Когда я три года назад начал этот проект, мои знания по теме были довольно общими: нацисты бежали с помощью сети под названием ODESSA, они жили в огромных поместьях в латиноамериканских джунглях и преследовались бесстрашными и грозными охотниками за нацистами, такими как Симон Визенталь. Тема была явно увлекательной, и огромный интерес, проявленный к проекту, подтвердил мою уверенность в том, что эта тема требует убедительного и исторически достоверного изложения. Только начав углубленное исследование, я понял, что многое из того, что я считал правдой, просто не соответствовало действительности. Какое-то время я хотел изменить название на "Охота на Зло (или миф)", но никогда не осмеливался предложить это своему редактору, опасаясь, что он подумает, будто я пытаюсь его обмануть. Хотя многое из того, что я узнал, противоречит тому, что я знал раньше, нет сомнения, что книга от этого только выиграла, а постоянное открытие чего-то нового поддерживало мой интерес на протяжении всего этого долгого пути.

Как это часто бывает, я обнаружил, что познание правды приносит гораздо больше удовлетворения, чем то, что преподносят нам историки-мошенники в печатных изданиях и интернете. Я также обнаружил, что правда порой не слишком приглядна, и во многих случаях я испытывал подлинный гнев от того, что обнаружил. Я не извиняюсь за те моменты, когда это чувство откровенно проявляется, потому что для меня было совершенно новым узнать, что британцы использовали высокопоставленного офицера одной из айнзацгрупп в качестве агента разведывательной службы MI6. Также было весьма неприятно узнать, что Симон Визенталь, так долго считавшийся почти мессией, выдумал не только свою роль в охоте на Эйхмана, но и другие бесчисленные эпизоды своей жизни. Меня также раздражало отсутствие политической воли для преследования нацистских преступников, многих из которых можно было бы легко привлечь к ответственности, если бы правительства выделили на это дело хотя бы сравнительно скудные ресурсы. Некоторые могут предположить, что помимо гнева я иногда проявляю прозорливость послезнания, но, повторюсь, я не приношу извинений. Я, безусловно, стараюсь рассматривать любые принятые решения в рамках происходивших событий, но если я считаю эти решения неверными, я не уклоняюсь от их осуждения. Одна из привилегий написания истории — и, безусловно, одна из её целей — это выносить подобные суждения. Конечно, мои выводы могут быть подвергнуты сомнению и проверке, но я считаю их правильными, исходя из имеющихся у меня доказательств.

В отличие от интернет ресурсов, книга, конечно, не обладает таким почти безграничным потенциалом, и мне пришлось быть безжалостным в отборе материала. Учитывая, что сбежавших нацистов насчитывается десятки тысяч, невозможно было бы охватить всю историю их бегства и выслеживания (или нет). Вместо этого я представил истории нескольких преступников, чьи судьбы являются типичными для многих. Я надеюсь, что известность этих людей — среди которых Йозеф Менгеле, Адольф Эйхман, Франц Штангль — повысит читабельность последующего текста. Другая группа персонажей включает в себя охотников, и здесь мне было гораздо проще подобрать подходящих героев. Фигура Симона Визенталя была неизбежна, и именно на нём я сосредоточил большую часть своего внимания. Некоторые могут посчитать, что я был слишком суров к этому человеку и что я рискнув профессиональной честью вступил в союз с мерзкой толпой неонацистов, ревизионистов, отрицателей Холокоста, антисемитов и прочих подобных фриков. Следует подчеркнуть, что я твёрдо стою вне всех этих грязных группировок, и моя цель — вырвать критику в адрес Визенталя из их лап. Помимо охотников и жертв, я также пишу о пособниках нацистов, среди которых такие фигуры, как Хуан Перон и католические прелаты Алоиз Худал и Крунослав Драганович. Тысячи людей помогали нацистам бежать, но, опять же, мне пришлось ограничить себя в выборе персонажей. Тем не менее, я позволил себе роскошь рассказать комичную историю британского фашиста и бывшего специалиста по заболеваниям верблюдов Арнольда Лиза, которая, несомненно, могла бы стать сюжетом для комедийного фильма или пьесы. Последняя группа выбранных мной персонажей — это "наёмники", то есть те военные преступники, которых союзники, включая и  СССР, использовали в качестве агентов разведки. Удивительно, но выбор таковых был велик, и хотя история Барбье интересна сама по себе, я посчитал необходимым обогатить этот аспект, показав множество других нацистов использовавшихся разведслужбами. Я несколько более снисходителен к использованию таких преступников, чем некоторые другие, и воздерживаюсь от наивных и упрощенных моральных суждений, но порой было трудно удержаться от полного разочарования из-за цинизма, проявляемого теми, кто пользовался услугами массовых убийц.

Я понимаю, что некоторые могут быть разочарованы тем, что многое из собранных материалов в книгу не вошло. Читатели сведущие в юриспруденции более чем я, возможно, хотели бы увидеть больше материалов по таким темам, как надлежащая правовая процедура, сроки давности, законодательство и судебные процессы, но я посчитал это выходящим за рамки моей компетенции. Я также избегал описания недавних делах, которые, хотя сами по себе и важны, касаются фигур, кажущимся незначительными по сравнению с такими, как Эйхман. Некоторые из этих дел — особенно дело Джона Демьянюка (также известного как Иван Николаевич Демьянюк) — также находятся в процессе рассмотрения, и я посчитал целесообразным не зацикливаться на вопросах, которые ещё не закрыты. Хотя я сожалею об этих упущениях, я не жалею, что разочаровал любителей теорий заговора. На эту тему было написано слишком много книг, содержащих самые возмутительные утверждения — особенно об ODESSA и непосредственном участии Пия XII в организации бегства нацистов, — и я воздерживался от рассмотрения подобных утверждений. Моим эмпирическим правилом при подготовке этой книги было то, что каждый включенный мною факт должен быть обоснован в суде, что было досадно высоким, но необходимым стандартом. Однако сторонники теорий заговора не столь строги, и в результате они могут представлять сенсационные материалы и подкреплять их лишь многозначительными намёками на свою осведомлённость. Сторонники теорий заговора полагаются на отсутствие документации, чтобы "доказать" свои утверждения, тогда как я считаю, что долг добросовестного историка — опираться только на неопровержимые доказательства. Естественно, я включил в книгу и свои собственные предположения, но они четко обозначены как таковые, несмотря на огромный соблазн претендовать на правдивость. Даже без самых нелепых теорий, на этих страницах более чем достаточно информации, чтобы удивить читателя так же, как был удивлен я, когда узнал правду о охоте на нацистов и личностях её участников.

Некоторых может отпугнуть большое количество сносок, но я считаю, что обращаться к ним следует только более подкованному в этой теме читателю. Но те, кто их прочтет, заметят, что я особенно благодарен ряду других исследователей и авторов, и я полностью признаю превосходные работы Тома Боуэра, Дэвида Чезарани, Уки Гони, Эрнста Клее, Хольгера М. Мединга, Джеральда Лео Познера и Джона Уэйра, Маттео Санфилиппо, Хайнца Шнеппена, Маттиаса Шрёдера, Гитты Серени и Джеральда Штайнахера. Иногда мои выводы расходятся с теми что делают они, но все их работы бесценны для любого, кто хочет углубиться в тему. Однако эта книга далеко не является простым синтезом вторичных источников, и я также благодарен сотрудникам архивов, которые я использовал в Великобритании и Соединенных Штатах.

Я также особенно благодарен своим собеседникам, среди которых были как нацисты, так и охотники за ними. Их имена перечислены в библиографии, но я хотел бы особо поблагодарить Эли М. Розенбаума, директора Управления специальных расследований, уделившего мне много времени и регулярно со мной переписывавшегося. В ходе своих исследований я заметил, что мир охотников на нацистов может быть таким же политизированным, как и любой другой, и я не сомневаюсь, что найдутся те, кто будет утверждать, что в некоторых отношениях моя близость к Розенбауму, возможно, будет воспринята как предвзятость. Как бы то ни было, я считаю, что во многих отношениях он прав, и как правило, его утверждения подтверждаются вескими доказательствами.

Во время работы над книгой я получал помощь от многочисленных людей из ряда стран. В Аргентине и Парагвае мне посчастливилось иметь Тима Филлипса и его жену Викторию в качестве моих гидов и хозяев. Мэтт Честертон, Гарри Гастингс, Оливер Балч и Лилиан Руис также оказали мне большую помощь в Буэнос-Айресе и Асунсьоне. В Соединенных Штатах Джордж Пендл и Шарлотта Тейлор любезно предоставили мне возможность погостить в их квартире на Манхэттене. Там же Шелли М. Лайтберн любезно помогла мне разобраться в сложном процессе доступа к архивам Комиссии ООН по военным преступлениям, а Джастин Маккензи Смит и Сара Йерсли из представительства Великобритании при ООН сыграли важную роль в беспрепятственном рассмотрении моей заявки. На Украине профессор Юрий Рашкевич и Наталья Вовк помогли установить тонкости академической биографии Симона Визенталя, как и Магдалена Таерлова в Праге. В Австрии я воспользовался находчивостью журналистов Кристиана Мэя и Майкла Лейдига, без которых я бы потерпел неудачу. В Риме несравненный доктор Йохан Икс любезно провел меня по архиву Худала, оказавшимся настоящей сокровищницей информации, а мой друг и бывший соредактор Джеймс Оуэн и его жена Мария-Луиза были добрыми и гостеприимными хозяевами.

Кроме того, я хотел бы также поблагодарить следующих лиц за их экспертные знания, поддержку и, в некоторых случаях, языковые навыки: Саймона Андреае, Тобина Андреае, покойного Билла Бемистера, Питера Беннетта, Майкла Берли, Шона Бирна из Lloyds TSB, Майка Констанди из Westmoreland Research, Дебру Конвей, Чарльза Камминга, Джеймса Делингпола, Эндрю и Саманту де Мелло, Марка Дирикса, Роджера и Сандру Даунтон, Уте Хардинг, Люси Хокинг, Джейсона Хейзли и Сью Ноулз, Сару Хелм, Николаса Ходжа, Джеймса Холланда, Йохана Икса, Тобиаса Джонса, Мэри Кенни, Роберта Д. Лейнингера-младшего, Дэна Мутадича, Джеймса Оуэна, Стивена Плоткина из Президентской библиотеки им. Джона Ф. Кеннеди, Марту Урбанскую, Белинду Веннинг, Ричарда и Венецию Веннинг, Дирка Верхофстадта, Мартина и Анжелу Уолтерс, Адриана Уила, Эда Уэста, Джулию Уэстон, Нила Уигана, Тори Уилкса.

Мои редакторы, Саймон Торогуд из Transworld и Чарли Конрад из Random House, заслуживают особой благодарности за их терпение и мудрость. Я чрезвычайно благодарен им за то, что они позволили этому проекту затянуться гораздо дольше, чем они — или я — предполагали. Мои агенты, Тиф Лоенис в Лондоне и Люк Янклоу в Нью-Йорке, — мои две опоры, поддерживающие меня уже почти десять лет, и я безмерно признателен им за их усилия, позволившие мне продолжать жить за счет пера. Клэр Диппель, Тим Глистер, Кирсти Гордон, Ребекка Фолланд, Клэр Патерсон, Люси Уайтхаус и заслуживают моего глубочайшего уважения. Но прежде всего, Аннабель, Уильям и Элис — те, кто дал мне больше всего. Я могу лишь надеяться, что то, что последует дальше, хоть как-то компенсирует им все те часы, которые их муж и отец провел в своём сарае, полном книг, разрисованных свастиками.

Гай Уолтерс

Брод Чалк

Май 2009

6 мая 1945 года два офицера СС ( нем. Schutzstaffel) среднего звена стояли на небольшом дорожном мосту в австрийском альпийском курорте . Внизу журчал чистый горный ручей, а над ними возвышались гигантские бледно-серые известняковые скалы плато Лозер. Неподалёку находились несколько деревянных домов и коттеджей, уютные интерьеры которых были созданы для вечерних посиделок у камина после утомительных походов по горам или бодрящего купания в целебных водах озера. Однако ни один из них не думал о таких приятных занятиях. Вместо этого они обсуждали варианты своего спасения, поскольку американские танки находились всего в нескольких милях от них. Будучи офицерами СС, ни один из них не горел желанием попасть в плен к союзникам, но у обоих были разные планы на будущее.

Младший из них, штурмбаннфюрер СС (эквивалент майора вермахта) намеревался остаться в Германии. 30-летний доктор Вильгельм Хёттль, член нацистской партии с 16 лет, во время войны служил в СД ( SD, Sicherheitsdienst Reichsführers-SS) в Вене, Берлине и Будапеште. Хотя его карьера была стремительной, у него были и недоброжелатели. Один из его начальников описывал Хёттля как "типичного проблемного венца — лжеца, подхалима, интригана и явного манипулятора"[1]. Такие качества, безусловно, были полезны для разведывательной работы, и именно их Хёттль намеревался использовать. Благодаря своему опыту ведения секретной войны против коммунистических ячеек, он полагал, что может быть полезен американцам, и вместо того, чтобы считать его военным преступником, они могли бы даже рассматривать его как ценного агента.

Надежды Хёттля были далеко не напрасны. С февраля он поддерживал контакты с американским Управлением стратегических служб (Office of Strategic Services, OSS), предшественником Центрального разведывательного управления (), пытаясь выступить посредником в заключении сепаратного мирного соглашения для своей родной Австрии. Предполагаемая сделка носила кодовое название "Herzog" и была разработана начальником Хёттля, обергруппенфюрером (генералом) СС Эрнстом Кальтенбруннером, австрийцем по происхождению и главой Главного управления имперской безопасности (Reichssicherheitshauptamt, RSHA)[2]. Хёттль совершил несколько поездок в Швейцарию для переговоров с представителями Аллена Даллеса, начальника отделения OSS в Берне, и стремился расположить к себе американцев, предлагая им информацию о военных приготовлениях стран Оси к последней отчаянной битве на так называемом "Альпийском редуте", а также о золоте, которое должно было быть зарыто глубоко в австрийских горах[3]. К несчастью для Хёттля, стремительно разворачивающиеся события застали его врасплох, и прежде чем он смог организовать встречу между Даллесом и Кальтенбруннером, 27 апреля в оккупированной советскими войсками Вене была провозглашена "независимая" республика Австрия. Хёттль предпринял последнюю попытку добраться до Швейцарии в начале мая, но из-за французских войск на австро-швейцарской границе, он, доехав до Лихтенштейна был вынужден отказаться от этой затеи и вернуться, чтобы укрыться в [4]. Не подозревая об этом, американцы действительно планировали его использование в качестве посредника. 21 апреля Даллес сообщил: "Послужной список Хёттля как сотрудника СД и подчинённого Кальтенбруннера, конечно же, отвратителен, но я полагаю, что он хочет спасти свою шкуру и поэтому может быть нам полезен"[5]. Другой офицер OSS, Эджворт Мюррей Лесли, с Даллесом был согласен, хотя и посоветовал проявлять осторожность: "Чтобы избежать обвинений в том, что мы сотрудничаем с нацистом, я считаю, что нам следует поддерживать с ним контакт как можно более косвенно"[6].

Другой человек, стоявший в тот день на мосту, не разделял сомнительной лояльности Хёттля к нацистскому режиму. Старше на 9 лет и на одно звание выше, оберштурмбаннфюрер СС (подполковник) был далёк от от планов мирных соглашений и был убежден, что борьба все ещё стоит того, чтобы её вести. Он сказал Хёттлю, что намерен скрыться в горах с группой надежных молодых эсэсовцев, где, по его мнению, его альпийские навыки позволят ему выжить в течение многих лет[7]. Хёттль не сомневался в искренности своего начальника, поскольку был свидетелем глубины его преданности нацизму. Ранее, эти двое работали вместе в Венгрии, после того как немцы оккупировали эту страну в марте предыдущего года. Задача Хёттля заключалась в руководстве контрразведывательными операциями СД[8], в то время как задача его соотечественника-австрийца состояла в выполнении функций, звучащих довольно безобидно, и заключавшихся в руководстве на вновь оккупированной территории подразделением RSHA Referat IV B4 как Eichmannreferat и Judenreferat. Оберштурмбаннфюрер очень ответственно и с большим рвением подошёл к выполнению порученной задачи, поскольку к июню 1944 года ему удалось депортировать около 400.000 евреев для уничтожения в газовых камерах концлагеря Биркенау[9]. Старшего офицера звали Адольф Эйхман.

Когда двое мужчин разговаривали на мосту, Хёттль, возможно, припомнил встречу, состоявшуюся между ними в Будапеште одним утром в конце августа 1944 года. Хёттль находился в своей служебной квартире, когда туда явился Эйхман, явно нервничавший из-за недавнего свержения в Румынии диктатора Иона Антонеску. Поскольку Румыния вот-вот должна была присоединиться к союзникам по антигитлеровской коалиции, Эйхман опасался, что ничто не сможет остановить наступление русских в Венгрию и Австрию. "Тогда Эйхман выпил несколько бокалов бренди, — вспоминал Хёттль, — один за другим […] и я достал ещё бутылку арака, чтобы его угостить"[10].

Хёттль заметил, что Эйхман необычно одетый в военную форму, не нашел в бренди никакого утешения. В конце разговора он встал, чтобы попрощаться с Хёттлем, и добавил: "Вероятно, мы больше никогда не увидимся". Когда его подчинённый спросил, почему, Эйхман ответил, что союзники знают о его ответственности за депортацию такого большого количества евреев и считают его "главным военным преступником". Тогда Хёттль решил расспросить Эйхмана о масштабах программы истребления. Далее я привожу слова Хёттля:

Затем Эйхман заявил, что Гиммлер считал, что эта цифра должна быть выше, но он был убежден, что общее число в 6 миллионов верно[11]. Хотя Эйхман был уверен в себе, Хёттль предостерег своего начальника от вождения автомобиля в нетрезвом виде. Предупреждение, несомненно, было проигнорировано, поскольку, по многим свидетельствам, Эйхман не был чужд приложиться к бутылке[12].

Теперь, спустя чуть более восьми месяцев, Эйхман, казалось, был в несколько более боевом настроении. Он сказал Хёттлю, что намерен сопротивляться, но после многих лет стресса и злоупотребления алкоголем он едва ли выглядел как лидер какого-то могущественного нацистского возрождения. Лысеющий Эйхман, ростом всего 167 сантиметров, был очень худым; его лицо было костлявым, щёки впалыми и пораженными нервным тиком, к тому же и у него был неприятный и почти истерический смех. Поскольку он постоянно находился под воздействием алкоголя, большая часть его бравады, вероятно, была вызвана именно этим[13]. Хорошо, что он собирался отправиться в горы, потому что его соратники-нацисты не хотели иметь с ним ничего общего. Начальник Эйхмана, Кальтенбруннер, также скрывался в и считал присутствие своего подчинённого там, мягко говоря, неуместным.

"Эйхман ворвался к нам, словно , — вспоминал Хёттль, — как олицетворение всех преступлений, за которые теперь предстояло расплатиться Кальтенбруннеру и его сообщникам, как апокалиптическое напоминание об их собственных грехах". По словам Хёттля, Кальтенбруннер велел Эйхману "как можно быстрее убираться из Альтаусзе к черту"[14].

Однако перед отъездом Эйхман решил уладить личные дела, а именно попрощаться со своей семьей, проживавшей в шале его дяди по адресу Фишерндорфе 8, в нескольких сотнях метров дальше по дороге [15]. Позже Эйхман вспоминал, как он обнял на прощание свою жену Веру и троих сыновей: "Я цеплялся за них с таким отчаянием, какое возможно только в таких обстоятельствах. Самому младшему было всего три года. Всего три — и я видел его в последний раз. Я знал, что лучший дар, который немецкий отец может преподнести своему сыну, — это дар дисциплины. И поэтому я его побил"[16]. Одетый в камуфляжную форму и с автоматом в руках, Эйхман положил юного Дитера на колени и несколько раз "спокойно и обдуманно" ударил его рукой по ягодицам. Причина этого жестокого прощания заключалась в том, чтобы внушить мальчику, что он не должен близко подходить к берегу озера, в которое он недавно упал. "Как он выл, когда моя рука поднималась и опускалась! Но, как оказалось, он больше не падал в воду"[17]. Перед уходом человек, ответственный за смерть стольких людей, преподнес своей жене средства для самоубийства и уничтожения детей. Он вручил ей четыре ампулы с ядом и сказал: "Если придут русские, вы должны их раскусить; если же придут американцы или британцы, то в этом нет необходимости"[18]. Он оставил одну ампулу и себе, хотя, по словам Хёттля, фанатичный Эйхман, скорее всего, попытался бы застрелить жену и детей, если бы его прижали к стенке[19].

Оберштурмбаннфюрер направился в горы, чтобы присоединиться к своей команде "надежных" эсэсовцев, ждавших его в Блаа-Альме, охотничьем домике, расположенном в уединенной долине в 3-х милях к северу от Альтаусзе[20]. Однако, поскольку американская армия стремительно приближалась, Эйхман решил сократить свой кадровый состав и выплатил компенсацию большей части своих людей. С небольшой группой офицеров он затем продвинулся на 2 мили к северо-западу, к деревушке Реттенбах-Альм. Хотя группа спустилась примерно на 1.000 футов, их новое место было гораздо более уединенным[21]. Именно в этот момент эсэсовцы поняли, что как бы они ни углублялись в Альпы, им будет гораздо безопаснее избавиться от самого токсичного члена группы — самого Эйхмана.

По иронии судьбы, первым опасения высказал человек не менее токсичный, чем Эйхман — СС Антон Бургер, комендант концлагеря Терезиенштадт с 1943 по 1944 год, до этого служивший в Освенциме[22]. "Мы обсуждали ситуацию, — сказал Бургер. — Мы не должны стрелять по англичанам или американцам, а русские сюда не доберутся. Вас разыскивают как военного преступника, а нас нет. Если вы уйдёте и назначите другого командира, то окажете большую услугу своим товарищам"[23]. Их лидер не мог не согласиться, и после выпитого на прощание шнапса Эйхман отправился на север в сопровождении своего адъютанта, оберштурмфюрера СС Рудольфа Яниша.

Несмотря на убедительные слова Эйхмана, сказанные Хёттлю о ведении собственной личной войны, он и Яниш, должно быть, быстро поняли, что находиться в горах в форме СС было безрассудно. В результате оба решили сменить форму и даже личности, и так оберштурмбаннфюрер СС Адольф Эйхман стал более скромным обер-ефрейтером (капралом) Люфтваффе Бартом[24]. Они совершали пешие походы по горам, и Эйхман много лет спустя вспоминал, как видел там множество диких животных, включая косуль, серн, лис и зайцев. Он писал:

Таков был масштаб самообмана Эйхмана. Он будет продолжать отрицать свою роль орудия уничтожения людей до конца своей жизни. Но пока что ему нужно было спасти свою шкуру. "В любом случае, теперь я был добычей, — признавал он. — Дичью. Не защищенной запретом на охоту "не в сезон""[25].

В Альтаусзе оставшиеся нацисты готовились к прибытию американцев. Некоторые, такие как хитрый Хёттль, решили остаться, но другие, как Эйхман, предпочли скрыться в горах. Самым известным из них был Эрнст Кальтенбруннер, глава RSHA с января 1943 года. Созданное Гиммлером в 1939 году, RSHA объединило три полицейских подразделения нацистского государства, включая гестапо (, уголовную полицию и СД, в которой служил Хёттль. Задача RSHA заключалась в выслеживании и аресте всех врагов государства, прежде чем передать их в систему концлагерей. Поскольку к этим врагам относились также евреи проживавшие в Германии и на оккупированных территориях, RSHA сыграло решающую роль в осуществлении "окончательного решения еврейского вопроса"[26]. Благодаря усилиям Эйхмана, деятельность RSHA оказалась чрезвычайно эффективной.

Таким образом, Кальтенбруннер был одним из главных преступников, в том числе и как начальник Эйхмана. Высокий, ростом 201 см, коренастый 41-летний мужчина даже внешне напоминал закоренелого преступника: лицо изрытое оспинами, тонкие губы сжаты в жестокой гримасе, и шрам, тянувшийся от левого уха до рта. Одно лишь его присутствие рядом вызывало у многих чувство тревоги. "Его маленькие, проницательные карие глаза были неприятны, — писал один нацист, — они смотрели пристально, как глаза змеи, стремящейся обездвижить свою добычу… С первого момента [встречи] мне стало от него не по себе"[27]. Несмотря на отталкивающую внешность, с Кальтенбруннером в Альтаусзе находилась его любовница, 24-летняя голубоглазая блондинка графиня Гизела фон Вестарп[28], родившая от него близнецов, Урсулу и Вольфганга, появившихся на свет в деревенском коровнике 12 марта[29].

В мае 1945 года вместе с парой Кальтенбруннер-Вестарп в Альтаусзе проживали супруги Шайдлер. Муж, оберштурмбаннфюрер СС Артур Шайдлер, был адъютантом Кальтенбруннера. Шайдлер, родившийся в 1911 году, прежде чем вступить в СС в ноябре 1934 года, получил образование в бизнес-школе и работал в железнодорожной грузовой компании. Одним из его первых назначений в СС стала должность охранника в концлагере Заксенбург, но вскоре его способности в финансовой сфере были замечены, и в 1935 году он был переведен в бухгалтерию СД. В 1939 году Шайдлер стал административным помощником печально известного Рейнхарда Гейдриха, предшественника Кальтенбруннер на посту начальника RSHA. Добросовестный и прилежный, Шайдлер воплощал собой тот тип эффективного представителя среднего класса, так необходимого нацистскому государственному аппарату, и, несмотря на отсутствия у него боевого опыта, в ноябре 1943 года он стал работать непосредственно на Кальтенбруннера[30]. Женой Шайдлера была жизнерадостная и привлекательная 33-летняя брюнетка по имени Ирис. Уроженка Вены, Ирис ранее была замужем за другом Кальтенбруннера, доктором Рудольфом Праксмарером, с которым они вместе учились в университете Граца[31]. Пара мирно рассталась в июле 1943 года, и в следующем месяце Ирис стала фрау Шайдлер. Помимо того, что она была матерью двоих детей от Праксмарера, Ирис в конце июня ожидала своего первого ребёнка от нового мужа. Она совмещала заботу о детях с работой на официального нацистского фотографа Генриха Хоффмана, что открыло ей доступ к высшему обществу нацистской Германии, включая Еву Браун и Бальдура фон Шираха, лидера Гитлерюгенда. Короче говоря, Шайдлеры были влиятельной парой и важными членами группы Кальтенбруннера в Альтаусзе, в которую входил и бывший муж Ирис Праксмарер, начальник госпиталей СС и военный комендант Альтаусзе[32]. И, чтобы ещё более интересно, Ирис и Хёттль были любовниками[33]. Шайдлеры жили на вилле Хоэнлоэ, внушительном доме в центре деревни, и даже сегодня Ирис Шайдлер там помнят. "Она была высокой и очень красивой", — вспоминал один из жителей, признававшийся, что был несколько очарован ею всякий раз, когда обслуживал её на почте[34].

Дом Кальтенбруннера в Альтаусзе с видом на озеро назывался виллой Керри и располагался на окраине города. Перед бегством, подобно злодею из бульварного романа, Кальтенбруннер закопал свои сокровища в саду. По одной из оценок, он отправил в Альтаусзе 50 килограммов золота в слитках, пятьдесят ящиков с золотыми изделиями, два миллиона долларов США, столько же швейцарских франков, пять ящиков с драгоценностями и коллекцию почтовых марок стоимостью 5 миллионов золотых марок[35]. Хотя невозможно точно определить, сколько сокровищ было в личном распоряжении Кальтенбруннера, несомненно, их было очень много — слишком много, чтобы зарыть в саду. Вместо этого он хотел спрятать большую часть сокровищ на склоне горы, который затем взорвать динамитом, лишив не только себя, но и кого-либо ещё доступа к ним. По всей видимости, Артур Шайдлер отговорил своего начальника от этого почти детского поступка[36].

Кальтенбруннер бежал с виллы Керри 7 мая. Вместе с ним в бега пустились верный ему Шайдлер, двое эсэсовцев и два егеря, Фриц Мозер и Себастьян Раудашль, выступавшие в роли проводников. Их целью был небольшой охотничий домик недалеко от Вильдензее Альм, до которого нужно было идти около пяти часов пешком по плато Лозер, где слой снега достигал 6–9 метров. Группа добралась до хижины поздно ночью и была вынуждена расчищать снег у входа. В конце концов, они проникли в хижину и рухнули на жесткие соломенные матрасы, егеря же стали заваривать чай. Как и Эйхман, Кальтенбруннер и Шайдлер обрели новые личности: первый выдавал себя за старшего военного врача по имени Йозеф Унтервоген, а второй — за его коллегу. Теперь группа могла лишь сидеть и слушать, как их лидер рассуждает о том, захотят ли американцы использовать его в борьбе против Советов[37], а чтобы поддержать боевой дух в ход пошли шампанское, французские конфеты и американские сигареты.

Американцы добрались до Альтаусзе 9 мая, на следующий день после Дня Победы. Но, вместо того чтобы оккупировать деревню внушительными силами, они направили туда под командованием майора Ральфа Пирсона из 80-й пехотной дивизии Третьей армии Паттона, всего пять солдат, один танк и один джип[38]. С ними находились два агента 80-го : капитан Роберт Э. Мэттсон и его переводчик Сидней Брускин. Мэттсон до войны был преподавателем политологии и магистром искусств Гарвардского университета, теперь же его задача заключалась в выслеживании и аресте высокопоставленных нацистов, и сборе как можно большего объема разведданных. Таким образом в Альтаусзе ему досталась богатая добыча. Среди арестованных им были генерал Люфтваффе Эрих Альт; Вальтер Ридель, руководитель ракетной программы  (V-2) в Пенемюнде; Гюнтер Альтенбург, германский полномочный представитель в Греции; Вильгельм Кноте, главный юрисконсульт министерства иностранных дел; и доктор Балинт Хоман, министр венгерского марионеточного правительства, установленного нацистами. Мэттсон также наведался на виллу Керри, где обнаружил Вильгельма Ванека, начальника разведотдела RSHA по Юго-Восточной Европе; Вернера Гётча, чиновника СД; и ожидающего американцев Вильгельма Хёттля. Все были арестованы и отправлены на допрос[39].

Но Мэттсону не удалось заполучить того, кого он действительно хотел найти: Кальтенбруннера. В течение следующих двух дней он допрашивал членов группы Кальтенбруннера, но никакой конкретной информации от них добиться не смог. Более того, Мэттсон обнаружил, что Гизела фон Вестарп и Ирис Шайдлер сами очень хотели узнать, что случилось с их близкими. Наконец, утром 11 мая Мэттсону улыбнулась удача. Кальтенбруннера и его группу заметил в их хижине лесничий из Альтаусзе, являвшийся членом австрийского движения сопротивления. Мэттсон быстро собрал команду, состоящую из четырех австрийских проводников, все из которых не так давно служили в Вермахте. Однако забеспокоившийся майор Пирсон настоял на том, чтобы Мэттсон взял с собой отряд американских солдат, что вызвало у сотрудника СIС недовольство.

"Я опасался, что их присутствие может спровоцировать ожесточенное сопротивление, — вспоминал Мэттсон, — в результате которого Кальтенбруннер либо будет убит, либо сбежит. Мои доводы, по крайней мере, привели к компромиссу, согласно которому я буду иметь право использовать пехотный отряд любым удобным для меня способом". Мэттсон приказал солдатам держаться в тылу, хотя они были крайне недовольны тем, что ими руководили люди, которые всего три дня назад были их врагами. "Они хотели, чтобы им дали понять, что если проводники сделают хотя бы один неверный шаг, то их попросту застрелят. Но пережив войну эти люди не хотели погибать, когда мир и возвращение домой были уже так близки". Перед тем как команда отправилась ночью в путь, Мэттсон навестил Вестарп и Шайдлер. Несмотря на своё подавленное состояние, Ирис настаивала на том, чтобы пойти с ними, утверждая, что если муж и Кальтенбруннер увидят её в поисковой группе, они вряд ли начнут стрелять. Возможно, не зная всех тонкостей оказания помощи женщине находившейся на 34-неделе беременности в подъеме на заснеженную гору посреди ночи, Мэттсон согласился, но Ирис вскоре передумала и решила остаться. Однако Мэттсон заручился более практической помощью от Вестарп — письмом к её любовнику, в котором она призывала его сдаться Мэттсону и оставаться под охраной американских военных, а не позволять захватить себя русским, которые, вероятно, убили бы его при первой же возможности.

Разношерстная команда Мэттсона отправилась в путь в полночь; её командир был одет в ледерхозены (короткие или до колен кожаные брюки), альпийскую куртку и шляпу, а также ботинки с шипами. План состоял в том, чтобы безоружный Мэттсон выдал себя за мирного австрийца, когда они рано утром подойдут к хижине. Учитывая потенциальную безжалостность такого человека, как Кальтенбруннер, в храбрости американца не может быть никаких сомнений. Однако сначала ему нужно было добраться до хижины, а продвижение было медленным. "Возникли неожиданные препятствия, — написал Мэттсон. — Поваленные снежными лавинами деревья перекрывали тропу, а пешеходный мост через ручей Штаммерн был смыт весенним паводком". Ситуацию усугубляло то, что американские солдаты были нагружены оружием и не имели альпинистских ботинок с шипами. Трое из них получили травмы при падениях, когда поднимались по узкой тропе, и их пришлось оставить позади. Тем не менее, к пяти часам утра, как раз на рассвете, логово Кальтенбруннера показалось в поле зрения. Хижина располагалась в конце открытого склона, чуть ниже гребня хребта. У Мэттсона теперь было два варианта: обойти хребет, используя нависающие скалы в качестве прикрытия, или же просто спуститься прямо вниз по склону. Команда устала, а обход хребта стал бы изнурительным занятием. Учитывая состояния своих людей, Мэттсон выбрал второй вариант.

По мере приближения, казалось, что хижина пуста и информация лесничего представлялась либо неверной, либо устаревшей. Когда команда приблизилась на расстояние 300 ярдов, Мэттсон оставил своих проводников и солдат за небольшим хребтом и двинулся вперёд один. "Ставни были плотно закрыты, — вспоминал Мэттсон, — Из дымохода дым не шёл, а на снегу не было видно свежих следов". Вскоре он дошёл до двери и постучал — ответа не последовало. Затем он попытался открыть дверь, но она была заперта на засов. Когда он уже собирался отойти, Мэттсон услышал шум, доносящийся из комнаты слева. Он потряс ставень на окне, решив добиться хоть какого-то ответа. Наконец, окно открылось, и мужчина с заспанным лицом спросил: "Что вам нужно?" Это был не Кальтенбруннер, но Мэттсон спросил, может ли он войти, так как сильно замерз. Мужчина отказал. Тогда американец протянул ему письмо Гизелы фон Вестарп, которое мужчина внимательно прочитал, прежде чем сказать Мэттсону, что понятия не имеет, кому оно адресовано, и что он сам всего лишь охотник.

В этот момент мужчина уставился на что-то за плечом Мэттсона. Мэттсон обернулся и увидел четырёх вооруженных винтовками проводников, спускающихся по склону и тут же заметил, как мужчина рванулся к пистолету, лежащему рядом с кроватью. "Я отскочил за угол хижины, — писал Мэттсон, — а он захлопнул ставни. Встревоженные проводники и восемь пехотинцев стали полукругом подходить к входу в хижину". Мужчина открыл входную дверь и вышел на крыльцо, но, как только увидел солдат, бросился обратно внутрь, заперев за собой дверь. Мэттсон крикнул находящимся внутри, чтобы они вышли и сдались. Ответа не последовало. "Десять минут мы повторяли призыв, но безрезультатно. Не желая начинать стрельбу, мы взошли на крыльцо и стали выбивать дверь".

Это возымело желаемый эффект, и вскоре из хижины вышли четверо мужчин с поднятыми над головой руками. Хотя Кальтенбруннера был сразу опознан, он как и Шайдлер, отрицали, что это именно они. Двое других признались, что они были охранниками СС, и заявили, что не имеют никакого отношения к Кальтенбруннеру. Внутри хижины Мэттсон обнаружил в пепле камина идентификационный жетон Кальтенбруннера, но этот рослый австриец с оспинами на лице по-прежнему утверждал, что он доктор Унтервоген. К 11.30 утра того же дня группа вместе с пленными вернулась в Альтаусзе. Новости в сельской местности распространяются быстро, и район Зальцкаммергут не стал исключением, поскольку на главной улице группу встретила большая толпа. Когда Мэттсон вел своих подопечных под стражей, Ирис и Гизела выскочили из толпы, поцеловали и обняли своих мужчин. Как иронично заметил Мэттсон: "Кальтенбруннеру и Шайдлеру теперь пришлось сбросить маски"[40].

Неизвестно, была ли Вера Эйхман среди толпы в то субботнее утро. А если бы была, она, возможно, задавалась бы вопросом, не станет ли её муж следующим выловленным в горах нацистом.

В небольшой баварской деревне Аутенрид, расположенной примерно в 220 милях к северо-западу от Альтаусзе, жена другого нацистского военного преступника беспокоилась о местонахождении своего мужа. Всего несколько дней назад, 3 мая, Ирена Менгеле услышала по радио сообщение союзников, описывающие преступления, за которые был ответственен её муж во время службы в Освенциме[41]. Преступления, совершенные гауптштурмфюрером (капитаном) СС доктором Йозефом Менгеле, были настолько ужасны, что Ирене, должно быть, было трудно в них поверить. Как и многие немцы, она, вероятно, подозревала, что эти сообщения — не что иное, как пропаганда победителей. Даже когда немцам показывали фотографии груд трупов из концлагерей, таких как Дахау, многие утверждали, что это жертвы налета авиации союзников на Дрезден[42]. Но сообщения были правдивы, и они основывались на показаниях тех, кто пережил опыты Менгеле. Многочисленные свидетельства, собранные союзниками, показали, что доселе малоизвестный врач на самом деле был садистом высшей степени, садистом, совершавшим во имя науки самые изощренные зверства. Как позже отмечалось в одном из отчётов, Менгеле "стал синонимом исключительного зла Освенцима, где было убито больше людей, чем в любом другом месте за всю историю человечества"[43].

Одно из этих свидетельств предоставила Кэтрин Нейгер, 23-летняя чешская еврейка, пережившая Освенцим и Берген-Бельзен. Арестованная вместе с родителями и двумя сестрами 23 октября 1941 года, она и её семья сначала были отправлены в гетто в Польше, а затем переведены в Освенцим. Но той же неделе, когда Ирена Менгеле слушала радио, и в тот же день, когда Хёттль и Эйхман прощались на мосту в Альтаусзе, Нейгер рассказала свою историю майору П. Ингрессу Беллу, британскому офицеру, сотруднику штаба ):

Отец, мать и маленькая сестра Нейгер были среди тех, кого отравили газом. В августе 1944 года её и оставшуюся в живых сестру перевели в Берген-Бельзен, где они пережили тиф, истощение и физическое насилие. Но именно Менгеле решил её судьбу, и то, чему стала свидетельница Нейгер, теперь стало неизгладимым образом Холокоста: образ темноволосого, но красивого молодого врача в белом лабораторном халате, отбирающего тех, кому суждено выжить, и тех, кого следует отравить газом. По словам другого выжившего, Менгеле исполнял свою роль со спокойным видом. "У него были мягкие манеры, — вспоминал Арминио Ваксбергер, еврей из Рима, — и почти абсолютная выдержка, сопровождавшаяся некоторым самодовольством. Он насвистывал арию Вагнера, подавая знак заключенным, куда идти — направо или налево"[45]. Некоторые даже говорили о Менгеле как об опасно обаятельной фигуре. Одна из заключенных считала, что у него есть "звездный потенциал" и что он "очень харизматичный человек"[46]. Безусловно, 33-летний мужчина ярко смотрелся в своей обтягивающей форме офицера СС, с медалями, белыми перчатками, начищенными до блеска сапогами и неизменной тростью[47].

Но Менгеле далеко не всегда был таким змееподобным и гладким. У него был вспыльчивый характер, выплескивавшийся на малейшее раздражение. Заключенная Освенцима, Рут Гуттманн, однажды стала свидетельницей однойиз таких вспышек ярости врача:

Однако такие наказания были сравнительно мягкими по сравнению с тем, что практиковал врач в своей лаборатории. Диссертация Менгеле была посвящена исследованию различий в строении нижней челюсти у четырёх расовых групп, и он всегда проявлял живой интерес к расовой антропологии[49]. В Освенциме Менгеле смог продолжать свои исследования, не обремененный такими формальностями, как благополучие пациентов или даже их выживание. Над его подопытными, особенно над молодыми близнецами, проводили эксперименты, как над лабораторными крысами. Хирургические операции проводились без анестезии, ампутировались здоровые конечности, вводились инъекции с болезнетворными микробами, инфицировались раны[50]. Предполагаемая медицинская ценность этой варварской жестокости заключалась в попытке улучшить "расовую гигиену", и для этого у Менгеле не было недостатка в материале. В результате он мог истреблять своих подопытных только для того, чтобы препарировать их и анализировать результаты своих экспериментов. Один врач-еврей, Миклош Нишли, вынужденный ассистировать Менгеле, вспоминал, как тот спокойно приступал к своей работе:

Так где же находился этот человек в ту неделю мая 1945 года, этот детоубийца, у которого была жена и годовалый сын? Он пребывал в 250 милях  от Аутенрид, в городе Сааз в Судетской области, оккупированной немцами части Чехословакии[52]. Хотя он все ещё называл себя Йозефом Менгеле, теперь он носил форму армейского офицера, а не СС. Он бежал из Освенцима в ночь на 17 января, взяв с собой записи о своих экспериментах, несомненно, полагая, что его бесчеловечность на самом деле принесёт человечеству пользу[53]. Как и многие другие, Менгеле направился на запад, подальше от наступающих русских, и через десять дней оказался в концлагере Гросс-Розен, где оставался три недели. Но наступление русских было неумолимым, и Менгеле вскоре присоединился к отступающему немецкому армейскому подразделению, с которым оставался два месяца[54]. 2 мая подразделение прибыло в Сааз, где Менгеле посчастливилось встретить друга довоенных лет, доктора Отто-Ганса Калера, работавшего в полевом госпитале[55].

Доктор Калер обнаружил, что его старый друг находится в глубокой депрессии и открыто говорит о самоубийстве. В тот день по радио объявили о смерти Гитлера, и, по словам Калера: "Менгеле стал кричать, отказываясь верить сообщению о смерти фюрера"[56]. Менгеле также признался, что проводил отбор в Освенциме, но это откровение не остановило Калера, попросившего разрешение своего командира на то, чтобы его друг к ним присоединился[57]. В течение следующих нескольких дней все больше нервничающий Менгеле оставался с госпиталем, и за это время у него сложились некие отношения с медсестрой, которой он доверил свои ценные записи. Менгеле знал, что если его захватят и изучат эти записи, его непременно приговорят к смерти.

8 мая, в день капитуляции Германии, подразделение Менгеле расположилось лагерем в горах Эрцгебирге в Саксонии, примерно в 20 милях к северо-западу от Сааза. Эта территория, не оккупированная ни русскими, ни американцами, представляла собой необитаемую ничейную зону, хотя формально находилась под американским контролем. Менгеле был одним из 15.000 солдат, оказавшихся в этом подвешенном состоянии. В царившей там неразберихе он потерял своего защитника, доктора Калера, и обнаружил, что теперешние коллеги подозревают его в попытках скрыть своё настоящее имя. Их подозрения усиливались тем фактом, что нервничающий Менгеле не отличался умением оставаться незамеченным. Каждый день на перекличке он называл себя другим именем. "По всей видимости, он не помнил, какое имя назвал накануне, — вспоминал полковник Фриц Ульманн, — поэтому, должно быть, он использовал четыре или пять других имен. Он был скрытным, и я знал, что он должен быть из СС".[58].

Неудивительно, что Менгеле был так встревожен, ведь он знал, что его задержание — лишь вопрос времени. "Пока у нас была еда, нас беспокоило только то, когда этот район падет, — вспоминал Менгеле, —  Наконец, когда еды оставалось все меньше, а слухи о том, что русские скоро оккупируют этот район, усиливались, мы решили действовать"[59]. В середине июня подразделение решило прорваться в Баварию, поскольку та находилась в зоне американской оккупации. "С несколькими машинами и санитарной бригадой мы сформировали колонну, — сказал Менгеле, — и, обманув противника, нам удалось пройти мимо американцев. Мы обошли все их блокпосты и добрались до Баварии"[60]. Оказавшись глубоко в американской зоне оккупации, Менгеле и его подразделение вскоре были интернированы. Примерно 15 июня Менгеле был доставлен в лагерь для военнопленных Шауэнштайн, расположенный в 75 милях к северу от Нюрнберга, где он вновь встретил своего друга доктора Калера. Охрана лагеря и понятия не имела, какую крупную рыбу держит в руках, учитывая, что сама рыба назвалась "Йозефом Мемлингом"[61]. Это был не последний псевдоним, который использовал "Ангел смерти".

В Альтаусзе американцы продолжали арестовывать множество нацистов, нашедших убежище в этой небольшой альпийской деревне. Среди них был высокий, хорошо сложенный 37-летний австриец, гауптштурмфюрер СС Франц Штангль, скрывавшийся в доме полицейского, у которого он и его семья иногда проводили каникулы[62]. Штангль так и не узнал, как американцы его обнаружили, хотя он сильно подозревал в этом своего хозяина, утверждавшего, что предательство, должно быть, произошло по вине одного из его подчинённых. Штангля доставили в тюрьму города Бад-Ишль, расположенную примерно в 15 милях от места, где скрывался Эйхман[63]. Во время допроса Штангль, человек обладавший мягким голосом и хорошими манерами, признался, что он действительно является офицером СС и что во время войны занимался антипартизанскими операциями в Италии и Югославии. Возможно, он также рассказал американцам о своей роли специального офицера по снабжению в рамках масштабного проекта по укреплению полуострова Истрия, в котором участвовало около 500.000 рабочих. "Я отвечал за всё, — показал Штангль, — обувь, одежду, еду… Все, армия и СС, должны были мне помогать. У меня был документ, подписанный генералом, в котором говорилось: "Гауптштурмфюрер Штангль уполномочен действовать в форме или гражданской одежде, и все службы обязаны оказывать ему всяческую помощь в исполнении его приказа"". Штангль вспоминал, как в его подчинении служил человек, единственной обязанностью которого было перевозить сундуки, полные наличных денег, которые использовались для приобретения на чёрном рынке таких товаров, как бензин и ткани[64].

Чего вежливый Штангль никогда не рассказывал на допросах, так это то, чем он занимался в период с августа 1942 по август 1943 года. И это неудивительно, поскольку мало кто из людей охотно признает, что несёт ответственность за гибель 800.000 человек[65]. Но именно этим и занимался Штангль на полигоне в лесу примерно в 60 милях к северо-востоку от Варшавы, недалеко от деревни Треблинка[66]. Полигон был создан в июне или июле, а в 1942 году Треблинка стала одним из четырех лагерей смерти, созданных в рамках секретной операции Гиммлера "Reinhard" для массового истребления 2.284.000 польских евреев. В отличие от Освенцима, эти лагеря не являлись в первую очередь трудовыми, а их единственной целью было истребление тех, кто был заперт в гетто Варшавы, Люблина, Кракова и Львова. До операции "Reinhard" убийства в основном совершались айнзацгруппами — отрядами эсэсовцев, находившихся в состоянии алкогольного опьянения и просто расстреливавших всех евреев, которых они находили. Хотя айнзацгруппы убили около полумиллиона человек, их методы считались неэффективными и психологически травмирующими самих убийц. Лагеря же, подобные Треблинке, представляли собой способ упрощения решения "еврейского вопроса", а именно, массовое убийство в промышленных масштабах.

Как и любая другая "фабрика", Треблинка нуждалась в своих начальниках, мастерах и рабочей силе. В большинстве обществ найти мужчин и женщин готовых работать в таких местах было бы сложно, если не невозможно, но в нацистской Германии уже существовали квалифицированные кадры из тех, кто руководил предыдущей программой убийств — "Aktion T-4". Названная в честь виллы по адресу Тиргартенштрассе, 4 в Берлине, "Aktion T-4" была разработана летом 1939 года как программа по уничтожению в Германии людей неизлечимо больных психическими заболеваниями и, таким образом, подготовила палачей для будущих жертв войны[67]. "Aktion T-4", возглавляемая Филиппом Булером и доктором Карлом Брандтом, была санкционирована лично Гитлером с целью расширения "полномочий врачей, для предоставления пациентам, считающимся неизлечимыми, возможности принять милосердную смерть"[68]. В течение следующих двух лет 70.273 человека были убиты либо отравляющим газом, либо смертельной инъекцией в специальных центрах "эвтаназии", таких как замок Хартхайм, недалеко от Линца, примерно в 120 милях к западу от Вены[69].

Руководителем убийств в этом зловещем замке был Франц Штангль, назначенный туда начальником в ноябре 1940 года. Служивший в своей родной Австрии с 1931 года в полиции, Штангль быстро продвигался по карьерной лестнице. Он оставался верным нацистом даже тогда, когда нацистская партия была в Австрии запрещена, а аншлюс 1938 года только способствовал его продвижению по службе. Когда криминальрат () Вернер предложил ему работу в "Aktion T-4", Штангль, по его словам, испытал некоторые сомнения. "Я… я потерял дар речи, — вспоминал он, — А потом наконец сказал, что не чувствую себя подходящим для этого задания […] Он ответил, что предвидел, такую реакцию, но я должен понимать, что само предложение этой работы свидетельствует об исключительном ко мне доверии"[70]. Вернер объяснил, что Штангль не будет лично совершать убийств, поскольку это дело врачей, но он должен будет отвечать за обеспечение безопасности и контроль за тем, чтобы убийства проводились "по правилам", или, как эвфемистически выразился криминальрат, "следить за соблюдением правил, касающихся соответствия пациентов критериям". Вернер продолжал успокаивать Штангля, говоря, что он не понесёт за это никакой ответственности, и что подобные мероприятия уже совершались на законных основаниях в Америке и России. Криминальрат добавил, что акция пойдёт на пользу населению в целом, поскольку она не только будет способствовать "расовой гигиене", но и сэкономит Рейху деньги. (К концу программы были составлены графики, показывающие, сколько денег сэкономит убийство 70.273 человек к 1951 году — около 885.439.800 рейхсмарок)[71]. Штангль согласился, и это решение направило его по пути, приведшего к тому, что он стал одним из самых известных убийц в истории. В отличие от своего соотечественника Адольфа Эйхмана, Штангль руководствовался не идеологическим антисемитизмом, а чувством долга выполнять приказы. Не будучи фанатиком, Штангль всегда утверждал, что он всего лишь полицейский, выполняющий свою работу. Если кто и ярко олицетворял банальность зла, так это Штангль.

Штангль утверждал, что находясь в Хартхайме  долгое время испытывал беспокойство по поводу своего нового назначения. "После первых двух-трёх дней я сказал Райхляйтнеру [другу и коллеге], что, кажется, не выдержу, — заявил Штангль, — Ведь к тому времени я узнал, что полицейского, занимавшего эту должность до меня, отстранили по его просьбе из-за проблем с желудком. Я тоже не мог есть — знаете, просто не мог"[72]. Однако, как добросовестный полицейский, Штангль продолжал исполнять свои обязанности и даже нашёл утешение у настоятельницы и священника, однажды пожаловавшихся ему, что 16-летнего мальчика с тяжелыми физическими недостатками не приняли в программу. "Как они могли отказать ему в избавлении от этой ужасной жизни?" — спросила монахиня. "Кто я такой, — рассуждал Штангль, — чтобы сомневаться в том, что делается?"[73]

Именно такой образ мышления, продемонстрированный Штанглем и другими руководителями "Aktion T-4", обеспечил им места в операции "Reinhard". Масштабы бойни в Треблинке были настолько велики, что Штанглю не потребовалось много времени, чтобы расчеловечить "груз"[74], который обрабатывала его фабрика. "Я редко различал их как отдельных людей, — говорил он. — Это всегда была огромная масса. Иногда я наблюдая за "трубой", видел их голыми, бегущими подгоняемыми хлыстам…"[75] Другим способом справиться с поставленной задачей, было просто напиться и любимым лекарством Штангля стал большой бокал бренди, выпиваемый перед сном.

Но никакое количество выпитого алкоголя не могло заглушить ужас творившийся в Треблинке. Для заключенных, многие из которых провели в лагере не более нескольких минут, прежде чем их отравили газом, эти сцены стали поистине адом. Один из выживших, Янкель Вирник, писал:

Другой свидетель, польский железнодорожник Францишек Забецки, привел примеры крайней жестокости:

Штанглю поручили "улучшить" ситуацию, сделав так, чтобы "груз" не имел ни малейшего представления о своей участи. Жертвы вскоре оказывались на фальшивой железнодорожной станции с поддельными расписаниями и клумбами цветов. После выгрузки евреев немедленно разделяли по половому признаку, а их ценности конфисковывали. Женщин и детей отправляли налево, а мужчин — направо. Женщин загоняли в барак, где они должны были раздеться догола, прежде чем их проводили по тропинке, обнесенной с обеих сторон колючей проволокой — той самой "трубе", за которой наблюдал Штангль. "Эта тропинка вела через небольшую рощу к зданию, в котором находилась газовая камера, — писал Авраам Якоб Кржепицкий, сбежавший из Треблинки в сентябре 1942 года. — Всего через несколько минут мы услышали их ужасные крики, но ничего не видели, потому что деревья загораживали нам обзор"[78]. С мужчинами поступали аналогичным образом. Штангль гордился эффективностью своей "фабрики". "Такова была система, — говорил он, — Это сработало. И, поскольку это сработало, это было необратимо"[79].

Штангль ничего не рассказывал о Треблинке своим тюремщикам в Бад-Ишль в мае 1945 года. Он также ничего не рассказал ни своим трём дочерями, ни своей жене Терезе, навестившей его в тюрьме, где он содержался не американцами, а своими соотечественниками. "Мы мало разговаривали, — вспоминала Тереза Штангль, — но, по крайней мере, он был жив. Тюрьма, где он находился, была ужасна. Я никогда её не видела, но он мне рассказывал, что это была настоящая клетка"[80]. В июле Штангля перевели в лагерь для военнопленных Глазенбах в 5 милях к югу от Зальцбурга, где он был лишь одним из 20.000 заключенных[81]. Условия в лагере были немногим лучше, чем в Бад-Ишль, и Штанглю приходилось спать на полу без одеял. "Долгое время было довольно тяжело", — вспоминал Штангль"[82].

Внимательные заключенные в Глазенбахе могли заметить небольшое здание, расположенное на горном хребте примерно в 10 милях к югу. То было "Орлиное гнездо" — шале, построенное на высоте 1.834 метров на горе Кельштайн в качестве официального подарка Адольфу Гитлеру на его 50-летие. Сам фюрер редко посещал "Орлиное гнездо" и предпочитал останавливаться в своём знаменитом комплексе Бергхоф, расположенном ниже по склону. Заказчиком шале был Мартин Борман, за время войны ставший одним из самых влиятельных людей в Третьем рейхе.

Родившийся в 1900 году, Борман в конце Первой мировой войны служил артиллеристом и как и многие германские военные чувствовал себя преданным, когда Германия капитулировала. Вернувшись с фронта, он устроился управляющим имением, и, как и многие разочарованные бывшие солдаты, вступил в ультраправое формирование "Freikorps" , сулившее "помочь освободить Германию от предателей, ударивших ей в спину". Хотя Борман во время войны никогда не участвовал в боевых действиях, он, казалось, был полон решимости доказать, что он человек дела, и в 1923 году принял участие в убийстве немецкого коммуниста Вальтера Кадоу, учителя начальной школы, обвиненного в предательстве члена "Freikorps" действовавшего в оккупированном французами Руре. Сообщником Бормана в убийстве стал Рудольф Хёсс, позже "прославившийся" как комендант Освенцима. В марте 1924 года оба были осуждены, но Борман получил очень мягкий приговор — год тюремного заключения в Лейпциге. После освобождения Борман вступил в нацистскую партию, где его бюрократические способности позволили ему добиться успеха. К 1928 году он стал партийным функционером в Тюрингии, а уже в следующем году его брак с Гердой Бах был заключен в присутствии самого Гитлера, согласившегося также стать крестным отцом их первенца.

Карьера Бормана в партии пошла на взлёт после прихода нацистов к власти в январе 1933 года. В июле того же года он был назначен начальником штаба заместителя лидера партии Рудольфа Гесса. В октябре он стал рейхсляйтером (высшим партийным руководителем), а в ноябре — депутатом Рейхстага. Однако настоящий пик для Бормана наступил в мае 1941 года, когда Рудольф Гесс совершил свой таинственный перелёт в Шотландию. Гесс, заместитель лидера нацистской партии и один из самых давних и преданных сторонников Гитлера, по мере продолжения войны, оказался отстранен фюрером от дел. Отчаянно пытаясь вернуть расположение своего господина, Гесс полетел в Шотландию, по-видимому, для того, чтобы убедить Георга VI выступить посредником в заключении мирного договора между Великобританией и Германией. Поскольку его арестовали почти сразу после приземления на парашюте, миссия Гесса была расценена как нацистами, так и британцами как поступок безумца. В течение двух дней после исчезновения Гесса Гитлер упразднил должность заместителя лидера партии и назначил Бормана главой партийной канцелярии. Эта должность не только дала Борману прямой доступ к Гитлеру, но и сделала его своего рода "привратником", через которого большинство посетителей должны были пройти, чтобы увидеть фюрера. Борман настолько получил выгоду из бегства Гесса, что некоторые в партии предполагали, что именно Борман подтолкнул его к этому безумному шагу[83]. Какова бы ни была правда, "Коричневый кардинал" проявил себя как мастер политических интриг участвуя в междоусобицах потрясавших нацистскую партию. По мере того как здоровье Гитлера и его связь с реальностью ослабевали, власть Бормана выросла до такой степени, что его часто считали де-факто лидером Германии[84].

С виду Борман выглядел внушительно-воинственным, что пугало многих его соперников. Невысокий и коренастый, он был полной противоположностью так называемой арийской модели, которую нацистское государство навязывало своим гражданам. "Его голова всегда была немного выдвинута вперёд и слегка наклонена в сторону, — вспоминал один высокопоставленный нацист, — а лицо с проницательными глаза напоминало лицо боксера, наступающего на своего противника. Пальцы на руках у него были короткие и толстые, покрытые чёрными волосами"[85]. Борман также обладал острым умом и умел облекать огромный объем сложной информации в форму, легко усваиваемую Гитлером. Подобно типичным макиавеллистским государственным служащим, отчёты Бормана для фюрера содержали уже неявные решения, которые Гитлер затем мог принять, выдавая их за свои собственные. Власть Бормана раздражала многих других нацистов, но, похоже, они мало что могли с этим сделать. "Фюрер настолько привык к Борману, что умалить его влияние было крайне сложно, — сокрушался Гиммлер, — Надеюсь, мне удастся перехитрить его, не увольняя. Он был повинен во многих ошибочных решениях фюрера"[86].

Но Борман был не просто "Коричневым кардиналом", анонимным бюрократом, винтиком в нацистской машине. Такой образ скрывает тот факт, что и на его руках была кровь миллионов. 9 октября 1942 года Борман подписал указ, о том, что "окончательное искоренение евреев на территорий Великой Германии больше не может осуществляться путем эмиграции, а только путем применения безжалостной силы в специальных лагерях на Востоке"[87]. Он был столь же жесток и по отношению к славянам, которых рассматривал лишь как источник рабского труда. "Если они перестанут нам быть нужны, пусть умирают, — писал он в меморандуме в августе 1942 года, — Славянская плодовитость для нас кране нежелательна"[88]. Как позже заметил Альберт Шпеер, "даже среди стольких безжалостных людей он выделялся своей жестокостью и грубостью". Более того, Шпеер добавил, что "у него не было элементарной культуры, которая могла бы наложить на него некоторые ограничения"[89].

Борману, возможно, не хватало утонченности, но он компенсировал это обилием финансовой смекалки. Именно Борман обеспечил Гитлеру авторские отчисления каждый раз, когда его лицо использовалось на почтовой марке. Естественно, это принесло ему миллионы рейхсмарок. Борман также учредил "Фонд Адольфа Гитлера для немецкой промышленности", который "поощрял" руководителей предприятий, выигравших от экономического бума, делать фюреру "добровольные" пожертвования. Хотя у других партийных лидеров были антологичные идеи, Борман издал указ, дающий ему монополию на такую деятельность. Чтобы развеять любые жалобы, часть пожертвований передалась высокопоставленным нацистским деятелям, таким как гауляйтеры и рейхсляйтеры, ценившим щедрость Бормана, что ещё больше укрепляло власть главы партийной канцелярии[90].

Борман также активно использовал свои познания в финансовой сфере, когда ход войны повернулся против Германии. По слухам, в конце 1943 года он создал организацию под названием "Hacke" ("Кирка"), которая была настолько секретной, что о ней не знали даже Гитлер и Гиммлер. Целью "Hacke" стала подготовка к неизбежному поражению Германии, и накоплению как можно большего средств для будущего возрождения нацизма. Нацистские вклады, по-видимому, были размещены в банках Испании, Португалии, Аргентины, Японии и Италии, и к 1944 году, как считается, "Hacke" контролировала около 500 миллионов долларов, большая часть которых была получена от жертв концлагерей. Согласно плану Бормана, информация о "Hacke" была доступна лишь 35 высокопоставленным нацистам, среди которых были глава гестапо Генрих Мюллер; Альберт Форстер, гауляйтер Данцига; и, вполне возможно, Эрнст Кальтенбруннер[91]. Однако, как говорят, планы "Hacke" потерпели сокрушительный провал, поскольку о них узнала советская разведка. В ходе операции, проведенной генералом Виктором Абакумовым, членов "Hacke" шантажировали, заставляя работать на Советы под угрозой доноса Гиммлеру и Гитлеру[92]. Сам "Коричневый кардинал", возможно, был одним из них. Некоторые высокопоставленные нацисты, такие как Вальтер Шелленберг, считали, что Борман мог быть даже добровольным осведомителем Сталина. "В 1945 году, — писал Шелленберг, — имея очень четкое представление об общей ситуации, а также об опасностях своего положения, [Борман] был одним из тех, кто предпринял решительную попытку перейти в восточный лагерь"[93]. Некоторые другие нацисты в разведывательной сфере также считали, что Борман работал на Советы. В какой-то момент во время войны генерал-майор Рейнхард Гелен и адмирал Вильгельм Канарис встретились, чтобы обсудить утечку секретной информации через советскую шпионскую сеть "Красная капелла". Они сошлись во мнении, что начальным источником этой информации мог быть только Борман[94]. К концу войны было много подобных предположений о нелояльности Бормана, и с тех пор появилось множество "доказательств", свидетельствующих о его двуличии[95]. Однако никаких известных доказательств в поддержку этого нет, как нет и достаточных оснований для существования тайной организации "Hacke", за исключением отчёта сомнительной достоверности, предоставленного ЦРУ в начале 1960-х годов, авторство которого до сих пор засекречено[96].

Была ли "Hacke" или нет, но Борман, как и многие нацисты, безусловно, готовился к послевоенному периоду. 10 августа 1944 года группа немецких промышленников по просьбе Бормана собралась в отеле "Мезон Руж" в Страсбурге[97], чтобы обсудить будущее немецкой промышленности после поражения. Хотя Борман не присутствовал на встрече, один из его представителей сообщил высокопоставленным служащим таких фирм, как "Крупп", "Мессершмитт" и "Фольксваген", что экспорт капитала из нацистской Германии теперь разрешен, и что промышленникам следует "экспортировать как можно больше своего капитала, под которым подразумеваются деньги, облигации, патенты, ученые и администраторы"[98]. Проще говоря это означало: "Выведите как можно больше своих денег, и выведите их быстро". Руководителям предприятий также дали совет по более деликатному вопросу. Представитель Бормана заявил собравшимся, что "нацистская партия осознаёт, что после поражения Германии, некоторые из её самых известных лидеров будут осуждены как военные преступники. Однако в сотрудничестве с промышленниками она организует трудоустройство своих менее заметных, но наиболее важных членов на различные немецкие заводы в качестве инженеров или сотрудников научно-исследовательских и конструкторских бюро"[99].

После встречи промышленники последовали данному совету и создали сотни компаний по всему миру: 58 в Португалии, 35 в Турции, 98 в Аргентине, 214 в Швейцарии, 112 в Испании и 233 в других странах[100]. Однако такие перемещения капитала не остались незамеченными. 13 февраля 1945 года бригадный генерал У. У. Т. Торр, британский военный атташе в Мадриде, написал в MI3 (), военную разведслужбу, собиравшую информацию о Европе, Прибалтике, Скандинавии и СССР,[101] предупреждая о "немецких приготовлениях к послевоенной деятельности в Испании":

К 17 апреля британцы подсчитали, что "общая сумма немецких активов, недавно переданных Испании, составляет приблизительно 800.000.000 песет"[103]. Неясно, был ли Мартин Борман непосредственно ответственен за всю эту деятельность, но чем бы он ни занимался, он определенно не докладывал об этом Гиммлеру. После своего пленения Артур Шайдлер рассказал на допросе, что в конце апреля Кальтенбруннер получил телеграмму от Гиммлера, в которой говорилось: "Борман дал вам задания. В чём они заключаются?"[104] Эти "задания" вполне могли быть связаны с тем, что Борман отправил одного из своих помощников, доктора Гельмута фон Гуммеля, в Зальцбург с 5-ю миллионами долларов в золоте для финансирования последней битвы против союзников[105].

В последние дни в бункере Гитлера высокопоставленные лица всё ещё занимались политикой, но один человек перехитрил их всех — Борман. Его главенствующее положение драматически раскрылось в битве характеров с Германом Герингом. Днём 23 апреля из Берхтесгадена пришла телеграмма от Геринга. Рейхсмаршал поинтересовался, не был ли Гитлер, оказавшись теперь в ловушке в своём бункере, фактически выведен из строя как фюрер. Если бы это было так, то, по словам Геринга, к 22:00 он готов принять власть в соответствии с указом от 29 июня 1941 года, провозглашавшем его преемником Гитлера[106]. Борман передал телеграмму Гитлеру, сообщив, что Геринг готовит государственный переворот, но Гитлер, казалось, был относительно спокоен и отправил Герингу телеграмму, в которой говорилось, что он не должен предпринимать никаких самостоятельных действий[107]. Вторая телеграмма от Геринга пришла в шесть часов, и была адресована Иоахиму фон Риббентропу с вызовом его в Берхтесгаден, как только истечет 22:00. Борман передал это сообщение Гитлеру, настаивая на том, что это доказательство предательства Геринга. Затем Гитлер погрузился в один из своих слишком частых приступов ярости, свидетелем которого стал Альберт Шпеер. "Гитлер был необычайно взволнован содержанием телеграммы, — вспоминал Шпеер, — и совершенно ясно выразил своё мнение о Геринге. Он сказал, что уже некоторое время знал, что Геринг ему нелоялен, что он коррумпирован и что он наркоман"[108].

Борман попытался воспользоваться моментом, чтобы ликвидировать человека, стоявшего между ним и главой государства. Он сказал Гитлеру, что Геринга следует расстрелять, но Гитлер не согласился. Однако Гитлер согласился с тем, что Геринга следует отстранить от всех его должностей и лишить его права на преемственность. Борман составил телеграмму, которую Гитлер одобрил, и она была отправлена. Однако Борман также отправил ещё одну телеграмму, приказывая СС арестовать Геринга и его советников за государственную измену. "Вы ответите за это своими жизнями", — говорилось в телеграмме. Сразу после полуночи приказы были выполнены, и на следующее утро было объявлено, что Геринг подал в отставку по состоянию здоровья. Борман в очередной раз доказал, что является непревзойденным интриганом[109].

Тем не менее, этот человек не был машиной, и находясь в бункере он тоже стал сдавать. Как и многие, Борман искал утешения в алкоголе и часто на верхнем этаже бункера топил свои тревоги в спиртном в компании генералов Кребса и Бургдорфа[110]. Он тосковал по жене Герде и девяти детям, находившимся в сотнях миль к югу, в Оберзальцбурге. За несколько недель до этого он написал Герде своё последнее письмо, в котором призывал её "быть здоровой, сильной и храброй" и назвал её "лучшей матерью, которую я только мог бы пожелать своим детям". Закончил своё письмо Борман в торжественном вагнеровский тоне: "И если нам суждено, подобно древним нибелунгам, погибнуть в чертогах короля Аттилы, то мы пойдём на смерть с гордостью и высоко поднятой головой!"[111]

Но в отличие от Гитлера, отравившегося и застрелившегося 30 апреля, и Геббельса, покончившего с собой вечером 1 мая, Борман умирать не собирался. Он видел, как труп Гитлера облитый бензином охватывало пламя, и стал свидетелем его завещания, но для себя от такой участи не желал. Даже после смерти Гитлера он продолжал строить планы и отчаянно пытался добраться до города Плён на севере Германии, чтобы лично сообщить новому президенту страны, гросс-адмиралу Карлу Дёницу, о смерти фюрера. Преодолеть 200 миль до Плёна было непросто, но Борман был полон решимости оказаться в новом центре власти. Бункер фюрера быстро превращался в скопище перепуганных, пьяных и готовых к самоубийству людей. Борман и сам прекрасно понимал сложность ситуации, поскольку отправил жене телеграмму: "Всё потеряно. Я никогда отсюда не выберусь. Позаботься о детях"[112].

Но все же, в ночь на 1 мая, Борман решил покинуть бункер. Хотя формально он командовал разношерстной группой беглецов, среди собравшихся царил полный раздрай[113]. План побега состоял в том, чтобы разделиться на группы, каждая из которых направилась бы на север по ветке метро до станции Фридрихштрассе. Там беглецы должны были выйти на поверхность и попытаться пересечь реку Шпрее по мосту Видендаммер, пробраться через русские позиции и направиться на северо-запад к своего рода свободе. Одетый в форму генерала СС, Борман покинул бункер в составе третьей группы вместе с Вернером Науманном, недавно назначенным главой того, что осталось от министерства пропаганды, и Хансом Бауром, пилотом Гитлера[114]. Сцена в темноте метро выглядела апокалиптической: повсюду валялись мертвые и раненые, окруженные грудами военного хлама, такого как ящики с боеприпасами, униформа и противогазы. Это был мрачный, зловонный хаос, и Борман, как один из лидеров жестокого и бандитского режима, был за все это частично ответственен.

В подземной неразберихе группы разделились. Беглецы пробирались сквозь темноту в основном поодиночке, и к тому времени, как они выбрались из руин над станцией Фридрихштрассе, они подверглись опасности обстрела со стороны русских позиций. Борман пробежал несколько сотен футов на север по Фридрихштрассе до моста Видендаммер, где наткнулся на противотанковое заграждение, преградившее ему путь. Он перебрался в Адмиралтейский дворец к югу от моста, где вскоре собралась новая группа, состоящая из него самого, Науманна, личного врача Гитлера Людвига Штумпфеггера, лидера гитлерюгенда Артура Аксманна, водителя Гитлера Эриха Кемпке и нескольких других[115]. Было около 3-х часов утра 2 мая, и группа оказалась в тупике. Однако вскоре явилось спасение в виде полудюжины танков и нескольких бронемашин, которым было приказано прорвать заграждение и тем самым позволить нацистам бежать. Науманн расположился на крыше одного из танков, а Борман и Штумпфеггер — непосредственно за ним[116]. Танку удалось прорваться через заграждение и достичь перекрестка с Цигельштрассе к северу от моста, но там удача Бормана покинула. В танк попал снаряд из "Панцерфауста", разнеся его вдребезги. "Я увидел яркую вспышку, — вспоминал Эрих Кемпке, — и упал на землю, где и остался лежать без сознания. Моё последнее впечатление было таким: доктор Науманн, Борман и доктор Штумпфеггер упали вместе и так и остались лежать"[117].

Чудесным образом трое беглецов избежали серьёзных ранений, и, придя в себя, перебрались обратно на северный берег Шпрее. Оттуда они и ещё несколько человек поспешили на северо-запад по наземной железной дороге к станции Леертер, расположенной примерно в трёх четвертях мили. Здесь Штумпфеггер и Борман решили покинуть группу и направились на восток по Инвалиденштрассе. Остальные же решили двинуться на запад, и многим удалось спастись. Однако Артур Аксманн наткнулся на русский патруль и развернулся, чтобы последовать за Борманом и Штумпфеггером, но через несколько минут обнаружил, что они уже были мертвы. Их тела лежали лицом вверх в лунном свете за железнодорожным мостом, и, по словам Аксманна, видимых признаков ранений не было. Из-за обстрела русской артиллерии у однорукого Аксманна не было времени осмотреть тела, но он предположил, что они были застрелены в спину[118].

Аксманн провел следующие семь месяцев в укрытии под именем "Эрик Зиверт", прежде чем был в декабре задержан. Вряд ли в то время у него был доступ к газете New York Times, но если бы он открыл экземпляр, датированный двумя днями после его побега, он был бы удивлен, увидев, что человек, которого он видел мертвым, сейчас, вероятно, находится в Праге[119]. Чуть более месяца спустя, 11 июня, Аксманн, возможно, услышал сообщение, переданное по пражскому радио, о том, что Борман был пойман и предстанет перед судом[120]. Он бы не поверил ни этому, ни аналогичному заявлению, сделанному в тот же вечер по контролируемому Советским Союзом берлинскому радио[121]. Он также с недоверием отнесся бы к утверждению антинацистского журналиста Генриха Лиенау, заявившего, что в начале того же месяца он ехал в одном купе с Борманом в поезде из Люнебурга во Фленсбург[122]. 2 августа американские следователи по военным преступлениям объявили, что у них есть доказательства того, что Борман на самом деле жив и может находиться в руках русских[123]. Британцы подозревали то же самое, и имя Бормана появилось в списке преступников, возможно, удерживаемых советскими властями, составленном военным чиновником министерства иностранных дел[124]. В конце августа русские обвинили британцев и американцев в укрывательстве Бормана, что британцы категорически отрицали[125]. В начале сентября распространились слухи, что Борман на самом деле сбежал в мае на 90-футовой "роскошной яхте из красного дерева" из Глюкштадта близ Гамбурга, причём в компании не кого иного, как самого Гитлера[126]. К моменту поимки Аксманна было ещё несколько сообщений о том, что Бормана видели живым, а кульминацией всего этого стало — по крайней мере, в том году — объявление чехов о том, что Борман был арестован британцами в канун Нового года. Британцы ответили, что арестовали фермера из Ноймюнстера по имени Мариус, который был похож на Бормана, и, вероятно, именно в этом и заключается путаница[127]. Однако несчастный Мариус не был Борманом, но, подобно человеку в поезде едущем во Фленсбург, он станет одним из многих "Мартинов Борманов", которых будут видеть по всему миру в течение следующих пяти десятилетий.

Борман был не единственным высокопоставленным нацистом, чье местонахождение постоянно становилось предметом спекуляций. Одним из наиболее значимых был группенфюрер СС Генрих Мюллер, с 1939 года возглавлявший гестапо. В последний раз его видели в бункере Гитлера 1 мая. 44-летний Мюллер, как и Борман, подозревался нацистами, такими как Шелленберг, в смене своих политических взглядов. В своих мемуарах Шелленберг рассказывал, как они с Мюллером однажды выпили после конференции весной 1943 года, на которой Мюллер открыто выразил своё восхищение Советским Союзом. "Национал-социализм — это не что иное, как навоз в этой духовной пустыне, — сказал ему Мюллер. — В противоположность этому, в России развивается единая и по-настоящему бескомпромиссная духовная и биологическая сила"[128]. Такие слова удивили Шелленберга, поскольку Мюллер энергично боролся против Советов и сумел склонить многих членов "Красной капеллы" к отправке дезинформации своим советским хозяевам[129]. Но Шелленберг, по его собственному признанию, "открытой враждовал" с Мюллером,[130] и не исключено, что он рассматривал свои мемуары как возможность очернить своего бывшего соперника. Другие нацисты, такие как Кальтенбруннер и подчинённый Мюллера Хайнц Паннвиц, считали утверждение о том, что Мюллер был советским агентом, "абсолютно абсурдным"[131].

Кому бы ни был верен Мюллер, вероятно, он унес это с собой в могилу в мае 1945 года. Однако неясно, как он умер, поскольку три свидетеля, видевшие его тело, говорят о трёх разных местах. Одним из свидетелей был Фриц Леопольд, сотрудник берлинского морга, заявивший, что тело начальника гестапо было найдено в штаб-квартире RSXA и перевезено на кладбище в западном секторе Берлина. Это было признано официальной версией, и семья Мюллера установила на этом месте надгробный обелиск. Вторая версия была выдвинута подчинённым Мюллера Хайнцем Паннвицем, попавшим в плен к русским. Во время допросов ему сообщили: "Ваш начальник мертв". Советы утверждали, что тело Мюллера было найдено в метро недалеко от Рейхсканцелярии с пулей в голове. Третья версия принадлежит Вальтеру Людерсу, участвовавшему в похоронной операции летом 1945 года. Людерс утверждал, что его группа обнаружила тело, одетое в форму группенфюрера СС, в саду канцелярии. У трупа была рана на спине, а в кармане формы Людерс нашёл документы, удостоверяющие личность Мюллера. Затем тело было захоронено в братской могиле на старом еврейском кладбище в советском секторе Берлина[132]. Из этих трёх версий наиболее правдоподобной является версия Людерса. Несколько свидетелей заявили, что Мюллер решил остаться в канцелярии и категорически отказывался бежать с одной из групп Бормана. "Мы точно знаем методы русских, — сказал Мюллер личному пилоту Гитлера Хансу Бауру, — И у меня нет ни малейшего намерения… попасть к ним в плен". Другой свидетель утверждал, что Мюллер сказал ему: "Режим пал, и… я тоже паду"[133]. Для "неприметного маленького человека"[134], Мюллера в последующие десятилетия видели удивительно часто. Он стал человеком многих профессий — туристическим гидом в Бразилии, владельцем хозяйственного магазина в той же стране, панамцем, советским агентом, чешским агентом и даже албанским полицейским чиновником[135].

Даже если Мюллер и не перешел на другую сторону, многие офицеры гестапо это сделали. Самым известным из них был человек, отправивший в 20:10 6 апреля 1944 года следующую телеграмму из Лиона в парижское отделение отдела IVB RSXA — Управления по делам евреев.

Лион № 5269, 04.06.1944, 20:10 — FI

В BdS — Отдел IV B — Париж

Re: Еврейский детский дом в регионе Изьё, департамента Эн

Предыдущая запись: Нет

Сегодня утром был проведен обыск в еврейском детском доме "Колония Энфан" в Изьё, Эн. Всего был задержан 41 ребёнок в возрасте от 3 до 13 лет. Кроме того, был арестован весь еврейский персонал, 10 человек, включая 5 женщин. Наличные деньги и другие ценности изъять не удалось. Транспортировка в Дранси состоится 04.07.1944.

