд был направлен на Сашу.

— Вера сегодня устала, — сказал он. — После тренировки.

Я тихо ахнула.

— После какой тренировки? Я сидела на трибуне!

— Морально устала.

— От тебя!

— Вот видишь, я забочусь.

Саша уже неловко улыбался.

— Тогда не буду мешать заботе. Вера, напиши мне завтра по тезисам?

— Конечно, Саш, встретимся чуть позже, — сказала я.

Он кивнул, быстро попрощался и ушел, я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за дверью, потом медленно повернулась к Артему.

— Ты что сейчас устроил?

Он убрал руку с моей спины.

— Ничего.

— Ничего?

— Абсолютно.

— Ты только что соврал аспиранту, что у нас ужин.

— Мы можем поужинать.

— Ты сказал, что я обещала.

— Ты часто угрожаешь меня убить. Я решил, что обещания у нас гибкая категория.

— И зачем?

Он пожал плечом.

— Не понравился он мне.

Я усмехнулась.

— Саша?

— Саша, — повторил Артем так, будто съел что-то кислое.

— Он нормальный.

— Вот именно.

— Что «именно»?

— Слишком нормальный, это подозрительно.

И тут мимо меня мелькнула догадка, потом она стала яснее.

— Воронцов.

— Что?

— Ты ревнуешь?

Он замер, я медленно улыбнулась.

— Так-так.

— Даже не начинай.

— Нет, подожди, мне нужно насладиться моментом.

— Нечем наслаждаться.

— Есть чем. Ты ревнуешь.

— Я не ревную.

— Конечно. Ты просто появился, случайно положил руку мне на спину и объявил, что у нас семейный ужин.

Он наклонился ближе.

— Не семейный.

— А какой?

Воздух между нами стал плотным, шум арены будто отдалился.

— Осторожнее, Ланская, — сказал он тихо.

— А то что?

— Еще немного и я решу, что ты играешь не хуже меня. Тогда, игра станет азартней.

Сердце стукнуло.

Раз.

Второй.

Я должна была отойти, но вместо этого сделала шаг ближе.

— А ты осторожнее, Воронцов, — сказала я. — Еще немного и ты первым проиграешь наш спор.

— Я?

— Ты.

— Мечтай.

Я развернулась и пошла к выходу, за спиной Артем догнал меня за пару шагов.

— Ланская.

— Что?

— Кофе с аспирантом завтра тоже отменяется.

Я остановилась. Обернулась.

— Это еще почему?

Он склонился ко мне так близко, что я почувствовала его дыхание у виска.

— Потому что дома будет стыть ужин.

— Я не давала согласия.

— Дашь.

Фраза «дома ужин» звучала почти прилично.

Если не знать, что произнес ее Артем Воронцов с таким видом, будто «ужин» — это не гречка, курица и салат, а официальное объявление войны всем аспирантам биотехнологического факультета.

В голове уже выстроилась длинная, подробная, научно обоснованная лекция на тему: «Почему некоторые хоккеисты не имеют права проявлять собственнические замашки в отношении женщин, с которыми они не встречаются, не целовались и вообще были заселены вместе по ошибке администрации».

Но я молчала.

Он шел рядом, сунув руки в карманы куртки, чуть нахмуренный, с влажными после душа волосами и напряженной челюстью. Его плечо то и дело задевало мое, будто случайно. Вроде бы не касание, но достаточно, чтобы я каждый раз чувствовала.

— Ты собираешься всю дорогу изображать обиженного тигра? — спросила я наконец.

Он повернул голову.

— Я не обиженный.

— Конечно. У тебя настолько кислый вид, что цветы вокруг тебя вянут.

— Я думаю.

— Не перенапрягайся.

— О тебе.

Я споткнулась. Нога зацепилась за край плитки, и я качнулась вперед. Артем поймал меня за локоть мгновенно.

— Осторожно, — сказал он.

— Это из-за твоих фраз.

— Я не виноват, что ты падаешь. Переборщил с романтикой.

— Это была не романтика, а угроза моему равновесию.

Он не отпустил мой локоть сразу. Я посмотрела на его руку, он тоже опустил взгляд и медленно убрал пальцы.

— Тебе правда понравился этот Саша?

— Ты опять?

— Просто спрашиваю.

— Нет. Ты не просто спрашиваешь. Ты спрашиваешь так, будто готов вызвать его на дуэль лабораторными пипетками.

— Он смотрел на тебя.

— Люди иногда смотрят друг на друга, когда разговаривают.

— Не так.

— А как?

Артем остановился.

Я тоже.

На улице уже темно. Фонари отражались в мокром асфальте, воздух пах холодом, снегом и жареными каштанами из киоска у арены. Мимо прошла компания студентов, кто-то громко смеялся, но вокруг нас будто образовался отдельный пузырь.

Артем смотрел на меня и я уже знала этот взгляд.

— Так, будто он твой парень, — сказал Артем.

Я медленно подняла брови.

— А ты тут при чём?

— Проехали, — сказал он наконец.

— Вот и хорошо, — сказала я.

— Но мне все равно не понравилось.

— Это твои проблемы.

— Знаю.

— Отлично.

— И я собираюсь сделать так, чтобы этой проблемы не было.

Я открыла рот, чтобы возмутиться, но он пошел дальше, еле догнала его через пару шагов.

— Воронцов, ты ненормальный.

— Возможно.

— Это не комплимент.

— От тебя уже все звучит как комплимент.

— Господи, дай мне сил.

— Просишь силы не влюбиться?

— Просьба формулируется иначе: дай мне сил не прибить его.

— Ревность, теперь еще и агрессия. Интересное сочетание.

— Это не ревность.

— Конечно.

Я резко остановилась.

— Знаешь что? Ты сегодня уже один раз устроил сцену ревности и если мы уж заключили спор, то это вполне можно считать проигрышем.

Он тоже остановился, развернулся ко мне.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что я не признал симпатию.

— Ты практически пометил территорию.

Он склонил голову.

— Тебя это задело?

— Меня это взбесило.

— Нет, Ланская. Я спрашиваю не это.

Он сделал шаг ближе и снова эта дурацкая игра: воздух становится гуще, его глаза темнее, мои ладони холодеют, хотя внутри все, наоборот, теплеет.

— Тебе не понравилось, что я вмешался, — сказал он тихо. — Или понравилось?

Я усмехнулась, хотя сердце уже предательски стучало.

— Осторожнее, Воронцов. Еще немного — и я решу, что ты хочешь услышать приятный для себя ответ.

— Хочу.

У меня все слова застряли где-то в горле, Артем смотрел на меня еще секунду, потом будто сам понял, что сказал лишнее, отвернулся и пошел к общежитию.

Я пошла рядом, на этот раз молчали оба.

На следующий день весь кампус был уверен, что мы встречаемся. Я узнала об этом в восемь сорок три утра.

Очень конкретное время, потому что именно в восемь сорок три я стояла в очереди за кофе, еще не проснувшаяся, в очках и с намерением прожить день максимально незаметно.

Потом телефон завибрировал.

Лера прислала сообщение.

Лера:

ВЕРА ТЫ ЖИВАЯ?

Я:

Пока да. Что случилось?

Лера:

АХАХАХАХАХАХАХАХАХАХА

Я:

Если ты снова нашла видео с толстыми котами, я не готова.

Лера:

Так ты теперь девушка Воронцова?

Я моргнула, потом еще раз. Мне пришло новое сообщение, это была фотография, на которой была запечетлена я с Артемом, на арене, его рука у меня на спине, мое лицо повернуто к нему.

Снимок был сделан сбоку, и выглядело все так, будто он собирался меня поцеловать, а я, вся такая нежная, таяла в его руках, что было абсолютной ложью.

Под фото стояла подпись с университетского паблика:

«Капитан “Северных волков” Артем Воронцов после открытой тренировки замечен с таинственной девушкой. Неужели сердце главного красавчика академии занято?»

Я чуть не выронила телефон в кофе. Отошла в сторону и открыла комментарии.

«Это кто вообще?»

«Она с биофака вроде. Отличница какая-то.» «Воронцов с заучкой? Не верю.» «Может, сестра?» «Сестру так за талию не держат, девочки.» «Они милые ахах» «Мне плохо. Артем, как ты мог.» «Она симпатичная, если умыть и переодеть.»

Меня задел последний комментарий... если умыть и переодеть. Да нормально я выгляжу!

— Что за…

— Ланская.

Я резко подняла голову, Артем стоял в двух шагах от меня.

С кофе в руке, в черной куртке.

— Ты видел? — спросила я.

— Да.

— И?

— Хорошо получилась.

Я уставилась на него.

— Хорошо?

— Свет удачный.

— Воронцов, меня в комментариях предлагают умыть и переодеть.

Он взял мой телефон, прочитал и нахмурился.

— Кто написал?

— Неважно.

— Важно.

— Нет. Не устраивай тут опять территориального павлина.

Он продолжал смотреть в телефон.

— Они удалят.

— Кто?

— Админы.

— Не надо.

— Надо.

— Артем.

Он поднял глаза.

— Что?

Я отобрала телефон.

— Это все из-за тебя.

— Формально из-за фотографа.

— Формально — из-за твоей руки на моей спине.

— Она сама легла.

— Твоя рука?

— Да. У нее сложный характер.

— Как и у ее владельца.

— Владельцу нравится твоя спина.

— Что?

Он сделал глоток кофе.

— Ровная. Упрямая. Всегда пытается уйти первой.

— У тебя талант говорить странные вещи с максимально серьезным лицом.

— Это не талант, а чувства.

— Осторожно. У нас спор.

— Я сказал про спину. Не про тебя.

— Юрист недоделанный.

Он улыбнулся и тут мой телефон снова завибрировал. На этот раз сообщение пришло от неизвестного номера.

«Вера, добрый день. Это Марина Павловна, пресс-служба спортивного отдела. Подойдите, пожалуйста, к тренеру Климову после первой пары. Вместе с Артемом. Срочно.»

Я показала экран Артему, он выдохнул.

— Началось.

— Что началось?

— Коммуникация между направлениями.

— Не смей использовать эту фразу, у меня от нее глаз дергается.

Тренер Климов оказался большим, седым и страшно спокойным мужчиной. В его кабинете пахло кожей, кофе и мазью для мышц.

Кроме тренера там была Марина Павловна из пресс-службы, эффектная женщина лет сорока с идеальной укладкой и планшетом в руках.

— Садитесь, — сказал Климов.

Артем, естественно, присел рядом со мной. Я покосилась на него, он сделал вид, что не заметил моего взгляда.

Марина Павловна открыла планшет, на экране была та самая фотография, только еще крупнее.

Моя щека с этого ракурса выглядела подозрительно розовой.

— Снимок набрал отличную вовлеченность, — сказала Марина Павловна.

Я моргнула.

— Простите?

— У поста за ночь больше реакций, чем у трех последних тренировок вместе взятых.

— Очень рада за реакцию общества, но можно меня оттуда удалить?

— Можно, — сказала она. — Но не нужно.

— Почему?

Климов сложил руки на столе.

— У команды важная неделя. Завтра закрытая встреча со спонсорами, потом благотворительная вечеринка университета. У Артема репутация…

Он посмотрел на Артема и тот закатил глаза.

— Сложная? — подсказала я.

Тренер перевел взгляд на меня.

— Шумная. Воронцов — лицо команды, — продолжил Климов. — И последнее время вокруг него слишком много разговоров.

— Неправда, — сказал Артем.

Марина Павловна молча повернула планшет. Там была подборка заголовков из студенческих пабликов.

«Воронцов снова замечен после вечеринки»

«Капитан “волков” и блогерша Алиса Руденко: возвращение пары?» «Воронцов разбил сердце первокурснице?»

Я медленно повернулась к Артему.

— Насыщенная у тебя биография.

— Половина — вранье.

— А вторая?

— Преувеличение.

Марина Павловна кашлянула.

— Вера, вы отличница, стипендиат, лицо научной программы. На фоне слухов об Артеме вы выглядите… стабилизирующим фактором.

— Я человек, а не валерьянка.

Артем тихо фыркнул, Климов посмотрел на него, тот сразу сделал серьезное лицо.

Марина Павловна продолжила:

— Мы не просим вас лгать.

— Уже звучит как начало лжи, — сказала я.

— Мы просим не опровергать слухи несколько дней. Появиться вместе на благотворительной вечеринке. Сделать пару фото. Ничего сверхъестественного.

— То есть вы хотите, чтобы мы изображали пару? — уточнила я.

— Скорее не мешали окружающим считать вас парой.

— Это одно и то же.

— Нет.

— А мне что с этого?

Марина Павловна впервые улыбнулась по-настоящему.

— Университет может закрыть часть организационных взносов на вашу конференцию в Москве. И дать доступ к грантовой базе, которую вы запрашивали через кафедру.

Я закрыла рот, вот это был удар ниже научного пояса, Артем сразу повернулся ко мне.

— Конференция важная?

— Нет, я просто мечтала всю жизнь послушать доклад о белковых комплексах в зале с плохой вентиляцией.

— Значит, важная.

Я промолчала, потому что конференция действительно была очень важная, а у меня не было лишних денег и доступ к базе я просила полгода.

— Никаких поцелуев, — сказала я.

Артем медленно повернул голову.

— Что?

— Никаких поцелуев. Никаких «милая», «детка», «солнышко» и прочей словесной плесени. Никаких рук ниже талии, внезапных объятий без предупреждения. И... никаких фото, где я выгляжу как жертва спортивного отдела.

Марина Павловна задумчиво кивнула.

— Руки на талии допустимы?

— Нет.

— Для фото желательно.

— Нет.

Артем вдруг наклонился ко мне.

— Боишься рук на талии?

Я повернулась к нему.

— Боюсь, что ты к ним слишком привыкнешь.

— Уже поздно.

— Воронцов.

— Ланская.

Климов громко постучал пальцами по столу.

— Дети.

Мы оба замолчали, тренер устало потер переносицу.

— Вы можете продолжать играть в свои игры хоть до пенсии, но завтра вы приходите на вечеринку вместе. Улыбаетесь. Не ругаетесь при людях. Воронцов, не провоцируешь. Ланская — молчишь.

— А если он первый начнет? — спросила я.

— Особенно тогда.

— Несправедливо.

Артем улыбнулся.

— Привыкай, любимая.

Я медленно повернулась к нему, Марина Павловна оживилась.

— Вот. Неплохо.

— Нет, — сказала я. — Это слово запрещено.

— Какое? — невинно спросил Артем.

— Сам знаешь.

— Любимая?

У меня дернулся глаз.

— Воронцов, я сейчас соглашусь на поцелуи только для того, чтобы укусить тебя за язык.

Он замолчал, но глаза у него потемнели и я поняла, что сказала.

Тренер закрыл лицо рукой, Марина Павловна тихо произнесла:

— Химия хорошая.

— Это не химия, — быстро сказала я. — Это конфликт.

— Лучший вид химии, — ответила она.

К вечеринке я готовилась как к экзамену по предмету, который ненавидела и не понимала.

Лера, узнав о ситуации, пришла ко мне с пакетом косметики, платьем и желанием посплетничать о новом мужчине, который внезапно появился в моей счастливой беззаботной до него жизни.

— Снимай кардиган, — сказала она с порога.

— Нет.

— Вера.

— Я не буду выглядеть как девушка, которую специально переодели ради спортсмена.

— Ты будешь выглядеть как девушка, из-за которой спортсмен забудет, как держать клюшку.

Лера ткнула в меня кистью для макияжа.

— Не начинай. Я вижу твое лицо.

— Какое лицо?

— Делаешь вид, что тебе плевать, но уже мысленно проверила, достаточно ли гладкие ноги.

Я покраснела.

— Это гигиена.

— Это Артем Воронцов.

— Это конференция.

— Конечно, детка. Конференция с голубыми глазами, широкими плечами и накачанными руками.

Я застонала и упала на кровать.

— Мне не справиться.

— С чем? С платьем или с тем, что тебя хочет самый горячий мужик кампуса?

— Он меня не хочет.

Лера замерла.

— Ты сейчас пошутила?

— Нет.

— Вера, он на той фотографии смотрит на тебя так, будто пытается решить, целовать тебя сразу или сначала утащить в темный угол.

— Лера!

— Что? Я говорю культурно.

— Это не культурно.

— Я могу некультурно.

— Не надо.

Она схватила платье с вешалки.

— Надевай.

Платье было черное, простое.

Без блесток, глубокого декольте и без попытки сделать из меня женщину-вамп. Но оно сидело по фигуре: открывало ключицы, подчеркивало талию, заканчивалось чуть выше колена.

Я посмотрела в зеркало и не сразу узнала себя.

Волосы Лера оставила распущенными, только слегка завила концы. Макияж сделала почти незаметный: тон, тушь, немного румян и губы приглушенного ягодного оттенка.

— Я выгляжу… — начала я.

— Как проблема для хоккеиста, — закончила Лера с удовлетворением.

— Я хотела сказать «не как я».

— Тяжело конечно, когда привыкла к безразмерному профессорскому свитеру.

Я провела ладонью по ткани на талии.

— Может, кардиган?

— Я тебя укушу.

— Выйди.

— С удовольствием. Но сначала туфли.

Через двадцать минут я стояла у зеркала и пыталась не паниковать.

В дверь постучали, Лера открыла раньше, чем я успела спрятаться. На пороге стоял Артем, в темных брюках, белой рубашке и черном пиджаке, без галстука. Верхняя пуговица расстегнута, волосы уложены чуть небрежно.

Он выглядел так, будто его нельзя было выпускать в общество без предупреждающего знака.

Артем посмотрел на Леру, потом перевел взгляд на меня. Я стояла посреди комнаты, чувствуя себя голой.

Лера довольно сказала:

— Я, пожалуй, пойду.

И буквально выбежала. Предательница.

Я сжала пальцы.

— Что? — спросила я слишком резко.

— Ничего.

— Ты опять смотришь.

— Да.

— И?

Он сделал шаг в комнату.

— И я пытаюсь вспомнить, что у нас фальшивые отношения.

У меня в животе что-то ухнуло вниз.

— Очень старайся.

— Стараюсь.

— Получается?

Он посмотрел мне в глаза.

— Нет.

Артем подошел ближе, остановился на безопасном расстоянии и протянул руку.

— Пойдем?

Я посмотрела на его ладонь.

— У нас же не настоящий выход в свет.

— Для остальных настоящий.

— А для нас?

Он чуть склонил голову.

— А у нас спор.

Я вложила пальцы в его руку, он сжал мою ладонь.

— Ланская.

— Что?

— Если кто-то скажет тебе сегодня гадость — скажи мне.

— Я могу справиться сама.

— Конечно можешь, но не будешь.

— Ты сегодня слишком много говоришь приятного. Это подозрительно.

— Я в роли влюбленного парня.

— Не переигрывай.

— Боюсь, наоборот.

— Что?

— Недоиграю.

Благотворительная вечеринка проходила в старом зале университета, который на один вечер превратили в что-то среднее между светским приемом и молодежным балом.

Высокие окна, гирлянды теплого света, живые цветы, фотозона, столы с закусками, музыка.

Студенты, преподаватели, спонсоры, спортсмены, журналисты университетского канала. И слишком много людей, которые повернулись, когда мы вошли вместе.

Я почувствовала это сразу.

Взгляды, шепот, несколько человек достали телефоны, чтобы сфотографировать нас.

Рука Артема легла мне на талию, я напряглась, он наклонился к моему уху.

— Можно?

Опоздал на полсекунды, но спросил. Я кивнула едва заметно.

— Расслабься, — тихо сказал он.

— У меня на талии рука человека, который вчера объявил войну аспиранту.

— Я не объявлял войну.

— Ты рычал.

— Он почти трогал тебя взглядом.

— А ты чем сейчас занимаешься?

Его пальцы чуть сжались.

— Проигрываю спор медленно.

Я резко повернула к нему голову, он смотрел вперед, будто ничего не сказал.

— Что?

— Шутка.

— Плохая.

— Опасная.

— Прекрати.

— Пытаюсь.

Но рука на талии не исчезла.

Марина Павловна появилась почти сразу. Осмотрела нас с ног до головы, удовлетворенно кивнула и сказала:

— Отлично. Держитесь естественно.

— Я не знаю, как естественно держаться с его рукой на моей талии, — сказала я.

— Вы прекрасно справляетесь.

— Это нервный паралич.

Артем улыбнулся.

— Любимая волнуется.

Я наступила ему на ногу, он даже не дернулся.

— Какая милая пара, — сказала Марина Павловна. — Фото через пять минут.

Когда она ушла, я прошипела:

— Еще раз скажешь «любимая» и я тебе каблуком сделаю третью точку опоры.

— Ты злая сегодня.

— Я в платье, которое вынуждает меня втягивать живот. Конечно, я злая.

— Ты красивая сегодня.

В зале стало слишком душно, мы стояли посреди шума и слышали только друг друга.

— Артем…

— Вера.

— Мы играем.

— Знаю.

— Не забывай.

Он медленно провел большим пальцем по ткани моего платья.

— Вот в этом и проблема, — сказал он. — Я помню об этом каждую секунду.

Меня спас фотограф.

— Ребята, сюда, пожалуйста!

Я почти с благодарностью отступила, но Артем мягко притянул меня обратно.

— Фото, — напомнил он.

— Я помню.

Нас поставили у фотозоны, сначала просто рядом, потом Марина Павловна попросила:

— Артем, руку на талию. Вера, чуть ближе. Да, вот так. Посмотрите друг на друга.

Фотограф щелкал кадры.

— Отлично. Еще ближе. Вера, положите руку ему на грудь.

— Что? — переспросила я.

— Для кадра.

Артем тихо сказал:

— Можешь отказаться.

Но я все же положила ладонь ему на грудь, под пальцами была плотная ткань рубашки.

Под тканью — тепло и сильные, ровные удары сердца, Артем перестал дышать на долю секунды.

Я почувствовала это и подняла глаза.

— Хорошо, — сказал фотограф. — Очень хорошо. Артем, можно чуть наклониться к ней?

Он наклонился, его лицо оказалось рядом. Я почувствовала его дыхание на щеке.

— Ланская, — прошептал он.

— Что?

— Если я сейчас сделаю что-нибудь глупое, бей.

— Нас снимают.

Щелчок.

Еще щелчок.

Вспышка.

После фотосессии я сбежала к столу с водой, Артем не пошел за мной сразу.

Мне нужно было хотя бы на минуту побыть одной, я взяла стакан воды и выпила половину залпом.

— Не знала, что отличницы так быстро забирают себе лучших мужчин.

Я повернулась, передо мной стояла девушка в серебристом платье.

Красивая. Темные волосы волнами, идеальная кожа, пухлые губы, взгляд с легкой насмешкой. Я узнала ее сразу, хотя видела только на фотографиях в студенческих пабликах.

Алиса, его бывшая.

— Мы знакомы? — спросила я.

— Пока нет. Алиса.

— Вера.

— Знаю.

Она окинула меня взглядом.

— Не ожидала, что Артем выберет… такой типаж.

Я улыбнулась.

— Умную?

Алиса чуть приподняла бровь и сделала глоток из бокала.

— Ты же понимаешь, что это ненадолго?

— Что именно?

— Ты и Артем. Эта милая картинка. Он любит азарт. Новизну. То, что его не сразу пускают. Но потом ему становится скучно.

Я молча смотрела на нее, надо было ответить что-то достойное, но слова почему-то не шли.

Потому что Алиса попала в мою рану, в старое, мерзкое место, где уже жил голос Игоря:

«Ты хорошая, Вера. Просто с тобой слишком спокойно».

Слишком спокойно, удобно и скучно.

— Алиса.

Голос Артема прозвучал за моей спиной. Он подошел и встал рядом со мной.

— Что ты ей сказала?

— Ничего страшного, — легко ответила она. — Просто знакомимся.

— Я спросил, что ты сказала.

Его тон стал таким, что даже я напряглась, Алиса улыбнулась.

— Артем, не драматизируй. Я же не знала, что у тебя теперь все серьезно.

Он вдруг положил руку мне на талию и притянул чуть ближе к себе.

— Теперь знаешь.

— Правда? — мягко спросила она. — Серьезно?

Артем даже не моргнул.

— Да.

— Что ж. Удачи тебе с заучкой.

Она ушла.

— Можешь убрать руку, свидетель нас покинул.

— Что она сказала?

— Ничего.

— Что она сказала? — повторил он.

Я повернулась к нему.

— Что тебе станет скучно со мной.

Его лицо изменилось.

— Она не знает, о чем говорит.

— Возможно.

— Точно.

— Артем, не надо. Мы не настоящая пара, тебе не нужно меня защищать от бывших.

Фальшивые отношения ощущались тяжелее настоящих.

Артем легко представлял меня знакомым, держал ладонь у меня на спине, иногда наклонялся так близко, что его губы почти касались моего виска, и говорил какие-то обычные вещи, но от них кожа реагировала так, будто это были не слова, а прикосновения.

— Все нормально? — спросил он, когда мы отошли в сторону от очередной компании.

— Нет.

— Что случилось?

— Я устала изображать девушку, которой нравится, когда ее трогают каждые пять минут.

Он сразу убрал руку.

— Прости.

— Я не это имела в виду.

— А что?

— Что… — Я запнулась. — Что мне нужно пять минут без публики.

Он кивнул.

— Пойдем.

— Куда?

— Там есть балкон.

Балкон оказался маленьким, застекленным, пустым и холодным. За стеклом темнел внутренний двор университета, под фонарями кружился мелкий снег.

Я вышла первой, вдохнула прохладный воздух и наконец расслабила плечи. Артем закрыл дверь за нами, музыка из зала стала глухой.

— Лучше? — спросил он.

— Да.

Я оперлась на перила, Артем встал рядом.

— Ты хорошо держишься, — сказал он.

— Я умею сдавать экзамены.

— Это вечеринка, а не экзамен.

— Для тебя — да. Для меня здесь слишком много людей, которые смотрят и оценивают.

Он повернулся ко мне.

— Тебя это задевает?

Я пожала плечами.

— Не люблю быть экспонатом.

— Ты не экспонат.

— Сегодня да.

— Сегодня ты самая красивая девушка в зале.

Я посмотрела на него.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я не понимаю, когда ты играешь, а когда нет.

— Я тоже.

От этих двух слов стало совсем холодно.

— Это плохо.

— Знаю.

— Мы договаривались.

— Мы много о чем договаривались.

— У нас спор.

— Помню.

— Тогда перестань делать вид, что…

— Что?

Я не ответила.

— Вера.

Я зажмурилась.

— Не надо так.

— Как?

— Как будто ты сейчас скажешь что-то, после чего мне придется думать всю ночь.

Он тихо усмехнулся.

— Я могу не говорить.

— Спасибо.

— Но думать ты все равно будешь.

— Самоуверенный придурок.

— Да.

Он смотрел на мои губы, я это заметила и он уже даже не скрывал.

В груди что-то болезненно сжалось. Если бы он наклонился сейчас…

Нет.

Нет.

Нет.

Я проиграю и не только спор.

Отступила на шаг.

— Нам пора обратно.

— Пора.