Командир СиПо-СД (Полиции безопасности-Службы безопасности) Лион

Отдел IVB 61/43[136]

В ту ночь 44 ребёнка были заключены в форт Монлюк в Лионе, где их подвергли допросу. На следующий день, в Страстную пятницу, их в наручниках отправили на обычном пассажирском поезде в транзитный лагерь Дранси под Парижем. Там они присоединились к нескольким сотням других французских евреев, с тревогой ожидавших, куда их отправят дальше. Большинству детей не пришлось долго ждать, потому что неделю спустя 34 из них были посажены на поезд, направлявшийся на восток. Вечером 15 апреля поезд прибыл в пункт назначения — Освенцим. Всех их в ту же ночь отравили газом. Оставшиеся 10 детей последовали за ними в последующих конвоях. Все они тоже были отравлены газом[137].

Телеграмму подписал оберштурмфюрер СС (первый лейтенант) Клаус Барбье, с 11 ноября 1942 года служивший в лионском гестапо[138]. За время своего пребывания в третьем по величине городе Франции Барбье в борьбе с Сопротивлением заработал репутацию крайне жестокого человека. Одной из его жертв был Морис Бонде, арестованный в июле 1943 года. "Он без колебаний избивал меня, — вспоминал Бонде, — и подстрекал других делать то же самое. Когда я был без сознания, он затолкал меня в ванну наполненную льдом, затем снова ударил дубинкой и вколол мне кислоту в мочевой пузырь. Ему действительно очень нравились чужие страдания…"[139] Другой участник Сопротивления, Марион Бландон, также подверглась пыткам со стороны Барбье. "Хуже всего он со мной поступил, когда протыкал мне грудную клетку трехдюймовыми иглами и вводил их в легкие, — сказала Бландон, — Я часто падала в обморок, и он выбрасывал меня в коридор, чтобы я пришла в себя. Я притворялась, что потеряла сознание, и видела, как он подвергал других ещё более жестоким пыткам"[140]. Бландон видела, как женщин раздевали и избивали, а одна при этом держала на руках своего 3-летнего ребёнка. Другую "заставляли подчиняться" овчарке Барбье. Бландон также видела, как Барбье убивал, и вспоминала, как офицер гестапо смеялся, когда однажды выстрелил заключенному в затылок, отчего голова мужчины раскололась, а его тело скатилось вниз по лестнице "как кролик".

Барбье не чурался пытать и детей. Симоне Лагранж было 13 лет, когда 6 июня 1944 года её и её родителей арестовали за "преступление" быть евреями. Преданная невесткой консьержа, семья Лагранж была допрошена Барбье, при этом гладившим кошку. "Я наивно полагала, что такой человек не может быть жестоким, — подумала Симона, — У него была довольно дружелюбная улыбка. Он остановился и оглядел моего отца с ног до головы, потом посмотрел на мою мать и сказал, что она красивая. Затем он повернулся к моей матери и сказал: "Ваша дочка красивая! Она ваш единственный ребёнок?"" Моя мать ответила: "Нет, у меня есть двое младших"". Барбье спросил, где они, но мадам Лагранж действительно не знала, так как их эвакуировали в сельскую местность из-за регулярных бомбардировок Лиона. Естественно, Барбье ей не поверил и снова обратил внимание на юную Симону. Она тоже отрицала, что знает, где находятся её брат и сестра. "Он тут же перестал изображать из себя "доброго полицейского", — вспоминала Симона. — Он опустил кошку на землю, вернулся ко мне, сорвал с меня сетку для волос, обмотал мои волосы вокруг руки и сильно потянул. Мой отец подался вперёд, но охранник СС приставил пистолет к его животу, что заставило моего отца отступить". Барбье продолжал повторять свой вопрос, и каждый раз, когда Симона не отвечала, он сбивал её с ног, а затем поднимал за волосы. "Я не помню, кричала ли я, — сказала Симона, — я помню только силу ударов. Я помню, как этот довольно спокойный мужчина вдруг начал кричать без всякой причины. Мне было очень страшно"[141].

И у Симоны были веские причины для страха. Барбье отправил её семью в Освенцим, где мать Симоны была отравлена газом. Она и её отец пережили лагерь, и ближе к концу войны Симона оказалась в составе колонны заключённых форсированным маршем отправленным подальше от наступающих русских. В какой-то момент она увидела своего отца, которого не видела целый год, и спросила охранника, могут ли они пойти вместе. Охранник согласился, но перед тем, как они успели обняться, охранник заставил месье Лагранжа встать на колени, а затем выстрелил ему в голову. "Не Барбье всадил нам пули в головы, — сказала Симона, — но он отправил нас в этот ад"[142].

Барбье также был организатором массовых убийств. Утром 20 августа 1944 года 120 заключенных были собраны во дворе форта Монлюк. Затем их связали, посадили в два автобуса и отвезли на 6 миль к югу, в заброшенное здание с видом на город Сен-Жени-Лаваль. Заключенных отвели на первый этаж здания, где каждому из них выстрелили в шею. Французский коллаборационист Макс Пайо стал свидетелем этой бойни. "В этот момент заключенных заставили забраться на кучу тел своих товарищей по несчастью, — вспоминал он. — Кровь лилась потоками, и я отчётливо слышал, как жертвы падали во время казни"[143]. По мере того как куча становилась выше, палачам приходилось подниматься по ней, чтобы прикончить тех, кого они не убили с первого раза. После того как все было кончено, немцы подожгли трупы. Пока горело пламя, палачи нашли женщину, которую случайно пощадили. "Она стояла у окна и умоляла о пощаде, — сказал Пайо. — В ответ на это в неё полетел град пуль… её застывшее лицо часто снится мне в ночных кошмарах, затем температура повышается и её лицо плавится как воск". После убийств, прежде чем взорвать здание, гестаповцы подняли за свой успех бокалы с шампанским. Взрыв усеял сады в Сен-Жени-Лаваль человеческими останками[144]. Когда французское Сопротивление узнало о произошедшей бойне, оно расстреляло около 80-и немецких солдат, удерживавшихся в плену[145].

Самым большим успехом Барбье в борьбе против Сопротивления стал арест Жана Мулена, одного из самых высокопоставленных командиров Тайной армии ( Secrète, подпольной). Бывший префект департамента Эр-э-Луар, Мулен был отстранен от должности правительством Виши за отказ уволить мэров городов имевших левые взгляда. В 1941 году он присоединился к Сопротивлению и вскоре стал одной из его ведущих фигур, получив от генерала де Голля приказ объединить разрозненные группы, такие как "Борьба" ("Combat"), "Освобождение" ("Libération") и "Вольный стрелок" (")[146]. 21 июня 1943 года Мулен созвал собрание девяти лидеров Сопротивления для обсуждения недавнего ареста в Париже генерала Шарля Делестрена, командира Тайной армии. Группа собралась на втором этаже дома доктора Фредерика Дюгужона в центре Калюир-э-Кюир, северного пригорода Лиона. Начало собрания было запланировано на 14:00, однако Мулен прибыл только в 14:45. Поскольку секретарь Дюгужона подумала, что он пациент, она попросила Мулена присесть в зале ожидания на первом этаже. Несколько минут спустя один из членов Сопротивления, Анри Обри, заметил из окна что-то неладное. "Внезапно садовая калитка заскрипела на петлях, — вспоминал Обри, — и я увидел, как через неё хлынула толпа мужчин в кожаных куртках. Я успел только встать и крикнуть: "Нам конец… ублюдки… Гестапо!""[147] Через несколько секунд в комнату ворвались немцы во главе с Барбье, с автоматом в руках. "Он набросился на меня, — сказал Обри. — Через несколько секунд меня ударили по лицу, я ударился головой о стену, а запястья заковали в наручники за спиной"[148].

Задержанных спустили вниз, где они увидели, что Мулен тоже схвачен. Однако Мулен настаивал, что он тут ни причём и говорил, что он всего лишь пациент по имени "Жан Мартель". Тем не менее, Барбье забрал его вместе с остальными на допрос в Школу здоровья ( de santé, ), где Мулен подвергся со стороны Барбье пыткам и истязаниям. Один из заключенных был шокирован тем, в каком состоянии вскоре оказался Мулен. "Он потерял сознание, — показал Кристиан Пино, — его глаза были впалыми, словно вдавленными в голову. На виске у него была уродливая синеватая рана. Из его распухших губ вырвался тихий стон"[149]. Доктор Дюгужон вспоминал, что видел, как Мулена тащили двое охранников, поскольку тот не мог идти сам[150]. Однако Мулену удалось сохранить бодрость духа, и в какой-то момент, после того как Барбье потребовал от него составить схему сетей Сопротивления, Мулен вместо этого нарисовал гротескную карикатуру на своего мучителя[151]. Тем не менее, Мулен или кто-то из его товарищей сломался, и когда Барбье оценил размер рыбы, попавшей в его сети, он отвез свой улов в Париж[152]. Там Барбье представил почти находящегося в коме Мулена Карлу Бёмельбургу, главе гестапо во Франции, который был крайне недоволен состоянием заключенного, неспособного даже что-либо сказать, не говоря уже о том, чтобы разглашать какую-либо информацию. "Надеюсь, он выживет", — сказал Бёмельбург своему подчинённому. Мулен прожил ещё 14 дней, после чего его погрузили на носилках в поезд, направлявшийся в Германию. Однако 8 июля где-то в окрестностях Меца 44-летний Мулен умер. До сих пор неясно, покончил ли он жизнь самоубийством или скончался от увечий, но многие во Франции считают, что Барбье виновен в смерти героя, чей прах теперь захоронен в Пантеоне.

Барбье покинул Лион в конце августа 1944 года, когда американские войска продвигались к городу. Он направился на север, в сторону Дижона, но через несколько дней вернулся в Лион, чтобы "замести следы", оставленные им в городе, — под этим он подразумевал, например, коллаборационистов, знавших о его преступлениях. Около 20-и человек были убиты, и с некоторыми из них Барбье расправился лично. Во время своего короткого, полного убийств возвращения, Барбье получил ранение в ногу, хотя ему 3 сентября удалось, хромая, покинуть город до прибытия американцев[153]. В следующем месяце Барбье был представлен к повышению до звания гауптштурмфюрера (капитана) за "преследование преступников и последовательную работу по разгрому организаций Сопротивления"[154]. Повышение он получил, находясь на лечении в госпитале, из которого выписался в феврале 1945 года.

Достаточно проницательный, чтобы понять, что Германия войну проиграла, Барбье не был настроен на продолжение бессмысленной борьбы и отправился в Берлин, где ему было приказано присоединиться к СД в Дюссельдорфе. Прибыв в Дюссельдорф, он обнаружил, что СД уже перебралось в Эссен, а по прибытии туда выяснил, что СД было расформировано. 1 апреля Барбье присоединился к регулярной армейской части, но он как и солдаты вскоре понял, что их положение в Вуппертале (округ Дюссельдорф) безнадежно. Барбье, никогда не был тем эсэсовцем, кто сражается до последней капли крови, особенно своей собственной, поэтому решил, что пора подумать о собственном спасении. "Поэтому я закопал свой пистолет, — вспоминал Барбье. — Мы с четырьмя молодыми людьми переоделись, получили фальшивые документы в полицейском участке и отправились через леса и пастбища в сторону Зауэрланда (). Это было очень тяжело. В одночасье я превратился в нищего бодягу"[155]. Передвигаясь на угнанном велосипеде, Барбье сначала удавалось избегать внимания американцев, но вскоре удача от него отвернулась. Примерно в день капитуляции Германии 8 мая, Барбье был задержан недалеко от Хоэнлимбурга, в нескольких милях к югу от Дортмунда. Задержанный не за какое-либо преступление, а просто потому, что он был призывного возраста, Барбье теперь столкнулся с необходимостью пройти допрос. Опыт работы в гестапо хорошо его к этому подготовил, и ему удалось добиться освобождения, убедив допрашивавшего его бывшего заключенного концлагеря, что он обычный солдат, возвращающийся домой, потому что, как и Эйхман, Менгеле, Штангль, Борман и многие другие нацистские преступники, Барбье был образцовым семьянином[156]. 25 апреля 1940 года, через пять дней после того, как он стал офицером СС, Барбье женился на Регине Вильмс и в конце июня следующего года у пары родилась дочь Уте.

Как и в случае с другими преступниками, война высвободила в Барбье бескомпромиссный садизм, который мог бы и не проявиться, если бы не служба в гестапо и борьба с Сопротивлением. Йозеф Менгеле смог бы подняться до должности профессора в тихом университете и запомниться своими несколько новаторскими, но в конечном итоге ошибочными, генетическими исследованиями. Франц Штангль мог бы продолжить служить в австрийской полиции и, вероятно, добиться бы неплохих результатов, хотя никогда не достиг бы вершин. Адольф Эйхман мог бы стать неплохим продавцом или прилежным офисным администратором. Что касается Барбье, то поговаривали, что он мог бы стать священником[157]. Если бы он был предан Богу так же сильно, как и нацизму, он стал бы хорошим священником, поскольку обладал обаянием и качествами лидера. Как однажды сказал боец Сопротивления Раймон Обрак о своём мучителе: "Он выглядел как обычный человек"[158]. Единственное, что объединяет всех этих "обычных людей", — это способность пройти психологический процесс, названный "раздвоением", когда личность подстраивается под агрессивную среду и позволяет злу стать частью себя[159]. Некоторые утверждают, что эти люди были просто трусливыми моральными уродами, но степень их жестокости указывает на более серьёзный недостаток, чем трусость. Какова бы ни была причина, подобных дискуссий в мае 1945 года было немного. Психоанализ мог подождать, пока эти люди не будут пойманы, но для этого необходимо было их выследить. Как мы увидим ниже, то, что случилось с Барбье, Менгеле, Штанглем и Эйхманом после войны, было столь же поразительным, как и то, что произошло во время неё.

Вопрос о том, как поступить с военными преступниками, обсуждался даже в разгар войны. В конце октября 1943 года, в том же месяце, когда британцы и американцы упорно продвигались через Южную Италию, а русские через центральную Украину, министры иностранных дел Соединенных Штатов, Великобритании и Советского Союза подписали Московскую декларацию. Полный текст был опубликован в начале ноября, и любой, кто с нетерпением ждал дня, когда нацисты будут привлечены к ответственности, был бы воодушевлен её содержанием. Союзники пообещали, что "найдут их даже на краю света и передадут их в руки их обвинителей с тем, чтобы смогло совершиться правосудие"[160]. Хотя слова были красивыми, декларация содержала мало практического и, казалось, лишь определяла моральную позицию, с которой союзники могли продолжать войну[161]. В декларации не упоминалось о том, как будут преследоваться преступники, и как именно будет проходить над ними суд. Отсутствие согласия между союзниками проявилось на ужине в конце ноября на Тегеранской конференции, во время которого Сталин полушутя заявил, что по меньшей мере 50.000 немецких командиров должны быть "физически уничтожены". Рузвельт, в шутку, согласился со Сталиным и сказал, что эта цифра должна составлять около 49.000. Черчилль был возмущен этим обменом репликами о "хладнокровной казни солдат, сражавшихся за свою страну". Он добавил, что преступники должны предстать перед судом в местах совершения преступлений, и что казни в политических целях неприемлемы. Пока он разглагольствовал, Сталин ещё больше разозлил британского премьер-министра, сказав, что у Черчилля, должно быть, есть тайная симпатия к немцам[162].

Желание Черчилля непременно провести судебные процессы не обошлось без противников. Одним из них стал его собственный министр иностранных дел, сэр Энтони Иден, неохотно подписывавший Московскую декларацию. "Я совсем не рад всей этой истории с военными преступлениями, — написал он своим подчинённым за три недели до подписания. — […] В целом, я очень не хочу оказаться в ситуации, когда мне придётся прибегать к преследованию военных преступников, обещая им справедливое суд, а через год-два искать предлог для бездействия"[163]. Нежелание Идена, возможно, было вызвано скверным отправлением правосудия после Первой мировой войны, когда немцы отказались выдать около 900 преступников, разыскиваемых союзниками. Победившие державы смогли лишь пойти на больше похожий на фарс компромисс, в рамках которого немецким судам было разрешено возбуждать дела против немецких военных преступников. Дела рассматривались в Лейпциге с 1921 по 1922 год, и, неудивительно, что лишь немногие были осуждены. Чтобы ещё больше позлить союзников, большинству удалось "сбежать" из тюрьмы в течение нескольких месяцев[164].

Тем не менее, были и те, кто был полон решимости создать систему, с помощью которой нацисты могли бы быть привлечены к ответственности. Среди них был британский лорд-канцлер, виконт Джон Саймон, в августе 1942 года предложивший создать "Комиссию Организации Объединенных Наций по военным преступлениям", которая должна была разработать правовые процедуры для привлечения виновных к ответственности. Название, конечно, не имело ничего общего с реальной ООН, поскольку она была создана только в октябре 1945 года, а относилось к "Организации Объединенных Наций", упомянутой Рузвельтом в его "Декларации Организации Объединенных Наций" в январе 1942 года, в которой представители 26 стран обязались продолжать борьбу против стран Оси[165]. Виконт Саймон хотел, чтобы Комиссия обладала реальными полномочиями, проводила расследования и обнародовала имена разыскиваемых лиц. "Мы можем обсуждать эти тонкие моменты о справедливом суде до последнего вздоха, — заявил он Палате лордов, — но, пока уголовный трибунал не выполнит эти два условия, он не сможет осуществлять свои полномочия"[166]. Реакция США на предложение создания такого орган была прохладной, и Государственному департаменту потребовалось несколько недель, чтобы дать ответ Саймону. Хотя американцы согласились создать то, что сейчас называется "Комиссией ООН по военным преступлениям" (United Nations War Crimes Commission, UNWCC), Рузвельт внес поправки в текст заявления, указав, что наказанию будут подвергнуты только "главари, ответственные за организованное убийство тысяч людей". В версии Саймона в число подлежащих наказанию входили все совершившие преступления, но Рузвельт, по-видимому, опасался практических трудностей в поиске десятков тысяч преступников[167].

Если американцы относились к UNWCC сдержанно, то Советы были настроены откровенно враждебно. Отрицательной позиции СССР поспособствовало и то, что его посольство в Лондоне получило известие о создании Комиссии всего за четыре дня до официального объявления 7 октября 1942 года. Это вызвало гневное осуждение в газете "Правда", обвинившей британцев в стремлении к сепаратному миру с Германией и в том, что они уже укрывают нацистских "бандитов", под которыми подразумевался Рудольф Гесс[168]. В течение следующих 12-и месяцев британцы активно лоббировали присоединение СССР к UNWCC, но как только казалось, что Сталин вот-вот может уступить, он намеренно находил ещё одно препятствие, из-за которого переговоры могли бы застопориться. Сталину не нравилось включение в UNWCC британских доминионов, но он хотел, чтобы туда были включены страны Балтии; заключенный Рудольф Гесс был немедленно предан суду — и так далее. К моменту проведения первого заседания UNWCC 19 октября 1943 года — через год после её учреждения — Советы сообщили Комиссии, что вполне удовлетворены собственным институтом, который "уже функционирует для сбора доказательств военных преступлений в Советском Союзе против советских граждан"[169]. СССР так и не присоединился к UNWCC, что значительно ослабило её позиции.

Одним из главных недостатков UNWCC было то, что она слишком быстро превратилась в площадку для обсуждения вопросов юристами и бюрократами. Чтение протоколов UNWCC — это утомительное занятие; отсутствие динамизма слишком очевидно, возможно, потому что лучшие умы были заняты более насущными вопросами. Эта конкретная проблема была дипломатично выражена в докладе, направленном из посольства США в Лондоне в Вашингтон. "Министерство иностранных дел считает, что хотя вопрос о военных преступлениях вряд ли напрямую связан с ведением войны, — писал Фримен Мэтьюз 4 марта 1943 года, — те, чье время и мысли могли бы быть посвящены его изучению, вероятно, являются именно теми, кто не полностью занят военными действиями"[170]. В UNWCC были созданы подкомитеты, и далее последовали бесконечные дискуссии о правовых и бюрократических процедурах. На заседаниях выражалось недовольство бюрократизацией комиссии, особенно чешским представителем, полковником доктором Богуславом Эчером, для которого вопрос о военных преступлениях был не каким-то расплывчатым юридическим термином, а вопросом жизни и смерти, ежедневно затрагивающим его соотечественников. На 9-ом заседании UNWCC 15 февраля 1944 года Эчер призвал Комиссию "предотвратить повторение великой ошибки 1919 года", когда союзники не смогли "создать собственный судебный и исполнительный институт для ареста и суда над преступниками"[171]. Прямолинейность Эчера не принесла ему последователей, и один из американских членов UNWCC охарактеризовал его как человека "дикого, неуравновешенного и нескромного"[172]. Эчер был не единственным, кто осуждал медлительность комиссии. На 13-ом заседании UNWCC 21 марта 1944 года представитель Франции профессор Андре Грос высказался не стесняясь в выражениях: "За пять месяцев существования было рассмотрено всего около шестидесяти дел, большинство из которых являются неполными и относятся к классу С [наименее тяжкая категория преступлений]. Это число ужасно несоразмерно реальным фактам немецких зверств в Европе […] Когда после заключения мира правительства потребуют предоставить список дел, наша неудача станет очевидной"[173]. Заявление профессора Гроса оказалось пророческим. По словам представителя Норвегии Эрика Колбана, UNWCC превратилась в "своего рода юридический факультет", уклоняющийся от крайне необходимой практической деятельности[174].

Хуже того, полномочия комиссии означали, что она не может заниматься одним из самых ужасных преступлений нацистов — Холокостом. В июле 1944 года британские представители Всемирного еврейского конгресса (World Jewish Congress, WJC) обратились к председателю UNWCC, сэру Сесилу Херсту, с просьбой провести "всестороннее расследование и подготовить доклад о военных преступлениях, совершенных Германией, её союзниками и сателлитами против еврейской общины в Европе". Хотя WJC признавал, что доказательств, представленных отдельными правительствами, будет достаточно для привлечения виновных к ответственности, он утверждал, что только тщательный доклад такого органа, как UNWCC, сможет раскрыть "полное понимание… масштабов этих преступлений", которые, безусловно, не были оценены в то время. Члены комиссии отнеслись к этой идее прохладно, поскольку посчитали, что подготовка такого доклада станет "делом трудным и, вероятно, слишком дорогостоящим". Вместо этого обсуждались "дальнейшее рассмотрение вопроса", принятие "резолюции" и "передача предложения на рассмотрение комитету" — все это являлось ярким примером бюрократической волокиты. Наконец, было решено, что Херст должен провести ещё одну встречу с с представителями WJC[175]. 8 августа Херст отчитался перед комиссией, сообщив, что он заявил WJC, что "помощь, которую комиссия может ему оказать, ограничена тем, что может быть сделано в рамках её основной функции, заключающейся в расследовании отдельных случаев военных преступлений, и не включает преступления против евреев, совершенные на территории стран Оси". Он посоветовал WJC передать любые доказательства в отдельные национальные подкомитеты UNWCC, которые затем смогут использовать эти материалы по своему усмотрению. Александр Истерман из WJC сообщил Херсту, что конгресс собрал "значительное количество материалов", которые будут полезны только самой UNWCC, но Херст не дал никаких обещаний, что комиссия сможет использовать эти материалы, "но, возможно, есть способы, как это можно и желательно сделать"[176]. По сути, WJC остался с пустыми руками, и UNWCC так и не смогла полностью расследовать Холокост как преступление само по себе.

Неудачи комиссии привлекли внимание прессы, что сильно раздражало Херста, постоянно жаловавшегося на утечки информации. Это, по его словам, "заставляло людей думать, что комиссия — некомпетентный орган, неспособный прийти к согласию, и что её члены все более и более выражают недовольство". Но они действительно были недовольны[177]. 22 августа 1944 года представитель Нидерландов, доктор Дж. М. де Моор, призвал комиссию "подготовить досье на Гитлера и других главных преступников, поскольку национальные ведомства, по-видимому, не готовы это сделать". Херст согласился и назначил 10 ноября датой публикации первого окончательного списка преступников[178]. Казалось, что наконец, дело сдвинулось с мертвой точки, но 30 августа UNWCC навлекла на себя всемирное порицание, когда всего через пять дней после освобождения Парижа Херст председательствовал на первой пресс-конференции. Херста напрямую спросили, фигурирует ли Гитлер в списке UNWCC. Это совершенно ошеломило Хёрста, несомненно, пожалевшего, что не установил более сжатые сроки для публикации "окончательного списка". После долгих увиливаний он в конце концов признал, что Гитлера в списке нет. Дальше стало ещё хуже. Председателя спросили о масштабах списка, и Херст признал, что он "не очень длинный" и скорее "скудный". На следующий день UNWCC подверглась насмешкам в прессе, хотя, если бы репортёры знали, что предполагаемый список состоит всего из 184 имен, 14 из которых были ответственны за "военное преступление" — уничтожение статуи, — то критика была бы ещё более резкой[179].

Тем не менее, катастрофическая пресс-конференция подтолкнула UNWCC к определенным действиям. Ещё больше встревоженный сентябрьскими сообщениями, осуждавшими комиссию за отказ от расследования преступлений против евреев, один из членов предложил рассматривать эти преступления как военные и, следовательно, отнести их к компетенции UNWCC[180]. Окончательное решение было принято 7 ноября, и профессор Д. У. Броган согласился составить доклад о преступлениях против евреев[181] — пока в январе не заболел и не был вынужден по совету своего врача отказаться от этой задачи[182]. Однако, составление самого списка имело некоторый успех, и 22 ноября Комитет I представил его на рассмотрение UNWCC[183], которая опубликовала его в следующем месяце[184]. Но публикация имела незначительный эффект, и пресса сохранила свою враждебность к тому, что она считала беззубым и бессильным порождением бюрократии. Эчер утверждал, что причиной "искажения информации" в прессе стала "чрезмерная секретность, которой комиссия окружила свою деятельность", что отчасти было правдой[185]. В октябре, на 37-ом заседании UNWCC  много времени было уделено обсуждению, следует ли разрешить журналистам из Picture Post фотографировать зал заседаний Комиссии. "Было решено, что председатель должен сообщить лорду-канцлеру, что, как ожидается, запрос не будет удовлетворен", — говорилось в протоколе[186]. Если бы родственники 1.689 евреев, отравленных газом накануне в Биркенау, смогли присутствовать на этом заседании,[187] они наверняка поверили бы, что UNWCC — это не более чем самая скверная пародия.

Неудивительно, что чиновники в Уайтхолле и Вашингтоне также считали комиссию не более чем пародией. Министерство иностранных дел предложило закрыть UNWCC, причём один чиновник отметил, что это "ужасная скука и, вероятно, большая ошибка"[188]. К началу 1945 года UNWCC была фактически оттеснена на второй план и стала постыдным еженедельным напоминанием о неэффективности политики союзников в отношении военных преступлений. Члены комиссии продолжали обсуждать какие-то вопросы, но большая часть разговоров касалась процедуры или, что ещё хуже, того, что она должна была изучать почти два года назад. 7 февраля 1945 года комиссия обсудила проблему маскировки подозреваемых в военных преступлениях и меры по борьбе с ней. Как обычно, решения принято не было. "Было решено отложить рассмотрение всего вопроса до следующей среды, — говорится в протоколе, — и был назначен комитет по подготовке документа"[189].

По иронии судьбы, в тот же день вопрос о маскировке военных преступников был поднят в Палате лордов сером Робертом ом, главным дипломатическим советником правительства и бывшим постоянным заместителем министра иностранных дел. поразил Палату лордов, заявив: "У меня лично есть имена некоторых, как мне кажется, очень зловещих немцев, которые в последнее время выезжают за рубеж с поддельными паспортами, и мне известно не только имена указанные в этих паспортах, но и личности тех, кого они скрывают". Ванситтарт также заявил, что знает имена "нескольких из худших палачей и мучителей из гестапо в Норвегии", и предупредил Палату общин, что, если в ближайшее время не будут приняты решительные меры, "они переберутся через границу в Швецию и станут для нас недосягаемы"[190]. Слова Ванситтарта возмутили тех, кто обещал разобраться с военными преступниками. Два дня спустя виконт Саймон, написал в министерство иностранных дел, требуя, чтобы Ванситтарт поделился своей информацией. Саймон был раздражён заявлением своего старого друга и заметил, что Ванситтарт "произносит речи… которые… привлекают много внимания, и, естественно, его рвение в поиске виновных противопоставляется предполагаемому безразличию правительственного аппарата"[191]. Но, по крайней мере, Ванситтарт проявил рвение. 17 февраля он ответил министерству иностранных дел и перечислил несколько имен тех, кто "находит укрытие от грозы". В письме Ванситтарт назвал имена агентов гестапо: Фелис, Фемер, Хёлер, Бернхард и Липицки. Кроме того, он перечислил двух немецких армейских офицеров — генерал-майора Ханса Штойдмана и полковника Вальтера Остеркампа, — которые, по его утверждению, бежали в Аргентину под вымышленными именами. Письмо Ванситтарта было передано Саймону, и к нему добавлено язвительное замечание министра Ричарда Лоу: "Должен сказать, что эта информация представляется нам довольно слабой основой для утверждений, сделанных Ванситтартом в его речи"[192].

К началу следующего месяцу выяснилось, что информация о Штойдманне и Остеркампе не соответствует действительности, но не вся она была ложной[193]. Например, Фелис был не кем иным, как оберфюрером СС (старшим полковником) Генрихом Фелисом, главой гестапо в Норвегии. В течение двух месяцев после речи Ванситтарта Фелис действительно принял новую личность — лейтенанта немецкого Альпийского корпуса по фамилии Герстхойер — и вместе с 70-ю подчинёнными забаррикадировался на военной базе недалеко от Порсгрунна, примерно в 100 милях к югу от Осло. Он отказался сдаться, и 11 мая, всего через три дня после окончания войны в Европе, он, сам того не подозревая, стал подражателем Гитлера, приняв яд, а затем застрелившись[194].

Ванситтарт не был единственным, кто предупреждал о вероятности того, что военные преступники могут пересечь границы по чужими именами. В августе 1944 года, всего через месяц после высадки в Нормандии, полковник Х. Г. Шин из разведывательного управления Верховного штаба союзных экспедиционных сил (Supreme Headquarters of the Allied Expeditionary Force, SHAEF) предупредил своё начальство о том, что разыскиваемые нацисты, вероятно, попытаются бежать на самолетах в такие страны, как Швейцария, Швеция, Испания, Португалия, Турция и Аргентина. Шин рекомендовал организовать воздушное патрулирование для предотвращения подобных попыток, которое "должно… по возможности быть предпринято до капитуляции Германии"[195]. Шин также предложил организовать военно-морское патрулирование Балтийского моря, поскольку "наиболее вероятно", что беглецы попытаются добраться до Швеции на небольших судах[196]. Шину ответили, что его предложения будут "полностью рассмотрены", но проинформировали, что патрулировать Балтийское море до капитуляции Германии будет невозможно[197]. В марте следующего года Шин повторил свой довод, настаивая на необходимости "сдерживания" Германии для предотвращения любых попыток побега[198]. К сожалению, несмотря на попытки жестко контролировать воздушные перевозки, ответственные за их осуществление лица часто оказывались некомпетентными. С 1 января 1945 года по 18 марта того же года было выявлено 35 случаев "незаконных и несанкционированных перелетов из Северо-Западной Европы в Соединенное Королевство", многие из которых стали результатом "халатности" наземного персонала и экипажей самолетов. Хотя не было никаких предположений о том, что нацисты бежали в Соединенное Королевство на самолетах союзников, этот несколько небрежный подход к безопасности указывал на то, что халатность в в этом вопросе была повсеместной[199].

Хотя Ванситтарт неохотно раскрывал свои источники, существовал один орган, который мог бы предоставить Ванситтарту и министерству иностранных дел тысячи имен. Официально организованный в Париже в марте 1945 года, Центральный реестр военных преступников и подозреваемых в преступлениях против безопасности (Central Registry of War Criminals and Security Suspects, CROWCASS) был зпланирован американцами предыдущей осенью, хотя руководил им британский подполковник Уильям Палфри. Система CROWCASS, задуманная как крупнейшая в истории база данных преступников, использовала перфокарточный индекс, основанный на системе Германа Холлерита, который должен был упростить процесс сортировки и доступа к информации. Исходным материалом должны были послужить "отчёты о местонахождении", присылаемые всеми странами, а также отчёты о задержаниях и отчёты о военнопленных, присылаемые лагерями. На основе этих данных CROWCASS должен был составлять списки найденных и задержанных и отвечать на запросы об отдельных лицах. Полковнику Палфри для работы с системой была предоставлена команда из четырехсот французских женщин. В теории все выглядело хорошо[200].

Но, как это всегда бывает с такими масштабными и технически новаторскими проектами, CROWCASS споткнулся о собственные амбиции. Его реализация была бы достаточно сложной и в мирное время, но весной 1945 года война все ещё бушевала. Проблем было множество. Ситуацию усугубляло то, что Палфри потребовалось три месяца, чтобы получить три этажа реквизированного американцами здания на улице Матюрен в 8-м округе Парижа[201]. Вряд ли настроение Палфри улучшилось от осознания того, что здание пустовало с 8 ноября предыдущего года[202]. Следующей головной болью полковника стали статистические машины Холлерита, для установки которых требовалась специальная электрическая проводка стоимостью 27.000 долларов, что заняло много времени[203]. К тому же после установки машины часто выходили из строя[204]. Затем возникла проблема с обеспечением огромным количеством бумаги, необходимым для составления списков, без которой CROWCASS не мог функционировать. И даже если бы бумаги было достаточно и оборудование работало, отчёты о задержаниях начали поступать только к концу лета. Лагеря, которые их предоставляли, организовывались медленно и испытывали острую нехватку фотооборудования для создания снимков задержанных[205]. Вдобавок к этим проблемам, которые и без того были достаточно сложными, CROWCASS постоянно находился под давлением со стороны французской администрации, пытавшейся реквизировать два верхних этажа здания, занимаемых бюро[206]. Если бы французам это удалось, CROWCASS прекратил бы свою деятельность совсем, поскольку даже три этажа были безнадежно переполнены, а когда оборудование работало, некоторым сотрудникам приходилось находиться снаружи[207].

Тем не менее, в мае CROWCASS все же удалось составить свой первый список, который представлял собой комбинацию имен, полученных от UNWCC и Верховного штаба союзных экспедиционных сил, составившего свой собственный чёрный список. К моменту появления список уже устарел и был признан "вводящим в заблуждение и ненадежным". В июне Палфри попытался выпустить второй список, но его остановило отсутствие подходящей типографии в Париже. Список пришлось отправить в Лондон, и его возвращение было обещано только в сентябре. Когда же он наконец прибыл, Палфри счел его уже бесполезным[208]. Как и следовало ожидать, большая часть информации в списке из 100.000 имен оказалась просто неверной. Кроме того, на распространение списка по оккупированным зонам ушло несколько недель, и к тому времени, когда он достиг различных лагерей для задержанных и военнопленных, его неактуальность возросла. Более того, когда список получили в лагерях, там мало кто точно знал, что такое CROWCASS. Даже доктор Эчер из UNWCC никогда не слышал о CROWCASS[209].

Затраты в размере около 30.000 долларов в месяц не приносили союзникам ни пользы, ни возможности задержать множество военных преступников[210]. К октябрю 1945 года CROWCASS необходимо было обрабатывать 30.000 карточек ежедневно, но фактически обрабатывалось только от 5.000 до 7.000[211]. Как писал чиновник британского военного министерства К. Э. Савилл бригадному генералу Ричарду Уилберфорсу в мае следующего года, CROWCASS "долгое время давал довольно скудные результаты при сравнительно высоких затратах". Информация CROWCASS от поступала "неспешно", и Савилл не был уверен, что результаты "оправдывают затраты для налогоплательщиков"[212]. Для Палфри неэффективность CROWCASS стала тяжёлым ударом. В июле 1945 года он сказал членам UNWCC, что, пока военные преступники не будут найдены, "он считает, что война велась напрасно". По его мнению, охота за преступниками была "столь же сложной задачей, как и победа в войне"[213]. Но мнение полковника явно было в меньшинстве. Помимо охоты на нацистов, перед победителями стояли и другие неотложные задачи, такие как забота о перемещенных лицах, поддержание правопорядка и попытки восстановить инфраструктуру, разрушенную шестью годами войны.

К концу 1945 года Палфри стал жертвой политических интриг. Обвинённый в некомпетентности, он стал объектом клеветнической кампании со стороны своих американских подчинённых[214]. Трудно представить, как даже самый блестящий администратор мог бы справиться с CROWCASS, но Палфри стал удобным козлом отпущения и вскоре был отстранен от должности. Штаб-квартира американских войск на Европейском театре военных действий (US Forces European Theater, USFET), заменившая SHAEF в июле, рассматривала CROWCASS как дорогостоящее бремя, финансируемое в основном на американские деньги и снабжаемое американским оборудованием[215].

15 мая 1946 года CROWCASS в Париже был закрыт и переведен в Берлин, куда прибыл 25 июня под крыло Control Council, АСС)[216]. Этот шаг мало что изменил в плане повышения его эффективности, и ситуация неуклонно ухудшалась. 20 июля подполковник Р. Ф. "Фредди" Лак, исполняющий обязанности директора CROWCASS, написал подполковнику Артуру Харрису, жалуясь на то, что у него накопилась задолженность на три-четыре месяца. Из-за нехватки персонала Лаку даже пришлось выполнять обязанности почтового служащего, разбирая "горы ненужной информации"[217]. В то время CROWCASS состоял из одного исполняющего обязанности директора на неполный рабочий день (Лака), одного административного директора на неполный рабочий день, одного майора, одного капитана, трёх водителей и одного кладовщика[218]. Эти восемь человек представляли собой весь центральный аппарат расследований военных преступлений союзников. "Бог знает, когда мы наверстаем упущенное, — писал Лак. — Извините за такое депрессивное письмо, но я действительно всем этим несколько подавлен". Три дня спустя Лак снова написал Харрису, на этот раз указав, что это фактически сигнал "SOS". Один из офицеров только что уволился, и Лак отчаянно беспокоился, сможет ли он удержать CROWCASS на плаву. "Судя по всему, я в тупике, — писал он, — и если я не смогу заставить Британскую армию на Рейне и USFET прислать офицеров сейчас, то CROWCASS снова заработает только к Рождеству"[219]. В конце концов, Лак добился своего, но помощь приходила понемногу — несколько рядовых здесь, несколько там. Также было решено, что 200 тщательно отобранных немцев могут работать в CROWCASS, но их прибытие заняло много времени. Как позже заметил подполковник Харрис: "АСС, похоже, полностью испортил CROWCASS"[220]. Этот беспорядок продолжался несколько месяцев. В январе 1947 года CROWCASS обнаружил, что не может опубликовать свой Сводный список разыскиваемых лиц, содержащий около 80.000 имен, который должен был быть опубликован в марте. Офицер по имени Льюис отправил телеграмму в военное министерство в Лондоне, объяснив причину этого — CROWCASS испытывала нехватку лент для пишущих машинок. "Срочно требуется 25 чёрных 12-миллиметрового лент. "[221].

Несмотря на административные неудачи, постигшие как CROWCASS, так и UNWCC, возможно, ни одна из этих организаций не могла быть готова к огромному объему преступлений, с которыми столкнулись союзники, войдя в Германию. Как описал это один следователь по военным преступлениям, "сокрушительная приливная волна… хлынула в наши офисы, почти нас затопив". Эта волна состояла из "доказательств, доказательств и ещё раз доказательств самых изощренных преступлений, которые только можно себе представить … давивших на нас днём и ночью"[222]. Британцами самые ужасные преступления были обнаружены в концлагере Берген-Бельзен, куда они вошли 15 апреля 1945 года. То, что увидели закаленные в боях солдаты, глубоко их потрясло. Лагерь был усеян тысячами трупов, и среди этих останков находились живые скелеты. "Заключенные потеряли всякое самоуважение, — сообщалось в армейском обзоре, — морально деградировали до уровня зверей. Их одежда состояла из лохмотьев, кишащих вшами, а внутри и снаружи бараков лежал почти сплошной пласт из мертвых тел, человеческих экскрементов, лохмотьев и грязи"[223]. Британский журналист, Том Покок, вспоминал, как Берген-Бельзен был "пропитан смертью", и как он пробирался мимо "куч обуви, человеческих волос и костных обломков"[224]. Другой журналист, Алан Мурхед, наблюдал, как бульдозер сбрасывает трупы в могильные ямы. "У сваленных тел был странный жемчужный цвет, — писал он, — и они были маленькими, как тела детей"[225]. Несмотря на значительную медицинскую помощь, которую британцы оказывали Берген-Бельзену, каждый день погибало около трехсот бывших заключенных. В общей сложности в лагере умерло около 50.000 человек.

Именно такие шокирующие сцены заставили британцев осознать, что UNWCC и CROWCASS не смогут привлечь к ответственности виновных. Через девять дней после освобождения Берген-Бельзена было одобрено формирование двух британских "групп по расследованию военных преступлений" (War Crimes Investigation Teams, WCIT), которые были необходимы "в связи с количеством выявляемых военных преступников"[226]. Задача групп заключалась в сборе и регистрации доказательств, необходимых для Управления главного военного прокурора (Judge Advocate General's office, JAG), которое должно было возбуждать дела против обвиняемых. Каждая группа должна была состоять из шести офицеров, действовавших бы как "детективы или разведывательная группа", и им должны были помогать два штаб-сержанта и три водителя. Каждая группа должна была быть оснащена одним 4-местным автомобилем и одним 15-тонным грузовиком, а также всем необходимым фотооборудованием[227]. Кроме того, был создан "пул специалистов группы по расследованию военных преступлений", в состав которого должны были входить патологоанатом, два фотографа и два младших офицера.

Но, как и во всех первых попытках преследования нацистов, создание групп по расследованию военных преступлений произошло слишком поздно и в слишком малом объеме. Командир 1-й группы, подполковник Л. Дж. Генн из Королевской артиллерии, прибыл в Берген-Бельзен только 18 мая, где обнаружил лишь "сборные группы", занимавшиеся расследованием. Генн отправился в лагерь один и понятия не имел, когда прибудет его настоящая команда. Три дня спустя он написал заместителю главного военного прокурора, бригадному генералу Х. Скотт-Барретту, выразив своё разочарование:

Генн отправил копию письма майору Харрису в тыловой штаб 21-й группы армий, который полностью осознавал, с чем столкнулся Генн, но заявил, что у него самого есть проблемы, "не в последнюю очередь из-за неожиданного прибытия 17 французов", что вряд ли можно сравнить с характером работы Генна в Бергене. В конце концов, именно Генну выпала мучительная задача опросить таких женщин, как Рут Гуттманн, переживших Берген-Бельзен и Освенцим, и ставших свидетелями деяний изуверов вроде Менгеле[229]. Харрис закончил письмо словами о том, что надеется, что к Генну присоединился капрал Петерен. "Командировать его к вам было сложнее, чем переместить армию!" — добавил он[230]. Если перевод одного унтер-офицера было подобно передислокации армии, то формирование групп по расследованию убийств стало ещё большей проблемой. К 3 июня в обеих группах была лишь половина офицерского состава, а из специалистов они могли похвастаться только патологоанатомом. Обе следственные группы были вынуждены заимствовать переводчиков и стенографистов из других подразделений, а вторая группа, проводившая расследование в Сандбостеле, наняла члена французской поисковой группы "в качестве временной замены". Ситуация стала настолько критической, что один британский полковник предупредил: "Мы не сможем выполнить свои обязанности по расследованию военных преступлений"[231].

Ситуация с британцами не была уникальной. Французские следственные органы по военным преступлениям были столь же дезорганизованы, не в последнюю очередь потому, что шесть отдельных ведомств имели свои собственные специализированные отделы. "Похоже, что у этих отделов нет координирующего руководителя, — заметил подполковник Брайан Фрэнкс, командир 2-го полка  (SAS), — и между ними полностью отсутствует координация". Фрэнкс также отметил, что французы не сотрудничают с британцами не из-за какого-либо шовинизма, а просто потому, что им не хватает "структурных кадров"[232]. Некоторые французские методы расследования также были лишены гибкости, и в нескольких случаях французские офицеры применяли насилие, чтобы получить от заключенных информацию. Французская следственная группа по военным преступлениям № 2, дислоцированная в пригороде Гамбурга Хохкампе, обвинялась в частом применении жестокости. В одном случае на заключенного натравливали немецкую овчарку и подвергали избиениям специально нанятого боксера, которых затем держали рядом с ним, пока он был вынужден подписать признание, написанное на французском языке, которого он не понимал. Французский офицер, ответственный за этот допрос, был лейтенантом Шнайдером, известным своими многочисленными проявлениями жестокости. Во время одного из таких допросов заключенного избили и заставили стоять у стены с поднятыми руками. В голову ему бросали пустые банки, а когда он не мог держать руки поднятыми, его били по кистям палкой. Затем последовал допрос, проведенный Шнайдером и двумя младшими лейтенантами, во время которого заключенного неоднократно били кулаками по лицу. Когда его попросили подписать "признание", он отказался, что привело к дальнейшим избиениям.

Однако по сравнению с некоторыми другими жертвами Шнайдера, этот человек отделался довольно легко. В ходе другого "допроса" француз и его подчинённые жестоко били заключенного по животу, отчего тот упал. В этот момент на него натравили собаку, и приказали "признаться". Заключенный отказался, за что получил "мотивацию" в виде нескольких ударов головой о дверь. Понятно, что в конце-концов заключенный сломался и подписал подсунутый ему листок бумаги[233].

Но по крайней мере, у французов функционировала группа по расследованию военных преступлений, чего нельзя было сказать о поляках в британской зоне оккупации, где осенью 1945 года находилось около 500.000 польских перемещенных лиц и бывших военнопленных[234]. Многие из них были свидетелями нацистских военных преступлений, но без специальной польской группы по расследованию не было никакой возможности получить от них какие-либо доказательства. Усилия по созданию польской группы возглавил майор Тадеуш Качоровский из польского управления связи по расследованию военных преступлений. В августе 1945 года он обратился к своему руководству с вопросом, может ли он сформировать такое подразделение, но получил отказ. "Я не вижу причин для создания групп по расследованию военных преступлений в британской зоне оккупации, — писал полковник польского Генерального штаба Крупский. —  Поэтому я приказываю вам прекратить любые действия по созданию следственной организации… поскольку такая деятельность выходит за рамки предоставленных вам полномочий"[235]. Качоровский, до войны бывший судьей, обратился в британское военное министерство, которое успешно убедило Крупского изменить своё решение[236].

Однако уровень британской помощи был не слишком высок. Качоровский обратился к британцам с просьбой помочь в создании группы, в состав которой должны были войти польские юристы из числа бывших военнопленных. Британцы отнеслись к этому прохладно, и к концу октября 1945 года они согласились лишь на то, что Качоровский сможет сформировать неформальное подразделение из примерно десятка юристов и младших офицеров, хотя финансирования и ресурсов практически не будет. Качоровскому было настоятельно заявлено, что его группа не должна называться "Группой по расследованию военных преступлений", и они не должны выдавать себя за какое-либо официальное подразделение[237]. Отсутствие официального статуса сильно затрудняло работу группы Качоровского, члены которой работали в Ганновере, Брауншвейге, Падерборне и Любеке. Любое оборудование, каким бы незначительным оно ни было, приходилось выпрашивать. Даже разрешение на приобретение второй пишущей машинки должно было быть одобрено британским бригадиром[238]. Но самой большой проблемой для Качоровского стала нехватка транспорта. Первоначально ему обещали до четырех автомобилей, но он не получил ни одного, а это означало, что польским следователям не оставалось ничего другого, как передвигаться пешком. "Иногда им приходится преодолевать пешком значительные расстояния, — писал Качоровский в январе 1946 года, — что отнимает много времени и часто лишает их возможности нормально питаться"[239]. Какое бы пропитание поляки ни находили, они не получали его от британцев, поскольку ещё в октябре предыдущего года в пропусках в армейские столовые им было отказано[240]. Для некоторых британских офицеров такая ситуация была невыносимой, и в феврале 1946 года бригадир Г. С. Хаттон потребовал, чтобы польская группа получила четыре трофейных автомобиля, зарезервированных для них несколькими месяцами ранее[241]. Хаттон также отметил, что польское правительство в Варшаве мало чем помогло и затянуло решение проблемы как минимум на два месяца.

Поляков вряд ли утешило бы известие о том, что они были не единственным подразделением по расследованию военных преступлений, страдавшим от послевоенной нехватки ресурсов. 6 ноября 1945 года 1-е канадское подразделение по расследованию военных преступлений направило запрос в Королевские военно-воздушные силы Канады в Лондоне, затребовав два важных предмета материально-технического обеспечения:

Ответ пришёл два дня спустя:

Канадское подразделение ответило только 16 ноября, и в телеграмме, написанной заглавными буквами, сквозило явное разочарование:

19 ноября Лондон с радостью сообщил подразделению:

Не хватало не только словарей, но и других, более важных принадлежностей. В конце июня 1945 года майор Уильям Дэвидсон, патологоанатом, прикомандированный к британской группе специалистов по расследованию преступлений, сообщил, что ему не хватает фотооборудования, пишущей машинки, канцелярских принадлежностей и карт. Ему также не хватало рабочих, необходимых для эксгумации тел жертв. "На поиски рабочих часто уходит целый день, — сообщил он 20 сентября, — и даже после начала работы она неэффективна, и не раз мне удавалось начать сам осмотр только после полудня, что оставляет слишком мало времени для фотосъемки до наступления темноты"[246].

У Дэвидсона, возможно, были сотни тел, которые нужно было эксгумировать, но следственным группам предстояло найти множество человек, ответственных за исходный материал для патологоанатомических исследований. Задача, стоявшая перед этой небольшой группой офицеров, была огромной, особенно учитывая, что поиск одного преступника мог занять недели. 23 ноября 1945 года капитану Х. Х. Александеру было приказано выехать из Берген-Бельзена и выследить и арестовать Густава Симона, гауляйтера Мозелланда (Кобленц-Трир), возглавлявшего также гражданскую оккупационную администрацию в Люксембурге. Из-за плохой погоды Александер смог отправиться в путь только неделю спустя и в конце концов добрался до дома Симона в Кобленце лишь 1 декабря. Там местная полиция сообщила Александеру, что газета Frankfurter Zeitung сообщила об аресте Симона американцами, но Александер вскоре выяснил, что это неправда. Тем не менее, полиция предоставила Александеру информацию о родителях бывшей жены Симона, и он посетил их в Хермескайле, примерно в 100 милях к юго-западу от Кобленца. Британскому капитану не повезло, так как супруги сообщили ему, что не получали вестей от своего бывшего зятя уже несколько лет, а от дочери — с мая 1945 года. Однако они рассказали, что родители Симона проживали во Фридевальде, и 4 декабря Александер проехал 200 миль на северо-восток через Франкфурт, чтобы их допросить. И снова Александр столкнулся с незнанием местонахождения Симона, хотя в соседней деревне он наконец нашел человека, который показал, что Симон покинул Фридевальд 27 марта 1945 года. Этот человек не знал, куда направлялся Симон, но он сообщил Алексанедру, что две племянницы Симона и его сын живут в Марбурге[247].

Александер снова отправился в путь и проехал 60 миль на запад до Марбурга, где допросил одну из племянниц, которая показала, что сын Симона проживает в Дасселе, примерно в 100 милях к северу. В Дасселе Александр поговорил с местным бургомистром, сообщившим, что в соседнем лесу были найдены документы, принадлежащие сыну Симона, и что он, возможно, проживает в деревне у супружеской пары по фамилии Людвиги. Александер посетил супругов по адресу Вильгельмштрассе, 89[248] и они признались, что действительно заботились о молодом человеке, но предполагали, что он эвакуированный, и ничего не знали о его семье. Александер заподозрил, что его пытаются обмануть и допросил дочь Людвигов, признавшуюся, что они точно знают, кто такой этот "эвакуированный", поскольку её сестра служила экономкой у Густава Симона. Александер, убедившись, что племянницы знают разгадку тайны, вернулся в Марбург и арестовал их. После допроса в тюрьме они рассказали, что сын Симона на самом деле жил у родственников в Плеттенберге, в 70 милях к северо-западу от Марбурга. На следующий день Александер поехал туда и обыскал дом. Родственники в конце концов признались, что молодой человек на самом деле живёт неподалёку, и когда Александер посетил дом по указанному ими адресу, он нашел и арестовал младшего Симона.

Сын заявил, что не знает о местонахождении отца, но родственники поступили иначе. Они сообщили Александеру, что Симон несколько раз бывал в Плеттенберге, использовав фамилию либо "Вольтер", либо "Хёфлер" и работал садовником в британской зоне оккупации. Александер проверил регистрационные книги двух местных гостиниц, и обнаружил, что в течение предыдущих трёх месяцев там останавливались некие "Генрих Воффлер" и "Ганс Воффлер". Человек, называвший себя "Гансом Воффлером", указал свой адрес: Шустерштрассе, 1, Айнбек, к северу от Дасселя. 9 декабря Александр снова допросил Симона-младшего, в конце концов подтвердившего, что его отец действительно работает садовником. Затем Александр поехал в Айнбек, где обратился в полицию с вопросом о "Воффлере", но никаких записей найти не удалось. Однако в доме на Шустерштрассе Александер обнаружил, что в списке проживающих там людей фигурирует человек по имени "Ганс Воффлер". Капитан показал домовладельцу фотографию Симона, тот сказал, что на снимке изображен "Воффлер", и что тот работает в питомнике недалеко от Падерборна. 10 декабря Александер проехал 60 миль на запад до Падерборна и нашел в офисе бургомистра адрес "Воффлера". В ту же ночь он проехал 8 миль до деревни Упшпрунге, где в доме некой фрау Берхорст и обнаружил Симона. Александер арестовал Симона и заключил его в местную тюрьму, оставив строгие указания, что бывшего гауляйтера нельзя передавать никому, кроме него. На следующее утро капитан преодолев 120 миль вернулся в Берген-Бельзен. Проехав по  разрушенным войной зимним дорогам в общей сложности около 2.500 миль, Александер был физически измотан. Расследование заняло у него три недели, и он допросил по меньшей мере дюжину человек, а также переговорил с многочисленными полицейскими и государственными служащими. Следует помнить, что случай с Симоном был лишь одним из многих, но его сложность ― типичной. К сожалению, нацисту удалось избежать правосудия: он повесился 21 декабря 1945 года, незадолго до того, как его должны были передать в Люксембург.

Медленные темпы поиска британцами нацистских преступников вскоре привлекли внимание премьер-министра Великобритании. 21 ноября 1945 года Клемент Эттли направил записку министру обороны Джеку Лоусону, выразив обеспокоенность "задержками в рассмотрении этих вопросов". Эттли настаивал на том, что "лица, на которых лежит ответственность за расследование военных преступлений… должны быть офицерами, обладающими энергией и целеустремленностью, и что высокий приоритет, который следует отдавать делам о военных преступлениях, должен быть полностью понят". Лоусон показал записку Эттли генерал-адъютанту сэру Рональду Адаму, который затем передал её содержание фельдмаршалу Монтгомери, командующему Британской армией на Рейне (British Army of the Rhine, BAOR), генерал-лейтенанту сэру У. Д. Моргану, командующий силами в Центральном Средиземноморье (Central Mediterranean Forces), и генерал-майору Грэму, командующему в Норвегии. "Я считаю, что препятствия для проведения судебных процессов устранены и дальнейших задержек не предвидится", — написал Адам[249].

Адам оказался прав. Задержек больше не было, но проблемы всё же имелись, потому что следственные группы оставались безнадёжно малочисленными и, следовательно, перегруженными работой. В ноябре подполковник Иэн Нильсон был назначен руководителем групп, и он был чрезвычайно удивлён тем, как мало у него подчинённых. "На тот момент моё назначение было всего лишь клочком бумаги, — вспоминал он. — Работать было негде. Персонала не было". Хотя Нильсону вскоре удалось реквизировать транспортные средства, получить водителей и патологоанатомов, он постоянно чувствовал нехватку персонала и оборудования:

Кроме того, списки подозреваемых, составленные CROWCASS, по-видимому, так и не дошли до британских следственных групп. "Я никогда не слышал о CROWCASS, — заявил Нильсон. — Жаль. Похоже, это могло бы оказаться очень полезным"[250].

Несмотря на нехватку ресурсов, британская армия имела возможность развернуть масштабную операцию по поиску нацистов, если бы захотела, но, как мы увидим, несмотря на требования Эттли, политическая воля, к принуждению армии действовать в более широком масштабе, отсутствовала. Однако были отдельные офицеры, считавшие сложившееся положение поистине скандальным, и один из них, капитан Юрий Голицын, в конце октября 1945 года подготовил предложение о значительном улучшении ситуации. Решение Голицына было радикальным, и он настаивал на том, чтобы этот вопрос рассматривался как "ВОЕННАЯ ОПЕРАЦИЯ". Во-первых, он призвал к усилению и ускорению деятельности CROWCASS, а также к немедленному предоставлению большего количества персонала и помещений. Во-вторых, он выступал за создание чрезвычайной структуры занимающейся "охотой на нацистов", которая включала бы 100 следователей, полностью обеспеченных транспортом, вооружением и поставленных "под смелое и предприимчивое руководство". Эти следователи должны были быть разделены на полевые группы, которые могли бы координировать действия друг с другом и со своим штабом в Лондоне. "Подразделение, — писал Голицын, — должно иметь такую же поддержку Кабинета министров в приоритетных вопросах, как и SOE) во время войны". Голицын также выступал за то, чтобы подразделению было разрешено использовать авиацию, и чтобы его члены обладали полным правом на ареста подозреваемых[251]. Но предложения Голицына, так и не были реализованы. Содержащий их документ был передан полковником военного министерства полковнику , но нет никаких доказательств того, что он был передан дальше или вышестоящему руководству[252].

Из всех групп союзников по расследованию военных преступлений, американские, по-видимому, были наиболее организованными. Когда подполковник SAS Брайан Фрэнкс комментировал недостатки французских следственных групп, он также отметил, что одна из американских групп, с которыми он столкнулся, представляла собой "высокоэффективную организацию". Возглавляемая полковником Чавесом, она включала двух патологоанатомов, профессионального следователя, двух юристов, стенографисток и фотографов. Фрэнкс был удивлен, обнаружив, что эта группа работала исключительно по военным преступлениям, совершённым против пяти американских летчиков в лагере под Гаггенау. Чавес также выразил удивление, когда узнал, что один британский офицер расследует одновременно 27 дел[253].

Со стороны США многие расследования военных преступлений проводились Корпусом армейской контрразведки (CIC). Созданный в августе 1917 года как Корпус разведывательной полиции (), этот отряд численностью в 50 человек в конце Первой мировой войны проводил контрразведывательные операции на севере Франции. В межвоенный период он претерпел различные преобразования, а после нападения на Пёрл-Харбор был переименован в CIC и получил разрешение на набор 1.026 унтер-офицеров. Вскоре его численность увеличилась до 4.431 человека, с возможностью найма 543 офицеров. От кандидатов в CIC часто ожидалось наличие юридического опыта, хотя по мере продолжения войны это требование было отменено, и от новобранцев требовалось лишь наличие достаточного образования, "хорошей репутации" и верности к флагу. Это привлекало в CIC новобранцев из всех слоев общества, многих из которых манило слово "разведка", подразумевавшее войну путём тайных операций, а не бомб и снарядов[254].

Однако CIC не был убежищем для бездельников. Шесть его подразделений высадились в Нормандии в День Д, а сама служба в контрразведке не была лишена опасностей. Такие подразделения CIC как Отряд 430, были призваны "выявлять измену, подстрекательство к мятежу, недовольство и подрывную деятельность, а также предотвращать шпионаж и саботаж", что означало, что они имели дело с отчаявшимися людьми, которые могли — и хотели — убивать ради сохранения своей свободы[255]. После Дня Д главной задачей отрядов CIC стал допрос перемещенных лиц и определение, являются ли они вражескими агентами или военными преступниками, маскирующимися под гражданских. К моменту вступления союзников в Германию роль CIC заключалась в аресте нацистов и других немцев, представлявших угрозу для союзных войск. Помимо "обычной" контрразведывательной работы, CIC должен был обеспечивать защиту зданий нацистской партии, с хранящейся в них документацией. По мере приближения Дня Победы CIC часто занимался арестом военных преступников, и это стало де-факто обязанностью отрядов, задачей, прибредшей ещё большее значение после капитуляции Германии[256].

Британцы, возможно, завидовали ресурсам, которыми располагали американские подразделения по розыску нацистов, но они несколько пренебрежительно относились к их методам. "Они были очень рьяны, — вспоминал Джон Ходж, капитан британской группы по расследованию военных преступлений, — все они были вооружены пистолетами, и громогласно заявляли: "Давайте, пойдёмте и поймаем их!""[257]. Наблюдение Ходжа подтверждает Бен Ференц, служивший юристом в отделе по военным преступлениям при Третьей армии США. Ференц, будучи капралом, расследовал дела об убийствах попавших в плен американских летчиков. "Я ехал туда куда следовало, — говорил он, — задерживал бургомистра или самого высокопоставленного чиновника и собирал свидетелей. Затем я выстраивал их у стены и угрожал расстрелять, если они не напишут в точности, что произошло. Я не собирался стрелять, но они этого не знали, потому что я ясно дал понять, что собираюсь им головы отстрелить. В любом случае, они вскоре начинали что-то писать!". Затем Ференц находил тела летчиков и фотографировал их, после чего оповещал семьи погибших[258].

Бен Ференц признавал, что поиск нацистов мог начаться раньше, "но все были заняты войной". Несмотря на то, что американские следственные группы были оснащены лучше, чем у союзников, Ференц обнаружил, что персоналу часто не хватало необходимых познаний, в основном потому, что эти подразделения считались второстепенными. "Ко мне присоединились пять постоянно пьяных полковников, — сказал Ференц, — которым ничем не хотелось заниматься. Никто из них не обращал внимания на расследование военных преступлений. Все они хотели как можно скорее убраться оттуда к черту"[259]. Джон Ходж сказал, что американцы "на самом деле были не так уж хороши". Ходж вспомнил американца по имени Беккер, "довольно пожилого человека, и все, чего он хотел, — это вернуться домой в Америку"[260]. Американцы, похоже, были столь же равнодушны к британцам, которые, по словам Ференца, "не очень интересовались" расследованием военных преступлений. Интересовались они или нет, но их группы, безусловно, были заняты делом. "Мы много работали, — вспоминал капитан Брайан Боун из британской группы, — мало отдыхали, и много пили". Боун считал, что он и его коллеги были так заняты, что "не замечали крупной рыбы, и честно говоря, у нас и так было достаточно дел с мелкой сошкой"[261].

По иронии судьбы, союзники все же поймали часть крупной рыбы, но отпустили её обратно, приняв за мелкую. В лагере Шауэнштайн "Йозеф Мемлинг", как теперь называл себя Йозеф Менгеле, должно быть радовался, что у него не было на левом предплечье татуировки с указанием группы крови. Поскольку такие татуировки были у большинства эсэсовцев, они стали для союзников простым способом идентификации тех, кто предположительно принадлежал к рядам нацистской элиты. К счастью для него, Менгеле отказался от татуировки, заявив, что это излишне с медицинской точки зрения[262]. Хотя его вряд ли удалось бы опознать, Менгеле испытывал нарастающую тревогу. "Американцы переводили нас из одного лагеря в другой, — вспоминал он, — где и без того скудные пайки становились ещё меньше, и наше отчаяние росло"[263]. В конце июля 1945 года Менгеле и его друг доктор Калер были переведены в лагерь Хельмбрехт, находившийся примерно в 100 милях к северу от Нюрнберга. Здесь Менгеле снова повезло — его освободили всего через неделю. Без татуировки СС и с убедительной личностью военного врача у американцев не было причин подозревать, что 34-летний мужчина — не просто очередной немецкий офицер, желающий вернуться домой. Даже если бы Менгеле использовал своё настоящее имя, его, вероятно, всё равно бы освободили. Отсутствие списка CROWCASS в лагере сделало бы имя "Менгеле" не более значимым, чем "Мемлинг"[264]. Кроме того, Менгеле был не единственным немцем, освобожденным из Хельмбрехта. В июле того же года из лагеря было освобождено около 2.000 человек. Союзники просто не могли справиться с миллионами пленных, и чтобы избежать голода, им пришлось освободить сотни тысяч.

Если бы деятельность  CROWCASS была лучше организована, Менгеле не был бы освобожден. Его имя действительно фигурировало в июльском списке, но тот был ещё в типографии в Англии[265]. "Менгеле" числился под номером 240 в списке, опубликованном в мае, но этот список практически не получил распространения[266]. Наряду с Эйхманом и Мюллером, Менгеле также фигурировал в чёрном списке лиц служивших в немецкой полиции и СС, составленном МI14 (), но и этот список не был опубликован[267]. Существовали даже сомнения в том, является ли "Менгеле" настоящей фамилией. В июне UNWCC предположила, что Менгеле на самом деле звали "Маргде"[268], в то время как британцы подозревали, что его могли звать "Петер Менделеи"[269]. Даже в декабре 1945 года британцы считали, что Менгеле около 45 лет и он, возможно, уроженец Восточной Фризии, что означало, что они ошиблись на десятилетие и примерно на 500 миль[270]. К маю следующего года "правильной" фамилией Менгеле стало "Реннау", а в мае 1947 года возникло подозрение, что на самом деле он "Скапезиус"[271].

После освобождения Менгеле отправился в Донаувёрт, находившийся недалеко от его родного города Гюнцбург в Баварии. В кармане его военной формы лежали два комплекта документов об увольнении из армии — один на имя Фрица Холлмана, а другой на настоящее имя. Первый комплект документов был сфабрикован служившим в лагерной администрации полковником Фрицем Ульманом, которому Менгеле доверял многие из своих секретов[272]. По дороге в Донаувёрт Менгеле познакомился с фермером, шедшим пешком с двумя велосипедами. Оба мужчины двигались в одном направлении, и поэтому, они вместе поехали на велосипедах в Донаувёрт. Менгеле боялся, что его задержит американский патруль, если обнаружит у него два комплекта документов, поэтому он спрятал комплект с настоящей фамилией в руле своего велосипеда. Когда он вернул велосипед фермеру, он забыл забрать документы, и поэтому ему ничего не оставалось, как жить под фамилией "Хольман"[273].

В Донаувёрте Менгеле направился в дом своего старого школьного друга, доктора Альберта Миллера. Дверь ему открыла жена доктора, Оттилия, позднее вспоминавшая: "Я увидела перед собой солдата. Он сказал: "Добрый день, меня зовут Менгеле". Позже, когда мой муж вернулся домой, и мы поужинали, я помню, как он сказал: "Не верьте всему тому, что обо мне услышите. Это неправда""[274]. Трудно установить, откуда Менгеле мог знать, что о нём говорят. Если бы у него был доступ к радио, то, возможно, он услышал бы передачу, в которой упоминалось его имя, но радиоприемники, наряду с газетами, были в лагерях в дефиците. Менгеле знал, что его преступления вызовут у людей ужас и поэтому пытался убедить своих старых друзей, что в лживости своей пропаганды союзники похожи на Геббельса. Убежденные или нет, Миллеры решили помочь своему гостю, пообещав сообщить семье Менгеле, что он в безопасности. Однако по неясным причинам Менгеле не остался в доме своего старого школьного друга. Сам Миллер был арестован американцами за свою роль в нацистской партии во время войны, и Менгеле утверждал в своей неопубликованной автобиографии, что этот арест произошел, когда он прятался в задней комнате дома Миллеров. Далее Менгеле пишет, что после ухода американцев, он ночью сбежал[275]. Хотя Миллер действительно был арестован, рассказ Менгеле кажется лживым, поскольку американцы непременно провели бы в доме обыск в поисках каких-либо улик.

Что произошло с Менгеле летом 1945 года, остается неясным. По его собственным словам, он проник в советскую зону оккупации, чтобы забрать исследовательские записи, оставленные у медсестры. Хотя он и рассказал Миллерам о своих намерениях, такая поездка было бы чрезвычайно опасной[276]. "Пересечь охраняемую границу было безумным предприятием, — писал Менгеле. — Кажется, это было похоже на невероятное приключение"[277]. Более достоверный рассказ повествует о том, что Менгеле жил в лесу за Гюнцбургом, где семья обеспечивала его едой[278]. Какова бы ни была правда, к концу сентября Менгеле находился в мюнхенском доме своего друга-фармацевта, приютившего его почти месяц. И снова "Ангел Смерти" защищал свои действия во время войны. "Мне нечего скрывать, — заявил он своему другу. — В Освенциме происходили ужасные вещи, и я делал все возможное, чтобы помочь заключенным. Но невозможно было спасти всех. Там, как я уже сказал, случались ужасные вещи, но я все же смог спасти некоторое количество людей. Я никого не убивал и никому не причинял вреда"[279]. Несмотря на очевидную ложь о том, что он не был виновен ни в одной смерти, заявление Менгеле, если оно правильно передано, является ярчайшим примером человека с извращённой моралью. Возможно, Менгеле действительно считал, что его роль в отборе людей заключалась в спасении жизней, а не в их отнятии. В мышлении Менгеле есть ужасная логика, но только если такие рассуждения находятся в рамках системы с извращённой моралью. Ведь в конце концов, Менгеле мог отказаться служить такой системе, поскольку никто насильно не заставлял его работать в Освенциме. Вместо этого он её полностью принял. И, сделав это, он мог определять свою мораль только в рамках этой системы. Для таких людей, как Менгеле и Эйхман, эта система была всем. Неудивительно, что Менгеле на самом деле считал, что выполнил свой долг хорошего врача. После краха нацизма у таких людей остался выбор: признать свою вину или продолжать вести себя так, как будто система все ещё существует, и заявлять о своей невиновности. "Я могу доказать свою невиновность в том, что они могут выдвинуть против меня, — сказал Менгеле своему мюнхенскому другу. — Я собираю факты для своей защиты. Я хочу сдаться властям и быть оправданным в суде"[280].

Фармацевт посчитал это плохой идеей и предупредил: "Ты никогда не получишь справедливого суда, и если сдашься, тебя либо сразу расстреляют, либо осудят, а затем повесят"[281]. Фармацевт познакомил Менгеле с человеком по имени "Виланд", устроившим беглеца на работу батраком в деревне Мангольдинг, примерно в 45 милях к юго-востоку от Мюнхена. Ферма принадлежала Георгу и Марии Фишер, которым сказали, что их новый работник, "господин Хольманн", только что вернулся из советской зоны оккупации после неудачной попытки отыскать свою жену. Фишеры что-то заподозрили, но промолчали. "Он просто искал место, где можно отсидеться после войны, — вспоминал брат Георга Фишера, Алоиз. — Он, должно быть, был нацистом или высокопоставленным чиновником"[282]. "Хольманн" усердно работал за свои 10 марок в неделю, и хотя он был в основном замкнутым, с ним было приятно общаться, и он даже переоделся в Санта-Клауса в День Святого Николая. Менгеле находил эту работу физически тяжелой и изнурительной, и втайне пытался применить научные методы к процессу выращивания картофеля. "Частота различных размеров клубней следовала биномиальному распределению согласно диаграмме Гаусса", — писал он позже, утверждая, что ему удалось улучшить урожайность картофеля Фишеров[283].

Адольфу Эйхману во время скитаний тоже пришлось поработать на сельскохозяйственной ниве, но в мае 1945 года единственным занятием "обер-ефрейтора Барта" из Люфтваффе было избегать ареста. Покинув Блаа-Альм, Эйхман и Яниш направились на северо-запад Германии, ночуя под открытым небом или в сараях. "Опасность пленения была очень велика, — вспоминал Эйхман, — потому что повсюду шныряли патрули союзников"[284]. Через несколько дней обоих беглецов действительно задержали, но, по словам Эйхмана, "это была всего лишь формальная проверка"[285]. Далее Эйхман направился в Зальцбург, где десять лет назад провел медовый месяц. Атмосфера города вызывала у Эйхмана романтическую ностальгию, и, сидя у зальцбургского замка на вершине холма, он размышлял о своих действиях во время войны. Как и у Менгеле, мораль Эйхмана все ещё была подчинена больше не существующей системе, засевшей в умах её наиболее фанатичных приверженцев:

Слова Эйхмана свидетельствуют о менее изощренном образе мышления, чем у Менгеле, который редко оправдывал свои действия "выполнением приказам". Оправдания же Эйхмана, для человека отправившего миллионы людей на смерть, выглядят по меньшей мере жалко.

Эйхман утверждал, что в Зальцбурге он, как и Менгеле, получил помощь от некой медсестры. С увеличением числа американских блокпостов город быстро превратился скорее в тюрьму, чем в убежище для беглецов. Решив, что ему нужно проявить "лисью хитрость", Эйхман подошел к привлекательной молодой женщине в форме медсестры Красного Креста. "Я оберштурмбаннфюрер СС, — сообщил он ей. — Поможете ли вы мне выбраться из этого города?" Медсестра охотно согласилась и провела притворно прихрамывающего Эйхмана мимо американского контрольно-пропускного пункта. Следующей задачей Эйхмана было пересечь границу с Баварией, и на пограничном посту он присоединился к фальшивой похоронной процессии, которая, по его мнению, была полна переодетых бывших эсэсовцев. Однако удача Эйхмана в конце концов закончилась. Вскоре после прибытия в Германию его задержал американский патруль[287].

Маска "обер-ефрейтора Барта" в американском плену продержалась недолго, поскольку при осмотре левой руки Эйхмана на предплечье была обнаружена татуировка группы крови, от которой он безуспешно пытался избавиться прижигая кожу горящими сигаретами. Хотя отрицать свою принадлежность к СС было невозможно, Эйхман, конечно же, не объявил кто он на самом деле. Вместо этого он назвался унтерштурмфюрером (лейтенантом) СС Отто Экманом из 22-й кавалерийской дивизии Ваффен-СС, фамилия была выбрана из-за её сходства с его собственной[288]. Впоследствии Эйхман вспоминал, что после задержания американские солдаты отобрали у него перьевую ручку и наручные часы, за две банки пива и две дюжины яиц, которые он и трое других задержанных съели сырыми сидя в тени американского танка. Но такие идиллические моменты были нетипичны, и пока Эйхман находился в импровизированном лагере, его настроение ухудшалось. "Германия уничтожена, Германия уничтожена, — повторял он про себя. — О Боже, не оставляй Рейх. Позволь мне умереть, но помоги Рейху"[289]. Желание Эйхмана, чтобы нацистский режим оставался вечным, было не результатом преданности, а скорее мольбами человека, понимавшего, что его жизнь имеет смысл только в том случае, если Рейх продолжит существование. Как и у всех фанатичных нацистов, дело было не столько в вере в превосходство нацистской системы, сколько в подсознательном желании восстановить механизм, в котором он занимал своё место. За пределами нацизма для людей, подобных Эйхману, места не было. Как он сам признавал: "Видите ли, человек полностью привыкает к послушанию, дисциплине и добровольному подчинению. Мы, немцы, в то время настолько возвели в добродетель дисциплину и послушание, что без приказов чувствовали себя потерянными и нерешительными"[290].

"Отто Экманн" вскоре был переведен в лагерь Вайден, расположенный в 60 милях к востоку от Нюрнберга, где содержался до августа 1945 года. Затем его перевели в более крупный лагерь в Обердахштеттене, в 30 милях к западу от Нюрнберга. Эйхман вспоминал, что американцы обращались с ними "очень хорошо", и заключенные даже получали табачный паек[291]. Но Эйхман понимал, что не сможет бесконечно скрывать свою настоящую личность, и что его легенда не выдержит многократных проверок. Поскольку 22-я кавалерийская дивизия Ваффен-СС была сформирована и служила в Венгрии, Эйхман мог бы довольно убедительно подтвердить свою новую личность, но "рано или поздно правда должна была всплыть", — признавал он[292]. Он также опасался, что его опознают члены "Еврейских комиссий" (Judenkommissionen) — групп евреев выживших в лагерях и теперь использовавшихся для опознавая военных преступников. Как крайнюю меру для себя, Эйхман рассматривал отравление, но он потерял свою ампулу с ядом, а лагерный фармацевт отказался ему с этим помочь[293].

Эйхман был вынужден действовать после событий, произошедших в зале суда всего в 30 милях от  лагеря где он находился. 14 декабря 1945 года американский прокурор, майор Уильям Уолш, выступил с докладом перед судом Международного военного трибунала в Нюрнберге, обозначив то, что он назвал "конечной целью нацистской партии и контролируемого нацистами государства" — истребление евреев. Он заявил трибуналу, что в лагерях было уничтожено 4 миллиона евреев, и ещё 2 миллиона — такими подразделениями, как айнзацгруппы. Доклад подтверждался письменными показаниями, данными 26 ноября Вильгельмом Хёттлем, пытавшимся расположить к себе Комиссию по расследованию, излагая всё, что знал[294]. Уолш заявил, что информация оглашенная Хёттлем поступила к нему от Адольфа Эйхмана на встрече, состоявшейся на квартире Хёттля в Будапеште летом 1944 года[295]. Имя и значение Эйхмана едва ли произвели впечатление на трибуна, но в следующем месяце ситуация изменилась.

3 января 1946 года другой бывший нацист поведал о масштабах преступлений Эйхмана. Показания дал Дитер Вислицени, СС, работавший с Эйхманом над "окончательным решением еврейского вопроса". В ходе допроса подполковником Смитом Брукхартом Вислицени вспомнил встречу с Эйхманом в Берлине, состоявшуюся летом 1942 года. Вислицени поинтересовался судьбой 52.000 словацких евреев, отправленных в Польшу в качестве "рабочих". В тот момент, по словам Вислицени, он понятия не имел об их реальной судьбе и просил Эйхмана разрешить делегации из Словакии навестить своих соотечественников. Эйхман сообщил ему, что разрешение на такой визит не может быть предоставлено по той простой причине, что большинство упомянутых евреев уже мертвы. Вислицени спросил Эйхмана, кто отдал такой приказ, после чего Эйхман достал из сейфа папку и выложил документ с красной рамкой, что означало необходимость немедленных действий. В документе, подписанном Гиммлером, говорилось, что Гитлер приказал осуществить "окончательное решение еврейского вопроса"[296]. Затем подполковник Брукхарт спросил, что подразумевается под термином "окончательное решение". Ответ Вислицени был категоричен: "[Эйхман] сказал, что под понятием и формулировкой "окончательное решение" имелось в виду запланированное биологическое уничтожение еврейской расы на восточных территориях […] Мне было совершенно ясно, что этот приказ означал смерть миллионов людей"[297].

В своих показаниях трибуналу Вислицени отметил, что приказ Гиммлера "дал Эйхману полномочия убить миллионы людей"[298]. Эйхман, конечно же, подчинился этому приказу, и Вислицени рассказал о своей последней встрече с Эйхманом в феврале 1945 года, на которой тот проявил ужасающую гордость за свои достижения. "Я сойду в могилу с улыбкой, — сказал Эйхман, — потому что знаю, что уничтожил пять миллионов евреев. И это доставляет мне огромное удовлетворение и наслаждение"[299].

Через несколько дней Эйхман узнал о показаниях Вислицени из слухов среди военнопленных[300]. Он обратился к некоторым бывшим офицерам СС в лагере и рассказал им кто он на самом деле. Несмотря на чудовищность его преступлений, его товарищи согласились ему помочь, и вскоре Эйхману выдали поддельные документы и гражданскую одежду. Очевидно, что к тому моменту уже была создана своего рода сеть для побегов[301], но Эйхман снова заявил, что ему помогла некая медсестра. "Эта медсестра, с которой я познакомился, была красива, кареглаза и с золотым сердцем", — вспоминал он[302]. В ходе нескольких встреч, проведенных через колючую проволоку ограждения лагеря, медсестра снабжала Эйхмана всем необходимым, вплоть до охотничьей шляпы. Она также предоставляла необходимую информацию. "Мы часами вели оживлённые беседы у проволочного заграждения, — говорил Эйхман. — Но мы не шептали друг другу нежные слова. Эта немецкая патриотка с ангельской душой рассказывал мне о местности, расстояниях и трудностях, с которыми я столкнусь при побеге"[303].

Хотя медсестры, якобы помогавшие Эйхману и Менгеле, скорее всего, являются вымышленными персонажами, придуманными для того, чтобы скрыть личность реальных помощников, некоторые женщины, действительно, помогали беглым нацистам. В конце войны один из сотрудников CIC доложил, что некоторые немецкие женщины создали "курьерскую сеть для нацистов, скрывавшихся от оккупационных властей", и что эти женщины передавали им сообщения, снабжали продовольствием и даже оружием. Тот же источник считал, что "рыцарское официальное отношение американцев ко многим женщинам" позволяло этой курьерской сети процветать[304]. Это рыцарское отношение скорее всего объясняется наступлением теплой погоды и, согласно одному из отчётов американской разведки, "появлением немецкого женского населения в ярких весенних платьях". Далее тактично выражалось предположение, что "немецкое население, давно обученное негласным операциям, несомненно, найдёт много желающих стать тайными солдатами"[305]. Смысл этого отчёта был верен, поскольку женщины находились в самом центре сетей побега нацистов.

Эйхман совершил побег в ночь на 5 февраля 1946 года. Он пробрался через проволочное заграждение и вышел из в Баварии под именем "Отто Хеннингер". "На мгновение я стоя снаружи чувствовал себя беспомощным, как маленький ребёнок, — вспоминал он. — Я был один. У меня не было приказов. Но потом я понял, что должен двигаться. И двигаться быстро"[306]. Первым пунктом назначения Эйхмана стал его новый "родной город" находившийся в 200 милях к югу. Там он встретил Нелли Кравиц, сестру сержанта СС, находившегося в лагере Обердахштеттен. Эйхман оставался у неё около шести недель, не зная, что всего в 5 милях от него, в Мангольдинге, некий "Фриц Холлманн" работал на ферме Фишеров. К середине марта Эйхман начал опасаться растущего числа американских патрулей, и они с Кравиц проехали всю страну до Гамбурга, где и расстались. Затем Эйхман проделал путь в 20 миль на юго-запад, в Эверсен, где устроился лесником к брату офицера СС, заключенного в Обердахштеттене[307]. В отличие от Менгеле, Эйхман испытывал определенную мужскую гордость за свою новую роль сельскохозяйственного рабочего. "Вскоре руки, которые всегда работали пером, приобрели грубый и мозолистый вид коры тех самых деревьев, которые я рубил, — писал он. — Моё тело стало крепким и сильным… я обрел единение с природой. Моя душа и моя совесть очистились"[308]. В течение следующих трёх лет этот якобы счастливый человек наслаждался временем, проведенным в качестве лесника, но признавал: "Я все ещё был кротом, живущим в норе, притворяющимся тем, кем я не являюсь"[309].

Пока Эйхман рубил дрова, мир начал узнавать о нём все больше. 15 апреля 1946 года бывший комендант Освенцима Рудольф Хёсс был вызван в Нюрнберг в качестве свидетеля в попытке адвокатов доказать непричастность Эрнста Кальтенбруннера к "окончательному решению еврейского вопроса". При допросе адвокатом Кальтенбруннера Куртом Кауфманом Хёсс признал, что именно Эйхман был ответственен за отправку миллионов евреев в газовые камеры. Хёсс также вспомнил встречу с Гиммлером летом 1941 года, когда тот отдал приказ о начале геноцида в Освенциме, но тогда верховным палачом Гиммлера был Эйхман. "Он приехал в Освенцим, чтобы обсудить со мной детали выполнения данного приказа, — показал Хёсс. — Как мне сказал рейхсфюрер [Гиммлер] во время нашей беседы, он поручил Эйхману обсудить со мной выполнение приказа, и я должен был получать от него все дальнейшие указания"[310]. Хёсс засвидетельствовал, что Эйхман неоднократно посещал Освенцим и что он был "в непосредственной близости от происходящего"[311]. Именно Эйхман помог Хёссу выбрать место для газовых камер, и именно Эйхман пообещал найти подходящий газ, которого тогда не было в наличии[312]. И именно Эйхман, человек с чистой совестью, помог пополнить коллекцию скелетов доктора Августа Хирта в Анатомическом институте Страсбурга, обеспечив летом 1943 года перевод 109 евреев, 2 поляков и 4 "азиатов" из Освенцима в лагерь Нацвейлер-Штрутгоф, где их отравили газом. Затем эта "коллекция" была отправлена в Страсбург, где её изучили и "очистили от останков". По мере приближения союзников к городу скелеты растворяли в кислоте — по словам одного из помощников Хирта, это было "наилучшим решением с учётом сложившейся ситуации"[313].

По мере того, как становилось ясно, что Эйхман — крупный военный преступник, союзники взялись за его поиски. 21 октября 1946 года CIC получил важную информацию через посредника — жену бывшего лидера гитлерюгенда Бальдура фон Шираха: Эйхман проживал в районе Верхней Баварии. Она также раскрыла местонахождение жены Эйхмана, Веры[314]. 26 ноября агент CIC навестил её по адресу Фишерндорф, 8, в Альтаусзе и допросил. Фрау Эйхман, теперь проживавшая под своей девичьей фамилией Либл, заявила, что развелась с мужем ещё в марте 1945 года, что было ложью. Она утверждала, что он сказал ей, что возвращается в Прагу, что тоже не соответствовало действительности. Вера Эйхман выдумала ещё кое-что. По её словам, её муж был расстрелян чехами в ноябре 1945 года, а она узнала об этом от сестры Эйхмана, но, к сожалению, не знала, где та сейчас живёт. Однако у CIC был другой источник, информация которого противоречила показаниям фрау Эйхман. Этот информатор сообщил американцам, что Эйхман оставался в горах до ноября, после чего решил выдать себя за еврея и скрывался в различных еврейских лагерях, пока не эмигрировал в Палестину. Там, как утверждалось, Эйхман познакомился с Великим муфтием Иерусалима Хаджи Мухаммедом Амином аль-Хусейни, известным сторонником нацистов. По словам источника, Эйхман сейчас находился в Египте под защитой короля Фарука[315]. Идея о том, что Эйхман мог укрываться на Ближнем Востоке, не была столь абсурдной. В июне 1944 года Эйхман сказал деятелю сионистского движения Рудольфу (Израэлю) Кастнеру, что Великий муфтий является его "лучшим другом". Примерно в то же время Дитер Вислицени сказал Кастнеру, что Великий муфтий сыграл "роковую роль" в решении Германии истребить евреев. Таким образом, у Эйхмана и Великого муфтия было много общего. Кастнер сообщил об этих разговорах американцам в январе 1946 года, поэтому, когда CIC узнал, что Эйхман якобы находится в Египте или Палестине, это не показалось чем-то невероятным[316].

Тем не менее, CIC не прекратил розыск, и в январе 1947 года допросил родителей Эйхмана и его брата Фридриха. Последний считал, что Эйхман покончил с собой, как всегда обещал сделать, если Германия проиграет войну. Родители утверждали, что понятия не имеют где он находится, что, вероятно, было правдой[317]. Однако у CIC был другой источник, обладавший более точной информацией: Вильгельм Хёттль. В тот же день, когда он дал показания Международному военному трибуналу в ноябре 1945 года, Хёттль также предоставил американцам информацию о любовнице Эйхмана. Женщина владела небольшим производственным предприятием недалеко от Линца, которое она продала государству в период между 1942 и 1944 годами. Хёттль посоветовал CIC изучить архив Торговой палаты Линца, где они должны были легко установить её имя. Хёттль предполагал, что Эйхман останется со своей любовницей, а не с женой, "с которой у него не было интимных отношений"[318]. CIC, по-видимому, проверил информацию Хёттля в январе 1947 года, но неясно, насколько тщательно. Но даже если бы такие поиски и были проведены, они бы не принесли результатов, поскольку Эйхман в то время рубил дрова в сотнях миль к северу от Линца.

К февралю многие считали, что Эйхман действительно мертв. Хотя его имя в списке № 7, опубликованном в том же месяце, фигурировало среди главных нацистов, разыскиваемых UNWCC, рядом с ним была добавлена пометка: "Предположительно, покончил жизнь самоубийством. Источник: Корпус разведки США"[319]. Британцы считали так же, вероятно, основываясь на информации, полученной от американцев. 6 февраля майор Денис Компер из британской группы по расследованию военных преступлений написал офицеру, возглавляющему юридический отдел группы, сообщив, что был проведен "тщательный поиск" Эйхмана, и что единственная зацепка заключается в том, что "он, возможно, покончил жизнь самоубийством". "Кроме того, — писал Компер, — от этого человека не осталось и следа […] Если не будет получено иных указаний, это дело будет считаться закрытым этим подразделением"[320]. Поскольку не сохранилось никаких свидетельств того, что британцы разыскивали Эйхмана, упоминание Компером "тщательного поиска" должно относиться к поиску, проведенному CIC. На данный момент Эйхман добился успеха.

Эйхмана разыскивали не только американцы. Информатором, сообщившим CIC о том, что Эйхман находится у Великого муфтия, мог быть 37-летний галицийский еврей, недавно освобожденный из концлагеря Маутхаузен[321]. Этого человека звали Симон Визенталь, и с начала 1960-х годов его имя стало синонимом охоты на нацистов. Четырежды номинированный на Нобелевскую премию мира[322], удостоенный титула британского рыцаря, Президентской медали Свободы США, французского ордена Почетного легиона и по меньшей мере пятидесяти трёх других наград, Визенталь заслужил репутацию почти святого. Часто ему приписывают около 1.100 нацистских "скальпов", но Визенталь запомнился прежде всего своими усилиями по поиску Эйхмана. Он считался главным охотником на нацистов, и имя Визенталя возвышается над именами всех остальных, кто работал — и продолжает работать — над поисками этих злобных мерзавцев. Однако репутация Визенталя построена на весьма шатком фундаменте. Он был лжецом, и причём очень плохим лжецом. С окончания войны и до своей смерти в 2005 году он неоднократно лгал о своём участии в охоте на Эйхмана, а также о других своих подвигах в борьбе с нацистами. Визенталь также выдумывал нелепые истории о своей жизни в годы войны и делал ложные заявления о своей академической карьере. Действительно, между его тремя основными мемуарами, а также между этими мемуарами и современными документами, так много несоответствий, что невозможно составить достоверное повествование, основываясь только на них. Эти рассказы также изобилуют многочисленными неточностями, что затрудняет сопоставление ненадежного образа, который перед нами предстает, с образом блестящего сыщика. Кроме того, пренебрежительное отношение Визенталя к правде позволяет сомневаться во всём, что он когда-либо писал или говорил. Тем не менее, его фигура неоднозначна и крайне важна, и для того, чтобы история преследования нацистов была изложена должным образом, необходимо провести тщательное исследование его биографии. Также необходимо выяснить мотивы, побудившие его говорить так много неправды. Если у его двуличия и был мотив, то он вполне мог быть продиктован благими намерениями.

Визенталь утверждал, что начал охоту за Эйхманом через несколько недель после своего освобождения из концлагеря Маутхаузен. Хотя имя Эйхмана мало что значило для него во время войны, позже он утверждал, что вскоре оно приобрело для него большое значение. Первый случай произошел в июне 1945 года, когда его посетил капитан Хотер-Ишай служивший в офисе Управления стратегических служб (OSS) в Линце. Капитан, ранее служивший в Еврейской бригаде британской армии, поведал своему соплеменнику, что Эйхман родился в Палестине, и что ему следует заинтересоваться этим нацистом. "Я просмотрел списки и нашел имя Эйхман, — позже утверждал Визенталь. — Говорили, что он действовал в Австрии, Чехословакии, Франции, Греции и Венгрии"[323]. В следующем месяце Визенталь получил более подробную информацию в Вене, когда посетил офис Еврейского агентства для Палестины. Там он обнаружил досье, в котором говорилось, что Эйхман якобы родился в "" в Сароне, и что он говорил по-немецки, на иврите и идише, имел звание оберштурмбаннфюрера СС и был "высокопоставленным чиновником отдела по еврейским делам штаба гестапо"[324]. Часть этой информации была неверной. Эйхман немного знал идиш, но на иврите не говорил[325]. Кроме того, он родился не в Палестине, а в Золингене, в 20 милях к востоку от Дюссельдорфа в Рейнланде.

Визенталь вспоминал, что когда он вернулся в Линц даже его домовладелица, фрау Штурм, добавила поразительную информацию, увидев имя Эйхмана в одном из его дел. "Эйхман! — воскликнула она. — Должно быть, это генерал СС Эйхман, командовавший евреями. Знаете ли вы, что его родители живут на нашей улице, в доме № 32, всего в двух домах от нас?"[326] По словам её квартиранта, на следующий день двое сотрудников OSS допросили родителей Эйхмана, заявивших, что, по их мнению, их сын находится в Праге. Их утверждения были настолько категоричными, что Визенталь не был уверен, является ли "Эйхман" из досье Еврейского агентства тем же самым человеком, который, как утверждалось, проживал в Линце[327].

1 августа 1945 года Визенталь заявил, что один из его добровольных помощников, "Макс", связался с ним и сказал, что Эйхман скрывается в Фишерндорфе, 8 в Альтаусзе[328]. "Строго говоря, — напишет он в 1989 году, — мне достаточно было взять джип и двух солдат, и Эйхман оказался бы арестован"[329]. Удивительно, что он сделал такое заявление четыре десятилетия спустя, не в последнюю очередь потому, что в своей книге Убийцы среди нас, опубликованной в 1967 году, Визенталь правильно установил, что в августе 1945 года Эйхмана не было рядом с Альтаусзе[330]. Более того, если он действительно верил, что Эйхман находится в Альтаусзе, почему он не взял "джип и двух солдат" и не покрыл себя славой? Вместо этого Визенталь пишет, что он проинформировал CIC в Бад-Аусзе, который, в свою очередь, дал указание австрийской полиции произвести арест, что снова кажется поразительным[331]. Война закончилась всего три месяца назад, и в то время CIC не был склонен доверять австрийцам арест такого крупного преступника, как Эйхман. По всей видимости, австрийская полиция посетила не тот адрес — Фишерндорф, 38, вместо Фишерндорф, 8, — где, к счастью, обнаружила и арестовала бывшего сообщника Эйхмана по побегу, оберштурмфюрера СС Антона Бургера[332]. Визенталь сообщил CIC, что они совершили обыск по неверному адресу, и вскоре агент CIC посетил дом номер 8, где обнаружил жену Эйхмана, сообщившую американцу, что она развелась с Эйхманом и не видела его с тех пор, как покинула Прагу в марте 1945 года[333]. Визенталь, заподозрив обман, отправился в Альтаусзе, где допросил владелицу парк-отеля, фрау Марию Пухер, рассказавшую ему, что Эйхман останавливался у неё со своей женой в начале мая и похитил один из гражданских костюмов её мужа[334]. Однако, как сам Визенталь признался в 1967 году, он "в те дни не был особо любознательным следователем", и, как ни странно, находясь в Альтаусзе, он не предъявил показания фрау Пухер жене Эйхмана.[335]. Вместо этого он предоставил это дело CIC, установившему, что фрау Эйхман настойчиво придерживается своей версии событий. Но к 1989 году 80-летний Визенталь создал впечатление, что он действительно посетил фрау Эйхман вместе с агентами CIC. "Мы предъявили фрау Эйхман-Либл это заявление, — писал он, — но она осталась верна своей версии: она не видела своего мужа со времени развода в Праге"[336]. Однако маловероятно, что агенты CIC взяли бы его с собой, поскольку Визенталь в то время в CIC не служил[337].

Однако в рассказе Визенталя есть и более серьёзные неувязки. Как достоверно известно, американцы в августе 1945 года жену Эйхмана не допрашивали. Фактически, отдел CIC в Верхней Австрии начал расследование в отношении Эйхмана только в октябре 1946 года[338]. Внимание CIC к дому по адресу Фишерндорф, 8, было привлечено благодаря информации полученной, в том же месяце, неким посредником от фрау фон Ширах и этим посредником не мог быть Визенталь, поскольку он совершенно точно утверждает, что получил информацию от своего помощника по имени "Макс" 1 августа 1945 года и немедленно передал её дальше[339]. Ещё одно утверждение Визенталя также неверно. Хотя Антон Бургер действительно был задержан австрийской полицией, его арест не был произведен по указанию CIC и не имел никакого отношения к предполагаемому поиску Эйхмана Визенталем. Бургера арестовали просто потому, что местный охотник заметил его подозрительно ведущего себя с некоей коробкой возле хижины[340]. Однако наиболее разрушительный удар по рассказу Визенталя нанес его коллега по охоте за нацистами, Тувия Фридман, с которым он работал в Линце. Фридман заявил, что в 1945 году ни он, ни Визенталь не слышали имени "Эйхман" и "не знали о решающей роли, которую он сыграл в "окончательном решении еврейского вопроса в Европе"". Коллега Визенталя утверждал, что они услышали об Эйхмане только в 1946 году[341]. Если это так, то все, что Визенталь повествует о своей охоте на Эйхмана в 1945 и начале 1946 года, — ложь.

Если только эти показания, а также даты и информация во всех документах CIC не неверны, самое мягкое объяснение заключается в том, что ослабевшая память Визенталя его подвела. Однако на протяжении всей своей долгой жизни многие приписывали ему удивительную память. "[Он] обладает тем, что обычно называют фотографической памятью, — писал человек, с которым Визенталь дружил много десятилетий. — И не мог забыть, что когда-либо увидел"[342]. В 1961 году, когда Визенталь давал интервью израильскому журналисту Хаиму Маасу для архива холокоста "Яд Вашем" ("Память и имя") о своей жизни в годы войны, Маас отметил, что у его собеседника была "феноменальная память на имена, обстоятельства и даже даты"[343]. Если бы память Визенталя не была проблемой, то почему он допустил так много ошибок? Этому может быть только одно объяснение. Он пытался создать впечатление, что всегда шёл по следу Эйхмана. Утверждая, что он узнал о Эйхмане сразу после окончания войны, Визенталь таким образом смог присвоить себе заслуги других людей. Однако Визенталь выдумал ещё множество историй о своей "охоте" не только на Эйхмана, но и на таких людей, как Менгеле. По всей видимости, Визенталь также придумал некоторые эпизоды своей жизни до освобождения из Маутхаузена.

Известно лишь, что Симон Визенталь родился 31 декабря 1908 года в доме своих родителей в Бучаче в Галиции. Этот город, сейчас находящийся на Украине и называемый Бучач, в то время был частью Австро-Венгерской империи[344]. Отец Симона, Ашер, в 1905 году бежал из России от еврейских погромов[345]. Бучач оказался удачным местом для поселения, поскольку шесть из десяти тысяч его жителей были евреями, а остальные — поляками и украинцами. Несмотря на то, что евреи составляли большинство, они не имели ни политических прав, ни безопасности в финансовой сфере. Хотя они и не жили в гетто, они были сосредоточены в центре города, в то время как более состоятельные поляки и украинцы проживали в пригородах[346]. Ашер Визенталь неплохо зарабатывал, торгуя такими товарами, как сахар, и семья пользовалась определенным уровнем достатка. Два года спустя в семье родился ещё один мальчик, Хиллель, и Визенталь проявил типичную для старшего брата ревность. "Я чувствовал, что моя мать посвящает себя исключительно младшему брату", — вспоминал он[347]. Однако несколько лет спустя семья осиротела, как это случилось в то время со многими миллионами людей — в 1915 году Ашер Визенталь погиб на Восточном фронте[348].

Спасаясь от набегов галицийских националистов, семья переехала в Вену, где поселилась в еврейском квартале на улице Бауэрлегассе. Два года спустя они вернулись в Бучач, где стало относительно безопасно. После перемирия Бучач часто переходил из рук в руки, но для таких детей, как Симон, единственным признаком смены режима в городе был периодически сменяющийся портрет очередного "вождя" на стене за учительским столом[349]. Однако в 1920 году 11-летний Симон пережил своё первое проявление антисемитизма[350]. Во время кратковременной оккупации города в ходе Киевской наступательной операции, в ходе которой поляки и украинцы оттеснили советские войска на восток, силы, лояльные украинскому лидеру Симону Петлюре, потребовали от евреев Бучача большого количества алкоголя. "Я до сих пор помню это так же отчётливо, как будто это произошло вчера, — сказал Визенталь своему биографу много лет спустя.  — Однажды они потребовали доставить сто литров шнапса до наступления темноты"[351]. И если евреи не выполнят их требования, город будет сожжен. Евреям это удалось, но им пришлось терпеть пьяных украинцев, бродивших по их улицам. "Мы были фактически пленниками в своих домах", — вспоминал Визенталь. Не имея возможности выйти за едой, мать Симона спросила соседку из дома через дорогу, не может ли она одолжить ей дрожжи для выпечки хлеба[352]. Боясь выйти на улицу сама, она решила, что будет безопаснее отправить за дрожжами ребёнка. Симон перебежал улицу, но когда он возвращался, неожиданно появился украинец на коне. Выхватив саблю, он бросился на мальчика и пронзил правое бедро Визенталя до кости. Солдат ускакал прочь, оставив 11-летнего мальчика истекать кровью на улице. Люди увидев это из окон закричали, и вскоре Симона отнесли обратно в дом. Вызвали врача, который, чтобы избежать встречи с украинцами, пробирался к своему пациенту через подвалы и сады. Рану зашили и перевязали, но шрам, по словам Визенталя, остался навсегда. "По мере того как я рос, — рассказывал он одному из биографов, — шрам тоже становился больше"[353]. Визенталь считал свой шрам частью длинной череды доказательств того, что он был защищен "от насильственной смерти невидимой силой, которая хотела сохранить его жизнь с определенной целью"[354].

Три года спустя, в 1923 году, Визенталь поступил в Гуманитарную гимназию в Бучаче, где познакомился со своей будущей женой, Цилой Мюллер, дальней родственницей Зигмунда Фрейда[355]. Но этот год в жизни Симона ознаменовался и трагедией: его брат Хиллель в результате падения сломал позвоночник и умер в том же году. В 1926 году мать Симона повторно вышла замуж и переехала со своим новым мужем в Долин, в предгорьях Карпат[356]. Однако Симон предпочел продолжить обучение в гимназии, и во время семестра жил у Цилы и её родителей, а на каникулах навещал мать. В 1927 году Визенталь не смог сдать экзамен на аттестат зрелости, что означало, что он не смог и закончить школу. По словам Цилы, её парень провалил экзамены не потому, что был неспособен, а скорее потому, что любил прогуливать уроки, чтобы сосредоточиться на рисовании[357]. Но Симон всё-таки сдал экзамены в следующем году, когда ему было уже 19 лет. Это позволило ему поступить в училище, где его навыки рисования сделали архитектуру естественным выбором. Первым высшим учебным заведением куда попытался поступить Симон стал Львовский технический университет, расположенный всего в 80 милях от Бучача. Однако университет, находившийся тогда под польским правлением, предоставлял для евреев лишь ограниченное количество мест, и Симону в приёме было отказано.

Тогда Симон в 1928 году поступил в Чешский технический университет в Праге. "Это был для меня новый мир, — вспоминал Визенталь. — Там обучалось более 30.000 иностранных студентов"[358]. Для молодого еврея из захолустного города этот стало глотком свободы. Он нашел своё призвание в качестве рассказчика и даже выступал на сцене как стендап-комик[359]. На протяжении всей оставшейся жизни мастерство рассказчика сослужило Визенталю хорошую службу. Фактически, его происхождение было идеальным для любого начинающего сказочника. Как и многие выходцы из Галиции, Визенталь в детстве увлекался произведениями польского литературного жанра "gaweda szlachecka" ("рассказ шляхтича"), в которых собравшиеся за обеденным столом повествовали о невероятных событиях и приключениях. Евреи, которым были недоступны многие из профессий, также были склонны преувеличивать свой собственный жизненный опыт, чтобы казаться более успешными. Визенталь, вероятно, находился под влиянием потустороннего мира мистических хасидских сказаний, зародившихся и процветавших в Восточной Европе. В таком месте, как Бучач в 1920-х годах, понятие истины было относительно гибким, и более поздние рассказы Визенталя о своих достижениях отчасти можно рассматривать как результат такого отношения.

Несмотря на, или возможно, благодаря успеху на сцене, учёба Визенталя складывалась менее успешно. Хотя Симон успешно поступил в университет 21 февраля 1929 года, он так и не получил диплом архитектора. Он сдал свой первый государственный экзамен 15 февраля 1932 года, но в том же году покинул университет[360]. В большинстве его биографий, включая ту, что размещена на сайте Центра Симона Визенталя, утверждается, что Визенталь окончил Чешский технический университет[361]. На этом этапе характер дальнейшего образования Визенталя становится весьма туманным. Согласно некоторым биографиям, опубликованным при его жизни, Визенталю в конце концов разрешили поступить во Львовский технический университет в 1934 или 1935 году, где в 1939 году, через семь лет после отъезда из Праги, он получил польский диплом инженера-архитектора[362]. Однако в Львовском государственном архиве нет записей об обучении Симона Визенталя во Львовском техническом университете[363]. В архивах есть записи о многих других студентах, но не о Визентале. Тем не менее, Визенталь всю свою жизнь утверждал, что у него есть диплом (на его фирменных бланках он гордо красуется), но были и те, у кого были обоснованные сомнения. Тувия Фридман вспоминал, как при первой встрече с Визенталем "он представился дипломированным инженером, чей диплом был утерян в концлагерях". Визенталь сказал своему коллеге, что учился в Праге, но Фридман "так и не понял, почему он не мог получить копию своего диплома из Праги"[364]. И даже если память Фридмана подводит относительно Праги, трудно понять, почему Визенталь не мог получить копию своего диплома из Львова. Любопытно, что в одном из его ранних мемуаров, Убийцы среди нас, нет упоминания о том, что Визенталь посещал во Львове какие-либо учебные заведения[365]. Его предполагаемое обучение в техническом университете в этом городе упоминается только в более поздних источниках[366].

Если Симон Визенталь не учился во Львове, то чем же он занимался с середины 1930-х годов до начала войны? Без диплома он не мог быть практикующим архитектором, что подтверждается отсутствием его имени в авторитетном довоенном Каталоге архитекторов и строителей (Katalog Architektów i Budowniczych)[367]. В резюме, составленном Визенталем после войны, указано, что до декабря 1939 года он работал мастером на заводе во Львове с зарплатой в 800 злотых[368]. 9 сентября 1936 года он женился на Циле в доме раввина во Львове. Три года спустя, 22 сентября 1939 года, Львов был занят русским. По словам Визенталя, ему и его семье удалось избежать советских антиеврейских мер только благодаря подкупу комиссара НКВД, который выдал им обычные паспорта, а не так называемые паспорта по параграфу II, выдававшиеся евреям. Это позволило ему оставаться во Львове до нацистского вторжения в июне 1941 года, хотя он был вынужден работать механиком на заводе по производству пружин для кроватей[369]. Однако в докладе израильской разведки о Визентале излагается другая история. В нём говорится, что Визенталя отправили в трудовой лагерь, после чего он "был направлен инженером на завод по производству ручек в Одессе"[370]. Когда в начале 1990-х годов биограф Визенталя Хелла Пик предъявила ему эти сведения, он заявил, что это "чистая выдумка". Единственная связь с Одессой заключалась в том, что его начальник во Львове несколько раз отправлял его в этот город, чтобы помочь разработать планы нового завода. Однако в резюме ясно указано, что Визенталь находился в Одессе с декабря 1939 по апрель 1940 года, где работал на Советы "архитектором" за зарплату в 1.500 рублей. Затем он вернулся во Львов, где, по-видимому, продолжал трудиться за ту же зарплату до конца июня 1941 года — времени нацистского вторжения. Визенталь в мае 1948 года рассказывал туже историю и CIC, когда признался, что в период с 1939 по 1941 год работал старшим инженером в Советском Союзе в Одессе и Львове[371]. Визенталь сказал Пик, что протокол допроса в  CIC в мае 1948 года является "почти неузнаваемым искажением фактов"[372]. Но если это так, то почему он указал аналогичные факты в своём резюме? В разговоре с другим биографом Визенталь признал, что действительно провел некоторое время в Одессе, где 21 месяц работал "инженером-строителем", но это было с 1934 по 1935 год[373]. Это утверждение явно противоречит тому, что Визенталь рассказал по меньшей мере двум биографам и CIC, а также в своей автобиографии. Окончательное подтверждение двуличия Визенталя содержится в его собственных словах из мемуаров 1961 года Я охочусь на Эйхмана, где он ясно заявляет, что был в Одессе в 1940 и 1941 годах. Возможно, помня об этом противоречии, в своих мемуарах 1967 года Убийцы среди нас он просто говорит, что побывал там "до войны"[374]. Поэтому нет сомнений в том, что Визенталь, отнюдь не будучи жертвой советской оккупации Львова, на самом деле извлек из неё выгоду. Его зарплата почти удвоилась, а его профессиональный статус повысился. Позже Визенталь заявит о глубокой "ненависти к коммунизму"[375], но с 1939 по 1941 год он с удовольствием скрывал свою неприязнь, чтобы получать советские деньги.

Когда Львов пал под натиском нацистов, Визенталь утверждал, что он и его друг-еврей по имени Гросс в 16:00 воскресенья, 6 июля 1941 года были арестованы украинским полицаями. По меньшей мере в трёх своих автобиографиях Визенталь очень точно указывает это время и дату — фактически, это одна из немногих дат, остающихся неизменными в его постоянно меняющейся истории жизни. Визенталя, отконвоировали в Бригидки и поставили во дворе в шеренгу из примерно сорока других евреев. Затем украинцы начали стрелять каждому в шею, продвигаясь вдоль шеренги к Визенталю. Однако Визенталя буквально спас  звон церковных колоколов возвещающий вечернюю мессу. Невероятно, но украинцы остановили бойню, чтобы пойти на богослужение. Затем Визенталя, вместе с двадцатью другими выжившими, отвели в камеры, где, по его словам, он смог заснуть. Через несколько часов его разбудил бывший украинский коллега по работе по имени Боднар, служивший теперь полицаем. Боднар решил спасти Визенталя и Гросса от расстрела и поэтому сказал своим товарищам, что эти двое на самом деле "русские шпионы", а это означало, что их нужно будет допросить. Боднар пообещал, что у них теперь больше шансов выжить, хотя с ними будут обращаться жестоко. Неудивительно, что Визенталь и его друг согласились, и, как и предсказал Боднар, двух евреев действительно сильно избили, а Визенталь потерял два передних зуба. Боднару все же удалось остановить своих соотечественников-украинцев от убийства, и рано утром он доставил их в кабинет украинского комиссара. Поскольку комиссар ещё не пришёл на работу, Визенталь и Гросс решили провести в его кабинете уборку, и когда он явился, то довольный велел им идти по домам[376]. Согласно мемуарам Визенталя 1989 года Справедливость, а не месть, Боднар помог только Визенталю, и вместо того, чтобы отвести его в кабинет комиссара, он сразу же отпустил его домой[377].

Хотя это кажется более правдоподобным, история в любом виде вызывает вопросы относительно возможности того, что подозреваемому в шпионаже удалось бы так легко выбраться из тюрьмы. Безусловно, украинцы в начале июля 1941 года совершили во Львове серию жестоких еврейских погромов, и вполне вероятно, что Визенталь чуть не стал жертвой такого бесчинства[378]. Однако примечательна точность Визенталя в отношении даты и времени, поскольку всякий раз, когда Визенталь так точен, он обычно лжёт. На самом деле, согласно его собственным показаниям, данным им после войны Американскому отделу по военным преступлениям (American War Crimes Branch), он был арестован 13 июля 1941 года и сумел бежать "за взятку"[379]. Нет упоминания о том, что ему помогал сочувствующий украинец или что он выдавал себя за русского шпиона. Тот факт, что Визенталь перенёс дату на 6 июля, также имеет важное значение, поскольку в середине этого месяца в погромах во Львове произошла пауза, и они возобновились только 25 июля[380]. Указав, что его арестовали в начале июля 1941 года, эта история совпала со временем еврейских погромов. История же его сенсационного побега является одной из самых известных историй Симона Визенталя о жизни в годы войны, поспособствовавшей утверждению идеи о его божественной миссии, но по всей вероятности, являющейся полной выдумкой[381].

С июня по ноябрь 1941 года в биографии Визенталя указано лишь, что он оставался "без работы". В это время он и его жена Цила были переселены в львовское гетто, а их дом один эсэсовец предоставил элитной польской проститутке[382]. Хотя гетто было ужасным, оно представляло ограниченную свободу, которая закончилась, когда супругов отправили в Яновский концлагерь под Львовом. Визенталя заставили работать на Восточно-железнодорожном ремонтном заводе (Eastern Railway Repair Works, OAW), где он должен был закрашивать на паровозах советские эмблемы и рисовать свастики. Цила работала полировщиком латуни и никеля, и какое-то время условия были терпимыми. Вскоре Визенталя повысили до чертежника, хотя он беспокоился о дальнейшей судьбе себя и Цилы. Хотя Цила была еврейкой, она была блондинкой, и Визенталь полагал, что у неё есть шанс выжить, если она сбежит и выдаст себя польку. Визенталь обратился к членам подпольной ячейки польского сопротивления на, OAW и заключил с ними сделку: он должен был предоставить все сведения о Львовском железнодорожном узле в обмен на фальшивые документы для своей жены. После одной неудачной попытки Цила наконец добралась до Варшавы, где работала на радиозаводе и пережила войну[383].

На , OAW Визенталь работал под началом человека, которого он позже назовёт своим спасителем. Адольф Кольрауц был старшим инспектором, и Визенталь обнаружил, что, несмотря на то, что он был немцем, он являлся антинацистом. По словам Визенталя, между ним и Кольрауцем сложились такие хорошие отношения, что тот даже позволил Визенталю оставить себе два пистолета, полученные от польского подполья[384]. 20 апреля 1943 года дружба Кольрауца с Визенталем подверглась серьёзному испытанию, поскольку Визенталь, по всей видимости, снова был выбран для массовой казни. Призыв к этой бойне был мрачным преддверием празднования 54-летия Гитлера, и служившие в Яновском эсэсовцы решили выбрать ряд евреев-интеллигентов, чтобы принести их в жертву фюреру[385]. Когда они, по-видимому, не смогли найти среди нескольких тысяч евреев в основной части лагеря достаточно интеллигентов, Визенталь вспоминал, как его и ещё двоих забрали с завода, несмотря на протесты Кольрауца, заявившего, что эти люди ему нужны[386]. Визенталя отвезли на грузовике за 2 мили от лагеря, где уже были собраны его соплеменники. Молча они шли к огромной песчаной яме глубиной 6 футов и длиной 1.500 футов. В яме было видно несколько мертвых тел[387]. Евреев заставили раздеться, а затем погнали по одному в колонну по коридору из колючей проволоки, известному как "труба", к краю ямы. Эсэсовец по фамилии Каузер стал стрелять в каждого еврея, тела которых падали в песчаную яму. Не было никаких сомнений, что Визенталь вот-вот умрет. Однако тут звуки выстрелов прервал свисток, и вместе с ним раздался крик: "Визенталь!". Эсэсовец по фамилии Коллер подбежал и велел Визенталю следовать за ним. "Я шатался, как пьяный, — вспоминал Визенталь. — Коллер дважды ударил меня по лицу и привел в чувство. Я шёл обратно через "трубу", голым. Позади меня возобновилась стрельба, но она закончились задолго до того, как я добрался до лагеря"[388]. Визенталя доставили обратно на завод, где он встретил радостного Кольрауца, обратившегося к коменданту лагеря с просьбой оставить его в живых. Он убедил начальство, что Визенталь нужен для того, чтобы нарисовать транспарант со свастикой и надписью "Мы благодарим нашего фюрера". "Я рад, что не слишком поздно, Визенталь, — сказал Кольрауц. — Если подумать, сегодня не только день рождения фюрера. Сегодня и твой день рождения тоже"[389].

Казалось бы, Визенталь в очередной раз чудесным образом избежал смерти. Но в достоверности этого мы можем полагаться только на самого Визенталя, поскольку, по его словам, Кольраутц погиб в битве за Берлин 19 апреля 1945 года. (Ранее он рассказал биографу, что Кольраутц погиб на Восточном фронте в 1944 году)[390]. В показаниях данных Визенталем под присягой, в августе 1954 года, о его злоключениях во время войны, он умалчивает об этой истории, которая, несомненно, считалась бы серьёзным преступлением нацистов, хотя и упоминает сравнительно незначительные несколько ударов, нанесённых ему, среди прочих, неким человеком по имени "Георг Гросс" из Эберсвальде[391]. (Можно лишь предположить, что это другой "Гросс", не тот человек, с которым, по словам Визенталя, он был арестован в июле 1941 года.) Визенталь даже упоминает в тех показаниях Кольраутца, но ни слова не говорит о вмешательстве немца спасшего его жизнь. В своих показаниях американцам в мае 1945 года он также не упоминает о поступке Кольрауца и лишь заявляет, что тот является "потенциально полезным источником дополнительной информации", хотя и признает, что Кольрауц и человек по имени Вернер Шмидт "оказали большую помощь в предотвращении многих жестокостей"[392]. По меньшей мере, в обоих случаях Визенталь не выразил Кольрауцу благодарность за спасение своей жизни. Конечно, вполне возможно, что это событие — всего лишь очередная выдумка.

2 октября 1943 года Визенталь сбежал из лагеря. Кольрауц предупредил его, что лагерь и все заключенные вскоре будут ликвидированы, и выдал Визенталю и его другу Артуру Шайману, бывшему директору цирка, пропуска в канцелярский магазин в городе. В сопровождении украинского охранника, которого Визенталь описывает как "глуповатого на вид", двум мужчинам удалось незаметно выйти через чёрный ход из магазина, пока украинец ждал снаружи. С этого момента и до середины 1944 года существует так много версий того, что произошло с Визенталем, что невозможно установить достоверную цепочку событий. В августе 1954 года в показаниях данным под присягой Визенталь утверждал, что скрывался в сарае своего друга под Львовом до января 1944 года, когда его арестовало гестапо и вернуло во Львов. Там его пытали до тех пор, пока он не перерезал себе вены, а затем, "хотя это было несколько необычно", его отправили в тюремный лазарет, откуда в марте вернули в якобы возрождающийся Львовский трудовой лагерь. Визенталь утверждает, что в июле его эвакуировали из лагеря вместе с остальными заключенными. Этот рассказ также совпадает с заявлением Визенталя о репарациях, поданным в 1955 году[393].

Однако в книге Убийцы среди нас Визенталь утверждает, что его арестовали только 13 июня 1944 года — примерно через шесть месяцев после даты из версии, изложенной в показаниях под присягой. Его и его друга обнаружили, в схроне под половицами квартиры друга на первом этаже, двое польских полицейских и эсэсовец. При обыске эсэсовец нашел дневник Визенталя, а также список охранников СС, составленный Визенталем во время его пребывания в Яновском лагере. Чудесным образом пистолет Визенталя не был найден, хотя позже он был изъят в полицейском участке одним из польских детективов. И снова ему улыбнулась удача — детектив решил оставить пистолет себе, чтобы продать на чёрном рынке[394]. Несмотря на наличие компрометирующего его списка сотрудников СС, Визенталя не отправили в гестапо, а перевели в Яновский лагерь, который, по его словам, был восстановлен, тогда как все остальные источники утверждают, что он был ликвидирован в ноябре 1943 года[395]. В книге Справедливость, а не месть, опубликованной в 1989 году, история похожа, хотя и говорится, что арест был произведён в апреле 1944 года, а не в июне[396]. В обоих книгах утверждается, что гестаповцы пришли за Визенталем только через два дня, и когда его везли в штаб-квартиру гестапо, он порезал себе запястья обломком лезвия бритвы и потерял сознание, лишившись до 2.000 миллилитров крови[397]. Но тут произошло ещё одно чудо. Вместо того чтобы оставить его умирать, Визенталя доставили в тюремную больницу, где его выходили, чтобы затем допросить. Однако в обоих этих рассказах Визенталя так и не допросили, а в следующем месяце его отвели во двор, где была собрана группа евреев для "депортации". "Я смотрел на остальных так, как некоторые люди в самолете смотрят на своих попутчиков, думая, что в случае катастрофы это будут мои товарищи в смерти" — говорил Визенталь[398]. И снова произошло чудо, на этот раз в виде взрыва по соседству на улице Сапеха, куда упал сбитый самолет. Дым от начавшегося пожара заволок штаб-квартиру гестапо, и Визенталя и его соплеменников быстро отправили в Яновский лагерь.

Ни в книге Справедливость, а не месть, ни в книге Убийцы среди нас не упоминается предполагаемая карьера Визенталя в качестве офицера партизан, к которым, как он утверждал в послевоенном заявлении, присоединился после побега из Яновского лагеря в октябре 1943 года[399]. В ходе допроса в CIC в мае 1948 года Визенталь рассказал следователю, что присоединился к группе, действовавшей в районе Тарнополя к востоку от Львова. Группа принадлежала к Армии Людовой (Armija Ludowa, AL), просоветским польским партизанам, и, по словам Визенталя, "на основании моего интеллекта" ему немедленно присвоили звание лейтенанта[400]. Вскоре его повысили до майора, и он утверждал, что сыграл важную роль в "строительстве бункеров и фортификационных линий". "У нас были потрясающие бункерные сооружения, — заявил он CIC. — Я выполнял обязанности не столько военного, сколько технического специалиста". К февралю Визенталь и его группа оказались в окружении, и он прежде чем скрыться сменил армейскую форму в польскую гражданскую одежду. Во время допроса в CIC Визенталь заявил, что в итоге был захвачен в июне, хотя позже он утверждал, что у него были не только списки охранников СС, но и карты дислокации партизан, составленные им, чтобы помочь Красной армии. "Мне нужно было заняться чем-то полезным", — сказал он[401]. Кажется невероятным, что Визенталь, опасаясь захвата немцами, не уничтожил эти документы, хотя он утверждал, что они были зашифрованы таким образом, что только он мог их понять[402]. Предположительно, они не были зашифрованы настолько, чтобы немцы не смогли понять, что это такое, потому что, как признал сам Визенталь: "Я обязан этим обстоятельствам тому, что меня не убили сразу… потому что эти записи казались очень ценными партизанскими документами"[403].

Рассказ Визенталя о его пребывании в рядах партизан вызывает ещё больше вопросов. Хотя в рядах AL не было проявлений антисемитизма, крайне удивительно, что она добровольно приняла в свои ряды еврея. Учитывая еврейское происхождение Визенталя, маловероятно, что какое-либо партизанское движение быстро приняло бы совершенно незнакомого человека, не говоря уже о том, чтобы сделать его офицером. Также любопытно, что Визенталь смог присоединиться к AL после побега из Яновского лагеря осенью 1943 года, поскольку AL была сформирована только в январе 1944 года. Визенталь мог присоединиться к Армии Крайовой (Armija Krajowa, ,AK), сформированной в 1942 году, но в ходе допроса в CIC он точно указал, что вступил в AL. Также возможно, что он присоединился к предшественнику AL, Гвардии Людовой (Gwardia Ludowa, GL), но к осени 1943 года боевые операции вокруг Львова проводились только советскими партизанами. Упоминание Визенталем ношения формы также вызывает подозрения, поскольку партизанские группы не являлись вооруженными силами. Также маловероятно, что какая-либо партизанская группа, к которой, как утверждал Визенталь, он принадлежал, имела бы такую "потрясающую" серию бункерных сооружений, требующих особых технических навыков Визенталя. Партизаны, чтобы избежать немецких облав, полагались на мобильность и любые построенные ими укрепления представляли собой не более чем блиндажи. Карты партизанских укреплений, составленные Визенталем, также вызывают вопросы. AL была тесно связна с русскими, и не было никакой очевидной необходимости в том, чтобы Визенталь составлял подобные карты. Также нереально, чтобы его соратники-партизаны позволили ему изготовить такие потенциально компрометирующие материалы, и в этом случае Визенталю пришлось бы делать это тайно. Опять же, это не только маловероятно, но и было крайне рискованно для Визенталя. Если бы его поймали соратники-партизаны, они бы решили, что он шпион. Если Визенталь действительно вступил в ряды партизан и действительно делал такие зарисовки, то для кого он их делал?

В своём рассказе для "Яд Вашем" о жизни в годы войны он поведал ещё одну историю. В этом случае Визенталь не утверждает, что вступил в AL, а скорее в более разношерстную группу. По словам одного биографа, "там было несколько евреев, польский священник, другие поляки, несколько французских и бельгийских военнопленных, бежавших из лагерей и немного русских и украинцев"[404]. Это вряд ли похоже на организацию, которая смогла бы построить "великолепные бункерные сооружения", и это также не похоже на организацию, которая имела бы формальную систему воинских званий, позволившую бы Визенталю подняться от лейтенанта до майора. Единственная формализованная партизанская группа, о которой Визенталь говорит в этом рассказе, — это АК, которая, по его словам, помогла ему скрыться, несмотря на то, что он был евреем.

По меньшей мере четыре совершенно разных версии деятельности Визенталя в период с октября 1943 года по середину 1944 года вызывают серьёзные вопросы. Некоторые, например, бывший канцлер Австрии Бруно Крайски, неоднократно обвиняли Визенталя в 1970-х и 1980-х годах в сотрудничестве с гестапо. Утверждения Крайски подкреплялись неподтвержденными данными, предоставленными польским и советским правительствами, и когда Визенталь подал в суд на Крайски, то выиграл дело. Показания под присягой двух бывших военнослужащих немецкой армии также указывают на то, что Визенталь был коллаборационистом, но к таким утверждениям следует относиться с осторожностью[405]. Очернение Визенталя является популярным занятием для антисемитов, отрицателей Холокоста, так называемых "ревизионистов" и прочих подобных фриков. Но множество противоречивых историй требует, чтобы подобные вопросы поднимались исследователями, не преследующими никаких личных целей.

Какова бы ни была правда, Визенталь, по-видимому, в середине 1944 года вернулся во Львов. Комендантом Яновского лагеря тогда был СС Фридрих Варцок, который, судя по всему, встретил Визенталя как "вернувшегося домой блудного сына"[406]. Вместо того чтобы сразу же расстрелять Визенталя, Варцок решил пощадить его жизнь, а также жизни 33 других евреев, из других лагере. По словам Визенталя, Варцок сохранил им жизнь, чтобы сохранить свою должность. Лишившись должности коменданта лагеря Варцок непременно был бы отправлен на фронт[407]. 19 июля 1944 года Варцок лично отвез евреев на железнодорожную станцию и посадил на поезд, направляющийся на запад. Проехав всего 60 миль, группу высадили на станции Пшемысль, и Варцок сказал, что их собираются выдать за "остербайтеров" из отряда военно-строительной Организации Тодта. Затем он раскрыл, что на самом деле они отправляются в Словакию, где будут до окончания войны прятаться в лесах. Варцок приказал евреям снять значки с жёлтой звездой и избегать любых разговоров о том, что происходило в Яновском лагере. "Мы, 34 еврея, стали страховкой жизни почти для 200 эсэсовцев, — вспоминал Визенталь. — Они все собирались выдать нас за "счастливую семью""[408]. Эта невероятная одиссея закончилась в начале сентября, когда большинство евреев из группы Варцока были казнены, но Визенталь, как и прежде, чудом выжил и вскоре оказался в концлагере Плашов, где его заставили выкапывать тела из братских могил и сжигать их[409]. Предположительно, это была самая ужасная работа, но Визенталь не упоминает об этом в своих книгах Убийцы среди нас и Справедливость, а не месть. Эта сцена особенно запомнилась по фильму Список Шиндлера 1993 года. Возможно, это просто совпадение, что Визенталь раскрыл свою роль в эксгумации и сожжении трупов только после выхода этого фильма.

В ноябре Визенталя перевели на 200 миль к северо-западу, в Гросс-Розен близ Вроцлава, где ему поручили более приятную работу — чистить картошку. Именно в Гросс-Розене он узнал, что его жена, по всей вероятности, погибла во время Варшавского восстания, когда Армия Крайова пыталась освободить столицу. Улица где она проживала была разрушена немцами, и информатор Визенталя сказал ему, что "улица Топиль — это одна большая братская могила"[410]. Несмотря на эту душераздирающую новость, чудеса не покидали Симона Визенталя. За то, что он неправильно поприветствовал эсэсовца, его заставили работать босиком в каменоломне, и вскоре он узнал, что команда из ста заключенных трудившихся там, каждый день сокращалась на одного человека. Через несколько дней Визенталь был уверен, что скоро настанет и его очередь. "Мой палач стоял позади меня, — вспоминал он, — готовый разбить мне голову камнем. Я обернулся, и мужчина, удивленный, уронил свой камень, отбивший мне палец на ноге. Я закричал"[411]. Быстрая реакция и крик Визенталя, по-видимому, спасли ему жизнь, потому что в тот день Гросс-Розен посетила какая-то инспекция — Визенталь предположил, что это мог быть Красный Крест, — и поэтому его на носилках доставили в пункт первой помощи. Один из его солагерников, врач, поставил диагноз о необходимости ампутации, и Визенталю отрезали палец на ноге без какой-либо анестезии, только двое мужчин удерживали его неподвижно на операционном столе. На следующий день, по словам Визенталя, у него поднялась температура, и он испытывал сильную боль. "Врач вернулся, — вспоминал он, — и увидел, что у меня на подошве ноги септический волдырь. Поэтому они разрезали его, и гангрена брызнула по всей комнате"[412]. И снова одно из "чудес" Визенталя вызывает сомнения. Во-первых, эта драматическая история не упоминается ни в каких других мемуарах или заявлениях. Во-вторых, если бы Красный Крест действительно в тот день инспектировал Гросс-Розен, то СС временно приостановило бы любые казни. К тому же Кальтенбруннер разрешил Красному Кресту доступ в некоторые лагеря только в марте 1945 года, а Визенталь должен был покинуть Гросс-Розен в январе или феврале того же года. Даже если "инспекция" проводилась какой-то другой организацией, трудно установить, какая именно организация могла бы остановить эсэсовца, пытавшегося убить Визенталя. В-третьих, последствия медицинской операции кажутся совершенно неправдоподобными.

Имея либо девять, либо десять пальцев на ногах, Визенталь смог пройти, после эвакуации Гросс-Розена, 170 миль на запад до Хемница. "Каждый день мы проходили около 20-и миль, — вспоминал он. — Мы спали в снегу, и во время марша, длившегося четыре-пять дней, из пропитания у каждого был всего килограмм хлеба"[413]. Хотя данные Визенталя, вероятно, неточны, ходить с гангренозной ногой и недавно ампутированным пальцем было бы сущим адом. Вместо ботинка у Визенталя был только рукав старого пальто, обмотанный проволокой вокруг ступни. В качестве трости он использовал метлу. Из 6.000 заключенных,  вышедших из Гросс-Розена, в Хемниц добрались только 4.800[414]. С инфицированной ногой Визенталю повезло оказаться в числе тех, кто выжил. В Хемнице заключенных посадили в поезд, и ненадолго доставили в Бухенвальд, прежде чем отправить дальше в лагерь Маутхаузен, находившийся примерно в 13 милях к юго-востоку от Линца в Австрии.

Визенталь прибыл в лагерь морозной ночью 7 февраля 1945 года. В своей книге Убийцы среди нас он рассказывает, как он и его солагерник, князь Радзивилл, поддерживая друг друга пытались пройти 4 мили в гору до лагеря. Однако из-за слабости они не смогли пройти путь и упали в снег. Эсэсовец выстрелил между ними, но поскольку они не смогли подняться, их оставили умирать. В этот момент, по словам Визенталя, он и Радзивилл от минусовой температуры потеряли сознание. Незадолго до рассвета лагерные власти отправили за телами погибших во время марша грузовики, и тела Визенталя и Радзивилла были настолько окоченевшими, что их посчитали погибшими. Их доставили к крематорию и сбросили на груду трупов, где заключенные, обслуживавшие это заведение, поняли, что Визенталь и Радзивилл ещё живы. После того как обоих отогрели Визенталя отвели в Блок VI — "Блок смерти"[415]. В своих показаниях представителю "Яд Вашем" Визенталь упомянул, что гангрена на его ноге приобрела сине-зеленый цвет и распространилась до самого колена[416].

Визенталь пролежал в Блоке VI три месяца до конца войны. Слишком слабый, чтобы встать с нар, он утверждал, что выживал на 200 калориях в день, а также изредка на кусочках хлеба или колбасы, которые ему тайком передавал дружелюбный поляк Эдуард Станишевский, с которым Визенталь был знаком по Познани[417]. Станишевский также принёс Визенталю карандаши и бумагу, использованные "архитектором" для проектирования великолепной кофейни, которую Станишевский собирался открыть после войны[418]. В другом рассказе Визенталь вспоминал, что Станишевский на самом деле был подослан капо (, и Визенталь рисовал им картинки ко дню рождения в обмен на дополнительное питание. Также Визенталь рассказывал, что рисовал и создавал коллажи, запечатлевая ужасы Маутхаузена, хотя как ему удавалось передвигаться по лагерю, наблюдая за этими ужасами в ослабленном состоянии и с инфицированной ногой, остается неясным[419]. Многие из этих рисунков были собраны в книгу под названием Концлагерь Маутхаузен: Картины и слова, которую Визенталь опубликовал в 1946 году. Некоторые предполагают, что изображения в значительной степени являются плодом бурного воображения Визенталя, а одно, безусловно, является результатом плагиата. Рисунок Визенталя, датированный 1945 годом, показывает результат расстрела в Маутхаузене. К трём столбам привязаны тела, только что расстрелянных, трёх заключенных. За ними находится забор, за которым бушует какой-то ад. Однако эти три фигуры идентичны тем, что изображены на нескольких фотографиях в июньском номере журнала Life за 1945 год, на которых показаны три немецких солдата, казненных американским расстрельным отрядом во время Арденнской операции. Нет никаких сомнений в том, что Визенталь скопировал фотографии немецких солдат и выдал рисунок за сцену, произошедшую в Маутхаузене. Когда много лет спустя Визенталю задали вопрос о том, что он сделал, он лишь ответил своему биографу, что это "все часть клеветнической кампании, организованной против него со стороны определенных кругов в Соединенных Штатах"[420]. По словам того же биографа, рисунки из Маутхаузена стали "практически последним случаем, когда Визенталь проявил свои таланты" в области графики, что она объясняет своего рода самоотречением, проявленным и  ранее, когда он отказался вернуться к архитектуре[421]. Как мы теперь знаем, Визенталь не мог "вернуться" в эту область, поскольку он никогда не имел квалификации архитектора. Его отказ от рисования также предполагает возможность того, что он на самом деле не был рисовальщиком, и что эти рисунки ему даже не принадлежали. Те, кто обладает способностью к рисованию, редко от неё добровольно отказываются.

Маутхаузен был освобожден 5 мая 1945 года. Несмотря на свой вес всего в 45 килограммов, Визенталь с трудом вышел на улицу, чтобы встретить американские танки. "Я не знаю, как мне удалось встать и пойти", — вспоминал он[422]. Способность Визенталя передвигаться действительно удивительна, поэтому следует предположить, что его сильно инфицированная нога за предыдущие три месяца зажила. Если бы это действительно произошло, то лечение должно было бы включать применение антибиотиков или ампутацию. Мы знаем, что второго не произошло, а первое явно не было распространенным методом лечения больных евреев в нацистских концлагерях. И снова кажется, что произошло ещё одно чудо. "Я не помню, как мне удалось добраться из своего барака во двор, — писал Визенталь в книге Убийцы среди нас. — Я едва мог ходить. На мне была выцветшая полосатая роба с жёлтой буквой "J" в жёлто-красном двойном треугольнике"[423]. (Значок Визенталя указывает на то, что он был еврейским политическим заключённым, хотя неизвестно, за какое ещё политическое преступление, помимо еврейского происхождения, он был заключён). Визенталь упал, не дойдя до танка, и американский солдат поднял его и отнёс обратно на нары, где ему оказали первую помощь.

Несколько дней спустя Визенталь подвергся нападению со стороны бывшего польского заключенного. "Когда я шёл по тёмному коридору, — вспоминал Визенталь, — на меня набросился какой-то мужчина и сбил с ног"[424]. Визенталь потерял сознание, а когда пришёл в себя, двое друзей сообщили ему, что нападавший был поляком из "привилегированных", и предположили, что поляк был зол на то, что Визенталь все ещё жив. Поляку пришлось извиниться, и Визенталь забыл об этом инциденте. Однако к концу 1980-х годов Визенталь кардинально изменил свою версию событий. Привилегированный заключенным больше не был безымянным и теперь назывался Казимежем Русинеком, отвечавшим за выдачу пропусков. В новой версии истории Визенталь посетил кабинет Русинека всего через два дня после освобождения, чтобы получить пропуск, позволяющий покинуть лагерь на несколько часов. (Он явно очень быстро оправился от болезни). Вместо того чтобы выдать этот клочок бумаги, Русинек избил Визенталя и вышвырнул во двор, назвав его "проклятым мусульманином" ("доходягой"), как называли заключенных, которые были настолько слабы, что вскоре их должны были уничтожить. Как и в первой истории, Русинек потом принёс извинения, которые Визенталь принял[425]. Позже Русинек стал заместителем министра культуры и искусства при коммунистическом режиме в Польше, и он был одним из тех, кто в конце 1970-х годов обвинял Визенталя в коллаборационизме. Наверняка не случайно Визенталь приписал это нападение умершему в 1984 Русинеку, пытаясь опорочить его репутацию. Тем не менее, история Визенталя крайне неубедительна. Зачем поляку — независимо от его антисемитских взглядов — бить еврея просто за то, что тот дошёл до стадии "мусульманин"? Более вероятно, что Визенталя избили, потому что подозревали в коллаборационизме.

Быстрота выздоровления Визенталя настолько поразительна, что сомнительно, действительно ли он был так болен, как утверждал. Всего через двадцать дней после освобождения он обратился к коменданту американского лагеря с вопросом, может ли он принять участие в оказании помощи "американским властям, расследующим военные преступления". Утверждая, что побывал в тринадцати концентрационных лагерях (на самом деле он был не более чем в шести) Визенталь предоставил список из 91 имени тех, кто, по его мнению, был ответственен за "неисчислимые страдания" множества людей. Среди них были Варцок; командующий СС в Галиции, группенфюрер СС Фриц Кацманн; Амон Гёт, комендант Плашова; а также многочисленные охранники концлагерей и сотрудники гестапо[426]. Согласно большинству свидетельств, Визенталь спросил, может ли он присоединиться к американским следователям по военным преступлениям, и получил отказ в связи с недостаточным выздоровлением. Подлечившись и набрав вес, он повторил попытку и на этот раз был назначен помощником капитана Тарракузио, с которым, по утверждению Визенталя, он захватил свой первый "скальп" — охранника СС по фамилии Шмидт. "В последующие недели их было много, — писал позже Визенталь. — Их можно было легко найти. На них натыкались буквально наугад"[427].

В своей послевоенной биографии Визенталь не упоминает о работе на американцев, а указывает в качестве единственного своего занятия должность вице-председателя Еврейского центрального комитета в американской зоне оккупации, базировавшегося в Линце. Его доход составлял 1.000 шиллингов[428]. Задача Комитета заключалась в составлении списков выживших, к которым другие выжившие могли бы обращаться в поисках своих родственников. Люди боролись за эти списки, отчаянно пытаясь найти своих родственников, и их усилия слишком часто оставались безрезультатными. Значительная часть деятельности Визенталя проходила в лагере для перемещенных лиц Биндермихель, расположенном недалеко от Линца,[429] и, по крайней мере, в течение года после войны, другой задачей Визенталя было активное лоббирование интересов своих соплеменников-евреев. Он даже стал президентом базировавшейся в Париже Международной организации концентрационных лагерей. Он также наладил контакты с еврейской организацией "" (""), занимавшейся нелегальной эмиграцией евреев из Европы в Палестину[430]. Именно член "", Ашер Бен-Натан, предоставил Визенталю досье на Эйхмана во время его визита в Вену в 1946 году.

Лишь в феврале 1947 года Визенталь основал организацию, принесшую ему известность — в Линце[431]. Расположенный по адресу Гётештрассе, 63 в Линце, Центр финансировался Аароном Зильбершайном, бывшим польским парламентарием, ставшим бизнесменом в Женеве[432]. Задача Центра заключалась в том, чтобы собрать как можно больше информации о "окончательном решении еврейского вопроса" с целью привлечения к ответственности военных преступников. Визенталь утверждал, что основал эту организацию из-за антисемитского замечания одного американского офицера, заставившего его понять, что союзники никогда не смогут преследовать нацистов в той степени, в какой это необходимо. К сожалению, Визенталь оказался прав. "Это был долг нас как выживших — продолжать работу самостоятельно", — сказал он[433]. Визенталь первым признал, что был любительским проектом, которому не хватало денег и детективных навыков. Однако, у них был энтузиазм, и Визенталь со своей группой из тридцати добровольцев разъезжал по лагерям для перемещенных лиц, собирая свидетельства о зверствах нацистов от бывших узников концлагерей. В общей сложности команда Визенталя составила 3.289 анкет, что является гораздо более впечатляющим достижением, чем все, чего добились союзники[434].

Только теперь Визенталь занялся поисками Эйхмана, хотя к его рассказам об этом следует относиться с осторожностью. В книгах Справедливость, а не месть и Убийцы среди нас Визенталь присваивает себе большую часть заслуги в получении такой важной части головоломки как фотография Эйхмана. На самом деле, идея найти фото Эйхмана принадлежала Ашеру Бен-Натану, допросившему в тюрьме Дитера Вислицени. Там лейтенант Эйхмана сказал, что не знает местонахождения своего бывшего начальника, но может сообщить Бен-Натану, что водитель Эйхмана, находившийся в венской тюрьме, знает адрес любовницы Эйхмана. Бен-Натан допросил водителя, рассказавшего, что любовницу звали Мария Мистельбах, и что она проживала в Линце в районе Урфар[435]. Бен-Натан поручил одному из своих "полевых агентов", Манусу Диаманту, подружиться с фрау Мистельбах в надежде, что у неё возможно сохранилась фотография. Выдав себя за бывшего голландского эсэсовца, Диамант познакомился Мистельбах, и вскоре они стали любовниками. "Это было тяжело, — вспоминал Диамант. — Я всегда носил с собой фотоаппарат и говорил, что моё хобби — фотография"[436]. Уловка сработала, но прошло полгода, прежде чем Мистельбах наконец показала любовнику свой фотоальбом. Когда они перелистывали страницы, Мистельбах указал на одну фотографию и сказал: "Это мой Адольф". Диамант без ведома Мистельбах сделал копию, а Бен-Натан распространил размноженные фото среди различных групп, включая группу Визенталя[437]. Однако в книге Убийцы среди нас Визенталь утверждает, что Диамант "с радостью вернул мне [фотографию], был освобожден от задания и вернулся к нормальной жизни"[438]. Это предполагает, что Диамант каким-то образом доносил Визенталю, что не соответствовало действительности. "Визенталь не имел никакого отношения к обнаружению фотографии", — позже настаивал Диамант[439].

В конце 1947 года Визенталь оказал, как он считал, свою величайшую услугу в поисках Эйхмана. Через американского связного Визенталь узнал, что жена Эйхмана обратилась в окружной суд в Бад-Ишле за свидетельством о смерти своего бывшего мужа. "Я был слишком потрясен, — вспоминал Визенталь. — Ведь как только Адольф Эйхман будет официально объявлен мертвым, его имя автоматически исчезнет из всех списков разыскиваемых лиц"[440]. Судья сообщил информатору Визенталя, что смерть Эйхмана была засвидетельствована в Праге 30 апреля 1945 года неким Карлом Лукасом, который, как вскоре выяснил Визенталь, был женат на сестре жены Эйхмана. Визенталь сообщил об этом своему связному, и тот добился, чтобы судья отклонил ходатайство[441]. Благодаря вмешательству Визенталя Эйхман официально оставался живым, хотя американцы и британцы, конечно же, прекратили его поиски ранее в том же году. В книге Убийцы среди нас Визенталь напишет, что это был его "самый важный вклад в поиски Эйхмана". К сожалению, как мы увидим, этот так называемый вклад был лишь ещё одной из многих выдумок Симона Визенталя.

Были и другие евреи, охотившиеся на нацистов гораздо эффективнее, чем Визенталь или союзники. Среди них был Тувия Фридман, который в 1946 году помог перевести Центр еврейской документации в Вену. Выживший в гетто в Радоме (Польша), Фридман бежал из лагеря на улице Школьна до того, как всех заключенных в июле 1944 года отправили в Освенцим. До продвижения советских войск в Польшу он и его друг прятались в лесу, питаясь сырым картофелем. В какой-то момент Фридман был захвачен немцами, но ему удалось убить спящего охранника и сбежать. "Я схватил штык, который был за поясом солдата, — писал он, — и осторожно вынул его из ножен. Меня охватил ужас, но я поднял штык и вонзил ему в шею. Меня тошнило от ощущения разрыва его плоти"[442]. Когда подошли советские войска, 22-летний Фридман присоединился к группе польских ополченцев из Радома. Перед ополченцами стояла задача восстановить порядок и пресекать бесчинства партизанских группировок, а также выслеживать немцев, поляков и украинцев, совершивших военные преступления против поляков. "С пылающим энтузиазмом я приступил к этой задаче", — писал Фридман[443]. В течение нескольких недель он помог задержать десятки преступников, и вскоре его перевели в Данциг, где он продолжил охоту на нацистов. Фридман и его команда допросили сотни подозреваемых преступников, и он, большая часть семьи которого была убита в Треблинке, не стеснялся применять физическое принуждение, чтобы докопаться до правды. Один немец средних лет, клялся, что является школьным учителем, но на самом деле был жестоким надзирателем концлагеря, почувствовал на себе гнев Фридмана. "Его ответы возмутили меня своей лживостью, и я жестоко избил его до крови", — писал Фридман[444]. Несмотря на предупреждения о необходимости сдерживать свой гнев, Фридман не смог себя контролировать. "Я стал ещё более жесток в своих действиях с немецкими заключенными", — признался он. Тем не менее, он смог оправдать свои действия, поскольку считал, что избиения быстро дают результаты[445]. Безжалостная эффективность Фридмана означала, что его могли бы произвести в офицеры, но идея сближения с Коммунистической партией его не привлекала. Вместо этого, как и многие другие евреи, он решил начать новую жизнь в Палестине.

Фридман прибыл в Вену 4 апреля 1946 года. Там с ним связался Ашер Бен-Натан, убедивший его отложить эмиграцию, чтобы основать в Вене Центр еврейской документации. Имея ежемесячный бюджет в 200 долларов, Фридман и его команда из восьми человек не только охотились на нацистов, но и работали на подпольную еврейскую военизированную организацию Хагана, помогавшую эмиграции в Палестину. В течение следующих двух лет, по утверждению Фридмана, его команда разыскала около 250 нацистских преступников, большинство из которых были арестованы[446]. Как и Визенталь, Фридман позже утверждал, что большую часть этого времени он был одержим поиском Эйхмана. Однако Фридмана явно раздражало соблюдение процессуальных норм и медлительность правосудия, поэтому он принимал радикальные и жестокие решения. "Мы надеялись, что если один из десятков лагерей, в которых содержались высокопоставленные нацисты, окажется в Австрии, — вспоминал он, — мы соберем особую группу добровольцев и взорвем лагерь"[447]. План Фридмана по совершению массового убийства так и не осуществился, не из-за каких-либо моральных угрызений совести, а потому что существовал риск гибели солдат союзников и гражданских добровольцев, а также возможность того, что это повлияет на переговоры о создании независимого еврейского государства[448].

Однако среди евреев были и те, кто просто убивал своих бывших истязателей. Многие из них служили в рядах Еврейской бригады, сформированной в 1944 году в составе британской армии. Бойцы бригады в количестве около 5.000 человек участвовали в боевых действиях на заключительном этапе итальянской кампании в апреле 1945 года, а после войны дислоцировались в Тарвизио, недалеко от стыка границ Австрии, Югославии и Италии. Задача бригады заключалась в охране границы, что было непростой задачей. "У нас было много проблем, — вспоминал Альфред Леви, рядовой бригады, — когда югославы перемещали пограничные посты посреди ночи. Они также грабили Австрию, особенно Клагенфурт, откуда угоняли целые поезда"[449]. Пока такие, как Леви, охраняли границу, другие находили время для мести немцам. "Ходили слухи, что в бригаде было три-четыре человека, которые занимались поисками нацистов, — сказал связист Моррис Харрис. — Мы считали это хорошей идеей, и, думаю, наши офицеры закрывали на это глаза. Существовало великое стремление отыскать и убить нацистов, как до Дня Победы, так и после него"[450]. Это стремление было мотивировано очень личными причинами. "У некоторых из тех, кто жаждал мести, семьи погибли в лагерях, — сказал рядовой Гидеон Фигель. — Мы были довольно озлобленными людьми. Возможно, мы считали, что некоторые немцы заслужили наказание, и, скорее всего, мы не испытывали к ним особого сочувствия[451].

Фигель утверждал, что убийства были совершены "очень эффективно", отчасти потому, что мстители умели говорить по-немецки и, таким образом, могли легко передвигаться. Они также полагались на другие таланты, чтобы выследить свою жертву. Сирил Пундик, 26-летний курьер бригады, был одним из тех, кто отправлялся в подобные "охотничьи экспедиции" в горы вокруг Тарвизио. Пундик вспоминал:

И Вальд, и Аккерфилд потеряли свои семьи в лагерях, и когда они находили немца, они вытаскивали его из дома и допрашивали чуть больше пятнадцати минут. "Аккерфилд сразу понимал, нацист он или нет", — вспоминал Пундик. Пока шёл допрос, Пундик стоял снаружи дома, следя за тем, чтобы итальянские подруги их жертв не вмешивались. Если немец служил в Вермахте, его щадили, но если был эсэсовцем, его расстреливали. Затем троица возвращалась пешком в свой лагерь, где никому не рассказывала о своей ночной деятельности. "Никто ничего не знал", — заявил Пундик[452].

Иногда с нацистами расправлялись ещё быстрее. Одна из групп использовала для ночных охот крытый грузовик, пол в кузове которого был покрыт матрасами. "Чтобы забраться внутрь сзади, — сказал один еврейский мститель, — нужно было поставить ногу на бампер, раздвинуть брезент и просунуть голову внутрь. В тот момент, когда голова немца появлялась внутри, один из нас хватал его за горло и резко дергал вперёд, при этом он падал на матрас". Это заставляло жертву непроизвольно кувыркнуться, и, пока его все ещё держали за шею, шея ломалась. Если этого не происходило, то его душили. Этот метод однажды был применен, когда жена жертвы стояла рядом с грузовиком. "Если бы он смог произнести хоть слово или закричать, — сказал член команды, — его жена подняла бы шум, и это могло бы иметь для нас серьёзные последствия". Вместо этого женщина смотрела, как грузовик уезжает, не зная, что её муж уже был мертв, когда водитель отпустил сцепление[453]. Невозможно точно оценить, сколько подозреваемых в нацизме было убито в результате таких вылазок. Сирил Пундик сказал, что за несколько месяцев службы в окрестностях Тарвизио он совершил четыре или пять таких "вылазок". Поскольку они определенно не проводились каждую ночь и осуществлялись меньшинством служащих бригады, общее число убитых не могло превышать пятисот человек.

Одна еврейская группа из Люблина в Польше, называвшая себя Nakam, что на иврите означает "месть", разработала план, который, в случае успеха, затмил бы все, что совершили бойцы Еврейской бригады или предложил Тувия Фридман[454]. Целью группы стал американский лагерь для интернированных в Нюрнберге-Лангвассере, где содержалось 36.000 бывших сотрудников гестапо и СС, которых группа намеревалась убить. В начале 1946 года члены Nakam устроились в лагерь на гражданские должности, и вскоре стало ясно, что лучший способ совершить массовое убийство — отравить хлеб выдававшийся интернированным. Утром в субботу, 13 апреля, план был приведен в действие. Трое евреев спрятались в пекарне в Нюрнберге, и как только наступила ночь, стали покрывать буханки мышьяком. Однако снаружи бушевала буря, и деятельность группы была прервана несколькими ночными сторожами, услышавшими, как штормовой ветер разбил оконное стекло. Тем не менее, около 2.000 буханок хлеба были отравлены. Поскольку каждую буханку делили на пять-шесть человек, ожидалось, что число погибших составит тысячи[455]. В понедельник утром хлеб доставили в лагерь, и в течение дня около 1.900 заключенных почувствовали острые боли в желудке[456]. Вскоре общее число пострадавших возросло до 2.238, а чуть более 200 были госпитализированы, но никто не умер[457]. Согласно одному из рассказов, причиной относительного везения заключенных стало то, что мышьяк был разбавлен одним из членов группы Nakam, который тайно работал на еврейское руководство в Палестине, не желавшее быть замешанным в акте массового убийства[458]. Другие источники утверждают, что число погибших, по их словам, составляло от 200 до 1.000 человек, но это маловероятно да и скрыть это было бы невозможно[459]. Наиболее правдоподобное объяснение заключается в том, что мышьяк был употреблен каждой из предполагаемых жертв в недостаточном количестве. Для того чтобы убить среднестатистического человека, требуется почти 2 унции чистого мышьяка, а количество мышьяка, покрывающее корочку каждого ломтика хлеба, было значительно меньше. Несмотря на масштабные поиски, членам Nakam удалось скрыться, и некоторые из них в итоге оказались в Палестине. По иронии судьбы, они использовали те же пути побега, что и те самые люди, которых они хотели убить.

4 июня 1943 года группа армейских офицеров во главе с полковником Артуро Роусоном совершила государственный переворот в Аргентине. Имея под своим командованием 9.000 солдат, Роусон двинулся к Буэнос-Айресу и сверг правительство 25-го президента страны Рамона Кастильо. Роусон провозгласил себя 26-м президентом Аргентины и занимал этот пост всего три дня. Назначение членов кабинета министров возмутило поддерживавших его офицеров и 7 июня Педро Пабло Рамирес был приведен к присяге в качестве 27-го президента. Рамиресу повезло больше, и он продержался до 25 февраля 1944 года, когда его сменил заместитель Эдельмиро Хулиан Фаррель. Несмотря на то, что он пробыл президентом всего восемь месяцев, Рамирес оставил важное наследие, а именно сохранил связи Аргентины с нацистской Германией. Эти связи имели огромное значение для таких людей, как Эйхман и Менгеле, поскольку Аргентина оказалась уникально гостеприимной не только для беглецов, подобных им, но и для капитала и опыта, принесённых нацистами. Отношения между двумя странами на протяжении войны, возможно, внешне и колебались, но они оставались верными, хотя и тайными, друзьями.

14 октября 1943 года британцы арестовали в Гибралтаре невысокого, полного 52-летнего немца аргентинского происхождения, частично раскрывшего характер этих отношений[460]. Эрнесто Хоппе, путешествуя со своей женой на пароходе Monte Albertia из Бильбао в Буэнос-Айрес, выполнял секретное задание своего работодателя, немецкой разведывательной службы Абвер. 10 октября MI6 получила информацию о том, что задача Хоппе состоит в том, чтобы "обеспечить безопасность высокопоставленных нацистских лидеров, планирующих бежать в Аргентину после падения гитлеризма в Германии"[461]. Десять дней спустя Хоппе доставили в Великобританию и 29 октября перевели в центр допросов Кэмп-020 на окраине Хэм-Коммон в графстве Суррей. Хоппе давал показания неохотно, и в декабре во время лечения от рака ему даже удалось сбежать. Он пытался связаться с аргентинским посольством, упорно отказывавшимся ему помогать. "В результате невероятного стечения обстоятельств, — писал полковник Робин "Тин Ай" Стивенс, комендант Кэмп-020, — этот гротескный человек, без шляпы, в больничной синей одежде, с подвернутыми до колен слишком длинными для него штанами, без денег и почти не говорящий по-английски, сумел дозвониться до аргентинского посольства"[462]. Священник, разрешивший Хоппе воспользоваться телефоном, заподозрил неладное, и он был задержан через два с половиной часа после побега. Хоппе вернули в Кэмп-020, где он вскоре начал говорить. Он рассказал, что его миссия заключалась в том, чтобы встретить подводную лодку, которая должна была причалить в 110 милях к юго-западу от Буэнос-Айреса в конце февраля во время проведения карнавала. Подводная лодка должна была выгрузить около сорока ящиков, каждый из которых был бы помечен буквой "А", "В" или "С". Ящики, помеченные буквой "А", предназначались для отправки в банк, а ящики с пометкой "В" также должны были содержать надпись "Vorsicht" ("Обращаться осторожно") и быть сданы двум братьям-нацистам за пределами Буэнос-Айреса. В ящиках с пометкой "С" находились документы, предназначенные для отправки некоему господину Баумгартену в Буэнос-Айрес. Хоппе предположил, что в ящиках "А" и "В", помимо наличных денег, будут находиться облигации, золото и ювелирные изделия, общая стоимость которых составит не менее 10 миллионов рейхсмарок.

Если аргентинцам и удалось откреститься от Хоппе, то они не смогли бы сделать этого с Осмаром Хеллмутом, арестованным британцами на Тринидаде 30 октября 1943 года. 34-летний Хеллмут направлялся из Буэнос-Айреса в Берлин, где должен был встретиться с Гитлером, Гиммлером и другими нацистскими лидерами, чтобы заверить их, что разрыв Аргентиной дипломатических отношений с Германией не будет отражать истинные настроения аргентинского правительства[463]. Другой частью миссии Хеллмута было обращение к немцам с просьбой освободить аргентинский танкер Buenos Aires, пришвартованный в Гётеборге, и загрузить его оружием. После этого судно должно было выйти в море как аргентинский военный корабль и, таким образом, быть освобожденным от любых досмотров союзниками. Однако аргентинцы не могли бы выбрать для этого задания более неподходящего человека. Союзники знали, что он шпион, ещё с 1942 года, когда его личность была раскрыта в книге уругвайского историка и политика Уго Фернандеса Артусио Нацистское подполье в Южной Америке[464]. Хотя аргентинцы, должно быть, об этом знали, но надеялись, что выдача Хеллмуту дипломатического паспорта обеспечит ему беспрепятственное передвижение и арестовав его, британцы нарушат дипломатические конвенции. Допрос Хоппе в Кэмп-020 ещё больше выявил его некомпетентность в качестве связующего звена между нацистской Германией и президентом Рамиресом. "До сентября 1943 года, — писал полковник Стивенс в своём отчёте, — Хеллмут был малоизвестным страховым агентом в Буэнос-Айресе. Однако он был социальным выскочкой и годами интриговал с нацистами, в которых видел шанс для личного обогащения"[465]. Хеллмуту не хватало упрямства Хоппе, и в течение недели он всё рассказал следователям. В результате его признания союзники смогли оказать давление на Аргентину, чтобы та разорвала дипломатические отношения с Германией, что и произошло в январе 1944 года.