Мы вернулись в зал как раз к началу танцев.

— Нет, — сказала я сразу.

Артем даже не успел открыть рот.

— Я ничего не сказал.

— Но подумал.

— Ты все лучше меня читаешь.

— Это несложно. У тебя на лице написано: «сейчас я воспользуюсь ситуацией».

— А у тебя на лице написано: «я хочу отказаться, но мне интересно».

— У меня на лице написано: «убью».

— Мелкий шрифт.

Он протянул руку.

— Один танец. Для фото.

Я посмотрела в сторону Марии Павловны, она продолжала следить за нами.

— Ненавижу пресс-службу, — сказала я.

— Согласен.

— И тебя.

— Это мы уже проходили.

Я вложила руку в его ладонь, Артем вывел меня в центр зала.

Музыка была медленная, его рука легла на мою талию, моя — на его плечо. Мы начали двигаться.

Я танцевала плохо, деревянно. Артем, разумеется, двигался идеально.

— Расслабься, — сказал он.

— Еще раз скажешь, и я напрягусь назло.

— Ты уже.

— Потому что ты слишком близко.

— Так танцуют.

— Люди многое делают неправильно.

Он улыбнулся и мягко повел меня в сторону. Я сбилась, наступила ему на ногу.

— Прости.

— Ничего.

— Больно?

— Очень. Но я потерплю.

— Сам сказал, я запомню.

— Запомни лучше другое.

— Что?

Он наклонился к моему уху.

— Ты хорошо смотришься в моих руках.

Я перестала двигаться, его ладонь чуть сильнее сжалась на моей талии, возвращая меня в ритм.

— Дыши, Ланская.

— Я дышу.

— Нет.

— Потому что ты говоришь такие вещи!

— Мне нравится твоя реакция.

— На нас смотрят, — прошептала я.

— Пусть.

— Ты слишком вошел в роль.

— Возможно.

— Артем.

— Что?

— После вечера это закончится.

Он посмотрел на меня.

— Правда?

Музыка закончилась, мы остановились, но не отпустили друг друга сразу. Вокруг хлопали, смеялись, кто-то звал друзей к бару, кто-то снимал сторис.

— Все. Фото получили. Можно прекращать.

— Можно, — сказал он.

Мы подошли к столу, чтобы немного отдохнуть. Один парень из команды решил блеснуть остроумием. Звали его, кажется, Кирилл. Он был высокий, рыжеватый, уже немного пьяный и очень довольный собой. Стоял в компании хоккеистов и двух девушек у колонны.

— Воронцов, — громко сказал он, — хорош уже спектакль устраивать.

Артем остановился, я тоже.

— Какой спектакль? — спокойно спросил Артем.

Кирилл усмехнулся и кивнул на меня.

— Да ладно. Они же не встречаются. Это видно.

Я почувствовала, как зал будто стал тише. Музыка играла, люди говорили, но рядом несколько человек точно повернули головы. Алиса, конечно, тоже, она стояла неподалеку с бокалом и смотрела.

Кирилл продолжил:

— Пиарщики придумали, да? Типа капитан взялся за ум, нашел себе отличницу. Мило. Но не верится.

У меня внутри все неприятно сжалось, Артем медленно повернул голову к нему.

— Правда? — спросил он.

Кирилл хмыкнул.

— Ну а что? Ты и она? Серьезно?

Артем посмотрел на меня всего на секунду, сделал шаг ко мне, его ладонь легла мне на талию. Вторая — поднялась к лицу, пальцы коснулись щеки легко, почти бережно и от этого у меня перехватило дыхание сильнее, чем если бы он просто притянул меня грубо.

— Оттолкнешь, если не хочешь, — сказал он тихо.

В следующую секунду он поцеловал меня и это было как касание заженной спички к сухой бумаге.

Резко.

Горячо.

Слишком глубоко.

Его рука скользнула с талии на спину, притягивая меня ближе, и я, к собственному ужасу, не просто позволила, я вцепилась пальцами в его пиджак.

Ноги стали ватными.

Его губы были горячими, настойчивыми, уверенными. Он целовал меня так, будто больше не помнил ни про спор, ни про людей вокруг, ни про то, что все это должно быть ненастоящим.

И я тоже забыла обо всем.

Даже собственное имя на пару секунд потеряло смысл.

Осталось только: его ладонь на моей спине, мое тело слишком близко к его, сбившееся дыхание и этот невозможный вкус — кофе, мята и что-то его собственное, мужское, от чего внутри становилось жарко.

Когда он чуть отстранился, я вдохнула так резко, будто всплыла из-под воды, но Артем не отпустил.

Его лоб почти касался моего, глаза были темные, совершенно не похожие на привычные голубые, веселые, наглые.

— Нормально? — спросил он едва слышно.

Я не смогла ответить, только кивнула.

Пальцы все еще сжимали его пиджак. Он медленно выпрямился. Артем повернул голову к Кириллу.

— Еще вопросы?

Кирилл моргнул, потом неловко усмехнулся.

— Да нет, я…

— Вот и отлично.

Артем отпустил меня, развернулся и пошел к выходу из зала. Один, я осталась стоять посреди вечеринки.

В черном платье, с горящими губами и с абсолютной пустотой в голове.

Вокруг снова зашумели люди. Где-то рядом Лера, кажется, произнесла:

— Господи, я это видела. Я теперь умру счастливой.

А я стояла и пыталась вспомнить, как дышать. Потому что только что Артем Воронцов поцеловал меня.

Грязно.

Глубоко.

Неприлично.

Не как часть пиар-хода, а так, будто сдался первым, но почему-то ушел он.

А проиграла я.

После того поцелуя у меня было два варианта.

Первый — вести себя как взрослая женщина: спокойно обсудить произошедшее, обозначить границы, признать, что ситуация вышла из-под контроля, и вернуть наши фальшивые отношения в безопасное русло.

Второй — сбежать в туалет, закрыться в кабинке и пять минут смотреть на себя в зеркало с лицом человека, которого только что переехала хоккейная команда в полном составе.

Я выбрала второй.

Потому что взрослая женщина во мне умерла примерно на моменте, когда Артем Воронцов коснулся моей щеки и сказал:

— Оттолкнешь, если не хочешь.

Я не оттолкнула, наоборот. Вцепилась в его пиджак так, будто он был последним поручнем в падающем лифте.

И вот теперь стояла в туалете перед зеркалом, смотрела на свои распухшие губы и пыталась убедить себя, что это был просто спектакль.

Фальшивый поцелуй для всех, кроме меня.

Очень смешно.

Потому что мое тело, кажется, не получило уведомление о фальши.

Оно до сих пор жило в том моменте. В том коротком тяжелом вдохе, который он сделал, когда я не отстранилась.

Я коснулась пальцами губ.

Память тут же подкинула ощущение его рта. Горячего. Настойчивого. Настолько настоящего, что у меня снова подкосились колени.

— Нет, — сказала я отражению. — Нет-нет-нет. Даже не думай.

Дверь туалета распахнулась, и внутрь влетела Лера.

— Я знала! — выдохнула она. — Я знала, что ты здесь!

— Уйди.

— Нет.

— Лера.

— Я видела.

— Все видели.

— Нет, Вера. Я видела.

Она схватила меня за плечи, развернула к себе и посмотрела на мое лицо с таким восторгом, будто перед ней был не человек, а свежая серия любимого сериала с рейтингом восемнадцать плюс.

— Он тебя так поцеловал, что у меня рядом две первокурсницы забыли моргать.

— Это был пиар.

— Ага. А я ректор в перьях.

— Лера.

— Для пиара целуют вот так.

Она чмокнула воздух.

— А он тебя целовал так, будто хотел доказать права собственности всем присутствующим и заодно самому себе.

— Не говори «права собственности».

— Хорошо. Территориальная демонстрация.

Я отвернулась к зеркалу и начала поправлять волосы, хотя поправлять было нечего. Просто нужно было занять руки, чтобы они не дрожали.

— Он ушел, — сказала я.

Лера присвистнула.

— А ты хотела, чтобы он остался и продолжил прямо у колонны?

— Нет!

— Голос неуверенный.

— Я хотела, чтобы он… — Я замолчала.

— Вера, он спросил разрешения перед поцелуем?

Я подняла глаза.

— Да.

— Ну вот.

— Что «ну вот»?

— Этот мужчина может быть наглым, самоуверенным павлином с прессом, но он не мудак.

Я молчала.

Потому что если бы Артем был мудаком, его можно было просто ненавидеть, уверенно, без внутренних споров.

Но, с Артемом все время что-то мешало.

То он бесил, то смешил. То защищал, то отпускал.

И в итоге поцеловал меня так, что я забыла, как меня зовут.

— Я не хочу в него влюбляться, — сказала я тихо.

Лера посмотрела на меня без улыбки.

— А чтобы влюбиться, надо обязательно этого хотеть? Всегда же получается случайно.

Домой я вернулась раньше Артема.

После туалетной паузы я еще двадцать минут изображала социально активного человека, улыбалась каким-то людям, отвечала Марине Павловне, что «да, все прошло прекрасно», и делала вид, что мое сердце не находится в состоянии чрезвычайной ситуации.

Артем в зале больше не появился, я проверяла.

Когда я открыла дверь нашего блока, внутри было темно и тихо. Настолько тихо, что я впервые за несколько дней почувствовала, как сильно устала.

Я сняла туфли прямо в прихожей, платье вдруг стало слишком тесным. Прошла в комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула.

Ну все.

Вечер закончился.

Сейчас я сниму платье, умоюсь, надену страшный коричневый халат, превращусь обратно в нормальную Веру Ланскую и забуду, как рука Артема лежала на моей талии.

План был отличный, почти научно безупречный. Он провалился через три минуты, когда я попыталась расстегнуть молнию на платье.

Молния заела на спине.

Я дернула раз. Второй. Третий. Молния не сдвинулась.

— Серьезно? — прошипела я.

Попробовала изогнуться перед зеркалом, ухватить бегунок пальцами, потянуть вниз. Ничего. Только чуть не вывихнула плечо.

Взяла телефон и написала Лере.

Я:

Ты еще на вечеринке?

Ответ пришел почти сразу.

Лера:

Да. Смотрю, как Алиса изображает достоинство после публичного уничтожения. Что?

Я:

Молния заела. Я не могу снять платье.

Лера:

АХАХАХАХАХАХАХА

Я:

Я тебя ненавижу.

Лера:

Позови Воронцова.

Я уставилась на экран.

Я:

Ты ненормальная?

Лера:

Детка, жизнь сама пишет тебе эротическую комедию. Не сопротивляйся.

Я:

Я лучше умру в платье.

Лера:

Тогда красиво ляг на кровать и жди. Твой принц тебя спасет.

Бросила телефон на кровать.

Нет.

Ни за что.

Я не позову Артема расстегивать мне платье после того, как он поцеловал меня так, что у меня до сих пор в голове белый шум.

Это не просто плохая идея, пожарная тревога, облитая бензином.

Решила снова попробовать, повернулась к зеркалу, завела руку назад, дернула молнию и вдруг услышала, как входная дверь открылась.

Я застыла.

Шаги в прихожей тяжелые, медленные.

Потом глухой удар, будто сумку бросили на пол.

И тихое:

— Черт.

Голос Артема, не веселый. Больной.

Я нахмурилась и совершенно забыла про молнию.

Открыла дверь, выглянула.

Артем стоял в прихожей, опираясь одной рукой о тумбу. Пиджака на нем уже не было, рубашка расстегнута у воротника, один рукав наполовину стянут. Лицо бледное, челюсть сжата.

Правое плечо он держал так, будто оно принадлежало кому-то другому и доставляло ему огромные неудобства.

— Что случилось? — спросила я.

Он поднял глаза и, кажется, только сейчас понял, что я стою в дверях.

— Ничего, — сказал он.

Я медленно вышла из комнаты.

— Воронцов. Что с плечом?

— Все нормально.

— Ты выглядишь так, будто тебя переехал каток.

— Почти романтично. Лед, каток…

— Не шути.

Он попытался снять рубашку со второго плеча и резко поморщился.

— Сядь, — сказала я.

— Не надо.

— Сядь.

— Вера…

— Артем, если ты сейчас еще раз скажешь «ничего», я позвоню тренеру и скажу, что ты после вечеринки пришел с травмой.

Он посмотрел на меня.

— Ты бы не посмела.

Я достала телефон, он выдохнул.

— Ладно.

Он прошел на кухню и сел на стул. Плечо снова дернулось, и он стиснул зубы.

Я включила свет.

— Покажи.

— Что?

— Плечо.

— Ты не врач.

— Не умничай.

Подошла ближе и попыталась помочь ему снять рубашку, пальцы коснулись ткани у воротника.

Артем замер.

— Сам сможешь? — спросила я, стараясь говорить ровно.

— Левой да.

— Тогда снимай.

— Отвернешься?

Я подняла брови.

— Ты серьезно?

— После твоего списка правил — да.

— Это медицинский осмотр.

— Удобная формулировка.

— Воронцов.

— Ладно.

Он начал расстегивать рубашку одной рукой, очень медленно, ему правда было больно.

Пуговица за пуговицей, белая ткань расходилась, открывая грудь, ключицы, темные следы от формы на коже, несколько старых синяков. Я пыталась перевести взгляд на чайник, стол, ручку шкафчика, но это не помогло отвлечься от его прекрасного телосложения.

Когда рубашка окончательно сползла с левого плеча, он попытался стянуть ее с правого и резко выдохнул.

— Стоп, — сказала я. — Не дергай.

Я подошла ближе, пальцами взялась за ткань у его поврежденного плеча.

— Медленно.

Он кивнул.

Я осторожно потянула рубашку вниз, освобождая руку. Ткань скользнула по коже. Мои пальцы случайно коснулись его плеча.

Артем вдохнул чуть глубже, рубашка упала на стул и он остался передо мной полуголым

Опять.

На правом плече расползался темный синяк. Ниже ключицы кожа была красная, местами почти фиолетовая. Мышца у основания шеи напряжена.

— Господи, — выдохнула я. — Что ты сделал?

— Ничего особенного.

— У тебя плечо цвета баклажана.

— Спасибо. Пытался попасть в твой любимый цвет.

— Артем.

Он посмотрел на меня снизу вверх и в этот момент мне стало не до шуток.

Потому что уставший, бледный, без привычной бравады, он вдруг выглядел не капитаном, не красавчиком, не человеком, который целовал меня перед всем залом.

А просто парнем, которому больно.

— Это старая травма? — спросила я тише.

Он отвел взгляд.

— Почему ты молчал?

— А кому я должен был говорить?

— Тренеру.

— Знает.

— Врачу.

— Знает.

— И все равно ты играешь?

— Я хоккеист, Вера.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Я сжала губы.

— Ты можешь добить плечо.

— Могу.

— И ты так спокойно это говоришь?

— Если начну паниковать, станет лучше?

— Если начнешь думать — возможно.

Он усмехнулся.

Открыла шкафчик с аптечкой, хорошо, что я все всегда привозила с собой: охлаждающий гель, эластичный бинт, пластыри, антисептик, обезболивающая мазь, маленькие ножницы.

Артем наблюдал молча.

— У тебя аптечка как у медпункта, — сказал он.

— У меня тревожность как у медпункта.

Я поставила все на стол.

— Мне нужно посмотреть, насколько ты можешь поднять руку.

— Не могу.

— Совсем?

— Могу, но будет неприятно.

— Неприятно — это когда чай без сахара дают человеку с зависимостью от сладкого. А у тебя лицо такое, будто ты сейчас начнешь видеть предков.

Он хмыкнул.

— Сиди ровно.

— Я стараюсь.

Взяла охлаждающий гель.

— Будет холодно.

Он ничего не ответил. Я выдавила гель на пальцы и только потом поняла, что сейчас буду касаться его голой кожи.

Артем резко втянул воздух.

— Больно? — спросила я.

— Холодно.

— Врешь?

— Нет.

Я начала распределять гель по синяку осторожными круговыми движениями. Кожа под пальцами была горячая, плотная. Мышцы напрягались при каждом моем касании, хотя он пытался сидеть спокойно.

Пыталась себя убедить, что это только медицинская манипуляция и пациент должен быть для меня не интересен как мужчина, но моя рука все равно дрогнула, когда я провела пальцами чуть ниже, к верхней части груди, где покраснение уходило под ключицу.

Артем тихо выдохнул.

— Больно? — повторила я, уже тише.

— Нет.

Я подняла глаза.

Он смотрел на меня с таким голодом, что у меня в животе все скрутилось.

— Тогда почему ты так дышишь? — спросила я.

Вопрос вырвался сам, Артем опустил взгляд на мои пальцы, лежащие на его коже, потом снова посмотрел мне в глаза.

— А ты правда хочешь ответ?

— Я обрабатываю травму.

— Знаю.

— Тогда сиди спокойно.

— Пытаюсь.

Я снова опустила взгляд на плечо и продолжила втирать гель, но каждое движение почему-то становилось интимнее предыдущего.

Мои пальцы скользили по его коже, по горячей линии мышцы, обходили синяк, задерживались там, где нужно было распределить средство ровнее. Я чувствовала, как он напрягается под рукой. Как сдерживается. Как у него сбивается дыхание каждый раз, когда мое запястье случайно касается его груди.

Я тоже уже не дышала нормально.

На кухне было тихо, только холодильник тихо гудел и где-то за окном шумел ветер.

— Вер…

От этого сокращенного имени у меня мурашки прошли по рукам.

Я замерла.

— Что?

Голос стал ниже.

— Либо заканчивай… либо перестань так меня трогать.

Пальцы застыли на его коже.

От его хриплого голоса у меня тело вспыхнуло, как спичка.

— Оу… — начала я и замолчала.

Я отдернула руку.

— Прости.

— Вера.

— Нет, все нормально. Я просто… сейчас бинт.

Я отвернулась к столу слишком резко, схватила эластичный бинт и начала разворачивать его дрожащими пальцами.

Дура.

Какая же дура.

— Посмотри на меня, — сказал он.

— Не надо.

— Вера.

— Я сказала не надо.

Он замолчал. Вернулась к нему с бинтом.

— Руку чуть вперед.

Он послушался.

Я начала фиксировать плечо.

Теперь касаний должно было стать меньше.

Теоретически.

На практике мне пришлось наклониться ближе, провести бинт за его спиной, потом через грудь, потом снова вокруг плеча. Каждый виток — как новая пытка.

Я чувствовала тепло его тела через тонкую ткань бинта.

Его дыхание у виска. То, как он старается не двигаться. То, как я стараюсь не замечать, что стою почти между его коленями.

— Ты ушел, — сказала я вдруг.

Руки продолжали работать сами, Артем молчал секунду.

— С вечеринки?

— Да.

— Ушел.

— Почему?

— Надо было.

— После такого люди обычно что-то говорят.

— Что именно?

— Не знаю. «Это было для вида». «Не принимай близко к сердцу». «Прости, если переборщил». Что-нибудь.

— А ты хотела это услышать?

Я затянула бинт чуть сильнее.

Он дернулся.

— Больно?

— Терпимо.

— Не отвечай вопросом на вопрос.

— Тогда не задавай вопросы, на которые сама не хочешь знать ответ.

— Ты ушел, — повторила я тише. — И я стояла там как идиотка.

Лицо Артема изменилось, он выдохнул.

— Черт.

— Что?

— Я не хотел, чтобы ты так почувствовала.

— А как я должна была почувствовать? Ты поцеловал меня перед всеми. Потом сказал «еще вопросы» и ушел.

Он провел левой рукой по лицу.

— Потому что если бы я остался, я бы поцеловал тебя снова.

Я перестала бинтовать, в груди стало пусто.

— Что?

Он посмотрел прямо на меня, уставший, бледный, без футболки, с перевязанным плечом.

— Я бы поцеловал тебя снова, Вера. Не для Кирилла или пиара. А ты бы потом возненавидела меня.

Сердце билось так громко, что я почти не слышала холодильник.

— Поэтому я ушел, — сказал он. — Не красиво поступил, не правильно, но это уже случилось.

Я опустила глаза на бинт.

— Сам решил за меня?

— Решил за себя.

Я закрепила бинт, стараясь не смотреть на него.

— Готово.

— Спасибо.

— Завтра покажешь врачу.

— Вера…

— Не обсуждается.

— Командуешь.

— Ты травмированный идиот.

— Заботишься обо мне.

Отвернулась и начала собирать аптечку, чтобы занять чем-то руки.

— Это не забота, просто профилактика человеческой тупости.

— Конечно.

— Не улыбайся.

— Я не улыбаюсь.

— Я слышу.

Он тихо хмыкнул, я закрыла аптечку и только теперь вспомнила о своей главной проблеме.

Молния на чертовом платье.

Собиралась быстро уйти, но когда повернулась, ткань на спине натянулась, заевшая молния неприятно впилась между лопаток. Я поморщилась.

Артем заметил.

— Что?

— Ничего.

— Вера.

— У меня сегодня все «ничего», давай поддержим традицию.

Он медленно оглядел меня.

— Платье?

— Нет.

— Молния заела?

— Откуда ты…

— Ты уже час в нем дома. И двигаешься скованно.

Он встал, я тут же подняла руку.

— Нет.

— Я еще ничего не предложил.

— Но собираешься.

— Могу помочь.

— Не можешь.

— Почему?

— Потому что у нас сегодня и так перебор.

— Помогу тебе с молнией и все.

Я медленно повернулась к нему спиной.

— Только молнию.

Артем не подошел сразу, я слышала, как он сделал вдох.

Потом шаг. Еще один. Он остановился за моей спиной, расстояние было маленьким. Я чувствовала его тепло лопатками.

— Где заела? — спросил он.

Голос низкий, сдержанный.

— Между лопатками.

Его пальцы осторожно коснулись ткани на моей спине, я мгновенно задержала дыхание.

— Дыши, Ланская, — сказал он тихо.

— Не командуй.

Он едва слышно усмехнулся, пальцы нашли бегунок, тронули и потянули вниз. Молния не поддалась.

— Сильно заела, — сказал он.

— Я знаю.

— Нужно придержать ткань.

— Держи.

Его пальцы легли чуть выше молнии, придерживая платье. Костяшки едва коснулись моей кожи у позвоночника.

Я закрыла глаза.

Он медленно потянул бегунок, молния дернулась и сдвинулась на сантиметр.

Потом еще.

Ткань начала расходиться, прохладный воздух коснулся спины.

Я сжала пальцы в кулаки. Артем остановился.

— Нормально?

— Да.

— Уверена?

— Если ты еще раз спросишь, я начну сомневаться.

— Ладно.

Молния пошла ниже. Каждый сантиметр открывал кожу, и я чувствовала не столько воздух, сколько его внимание.

Когда молния дошла почти до поясницы, он остановился.

— Готово.

Я должна была сразу уйти. Придержать платье на груди, сказать «спасибо», закрыться в комнате и переодеться в халат, который убивал романтику на расстоянии трех метров.

Но я стояла спиной к нему, с открытой кожей.

— Спасибо, — сказала я.

— Вера.

Я закрыла глаза.

— Не надо.

— Я ничего не сделал.

— Вот именно.

Секунда тишины, потом он сказал:

— Могу выйти.

Я вдруг разозлилась. Не на него, а скорее на себя, на свою трусость, на то, что после Игоря я так долго убеждала себя: если не хочешь быть смешной в глазах мужчины — не желай ничего вообще. Не будь той глупой девушкой, которая верит красивому мужчине, когда он говорит, что ему не все равно. Я медленно повернулась.

Платье пришлось придержать рукой на груди. Спина оставалась открытой. Волосы падали на плечи. Артем стоял близко, но не двигался. Его взгляд сразу опустился к моему лицу.

— Почему ты не пользуешься ситуацией? — спросила я.

Он слегка нахмурился.

— Что?

— Ты же весь такой самоуверенный, наглый, невыносимый. У тебя перед носом девушка с расстегнутым платьем, а ты ведешь себя прилично. Почему?

Артем смотрел на меня долго, потом тихо сказал:

— Потому что это ты.

— И что?

— И я не хочу быть мужчиной, о котором ты потом пожалеешь.

Мне вдруг захотелось то ли заплакать, то ли шагнуть к нему, то ли ударить его за то, что он сказал такую простую вещь и разрушил половину моей защиты.

— Я не такая хрупкая, — сказала я.

— Знаю.

— Тогда не обращайся со мной как с хрустальной.

Его глаза потемнели.

— А как с тобой обращаться?

Вопрос повис между нами.

Опасный.

Горячий.

Почти неприличный.

Я могла бы отшутиться, но вместо этого сказала правду.

— Как будто я могу сама решить.

Артем не двигался, только смотрел, потом сделал шаг ближе.

Медленно, так, чтобы я успела отступить.

Я не отступила. Он поднял левую руку и остановился у моего лица.

— Можно?

Я кивнула, он коснулся моей щеки. Большой палец лег у скулы, так же, как на вечеринке.

— Я сейчас очень стараюсь, — сказал он хрипло.

— Не проиграть спор?

Его губы дрогнули.

— Нет.

— А что?

— Не поцеловать тебя так, чтобы ты потом не смогла сказать, что это было для вида.

Я перестала дышать, он смотрел на мои губы и я знала: если скажу хоть слово, все случится.

Если сделаю шаг — тоже. Если просто поднимусь на носки… Я почти сделала это.

Но в этот момент мой телефон в комнате зазвонил.

Как ведро холодной воды на пожар. Я вздрогнула. Артем закрыл глаза и тихо выругался.

— Твой телефон, — сказал он.

— Да.

— Убей его.

— Думаю.

Телефон продолжал звонить, я отступила первой, придерживая платье.

Артем сразу убрал руку. Я все-таки развернулась и пошла к комнате.

На экране высветилось: Лера.

— Что?

— Ну? — шепотом спросила она.

— Что «ну»?

— Ты жива? Платье сняла? Воронцов помог? Было напряжение? Сколько по шкале от одного до «рожай детей»?

Я медленно закрыла глаза.

— Я тебя завтра убью.

— Значит, помог.

— Лера.

— Все, поняла, не мешаю. Только защити честь нашей кафедры, если что.

— Спокойной ночи.

Я сбросила, потом несколько секунд стояла в комнате, глядя на телефон.

Вернуться? Не вернуться?

Платье все еще держалось на мне только благодаря моей руке и остаткам самообладания. Кухня была в двух шагах.

Артем там, без футболки.

Если я сейчас вернусь, мы оба проиграем и я пока не была уверена, что это плохо.

Именно поэтому я быстро закрыла дверь, переоделась в пижаму и страшный коричневый халат поверх нее.

Потом посмотрела на себя в зеркало.

— Защитная экипировка, — прошептала я.

Но теперь даже халат не казался надежной броней. Когда я снова вышла на кухню, Артем уже убрал аптечку на полку и натянул футболку. Осторожно, одной рукой.

Он посмотрел на мой халат.

— Серьезно?

— Да.

— Он вернулся.

— И намерен победить.

— Сегодня он опоздал.

Я покраснела.

— Не начинай.

Он прислонился к столешнице.

— Вера.

— Что?

— Спасибо за плечо.