Хеллмут также раскрыл некоторые детали своей миссии. Когда он в сентябре 1943 года получил приказ в резиденции президента Casa Rosada (Розовый дом), ему вручили одну половину подписанной карточки. По прибытии в Мадрид Хельмут должен был предъявить свою половину контакту в аргентинском посольстве, который должен был предоставить вторую половину. Затем Хеллмуту должны были передать полное досье, касающееся сделки по продаже оружия, и доставить в Берлин самолетом, предоставленным Гиммлером[466]. Хеллмут показал, что человеком, предоставившим ему карточку, был полковник Хуан Доминго Перон. В какой-то момент во время допроса следователи MI6 показали Хеллмуту вырезку из журнала Time от 20 декабря 1943 года. На вырезке была фотография президента Рамиреса в строгом костюме, выглядевшим довольно невзрачно рядом с крепким Пероном в белоснежной военной форме. Подпись к фотографии Перона гласила, что он является заместителем министра обороны, министром труда и социального обеспечения, главой "клики полковников", приведшей Рамиреса к власти, и "фактическим боссом Аргентины". Когда Хеллмута спросили, прав ли журнал Time, приписывая такое влияние Перону, он ответил, что не знает[467].

Однако журнал Time был прав: Перон действительно был "силой, стоящей за президентским креслом", и именно он, больше чем кто-либо другой, помог нацистам бежать из Европы. Перон, родившийся в 1895 году, был кадровым армейским офицером, проведшим два года в Италии с 1939 по 1941 год в качестве аргентинского военного атташе в Риме. Помимо налаживания контактов с режимом Муссолини, Перон, как утверждалось, установил связи с немецкими разведслужбами. Вальтер Шелленберг утверждал, что по возвращении в Аргентину Перон встретился с гауптштурмфюрером СС Зигфридом Беккером, возглавлявшим СД в Аргентине. По словам Шелленберга, Перон обладал "мировоззрением, схожим с нашим"[468]. После многочисленных внутренних распрей в "клике полковников", Перон в конечном итоге 4 июня 1946 года стал 29-м президентом Аргентины и оставался на этом посту до сентября 1955 года.

На протяжении всего пребывания в правительстве, Перон не скрывал своего желания поощрять немецкую эмиграцию в Аргентину. В 1944 году, будучи министром труда, Перон заявил группе британских дипломатов, что после войны он предполагает импортировать большое количество немецких учёных и техников для ускорения индустриализации Аргентины[469]. Такое желание не слишком удивило британцев, поскольку они уже определили Аргентину как наиболее вероятное место для укрытия нацистов. "Это единственная нейтральная страна, где шпионы или нежелательные иностранцы, разыскиваемые полицией, могут безопасно и комфортно исчезнуть, — говорится в отчёте MI5. — В глубине страны существуют уникальные возможности для сокрытия людей, подпольных радиостанций и заработка в поместьях"[470]. Лорд Галифакс, британский посол в Вашингтоне, подозревал, что немцы осевшие в Аргентине быстро "разжиреют и загордятся, как им свойственно", и что "поверхностные бездельники-аргентинцы" вскоре "почувствуют на своей шее немецкий сапог"[471]. Галифакс, возможно, был несправедлив, поскольку немцы мигрировали в Латинскую Америку уже почти столетие. Но из всех иммигрантов немцев принимали лучше всего, благодаря тому, что один аргентинский президент в 1860 году заявил о "их общеизвестной честности, неустанной трудолюбивости и миролюбивом характере"[472]. Жизнь переселенцев была тяжелой, а суровый латиноамериканский климат часто доводил фермеров до разорения. Как и во многих подобных группах экспатриантов, немцы обычно вступали в брак внутри своих общин, но межобщинные браки допускались при условии, что жена-иностранка соглашалась с германскими семейными порядками[473]. К 1930-м годам немецкая община в Аргентине насчитывала уже около 250.000 человек[474]. В Буэнос-Айресе немецкая община была особенно сильной, и существовало по меньшей мере 160 Vereine — клубов или ассоциаций, посвященных развлекательным и культурным мероприятиям, таким как коллективное распитие пива, спорт и литературное творчество[475].

Одним из "общественных движений", пришедших в общину в 1930-х годах, был нацизм, привлекавший тот же тип немцев, что и в Европе: угнетенных жертв глобального экономического кризиса. В Буэнос-Айресе у офисов Немецкого общества благосостояния (German Welfare Society, DWG) ежедневно собирались толпы безработных рабочих вместе с женами и детьми, а также уволенные офисные работники. "Армия безработных разрослась до шокирующих размеров", — сообщала газета DWG в 1931 году. — С каждым днём растет число людей, разбивающих лагеря [в офисах]"[476]. Аргентинская (региональная группа) нацистской партии была сформирована в 1931 году и насчитывала всего с 59 членов, но к моменту прихода нацистов к власти в Германии уже тысячи людей посещали нацистские митинги в оперном театре "Colón" в Буэнос-Айресе[477]. Многие из немецких ассоциаций были захвачены нацистами или включены в нацистскую структуру. Немецкий конный клуб, например, стал штаб-квартирой конных СС[478]. Однако далеко не все немцы в Аргентине стали убежденными нацистами, а многие предприниматели вступали в ряды нацисткой партии только для защиты своих деловых интересов. И, как и в самой нацистской Германии, распространение нацизма в Аргентине посеяло подозрения среди немецкого населения в нелояльности к исторической родине. Те, у кого были родственники на Германии, особенно тщательно придерживались нацистской линии, опасаясь, что их сочтут "не немцами"[479].

Когда в марте 1945 года Аргентина объявила войну Германии, мир уже знал, на чьей стороне истинные симпатии этой страны. Под давлением Государственного департамента США аргентинское правительство конфисковало около 250 принадлежащих немцам предприятий и выслало около шестидесяти "шпионов и нежелательных лиц". Большинство из них к середине 1948 года вернулись в страну, а многие предприятия были возвращены своим владельцам[480]. Несмотря на эту кажущуюся покорность, тайные связи с Германией никогда не были прочнее, и подготовка к переброске нацистского капитала и персонала в Аргентину продолжалась полным ходом. По словам одного наблюдателя, казалось, что немцы начали прибывать в Буэнос-Айрес в середине 1944 года. В марте 1945 года британские власти перехватили письмо датированное 14 января того же года, отправленное канадским эмигрантом своему другу в Шотландию:

10 марта 1945 года 34-летний светловолосый голубоглазый гауптштурмфюрер СС по имени Карлос Фульднер прилетел из Берлина в Мадрид[482]. Фульднер родился в 1910 году в Буэнос-Айресе, но его семья в 1922 году покинула Аргентину и вернулась в Германию, хотя молодой Фульднер сохранил двойное гражданство. В 1932 году он вступил в СС и всего два года спустя стал гауптштурмфюрером. Однако Фульднер не был образцом честности и, бросив беременную жену, обманул одного мюнхенского бизнесмена, целую судоходную компанию и даже СС. К осени 1935 года он решил бежать из Германии в Аргентину. 17 октября Фульднер в порту Лиссабона поднялся на борт парохода Antonio Delfino, но в СС про него не забыли. Когда пароход приближался к берегам Бразилии, к нему подошёл немецкий лайнер, направлявшийся в Бремерхафен, и Фульднера вынудили вернуться в Германию. Там он был арестован гестапо, заключён в тюрьму и исключён из СС. В 1937 году обвинения в мошенничестве с него сняли, но его репутация оказалась основательно подпорченной, чтобы вернуться в СС. Передвижения Фульднера в период с 1937 по 1945 год остаются загадкой, но, похоже, он работал в Испании и, возможно, воевал в составе испанской Голубой дивизии на Восточном фронте. Чем бы он ни занимался, этого явно оказалось достаточно, чтобы произвести впечатление на руководство СС, поскольку к моменту прибытия в Мадрид в марте того же года он был восстановлен в звании гауптштурмфюрера[483].

Миссия Фульднера в Мадриде была строго засекречена. Он привёз с собой огромную сумму денег, а также коллекцию произведений искусства, которую надеялся продать. Всё это должно было финансировать его миссию, которая, как он заявил немецкому посольству, заключалась в "поддержании отношений между Испанией и Германией после войны"[484]. По всей вероятности, судя по его дальнейшей деятельности, "заявление о миссии" Фульднера было не чем иным, как прикрытием для организации переправки военных преступников через Испанию из Европы в Аргентину. За время своего пребывания в Испании Фульднер создал сеть контактов, которая оказалась чрезвычайно полезной в последующие годы. Тем не менее, его присутствие не осталось незамеченным союзниками, постоянно внушавшим испанцам необходимость выслать его из страны. В результате Фульднер вел кочевой образ жизни, пока в 1947 году не сбежал "домой" в Аргентину. Именно там Фульднера принял Хуан Перон, решивший, что Фульднер — именно тот человек, который ему нужен для осуществления давно задуманной иммиграции немецких "техников", многие из которых являлись разыскиваемыми военными преступниками[485].

Для осуществления своего плана Перон собрал группу самых неприятных личностей южного полушария. Многие из них сами были беглецами из Европы, что, казалось, почти не беспокоило Перона, несмотря на то, что Аргентина в сентябре 1945 года согласилась не "предоставлять убежище виновным и ответственным за военные преступления"[486]. Среди них был Пьер Дейе, бельгийский журналист, возглавлявший до войны парламентское прогерманское крыло фашистской Рексиситкой партии. 55-летний Дайе, авантюрист, питавший пристрастия как к роскошной жизни, так и к сомнительным делам, встречался с Гитлером по меньшей мере дважды и даже получил благословение от Пия XII. В марте 1944 года, понимая, что война идет не так, как хотелось бы, Дайе бежал в Испанию, где провел следующие три года, посещая бары дорогих отелей и помогая бывшим товарищам, оказавшимся в испанских лагерях для беженцев. В декабре 1946 года суд в Брюсселе заочно приговорил Дайе к смертной казни, что сделало для режима Франко его присутствие в Испании слишком проблематичным, и поэтому в мае 1947 года он улетел в Аргентину[487]. В июле в Буэнос-Айресе приняли ещё одного коллаборациониста, присоединившегося к команде Перона. Во время войны Рене Лагру был лидером фламандских СС с 1940 по 1941 год и организовал акцию против еврейской общины в Антверпене. Бывший юрист Лагру был задержан союзниками во Франции, но каким-то образом сумел сбежать в Испанию. Прибыв в Аргентину, он использовал псевдоним "Рейнальдо фон Гроде" и, сотрудничая с Фульднером и Дейе, сыграл важную роль в выдаче разрешений на приезд военных преступников[488]. В начале декабря 1947 года Перон собрал свою команду на 2-дневную встречу в Casa Rosada. На ней присутствовали Фульднер, Дейе, Лагру, а также Родольфо Фрейде, глава разведки Перона. Дейе был впечатлен встречей и своими коллегами, многих из которых приговорили к смертной казни ещё в Европе. "Президент знал об этом, — писал Дейе в своих мемуарах, — и я восхищаюсь его независимостью мнений и мужеством, с которым он принял нас в официальной резиденции"[489]. Мнение Перона, безусловно, было "независимым". Он считал Нюрнбергский процесс "позором" и "неудачным уроком для будущего человечества". "Теперь мы понимаем, что они [союзники] заслужили поражение в войне", — скажет он много лет спустя[490].

В результате этой встречи Фульднер, в том же месяце, был отправлен обратно в Европу, чтобы всерьез заняться созданием сети переправки нацистов[491]. Перемещаясь между "Аргентинским эмиграционным центром" на Марктгассе, 49 в Берне и "Делегацией по иммиграции из Европе в Аргентину" в Генуе, Фульднер руководил побегами сотен "техников" в Аргентину. Однако бывший эсэсовец не мог работать в Берне без помощи швейцарцев, которые были готовы использовать свою страну в качестве "транзитной зоны" для многих бегущих нацистов[492]. Фульднер также сотрудничал со швейцарской полицией, начальник которой, Генрих Ротмунд, отвечал за закрытие швейцарских границ для евреев, сбежавших из концлагерей[493]. В Генуе Фульднер также получал помощь, хотя в основном не от полиции. Больше всего Фульднер был обязан католической Церкви, поскольку именно она поставляли ему клиентов.

В июне 1948 года Генрих Ротмунд посетил Рим для участия в серии переговоров между швейцарцами и итальянцами по вопросам иммиграции. Находясь там, он получил письмо от Фульднера, в котором агент Перона сообщал, что сожалеет о том, что не сможет побывать в Риме, для рассмотрения "некоторых вопросов, касающиеся вашей родины и моей страны"[494]. Однако Фульднеру удалось организовать встречу между Ротмундом и его главным поставщиком военных преступников, хорватским монсеньором Крунославом Драгановичем, "оказавшим большие услуги моей стране, обеспечив переезд в Южную Америку сотням людей"[495]. Хотя Фульднер называл тех, кто воспользовался услугами Драгановича, "беженцами", большинство из них во время войны проявили такую степень порочности, что не заслуживали такого определения. Драганович был не достоин носить священническое облачение, но это позволяло ему укрывать виновных. Как и Фульднер с Пероном, 44-летний Драганович был одним из главных организаторов побега военных преступников.

Во время войны Драганович поддерживал организацию Усташей (), хорватское ультраправое националистическое движение, захватившее контроль над "независимым" государством Хорватия после вторжения стран Оси в апреле 1941 года. Возглавляемые Анте Павеличем, усташи установили один из самых кровожадных режимов, процветавших во время войны. За четыре года своего правления Павелич неизменно проводил политику геноцида, осуществление которой было гораздо более варварским, чем все, что можно было увидеть в нацистских лагерях смерти. Евреев, сербов, цыган и политических противников убивали молотками, ножами, из ружей, железными прутами, кнутами, огнём, газом, голодом, удушением, затаптыванием, замораживанием, повешением, мотыгами, ремнями, топорами, гранатами и секирами. В концлагере Ясеновац, расположенном в 60 милях к юго-востоку от Загреба, такими методами было казнено от 85.000 до 100.000 человек[496]. Дети также не избежали этих ужасных казней. Младенцев завязывали в мешки, а затем бросали в ров, заполненный трупами их матерей[497]. Их также забивали железными молотками и бросали в печи на черепичном заводе. Иногда их закапывали ещё живыми, и земля в местах захоронения продолжала шевелиться, пока они бились в предсмертной агонии[498]. Иногда жертвам вырывали глаза и использовали их в качестве трофеев. Итальянский журналист Курцио Малапарте, познакомившийся с Павеличем во время войны, описал, как его взгляд привлекла корзина на столе Поглавника (лидера). "Крышка корзины была приподнята, и казалось, что она наполнена мидиями или устрицами в раковинах, — писал Малапарте. — Анте Павелич снял крышку с корзины показав скользкую и желеобразную массу, и, улыбнувшись своей усталой добродушной улыбкой, сказал: "Это подарок от моих верных усташей. Сорок фунтов человеческих глаз""[499].

Таковы были нелюди из окружения Драгановича. Хотя его руки не были запятнаны кровью подобных преступлений, он поддерживал тех, кто их совершал, и даже служил капелланом в Ясеноваце, где, вероятно, был полностью осведомлен о совершенных там зверствах[500]. Драганович также играл ключевую роль в "Бюро колонизации", принуждавшее сербов к принятию католицизма, а также конфисковывавшее их имущество и передававшее хорватам[501]. По словам одного американского разведчика, Драганович считал, что "идеи, провозглашаемые этой ультранационалистической организацией, наполовину логичные, наполовину безумные, в основном являются здравыми концепциями"[502]. В августе 1943 года, будучи делегатом Хорватского Красного Креста, он прибыл в Рим, где работал над оказанием помощи югославским интернированным. Согласно одному отчёту, Драганович отказался оказывать помощь сербам и помогал только своим соотечественникам-хорватам[503]. Во время пребывания в Риме Драгановичу также было поручено более деликатное задание. Ему были доверены не только архивы хорватской миссии, но и ценности, контрабандой вывезенные усташами[504]. В конце года он покинул город, но вернулся в январе, чтобы продолжить свою работу по оказанию помощи. Некоторые источники утверждают, что в этот период Драганович устанавливал контакты в Ватикане, чтобы помочь усташам бежать после войны. Это не исключено, но предположение о том, что Драганович консультировался с Пием XII по поводу своих планов, безосновательно[505].

Хотя роль Папы во время войны — слишком обширная тема для обсуждения здесь, нет сомнений в том, что Пий XII был более благосклонен к режимам, желавшим сохранить Церковь, чем к тем, которые хотели её разрушить. Папа Римский предоставил Павеличу аудиенцию в мае 1941 года, что вызвало сильное недовольство в британских дипломатических кругах[506]. Однако понтифик считал Павелича "человеком, сильно оклеветанным, и невиновным в убийствах", — убеждение, которое он не мог искренне поддерживать, поскольку репрессии в Хорватии и сообщения о них получили широкое распространение[507]. Тем не менее, в октябре 1942 года британцы узнали, что Папа снова решил принять Павелича, что вновь разожгло враждебность в Великобритании. 3 октября британский посланник в Ватикане Френсис Д'Арси Осборн встретился с заместителем государственного секретаря Джованни Монтини и заявил ему, что, поскольку Павелич ответственен за убийство около 600.000 сербов, ещё одна аудиенция у Папы "вызовет резкую критику". Монтини ответил Осборну, что ничего не знает о визите хорватского лидера, но поскольку Папа чужд проявлениям дискриминации, он, вероятно, встретится с Павеличем. "Я считаю, что на человеке, чьи руки залиты кровью тысяч невинных жертв, следует поставить крест", — написал Осборн в министерство иностранных дел[508]. Несколько дней спустя заместитель госсекретаря сэр Орм Сарджент ответил: "Я одобряю ваши слова"[509]. Слова Осборна, по-видимому, возымели эффект, поскольку Пий XII в октябре того года с Павеличем так и не встретился. Однако днём 2 сентября 1943 года он дал аудиенцию 110 хорватским военных полицейских, находившихся в Италии на обучении. Некоторые из этих людей, как говорили, служили в Ясеноваце. Хотя Папа, возможно, и не знал о кровожадной натуре некоторых из тех, с кем встречался, тот факт, что он принял такую большую группу усташей, указывает на то, что он шёл по опасному дипломатическому пути. Каждый из военных полицейских получил подарок и папское благословение, чему сильно радовалась хорватская пресса[510].

В конце войны Драганович находился в идеальном положении, чтобы помочь своим любимым усташам. Первоначально его задачей было объезжать лагеря для интернированных в Северной Италии и Австрии, проверяя судьбу захваченных усташей[511]. В какой-то момент ему доверили 45 килограммов золота, большая часть которого была конфискована у евреев и сербов ставших жертвами хорватского режима[512]. Однако в январе 1946 года бывший генерал хорватской армии и зять Павелича, Вилко Песникар, под дулом пистолета отобрал у Драгановича драгоценности и использовал вырученные за них деньги для создания собственного "транспортного общества", которое вскоре потерпело крах[513]. Кража мало повлияла на решение Драгановича продолжать свою "гуманитарную миссию", и вскоре монастырь Сан-Джироламо, на Виа Томачелли, 132 в Риме, стал центром тайной деятельности усташей. Там, на антресольном этаже, Драганович основал "Комитет хорватских беженцев в Риме", являвшийся не чем иным, как прикрытием для деятельности по контрабанде людей[514]. Монастырь также служил пристанищем для беглых усташей, и поэтому там была усилена охрана. В начале 1947 года CIC удалось внедрить в монастырь своего агента для подтверждения присутствия разыскиваемых лиц, но вскоре шпиону стало слишком опасно там оставаться. Тем не менее, он смог раскрыть исчерпывающие меры предосторожности, принятые Драгановичем:

Агент также сообщил имена некоторых высокопоставленных усташей, либо постоянно проживавших в монастыре, либо регулярно его посещавших. Среди них были не только Песникар, явно сблизившийся с Драгановичем, но и бывший заместитель министра иностранных дел, бывший министр государственного казначейства, бывший министр образования, бывший главнокомандующий ВВС усташей и бывший министр транспорта. "Эти хорваты несколько раз в неделю ездят туда-обратно из Ватикана на машине с дипломатическим номером", — сообщил агент[516].

Подобная деятельность привела специального агента CIC Роберта Клейтона Мадда к выводу, что действия Драгановича "связывают его с планами Ватикана по укрытию бывших усташских националистов до тех пор, пока они не получат необходимые документы, позволяющие им перебраться в Южную Америку". Более того, по словам Мадда, Ватикан "пытается любыми возможными способами переправить их в Южную Америку, для противодействия распространению коммунистической доктрины"[517]. Мог ли Мадд быть прав, утверждая, что Ватикан был непосредственно в это вовлечен? Британцы, похоже, с этим были согласны. В декабре 1947 года британский дипломат сообщил чиновнику министерства иностранных дел Дж. В. Пероуну, что Ватикан "допустил, как открытое, так и тайное, поощрение усташей […] Между предоставлением убежища, скажем, словенскому священнику-диссиденту, и оказанием прямой помощи такому мерзавцу, как Павелич, есть огромная разница"[518]. Как и CIC, британцы также внедрили в Сан-Джироламо своего агента, но были встревожены, обнаружив, что Драганович и усташи получали информацию о любых действиях против них от других британских разведчиков[519]. Также говорили, что Драганович был близок к британскому полковнику по имени Финдли, являвшимся главой отдела по перемещенным лицам и репатриации, оккупационных сил в Италии, а также к его помощнику, майору Симкоку[520]. Много лет спустя британский разведчик заявил, что Драганович пользовался поддержкой высшего руководства Ватикана. Он утверждал, что Пий XII "знал всё о деятельности Драгановича, иначе этот человек никогда бы не остался на своём посту"[521]. Независимо от правдивости этих утверждений, нет сомнений в том, что некоторые элементы внутри Ватикана поддерживали Драгановича. Что до сих пор остается неизвестным, и, возможно, так и не прояснится, так это участие во всём этом самого Папы. Поскольку архивы Ватикана за этот период остаются закрытыми, нехватка достоверной информации, к сожалению, порождает спекуляции, большая часть которых не может быть подтверждена. Если Папа действительно имел тесные отношения с Драгановичем, то, как мы увидим позже, он был не единственным, кто так поступил, хотя и не должен была этого делать.

Самым важным подопечным Драгановича был сам Павелич, бежавший из Хорватии 7 мая 1945 года[522]. Согласно отчётам американской разведки, он взял с собой около 80 миллионов долларов, большая часть которых была в виде золотых монет[523]. Свита Павелича состояла из четырех грузовиков с солдатами и унтер-офицерами. Колонна отправилась из виллы Поглавника под Загребом днём 6 мая и прошла 50 миль на север до Рогашки-Слатины. На следующее утро Павелич продвинулся на 20 миль на север до Марибора, расположенного примерно в 10 милях к югу от австрийской границы, где диктатор сменил имя на "Рамирес" и переоделся в гражданскую одежду. Затем колонна направилась к Юденбургу, примерно в 90 милях к северо-западу, хотя её продвижение было остановлено несколькими русскими танками. "Когда мы это услышали, — вспоминал один из телохранителей усташей, — мы выскочили из грузовиков и побежали к ближайшему холму. Поглавник тоже вышел из машины. Он пытался нас остановить и умолял остаться с ним. Однако, поскольку большинство из нас никогда не участвовало в боевых действиях и ужасно боялись русских танков, мы продолжали бежать". Вскоре Павелич остался всего с несколькими офицерами и унтер-офицерами[524]. Неясно, что произошло дальше. По словам его дочери, бывшего диктатора приютил сочувствующий нацистам австриец в "крестьянском имении" в Альпах где-то недалеко от Санкт-Гильгена, в 30 милях к северо-западу от Альтаусзе в американской зоне оккупации. Павелич жил в доме с итальянской горничной. "Он проводил время в лесу, — вспоминала его дочь, — собирая грибы и ловя рыбу. Он даже присылал нам немного из этого, а мы, в свою очередь, отправляли ему часть своих продуктовых пайков"[525]. Но если бы Павелич действительно добрался до американской зоны, ему пришлось бы пересечь британскую.

Отношения Павелича с британцами стали предметом многочисленных теорий заговора, некоторые из которых могут быть правдой. Безусловно, русские, югославы и американцы считали либо что Павелич заключил какую-то сделку с британцами, чтобы получить свободу, либо что они тайно держат его в плену. В июле 1945 года югославский посол в Лондоне, доктор Любо Леонтич, сообщил министерству иностранных дел, что Павелич был заключен в тюрьму "войсками фельдмаршала Александера и… сейчас находится в контролируемой британской армией части Австрии"[526]. Югославы повторили свои заявления в следующем месяце и добавили, что Павелич содержится британцами в Клагенфурте[527]. Британцы же утверждали, что не удерживают Павелича и что, по слухам, он находится в американской зоне в районе Зальцбурга, что совпадает с тем, что позже вспоминала дочь Павелича[528]. В октябре министерство иностранных дел снова ответило югославам, подчеркнув, что "прилагаются все усилия для выяснения нынешнего местонахождения диктатора Павелича"[529]. Югославы отказались верить британцам, и 14 декабря 1945 года публично заявили, что британцы "утверждают, что им неизвестно местонахождение фельдмаршала Недича и Павелича, хотя наши собственные власти точно указывают, в каком городе и на какой улице эти преступники свободно живут". Югославы добавили, что британское министерство иностранных дел нарушило "устное обещание" выдать этих двух преступников[530]. Это скорее всего неправда, поскольку даже если бы британцы удерживали Павелича, они бы ничего не сказали югославам. А все, что они пообещали, так это то, что Павелич будет передан, если его найдут. В течение следующего года эта игра в дипломатический теннис между двумя странами продолжалась. Иосиф Тито подозревал, что британцы укрывают Павелича, чтобы использовать его для свержения нового коммунистического режима в Югославии, в то время как британцы, помня о недостатках балканской судебной системы, отказывались передавать подозреваемых югославам, если не было достаточных оснований для возбуждения уголовных дел. Даже Сталин высказался по этому поводу, обвинив Черчилля, после его знаменитой речи о "железном занавесе" в начале марта 1946 года, в желании вернуть Павелича в Югославию. "Черчилль хочет заверить нас, что эти господа из фашистских кругов установят и гарантируют полную демократию", — сказал советский лидер[531]. Британцы же, тем временем, заявили, что обыскали все места, куда их просили наведаться югославы, и не добились успеха[532].

Американцы также были убеждены, что Павелича укрывали британцы. В октябре 1946 года в отчёте CIC с уверенностью утверждалось, что "больше не может быть никаких сомнений в том, что британцы помогли побегу доктора Анте Павелича". В отчёте говорилось, что весной 1945 года британцы собирались передать Павелича и около 1.500 усташей людям Тито, но в последний момент бывшего Поглавника ночью увезли на британском джипе. "Причины этого поступка неизвестны, но Павелича, несомненно, тайно вывезли сами британцы"[533]. К сожалению, этот отчёт не содержит никаких доказательств этого смелого утверждения, и его достоверность также следует подвергнуть сомнению, поскольку в нём Драганович упоминается как "Марьянович". Однако были и другие сообщения американцев, все из которых указывают на то, что Павелич подкупил британцев в обмен на свободу, и всё лето 1945 года скрывался британской разведкой в Клагенфурте[534]. Примерно в это же время, по слухам, британский подполковник Джонсон скрылся с двумя грузовиками нагруженными сокровищами усташей, в сопровождении нескольких священников, направившись в неустановленное место в Италии. В другом американском сообщении говорится, что, на австро-швейцарской границе, британцы конфисковали 150 миллионов швейцарских франков, принадлежавших усташам, а оставшуюся часть, около 200 миллионов, переправили в Ватикан[535].

Ко всем подобным сообщениям следует относиться с осторожностью. Послевоенные Австрия и Италия были наводнены агентами разведслужб, многие из которых распространяли весьма сомнительную информацию. Сами агенты CIC также могли быть крайне непрофессиональными в способе сбора информации. Ричард Уэст, сотрудник британской разведки в Триесте в 1949 году, вспоминал встречу с агентом CIC, которого непременно бы уволили, если бы его начальство узнало, как он работает. "Он раздобыл несколько албанских газет, — сказал Уэст, — и передал их одному албанцу для перевода, и тот перевел всю эту абсолютную чушь. Агент же выдал это за то, что ему сообщил информатор в Тиране. Это заставило меня понять, насколько нелепы большинство разведывательных служб"[536]. Конечно, далеко не вся разведывательная информация была бесполезна, но пока не будет рассекречено британское досье на Павелича, что маловероятно, трудно делать окончательные выводы. Однако, как мы увидим, британцы, как и американцы, использовали военных преступников в своей зарождающейся борьбе против коммунизма, но такие агенты не были столь влиятельными, как бывший глава государства, и не были столь погрязшими в крови, как Павелич. Тем не менее, он мог бы стать для разведки ценным агентом, и вполне возможно, что британцы обменяли содержимое памяти Павелича на его свободу. Как мы также узнаем, британцы были вполне готовы лгать своим союзникам (и, собственно, своим политикам и дипломатам) относительно использования военных преступников, поэтому заявлениям таких органов, как министерство иностранных дел, доверять нельзя.

Способность Павелича оставаться незамеченным в британской зоне вызывает подозрения, но, по словам его дочери, он жил в американской зоне, где, по-видимому, его никто не беспокоил. На самом деле, американцы знали местонахождение дочери Павелича, поскольку она утверждает, что ей и её семье приходилось регулярно отчитываться перед ними. Если бы американцы хотели узнать, где скрывается Павелич, они могли бы просто проследить за его дочерью во время её многочисленных визитов к нему в лес близ Сент-Гильгена. Тот факт, что они этого не сделали, говорит о том, что они, вероятно, уже знали о его местонахождении и оставляли его в покое[537]. Широко распространено подозрение в причастности американцев к утаиванию места нахождения Павелича. В 1949 году в Триесте Ричард Уэст встретил человека, которого принял за югославского агента. "Он подошел ко мне и сказал, что у него есть очень интересная информация, — сказал Уэст. — Он дал мне адрес Анте Павелича в Риме. Я очень обрадовался и поспешил доложить об этом начальнику своего отдела. Но тот разорвал мою докладную и сказал: "Бесполезно пытаться поймать Павелича, его поддерживают американцы""[538].

Вполне возможно, что предполагаемая связь Павелича с союзниками была не чем иным, как советской и югославской дезинформацией и пропагандой, в которой британцев и американцев часто обвиняли в сотрудничестве с фашистами в попытке опорочить западную демократию и тем самым способствовать распространения коммунизма. Если югославы были так уверены в местонахождении Павелича, как они утверждали в декабре 1945 года, то почему они просто его не убили? Они, безусловно, не были против проведения подобных акций. 10 ноября 1945 года трое югославских агентов проникли в лагерь для перемещенных лиц в Юденбурге и перерезали горло доктору Секулу Дрльевичу и его жене. Дрлевич был номинальным главой прогерманского марионеточного государства Черногория и другом Павелича[539]. Югославы могли даже охотиться за Павеличем вполне открыто, поскольку в мае 1946 года Государственный департамент не возражал против поисков Павелича югославами в американской зоне в Австрии[540]. У югославов также была миссия в британской зоне, и хотя ей разрешалось охотиться только на неюгославов, вполне возможно, что они могли бы искать Павелича, не ставя в известность британцев[541].

Весной 1946 года Павелич, переодевшись католическим священником и назвавшись "Доном Педро Гоннером", добрался до Рима[542]. Точное место жительства бывшего диктатора неизвестно. В некоторых сообщениях говорилось, что Павелич находится в Кастель-Гандольфо, летней резиденции Папы Римского, но это кажется надуманным[543]. В какой-то момент Павелич находился под опекой Драгановича в Сан-Джироламо, но затем сообщалось, что он также прятался во многих других католических учреждениях, включая монастырь Святой Сабины, католический колледж на Виа Джакомо Белли и даже в самом Ватикане[544]. Последнее предполагаемое местонахождение бывшего диктатора вызвало недоумение у высокопоставленного чиновника Госдепартамента США. "Хотя я знаю и ценю гуманное отношение Ватикана к преступникам, проявившим хоть какие-то признаки раскаяния, — писал чиновник американским дипломатам в Риме, — мне кажется, что особенно неприглядная репутация Павелича затруднит предоставление ему защиты со стороны Церкви". Дипломаты разделяли эти сомнения. "Павелич, как и Килрой, кажется, присутствует повсюду, — сообщали они. — По крайней мере, так указывают отчёты десятков следователей"[545]. Тем не менее, следователи настаивали на том, что присутствие Павелича в Риме было одобрено самим Папой. В августе 1947 года агент CIC Уильям Гоуэн сообщил, что Павелич "находится под защитой Ватикана". Гоуэн подкрепил своё утверждение, заявив, что Ватикан считает экстрадицию Павелича лишь "ослаблением сил, борющихся против атеизма и коммунизма стремящихся к разрушению Церкви". Павелич, возможно, и был чудовищем, считали они, но в меньшей степени, чем Тито, которого поддерживает величайшее чудовище из всех — Сталин[546].

Американские дипломаты игнорировали известные симпатии Ватикана к усташам. В августе 1945 года Святой Престол обратился к британцам с просьбой не передавать Югославии 600 усташей. Британцы не ответили, и Ватикан повторил свою просьбу, на этот раз от имени самого Папы. Британцы снова отказали, заявив, что не будут защищать военных преступников. В другом случае югославы попросили союзников экстрадировать пятерых усташей, скрывавшихся в Ватиканском Восточном институте. Британцы заявили Ватикану, что беглецы не являются "Томасом Бекетом" и что, предоставляя им убежище, Ватикан нарушает распоряжение Организации Объединенных Наций, требующее возвращения преступников на территории, где они совершили свои преступления. Неудивительно, что Ватикан не выполнил это требование. В апреле 1947 года Ватикан попросил союзников освободить из тюрьмы 15 коллаборационистов, заявив, что они являются "гуманитариями". Министерство иностранных дел было возмущено позицией Ватикана и в "ледяном тоне" дало Д'Арси Осборну указание довести до сведения Святого Престола, что эти "гуманитарии" оказывали "поддержку и одобрение режиму [усташей], пренебрегавшему гуманитарными принципами и потворствовавшему зверствам, непревзойденным ни в один период человеческой истории"[547].

К лету 1947 года британцы и американцы точно знали, где находился Павелич, и даже знали о мерах безопасности, принятых в здании в районе Трастевере:

Вскоре были разработаны планы ареста Павелича, но поскольку он, по-видимому, находился под защитой Ватикана, такая операция могла быть проведена только тогда, когда преступник находился вне его границ. Такая операция была бы "чрезвычайно сложной", предупреждал американский генерал, "требующей тщательной координации властей США, Великобритании и Италии и сохранения абсолютной секретности"[549]. Тем не менее, 7 июля 1947 года начальник оперативного отдела CIC в Риме передал приказ от помощника начальника штаба американских войск на Средиземноморском театре военных действий, который "желает, чтобы субъект [Павелич] был взят под стражу при первой же возможности". Этот приказ, должно быть, вызвал панику, потому что семь дней спустя внизу документа была добавлена приписка: "Новые инструкции: "Руки прочь""[550]. В результате Павелич так и не был арестован.

Этот новый приказ, по-видимому, является доказательством того, что союзники укрывали человека, чье прошлое было столь же отвратительным, как и у Гитлера. Хотя маловероятно, что Павелич использовался в качестве агента, он все же был влиятельной фигурой среди остатков усташей, некоторые из которых использовались британцами и американцами в разведывательной войне против Тито. Если бы Павелича передали Тито, то агенты усташей, возможно, были бы менее склонны служить своим новым хозяевам[551]. Этот аргумент был выдвинут на встрече в британском посольстве в Риме 11 августа 1947 года лейтенанта Джорджа Ф. Блунды из разведывательного управления армии США с двумя офицерами MI6. Один из офицеров MI6, командир эскадрильи Дерек Вершойл, бывший литературный редактор журнала The Spectator, сказал Блунде, что американцы должны арестовать Павелича без участия британцев. Блунда отказался и сказал, что такой арест "не будет отвечать нашим интересам, поскольку ряд хорватов использовались в качестве информаторов… [и они] известны своей лояльностью к антикоммунистической деятельности Павелича и его католическому фанатизму"[552]. В результате союзники переложили ответственность на итальянцев, которые, как было решено, должны были произвести фактический арест под наблюдением британцев и американцев. Однако арест так и не состоялся, поскольку Вершойл заявил, что ему не удалось выманить Павелича за пределы территории Ватикана. Другой возможной причиной было то, что Павелич в сентябре перенес серьёзную операцию, представлявшую угрозу для его жизни[553]. Кроме того, арест Павелича выявил бы соучастие некоторых элементов Ватикана в его укрытии. Как писал агент Гоуэн: "Связи Павелича настолько обширны, а его нынешнее положение настолько компрометирует Ватикан, что любая экстрадиция [Павелича] нанесла бы сокрушительный удар Римско-католической Церкви"[554].

Павелич, возможно, и не был агентом разведслужб союзников, но ему, безусловно, позволили сбежать. В следующем году он даже смог покинуть территорию Ватикана. 11 октября 1948 года некий венгр, в очках и с густой бородой на лице, по фамилии "Пал Араньош", имевший паспорт Красного Креста под номером 74369, поднялся в порту Генуи на борт итальянского парохода Sestriere. 6 ноября, по прибытии в Буэнос-Айрес, его вывели с судна агенты Перона[555]. Однако Павелич был одним из немногих хорватов, которым удалось добраться до Южного полушария без помощи Крунослава Драгановича. Павелич справедливо полагал, что священник был слишком близок к британцам и американцам[556]. Как Поглавнику удалось сбежать, до сих пор остается загадкой, и можно лишь предположить, что ему помогал кто-то из Ватикана или он просто сам организовал свой переезд[557]. Однако Павеличу, возможно, помогала другая тайная сеть, к которой мы вернёмся позже.

Драганович был не единственным католическим прелатом в Риме, занимавшимся переправкой военных преступников. Не менее важной фигурой был епископ Алоис "Луиджи" Худал, ректор австро-германской церкви и семинарии Санта-Мария-дель-Анима на улице Виа делла Паче, в двух кварталах к востоку от площади Навона. Иногда, сотрудничая с Драгановичем, Худал помогал спасать десятки нацистских военных преступников, включая двух самых известных: Франца Штангля и Адольфа Эйхмана. Позже Худал утверждал, что его миссия как священника заключалась в помощи любому, кто за ней обращался, будь то нацист, коммунист или еврей, но правда в том, что благотворительность Худала распространялась в основном на первых[558]. На самом деле, на протяжении многих лет симпатии Худала были на стороне гитлеровского режима, и в 1936 году он даже написал книгу под названием Основы национал-социализма, в которой пытался перекинуть мост между христианством и нацизмом. Худал отправил Гитлеру экземпляр книги с дарственной надписью: "Архитектору немецкого величия"[559]. Книга не была полной апологией нацизма, и в её заключении Худал утверждал, что когда "национал-социализм совпадает с новой философией жизни, возведённой до уровня догмы, [...] в таком случае молчание и ожидание были бы равносильны одобрению и одновременно отрицанию веры". Для Худала истинное лидерство могло исходить только от Церкви, и в заключительном абзаце книги он заявил, что нацизм никогда не может быть полностью принят Церковью: "Приведу слова апостола: "Богу следует повиноваться больше, чем человеку", а также другую фразу на протяжении веков часто звучавшую в Риме против многочисленных ересей: "Non possumus!""[560] В результате этой позиции книга в Германии была запрещена, а после аншлюса, и в Австрии[561].

Несмотря на свои очевидные сомнения относительно нацизма, Худал в итоге оказался в компании некоторых ведущих деятелей крайне правых в Европе и Америке. По слухам, во время войны, он разъезжал по Риму с флагом Великой Германии на своей машине, и даже говорили, что у него был золотой значок нацистской партии[562]. Те, кому довелось с ним встречаться, вспоминали Худала как "человека очень низкого роста, всегда пытавшегося выделиться"[563]. Другой свидетель вспоминал, как его "живые тёмные глаза выглядели добродушными под густыми бровями, а слегка пухлые губы говорили об открытости и честности"[564]. Родившийся в 1885 году австриец Худал был рукоположен в священнический сан в 1908 году, а в 1911 году стал служить к церкви Санта-Мария-дель-Анима. Во время Первой мировой войны он был капелланом в германской армии, а после её окончания вернулся в свой родной город Грац и занял должность профессора семинарии. В 1923 году он был назначен ректором церкви Санта-Мария-дель-Анима и оставался в Риме до конца своей жизни. В 1932 году Худал был разочарован тем, что не смог стать архиепископом Вены. По словам одного епископа, австрийское правительство обошло Худала стороной, потому что он был слишком "националистически настроен"[564]. Тем не менее, в следующем году Худал был рукоположен в сан титулярного епископа кардиналом-покровителем Санта-Мария-дель-Анима Эудженио Пачелли, ставшим в 1939 году Папой Пием XII.

Весной 1943 года Худал встречался с оберштурмбаннфюрером СС Вальтером Рауффом, первым применившим газовые фургоны-душегубки для убийства евреев в качестве альтернативы расстрелу, чтобы облегчить "значительную нагрузку" на тех, кто нажимал на спусковой крючок[565]. Согласно рассказу бывшего лидера гитлерюгенда Альфреда Яршеля, Рауфф наводил связи в Риме и Ватикане, чтобы создать потенциальную сеть для бегства[566]. Однако история Яршеля весьма сомнительна, поскольку она представлена в его книге 1969 года Бегство из Нюрнберга, опубликованной под именем Вернер Брокдорф. Эта книга представляет собой любопытное сочетание точных сведений и откровенного вымысла, причём первые помогают придать правдоподобие второму. Соперничая со многими абсурдными утверждениями Симона Визенталя, книга Яршеля является источником множества мифов, связанных с беглыми нацистами. Теоретически возможно, что Худал мог встречаться с Рауффом, когда тот служил в Италии, и также возможно, что они обсуждали пути бегства, но этому нет никаких доказательств.

Тем не менее, на протяжении войны Худал заработал репутацию, если не последователя нацизма, то, по крайней мере, явно ему сочувствующего. С началом войны в 1939 году Пий XII лишил церковь Санта-Мария-дель-Анима своего покровительства, а на Рождество ответ на поздравления Худала был цинично адресован "Арийскому колледжу", а не Санта-Мария-дель-Анима. Худал также обнаружил, что когда он сопровождал немецких и австрийских паломников в те части Ватикана, которые обычно были открыты для священника его ранга, путь им преградила швейцарская гвардия[567]. Политические взгляды Худала были настолько хорошо известны, что когда в июне 1944 года союзники вошли в город, церковь Санта-Мария-дель-Анима была ими обыскана. В отчёте Управления стратегических служб (OSS) Худал был назван "отступником в полном смысле этого слова, принадлежащим к категории беспринципных и бесчестных священников, вмешивающихся в политику"[568].

Если у Пия XII и были какие-либо сомнения относительно Худала, то, похоже, они утихли после освобождения Рима. Худалу было поручено возглавить группу "Австралийская помощь" ("Assistenza Austriaca"), входившую в состав Папской комиссии по оказанию помощи беженцам[569]. Худалу был выдан пропуск для посещения лагерей интернированных лиц с целью оказания "обычной религиозной помощи католикам"[570]. Для Худала это стало буквально божественным благословением, поскольку позволило ему создать свою сеть для бегства нацистов. "Я благодарю Бога за то, что Он [позволил мне] посещать и утешать многих жертв в узилищах и концентрационных лагерях, — писал он много лет спустя, — и [помогать] им бежать с поддельными удостоверениями личности". Мотивацией Худала было убеждение, что война была не чем иным, как "соперничеством экономических систем", поданном в приукрашенном виде массам с помощью "броских фраз вроде демократии, расы, религиозной свободы и христианства". Поэтому Худал утверждал, что чувствовал себя "обязанным после 1945 года посвятить всю свою благотворительную деятельность главным образом бывшим национал-социалистам и фашистам, особенно так называемым "военным преступникам""[571]. Конечно, в то время Худал никогда бы не осмелился на такую дерзость, поэтому он позаботился о том, чтобы наладить хорошие отношения с союзниками и представить себя как преданного католического священника. В докладе OSS отмечалось, что члены группы "Австралийская помощь" "почти до уничижения стремились сделать все, чтобы угодить союзникам […] Они жадно цеплялись за любой намек на интерес союзников к ним, каким бы низким ни был источник этого интереса"[572]. В результате такого низкопоклонства OSS считало их "небольшой группой идиотов", но предупреждало, что они могут представлять угрозу, если станут общаться с бывшими военнослужащими Вермахта.

Но Худал идиотом не был, и он действительно наладил контакты с немецкими военными. Его главным помощником в работе с "беженцами" был капитан Рейнхард Копс, служивший в Абвере и задержанный британцами в Гамбурге. В 1947 году, после года проведенного в лагере, он сбежал и, сменив имя на "Ганс Малер", добрался в Рим. Как и многие беженцы, Копс находил пропитание в папской столовой, открытой для всех нуждающихся. Там Копс с радостью обнаружил находившихся в подобной ситуации множество немцев, все из которых были из "лучших семей". Вскоре он связался с Худалом, который устроил его на работу в библиотеку недалеко от площади Святого Петра. В канун Рождества Худал собрал Копса и около двухсот своих "беженцев" на праздник и сказал им: "Можете быть уверены, полиция вас здесь не найдёт, это не первый раз, когда люди живут в катакомбах Рима". Копс фактически стал связующим звеном между организацией Худала и Делегацией по иммиграции из Европе в Аргентину (Delegation for Argentine Immigration in Europe, DAIE) в Генуе. Контактом Копса в DAIE был бывший итальянский офицер Франц Руффиненго, который также помогал Драгановичу переправлять его людей в Аргентину. "В Риме я пожимал руку, протянутую мне Францем из Генуи", — позже напишет Копс. В какой-то момент Копс даже проживал в Генуе, где делил квартиру с хорватскими и немецкими беженцами, нашедшими убежище у одного из агентов Драгановича[573].

Именно Руффиненго обучил Копса, прокладывать маршруты бегства. После того, как "Австрийская помощь" — действовавшая как своего рода псевдоконсульство — предоставляла "беженцу" удостоверение личности, подписанное Худалом, беглец подавал заявление на получение паспорта Красного Креста, часто выдававшегося без лишних вопросов. Поскольку Красный Крест был сильно перегружен, не было никакой надежды на то, что его сотрудники смогут проверить личность всех заявителей. Кроме того, подпись епископа имела большой вес, и хотя подозрения в отношении Худала были широко распространены в разведывательном сообществе, о них почти никто не упоминал. Затем беглец добирался до Генуи, где ему помогали Копс, Руффиненго, агент Драгановича, DAIE, а также представители "Национального комитета по эмиграции в Аргентину" (National Committee for Emigration to Argentina), который поддерживал другой высокопоставленный прелат, архиепископ Джузеппе Сири[574]. После получения необходимых документов беглеца сажали на пароход, направлявшийся, чаще всего, в Буэнос-Айрес. Иногда Худал платил Драгановичу за его услуги, потому что, как говорится в отчёте CIC, Драганович "не проявлял интереса к делам, не касавшимся усташей и нацистов и не приносившим ему особой финансовой выгоды". Как говорили, хорватский священник получил от Худала "крупное вознаграждение"[575].

До сих пор неясно, откуда Худал получал эти средства. "Австралийская помощь" получала ограниченные пожертвования от Ватикана, но этого было бы недостаточно для оплаты проезда тысяч беженцев, которых Худал хотел отправить в Южную Америку[576]. Деньги также поступали от американской организации "Служба помощи во время войны — Национальная католическая конференция благотворительности" , выписавшей чек на Банк Рима на сумму чуть менее 30.000 лир[577]. Однако, поскольку проезд до Буэнос-Айреса мог стоить около 100.000 лир, такое пожертвование было ничтожным. Многим беглецам приходилось самим доставать деньги, и, поскольку — по словам Копса — некоторые из них происходили из "лучших семей", это не представляло большой проблемы. Организация Худала не была богата деньгами, и даже если Ватикан закрывал на это глаза, нет никаких доказательств того, что он выделил "Австралийской помощи" больше, чем любому из двадцати других региональных отделений Папской комиссии по оказанию помощи беженцам. Поэтому для реализации своего грандиозного плана Худал решил обратиться к человеку, находившемуся на другом конце этой "крысиной тропы" — Хуану Перону. В августе 1948 года епископ написал президенту Аргентины письмо выдержанное в несколько лицемерном тоне:

Несмотря на лицемерие Худала в отношении "сомнительных документов", ясно, что он отчаянно пытался превратить поток обычных беженцев в настоящий поток нацистов. Худал отправил письмо через проживавшего в Буэнос-Айресе своего друга доктора Вальтера Шиллинга, передавшего его Висенте Сантосу, корреспонденту газеты Hispano-America[579]. Этот окольный путь от Худала к Перону говорит о том, что операция по переправке нацистов шла не так эффективно, как некоторые её изображают. Президент ответил только 11 ноября, и мало чем обнадежил Худала. Ответ пришёл от Хуана Дуарте, брата Эвы Перон и личного секретаря Перона, сообщившему епископу лишь то, что письмо было передано в министерство иммиграции, "для его рассмотрения"[580]. Однако, похоже, что просьба Худала осталась без конкретного ответа. Годом ранее Перон выдал 5.000 виз беженцам из Италии, и предоставление ещё такого же количества могло привлечь нежелательное внимание со стороны американцев и британцев[581].

В сентябре того же года Карлос Фульднер вернулся в Буэнос-Айрес, что свидетельствовало о том, что Перон сал сворачивать всю операцию[582]. В том же месяце в Буэнос-Айрес прибыл и Рейнхард Копс, но ему было трудно собрать достаточно денег и оформить необходимые документы, что также указывало на то, что Перон постепенно закрывал дверь[583]. Первоначально Копс, теперь называвший себя "Хуан Малер", обнаружил, что Аргентина едва ли предоставит ему то, на что он хотел бы надеяться. Ему пришлось работать на металлообрабатывающем заводе, зарабатывая 1 песо и 60 центов в час, и снимать комнату за 80 песо в месяц[584]. Однако вскоре он нашел работу в журнале Der Weg (Путь), считавшимся откровенно ультраправым изданием, теми, кто ещё не воспринимал нацизм как ругательство. Копс регулярно переписывался с Худалом, и 22 апреля 1949 года сообщил своему бывшему покровителю, что в местных иммиграционных органах царит "полный хаос". "Неужели невозможно, — спросил он Худала, — чтобы Ватикан справился с этой невыносимой ситуацией?" Копс утверждал, что у "порядочных" беженцев нет шансов защитить свои права, в то время как "торгаши" пользуются "новыми каналами"[585]. На тот момент казалось, что славные дни "римского маршрута" закончились, но, как мы увидим, Худал помог некоторым из самых отъявленных военных преступников бежать и начать новую жизнь на другом конце света. "Аргентинский эмиграционный центр" Фульднера на Марктгассе в Берне был закрыт весной 1949 года, что, несомненно, усугубило хаос в Буэнос-Айресе. Однако работа Худала и Драгановича была далека от завершения.

Италия и Ватикан были не единственными странами, предоставлявшими убежище беглым нацистам и их пособникам. В Испании, столь же эффективная (если не более эффективная) сеть как та, что возглавляли Драганович и Худал, начиная с 1944 года помогла тысячам военных преступников. И эта сеть также была создана католическим священником Хосе Ла Боосом, имевшим связи с Рейнхардом Копсом в Генуе, а также с многочисленными немецкими финансистами, хранившими свои деньги во франкистской Испании[586]. Сеть Бооса гораздо менее печально известна, чем её итальянский аналог, отчасти потому, что беглецы прошедшие через неё не были такими "звёздными", как те, кто прошёл через Рим, а также потому, что она, по-видимому, не получила косвенного благословения Ватикана. Тем не менее, "Иберийский маршрут" имеет большое значение, поскольку его махинации породили историю сети ODESSA, существование которой обсуждается уже несколько десятилетий. Испанская сеть примечательна также личностью её руководителя, которым оказался не какой-то таинственный бывший полковник СС, а довольно полная испанская незамужняя женщина лет сорока пяти по имени .

В конце февраля 1948 года корреспондент Daily Express в Европе Сефтон Делмер посетил мадридский офис "Организации социальной помощи" испанской партии "Фаланга" по адресу: улица Галилео, 14[587]. Делмер, получивший образование в Германии, во время войны служил в британском Управлении политической войны ( Executive, PWE) и отвечал за трансляцию на Германию чёрной пропаганды. В конце 1944 и начале 1945 года пропагандистские радиостанции Делмера стали "раскрывать", что многие высокопоставленные нацисты уже сбежали в Аргентину. Эти истории должны были убедить немецкое население в том, что их лидеры дезертируют, но трансляции Делмера казались настолько правдоподобными, что обманули как Советы, так и американцев. Первые даже приукрасили эти сведения, и вскоре сообщения, появившиеся в коммунистических газетах, были подхвачены газетами Великобритании и США, что породило "петлю подтверждения" относительно бегущих нацистов и создания "Четвертого рейха" в Аргентине. Одна из таких историй, появившаяся в советском издании Красный флот в марте 1945 года, утверждала, что 20.000 бывших сотрудников гестапо уже бежали в Испанию, что было нелепым преувеличением[588]. Но какое-то время Государственный департамент США оставался в этом убежден. "Вокруг этой темы было напущено столько дыма, что мы чувствуем, что должен быть и огонь, — написал  государственный секретарь Эдвард Стеттиниус в посольство США в Монтевидео в декабре 1944 года. — Вся поступившая к нам информация указывает на то, что нацисты работают над крупным планом по контрабанде отобранных лиц и средств из Германии в определенные страны, включая Аргентину"[589]. Однако американцам не удалось подтвердить ни одну из этих историй, и после нескольких месяцев расследования они обнаружили, что информация исходила от "Radio Atlantic", расположенного недалеко от Лондона. В апреле 1945 года американское посольство в Лондоне поинтересовалось, известно ли министерству иностранных дел что-либо об этих передачах, и британцы были вынуждены признать, что с самого начала являлись источником дезинформации[590]. Но передачи Делмера, хотя и были фальшивыми, оказались пророческими, потому что за дверями дома № 14 по улице Галилео жил и работал глава сети побегов, подобной той, которую он придумал более трёх лет назад.

Делмера, выдававшего себя за немца, впустил в здание молодой светловолосый немец, предупредивший посетителя, что хозяйка дома больна и, вероятно, не сможет его принять. Вместо этого его провели в кабинет её секретаря, стены которого были увешаны списками тех, кто бежал в Испанию через Пиренеи. "Фройляйн Штауффер больна, — объяснил секретарь, пожилой мужчина по имени герр Вост, — потому что она ужасно много работает. Она постоянно в разъездах, путешествует, встречается с людьми, вызволяет заключенных из испанских тюрем и лагерей для интернированных, помогает им найти работу и вывезти их из страны". Вост также сказал Делмеру, что в настоящее время организация заботится о более чем восьмистах людях. В этот момент репортёр раскрыл, откуда он родом, что, как и следовало ожидать, вызвало у Воста "небольшой шок". Однако, Вост все же позволил Делмеру встретиться со своей начальницей, и репортёра провели через затемнённую, "немецкую" столовую в спальню, где стоял крест из чёрного дуба, а рядом с ним на кровати лежала больная Клара Штауффер[591].

"Клара, с её фанатичными голубыми глазами, рыжими волосами расчёсанными на прямой пробор и тяжёлым, энергичным подбородком, выглядела старше своих лет", — писал Делмер. 44-летняя Штауффер объяснила, что страдает плевритом, но время от времени звонящий телефон рядом с кроватью постоянно её отвлекал. Делмер был прав, когда предположил, что подбородок Штауффер был энергичным. Штауффер была не только отличной пловчихой и талантливой пианисткой, но и чемпионкой по лыжному спорту. В феврале 1938 года она стала первой женщиной, принявшей участие в "Летящем километре Санкт-Морица", и достигла скорости 65,59 миль на склоне с уклоном 35°, хотя и упала не добравшись до финиша. Её отец, Конрад Штауффер, после женитьбы, в 1889 году и переехал в Мадрид, где основал пивоваренный завод "Mahou". Клара получила образование в Германии, хотя в 1936 году незадолго до начала Гражданской войны вернулась в Испанию[592]. Во время войны Клара Штауффер стала активным членом партии "Фаланга" и вступила в её женскую секцию, возглавляемую Пилар Примо де Ривера, сестрой Хосе Антонио Примо де Риверы, руководившего партией до своей казни правительством Народного фронта в ноябре 1936 года. Благодаря своей энергии Штауффер была назначена главой отдела прессы и пропаганды женской секции, а также работала в Auxilio de Invierno (Фонд зимней помощи), созданном по образцу нацистской Deutschen Volkes (). В 1940 году Штауффер выпустила книгу о женской секции "Фаланги", в которой была помещена её фотография за рабочим столом под портретами Пилар и Хосе Примо де Риверы, а также Франко и Гитлера. В своей книге она писала о несправедливости, творившейся по отношению к женщинам в России, и возлагала вину за стоимость детских садов в этой стране на евреев-коммунистов[593]. Летом 1943 года Штауффер сопровождала Пилар Примо де Риверу в поездке в Германию, где они встретились со многими ведущими нацистами, такими как Геббельс, Артур Аксманн, Бальдур фон Ширах и генерал Вильгельм фон Фёпель, служивший в 1920-х годах военным советником в Аргентине и проведшим некоторое время в Испании, помогая Франко во время Гражданской войны[594]. Некоторые считали Фёпеля "настоящим хозяином Испании", и к 1943 году он вёл переговоры с испанцами о том, чтобы Иберийский полуостров стал после войны убежищем для нацистов[595]. Хотя широко распространено мнение, что Фёпель покончил жизнь самоубийством в мае 1945 года, ходили слухи, что на самом деле он сбежал в Испанию, где находил работу для немецких солдат и офицеров[596]. По слухам, после встречи Фёпеля с Штауффер они поддерживали регулярный контакт, и нет никаких сомнений в том, что генерал предоставил ей много полезной информации, позволявшей управлять сетью побегов[597].

Штауффер не скрывала от Делмера направление своей деятельности. Она рассказала ему, что испанские власти были полностью осведомлены о её организации и даже помогали выявлять среди беженцев коммунистов. Штауффер сообщила, что хотя многие беглецы хотели бы вернуться в Германию, некоторые стремились эмигрировать в Буэнос-Айрес, и для этого Штауффер сотрудничала с сетью, возглавляемой некоей вдовой по имени Сисси фон Шиллер, проживавшей в Испании, а с 1947 года базировавшейся в Буэнос-Айресе. Шиллер доводилась тётей подполковнику Люфтваффе Эрнсту Абро Клейенштюберу, во время войны работавшему в германском посольстве в Мадриде и создавшему сеть нацистских агентов под названием "Ogre"[598]. Клиенты Штауффер часто прибывали самолетом из Рима или пароходом из Генуи в Барселону, что, безусловно, означало, что у неё были связи с агентами Худала и Драгановича, такими как Руффиненго и Копс. Неосмотрительность Штауффер может показаться удивительной, но у неё было много причин чувствовать себя в безопасности. Её испанское гражданство означало, что союзники не могли потребовать её экстрадиции как "нежелательной немки". Близость к Пилар Примо де Ривере также сыграла свою роль, как и её тесные отношения с властями. К тому же её почти открыто поддерживали богатые немцы и бывшие нацисты, заполонившие испанскую столицу, и Штауффер собиралась использовать их связи и капитал для выполнения того, что она считала своим патриотическим долгом[599].

У Штауффер были все основания, чувствуя себя в безопасности. Когда в печати вышла статья Делмера, британский журналист и парламентарий Том Дриберг поднял этот вопрос в Палате общин, хотя заместитель министра иностранных дел Кристофер Мэйхью, по существу уклонился от ответа, сведя все к обсуждению пресечения недавней попытки организации маршрута побега нацистов через Данию. В частном порядке министерство иностранных дел считало, что этот вопрос нельзя поднимать перед другими правительствами лишь "на основании газетной статьи". Британское посольство в Мадриде признало, что статья "в основном верна", но не могло предпринять никаких действий на её основе. Как писал один чиновник МИДа: "Наши позиции в отношении возражений против въезда немцев в Испанию не очень сильны"[600].

На самом деле, британцы знали всё о деятельности Штауффер, но ничего не могли — или не хотели — сделать, чтобы её пресечь. В июне 1947 года британское посольство в Мадриде охарактеризовало организацию Штауффер как имеющую все признаки "широко разветвленного и хорошо законспирированного движения помощи нацистам". Штауффер описывали как "фанатичную нацистку", которая, как считалось, поддерживала связь "с самыми известными немцами, скрывающимися от репатриации". Однако разведка указывала на то, что настоящими хозяевами организации были сами бывшие нацисты, и что "как только организация почувствует себя достаточно крепкой и широко распространённой, она предпримет политику пропаганды и идеологической обработки населения"[601].

Организация Штауффер была не единственной подобной "нацистской ячейкой". В отчёте посольства также упоминалась группа с довольно говорящим названием "Death or Spain" ("Смерть или Испания"), целью которой была эмиграция фанатичных молодых нацистов из Германии в Испанию. Другая организация носила название "88", где две цифры намекали на восьмую букву немецкого алфавита "H". А двойное "H" в свою очередь означало "Heil Hitler". Эта группа, базировавшаяся в Барселоне, служила связующим звеном между Испанией и различными неонацистскими группами по всей Европе[602]. Вероятно, "88" была той же группой, что и "Edelweiss-88", оставлявшей загадочные сообщения в испанской прессе. В газете Gaceta del Norte в Бильбао 4 апреля 1946 года американский агент обнаружил на странице объявлений следующее сообщение: "Эдельвейс-88, ОДНА песета. Для такого большого письма одной песеты недостаточно. Бесполезно присылать мне длинные письма. У меня нет времени их читать"[603]. "Edelweiss-88", как и "Death or Spain", так и не добился больших успехов и страдал от внутренних распрей в своих рядах. В мае 1946 года трое его членов, один из которых был священником, похитили одного из своих товарищей, заподозрив его в утаивании наличных денег. Его сначала избили, а затем отвезли в дом в Сантандере, где хотели пытать каким-то электрическим устройством. Только благодаря вмешательству женщины-члена организации жертва избежала поражения электрическим током. В конце концов его освободили, но только после того, как он расстался с 8.000 песет[604].

В феврале 1948 года американцы обнаружили ещё одну сеть, хотя у неё и не было названия. Базировавшейся в Картахене на юге Испании, ею руководил некий Генрих Штотцель, работавший техником на военно-морской верфи. Эта работа была прикрытием для его настоящей деятельности — переправке нацистов в Испанию через Майорку[605]. В том же месяце Комитет благотворительности и помощи беженцам (Committee of Charity and Aid for Refugees) был идентифицирован как помогающий в переправке нацистов, и, как и организацию Штауффер, его возглавлял католический священник: отец Хуан Гим из Севильи[606]. Хотя союзники многое выяснили об этих организациях, они мало что сделали для их ликвидации. "Я не знаю, сможем ли мы сделать что-либо ещё, чтобы выслать из Испании ещё больше немцев, — писал один из чиновников МИД в ноябре 1947 года, — но у меня есть ощущение, что они с помощью Франко так хорошо обосновались в стране, что вряд ли мы сможем сделать что-то большее"[607].

Чего Делмер не заметил в тот февральский день 1948 года на улице Галилео, 14 — возможно, потому что Штауффер была больна, — так это количества припасов, которые она имела в своём распоряжении для выдачи своим "клиентам". Её племянник, Энрике Маху, много лет спустя вспоминал, как "гостиная, столовая и все комнаты в доме были заполнены десятками пар ботинок, рубашек, курток, брюк, носков и перчаток для немецких солдат, бежавших из Франции"[608]. Маху вспоминал свою тётю как "человека, щедрого и готового помочь", какой она, собственно, и была. Единственная проблема заключалась в том, что те, кто пользовался её добротой, были беглыми нацистскими военными преступниками. Самым напряженным временем для Штауффер стали в предыдущие два года, когда она помогала нацистам, интернированным в лагере Миранда-де-Эбро, в 80 километрах к югу от Бильбао на северо-востоке Испании. Среди заключенных были люди, у которых, как сообщалось, "были лица палачей, ранее служивших в немецких концлагерях". Некоторые из них ранее служили в СС и хотели создать неонацистское подразделение[609]. Штауффер изо всех сил старалась добиться их освобождения. В значительной степени финансируемая Йоханнесом Бернхардом из влиятельного немецко-испанского торгового конгломерата SOFINDUS, Штауффер разъезжала на служебном автомобиле организации Auxilio Social (Социальная помощь) вместе с Марианной Витте, бывшей секретаршей в гестапо. Штауффер удалось освободить многих заключенных, сообщив администрации лагеря, что её организация оплатит их содержание, а также предоставив поручителей, необходимых властям для отказа от ответственности за бывших заключенных. Затем Штауффер предоставляла беглецам жильё в здании Auxilio Social, а также в монастыре. Энергичная Штауффер также содержала пансион недалеко от Овьедо для женщин-членов немецкого дипломатического корпуса и нацистской партии. Для тех, кто хотел эмигрировать, услуги Штауффер "облегчали" отъезд, и сообщалось, что она "очень тесно сотрудничала" с неким Пиньеллой в соответствующем министерстве[610]. Штауффер также принимала тех, кто прибывал в Барселону из Италии, и для этих новоприбывших она служила важным связующим звеном между ними и аргентинским консулом в этом городе[611]. Неудивительно, что в результате такой бурной деятельности, к концу 1947 года Штауффер осталась без средств. На собрании организации, созванном Хансом Брандау, бывшим эсэсовцем и помощником Гиммлера, Штауффер была избрана для поиска 5.000 песет, хотя некоторые из присутствующих, в том числе несколько "очень хорошо одетых немецких офицеров", возражали против такого использования средств[612].

Через несколько месяцев после встречи с Сефтоном Делмером организация Клары Штауффер, как сообщается, организовала одну из своих крупнейших акций: побег Анте Павелича. Доказательства этому были предоставлены ЦРУ в мае или июне 1952 года венгерским беженцем, который на родине был "видным редактором и журналистом". В то время ЦРУ не могло оценить достоверность информации венгра, но сегодня большая её часть может быть признана верной[613]. Хотя донесение беженца было в основном посвящено бывшим нацистам, которых Советы использовали в качестве агентов разведки на Балканах и Ближнем Востоке, он также выявил существование двух "транспортировочных групп", созданных нацистами для "перевозки персонала, денег и тому подобного". Одна из них называлась "Insap", базировалась в Мюнхене и была организована майором СС по фамилии Паббара, помогавшим мусульманам бывшим членам СС бежать в Сирию и Ливан[614]. Другая группа, как утверждал венгр, называлась ODESSA и была организована некой "Кларой Штауффлер" с центрами в Риме и Мадриде. Согласно донесению: "Группа ODESSA вывезла доктора Анте Павелича из Италии под именем Араньос Пал с паспортом № 74369, выданным Красным Крестом в Риме 5 июля 1948 года. Группы также перевозили людей в Сирию, Египет, Пакистан и другие страны Ближнего Востока".

Достоверность донесения обеспечивается правильным псевдонимом, использованным Павеличем, а также номером его паспорта. В 1952 году ЦРУ было практически невозможно проверить эту информацию, поскольку паспорт Павелича наверняка находился где-нибудь в шкафу Национального управления миграции в Буэнос-Айресе, где его и обнаружили в конце 1990-х годов[615]. В донесении также упоминались некоторые другие известные имена: "Один из ведущих агентов группы — бывший первый лейтенант СС Артур Шайдлер, проживающий где-то в Германии. Его жена, Ирис Шайдлер, также является агентом и живёт в Альтассее [sic] […] Фон Хаммель, личный адъютант Мартина Бормана, недавно арестованный в Австрии, также принадлежал к этой группе". Хотя Шайдлер, конечно же, был подполковником СС, а имена Бормана и фон Хуммеля были написаны с ошибками, утверждение венгра все же следует воспринимать всерьез из-за точности упоминания Павелича. Хуммель, вместе с золотыми монетами на сумму около 5 миллионов долларов, был задержан в Зальцбурге, хотя это произошло в 1946 году, а не "недавно"[616]. Кроме того, венгр упомянул, что в группе был торговец оружием по имени "Франц Рётсель", использовавший псевдоним "Хабиб Саид". Это снова совпадает с информацией, по-видимому, предоставленной Симону Визенталю во время Нюрнбергского трибунала. Визенталь утверждает, что к нему обратился бывший офицер Абвера, рассказавший ему всё о таинственной организации ODESSA, что расшифровывалось как "Организация бывших членов СС" (Organisation der ehemaligen SS-Angehörigen), и что одним из её ключевых агентов был некий "Хаддад Саид", который, как позже выяснил Визенталь, был офицером СС по имени "Франц Рёстель"[617].

Существовала ли ODESSA, и действительно ли в ней состояли Клара Штауффер, Шайдлеры, Рёстель, а также многочисленные другие агенты, возможно, включая Худала и Драгановича? Конечно, отчасти благодаря книге Фредерика Форсайта Досье ODESSA, в которой уверенно утверждается существование этой организации, "тайна ODESSA" обычно рассматривается как историческая правда[618]. Исследование Форсайта в значительной степени основывалось на материалах, предоставленных ему Симоном Визенталем, который познакомил широкую аудиторию с этой организацией в своих книгах Я охочусь на Эйхмана (1961 год) и Убийцы среди нас (1967 год). По словам Визенталя, ODESSA представляла собой обширную и зловещую сеть бывших нацистов, которые поистине  с дьявольской степенью секретности переправляли друг друга, оружие и сокровища по всему миру. В других, более поздних источниках, ODESSA фигурирует как организация собравшая под своим "зонтиком" несколько групп, помогавшим нацистам различными способами, одним из которых был побег. Подразделение ODESSA организовывавшее побеги нацистов иногда называют "Die Spinne" ("Паук")[619]. Более эпатажные версии помещают ODESSA в центр всех современных зол и утверждают, что она ответственна за внедрение тайной инкарнации "Четвертого рейха" в западное общество[620]. Уверенность в существовании ODESSA настолько велика, что в неё верят профессора истории авторитетных университетов[621]. И, как мы увидим ниже, этот термин получил такое широкое распространение, что даже неонацисты, пытающиеся убивать иммигрантов, утверждают, что они из ODESSA.

Правда об организациях, занимавшихся побегом нацистов, заключается в том, что они напоминали своего рода "сеть клубов" или, возможно, даже разрозненную структуру террористических ячеек и групп, которые сегодня называют "Аль-Каида"[622]. После войны существовало бесчисленное множество организаций, помогавших сбежавшим нацистам, и некоторые из этих групп имели названия — такие как "Konsul", "Scharnhorst", "Sechsgestirn", "Leibwache", "Lustige Brüder", — а некоторые нет[623]. Вместо одного большого пожара в дыму было множество мелких очагов, но совокупность их многочисленных и токсичных выбросов напоминало один большой адский огонь. Помощь нацистам также оказывалась на нерегулярной основе, иногда отдельным лицом или группой лиц, а не скоординированной организацией. В мае 1945 года представитель Второй британской армии сообщил, что один бургомистр выдал разыскиваемым лицам тысячу фальшивых разрешений на поездки[624]. В июле за содействие в организации незаконной переписки для интернированных эсэсовцев и гражданских лиц были арестованы три католических священника[625]. В следующем месяце выяснилось, что некоторые немецкие врачи помогали эсэсовцам удалять татуировки с указанием группы крови и предоставляли им фальшивые медицинские заключения, чтобы обеспечить их немедленное освобождение[626]. Конечно, уже сама мысль о том, что якобы крайне засекреченное общество хитрых бывших эсэсовцев могло бы назвать себя "Организацией бывших членов СС", вызывает сомнения. Если сегодня необходимо использовать аббревиатуру ODESSA, то она может быть общим термином для обозначения всех секретных "транспортировочных обществ", занимавшихся переправкой нацистов из Европы.

Однако, как мы видели, сообщения показывают, что существовало нечто под названием ODESSA. Далеко не являясь глобальным монструозным кракеном из народных легенд, эта аббревиатура, по-видимому, первоначально являлась нечто большим, чем просто лозунг, и впоследствии стала термином, условно приписываемым группе, перевозившим беглецов из Германии и Австрии в Рим и Геную, а оттуда в Испанию и Аргентину. Одно из самых ранних зафиксированных упоминаний ODESSA содержится в служебной записке CIC от 3 июля 1946 года, в которой упоминается подпольная организация в лагере для интернированных СС в Ауэрбахе. Она не называлась ODESSA, но эта аббревиатура использовалось как кодовое слово для получения "особых продовольственных привилегий" от Красного Креста в Аугсбурге. Этот термин также использовался в других городах, таких как Кемптен, Розенхайм, Мангейм и Берхтесгаден, где его применяли к небольшим ячейкам нераскаявшихся членов СС, чтобы создать у них чувство солидарности. Поскольку эти группы не имели никакой организации и руководства, CIC не видела в их существовании особых проблем[627]. Однако в ноябре чехи сообщили американцам, что им стало известно об организации под названием ODESSA, действующей в британской зоне оккупации, и что она в сентябре провела своё первое собрание в Гамбурге[628]. В январе следующего года CIC направил своего агента в лагерь для интернированных в Дахау, который сообщил о существовании там группы по организации побегов под названием ODESSA, возглавляемой оберштурмбаннфюрером СС Отто Скорцени, находившегося там в заключении. "Это делается с помощью польских охранников, — сообщил агент, — которые помогают людям, получающим приказы от Скорцени, бежать"[629]. Агент также сообщил, что организация действует "по всему миру" и предоставляет португальские паспорта тем, кто хочет отправиться в Аргентину. Тем, кто решил остаться в Германии, группа предоставляла работу и документы[630]. Однако ни американцы, ни британцы не смогли проверить ни одно из утверждений агента. "За ключевыми фигурами велось пристальное наблюдение, — сообщал CIC, — но их деятельность не выходила за рамки установления контактов с бывшими сотрудниками СС в их регионе". CIC также считал, что имя Скорцени просто использовалось для "поддержки и создания престижа"[631]. Одной из важнейших фигур в этой сети был идентифицирован как оберштурмбаннфюрер СС Руль, сбежавший из Дахау и не только помогавший организовывать побеги, но и пытавшийся добыть деньги и оружие[632]. 6 января 1947 года Руль был арестован, и CIC с некоторым удовлетворением отметил, что в результате этого "организация пришла в упадок"[633].

Имя Отто Скорцени часто связывали с ODESSA, и, подобно ODESSA, оно стало предметом мифологизации и многочисленных спекуляций. Это неудивительно, ведь этот рослый австриец со шрамами на лице на протяжении всей войны пользовался легендарной репутацией, сохранявшейся до его смерти в 1975 году. Самым большим достижением Скорцени стала операция по спасению Муссолини в июле 1943 года, за что он был награжден Рыцарским крестом и получил прозвище "Любимый коммандос Гитлера". Эта миссия была похожа на детскую военную комедию: опасный рейд на вершину горы на планере и головокружительный полёт на крошечном самолете "Fieseler Stork", в который втиснулись внушительные тела Муссолини и Скорцени. В октябре 1944 года Скорцени провернул ещё одну решительную акцию, возглавив похищение сына венгерского регента Миклоша Хорти. Гитлер узнал, что Хорти ведёт тайные переговоры с Советским Союзом о капитуляции, что привело бы к окружению миллиона немецких солдат. Миссия Скорцени увенчалась успехом, и Хорти был вынужден отречься от своего поста, что позволило установить прогерманское правительство и сохранить верность Венгрии странам Оси. Позже, в том же году, Скорцени сыграл значительную роль в Арденнской операции, отправив нескольких солдат, замаскированных под американцев, за линию фронта, чтобы посеять смуту и распространить слух о том, что он планирует покушение на Эйзенхауэра. Это ещё больше повысило и без того значительную известность Скорцени, а его популярность ещё больше возросла благодаря появлению плакатов с его фотографией и надписью "Разыскивается" под ней[634]. Ближе к концу войны Скорцени весьма неохотно помогал плохо организованному нацистскому партизанскому движению "Werwolf", которое было задумано как подпольная структура на территориях, оккупированных союзниками. Скорцени часто называют выдающейся фигурой в "Werwolf", хотя на самом деле он рассматривал его как бесполезную трату материальных ресурсов, необходимых для его собственного подразделения СС "Ranger". Гиммлер даже предлагал Скорцени командование "Werwolf", но тот отказался, сообщив рейхсфюреру, что у него нет на это времени[635]. В конце войны Скорцени отправился в австрийские Альпы, чтобы помочь в подготовке "Альпийского редута", но в конце концов сдался американцам 15 мая 1945 года в Радштадте, в 30 милях к юго-западу от Альтаусзе[636].

Несмотря на его почти героические деяния, многие нацисты относились к саморекламе Скорцени со скептицизмом и даже ненавистью. Один из офицеров Абвера назвал его "мегаломаном" и сказал, что тот часто "придумывал самые фантастические проекты", которые были в принципе невыполнимы[637]. Некоторые также считали, что Скорцени получил незаслуженную славу за операцию по освобождению Муссолини и что он преувеличил свою роль в радиограмме через два дня после этого события[638]. Кроме того, в разваливающемся Третьем рейхе ходили слухи о том, что Скорцени присвоил себе огромные сокровища. Позже Скорцени утверждал, что ближе к концу войны к нему обратилась группа немецких банкиров с просьбой перевезти в Аргентину золото на сумму около 14 миллионов долларов. Скорцени отказался, потому что считал, что его будущее связано с Германией, и что ему суждено однажды стать её президентом[639]. Такая самоуверенность была типична для Скорцени, который, по многим свидетельствам, был политически наивен и не отличался особым интеллектом[640]. Один американец даже описал его как "во многом похожего на ребёнка"[641]. Следователь из ЦРУ считал его "политически недальновидным до наивности", и даже штурмбаннфюрер СС Карл Радль, адъютант Скорцени, считал своего начальника доверчивым, чрезмерно восторженным и безответственным руководителем пренебрегавшим важными деталями операций[642].