— Завтра к врачу.

— Да.

Я моргнула.

— Что?

— Схожу.

— Ты согласился?

— Не хочу, чтобы ты звонила тренеру.

— А если серьезно?

Он посмотрел на меня.

— Если серьезно, мне понравилось, что ты заботишься.

— Это была профилактика тупости.

— Конечно.

— И не думай, что это что-то значит.

— Уже думаю.

— Артем.

— Поздно.

Мы стояли друг напротив друга, я первой опустила взгляд.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Вера.

Я дошла до двери комнаты, уже почти скрылась внутри, когда он сказал:

— И, Ланская?

Я обернулась.

— Что?

Он улыбнулся.

— Сегодня ты почти сдалась.

Я прищурилась.

— Это ты тяжело дышал.

— Потому что ты плохо себя вела.

— Я обрабатывала травму.

— Угу.

— Медицинская помощь не считается флиртом.

— Тогда почему мне хочется получить еще одну травму?

Я схватилась за дверную ручку.

— Спи, Воронцов.

— Попробую.

Закрыла дверь и только потом позволила себе улыбнуться.

Я искренне считала, что после вчерашнего вечера моя жизнь достигла пика идиотизма.

Ошибалась.

На следующий день меня вызвала Марина Павловна.

Я уже начала ненавидеть сообщения от пресс-службы. У них всегда был тон вежливого приказа, завернутого в улыбку и грантовое финансирование.

«Вера, добрый день! Завтра выезд команды на благотворительный матч в Выборг. Было бы прекрасно, если бы вы поехали с Артемом. Пара фото, пара коротких видео, ничего сложного. Университет подтвердил компенсацию вашей конференции. Детали обсудим лично.»

Я прочитала сообщение три раза.

Потом еще раз.

Потом посмотрела на Артема, который сидел за кухонным столом, пытался одной рукой намазать арахисовую пасту на тост и выглядел так, будто готов был скорее вскрыть банку зубами, чем попросить помощи.

Плечо ему вчера все-таки посмотрел врач.

Вердикт: воспаление, ушиб, старая травма, мазь, фиксация, нагрузки снизить.

Последний пункт Артем, очевидно, решил игнорировать.

— Нет, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Что нет?

— Просто заранее.

— Я еще ничего не сказал.

— Мы снова влипли.

Он прищурился.

— Марина Павловна?

Я молча показала телефон, Артем прочитал, уголок губ дернулся.

— Выборг красивый.

— Я не еду.

— Там замок.

— Я не турист.

— Там благотворительный матч.

— Я не хоккеист.

— Там я.

— Главный аргумент против поездки.

Он отложил нож.

— Боишься?

Я закрыла глаза.

— Господи, дай мне сил не реагировать на эту дешевую фразу.

— Но она работает.

— Не работает.

— Тогда поехали.

— Нет.

— Едем.

Я открыла глаза и посмотрела на него с максимальным презрением, на которое была способна.

— У меня лаборатория.

— В субботу?

— У меня всегда лаборатория.

— Это звучит нездорово.

— Это звучит как будущее.

— А я думал, твое будущее — это я.

Я подавилась кофе. Он улыбнулся.

— Что? Мы же в фиктивных отношениях. Надо вживаться.

— Ты слишком вживаешься.

— Профессионализм.

— Самоуверенность.

— Влечение.

Я замерла, он сказал это спокойно.

— У нас спор, — напомнила я.

— Я не сказал, к кому.

— Воронцов.

— Ланская.

— Ты играешь грязно.

— Нет, — он наклонился вперед, опираясь здоровой рукой о стол. — Грязно я еще даже не начинал.

Моя кружка вдруг стала очень интересной.

Синяя, керамическая, с маленькой трещинкой у ручки.

Прекрасная кружка, на нее можно было смотреть, чтобы не смотреть на Артема.

Потому что он снова делал это.

— Я поеду только потому, что мне оплатят конференцию, — сказала я.

— Конечно.

— И потому что Марина Павловна страшнее тебя.

— Сомнительно, но приму.

— И это не свидание.

— Выездная командировка фальшивой девушки.

— Вот именно.

— С одной кроватью.

Я вскинула на него взгляд.

— Что?

Он рассмеялся.

— Шучу.

— Не смешно.

— А ты представила?

— Я представила, как душу тебя подушкой.

— Значит, кровать все-таки была.

Я бросила в него смятой салфеткой, он поймал ее левой рукой.

— Реакция хорошая, — буркнула я.

— Хоккей.

— Жаль, что мозг там не тренируют.

Он улыбнулся.

И все было бы нормально, если бы я не заметила, как он осторожно повел плечом.

— Ты точно можешь ехать? — спросила я.

Артем сразу стал менее веселым.

— Да.

— Врач сказал снизить нагрузки.

— Я не буду играть весь матч.

— Ты умеешь не играть весь матч?

— Нет.

— Вот именно.

Он отвел взгляд.

— Артем.

— Вера, не начинай.

Он встал и подошел к раковине, я смотрела на его спину, на то, как футболка натягивается на плечах.

На то, как правое плечо он держит чуть выше, осторожнее.

И вдруг подумала: а что, если он правда однажды доиграется?

Не в нашем споре, а на льду. Своим телом, с карьерой, с тем, что явно было для него не просто спортом, а частью личности.

— Я поеду, — сказала я.

Он замер.

— Серьезно?

— Да.

— Почему?

— Чтобы проследить за твоим плечом.

— Заботишься?

— Контролирую ущерб.

— Конечно.

— И не улыбайся так.

— Как?

— Будто тебе приятно.

— А если приятно?

Я подняла палец.

— Спор.

Он улыбнулся шире.

— Я ничего не признавал.

— Зато лицо у тебя как у кота, нализавшегося сметаны. Собирай сумку, Воронцов. И мазь не забудь.

— Да, любимая.

— Я тебя высажу из автобуса на ходу.

Автобус команды оказался местом, где тестировали человеческую психику на прочность.

Шум.

Смех.

Запах спортивных сумок, энергетиков и мужского дезодоранта.

Кто-то ел чипсы. Кто-то спорил о музыке. Кто-то спал с открытым ртом и естественно храпел.

Дэн, лучший друг Артема, встретил меня у входа в автобус так, будто я была не студентка биофака, а долгожданная королева бала.

— О! Наша научная сенсация приехала!

— Я уже жалею, — сказала я.

— Рано. Ты еще не слышала, как Воронцов поет в дороге.

— Он поет?

Артем, стоявший за мной, сказал:

— Нет.

Дэн радостно кивнул:

— Да.

— Дэн.

— Особенно после победы. Один раз исполнял так, что водитель плакал.

— От чувств? — спросила я.

— От желания выйти на трассе.

Артем положил ладонь мне на поясницу и мягко подтолкнул вперед.

— Не слушай его.

Я дернулась от прикосновения, но он заметил и сразу убрал руку.

Вот в этом была вся проблема, он был наглым, невыносимым, провокационным, но стоило мне напрячься, и он отступал. А стоило ему отступить, мне почему-то хотелось вернуть его руку обратно.

Я ненавидела собственную нервную систему.

Мы сели вместе, разумеется, потому что нужно фото. Марина Павловна, сидевшая через проход, уже навела на нас телефон с выражением режиссера романтического клипа.

— Естественно, пожалуйста, — сказала она.

— Я естественно хочу пересесть к окну одна, — ответила я.

— Отличный юмор, Вера.

Артем сел у прохода, оставив мне место у окна.

— Не бойся, — сказал он тихо. — Приставать не буду.

Я покосилась на него.

— А если я боюсь, что будешь не приставать?

Он повернул голову и вот по его лицу я поняла, что сказала это вслух.

Проклятие.

— Интересно, — протянул он.

— Я имела в виду…

— Нет-нет. Не порти.

— Воронцов.

— Ланская.

— Это была оговорка.

— Лучшая за сегодня.

— Забудь.

Я отвернулась к окну, пряча горячие щеки, он тихо рассмеялся.

Автобус тронулся, первые полчаса прошли относительно спокойно.

Я пыталась читать статью на планшете. Артем листал телефон. Дэн через ряд рассказывал кому-то неприличный анекдот. Водитель слушал радио. За окном серый Петербург постепенно сменился трассой, лесом, влажным небом и редкими пятнами снега на обочинах.

Потом автобус резко дернулся, я качнулась в сторону.

Артем поймал меня левой рукой за талию, автоматически.

— Нормально? — спросил он.

Я кивнула, он не убрал руку сразу и я не попросила. Несколько секунд его пальцы лежали у меня на боку, спокойно и почти естественно.

Потом Марина Павловна щелкнула камерой, я повернула голову.

— Вы серьезно?

— Очень мило получилось.

Артем смотрел вперед почти невинно, если бы не его рука, которая все еще была на моей талии.

— Убери, — прошептала я.

Он сразу убрал.

— Как скажешь.

Матч прошел в маленьком ледовом дворце, где было холодно, громко, пахло льдом, горячим чаем и чужим азартом.

Артем играл.

Но не весь матч, как обещал. Этого достаточно, чтобы я просидела на трибуне с таким напряжением, будто от силы моего взгляда зависело состояние его плеча.

Каждый раз, когда его толкали к борту, я стискивала пальцы.

Каждый раз, когда он поднимал правую руку, я мысленно проклинала его, тренера, хоккей и мужскую привычку игнорировать боль до стадии «ой, а почему рука не двигается».

Он забил, разумеется.

Трибуны взорвались, команда обняла его. Дэн прыгнул на него сбоку. Я почти вскочила с места, потому что плечо, но Артем, даже через лед, даже через людей, нашел меня взглядом.

И улыбнулся, я показала ему кулак, он рассмеялся. Девушка рядом со мной вздохнула:

— Боже, как он на нее смотрит.

Я сделала вид, что не услышала.

После матча была короткая фотосессия. Марина Павловна заставила меня выйти к борту, Артема — встать рядом.

Он был в форме, раскрасневшийся после игры, с влажными волосами, с живым блеском в глазах. Адреналин еще не отпустил его. Он выглядел сильным, довольным и невероятно опасным для моей нервной системы.

— Вера, ближе, — сказала Марина Павловна.

— Куда еще?

— К Артему.

Артем протянул руку.

— Иди сюда.

Я подошла, он обнял меня за плечи левой рукой.

— Правой не надо, — сразу сказала я.

Он улыбнулся.

— Слежка?

— Медицинский надзор.

— Строгий.

Марина Павловна щелкала фото.

— Отлично. Вера, улыбнитесь мягче.

— У меня лицо замерзло.

Артем наклонился к моему уху.

— Я могу согреть.

Я улыбнулась.

Резко.

Широко.

Потому что представила, как убиваю его клюшкой. Марина Павловна восторженно сказала:

— Вот! Прекрасно!

Артем тихо рассмеялся у моего виска и я вдруг поняла, что его смех уже стал для меня чем-то слишком привычным.

Проблемы начались вечером, сначала испортилась погода.

Дождь со снегом перешел в ледяную крупу, ветер усилился, трассу частично перекрыли из-за аварии. Команда застряла в Выборге до утра.

Потом выяснилось, что отель, куда нас срочно поселили, был маленький, старый и забитый из-за какого-то местного фестиваля.

Потом администратор на стойке регистрации, пожилая женщина, сказала фразу, которую я сразу возненавидела:

— Остался один двухместный номер.

Я выдохнула.

— Прекрасно. Две кровати?

Женщина посмотрела в компьютер.

— Одна большая.

Я медленно повернулась к Марине Павловне.

— Нет.

Она подняла руки.

— Вера, я правда не планировала.

— Конечно вы не планировали.

Артем стоял рядом очень тихо.

— Я могу спать на полу, — сказал он.

Я повернулась к нему.

— С твоим плечом?

— Нормально.

— Нет.

— Тогда ты на кровати, я в кресле.

Администратор кашлянула.

— Кресла в номере нет, только стул.

Я закрыла глаза, Дэн за моей спиной восторженно прошептал:

— Одна кровать. Классика жанра.

— Дэн, — сказал Артем, не оборачиваясь, — еще слово, и ты будешь спать на улице.

— Молчу. Но мысленно аплодирую.

Марина Павловна попыталась быть деловой:

— Вера, если вам совсем некомфортно, мы что-нибудь придумаем. Возможно, можно…

За окном громыхнуло, все посмотрели туда, молния осветила стекла.

Я ненавидела грозу с детства.

Не панически, но достаточно, чтобы внутри все сжималось от каждого раската. Особенно ночью и в незнакомом месте.

— Берем номер, — сказал Артем.

Я резко подняла глаза.

— Что?

— Ты устала. Я устал. Плечо болит. Сейчас не время для споров.

— А как же пол?

— Я не буду спать на полу.

— В кресле?

— Его нет.

— На стуле?

— Я хоккеист, не голубь.

Дэн хихикнул, Артем даже не повернулся.

— Мы взрослые люди, — сказал он уже тише. — Одна кровать нас не убьет.

— Хорошо, — сказала я. — Но между нами будет подушка.

— Хоть стена.

Номер оказался маленьким, теплым только в теории и очень старомодным, обои с бледными цветами, тяжелые шторы, одна лампа с желтым светом, шкаф, который скрипел даже от взгляда, ванная, где кран гудел как умирающий трактор.

И кровать. Большая.

Я остановилась у двери. Артем прошел внутрь, поставил сумку на пол и осмотрелся.

— Уютно.

— Это слово здесь незаконно.

— Кровать нормальная.

— Не обсуждай кровать.

— Она занимает половину номера. Ее сложно игнорировать.

— Очень постарайся.

Он повернулся ко мне.

Лицо у него было уставшее. После матча, дороги, холода и больного плеча он выглядел не как герой фальшивого романа, а как человек, которому правда нужно прилечь и желательно не на пол.

Я выдохнула.

— Ты первый в душ.

— Почему?

— Потому что потом мне нужно будет морально подготовиться к ночи на границе дипломатического конфликта.

— Я могу выйти в коридор, пока ты переодеваешься.

— Выйдешь.

— Конечно.

Я нахмурилась.

— Ты сегодня слишком послушный.

— Устал.

— Или плечо болит.

— И это тоже.

— Мазь с собой?

— Да, мама.

Он хотел что-то еще сказать, но вместо этого только снял куртку и поморщился.

Я сразу подошла.

— Стой.

— Вера…

— Не спорь.

Я помогла ему снять куртку.

Потом он сам справился с футболкой, но движение далось тяжело. Синяк на плече стал темнее, бинт чуть съехал после игры.

— Я тебя сейчас убью, — сказала я тихо.

— За что именно?

— За то, что ты играл.

— Мы выиграли.

— Садись.

Он сел на край кровати.

Я достала мазь из его сумки, развязала бинт и начала проверять плечо. Уже знакомое тело. Уже знакомая кожа под пальцами. Но теперь все было иначе.

— Холодные руки, — сказал он.

— Терпи.

— Нравится, когда ты командуешь.

— А мне нравится, когда ты молчишь.

Он тихо рассмеялся.

— Болит?

— Терпимо.

Гроза громыхнула за окном так резко, что я вздрогнула.

— Боишься?

— Нет.

— Вера. Я рядом, можем сидеть и разговаривать пока не уснешь.

Я быстро закончила с бинтом.

— Готово. Теперь душ, помазать, перевязать и спать.

— Слушаюсь.

Он встал, потом остановился у двери ванной и обернулся.

— Я выйду после душа в коридор, чтобы ты переоделась.

— Иди уже, — сказала я.

Он ушел в ванную, я села на край кровати и закрыла лицо руками.

Ночь обещала быть катастрофой, спать мы легли через час.

Почему через час? Потому что сначала душ принял Артем. Потом он действительно вышел в коридор, пока я переодевалась. Дальше я десять минут стояла в ванной в своей самой закрытой пижаме и убеждала отражение, что фланелевые штаны и футболка на размер больше — это отличная защита.

Потом выяснилось, что в номере холодно.

Батарея была едва теплая.

За окном бушевала гроза, ветер бил дождем по стеклу, где-то в коридоре хлопали двери, а в комнате стояла такая влажная прохлада, что я пожалела о каждом своем решении, начиная с рождения.

Артем лежал поверх одеяла в футболке и спортивных штанах.

С правой стороны кровати.

Я — с левой.

Между нами лежала подушка.

— Нормально? — спросил он в темноте.

— Да.

Гром, я снова дернулась, подушка между нами чуть сдвинулась.

— Угу, — сказал он.

— Не комментируй.

— Молчу.

Я натянула одеяло выше.

Холод пробирался под ткань, пальцы на ногах мерзли, волосы после душа еще чуть влажные. Я повернулась на бок, спиной к Артему, и попыталась закрыть глаза.

Еще один раскат.

Ближе.

Я сжалась.

В детстве, когда гремело, мама всегда включала свет в коридоре и оставляла дверь приоткрытой. Я злилась, говорила, что не маленькая, а потом все равно засыпала только тогда, когда слышала ее шаги на кухне.

Сейчас кухни не было, мамы не было.

Был старый номер, холод, гроза и мужчина за моей спиной, которого я пыталась не хотеть сильнее, чем позволял здравый смысл.

— Вера, — тихо сказал он.

— М?

— Иди сюда.

— Куда?

— Ко мне.

— Нет.

— Ты дрожишь.

— От холода.

— И от грозы.

— Я не…

Грохнуло так, что стекла задрожали, я вздрогнула всем телом.

Артем больше ничего не сказал, просто осторожно убрал подушку между нами, его рука коснулась моего плеча.

— Можно?

— Можно.

Он медленно притянул меня к себе.

Его грудь оказалась у моей спины, рука легла мне на талию поверх одеяла, ноги почти коснулись моих. Тепло накрыло сразу. Большое, живое, плотное.

Я перестала дышать, потому что стало слишком хорошо.

— Так лучше? — спросил он.

Его голос был совсем близко, у моего затылка.

— Теплее, — сказала я.

— Это почти комплимент.

— Не привыкай.

Его рука чуть сжалась на моей талии.

За окном снова громыхнуло, но теперь я была спокойна, потому что у меня за спиной был Артем. Его грудь, дыхание, тепло. Его огромное напряженное тело, которое он явно старался держать под контролем.

Я почувствовала это через несколько минут.

Он не спал и не расслабился.

Вообще.

Его дыхание было ровным только первые секунды. Потом стало глубже.

Я лежала очень тихо, не двигалась.

Не потому что боялась грозы, а потому что каждое случайное движение могло стать началом чего-то, к чему мы оба были слишком близко.

Его грудь касалась моей спины.

Мое тело постепенно перестало дрожать от холода и начало дрожать по другой причине.

Я закрыла глаза, в комнате было темно, только молнии иногда подсвечивали шторы призрачным голубым светом.

— Артем…

Он ответил не сразу.

— М?

— Ты сейчас о чем думаешь?

Его рука на моей талии стала чуть тяжелее, пальцы едва заметно сжались.

— Тебе лучше не знать.

Все внутри меня вспыхнуло. Я лежала спиной к нему, в его руках, под одним одеялом, в старом холодном номере, а от этой фразы стало так жарко, что гроза за окном вдруг показалась мелочью.

— Почему? — спросила я шепотом.

— Потому что тогда ты встанешь и уйдешь спать в ванную.

Я почти улыбнулась.

— Настолько ужасно?

— Настолько.

Я повернула голову чуть-чуть, недостаточно, чтобы видеть его лицо, достаточно, чтобы его дыхание коснулось моей щеки.

— А если я не уйду?

Теперь он замер.

Молния вспыхнула за окном, на мгновение осветив комнату, наши силуэты, его руку на мне, край подушки у стены.

— Вера, — сказал он тихо.

— Что? — прошептала я.

— Не спрашивай так, если не хочешь ответа.

Я могла остановиться.

Надо было.

Мы устали. Он травмирован. Мы в одной кровати. В фальшивых отношениях. В споре. В странной игре, где каждый шаг мог превратиться в поражение.

Но я устала быть единственной, кто делает вид, что ничего не происходит.

— А если хочу?

Его рука скользнула с талии чуть выше, проверяя, не оттолкну ли я.

Я не оттолкнула, наоборот, мое тело само подалось назад, ближе к его груди.

— Не играй со мной сейчас, — сказал он хрипло.

— Я не играю.

— Тогда повернись и скажи это мне в лицо.

Медленно повернулась, одеяло сбилось, колено задело его ногу.

Его рука переместилась на мою спину, помогая мне лечь удобнее и вот мы оказались лицом к лицу.

На одной подушке в нескольких сантиметрах в темноте, он смотрел на меня так, что я едва не забыла все слова.

Глаза привыкли к полумраку, и я видела его лицо: усталое, напряженное, красивое до злости. Волосы растрепаны, губы чуть приоткрыты, дыхание тяжелое.

— Скажи, — прошептал он.

Я открыла рот, но за окном грянул гром. Вздрогнула и инстинктивно вцепилась в его футболку.

Артем сразу притянул меня ближе, я уткнулась лбом ему в грудь.

— Ненавижу грозу, — призналась я.

Он погладил меня по спине.

— Знаю.

— Не знаешь.

— Теперь знаю.

Я закрыла глаза. Его ладонь двигалась по моей спине поверх ткани.

— Вера, — сказал он.

— М?

— Я не буду делать ничего, пока ты боишься.

Я подняла голову.

— Я боюсь грозы, а не тебя.

— Уверена?

Я не ответила сразу.

Потому что вопрос был сложнее, чем казался.

Боялась ли я Артема?

Нет.

Я боялась того, что он станет важным, боялась поверить его взглядам, рукам, голосу, словам.

Меня пугало то, что для него это всего лишь азарт, а для меня — очередное падение с высоты, на которую я сама забралась.

— Я боюсь проиграть, — сказала я честно.

Он замер.

— Спор?

— Нет.

— Я тоже, — сказал он.

— Ты?

— Да.

Я усмехнулась слабо.

— Ты же уверен, что выиграешь.

— Уже нет.

— Это признание? — спросила я шепотом.

Он почти улыбнулся.

— Осторожно, Ланская. Пытаешься поймать меня на формулировке?

— Я ученый. Мне важна точность.

— Тогда точно: это не признание.

— А что?

Он наклонился ближе, губы почти коснулись моего лба.

— Предупреждение.

— О чем?

— Что если я проиграю, то проиграю не из-за спора.

Я перестала дышать, он коснулся губами моего лба.

Легко.

Коротко.

Почти невинно.

Но я закрыла глаза так, будто это был настоящий поцелуй, потом он отстранился.

— Спи, — сказал он.

Я моргнула.

— Что?

— Спи. Ты устала.

— Ты сейчас серьезно?

— Очень.

— После всего этого?

— Именно после всего этого.

Я приподнялась на локте.

— Ты издеваешься?

В темноте его глаза блеснули.

— Нет. Но мне нравится, что ты возмутилась.

— Я не возмутилась.

— У тебя лицо «как он посмел быть приличным».

— У меня лицо «я не понимаю, что происходит».

— Происходит то, что я хочу тебя поцеловать. Очень. Но еще сильнее хочу, чтобы ты утром не жалела, что уснула рядом со мной.

— Ты невыносимый, — прошептала я.

— Знаю.

— Даже когда хороший.

— Особенно тогда.

Я легла обратно, он снова притянул меня к себе.

— Ты тоже не можешь уснуть, — сказала я.

— Да.

— Из-за плеча?

Пауза.

— Не только.

Я закрыла глаза.

— Мне лучше не знать?

— Тебе уже поздно не знать.

Я улыбнулась ему в футболку. За окном еще гремело, но уже где-то далеко, холод отступил и впервые за долгие месяцы я уснула не от усталости, от тревоги и не потому, что заставила себя.

А потому что рядом был человек, до безумия уютный и теплый, поэтому мой настрадавшийся организм просто расслабился.

Проснулась я от света. Серого, мягкого, утреннего, дождь закончился, гроза ушла.

В комнате было тихо и тепло, сначала я не поняла почему.

Потом почувствовала, моя щека лежала на груди Артема, рука — на его животе. Одна его рука обнимала меня за талию, вторая, травмированная, лежала поверх одеяла, осторожно отведенная в сторону.

Моя нога была закинута на его бедро.

Я замерла, мозг включился не сразу, а когда включился, заорал.

Ты лежишь на Артеме Воронцове.

Ты спала на Артеме Воронцове.

Ты, кажется, обнимала Артема Воронцова всю ночь.

Я медленно подняла голову, он уже не спал.

Смотрел на меня сверху вниз с таким выражением лица, что я сразу поняла: он проснулся давно.

— Доброе утро, — сказал он хрипло.

Убрала руку с его живота так резко, будто обожглась.

— Я случайно.

— Что именно?

— Все.

Он улыбнулся сонно и епло.

— Тогда у тебя талант.

Я попыталась отползти, но его рука на моей талии чуть сжалась.

— Плечо, — напомнила я.

— Нормально.

— Врешь.

— Да.

— Почему ты меня не разбудил?

— А надо было?

— Я на тебе лежала.

— Заметил.

— Артем.

— Вера.

— Это не смешно.

— Мне было хорошо.

Я опустила взгляд.

— Это все из-за грозы.

— Конечно.

— И холода.

— Обязательно.

— И кровать была одна.

— Ужасное стечение обстоятельств.

— Именно.

— А то, что ты во сне сказала «не уходи», тоже из-за кровати?

Вся кровь прилила к лицу.

— Я не говорила.

— Говорила.

— Нет.

— Вера, — сказал он тихо.

— М?

Его взгляд опустился к моим губам.

— Если ты сейчас не встанешь, я могу передумать быть хорошим.

Сердце грохнуло сильнее вчерашней грозы.

— А если я не хочу, чтобы ты был хорошим?

Он перестал улыбаться, но прежде чем Артем успел ответить, в дверь номера громко постучали.

— Воронцов! Ланская! Завтрак через двадцать минут! — проорал за дверью Дэн. — И я очень надеюсь, что вы там одеты, потому что Марина Павловна уже требует утренний контент!

Я зажмурилась. Артем тихо, почти беззвучно выругался.

Потом посмотрел на меня. В его глазах было столько темного веселья и незавершенного желания, что у меня снова пересохло во рту.

— Продолжим дома, — сказал он.

Я резко села.

— Ничего мы не продолжим.

— Конечно.

— Это была гроза.

— И холод.

— И одна кровать.

— И ты на мне.

— Случайно!

— Ланская.

— Что?

Он наклонился ближе.

— Ты можешь сколько угодно называть это случайностью, но сама прекрасно все понимаешь.

Я не нашла ответа, а за дверью Дэн снова постучал:

— Если вы там молча смотрите друг на друга, это тоже считается развратом!

Я схватила подушку и швырнула в дверь.

Пришлось возвращаться домой в автобусе вместе со всей командой, Мариной Павловной, Дэном и Артемом, который с самого утра вел себя подозрительно хорошо.

Не пытался коснуться меня без причины, даже не называл «любимой» при каждом удобном случае.

Просто сел рядом в автобусе, положил куртку между нами и сказал:

— Поспи. Ты почти не спала.

Почти не спала? Да я уснула лучше, чем за последние полгода.

— Я не хочу спать, — сказала я.

— У тебя такое состояние, будто ты можешь отключиться в любой момент.

— Это мое обычное лицо после общения с тобой.

— Тогда тем более.

— Не будь заботливым, — буркнула я.

Он молча взял мою руку и положил мне в ладонь маленькую шоколадку из гостиничного завтрака.

— Ешь.

Я уставилась на шоколадку.

— Это что?

— Сахар.

— Я знаю, что такое шоколад.

— Тогда странный вопрос.

— Зачем?

— Ты злая, когда голодная.

Я должна была отдать шоколад обратно, но шоколад был с фундуком, поэтому я сдалась быстрее, чем хотелось бы.

— Это ничего не значит, — сказала я, разворачивая обертку.

— Конечно.

— И не улыбайся.

Он рассмеялся.

Я отвернулась к окну.

За стеклом бежала мокрая трасса, серое небо, редкие деревья и остатки снега на обочинах. Автобус гудел ровно, команда постепенно стихла: кто-то спал, кто-то слушал музыку, Дэн что-то печатал в телефоне.

Через десять минут я все-таки начала клевать носом, чувствовала это, боролась со своим желанием очень достойно. Пока автобус не подпрыгнул и моя голова не упала Артему на плечо.

Я тут же дернулась.

— Извини.

— Спи, — сказал он тихо.

— Нет.

— Вера.

— Нет.

Он вздохнул, осторожно притянул меня ближе, чтобы моя голова удобно легла на его левое плечо..

— Так плечу не больно? — спросила я.

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— Если врешь, я…

— Позвонишь тренеру, врачу, Марине Павловне, моей маме и, возможно, до моего деда дозвонишься.

— Хорошо, что ты понимаешь.

Он чуть наклонил голову к моей.

— Спи, контролер ущерба.

Я хотела возразить, но он был теплый, автобус качало, шоколад сделал свое грязное дело и через минуту я перестала бороться.

Последнее, что я почувствовала перед сном, как его пальцы осторожно убрали прядь волос от моего лица. Я не стала открывать глаза, потому что если бы открыла, пришлось бы признать: мне это нравится, а я еще не была готова проиграть.

Кампус встретил нас обычным шумом, холодом и ощущением, что за выходные вокруг нас выросла новая гора из сплетен.

Когда мы вошли в холл общежития, на нас смотрели.

Возможно, они увидели тот утренний снимок Марии Павловны из автобуса, где я спала на плече Артема.

Да, она сняла, выложила и подписала:

«Когда поддержка важнее слов».

Я чуть не подавилась собственным возмущением.

— На нас смотрят, — сказала я.

Артем шел рядом, неся мою сумку, потому что «у тебя ноутбук, а у меня одна рабочая рука, но я все равно сильнее».

— Пусть.

— Мне не нравится.

Он повернул голову.

— Что именно?

— Быть объектом обсуждения.

— Скажи, и Марина снимет пост.

— Уже поздно. Его видели все.

— Тогда дай им новую тему.

— Например?

Он улыбнулся.

— Скажи, что ты заставляешь меня подписать график уборки. Бытовуха разрушит всю романтику.

— Ничто так не укрепляет отношения, как распределение мусора по вторникам.

— Значит, у нас серьезно?

Я остановилась, он тоже.

В холле мимо нас прошли две девушки, одна шепнула другой: «Это она», и я почувствовала, как внутри все снова сжалось.

— У нас ничего не серьезно, — сказала я.

Артем посмотрел на меня внимательно.

— Тогда почему ты злишься?

— Потому что люди смотрят на меня как на приложение к тебе.

Его лицо изменилось.

— Ты не приложение.

— Я знаю.

— Нет, Вера. Не так. — Он сделал шаг ближе, но не касался. — Ты не мое приложение. Не украшение или картинка для пиара. Если кто-то так думает, он идиот.

— Удивительно, но это не сильно помогает.

— Тогда что поможет?

Я хотела сказать: «Чтобы все закончилось», но не смогла. Только правда была в том, что я не желала, чтобы все закончилось.

Мне хотелось понять, что творится между нами на самом деле.

— Не знаю, — сказала я честно.

Артем кивнул.

— Ладно.

— Что «ладно»?

— Разберемся.

— Мы?

— А кто еще?

Я посмотрела на него.

На его уставшее лицо, спортивную сумку на плече, перевязанное плечо под курткой.

В понедельник я решила вернуться к нормальной жизни. То есть: учеба, лаборатория, отчеты, кофе, игнорирование Артема. Последний пункт провалился сразу.

Во-первых, потому что мы жили вместе. Во-вторых, потому что он весь день присылал мне сообщения.

Артем:

Ты ела?

Я:

Ты теперь моя бабушка?

Артем:

Нет, бабушки обычно не целуются так хорошо.

Я уронила ручку в лаборатории, профессор Беляев посмотрел на меня поверх очков.

— Ланская?

— Все нормально.

Я:

У нас был договор не вспоминать это.

Артем:

Не было.

Я:

Теперь есть.

Артем:

Я против.

Я:

Твое мнение учтено и отклонено.

Артем:

Злая.

Я:

Голодная.

Через пятнадцать минут в лабораторию принес курьер пакет из кофейни. Американо, сэндвич и шоколадка с фундуком.

На стаканчике маркером было написано:

«Чтобы не кусалась. Хотя…»

Я смотрела на эту надпись слишком долго.

Саша Корнилов, аспирант, стоявший у соседнего стола, заметил пакет и улыбнулся:

— Поклонник?

Я быстро убрала стакан от греха подальше.

— Административная ошибка заселения.

— У щедрой ошибки хороший вкус.

— Не поддерживай его.

— А он знает, что я его поддерживаю?

— Надеюсь, нет.

Саша помог мне разобрать данные по эксперименту, объяснил новую схему статистической обработки и несколько раз очень корректно поправил меня, не заставляя чувствовать себя дурой. С ним было легко. Он не давил, не провоцировал, не заставлял меня думать о том, достаточно ли привлекательно я выгляжу.

Прекрасный человек.

К вечеру он предложил:

— Завтра после семинара можем посидеть в читальном зале, я покажу тебе шаблон для тезисов.

— Было бы здорово.

— И кофе, но без автоматного ужаса. В кофейню через дорогу можно зайти.

— Кофе — главный аргумент.

— Я запомню.

Он улыбнулся, я тоже и в этот момент почему-то вспомнила Артема.

В голове вспыхнуло: если он увидит, ему не понравится. И это было возмутительно. С какой стати мне вообще думать, что понравится или не понравится Артему? Он мне кто? Фальшивый парень? Сосед? Спортивное бедствие?

Я кивнула Саше:

— Договорились.

На следующий день кампус готовился к студенческому вечеру, что-то вроде неформальной встречи факультетов после благотворительного матча. Еда, музыка, фотозона, стенды клубов, маленькие конкурсы, выступления. Половина университета называла это «вечером знакомств», вторая — «легальным способом не делать домашку».

Я идти не собиралась. Потом Марина Павловна написала:

«Вера, вы с Артемом будете? Очень желательно. Пара появляется вместе — эффект закрепляется».

Я ответила:

«Пара готовится к конференции».

Она прислала смайлик и это означало, что решение принято и обсуждению не подлежит. Вечером я все-таки оказалась в большом холле главного корпуса.

Но не с Артемом, а с Сашей.

Потому что мы действительно после семинара сидели в читальном зале, потом пошли за кофе, потом он сказал, что на студенческом вечере будет стенд научного общества, где можно уточнить по грантам.

Это была рабочая причина.

Совершенно не связанная с тем, что я хотела доказать себе: моя жизнь не вращается вокруг Артема Воронцова.

Холл был полон людей.

Гирлянды, музыка, столы с закусками, смешанные компании, спортивная команда в одном углу, биофак — в другом, кто-то фотографировался, кто-то спорил возле стенда с настольными играми.

Я сразу увидела Артема.

Конечно.

Он стоял у стены с Дэном и еще двумя ребятами из команды. В темной футболке, джинсах, с чуть усталым лицом. Плечо, кажется, болело, хоть он и держался ровно.

Наши взгляды встретились. На секунду. Он заметил Сашу рядом со мной. И выражение его лица стало таким, что я мысленно сказала:

О нет.

Саша ничего не заметил.

— Пойдем к стенду? — спросил он.

— Да, — сказала я слишком быстро.

Мы прошли к столу научного общества. Я заставила себя слушать девушку, которая рассказывала про заявки на гранты, хотя чувствовала Артема всем телом. Даже не видя его.

Просто знала: смотрит и не просто смотрит.

Оценивает.

Я пыталась сосредоточиться на грантах, когда к нам подошел парень.

Высокий, широкий в плечах, с короткими темными волосами и самоуверенной улыбкой. На бейдже было написано: Матвей. Факультет экономики.

Я видела его раньше на общих мероприятиях.

— Привет, — сказал он, обращаясь ко мне. — Ты Вера, да?

— Да.

— Та самая девушка Воронцова?

Саша чуть напрягся рядом, я улыбнулась.

— Обычно меня называют по имени.

— Прости. Просто тебя сейчас все так знают.

— Это не комплимент.

— А я и не пытался. — Он улыбнулся шире. — Хотя ты вживую симпатичнее, чем на фотках.

Вот так.

Прекрасно.

— Какое облегчение, — сказала я. — Я всю жизнь ждала оценки от факультета экономики.

Саша тихо кашлянул, пряча улыбку. Матвей, к сожалению, сарказм принял за флирт.

— А ты оказывается милая.

— Не взаимно.

Он сделал шаг ближе, я отступила на полшага, но рядом стоял стол, и отступать было особо некуда.

— Слушай, — Матвей наклонился чуть ближе, — если у вас с Воронцовым это просто пиар, как все говорят, может, сходим куда-нибудь по-настоящему? Я плачу.

Саша сразу сказал:

— Кажется, Вера не заинтересована.

Матвей даже не посмотрел на него.

— Я у нее спрашиваю.

Вот тут мне стало неприятно.

Он все еще улыбался, но уже с раздражением.

— А я уже ответила, — сказала я. — Нет.

— Да ладно. Ты даже не попробовала.

— Удивительно, но отказ не требует дегустации.

Он рассмеялся и положил руку на край стола рядом со мной, снова сокращая расстояние.

— Не бойся. Я не кусаюсь.

Я подняла на него взгляд.

— А я могу.

Саша сделал шаг вперед.

— Матвей, отойди.

— Ты ее адвокат? — наконец посмотрел на него Матвей.

— Нет.

Матвей усмехнулся.

— Слушай, очкарик…

И тут за моей спиной стало тихо. Я почувствовала его раньше, чем увидела.

Тепло. Запах холодного воздуха, мяты и чего-то знакомого и ладонь на моей талии. Артем подошел сзади и встал так близко, что моя спина почти коснулась его груди.

Я замерла. Матвей поднял глаза, Саша молча отступил на полшага, но остался рядом.

Артем говорил спокойно.

— Проблемы какие-то?

У Матвея улыбка стала немного нервной.

— А ты у нас кто, охрана?

Артем чуть наклонил голову.

— Ответь на вопрос.

Матвей скользнул взглядом по его руке на моей талии.

— А она твоя?

Мне не понравилось это слово.

Твоя, как вещь или трофей. Я уже открыла рот, чтобы ответить самой, но Артем сказал раньше.

— Хочешь проверить?

Я впервые увидела Артема таким. В нем вдруг появилось что-то опасное. И, к моему ужасу, какая-то часть меня отреагировала не страхом.

А горячим, мгновенным: о господи.

Матвей хмыкнул:

— Расслабься, Воронцов. Просто разговаривали.

— Она сказала нет.

— Да я понял.

— Не похоже.

Матвей посмотрел на меня.

— Ты сама-то что молчишь?

Вот тут вся теплота от Артемовой руки исчезла, уступая злости.

Я сделала шаг вперед.

Артем руку убрал сразу.

Сразу.

И это почему-то придало мне сил.

— Я молчала, потому что пыталась выбрать между культурным ответом и очень неприятным, — сказала я. — Но раз ты настаиваешь: мне неинтересно. Не было интересно пять минут назад, не стало интересно после того, как ты попытался продавить мой отказ, и точно не станет интересно, пока ты стоишь рядом.

Матвей покраснел.

— Да ладно вам. Все такие серьезные.

— В следующий раз тренируй слух, — сказал Артем.

Он не повышал голос, но Матвей почему-то решил, что вечер закончен.

— Психи, — бросил он и ушел.

Несколько человек рядом сразу сделали вид, что не наблюдали.

Саша перевел взгляд на Артема.

— Спасибо, что подошел.

Он лишь молча кивнул.

Натянуто.

Очень.

Саша явно это заметил, но был слишком воспитан, чтобы подливать масла в пожар.

— Вера, я тогда напишу тебе завтра по тезисам?

— Да. Конечно.

— Хорошо. До завтра.

Он ушел и вот теперь мы с Артемом остались вдвоем посреди шумного холла.

Точнее, не вдвоем, вокруг были десятки людей, но по ощущениям — только мы.

Я повернулась к нему.

— Что это было?

Он смотрел не на меня.

В сторону, куда ушел Матвей.

Челюсть напряжена. Взгляд холодный. Руки сжаты.

— Артем.

Он наконец посмотрел на меня.

— Ты в порядке?

— Да.

— Он тебя трогал?

— Нет.

— Но подходил слишком близко.

— Я справилась.

— Знаю.

Я выдохнула.

— Не надо.

— Что не надо?

— Делать из этого сцену.

Он провел ладонью по лицу и коротко усмехнулся.

— Ты права.

— Я знаю.

— Я сейчас не очень милый.

— Ты вообще редко милый.

— Вера.

Я замолчала.

— Мне не понравилось, как он на тебя смотрел, — сказал Артем. — Не понравилось, как стоял. Не понравилось, что ты отступила, а он шагнул ближе. И да, я понимаю, что это твоя жизнь и может я зря опекаю тебя. Но в тот момент мне хотелось просто…

Он замолчал.

— Что? — спросила я.

Он посмотрел мне в глаза.

— Убрать его подальше от тебя.

Сердце билось неровно.

— А ты имеешь на это право?

Он усмехнулся.

— Нет.

— Но хочешь?

Вопрос вылетел сам.

— Осторожно, Ланская, — сказал он тихо.

— Что?

— Еще один такой вопрос и кто-то из нас проиграет.

Я подняла подбородок.

— Ты боишься?

Его глаза потемнели.

— Да.

— Чего? — спросила я почти шепотом.

Он смотрел на меня.

— Что ты скажешь «нет» не Матвею.

Мне стало нечем дышать.

— Артем…

— Не здесь.

Он взял меня за руку, пальцы переплелись с моими, и он повел меня к выходу из холла, я тоже хотела уйти туда, где никто не смотрит.

Мы оказались в пустом коридоре рядом с лестницей на второй этаж.

Музыка из холла доносилась приглушенно. Свет здесь был мягкий, желтый. За окнами темнел двор, мокрый после вечернего дождя.

Артем отпустил мою руку и отошел на шаг. Словно расстояние могло спасти нас обоих.

— Прости, — сказал он.

Я прислонилась к стене.

— За что именно?

— За Матвея. За мой тон и что подошел сзади, положил руку на талию.

— Спасибо, — сказала я наконец. — Что подошел.

Он поднял глаза.

— Ты же сказала, что справилась.

— Справилась. Но все равно спасибо.

— Я не хочу быть тем парнем, который решает за тебя.

— Тогда не будь.

Он выдохнул и прислонился к противоположной стене, мы стояли друг напротив друга, в узком коридоре, и молчали.

— Ты испугалась меня? — спросил Артем вдруг.

Я посмотрела на него.

— Нет.

— Уверена?

— Да.

— Хорошо. Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня как на придурка, который решает вопросы кулаками.

— Я уже смотрю на тебя как на придурка. Но не из-за кулаков.

— Саша тебе нравится? — спросил он.

Я закатила глаза.

— Опять?

— Да.

— Артем.

— Ответь.

— Саша нормальный.

— Это не ответ.

— Это ответ.

— Вера.

— Он умный, спокойный, воспитанный и не пытается соревноваться.

— Значит, нравится.

— Он безопасный.

Артем замолчал, а я поняла, что сказала слишком много, но было поздно.

— А я? — спросил он.

Голос стал тише, я посмотрела на него и почему-то ответила:

— А ты нет.

Он усмехнулся, но не весело.

— Понял.

— Нет, не в этом смысле.

— А в каком?

Я оттолкнулась от стены, сделала шаг к нему.

Потом еще один.

Теперь между нами снова было мало пространства.

— Рядом с Сашей я знаю, кто я, — сказала я. — Я спокойная, умная, нормальная. Не делаю глупостей. Не думаю о том, как он смотрит на мои губы. Не просыпаюсь утром и не вспоминаю, каково это спать у него на груди.

Артем молчал, а я остановиться уже не могла.

— А рядом с тобой я все время… не знаю. Я злюсь. Теряюсь. Краснею. Хочу тебя ударить. Хочу, чтобы ты не уходил. Хочу, чтобы ты перестал смотреть. Хочу, чтобы смотрел еще. И мне это не нравится.

— Почему? — спросил он хрипло.

— Потому что я так не умею.

— Как?

— Быть такой.

— Какой?

Я пожала плечами. Глупо.

— Желанной.

Вот это слово вышло совсем тихо.

Почти неслышно, но он услышал.

Лицо Артема изменилось так резко, что я пожалела, что сказала.

Он медленно выпрямился.

— Кто тебя убедил, что ты не такая?

Я отвернулась.

— Неважно.

— Важно.

— Нет.

— Вера.

— Бывший, — сказала я резко. — Доволен? Он не говорил прямо. Он был культурный, умный, спокойный. Как Саша, кстати. Только в итоге оказалось, что я для него была удобной. Надежной. Правильной. А желанной была другая.

Тишина.

Я не смотрела на Артема.

Смотрела в окно, где отражались наши силуэты: я у стены, он напротив, слишком большой для этого узкого коридора, слишком опасный для моей осторожной жизни.

— Поэтому, — продолжила я тише, — когда ты смотришь на меня так, как смотришь… я не знаю, верить ли этому. Или это просто спорт. Азарт. Спор. Очередная игра, где тебе просто интересно победить.

Артем подошел и остановился в шаге.

— Посмотри на меня.

Я не хотела, но посмотрела.

Он был очень близко.

— Твой бывший — идиот.

— Сильная аналитика.

— Начинаю с главного.

— А дальше?

Он поднял руку, но остановился, не касаясь моего лица.

— Дальше я очень хочу сказать то, что нельзя.

Сердце сжалось.

— Из-за спора?

— Из-за тебя.

— Из-за меня?

— Если я скажу сейчас, ты решишь, что я говорю это после Матвея, после ревности, после твоего бывшего. Из жалости или из желания доказать. А может под адреналином.

Я молчала.

Потому что, наверное, так бы и решила.

— А я хочу, чтобы ты мне поверила, — сказал он.

— Тогда что ты можешь сказать?

Он все-таки коснулся моей щеки.

— Что когда я смотрю на тебя, это не игра.

Я закрыла глаза.

Вот и все, почти признание.

— Артем…

— И нет, — сказал он тише. — Я не считаю тебя своей вещью или призом. Но я хочу быть тем, к кому ты сама подойдешь на встречу.

— А если я не подойду?

— Буду стоять рядом на случай, если передумаешь.

Я не выдержала и сделала шаг, уткнулась лбом ему в грудь.

Он замер.

— Вера?

— Помолчи.

— Хорошо.

Он обнял меня левой рукой. Я стояла, слушала его сердце и думала.

— Ты почти проиграла, — сказал он тихо.

Я улыбнулась.

— Ты тоже.

— Знаю.

— Это было признание?

— Нет.

Его губы коснулись моих волос.

— Мы оба в беде.

Я закрыла глаза.

Да, с этим было трудно спорить. Мы вернулись в холл через десять минут. Отдельно, потому что я настояла.

— Если мы выйдем вместе после того, как исчезли в коридоре, все решат…

— Что? — спросил Артем с таким невинным лицом, что я чуть не наступила ему на ногу.

— Не беси меня.

— Поздно.

— Ты идешь первым.

— Как скажешь.

Он вышел первым, я подождала минуту, поправила волосы, сделала вид, что мое лицо не горит, и вернулась в холл.

Лера нашла меня через тридцать секунд.

— Где ты была?

— Дышала.

— В коридоре с Воронцовым?

— Лера.

— Значит, да.

— Ничего не было.

Она оглядела меня.

— "Ничего не было, но внутренне я уже замужем”.

— Я тебя ударю.

— Потом. Сначала смотри.

Она кивнула в сторону спортивной зоны.

Там стоял Матвей и разговаривал с Алисой. Она слушала его, чуть улыбаясь, потом подняла глаза на меня, а после посмотрела на Артема, который стоял в другой стороне с Дэном.

И улыбнулась шире, у меня внутри похолодело.

— Не нравится мне это, — сказала Лера.

— Мне тоже.

— Она что-то задумала.

— Возможно.

Артем в этот момент посмотрел на меня и сразу понял по моему лицу, что что-то не так.

Сделал шаг в мою сторону, я едва заметно покачала головой.

Лера проследила за этим и тихо присвистнула:

— Ох, мать. Он реально на тебе поехал.

— Не говори глупостей.

— Да он взглядом сейчас Матвея заживо похоронит, а Алису сверху цветочками присыплет.

— Лера.

— Что? Я как друг обязана фиксировать важные стадии мужского помешательства.

Я хотела ответить, но телефон завибрировал.

Сообщение.

От неизвестного номера.

Я открыла.

Фото.

Я и Саша у стенда.

Саша наклонился ко мне, что-то объясняя.

Я улыбаюсь.

На втором фото Матвей стоит рядом, слишком близко.

На третьем Артем за моей спиной, рука на талии.

Подпись:

«Интересная у вас пара. Может, Артему стоит узнать, как его отличница проводит время без него?»

Я замерла.

Лера заглянула в экран.

— Вот сука.

Я подняла глаза, Алиса стояла у колонны.

С бокалом и смотрела на меня.

Не скрываясь. Улыбалась.

Артем заметил, что я побледнела, и уже шел ко мне, я сжала телефон в руке.

Сообщение от неизвестного номера я перечитала три раза.

Потом еще раз.

Алиса даже не пыталась быть тонкой. Фотографии были подобраны идеально: Саша рядом со мной, я улыбаюсь, Матвей слишком близко, потом Артем за моей спиной с рукой на талии.

И подпись:

«Интересная у вас пара. Может, Артему стоит узнать, как его отличница проводит время без него?»

Глупо, дешево и все равно мерзко.

Будто меня взяли за подбородок и повернули лицом к той самой старой версии себя, которая когда-то читала переписку Игоря с другой девушкой и думала: «Наверное, я правда недостаточно красивая. Недостаточно легкая. Недостаточно хороша для него».

Я стояла посреди шумного холла, с телефоном в руке, и чувствовала, как внутри поднимается не страх даже.

Стыд.

Хотя стыдиться было нечего.

Я ничего не сделала.

Саша помогал мне с тезисами. Матвей сам полез. Артем подошел.

Но фотографии делали свое грязное дело: вырезали контекст, оставляли углы, взгляды, чужие намеки. И вдруг ты уже не человек, а картинка, которую можно подписать как угодно.

— Вера?

Голос Артема заставил меня поднять голову. Он шел ко мне через холл, быстро, почти резко. Лицо напряженное. Взгляд сразу упал на телефон в моей руке.

Лера рядом тихо сказала:

— Я бы сейчас очень хотела быть стеной. Чтобы не мешать, но слышать все.

— Лера, — прошептала я.

— Поняла. Исчезаю. Но если что, я рядом и у меня в сумке есть пилочка. Острая.

Она ушла, Артем остановился передо мной.

— Что случилось?

— Ничего.

— Вера.

Я развернула телефон экраном к нему, он прочитал.

Лицо стало злым, а глаза холодными.

— Кто прислал?

— Не знаю.

Его взгляд скользнул через зал к Алисе. Она стояла у колонны, разговаривала с Матвеем и делала вид, что не наблюдает за нами.

— Я разберусь, — сказал Артем.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Что нет?

— Ты не пойдешь к ней.

— Пойду.

— Нет.

— Вера, она…

— Именно этого она и хочет.

Я сжала телефон сильнее.

— Чтобы ты пошел, устроил сцену и все увидели, как ты бесишься. А потом бы появилась новая версия: я флиртую со всеми подряд, ты ревнуешь, Алиса страдает красиво в стороне, а весь кампус наблюдает за этим с попкорном.

Его челюсть напряглась.

— Мне плевать, что они наблюдают.

— А мне нет.

Это прозвучало резче, чем я хотела, Артем замер. Я сразу пожалела, но было поздно. Во мне уже кипело слишком много: усталость, унижение, страх, его ревность, мои собственные чувства, которые стали для меня самой сюрпризом.

— Мне не плевать, — повторила я тише. — Потому что обсуждают не только тебя. Обсуждают меня тоже. И я не хочу снова быть чьей-то смешной историей.

Он посмотрел на меня.

— Ты не смешная история.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что для меня нет.

— Не надо, — сказала я.

— Что?

— Говорить так. Сейчас. Когда я на взводе и все вокруг смотрят.

— Я говорю правду.

— А я не знаю, что с ней делать!

Он молчал, а я вдруг поняла, что почти кричу и достаточно громко, чтобы несколько человек рядом начали коситься.

Я понизила голос.

— У нас все началось с игры, Артем. С пиара. С дурацкого спора. И теперь я вообще не понимаю, где правда.

— А если я понимаю?

— Правда?

— Да.

— Тогда скажи.

Он открыл рот, но так и не сказал. Я увидела, как он остановился.

— Вот видишь, — сказала я. — Ты тоже не понимаешь.

— Вера…

— Мне нужно домой.

— Я провожу.

— Не надо.

— Я провожу.

— Артем, я сказала — не надо.

Он остановился, пальцы сжались в кулаки, но он не двинулся следом.

Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя на спине его взгляд и впервые мне не хотелось, чтобы он смотрел.

Следующие два дня мы жили просто как соседи.

— Доброе утро.

— Доброе.

— Кофе будешь?

— Нет, спасибо.

— Плечо как?

— Нормально.

— Врешь?

— Терпимо.

— Я ненавижу это слово.

— Помню.

И все.

Никаких рук на талии или взглядов, от которых у меня пересыхало во рту.

Артем не давил, не шутил.

Он стал таким аккуратным, что мне хотелось врезать ему за это, потому что я скучала по его наглости, шуму и дурацким запискам на йогуртах.

Но сама я тоже молчала. Грдость — мерзкая штука.

На третий день был важный матч, полуфинал университетской лиги. Марина Павловна написала мне дважды, но я не ответила.

Лера позвонила вечером.

— Ты идешь?

— Куда?

— Не делай вид, что ты тупая.

— На матч? Нет.

— Вера.

— Что?

— Он будет ждать тебя.

Я закрыла ноутбук.

— Не будет.

— Будет.

— У него матч, ему есть чем заняться.