До сих пор, многие утверждают, что именно этот человек возглавляла ODESSA или её предполагаемое подразделение по организации побегов, "Die Spinne". Трудно представить, как человек вроде Скорцени мог управлять такой обширной, сложной и тайной сетью, ведь он был бы совершенно не готов к выполнению этой задачи. Его досье собранное ЦРУ показывает человека, совершенно непохожего на того, каким он изображен в своих мемуарах или в множестве лестных биографий[643]. Вместо этого оно показывает персонажа, отчаянно ищущего себе место в мирной жизни после своих славных лет во время войны. Крупные планы, такие как организация общеевропейской армии, проваливались, едва успев зародиться, и он ухаживал за разведслужбами по всему миру с неуклюжим рвением юного поклонника. После оправдания американским военным трибуналом в сентябре 1947 года и побега из лагеря для интернированных в июле 1948 года Скорцени в конце концов оказался в Мадриде, где, по слухам, имел доступ к огромному состоянию и находился в самом центре сети ODESSA, или "Die Spinne". Те, кто знал его в то время, оспаривают такой предположение. "Я определенно считаю, что это не так", — заявил Джере Уиттингтон, в молодости, в звании капитана, служивший в офисе американского атташе в Мадриде. В начале 1951 года Уиттингтон подружился со Скорцени и его любовницей Ильзе, племянницей бывшего рейхсминистра экономики Хьяльмара Шахта, и, используя виски, поставляемый ЦРУ, часто принимал пару в своей квартире. "Они жили в условиях жесткой экономии, — вспоминал Уиттингтон, — и им было стыдно, что они никогда не могли ответить мне взаимностью на моё гостеприимство". Скорцени и Ильзе оказались в таком затруднительном положении, что попросили американца помочь им найти рождественскую ёлку. "У меня был единственный форд-универсал в Мадриде, — рассказывал Уиттингтон, — и Скорцени спросил меня, могу ли я отвезти его и его друга в один из лесов за городом. Его другом оказался бывший немецкий посол в Аргентине, и вместе мы спилили три дерева"[644]. Миф о сказочном богатстве Скорцени всегда был главным "доказательством" его причастности к ODESSA, но свидетельства таких людей, как Уиттингтон, говорят о том, что Скорцени был отнюдь не богат. Естественно, Скорцени мог бы притвориться нищим, но такая хитрость была ему не по плечу, и когда позже он всё-таки разбогател, он, и не думал этого скрывать.

Однако слухи о причастности Скорцени к "Die Spinne" продолжали распространяться. В октябре 1950 года газета Reynolds News утверждала, что он возглавлял европейское отделение этой организации и что ему помогал Хартманн Лаутербахер, бывший гауляйтер Южного Ганновера-Брунсвик и видный деятель гитлерюгенда. Согласно сообщению газеты, "Die Spinne" занималась переправкой разыскиваемых нацистов через Рим в "не столь уж секретную штаб-квартиру" на реке Ла-Плата недалеко от Буэнос-Айреса. В статье перечислялись некоторые из тех, кто к тому времени обосновался в Аргентине, среди них был назван Курт Танк, конструктор истребителя Focke-Wulf 190. Хотя Танк действительно находился в Аргентине, как мы увидим ниже, его побег не имел никакого отношения к Скорцени или "Die Spinne". Правдивость статьи была дополнительно обесценена фотографией "восьми бывших пилотов Люфтваффе", позирующих на якобы секретной базе, где также находилась длинная шеренга реактивных истребителей, "на которых их обучали летать". Сочетание фотографии и мрачного заголовка "Нацисты строят новую военную машину" создавало впечатление, что "Die Spinne" помогает накапливать неонацистский арсенал в Южной Америке. Однако все восемь запечатлённых на фотографии пилотов были аргентинцами, а истребители — Gloster Meteor, поставлены британцами. Аргентинцы довольно открыто указали место, где был сделан снимок, — это была военно-морская авиабаза Команданте Эспора, расположенная в 400 милях к юго-западу от Буэнос-Айреса[645]. О связи Скорцени с Римом, ранее в том же году, сообщило Christlicher Nachrichtendienst (), утверждая, что и он, и Лаутербахер проживали у Худала в приюте при церкви Санта-Мария-дель-Анима. Епископ категорически это отрицал и утверждал, что никогда не контактировал ни с одним из этих людей[646]. Опровержения Худала почти наверняка были правдивы, потому что 16 октября того же года — на следующий день после публикации в Reynolds News — Скорцени написал Худалу письмо с просьбой передать его другу по имени Лео Шульц, который должен был навестить епископа 21 октября. Скорцени начал письмо с просьбы к Худалу простить его за беспокойство и конце подписался как "Рольф", что было частью его псевдонима, Рольф О. С. Штайнбауэр[647]. (Тот факт, что Скорцени использовал свои настоящие инициалы в середине своего псевдонима, свидетельствует о его раздутом эго и неспособности сохранять надлежащую секретность.) Если бы Скорцени был главным организатором "Die Spinne", то он, безусловно, был бы знаком Худалу. К несчастью для Скорцени, Худал так и не передал письмо Шульцу, и сегодня оно хранится в архиве церкви Санта-Мария-дель-Анима. В письме Скорцени выражает сожаление, что не смог приехать в Рим, "потому что перелет в Рим и обратно все ещё стоит немалых денег", что является ещё одним свидетельством того, что Скорцени не был богатым человеком и вряд ли являлся организатором обширной и влиятельной сети бывших нацистов, если такая сеть вообще существовала. Письмо, однако, показывает, что у Скорцени были связи с Германией, поскольку в конце он пишет: "Я слышал от Альфреда, что работа в Гамбурге идёт особенно хорошо, и я полагаю, что вы сыграли в ней значительную роль. Я от всей души благодарю вас за это…"[648]

Абсурдность истории с "Die Spinne" была успешно запечатлена бывшим агентом британского Управления специальныхSOE) в номере британского журнала The Listener от 28 июня 1951 года. Стэнли Мосс, который вместе с Патриком Ли Фермором похитил немецкого генерала у берегов Крита в апреле 1944 года, признался, что страдает от "общепризнанной британской слабости к изучению историй наших побежденных врагов"[649]. Мосс изучил историю "Ста дней" Муссолини — от его возвращения к власти до казни. Естественно, история его спасения Скорцени занимала в этом важное место, и поэтому, когда "любимого коммандос Гитлера" заметили пьющим перно на Елисейских полях днём 13 февраля 1950 года, Мосс немедленно отправился в Париж, чтобы взять у него интервью. В сопровождении друга, капитана Майкла Люка, Мосс прибыл во французскую столицу и обнаружил, что газеты уже подхватили его "охоту на лицо со шрамом". Эта шумиха привлекла внимание "невысокого темноволосого человека", называвшего себя капитаном Жаком Камински, утверждавшим, что работал на "Die Spinne" в Италии, но поссорился с организацией из-за денег. Камински поведал не только о том, что Скорцени является главой европейского отделения "Die Spinne", но и о том, что руководит этой глобальной организацией проживающий в Аргентине Мартин Борман. Имя Бормана обычно служит важным показателем того, что любая передаваемая информация крайне сомнительна, и этот случай не стал исключением, поскольку Камински должен был устроить двум британцам "охоту за коммандос". Вскоре после этого Камински представил их другому предполагаемому агенту "Die Spinne", приехавшему из Аргентины и случайно оказавшемуся в Париже. Агент, носивший кличку "Альфредо", ожидал их в кафе в 11 часов утра. Он выглядел как персонаж из дешёвого триллера — латиноамериканец по внешности, "одетый в очень элегантный костюм в меловую полоску, шляпу и соответствующие туфли". Чтобы завершить образ в стиле нуар, под столом сидела собака породы боксер. "Альфредо" рассказал им, что он тоже поссорился с "Die Spinne" из-за денег, но подтвердил, что Скорцени и Борман были двумя главами этой организации, и что сеть побегов нацистов действовала под прикрытием "южноамериканской импортно-экспортной фирмы". "Die Spinne" недавно организовала перелет двух асов Люфтваффе, а также "известного ученого", работавшего в фирме "Фокке-Вульф". Мосс был излишне уклончив в своём отчёте относительно названия фирмы и личностей. Их имена начали упоминаться в газетах, и на момент "откровения Альфредо" о присутствии Курта Танка и асов Ханса-Ульриха Руделя и Адольфа Галланда в южном полушарии было известно многим. Фирма, о которой говорил "Альфредо", — это CAPRI, основанная Карлосом Фульднером в Буэнос-Айресе как компания, в которой использовался труд его "рабов". Это тоже было хорошо известно, до такой степени, что немецкая община в Аргентине в шутку называла её "Compañia Alemana Para Recién Immigrados" (Немецкая компания для недавних иммигрантов)[650]. Поэтому всё, что таинственный "Альфредо" рассказал Моссу и Люку, вряд ли являлось доказательством доступа к какой-либо инсайдерской информации или, тем более, свидетельством существования "Die Spinne". Мосс и Люк пообещали проверить перспективную зацепку в Цюрихе, предоставленную "Альфредо", но перед отъездом они проконсультировались с другом, работавшим на британскую разведку в Париже. И этот друг заявил, что Камински на самом деле был советским агентом, и хотя он, возможно, и проник в "Die Spinne", все, что он рассказал, взято из легенды, разработанной в Москве[651]. Мосс и Люк встречались с Камински ещё несколько раз, но в общем стало очевидно, что их контакт распространяет не что иное, как дезинформацию и пытается приписать Скорцени деятельность, за которую тот не несёт никакой ответственности. "Как и сам Скорцени, — писал Мосс, — мы поняли, что коммунисты используют нас как пешек". Результатом такой дезинформации является то, что история почти безвозвратно искажается, и существует опасность полагаться на разведданные как на точные источники истины.

Вероятность того, что существование организации "Die Spinne" и причастность к ней Скорцени, по меньшей мере является, преувеличением советских разведслужб (а вполне возможно, и полной выдумкой) повышается при изучении пропагандистской Коричневой книги (Brown Book), опубликованной в Восточной Германии 1966 году, в которой утверждалось, что Скорцени руководил "Die Spinne" из своего дома в Дении на побережье Коста-Бланка на юге Испании. "Делом его рук является создание нацистской секретной организации "Die Spinne", — сообщалось в книге, — которая не только располагала значительными ресурсами из награбленных СС богатств, но и пользовалась поддержкой ведущих немецких трестов"[652]. Хотя Скорцени действительно владел небольшой фирмой в Дении, никаких доказательств того, что он руководил сетью побегов, так и не было обнаружено[653].

Почему же русские так хотели подставить Скорцени? Ответ прост. Скорцени действительно помогал нацистам, но делал это открыто и на виду у западногерманского правительства. Советы и их сателлиты рассматривали такое попустительство не иначе как реабилитацию военных преступников — обвинение, безусловно, обоснованное, поскольку, например, факты изложенные в Коричневой книге далеко не являются полным вымыслом. Весьма обаятельный и общительный Скорцени после войны якшался со всеми влиятельными нацистами и фашистами на планете, заработав себе известность, сделавшую его лёгкой мишенью для советской пропаганды и разведки. 10 января 1953 года немец, называвший себя "Гюнтер Бун", явился в посольство США в Мадриде и заявил, что Скорцени возглавляет "пророссийскую фракцию тайного испанского общества, состоящего из бывших членов СС". Кроме того, он предоставил "доказательства" того, что Скорцени ежемесячно переводил огромные суммы денег на счет своей жены, подразумевая, что его финансирует Москва. Бун умолял американцев обыскать кабинет Скорцени и даже предъявил им схему "системы кодов, используемой для документов, которые можно найти в его сейфе". Однако американцы быстро установили, что предоставленная Буном информация была в значительной степени ложью, и имела все признаки советской операции по дезинформации[654]. Но Бун не сдавался, и 27 февраля он явился под именем "Клуф" в американское консульство в Марселе. На этот раз у него была гораздо более убедительная история, и теперь он говорил о новой неонацистской организации под названием HIASS, стремившейся внедрить просоветски настроенных бывших офицеров СС в Западную Германию, чтобы "работать на "Новую Германию" под опекой Советской России". Клуф также нарисовал то, что, по его утверждению, было символом HIASS — замысловатую закорючку, — хотя он не был уверен, что на самом деле означает аббревиатура HIASS. Чтобы добавить правдоподобия, он смешал свои фантазии с некоторыми реальными фактами,  но американцы снова сочли "Клуфа" неубедительным, и вполне вероятно, что предлагаемые им "разведданные" были очередной попыткой дезинформации со стороны стран советского блока. Если это не так, то трудно представить, как якобы нищий Клуф/Бун смог финансировать свои поездки по Южной Европе[655].

Подобно тому, как статья Сефтона Делмера прошла через "цикл проверки", в ходе которой союзники ходили по кругу, история отношений Скорцени с "Die Spinne" и ODESSA прошла через аналогичный процесс. В этой истории есть некоторая незначительная правда, но она была искажены и преувеличены до неузнаваемости агентами разведслужб, журналистами и охотно внимавшими им людьми. Вероятно, Скорцени действительно помог некоторым нацистами бежать, возможно, выступал в качестве связующего звена между беглецами и их пособниками, но предположение о том, что австриец руководил каким-то тайным обществом, является надуманным, не в последнюю очередь потому, что почти каждый его шаг отслеживался американцами, и, по всей вероятности, спецслужбами некоторых других странами. Тот факт, что информация Буна была так легко отвергнута, объясняется интенсивностью слежки, установленной за такими людьми как Скорцени. Так, например, когда Бун рассказал американцам о сейфе Скорцени, Роберт Бик, исполняющий обязанности военного атташе в посольстве, смог предоставить ЦРУ точные сведения о этом сейфе[656]. Короче говоря, если бы Скорцени руководил сетью побегов, американцы бы об этом знали.

В середине 1940-х годов разведслужбы союзников получили ещё несколько донесений об ODESSA, но они указывали на то, что организация была не более чем общим термином, используемым бывшими нацистами, желавшими продолжить борьбу. Более того, характер ODESSA, по-видимому, менялся в зависимости от того, кого допрашивали. В декабре 1947 года CIC допросил в Донаувёрте бывшего офицера СС Роберта Маркворта, арестованного за попытку подкупа. Маркворт утверждал, что выполнял секретную миссию для ODESSA, целью которой было внедрение в советскую военную администрацию, и это не имело никакого отношения к сети побегов[657]. Ранее в том же году информатор сообщил американцам, что связаться с организацией можно довольно просто, потолкаться в толпе людей на одном из главных железнодорожных вокзалов, пока "к вам не подойдет кто-нибудь и не произнесёт слово ODESSA". Анонимный информатор добровольно предоставивший американцам эти сведения заявил, что, сам попытал счастья в Ганновере, где встретил некоего "Герберта Рингеля", утверждавшего, что целью ODESSA было "планирование будущей революции". Приказы распространялась внутри ODESSA через сеть контактов, ни один из которых не знал имени следующего человека в цепочке. Методом идентификации агентов было наличие "трёх маленьких точек в форме треугольника у основания большого и указательного пальцев правой руки". "Рингель" также показал информатору "удостоверение ODESSA", на обложке которого был изображен предполагаемый символ организации: две скрещенные стрелы, наложенные на буквы ODESSA. Американцы присвоили информатору индекс F3, что указывало на невозможность проверить его надежность и на то, что его информация только предположительно правдива[658]. На самом деле, то, что он сообщил, с большой вероятностью было очередной дезинформацией, причём совершенно любительской. Представление о том, что ODESSA выдаёт своим членам удостоверения личности, было абсурдным, как и наличие трёх точек на руке. Также кажется невероятным, что член ODESSA стал бы делиться такими секретами с незнакомцем на ганноверском вокзале. В том же году в Розенхайме CIC раскрыл ещё одну организацию, называвшую себя ODESSA, хотя, судя по всему, она состояла всего из десятка человек, некоторые из которых ранее побывали в тюрьме за кражи и хранение оружия. CIC сообщил, что внедрился в эту группу, и отметил, что слово ODESSA использовалось как своего рода пароль. Лидер группы, Ханс Шухерт, был описан как "фанатичный эсэсовец, всегда приветствующий своих друзей словами "Heil ODESSA"". В кабаре гостиницы "Plestkeller" в Цигельберге, недалеко от Розенхайма,[659] Шухерт попросил исполнить номер для членов СС. "Теперь танец для ODESSA, — сказал он. — Это значит для СС". Хотя многие из присутствующих были шокированы, никто — включая нескольких полицейских — не выразил никакого протеста[660].

К началу 1950-х годов сообщения об ODESSA и "Die Spinne" утихли, и если эта организация когда-либо и существовала, то, как и все остальные неонацистские ячейки со своими грандиозными идеями, она к тому времени распалась. Многие нацисты, включая Скорцени, открыто помогали своим бывшим товарищам, жертвуя деньги таким организациям, как "Bruderschaft" и HIAG (Ассоциация взаимопомощи бывших членов Ваффен СС), полное немецкое название которой — Hilfsgemeinschaft auf Gegenseitigkeit der Angehörigen der ehemaligen Waffen SS — звучало схоже с ODESSA. Такие организации не преследовались как западными немцами так и союзниками, но, как и все группы, в состав которых входили бывшие нацисты, они находились под тщательным наблюдением спецслужб[661]. А когда какая-либо группа становилась слишком амбициозной и угрожала подорвать зарождающуюся демократию Федеративной Республики, её принудительно распускали. Самым сенсационным примером этого стал арест в ночь с 14 на 15 января 1953 года британцами группы "Naumann Circle". Возглавляемая Вернером Науманом, бывшим министром пропаганды Рейха и спутником Мартина Бормана по бегству из бункера фюрера, эта группа ставила перед собой цель ни много ни мало — восстановление нацистского государства. "Давайте организуем заговор из нескольких сотен человек, — сказал Науманн в речи, произнесенной в Дюссельдорфе 2 ноября 1952 года, — и мы станем силой, которая сначала будет действовать за кулисами, но однажды, публично добьется реализации своих идеалов"[662]. Документы изъятые у Науманна показали, что он находился в центре обширной сети нацистов, таких как Скорцени, Рудель, Аксманн и Лаутербахер, а также их сторонников-иностранцев, таких как супруги сэр Освальд и Диана Мосли, и Эберхард Фрич, издатель газеты Der Weg в Буэнос-Айресе, на которого работал помощник Худала Рейнхард Копс. Кроме того, Науманн, по-видимому, создал сеть агентов СС, подчинявшихся лично ему[663]. Если ODESSA и существовала в какой-либо форме, то руководил ей скорее всего Науманн и те, кто входил в его окружение — все до единого нацистские "аристократы". Однако в документах, изъятых у Науманна, нет никаких упоминаний о каких-либо организациях, занимавшихся организацией побегом, или об ODESSA, и "Die Spinne"[664].

Интересно, что в записи дневника Науманна от 21 августа 1950 года описывается встреча с Артуром Аксманом, бывшим лидером гитлерюгенда и ещё одним выжившим после бегства из бункера фюрера. Во время беседы за послеобеденным кофе Аксман сказал Науманну, что его "привлекает план Скорцени" и что он готов "ему помочь"[665]. На первый взгляд, это может показаться намеком на что-то вроде ODESSA, но, скорее всего, речь идет о плане Скорцени по формированию 200-тысячной армии, которую можно было бы перебросить из Испании в случае войны с Советским Союзом. В том же месяце Скорцени находился в Германии, пытаясь заручиться поддержкой для очередного из своих чрезмерно амбициозных планов[666]. К весне 1952 года план, по-видимому, трансформировался в желание переправить в Испанию через Швейцарию бывших офицеров СД, Абвера и СС, "имеющих опыт специальных операций"[667]. Позже, в том же году, ЦРУ получило от надёжного информатора "ветерана Люфтваффе" информацию о том, что Скорцени находится в сговоре с Науманном в попытке создать "подпольную организацию из лиц придерживающихся нацистских взглядов с непосредственной целью предотвращения интеграции Германии с западными державами и с конечной целью восстановления авторитарного немецкого государства"[668]. Арест членов "Naumann Circle", несомненно, нанес сокрушительный удар по планам Скорцени, и нет никаких доказательств того, что он хотя бы частично преуспел в реализации своей мечты. Вплоть до своей смерти в 1975 году Скорцени был замешан во всевозможных интригах (от поставок оружия египетскому президенту Гамалю Абдель Насеру до интимной связи с Эвитой Перон) некоторые из которых, вероятно, имели место быть[669].

Но что можно сказать о донесении, поступившем в ЦРУ в середине 1952 года от беженца венгра, в котором говорилось о Кларе Штауффер и Шайдлерах, работавших на ODESSA? Штауффер, безусловно, помогала нацистам бежать, но опять же, нет никаких сведений о том, что её организация действовала под названием ODESSA или "Die Spinne". Супруги Шайдлеры, однако, представляют собой гораздо более неоднозначную ситуацию. После ареста капитаном Мэттсоном в мае 1945 года Артур Шайдлер был интернирован, и пока он находился в заключении, свободная в сексуальном плане Ирис завязала роман с американским полковником. В начале 1947 года влюблённый офицер разрешил Ирис навестить мужа, чтобы получить от него разрешение на развод. Во время обсуждения расторжения брака, Артур Шайдлер сообщил жене, что часть золота, которое они с Кальтенбруннером спрятали, куда-то пропала[670]. Как ему удалось это выяснить, находясь за решеткой, остается неясным, но с тех пор Ирис больше не стремилась к разводу, возможно, из-за вновь разгоревшейся симпатии к мужу обладавшему потенциальным доступом к огромному богатству. Слухи о том, что Шайдлеры владеют спрятанными сокровищами, начали распространяться по региону Зальцкаммергут, и в середине 1947 года Ирис была допрошена полицией города Бад-Аусзе. Хотя Ирис отрицала какую-либо причастность к спрятанным сокровищам, она согласилась "сотрудничать в поиске золотых и валютных активов". Ирис также передала слухи о существовании тайника, за оградой концлагеря Эбензее, филиала Маутхаузена, и предположение о том, что "значительное количество золота" было спрятано в 15 милях к северу от Альтаусзе в подвале дома в Альтмюнстере, в котором жила фрау Коплин[671]. Если Ирис и отыскала золото, то тщательно это скрывала, поскольку нет никаких доказательств того, что она разбогатела. В сельской местности слухи распространяются быстро, и, несомненно, репутация Ирис как распутной женщины легко подкреплялась столь же пикантными рассказами о чердаке, набитом золотом. Каждый раз, когда Ирис угощала всех выпивкой, местные жители перешёптывались, что всё это оплачено из тайника с золотом[672]. Однако у Ирис всё же был секрет, не имевший никакого отношения к золоту или ODESSA: она была информатором CIC. До отъезда из Альтаусзе в конце 1940-х годов Ирис поставляла американцам информацию о различных нацистских деятелях[673]. В этот период, как говорили, она также поддерживала некие отношения с Вильгельмом Хёттлем после его освобождения из замка Клессхайм в декабре 1947 года[674]. Неясно, возобновили ли они интимные отношения, но Ирис, безусловно, стала частью зарождающейся сети, во главу которой американцы поставили Хёттля[675]. Однако отношения со временем испортились, и, согласно одному из донесений 1952 года, "эти люди находятся в состоянии разлада уже около двух лет"[676].

В конце 1940-х годов Ирис переехала в Зальцбург, где открыла магазин одежды, но продолжала поставлять информацию CIC. Пока Артур всё ещё находился в заключении, Ирис вскоре закрутила роман с сотрудником отеля по имени Хайнц Гриммс. Братом её нового возлюбленного был журналист-коммунист по имени Вилли Гриммс, который, несмотря на свои политические взгляды, передавал через Ирис донесения в CIC. Её роман с Хайнцем закончился после его ареста за махинации на чёрном рынке, и когда её муж в 1948 году вышел на свободу, Ирис всякий раз при упоминании Гриммса проявляла беспокойство. В 1950 году она открыла в Зальцбурге, по адресу Франц-Йозеф Кай, 9, бутик под названием "Wiener Modelle", и по тому же адресу Артур работал продавцом в фирме торговавшей инструментами и автозапчастями. Тем не менее, Ирис продолжала работать на разведслужбы, хотя, по-видимому, не только в интересах американцев. В конце 1951 года CIC получила информацию о том, что магазин Ириса служил местом встречи предполагаемых агентов печально известной своей жестокостью венгерской тайной полиции AVH (Államvédelmi Hatóság). Одним из посетителей магазина Ирис якобы был бывший журналист Иштван Сереньи, заключенный в тюрьму коммунистами, а затем завербованный для шпионажа в Австрии. Вскоре, как утверждалось, Сереньи примкнул к тайной группе бывших членов ультраправой партии "Arrow Cross" ("Скрещённые стрелы"). С декабря 1951 по январь 1952 года CIC прослушивал телефон Шайдлеров и вскрывал их почту, но не нашёл никаких доказательств связи Ирис с Сереньи, а всё, что подтвердилось, это то, что она действительно торговала одеждой, а Артур занимался импортом и продажей автозапчастей[677].

Возможно, венгерским журналистом, снабдившим CIC информацией об ODESSA в середине 1952 года, был Иштван Сереньи. Даже если слежка CIC не выявила связь Шайдлеров с Сереньи, в таком небольшом городе, как Зальцбург, венгр мог узнать о них из слухов, являвшихся не более надёжным источником информации, чем пересуды в кружке вязания. Слухи о существовании ODESSA распространялись повсеместно, как и слухи о любом другом предполагаемом тайном обществе. Но был ли источником информации именно Сереньи или нет, достоверна она была или нет, венгерский журналист, безусловно, знал то, что в 1952 году в Европе было известно очень немногим: вымышленное имя Анте Павелича "Пал Араньос" и номер его паспорта Красного Креста — 74369.

Ещё одним человеком, интересовавшимся Шайдлерами, был Симон Визенталь. 3 апреля 1952 года Визенталь написал длинное письмо журналисту Оттмару Кацу, касающееся нацистского золота и того, как сокровища припрятанные Кальтенбруннером якобы использовались для финансирования маршрутов побега нацистов. В письме, некачественная копия которого хранится в Национальном архиве в Вашингтоне, Визенталь, по-видимому, утверждает, что Артур Шайдлер играет ключевую роль в переправке награбленного. Визенталь также поведал Кацу о различных тайных нацистских обществах, таких как "Scharnhorst", "Sechsgestirn", "Edelweiss", "Spinne" и PAX. Упомянул он и об ODESSA, которая, как он сообщил Кацу, доставляла беглецов к епископу Худалу в Рим, а откуда они переправлялись в Мадрид и Южную Америку[678]. Интересно, что в своём письме Визенталь, в отличие от мемуаров 1967 года Убийцы среди нас, не делает никаких дальнейших заявлений относительно ODESSA. В этой версии Визенталь утверждает, что узнал об организации во время Нюрнбергского процесса от бывшего высокопоставленного офицера Абвера, которого он называет "Ганс". Таинственный "Ганс" подробно описывает деятельность ODESSA, указывая имена, места, маршруты и личности некоторых из тех, кому удалось сбежать, включая Мартина Бормана и Адольфа Эйхмана[679]. Таким образом, картина, которую Визенталь якобы представил в 1946 году, представляет собой совершенно иную и гораздо более масштабную версию, чем та, что описана шесть лет спустя в письме к Оттмару Кацу. Почему же так получилось? Возможно, Визенталь преднамеренно скрыл от Каца информацию, но это маловероятно, поскольку письмо довольно длинное и содержит множество сведений о других открытиях. Более вероятное объяснение этого несоответствия заключается в том, что Визенталь в 1960-х годах хотел представить себя более осведомлённым, чем другие, тогда как всё, что он действительно знал о предполагаемой ODESSA в начале 1950-х годов, — это то, что он поведал Кацу. Визенталь также заявил, что, "узнав больше об операциях ODESSA, я понял, почему разведслужбы союзников ничего об этом не знали". Как мы уже видели, эти разведслужбы знали об ODESSA очень многое, а подобное заявление типично для самовосхваления Визенталя.

"Ганс" не был псевдонимом высокопоставленного офицера Абвера — а являлся чистым вымыслом. Источником информации, полученной Визенталем об ODESSA, был не общительный офицер Абвера, а бывший сотрудник СД, руководивший весьма сомнительными сетями сбора сведений для американцев, пока его не уволили в сентябре 1949 года. Собранная им информация была оценена как недостоверная, и CIC счёл его мошенником[680]. Также существовало подозрение, что этот человек готов продать сведения тому, кто больше заплатит, независимо от того, с какой стороны "железного занавеса" поступят деньги. 16 января 1950 года отделу CIC в Верхней Австрии стало известно, что Визенталь, которого считают "признанным лидером еврейских перемещенных лиц в Верхней Австрии" и "главным агентом израильского разведывательного бюро в Австрии", завербовал Вильгельма Хёттля. Даже CIC признавал, что Хёттль был опасным военным преступником, освобождённым от ответственности лишь потому, что он стал свидетелем обвинения в Нюрнберге[681]. По данным источника в CIC, Хёттль:

CIC оценил информацию источника как "вероятно достоверную", поскольку "подобные данные циркулируют в еврейских кругах Линца в течение последних нескольких недель, хотя всегда относятся к категории слухов". Однако информация была подтверждена источником, охарактеризованным как "достаточно надежный". Информация источника была верной, поскольку в сентябре 1959 года, когда Визенталь написал израильскому послу об Адольфе Эйхмане, он упомянул Хёттля как источник[683]. В 2008 году дочь Хёттля заявила, что её отец "всегда говорил мне, что Визенталь использовал эсэсовцев в качестве своих осведомителей", что делает вполне вероятным использование им эсэсовца, такого как Хёттль[684].

Более того, "Die Spinne" (или "SPIDER") вовсе не был сетью для организации побегов нацистов, а на самом деле являлся названием подпольной организации VdU — Verband der Unabhängigen () — правой австрийской политической партии, которая в 1956 году вошла в состав )[685]. Целями "Die Spinne" было восстановление аншлюса с Германией и возмещение того, что потеряли нацисты[686]. Как и следовало ожидать, человеком, руководившим этой секретной организацией, был сам Хёттль,[687] и, по всей видимости, бывший сотрудник СД был даже рад предоставить Визенталю информацию о своей собственной сети, хотя можно с уверенностью предположить, что большая часть предоставленной им информации имела незначительную или нулевую ценность.

Также нет сомнений в том, что большая часть того, что Визенталь поведал Кацу в своём письме, была очередной чушью, скармливаемой ему Хёттлем. Показательно, что письмо Кацу оказалось в досье Хёттля хранящемся в Национальном архиве США. В результате крайне трудно доверять чему-либо, что доверчивый Визенталь впоследствии представил миру относительно ODESSA и того, как было организовано бегство нацистов. Даже такие нацисты, как Рейнхольд Копс, написавший в 1987 году откровенные мемуары, отрицали существование "так называемой организации ODESSA"[688]. Даже Альфред Яршель, чья фантастическая книга Бегство из Нюрнберга (Fleeing Nuremberg) полна самых невероятных историй о побегах нацистов, включая "бегство" Мартина Бормана, резко критиковал историю с ODESSA и считал её не более чем выдумкой, которую Визенталь успешно продал журналистам[689]. Одним из тех, кому Визенталь рассказал свою историю, был журналист Энтони Терри из лондонской газеты Sunday Times, который в июле 1967 года написал статью, описывающую деятельность ODESSA, и утверждал, что её самым большим достижением стало спасение Мартина Бормана[690]. Если бы редактор Sunday Times узнал, что основным источником для большей части статьи послужил двуличный бывший сотрудник СД, он мог бы запретить публикацию этого материала. Хотя, скорее всего, этого бы не произошло. В конце концов, это была отличная история. Всё остальное, благодаря Фредерику Форсайту, было чистой выдумкой.

Пока останки Мартина Бормана гнили на берлинской улице под завалами, Международный военный трибунал осудил его заочно. Признанный виновным по 3-у и 4-у пунктам обвинения — военным преступлениям и преступлениям против человечности — Борман в октябре 1946 года был приговорен к смертной казни[691]. После оглашения приговора несколько человек в Штирии (Австрия), услышали ночью по радио выступление оратора, утверждавшего, что он — "Страж национал-социализма Борман", и призывавшего население к спокойствию до тех пор, пока не будут даны указания о всеобщем восстании. Он завершил свою речь возгласом "Heil Deutschland!"[692]. Поскольку тело Бормана так и не было найдено, слухи о том, что "Коричневый кардинал" сбежал, процветали в течение следующих нескольких десятилетий. Образ Бормана идеально подходил для распространения теорий заговора — в конце концов, он был скрытной и влиятельной фигурой, а жизнь после войны, проведенная в тени и манипулирование обширной и тайной сетью, полностью соответствовала этому образу. Появления Мартина Бормана были столь же повсеместными, как и появления Элвиса Пресли десятилетия спустя, а в некоторых случаях — не менее комичными. Борман был монахом в Риме[693]. Борман был лесником в районе Касселя[694]. Борман возглавлял коммандос "Edelweiss Piraten" в горах Тёльцер[695]. Борман перебрался в Аргентину на подводной лодке[696]. Борман жил в небольшой деревне под Саламанкой (Испания)[697]. Борман находился в Египте[698]. Борман был охотником в Тироле по кличке "Карло"[699]. Борман работал на Советы[700]. Борман страдал от гастрита в отеле в Кордобе (Аргентина)[701]. Бормана видели в автобусе в Сан-Паулу[702]. Борман часто посещал ночной клуб "Ali Baba" в Асунсьоне (Парагвай), вместе с Йозефом Менгеле[703]. Борман был священником в Бразилии[704]. На самом деле ни один из этих людей Борманом не был, потому что в 1995 году газета News of the World опубликовала эксклюзивное сообщение, что Борман на самом деле проживает под именем Питер Бродерик-Хартли в Райгит, графство Суррей (Англия)[705]. Хотя, оглядываясь назад, возникает соблазн высмеять подобные случаи, ведь отсутствие трупа означало неизбежность их возникновения. Частота таких случаев, несомненно, увеличивалась из-за того, что в мире много полных, лысеющих, белых мужчин среднего возраста.

Как же тогда Борман смог сбежать? Существует множество версий и все они подпитывают друг друга. Согласно мемуарам Симона Визенталя 1967 года Убийцы среди нас, осенью 1945 года Борман и неназванная женщина были тайно переправлены сотрудником австрийского Красного Креста из Фленсбурга, расположенного недалеко от немецко-датской границы, в альпийскую деревню Наудэрс, находящуюся всего в 2 милях от австрийской, итальянской и швейцарской границ. Затем, сотрудник Красного Креста, не имевший ни малейшего представления о личностях пары, но получивший щедрое вознаграждение в виде драгоценностей, сопроводил Бормана в монастырь в итальянском Тироле. У ворот монастыря Борман повернулся к своему проводнику, представился и добавил: "Вы совершили нечто потрясающее. Если вы никому об этом не расскажете, то будете получать деньги каждый месяц до конца своих дней". Несмотря на то, что Визенталь опроверг другие истории о Бормане, он пишет, что этот конкретный рассказ "содержал много достоверных деталей". Возможно, так и было, но Визенталь, безусловно, слишком охотно поверил в историю, которую сам признал пересказанной из вторых рук. Также кажется совершенно абсурдным, что Борман, успешно сохранивший свою анонимность на протяжении всего путешествия по Германии, рискнул раскрыть своё настоящее имя человеку, которого едва знал[706].

В 1968 году израильский журналист Майкл Бар-Зохар описал предполагаемое путешествие Бормана в своей книге Мстители (The Avengers)[707]. По его версии Борман проделал путь на юг из Фленсбурга, и пересёк границу с Италией через перевал Бреннер, возможно, с помощью проводника из Наудэрса по имени Рудольф Бласс, который, как говорили, также помогал Генриху "Гестапо" Мюллеру. Побег якобы был организован организацией под названием "Die Schleue" ("Шлюз"), укрывавшей Бормана в итальянском Тироле, чтобы он мог находиться рядом со своей больной раком женой, проживавшей в Мерано. Однако, однажды Бормана узнала вдова еврейского врача, которого семья Бормана нанимала в 1930-х годах, и рейхсляйтер был вынужден укрыться в монастыре недалеко от озера Гарда. Оттуда Борман отправился в Рим, а затем на "каботажном судне" из Генуи в Испанию, где оставался до конца 1947 года. После этого он сел на пароход до Буэнос-Айреса, имея при себе билет туристического класса, "как любой обычный пассажир". В своём рассказе Бар-Зохар, как и Визенталь, опровергает другие версии побега Бормана, но при этом не приводит никаких доказательств в поддержку своей собственной. Ещё одно сходство с версией Визенталя — использование, казалось бы, правдоподобных деталей — например, фамилия Бласс часто встречается на надгробных памятниках кладбища в Наудэрсе[708], — но и эта история хромает, поскольку совершенно лишена основания.

Самый сенсационный рассказ о "побеге" Бормана появился в книге Ладисласа Фараго 1974 года Последствия (Aftermath). Фараго, утверждавший, что встречался с Борманом находившимся на смертном одре в монастыре в Андах в 1973 году, значительно дополнил две предыдущие истории. Проводника по горам теперь звали "Ханно Бернхард", и Борман пересёк Альпы через перевал Резия, хотя и нашёл убежище в монастыре, прежде чем спуститься в окрестности Мерано, чтобы быть рядом со своей больной женой. После смерти Герды Борман 22 марта 1946 года её муж принял личность священника по имени "Луиджи Боглиоло" и прожил в Больцано два года, прежде чем его заметила жена врача-еврея[709]. Хотя Фараго признал, что не уверен в том, что случилось с Борманом дальше, он предположил, что беглец отправился в Рим и воспользовался сетью Худала. Однако Фараго смог уверенно выйти на след Бормана по прибытии того в Буэнос-Айрес 17 мая 1948 года на судне Giovanni C, следовавшем из Генуи, где, по словам автора, рейхсляйтера встретил начальник службы безопасности Перона, Людвиг Фройде. Борман выдавал себя за священника-иезуита по имени "Хуан Гомес", вскоре замененным на весьма неожиданный псевдоним "Элиазер Гольдштейн", под которым Апостольская нунциатура (дипломатическое представительство) в Буэнос-Айресе выдала Борману удостоверение личности № 073909. Это позволило ему получить в иммиграционном управлении новое удостоверение личности № 1361642, и 12 октября 1948 года "сеньор Борман" получил столь важный "синий штамп", позволявший ему оставаться в стране неограниченное время. "У меня есть документ, подтверждающий эти факты, — писал Фараго, — подлинная копия документа до сих пор хранится в иммиграционном управлении. Воспроизведение оригинала можно найти в разделе "Документы""[710]. К несчастью для Фараго, его обманули. Документы, которыми он располагал, на самом деле были фальшивками проданными ему коррумпированными аргентинскими чиновниками и полицейскими[711]. Таковы опасности, связанные с покупкой информацией[712].

Конечно, в конце 1940-х годов союзники не были полностью уверены в смерти Бормана, поэтому его разыскивали, как и любого другого нацистского преступника. Естественно, у таких разведслужб, как CIC, было мало зацепок, кроме слухов и показаний людей из окружения Бормана, многие из которых имели такое же представление о судьбе своего начальника, как и следователи. В апреле 1945 года два офицера Центра военной разведки США отправились в Северную Италию, чтобы проверить зацепку, указывающую на то, что Борман находится со своей женой в Италии. Когда они наконец нашли дом, где, возможно, жила фрау Борман, он оказался пуст, а местные жители сообщили, что "ни один пришлый немец никогда не посещал дом Борман"[713]. В начале 1946 года американцы начали операцию "Baker", в рамках которой они отправили агента в район Касселя, чтобы найти Борман. Агент прикидывался нацистом, надеявшимся создать подпольную сеть сопротивления в районе Франкфурта, и, для этого, вполне естественно, хотел связаться с Борман. CIC подозревал, что шофер Бормана, обершарфюрер СС Альфред Лейбрандт, поддерживает связь со своим шефом, выдающим себя за лесника и проживавшего в доме настоящего лесника по имени Кёстер, чей подвал был набит деньгами, драгоценностями и провизией. Миссия была обречена на провал, но офицеры разведки United States Forces, European Theater,  USFET) продолжали собирать информацию о Бормане[714]. Крайне важно, что они допросили дантиста Бормана, оберфюрера СС Хуго Блашке, который в мельчайших деталях помнил зубы своего бывшего пациента, поскольку последний раз лечил их в марте 1945 года[715]. Несколько десятилетий спустя показания Блашке оказались очень важными и в тоже время спорными.

Американцы пытались проверить множество версий относительно Бормана, и, несмотря на отсутствие успеха, не соглашались с британцами, которые считали, что рейхсляйтер мертв. В феврале 1946 года майор Хью Тревор-Ропер из MI5 подготовил доклад, подтверждающий смерть Бормана. Именно Тревор-Ропер прославился расследованием последних дней Гитлера, и после своего первоначального доклада он не был уверен, мёртв ли Борман. "Были получены доказательства относительно судьбы Бормана, — писал Тревор-Ропер, — но эти доказательства не казались достаточно последовательными или убедительными, чтобы сделать официальное заявление". Однако вскоре Тревор-Ропер нашёл ещё одного свидетеля, видевшего Бормана мёртвым, и, поскольку эти показания совпали со сведениями из других источников, он посчитал их верными[716]. Но американцы не были убеждены. "USFET не поддерживает публикацию заявления майора Тревора-Ропера о смерти Бормана, — говорилось в одном из меморандумов. — Мы считает, что если окажется, что Борман жив, то доверие будет подорвано не только к нашему заявлению о его смерти, но и к утверждению о смерти Гитлера"[717]. Это была разумная предосторожность, поскольку в то время, хотя большинству здравомыслящих людей казалось очевидным, что Гитлер мёртв, русские утверждали, что Гитлер жив и находится под защитой Запада[718]. Недостатка в историях о том, что фюрер жив, не было. В июле 1945 года в Москве появились сообщения о том, что Гитлер и Ева Браун находятся в Аргентине[719]. В октябре в британскую миссию в Копенгагене позвонила датчанка, чья подруга видела во сне, что Гитлер в качестве монаха находится в монастыре в Альхесирасе (Испания)[720]. К сну отнеслись достаточно серьёзно, чтобы сообщить о этом в британский МИД. Два месяца спустя, в Мадриде, американское  получило информацию о том, что Гитлер на самом деле бежал на Балеарские острова[721]. Хотя тело Гитлера не путешествовало по миру так же часто, как тело Бормана, оно, безусловно, побывало во многих местах.

Из всех поисков Бормана, самый многообещающий в то время был проведен в Аргентине и Уругвае специальным агентом ФБР Фрэнсисом Э. Кросби в июле и августе 1948 года. Кросби был направлен в Южную Америку Дж. Эдгаром Гувером по распоряжению президента Трумэна, затребовавшего провести "предварительное расследование сообщения от некоего Джона Гриффитса о том, что Мартин Борман, заместитель Адольфа Гитлера, находится в районе Ривер-Плейт"[722]. Гриффитс был американским бизнесменом, проживавшим в Монтевидео и сотрудничавшим в Отделом культуры американского посольства в Буэнос-Айресе. В мае 1948 года он за свой счёт отправился в Вашингтон, чтобы сообщить судье Роберту Х. Джексону — главному юрисконсульту американской группы обвинения в Нюрнберге, — что он услышал от Хуана Серрино, сотрудника портовых властей Буэнос-Айреса, что некий немец по имени "Дон Мартин" живёт на ранчо в Парагвае. По-видимому, таинственный "Дон Мартин" был "одним из важнейших членов нацистского руководства Германии", и в июле 1947 года Серрино даже встречался с "Доном Мартином" за обедом в городе Фрай-Бентос (Уругвай). Когда Серрино обратился с этой информацией к Гриффитсу, тот показал ему фотографию Бормана, которого он мгновенно опознал как "Дона Мартина". Услышав рассказ Гриффитса, Джексон сразу же обратился к Трумэну, проявившему к этому лишь слабый интерес и отказавшемуся санкционировать расследование ФБР. Тем не менее, Джексон не сдавался, и 16 июня 1948 года он направил президенту меморандум, в котором утверждал, что пренебрежение расследованием этой зацепки было бы опасным. "Во-первых, возможно, что Борман действительно находится там, — писал Джексон. — Во-вторых, даже если его там нет, может быть обнародован тот факт, что эта информация была доведена до американских властей, которые ничего не предприняли и, следовательно, фактически могут быть обвинены в её сокрытии". Джексон предупредил, что это может стать ценным аргументом для русской пропаганды[723]. 21 июня Трумэн санкционировал расследование.

Хотя Кросби был опытным агентом, он был совершенно некомпетентен для выполнения такой задачи. Он плохо говорил по-испански и мало что знал о немецких общинах в Аргентине и Уругвае. Однако эти недостатки мало что значили, потому что, прибыв в Южную Америку в начале июля, он оказался не убежден тем, что узнал от Гриффитса и Серрино. Как сообщил Кросби, у первого "похоже, комплекс детектива в преувеличенной форме. Гриффитсу, по-видимому, никогда не приходило в голову, что среди всех полученных им сведений, которые он, в свою очередь, предоставил Джексону, не было ни одного конкретного факта, который можно было бы проверить независимо"[724]. Что касается Серрино, то в отношении него Кросби был столь же резок: "В единственном интервью, которое я у него взял, информатор говорил в очень общих терминах и не предоставил ни одного факта, поддающегося независимой проверке"[725]. Прежде чем начать охоту на Бормана, Кросби проконсультировался со знакомым Серрино и Гриффитса, журналистом по имени Хулио Геновес Гарсия, который, как говорили, обладал собственной информацией о "Доне Мартине". И снова Кросби остался недоволен: "Этот человек, очевидно, является ярым противником Перонизма, и поэтому внушает Гриффитсу полное доверие", — заявил он в своём отчёте. Кросби пришёл к выводу, что все это дело было не чем иным, как заговором с целью очернить Перона. В конце августа он вернулся в Вашингтон, а 8 сентября Гувер написал Джексону, сообщив, что "не похоже, что были предоставлены какие-либо факты, которые могли бы послужить основанием для дальнейшего расследования"[726].

Единственное место, где Борман действительно ожил, — это кино. В декабре 1948 года зрители смогли посмотреть фильм Rogues' Regiment (Полк мерзавцев) с Диком Пауэллом в роли Уита Корбетта, офицера разведки, которому было поручено выследить "Мартина Брунера", роль которого исполнил Стивен Макнэлли. В начальной сцене фильма говорится, что американцы "прочесали каждый уголок Земли в поисках этого человека, но пока безрезультатно". Поиски Корбетта приводят его в Сайгон, где Брунер служил в рядах Французского иностранного легиона. После нескольких приключений Корбетт и справедливость восторжествовали над подлым Брунером, и в последних кадрах показана петля виселицы, нависающая над нацистом[727]. Сценарий фильма написал Роберт Бакнер, журналист и писатель, который несколько месяцев занимался исследованием этой темы. В интервью, призванном разжечь ажиотаж перед выходом фильма, Бакнер утверждал, что жена и дети Бормана знают, что их муж и отец не погиб в Берлине, и что только Борман точно знает, жив Гитлер или мёртв[728]. Хотя некоторые были склонны верить таким утверждениям, лишь немногие сочли фильм Бакнера убедительным. "Если недоверие к фильму высказывается более одного раза, — заметил один критик, — то всё это делается только и с добрыми намерениями"[729]. Другой назвал фильм "нелепой выдумкой", но справедливо отметил, что это порождено не более чем "безумием" того хаоса, в котором всё ещё пребывает Берлин[730]. Тем не менее, такие фильмы, как Rogues' Regiment, рассказывающие о скрывающихся нацистах, пользовались популярностью и стали почти самостоятельным жанром, достигшим своего апогея в 1970-х годах с выходом в прокат таких фильмов, как The Boys from Brazil (Мальчики из Бразилии, 1978) и Marathon Man (Марафонец, 1976).

В то время как кинозрители и некоторые разведслужбы союзников интересовались уже несуществующими нацистами, оставшиеся в живых военные преступники совершали побеги. Среди них был Франц Штангль, бывший комендант концлагеря Треблинка, находившийся в лагере Глазенбах с июля 1945 года. Первоначально Штанглю приходилось "терпеть" отсутствие койки и одеял, но постепенно условия для 20.000 заключенных улучшились. В мае 1946 года заключенным разрешили самим соорудить импровизированные кровати, а зимой, как вспоминал Штангль, "мы мастерили что-то вроде деревянных сундуков, в которых спали"[731]. К весне 1947 года Штанглю и его солагерникам разрешили сделать печь, и благодаря наличию нормальных коек и одеял, а также посылок из дома, жизнь стала вполне терпимой. Жена Штангля, Тереза, каждую неделю привозила мужу продуктовый пакет, хотя ей не разрешалось с ним видеться. Ещё одним из тех, кто посещал Глазенбах в это время, был Симон Визенталь, считавший условия заключения в этом лагере почти роскошными. "Интернированные выглядели сытыми и загорелыми, — писал он, — и вели приятную жизнь. У них была забавная компания из другой части лагеря, где содержались жены высокопоставленных нацистов и некоторые бывшие женщины-охранницы концлагерей"[732]. В конце лета 1947 года относительно идиллическая жизнь Штангля подошла к концу, когда австрийцы, расследовавшие программу эвтаназии в замке Хартхайм, потребовали передать Штангля для суда. В результате его перевели в обычную тюрьму в Линце.

Пока Штангль ожидал суда, его перевели в тюрьму открытого типа. Несмотря на то, что австрийцы знали, что он был начальником учреждения, погубившего сотни, если не тысячи людей, его явно считали неспособным к побегу. Если бы австрийцы знали о его роли в уничтожении почти миллиона человек в Треблинке, они наверняка бы обеспечили ему более надежную охрану, но вместо этого он пользовался удивительной свободой, и даже жене разрешалось его навещать. "В этой тюрьме у многих заключенных были отдельные камеры, и нам разрешали оставаться наедине столько, сколько мы хотели, — вспоминала Тереза. — Это действительно была "открытая" тюрьма — мы могли гулять и все такое. Он мог выйти оттуда в любое время, когда захочет"[733]. Но в течение нескольких месяцев Штангль не пытался выйти. По словам Терезы Штангль, её муж считал, что должен остаться и предстать перед судом, и это решение было основано скорее на чувстве долга, чем на желании морального удовлетворения. Жена умоляла его сбежать, особенно когда узнала, что водитель служивший в замке Хартхайм получил 4 года тюремного заключения. "Тогда я пришла к Паулю, — сказала она, называя мужа одним из его вторых имен, — и сказала ему, что так продолжаться не может. Если этот водитель получит 4 года, что же получишь ты, будучи начальником полиции этого места?"[734]

Штангль вскоре последовал совету жены и начал готовиться к побегу. Вместе с другим заключенным, Хансом Штайнером, Штангль собрал для побега рюкзак наполненный консервами. Тереза дала мужу около 500 австрийских шиллингов, часы, золотые кольцо и ожерелье. Он также получил удостоверение личности на четырех языках, выдававшееся всем австрийцам в конце войны. Хотя у Штангля, как у заключенного, не было паспорта, один из сокамерников, арестованных после войны, подарил ему свой. Штангль просто заменил фотографию этого человека своей собственной[735]. 30 мая 1948 года, Штангль и Штайнер просто покинули тюрьму.

Первым этапом их путешествия стало преодоление 130 миль на юг до Граца, но, чтобы сэкономить деньги, они шли пешком, а не поехали на поезде. В Граце Штангль продал драгоценности жены, а также ему посчастливилось встретить старого товарища по операции "Reinhard". Однажды, когда они со Штайнером проходили мимо строительной площадки, к ним подошёл человек и поприветствовал словами: "Герр гауптштурмфюрер!" Этим человеком был Густав Вагнер, бывший заместитель коменданта Собибора. По сравнению со Штанглем, Вагнер был мелкой сошкой, ответственным за гибель около 200.000 человек. Вагнер сказал им, что денег у него нет, и спросил, куда они направляются. Когда Штангль ответил, Вагнер стал умолять взять его с собой, и Штангль согласился[736].

Штангль точно знал, куда направиться — в церковь Санта-Мария-дель-Анима. "Изначально мы собирались попросить помощи у бывшего работодателя моей жены, герцога ди Корсини, — вспоминал Штангль. — Но потом я услышал о епископе Хульде из Ватикана, который помогал офицерам-католикам из СС"[737]. Штангль, конечно же, имел в виду "Худал", и, несмотря на эту ошибку, допущенную примерно два десятилетия спустя, нет сомнений в том, что епископ и его "благотворительная деятельность" были хорошо известны в сообществе немецких военнопленных. Трое мужчин направились примерно на 250 миль к западу, в Мерано в итальянском Тироле, который был популярным убежищем для беглых нацистов, а также родным городом кузины Терезы Штангль. Путешествие включало пересечение Альп, во время которого опыт Штангля как альпиниста оказался бесценным. "Для двух других это было очень тяжело, — вспоминала Тереза Штангль, — но […] ему удалось перевести их через Альпы"[738]. В конце концов, троица добралась до Мерано, где Штайнер и Вагнер спрятались в лесу, а Штангль отправился в центр города, чтобы найти кузену своей жены. К несчастью для Штангля, её не было дома, и возле церкви его задержали карабинеры. "Думаю, это произошло просто потому, что я шёл по улице, — вспоминал Штангль. — И, наверное, я выглядел как иностранец"[739] После нескольких сотен километров пути и перехода через Альпы он наверняка выглядел неопрятно. Мерано был фешенебельный туристическим городом, и неопрятность Штангля бросалась в глаза больше, чем его австро-германские черты лица. Однако Штанглю удалось убедить карабинеров, что он не бродяга, и после рассказа душещипательной истории о том, что ему нужно содержать жену и семью, великодушные стражи порядка освободили бывшего коменданта Треблинки.

Летом 1948 года Штангль и Вагнер уже вдвоём добрались до Рима. По пути Штайнер решил вернуться в Австрию и сдаться американцам, что было неприемлемо для его двух попутчиков, на руках которых была кровь более миллиона человек[740]. Когда Штангль и Вагнер прибыли в итальянскую столицу, они понятия не имели, как связаться с Худалом. К счастью для Штангля, на мосту через Тибр он встретил бывшего товарища, который спросил его: "Вы собираетесь навестить Худала?" Штангль признался, что собирается, но не знает, как его найти. Товарищ сказал ему как это сделать, но посоветовал навестить его на следующий день. Штангль проигнорировал совет, и они с Вагнером направились в церковь Санта-Мария-дель-Анима. Вскоре они встретились с Худалом. "Епископ вошёл в комнату, где я ждал, — вспоминал он, — и протянул обе руки, сказав: "Вы, должно быть, Франц Штангль. Я вас ждал""[741]. Много говорилось о том, что Худал, по-видимому, ожидал визита Штангля, и высказывалось предположение, что это свидетельствует о причастности к этому ODESSA. Однако более вероятны две другие возможности. Во-первых, товарищ Штангля мог сообщить Худалу, что Штангль к нему явится, или, во-вторых, Худал получил от какого-либо священника в Италии сообщение о том, что Штангль и Вагнер уже в пути. Как мы вскоре увидим, несколько католических священников направляли беглецов именно к Худалу.

После их прихода Худал требовал от своих гостей написать краткие автобиографии, которые до сих пор хранятся в архиве Санта-Мария-дель-Анима. Документы, датированные 20 августа 1948 года, написаны от руки и подписаны двумя массовыми убийцами от своего имени. Уровень доверия, которое Штангль и Вагнер оказывали епископу, был настолько высок, что они даже указали свои даты и места рождения. Если бы Худал хотел проверить этих "гостей" на предмет совершения ими преступлений, он мог бы легко это сделать. Тем не менее, в своём автобиографии Штангль умолчал о своей роли в "Aktion T-4" и операции "Reinhard", что, вероятно, подвергло бы Худала испытанию на прочность его милосердия. Вместо этого Штангль представил безликий портрет кадрового офицера полиции служившего капитаном в Schutzpolizei (Муниципальной полиции), хотя и признал, что его другое звание — оберштурмфюрер СС — стало причиной его задержания американцами. Резюме Вагнера было не менее безлико, и он тоже говорит о себе как о обычном полицейском. В документах нет упоминания о Собиборе, да и вообще о какой-либо службе за пределами Германии[742].

Затем Худал предоставил двум беглецам жилье и немного денег, а также велел им подождать, пока не будут готовы их новые документы. Несмотря на помощь Худала, настроение Штангля ухудшилось. "Пауль написал мне из Рима, и я чувствовала, что он очень подавлен", — вспоминала Тереза Штангль[743]. Беглецам оставалось лишь проводить дни, не привлекая внимания карабинеров. Штангль, однако, вызвался выполнить для монастыря работу по кладке камня, за что получил дополнительный паёк. Но ожидание было недолгим, потому что в течение двух недель Худал выдал им два паспорта Красного Креста. "Они по ошибке перепутали моё имя, — вспоминал Штангль. — В паспорте было указано имя Пауля Ф. Штангля. Я указал на это епископу: "Они ошиблись. Меня зовут Франц Д. Пауль Штангль"". В ответ Худал лишь похлопал Штангля по плечу и сказал: "Давайте не будем будить спящих собак, поскольку это неважно"[744]. Худал также предоставил Штанглю выездную визу в Сирию, оплатил проезд, и даже устроил его на работу на текстильную фабрику, поскольку Штангль указал в своём резюме, что до того как стал полицейским работал на текстильной фабрике. Вагнеру также была предоставлена возможность начать новую жизнь на Ближнем Востоке.

В сентябре Штангль уехал в Дамаск[745]. По сравнению с другими преступниками, воспользовавшимися помощью Худала, его дело было оформлено очень быстро. Это говорит о том, что Худал знал о реальной деятельности Штангля и стремился как можно скорее вывезти его из страны. Однако, если бы Худал действительно знал о Треблинке, то, скорее всего, он выдал бы ему паспорт на вымышленное имя. Кроме того, примерно в то время, когда Штангль прибыл в Рим, у Худала были проблемы с перевозкой своих подопечных в Южную Америку, и, возможно, сирийский вариант просто представлял собой более эффективную альтернативу. По всей видимости, у Штангля не возникло проблем с переездом на Ближний Восток, и он быстро освоился в Дамаске, подружившись с другими беглецами. Он вел скромный образ жизни, копил деньги, чтобы оплатить переезд своей семьи, но, согласно его письмам к Терезе в Австрию, он был "спокоен и свободен"[746].

В мае 1949 года Штангль отправил жене билеты в Дамаск. Затем Тереза подала заявление на выездную визу для семьи и без проблем её получила. Сначала австрийские власти опасались, что детей могут продать в рабство, но их успокоило то, что Тереза предъявила письма от Штангля из Дамаска. "В нашем отъезде не было никакого секрета, — утверждала фрау Штангль, — все знали, что мы собираемся присоединиться к Паулю в Дамаске". На упаковочных ящиках для вещей даже были указаны имя и адрес Штангля, и когда полиция спросила Терезу, почему она покидает свой родной город Вельс, она ответила, что это для того, чтобы "присоединиться к моему сбежавшему мужу". Дерзкое признание Терезы даже занесено в официальные документы, где есть слова "Mann geflüchtet" ("муж сбежал")[747]. В том же месяце семья без приключений прибыла в Дамаск. Жена и дети увидели мужа и отца, создававшего впечатление "счастливого и добропорядочного человека, каким он был за много лет до всего этого ужаса"[748]. На тот момент будущее семьи Штангль казалось весьма радужным. Но это продлилось недолго.

Что примечательно в побеге Штангля, так это его относительная легкость. Большая часть информации об этом была раскрыта фрау Штангль журналистке Гитте Серени в начале 1970-х годов, и эти откровения заставили некоторых усомниться в правдивости жены Штангля. "Боюсь, она водила вас за нос", — сказал Серени Симон Визенталь, высмеяв историю о том, как Штангль свободно покинул тюрьму. "Какая чушь, — прокомментировал Визенталь. — Как он мог получить паспорт без удостоверения личности — а как же пограничный контроль? Это всё ложь; очевидно, эти документы ему предоставила ОDESSA"[749]. Визенталь делает это заявление в своих мемуарах 1967 года Убийцы среди нас, но не приводит никаких доказательств[750]. Он также утверждает, что фрау Штангль покинула Австрию и 6 мая 1949 года отправилась в "неизвестное место назначения" в Швейцарии, где получила сирийские визы. Но это тоже чепуха, поскольку фрау Штангль совершенно открыто указала, куда направляется, и получила визы, находясь ещё в Австрии. Если бы Визенталь просто проверил документы в местном полицейском участке, он бы точно выяснил, куда она направлялась и с кем собиралась встретиться. Возможно, он это и выяснил, но, как обычно, Визенталь просто предлагал своим читателям увлекательную загадку, которую мог разгадать только он, тем самым представляя себя главой расследования. В своих мемуарах 1989 года Справедливость, а не месть он проигнорировал все открытия Серени, несмотря на то, что они были опубликованы в 1974 году. Вместо этого он просто повторяет свою версию о том, что Штангль сбежал с "помощью ОDESSA"[751]. В архивах Худала нет ни одного упоминания ОDESSA или какой-либо подобной организации ни в связи со Штанглем, ни с кем-либо ещё. Естественно, архивы могли быть подвергнуты цензуре, но это тоже маловероятно, поскольку тогда автобиографии Штангля и Вагнера, безусловно, были бы удалены.

Эти двое не единственные нацисты, до сих пор фигурирующие в документах. 15 февраля 1948 года Иоганн Коррадини, католический священник из деревни Випитено, находящейся в 30 милях к северо-востоку от Мерано, отправил епископу Худалу письмо с просьбой помочь семье Папе. Коррадини сообщил Худалу, что он "очень хорошо" знает эту семью, что они уже три года живут в его приходе, и что Алиса Папе и два её сына, Георг и Инго, являются членами католической церкви. Однако была небольшая проблема с отцом, поскольку Отто Папе не был католиком. Коррадини сообщил Худалу, что герр Папе заверил его, что примет католичество, но пока у него не было такой возможности[752]. Одна из причин, по которой Папе мог не принять католичество, заключалась в том, что "Отто Папе" — это не настоящее имя, а на самом деле он Эрих Прибке.

Хотя он и не был таким крупным военным преступником, как Штангль, преступления Прибке всё же были гнусными. Будучи гауптштурмфюрером гестапо в Риме, 30-летний Прибке принимал участие в печально известной бойне в Ардеатинских пещерах 24 марта 1944 года, в ходе которой были расстреляны 335 заключенных в отместку за убитых накануне на Виа Разелла взрывом подложенной партизанами бомбы, 33 немецких полицейских. Теракт был настолько ужасающим, что, узнав о нём в своей штаб-квартире "Волчье логово" в Восточной Пруссии, Гитлер потребовал, чтобы немецкая месть "заставила весь мир содрогнуться". Первоначально фюрер пожелал уничтожить четверть Рима, но затем поставил условие: за каждого убитого немца должно быть убито тридцать итальянцев[753]. К тому времени, когда приказ дошёл до Италии, соотношение изменилось до 10:1, и ответственным за его исполнение стал начальник СД в Риме, оберштурмбаннфюрер СС Герберт Капплер. Жертвами должны были стать заключенные, уже приговоренные к смерти, но во всём городе таких было всего трое. В результате пришлось расширить круг будущих жертв, включив в него тех, кто "достоин смерти"[754]. "Всю ночь мы просматривали записи, — вспоминал Прибке, — и не смогли найти для казни достаточного количества людей"[755]. Тогда был проведен ещё один поиск, на этот раз охватывающий тех, кто совершил "злоупотребления" против немецких войск, или у кого было обнаружено огнестрельное оружие или взрывчатка, или кто мог быть лидером "подпольных движений". В конце концов, нужное количество было найдено, и в десять часов следующего утра Капплер созвал своих офицеров:

В полдень эсэсовцы отправились выполнять свою ужасную задачу, и когда они прибыли к пещерному комплексу, то обнаружили своих жертв, готовых к бойне, со связанными за спиной руками. Человеком, который привёз их туда, был Прибке, и во время расстрелов именно он вычеркивал жертв из имевшегося у него списка[757]. Заключённых заводили в пещеру группами по пять человек, и их там расстреливали в затылок столько же эсэсовцев. Часто выстрелы производились с такого близкого расстояния, что черепа жертв взрывались[758]. По мере того, как тела накапливались, последующих жертв заставляли подниматься по окровавленной груде, прежде чем тоже к ней добавить. Помимо ведения своего списка, Прибке принял личное участие в акции застрелив человека из второй или третьей группы, вошедшей в пещеру, а также ещё одного ближе к концу дня[759]. Но не все эсэсовцы столь же охотно приняли роль палачей. Герберт Капплер вспоминал, как заметил, что один из его офицеров, гауптштурмфюрер СС Ветжен, не произвёл ни одного выстрела. "Я поговорил с ним по-товарищески, — сказал Капплер, — и вошёл с ним в пещеру, чтобы сделать по одновременному  выстрелу"[760]. Тем не менее, участие в расстреле, похоже, не было обязательным. Когда настала очередь 37-летнего унтерштурмфюрера СС (второго лейтенанта) Гюнтера Амонна сделать выстрел, он обнаружил, что не может этого сделать. Амонн вспоминал:

Важно отметить, что Амонн, по всей видимости, не был наказан за свой отказ, а это означало, что такие люди, как Прибке, не могли ссылаться на отсутствие выбора. Конечно же Амонн мог лгать о своём неучастии, но Капплер не включил его в список участников. В конце концов, пещера была взорвана, и эсэсовцы вернулись в свою столовую на вилле Массино. "Отмщение произведено, — объявил Капплер. — Я знаю, что некоторым из вас было очень тяжело, но в таких случаях необходимо напомнить себе, что идёт война. Лучшее, что вы все можете теперь сделать, — это напиться"[761].

Прибке был арестован американцами в Больцано 13 мая 1945 года. Он вспоминал:

Прибке провел следующие двадцать месяцев в различных лагерях для военнопленных, включая лагерь Афрагола под Неаполем, где его наконец допросили по поводу бойни 28 августа 1946 года. Прибке полностью признал свою причастность, включая даже два совершенных им убийства[763]. "Мне нечего было отрицать во время допроса, — сказал он. — Никто не чувствовал себя виноватым, потому что в то время всем армиям разрешались репрессии"[764]. Любопытно, что британцы так долго не допрашивали Прибке, поскольку в январе 1946 года вдова одной из его жертв написала в Союзническую комиссию по контролю над оккупированными территориями, требуя справедливости[765]. Позже в том же году Прибке был переведен в лагерь для военнопленных под Римини. Одним из его солагерников был оберштурмбаннфюрер СС Вальтер Рауфф, изобретатель передвижных газовых душегубок и предполагаемый помощник епископа Худала. Рауффу удалось пронести в лагерь пару кусачек, хотя они ему и не понадобились. "В канун Рождества в лагерь приехал грузовик-кинопередвижка, для демонстрации цветного кинофильма, — вспоминал Прибке. — Фильм закончился незадолго до полуночи. Один офицер передал мне кусачки и сказал: "Это от полковника". Оказалось, что Вальтер Рауфф, человек невысокого роста, сбежал спрятавшись под грузовиком, когда тот уезжал!"[766]

Очередь Прибке настала неделю спустя, в канун Нового года. Бывший офицер гестапо тщательно всё спланировал и выяснил, что лучшее место для побега из лагеря — это уборные в той части лагеря где содержались казаки. Во время праздничных торжеств Прибке и четверо других принесли казакам бутылку вина, чтобы создать впечатление, будто они не делают ничего подозрительного, кроме встречи Нового года со своими бывшими союзниками. Однако Прибке был одет в свой костюм для побега, состоявший из комбинезона, подаренного ему усташами в лагере Афрагола, и английской офицерской шинели — "очень хорошего качества". Он также был в перчатках и имел при себе "несессер":

Как и следовало ожидать, первым делом беглецы направились в резиденцию епископа Римини Луиджи Санта. К несчастью для команды Прибке, епископа не было дома, и их направили в монастырь. "Они открыли нам дверь, — вспоминает Прибке, — и поселили в комнату. Еды сначала не дали, но потом что-то принесли. Это было немного и не очень вкусно". На следующий день беглецы решили расстаться. Прибке получил от своих спутников достаточно денег, чтобы купить билет на поезд, и отправился на север к своей семье находившейся в Випитено. В Болонье он пересел на другой поезд, а затем ехал до остановки перед Випитено, где вышел, опасаясь встречи с представителями власти в конечном пункте назначения. Вместо того чтобы идти к жене, Прибке отправился к местному священнику, который разрешил ему остаться на две недели и позволил жене Прибке, Алисе. Спустя две недели Прибке воссоединился со своей семьей, хотя и сказал двум своим сыновьям, что на самом деле он их "дядя Карл", хотя старший из мальчиков, 6-летний Георг, раскусил обман.

До наступления октября 1948 года Прибке и его семья оставались в Випитено. За это время многие из его сообщников, причастных к бойне в Ардеатине, были осуждены. Герберт Капплер был приговорен к пожизненному заключению, хотя младшие офицеры получили более короткие сроки. Однако союзники этим не удовлетворились и 26 сентября 1947 года британская группа по расследованию военных преступлений в Юго-Восточной Европе распространила список из шести офицеров СС, разыскиваемых в связи с этим делом. Трое из них так и не были пойманы, в то время как остальным, включая Прибке, удалось бежать. Любопытно, что британцы считали, что Прибке сбежал в августе 1946 года, но сам он настаивает, что покинул лагерь Римини в конце того же года[768]. Британцам повезло, потому что 21 октября начальник американского отдела по военным преступлениям в Австрии сообщил им, что Прибке проживает в Випитено. Когда британцы получили эту информацию, она была помечена словами: "Похоже на возможное. В рабочей тетради для ареста 31 октября 1947 года"[769]. Казалось, что удача Прибке вот-вот закончится.

Однако его покровители узнали о британской операции. "Однажды распространился слух, что англичане проводят масштабные поиски всех немцев, — вспоминал он. — Поэтому я остался в маленькой деревне высоко в горах и провел там четыре месяца". И снова ему помогла Церковь, и она продолжала помогать, поскольку именно в феврале следующего года отец Коррадини написал о Прибке Худалу. Неясно, ответил ли Худал на письмо священника, но вскоре на помощь пришёл другой священник. Примерно в это же время Алиса обратилась за помощью к фра Побицеру из францисканского монастыря в Больцано. Побицер объяснил, что наилучший вариант для семьи — получить какой-либо британский документ, удостоверяющий личность, или паспорта Красного Креста. Побицер заверил Алису, что поможет им, связавшись с римским отделением Красного Креста[770]. Весьма вероятно, что Побицер вскоре написал Худалу, поскольку в архивах Санта-Мария-дель-Анима содержится краткое описание Прибке и его семьи, и говорится, что с ними можно было связаться через фра Побицера. Однако, как и в письме, отправленном Коррадини, Прибке фигурирует под фамилией "Папе"[771]. Прибке утверждал, что эту фамилию выбрал не он, хотя тот, кто её придумал, предположительно стремился несколько неуклюже — или иронично — подчеркнуть католические убеждения Прибке. Личность членов семьи также были изменены ложным утверждением о том, что Алиса, Георг и Инго родились в Риге.

Прибке также заручился помощью итальянского фашиста Альфредо Беккерини, с которым познакомился в Брешии в апреле 1945 года. Беккерини сбежал в Аргентину и написал Прибке в Випитено, что может помочь получить для семьи необходимые визы. "Я указал ему все личные данные: моей жены, моих детей, меня самого, когда и где мы родились, — вспоминал Прибке. — Наконец пришли документы на въезд в Аргентину. К моему большому удивлению, они были оформлены не на имя "Прибке", а на "Папе". А вся моя семья родилась в Риге". Затем Прибке обратился к фра Побицеру и сказал ему, что обеспокоен сменой фамилии. Побицер ответил, что волноваться не следует и что это, вероятно, решение аргентинцев, которые, возможно, не хотели афишировать свою помощь беглецу, и если Прибке захочет изменить документы, то это займет от трёх до четырёх месяцев. Документы под номером 211712/48 так остались на фамилию "Папе"[772]. Документы в церкви Санта-Мария-дель-Анима не подтверждают слова Прибке. Благодаря существованию письма Коррадини становится ясно, что использование фамилии "Папе" и Риги в качестве места рождения его жены и детей продолжалось в течение нескольких месяцев. Решение о использовании псевдонима, скорее всего, было принято самим Прибке, а не аргентинскими чиновниками в офисе Карлоса Фульднера в DAIE в Генуе. В Риме же для семьи Прибке велись другие приготовления. 26 июля 1947 года папская комиссия помощи выдала "Отто Папе" ватиканский документ под номером PCA 9538/99, удостоверяющий личность. Это позволило Худалу получить паспорт Красного Креста на то же имя.

К началу сентября семья была почти готова отправиться в южное полушарие. Однако у Прибке в Випитено была ещё одна важная задача: он должен был стать католиком. 13 сентября 1948 года он был крещен отцом Коррадини[773]. Вступив в католическую конфессию, Прибке отправился в Рим, чтобы получить новую личность и именно фра Побицер точно указал ему, куда обратиться. "Я отправился к епископу Худалу, — вспоминал Прибке. — Он был очень добрым человеком. Когда я сказал ему, кто я, он ответил: "О, мне доставляет особое удовольствие помочь вам. Я рад помочь тем, кому в прошлом я противостоял""[774]. Худал вручил Прибке незаполненный паспорт Красного Креста[775]. "Худал не дал мне ничего уже заполненного", — позже утверждал он[776]. Встреча была короткой, и Прибке вернулся в Випитено, чтобы забрать жену и детей. В середине октября семья "Папе" отправилась в Рим, где Алисе и мальчикам были выданы паспорта Красного Креста. Следующим этапом была Генуя, откуда они должны были отправиться в Буэнос-Айрес. И снова удача сопутствовала Прибке.

В Генуе чуть не произошла катастрофа. Когда Прибке представил свои документы аргентинскому чиновнику, тот сообщили, что аргентинское правительство всего за два дня до этого прекратило приём беженцев, родившихся за "железным занавесом". Использование Риги в качестве места рождения его жены и детей грозило обернуться катастрофой. Однако помощь пришла в лице "Диди", друга Прибке, работавшего в Генуе директором судоходной компании ITALMAR. Именно "Диди" использовав свои связи, подключил к решению проблемы монсеньора Карло Петрановича, являвшегося агентом Драгановича в порту Генуи. Петранович зарезервировал 10 мест для хорватов в каютах 3-го класса на борту парохода Сан-Джорджо и предложил 4 из них Прибке за 10.000 лир, помимо стоимости самих билетов. Покупка оставила Прибке без гроша в кармане, но у него не было выбора[777]. Пароход отплыл из Генуи 23 октября. Прибке вспоминал:

В отличие от людей, расстрелянных им в Ардеатинских пещерах, у Эриха Прибке, по крайней мере, было будущее.

Аргентинские въездные документы, выданные "Отто Папе", имели номер 211712/48. Последующие документы, за номером 211713/48, были выданы уже некоему "Хельмуту Грегору", ставшему псевдонимом человека, проводившего время за сортировкой картофеля в Баварии[779]. С 1945 по 1948 год Йозеф Менгеле трудился на ферме в Мангольдинге и редко её покидал. Самыми яркими событиями для него стали еженедельные поездки в небольшой городок Ридеринг, где он встречался с коллегой-врачом по имени "Виланд", устроившим его на эту работу. Визиты подняли моральный дух Менгеле, и он даже подарил букет полевых цветов жене "Виланда"[780]. Таинственный "Виланд", местонахождение которого так и не удалось установить, сыграл в этот период жизни Менгеле ключевую роль, поскольку именно он посетил семью Менгеле в Гюнцбурге, и сообщил, что Йозеф жив. В отличие от многих нацистских беглецов, Менгеле происходил из богатой семьи, сколотившей состояние на продаже сельскохозяйственной техники. В начале 1946 года Менгеле встретился со своим братом Карлом-младшим на автобане примерно в 6 милях от фермы[781]. Карла сопровождал Ханс Седльмайер, работавший в фирме Менгеле менеджером по продажам и являвшийся доверенным человеком семьи, а также другом детства самого Йозефа. В последующие годы верность Седльмайера подверглась суровым испытаниям, но она оставалась непоколебимой.

Поскольку выяснилось, что за Карлом и Седльмайером никто не следил, семья Менгеле сочла, что для Ирены Менгеле будет достаточно безопасно видеться с мужем. Летом она оставила сына Рольфа с родителями Менгеле и встречалась с Йозефом на берегу озера Симссее, находившемся менее чем в миле от Мангольдинга. Летом в этом районе было много отдыхающих, и супруги могли свободно сливаться с толпой туристов[782]. По мере того как Менгеле убеждался в своей безопасности, он осмелился съездить в находившийся в 80 милях Аутенрид, чтобы повидать и сына. Для этого сравнительно долгого и опасного путешествия Менгеле использовал удостоверение личности на имя "Фриц Холлманн", что вызвало разногласия между ним и "Виландом", настаивавшим на том, что использование этого документа неоправданно подвергает опасности полковника Фрица Ульмана, у которого Менгеле его и получил. Выговор вывел Менгеле из себя, и он разорвал удостоверение перед лицом "Виланда". "Вот, вы довольны? — крикнул он. — Оно мне не нужно!"[783] Но, должно быть, Менгеле вскоре пожалел о своей импульсивности, потому что отсутствие даже липовых бумаг серьёзно препятствовало его встречам с женой. Возможно, это было к лучшему, потому что обоим становилось ясно, что их брак развалился. Встречи часто перерастали в супружеские ссоры, во время которых ревнивый Менгеле запрещал Ирене наслаждаться обществом мужчин, каким бы невинным оно ни было. "Отец был безумно ревнив, — вспоминал сын Менгеле, Рольф. — Во время их коротких встреч в лесу он устраивал сцены, очень огорчавшие маму"[784]. В квазиавтобиографии, написанной Менгеле от третьего лица, он заявляет, что "с падением Третьего рейха закончился и его брак — он просто перестал существовать, как и многое другое… Предстояло всё расчистить и построить заново"[785].

Сочетание распадающегося брака, нудной работы на ферме и ухудшающихся отношений с "Виландом" заставило Менгеле осознать, что его положение становится ненадёжным. Его и без того подавленное настроение ещё более усугубилось, когда он узнал из газеты Розенхайма, что Рудольф Гёсс, бывший комендант Освенцима, в апреле 1946 года упомянул Менгеле в ходе Нюрнбергского трибунала[786]. В своей "автобиографии" Менгеле посвятил много места оправданию своих действий, но теперь он понимал, что попытка сделать это на трибунале означает риск оказаться на виселице. Оставался только один вариант — эмигрировать в Аргентину.

Весной 1948 года Менгеле начал подготовку к побегу. Хотя никаких доказательств нет, вероятно, что "Виланд", семья Менгеле и Седльмайер установили контакт с сетью Карлоса Фульднера. В апреле коммуна Термено, к югу от Больцано, выдала "Хельмуту Грегору" удостоверение личности № 114[787]. Этот документ, вероятно, был отправлен в офис DAIE в Генуе, и именно там было выдано разрешение на переезд за № 211713/48[788]. Как только Менгеле узнал, что его документы готовы, в первую неделю августа 1948 года он покинул ферму Фишеров даже не попрощавшись с хозяевами. "Мы всегда считали, что он просто хотел временно спрятаться, — вспоминал Алоиз Фишер, — и что когда-нибудь он исчезнет. Так и случилось — он внезапно исчез"[789]. Менгеле взял костюм и деньги и направился в Гюнцбург, чтобы быть ближе к своей семье, которая, несомненно, профинансировала смену его личности. В течение следующих восьми-девяти месяцев точно неизвестно, где жил Менгеле, но некоторые источники указывают на то, что он прятался в лесу за городом[790]. В это время он пытался реанимировать свой брак и уговорить Ирен приехать в Аргентину с Рольфом, когда он сам там освоится. Ирен отказалась, не в последнюю очередь потому, что уже встретила человека, который должен был стать её вторым мужем.

Не имея ничего, что могло бы удержать его в Германии, "Хельмут Грегор" покинул её в середине апреля 1949 года. Первым этапом его путешествия стала поездка на поезде в Инсбрук, во время которой, на границе его допросили два австрийских таможенника. Из Инсбрука Менгеле направился на юг, в деревню Штайнах-ам-Бреннер, расположенную в предгорьях перевала Бреннер. Он прибыл туда 17 апреля, в пасхальное воскресенье, и переночевал в гостинице. На следующее утро Менгеле встал рано, чтобы встретиться с проводником, который должен был провести его через перевал. Однако в последний момент проводник заявил, что потерял свой пограничный пропуск и поэтому не сможет доставить Менгеле в Италию. Поэтому Менгеле пришлось идти одному[791]. Задача оказалась не такой сложной, как может показаться. Путь из Штайнаха в итальянскую деревню Бреннер занимал чуть более двух часов, и хотя было несколько крутых участков, они не представляли проблемы для физически крепкого 38-летнего мужчины, трудившегося четыре года на ферме[792]. В своей "автобиографии" Менгеле вспоминает, что прогулка заняла у него всего один час, а это значит, что его маршрут не мог быть сложным. Когда Менгеле пересекал перевал в полнолуние, он смог увидеть эдельвейсы и заснеженные горы[793]. Единственными живыми существами встретившимися ему на пути были альпийские коровы, колокольчики которых тихо позванивали на рассвете.

В 5:45 утра Менгеле сел на первый поезд до Випитено, где остановился на месяц в гостинице "Golden Cross". Во время своего пребывания в Випитено ему помогали по меньшей мере три разных человека, которые предоставили ему документы и указания по дальнейшему маршруту. Одного из них звали "Эрвин", и именно он передал Менгеле чемодан, в котором, как считается, находились некоторые из его записей из Освенцима. Поскольку "Эрвин" также снабдил его деньгами и новостями из дома, вероятно, это был Ганс Седльмайер, преданно выполнявший поручение семьи Менгеле. Затем "Эрвин" объяснил Менгеле, что его маршрут ведёт через Больцано в Милан, а затем в Геную. Менгеле выполнил все указания и прибыл в Геную 20 мая 1949 года. Там его встретил "Курт", приобретший "Хельмуту Грегору" место на борту парохода North King, отчаливавший через пять дней. "Курт" обладал надёжными связями и быстро провёл Менгеле в Генуе по всем официальным инстанциям. "Его действия и манеры соответствовали его небольшому округлому телу, — заметил Менгеле. — В его походке, как и в речи, чувствовалось трудолюбие"[794]. "Курт" позаботился о том, чтобы Менгеле получил паспорт Красного Креста, медицинскую справку и аргентинскую въездную визу.

Однако именно подача заявления на получение последнего документа — итальянской выездной визы — едва не обернулась для Менгеле катастрофой. По указанию "Курта", он должен был подложить в документы купюру в 20.000 лир, но с удивлением обнаружил, что взятка привела его в тюремную камеру. К несчастью, штатный чиновник был в отпуске, а заменявший его человек оказался не столь коррумпированным[795]. В камере Менгеле провел несколько тревожных дней, а компанию ему составляли хромой уличный музыкант и зависимый от морфина врач, к обоим из которых он относился с тем же презрением, которое проявлял к "низшим" людям в Освенциме.

Тем не менее, удача улыбнулась "Ангелу смерти", и Менгеле вскоре был освобожден. На помощь ему снова пришёл "Курт", связавшийся с вышедшим из отпуска подкупленным чиновником. "Внезапно власти обнаружили свою ошибку, — писал Менгеле в своей автобиографии от третьего лица, — необычайно дружелюбный полицейский спросил Андреаса [Менгеле], еврей ли он, и задал ещё несколько вопросов"[796]. В качестве извинения за недоразумение билет на пароход был заменен на более дорогой и 25 мая Менгеле стоял на палубе, наблюдая за отдалением генуэзского берега. "Волны, теперь только волны", — размышлял он. После того как пароход покинул итальянские территориальные воды, он спустился в свою каюту, чтобы поспать[797].

Как и Франц Штангль, ни Эрих Прибке, ни Йозеф Менгеле не получали никакой помощи от организации под названием ODESSA. Прибке настаивал, что эта организация является мифом. "Я утверждаю, что ODESSA — это выдумка англичанина, — сказал он, имея в виду роман Фредерика Форсайта. — Мне бы здорово повезло, если бы кто-нибудь мне помог, но ODESSA не было". Прибке приводил отсутствие финансовой помощи в качестве доказательства того, что такой организации не существовало, а реально существовавшая организация, которой он был больше всего обязан, — это католическая церковь. "Я родился протестантом, но стал католиком, потому что католики сделали много хорошего для меня и моей жены", — признавал он[798]. Порой побег Менгеле кажется настолько хорошо спланированным, что его могла организовать только какая-нибудь законспирированная ODESSA, но более разумное объяснение заключается в том, что богатые члены семьи Менгеле смогли обеспечить тот уровень помощи, которого не могли получить нацисты со скромными финансовыми возможностями. Тем не менее, опыт обоих беглецов намекает на некую существовавшую сеть, хотя и спонтанную и работавшую со сбоями. Мотивы вовлеченных в эту сеть лиц были разнообразны, хотя двумя наиболее сильными движущими силами были извращённая христианская благотворительность и деньги. Симпатия к нацизму была общей для всех чертой, но для человека вроде "Курта", явно бывшего не более чем теневым дельцом, деньги были превыше всего. Для такой фигуры, как Худал, главным желанием было помочь своим собратьям-католикам — а ещё лучше, обратить протестантов в свою веру.

Несмотря на отсутствие доказательств, Симон Визенталь настаивал на том, что побег Менгеле был организован ODESSA. Однако его рассказ о бегстве Менгеле настолько неточен, что было бы неразумно принимать на веру утверждения Визенталя о существовании ODESSA. В книге Убийцы среди нас Визенталь самоуверенно заявил, что "смог довольно точно отследить передвижения Менгеле". Уверенность Визенталя была неоправданной, поскольку почти вся его версия неверна. Согласно ей, бывший "врач" Освенцима жил в Гюнцбурге без каких-либо преследований в течение "пяти приятных лет", и "никто его не беспокоил", хотя "многие знали, что он работал в одном из концлагерей". Более того, Визенталь утверждал, что его имя стало упоминаться в судебных процессах только в 1950 году. Визенталь авторитетно заявлял, что Менгеле бежал с помощью "влиятельных друзей из организации ODESSA" в 1951 году и что он добрался до Италии через перевал Решен. Оттуда он отправился в Испанию и в 1952 году оказался в Буэнос-Айресе[799]. Все эти факты неверны, что можно было бы простить в 1967 году, но Визенталь повторил их в книге Справедливость, а не месть в 1989 году, а к тому времени всплыло огромное количество достоверных материалов, явно противоречащих его утверждениям.

Визенталь также частично ошибался относительно побега Адольфа Эйхмана. В обоих своих мемуарах он пишет, что Эйхман был интернирован в лагере в Шаме, тогда как на самом деле он находился примерно в 120 милях к западу, в Обердахштеттене. Оттуда Эйхман бежал в Северную Германию, что было верно, но Визенталь затем указал, что он находился у своего дяди в Золингене, к северу от Кёльна, что неправда. После того, как "ситуация стала для Эйхмана слишком опасной, — писал Визенталь, — массовый убийца отправился на юг, в регион Ауссе, где чувствовал себя в большей безопасности, чем где бы то ни было". Это тоже неправда. Точность версии Визенталя улучшилась лишь летом 1950 года, когда он написал, что Эйхман бежал через Рим и Геную, хотя и с помощью ODESSA[800]. Примечательно, что Визенталь даже не пытался исправить свою версию, когда появились новые и достоверные свидетельства. Он так долго и упорно придерживался легенды о ODESSA, что ему было невозможно пересмотреть своё мнение, не потеряв при этом доверие, которого он не заслуживал.

В то время как Эйхман якобы находился в Золингене, на самом деле он всё ещё работал лесником в Эверсене, недалеко от Гамбурга. Хотя "Отто Хеннингер" и получал удовольствие от работы, его тяготила тайная сторона его жизни. "Я всё ещё был кротом, — вспоминал он, — жил в подполье, притворяясь тем, кем не являлся. Я даже не мог читать ничего, кроме детских сказок, не вызывая подозрений у окружающих меня людей"[801]. В 1948 году его работодатель обанкротился, и Эйхман остался без работы[802]. Спасение пришло в виде старой брошюры под названием "Здоровье ваших кур", изданной пронацистской фермерской организацией. Как и Генрих Гиммлер до него, Эйхман решил, что его будущее — в птицеводстве. Он арендовал небольшой участок земли у своей домовладелицы и купил в лесном заповеднике пиломатериалы, чтобы построить курятники. "Тщательно следуя инструкциям этой замечательной маленькой нацистской книжки, я стал успешным птицеводом, — писал Эйхман. — В этом и заключается секрет успеха. Вы ДОЛЖНЫ точно следовать инструкциям". По его собственным словам, дела у Эйхмана шли хорошо, и он даже продавал свою продукцию британским солдатам. "Поначалу я нервничал перед встречей с ними, но никто не почувствовал ничего подозрительного в этом тихом маленьком фермере, выращивающим кур и продающим яйца"[803].

Какое-то время казалось, что всё идёт хорошо, но Эйхман тосковал по жене и детям, которые всё ещё проживали в Альтаусзе. Хотя он полагал, что сможет жить как "Отто Хеннингер" бесконечно, он всё же стремился окончательное легализоваться. К тому же его относительно идиллическое существование омрачалось постоянными — и необоснованными — опасениями, что союзники его разыщут. Эйхман стал особенно настороженно относиться к покупателю, чаще остальных приобретавшему необычно большое количество яиц, подозревая его в слежке. В начале 1950 года Эйхман решил действовать и осторожно поинтересовался, как можно организовать "необычную поездку". Вскоре его посетил бывший офицер СС из Гамбурга, за 300 марок предоставивший Эйхману точные инструкции о том, как добраться по "подпольному маршруту" в Южную Америку. "Мне были растолкованы каждая деталь, каждое место остановки, каждый контакт, — вспоминал Эйхман. — У меня было все необходимое и следовало только выполнять инструкции"[804]. К сожалению, имя офицера СС неизвестно, но возникает соблазн предположить, что это был тот самый "Альфред", о котором Отто Скорцени упоминал в письме, написанном им в октябре 1950 года Лео Шульцу, тот самый Альфред, чья "работа в Гамбурге" только что прошла очень успешно. "Альфред" также мог быть таинственным аргентинцем "Альфредо Беккерини" упомянутым Эрихом Прибке или только что приехавшим из Аргентины, щеголеватым "Альфредо" из парижской эскапады Стэнли Мосса. Однако, пока не появятся убедительные доказательства, это остаётся лишь предположениям. Ясно одно: Эйхман заплатил за эту информацию о маршруте побега большие деньги. В 1950 году 300 марок были эквивалентны примерно 1.260 долларов. На момент написания книги это примерно 15.000 долларов или 10.000 фунтов стерлингов. Эйхман утверждал, что благодаря своему яичному бизнесу накопил 2.500 марок — что-то около 100.000 долларов или 75.000 фунтов стерлингов в сегодняшних котировках. Поскольку, для скромного фермера, занимающегося разведением кур-несушек, это очень значительная сумма  накопленная менее чем за два года, Эйхман, должно быть, или продал огромное количество яиц, или имел доступ к каким-то другим средствам. Конечно, Эйхман мог позабыть конкретные цифры, к тому же существует множество расхождений в расчётах покупательной способности за разные десятилетия и в разных валютах, но очевидно, что беглец не жил на грани нищеты[805].

Как и Штангль, Прибке и Менгеле до него, Эйхман направился на юг. В конце апреля 1950 года он покинул Эверзен, одетый в костюм "путешествующего джентльмена" и всё ещё используя псевдоним "Отто Хеннингер"[806]. По пути он находил пристанище в различных монастырях, в том числе в общине Святого Рафаэля в Баварии, что было особенно ироничным выбором. В годы нацизма собственное подразделение Эйхмана в СД следило за деятельностью общины Святого Рафаэля, оказывавшей помощь евреям, принявшим католицизм. Те, кого Эйхман когда-то преследовал, теперь ему помогали, что, возможно, свидетельствует о том, что некоторые священники, оказывавшие помощь, закрывали глаза на прошлое[807]. Первым испытанием для Эйхмана стало пересечение австрийско-германской границы. Однако в одной из пограничных баварских деревень его постигла первая неудача. Лесник, который должен был сопровождать его через границу, сломал ногу, и Эйхману пришлось неделю прождать в деревенской гостинице, пока ему не найдут замену. "Я чувствовал себя очень неловко, — вспоминал он, — ведь было только начало мая, и туристов, с которыми можно было бы пообщаться, было немного"[808]. Эйхмана также тревожили часто посещавшие гостиницу пограничники в зелёной форме. Несмотря на тирольскую одежду и бородку-эспаньолку, Эйхман под своей маскировкой чувствовал себя всё более привлекающим внимание.

Через неделю нашёлся охотник, согласившийся за 50 марок перевезти Эйхмана через границу. Им пришлось провели ночь в горной хижине, а утром проводник заметил приближающегося пограничника. "Идёт зелёный, — предупредил охотник Эйхмана. — Наверняка он просто хочет чашку кофе. Ложись на полку в кладовой и жди пока он не уйдёт". Эйхман так и сделал и провёл, как ему казалось, несколько часов, втиснувшись в маленькое помещение и подавляя сильное желание закашлять. Пограничник вскоре ушёл, невольно раскрыв график движения пограничных патрулей, что позволило Эйхману и охотнику беспрепятственно добраться до Куфштайна в Австрии. Выпив в честь успеха бокал шнапса, Эйхман взял такси и проехал 50 миль на юго-запад до Инсбрука, находившегося во французской зоне оккупации Австрии и где ему предложили на выбор двух информаторов.

Первый, бывший унтерштурмфюрер СС (второй лейтенант), владевший ремонтной мастерской, Эйхмана сразу невзлюбил. "Ко мне посылают всех этих проклятых бродяг, — рявкнул он. — Иди сам. Видишь того французского лейтенанта вон там? Если ты немедленно не уберешься, я позабочусь о том, чтобы тебя арестовали"[809]. Эйхман ретировался и направился ко второму контакту, некой "фрау Хубер", которая жила на пивоварне. К несчастью, это здание также стало штаб-квартирой французской полиции безопасности, и Эйхман по ошибке вошёл в эту часть здания, а не в ту, где жила фрау Хубер. Он оказался лицом к лицу с французским офицером, которому Эйхман сказал, что он из Линца и ищет фрау Хубер, что она родственница его дяди и ему нужно переночевать. Француз ничего не заподозрил и просто направил Эйхмана в соседний подъезд. Когда он наконец встретил фрау Хубер, она угостила его шнапсом и отправила в "горную гостиницу у перевала Бреннер", почти наверняка находившейся в Штайнахе-ам-Бреннере. "Подпольный маршрут действовал точно по плану", — писал позже Эйхман, что, возможно, было довольно снисходительной оценкой[810]. Если бы Эйхман был евреем, пытавшимся бежать в Палестину, ему, возможно, было бы легче, особенно в Инсбруке, где французы оказывали "всяческую помощь" еврейским беженцам и даже предоставляли им пропуска для пересечения границы с Италией[811].

Эйхмана через перевал Бреннер вел трактирщик, хотя его чемодан по дороге забрал "великодушный священник, едущий на велосипеде". На другой стороне перевала Эйхман отпраздновал успех бокалом южнотирольского красного вина, после чего на такси добрался до Мерано. Именно здесь беглец наконец получил новые документы на имя "Риккардо Клемент" — псевдоним, который он будет использовать много лет. Как и в случае с Менгеле, удостоверение личности под номером 131 было выдано в середине 1948 года в коммуне Термено. Некоторые считают это доказательством того, что Эйхман хотел покинуть Европу примерно в это время, что противоречит собственным показаниям Эйхмана, достаточно откровенным относительно его псевдонимов и маршрута побега. У Эйхмана не было причин отказываться от псевдонима "Хеннингер", и замена документа на фамилию "Клемент", с местом рождения в Больцано выглядело бы в Германии необычно и излишне рискованно[812]. Более того, у Эйхмана не было причин лгать о том, когда он получил документы на имя Риккардо Клемента, и ему не нужно было выдумывать момент, когда он принял решение покинуть своих кур. Вполне возможно, что удостоверения личности, выданные в Термено, были "стандартными" и требовали лишь добавления фотографии и даты рождения, чтобы создать впечатление подлинности[813]. Эйхман также утверждает, что в Мерано ему было выдано разрешение на въезд в Аргентину за номером 231489/48.

Согласно его мемуарам, последней остановкой Эйхмана в Европе была Генуя. Симон Визенталь утверждал, что Эйхман путешествовал через Рим, и хотя это предположение не лишено смысла, с точки зрения логистики оно малопонятно. Встреча Эйхмана с Худалом выглядела бы мрачно привлекательной, но маловероятной, и никаких доказательств этому нет. Беглец получал всю необходимую помощь за пределами Рима, и совершение фиктивной поездки в итальянскую столицу было бы ещё большим риском. 1 июня 1950 года в Генуе Эйхман получил паспорт Красного Креста, с указанием его профессии "техник", которым он, в ужасающем смысле, и был. На фотографии был изображен лысеющий "Клемент" с плотно сжатыми губами, в круглых очках, строгом галстуке-бабочке, белой рубашке и спортивном пиджаке. На верхней губе у него красовались невзрачные усики. Он был очень похож на ничем не примечательного заместителя директора школы[814]. Паспорт был подписан другим отзывчивым священником, францисканцем по имени Эдоардо Дёметер, которому Худал напрямую предоставлял проездные документы[815]. В течение двух недель, пока Эйхман ожидал отплытия парохода в Буэнос-Айрес, старый монах по имени "Патер Францискус", вероятно, и являвшийся Дёметером, "держал его в безопасном месте, подальше от посторонних глаз". "Мы стали близкими друзьями, — писал Эйхман, — сыграли много партий в шахматы и выпили много бокалов кьянти". 16 июня, за день до отплытия, Дёметер пригласил Эйхмана на мессу, несмотря на то, что беглец официально покинул Церковь в 1937 году. "Это не повредит", — сказал Дёметер, а Эйхман похлопав священника по плечу назвал его "моим добрым старым фарисеем". Он пошёл на мессу и получил благословение Дёмётера. Для Эйхмана это было наименьшим, что он мог сделать. "Странно, как на протяжении всего моего пути бегства мне помогали католические священники, — писал он позже. — Они делали это не задавая вопросов. В их глазах я был просто ещё одним беженцем"[816].

На следующий день Эйхман покинул Европу на корабле Giovanni C. Во время отплытия Эйхмана сфотографировали на палубе между двумя попутчиками. На нём была та же одежда, что и на фотографии в паспорте, за исключением шляпы и лёгкой улыбки на лице. "Я чувствовал себя загнанным зверем, наконец-то оторвавшимся от преследователей, — вспоминал он. — Я ощутил глоток свободы. Но я также почувствовал и печаль. В кармане  я носил горсть земли, собранной на своей родине во время путешествия через горы"[817].

Так называемые "Ватиканский" и "Иберийский" маршруты были не единственными путями бегства нацистов из Европы. В середине 1946 года шведские и датские власти узнали о сети перевозившей разыскиваемых лиц из Дании в Швецию, откуда они отправлялись в Аргентину[818]. Сеть финансировалась немецким бизнесменом Фридрихом Шлоттманном и управлялась аргентинцем немецкого происхождения лет двадцати с небольшим по имени Карлос Вернер Эдуардо Шульц. На ранних этапах существования сети Шульц выдавал себя за представителя аргентинской Евангелической церкви в Ла-Плате и убеждал норвежцев освобождать нацистов, находящихся в тюрьмах, для эмиграции в Аргентину. Консульство Аргентины в Стокгольме с радостью оказывало Шульцу помощь и предоставляло его подопечным необходимые документы для въезда в Аргентину. Шульц же предоставлял поддельные паспорта Красного Креста, которые часто были настолько непрофессионально оформлены, что на них даже не было фотографии владельца[819].

В 1947 году аргентинцы осознали огромный потенциал этого нового "скандинавского маршрута" и обратились за помощью к бывшему офицеру СС Гюнтеру Тёпке, чтобы тот переправлял разыскиваемых нацистов, а также учёных и техников из Германии в Швецию через Данию. В течение нескольких месяцев работа "Датской группы" шла гладко, и Тёпке снабжал Шульца множеством хороших скальпов для Перона. Среди них был Курт Танк, конструктор самолета Focke-Wulf 190, которому удалось бежать в конце 1947 года. Вместе с Танком путешествовал австрийский учёный-атомщик сомнительной репутации по имени Рональд Рихтер, который, как мы увидим, основал злополучный ядерный проект Перона[820]. Среди других известных личностей были гауптштурмфюрер СС Курт Гросс, видный деятель нацистской шпионской деятельности в Испании и Южной Америке во время войны, и датчанин Карл Ваернет, врач СС, утверждавший, что он открыл "лекарство" от гомосексуализма. Ваернета часто называли "датским Менгеле", он проводил эксперименты над подопытными людьми, кастрируя их и имплантируя искусственные половые органы[821].

В течение нескольких месяцев шведы, казалось, терпели растущее число нацистов, прибывающих в их страну, а затем перебирающихся в Швейцарию и, в конечном итоге, в Буэнос-Айрес. Однако в апреле или мае они арестовали двух членов сети: Рихарда Крюгера, бывшего пилота Люфтваффе, и Сикстена Хааге, шведского студента. Хотя шведы пытались сохранить аресты в тайне, вскоре они получили огласку, и некоторые члены сети сумели скрыться. Полиция признала, что "идёт по следу мощной международной нацистской подпольной лиги, которая помогала огромному числу нацистов, чем Швеция когда-либо могла себе представить". В июне двое арестованных предстали перед судом и были осуждены, хотя их приговоры не оглашались. Естественно, что вся эта секретность лишь породила в прессе множество предположений, причём одна газета намекнула, что одним из клиентов сети был не кто иной, как Мартин Борман[822]. Сеть вскоре начала распадаться. 17 ноября 1947 года Шульц был арестован в Стокгольме, и во время суда признал соучастие членов аргентинского консульства. Вскоре после этого двум упомянутым членам сети и консулу вежливо предложили покинуть страну, а Шульца депортировали. Однако арест его не остановил, и в течение следующих нескольких лет он обосновался в Испании, где, как утверждалось, помогал сети Карлоса Фульднера[823]. В начале 1950-х годов он объявился в Буэнос-Айресе в качестве директора аргентинско-германской компании CAPRI[824].

В феврале 1948 года британское посольство в Копенгагене сообщило МИД, что сеть Тёпке представляла собой не более чем "довольно небрежно спланированный заговор"[825]. Однако действия Тёпке, охарактеризованные как небрежные, выглядели на удивление изощренными по сравнению с деятельностью 70-летнего ветеринара на пенсии в Великобритании во второй половине 1946 года. В июне того же года двое бывших голландских эсэсовцев сбежали из лагеря для военнопленных на ипподроме Кемптон-Парк в графстве Суррей, в 15 милях к юго-западу от центра Лондона. Герман Мейер и Хендрих Тикен находились в лагере с августа предыдущего года, и к следующей весне они решили, что с них хватит. В военной форме британской армии, незадолго до полуночи 12 июня, они проделали дыру в колючей проволоке ограждения лагеря и прошли около 13 миль на юго-запад до Уокинга, где сели на автобус и проехали 6 миль на юг до Гилфорда. Примерно в полдень они постучали в дверь дома № 20 по Пьюли-Хилл, которую открыл крепкий усатый мужчина с ямочкой на подбородке. "Можно мне увидеть мистера Лиза?" — спросил Мейер. Мужчина оглядел их с ног до головы и ответил, он и есть Лиз. Затем Мейер спросил, могут ли они войти, и Лиз проводил их в гостиную[826].

Два голландца, несомненно, выбрали человека, разделявшего, а возможно, и превосходившего их политические симпатии. Лиз, родившийся в Ланкашире на севере Англии в 1878 году, был специалистом по лечению верблюдов и удостоился редкой чести: его именем был назван верблюжий паразит нематод Thelazia leesei[827]. После службы, во время Первой мировой войны, в Королевском армейском ветеринарном корпусе Лиз вернулся в Англию, где основал успешную ветеринарную практику и опубликовал в 1928 году основополагающий труд "Трактат о заболеваниях верблюдов"[828]. Помимо парнокопытных, Лиз был также одержим ненавистью к евреями, и яростный антисемитизм привел его после войны к принятию фашизма. В 1924 году Лиз удостоился сомнительной чести стать первым законно избранным фашистом в Англии, получив место в совете Стамфорда. Однако яростный антисемит Лиз вскоре обнаружил, что его соратники по Британской фашистской партии на его взгляд слишком уж "кошерны", и в 1928 году он основал Имперскую фашистскую лигу, которую возглавлял с 1932 по 1940 год. В сентябре 1936 года Лиз был приговорен к шести месяцам тюремного заключения за "нарушение общественного порядка" путем публикации в газете, обвинений евреев в ритуальных убийствах. Приговор нисколько не смягчил крайности его взглядов, и в сентябре 1938 года, во время Мюнхенского кризиса, он обратился к Адольфу Гитлеру с предложением своих услуг. "Почти немыслимо, чтобы из-за этого дела началась война, — писал Лиз. — Мир ещё не совсем обезумел. Чехи никого не интересуют, кроме евреев и их приспешников"[829]. На протяжении большей части войны, согласно Положения 18B министерства обороны, Лиз находился в заключении, хотя в 1943 году был освобождён по состоянию здоровья. Болезнь не ослабила антисемитизма Лиза, и его книга Война с евреями за выживание (The Jewish War of Survival), по словам одного офицера MI5, содержала "одну из самых пагубных антиеврейских пропаганд, которые до нас дошли"[830]. Включая такие взгляды, как:

В книге также содержалось предположение, что сын Чарльза Линдберга, похищенный в марте 1932 года, стал жертвой еврейского ритуала в день праздника Пурим. Именно благодаря публичному выражению подобных взглядов служба безопасности внимательно следила за деятельностью Лиза, вскрывая его почту и иногда прослушивая телефон.

Таким образом, Мейер и Тикен выбрали для помощи в побеге довольно неподходящего человека. Тем не менее, Лиз был готов помочь, хотя и не хотел, чтобы его жена или домработница об этом узнали. Он позволил беглецам переночевать, а на следующее утро, принеся им завтрак, предоставил информацию об аргентинском посольстве в Лондоне. Он также дал им адрес компании Nu-Era Household Products в Далстон-Джанкшен (Ист-Энд, Лондон), где двое беглецов могли бы найти более подходящее убежище. Лиз сказал им, что по прибытии им следует спросить мистера Альфреда Купера, но если его там не окажется, им следует отправиться на улицу Феллоуз, 57, к мистеру Маккарти[832]. По обоим адресам Лиз посоветовал им использовать пароль: "Нас послал человек, который очень любит кошек". (Лиз действительно любил кошек, особенно свою собственную кошку Нэнди, которой он приписывал шестое чувство. В 1940 году Лиз заметил, как Нэнди стала особенно ласковой за два дня до его ареста и заключения[833]. Хозяин и не подозревал, что вскоре кошка снова продемонстрирует свои "радарные" способности.) Лиз также выделил беглецам 5 фунтов, и утром 15 июня беглецы сели на автобус Green Line из Гилфорда до Марбл-Арч в Лондоне. Вместо того чтобы сначала направиться в офис Nu-Era Household Products, Мейер и Тикен пошли в дом на улице Феллоуз, где дверь открыла женщина, которую позже они узнали как миссис Маккарти. Мейер сообщил ей, что их послал их новый друг-фелинофил, после чего недоумевающая женщина захлопнула перед ними дверь. В Nu-Era беглецам повезло больше, и вскоре их взял под свою опеку Рэй Алфорд, приютивший их в своём доме по адресу Афтон-роуд, 62, в районе Хакни.

В доме часто бывали незнакомые люди, поскольку Алфорд признался, что во время войны сдавал его в качестве убежища дезертирам, и что он сам, как и Альфред Купер, тоже были дезертирами. Мейер и Тикен оставались в доме на Афтон-роуд до начала сентября, и проводили время за чтением и учёбой. Единственным ярким событием их пребывания стал визит Мейера в дом аргентинского посла на Белгрейв-сквер в конце июля. К несчастью для Мейера, посла либо не было дома, либо он не захотел его видеть, но ему посоветовали встретиться с ним в 9:30 следующего утра в здании посольства на Уилтон-Кресент. Мейер пришёл на встречу, хотя с ним беседовал человек, назвавшийся "советником посла". "В комнате для допросов, я выложил карты на стол, — вспоминал Мейер, — и рассказал ему все о себе и Тикене […] Я рассказал ему о нашем плане отправиться в Аргентину и спросил, может ли он предоставить для этого необходимые документы"[834]. Дипломат отказался помочь, хотя и был дружелюбен, и пообещал ничего не сообщать британцам. Подавленный Мейер вернулся в Ист-Энд и поведал своему спутнику плохие новости.

Около полуночи 7 сентября в дверь дома номер 62 постучали. Дверь открыл отец Рэя Алфорда, а он сам находился с двумя беглецами. Через несколько секунд он повернулся к ним и прошипел: "Бежим! Полиция!" Они выскочили из задней двери, пробежали через сада, взобрались на невысокую стену, а с неё на крышу мастерской. Пролежав там некоторое время, пока полиция осматривала дом и сад, беглецы спустились с крыши и перепрыгнули через забор на соседнюю улицу. Они быстро добрались до дома № 57 по улице Феллоуз, где их приняла семья Маккарти. Три дня спустя Лиз узнал о случившемся из письма одного из своих соратников, Энтони Гиттенса. Письмо, перехваченное MI5, было написано кодовым языком, но криптографам из службы безопасности не составило труда его прочесть:

Мейер и Тикен оставались в доме номер 57 до середины октября. В это время Лиз начал собирать пожертвования от своих политических союзников. 18 сентября он написал подруге, спрашивая, может ли она помочь "в том же деле, что и аргентинское", поскольку расходы были и остаются большими[836]. Одним из благодетелей стал герцог Бедфорд, известный "попутчик" фашистов, хотя Лиз старался не рассказывать Его Светлости, на что именно идут деньги[837]. Другим спонсором была пожилая леди Клэр Аннесли, подруга герцога и [838]. Пока Лиз строил планы и занимался поисками денег, MI5 вела прослушивание и конце сентября узнала и о зарождающейся подпольной сети и о двух беглых военнопленных. В одном из разговоров Лиз сказал, что единственная причина, по которой он спешит вывезти этих двоих из Англии, заключалась в том, что он опасался провокаций "со стороны евреев". Кроме того, план побега находился в "зачаточном состоянии", хотя у него были гораздо более "масштабные задумки"[839]. Планы Лиза, безусловно, были грандиозными. В октябре MI5 установила, что его долгосрочной целью было создание "механизма для переброски беглых нацистов из Германии через эту страну в Испанию и Южную Америку, а также для установления связей с нацистскими ячейками, которые, как считается, формируются за рубежом"[840]. Невероятные амбиции Лиза вышли за рамки разумного. В основе его плана по созданию собственной ОDESSA лежало только наличие двух беглых голландцев, засевших в доме в Ист-Энде, острая нехватка средств и обеспокоенная семья Маккарти, стремившаяся поскорее избавиться от своих "гостей". Тот факт, что MI5 знала обо всём происходящем, гарантировал, что планы Лиза обречены на провал.

15 октября Маккарти отвёз Мейера и Тикена поездом в Уортинг, расположенный в 50 милях к югу от Лондона на побережье графства Сассекс, где их поселили на чердаке дома № 107 по Литлхэмптон-роуд. Хозяева, мистер и миссис Эдмундс, содержали по этому адресу питомник для собак, и вскоре они привязались к своим новым "питомцам". 25 октября они написали Лизу на легко расшифровываемом коде, столь любимом этой истинно британской ОDESSA. "Кузены чувствуют себя очень хорошо, — писал Гвин Эдмундс, — и полны жизни. Мы очень к ним привязались"[841]. Пока голландцы обустраивались в своём новом жилище, Лиз занимался организацией их отъезда из страны. Во второй половине ноября он написал Эдмундсам, сообщив, что некий капитан Батт из Хэмбла в Хэмпшире может помочь беглецам. По словам Лиза, Батт, служивший в Палестине, "знал еврейский вопрос". Фредерик Эдмундс отвёз Мейера в Хэмбл, где они встретились с капитаном Баттом, который сказал им, что его друг скоро отправится на траулере в Перу, и что Мейера можно устроить на судно в качестве стюарда. Поскольку для Тикена места не было, Мейер отказался. Тогда Батт предложил перевезти их в апреле в Ирландию, когда его собственная лодка будет готова выйти в море. Мейер оставил приглашение открытым. В начале декабря Лиз на один день посетил дом номер 107, и вместе Эдмундсом, Мейером и Тикенон обсуждал, как можно организовать сеть для побега. "Этот разговор носил общий характер, — позже вспоминал Мейер, — и никаких конкретных планов составлено не было"[842].

Даже если бы у группы и были какие-либо планы, у них не было бы шанса воплотить их в жизнь, потому что к тому времени MI5 уже достаточно наслушалась. В восемь часов утра 15 декабря двое полицейских в штатском вошли на чердак, пока Мейер и Тикен одевались, и арестовали беглецов. Были арестованы также Эдмундсы, Маккарти, Алфорды, Энтони Гиттенс и сам Арнольд Лиз. Из них семеро предстали перед судом, и присяжные без труда признали их виновными. За два дня до вынесения приговора Лиз вспоминал, как его кошка Нэнди снова проявила необычную привязанность, которая в последний раз наблюдалась перед его заключением в 1940 году. "Она следовала за мной по всему дому и саду, — писал Лиз, — и это было настолько заметно, что […] моя жена убедилась, что меня ждет длительный срок заключения". Нэнди оказалась права. Каждый из подсудимых получил 12 месяцев тюрьмы. Лиза отправили в Пентонвилл, где его уже хорошо знали и обращались как со "старым знакомым". 17 ноября 1947 года его освободили, из-за "плохого состояния здоровья", что, вероятно, было правдой[843]. Тем не менее, Лиз прожил ещё 9 лет, в течение которых неустанно продолжал нападки на евреев. Перед смертью в 1956 году он завещал свой дом в Холланд-Парке на западе Лондона британскому нацисту Колину Джордану, который переименовал его в Дом Арнольда Лиза и использовал в качестве штаб-квартиры "). Даже после его смерти антисемитская деятельность Лиза не угасла, но любые шансы на создание британской ОDESSA исчезли вместе с ним.

Единственным британским политиком, который мог бы лучше справиться с созданием такой сети, стал бы баронет Освальд Мосли. Как и Лиз, сэр Освальд и его жена Диана, леди Мосли, большую часть войны провели в заключении, но, несмотря на это и послевоенное разоблачение нацистских зверств, их преданность фашизму оставалась неизменной. В 1947 и 1948 годах Мосли постепенно основал ( Movement, UM), ультра-правую политическую партию, целью которой стало объединение фашизма с концепцией европейского союза. Многие собрания намеренно проводились рядом с лагерями для интернированных, и немецкие военнопленные могли посещать их под предлогом преподавания немецкого языка членам UM. Как заметил один современник, заключенные "днём проходили денацификацию, а вечером слушали речи на этих собраниях фашистов"[844]. Долгое время Мосли оставался влиятельной фигурой среди крайне правых, и даже записи его выступлений могли вызывать бурный ажиотаж. На собрании Британской лиги фашистов в Эссексе 27 сентября 1947 года присутствующим, среди которых были двенадцать немецких военнопленных, была воспроизведена речь Мосли 1934 года, произнесенная в Альберт-холле. На мероприятии также прозвучала Песнь Хорста Весселя () и речи на немецком языке, кульминацией которых стал возглас "Heil Hitler!"[845]

В отличие от Лиза, Мосли тщательно соблюдал закон. Когда в конце 1946 года двое беглых немецких военнопленных явились к нему в дом недалеко от Рамсбери в Уилтшире, он их накормил, а затем вызвал полицию[846]. Узнав об этом, Лиз пришёл в ярость и захотел предать этот поступок огласке, чтобы дискредитировать Мосли в глазах его наиболее фанатичных сторонников[847]. Даже если Мосли и его последователи негласно одобряли действия Лиза, они были достаточно политически проницательны, чтобы понять, что подобные действия не лучшим образом отражаются на британских фашистах в целом — как будто у фашистов вообще была какая-либо репутация, которую стоило бы поддерживать. "Подобные вещи всегда были проклятием для нашего движения, — сказал высокопоставленный функционер партии Мосли Чарли Уоттс, — потому что люди связывают это с нами, и их нельзя за это винить, когда так много наших людей поступают также"[848]. Это утверждение предполагает, что в Британии десятки людей укрывали беглых военнопленных, и это вполне могло быть правдой, поскольку сочувствовали заключенным не только фашисты. В 1947 году супружеская пара квакеров, Норман и Эвелин Кокс, проживавшие недалеко от лагеря для военнопленных в Биллингхерсте (графство Сассекс), дважды предоставляли убежище беглым немцам и даже одалживали им велосипеды, чтобы те могли добраться до Саутгемптона. Как и многие другие, Коксы считали, что молодые люди заслуживают возвращения домой, ведь в конце концов, война закончилась два года назад[849]. Также было нередким явлением, когда молодые женщины помогали немцам бежать по личным причинам. В январе 1947 года 26-летний Франц Опрзондек, служивший в Африканском корпусе, был обвинен в "поведении, наносящем ущерб порядку и дисциплине" за связь с миссис Оше Томпсон, в декабре предыдущего года 17 дней прятавшей его в своём фургоне в Вустершире. "Франц не нацист, — заявила миссис Томпсон возле лагеря, куда Опрзондека доставили для военного суда. — Он был военнопленным уже пять лет и естественно, мне стало его жаль"[850].

Как только закон позволил, Мосли стали активно использовать военнопленных в качестве рабочих на своей ферме. Особенно тёплые отношения сложились у Мосли с теми, кто служил в СС, "кто был страстным европейцем и поддерживал мои передовые европейские идеи"[851]. Эти тёплые чувства были взаимными, и в октябре 1947 года один из бывших немецких рабочих Мосли, Петер Келлер, написал ему письмо с благодарность не только за посылку с одеждой, присланную сэром Освальдом и леди Мосли, но и за "откровенность, с которой вы говорили со мной… казалось… будто к нам обратился голос с нашей родины, и мы были глубоко тронуты"[852]. Мосли также позаботились о том, чтобы немцы, работавшие на них, имели хорошие бытовые удобства, питание и особенно сигареты, которых тогда все ещё не хватало[853]. Как и Гвин Эдмундс, Мосли, похоже, тоже привязались к своим подопечным. 17 января 1947 года между сэром Освальдом и его женой Дианой состоялся следующий телефонный разговор, в ходе которого она поинтересовалась, как продвигается работа с военнопленными:

Леди Мосли: Всё стало намного лучше?

Сэр Освальд: Да, стало. Конечно, они замечательные работники.

Леди Мосли: Они порядочные?

Сэр Освальд: Да, очень порядочные.

Леди Мосли: Что ж, я была в этом уверена.

Сэр Освальд: Прекрасно[854].

Сама леди Мосли основала организацию, имевшую черты сети поддержки нацистов. В декабре 1948 года она создала предназначенную для членов UM программу помощи "Bond of Brotherhood" ("Узы братства"), по отправке продуктов питания и одежды нуждающимся немцам. Обращения регулярно публиковались в партийном журнале Union, и помощь предлагалась из многих источников, даже из Южной Африки[855]. Эта схема стала настолько широко популярна в крайне правых кругах, что о ней узнал даже епископ Худал в Риме. В конце января 1949 года доктор Вальтер Шиллинг из Буэнос-Айреса написал епископу письмо с просьбой отправить "несколько строк" Мосли, сообщив, что он часто упоминал о Худале сэру Освальду. Неизвестно, раскрыл ли Шиллинг Мосли весь масштаб деятельности Худала, но Шиллинг сообщил Худалу, что леди Мосли "недавно возглавила организацию помощи Германии". Худал, несомненно, одобрил бы это. Затем Шиллинг передал Худалу адрес Мосли, указанный как адрес мисс Э. Прайс, 31 Talgarth Mansions, London W14[856]. Согласно публикациям журнала Union, программа "Bond of Brotherhood" имела "очень значительный успех", и в июле 1949 года журнал утверждал, что "сотни наших немецких коллег и их семьи пожинают плоды доброты тех британцев… пошедших на большие добровольные пожертвования, и присоединились к леди Мосли в её деятельности"[857]. К таким заявлениям следует относиться с осторожностью, но нет сомнения, что леди Мосли сделала все возможное, чтобы помочь немецкому народу, или, по крайней мере, его определенным группам, поскольку те, к кому она испытывала наибольшую симпатию, были её единомышленниками.

В конце 1940-х и 1950-х годах Мосли много путешествовали по миру, укрепляя связи между UM и фашистами на континенте, а недавнее рассекречивание британской службы безопасности досье на эту пару показывает, что их приверженность фашизму оставалась неизменной[858]. Целью Мосли было создание глобального фашистского "объединения", и на этот проект они потратили много денег и времени. Фалангистская Испания была одним из их любимых мест, которое они посетили в июле 1949 года и мае 1950 года. Во время одного из этих визитов Мосли даже были приняты министром иностранных дел правительства Франко[859]. В ноябре 1950 года Мосли отправился в Буэнос-Айрес, где встретился со многими ведущими изгнанниками европейского фашистского сообщества, включая работодателя Копса Эберхарда Фрича, издателя газеты Der Weg (Путь); Фердинанда Дурчански, министра иностранных дел марионеточного правительства Словакии, поддерживавшего во время войны страны Оси; и друга и корреспондента Худала, Вальтера Шиллинга. Возможно, не случайно Мосли остановился в отеле "Lancaster", рядом с офисом компании CAPRI[860]. 2 июня 1951 года Мосли находился в Базеле (Швейцария), где встретился не только с членами организации помощи СС "Bruderschaft", но и с Вернером Науманном, чью подпольную деятельность Мосли согласился помочь финансировать[861]. 25 октября 1952 года эти двое снова встретились в Париже, где за обедом, по словам Науманна, обсуждали "издательские проекты"[862].

После этой встречи между Мосли, Науманном и не кем иным, как Отто Скорцени, произошел обмен зашифрованными письмами, касающимися сделки, которую они назвали "цементом". 31 октября Мосли написал Науманну из парижского отеля "Continental", сообщив, что у него есть хороший друг, который может помочь с "цементом"[863]. Три недели спустя Науманн получил из Мадрида письмо от Скорцени:

13 декабря Скорцени снова написал Науманну, заявив, что рад тому, что Науманн "оценил" тот факт, что Скорцени получил "предложение от конкурентов", на что ему пришлось пойти, потому что его "агент на Канарских островах" объяснил, что предложенная Науманном цена было слишком высокой. Скорцени предупредил Науманна, что даже если его предложение будет принято, им следует учесть стоимость "грузовых перевозок в Бразилию"[865].

В "День подарков" () Мосли написал Науманну, выразив благодарность за его помощь и "товарищество". Затем он упомянул некоего "Р", которым на самом деле был высокопоставленный пилот Люфтваффе Ханс-Ульрих Рудель, чьи мемуары Мосли позже опубликует на английском языке:

В связи с арестом Науманна в следующем месяце обсуждения "цемента" были прекращены. Тем не менее, письма дают интригующее представление о проекте, в котором участвовали самый известный британский фашист, бывший нацистский министр, желавший разрушить немецкую демократию, прославленный полковник СС, связанный с многочисленными неонацистскими акциями, и доктор фон Гроде, настоящее имя которого было Рене Лагру, ключевой член нацистской сети побегов Перона и Фульднера и агент аргентинской секретной службы[867].

К сожалению, без дополнительных доказательств невозможно с уверенностью сказать, что именно подразумевалось под "цементом". Вполне возможно, что они имели в виду настоящий цемент — в паспорте Скорцени, в конце концов, было указано, что он был торговцем этим материалом[868]. Если проект каким-то образом был связан с импортом цемента на Канарские острова, то это, безусловно, был выгодный бизнес для того чтобы им заняться. В 1947 году острова импортировали 8.344 тонны цемента из Великобритании. В 1948 году эта цифра увеличилась более чем в четыре раза и составила 36.459 тонн[869]. Однако участие в этом деле Рене Лагру позволяет предположить, что проект имел мало общего со строительными материалами. Другое объяснение заключается в том, что кодовое слово "цемент" может относиться к незаконным операциям с валютой, в которых Мосли был своего рода мастером. Однако в той же переписке подобные действия упоминаются довольно открыто и не связаны напрямую с "цементом". Что бы ни означало это слово, особенно интригующим в этой переписке является упоминание Лагру. Хотя крайне маловероятно, что Мосли и Науманн организовывали транспортировку нацистских военных преступников, они, безусловно, разрабатывали какой-то план с человеком, который этим реально занимался. Письма можно интерпретировать как подготовку к побегу, но их неоднозначность делает многие другие варианты столь же вероятными.

В то время как такие преступники, как Эйхман, Менгеле и Штангль, успешно скрывались и сумели сбежать, организации, которым было поручено их преследование, испытывали нехватку людских и материальных ресурсов, погрязли в административной неразберихе и бездействовали из-за отсутствия политической воли правительств. Британское подразделение по расследованию военных преступлений (War Crimes Investigation Unit, WCIU) особенно сильно пострадало от этого пагубного сочетания. 24 апреля 1946 года глава WCIU, подполковник Алан Найтингейл, сообщил, что "нехватка офицеров в этом подразделении сейчас ещё более острая, чем когда оно было только сформировано". Найтингейл пожаловался заместителю главного военного прокурора на то, что, хотя в его команде должно было быть 27 следователей, их было всего 14, двое из которых должны были быть демобилизованы в следующем месяце. Поисковая группа — позже ставшая известна как "Haystack" — также испытывала нехватку кадров, и вместо штатного состава из 14 офицеров в ней было только 9, из которых трое должны были вернуться в Великобританию к 16 июня. На уровне рядовых ситуация была ещё более тяжёлой. Вместо 20 сержантов, выделенных для неё, в "Haystack" было всего 5. Найтингейл, чтобы исправить ситуацию, просил поддержки на "самом высоком уровне", но его просьба осталась без внимания[870].

В Австрии британский отдел Союзнической комиссии ( Commission, ACA) испытывал аналогичные проблемы. Через два дня после того, как Найтингейл написала своё письмо, генерал-майор Винтертон в аналогичном ключе жаловался в Контрольное управление по Германии и Австрии в Лондоне. Винтертона беспокоило то, что не хватает кадров для расследования зверств нацистов, — задачи, возложенной на неё в феврале 1946 года. "Примерно 100 дел о предполагаемых зверствах были частично расследованы, — писал Винтертон, — но они ещё далеки от готовности к передаче в суд". Винтертон предполагал, что как только австрийцы узнают о том, что расследует такие преступления, количество сообщений будет расти как снежный ком, и все они должны будут быть изучены. Винтертон привёл в пример суд над организаторами марша смерти в Айзенерце в апреле 1945 года, над которым британский подполковник работал три месяца, и который также занимал значительную часть сотрудников юридического отдела и отдела безопасности ACA. "Вдоль всего маршрута были обнаружены массовые захоронения, — заявил Винтертон, — каждое из которых может стать поводом для расследования и судебного разбирательства, сравнимого с делом Айзенерца". Поскольку решать, как действовать дальше, было не в его компетенции, Винтертон задал своему руководству в Лондоне следующий вопрос: "Вопрос, который необходимо решить, заключается в том, перевешивает ли сложность обеспечения дополнительными кадрами, необходимыми Комиссии, обязанность поддерживать закон и порядок, привлекать к ответственности виновных в этих преступлениях и обоснованную критику в связи с невыполнением этой обязанности". Винтертон потребовал как можно скорее предоставить ему ответ, поскольку "выполнить взятые на себя обязательства невозможно"[871].

В течение следующих четырёх лет на этот вопрос так и не был дан однозначный ответ, хотя нехватка кадров в таких организациях, как WCIU и ACA, позволяет сделать очевидный вывод: логистические трудности действительно перевесили желание восстановить справедливость. В результате всё это привело к тому, что британские сотрудники, занимающиеся военными преступлениями, были абсурдно перегружены работой, с вполне предсказуемыми последствиями. 14 мая 1946 года майор Питер Дэвис, британский офицер связи по военным преступлениям во французской зоне оккупации Германии, сообщил капитану Тони Сомерхоу из управления главного военного прокурора, что один из его офицеров, капитан Чарльз Кайзер, за три месяца проехал 11.000 миль и "так и не смог выполнить все, что от него требовалось". Здоровье Кайзера ухудшилось до такой степени, что он "из-за переутомления, был в очень нервном состоянии, поэтому его были вынуждены отозвать". Дэвис добавил, что отсутствие дополнительного офицера привело к "тупику" в работе[872]. Если бы планирующие побег нацисты, такие как Адольф Эйхман, знали об этой ситуации, они могли бы решить, что им нет необходимости бежать в Аргентину.

Несмотря на частые просьбы о дополнительных людских ресурсах, Комитет по военному обеспечению Британской армии на Рейне (BAOR) 29 мая принял решение сократить численность подразделения по расследованию военных преступлений на 12 офицеров и 48 рядовых. Тем не менее у подполковника Найтингейла сложилось впечатление, что он ещё "легко отделался". Подполковник Дж. Лестер-Уоррен из управления главного военного прокурора был возмущен, поскольку полагал, что сокращение будет гораздо менее масштабным, и обратился к BAOR с просьбой пересмотреть решение:

Сокращения прошли успешно, и, как и прежде, последствия не заставили себя ждать. В августе майор Гарри Картмелл сообщил, что рассмотрение дел задерживается на два-три месяца, поскольку в WCIU теперь остался только один патологоанатом, чья рабочая нагрузка стала "невыносимой"[874]. Чего такие люди, как Картмелл и Лестер-Уоррен, не могли знать, так это того, что на самом высоком уровне у правительства не было особого желания заниматься "охотой на нацистов". В ноябре 1946 года Кабинет министров принял принципиальное решение прекратить судебные процессы над военными преступниками, что, как считалось, отражало общественное желание "начать с чистого листа". По словам генерального прокурор сэра Хартли Шоукросса, , не кто иной, как сам Уинстон Черчилль, был обеспокоен "возможными преступлениями, совершенными союзными державами". Продолжение преследования преступников из стран Оси могло лишь привлечь внимание к преступлениям, совершенным самими охотниками за преступниками[875].

Тем не менее, группы по расследованию военных преступлений не были немедленно расформированы, а подверглись административным изменениям. В январе 1947 года WCIU была объединена с различными другими органами в Группу по расследованию военных преступлений по Северо-Западной Европе (), хотя отдельная группа по Юго-Восточной Европе (WCG SEE) была создана только в июне. Однако, как это ни странно, создание новой группы было отложено из-за нехватки радиаторов отопления. В начале марта 1947 года капитан Сомерхоу обратился с просьбой установить подходящее отопление в офисах юридического и исполнительного отделов группы по адресу Луизенштрассе, 3, в Бад-Эйнхаузене. "Пожалуйста, отнеситесь к этому как к вопросу первостепенной важности, — умолял Сомерхоу, — поскольку деятельность WCG NWE задерживается до тех пор, пока это здание не будет пригодно для проживания"[876]. К концу месяца здание все ещё не было готово. "При осмотре было установлено, что освещение совершенно непригодно для офисной работы", — сообщил Сомерхоу, ещё раз настаивая на том, чтобы к этому вопросу отнеслись как к срочному[877]. Другой проблемой был вопрос транспорта, который затрагивал всю BAOR. В июле WCG NWE сообщила о нехватке 15 водителей, а в августе у WCG SEE было так мало транспортных средств, что её следователи и поисковики "простаивали без дела"[878]. WCG SEE, базировавшаяся в Клагенфурте (Австрии), дополнительно испытывала ещё и нехватку переводчиков и следователей, хотя заместитель генерального прокурора, бригадный генерал Генри Шапкотт, считал, что у неё персонала более чем достаточно. В ноябре 1947 года Шапкотт сообщил командиру группы, подполковнику П. Дж. Хейкоку, что считает "ваш нынешний штатный состав вполне достаточным", и, более того, что "у вас слишком много людей для работы, которую вы мне обозначили как невыполнимую". Ответ WCG SEE прозвучал сквозь стиснутые зубы, когда заместитель Хейкока вежливо сообщил генералу об огромных практических трудностях, с которыми она столкнулась:

Красивые слова Московской декларации от октября 1943 года, в которых говорилось, что союзники будут преследовать преступников "даже на краю света", никогда не звучали так лицемерно.

Следственные действия, проводимые группами по расследованию военных преступлений, ещё больше осложнялись некомпетентностью их персонала, многие из которого не имели юридического или детективного образования. В сентябре 1947 года подполковник Джеральд Дрейпер, глава юридического отдела WCG NWE, пожаловался на то, что "уровень расследования ухудшается". Дрейпер перечислил целый ряд недостатков, включая неточную запись показаний, отсутствие координации с патологоанатомом, составление протокола показаний данных под присягой "в произвольном порядке", путанную маркировку вещественных доказательств и представление показаний в нехронологическом порядке[880]. Но такие проблемы казались незначительными по сравнению с некоторыми крайне противоправными действиями, демонстрируемыми некоторыми британскими солдатами. В августе 1946 года Хильдегарда Кнодлер, бывшая охранница концлагеря связанного с компанией Dräger, стала жертвой необычного наказания, назначенного сержантом Доу из отдела полевой безопасности в Гамбурге. После допроса Доу сообщил Кнодлер, что у неё большие проблемы, но вместо того, чтобы отправить её в тюрьму, он сказал, что устоит ей Körperstrafe (телесное наказание). Затем он заставил её полностью раздеться и лечь на топчан, после чего отхлестал плёткой. Закончив, Доу приказал ей одеться и явиться на такое же наказание на следующей неделе. Когда Кнодлер пришла в следующий раз, она умоляла прекратить это, но он настоял на том, что наказание будет продолжаться каждую неделю в течение следующих пяти недель. Вскоре начальство Доу узнало об этих фетишистских избиениях, и Доу был переведён в другое место[881]. Подполковнику Дрейперу также не понравились бы методы, примененные капитаном Брайаном Боуном из поискового подразделения "Haystack" после ареста бургомистра, подозреваемого в расстреле раненых членов экипажа сбитого бомбардировщика "Halifax" Королевских ВВС:

Другие члены группы быстро поняли, что угроза насилия была столь же эффективной. Капитан Чарльз Кайзер навещал подозреваемых вместе "с большой чёрной собакой" или заставлял их часами стоять в углу[883]. Однако более "мягкий" подход также мог быть эффективным. Один из сержантов группы, младший бомбардир Гревилл Джаннер, вспоминал, как ему было приказано производить аресты:

Джаннеру также объяснили, что лучшее время для ареста — ночь, когда подозреваемые будут застигнуты врасплох, находясь в сонном состоянии. Однако не все ночные задержания проходили гладко. Вечером 11 мая 1946 года майор Питер Дэвис, капитан Джон Ходж и сержант Джон Роббинс отправились арестовать бывшего эсэсовца Генриха Хорнеца в его доме недалеко от города Фульда, примерно в 60 милях к северо-востоку от Франкфурта. Чтобы войти в дом, Дэвис разбил окно спальни, и вскоре Хорнец оказался в наручниках. Во время ареста жена Хорнеца выбежала из дома с криком: "Английские свиньи!", и через несколько мгновений здание окружили пять вооруженных людей. Британцы попытались выйти через парадную дверь, но по ним открыли огонь, и в возникшей суматохе Хорнец попытался сбежать. Майор Дэвис догнал и схватил его, но пока четверо британцев пробирались к машине, 19-летний Ходж с расстояния 3-х ярдов был ранен в ногу. Добравшись до автомобиля, они обнаружили, что распределитель зажигания разбит, а в бензобак залита вода. Группа бежала через деревню, пока не добралась до дома бургомистра, отказавшегося их впустить. Поскольку боевики продолжали их преследовать, они бросились в лес, но Дэвис предупредил преследователей, что если они приблизятся, Хорнец тут же будет застрелен в голову. Эта угроза заставила боевиков отступить, и в конце концов Дэвис, Ходж, Роббинс и Хорнец после 5 миль пути добрались до следующей деревни, где американские солдаты перевязали рану Ходжа[885]. 37-летний Хорнец был осуждён за преступления, совершенные им на службе в концентрационном лагере Ной-Бремм, и казнен 30 июля[886].

Несмотря на все препятствия, которые им приходилось преодолевать, большинство членов групп по расследованию военных преступлений делали всё возможное. Однако становилось все более очевидным, что выслеживание, суд и осуждение многих тысяч военных преступников — задача практически невыполнимая. Весной 1947 года британцы начали операцию "Fleacomb", целью которой было просеять 4.261 подозреваемого, ожидающего суда, и освободить тех, в отношении кого не было достаточных доказательств, а также тех, чьи преступления считались относительно незначительными. "Это масштабная операция по инвентаризации, — писал Сомерхоу, — в ходе которой мы намерены осмотреть товары и предложить большую их часть по выгодным ценам"[887]. К концу июня было освобождено около 2.100 "товаров", что Сомерхоу расценил как "полный успех"[888]. К августу это число выросло до 2.502, в результате чего у британцев осталось 1.759 подозреваемых, из которых 1.133 разыскивались другими странами-союзниками[889]. К концу 1947 года дальнейшие освобождения, судебные процессы и экстрадиции привели к тому, что у британцев осталось всего 612 подозреваемых в военных преступлениях, а через полгода — 146[890]. Британцы были не единственными из союзников, кто проводил подобные "инвентаризации". Полковник Клио Э. Стрэйт, глава Американской группы по расследованию военных преступлений, вспоминал, как "штаб постоянно приказывал мне: "Поторопитесь"", в результате чего он сократил число расследованных зверств с 3.603 до 793. Тысячи подозреваемых также были освобождены из американского лагеря в Дахау. "Не было никакого плана, — сказал Стрэйт, — никаких обсуждений о передаче дел или заключенных немцам. Мы просто отпускали их на свободу". Не имело значения, что в файлах Стрэйта содержались доказательства существования около 2.500 преступников, которых так и не удалось разыскать[891].

13 марта 1948 года Сомерхоу собрал троих своих подчинённых офицеров, чтобы обсудить "дальнейшее сокращение деятельности группы". Подполковник Найтингейл сообщил на встрече, что в Секции полевых расследований осталось всего около 40 подозреваемых, что казалось чрезвычайно малым числом[892]. В течение следующих пяти месяцев деятельность Группы постепенно сворачивалась, и в августе 1948 года она была расформирована. Для таких, как Гревилл Джаннер, дослужившегося до звания сержанта, это стало шоком. "Я был очень расстроен, — вспоминал он. — У нас в списках всё ещё числилось 10.000 человек. Это были преступники, убийцы, охранники концлагерей,а начальство расформировало группу, потому что хотело сосредоточиться на русских. Это была просто грязная политика"[893].

Джаннер был прав. Желания продолжать охоту на нацистов просто не было. Как сказал полковник Стрейт: "Продолжать и судить тысячи людей было бы слишком дорого", и в конце 1940-х и начале 1950-х годов у политиков существовало огромное желание оставить войну позади и противостоять тому, кто воспринимался как новый враг — Советскому Союзу[894]. Но для ведения "холодной войны" требовались солдаты, хорошо знавшие нового врага и уже против него сражавшиеся. Это означало, что некоторые из тех, кого союзники преследовали, вскоре станут их новыми помощниками, даже если это были самые отъявленные нацистские преступники. Грязная политика должна была восторжествовать над любыми высшими принципами.

"Мои путешествия, казалось, никогда не заканчивались. У меня не было работы, и мне приходилось постоянно быть в движении". Так Клаус Барбье рассказывал о своей жизни в послевоенные месяцы[895]. Как и многие нацисты в его ситуации, Барбье, чтобы прокормиться, нанимался на сельскохозяйственные работы, но это было нерегулярно и едва ли соответствовало склонности бывшего члена СД к нечестному заработку. Поэтому он перебрался в разрушенный бомбардировками  Гамбург, притягивавший множество дельцов и торговцев, но и там не задержался надолго. К октябрю 1945 года он воссоединился со своей семьей в Бурсфельде, в 200 милях к югу, и вместе с двумя бывшими офицерами СС занимался махинациями на чёрном рынке в соседнем Касселе[896]. Эта деятельность вскоре привлекла внимание американцев, и Барбье был приговорен к 14 дням тюремного заключения за какое-то правонарушение[897]. К счастью для Барбье, чье имя фигурировало в списке UNWCC 1944 года как "Барбьер", его не опознали как "Лионского мясника", потому что либо у арестовавших его американцев не было этого списка, либо Барбье использовал псевдоним "Беккер", либо, что наиболее вероятно, и то и другое[898]. После освобождения Барбье продолжал налаживать связи с бывшими нацистами. 19 октября 1945 года он встретил в Эдельсхайме двух сослуживцев, Наумана и Курта Баркхаузена, и все трое договорились поддерживать связь с как можно большим количеством "старых товарищей".

К концу года Барбье переехал в Марбург, в 80 милях к юго-западу от Бурсфельда, где проживал в доме, когда-то принадлежавшем братьям Гримм[899]. Пока его семья перебиралась в Трир, Барбье выдавал себя за студента, хотя на самом деле занимался мошенничеством, позволявшим ему не только оставаться на плаву, но и финансировать и расширять движение сопротивления под названием Организация за немецкий социализм (Organization für den Deutschen Sozialismus, ODS), возглавляемое бывшим подполковником Люфтваффе по фамилии Винтер. Барбье был одним из главных инициаторов этой группы, главной целью которой было признание союзниками реальной силы в Германии в случае войны с СССР. ODS тесно сотрудничала с аналогичной группой под названием Организация Южной Германии (Southern Germany Organization, SGO), которая под руководством генерал-майора Курта Эллерзика, также являвшегося членом ODS, занималась переброской нацистов в Швейцарию. В течение 1946 года Барбье использовал свой опыт службы в СД, чтобы помочь превратить ODS в, как утверждалось, грозную организацию, имевшую сеть контактов по всей Европе и, возможно, в Советском Союзе. Чего Барбье и его товарищи не знали — или делали вид, что не знают, — так это того, что в группу проник завербованный британцами бывший немецкий разведчик Эмиль Хоффман[900]. В группе был и информатор CIC, выдававший себя за швейцарского нациста. К концу года и американцы, и британцы составили чёткое представление об организации, которую британцы называли кодовым именем "Football Match", и узнали настоящее имя таинственного "Беккера"[901].

Больше всего группе были нужны деньги, и в апреле 1946 года Барбье встретился с Науманном и Баркхаузеном в доме Фридолина Беккера в Касселе, чтобы обсудить их шаткое финансовое положение. Барбье предложил рискованное решение, но, безусловно, улучшившее бы ситуацию. Он слышал, что баронесса фон Форстер недавно была освобождена из-под стражи за торговлю продуктами питания на чёрном рынке, но её основной деятельностью была скупка ювелирных изделий, чтобы обезопасить себя от девальвации валюты. По-видимому, она уже конвертировала "значительную часть" своего состояния в драгоценные камни, и Барбье предложил дать ей "возможность послужить своей родине". Науманн и Баркхаузен точно понимали, что это значит, и стали планировать ограбление[902].

19 апреля в 21:45 баронесса фон Форстер открыла дверь своего дома на Паркштрассе в Касселе и с удивлением увидела трёх "полицейских", один из которых сказал ей, что на неё донесли за торговлю драгоценными камнями на чёрном рынке. Баронесса это отрицала, но "полицейские" вошли в её квартиру и провели поверхностный обыск. Старший "полицейский" попросил показать её украшения и среди них обнаружил несколько завёрнутых в бумагу драгоценных камней. Он использовал это как предлог для конфискации всей коллекции, а затем сообщил баронессе, что ей нужно явиться в полицейский участок. Когда они спустились вниз по лестнице, "полицейский" велел баронессе вернуться в свою квартиру за документами, удостоверяющими личность. Когда она вернулась, "полицейских" уже и след простыл. Барбье, игравший роль старшего "полицейского", оценила добычу примерно в 50.000 — 100.000 марок[903].

В течение всего 1946 года Барбье орудовал в подпольном мире нацистов и мошенников. Помимо продажи ювелирных изделий, другим источником дохода Барбье, по-видимому, стала торговля поддельными продовольственными карточками и удостоверениями личности, а также другими товарами пользующимися спросом на чёрном рынке, такими как сигареты и кофе. Барбье продолжал свою деятельность в составе ODS, и осенью 1946 года посещал важные встречи старших членов в Дортмунде и Гамбурге[904]. Его роль в группе заключалась в добывании денег, радиооборудования и печатных станков, и в какой-то момент Барбье заявил, что научился подделывать около 300 различных документов[905]. На тот момент союзники по отношению к этой группе занимали выжидательную позицию, желая собрать больше сведений, прежде чем производить какие-либо аресты. Однажды Барбье чудом избежал ареста в Марбурге в августе 1946 года, когда одна немка, ехавшая в джипе с американцем его опознала. Автомобиль подъехал к Барбье и американец приказали ему сесть в джип. "Я знал, что меня везут в тюрьму, — вспоминал он. — В Марбурге очень узкие улочки, и когда мы подъехали к почтовому отделению, водителю пришлось сбавить скорость, чтобы пропустить трамвай. Тогда я решил: "Сейчас или никогда!""[906] На виду у прохожих Барбье выскочил из машины и побежал по переулку. Джип врезался в дерево, но американец быстро пришёл в себя и выстрелил в Барбье. Пуля задела его палец, но Барбье смог перелезть через стену. Он спрятался в доме женщины, которая впоследствии рассказала американской поисковой группе, что видела, человека пробежавшего мимо и перепрыгнувшего через живую изгородь.

12 ноября в Гамбурге Барбье попал в ещё более неприятную ситуацию. В тот вечер он и двое его соратников ехали в трамвае, когда Барбье заметил, что за ними следует машина британской военной полиции. Барбье и его сообщники вышли из трамвая на вокзале, и, направляясь к своему поезду, были задержаны сотрудниками британской полевой службы безопасности. "Ну что ж, друг мой, — сказал британский капитан, — мы не американцы. От нас ты не убежишь!" Позже Барбье утверждал, что его отвели в комендатуру и избили, что сделало его на всю оставшуюся жизнь британоненавистником. Хотя неизвестно, рассказал ли Барбье британцам что-либо, но похоже, что в этом не было особой необходимости, поскольку британцы изъяли у него записную книжку. Она содержала записи о его деятельности и, что особенно важно, адреса множества контактов. Для бывшего офицера гестапо это был полный провал. Два дня задержанные томились в камерах, переоборудованных из угольного подвала. Однако вечером 14 ноября Барбье удалось открыть замок своей камеры куском металла, и трое задержанных, прокравшись мимо поглощённого игрой на флейте охранника, оказались на свободе. Барбье вернулся в Кассель, где 11 декабря присутствовал при рождении своего второго ребёнка, Клауса-Йорга[907].

В начале февраля 1947 года британцы и американцы решили распустить не только ODS, но и другие организации сопротивления, за которыми они следили в течение последних нескольких месяцев, включая одну с зловещим названием Организация по исследованиям бактериологической войны. В ночь с 22 на 23 февраля, в ходе операции "Selection Board" ("Отборочная комиссия"), были арестованы 96 членов этих групп[908]. Одной из важнейших целей был сам Барбье, чья записная книжка оказалась бесценной для отслеживания подозреваемых. Однако в ту ночь Барбье остановился не по своему обычному адресу в Марбурге, а в доме своего друга Фридолина Беккера в Касселе. Поскольку Беккер тоже был целью операции, CIC навестил его дом в предрассветные часы. Во время облавы у Барбье было достаточно времени, чтобы спрятаться в ванной, а затем выпрыгнуть из окна в задней части здания, пробежать через сад и скрыться в ночи[909]. Таким образом Барбье снова остался один.

Казалось, что бывший "Лионский мясник" жил беззаботной жизнью. Однако есть свидетельства, позволяющие предположить, что постоянные выскальзывания Барбье из рук союзников были связаны скорее с мошенническими сделками, чем с удачей. Первое указание на то, что Барбье мог "договариваться" со своими потенциальными преследователями, кроется в характере его отношений с Эмилем Хоффманом. Информация, полученная в результате "Selection Board", показывает, что Барбье точно знал, на кого самом деле работает Хоффман — на британцев. "Без сомнения, Барбье знал об этом уже несколько месяцев, — говорится в совершенно секретном отчёте разведки США от мая 1947 года. — Считается, что Барбье использовал Хоффмана и, сотрудничая с британцами, надеялся избежать выдачи французам"[910]. Отчёт британской разведки того же месяца почти подтверждает мнение американцев.

К сожалению, документ в этом месте значительно отредактирован. Вполне вероятно, что оба считали, что британцы позволили им сбежать, и тот факт, что документ отредактирован, это подтверждает.

Но, как оказалось, Барбье не от чего было бежать, поскольку он даже не был целью операции "Selection Board". В следующем абзаце документа говорится: "Более того, поскольку Барбье был исключен из списка целей "Selection Board" по общему соглашению с 16-м (Гамбургским) разведуправлением, штабом разведотдела CIC и штабом EUCOM…"[911] Это предложение имеет решающее значение, поскольку оно ясно показывает, что Барбье находился под защитой как минимум трёх разведслужб союзников. Нет сомнений в том, что Барбье уже в какой-то степени работал на союзников, и они стремились защитить его, несмотря на то, что знали о чудовищности его преступлений. В отчёте ЦРУ, составленном в 1974 году, указывается, что Барбье, безусловно, работал на эту разведслужбу в 1946 году в качестве "ценного источника"[912]. Как показал совершенно секретный британский отчёт, опубликованный в декабре 1946 года, арест Барбье в Гамбурге в ноябре предыдущего года произошёл по ошибке: "В начале ноября полковник Беккер или Барбье, доктор Вилкеннинг и ещё один человек были непреднамеренно арестованы. Они сбежали в течение 24 часов, но не раньше, чем у них были изъяты записи с  множеством адресов"[913]. Возможно, этой троице просто позволили сбежать, хотя доказать это невозможно. Некоторое время спустя Барбье скажет американцам, что его арест в Гамбурге заставил его потерять "всякий интерес к британцам и всякую веру в их обещания"[914]. Неизвестно, какие обещания — если таковые были — британцы дали Барбье, но вполне возможно, что они гарантировали его свободу в обмен на ценную информацию.

Однако вскоре после операции "Selection Board" британцы решили Барбье арестовать[915]. К сожалению, у них не было ни малейшего представления о том, где скрывался бывший гестаповец, и в результате был арестован и допрошен Эмиль Хоффман. Хоффман сообщил британцам, что Барбье будет в Мюнхене в середине или конце мая и его можно будет найти в ресторанах "Humpelmayer" или "Roxy" с полудня до двух часов дня с 15 по 21 мая[916]. Хоффман предупредил британцев, что Барбье будет трудно поймать. "Прежде чем зайти в паб, Б. принимает меры предосторожности, — написал он 6 мая находясь в камере британской военной тюрьме в Бад-Ненндорфе. — Ни в коем случае нельзя гарантировать, что если полиция обнаружит его в пабе, то обязательно задержит. Он ловко избегает ареста, несмотря ни на какие обстоятельства". Хоффман также указал, что Барбье и его жена, "способная, умная, легко приноравливающаяся к любой ситуации и верная ему на сто процентов женщина", могли находиться в горах Райхенхалля, Берхтесгадена или Гармиша[917].

Но Барбье не было ни в одном из этих мест, и даже если бы британцы его арестовали и попытались завербовать, они бы вскоре обнаружили, что американцы их опередили. 28 марта 1947 года, через месяц после арестов, в ходе операции "Selection Board", Барбье, на железнодорожной станции Мемминген встретил знакомого. Этим человеком был Курт Мерк, бывший офицер Абвера из Дижона, сотрудничавший с Барбье во время войны, в борьбе с французским Сопротивлением[918]. Теперь же Мерк работал на CIC в Мюнхене под руководством Роберта С. Тейлора. Мерк сразу же оценил потенциальную пользу, которую Барбье мог принести CIC, и нанял его с одобрения Тейлора и его начальника, подполковника Дейла Гарви, который оговорил, что Барбье должен "разорвать любые связи с незаконными элементами из СС и лицами из списка "Selection Board""[919]. Барбье явно стремился произвести впечатление на своих новых работодателей, поскольку Тейлор считал его "честным, высокоинтеллектуальным и абсолютно бесстрашным  человеком"[920]. Но даже когда Барбье стал работать на CIC, другие подразделения этой спецслужбы все ещё пытались его арестовать. В апреле и мае CIC разыскивал Барбье в Штутгарте и Марбурге, и только в конце мая в штаб-квартире корпуса поняли, что их люди преследуют человека, который фактически стал одним из них. Тейлор разъяснил ситуацию своему начальству и попросил, чтобы его новому источнику "было позволено сохранять свободу, пока он работает на агентство". Он добавил, что "ценность Барбье как информатора бесконечно перевешивает любую пользу, которую он может принести в тюрьме"[921]. Отсутствие ответа из штаб-квартиры CIC было воспринято как фактическое одобрение, и Барбье вскоре стал неотъемлемой частью сети Мерка, носившей кодовое название "Büro Petersen" ("Бюро Петерсена").

Использование Тейлором преступника, подобного Барбье, не обязательно противоречило руководящим принципам CIC. В мае 1947 года CIC издал директиву, с пояснением, что, хотя желательно использовать агентов, чьи идеалы схожи с идеалами Соединенных Штатов, это не исключает возможности задействования информатора типа "зарежь своего соседа", если кажется, что от этого можно получить определенную выгоду. Под этим понимается, что для обеспечения адекватного охвата необходимо использовать все типы личностей"[922]. На самом деле, у CIC не было запрета на использование бывших нацистов, и поэтому, с его точки зрения, не было ничего плохого в том, что Тейлор и Гарви завербовали человека, подобного Барбье[923]. Даже если это вызывало определенное моральное сомнение, считалось, что разведывательную войну против коммунистов нельзя выиграть честным путём. Как мы увидим, американцы были не единственной страной, использовавшей нацистских преступников в качестве агентов разведки, и отказ от этого поставил бы их в невыгодное положение. Позиция CIC основывалась на проверенном временем принципе "враг моего врага — мой друг", сочетающимся с консеквенциалистским подходом, когда цель оправдывает средства. .

В течение всего 1947 года CIC был в восторге от работы Барбье. Сменивший Тейлора, специальный агент Камиль С. Хайду, сообщил, что Барбье снабжал "агентство чрезвычайно ценными сведениями". Новый агент Мерка был настолько впечатляющим, что вскоре стал его заместителем и возглавил часть сети, следившей за деятельностью французской разведки в американской и французской зонах Германии. Таким образом, Барбье снова работал против французов — изменился только его работодатель. "В этом качестве, — сообщал Хайду, — субъект до сих пор демонстрировал чрезвычайно впечатляющие результаты"[924].

Несмотря на его "хорошую работу", в CIC были люди, желавшие допросить Барбье о бывших эсэсовцах и членстве в ODS. В октябре оперативник штаба CIC приказал Гарви арестовать Барбье и доставить его в разведцентр Европейского командования (EUCOM) под Франкфуртом для "подробного допроса". Хайду и Гарви протестовали, поскольку такой шаг серьёзно ослабил бы сеть Мерка, но их протесты были проигнорированы. 11 декабря после нескольких недель все более настойчивых требований Барбье был арестован.

Следователей допрашивавших Барбье почти не интересовала его деятельностью во время войны. Вместо этого заданные ему вопросы касались контактов с бывшими эсэсовцами и послевоенными нацистскими группировками. Барбье находился под стражей пять месяцев, и хотя он признал, что был в Лионе, он, как и ожидалось, был крайне разборчив в рассказах о своей деятельности там и не признал, что служил в гестапо. Следователи могли бы оказать на него более жесткое давление, ведь Барбье как офицер гестапо разыскиваемый французами за массовые убийства находился в списке CROWCASS, — но американцы просто не хотели ничего знать. К маю они были готовы позволить ему возобновить прерванную арестом деятельность. CIC признал, что Барбье подпадает под категорию лиц подлежащих аресту, но не желал его заключения в тюрьму, поскольку "его знания о миссии корпуса, его агентах, средствах и т. д. слишком обширны". Если бы Барбье сбежал, он мог бы передать всю имеющуюся у него информацию другой разведслужбе. CIC не хотел рисковать, и 10 мая 1948 года Барбье было приказано вернуться в Мемминген[925].

Однако, прежде чем отправиться в путь, ему предстояло пройти ещё один допрос — со стороны французов. Прошлой осенью Луи Бибе, французский агент контрразведки, работавший в Германии, прослышал о том, что Барбье работает на американцев. После многих недель переговоров, CIC наконец разрешил французу допросить Барбье. Допрос состоялся 14 мая в старом офисном здании в Хёхсте, недалеко от Франкфурта. В присутствии сотрудника CIC Барбье, производивший впечатление "худого и крайне нервного человека", отрицал свою истинную личность. "Я сказал ему, что у нас есть неопровержимые доказательства того, что он Барбье, — вспоминал Бибе, — но он продолжал это отрицать". Ход допроса встревожил сотрудника CIC, прекратившего его всего через десять минут. Однако Бибе смог снова допросить Барбье 16 июля в Мюнхене, где обнаружил гораздо более уверенного в себе человека, признавшего, что он и есть Барбье. "Крепкий орешек", — заметил Бибе сотруднику CIC[926]. Главный вопрос касался тайны того, кто выдал Жана Мулена гестапо. Французы подозревали в этом и собирались судить Рене Арди, но, к их большому разочарованию, Барбье ничего им не сказал. "Они были готовы разорвать его на части, — вспоминал офицер CIC Джон Уиллмс. — Я бы сказал, что этот парень дразнил французов. Он чувствовал себя настолько уверенно, что мог дать им откровенные ответы"[927]. Барбье явно получил от CIC твёрдые гарантии, что его не передадут французам. CIC должен был сдержать своё слово, поскольку знал, что если он приобретет репутацию обманщика своих информаторов, такие источники сведений вскоре иссякнут[928].