— Девочка, этот мужик может одновременно забивать шайбы и искать тебя на трибунах. Не недооценивай спортивную многозадачность.

— Лера.

— Ты не обязана идти, если не хочешь. Но если хочешь и не идешь только потому, что гордая, то ты дура.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Я сбросила вызов, потом десять минут смотрела на закрытый ноутбук.

И все же встала, переоделась, накрасила ресницы.

Стерла. Накрасила снова.

Психанула, надела обычный свитер и джинсы, взяла куртку и вышла.

Я шла на матч не из-за Артема.

Конечно. Сколько я себя ни пыталась убедить, что я иду туда просто так, поддержать команду, все равно получалось в итоге, что я дура.

Лера была права.

Трибуны почти полные, музыка, крики, флаги, барабаны. Я проскользнула на свое место сбоку, подальше от самых громких.

Команды уже разминались, Артем был на льду.

Черная форма. Номер семь.

Шлем. Клюшка.

Движения резкие, быстрые, красивые, я увидела, как он развернулся, сделал круг, отдал пас Дэну, потом поднял голову.

И нашел меня.

Сразу.

Не знаю как, но нашел.

На расстоянии, сквозь шум, людей, лед, свет.

Наши взгляды встретились.

Он замер всего на секунду.

Потом очень медленно поднял клюшку в приветствии.

И у меня горло сжалось, но я не помахала и не улыбнулась.

Только кивнула.

Матч был жестким с первых минут.

Соперники играли грубо, быстро, с постоянным давлением. Артема толкали к борту дважды. Один раз так, что я вскочила с места раньше, чем поняла, что делаю.

— Да вставай же, — прошептала я.

Он встал, медленно, повел плечом.

Я сжала пальцы до боли, Дэн подъехал к нему, что-то сказал. Артем отмахнулся.

Разумеется.

Идиот.

Во втором периоде счет был равный. Трибуны гудели. Я уже не делала вид, что просто наблюдаю. Я следила за Артемом каждую секунду.

Он стал осторожнее с правым плечом. Потом был момент, после которого я едва не спустилась вниз сама.

Соперник ударил его у борта плечом в плечо, Артем резко согнулся. Он выпрямился, челюсть сжата, глаза злые и продолжил играть.

— Придурок, — выдохнула я.

Женщина рядом посмотрела на меня.

— Это вы про нашего капитана?

— Да.

За три минуты до конца Артем забил.

Не просто забил. Вырвал шайбу, ушел от защитника, обошел второго, резко бросил и сетка дернулась.

Арена взорвалась, я тоже вскочила, на этот раз не скрываясь.

Кричали все.

Дэн налетел на него, команда обступила, кто-то ударил клюшкой по льду, тренер Климов на скамейке впервые, кажется, улыбнулся.

Артем среди этого хаоса поднял голову и снова посмотрел на меня.

Я стояла, сердце колотилось.

Он улыбнулся. Усталой, кривой, настоящей улыбкой.

После матча я не собиралась спускаться к раздевалкам, а хотела быстрее уйти.

Написать ему короткое «поздравляю» и вернуться в блок, пока эмоции не успели превратиться в необратимые решения.

Но ноги опять оказались предателями.

Я спустилась.

Коридоры под трибунами были полутемные, бетонные, пахли льдом, резиной, потом, влажной формой и мужским адреналином. Где-то хлопали двери. Смеялись игроки. Кричал Дэн. Ребята включили музыку в раздевалке.

Я остановилась у поворота, не зная, куда идти и тут услышала голос Алисы.

— Ты же понимаешь, что она тебе не подходит?

Замерла. Голос доносился из прохода за колонной.

Там было пространство под трибунами, почти пустое, с серыми стенами и металлическими лестницами наверх.

— Алиса, уйди, — сказал Артем.

Голос у него был усталый.

— Я серьезно. Ты сейчас просто увлекся. Она удобная для твоего нового образа. Отличница, хорошая девочка, все поверят, что ты стал взрослым.

— Еще слово про нее и мы закончим разговор окончательно.

— А он разве начинался? — усмехнулась Алиса. — Ты же даже себе не признаешься, что используешь ее назло мне.

Тишина.

Я почувствовала, как холодеют пальцы.

Нет.

Нет, Вера.

Не слушай.

Уходи.

Но я стояла.

— Ты правда думаешь, что все вокруг не видят? — продолжила Алиса. — Она же смотрит на тебя как голодная первокурсница. А ты наслаждаешься. Всегда любил, когда тебя обожают.

— Замолчи.

— Или что? Скажешь, что влюбился? В нее?

Молчание, слишком длинное и болезненное.

Я закрыла глаза.

Вот и все.

Я развернулась, чтобы уйти и ударилась плечом о металлическую стойку.

Звук вышел негромкий, но в пустом коридоре его услышали.

— Кто там? — резко спросила Алиса.

Я выдохнула и вышла из-за поворота. Артем стоял напротив нее, еще в нижней части формы, без шлема, с мокрыми волосами, красной отметиной на скуле.

— Вера... — начал он.

Алиса медленно улыбнулась.

— О. Как удачно.

Я посмотрела на нее, потом на Артема.

— Поздравляю с победой, — сказала я.

— Вера, подожди.

— Не надо.

— Ты не так поняла.

Вот эта фраза. Классика, самая ненавистная фраза в мире.

Я даже улыбнулась.

— Интересно, почему мужчины всегда говорят это в моменты, когда все как раз слишком понятно.

Артем сделал шаг ко мне.

— Я не использую тебя.

— Ты молчал.

— Потому что она сказала чушь.

— Тогда почему не ответил?

— Потому что я не собираюсь признаваться ей в том, что касается нас.

Алиса закатила глаза.

— Боже, Артем, не драматизируй. Она же сама понимает, что это временно.

— Выйди, — сказал он.

Она замерла.

— Что?

Он даже не посмотрел на нее.

— Выйди, Алиса.

— Ты серьезно?

— Да.

Алиса зло усмехнулась.

— С удовольствием. Наслаждайтесь своей драмой.

Она прошла мимо меня, задев плечом специально, я не пошевелилась. Когда ее шаги стихли, в коридоре стало слишком тихо.

Артем стоял в нескольких шагах, влажный после матча, уставший и с больным плечом.

Зато с очередной победой за спиной.

— Вера, — сказал он.

— Не надо.

— Надо.

— Что именно? Объяснять, что Алиса все переврала? Что ты не используешь меня? Что я не удобная часть твоего нового образа?

Он стиснул челюсть.

— Ты не удобная.

Я усмехнулась.

— Нет. Слушай.

Он подошел ближе, я отступила.

— Я не молчал потому, что она права. Я молчал потому, что она посторонний человек, зачем ей говорить о нас?

— Что?

— Тебя. Меня. То, что происходит.

— А что происходит?

Вопрос вырвался резко, Артем провел рукой по мокрым волосам.

— Я не знаю, как это назвать.

— Удобно.

— Да, черт, неудобно! — Он впервые повысил голос, не сильно, но достаточно, чтобы я вздрогнула. Тут же выдохнул и уже тише добавил: — Прости. Не хотел.

— Вот видишь. Ты не знаешь. Я не знаю. Зато все вокруг знают за нас.

— Мне плевать на всех вокруг.

— А мне нет! — Я шагнула к нему сама. — Мне не плевать, потому что меня уже однажды убедили, что я просто удобная. Понятная. Спокойная. Та, с которой можно быть, пока не появится кто-то ярче. И я не хочу снова стоять рядом и думать, настоящая я или временная декорация.

— Ты не декорация.

— Тогда кто я?

Он промолчал.

— Вот именно.

Я развернулась, он схватил меня за руку.

— Вера.

— Отпусти.

Он сразу отпустил.

— Прости, — сказал он хрипло. — Просто не уходи так.

— Как?

— Думая, что ты для меня временная.

— А что мне думать?

Он сделал шаг ближе.

— Думай, что я идиот, который боится сказать не то.

— Ты всегда говоришь не то.

— Знаю.

— И делаешь не то.

— Тоже знаю.

— И целуешь меня перед всеми, а потом уходишь.

— Потому что хотел тебя...

Я замолчала, воздух в коридоре стал плотным.

Артем подошел еще ближе.

— Я ушел, потому что если бы остался, то забыл бы, что вокруг люди. Сегодня, когда увидел тебя на трибуне, чуть не пропустил шайбу. Когда тот экономист стоял рядом с тобой, мне хотелось его ударить. Когда Саша улыбается тебе, я понимаю, что он лучше меня во всем, кроме одного.

— В чем?

Он смотрел на меня, глаза темные, голос низкий.

— Он не сходит от тебя с ума.

Сердце остановилось, потом ударило снова.

— Артем…

— Я не знаю, как правильно, Вера. Я умею играть. Умею терпеть боль. Умею делать вид, что мне все легко. Но с тобой не получается. Ты смотришь и я забываю, что хотел сказать. Ты злишься и мне хочется смеяться и целовать тебя одновременно. Ты уходишь и мне плохо физически.

У меня задрожали губы.

Я ненавидела это.

Ненавидела, что он говорил именно то, что я больше всего боялась услышать.

Потому что теперь придется верить или бежать.

— Это признание? — спросила я еле слышно.

Он усмехнулся.

— Если да, я проиграл спор.

— Тебя это волнует?

— Сейчас? Нет.

Он протянул руку, но остановил пальцы у моего лица.

— Можно?

Я закрыла глаза и кивнула.

Его ладонь легла на мою щеку. Горячая. Дрожащая.

Я открыла глаза и увидела, что он правда еле держится, будто боится сделать лишнее движение.

Слезы обожгли глаза. Я толкнула его ладонью в грудь.

— Ты ужасно говоришь красивые вещи.

— Я хоккеист. У меня словарный запас травмирован.

Я почти рассмеялась, а потом он поцеловал меня.

Он целовал меня так, будто последние дни были натянутой струной, которая наконец лопнула. Горячо, жадно, неровно. Его здоровая рука легла мне на талию, притянула ближе, но тут же ослабла, будто он боялся меня напугать излишним напором.

Я сама шагнула к нему, сама вцепилась в его плечи и прижалась ближе, потому что больше не могла стоять на расстоянии.

Он выдохнул мне в губы что-то невнятное, почти рычащее.

— Вера…

— Молчи.

Я ответила поцелуем, его рука на моей талии дрогнула, а дыхание сорвалось.

Мы отступили в тень под трибунами, туда, где бетонная стена закрывала нас от коридора. Музыка и крики команды доносились глухо, будто из другого мира.

Его губы были на моих, потом на щеке, у виска.

На шее, я запрокинула голову и вцепилась пальцами в его футболку. Сердце билось так бешено, что я не понимала, где его удары, а где мои.

Я чувствовала его всем телом: горячего после матча, напряженного, живого. Его рука скользнула по моей спине, остановилась, вернулась на талию.

— Ты дрожишь, — прошептала я.

Он закрыл глаза.

— Потому что хочу тебя так, что у меня мозг не работает.

Внутри меня все вспыхнуло.

— И это не из-за спора? — спросила я.

Он открыл глаза.

— Вера, к черту спор.

И снова поцеловал. Я не знаю, сколько мы стояли там, под трибунами.

Минуту.

Десять.

Вечность.

Его руки были осторожными, но уже не отстраненными. Мои — смелее, чем я ожидала от себя. Я касалась его шеи, волос, здорового плеча, чувствовала горячую кожу у края воротника и каждый раз поражалась тому, как он реагирует на меня.

На меня.

На Веру Ланскую, которая краснеет, злится, слишком много думает и носит с собой аптечку.

Он хотел меня. Так сильно, что сдерживался почти болезненно. И именно это делало меня красивой.

Его желание, дрожащие пальцы и голос у моего уха:

— Я сейчас не смогу остановиться...

Я резко вдохнула, реальность вернулась не сразу.

Коридор, арена, люди.

Мой разум, который наконец догнал тело и заорал: не здесь. Я положила ладонь ему на грудь.

— Не здесь.

Он остановился мгновенно. Даже отступил на полшага, хотя по лицу было видно, чего ему это стоит.

— Да. Конечно. Прости.

— Не извиняйся.

— Я просто…

— Я тоже.

Мы смотрели друг на друга, у него губы были припухшие от моих поцелуев.

— Домой? — спросил он.

Голос низкий, хриплый, я могла сказать нет.

Могла сказать, что нам надо остыть и включить взрослую женщину, которая всегда знает, как правильно, но взрослой женщины снова не было дома.

Была только я, которая сказала:

— Домой.

Дорога до общежития была пыткой. Мы прошли через холл, в лифте стояли вдвоем.

Я смотрела на цифры этажей.

Четвертый казался катастрофически далеко, Артем стоял рядом.

Не касался, но его дыхание было неровным.

Я слышала.

На третьем этаже лифт дернулся.

Я вздрогнула.

Он тут же посмотрел на меня.

— Все хорошо?

Я улыбнулась.

— Да.

Лифт открылся на нашем этаже, он вышел первым, я следом.

В блоке было темно, тихо. Наше маленькое пространство, в котором все началось с пельменей и угроз биохимией.

Артем закрыл дверь.

Щелчок замка прозвучал слишком громко. Я сняла куртку, он снял свою.

Мы стояли в прихожей и смотрели друг на друга и вдруг стало неловко.

После трибун. Очень по-настоящему неловко.

— Чай? — спросила я.

Господи.

Чай?

Серьезно?

Артем медленно моргнул.

Потом уголок его губ дернулся.

— Чай?

— Я нервничаю.

Он сразу перестал улыбаться.

— Вера.

— Что?

— Мы можем просто выпить чай.

У меня внутри все сжалось. Я подошла к нему сама. Медленно.

— Я не хочу чай.

Он смотрел на меня.

— А что ты хочешь?

— Тебя, — сказала я. — Но я не знаю, как быть… такой.

Его лицо изменилось, он подошел ближе, но остановился в шаге.

— Какой?

— Не знаю. Смелой. Красивой. Желанной. Нормальной в этом.

Он поднял руку и коснулся моей щеки.

— Ты должна оставаться собой. Всегда.

— Это звучит слишком просто.

— Потому что правда.

— Я могу испугаться.

— Тогда остановимся.

— Я могу начать думать слишком много.

— Я умею отвлекать.

— И плечо у тебя болит.

— Плевать.

Я строго посмотрела на него.

— Мне нет.

Он усмехнулся.

— Хорошо. Будешь сверху командовать?

Я покраснела так резко, что он тут же закатил глаза и тихо засмеялся.

— Прости. Не удержался.

— Воронцов.

— Все. Молчу.

В следующую секунду я сама поднялась на носки и поцеловала его.

Сначала осторожно, почти робко, он не двинулся сразу. Я обвила его шею руками, прижалась ближе, почувствовала, как он мгновенно напрягся всем телом.

— Вера, — выдохнул он мне в губы.

— М?

— Если ты целуешь меня так, чай точно отменяется.

Он тихо рассмеялся и наконец обнял меня.

Мы целовались в прихожей.

Потом у стены.

Потом как-то оказались в моей комнате. Его ладонь легла на мою талию, другая скользнула по спине, прижимая меня к себе.

Я чувствовала, как он сдерживается. Как будто внутри него было слишком много силы, желания, голода, и он боялся выпустить это резко. Я отстранилась.

— Ты опять думаешь.

— Да.

— О чем?

Он почти улыбнулся.

— Тебе лучше не знать.

Дальше все стало медленным и неровным. Он снял свитер медленно, будто каждое движение имело значение. Под ним была обычная майка.

Я тут же захотела скрестить руки, он поймал это движение.

— Не прячься.

— Я не…

— Вера.

Я опустила руки, он смотрел на меня так, что комната снова поплыла.

— Красивая, — сказал он тихо.

Он подошел ближе и коснулся губами моего плеча.

Легко, сквозь тонкую ткань майки.

— Я повторю столько раз, сколько нужно.

Мы двигались к кровати неловко, прерываясь на поцелуи. Я задела коленом коробку с книгами, он поймал меня. На кровать мы сели сначала рядом.

После всего огня просто сидели, как два подростка, которые не знают, кто должен первым сделать шаг.

Потом Артем взял мою руку и поцеловал пальцы, один за другим.

Не торопясь.

Он целовал меня так, будто собирал заново: губы, щека, висок, шея, плечо. Я коснулась его живота под футболкой.

Кожа горячая, мышцы напряглись под моей ладонью.

Он поймал мое запястье.

— Вер…

— Что?

— Я очень стараюсь быть терпеливым.

— Я вижу.

— Не помогай мне проиграть быстрее.

Он запутался в рукаве футболки из-за плеча, я нервно засмеялась и помогла ему. Он целовал меня и одновременно пытался не задеть синяк.

Дальше мир стал очень маленьким.

Только его дыхание.

Горячее, неровное, прямо у моих губ.

И мои пальцы на его спине. Сначала осторожно, почти невесомо, а потом всё крепче, потому что его кожа была такой горячей, что от неё будто плавились мои ладони. Под пальцами перекатывались мышцы, напряжённые, сильные, и я чувствовала, как он сдерживается.

Я не заметила, как осталась без белья.

Всё случилось между поцелуями, между моим сбившимся вдохом и его ладонью, скользнувшей по бедру. Он снял его так быстро и уверенно, будто давно представлял этот момент.

Сам он разделся почти мгновенно.

И когда его обнажённая кожа коснулась моей, я не смогла сдержать вздох. Контраст был почти болезненно приятным: я прохладная, дрожащая, ещё немного растерянная, он горячий, тяжёлый, весь напряжённый надо мной. Его грудь прижалась к моей, и я почувствовала, как часто бьётся его сердце. Быстро. Сильно. Так же безумно, как моё.

Он поцеловал меня медленно.

Не торопясь.

Губами раздвинул мои губы, глубже, горячее, и я невольно выгнулась под ним, потому что его бедро оказалось между моих ног, а его ладонь на моей талии. Большая, тяжёлая, собственническая, но всё ещё осторожная. Он будто проверял каждое движение: можно ли так, не слишком ли, хочу ли я ещё.

А я хотела.

Господи, как я хотела.

Тело уже отвечало раньше меня. Кожа покрывалась мурашками там, где он проводил пальцами. Живот втягивался от каждого его поцелуя. Бёдра сами раскрывались чуть шире, хотя от этого становилось стыдно настолько, что я отворачивалась к подушке и кусала губы.

Он заметил.

Конечно, заметил.

— Не прячься, — выдохнул он мне в шею.

И поцеловал туда, где кожа была особенно чувствительной.

Я вздрогнула всем телом.

Его губы спустились ниже по ключице, по груди. Медленно. Слишком медленно. Он не просто целовал — изучал меня ртом, языком, дыханием. Обводил нежную кожу, задерживался, слушал, как я вдыхаю резче, как сжимаю пальцы на его плечах, как пытаюсь не застонать слишком громко.

Когда его язык коснулся соска, я едва не выгнулась дугой.

— Тише… — прошептала я, сама не зная, его прошу или себя.

Он поднял взгляд.

Тёмный. Горячий. Слишком внимательный.

— Ты первая начни, — хрипло сказал он.

И снова накрыл мою грудь губами.

Я зажала рот ладонью, потому что звук вырвался бы слишком громкий. Слишком неприличный. А он будто нарочно усилил ласку: одна его рука скользнула под мою спину, приподнимая меня к себе, вторая сжала бедро. Не больно. Но так уверенно, что внутри всё обрушилось вниз горячей волной.

Он чувствовал, где я сдаюсь.

Чувствовал каждую дрожь.

Каждый короткий вдох.

Каждое движение моих бёдер.

Я попыталась сдвинуть ноги, но он мягко удержал меня.

— Нет, — шепнул он у моей кожи. — Не закрывайся.

От этих слов стало ещё жарче.

Я лежала под ним совершенно обнажённая, открытая, растерянная от собственной реакции, а он смотрел так, будто не мог насытиться. Его ладони шли по мне медленно: от груди к рёбрам, ниже, по животу, к бедрам. Большие пальцы слегка нажимали на кожу, оставляя после себя горячие дорожки. Я чувствовала его везде, его вес, его запах, его дыхание, его твёрдое напряжённое тело, прижатое ко мне.

Он снова поцеловал меня в губы, и в этом поцелуе уже не было прежней выдержки. Его рука скользнула между нами, и я резко вдохнула, вцепившись ногтями в его спину. Я прижалась затылком к подушке, выгнулась, чувствуя, как влажнеет кожа, как слабеют колени, как внутри собирается тугой, сладкий жар.

Он смотрел на меня.

Не отрываясь.

Будто хотел видеть всё: как я краснею, как кусаю губы, как дрожу, как перестаю притворяться спокойной.

— Вот так? — спросил он низко.

Я смогла только кивнуть.

Он продолжил.

Медленно. Невыносимо точно. То мягче, то настойчивее, заставляя меня то задыхаться, то тянуться к нему всем телом. Я больше не могла лежать спокойно. Бёдра двигались сами, навстречу его руке, навстречу его телу, и от этого мне становилось так стыдно, что я закрыла глаза.

Он поцеловал меня в щёку.

Потом в уголок губ.

— Посмотри на меня.

— Не могу…

— Можешь.

И я посмотрела.

Он был совсем близко. Раскрасневшийся, с потемневшими глазами, с влажными губами, с дыханием, которое уже не слушалось его самого. На его шее выступила жилка. Плечи напряглись. Он тоже был на пределе. Я чувствовала это животом, бедрами, всей кожей.

Я провела ладонями вниз по его спине, к пояснице, чувствуя, как он вздрагивает под моими пальцами. Потом притянула его ближе.

Он выдохнул почти болезненно.

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Да, — прошептала я.

И раздвинула бёдра чуть шире.

На секунду между нами повисла тишина.

Такая густая, что слышно было только наши дыхания.

Потом он поцеловал меня, сильно, глубоко, почти отчаянно и прижался ко мне всем телом. Его живот скользнул по моему, грудь снова придавила грудь, кожа к коже, жар к жару. Я почувствовала его между ног и задрожала ещё сильнее.

Он не торопился.

Сначала только тёрся о меня медленно, мучительно близко, заставляя меня терять голову от каждого движения. Я сжала его плечи, попыталась сделать вдох, но он застрял где-то в груди.

Он шумно выдохнул.

И вошёл медленно. Моё тело напряглось, потом приняло его, горячего, тяжёлого, настоящего. Я вцепилась в него, уткнулась лицом в его плечо и всё-таки издала звук тихий, сорванный, слишком откровенный.

Его ладонь легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, губы коснулись виска.

Он начал двигаться медленно.

Сначала почти осторожно, коротко, будто боялся сделать слишком резко. Но с каждым моим выдохом, с каждым движением моих бёдер навстречу ему, в нём становилось меньше контроля. Его дыхание рвалось у моего уха. Плечи напрягались под моими ладонями. Его кожа стала влажной.

А я больше не могла молчать.

Пыталась — но не могла.

Каждое его движение отдавалось во мне глубоко, сладко, почти невыносимо. Я чувствовала его всем телом. Простыня сбилась под нами. Мои ноги обхватили его бёдра сами собой.

Я прижалась к нему сильнее, провела ногтями по его спине, чувствуя, как он вздрагивает и отвечает движением резче. Глубже. Уже не так осторожно, но всё ещё внимательно, он ловил каждый мой звук, каждое напряжение, каждую дрожь.

Его движения стали глубже, увереннее, и я закрыла рот ладонью, потому что иначе меня услышали бы точно. Но он снова убрал её, переплёл наши пальцы и прижал мою руку к подушке рядом с головой.

Я почувствовала, как внутри всё собирается в тугой горячий узел.

Я попыталась отвернуться, но он поцеловал меня, не давая спрятаться. Его губы были жадными, влажными, настойчивыми. Его тело двигалось уже рвано, тяжело, почти на пределе.

— Смотри на меня, — прошептал он.

Я посмотрела.

И в этот момент меня разорвало удовольствием.

Волной. Горячей, глубокой, лишающей воздуха. Я выгнулась под ним, вцепилась в его спину так сильно, что, наверное, оставила следы. Он застонал сквозь зубы, прижался ко мне крепче и несколько раз двинулся почти отчаянно, уже теряя ритм.

Потом замер.

Тяжёлый. Горячий. Дрожащий.

Его лоб опустился к моему плечу. Я чувствовала, как он дышит — рвано, тяжело. Его сердце билось у моей груди. Мы лежали, не размыкая объятий.

Мои пальцы всё ещё были на его спине, только теперь гладили медленно, почти нежно. Там, где секунду назад цеплялись до боли.

Он повернул голову и поцеловал меня в плечо.

Потом мы долго молчали. Я лежала на боку, укутанная в одеяло, лицом к нему. Артем лежал рядом, осторожно, чтобы не давить на плечо. Его пальцы лениво скользили по моей ладони.

В комнате было тихо, только за окном шумел ветер. На столе горела маленькая лампа, потому что выключить свет мы забыли.

Я чувствовала себя странно.

— Ты молчишь, — сказал Артем.

— Думаю.

Он повернул голову.

— О чем?

Я не сразу ответила, потом сказала честно:

— Что я не пожалела.

Его лицо смягчилось.

— Хорошо.

— А ты?

Он нахмурился.

— Что я?

— Пожалел?

Он придвинулся ближе и поцеловал мои пальцы.

— Вера, я сейчас пытаюсь не выглядеть так, будто готов поставить памятник этому вечеру.

Я фыркнула.

— Памятник?

— Скромный. Метров пять.

— Артем!

Он рассмеялся и тут же поморщился.

— Плечо?

— Немного.

Я сразу приподнялась.

— Покажи.

— Вера.

— Покажи.

— Я голый.

— Я заметила.

Он замер, потом медленно улыбнулся, я покраснела, но не отступила.

— Плечо, Воронцов.

— Да, доктор.

Я проверила бинт, который, конечно, съехал. Синяк выглядел не хуже, но и не лучше. Я осторожно поправила фиксацию, стараясь не думать о том, насколько абсурдно это выглядит: я в одеяле, он рядом, а я снова занимаюсь его плечом.

— Тебе надо к врачу, — сказала я.

— Мы уже были.

— Еще раз.

— После сегодняшнего я, кажется, готов соглашаться на все, что ты скажешь.

Я закончила с бинтом и легла обратно, он сразу притянул меня ближе.

— Можно? — спросил уже после того, как почти обнял.

— Поздно спрашиваешь.

— Отпущу, если скажешь.

— Не отпускай.

— Вера?

— М?

— Я знаю, что мы не будем сейчас говорить больших слов.

Я уткнулась лбом ему в грудь.

— Не будем.

— И я знаю, что ты, скорее всего, завтра начнешь паниковать.

— Возможно.

— И, может быть, наденешь свой ужасный коричневый халат как броню.

— Обязательно.

— Но я все равно буду помнить, как ты смотрела на меня сегодня.

Я закрыла глаза.

Мы лежали так, и я понимала, что между нами что-то изменилось окончательно.

— Ты проиграл спор, — прошептала я.

Он усмехнулся мне в волосы.

— Ты тоже.

— Нет. Я не призналась.

— Я тоже.

— Но мы оба знаем.

— Да.

Я подняла голову.