В июне для сети Мерка был назначен новый куратор, офицер CIC по имени Эрхард Дабрингхаус, чья семья эмигрировала из Германии в Соединенные Штаты в 1930 году из-за отвращения его отца к нацизму. Дабрингхаус счел Барбье высокомерным и чересчур снисходительным, а его поведение порождением чувства неприкосновенности. "Вся ситуация показалась мне крайне непрофессиональной, — писал позже Дабрингхаус. — У меня сложилось впечатление, что я был всего лишь мальчиком на побегушках у Барбье и его друзей… По-видимому, именно он всем командовал"[929]. Барбье и Мерк также стали жадничать, и, несмотря на то что получали около 1.700 долларов в месяц, утверждали, что им нужно до 2.500 долларов (это около 35.000 долларов в 2007 году). "Дабрингхаус, вы должны довести до своего руководства, что для эффективной работы мне нужно больше денег, — заявил ему Барбье, — особенно наличных долларов. Я считаю, что заслуживаю больше, чем получаю, поскольку едва могу расплатиться со своими субподрядчиками"[930]. Но даже при зарплате в 1.700 долларов в месяц американцы не получали от Барбье должной отдачи. Однажды Дабрингхаус застал Барбье за диктовкой секретарю информации из газетного репортажа, выдаваемой за раздобытые им самим разведданные. Когда Дабрингхаус сделал ему замечание, Барбье пожаловался, что CIC оказывает слишком большое давление, чтобы быстро предоставлять достоверную информацию[931]. На самом деле, сеть Мерк-Барбье уже разваливалась, информаторы и источники были разбросаны по всей Восточной Европе, а их "продукт" часто был сомнительного качества. Деятельность сети также осложнялось наличием трёх отдельных функций, каждая из которых была чрезмерно амбициозной. Помимо шпионажа за Советским Союзом, группа должна была заниматься контрразведкой против французов, а также следить за деятельностью Коммунистической партии в Баварии[932]. В это время самым большим предполагаемым успехом Барбье стало разоблачение добычи урана чехами, что указывало на советский проект по созданию атомного оружия. Дабрингхаус был в восторге, но, как позже выяснилось, чехи добывали уран ещё до войны и эти разведданные, возможно, не были такими уж сенсационными[933]. К октябрю штаб-квартира CIC устала от этой сети и хотел её закрыть, но предоставила 3-месячную отсрочку. Барбье и Мерк изо всех сил старались оправдать своё место в штате CIC, но, наконец, в апреле 1949 года "Büro Petersen" было расформировано[934]. Однако один человек из сети всё же остался информатором — Барбье.

В то время как Барбье продолжал предоставлять информацию о баварских коммунистах, французы возобновили требования о привлечении "Лионского мясника" к ответственности. 14 мая 1949 года парижская газета опубликовала статью под заголовком: "Арестуйте Барбье, нашего мучителя!". В статье сообщалось, что Барбье сейчас является "мирным бизнесменом в Мюнхене", и что две организации французского Сопротивления обратились американскому послу в Париже с требованием о его выдаче[935]. Штаб-квартира CIC приказала кураторам Барбье прекратить с ним "административное" сотрудничество, но сохранить связь[936]. Капитан Евгений Кольб из отдела CIC в Аугсбурге, курировавший Барбье, отреагировал на это негативно и заявил, что, хотя Барбье признался в применении "принуждения во время допросов", он никогда никого не пытал. Кольб также самоуверенно отметил, что если бы французские власти действительно считали Барбье военным преступником, "почти наверняка субъект [т. е. Барбье] уже был бы экстрадирован". Более того, Кольб считал Барбье "самым надёжным информатором" и не собирался его выдавать[937]. Позиция Кольба — если он действительно верил утверждениям Барбье — не была необоснованной. Французы не запрашивали экстрадицию, и передача, казалось бы, надёжных агентов только на основании статьи в парижских газетах была не лучшим способом управления разведслужбой в условиях новой холодной и грязной войны. Хотя Кольб об этом не говорил, всегда существовала опасность того, что если Барбье передадут французам, он просто расскажет им все, что знает об американских операциях. Штаб-квартира CIC явно приняла основную аргументацию Кольба, поскольку в течение следующих шести месяцев, до января 1950 года, Барбье не упоминался ни в одной из переписок между штаб-квартирой CIC и его отделом в Аугсбурге.

Франция не обращалась с официальным запросом о выдаче Барбье до 7 ноября 1949 года, когда её посольство в Вашингтоне направило в Государственный департамент официальную ноту, настаивая на том, чтобы "этот военный преступник был арестован и предстал перед французским правосудием". Американцы уклонились от ответа и заявили французам, что им необходимо обратиться к Верховному комиссару США в Германии (HICOG) через французского Верховного комиссара в Баден-Бадене[938]. Однако французы не собирались сдаваться, особенно учитывая, что вскоре должен был начаться суд над Рене Арди, который, как ожидалось, привлечёт к Барбье внимание общественности. 2 марта 1950 года Франция направила ещё один официальный запрос через офисы Верховных комиссариатов двух стран. Удивительно, но HICOG утверждал, что никогда не слышал о Барбье, и что "вывод из нескольких сообщений французских властей о том, что Барбье предоставлено убежище в американской зоне, необоснован и неоправдан"[939]. Даже если бы HICOG был искренен, установить наличие какой-либо связи с Барбье было бы несложно, просто обратившись в EUCOM и его разведцентр. Поскольку он этого не сделал, и при этом сообщил французам, что попытки отследить Барбье "оказались безуспешными", наилучшая оценка действий HICOG — это его некомпетентность[940]. В худшем случае, HICOG участвовал в заговоре с целью сокрытия правды, но документы этого не подтверждают. Наиболее разумное объяснение заключается в том, что американцы были неискренни и тянули время — тактика, которую они использовали с тех пор, как французы проявили интерес к Барбье.

В апреле начался суд над Рене Арди, и во время процесса неизбежно всплыло имя Барбье. Адвокат Арди назвал Барбье человеком, "получавшим удовольствие от пыток французских патриотов", а судья окрестил его "зловещим мучителем и военным преступником"[941]. Французский сенат и пресса поддержали подобные настроения, и к началу мая HICOG в частном порядке признал, что его опровержение французского утверждения о том, что американцы укрывают Барбье, "точно, насколько это возможно в рамках официальной информации, имеющейся в нашем штабе"[942]. Это стало лишь подтверждением вероятности того, что в распоряжении американцев имелось множество неофициальной информации. Но несмотря на растущее давление, американцы по-прежнему мало что предпринимали, и вскоре даже их посольство в Париже стало выражать недовольство. "Мы хотим, чтобы в HICOG поняли, что этот вопрос по-прежнему вызывает у нас смущение, — написал чиновник посольства Вудрафф Уоллнер в HICOG в июне. — Проблема в том, что делать с широко распространенным убеждением, что Барбье не только работал на нас в прошлом, но и продолжает делать это в настоящее время, и что мы препятствуем его экстрадиции"[943].

К концу 1950 года HICOG, EUCOM и CIC стало ясно, что необходимо принять какое-то решение. Пока его работодатели обсуждали этот вопрос, Барбье вместе с семьей разместили в конспиративной квартире CIC в Аугсбурге, и он продолжал свою разведывательную деятельность. Но несмотря на гарантии, предоставленные ему CIC, Барбье все больше беспокоился, что французы могут его попросту похитить, что было вполне вероятным. Новый куратор Барбье в CIC, Герберт Бехтольд, заметил изменения в поведении Барбье и его семьи. "Они были полностью в нашей власти, — вспоминал Бехтольд. — Барбье глубоко возмущало то, что он не был хозяином своей судьбы. Он был тревожен, неуверен в себе, подавлен. Он чувствовал, что у него нет будущего, на которое можно было бы надеяться"[944].

В конце года для Барбье и CIC появился выход. В декабре лейтенант Джон Хоббинс из отдела CIC в Аугсбурге посетил офис CIC в Зальцбурге. Там он обнаружил, что его коллеги с 1947 года проводят операцию, которая могла бы решить проблему с Барбье и его семьей. "430-й отряд CIC в течение последних трёх лет использовал так называемую "крысиную тропу" для эвакуации нацистов в Центральную и Южную Америку без серьёзных последствий", — сообщил Хоббинс. Эта "крысиная тропа", использовавшаяся для вывоза информаторов CIC из Европы, контролировалась спецагентом Джорджем Нигоем, пообещавшим Хоббинсу, помочь отделу CIC в Аугсбурге вывезти их человека. В своём отчёте Хоббинс также рассказал начальству о технических особенностях этой "крысиной тропы", включая стоимость переправки, составлявшую 1.000 долларов с человека, хотя за 1.400 долларов было доступно "VIP-обслуживание". Маршрут "крысиной тропы" проходил из Германии через Австрию в Италию и заканчивался в Генуе. Единственное, что Хоббинсу не сообщили, это личность человека, управлявшего "крысиной тропой". Хоббинс, возможно, о нём и не слышал, но такой нацист, как Клаус Барбье, вполне мог о нём знать, потому что этим человеком был не кто иной, как Крунослав Драганович.

О "крысиной тропе" и использовании Драгановича CIC написано много. Сегодня термин "крысиная тропа" часто применяется ко всем маршрутам, которые нацисты использовали для бегства из Европы. Это вводит в заблуждение, поскольку этот термин в то время не использовался, а также предполагает, что маршруты были четко определены, чего, как мы видели, вовсе не было. В 1940-х и 1950-х годах этот термин фактически применялся ко всем маршрутам, которые американцы использовали, чтобы вывести своих информаторов подальше от опасности. Например, одна группа CIC управляла "крысиной тропой", проходившей из Венгрии в Австрию и не имела никакого отношения к Драгановичу[945]. Более того, "крысиная тропа", управляемая CIC в Зальцбурге, не была методом, с помощью которого американцы цинично помогали десяткам нацистов сбежать, а тайным способом оказания помощи перебежчикам и информаторам, предоставившим полезную информацию Соединенным Штатам. Те, кто пользовался "крысиной тропой", не были нацистскими военными преступниками, а людьми, которые, по мнению CIC, действительно заслуживали, "поощрения и награды"[946]. Поскольку формальный путь предоставления гражданства США предполагал бы слишком много неудобных вопросов со стороны бюрократов Государственного департамента и Службы иммиграции и натурализации, "крысиная тропа" была тайным, но надежным способом помочь тем, кто им помогал. Несмотря на использование такого преступника, как Драганович, мотивы создания "крысиной тропы" на самом деле были продиктованы порядочностью и желанием избежать репутации организации, плохо обращающейся с перебежчиками и информаторами. CIC был просто одним из клиентов Драгановича, и для сотрудников этой разведслужбы того времени оплата услуг такого человека, как Драганович, имела большой практический смысл. Джим Милано, сотрудник CIC, создавший "крысиную тропу", позже утверждал, что был полностью осведомлен об этих проблемах. "Все, кому мы помогаем, являются только добросовестными перебежчики из Советского Союза, — вспоминал он свои слова. — Никаких нацистов, СС, СД, ничего подобного, никаких военных преступников. Мне не нравится мысль о том, что мы могли субсидировать другие операции Драгановича […], но, по крайней мере, мы ограничивали наши дела исключительно собственными интересами"[947]. Конечно, легко усомниться в словах Милано, но нет никаких доказательств того, что "крысиная тропа", созданная 430-м оперативным центром в Зальцбурге, использовалась для перевозки нацистов — за одним заметным исключением.

Примерно 25 января 1951 года EUCOM дал разрешение для Барбье и его семьи использовать "крысиную тропу", чтобы добраться до Боливии[948]. С тех пор и до марта различные американские агентства стали создавать новую личность под именем "Клаус Альтманн", именем, которое, вероятно, было выбрано Драгановичем. CIC предоставила  ложную информацию об "Альтманне", благодаря чему Барбье получил вместо паспорта временный проездной документ под номером 0121454. TTAB также выдал австрийскую транзитную визу и разрешение на въезд в Триест. В Мюнхене итальянское консульство выдало "Альтманнам" туристическую визу для проезда через Италию в Геную. К концу февраля все было готово, и 9 марта Джордж Нейгой и ещё один спецагент CIC сопроводили "Лионского мясника" и его семью из Аугсбурга в Зальцбург[949]. После двух суток проведённых в австрийском городе семья отправилась поездом в Триест. Барбье вспоминал, что на австрийско-итальянской границе пограничник заметил что-то неладное с его документами. "Послушайте, — умоляла Барбье, — у меня двое детей". На что пограничник в конце-концов ответил: "Проезжайте, я больше не хочу вас видеть". Барбье заверил его, что этого не произойдет[950]. Семья прибыла в Геную 12 марта и разместилась у Драгановича в отеле "Nazionale"[951]. Затем священник лично сопровождал Барбье по Генуе, оформляя следующий пакет документов, включая иммиграционную визу в Боливию, разрешение на поездку от Красного Креста и аргентинскую транзитную визу. Когда Барбье спросил Драгановича, почему он ему помогает, хорват ответил: "Мы должны иметь своего рода резерв, на который мы сможем опереться в будущем"[952]. Одиннадцать дней спустя, 23 марта, Клаус Барбье и его семья сели на итальянское судно Corrientes, направлявшееся в Буэнос-Айрес. 3 апреля отдел CIC в Аугсбурге поздравил всех с "чрезвычайно эффективным" решением вопроса "окончательного распоряжения чрезвычайно деликатным лицом". "Дело считается закрытым", — с некоторым облегчением говорилось в отчёте[953]. Менее чем через 32 года оно будет вновь открыто с впечатляющими результатами, но на данный момент "Лионский мясник" был в безопасности.

Клаус Барбье был не единственным нацистским военным преступником, которого США использовали в своей разведывательной войне против коммунизма. И, как мы увидим, Соединенные Штаты не были единственной страной, использовавшей людей типа Барбье. На самом деле, отказ от использования нацистов был скорее исключением, чем правилом, и любая страна, пенявшая другой за это, почти наверняка проявляла лицемерие. Британцы, французы и русские использовали людей, которых следовало бы посадить в тюрьму, но во время "холодной войны" считалось вполне приемлемым отложить в сторону такие тонкости, как "справедливое возмездие". Сегодня легко сокрушаться по поводу подобной деятельности, но это значит игнорировать полезность шпионов и масштаб предполагаемого риска, с которым сталкивались союзники во время противостояния с Советским Союзом. Совершенно неважно, было ли это восприятие впоследствии опровергнуто, потому что такие апостериорные доказательства не были доступны таким людям, как Кольб и Дабрингхаус. Поскольку многие нацистские преступники, такие как Барбье, имели доступ к информации за "железным занавесом", было разумно придерживаться положения, требующего совершения грязных сделок во имя высших благ демократии и либерализма. Также не имеет значения, оказались ли полученные от этих агентов разведданные бесполезными, поскольку это невозможно было установить до их использования.

Безусловно, в разведывательном сообществе были те, кто считал, что старые добрые шпионы будут в холодной войне бесполезны. Одним из них был офицер MI6 Уилфред "Биффи" Дандердейл, который в 1939 году тайно провёз в Лондон "в тщательно охраняемом дипломатическом вещмешке", захваченную поляками, неповреждённую немецкую шифровальную машину "Enigma"[954]. В августе 1945 года Дандердейл провёл несколько встреч с сотрудниками OSS во Франции, на которых выразил свою убеждённость в том, что "невозможно обеспечить какой-либо регулярный и надёжный поток разведывательной информации о России путём проникновения туда агентов". Дандердейл придерживался мнения, что лучший способ добиться результатов — это разработка и применение новых технологий, и во многом он оказался прав[955]. Французы также мало верили в эффективность агентов и сообщили OSS, что, по их оценкам, не менее 95% их агентов, действующих в советской зоне оккупации Германии, на оккупированной СССР территории стран Восточной Европы и даже во французской зоне оккупации Германии, являются двойными агентами. Французы подозревали, что такой высокий процент характерен и для разведслужб других стран. "В свете этого убеждения, — сообщал Филип Хортон из миссии OSS во Франции, — они возлагают почти все свои надежды на получение разведывательной информации о России на технические службы и системы перехвата"[956]. Американские разведывательные службы в отношении агентуры были менее циничны, в результате чего многочисленных бывших нацистов, преступников или нет, приходилось использовать, чтобы иметь хоть какой-то шанс собрать ценную информацию. Такие разведслужбы, как Координационный центр по контрразведке (Counter Intelligence War Room, SCI) при ), настолько стремились использовать бывших нацистов, что вскоре оказались в противоречии с руководящими принципами оккупационного правительства США. Ещё в августе 1945 года капитан Эрик В. Тимм из SCI в Мюнхене пожаловался своему руководству, что "список запрещенных к найму лиц разросся настолько, что на работу нельзя принять ни одного бывшего члена нацистской партии или офицера армии, не говоря уже о сотрудниках Германской разведслужбы [German Intelligence Services, GIS]"[957].

Одним из нацистов, работавших на Соединенные Штаты, был Вильгельм Хёттль, которого почти сразу после ареста в мае 1945 года использовали в качестве информатора. Уже в августе ходили разговоры об "эксплуатации Хёттля" в SCI, но из-за многочисленных слухов о его полной ненадежности американцы решили его не использовать[958]. Вместо этого Хёттля поместили в лагерь для интернированных, где он работал "местным осведомителем". Это означало, что у него была возможность узнать от своих солагерников огромное количество информации об операциях СС и СД, знания, которые он с успехом применил в последующие годы[959]. В октябре 1947 года Хёттля перевели из лагеря в Зальцбург, где он ожидал суда в австрийском народном суде в Вене. Однако благодаря посредничеству Ирис Шайдлер хитрый Хёттль сумел убедить главу местного отдела CIC в том, что он может быть полезен, и поэтому его отпустили при условии, что он будет информировать американцев о своей деятельности[960]. Хёттль приступил к созданию своей частной разведывательной сети, и к осени 1948 года убедил CIC спонсировать две группы агентов под кодовыми названиями "Mount Vernon" и "Montgomery"[961]. Первая была направлена на проникновение в Венгрию, где Хёттль ранее бывал, а вторая стремилась собирать разведданные в советской зоне оккупации Австрии. Будучи австрийским офицером разведки, работавшим в Венгрии, на первый взгляд Хёттль казался идеальной фигурой для такой роли, но на самом деле это было не так. Собранная Хёттлем "разведывательная информация" была крайне скудной и в значительной степени сфабрикована им самим или пересказана из газетных статей. Кроме того, он растратил средства, предназначенные для оперативных целей, и, что ещё хуже, американцы сильно подозревали, его в сотрудничестве с противоположной стороной. "Расследование и слежка установили, что Хёттль поддерживал связь с советской разведкой, — говорилось в одном из отчётов CIC, — поэтому возникло очень сильное подозрение, что Хёттль действовал как двойной агент под советским контролем"[962].

В августе 1949 года CIC разорвала контакты с Хёттлем и его группами, содержание которых обходилось в 2.600 долларов в месяц. "Хёттль считается отличным разведчиком, — писал Джим Милано, — но чрезвычайно опасным"[963]. Понятно, что Хёттль резко отреагировал на столь быстрое прекращение сотрудничества и финансирования. "За 10 месяцев нашей работы мы предоставили вам 618 донесений от "Montgomery" и 1.600 донесений от "Mount Vernon", — сообщил он Милано. — Что касается качества этих донесений, вы должны признать, что я, как бывший высокопоставленный сотрудник немецкой секретной службы, смог составить довольно точное мнение"[964]. Высокомерие Хёттля было безграничным, но, по правде говоря, он являлся не более чем мастером словесных перепалок, которому на какое-то время удавалось убедить менее опытных американских разведчиков в ценности своей деятельности. Регулярная смена персонала в CIC означала, что такие люди, как Барбье и Хёттль, могли позволить себе сочинять множество небылиц, но американцы вскоре поняли, в чём дело. А вот среди тех, кто не понял, был Симон Визенталь, который, как мы видели, использовал Хёттля в качестве источника и именно благодаря этим отношениям наши знания о послевоенных сетях побега нацистов были так искажены. Связь между этими двумя людьми также стала причиной искажения другого элемента этой истории, к которому мы вернёмся позже.

Если у CIC и были какие-то сомнения по поводу найма бывших нацистов, то у Хёттля их не было ни малейшего. Важной фигурой в сети "Montgomery" был Карой Ней, венгерский немец, служивший в венгерской армии до 1943 года. Под руководством Хёттля Ней вступил в СС, и в октябре 1944 года он создал полковую группу СС "Ney", которой было поручено "ликвидировать евреев, пораженцев, диверсантов и других лиц внутри Венгрии"[965]. Ней также поддержал свержение адмирала Хорти, дерзко осуществленное другим спонсором Нея, Отто Скорцени[966]. 1 марта 1945 года группа Нея захватила восемь сбитых американских летчиков, и после того, как он передал троих немцам, остальные были казнены недалеко от деревни Сур, примерно в 50 милях к западу от Будапешта. В 1946 году Ней и пятеро членов его подразделения предстали перед судом, и Ней был приговорен к смертной казни. Однако в августе его приговор был заменен пожизненным заключением, и в течение следующего года он был освобожден и даже сформировал Альянс ветеранов Восточного фронта (Keleti Arcvonal Bajtársi Szövetség, KABSz) при якобы поддержке CIC, Ватикана и Франко. Целью KABSz было создание подпольной антисоветской группы сопротивления в Венгрии, и, согласно одному сообщению, он получил 275.000 австрийских шиллингов от "американских разведывательных служб для предварительной организации работы". Ней, базируясь в Зальцбурге, создал Центр подготовки партизан (Partisan Training Center) в 50 милях к востоку, в Гмундене, где, как предполагалось, его соратники поддерживали связь с CIC[967]. Весьма вероятно, что Ней пользовался поддержкой американцев или, по крайней мере, они закрывали глаза на происходящее, поскольку операция такого масштаба не могла быть проведена без их ведома.

В 1948 году Хёттль нанял Нея оперативником для сети "Montgomery", за что тот получал 7.000 шиллингов в месяц. Кроме того, CIC обеспечил продовольствием группу из десяти человек, что свидетельствует о том, что американцы продолжали поддерживать партизан Нея[968]. Однако, вскоре Ней и Хёттль не поладили, последний обвинял венгра в наличии комплекса фюрера, что, вероятно, было правдой[969]. Также существовало сильное подозрение, что Ней работал ещё и на французскую разведку, подозрение, практически подтвердившееся тем фактом, что Ней дважды встречался с генералом Пьером Кёнигом, французским военным губернатором в Германии,[970] и что у него также был французский паспорт, позволявший ему въезжать в Италию[971]. В январе 1949 года Ней попросил Хёттля выдать ему 20.000 шиллингов, чтобы он мог навестить Франко в Испании, но Хёттль отказал. В результате Ней был отчислен из "Montgomery" за "оперативную некомпетентность" и переведен во французскую зону оккупации Австрии, что ещё раз указывало на его связь с французскими разведслужбами[972]. Хотя эти двое больше никогда не работали вместе, Хёттль следил за деятельностью Нея. В марте 1949 года он отметил, что французы приказали венгру "прояснить" контакты бывших нацистов с Ватиканом, в связи с их эмиграцией в арабские государства, Испанию и Южную Америку[973].

Если это правда, то это однозначно свидетельствует о том, что французы не только выявляли сети побегов нацистов, но и использовали для этого нацистского преступника, столь же кровожадного, как Клаус Барбье. Французы, должно быть, осознавали этот двойной стандарт, и, возможно, именно поэтому они не настаивали на выдаче Барбье так решительно, как могли бы, опасаясь, что американцы раскроют факт использования ими нацистов, поскольку Ней был не первым, кого французы наняли. В марте 1946 года Управление стратегических служб (OSS) сообщило, что французская разведслужба BDOC освобождает бывших сотрудников гестапо с целью их эксплуатации. Американцами источник этой информации был оценен как "проверенный и надежный… с хорошими контактами во Франции и Германии"[974].

Барбье, Хёттль и Ней составляли небольшую часть нацистских военных преступников, которых американские разведслужбы, такие как CIC, нанимали после войны. В их число входил и Роберт Ян Вербелен, член фламандских СС, ответственный за гибель по меньшей мере 101 человека в результате террористических актов в Бельгии во время войны. Будучи руководителем Корпуса безопасности (Veiligheidskorps), Вербелен лично совершил некоторые из этих убийств, включая нападения с использованием ручных гранат на кафе и бары. За свои действия он был награжден германским Военным крестом за заслуги, получил звание гауптштурмфюрера, а после войны заочно был приговорен бельгийским судом к смертной казни. Тем не менее, в 1946 году Вербелен был нанят отделом CIC в Австрии для участия в реализации проекта "Newton", операции по внедрению осведомителей в австрийскую Коммунистическую партию. Неудивительно, что среди источников информации Вербелена было множество нацистских преступников, и к концу 1950 года операция была прекращена, хотя сам Вербелен продолжал поставлять CIC сведения до середины 1950-х годов[975].  В 1959 году Вербелен получил австрийское гражданство, но шесть лет спустя был привлечён к суду за преступления совершённые во время войны. Сенсационно он был оправдан, и оставался на свободе до своей смерти в 1990 году.

Очевидно, что работа на союзников часто была столь же эффективным средством побега для нацистских военных преступников, как и тайная эмиграция в Южную Америку. В некотором смысле, это было даже лучше, поскольку преступники часто могли оставаться в своей стране и пользоваться защитой разведслужбы, на которую они работали. Одним из нацистов, которому понравилось такое обращение, был Хорст Копков, бывший гауптштурмфюрер гестапо, арестованный британцами в деревне на побережье Балтийского моря 29 мая 1945 года. Почти сразу после его задержания британцы поняли, что наткнулись на ценного человека, поскольку Копков во время войны занимался поиском вражеских шпионов и диверсантов, в число которых, естественно, входили и агенты британской спецслужбы SOE (Управления специальных операций). Будучи главой структурного подразделения гестапо Referat IV A 2, Копков отвечал за жестокие допросы таких агентов и их последующую "экспансию" в концентрационные лагеря, такие как Бухенвальд и Равенсбрюк. По некоторым оценкам, Копков был ответственен за гибель около 300 агентов союзников, включая знаменитых Виолетту Сабо и Нур Инаят Хан. Ещё одной его жертвой стал агент MI6 майор Франк Шамьер, десантировавшийся в Германию, но почти сразу же захваченный и находившийся в Заксенхаузене и Равенсбрюке, где и погиб[976]. Помимо организации подобных казней, Копков был хорошо осведомлен о контрразведывательных операциях RSHA против британцев и русских. В Голландии гестапо в противоборстве с SOE добилось значительных успехов в рамках операции "North Pole", в ходе которой оно передавало в Лондон радиограммы содержащие дезинформацию. Сокрушительным результатом этой операции стало задержание 54 британских агентов, 47 из которых при участии Копкова были казнены[977]. Против поддерживаемой Советским Союзом шпионской сети "Красная капелла" Копков действовал столь же эффективно. Он лично арестовал многих ведущих членов группы, включая первого лейтенанта Харро Шульце-Бойзена, служившего в штабе Люфтваффе. Именно Копков санкционировал пытки таких людей, как Шульце-Бойзен, казнённого в тюрьме Плётцензее в Берлине в декабре 1942 года[978].

Копков был достаточно хитер, чтобы дать британцам то, чего они хотели. "Копков полностью осознавал своё положение, — сообщали допрашивавшие его следователи, — и знает, что ему вряд ли удастся что-либо скрыть или как-то завуалировать свою деятельность. […] Он считает, что единственный шанс на более мягкое наказание — это рассказать как можно больше. Он также заявляет, что полностью готов сделать любое требуемое заявление о лояльности"[979]. Последнее, безусловно, создает впечатление, что Копков либо предлагал свои услуги, либо с энтузиазмом принял предложение. В любом случае, Копков определенно говорил то, что от него хотели услышать. Британцы даже предоставили ему его бывшую секретаршу, фрейлейн Берту Розу, и вместо традиционного формата вопросов и ответов допрос состоял лишь из того, что британские офицеры слушали, как Копков диктует фрейлейн Розе. "Ему была предоставлена практически полная свобода, — говорилось в отчёте, — и его редко прерывали"[980]. Копков, казалось, отклонился от истины только в деле майора Шамьера, заявив, что тот погиб во время авианалета в Берлине. Сотрудники разведки, по-видимому, поверили этому, возможно, потому что внутренне ликовали от объёма информации, предоставленной им Копковом. Бывший сотрудник гестапо даже рассказал им о советских заговорах против Британии, сообщив о существующих "радиодоказательства" — данных, собранные путем перехвата радиограмм[981]. В какой-то момент информация оказалась настолько ошеломляющей, что один из следователей задался вопросом, "не пытается ли Копков намеренно посеять подозрения между англичанами и русскими или он действительно приводит факты"[982].

Пока британские сотрудники разведки допрашивали Копкова, британские следователи по военным преступлениям пытались его отыскать. Среди них была Вера Аткинс, сотрудница SOE, инструктировавшая многих агентов, чьи казни курировал Копков. Служа в офисе главного военного прокурора, Аткинс в течение 1946 года все чаще сталкивалась с упоминанием имени "Копков". К лету она выяснила масштабы преступлений Копкова, и в августе перед отъездом в Лондон направила срочное обращение в отделение "Haystack" Британской группы по расследованию военных преступлений в Северо-Западной Европе:

В сентябре Аткинс была потрясена, узнав от одного из подозреваемых в военных преступлениях, которого она допрашивала, что Копков находится в руках британцев. Она сообщила в "Haystack", что Копков, вероятно, находится в лагере MI5 в британской зоне оккупации в Бад-Ненндорфе. Но если люди из "Haystack" действительно и задали какие-либо вопросы, то, скорее всего, их вежливо отклонили.

Захват Копкова британцами не был особенно секретным событием. В октябре 1945 года Бюро контрразведки Британской рейнской армии () выпустило один из своих выходящих раз в две недели информационных бюллетеней, в котором говорилось, что информация "от Копкова и других офицеров" помогает британцам составить "подробную картину о Amt IV division". Хотя этот информационный бюллетень был помечен как "Секретный", а не "Совершенно секретный", как многие другие документы, он получил довольно широкое распространение[984]. В июле 1945 года британская армейская служба занимавшаяся арестами даже сообщила в не имевшей уровень секретности телеграмме в Контрольную комиссию Германии сумму денег, изъятую у Копкова при аресте — 3.108 рейхсмарок[985]. Наконец, 15 марта 1946 года в письме юридическому отделу британской группы по военным преступлениям, Бюро контрразведки сообщило что Копков содержится в Бад-Ненндорфе "и, вероятно, останется там на некоторое время", что было обтекаемой формулировкой. В письме также упоминалось, что американцы были заинтересованы в показаниях Копкова, и Бюро пообещало сообщить в юридический отдел, когда Копков будет готов к переводу[986]. Поскольку это письмо было составлено за пять месяцев до того, как Аткинс обратилась в "Haystack", ясно, что её коллеги в юридическом отделе не были полностью осведомлены о ситуации. Было ли это случайностью или преднамеренным действием, сказать сложно. В очередной раз, кажется, привлекательным придерживаться позиции осознанного цинизма, и в данном случае это, вероятно, правильно, поскольку существовала огромная разница во взглядах британских разведчиков и британских следователей по военным преступлениям. Последние все ещё были под впечатлением закончившейся войны, в то время как первые готовились к следующей. Это не означает, что разведслужбы были дальновидны или что сотрудники групп по расследованию военных преступлений были безнадежными ретроградами, но разница в видении перспектив, безусловно, существовала. Чувство справедливости было общим для всех, но для офицера разведки такой человек, как Копков, был гораздо ценнее живым, чем на виселице. Учитывая как относительно неэффективные усилия по поиску военных преступников, так и операции, подобные "Fleacomb", в результате которых многие нацисты были освобождены, разве нельзя было пощадить какого-нибудь нацистского массового убийцу, чтобы тот помог в борьбе против коммунизма? Такая логика, хоть и жестока, но вполне понятна.

Копков содержался в Бад-Ненндорфе до 1947 года. По словам его жены Герды, с ним хорошо обращались, и супругам даже разрешали видеться наедине. "Они были очень добры к нам, — вспоминала Герда. — Однажды они привели его ко мне и забыли забрать. Мы долгое время были вместе". Во время одной из их первых встреч в 1946 году Копков убедил свою жену, что она должна отказаться от своей приверженности национал-социализму. "Я всё ещё была нацисткой, даже тогда, — вспоминала она. — Но он сказал, что сейчас это не так важно"[987]. Герда была удивлена быстротой перемены взглядов Копкова, но, поскольку альтернативой была смертная казнь, у бывшего офицера гестапо не было особого выбора. Хотя свидания с женой, возможно, были приятными, встречи Копкова со следователями по военным преступлениям доставляли ему гораздо меньшее удовольствие. Копков был трижды допрошен: дважды британцами и один раз норвежцами. Во время одного из допросов британцы задали ему вопрос о судьбе майора Шамьера. Когда было упомянуто это имя, Копков, как говорят, чуть не упал в обморок и сказал: "Я ничего об этом не знаю", после чего попросил стакан воды. Копков не отрицал, что принимал участие в допросе агента MI6, но настаивал на своей версии о том, что Шамьер погиб во время авианалета. Следователи по военным преступлениям ему не поверили, но поскольку он находился под защитой MI6, они мало что могли сделать. Вера Аткинс также допросила Копкова и убедилась в его виновности в "исчезновении" нескольких своих агентов. Несмотря на перевод в Лондон в середине 1947 года, группа по расследованию военных преступлений продолжала интересоваться Копковым, рассчитывая, что после после того как разведка выжмет из него всё что нужно, гестаповца можно будет привлечь к ответственности[988].

К концу года MI6 явно устала от требований привлечь Копкова к ответственности. Пришло время его припрятать. В июне 1948 года подполковник Патерсон сообщил группе по расследованию военных преступлений плохие новости. Копков, как он сообщил, был отправлен в Лондон для "специального допроса", но по прибытии "у него обнаружили высокую температуру, и через два дня его отправили в больницу, где, к сожалению, он умер от бронхопневмонии, прежде чем от него удалось получить какую-либо информацию". Патерсон приложил копию свидетельства о смерти и добавил, что Копков был похоронен вместе с другими немецкими военнопленными на военном кладбище[989].

Два года спустя в доме вдовы Копкова в Гельзенкирхене в Германии появился некий "Петер Кордес". "Дядя Петер", как дети Копкова теперь вынуждены были называть своего отца, поступил на работу на текстильную фабрику в британской зоне оккупации, хотя его настоящей работой была служба в MI6. Чтобы сохранить свою маскировку, Копкову и его жене даже приходилось спать в отдельных кроватях. Копков стал директором фабрики, но часто совершал поездки за границу. Точно неизвестно, что он делал для британцев, но весьма вероятно, что он организовывал разведывательную сеть за "железным занавесом". Также неизвестно, как долго "Петер Кордес" действовал в качестве британского агента, но тот факт, что в 1956 году он сменил имя на "Хорст Копков-Кордес", предполагает, что его работа на разведку могла закончиться примерно в это время. До своей смерти от, как ни парадоксально, пневмонии в 1996 году Копков в основном не привлекал внимание следственных органов или журналистов. Однако в 1986 году его обнаружил продюсер телевизионного документального фильма Роберт Маршалл. Копков согласился поговорить с продюсером, но только неофициально, и Маршалл вспоминал, как "он долго и яростно кричал и в какой-то момент заявил, что британцы обыскали все свои тюрьмы в поисках отбросов общества и заставили их десантироваться во Францию, поэтому их уничтожение, по сути, было услугой британцам"[990]. Такое заявление указывает на то, что Копков всегда отрицал чудовищность своих преступлений.

Оценка тяжести преступлений нацистов — сложная и, возможно, ненужная задача, а сравнение числа убитых ими людей слишком часто сводит оценку преступников и их преступлений к своего рода рейтинговой таблице. Такой статистический подход к измерению моральной порочности показал бы, что убийство ста человек в сто раз хуже, чем убийство одного человека, тогда как с моральной точки зрения массовое убийство не является бóльшим преступлением, чем убийство одного человека. Грех один и тот же, но повторяющийся, и именно это повторение суды справедливо принимают во внимание. Однако, сравнивая такого человека, как Хорст Копков, с очередным военным преступником, завербованным британской разведкой, возникает соблазн заявить, что как статистический масштаб, так и уровень аморальности преступлений Копкова незначительны по сравнению с действиями Виктора Арайса.

В 4.00 утра воскресенья, 30 ноября 1941 года, немецкие войска и латышские полицейские вошли в еврейское гетто в Риге. Латыши принадлежали к одноименной зондеркоманде "Arājs", подразделению СД, принимавшему тем летом участие в многочисленных погромах с момента вторжения нацистов в Латвию. Подразделение численностью 300 человек было названо в честь своего командира, Виктора Арайса, 31-летнего штурмбаннфюрера СС, юриста по образованию служившего в латвийской полиции, и открыто сотрудничавшего с властями во время советской оккупации. Однако, позже Арайс утверждал, что его приверженность коммунизму ослабла, когда он столкнулся с ним на практике, и к моменту входа немцев в Ригу он был готов принять новую политическую идеологию, которую те принесли с собой. 1 июля Арайс явился к Францу Шталекеру, командиру айнзацгруппы А, и предложил свои услуги, как командира разношерстной команды из студентов, полицейских, членов националистических братств и бывших солдат[991]. Среди этих людей был латвийский национальный герой Гербертс Цукурс, в 1930-х годах восхитивший своих соотечественников одиночными перелетами на дальние расстояния, в Гамбию и Токио. Хотя Рейнхард Гейдрих не желал создания местных специализированных отрядов по уничтожению евреев и коммунистов, он всё же советовал, что "вместо них было бы целесообразно устраивать народные погромы". Поэтому Арайс и его люди вскоре оказались добровольными пособниками кровожадной айнзацгруппы, которой было поручено уничтожать евреев и других "нежелательных лиц"[992]. В Бикерниеки, на юго-востоке Латвии, отряд Арайса в период с июля по сентябрь 1941 года уничтожил 4.000 евреев и 1.000 коммунистов. Казни совершались группами по 20 человек, убивавшими по 10 человек за раз, при этом жертвы одновременно получали по выстрелу в спину голову. Сам Арайс иногда присутствовал при казни, чтобы сделать выстрелы "милосердия" в тех, кто не умер сразу[993]. Таким образом, именно эти люди в то воскресное утро вошли в рижское гетто, врываясь в дома и с предельной жестокостью подавляя любые попытки неповиновения.

Одним из лидеров зондеркоманды "Arājs" был Гербертс Цукурс, которого многие вспоминали как ужасно жестокого человека, избивавшего и расстреливавшего тех евреев, которые не могли идти в ногу с группой, направлявшейся в неизвестном направлении. Исаак Крам, еврейский студент-инженер, вспоминал, как он впервые увидел бывшего пилота:

Крам был не единственным свидетелем детоубийства, совершенного Цукурсом. Ещё одним стал 20-летний Давид Фишкин:

К полудню отряд Арайса и немцы очистили большую часть гетто, оставив после себя ужасающие следы. "Теперь на улице стало тихо, — вспоминала Фрида Михельсон, — никто не двигался. Повсюду лежали безжизненные тела всё ещё истекающие кровью. В основном это были старики, беременные женщины, дети, инвалиды — все те, кто не мог угнаться за нечеловеческим темпом марша"[996].

Евреев повели на юг на 6 миль до луга возле железнодорожной станции Румбула. Там они прошли через строй, сформированный смешанным отрядом немцев и латышей, в который входили и члены отряда "Arājs". По мере продвижения евреев заставляли отдавать ценности и раздеваться. Конечным пунктом их пути была одна из трёх больших ям, куда их заставляли лечь обнимая своих детей и близких, и получить пулю в затылок. В течение дня следующих жертв заставляли лечь на мёртвых и тех, кто ещё бился в предсмертной агонии; яма источала смрад экскрементов и выбитых мозгов. Эсэсовцы, под воздействием алкоголя в сгущавшихся сумерках, теряли меткость, и многие евреи погибли, задохнувшись под падающими на них телами[997]. К концу дня было убито около 13.000 человек. 8 декабря процесс повторился, унеся ещё 12.000 жизней. Невероятно, но трое евреев пережили расстрел на второй день, и именно благодаря их свидетельствам стало известно об участии в этом отряда Арайса.

После массовых убийств отряд Арайса продолжал свою варварскую деятельность до середины 1944 года. Он не только принимал участие в антипартизанских операциях, но и проник в Россию, где по приказу немцев проводил погромы[998]. Только в Латвии Арайс и его люди убили около 26.000 человек, и это помимо их участия в бойне под Румбулой и операций в России. По оценкам, во время операций в Минске в 1942 году отряд Арайса мог убить около 50.000 человек[999]. Если это верно, то вполне возможно — хотя и не доказано — что отряд был ответственен, либо путем убийств, либо соучастия в убийства, за гибель около 100.000 человек. В конце 1944 года Арайс был направлен в немецкое военное учебное заведение в Бад-Тёльце, а затем служил в 19-й латышской дивизии СС. В следующем году он сменил несколько подразделений, ни одно из которых не оказалось для него подходящим. Его последним назначением стало командование батальоном из 500 латышских выздоравливающих солдат, которых он называл "полукалеками", и с которыми вступил в бой с русскими в Гюстрове, примерно в 20 милях к югу от Ростока. Понимая, что война проиграна, Арайс переоделся в гражданскую одежду и взял себе распространенную латышскую фамилию Аболс[1000].

Нахождение на свободе Арайса продлилась недолго: он был задержан британцами и интернирован в лагерь для военнопленных из Латвии в Шлезвиге. Там британцы выяснили его истинную личность, и отправили в транзитный лагерь СС. По всей видимости, Арайс сумел сбежать и под вымышленным именем добрался до Бельгии, чтобы присоединиться к группе латышских солдат, пытавшихся сформировать отряд для освобождения своей родины. Однако его снова схватили и отправили в британский лагерь для военнопленных. 31 декабря 1945 года Арайса предали "за две бутылки пива", после чего допросили и, по словам Арайса, подвергли издевательствам. В течение следующих шести месяцев Арайс подвергался "очным ставкам со свидетелями и тщательному расследованию", которое должно было показать британцам, что у них под стражей находится крупный военный преступник[1001]. Поскольку расследование дела "Рижского гетто" находилось в ведении Британской группы по расследованию военных преступлений, появлялось множество свидетельств от тех, кто пережил этот ужас. 24 января 1948 года майор Чарльз Кайзер составил список из по меньшей мере 27 латышей и немцев, ответственных за преступления в Риге, в том числе Арайса и Цукурса. "Всех этих людей неоднократно упоминал каждый из опрошенных нами свидетелей, — писал Кайзер, — и они особо обвиняются в своём зверском поведении и своих преступлениях". Офицер рекомендовал судить всех этих людей за "массовое убийство, жестокое обращение и грабеж"[1002]. В приложении к списку Кайзера было указано, что Арайс содержался в следственном изоляторе № 2 для военных преступников, куда он был помещен 13 ноября 1947 года[1003].

Местонахождение Арайса в период с середины 1946 года по ноябрь 1947 года остается загадкой. По словам самого преступника, в какой-то момент в 1940-х годах к Арайсу обратилась британская разведка с предложением о сотрудничестве. Ему предложили, за вознаграждение в 5.000 долларов, десантироваться в Латвию и выполнять миссии в этой стране и в Советском Союзе. Арайс отказался не только из-за страха ареста, но и потому, что не говорил по-русски[1004]. Если такое предложение действительно было сделано — а оно никогда разведкой не отрицалось — то британцы сознательно пытались использовать одного из самых опасных военных преступников. Как мы уже видели, Арайс был не обычным коллаборационистом, а человеком, жаждавшим участвовать в истреблении мирных жителей, в том числе и детей. Хотя методы Копкова как служаки-убийцы не менее предосудительны, чем любая другая форма незаконного убийства, легко понять, как офицер MI6 мог убедить себя, что Копков в некотором смысле заслуживает уважения, и, возможно, даже почувствовать, что действия гестапо во время войны смягчаются знанием того, что британцы и американцы также расстреливали шпионов и вражеских агентов. Но Арайс был совсем другим человеком, чем Копков. Его руки были буквально по плечи в крови тех, кого он добивал в качестве акта "милосердия". Арайс сжигал синагоги, охранял концлагеря и участвовал в геноциде. Вдобавок к своей звериной натуре, Арайсу явно не хватало качеств, которые сделали бы его лояльным и компетентным шпионом для британцев. Если бы его забросили в Латвию, он бы перешёл на другую сторону ещё до того, как раскрылся бы его парашют.

Непригодность Арайса для британской разведки предполагает, что его утверждение о сделанном ему предложении было ложным, но, как это часто бывает, заявления убийцы имеют большую силу, чем слова тех, кто боролся с тиранией. Доказательством сделки с разведкой служит тот факт, что 1 февраля 1949 года Арайс был освобожден британцами после нескольких слушаний по вопросу об освобождении под залог. Хотя позже Арайс утверждал, что был осужден и оправдан, никаких записей о таком судебном процессе нет[1005]. Было бы абсурдно предполагать, что доказательств для осуждения Арайса было недостаточно, не говоря уже о привлечении его к суду, потому что их было предостаточно. Имя Арайса неоднократно упоминалось в показаниях выживших из Рижского гетто, и если бы его привлекли к суду, его бы наверняка повесили. Вместо этого, под именем "Викторс Цайботс", Арайс со своей женой поселился в Ольденбурге и устроился водителем в британскую военную администрацию в Дельменхорсте. Когда суд в Гамбурге попытался его арестовать, "Цайботс" исчез, но вскоре объявился во Франкфурте, где жил и работал до своего ареста в 1975 году. В декабре 1979 года правосудие наконец восторжествовало когда его приговорили к пожизненному заключению. Арайс умер в тюрьме в возрасте 78 лет в 1988 году. Гербертс Цукурс, один из самых преданных приспешников Арайса, также предстал перед судом спустя многие годы после войны, но, как мы увидим, наказание для него было гораздо более суровым.

Айнзацгруппа, для которой отряд Арайса выполнял свои кровавые поручения, называлась айнзацгруппа А и совершала массовые убийства в Восточной Пруссии, Прибалтике и Ленинградской области. Южнее, айнзацгруппа В двигалась по маршруту Варшава — Минск — окраины Москвы. Она была разделена на шесть подразделений, одно из которых называлось "Vorkommando Moskau", и имело задачу действовать в русской столице в случае её падения. Первоначально возглавляемая бригадефюрером СС доктором Францем Сиксом (предполагалось, что в дальнейшем он будет руководить айнзацгруппами в оккупированной Британии) "Vorkommando Moskau" совершала большую часть своих зверств в Смоленске и его окрестностях. После ещё двух смен руководства, в декабре 1941 года айнзацгруппу возглавил штурмбаннфюрер СС доктор Фридрих Бухардт. Бухардт родился в Латвии 17 марта 1909 года, был остзейским немцем, учился в немецкой гимназии в Риге, а затем изучал право в университетах Берлина и Йены. В Германии Бухардт увлёкся нацизмом и в октябре 1933 года вступил в штурмовые отряды (Sturmabteilung, SА). Однако для интеллектуала Бухардта SА оказались слишком плебейской организацией, и он покинул её в следующем году. Оставаясь в Германии, Бухардт сохранял глубокий интерес к балтийским делам. Его диссертация была посвящена теме "Права национальных меньшинств в Латвии, их международное значение и управление", что оказалось судьбоносным выбором. Закончив учёбу он вернулся в Ригу, где попытался создать национальное германское балтийское движение под руководством доктора Эрхарда Крёгера. Бухардт регулярно вносил пожертвования и помогал финансировать газету Rigaschen Rundschau, которая была закрыта латвийским правительством в мае 1934 года за слишком многочисленные связи с нацистами[1006].

Закрытие газеты привело Бухардта к огромным финансовым потерям, поэтому он вернулся в Германию, где работал юристом в маркетинговой компании, а затем руководителем экономического отдела Балтийского института. Он также работал в Кёнигсбергском университете, где познакомился с доктором Францем Сиксом, признавшим Бухардта подходящим кандидатом для службы в СД. Нацисты, стремившиеся к расширению на восток в своей печально известной погоне за "жизненным пространством", были заинтересованы в привлечении к работе любого, кто специализировался на странах Восточной Европы. Бухардт вступил в СД в 1936 году, где служил под руководством доктора Сикса, изучая советскую экономику, топографию СССР и, что ещё более зловеще, места компактного проживания евреев. К концу 1930-х годов Бухардт добился больших успехов в Ванзейском институте, где многочисленные специалисты изучали Советский Союз. Для нацистов это было способом познакомиться с будущим врагом, и именно такие охотно сотрудничавшие с ними учёные, как Бухардт, предоставляли жизненно важную информацию оккупационным властям и государственным служащим[1007].

К моменту вторжения Германии в Польшу Бухардт был оберштурмфюрером (первым лейтенантом) и возглавлял небольшое подразделение из остзейских офицеров СС, направленное в город Гдыня для разграбления его архивов, музеев и библиотек. 30-летний Бухардт явно произвел хорошее впечатление на начальство, поскольку уже в следующем году он работал в Управлении по переселению поляков и евреев в Познани, где оценивал уровень "германскости" различных слоев польского населения по шкале от 1 до 5. В 1940 году Бухардт был назначен главой СД в Люблине, где служил под руководством бригадефюрера СС Одило Глобочника[1008]. Именно здесь Бухардт перешел от простой "расовой классификации" к фактическому истреблению. В отчёте CIC 1950 года говорится, что Бухардт "несёт ответственность за смерть многих людей, казненных в концентрационных лагерях в этом районе"[1009]. В феврале 1941 года Бухардт проводил аналогичную работу в Лодзи, где напрямую отчитывался перед RSXA. Накануне вторжения в Россию Бухардт был отстранен от должности. По общему мнению, он добился больших успехов и показал готовность воплощать академическую теорию контроля численности населения в ужасающую практику. Его управленческий и юридический опыт в сочетании с радикальными политическими взглядами сделали его идеальным нацистским бюрократом, и вскоре Гейдрих признал в нём человека, которому суждено добиться бóльших успехов.

Однако, если Бухардт хотел осуществить амбиции Гейдриха в отношении него в рамках СД, ему требовался "опыт, основанный на крови". Гиммлер требовал, чтобы его люди были не просто "кабинетными учёными", а теми, кто сочетает теорию с практикой[1010]. Поэтому перевод Бухардта в "Vorkommando Moskau" айнзацгруппы В был естественным шагом для птицы его полёта. В течение первых трёх месяцев кампании в России Бухардт выступал в качестве офицера связи между своим бывшим наставником доктором Францем Сиксом и главой айнзацгруппы B, генералом СС Артуром Небе. Таким образом, Бухардт помогал осуществлять "коллективные меры", применяемые к "еврейскому населению как носителям коммунизма"[1011]. Несмотря на подобную бюрократическую лексику, служба в "Vorkommando Moskau" ничем не отличалась от деятельности любого другого подразделения в составе айнзацгруппы, и заключалась в массовых убийствах. Когда в октябре 1941 года началось наступление на Москву, Бухардт сыграл решающую роль в "Vorkommando Moskau" по мере приближения немцев к городу, и в ноябре 1941 года был повышен до звания штурмбаннфюрера СС (майора). В следующем месяце он был назначен начальником "Vorkommando Moskau", но поскольку штурм города провалился, в январе Бухардт был переведен обратно в Лодзь, где продолжил службу в качестве начальника местного СД. Здесь Бухардт вновь произвел хорошее впечатление на своё начальство, поскольку к сентябрю он руководил депортацией около 80.000 евреев и цыган в лагерь смерти Хелмно[1012]. В феврале 1943 года Бухардт получил возможность обзавестись ещё бóльшим "кровавым опытом", получив командование 9-й айнзацкомандой айнзацгруппы B. Базируясь в Витебске, Бухардт проводил "антипартизанские операции", а также осуществлял эвфемистические "коллективные действия" против евреев и коммунистов. Хотя невозможно точно определить, сколько убийств совершило подразделение Бухардта, но эта цифра, вероятно, исчисляется десятками тысяч. За эти убийства он был награжден Железным крестом первой степени, Военным крестом за заслуги первой степени с мечами, Серебряным знаком отличия за храбрость и Серебряным знаком штурмовика. В июне 1944 года он был произведён в оберштурмбаннфюреры СС (подполковники), что соответствовало званию Адольфа Эйхмана[1013].

Доказав свой "кровный опыт", Бухардт был направлен в Берлин, где возглавил III-е подразделение RSHA, специализировавшееся на расовых и этнических вопросах. В декабре 1944 года Бухардту также было поручено возглавить Зондеркоманду Ост, которая собирала разведывательную информацию о русских коллаборационистах, находившихся на территории Германии, включая членов Русской освободительной армии (РОА) генерала Андрея Власова[1014]. Начальником Бухардта был группенфюрер СС Отто Олендорф, командовавший айнзацгруппой D, ответственной за гибель 90.000 евреев[1015]. В апреле 1945 года Олендорф стал строить планы на послевоенный мир и сыграл важную роль в создании подпольного движения СД под названием "Bundschuh" ("Шнурованный башмак"), названного в честь символа серии крестьянских восстаний в Германии XVI века. После поражения в войне, "Bundschuh" должен был действовать как общеевропейская информационная сеть "высококвалифицированных" агентов, которые могли бы использоваться диверсионными и террористическими организациями в ходе партизанской войны против союзников[1016]. Олендорф назначил Бухардта главой юго-восточного сектора сети и отправил из Берлина в Карлсбад. Однако события для заговорщиков развивались слишком быстро, и группа Бухардта была вынуждена отступить на 200 миль к юго-востоку, в Фюссен, на австрийско-германской границе. Поскольку Фюссен также был опорным центром Зондеркоманды Ост, у Бухардта, несомненно, было много контактов в этом городе. В конце апреля Бухардта в последний раз видели недалеко от Инсбрука, где, как сообщалось, также скрывались члены РОА Власова[1017].

Вскоре после войны Бухардт был задержан американцами и передан британцам, которые содержали его в огромном лагере для военнопленных в Римини. Именно во время своего заключения Бухардт составил документ, спасший ему жизнь. Документ под названием "Решение русской проблемы в период нацистского режима в Германии" представлял собой полный отчёт о его собственных шпионских операциях в Восточной Европе и подчеркивал важность местных коллаборационистов в операциях СС. В результате этот документ практически стал планом операций MI6 в Восточной Европе и гарантировал, что Бухардт не только не предстал перед судом, но и был принят на службу к британцам[1018]. Точно неизвестно, какие услуги Бухардт оказал MI6, но нет сомнений в том, что его знание Прибалтики, Польши и России, а также огромное количество контактов с русскими антикоммунистами оказались чрезвычайно полезными. Однако в 1947 году MI6 разорвала контракт с Бухардтом, и он предложил свои услуги американцам[1019]. Неясно, приняли ли они предложение, но, по всей видимости, да. В марте 1950 года CIC узнал, что Баварское земельное управление по собирает доказательства против Бухардта для возможного суда, и предупредил EUCOM, поскольку подозревал, что Бухардт "в настоящее время может работать на американское разведывательное агентство"[1020]. Предположительно, этим агентством было ЦРУ. В другом отчёте CIC указал, что "это подразделение [т. е. ЦРУ] должно быть проинформировано о таком расследовании со стороны немецкой организации"[1021]. Если Бухардт действительно работал на ЦРУ, то предупреждение было принято во внимание, поскольку бывший руководитель айнзацкоманды избежал суда за свои преступления. Большую часть оставшейся жизни он прожил в Гейдельберге и умер в Нуссбахе 20 декабря 1982 года.

На момент написания этой книги Бухардт считается самым кровожадным нацистом, работавшим на союзников после войны. Барбье, Копков и Арайс, хотя и не были мелкими преступниками, не могли сравниться с Бухардтом, не только руководившим убийствами, но и помогавшим создавать академическую модель, на которой нацисты выстроили свою доктрину расового превосходства, что, в свою очередь, привело к геноциду[1022]. Поэтому преступления Бухардта исключительны, и трудно поверить, что у разведслужб союзников, использовавших его, не возникало никаких сомнений. К сожалению, поскольку никаких дополнительных документов об использовании Бухардта не было опубликовано, многие склонны предполагать, что MI6 и ЦРУ использовали этого человека с поистине извращенным удовольствием. Только благодаря публикации подобных документов можно оценить моральный контекст найма таких людей, как Бухардт, и установить уровень их эффективности, сопоставив его с масштабом совершенных ими преступлений. Очевидно, что никакие оперативные способности, проявленные Бухардтом в MI6, не могут искупить его добровольную службу в айнзацгруппе, но, по крайней мере, анализ решений, приведших к его найму, позволил бы выявить моральные рамки, в которых функционировала разведка союзников.

Проблеск кажущегося отсутствия подобных рамок можно обнаружить в письме от февраля 1945 года, в котором подполковник Х. Дж. Бакстер из MI5 объяснил офицеру MI6, что при рассмотрении кандидатур потенциальных агентов "характер" учитывать не следует:

Но не только американцы, британцы и французы использовали нацистских военных преступников и бывших эсэсовцев. Советский блок, несмотря на нападки на Запад за подобную политику в таких изданиях, как Коричневая книга, придерживался аналогичного подхода. Случай с Хайнцем Фельфе показывает, как и Советы не испытывали морального дискомфорта при найме своих бывших врагов. Родившийся в Дрездене в 1918 году, Фельфе вступил в СС в 17 лет и дослужился до офицерского звания в 1943 году, когда был переведён в СД. Он был назначен в швейцарский отдел в 6-го отделении RSXA, прежде чем определённые достоинства привели его в Голландию, где он сыграл важную роль в операции "North Pole". К концу войны он дослужился до звания оберштурмфюрера (первого лейтенанта) и был захвачен канадскими военными в Голландии. Позже Фельфе вспоминал, как его очень корректно допрашивали британцы и голландцы. "Они даже начали проявлять немного сочувствия, — писал Фельфе. — Это было явно рыцарское поведение британского джентльмена". Один из британских офицеров разведки даже предложил отправить письмо Фельфе по почте, когда сам прибудет в Германию, поскольку отправка корреспонденции из Голландии в Германию в тот момент была невозможна[1024]. Фельфе, вероятно, удалось расположить к себе офицеров разведки, поскольку в октябре 1946 года он был освобожден и стал работать на MI6 в 6-м разведывательном управлении в Кёльне, где шпионил за Коммунистической партией. Через два года британцы разорвали с ним контракт, поскольку подозревали — и не без оснований — что он передавал информацию Советскому Союзу[1025].

К 1951 году Фельфе начал работать на Организацию Гелена, западногерманскую разведслужбу, которой командовал бывший немецкий генерал Рейнхард Гелен. Вскоре Фельфе стал такой же значимой фигурой в шпионаже XX века, как Ким Филби. В 1953 году Фельфе объявил своим коллегам, что создал в Москве сеть агентов, возглавляемую полковником Красной Армии. Естественно, эта сеть была всего лишь марионеткой КГБ, предоставлявшей западным немцам смесь информации и дезинформации. Тем временем Фельфе, носивший кодовое имя "Курт", передал поразительное количество материалов, касающихся Организации Гелена, часть из которых была даже спрятана в банках детского питания[1026]. В 1955 году Фельфе был назначен ответственным за контрразведку против Советского Союза, что означало, что человек, ответственный за пресечение советского шпионажа, сам работал на Советы. Это был тот же трюк, который Филби провернул 11 лет назад, когда его назначили главой антисоветского IX отдела MI6[1027]. Американцы с подозрением относились к Фельфе, отмечая его относительно высокий уровень жизни по сравнению с коллегами. "У него есть все самое лучшее в жизни, — говорилось в отчёте ЦРУ в июле 1959 года, — а именно: необычайно хорошая квартира в престижном районе Мюнхена, строящийся дом в Куфштайне, 4-дверный седан Taunus последней модели, хорошая одежда и минимум запросов на валюту, в отличии от других его коллег"[1028].

Организация Гелена, в середине 1950-х годов преобразованная в Федеральную разведывательную службу (BND), игнорировала предупреждения американцев, но к 1961 году западные немцы были практически убеждены. 27 октября того же года криптографы BND расшифровали радиограмму КГБ, явно предназначенную для Фельфе и 6 ноября он был арестован[1029]. Удар, который он нанес BND, был неизмеримо болезненным. "Отчёт о нанесенном BND ущербе, должно быть, занимал десятки тысяч страниц", — сказал один бывший сотрудник ЦРУ[1030]. Были раскрыты личности 94 информаторов, а также их коды и каналы связи, зафиксированные Фельфе на 15.661 фотографии, переданной им Советскому Союзу[1031]. На суде в 1963 году Фельфе изображал из себя сторонника Советского Союза, "раскрыв", что британцы были виновны в "зверском поведении" со своими военнопленными, избивали и пытали их. Он также утверждал, что испытывает глубокую ненависть к Соединенным Штатам, что его адвокат использовал, чтобы предположить, что суждения его подзащитного были "затуманены". Фельфе был приговорен к 14 годам заключения в тюрьме, но в 1969 году его обменяли на 21 политического заключенного из Восточной Германии[1032].

Дело Фельфе выявило не только необычайно глубокое проникновение русских в западную разведслужбу, но и их готовность использовать для этого бывших нацистов. Организация Гелена была переполнена эсэсовцами и агентами СД, более лояльными Москве, чем Бонну. В какой-то момент Фельфе заявил, что КГБ попросил его добиться перевода из контрразведки, потому что в этом отделе было избыток советских агентов[1033]. Фельфе мог лгать, но ЦРУ было склонно с этим согласиться. Советские агенты, перебежавшие к американцам, рассказали, что русские целенаправленно использовали бывших эсэсовцев в качестве шпионов. "Объяснение может быть простым, — говорилось в отчёте 1969 года. — Некоторые из этих людей могли быть восприимчивы к советской идеологии, испытывая к ней симпатий. Другие, такие как члены [СС и СД], многие из которых теперь были военными преступниками, тщательно скрывавшими своё прошлое, могли подвергаться шантажу"[1034]. Хайнц Фельфе, таким образом, был ещё одним офицером СС, обнаружившим, что лучшим способом побега было остаться дома. Для тех, кто эмигрировал в Южную Америку и на Ближний Восток, жизнь, безусловно, была далеко не такой комфортной.

В середине июня 1949 года епископ Алоиз Худал получил письмо от обеспокоенной женщины по имени Мария Фабрис, проживавшей в Триесте. "В сентябре 1948 года я получила известие от Пауля Штангля, сообщившего о своём немедленном отъезде в Египет, — писала она, — где он планировал остаться на полгода, после чего я должна была получить от него известие. Этот срок истек, и, несмотря на мои молитвы, я обеспокоена за его судьбу. Я хочу получить известие от Папской комиссии помощи беженцам, чтобы убедиться, хотя бы косвенно, жив ли он ещё"[1035]. Худал ответил Фабрис 16 июня, хотя неизвестно, что именно священник сообщил женщине относительно судьбы бывшего коменданта Треблинки. Возможно, он сообщил ей, что Штангль на самом деле бежал в Дамаск, и хотя у него не хватало денег, он был рад наконец воссоединиться со своей семьей в мае того же года. Кто же такая Мария Фабрис? Она родилась в марте 1916 года — точное имя неизвестно, хотя возможно, что она была двоюродной сестрой Штангля. Возможно, она даже была его любовницей, когда он служил в этом районе во время войны.

Вскоре после того, как он воссоединился  с женой Терезой и дочерьми, Штангль потерял работу на текстильной фабрике из-за смерти владельца. "Это было очень тяжело, — вспоминала жена Штангля. — Он отчаянно искал работу, но долгое время не мог её найти"[1036]. Пока муж искал работу, Тереза работала массажисткой, обслуживая "толстых женщин". Условия их проживания также были далеки от идеальных, поскольку они жили в фактически нацистском пансионе по адресу: улица Джорджа Хаддата, 22. Тереза вспоминала, что их соседи по пансиону были в основном немцами, скрывавшими свои настоящие имена. Удача улыбнулась семье в декабре, когда Штангль устроился инженером в Имперскую трикотажную компанию. Имея доход в 500 сирийских фунтов в месяц семья смогла переехать в большую квартиру в старой части города, где их часто навещали немецкие друзья. Почти год всё было хорошо, но затем возникла новая проблема. Их сосед начал проявлять интерес к 14-летней дочери Штанглей, Ренате. Поскольку сосед был начальником местной полиции, Штангли понимали, что мало что могут сделать, если он захочет заполучить их дочь в свой гарем[1037].

Штангль решил, что единственный выход — уехать, и отправил Терезу в Бейрут, с заданием посетить несколько южноамериканских консульств. Бразильцы проявили наибольший интерес к квалификации Штангля как инженера, и в течение месяца ему была выдана виза. Два месяца спустя семья отправилась под своими настоящими именами в морское путешествие через Геную в Сантос (Бразилия). Переезд был оплачен из семейных сбережений, и к тому моменту, как они поселились в пансионе в Сан-Паулу, семья Штанглей снова оказалась на грани нищеты. Однако Штангль быстро нашел работу в текстильной фирме "Sutema", где проработал два года, пока не под искал более высокооплачиваемую должность в другом месте. К середине 1950-х годов семья Штанглей могла жить на его весьма приличную зарплату в 8.000 крузейро. Поскольку все складывалось удачно, Штангль в одиночку занялся строительством дома в южном пригороде Сан-Паулу, Сан-Бернардо-ду-Кампо[1038]. В Бразилии Штангли чувствовали себя настолько комфортно и безопасно, что в августе 1954 года даже зарегистрировались в австрийском консульстве под своими именами. Хотя регистрация была полностью добровольной, Штангли посчитали это "правильным и уместным". Удивительно, но консульство не сделало никаких запросов относительно Штанглей. Этому есть три возможных объяснения. Наиболее вероятное заключается в том, что дипломаты, возможно, никогда не слышали о Штангле, поскольку в то время он не был широко известен как военный преступник. Во-вторых, Штангль была распространенной в Австрии фамилией, и даже если бы кому-то пришло в голову связать его с Треблинке, это вряд ли бы насторожило служащего консульства. Третье объяснение состоит в том, что консульство сознательно занималось укрывательством военных преступников, и хотя это вполне возможно, доказательств в поддержку этой версии нет[1039].

В конце 1955 года Штанглей постигло несчастье: глава семьи тяжело заболел. "Врачи не могли сказать, ничего определённого, — вспоминала Тереза, — ничего, что мы могли бы понять"[1040]. Долгое время из-за загадочной болезни Штангль был сильно ослаблен и не мог долго ходить или стоять. Тереза устроилась на работу клерком в "Mercedes-Benz", а пока сам Штангль выздоравливал, он организовал небольшую мастерскую, где производил бинты и продавал их больницам. В этот период в семье Штангля были и светлые моменты. Их младшая дочь Ренате в 1957 году вышла замуж за австрийца, а старшая дочь, Гитта, последовала её примеру годом позже. В течение второй половины десятилетия здоровье Штангля постепенно улучшалось, и дом был наконец-то достроен. В октябре 1959 года Штангль смог вернуться к работе на полную ставку, и благодаря своим связям в автомобильной промышленности Тереза нашла мужу работу в "Volkswagen", где он трудился под своим настоящим именем. Штангль снова начал с самых низов, простым механиком, но впоследствии стал руководителем отдела профилактического обслуживания, с солидной зарплатой в 25.000 крузейро. Совокупный доход супругов позволил им переехать в престижный район Бруклин в Сан-Паулу, где в течение следующих нескольких лет они построили свой второй дом. Штангль считал, что семья никогда не сможет позволить себе такой дом, но Тереза была непреклонна, и именно её зарплата покрыла большую часть расходов на строительство. Дом был достроен в 1965 году, и хотя к тому моменту Ренате развелась, Штангли снова почувствовали себя уверенно. "У всех была хорошая работа, — вспоминала Тереза Штангль, — и мы хорошо зарабатывали, а я заботилась о семье и получала от этого удовольствие"[1041].

Сегодня вызывает удивление, что один из величайших убийц прошлого века мог жить так открыто. Штангль с фатализмом относился к возможности быть пойманным и однажды сказал своей жене, что такая участь "неизбежна". "Если до этого дойдет, — сказал он, — я хочу сдаться и не желаю больше убегать"[1042]. В результате Штангли не пытались скрыть свои личности, и Тереза регулярно переписывалась с друзьями в Австрии, которым она даже дала свой адрес в Сан-Паулу. Штангль не пытался скрыться даже в феврале 1964 года, когда бывший муж Ренате показал ему венскую газету, со статьёй, в которой сообщалось, что Симон Визенталь занимается поисками Штангля. В марте бывший зять пригрозил рассказать Визенталю о местонахождении Штангля. "Он сказал, что если я не заставлю Ренату вернуться к нему, он уничтожит нас всех", — вспоминал Штангль[1043]. Хотя он об этом не знал, имя Штангля даже фигурировало в официальном австрийском списке разыскиваемых преступников, в начале 1960-х годов разосланном во все австрийские посольства и консульства[1044]. Его имя также фигурировало на процессе по преступлениям в Треблинке, проходившем в Дюссельдорфе с октября 1964 по август 1965 года, в ходе которого 8 бывших сотрудников лагеря смерти были признаны виновными и приговорены к тюремным срокам от четырех лет до пожизненного заключения. Об этом деле сообщалось по всему миру. И все же, несмотря на все это, ни один из знакомых Штангля в Австрии, ни один из его коллег по работе "Volkswagen", ни один дипломат или клерк в австрийском консульстве не раскрыли, где он находится. Нет также никаких доказательств того, что бывший зять Штангля когда-либо осуществил свою угрозу. Неудивительно, что Штангль мог позволить себе быть таким фаталистом. Однако, как раз когда он наконец-то почувствовал себя уверенно, череда взлетов и падений в жизни Штангля повторилась снова, но на этот раз с разрушительными последствиями.

Йозеф Менгеле прибыл в Буэнос-Айрес 26 августа 1949 года. В иммиграционном управлении он представился как "Хельмут Грегор", 38-летний немецкий механик, приехавший в Аргентину на заработки. Менгеле сообщил чиновнику, что имеет образование и не имеет никаких проблем со здоровьем. Единственная загвоздка возникла, когда таможенник осматривая один из чемоданов Менгеле обратил внимание на его "биологические записи". Для их проверки был вызван портовый врач, но, поскольку он не умел читать по-немецки, Менгеле без проблем разрешили начать новую жизнь на континенте, остававшимся его домом в течение следующих трёх десятилетий[1045].

Как только Менгеле вышел из огромного серого здания иммиграционной службы, его, должно быть, охватило сильное одиночество. Он находился на другом конце планеты, в городе, где никого не знал. У него было очень мало денег, а те что имелись, не были обменяны на аргентинские песо, поэтому он не мог даже взять такси. Вместо этого он напросился в автомобиль к двум итальянцам, с которыми познакомился на пароходе North King, и те довезли его до захудалого отеля под названием "Palermo". Через несколько дней "Хельмут Грегор" устроился на работу плотником, что позволило ему перебраться в престижный район Висенте-Лопес. Тем не менее, ему пришлось делить комнату с инженером, который в какой-то момент заметил среди вещей Менгеле медицинские инструменты и настоял на том, чтобы он как врач вылечил его больную лихорадкой дочь. Менгеле сначала колебался, но в конце концов согласился присмотреть за девочкой при условии, что её отец сохранит это в тайне[1046]. Через несколько недель Менгеле нашёл новое жильё по адресу Калле Ареналес, 2460, в доме сторонника нацистов по имени Жерар Мальбранк[1047]. Этот дом, до сих пор находящийся в престижном пригороде Флорида, благодаря своему изогнутому портику с колоннами и зелёному садику, гораздо лучше соответствовал грандиозным амбициям Менгеле. "Хельмут Грегор" был идеальным арендатором, и вскоре стал общаться с влиятельными и не очень влиятельными представителями немецкой диаспоры.

Среди них был ас Люфтваффе Ханс-Ульрих Рудель, часто ездивший по делам в Аргентину и Парагвай, а также руководивший благотворительной организацией "Kameradenwerk", открыто помогавшей бывшим нацистам. Именно Рудель предложил Менгеле организовать в Парагвае представительство фирмы семьи Менгеле производившей сельскохозяйственную технику в Гюнцбурге, и на протяжении первой половины 1950-х годов Менгеле фактически выступал в роли торгового агента[1048]. Поездки в Парагвай были не только прибыльными, но и позволили ему познакомиться со многими влиятельными людьми, впоследствии оказавшими ему неоценимую помощь. Хотя Менгеле пользовался всеобщей симпатией в Асунсьоне, один из его знакомых всегда подозревал, что он что-то скрывает, поскольку никогда не упоминал войну. "Менгеле никогда не поднимал эту тему, — вспоминал Вернер Юнг, немецкий бизнесмен-эмигрант и фашист. — Все понимали, что немцы, приехавшие в Южную Америку после войны, начали новую жизнь, и нам больше ничего не нужно было знать"[1049].

В начале 1953 года Менгеле переехал из района Флорида в центр Буэнос-Айреса, где снял квартиру на первом этаже дома № 431 по улице Такуари. Как и дом во Флориде, дом № 431 сохранился до сих пор, и любопытно, почему 42-летний Менгеле захотел покинуть респектабельную улицу Ареналес ради гораздо менее престижной улицы Такуари. Здание, хотя и отличается некоторыми величественными архитектурными изысками, гораздо скромнее, а улица узкая и шумная. Возможно, Менгеле хотел независимости, или, может быть, будучи фактически холостяком, центр города предлагал больше возможностей для знакомства с представительницами противоположного пола. Через семь месяцев Менгеле вернулся в пригород, где арендовал, по адресу Калле Сармьенто 1875 в районе Оливос, половину дома, принадлежащего Висенте Лопесу. Дом был добротным, ничем не примечательным и не выделяющимся, в общем, идеальным убежищем для беглеца. В 1954 году жена Менгеле, Ирен, оформила в суде Дюссельдорфа развод, и Йозеф стал холостяком. Хотя личная жизнь, казалось, не приносила ему удовлетворения, его профессиональная карьера складывалась прекрасно, и примерно в это время Менгеле даже основал деревообрабатывающее предприятие. Доход от этого предприятия и работы в семейной фирме вскоре обеспечил Менгеле безбедное существование, и он смог купить машину и регулярно посещать рестораны[1050].

Оставшаяся в Германии семья Менгеле строила планы по урегулированию брачных отношений своего блудного сына. В декабре 1949 года в возрасте всего 37 лет умер брат Йозефа, Карл, оставив вдову Марту и 5-летнего сына Карла Хайнца. Отец Йозефа опасался, что если Марта повторно выйдет замуж, её право голоса в совете директоров фирмы может перейти к её новому мужу, что глава семьи счёл недопустимым. Логичным решением не допускать в руководство фирмы посторонних было выдать Марту замуж за Йозефа. Единственная проблема заключалась в том, что они должны были встретились лично, а для этого  Йозефу нужно было приехать в Европу. В апреле 1955 года Йозеф Менгеле подал заявление на получение паспорта на имя Хельмута Грегора, выданный ему в конце года.

Одной из причин такой бюрократической задержки стало то, что в сентябре президент Перон был свергнут в результате государственного переворота. Во время своего второго президентского срока, начавшегося в июне 1952 года, Перон потерял поддержку Церкви и военных, и, в условиях сильного экономического кризиса, его власть неуклонно ослабевала. Имиджу Перона также повредил безрассудный проект "Huemul", которым руководил Рональд Рихтер, бежавший в 1947 году в Аргентину по "скандинавскому маршруту" вместе с Куртом Танком. Рихтер встретился с Пероном в августе 1948 года и убедил его, что сможет разгадать секрет ядерного синтеза, который решит все энергетические проблемы Аргентины и сделает её великой державой, каковой президент всегда её себе представлял[1051]. Доверие Перона к немецкому учёному оказалось совершенно неоправданным. Короче говоря, Рихтер был лишь болтуном, как это выяснили британцы, допросив его после войны. Поначалу, как и Перон, британцы были воодушевлены заявлениями Рихтера о производстве катализаторов, которые, по его мнению, "могут иметь очень большое значение в области атомной энергетики"[1052]. Однако после допроса в Берлине в августе 1946 года они поняли, что это не более чем "восторженный оптимист", хотя и "не шарлатана". "Тем не менее, меня не впечатлила практическая ценность его работы, — сообщил полковник Б. К. Блаунт из Химического исследовательского отдела. — Я не считаю, что стоит продолжать это дело, более того, первоначальный запрос из Контрольного управления привел к пустой трате моего времени"[1053].

В Аргентине Рихтеру оказали гораздо более благосклонный приём, и к началу 1949 года учёный, получив от президента неограниченные средства, начал создавать огромную лабораторию на острове Уэмуль посреди озера Науэль-Уапи, что в четырёх милях от города Сан-Карлос-де-Барилоче в Патагонии[1054]. Грузовики перевозившие строительные материалы, доставлялись на остров по часто неспокойным водам озера на крайне ненадежных баржах, а Рихтер, чтобы обеспечить быстрое завершение строительства, вел себя как мелкий тиран. 8 апреля 1950 года Перон и его жена Ева посетили комплекс, где были поражены масштабами здания, в котором должен был разместиться главный "реактор". Двенадцати метров в высоту и столько же в диаметре — сооружение выглядело поистине впечатляюще. В следующем месяце был построен из бетона и сам реактор, для чего Рихтер использовал около 20.000 мешков цемента. Поскольку арматура в строительстве не использовалось, реактор пришлось залить за 72 часа без перерыва[1055]. К концу года Рихтер смог приступить к экспериментам. Однажды его посетил глава аргентинской комиссии по атомной энергетике полковник Энрике Гонсалес. Немецкий учёный с радостью показал ему свою работу в процессе и провел рискованный эксперимент, в результате которого была выбита дверь лаборатории. Стряхнув пыль, Рихтер взглянул на приборы и триумфально объявил: "Атомная энергия!"[1056] Наконец, 16 февраля 1951 года Рихтер совершил прорыв, и в марте написал Перону, сообщив о своём успехе. 24 марта президент созвал представителей ведущих мировых средств массовой информации, и вместе с Рихтером сообщил, что "термоядерные реакции в контролируемых условиях были проведены в полном техническом объёме". Это означало, что Аргентина вскоре сможет поставлять огромные объемы энергии в контейнерах размером с молочную бутылку. Все, что оставалось сделать Рихтеру, — это довести процесс до промышленного масштаба, хотя научное сообщество крайне скептически отнеслось к его способности это сделать. К следующему году стало очевидно, что Рихтер определенно не добился ядерного синтеза. Перон направил на остров техническую комиссию, в сентябре 1952 года сообщившую, что достигнутые Рихтером температуры были недостаточно высокими для осуществления термоядерной реакции. Позже выяснилось, что Рихтер лишь взорвал водород в электрической дуге. В результате проект был закрыт, и смущенному Перону оставалось лишь подсчитывать понесённые убытки, составившие около 62 миллионов долларов (эквивалент 484 миллионов долларов в 2007 году)[1057]. Здания на острове Уэмуль до сих пор служат свидетельством безрассудства столь чрезмерно амбициозного проекта. Хотя остров охраняет горстка моряков аргентинского военного флота, сегодня руины в значительной степени заброшены[1058].

Рихтер был не единственным нацистским "техником", которому Перон слишком доверял. Ханс-Ульрих Рудель стал ещё одним, кто очаровал Перона, нанявшего его летчиком-испытателем и инспектором авиации с высокой зарплатой. Однако из-за своей безрассудности в полёте Рудель быстро угробил три реактивных самолета — потеря, которую испытывающие финансовые трудности ВВС не могли себе позволить. Рудель был отстранен от полетов, и, не имея новых самолетов для испытаний, фактически ничего не делал, но деньги продолжал получать. В результате он заслужил презрение большинства военнослужащих аргентинских ВВС[1059]. Ещё одним нацистским летчиком, работавшим на Перона, был Вернер Баумбах, бывший пилот Люфтваффе, возглавлявший эскадрилью "Kampfgeschwader 200", испытывавшую во время войны новые и трофейные самолеты, а также проводившую сложные специальные операции. Баумбах, остававшийся убежденным нацистом, был нанят в качестве летчика-испытателя и технического консультанта и участвовал в попытке Аргентины разработать управляемую ракету. 20 октября 1953 года, во время испытаний этого оружия на борту бомбардировщика "Lancaster", загорелся двигатель, и самолет рухнул в реку Ла-Плата, в результате чего Баумбах и несколько членов экипажа погибли[1060].