— И что теперь?

Артем посмотрел на меня.

— Теперь я попробую сделать так, чтобы ты не пожалела не только сегодня.

Утром я проснулась от губ Артема на моем плече. Сначала я даже не поняла, что происходит.

Комната была полутемной, за шторами серело утро, ноутбук на столе все еще горел забытым экраном, а я лежала на боку, завернутая в одеяло.

Потом губы коснулись кожи у шеи.

Медленно, тепло и сонно.

Я замерла.

Артем лежал за моей спиной. Его рука была на моей талии, пальцы расслабленно держали край одеяла, дыхание касалось волос.

— Ты не спишь, — пробормотал он.

Голос хриплый, утренний.

Я закрыла глаза.

— Сплю.

Он тихо рассмеялся и поцеловал меня под ухом.

— Артем.

— М?

— Мы договаривались без больших слов.

— Я молчу.

Повернулась к нему лицом.

Артем даже утром выглядел потрясающе. Волосы растрепаны, глаза сонные, губы чуть припухшие, на щеке след от подушки. Один край одеяла сполз с плеча, открывая ключицу и полоску бинта.

Бинт.

Вот оно.

Спасение.

Здравый смысл.

Медицинский надзор.

— Плечо болит? — спросила я.

Он посмотрел на меня, потом медленно улыбнулся.

— Серьезно?

— Что?

— Первое утро после нашей первой ночи, а ты спрашиваешь про плечо.

Я нахмурилась.

— А что я должна спрашивать?

— Не знаю. Например: «Артем, как ты так потрясающе целуешься?» Или: «Артем, почему я раньше тратила жизнь на учебники?»

Я ударила его подушкой.

Он рассмеялся, поймал подушку и притянул меня ближе.

— Осторожно, я же пациент.

— Пациент ведет себя слишком бодро.

— Пациент мотивирован.

— Чем?

Его взгляд опустился к моим губам.

— Реабилитацией.

— Воронцов.

— Ланская.

— Не начинай.

— Поздно.

Он поцеловал меня, медленно, сонно, почти лениво.

Это было похоже на отношения... настоящие. Но ведь это не так? Я отстранилась первой, Артем сразу отпустил.

— Что?

— Ничего.

— Вера.

Я вздохнула.

— Просто, я странно себя чувствую.

— Снова наденешь свой коричневый противозачаточный халат?

— Да.

Он усмехнулся, но в глазах мелькнула тревога.

— Ты жалеешь?

Я почувствовала, как в груди что-то сжалось.

— Нет.

Он выдохнул почти незаметно.

— Тогда что? — спросил он.

Я провела пальцем по краю одеяла.

— Я не знаю, как вести себя после.

— После чего?

— Ты правда хочешь уточнений?

— Нет. Я просто хочу, чтобы ты сказала так, как тебе удобно.

— После близости, — сказала я тихо. — Я не знаю, что теперь. Мы соседи? Пара? Фальшивая пара? Настоящая? Люди, которые переспали и теперь обязаны ходить за ручку? Я не умею.

Артем слушал молча, потом коснулся моих пальцев.

— А если не надо сразу знать?

— Мне надо.

— Почему?

— Потому что я тревожник и для меня неизвестность — это ад.

— А я думал, ад — это твой халат.

Я попыталась нахмуриться, но губы дернулись.

— Не трогай халат. Он многое пережил.

— Я тоже.

— Ты сам виноват.

— Согласен.

Он переплел наши пальцы.

— Вера, я не хочу делать вид, что ничего не случилось. И не хочу, чтобы ты чувствовала себя обязанной. Мне не нужна фальшивая пара. Я хочу… — Он замолчал.

Сердце замерло.

— Что?

Он посмотрел на меня очень серьезно.

— Хочу просыпаться вот так, если ты тоже хочешь.

— Это очень опасная формулировка, — сказала я.

— Почему?

— Потому что я, кажется, тоже хочу.

Он улыбнулся так, будто только что выиграл главный матч сезона.

— Кажется?

— Не наглей.

— Уже поздно.

Он снова потянулся ко мне, но я выставила ладонь ему в грудь.

— Сначала плечо.

Он закрыл глаза.

— Ты жестокая женщина.

— Я заботливая женщина.

Я села, завернувшись в одеяло, и начала искать на полу его футболку, он лежал и смотрел, я чувствовала этот взгляд кожей.

— Не смотри, — сказала я.

Кинула в него футболку, он поймал ее и тут же поморщился.

— Плечо!

— Ты сама бросила.

Пересела ближе, чтобы проверить бинт, это уже стало привычкой.

Я рядом с ним, он без футболки, мои пальцы на его коже, его дыхание неровное, но не от боли. Моя провальная попытка выглядеть медицински суровой.

Затянула бинт чуть туже. Он шумно выдохнул.

— Больно?

— Нет.

— Тогда почему?

— Вер…

Я остановилась, он посмотрел на мою руку на своей груди, потом на меня.

— Ты меня провоцируешь.

Я мгновенно покраснела.

— Это потому что я не выспалась.

— Нет. Потому что ты думаешь, что просто поправляешь бинт.

— А что я делаю?

— Разрушаешь мне волю к цивилизованному поведению.

Я убрала руки.

— Все. Готово.

— Трусиха.

Он сел, осторожно натянул футболку, а я поднялась с кровати, придерживая одеяло, и направилась к шкафу.

— Куда? — спросил он.

— В душ.

Артем медленно улыбнулся.

— Ланская.

— Нет.

— Я еще ничего не сказал.

— И не говори.

— Но подумал.

— Вот именно.

Он поднялся с кровати, подошел ближе и остановился у меня за спиной. Не касался, но я почувствовала тепло его тела даже через одеяло.

— Я просто хотел сказать, что душ свободен, — произнес он невинно.

— Конечно.

— Но если тебе страшно…

Я резко повернулась.

— Мне не страшно.

— Правда?

— Да.

— Тогда я могу пойти первым?

— Иди.

Он наклонился чуть ближе.

— Или можем сэкономить воду.

Я ткнула его пальцем в грудь.

— Плечо.

— Вода полезна для восстановления.

— Не изобретай физиотерапию под свои грязные мысли.

— Они не грязные. Они экологичные. Про экономию ресурсов.

— Вон из моей комнаты.

Он рассмеялся и, к моему удивлению, действительно пошел к двери.

У порога остановился.

— Вера?

— Что?

Он оглянулся.

— Доброе утро.

Два обычных слова, а меня накрыло теплом сильнее, чем от всех его провокаций.

— Доброе, — сказала я.

Он ушел.

Совместный душ случился вечером, случайно.

Ну… почти.

День вообще прошел странно.

Мы оба делали вид, что заняты обычными делами, но постоянно пересекались в блоке.

Я готовила кофе, он подходил за кружкой и целовал меня в висок. Сидела за ноутбуком, он проходил мимо и как бы случайно касался пальцами моей спины. Доставала йогурт — он забирал его из моих рук, открывал и возвращал.

— Я могу сама, — сказала я.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Мне нравится быть полезным.

— Открой тогда статью по статистике и сделай мне таблицу.

— Я сказал полезным, а не самоубийцей.

Он готовил обед и это оказалось отдельным видом пытки.

Артем Воронцов на кухне был слишком домашним.

В спортивных штанах, в темной футболке, босиком. Волосы влажные после душа. На плече бинт под тканью. Он стоял у плиты, помешивал что-то в сковородке.

— Ты умеешь готовить? — спросила я, садясь на столешницу.

— Не травился пока.

— Это низкая планка.

— Для спортсмена — нормальная.

— Что готовишь?

— Омлет.

— Это завтрак.

— Сейчас воскресенье. В воскресенье время не существует.

Я смотрела, как он разбивает яйца одной рукой, второй придерживая миску.

— Дай помогу.

— Сиди.

Он вернулся к сковородке.

Я спрыгнула со столешницы, подошла к нему сзади и осторожно положила ладони ему на талию.

Он замер.

— Что ты делаешь? — спросил он.

Голос сразу стал ниже.

— Проверяю, насколько легко вывести тебя из строя.

— Очень.

— Правда?

— Ты уже вывела.

Я прижалась лбом к его спине.

Смело. Слишком смело для себя.

Но после вчерашней ночи внутри словно появилась новая часть меня... я хотела коснуться и коснулась.

Артем накрыл мою руку своей.

— Вера.

— М?

— Если ты будешь так стоять, омлет сгорит.

— А ты не отвлекайся.

— Умная мысль, но невыполнимая.

Он выключил плиту.

— Что ты делаешь?

— Спасаю омлет и остатки самообладания.

Он повернулся ко мне, и теперь я оказалась между ним и столешницей.

— Ты сегодня какая-то смелая, — сказал он.

— Тебе не нравится?

— Мне очень нравится.

Я подняла подбородок.

— Ты сказал, что хочешь, чтобы я сама подходила.

Его глаза потемнели.

— Сказал.

— Я подошла.

Он выдохнул, словно еле держался.

— Вижу.

— И?

— И теперь я пытаюсь не выглядеть слишком счастливым идиотом.

— Получается?

— Нет.

Я рассмеялась, он поцеловал меня в шею. Легко, тепло и прямо в то место, где кожа сразу стала чувствительной, я замерла.

Он заметил.

— Тут? — прошептал он.

— Что?

— Тебе нравится, когда я целую тут?

— Я не…

Он снова коснулся губами шеи, чуть ниже и медленнее. Я вцепилась пальцами в край столешницы.

— Артем.

— М?

— Омлет.

— К черту омлет.

Он поцеловал еще раз и еще, не торопясь.

— Ты такой нехороший, — сказала я.

Голос вышел слабый.

— Да.

Я положила ладонь ему на щеку и поцеловала его сама.

А омлет, конечно, остыл.

В душ мы пошли после того, как я пролила на себя кофе.

Точнее, Артем меня рассмешил, я дернулась, кружка накренилась, и часть кофе оказалась на моем свитере.

— Отлично, — сказала я, глядя на пятно. — У меня скоро вся одежда будет посвящена тебе.

— Это знак.

— Чего?

— Что тебе надо чаще ее снимать.

Я посмотрела на него, он посмотрел на меня.

Пауза.

— Воронцов.

— Что?

— Ты только что перешел опасную границу.

— Знаю.

— И?

— Стою на ней с интересом.

Я сняла свитер через голову и бросила в него.

Он поймал, а потом замер, потому что под свитером была тонкая майка.

Он посмотрел на меня так, что я снова почувствовала себя красивой.

Я скрестила руки на груди.

— Не прячься, — сказал тихо.

— Я в майке без лифчика посреди кухни.

— Я заметил.

— И?

— И мне нужно примерно десять секунд, чтобы вспомнить, что кофе горячий и ты могла обжечься.

Я опустила взгляд на пятно.

— Не обожглась.

— Хорошо.

Он подошел ближе, взял мою руку, осмотрел кожу у запястья, куда попало несколько капель.

— Правда не больно?

— Нет.

— Тогда иди в душ.

— Сейчас.

Я пошла в ванную, включила воду и только начала стягивать майку, когда дверь приоткрылась.

— Артем!

Он стоял в щели, отвернувшись.

— Я не смотрю.

— Тогда зачем вошел?

— Принес чистое полотенце. Твое мокрое валяется на батарее.

Я посмотрела на полотенце в его руке, потом на него, он действительно не смотрел.

Стоял боком, рука вытянута вперед, лицо повернуто в коридор. Взяла полотенце.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он уже собирался выйти, но я вдруг сказала:

— Подожди.

Он замер.

— Да?

Я сама не знала, зачем остановила его.

— Ты можешь… — Я замолчала.

— Могу что?

Я закрыла глаза.

Смелость, Вера, ты же хотела сама подходить к нему.

— Можешь остаться.

Артем очень медленно повернул голову.

— Ты уверена?

— Да.

Он вошел и закрыл дверь и вдруг ванная стала в два раза меньше. Артем не подошел сразу, стоял у двери, будто ждал, что я передумаю.

Мне стало страшно от того, как легко мне захотелось пустить его ближе.

— Вера, — сказал он тихо. — Мы можем просто постоять под водой. Ничего больше.

Я кивнула.

— Я знаю.

— Правда?

— Да.

Он улыбнулся едва заметно.

— Ты покраснела.

— От пара.

— Конечно.

— Не спорь с ученой.

— Никогда.

Я первой зашла под воду, в майке. Потому что смелость смелостью, а нервная система у меня все еще была с дипломом отличницы и тревожным расстройством.

Артем тихо рассмеялся.

— Так тоже можно.

— Молчи.

— Молчу.

Он снял футболку одной рукой. Я старалась смотреть ему в лицо, почти получалось, потом он встал рядом под воду.

Тесно. Капли стекали по его шее, по груди, по бинту, который я тут же возмущенно сняла, потому что тот размок.

— Руку выше не поднимай, — сказала я.

— Да, доктор.

— Не скользи.

— По тебе?

— По полу!

Он улыбнулся.

— Жаль.

Я шлепнула его ладонью по груди, он поймал мою руку и прижал к себе.

Вода шумела вокруг нас, теплая, плотная, скрывающая мир. Он наклонился и поцеловал мои мокрые волосы у виска.

— Так нормально?

— Да.

— Ты дрожишь.

Он провел пальцами по моей мокрой руке, от плеча к запястью.

Мы действительно просто стояли под водой.

Он целовал меня в лоб, в висок, в уголок губ. Я прижималась к его груди, его здоровая рука скользила по моей спине поверх мокрой майки.

— Мы ужасно некинематографичные, — сказала я.

— Зато мокрые.

После душа он надел на меня свое худи.

Просто вышел из своей комнаты, когда я стояла в коридоре с мокрыми волосами, в домашних штанах и майке, накинул мне на плечи огромную темно-синюю толстовку и сказал:

— Замерзнешь.

Я утонула в ней сразу, рукава закрыли пальцы, подол почти дошел до середины бедра, ворот пах им.

— Я похожа на подростка, укравшего одежду старшего брата, — сказала я.

— Нет.

— Что?

Он подошел ближе, взял край капюшона и поправил его у моей шеи.

— Ты похожа на мою девушку.

Воздух закончился, просто исчез, я смотрела на него и не могла произнести ни слова.

Он тоже понял, что сказал и на этот раз не отшутился.

— Это было… — начала я.

— Слишком?

— Да.

— Извини.

— Нет.

Он замер.

— Нет?

Я сжала рукава худи в пальцах.

— Не извиняйся.

— Хорошо, — сказал он.

— Но я еще паникую.

— Я вижу.

— И не знаю, что отвечать на такие фразы.

— Не отвечай.

— А если хочу?

Он чуть улыбнулся.

— Тогда попробуй.

Я вдохнула.

— Мне нравится быть в твоем худи.

— Можешь забрать, — сказал он.

— Насовсем?

— Угу.

— Это уже серьезный шаг.

— Я готов.

— Ты понимаешь, что я могу испортить его кофе?

— Я переживу.

— А если не верну?

Он склонился ко мне.

— На это я и рассчитываю.

И поцеловал.

Вечером мы готовили ужин.

Точнее, я пыталась нарезать овощи, а Артем мешал.

Он стоял у меня за спиной, одной рукой обнимал за талию, подбородком почти касался моего плеча и целовал в шею каждый раз, когда я брала нож.

— Ты хочешь, чтобы я отрезала себе палец? — спросила я.

— Нет. Я люблю твои пальцы.

— Тогда перестань.

— Не могу.

— Опять эта фраза.

— Оно у меня теперь хроническое.

Он поцеловал меня за ухом.

Я закрыла глаза, нож, к счастью, лежал на доске.

— Артем.

— М?

— Я серьезно.

— Я тоже.

— Мне нужно нарезать помидоры.

— Помидоры подождут.

— Салат не приготовится сам.

— Жестокая правда взрослой жизни.

Его ладонь скользнула под край худи, просто на талию и у меня тут же испарились все мысли про помидоры.

— Руки, — сказала я.

— На месте.

— Под толстовкой.

— Это мое худи, значит, почти моя территория.

Я взяла его руку и положила себе на талию уже поверх ткани.

— Здесь можно.

Он посмотрел на свою ладонь, потом на меня.

— Ты сейчас командуешь доступом?

— Да.

— Мне нравится.

Я замолчала, сосредоточившись на ужине.

— О чем задумалась? — спросил он.

— Мне страшно, что это станет привычным.

Он молчал секунду, потом развернул меня к себе.

— Что именно?

Я обвела рукой кухню.

— Ты. Я. Завтраки. Поцелуи. То, что ты знаешь, какой кофе я пью. То, что мне теперь страшно будет просыпаться одной.

Артем смотрел очень внимательно.

— Почему страшно?

— Потому что привычное потом больнее терять.

Он коснулся моей щеки.

— Я не собираюсь исчезать.

Я хотела поверить, но что-то внутри дернулось.

— Никто не собирается, пока не исчезает.

Артем не ответил сразу и эта пауза мне не понравилась.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Нет. Что?

Он отвел взгляд, но я уже знала, у него было что-то, чего он мне не сказал.

Телефон Артема завибрировал на столе, мы оба посмотрели.

На экране высветилось:

Кирилл Сергеевич. Агент.

Артем потянулся к телефону слишком быстро.

Сбросил.

Я уставилась на него.

— Агент?

— Да.

— Спортивный?

— Угу.

— Почему ты сбросил?

— Потому что мы ужинаем.

— Мы еще даже помидоры не закончили резать.

— Тем более.

Я медленно сняла его руку со своей талии.

— Артем.

— Вера, не сейчас.

— Что значит «не сейчас»?

Он провел рукой по волосам.

— Значит, не хочу портить вечер.

— То есть... есть чем портить?

— Да.

Он сказал это тихо и у меня внутри похолодело.

Вся домашняя теплота, весь смех, худи, душ, его руки, поцелуи на кухне — все вдруг стало хрупким как стекло.

— Говори, — сказала я.

— Не надо сейчас.

— Я ненавижу неизвестность.

— Знаю.

— Тогда говори.

Он отвернулся к окну. Снаружи темнело, в стекле отражалась кухня и мы. Почти как пара.

— Есть предложение, — сказал он наконец.

— Какое?

— Контракт.

Я не сразу поняла.

— Где?

Он молчал.

— Канада, — сказал он.

Я смотрела на него, слово будто упало между нами и разбило все, что мы строили весь день.

— Канада, — повторила я.

— Это не точно.

— Но возможно.

— Да.

— Когда?

Он сжал челюсть.

— После сезона.

После сезона, я сделала шаг назад.

— Ты знал?

— Предварительно — да.

— Когда?

— До нас.

— До нас?

Он сделал шаг ко мне.

— Вера.

— Нет. Когда ты узнал?

— Первые разговоры были еще до заселения. Конкретика появилась недавно.

— Недавно — это когда?

Он молчал, мне стало больно.

— До той ночи?

— Вера…

— До того, как мы переспали?

— Я не хотел…

— До? — повторила я.

Он закрыл глаза.

— Да.

Тишина. Я кивнула.

— Понятно.

— Нет. Не понятно.

— Очень даже понятно.

— Я не сказал, потому что сам не знал, что делать.

— Удобно.

— Не было ничего удобного!

Он шагнул ближе, но я отступила.

— Я не планировал, что ты станешь… — Он осекся.

— Чем?

Он смотрел на меня, но так и не завершил свою фразу.

Я усмехнулась.

— Вот именно.

— Вера.

— Не надо.

— Я хотел сказать тебе.

— Когда? После следующего совместного душа? После еще одной ночи? Перед тем, как собрать сумку?

— Это нечестно.

— А скрывать честно?

Он провел рукой по лицу.

— Я не скрывал, а откладывал.

— Это разные слова для одного и того же.

— Я боялся.

— Чего? — спросила я.

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Что ты решишь, будто я временный.

Но ведь именно это я и подумала. Просто услышала «Канада» и почувствовала, как старая Вера — удобная, оставленная, недостаточно желанная поднялась внутри и сказала: «Видишь? Ты опять поверила мужчине раньше времени».

— А ты не временный? — спросила я тихо.

Артем сделал шаг.

— Я не знаю, как правильно ответить, чтобы ты поверила.

— Правда обычно помогает.

— Правда в том, что я хочу этот контракт. Очень. Я всю жизнь к этому шел. Но теперь, когда появился реальный шанс, я впервые думаю не только о хоккее.

Я молчала. Он подошел еще ближе.

— Думаю о тебе. О том, как сказать и что ты решишь. О том, что я не имею права просить тебя ждать и не имею права не ехать, а потом возненавидеть себя за то, что не воспользовался шансом. О том, что хочу и карьеру, и тебя, а жизнь, видимо, решила, что я слишком обнаглел.

— Почему ты не сказал утром? — спросила я.

— Потому что утром ты была в моих руках, и я впервые за долгое время не хотел думать о будущем.

— А мне теперь придется, — сказала я.

Он опустил взгляд.

— Знаю.

Я сняла его худи.

— Вера…

— Мне жарко.

Ложь была очевидной, но я не могла больше стоять в его одежде, пахнуть им, выглядеть как его девушка, когда между нами только что встало... расстояние.

Я протянула худи ему, он не взял.

— Оставь.

— Не хочу.

— Вера.

— Возьми.

Он взял, пальцы на секунду коснулись моих.

— Я в комнату, — сказала я.

— Мы можем поговорить.

— Не сейчас.

— Ты всегда уходишь, когда страшно.

Я остановилась, повернулась.

— А ты молчишь, когда страшно. Не нам друг друга судить. Спокойной ночи, — сказала я.

— Вера, я не хочу, чтобы ты уходила вот так.

— А я не хочу стоять здесь и делать вид, что мне не больно.

Он замолчал и я ушла.

В комнате я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, на мне все еще была его мятая футболка, которую я взяла после душа.

Я стянула ее, переоделась в свою старую домашнюю кофту и села на кровать.

Телефон завибрировал. Сообщение от Артема.

Я смотрела на экран долго, потом открыла.

Артем:

Я не временный.

Через несколько секунд пришло второе.

Артем:

Но я понимаю, почему ты мне не веришь.

Утром я проснулась от тишины.

Она была густая, неприятная, как холодная мокрая одежда.

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и пыталась понять, в какой момент все сломалось.

На стуле лежала моя старая кофта, на полу его футболка, которую я вчера сняла с себя слишком резко и бросила.

На телефоне два сообщения.

Артем:

Я не временный.

Артем:

Но я понимаю, почему ты мне не веришь.

Я перечитывала их ночью раз десять и каждый раз становилось только хуже.

Да, я не верила. Но не ему, а себе и своей неспособности отличить настоящую близость от красивого момента перед отъездом.

На кухне что-то тихо стукнуло. Я замерла.

Артем дома.

Конечно дома, мы же живем вместе.

Спасибо, экспериментальная программа. Я встала, натянула толстую кофту, собрала волосы в хвост и вышла. Артем стоял у плиты.

В темной футболке, спортивных штанах, босиком. Волосы растрепаны. Плечо снова перебинтовано.

На столе стояли две кружки кофе. Моя — синяя, с трещинкой у ручки, перед ней лежала шоколадка с фундуком.

Я остановилась в дверях, он обернулся и я сразу поняла: он почти не спал.

Под глазами тени, лицо усталое, челюсть напряжена. Но когда увидел меня, взгляд стал мягче.

От этого мне захотелось уйти обратно в комнату.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

Он посмотрел на кружку.

— Кофе.

— Вижу.

— Не подкуп.

— А что?

— Забота.

Моя грудь сжалась, я подошла к столу, но кружку не взяла.

— Нам надо поговорить.

Он выключил плиту.

— Да.

— Не сейчас. У меня лаборатория скоро.

— Вера.

— Что?

Он смотрел спокойно.

— Я не хотел, чтобы ты узнала так.

— А как хотел?

Он не ответил сразу.

— Нормально.

Я усмехнулась.

— Отличный план. Конкретный.

— Я не знал, как.

— Поэтому решил не говорить вообще?

— Поэтому тянул.

— Это не лучше.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Он оперся ладонью о столешницу.

— Потому что вчера утром мы были вместе в кровати. Потом на кухне, и ты смеялась, и я впервые за долгое время подумал не о матче или о контракте, а о том, что хочу еще один такой день. Без будущего, которое надо срочно решать.

Я смотрела на него и ненавидела то, что понимаю. Иногда хочется украсть у жизни несколько часов до катастрофы, только проблема в том, что украденное все равно приходится возвращать.

— А я в этот день верила, — сказала я тихо.

Он закрыл глаза.

— Вера…

— Нет. Я не говорю, что ты все испортил один. Я сама хотела верить. Слишком хотела. Но теперь мне кажется, что я была единственной, кто не знал правил.

— Нет никаких правил.

— Есть. Ты уезжаешь. Я остаюсь. Между нами месяцы, страны, твоя карьера, моя учеба и куча всего, о чем ты молчал.

— Я еще не уехал.

— Но можешь.

— Да.

Я кивнула.

— Мне нужно на пары.

— Ты убегаешь.

Я взяла сумку, у двери он сказал:

— Я не отказываюсь от тебя.

— А от Канады?

Молчание, вот и ответ. Вышла и только в лифте поняла, что забыла кофе.

В лаборатории я продержалась до обеда, сначала перепутала пробирки, потом дважды перечитала одно и то же письмо и ничего не поняла.

А после профессор Беляев обратил на мои попытки учиться внимание.

— Ланская, вы сегодня бледная.

— Не выспалась.

— Молодежь странно использует ночное время.

Я почувствовала как жар прилил к щекам.

— Всю ночь готовила тезисы.

— Конечно.

Он не поверил. Профессор Беляев вообще редко верил в студенческие оправдания, но делал это с такой интеллигентной усталостью, что спорить было бессмысленно.

Саша Корнилов появился ближе к двум, с папкой, кофе и своим обычным спокойным лицом.

— Тяжелый день? — спросил он.

— Заметно?

— Ты пыталась открыть шкафчик пропуском от общежития.

Я посмотрела на пропуск в руке, он мягко улыбнулся.

— Если нужна помощь с тезисами, можем перенести. Ты выглядишь так, будто тебе больше нужен сон.

— Мне нужен новый мозг.

— Это сложнее, но я уточню у кафедры, у них вроде есть препараты.

Я почти улыбнулась, Саша был хороший.

С ним было бы спокойно, понятно. Без гроз, фальшивых отношений, поцелуев под трибунами, травмированных плеч и контрактов в Канаде.

С ним сердце не прыгало бы в горло и я бы не стояла ночью на кухне с ощущением, что за один день получила и дом, и предупреждение о выселении.

Наверное, именно поэтому Саша вдруг показался мне не безопасным, а пустым.

Не сам по себе, скорее для меня, потому что во мне уже было слишком много Артема.

— Вера, — сказал Саша осторожно, — у тебя что-то случилось?

Я хотела сказать «нет» и сказала бы, но в этот момент телефон завибрировал.

Сообщение от Леры.

Лера:

ВЕРА ТЫ ВИДЕЛА ЭТО? НЕ ОТКРЫВАЙ САМА Я СЕЙЧАС ПРИДУ

Если человек пишет «не открывай», мозг, конечно, сразу открывает, я нажала на ссылку.

Университетский паблик.

Видео.

Старое, судя по виду: шумная вечеринка, Артем моложе, светлее, с еще более наглой улыбкой. Рядом Дэн, Кирилл и какие-то девушки. Камера трясется, звук плохой.

Кто-то за кадром спрашивает:

— Воронцов, а что по новой программе? Спортсмены с ботанами в одном корпусе. Тебе досталась бы отличница?

Артем на видео смеется.

Небрежно.

Легко.

— Отличница? — говорит он. — Ну удобно. Домашку сделает, график составит, мозг вынесет. Главное — не перепутать с девушкой.

Вокруг смеются.

Кто-то добавляет:

— А если симпатичная?

Артем пожимает плечом:

— Симпатичная заучка — это как диетический торт. Вроде можно, но зачем, если есть нормальный?

Смех, видео обрывается.

Я сидела и смотрела на экран. Сначала ничего не почувствовала, пустота.

Потом внутри что-то рухнуло.

Саша осторожно сказал:

— Вера?

Я закрыла видео, открыла комментарии.

«Ору, Воронцов сам себя закопал»

«Так вот что он на самом деле думает о своей отличнице» «Бедная Вера» «Алиса была права ахах» «Ну он же не про нее, видео старое» «Но типаж тот же» «Главное - не перепутать с девушкой. Жестко»

Я положила телефон экраном вниз, руки стали ледяными.

Вот теперь все встало на свои места. Это был тот Артем, которого я боялась встретить с первого дня.

Красивый, наглый, привыкший выбирать «нормальных», а не «симпатичных заучек».

И, может быть, все, что случилось потом, было просто исключением, которое закончится, как только ему снова предложат нормальную жизнь.

Нормальную девушку, карьеру.

— Я пойду, — сказала я.

Саша нахмурился.

— Тебя проводить?

— Нет.

— Вера, ты очень бледная. Если понадобится помощь — звони.

Я кивнула и ушла, на улице было сыро и холодно, ветер бил в лицо, но я почти ничего не чувствовала, телефон вибрировал без остановки.

Лера. Марина Павловна. Неизвестные чаты. И Артем.

Я не открывала, потому что если услышу его голос, могу поверить, а я больше не хотела быть дурой. Дома его не было. Вошла в блок, закрыла дверь и несколько секунд просто стояла в прихожей.

На крючке висела его куртка. На столе моя синяя кружка, которую он, видимо, вымыл после утра. На холодильнике старая наклейка на йогурте: «Одинокий. Требует любви».

Я сорвала ее и сжала в кулаке.

Глупая бумажка. Глупая я. Прошла в комнату и начала складывать его вещи, которые каким-то образом оказались у меня.

Футболка. Худи, которое он вчера не забрал? Нет, он забрал. Но на стуле висела другая его толстовка — та, которую он дал мне еще после тренировки.

Шоколадка, бинт, его зарядка. Я сложила их в пакет и вынесла на кухню, поставила на стол и только тогда дверь открылась.

Артем вошел резко, будто бежал. Без куртки, в худи команды, волосы растрепаны ветром, лицо напряженное до предела.

Увидел меня и остановился.

— Вера.

Я стояла у стола, между нами пакет с его вещами, он посмотрел на пакет и все понял.

— Нет, — сказал он.

— Что нет?

— Не так.

Я усмехнулась.

— А как?

— Дай мне объяснить.

— Конечно. Сейчас будет часть, где я «не так поняла».

Он шагнул вперед.

— Видео старое.

— Я знаю.

— Это было до тебя.

— Я знаю.

— Я сказал это как идиот. Да. Как полный придурок. Я тогда вообще не думал, что говорю.

— Как удобно.

— Да что ты заладила "удобно, удобно"!

Впервые за все время я услышала в его голосе не контроль и сдержанность, а настоящую злость.

Он тут же сжал челюсть, будто пожалел, но слова уже ударили, я выпрямилась.

— Прекрасно. Теперь я еще и заладила.

— Я не это имел в виду.

— А что? Что я должна спокойно проглотить видео, где ты смеешься над такими, как я?

— Я не смеялся над тобой!

— Только потому что меня тогда рядом не было.

— Вера.

— Нет. Ты сказал идеально. Отличница удобная, домашку сделает и график составит. Главное — не перепутать с девушкой.

Он побледнел.

— Не повторяй.

— Почему? Неприятно слышать собственные слова?

— Потому что я хочу себе морду разбить за них!

Тишина, я замерла. Он дышал тяжело.

Плечо дрожало от напряжения.

— Я был идиотом, — сказал он глухо. — Самодовольным, пустым, злым. Говорил чушь, потому что так было проще. Все ржали — я ржал громче. Все ждали, что Воронцов скажет что-то наглое, — я говорил. Это не оправдание. Это просто правда.

— А сейчас ты другой?

Он посмотрел на меня.

— С тобой — да.

Я рассмеялась..

— Вот именно. Со мной ты другой. Для меня отдельная версия? Специальный режим? А потом Канада, новая команда, новые девушки, новая жизнь — и что? Вернется базовая комплектация?

— Ты правда так думаешь?

— Я не знаю!

— Тогда спроси меня, а не решай за нас обоих!

— За нас? — Я ткнула пальцем в стол. — У нас вообще есть «нас»?

Он резко подошел ближе, я не отступила.

— Перестань.

— Что перестать?

— Делать вид, что я единственный, кто здесь прячет голову в песок.

— Ах, теперь виновата я?

— Я не сказал виновата!

— Но подумал?

— Я думаю, что ты настолько боишься поверить мне, что хватаешься за любой повод уйти.

— А ты настолько боишься быть честным, что молчишь, пока я не узнаю все от других!

— Ты не сказала мне про бывшего, пока я сам не вытащил из тебя, — сказал он тихо.

Я застыла.

— Не сравнивай.

— Почему? Тебе можно молчать, потому что больно, а мне нельзя?

— Твое молчание меня касается.

— А твоя боль меня нет?

— Для тебя все игра, Артем! — выпалила я. — Сначала спор, потом фейковые отношения для твоей репутации, поцелуи для публики, по итогу «к черту спор», и вишенка на торте — Канада. А сегодня мне прислали видео, где ты с тем же самым лицом смеешься над такими, как я. А я должна стоять и угадывать, в какой момент ты настоящий?

Он смотрел на меня несколько секунд.

— А ты думаешь мне легко рядом с тобой?! Ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь?!

Я замерла, он шагнул ближе.

— Я до тебя знал, кто я. Знал, чего хочу. Знал, что хоккей — главное. Контракт — цель. Боль — терпеть. Людей — держать на расстоянии. Все просто и понятно. А потом появляешься ты и я перестаю понимать вообще все!

— Не перекладывай это на меня.

— Я не перекладываю! Я говорю, что рядом с тобой мне страшно. Понятно? Страшно. Потому что я впервые хочу что-то не меньше хоккея. И я не знаю, что с этим делать.

У меня перехватило дыхание, он тоже дышал тяжело.

— Я хотел контракт всю жизнь, — продолжил он. — Всю гребаную жизнь. А теперь мне звонит агент, и я не радуюсь нормально, потому что думаю: как сказать тебе так, чтобы не увидеть вот это лицо? Как у человека, которого предали. Хотя я еще ничего не сделал. Еще даже не уехал. Еще даже не подписал!

— Ты молчал.

— Да!

— Значит, знал, что делаешь больно.

— Я знал, что правда сделает больно. И струсил. Довольно? Хочешь, я еще раз скажу? Я не хороший парень из твоих безопасных фантазий. Я ревнивый, упрямый, иногда злой идиот, который может терпеть удар в плечо, но не может выдержать, когда ты смотришь на меня так, будто уже решила уйти.

Слезы подступили к глазам.

— Я не решала, — сказала я.

Голос сорвался.

— Решила. В тот момент, когда увидела видео.

— А что я должна была сделать? Улыбнуться? Сказать: «Ничего, Артем, я уверена, что ты больше не считаешь таких, как я, недоженщинами»?

Он резко выдохнул.

— Я никогда не считал тебя недоженщиной.

— Но таких, как я, считал.

— Да! — сказал он, — Да, считал. Потому что был тупым. Потому что делил девушек на тех, кого хотят, и тех, с кем удобно. Потому что сам был таким же пустым, как эти слова. И если ты хочешь наказать меня за то, каким я был, наказывай. Но не делай вид, что я такой же сейчас.

Я молчала, внутри все горело.

Больно.

— Посмотри на меня, — сказал он.

Я не хотела, но посмотрела. Его глаза были злые, красные от недосыпа.

— Ты правда думаешь, что вчера для меня была игра? — спросил он.

— Не надо.

— Думаешь, я держал тебя и думал про спор?

— Артем.

— Думаешь, я заботился о тебе только потому, что играл роль?

— Хватит.

— Нет. Ты сказала, что все игра. Так слушай. Мне было страшно к тебе прикасаться, потому что я видел, как ты боишься. И я хотел быть для тебя таким мужчиной, чтобы ты поверила. Не победить и получить, а чтобы ты хотя бы на одну ночь перестала ждать подвоха.

Я зажала рот рукой.

— Прости, — сказал он хрипло. — Я не должен был так.

— Да.

— Я не хотел давить.

Он отступил, я быстро вытерла щеки от слез.

— Я не могу так, Артем.

— Как?

— Жить между «я тебе верю» и «сейчас что-то рухнет». Каждый раз, когда становится хорошо, появляется что-то новое. Алиса. Видео. Канада. Твое молчание. Мой страх.

— Я могу…

— Что? — перебила я. — Ты можешь не ехать?

Он молчал.

— Нет, — сказала я сама. — Не можешь.

— Но я могу быть рядом.

— Пока.

— Вот оно.

— Что?

— Ты уже решила, что я уеду и брошу тебя. Ты даже не даешь мне шанса.

— А какой шанс мне тебе дать? Сказать: «Езжай, я подожду»? Мы вместе несколько дней, Артем!

— Я знаю!

— Тогда почему ты смотришь на меня так, будто я предаю тебя тем, что боюсь?

— Потому что я тоже боюсь!

Мы снова замолчали.

Оба.

Тяжело дыша.

Слишком близко.

Слишком больно.

Я видела его губы, те самые, которые вчера были на моих, он тоже смотрел на мои. Ссора не убила желание. Наоборот — сделала его острым.

Даже сейчас, когда мы разрывали друг друга словами, мне хотелось шагнуть к нему. Заставить замолчать. Поцеловать. Спрятаться в его руках от этой же боли, которую он причинял.

Артем тоже это почувствовал, его взгляд потемнел, он сделал шаг.

Я не отступила, его рука поднялась к моей щеке и остановилась в воздухе.

— Скажи «нет», — прошептал он.

Я молчала, пальцы дрожали, между нами оставались сантиметры. Губы почти встретились в самом опасном месте между злостью и поцелуем, я почувствовала его дыхание.

— Нельзя, — сказала я еле слышно.

Он закрыл глаза и отступил.

— Да, — сказал он. — Нельзя.

Я отвернулась.

— Нам нужно остановиться, — сказала я.

Он очень медленно поднял глаза.

— Что?

— Все это. Спор, фальшивые отношения, настоящие тоже, если они вообще успели начаться.

Он побледнел.

— Не говори так.

— Надо.

— Нет.

— Артем.

— Не надо решать сейчас, когда мы оба злые.

— А когда?

Он смотрел на меня так, будто я сейчас вырезала что-то живое.

— То есть все?

Я не могла ответить, но молчание ответило за меня.

Он кивнул один раз.

— Понял.

— Я не говорю, что…

— Нет, говоришь.

Вот теперь он отгородился.

Я увидела, как это происходит: закрываются глаза, лицо, плечи, весь он.

— Если тебе так легче, — сказал он, — будем просто соседями.

Слово «просто» ударило сильнее, чем должно.

— Да.

— Отлично.

— Артем…

— Что?

Он посмотрел на меня.

Холодно.

— Я не хотел играть с тобой, Вера, — сказал он тихо. — Но если ты видишь только игру, значит, я правда проиграл.

Он взял пакет со своими вещами со стола, развернулся и ушел в свою комнату.

Дверь закрылась негромко, я осталась на кухне одна.

На столе стояла моя синяя кружка и шоколадка с фундуком.

Я взяла ее, сжала в руке и наконец заплакала.

На следующий день мы действительно стали просто соседями.

Артем ушел рано. Я слышала, как открылась дверь его комнаты, как он тихо прошел по коридору, как остановился у кухни. Наверное, посмотрел на закрытую дверь моей комнаты.

Потом ушел, а я почувствовала себя так, будто мне вынули из груди ребро.

В университете видео уже разошлось везде. Марина Павловна добилась удаления поста, но было поздно. Все сохранили, обсудили и сделали выводы.

Лера нашла меня в библиотеке.

— Я побью Алису, — сказала она вместо приветствия.

— Не надо.

— Надо. У меня уже план.

— Лера.

— Ладно, не побью. Но испорчу ей тональный крем.

Я попыталась улыбнуться — не вышло. Она села рядом.

— Ты говорила с ним?

Я кивнула.

— И?

— Мы остановились.

— Ты уверена, что это не страх решил за тебя?

Я закрыла книгу.

— А если и страх? Он тоже часть меня.

— Это глупо.

Я посмотрела на нее.

— Я не могу опять стать временной.

— А если он не делает тебя временной?

— Он уезжает.

— Может быть.

— Этого достаточно.

Лера вздохнула.

— Нет, Вера. Достаточно — это когда человек уже выбрал не тебя. А он, по-моему, впервые вообще не знает, как выбирать, потому что ты сломала ему систему.

— Это не моя работа — ломать и чинить мужчин.

— Конечно. Но любить людей вообще работа странная. Никто нормальный на нее не нанимался бы, если бы заранее читал условия.

Я уткнулась лбом в ладони.

— Я не сказала, что люблю.

Лера помолчала, потом очень мягко:

— Зато плачешь так, будто сказала.

Вечером был матч, я не пошла.

Сидела в комнате, открыв ноутбук, и смотрела на пустой документ.

Тезисы не писались, мысли не складывались.

В коридоре было тихо, на кухне тоже.

Я знала, что Артем на арене и ненавидела себя за то, что не пошла.

Телефон лежал рядом экраном вниз, когда он завибрировал, я вздрогнула.

Дэн.

Я нахмурилась. Дэн никогда мне не звонил.

Ответила сразу.

— Да?

На том конце было шумно.

Крики, гул арены, чье-то резкое:

— Врача сюда!

У меня сердце упало.

— Дэн?

Он дышал тяжело.

— Вера, ты где?

Я встала.

— Что случилось?

Пауза.

— Артем.

Мир сузился до одного имени.

— Что с ним?

— Плечо. Его впечатали в борт. Он встал, но потом… — Дэн выругался. — Его увезли в медблок. Тренер вызвал скорую.

Я перестала чувствовать ноги.

— Он в сознании?

— Да. Злой как черт, тебя зовет.

Глаза защипало.

— Я еду, — сказала я.

Схватила куртку, телефон, ключи, выбежала в коридор и только в лифте поняла, что на мне все еще его старая футболка.

Я прижала ладонь к груди. Мы решили стать просто соседями, но когда Дэн сказал «Артем», все это рассыпалось.

До арены я добралась за четырнадцать минут, не знаю как. Кажется, таксист нарушил три правила.

Телефон лежал у меня в руке. На экране висел чат с Дэном.

Дэн:

Он в медблоке. Скорая приехала. Не паникуй. Хотя я сам паникую, но ты не паникуй.

Я:

Он говорит?

Дэн:

Матерится.

Когда такси остановилось у ледового дворца, я вылетела наружу, едва не забыв оплатить. Внутри арены все еще было шумно: матч, кажется, продолжался или уже закончился, но люди не расходились. В холле стояли студенты, кто-то смотрел в телефоны, кто-то шептался.

Меня узнали, я почувствовала это сразу.

Взгляды. Но сейчас мне было плевать.

Я почти бегом спустилась к служебному коридору, где стоял охранник.

— Туда нельзя, — сказал он автоматически.

— Мне нужно к Артему Воронцову.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы кто?

— Я Вера, — сказала я.

Получилось глупо, просто имя, но охранник вдруг кивнул, будто этого было достаточно.

— Проходите. Прямо и налево.

Я побежала, коридор под трибунами был знакомым.

Серый бетон, запах льда, резины, пота и адреналина. Тот самый коридор, где он сказал: «Я не знаю, как хотеть тебя меньше».

У медблока толпились люди: тренер Климов, Дэн, врач команды, двое игроков. Когда Дэн увидел меня, сразу пошел навстречу.

— Вера.

— Где он?

— Внутри.

— Он в сознании?

— Да. Но его сейчас повезут в больницу. Плечо, похоже, серьезно. Врач говорит, надо делать снимки, возможно операция.

— Как это произошло?

Дэн провел рукой по лицу, он выглядел непривычно растерянным.

— Его жестко впечатали в борт. Он уже был на нервах. Играл зло и грубо. Я видел, что плечо держит плохо, сказал ему смениться, а он…

— Не послушал, — закончила я.

Дэн посмотрел на меня.

— Да.

Конечно.

Разумеется.

Артем Воронцов, человек, который мог не попросить помощи даже если бы у него отвалилась рука.

Дверь медблока открылась и я увидела его.

Он сидел на кушетке, в расстегнутой форме, с бледным лицом и перевязанным плечом. Волосы мокрые, губы сжаты, на скуле свежая ссадина. Рядом врач что-то говорил фельдшеру.

Артем поднял глаза и увидел меня.

Его лицо изменилось, появилось облегчение, такое быстрое, почти детское, что у меня сердце сделало кульбит в груди.

— Ты приехала, — сказал он.

Голос хриплый, я подошла ближе.

— Дэн сказал, ты зовешь.

Он посмотрел на Дэна, тот поднял руки.

— Я сказал правду. Почти. Ты сказал: «Не звоните Вере». Это, в переводе с Воронцовского, значит «позвоните Вере немедленно».

Артем хотел что-то ответить, но поморщился.

Я сразу забыла обо всем.

— Больно?

Он усмехнулся.

— Терпимо.

— Не говори это слово.

Я присела перед ним на корточки, чтобы смотреть в лицо, врач команды сказал:

— Мы везем его в травматологию. Нужно МРТ или КТ, там уже решат. Плечевой сустав нестабилен, возможно повреждение связок. Он, конечно, геройствовал до последнего.

— Он идиотствовал, — сказала я.

— Это медицински точнее, — кивнул врач.

Артем тихо выдохнул:

— Прекрасно. Консилиум против меня.

— Молчи, пациент, — сказала я.

Сейчас я сидела перед ним, держала себя в руках из последних сил и понимала: никакая обида не отменяет страха потерять человека.

— Вера, — сказал он тихо.

— Что?

— Ты в моей футболке.

Я опустила взгляд и только теперь вспомнила.

Да.

Я выбежала в его старой футболке. Даже не переоделась. Сверху куртка, внизу джинсы, а под ней — его темная футболка, чуть большая, мягкая, пахнущая уже мной и им одновременно. Я почувствовала, как глаза снова защипало.

— Это не значит, что я тебя простила.

Он едва улыбнулся.

— Понял.

— И не значит, что мы не поссорились.

— Понял.

— И ты все равно идиот.

— Это тоже понял.

Я выдохнула.

— Но я поеду с тобой.

Он перестал улыбаться.

— Не надо.

— Надо.

— Вера, это может затянуться.

— Значит, затянется.

— У тебя учеба.

— У тебя рука.

— Плечо.

— Сейчас не время уточнять анатомию, Воронцов.

Дэн тихо сказал:

— Боже, как я скучал по этому семейному аду.

Я даже не повернулась.

— Дэн.

— Все, молчу.

Фельдшеры помогли Артему встать. Он резко побледнел, но не издал ни звука.

— Если тебе больно, можно сказать, — сказала я.

Он кивнул.

И я поехала с ним.

Больница пахла антисептиком, в приемном отделении время растягивается как жвачка.

Сначала документы, потом снимки, врач, еще один врач.

Потом фраза, от которой у меня похолодели руки:

— Нужна операция.

Повреждение связочного аппарата плеча, нестабильность, старое воспаление, усугубленное травмой. Нужно было восстанавливать, а потом долгие месяцы реабилитации.

Я сидела на пластиковом стуле у стены и слушала врача, а в голове был один глухой звук.

Сезон закончился для него.

Артем молчал, смотрел на врача и кивал.

— Когда? — спросил он.

— Сегодня ночью или утром, если операционная будет свободна. Лучше не тянуть.

— Делайте сегодня.

— Артем, — сказал тренер Климов, который приехал следом, — можно взять паузу, позвонить…

— Нет. Делайте сегодня.

Врач кивнул.

— Подготовим.

Когда врач ушел, в коридоре стало тихо, Климов положил руку Артему на здоровое плечо.

— Парень, это не конец.

Артем усмехнулся.

— Звучит так, будто конец.

— Звучит так, будто ты пару месяцев наконец послушаешь врачей.

— Плохая перспектива.

Климов посмотрел на меня.

— Вы с ним?

Я кивнула.

— Да.

Артем повернул голову.

— Вера, ты не обязана.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Я посмотрела на него.

В больничном свете он выглядел бледнее.

— Потому что хочу, — сказала я.

Он замолчал, Климов кашлянул.

— Хорошо. Я сообщу команде. Дэн тут где-то сносит автомат с кофе, но я его уведу.

— Пусть не устраивает цирк, — сказал Артем.

— Поздно, — ответил тренер. — Но постараюсь ограничить масштаб.

Они ушли, мы остались вдвоем в коридоре, сидя на пластиковых стульях.

Артем сидел рядом, в больничной рубашке поверх спортивных штанов. Рука зафиксирована. Лицо усталое.

Я хотела взять его за руку, но не знала, можно ли, имею ли я право после вчерашнего.

Потом подумала: к черту, и взяла, его пальцы сначала были неподвижны, потом медленно сжались вокруг моих.

— Я испугалась, — сказала я.

Он посмотрел на наши руки.

— Прости.

— Не извиняйся за травму.

— Я не за травму.

— А за что?

— За то, что ты все равно приехала.

У меня горло сжалось.

— Это не то, за что извиняются.

— Для меня да.

— Почему?

— Потому что я не уверен, что заслужил.

Я повернулась к нему всем корпусом.

— Артем.

— Что?

— Ты сказал ужасные вещи на том старом видео. Да. Ты молчал про контракт. Да. Ты вчера был грубый.

Он скривился.

— Отличное начало.

— Молчи. Я не закончила.

— Слушаюсь.

— Но ты не обязан заслуживать помощь, когда тебе плохо. Даже если мы не знаем, кто мы друг другу.

Он смотрел на меня очень внимательно.

— А мы не знаем?

Я выдохнула.

— Я думала, что не знаем.

— А сейчас?

— Сейчас я знаю, что не могу уйти.

Он закрыл глаза, пальцы сжали мои сильнее.

— Это уже много, — сказал он.

— Да.

— Но я все равно боюсь.

— Я тоже.

Он открыл глаза и впервые за все время улыбнулся.

— Мы отличная пара.

Слово «пара» зависло между нами, он держал мою руку, пока за ним не пришла медсестра.

Операция длилась два часа сорок минут. Я знаю точно, потому что смотрела на часы каждые три минуты.

Сначала была подготовка, Артема увезли, и он успел напоследок сказать:

— Не пугай врачей.

— Это зависит от врачей.

— Вера.

— Что?

Он уже лежал на каталке, бледный, в больничной рубашке, с этой своей невозможной попыткой улыбнуться.

— Я вернусь.

— Я буду здесь, — ответила я.

Он смотрел на меня до тех пор, пока двери не закрылись.

Потом началось ожидание, самая жестокая вещь на свете когда ты ничего не можешь сделать.

Можно только сидеть на твердом стуле, пить отвратительный кофе из автомата, отвечать Лере короткими сообщениями и не плакать.

Лера приехала через час.

С пакетом еды и термосом.

— Ела?

— Нет.

— Будешь.

— Не хочу.

— Не спорь.

Она села рядом и положила мне на колени контейнер, я открыла.

Сырники.

— Ты где взяла сырники ночью?

— У меня есть связи.

Я почти улыбнулась, потом уткнулась лбом ей в плечо. Лера сразу перестала шутить и обняла меня.

— Он восстановится быстро, — сказала она тихо.

— Я знаю... Мы вчера расстались.

— Вы вчера просто поругались.

— Я сказала, что нам надо остановиться.

— А сегодня приехала в его футболке.

Я закрыла глаза.

— Не начинай.

— Уже закончила. Сырник ешь.

Я ела. Не чувствовала вкуса, но ела.

Потом приехал Дэн, принес три кофе, две шоколадки и игрушечного медведя в хоккейной форме из киоска.

— Это ему, — сказал он.

Лера посмотрела на медведя.

— Ему двадцать четыре.

— Тем более. Взрослые мужики после операции особенно нуждаются в унизительных талисманах.

— Он тебя прибьет, — сказала я.

— Это будет признаком выздоровления.

Мы сидели втроем в коридоре.

Один раз написал Саша:

«Вера, узнал про Артема. Если нужна помощь с учебой или кафедрой, скажи.»

Я ответила:

«Спасибо.»

И впервые за долгое время это не вызвало внутри ничего, только благодарность.

Без сравнений и мыслей «а вот с ним было бы спокойнее». Я не выбирала Артема потому, что с ним легко. С ним было трудно, страстно, живо, ярко, и, кажется, именно это я так долго путала с опасностью.

Через два часа сорок минут вышел врач, я вскочила первая.

— Все прошло нормально, — сказал он.

Мир вернулся сразу, воздух, свет, голоса, тело. Все снова стало существовать.

— Он будет играть? — спросил Дэн.

Врач посмотрел на него.

— Не скоро.

Дэн побледнел.

— Но будет?

— При правильной реабилитации шансы хорошие. Но сезон для него закончен.

— Когда можно к нему? — спросила я.

— Как переведут в палату и он окончательно придет в себя. Минут через сорок.

Эти сорок минут были длиннее операции.

В палату меня пустили одну, Артем лежал на кровати у окна.

Белая простыня, капельница. Плечо зафиксировано специальной повязкой.

Лицо бледное, губы сухие, волосы растрепаны. Он выглядел так непривычно слабым, что у меня внутри все сжалось.

Не жалостью, а страхом и нежностью одновременно. Он открыл глаза не сразу. Я подошла к кровати и села на стул рядом, медсестра сказала, что он еще сонный после наркоза, может путаться, говорить странное.

Я была готова. Артем медленно повернул голову.

Увидел меня, моргнул.

— Вера?

Голос тихий, сонный, почти детский.

— Да.

Он смотрел на меня несколько секунд, будто проверял, настоящая ли я.

— Ты осталась.

Я взяла его здоровую руку.

— Я сказала, что буду здесь.

Он чуть нахмурился.

— Ты часто уходишь.

— Сегодня нет.

— Хорошо.

Он закрыл глаза, я думала, он снова уснул, но через минуту он пробормотал:

— Не отдавайте ей мою футболку.

Я замерла.

— Что?

Он нахмурился сильнее, все еще с закрытыми глазами.

— Она в ней красивая.

Господи. Я закрыла лицо рукой, смеяться было нельзя.

— Ты после наркоза, Воронцов.

— Я всегда умный после наркоза.

— Конечно.

Я наклонилась ближе.

— Тогда молчи.

Он открыл глаза, с трудом сфокусировался на мне.

— Не уходи.

Я сжала его пальцы.

— Не уйду.

— Даже если Канада?

— Сейчас не про Канаду.

— Все про Канаду, — пробормотал он. — Плечо. Контракт. Ты. Все в одну кучу. Ненавижу кучу.

Я невольно улыбнулась сквозь слезы.

— Я тоже.

Он попытался повернуться, но тут же поморщился.

— Не двигайся.

Артем снова задремал, я сидела рядом и держала его за руку.

Долго. За окном светало.

По-настоящему он проснулся ближе к полудню, сначала открыл глаза.

Потом нахмурился и посмотрел на капельницу.

— Я жив?

— Еще как. Ты после наркоза пытался защитить от меня свою футболку.

Он закрыл глаза.

— Боже. Что еще я говорил?

— Что ты всегда умный после наркоза.

Он открыл глаза, теперь взгляд стал яснее..

— И?

— Что я красивая в твоей футболке.

— Это я и без наркоза скажу.

— Доктор сказал, что тебе нельзя нервничать.

— Тогда не стой рядом такая.

— Какая?

— Любимая.

Слово упало тихо и мы оба замерли, он первым отвел взгляд.

— Прости. Это… не хотел давить.

Я смотрела на него, на его бледное прекрасное лицо. На руку, которую он не мог нормально поднять.

— Не извиняйся, — сказала я.

К вечеру ему разрешили переодеться в нормальную одежду, точнее, попытаться.

Медсестра принесла рекомендации, обезболивающее и сказала:

— Лучше, чтобы кто-то помог. Руку не поднимать, плечо не напрягать, повязку не снимать.

Артем посмотрел на пакет с вещами так, будто там лежал не спортивный костюм, а личное оскорбление.

— Я сам.

— Нет, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Вера.

— Ты после операции.

— Я могу надеть штаны.

— Возможно. Но футболку нет.

— Значит, останусь в больничной рубашке.

— Очень сексуально.

Он замер.

Я тоже.

Слово вылетело случайно.

Но, видимо, мой мозг решил, что после суток больницы, операции и слез можно немного добить меня стыдом.

Артем медленно улыбнулся.

— Серьезно?

— Это был сарказм.

— Нет, это был комплимент.

— Не радуйся, пациент.

— Поздно.

— Я помогу тебе переодеться.

Я закрыла дверь палаты на защелку и задернула шторку у окна, хотя на улице уже темнело.

Потом достала из пакета мягкие спортивные штаны и худи на молнии.

— Хорошо, что не футболка, — сказала я.

— Я не самоубийца.

— Спорно.

— После операции решил временно поумнеть.

— Запишем в историю болезни.

Он попытался сесть ровнее и поморщился. Я сразу подошла, помогла подложить подушку за спину.

Я замерла на секунду, потом сделала вид, что поправляю подушку. Отвернулась за штанами.

— Начнем с простого.

Штаны он правда смог надеть почти сам.

Почти, потому что наклоняться было больно, и мне пришлось помочь ему с нижней частью, придержать ткань, подать тапки, поправить одеяло.

Потом дошло до больничной рубашки.

Рубашка была завязана сбоку и на плече, а под ней — повязка, бинты, кожа с желтоватой больничной бледностью, следы операции и синяки.

Я подошла ближе.

— Скажи, если больно.

Начала развязывать тесемки, пальцы почему-то дрожали.

Рубашка раскрылась на груди, я осторожно сняла ее со здорового плеча, потом придержала ткань у больного.

Артем зажмурился, когда пришлось чуть наклониться.

— Больно?

— Да.

Я остановилась мгновенно.

— Что сделать?

— Ничего. Просто дай секунду.

Я ждала.

Он дышал медленно, сосредоточенно.

— Все, — сказал он. — Дальше.

Я сняла рубашку окончательно, он остался передо мной обнаженным по пояс. Теперь я видела не пресс, плечи и тело, которое когда-то свело меня с ума на кухне. Я видела шрамы, бинты, синяки, усталость и человека, которого люблю.

Я достала худи.

— Здоровую руку сначала.

Он послушно продел руку в рукав.

Потом я обошла кровать, осторожно раскрыла вторую сторону кофты и начала надевать ее на больную руку так, как показывала медсестра: медленно, не поднимая плечо, не дергая.

— Почти, — прошептала я. — Еще чуть-чуть.

— Угу.

— Все. Все, получилось.

Я застегнула молнию на худи до середины, пальцы задержались у замка.

— Спасибо, — сказал он. — Вера?

Я медленно поправила ворот худи у его шеи, просто чтобы еще секунду коснуться.

— Ты напугал меня, — сказала я.

— Знаю.

— Нет. Не знаешь.

— Тогда скажи.

Я посмотрела на него и все слова, которые раньше застревали из-за гордости, страха, старых обид, вдруг стали слишком тяжелыми, чтобы держать их внутри.

— Когда Дэн позвонил, я поняла, что все наши ссоры не имеют никакого смысла, если тебя может не быть рядом. Я ехала и думала только о том, что не сказала тебе… ничего важного. Только злость. Только страх. Только «нельзя» и «надо остановиться».

Его лицо изменилось.

— Вера…

— Нет, дай договорить. Я не умею красиво, когда нужно сказать что-то настоящее, я становлюсь идиоткой.

— Ты не идиотка.

— Сейчас спорно.

Я села на край кровати рядом с ним.

— Я не знаю, что будет с Канадой и что будет с твоим плечом. Не знаю, что будет с нами через месяц и мне все еще страшно.

Он закрыл глаза, пальцы здоровой руки нашли мои.

— И еще, — протянула я.

Он открыл глаза.

Вот сейчас. Скажи. Просто скажи ему.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Артем смотрел на меня сначала так, будто не понял. У него дрогнули губы, он попытался что-то сказать, но не получилось.

Я испугалась.

— Только не волнуйся, тебе нельзя…

Он резко притянул мою руку к губам и поцеловал пальцы.

— Я тоже, — сказал он хрипло. — Господи, Вера, я тоже тебя люблю.

Слезы все-таки сорвались с моих глаз. Он потянулся ко мне, но тут же поморщился.

— Не двигайся! — испугалась я.

— Тогда иди сюда сама.

Я наклонилась к нему очень осторожно. Он коснулся губами моего лба, потом щеки, губ.

Поцелуй был совсем другой, осторожный, соленый от моих слез и, кажется, самый настоящий.

Он не мог крепко обнять меня, поэтому просто держал мою руку.

— Я должен был сказать раньше, — прошептал он.

— Да.

— Я испугался.

— Знаю.

— Контракта. Тебя. Себя. Что если скажу, а потом уеду, это будет нечестно. Что если не уеду, однажды обвиню тебя, хотя ты вообще ни при чем. Что если уеду и потеряю тебя. Что если останусь и потеряю себя.

— Я знаю.

— Нет, я должен…

— Артем.

Он замолчал, я положила ладонь ему на щеку.

— Мы не обязаны решить всю жизнь сегодня. Ты после операции. Я после нервного срыва. Давай хотя бы один вечер не будем выбирать.

Он закрыл глаза и прижался щекой к моей ладони.

— Можно я выберу поспать и держать тебя за руку?

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Отличный выбор.

— Редкий случай, когда я разумный.

— Запишем.

Он открыл глаза.

— Ты останешься?

— Да.

— Медсестра выгонит.

— Я договорюсь.

Медсестра действительно пыталась выгнать меня через час, но я договорилась.

Мне разрешили остаться до позднего вечера, потом обещали найти раскладное кресло «ненадолго», потому что, кажется, даже больничный персонал понял: если меня сейчас выставить, я буду сидеть под дверью.

Артем задремал, я сидела рядом, держала его за руку.

Иногда он просыпался, проверял, здесь ли я, и снова закрывал глаза, один раз пробормотал:

— Не отдавай медведя Дэну.

— Какого медведя?

— Он мерзкий.

Я посмотрела на тумбочку, там сидел игрушечный медведь в хоккейной форме. Я тихо рассмеялась.

— Конечно. Он твой.

— Назовем его доцент.

— Почему?

— Чтобы ты любила его тоже.

— Ты после наркоза все еще бредишь.

— Угу.

Он снова уснул, я смотрела на него и думала, что любовь оказалась совсем не такой, как я боялась.

Поздно вечером Артем проснулся окончательно.

За окном было темно. В палате горела маленькая лампа. Коридор стих. Дэн и Лера давно ушли, оставив еду, воду, зарядку и медведя доцента.

— Ты все еще здесь, — сказал Артем.

— Наблюдательность возвращается. Хороший признак.

— Я люблю тебя.

Я замерла, он сказал это просто.

Сонно, устало, будто не мог держать внутри.

— Ты уже говорил.

— Мало.

Я закрыла лицо рукой.

— Вера.

— Что?

— Если контракт останется… я не приму решение один.

— Это твоя карьера.

— Да. Но ты — моя жизнь.

— Артем.

— Я не прошу тебя ничего обещать. Не прошу ждать, ехать, жертвовать, подстраиваться. Просто… я больше не хочу решать так, будто тебя нет.

Я кивнула.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда и я обещаю не решать за нас обоих, что ты меня бросишь.

Он улыбнулся.

— Это звучит как серьезный прогресс.

— Не наглей, пациент.

— Я раненый. Мне можно.

— Нет.

— Строгая.

Я поправила одеяло, проверила, удобно ли лежит рука, убрала волосы с его лба.

— Ты сейчас опять слишком хорошая, — пробормотал он.

— Привыкай.

— С удовольствием.

Через несколько минут он снова уснул, а я сидела рядом и слушала его дыхание.

Через три месяца после операции Артем Воронцов впервые вышел на лед. Правда, это была простая тренировка.

Врач сказал:

— Десять минут. Легкая разминка. Без бросков.

Реабилитация Артема оказалась отдельным видом ада, не только для него, но и для всех вокруг. Потому что травмированный Воронцов без возможности нормально тренироваться — это не только злой мужчина, это еще и стихийное бедствие в спортивных штанах.

Он бесился, злился, потом пытался делать больше упражнений, чем разрешил врач, и я ловила его в гостиной с эспандером в руке.

— Артем.

— Что?

— Положи.

— Я ничего не делаю.

— Ты жмёшь эспандер.

— Я просто держу.

— В руках?

— Да.

— С напряженной мышцей?

— Она сама напряглась.

— Сейчас я напрягусь и вызову врача с тренером.

Мы учились быть вместе, контракт в Канаде завис, агент звонил, врачи говорили: «посмотрим по восстановлению», тренер говорил: «не торопиться».

Артем иногда сидел ночью на кухне, смотрел в одну точку и молчал.

Хотя комнаты постепенно перестали быть строго «моей» и «его», сначала он оставил у меня худи, потом зарядку, книгу, которую якобы читал, но на самом деле использовал как повод прийти и лечь рядом, а в итоге я однажды проснулась в его комнате в его футболке, и поняла, что спорить с реальностью уже бессмысленно.

Мы жили вместе по-настоящему, ссорились тоже по-настоящему.

— Ты не из-за кофе злишься, — сказал он тогда.

— Из-за кофе!

— Вера.

Он подошел ближе.

— Скажи, — попросил он.

Я стояла на кухне в его худи, с пустой пачкой кофе в руке и вдруг выдала:

— Я боюсь, что ты восстановишься, уедешь, а я останусь здесь с твоими вещами и идиотской привычкой покупать шоколад с фундуком.

Он молчал.

Потом забрал у меня пустую пачку, положил на стол и сказал:

— Тогда давай договоримся: я не оставляю тебя в неизвестности. Что знаю — говорю и всё решаем вместе.

— А если решение будет против твоих желаний?

— Тогда будем орать, плакать, мириться и искать вариант.

Я училась не убегать при первом страхе. Оказалось, любовь — когда оба остаются достаточно близко, чтобы лечить друг друга.

Через три месяца врач разрешил Артему выйти на лед. Через четыре — легкие броски. Через пять — часть тренировок с командой. Через шесть — первый официальный матч после операции.

Финал университетского кубка перенесли из-за серии организационных проблем, и судьба, видимо, решила устроить драматургию лучше Марии Павловны: Артем успел восстановиться как раз к решающей игре.

— Я не буду играть весь матч, — сказал он утром.

Мы стояли на кухне. Он был уже в спортивном костюме команды, волосы влажные после душа, лицо собранное.

Я мазала ему тост арахисовой пастой.

— Ты не будешь играть весь матч, — повторила я.

— Да... Вера.

— Что?

— Я люблю тебя.

Я замолчала, он смотрел серьезно, а потом улыбнулся.

— Это лучший способ остановить мой инструктаж.

Я ткнула в его сторону ножом для масла.

— Используешь любовь как тактический прием?

— Только в критических ситуациях.

— Негодяй.

— Твой.

Я протянула ему тост.

— Ешь.

Он взял тост, но вместо того чтобы откусить, наклонился и поцеловал меня.

— Придешь? — спросил он.

Я подняла бровь.

— Ты правда спрашиваешь?

— Нет. Просто хочу услышать.

— Приду.

— В моем худи?

— Это уже мое худи.

Он ушел на матч, а я осталась на кухне одна и вдруг вспомнила наш первый день.

Пельмени, его голая грудь и мой справочник по биохимии.

Его наглая улыбка.

«Ты кто?»

«Почему ты голый?»

Если бы тогда кто-то сказал мне, что через несколько месяцев я буду стоять на этой же кухне, мазать ему тосты перед финалом и бояться за него так, будто он часть меня, я бы, наверное, вызвала санитаров или администратора.

Хотя администратор уже однажды разрушил мою жизнь и, как ни странно, сделал мне самый лучший подарок.

Арена была забита.

Я пришла с Лерой за сорок минут до начала, но половина трибун уже ревела, гудела, махала флагами и снимала все на телефоны.

Лера несла два стакана кофе и пакет попкорна.

— Я морально готова страдать, — объявила она. — Если он забьет, я могу заплакать.

— Ты плачешь даже над рекламой корма для котят.

— Там котенок нашел дом!

— Конечно.

Мы сели на привычное место сбоку. То самое, где я когда-то пыталась делать вид, что пришла наблюдать за хоккеем как социальным феноменом.

Смешно.

Теперь я сидела в темно-синем худи Артема с его фамилией на спине и понимала, что никакой социальной теорией это не прикрыть.

Я пришла к нему.

Перед выходом команды я получила сообщение.

Артем:

Ты здесь?

Я улыбнулась.

Я:

Нет. Это галлюцинация в твоем худи.

И убрала телефон. На лед вышли команды.

Шум ударил сразу.

Свет.

Музыка.

Крики.

Фамилии игроков объявляли по громкой связи. Когда назвали Артема, арена взорвалась.

— Номер семь, капитан команды, Артем Воронцов!

Он выехал на лед и я снова на секунду забыла, что умею дышать.

Черная форма, шлем под мышкой, влажные от разминки волосы. Чуть напряженное плечо, но движения уже почти прежние — собранные, быстрые, сильные.

Он поднял голову, нашел меня.

Как всегда.

Сквозь шум, людей, свет, расстояние.

Первый период был осторожным. Каждый его поворот, каждое столкновение, каждое резкое движение плечом били по моим нервам..

Артем играл умно, не лез туда, куда раньше полез бы головой вперед.

Отдавал пасы, считывал игру.

Я уже хотела гордо признать, что мой пациент вырос, когда в середине второго периода соперник жестко пошел в корпус.

Артем увернулся, но на секунду позднее Плечо дернулось, он поморщился. Я вскочила.

— Сядь, — сказала Лера.

— Нет.

— Вера.

На льду Дэн подъехал к Артему, что-то сказал. Артем отмахнулся. Я сжала стакан кофе так, что крышка хрустнула.

— Если он сейчас…

Но он поехал на смену, сел на скамейку. Тренер Климов наклонился к нему, что-то коротко сказал. Артем кивнул.

Я медленно села.

Лера посмотрела на меня.

— Это и есть любовь?

— Что?

— Когда мужчина ради тебя перестает быть идиотом хотя бы на тридцать процентов.

Я выдохнула.

— Да. Наверное.

В третьем периоде счет был равный.

Два-два.

Арена гудела так, до конца оставалось меньше минуты. Я уже почти смирилась с овертаймом, когда Артем снова вышел на лед.

— Нет, — прошептала я.

Команда закрутила атаку. Дэн ушел вправо, отвлек защитника. Шайба отскочила к Артему.

Он мог бросить сам, но увидел открытого партнера.

И отдал пас. Партнер забил. Сирена взорвала арену.

Трибуны поднялись.

Крики, хлопки, музыка, команда на льду, Дэн прыгает на Артема. Он снял шлем, провел рукой по мокрым волосам и вдруг рассмеялся.

После матча меня пыталась перехватить Марина Павловна.

— Вера! Пара фото! Очень эмоционально, красиво…

— Потом, — сказала я.

— Но сейчас пик момента!

— Именно поэтому потом.

Лера за моей спиной театрально встала как охрана.

— Женщина идет к своему мужчине после финала. Пресса подождет.

Марина Павловна посмотрела на нее и отступила. Я почти бегом спустилась в коридоры под трибунами. Все было как раньше.

Бетон.

Холод.

Запах льда.

Шум раздевалки.

Только теперь я не пряталась и не боялась встретить Алису, старое видео, чужие слова, собственные страхи.

Я шла к нему.

Дэн вылетел первым, увидел меня и распахнул руки.

— Наша научная муза!

— Дэн, где он?

— Еще в раздевалке.

Следом вышел Артем, форма частично расстегнута, щеки раскрасневшиеся, глаза безумно яркие. На плече защитная фиксация под формой.

Он остановился в шаге и рассмеялся.

— Я выиграл финал.

— Ты отдал пас.

— Победный. А ты говорила, мозг в хоккее не тренируют.

— Видимо, дома натренировала.

— Пойдем.

— Куда?

— На две минуты.

— Артем…

Он уже тянул меня за собой по коридору. Дэн за спиной свистнул.

— Не сломай Артёма!

— Дэн! — крикнули мы оба.

Он заржал.

Артем довел меня до маленькой запасной раздевалки у дальнего конца коридора. Пустой. Полутемной. Там пахло деревом, мылом, мокрой формой и льдом. На лавках лежали забытые полотенца, где-то капала вода, лампа под потолком мерцала.

Он закрыл дверь.

И только тогда я поняла, как быстро у меня бьется сердце.

— Ты меня затаскиваешь в раздевалку после матча? — спросила я, пытаясь вернуть голосу сарказм.

— Да.

— Очень в твоем стиле.

— Я сдерживался весь матч.

— От чего?

Он повернулся ко мне, мокрый, взъерошенный, на адреналине и с таким взглядом, что у меня сразу пересохло во рту.

— От того, чтобы не смотреть на тебя каждые пять секунд.

— Получалось плохо.

— Знаю.

Он сделал шаг ближе и вдруг взял мое лицо в ладони.

Осторожно, тепло. И в этом движении было столько нетерпения и нежности одновременно, что я замолчала.

— Скажи еще раз, — сказал он.

Голос был низкий.

— Что?

— Что ты меня любишь.

Артем Воронцов, капитан команды, красавчик, от которого когда-то пищала половина кампуса. Мужчина, который умел быть невыносимым, ревнивым, упрямым, и до невозможности нежным.

Стоит передо мной в пустой раздевалке после победы и просит от меня признания.

— Я люблю тебя.

Он закрыл глаза.

— Еще.

Я улыбнулась.

— Обнаглел.

— Да.

— Я люблю тебя, Артем Воронцов.

Он выдохнул и прижался лбом к моему лбу.

— Я тоже люблю тебя. Так сильно, что иногда мне хочется попросить у тренера замену просто потому, что ты на трибуне.

— Это не спортивно.

— Вообще.

— И опасно для результата.

— Сегодня помогло.

— Ты отдал пас.

— Потому что услышал твой голос в голове.

— Что я сказала?

Он улыбнулся.

— «Идиот».

Я рассмеялась, осторожно обвила его здоровое плечо, второй рукой уперлась ему в грудь. Дверь раздевалки вдруг дернули снаружи.

— Занято! — рявкнул Артем, не отрываясь от меня.

За дверью раздался голос Дэна:

— Я просто проверяю, живы ли вы и не требуется ли медицинский надзор!

Я прижалась лбом к груди Артема и застонала:

— Побей его.

— После пресс-конференции.

— У вас пресс-конференция?

— У нас фотосессия, интервью, тренер, врач и Дэн с медведем.

— Насыщенно.

— А потом ты едешь со мной домой.

Я подняла голову.

— Домой?

Он посмотрел на меня внимательно.

— Да. На нашу кухню. Где ты снова заставишь меня мазать плечо, ругаться с врачом и есть нормальный ужин. А потом, если захочешь, я буду целовать тебя на диване и мешать писать тезисы.

— Ты всегда мешаешь писать тезисы.

— Это часть моего обаяния.

— Это часть твоего вредительства.

— Привыкай.

Я улыбнулась.

— Уже.

Он коснулся губами моего лба.

— Я тоже.

Фотографии после финала вышли ужасно красивыми.

Марина Павловна была в восторге.

На одной Артем стоял с кубком, команда орала вокруг.

На другой я поправляла ему ворот худи, потому что он, конечно, накинул его криво, а он смотрел вниз на мои руки.

На третьей мы смеялись.

Подпись Марина Павловна сделала неожиданно нормальную, не желтушную:

«Победа — это не только счет на табло. Иногда это те, кто ждет тебя у борта».

После интервью, поздравлений, тренера, врача и Дэна, который все-таки вручил Артему медведя с самодельной медалью из фольги, мы вернулись в общежитие почти ночью.

На нашей кухне было темно.

Тихо.

Артем включил маленькую подсветку под шкафчиками.

Я сняла его худи и повесила на стул. Мы стояли на кухне, и мне вдруг стало смешно.

— Чего улыбаешься? — спросил он.

— Помнишь первый день?

— Пельмени?

— И я с биохимией.

— Ты была страшная.

— А ты был без футболки.

— Тебя это потрясло.

— Меня это возмутило.

— Тебя это потрясло и возмутило.

Он подошел ближе, положил руки мне на талию.

— А потом ты съела семь пельменей.

— В научных целях. И ты сразу начал меня ненавидеть.

— Нет, — сказал он тихо.

Я подняла глаза.

— Что нет?

— Я тогда еще не понял. Но, кажется, именно в тот день я впервые захотел, чтобы кто-то остался со мной рядом.

Горло сжалось.

— Ты предложил мне пельмени.

— Мой максимум романтики на тот момент.

Я улыбнулась.

— А я тогда подумала, что ты самое большое бедствие в моей жизни.

— И?

— Не ошиблась.

Он рассмеялся, но тут же притянул меня ближе.

— Повтори, — попросил он.

— Нет.

— Вера.

— Ты сегодня уже получил два признания в раздевалке.

— Мне мало.

Мы приготовили поздний ужин, то есть я готовила, а Артем сидел на стуле и пытался «помогать морально».

— Помощь морально не засчитывается, — сказала я.

— Я создаю атмосферу.

— Ты крадешь сыр.

— Это часть атмосферы.

— И мешаешь.

— Тоже часть.

Он притянул мою руку к губам и поцеловал пальцы.

— Я поеду в Канаду, если контракт останется, — сказал он вдруг.

— Знаю, ты об этом мечтаешь, — сказала я.

Он смотрел на меня внимательно.

— Хочу попробовать. При условии, что врачи разрешат и предложение не снимут после операции. Если все сложится.

— Ты должен попробовать.

— Я не хочу терять тебя.

— А я не хочу, чтобы ты потерял свою мечту.

Он молчал, потом сказал:

— Тогда будем искать способ.

Я кивнула.

— Будем.

Через месяц я защитила тезисы на конференции, Артем сидел в первом ряду, в рубашке с серьезным лицом и пытался делать вид, что понимает доклад про белковые маркеры.

После моего выступления он хлопал громче всех, профессор Беляев сказал:

— Ваш молодой человек очень эмоционально реагирует на фармакологию.

— Он просто боится меня, — ответила я.

Артем, услышав, улыбнулся:

— И горжусь.

Еще через два месяца агент подтвердил: контракт не сняли, но не основной состав сразу.

Реабилитационная программа, просмотр, шанс. Артем пришел домой с документами.

Я посмотрела на бумаги, потом на него.

— Когда?

— Через шесть недель.

Я кивнула.

— Значит, у нас шесть недель, чтобы научить тебя готовить что-то кроме омлета и пельменей.

Он моргнул.

— Ты не…

— Не что?

— Не плачешь.

— Позже.

— Вера.

Я подошла к нему и взяла за руку.

— Я буду плакать. И злиться, скучать, возможно, покупать слишком много шоколада с фундуком. Но я не буду просить тебя отказаться от мечты только потому, что мне хочется быть рядом с тобой.

Он закрыл глаза.

— А я не буду просить тебя ждать.

— Хорошо.

— Но я буду надеяться.

— И я.

Он обнял меня. Плечо уже почти восстановилось, но привычка беречь его осталась у меня навсегда.

— Мы справимся? — спросил он.

— Мы же пережили фиктивные отношения, Алису, твою операцию и мой коричневый халат.

— Халат был самым страшным.

— Справимся.

В день его отъезда я приехала в аэропорт в том самом худи, он посмотрел на меня и сразу улыбнулся.

— Не вернула.

— Даже не мечтай.

— Хорошо.

Он взял мое лицо в ладони.

— Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — сказала я.

— Скажи еще раз.

Я рассмеялась сквозь слезы.

— Ты зависим.

— Да.

— Я люблю тебя, Артем Воронцов.

Он поцеловал меня не как прощание, а как обещание, потом прошел на контроль, обернулся.

Я подняла руку, он приложил ладонь к груди, туда, где сердце.

И я поняла: да, будет трудно. Будут расстояния, созвоны, разница во времени, его тренировки, моя учеба, ссоры по видеосвязи, примирения голосовыми, встречи, которых ждешь так сильно, что дни становятся длиннее.

Но это больше не было историей про девушку, которую выбирают на время и не про спортсмена, который боится остаться без льда.

Это была история про нас.

Про заучку, которая научилась не прятаться и красавчика, который впервые захотел, чтобы его любили не за победы, а просто так, даже когда он бесит.

Через несколько минут телефон завибрировал.

Сообщение от Артема.

Артем:

Спорим, ты соскучишься первой?

Я посмотрела на экран и улыбнулась сквозь слезы.

Я:

Ты уже проиграл.

Артем:

Почему?

Я:

Потому что я уже скучаю.

Ответ пришел почти сразу.

Артем:

Тогда я тоже сдаюсь.

Я прижала телефон к груди и впервые слово «сдаюсь» не звучало как поражение, оно звучало как любовь.