Одним из немецких техников, добившихся бóльшего успеха, был друг Рихтера, Курт Танк, разработавший для аргентинских ВВС реактивный истребитель " II" ("Стрела"). Однако самолет, хотя и перспективный, оказался ненадёжным и так и не вышел за пределы стадии прототипа, а по мере обострения экономического кризиса во время второго президентского срока Перона проект пришлось прикрыть. Но даже если бы " II" был запущен в серийное производство, аргентинцы не смогли бы его эффективно использовать. В 1951 году военный атташе британского посольства в Буэнос-Айресе подготовил крайне разгромный доклад о состоянии аргентинских ВВС. Командующий британскими ВВС У. Э. Оултон назвал одной из главных причин неэффективности службы "неспособность пилотов понять, что их обязанности требуют чего-то большего, чем просто приятно полететь из пункта А в пункт Б на обед и обратно". Оултон также подчеркнул, что ежегодная цель обучения заключалась "всего лишь в том, чтобы максимально увеличить количество самолётов, участвующих в президентском смотре 9 июля". Командор авиации завершил свой доклад циничным высказыванием: "Аргентинские ВВС продолжают удовлетворительно выполнять свою основную функцию — показывать зрелище для просвещения общественности"[1061]. Если нацистов, таких как Рудель и Баумбах, привезли в Аргентину для улучшения качества её вооруженных сил, то вряд ли можно сомневаться, что они потерпели неудачу. Ещё одним асом Люфтваффе, привлечённым к службе в Аргентине, был Адольф Галланд, но и он, похоже, не добился больших успехов за время своего пребывания в стране, и в 1954 году вернулся в Германию, где основал собственную консалтинговую фирму[1062].

К конце концов стало ясно, что Перон пересматривает своё отношение к нацистским иммигрантам. Поскольку он пытался улучшить отношения Аргентины и такими странами, как Западная Германия, США и Великобритания, присутствие такого большого количества нацистов стало вызывать неудобство. В июне 1954 года Ханс-Ульрих Рудель подал заявку на выездную визу для посещения Западной Германии, но Перон отказал в её выдаче, сославшись на то, что это навредит отношениям между двумя странами. Действия Перона вызвали недоумение у сэра Освальда Мосли, умолявшего президента пересмотреть своё решение. 2 января 1955 года Мосли написал:

Обращение британского фашиста не изменило мнения Перона, но, по правде говоря, многие западные страны, похоже, не были чрезмерно обеспокоены "гостями" президента. В октябре 1946 года Соединенные Штаты и Великобритания заключили джентльменское соглашение, запрещающее обеим странам продавать оружие Аргентине до тех пор, пока режим Перона не "будет вести себя прилично", ликвидировав активы стран Оси и отказавшись принимать "нежелательных лиц". Однако это соглашение было вскоре нарушено британцами, отчаянно стремившимися заполучить часть аргентинских валютных резервов. В начале 1947 года британцы заключили контракт с компанией "Vickers" на поставку вооружений на сумму 30 миллионов фунтов стерлингов, обоснованный Великобританией тем, что торговля оружием необходима ей "для самообеспечения"[1064]. В феврале британцы сообщили Соединенным Штатам, что, насколько им известно, аргентинцы сделали всё необходимое для выполнения их требований. Соединенные Штаты практически не выразили неодобрения, и позже в том же месяце аргентинскому представителю в Вашингтоне сообщили, что "правительство США считает, что каждая американская нация должна обладать полной свободой действий и независимостью в решении вопроса о беженцах в той форме, которую оно сочтёт наиболее подходящей для своих интересов"[1065]. Это по сути являлось карт-бланш, что было подтверждено в октябре 1947 года, когда британское посольство в Вашингтоне сообщило, что Соединенные Штаты не намерены оказывать давление на Аргентину с целью высылки ещё каких-либо "нежелательных элементов". "Правительство Соединенных Штатов не будет рисковать подходом, который, кажется, почти наверняка потерпит неудачу и который, к тому же, может навлечь на себя некоторое осуждение"[1066]. Таким образом, обе страны не испытывали особого желания преследовать военных преступников в Южной Америке, поскольку это мало что давало, а Аргентина была потенциально ценным торговым партнером. Эта позиция была ярко выражена командующим ВВС Оултоном в его разгромном отчёте 1951 года об аргентинских ВВС: "Однако с нашей точки зрения способность Аргентины закупать продукцию британской авиационной промышленности имеет огромное значение. При должном внимании и заботе эту способность можно поддерживать"[1067].

Если отношения Перона с Соединенным Королевством и Соединенными Штатами были отношениями вынужденной взаимности, то его отношения с Западной Германией отличались сердечной теплотой. В июле 1953 года Перон подписал торговое соглашение с Бонном, оцениваемое примерно в 136 миллионов долларов для каждой из сторон и включавшее импорт промышленного оборудования на сумму около 50 миллионов долларов. Однако большая часть импорта осуществлялась в кредит, и к октябрю аргентинцы задолжали Западной Германии 35 миллионов долларов, к тому же немцы стали понимать, что им из Аргентины почти нечего импортировать. Несмотря на эти опасения, 26 ноября западные немцы наградили Перона Большим чрезвычайным крестом ордена "За заслуги", что было высшей наградой, которой они могли его удостоить. Британские дипломаты в Буэнос-Айресе с ироничным интересом наблюдали за этими событиями, хотя больше всего их встревожила новость о том, что немецкое посольство заказало несколько сотен экземпляров книги Военные преступления и преступления против человечности союзников (Allied War Crimes and Crimes against Humanity), той же фирме, что издавала газету Der Weg. "Мы надеемся узнать больше об этих людях, — писал 3 октября 1953 года в МИД британский сотрудник посольства Ричард Аллен, — и в какой степени они представляют собой убеждённых нацистов, которые все ещё здесь процветают по разрешению немецкого посольства". В ноябре Аллен уточнил своё заявление, подчеркнув, что фраза "по разрешению немецкого посольства" на самом деле означала, что немцы "сообщили нам — с явным неодобрением — что в Аргентине процветает ядро "жёстких" нацистов"[1068].

В каком-то смысле не имеет значения, действительно ли посольство Западной Германии принимало нацистов, потому что, как вскоре обнаружил Йозеф Менгеле, дипломаты его родины не были заинтересованы в расследовании присутствия в Аргентине таких людей, как он. Поездка Менгеле в Европу весной 1956 года имела успех, а встреча с Мартой Менгеле прошла именно так, как и желал его отец. Менгеле также встретился со своим 12-летним сыном Рольфом, вспоминавшим с некоторой теплотой встречу с "дядей Фрицем". "Он рассказывал нам истории о войне, — говорил Рольф, — а в то время взрослые о войне вообще не говорили. Он мне понравился — как дядя"[1069]. По возвращении в Буэнос-Айрес Менгеле почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы зарегистрироваться в посольстве Западной Германии на своё настоящее имя. Преступнику это было необходимо, чтобы взять кредит и стать партнером фармацевтической компании. Его документы, оформленные на имя "Хельмута Грегора", оказались недостаточными, и Менгеле стремился как-то упорядочить свою жизнь. В середине 1956 года Йозеф Менгеле предоставил западногерманским властям своё имя, адрес, дату и место рождения, а также дату развода. 11 сентября 1956 года посольство выдало ему удостоверение личности, в котором указывалось, что он Йозеф Менгеле и родился в Гюнцбурге. Это удостоверение позволило ему получить аргентинское удостоверение личности, и с ним Менгеле вернулся в посольство, чтобы подать заявление на получение паспорта. Несколько недель спустя он стал гордым обладателем западногерманского паспорта под номером 3415574[1070]. Спустя десятилетия сотрудники немецкого посольства утверждали, что никогда не слышали о Менгеле. Даже если это правда, удивительно, что не существовало списка военных преступников, по которому можно было бы проверить заявление Менгеле. Двусмысленная фраза Ричарда Аллена, произнесенная тремя годами ранее, оказалась пророческой и уместной. Полное отсутствие контроля со стороны западных немцев было настолько всесторонним, что было равносильно пособничеству.

В октябре Марта и её сын Карл Хайнц приехали к Менгеле, и хотя они поженились только в июле 1958 года, они жили семьей в новом купленном Менгеле доме, по адресу Виррей Вертиц, 970, в благополучном пригороде Оливос. Марта даже была указана в телефонной книге Буэнос-Айреса под фамилией "Менгеле"[1071].

В течение следующих двух лет Менгеле жил комфортной жизнью европейского эмигранта, и его инвестиции в фармацевтическую компанию принесли ему не только прибыль, но и статус. Все казалось хорошо, пока однажды в конце 1958 года его не арестовала полиция Буэнос-Айреса. Молодая девушка умерла в подпольной клинике абортов, и Менгеле был одним из нескольких врачей, доставленных по этому делу на допрос. Хотя он отрицал свою вину, Менгеле понял, что самый быстрый способ освободиться — это "доказать свою невиновность" 500 долларами. Через три дня его отпустили без предъявления обвинений, но этот опыт, безусловно, его потряс. Однако этот инцидент послужил основой для бесчисленных историй о том, что Менгеле в годы эмиграции был ответственен за множество подобных абортов[1072]. С медицинской точки зрения возможно, что Менгеле мог делать аборты, но маловероятно, что у него была в этом необходимость, поскольку он не только был финансово обеспечен, но и наслаждался респектабельностью своего нового положения. Представление о том, что Менгеле продолжал проводить садистские кровавые операции, соответствует его распространенному образу, но обстоятельства в Буэнос-Айресе в конце 1950-х годов сильно отличались от обстоятельств в Польше в начале 1940-х годов. Освенцим представлял собой идеальную человеческую лабораторию, в которой эксперименты могли проводиться вне моральных рамок. В концлагере смерть и жестокость были повсеместны, в то время как теперь Менгеле являлся добропорядочным буржуа с законной женой и пасынком. Ему не нужно было рисковать всем этим ради предполагаемого удовольствия от расчленения молодой девушки — поступка, который не дал бы ему никаких новых познаний в медицине. Возможно, Освенцим и пробудил в нём некий фетишистский вкус к отнятию жизни, но нет никаких доказательств, подтверждающих предположение, что Менгеле бродил по ночным переулкам Буэнос-Айреса в поисках свежего мяса. Если бы Менгеле действительно совершил подпольный аборт, он бы гордился тем, что сделал это хорошо, и, как ни парадоксально, молодая девушка, возможно, оказалась бы в лучших руках.

Прибыв в Буэнос-Айрес 6 ноября 1948 года, Анте Павелич первым делом сбрил свою комично густую бороду и усы[1073]. Благодаря своему статусу бывшего Поглавника, 59-летний Павелич получил особое отношение и даже не был обязан предъявлять разрешение на приезд. Предполагается, что Павелича "выкрали с парохода" агенты Перона, и отсутствие соответствующих официальных документов это подтверждает[1074]. Павелича официально встретил бывший хорватский посол в Берлине Бранко Бенсон, поприветствовавший его от имени аргентинского правительства, которое, по словам Бенсона, готово оказать ему помощь и сотрудничество. В течение следующих нескольких дней Павелич провел множество встреч со своими соратниками-усташами и призвал их продолжать борьбу за "Независимое государство Хорватия". Затем он отправился вглубь страны, и, по мнению одного источника в ЦРУ, нашёл убежище в городе Тандиль, примерно в 200 милях к югу от Буэнос-Айреса[1075]. Помимо того, что Павелич обеспечил себе политическое лидерство в среде хорватской эмиграции, он привёз с собой огромное богатство, хотя большая часть сокровищ прибыла только в конце 1951 или начале 1952 года. В том году ЦРУ узнало, что Павелич пытался продать на валютном рынке Буэнос-Айреса 200 килограммов золота[1076]. При цене золота в 35 долларов за унцию, Павелич, возможно, продал его примерно за 250.000 долларов, что эквивалентно 6.2 миллионам песо. Для Аргентины в начале 1950-х годов это была гигантская сумма. Почасовая зарплата Рейнхарда Копса на заводе составляла 1.6 песо в час, что примерно равно 3.500 песо в год. Если бы Копс продолжал работать в этой должности, ему потребовалось бы 1.771 год, чтобы заработать сумму вырученную Павеличем от продажи золота.

Во время своего пребывания в Аргентине Павелич продолжал планировать возвращение на родину. В октябре 1949 года он провёл встречу с сорока бывшими чиновниками правительства усташей, на которой сообщил им о неизбежности войны в Европе. Он настаивал на том, что все внутренние разногласия должны быть отложены в сторону, и что необходимо готовиться к предстоящему конфликту. Ходили слухи, что помимо общения со своими соотечественниками он встречался с Адольфом Галландом, а также с Отто Скорцени, который, как утверждалось, посетил Буэнос-Айрес примерно в это время[1077]. Несмотря на все его усилия, усташи продолжали между собой конфликтовать, и к середине 1950 года раскололись на две группировки, одна из которых осталась верна Поглавнику, а другая объединилась вокруг доктора Бранимира Елича, проживавшего в Великобритании[1078]. Елич, среди сторонников которого был и Драганович, был врачом, до войны занимавшим в правительстве усташей должность директора по пропаганде. В период с 1934 по 1939 год он дважды длительное время находился в Соединенных Штатах, где выступал в качестве представителя Павелича и распространял профашистскую пропаганду. В конечном итоге это привело к его депортации, хотя он не успел вернуться в Югославию до начала войны, так как был арестован британцами в Гибралтаре и интернирован на острове Мэн до 1945 года[1079]. Однако, при поддержке, депутата-пацифиста от Лейбористской партии Риса Дэвиса и графини Листоуэл, венгерской антикоммунистки и журналистки, урожденной Джудит де Марффи-Мантуано, после войны Еличу разрешили обосноваться в Лондоне, где он проживал в отеле "Tocsowa" на улице Далвич-Коммон[1080]. Там он собирал деньги и позиционировал себя как более умеренного усташа, не одобряющего насилие, совершённое режимом Павелича. Он также переписывался с Уинстоном Черчиллем, умоляя его не пренебрегать хорватским народом. По словам Елича, Черчилль ответил, что сожалеет об условиях в Хорватии и приветствует дополнительную информацию[1081].

К середине 1950 года Павелич решил, что единственный способ воссоединить усташей — это пригрозить убийством тем, кто ему противостоит. Появление в Риме в июле того же года Вьекослава "Макса" Лубурича подтвердило серьезность намерений Павелича[1082]. Из всех головорезов Поглавника он был самым жестоким. Бывший мелкий преступник, Лубурич был назначен генералом усташей и начальником концлагеря Ясеновац, вокруг которого он лично разъезжал два-три раза в месяц, совершая произвольные убийства. В октябре 1942 года он устроил в лагере банкет, на котором поздравил своих людей с тем, что за один год они уничтожили больше людей, чем Османская империя во время своего расцвета в Европе. Предполагаемый садизм Лубурича был безграничен. В декабре 1944 года он и четверо его подручных распяли на столе 19-летнюю женщину и прижигали её гениталии сигаретами. Хотя подобные истории, могли быть продуктом послевоенной югославской антиусташской пропаганды, Лубурич прибыл в итальянскую столицу имея устрашающую репутацию[1083]. В августе 1950 года, чтобы утвердить свою власть, он опубликовал в хорватской газете в Чикаго прокламацию, предупреждающую, что всем хорватским гражданам, проживающим в Европе, запрещено вступать в иностранные армии[1084]. Хотя, по всей видимости, Лубурич не устроил кровавую расправу над противниками, его присутствие, безусловно, сократило численность антипавеличской фракции. Он вернулся в Испанию, но в следующем году отправился в Гамбург, где планировал создать вербовочный центр для сил Павелича. По словам источника ЦРУ в Буэнос-Айресе, план Лубурича даже получил одобрение британских властей[1085].

Помимо необходимости противостоять непокорным усташам, Павелича беспокоило и здоровье его жены Марии, во второй половине 1949 года госпитализированной в больницу в Буэнос-Айресе[1086]. Однако сам Павелич несколько лет спустя попал в больницу с гораздо более серьёзным заболеванием. В 9:10 вечера в среду, 10 апреля 1957 года, возле его дома в пригороде Буэнос-Айреса Касеросе, вооруженный человек произвел в бывшего диктатора шесть выстрелов. Четыре пули 32-го калибра прошли мимо, но одна попала ему рядом со вторым позвонком над тазом, а другая — около правой ключицы. Убийце удалось скрыться, а Павеличу доковылять до своего дома, где ему оказал первую помощь аргентинский врач. Вызвали хорватского врача по имени Миливой Маручич, который отвёз Павелича в больницу, где тот перенес операцию по удалению пуль[1087]. На следующий день Павелич уже рассказывал репортёру, кто, по его мнению, стоял за покушением на убийство. "Это югославская коммунистическая делегация, — сказал он. — Конечно, не напрямую, но каким-то окольным путем"[1088]. Такие ранения были серьёзными, особенно для 67-летнего мужчины, но Павелич был полон решимости покинуть больницу и выписался оттуда рано утром на следующий день после покушения.

Если за покушением стояли югославы, то они были достаточно решительны, чтобы попытаться заполучить Павелича более законными способами. Позже в том же месяце правительство Тито направило запрос на экстрадицию военного преступника, который новое, более демократичное аргентинское правительство, похоже, не возражало удовлетворить, установив за домом Павеличем слежку[1089]. По всей вероятности, Павелич был предупреждён о запросе, и 26 апреля аргентинский МИД сообщил, что Павелич бесследно исчез и теперь считается беглецом[1090]. Неизвестно где в течение следующих трёх месяцев скрывался Павелич, но, согласно "официальным новостям усташей", он 24 июля пересёк границу с Чили в Пунто-Аренасе, провёл четыре месяца в Сантьяго, а затем отправился в Мадрид, куда прибыл 29 ноября. В течение следующих двух лет Павелич страдал от полученных ранений, и в ноябре и декабре 1959 года ему пришлось перенести ряд операций в немецком госпитале в Мадриде. Лечение 70-летнего Павелича не принесло желаемых результатов, и 18 декабря он после последней исповеди причастился. 27 декабря Павелич получил особое благословение от Папы Иоанна XXIII, и в восемь часов вечера того же дня принял последнее причастие. Бывший диктатор умер во сне в 3:55 на следующее утро, сжимая в руках четки, подаренные ему Папой Пием XII в 1941 году[1091]. Похороны Павелича на кладбище Сан-Исидро в Мадриде состоялись в канун Нового года. Преподобный Рафаэль Медич, служивший личным капелланом Поглавника, сказал, что Павелич "был добрым католиком" и "всю свою жизнь боролся за свободу хорватского народа от тирании"[1092].

Наиболее вероятной организацией, совершившей покушение на Павелича, было Управление государственной безопасности Югославии (State Security Directorate, UDBA). В отличие от западных разведслужб, UDBA практиковало выслеживании и убийство военных преступников, а также хорватов, не являвшихся преступниками, но открыто выступали против режима Тито. Павелич, конечно, был одной из главных жертв UDBA, и эта организация до 1989 года совершила множество подобных ликвидаций.

В конце 1960-х годов "Макс" Лубурич нанял своего крестника Илию Станича в свою издательскую фирму находившуюся недалеко от Валенсии. Отец Станича, Винко, служил вместе с Лубуричем во время войны, но, в отличие от своего коллеги, Винко был пойман югославами и в 1951 году умер в тюрьме. Лубурич, вероятно, считал, что поступает правильно, нанимая молодого Илию, но он не знал, что истинные симпатии его крестника были на стороне режима Тито. В то время Лубурич возглавлял Хорватское национальное сопротивление (Croatian National Resistance) и, как таковой, представлял собой для UDBA главную цель. 20 апреля 1969 года или раньше Лубурича постигла та же жестокая участь, которую он ранее уготовил многим другим, о чём позже с ужасающими подробностями рассказал сам нападавший:

Убийцей, конечно же, был Илия Станич, которому удалось благополучно добраться до Югославии, где его наградили и предоставили хорошую работу и квартиры в Белграде и Сараево[1093].

Одним из беглецов, который бы восхитился такими хладнокровными актами правосудия, был Клаус Барбье, 10 апреля 1951 года прибывший вместе с семьёй в Буэнос-Айрес. Но в Аргентине они пробыли недолго и уже через две недели находились на железнодорожной платформе боливийского города Ла-Пас. В первые несколько дней Барбье, как и многие другие европейцы, страдали от горной болезни, состояние, которое ничуть не облегчалось обветшалостью их жилья в отеле "Italia"[1094]. Как и многие другие беглые нацисты, Барбье испытывал финансовые трудности, что свидетельствует о том, что не существовало никакой всемогущей сети побегов, обеспечивающей своих клиентов. Бывший "Лионский мясник" был вынужден просить "займы" у своих соотечественников, чтобы прокормить семью, и зарабатывал немного боливиано, пробиваясь случайными заработками. "Первое предложение работы, которое мне поступило, — вспоминал Барбье, — заключалось в ремонте 12 горелок Бунзена. Я очень гордился тем, что смог это сделать"[1095]. В конце концов, Барбье нашел более высокооплачиваемую работу на лесопилке в тропическом лесу района Юнгас на восточных склонах Анд. Хотя владелец был евреем, Барбье добросовестно работал на него и помогал управлять 80-ю индейцами лесорубами. "Мне пришлось решать, кричать ли на них по-прусски, — вспоминал он, — или молчать, потому что я не говорил по-испански"[1096]. Барбье выбрал молчание и произвел впечатление на рабочих, трудясь вместе с ними и обрабатывая их раны[1097]. По словам Барбье, это было просто воплощением "некоторых наших благих национал-социалистических идеалов"[1098].

Вскоре Барбье стал партнёром по бизнесу, и в 1956 году "Клаус Альтманн" вернулся в Ла-Пас, где открыл собственную лесопилку. По мере того как его дела шли всё лучше и лучше, Барбье, как и Менгеле, решил легализовать своё положение и в октябре 1957 года ему было предоставлено боливийское гражданство на фамилию "Альтманн". На протяжении конца 1950-х и начала 1960-х годов Барбье стал популярной фигурой в немецкой общине, хотя всякий раз, когда он был пьян, бывший офицер гестапо шокировал своих соотечественников, распевая нацистские песни[1099].

Переломный момент в жизни Барбье наступил в ноябре 1964 года, когда в результате государственного переворота президентом Боливии стал генерал Рене Барриентос. Будучи харизматичным лидером, Барриентос для удержания власти всё ещё нуждался в аппарате подавления инакомыслящих, и Барбье предложил свои услуги в качестве консультанта по борьбе с подрывной и партизанской деятельностью. Вскоре он был назначен сотрудником министерства внутренних дел и консультировал армию по вопросам борьбы с партизанами и, что ещё более зловеще, по проведению допросов[1100]. Связи Барбье с новой администрацией сделали его состоятельным человеком. В 1966 году Барбье представившись "морским инженером" убедил правительство предоставить ему и консорциуму инвесторов 49% в компании "Transmarítima Boliviana", целью которой было развитие боливийского торгового флота. Барбье стал генеральным директором, получив дипломатический паспорт, позволявший ему разъезжать по Европе и Латинской Америке. Говорили, что в Мадриде он посетил Отто Скорцени[1101]. В какой-то момент британцы даже хотели вести дела с Барбье и продать ему несколько кораблей, но тот отказался, заявив, что "во время войны предпринимал попытки топить британские корабли, и неготов покупать их сейчас"[1102]. Как легальная судоходная компания, "Transmarítima Boliviana" потерпела неудачу, и Барбье занимался лишь тем, что арендовал несколько кораблей и перекрасил их в боливийские цвета. Более прибыльным бизнесом стала контрабанда оружия, и до краха судоходной компании в 1972 году Барбье сколотил приличное состояние на его незаконных поставках. Как и многие торговцы оружием, он не испытывал угрызений совести по поводу того, куда отправлялись грузы, и в марте 1968 года антисемит Барбье даже организовал отправку оружия в Израиль[1103].

27 апреля 1969 года генерал Барриентос погиб в результате крушения вертолета. Хотя новый режим продолжал оставаться милитаристским и кране правым, Барбье понимал, что его положение становится менее стабильно, и стал проводить все больше времени в перуанской столице Лиме, где в итоге в следующем году и поселился. Именно в Перу Барбье "создал бизнес" с Фридрихом Швендом, руководившим во время войны нацистской операцией "Bernhard", в ходе которой были выпущен фальшивые британские банкноты на миллионы фунтов стерлингов. Швенд был очень изощренным мошенником, к концу войны получил звание штурмбаннфюрера СС (майора) и, по слухам, припрятал большое количество ящиков с ценностями в замке Рамец под Мерано (Южный Тироль, Италия). Как сообщалось, Швенд поселил на вилле "Winkelweg" в центре города не менее двух своих жён или любовниц[1104]. К концу 1946 года он и одна из них перебрались в Венесуэлу, а в начале 1950-х годов они открыто жили в Лиме. Швенд зарабатывал на жизнь торговлей оружием, вымогательством, мошенничеством, шантажом и распродажей государственных секретов[1105]. Короче говоря, он стал для Барбье идеальным деловым партнёром, и вместе они занялись прибыльной торговлей оружием, а также продажей похищенных боливийских правительственных документов. Барбье и Швенд также продавали перуанской полиции ложную информацию о подрывной деятельности партизан и даже заманили молодого немецкого журналиста по имени Герберт Джон в Перу, пообещав организовать встречу с Мартином Борманом. Выманив у Джона несколько тысяч долларов, Барбье и Швенд сообщили перуанской полиции, что молодой человек является торговцем кокаином, и Джон был вынужден спасаясь от ареста срочно бежать из страны[1106]. В 1970 году Барбье слишком сильно нажился на мошенничестве, последствия которого настигли его более чем через десятилетие. В сентябре боливийская государственная горнодобывающая компания COMIBOL заплатила "Transmarítima Boliviana" 10.000 долларов за доставку минералов, чего Барбье не сделал. Скорее всего, он просто присвоил деньги. То, что Барбье купил на эти деньги, стало ключом к его краху, хотя пока он продолжал вращаться в теневом мире коррупции Латинской Америке. Однако своими мошенническими махинациями он нажил множество врагов, и их месть в конце-концов его настигла.

14 июля 1950 года Адольф Эйхман сошёл с парохода Giovanna C и начал новую жизнь. "Я снова стал свободным человеком, — писал он, — оставив позади четырёх призраков. Эйхмана я оставил в Австрии; Барта — в Баварии; Экмана — в Рейнланде; а Хеннингера — в Италии"[1107]. Теперь же у "Риккардо Клемента" было всего 485 песо (около 30 долларов), половину из которых он обещал разделить с бывшим эсэсовцем, с которым познакомился на корабле. Однако, как только он вышел из таможенного пункта, ему предложил работу немец, искавший маляров. "Я поблагодарил своего соотечественника за предложение, — вспоминал Эйхман. — Но ему явно нужны были только зелёные юнцы, которых он мог бы вволю эксплуатировать. Я отказался, поскольку у меня были другие планы"[1108].

"Другие планы" Эйхмана на самом деле были разработаны для него Карлосом Фульднером, предоставившем беглецу не только жильё в пригороде Флорида, но и действительное удостоверение личности, а также работу на гидроэлектростанции, принадлежащей аргентинско-немецкой компании CAPRI, чья готовность нанимать немецких иммигрантов была предметом многочисленных местных шуток[1109]. По-видимому, всё тот же Фульднер ввёл Эйхмана в светское общество. "Меня приглашали обедать со многими знатными семьями в Буэнос-Айресе, — позже напишет Эйхман. — Вскоре я перестал чувствовать себя чужаком"[1110]. Является ли это утверждение правдой, остаётся под вопросом, но впечатление, что Эйхман внезапно оказался в высшем обществе Буэнос-Айреса, ложно. Возможно, он и посещал отдельные званые ужины, но вряд ли немецкая неуклюжесть Эйхмана могла бы расположить к нему более искушенных в этикете аргентинцев. Впрочем, долго оставаться в столице ему было не суждено, так как место работы находилось недалеко от Тукумана, примерно в 500 милях к северо-западу от Буэнос-Айреса. Эйхман руководил на гидроэлектростанции группой рабочих, и, судя по всему, он добросовестно выполнял свои обязанности и работал достаточно усердно, потому что получить повышение. В свободное время он мог кататься на лошадях и наслаждаться горными пейзажами, так напоминавшими ему о родине. Он выучил испанский язык и почувствовал себя в полной безопасности. "Те дни, когда я был затравленным животным, казались теперь такими далёкими, — вспоминал он. — И я, конечно, не мог себе представить, что за Эйхманом всё ещё гонятся собаки"[1111]. В 1951 году он снял дом в Гранеросе, деревне в 50 милях к югу от Тукумана, где жил скромно, без особых современных удобств[1112]. Такое отдалённое место означало, что Эйхман не мог бы спрятаться лучше.

К следующему году Эйхман решил, что его семье будет безопасно к нему присоединиться. Он связался со своей женой через то, что он называл "организацией", и позже в том же году "нацистская штаб-квартира" в Буэнос-Айресе договорилась о том, чтобы его жене оплатили проезд в Южную Америку[1113]. Такие тайные организации почти наверняка представляли собой смесь сети Фульднера и CAPRI. В Альтаусзе Вера Эйхман сама всё организовала и сказала своим сыновьям Клаусу, Хорсту и Дитеру, что они поедут в Аргентину навестить своего "дядю Риккардо", у которого имелся большой белый конь. Фрау Эйхман затем подала заявление и получила немецкий паспорт на свою девичью фамилию, хотя мальчики должны были путешествовать под фамилией Эйхман. В Вене она получила визу в аргентинском консульстве, и в июне 1952 года семья поездом добралась через перевал Бреннер до Генуи, где села на пароход Salto[1114]. В следующем месяце все благополучно прибыли в Буэнос-Айрес, где, по словам Клауса Эйхмана, "на пристани их ждало несколько джентльменов", которые "были очень к нам добры"[1115]. "Воссоединение было радостным, — писал Эйхман. — Но даже теперь мне приходилось жить ненастоящей жизнью. Я не мог быть отцом своих сыновей и мне приходилось быть "дядей Риккардо""[1116]. Вера Эйхман также вспоминала момент, когда после пятилетней разлуки она впервые увидела своего мужа. "Там стоял Адольф, — писала она. — Он выглядел постаревшим, а я плакала от радости"[1117]. После нескольких дней проведённых в Буэнос-Айресе Эйхман отвёз свою семью в Гранерос, где жизнь казалась относительно идиллической. Дети исследовали окрестности и учились ездить верхом, и вскоре Эйхман признался, что на самом деле он их отец. Однако они обнаружили, что он был таким же строгим, как и в тот день, когда в мае 1945 года оставил их в Альтаусзе. "Наш отец был очень строг, — позже сказал Клаус Эйхман, — всё должно было быть именно так как он сказал". Эйхман учил своих сыновей испанскому языку самым строгим образом, настаивая на том, чтобы они, "ни больше, ни меньше", выучивали сто слов в день[1118].

Как и в случае с Францем Штанглем и Йозефом Менгеле, новая спокойная жизнь Адольфа Эйхмана оказалась недолгой. В начале 1953 года гидроэлектростанция обанкротилась, как и многие другие предприятия в Аргентине. В апреле Эйхман перевёз свою семью в Буэнос-Айрес, где они сняли в районе Оливос бунгало по адресу: улица Чакабуко, 4261. Дом, в котором семья прожила следующие шесть лет, был скромным, а район — неопрятным. Хотя Йозеф Менгеле жил всего в нескольких кварталах от них, район Оливос был гораздо более благополучным. В социальном плане разрыв между двумя беглецами был ещё больше: утончённый Менгеле жил в мире, считавшимся почти светским обществом, в то время как Эйхман, с его гораздо более скромным происхождением, всегда являлся представителем низшего слоя среднего класса, "служащим". Однако эти двое действительно несколько раз встречались в немецком ресторане "ABC" по адресу Калле Лавалле, 545, в центре Буэнос-Айреса. По общему мнению, они не были близки, и Менгеле обнаружил, что Эйхман излучает ауру страха, и почувствовал, что тот психологически сломлен[1119]. Со своей стороны, Эйхман позже признал, что встречался с Менгеле "один или два раза", но утверждал, что "не хотел общаться с такими людьми, потому что это было для меня вредно"[1120]. Ресторан "ABC" существует до сих пор, и трудно представить, что эти два самых известных военных преступника могли невинно наслаждаться кофе в его традиционном немецком интерьере. Случайная встреча стала бы большим успехом для любого охотника за нацистами, но, как мы увидим, в Аргентине на протяжении большей части 1950-х годов охотников за нацистами просто не было. Заманчиво — хотя, возможно, и легкомысленно — представить, что охотнику за нацистами достаточно было провести несколько раз посетить "АВС", чтобы собрать лучшие трофеи "Четвертого рейха". По слухам, даже Мартин Борман работал в этом ресторане барменом[1121]. Если бы "АВС", как итальянская траттория, развешивал на стенах черно-белые фотографии своих самых именитых клиентов, его интерьер ресторана напоминал бы галерею нацистских преступников.

В течение второй половины 1950-х годов Эйхману было трудно найти постоянную работу. Он открыл прачечную, но она обанкротилась, как и магазин тканей, оставив его без капитала. Вновь ему пришлось обратился к фермерству, и несколько лет он занимался разведением ангорских кроликов, пока и опять не разорился. В марте 1959 года он нанялся механиком на завод "Mercedes-Benz" на самом севере Буэнос-Айреса[1122]. Одним из немногих ярких моментов в жизни Эйхмана стало рождение в 1953 году его четвёртого сына, Рикардо. "Для меня это значило больше, чем просто радость отцовства, — восторженно писал Эйхман. — Это был символ свободной жизни, торжествующей над силами, стремившимися меня уничтожить". Однако этот радостный символ был омрачен тем фактом, что юного Рикардо пришлось зарегистрировать под девичьей фамилией его матери — Либл. "Мне было больно это делать, — писал Эйхман, — но нельзя позволять сентиментальности мешать осторожности и эффективности"[1123]. Ещё одним ярким событием стал переезд Эйхмана в начале 1960 года в дом, который вскоре станет знаменитым: улица Гарибальди, 14. Дом представлял собой не более чем уродливый и заброшенный одноэтажный блок без водопровода и электричества, построенный Эйхманом в 1958 году с помощью сыновей на участке, обошедшимся ему в 65.000 песо (800 долларов)[1124]. Расположенная недалеко от оживлённой трассы 202 в северном районе Сан-Фернандо, улица Гарибальди представляла собой не более чем грунтовую дорогу посреди болотистой местности, но для Эйхмана она стала новым началом.

Имея собственную недвижимость и работу в "Mercedes", 53-летний Эйхман снова стал чувствовать себя в безопасности. Как и многие другие низкооплачиваемые работники, "Архитектор Холокоста" ездил на работу на автобусе № 203. Одним из признаков его чувства безопасности было то, что он придерживался строгого распорядка дня. Каждый вечер в 19:40 он возвращался домой, выйдя из автобуса возле небольшого киоска на трассе 202 и пройдя пешком 100 метров до дома[1125]. Прежде чем войти в дом, он осматривал свой огород, для чего часто использовал фонарик, когда начинало темнеть. Затем он обходил дом и присоединялся к семье за ужином[1126].

Вечер среды, 11 мая 1960 года, поначалу не был для Эйхмана чем-то необычным. Он сел на автобус чуть позже, но это не было чем-то исключительным. Выйдя из автобуса № 203, Эйхман и продавец сигарет в киоске обменялись привычными дружескими кивками, после чего он неспешно направился по шоссе № 202 к перекрестку с улицей Гарибальди. Хотя еще не похолодало, Эйхман чувствовал приближение зимы, а полная луна освещала ему путь домой. Свернув налево на свою улицу и оказавшись всего в 30 метрах от своего сада, Эйхман заметил припаркованный примерно в 20 метрах от его дома автомобиль "Buick". Капот был открыт, и несколько мужчин, казалось, занимаются двигателем. Когда Эйхман подошел ближе, мужчины, похоже, добились некоторого успеха, так как двигатель внезапно заработал. Он подошёл к машине, и, хотя ему и было любопытно, он не заподозрил ничего подозрительного. Один из мужчин повернулся к нему и на довольно плохом испанском произнёс: "Un momentito, señor" ("Минутку, сеньор"). Эйхман замер, словно завороженный. Через долю секунды мужчина схватил его за руки. Эйхман инстинктивно отступил назад, из-за чего оба скатились в канаву. Во время борьбы Эйхман подумал, что на него напали бандиты. С него слетели очки, и хотя он хотел закричать, это было невозможно, потому что его вставные зубы выскочили застряли в горле. Вскоре он почувствовал, как его схватили другие руки, а на голову надели мешок из плотной ткани. Затем Эйхмана затолкали на заднее сиденье "Buick", и автомобиль с рёвом рванул с места. Через несколько секунд он получил первый в своей жизни приказ от еврея: "Не двигайся, и никто тебя не обидит. Если будешь сопротивляться, тебя застрелят!" Лежа в машине и распознав немецко-еврейский акцент мужчины, Эйхман понял, что его похитители — не обычные бандиты. Мужчина продолжал задавать ему вопросы, но он был слишком потрясен, чтобы ответить. "Вы меня слышите? — спрашивал голос, сначала по-немецки, а затем по-испански. — Вы меня понимаете?" Наконец, Эйхман ответил по-немецки: "Ich habe bereits mein Schicksal angenommen" ("Я уже смирился со своей судьбой")[1127].

История о том, как агенты Моссад посреди унылой аргентинской пустыни затолкали Адольфа Эйхмана в автомобиль, излагалась много раз, но нечасто с точными подробностями. Поговорка о том, что у победы много отцов, безусловно, применима, и к истории похищения Эйхмана. Величайшим из этих "отцов" был Симон Визенталь, но, как мы увидим, его роль в этой операции была крайне незначительной, и он не принимал непосредственного участия ни в успешном обнаружении Эйхмана, ни в его поимке. Наибольшая роль Визенталя заключалась в незаконном присвоении себе заслуг, что он делал с непристойной наглостью. Как это было в его обычае, рассказанная Визенталем история содержит столько искажений, преувеличений и лжи, что правда почти погребена под тяжестью его обмана. Версия Визенталя, безусловно, захватывающая, но не более захватывающая, чем реальная история. Полезно будет рассмотреть обе версии, поскольку история захвата Адольфа Эйхмана сыграла основополагающую роль в легенде о Визентале, легенде, которую он сам же и создал, а затем распространил благодаря СМИ, жаждавших героической истории одинокого еврея, противостоящего нацистам. Кратковременная работа Визенталя в качестве стендап-комика во время учёбы в Праге научила его давать аудитории то, чего она хочет, и в последующие годы, общаясь с прессой, он придерживался того же подхода.

Подлинная история захвата Эйхмана начинается с молодой пары, Клауса и Сильвии, которым было чуть больше двадцати лет, и которые стали встречаться в Буэнос-Айресе в середине 1956 года. По общему мнению, Сильвия была привлекательной, и хотя отношения, казалось, не были серьёзными, Клаус несколько раз побывал в её доме. Как и Клаус, Сильвия была немкой и жила с родителями в Аргентине с 1938 года. Её отец, Лотар Герман, как политический заключенный находился в концлагере Дахау с 1935 по 1936 год, и после освобождения и событий "Хрустальной ночи", Герман, наполовину еврей, решил, что нацистская Германия — не место для его семьи[1128]. В Буэнос-Айресе они, как и многие другие немцы, поселились в пригороде Оливос, и, чтобы вписаться в местное общество, семья не упоминала о своём еврейском происхождении. Во время своих визитов к Германам бойфренд Сильвии становился все более раскованным и вскоре стал открыто высказываться по болезненной для евреев теме. "Однажды, когда разговор зашёл о судьбе евреев во Второй мировой войне, — вспоминал Герман, — он сказал, что было бы лучше, если бы немцы закончили свою работу по истреблению". Клаус также с гордостью рассказывал о том, что его отец во время войны был офицером и выполнил свой "долг перед родиной". Однажды жена Германа поинтересовалась, почему немецкий акцент Клауса кажется смесью стольких разных диалектов. Клаус объяснил, что из-за того, что служба отца во время войны заставляла семью часто переезжать, его говор отражает эти перемещения[1129]. Отношения Клауса и Сильвии закончились либо из-за неприятия его взглядов, либо потому, что Германы переехали в город Коронель-Суарес, примерно в 300 милях к юго-западу от Буэнос-Айреса. В следующем году Герман услышал сообщение о суде во Франкфурте над нацистским военным преступником, во время которого упоминалось имя Адольфа Эйхмана как человека, сыгравшего важную роль в уничтожении евреев. Эта фамилия встревожила Германа, поскольку совпадала с фамилией бывшего парня Сильвии, антисемитски настроенного молодого Клауса, хваставшегося выполнением его отцом патриотического долга перед родиной. "Без колебаний, — вспоминал Герман, — я написал в прокуратуру Франкфурта, выразив свои подозрения"[1130].

Письмо Германа оказалось на столе у генерального прокурора Франкфурта, доктора Фрица Бауэра. К счастью для Германа, оно попало к человеку искренне заинтересованному в этом деле. Назначенный на эту должность годом ранее, Бауэр в 1933 году за активную социалистическую деятельность был арестован гестапо и заключен в тюрьму. В 1936 году он бежал в Копенгаген, а когда Дания подверглась вторжению, еврей Бауэр нашёл убежище в Швеции, где вместе с Вилли Брандтом основал газету Sozialistische Tribüne (Социалистическая трибуна). После войны Бауэр вернулся в Данию, где работал в редакции новостного журнала для немецких беженцев. Он не возвращался в Германию до 1949 года, когда был назначен директором окружного суда, а затем генеральным прокурором Брауншвейга[1131]. В 1956 году, 53-летний Бауэр принял должность прокурора во Франкфурте, где бескомпромиссное отношение к нацистским военным преступникам принесло ему множество недоброжелателей. Не запятнанный нацизмом, воинственный Бауэр стремился "навести порядок" и разоблачал "оправдание по приказу начальства", к которому прибегали многие нацисты низкого ранга: "Нет никаких сомнений, по крайней мере, ни для меня, ни для прокуроров Федеративной Республики, что существует длинный список людей, которые действовали не только по приказу, но и из искренней убежденности в правильности своих действий"[1132]. Личная привлекательность Бауэра подкрепляла твердость его убеждений. Коренастый, с широким лицом, твёрдым взглядом сквозь толстые очки в чёрной оправе, прокурор обладал чертами некогда великого боксера.

Бауэр написал Герману письмо, требуя дополнительной информации, особенно адреса человека, который мог быть Эйхманом. Прокурор, возможно, не знал, что Герман был не самым подходящим человеком для проведения расследования. Он не был стеснён в средствах, но был почти слепым, что стало результатом избиений во время заключения в Дахау. Однако Герман был полон решимости и в сопровождении Сильвии вернулся в Буэнос-Айрес. Поскольку Клаус никогда не говорил ей точно, где он живёт, Сильвии пришлось прибегнуть к расспросам в окрестностях Оливоса, и в конце концов она получила адрес: улица Чакабуко, 4261. Одним воскресным днём она отправилась к бунгало и постучала в дверь. В окно выглянул мужчина, взглянул на неё и скрылся. Примерно через минуту дверь открыла крупная женщина средних лет, держа на руках маленького мальчика. Сильвия представилась, сказав, что она коллега Клауса и хотела бы узнать, дома ли он. Женщиной оказалась Вера, жена Эйхмана, и она сказала, что Клауса нет дома, но пригласила фрейлейн Герман выпить кофе и съесть кусочек пирога. Сильвия согласилась, и вскоре к ним присоединился сам Эйхман. Он слегка кивнул ей, и Сильвия встала и протянула ему руку, которую он взял и сказал: "Рад знакомству, юная леди"[1133].

Инстинктивно Сильвия спросила мужчину, не он ли отец Клауса. Вопрос, конечно, был совершенно естественным в данных обстоятельствах, но Эйхман сразу замкнулся. Он помолчал, а затем нехотя сказал: "Нет, я его дядя". После нескольких минут непринужденной беседы, к ним присоединился и Клаус, удивленный появлением Сильвии. "Кто дал тебе мой адрес? — потребовал он. — И разрешил тебе навестить меня без приглашения?" Сильвия извинилась и сказала Клаусу, что адрес ей дал один их общий друг, и она просто хотела узнать, как у него дела. "Я что-то сделала не так?" — спросила она. Отец Клауса быстро ответил ей, что она, безусловно, ничего предосудительного не сделала, и велел жене приготовить обещанную чашку кофе. Однако смущенный Клаус жестом показал Сильвии, что ей пора идти, и Эйхман проводил её и Клауса до входной двери[1134]. Затем Клаус сказал своему "дяде", что проводит Сильвию до автобуса, но Эйхман сказал, что было бы ещё более по-джентльменски, если бы Клаус проводил Сильвию до дома. Ответ Клауса предопределил судьбу Эйхмана. "Спасибо, отец, — сказал он. — Я позабочусь о Сильвии и прослежу, чтобы она добралась домой".

Вскоре после этого Герман написал Бауэру, сообщив, что Адольф Эйхман проживает по адресу: улица Чакабуко, 4261. Получив эту информацию, прокурор понял, что не может просто использовать её в западногерманской системе уголовного правосудия, поскольку она была переполнена бывшими нацистами. Вместо этого, в четверг, 19 сентября 1957 года, Бауэр, в гостинице на дороге между Кёльном и Франкфуртом, встретился с доктором Феликсом Шинаром, главой израильской миссии по репарациям в Западной Германии. "Эйхмана нашли", — сказал Бауэр, не вдаваясь в подробности. Взволнованный Шинар задался вопросом, что предпримет Бауэр, и тот ответил, что передаст информацию израильтянам, поскольку не доверяет своим соотечественникам. Шинар от всей души поблагодарил Бауэра и после встречи немедленно проинформировал МИД Израиля, который, в свою очередь, передал информацию Иссеру Харелю, главе израильской секретной службы[1135].

Иссер Харель () родился в 1912 году в Витебске и эмигрировал со своей семьей в Латвию в 1922 году после того, как Советы конфисковали их завод по производству уксуса. Будучи убежденным сионистом, Харель решил, что его будущее связано с еврейскими поселениями в Палестине, и поэтому в 1930 году он отправился в Геную, где сел на пароход имея при себе пистолет, спрятанный в буханке хлеба. После службы в рядах военизированной организации "Хагана" Харель был назначен главой как Моссада, занимавшегося иностранным шпионажем, так и Шабака, службы внутренней безопасности[1136]. Поначалу Харель мало что знал об Эйхмане, за исключением того факта, что его "главной функцией было истребление евреев". Он также с опаской относился к подобным сообщениям, поскольку израильтяне получали множество наводок относительно местонахождения Эйхмана, и все они ни к чему не привели. Однако, после ночи, проведенной за изучением досье Моссада на Эйхмана, Харель решил поймать его "во что бы то ни стало". Неясно, что побудило Хареля действовать на основании информации полученной от Бауэра, хотя позже он рассказывал, что был заинтересован этим взволнованным директором МИД, сообщившим Харелю эту новость. Поскольку до января 1958 года (примерно четыре месяца спустя после встречи Бауэра с Шинаром) Харель не направлял агента в Буэнос-Айрес, более вероятно, что он отнесся к этой информации не столь заинтересованно, как рассказывал в последствии[1137].

Агентом Хареля стал Йоэль Горен, лишь ограниченно владевший испанским языком. Чтобы компенсировать этот недостаток, Горена сопровождал Эфраим Илани, этнограф, изучавший еврейскую общину в Аргентине. Вместе они прошлись по улицы Чакабуко и даже сумели сфотографировать бунгало Эйхмана. Когда Горен вернулся в Израиль, Харель отнесся к добытым сведениям скептически. "Нищий пригород Оливос, немощеная улица и жалкий маленький домик никак не могли соответствовать нашему представлению о жизни офицера СС в звании Эйхмана", — писал Харель[1138]. Глава разведслужбы оставил этот вопрос без внимания, но сообщил Бауэру, что мало что можно сделать, если тот не раскроет свой источник. Стремясь защитить Германа, генеральный прокурор Франкфурта лишь с большой неохотой назвал его фамилию и адрес[1139]. Ещё раз, скептицизм Хареля подтверждается тем, что он не организовал встречу с Германом и его дочерью до тех пор, пока не узнал, что высокопоставленный полицейский по имени Эфраим Хофштеттер в марте едет в Южную Америку на конференцию Интерпола. Харель сказал полицейскому, что тот должен представиться сотрудником компании "Фриц Бауэр", поскольку он не желает афишировать участие Моссад в расследовании этого дела[1140].

Кажущаяся незаинтересованность Хареля вызывает недоумение, а его собственные ретроспективные заявления о большом ажиотаже неубедительны. На самом деле, сомнения Хареля были небезосновательными, поскольку информация не только выглядела подозрительной, но и подобные слухи были обычным явлением. Если бы Моссад проверял каждую зацепку, скажем, о Мартине Бормане, появившуюся в газетах, у него осталось бы мало времени и ресурсов для борьбы с тем, что считалось более реальной угрозой, чем беглые нацисты: арабскими государствами. По этой причине израильтяне уделяли мало или совсем не уделяли внимания охоте на нацистов. Тувия Фридман однажды услышал от первого консула Израиля в Вене, что его страна "не заинтересована в поиске нацистских преступников и что он не будет поддерживать эту деятельность в Австрии"[1141]. Кроме того, Моссад не был особенно хорошо финансируем, и, как любой другой ответственный государственный служащий в демократических странах мира, Харель должен был следить за тем, чтобы его ведомство работало в рамках бюджета. Отправка людей в Южную Америку по наводкам слепых стариков была дорогостоящим и трудоёмким делом, едва ли оправдывающим вложения. Кроме того, Хареля критиковали за то, что он изначально не осознал всей ценности скальпа Эйхмана, но это может быть огульной критикой[1142]. Хотя сегодня имя Адольфа Эйхмана известно по всему миру, в конце 1950-х годов о нём хорошо знали лишь немногие. Холокост, несмотря на то, что его регулярно показывали в кинохронике, также не был хорошо изучен, и его ужасающие механизмы и организаторы не были полностью исследованы. Роли во всём этом RSXA, СД, айнзацгрупп, гестапо и отрядов "Мёртвая голова" оставались неясными, и даже сегодня деятельность этих институтов может вызывать путаницу как у обывателя, так и у историков. Харелю также приходилось учитывать юридические вопросы. К решению о похищении иностранного гражданина в чужой стране вряд ли можно было относиться легкомысленно, особенно в такой молодой демократии, как Израиль. Кроме того, среди еврейских лидеров и охотников за преступниками, таких как Визенталь и Фридман, существовало общее мнение, что виновных для привлечения к ответственности следует вернуть в Германию, а не отправлять в Израиль[1143]. В ФРГ была создана система надлежащего судебного разбирательства в отношении нацистских военных преступников — чего, безусловно, не было в Израиле. Если бы Эйхмана действительно доставили в еврейское государство, не было бы никакой гарантии, что против него будет выдвинуто юридически обоснованное обвинение. Слишком легко списать нерешительность Хареля на небрежность или отсутствие воли, но это означает, что охота за Эйхманом рассматривается в рамках противостояния добра и зла, и игнорируются более широкие политические, юридические, практические и бюджетные вопросы.

Однако, ни Моссад, ни Фрицу Бауэру не было известно, что ещё в 1958 году были и другие, кто подозревал, что Эйхман проживает в Аргентине. В то время как Эфраим Хофштеттер планировал поездку в Южное полушарие, офицер ЦРУ, работавший в Мюнхене, встретился со своим коллегой из западногерманской разведслужбы, BND. В ходе разговора американцу удалось выведать у немца некоторые "обобщения" относительно деятельности BND на Ближнем и Среднем Востоке, но было упомянуто и о том, что Эйхман находится "с 1952 года в Аргентине под псевдонимом Клеменс". На самом деле псевдонимом Эйхмана была схожая по звучанию фамилия Клемент, что, как оказалось впоследствии, указывало на некоторую достоверность сообщения. Однако сотрудник BND также сказал, что ходят слухи о том, что Эйхман живёт в Иерусалиме. После встречи офицер ЦРУ передал полученную информацию руководителю резидентуры, который, в свою очередь, 19 марта доложил об этом в штаб-квартиру[1144]. К удивлению многих, ЦРУ на основании этой информации ничего не предприняло и, насколько известно, её не распространяло.

Когда в июне 2006 года это стало общеизвестно, часто отмечалось, что ЦРУ либо проявило халатность, либо в очередной раз продемонстрировало двойные подходы, присущую американским разведслужбам, нанимавшим таких людей, как Клаус Барбье. Некоторые даже предполагали, что ЦРУ преднамеренно скрывало Эйхмана, что было явно неправдой[1145]. Все эти обвинения безосновательны по той простой причине, что ЦРУ категорически не знало, где скрывается Эйхман. Агенту были названы два потенциальных места нахождения Эйхмана (Аргентина и Иерусалим) — хотя первое явно было более вероятным, чем второе, — а информация была предоставлена неофициально и вряд ли могла быть подтверждена BND. Утверждение о том, что ЦРУ знало местонахождение Эйхмана только потому, что теперь известно, что половина полученной информации была верной, является худшим примером ошибочного апостериорного мышления и граничит с казуистикой. Аналогично, обвинение в том, что ЦРУ могло "что-то с этим сделать", также безосновательно. В конце 1950-х годов в задачи ЦРУ не входило преследование нацистских военных преступников. Если эту политику следует считать провалом — что вполне разумно — то вина должна лежать на руководителях ЦРУ в правительстве. Правда заключается в том, что ни одно из правительств в то время целенаправленно не проводило политику преследования нацистов, поэтому бездействие ЦРУ вряд ли является его виной. ЦРУ также обвиняли в том, что оно не предоставляло израильтянам информацию, но, опять же, такое обвинение наивно. Как мы видели, израильтяне не знали, что ЦРУ известно об Эйхмане, а ЦРУ в 1958 году не знало о какой-либо заинтересованности в этом Моссад. Но наиболее важен, тот факт, что зацепки относительно местонахождения Эйхмана появились именно у BND, и ЦРУ сочло это достаточной причиной для бездействия, поскольку считалось, что привлечение таких людей к ответственности — задача западных немцев. Если уж кто и смог бы взять на себя вину за бездействие, то это западные немцы, но, как хорошо знал Фриц Бауэр, в Германии не было особого желания заниматься охотой на нацистов.

Если бы израильтяне узнали о "Клеменсе", то вполне возможно, что Эйхман был бы привлечен к ответственности уже в 1958 году. К сожалению, после визита Хофштеттера к Германам в марте того же года, он разделил скептицизм Хареля. Хофштеттер предположил, что Вера Эйхман, возможно, второй раз вышла замуж, и что её дети продолжают называть себя Эйхманами. Герману не хватало неопровержимых доказательств, а то, что он предоставил Бауэру — и, сам того не зная, израильтянам — было лишь сильным подозрением. К большому разочарованию Германа, Хофштеттер сказал ему, что если будут предоставлены какие-либо реальные доказательства, то он будет очень заинтересован. Герман пожаловался, что вся эта затея обходится ему в значительную сумму денег, и Хофштеттер пообещал ему компенсацию. Перед отъездом он дал Герману контактный адрес, тем самым исключив Бауэра из цепи передачи информации[1146]. Перед отъездом из Буэнос-Айреса Хофштеттер также осмотрел дом на улице Чакабуко и тоже пришёл к выводу, что крайне маловероятно, что там может жить нацист уровня Эйхмана. Вернувшись в Израиль, Хофштеттер поделился своими сомнениями с Харелем, который фактически затормозил расследование, оставив дело Герману. Как выразился один из членов группы по похищению Эйхмана: "Великий Иссер Харель и его секретная служба, якобы одна из лучших в мире, поручили эту задачу слепому пенсионеру, живущему более чем в 250 милях"[1147]. Такой цинизм теперь понятен, но по причинам, изложенным выше, у израильтян были вполне веские основания не доверять Герману.

Но Герман не собирался бросать это дело, и в течение апреля и мая 1958 года он навёл справки о доме на улице Чакабуко, и выяснил, что он принадлежал некоему Франсиско Шмидту, хотя электричество предоставлялось человеку по имени "Клементс". Однако, поскольку имя "Клементс" ничего не значило для Германа, он предположил, что Эйхман на самом деле выдавал себя за Шмидта и перенёс множество пластических операций. Харель счёл всё это весьма надуманным, но больше его поразило настойчивое требование Германа провести дорогостоящие поиски в глубинке Аргентины, чтобы выяснить прошлое Шмидта. "Всё это показалось мне крайне странным", — заметил Харель, не видя причин, по которым Герману нужно было заниматься поисками Эйхмана, если уже был известен адрес его местонахождения[1148]. Но наконец, Хареля заинтересовала, полученная от Эфраима Илани, дополнительная информация, указывающая на то, что Шмидт даже не жил в этом доме, и ничто в отношении Шмидта не совпадало с тем, что израильтяне знали об Эйхмане. Герман был непреклонен, но Харель, по его мнению, узнал достаточно и к августу 1958 года тихо закрыл этот вопрос. На тот момент угроза Адольфу Эйхману со стороны израильтян миновала[1149].

Возможно, стремление Германа найти Эйхмана подпитывалось не только чувством справедливости, но и перспективой получить вознаграждение в 10.000 долларов, объявленное Всемирным еврейским конгрессом по просьбе Тувии Фридмана[1150]. Однако было бы несправедливо считать, что Германом двигали исключительно меркантильные соображения, поскольку его мотивы для мести нацистам были достаточно ясны.

Ещё одна потенциальная зацепка появилась в феврале 1959 года, когда умерла мачеха Адольфа Эйхмана. Вскоре после этого Симон Визенталь прочитал в газете Oberösterreichische Nachrichten некролог. В некрологе говорилось, что среди скорбящих членов семьи были названы жена Эйхмана, а также его сыновья. Визенталь решил провести расследование и направил нескольких "частных лиц", чтобы выяснить у семьи Эйхмана местонахождение Веры Эйхман. К сожалению, семья предпочла хранить молчание и ничего не сообщила тем, кто действовал от имени Визенталя. Что касается самого Визенталя, то для него это стало убедительным доказательством, что Эйхман проживает в Австрии. Позже в том же году он поделился своими мыслями с израильским послом в Вене:

Визенталь был убежден, что Эйхман все ещё находится в Европе. В сентябре 1959 года он написал израильскому послу длинное письмо, касающееся расследования, проводимого полицией в отношении местонахождения Эйхмана. Одна из зацепок — слухи, распространявшиеся среди школьных друзей детей Эйхмана, утверждавших, что мальчики говорили им, "что они скоро уедут в обширное поместье, где можно будет заниматься верховой ездой". Кроме того, Визенталь писал, что "из-за других способов выражения мыслей создавалось впечатление, что они, возможно, говорили о Северной Германии"[1152].

10 ноября посол отправил Визенталю письмо, поблагодарив его за помощь. Он также сообщил Визенталю, что обсуждал Эйхмана с "нашими людьми" — под которыми, вероятно, подразумевал Моссад — и они высоко оценили усилия Визенталя. Затем, в результате беспрецедентного нарушения секретности, дипломат поведал Визенталю, где, по их мнению, находится преступник: "Согласно последней имеющейся у них информации, семья Эйхмана находится в Аргентине. Его жена ведет себя так, как будто Эйхмана больше нет в живых и даже вышла замуж за гражданина Германии. Однако все указывает на то, что этот брак фиктивный, чтобы "запутать врага""[1153].

Визенталь ответил послу 1 декабря, но в этом письме не упомянул о полученной ранее информации и подробно остановился на малоизвестной зацепке, касающейся брата Эйхмана и адвоката, действовавшего в интересах другого военного преступника[1154]. Ни в одной из своих переписок с израильтянами Визенталь не упоминал о вероятности того, что Эйхман находится в Аргентине. Он также ничего не знал о псевдониме Эйхмана — "Клемент". Вся предоставленная Визенталем информация — а она была скудной — указывала на то, что беглец находится либо в Германии, либо в Австрии. Отсутствие реакции на откровения посла свидетельствует о том, что Визенталь не придал им большого значения.

Мемуары Визенталя рисуют совершенно иную картину этих встреч и предпринятых им действий. На самом деле, они настолько лживы, что поразительно, что при его жизни никто их не опровергал. В своих мемуарах 1967 года Убийцы среди нас Визенталь писал: "…Я послал одного из своих людей к матери Эйхмана. Фрау Мария Либл была не очень дружелюбна к посетительнице, но признала, что её дочь на самом деле вышла замуж в Южной Америке за человека по имени "Клемс" или "Клемт"… Я отправил имеющуюся у меня скудную информацию в Израиль"[1155]. В своей книге 1989 года Справедливость, а не месть Визенталь приводит похожую историю: "Я послал одного из своих людей к матери Эйхмана, которая, казалось, считала полуправду лучшей формой сокрытия истины. Она заявила, что её дочь в Южной Америке вышла замуж за человека по имени "Клемс" или "Клемт". Я отправил эту информацию в Израиль, и израильтяне смогли её проверить"[1156].

Это была полная ложь, потому что, как мы видели, Визенталь признался израильтянам, что беседы с семьей Эйхман не принесли никаких результатов, и ему, конечно же, никогда не рассказывали о "Клемсе" или "Клемте", или о том, что Вера Эйхман жила в Южной Америке. На самом деле, Визенталь узнал эту "информацию" от израильского посла в Австрии. Вымыслы Визенталя могут показаться незначительными по отдельности, но когда они объединены в его мемуарах, их многообразие создает обманчивое впечатление, что Визенталь находился в самом центре расследования.

Потребовалась настойчивость Фрица Бауэра, а не Симона Визенталя, чтобы возобновить израильское расследование. В декабре того же года он посетил Израиль по служебным делам, и во время своего пребывания там сказал израильтянам, что они не должны упускать эту возможность. Кроме того, у него была ценная новая информация, которой он хотел поделиться, информация, полученная либо BND, либо, возможно, полицией Австрии. Но откуда бы она ни поступила, разведданные были перспективными. Бауэр не только предоставил точное описание маршрута бегства Эйхмана из Европы и сведения о его пребывания в Аргентине, но и заявил, что теперь Эйхмана зовут Риккардо Клемент. Хотя Бауэр отказался раскрыть источник своей информации, он подтвердил, к большому облегчению Хареля, что она исходила не от Германа. "Теперь я заинтересовался, — писал позже Харель. — У меня не было возможности оценить достоверность нового источника, но один момент сразу бросился в глаза и, казалось, дал ключ ко всей тайне: имя Риккардо Клемент"[1157]. Было очевидно, что ошибкой Германа стало предположение о том, что владелец дома — Франсиско Шмидт — обязательно должен был проживать в этом доме и, следовательно, являлся Адольфом Эйхманом.

Следующим шагом Хареля стала встреча с премьер-министром Израиля Давидом Бен-Гурионом, решившим, что запрос на экстрадицию Эйхмана из Аргентины будет бессмысленным и лишь даст беглецу шанс скрыться. Он приказал Харелю похитить Эйхмана и тайно переправить его в Израиль для суда. "Если окажется, что он там, — написал Бен-Гурион в своём дневнике 6 декабря, — мы поймаем его и привезём сюда. Иссер об этом позаботится"[1158]. Уверенность премьер-министра не была напрасной, поскольку Харель немедленно приступил к планированию сложной операции. "Для меня Аргентина была неизвестной страной, — вспоминал Харель, — и находилась в девяти с половиной тысячах миль от Израиля". Самой большой проблемой для него было выяснить, как вывезти Эйхмана из страны. Из Израиля прямых рейсов в Южную Америку не было, а фрахт специального самолета до Буэнос-Айреса выглядело бы подозрительно. Он проконсультировался с компанией "El Al", сообщившей, что может организовать "экспериментальный" полёт на самолете "Britannia", что на тот момент Хареля удовлетворило[1159]. Тем временем Харелю нужно было найти надежного человека в Аргентине, и для этого он выбрал Цви Ахарони, участвовавшего в Войне за независимость и работавшего в израильской разведке с 1948 года. Во время Второй мировой войны Ахарони служил в британской армии, где приобрел опыт допроса немецких военнопленных. Хотя он не был экспертом по операциям в поле, Харель оценил Ахарони как настойчивого человека, "никогда не отступавшего, получив задание"[1160]. После нескольких недель подготовки, 26 февраля 1960 года, Ахарони покинул Израиль, имея на руках дипломатический паспорт. Его легенда заключалась в том, что он был чиновником МИД Израиля, расследовавшим случаи антисемитизма в Южной Америке, хотя его настоящая миссия состояла в том, чтобы установить, действительно ли человек, живущий по адресу улица Чакабуко, 4261, является Эйхманом. Если бы Ахарони телеграфировал в Тель-Авив, что "водитель оказался чернокожим", это означало бы, что операция по похищению началась[1161].

Пока израильтяне разрабатывали свои планы, разочарованный Лотар Герман связался с Тувией Фридманом, в то время директором " в Хайфе. 17 октября 1959 года Герман написал Фридману, что недавние сообщения в СМИ о том, что Эйхман находится в Кувейте, ложны и что на самом деле он живёт "недалеко от Буэнос-Айреса". "Я готов предоставить вашему институту точные даты и материалы для неопровержимого доказательства", — уверенно заявил Герман[1162]. Фридман в ответ, попросив Германа предоставить ему какие-либо доказательства, а также фотографию "нынешнего места жительства" Эйхмана. Читая между строк этого ответа, становится ясно, что Фридман считал Германа не более чем меркантильным охотником за наградой[1163]. Однако 5 ноября Герман заявил в письме, что у него есть многочисленные доказательства, включая "место жительства, номер дома и название улицы, семейное положение, имя и точные данные из аргентинских документов, удостоверяющих личность, договор купли-продажи и официальную регистрацию собственности, сведения о местонахождении Эйхмана и членов его семьи в период с 1945 по 1948 год, а также его отличительную черту — дефект речи"[1164]. К сожалению, сведения Германа были теми же вводящими в заблуждение доказательствами, которые он предоставил Харелю, поскольку Герман по-прежнему настаивал на том, что Эйхман — это "Франсиско Шмидт". Герман добавил, что не может справиться с этим делом самостоятельно, и спросил, может ли Фридман или его представитель лично приехать. В его письме также чувствовалась явная тревога: "Я точно знаю, что у Адольфа Эйхмана повсюду есть помощники и шпионы, которые могут его предупредить и организовать побег"[1165]. Фридман показал письмо профессору Тартаковеру из Всемирного еврейского конгресса в Иерусалиме, который сказал, что найдёт подходящего человека для расследования этого дела. 28 ноября Фридман написал Герману, что "со временем к вам придёт наш человек в Аргентине"[1166]. Разочарованному Герману пришлось ждать до 26 декабря, когда к нему заявился такой "человек", которым на самом деле оказался главой (DAIA)[1167]. Герман снова поведал свою историю и снова не получил конкретного ответа, что ещё больше его расстроило.

Другим охотником за Эйхманом, испытавшим такое же разочарование в начале 1960 года, был Симон Визенталь. 11 января Визенталя в его резиденции в Линце посетили два агента Моссад, желавшие узнать, как продвигается расследование в отношении Эйхмана в Австрии. Отношения Визенталя с Моссад неясны, но крайне вероятно, что он был агентом этой спецслужбы на протяжении всех 1950-х годов. В отчёте CIC от 16 января 1950 года, сообщалось, что Визенталь завербовал Хёттля в качестве источника, а также упоминалось, что Визенталь был "главным австрийским агентом израильского разведывательного бюро". Визенталь, по-видимому, также контактировал с агентом австрийской службе безопасности, рассказывавшим ему о ходе расследований в отношении таких нацистов как Эйхман[1169]. Таким образом, Визенталь смог сообщить агентам Моссад, что расследование в Австрии несколько бесперспективно, хотя обнаружено заявление поданное Верой Эйхман, в середине 1940-х годов, с просьбой о признании её мужа умершим. Визенталь позже утверждал, что именно благодаря ему эта попытка была сорвана, назвав это своим "важнейшим вкладом в поиски Эйхмана". Однако во время той встречи в январе 1960 года Визенталь не упомянул об этом факте и не смог назвать израильтянам имя зятя Веры Эйхман в Праге, который, как предполагалось, был свидетелем смерти Эйхмана в 1945 году и поддерживал утверждение Веры[1171]. Это любопытно, поскольку в своих мемуарах Убийцы среди нас он утверждает, что узнал имя зятя — Карла Лукаса — в 1947 году. Более того, Визенталь 13 января 1960 года даже письменно признал, что он не имел никакого отношения к тому, чтобы помешать утверждению Веры Эйхман, и только в том же месяце он впервые узнал о Лукасе. Причина, по которой Эйхмана так и не объявили умершим, заключалась не в Симоне Визентале, а "в несогласии властей"[1172]. Это, по его собственным словам, прямо противоречит тому, что Визенталь напишет в своих мемуарах. Таким образом, то, что Визенталь называл своим "важнейшим вкладом", является не чем иным, как вымыслом.

В ходе той же встречи агенты Моссад спросили Визенталя, сохранилось ли у него досье на Эйхмана. Визенталь заявил, что у него его нет, поскольку все документы находятся в Иерусалиме: "Визенталь сказал нам, что лично передал "Яд Вашем" досье на Эйхмана, содержащее документы, написанные его почерком, фотографии, а также отпечатки пальцев, помимо множества других материалов, в частности, его собственноручное резюме с подписью"[1173].

Нет никаких сомнений в том, что Визенталь действительно отправил материалы об Эйхмане в архив "Яд Вашем", поскольку он не только признал это в своих мемуарах 1961 года Я охочусь на Эйхмана, но и рассказал то же самое в мае 1960 года корреспонденту лондонской газеты The Times в Вене[1174]. Но на самом деле Визенталю тогда помог Тувия Фридман: "В 1955 году [Визенталь] попросил меня помочь продать собранную им документацию "Яд Вашем". Благодаря моему знакомству с главой архива "Яд Вашем", доктором Кермиш, Визенталь отправил в Иерусалим несколько ящиков с документами и получил за них несколько тысяч долларов"[1175].

Однако в своих мемуарах 1967 года Убийцы среди нас и в книге Справедливость, а не месть 1989 года Визенталь сделал ещё одно заявление, о том что он являлся центральной фигурой охоты на Эйхмана. В версии 1967 года он писал, что отправил в "Яд Вашем" почти полтонны коробок с документами, но "я оставил себе только одну: досье Эйхмана"[1176]. В 1989 году Визенталь заявил: "Единственное досье, которое я сохранил, — это досье Эйхмана. Честно говоря, я не знаю почему это сделал, поскольку, по правде говоря, я тогда почти сдался"[1177]. Как мы уже видели, истинна сильно отличалась от "правды" Визенталя.

18 февраля 1960 года агенты Моссад снова встретились с Визенталем и тот сообщил, что отец Эйхмана умер 5 февраля, а его похороны состоялись в Линце четыре дня спустя. Отчёт Моссад о встрече показывает, как Визенталь отреагировал на эту новость:

Однако в мемуарах Визенталя приведена другая история. В книге Убийцы среди нас Визенталь поведал, как двум агентам Моссад — которых он называл Михаэлем и Меиром — срочно потребовались фотографии Эйхмана. Визенталь утверждал, что ему пришла в голову идея сфотографировать членов семьи на похоронах в надежде, что лица братьев Эйхмана помогут опознать их беглого брата. Затем он поручил двум фотографам тайно снять это событие, и, получив фотографии, вырезал лица четырёх братьев Эйхмана и поместил их рядом с фотографией самого Эйхмана. "Если "Рикардо Клемент" в Буэнос-Айресе был идентичен Адольфу Эйхману, то его лицо должно было пройти ту же эволюцию, что и лицо его четырёх братьев. […] Я перетасовал фото с лицами, как игральные карты, и выложил на стол. Таким образом получился комбинированный портрет: возможно, Адольфа Эйхмана"[1179].

Визенталь утверждает, что затем показал свой "карточный фокус с Эйхманом" Михаэлю и Меиру. "Михаэль глядя на фотографии покачал головой и сказа: "Фантастика!"", — писал Визенталь. История о "комбинированном портрете" выглядит явной нелепицей, и в книге Справедливость, а не месть вышедшей в конце 1980-х годов, он не упомянул об этом "карточном фокусе" но вместо этого заявил, что израильтяне были взволнованы потенциальным сходством, которое могло существовать между Отто Эйхманом и Адольфом. "Любой, у кого в руках фотография Отто Эйхмана, — писал Визенталь, — смог бы опознать Адольфа Эйхмана — даже если бы тот теперь называл себя Рикардо Клементом"[1180]. Поскольку повествование в обоих случаях сразу же переходит к истории об успешном похищении Эйхмана, Визенталь создает впечатление, что фотографии каким-то образом сыграли решающую роль в успехе миссии. Любопытно, что ни один из участников проведённой в Аргентине операции ни о каких фотографиях не упоминает.

По иронии судьбы, несмотря на то, что Визенталь, по словам одного из его биографов, был "незаменимым участником" охоты на Эйхмана, в конце февраля 1960 года он едва не поставил всю эту операцию под угрозу[1181]. В том же месяце контакт Визенталя в австрийской службе безопасности сумел подружиться с 22-летней секретаршей брата Эйхмана, Роберта. Чтобы её заинтересовать, австриец сообщил женщине, что Израиль ищет Эйхмана, и если она будет сотрудничать, то получит свою законную долю от крупного вознаграждения. Секретарша призналась, что, по её мнению, жена Эйхмана живёт в Германии. 29 февраля Визенталь встретился с израильским послом и сообщил ему эту новость. 2 марта посол передал информацию агентам Моссад, которые, естественно, отреагировали негативно, узнав, что Визенталь рассказал австрийцу об охоте израильтян на Эйхмана. Один из агентов сообщил, что "Визенталь получил от меня чёткие и однозначные указания никогда никому не упоминать, что Государство Израиль разыскивает Эйхмана". На следующий день агенты Моссад посетили посла и застали его беседующим с Визенталем. Посол заявил, что ошибка полностью его вина, и все, о чём сообщили секретарше, это возможность получить награду. Агенты не были убеждены и пришли к выводу, что "секретарше действительно прямо сказали, что награда назначена Государством Израиль". Агенты также поинтересовались, может ли Визенталь подтвердить утверждение секретарши о том, что Вера Эйхман находится в Германии, но Визенталь отказался. Похоже, что именно в этот момент Моссад разорвал с Визенталем все отношения:

Отчёт агентов Моссад заканчивался словами: "Мы расстались с Визенталем очень холодно"[1182].

Из всей документации, касающейся роли Визенталя в охоте на Эйхмана, становится совершенно ясно, что в конце 1950-х годов он считал, что Эйхман находится либо в Германии, либо в Австрии. Ни в одной из переписок с израильским послом или на встречах с двумя агентами Моссад Визенталь не выразил никаких намеков на то, что преступник мог находиться в Южном полушарии, не говоря уже о том, что его звали "Клемент". Величайшая трагедия для Визенталя заключается в том, что в начале 1950-х годов ему действительно сообщили, что Эйхман находится в Аргентине, но он не предпринял достаточных мер, чтобы отреагировать на эту информацию. В своих мемуарах Визенталь использовал это знание, чтобы заявить, что именно он сообщил израильтянам о местонахождении Эйхмана, но, как мы увидим, это утверждение ничем необоснованно.

Осенью 1953 года Визенталь встретился с бароном Генрихом "Гарри" Мастом, проживавшим в Тироле, недалеко от Инсбрука. Маст знал об интересе Визенталя к Эйхману и предъявил письмо, отправленное из Аргентины бывшим офицером немецкой армии. Письмо, датированное маем 1953 года, содержало сенсационную информацию. Автор описывал, как недавно встречался с Эйхманом в Буэнос-Айресе, и что беглец работает на электростанции примерно в 100 километрах от столицы. Эта информация была чрезвычайно полезна, и Визенталь это хорошо понимал. В июле он получил подтверждение от австрийского министра, доктора Паммера, сообщившего, что Эйхман не был в Австрии "довольно давно" и в настоящее время проживает в Аргентине[1183]. В своих мемуарах Визенталь не называет барона Маста по имени, а упоминает его лишь по титулу, объясняя, что встреча состоялась из-за взаимного увлечения филателией, а не из-за какого-либо интереса к Эйхману. Визенталь также писал, что барон предъявил письмо просто потому, что разговор зашёл о том, как много нацистов все ещё находятся у власти, и барон хотел показать, как одному из самых отъявленных преступников удалось сбежать[1184].

Визенталь не без оснований уклонился от оглашения фамилии бароны и обстоятельствах их встречи, поскольку Маст был не просто его коллегой по коллекционированию марок. Родившийся на юге Германии 26 декабря 1897 года, Маст до аншлюса являлся агентом Абвера в Австрии и даже был подвергнут аресту за шпионаж. Когда в марте 1939 года немцы оккупировали Австрию, он был освобожден и во время войны продолжал служить в Абвере, хотя его неприязнь к нацизму заставляла подозревать его в "подрывном влиянии против воли к защите отечества"[1185]. С 1947 года и до своего увольнения в марте 1952 года, Маст служил в австрийском филиале Организации Гелена под началом доктора Эммериха Оффчарека[1186]. Организация Гелена подозревала его не только в фальсификации разведданных, но и в работе на американцев. Более того, их волновал тот факт, что Маст был в "дружеских отношениях" ни с кем иным, как с Вильгельмом Хёттлем[1187]. Маст, безусловно, был в сговоре с Хёттлем, поскольку, как только он уволился, Хёттль взял его на должность главного помощника в своём издательстве в Линце[1188]. Работа Маста в издательстве была не более чем прикрытием для составления отчётов из источников Хёттля, к которым его босс затем добавлял свой "высокоуровневый подход", прежде чем отправить их в офис немецкого политика из партии  Deutschlands,) Теодора Бланка, который, с одобрения канцлера Конрада Аденауэра, основал в Бонне свою собственную секретную службу — "Amt Blank" (")[1189]. Хёттль платил Масту сравнительно низкую зарплату в 5.000 австрийских шиллингов в месяц, а также предоставлял пособие по оплате жилья. По всей видимости, Хёттль нанял Маста из чувства долга, предположительно потому, что тот преданно снабжал его разведывательной информацией, когда работал на Организацию Гелена. Хёттль позже утверждал, что ему было трудно достать деньги, чтобы заплатить Масту[1190].

Однако внутри разрозненной бывших агентов Хёттля существовали разногласия, и не все из них одобряли деятельность бывшего сотрудника СД. Одним из недовольных был Эрих Кернмайер, работавший с Каролем Неем в поддерживаемой Хёттлем сети "Montgomery", созданной CIC, и возглавивший её оперативное подразделение после увольнения Нея[1191]. Бывший австрийский нацистский пропагандист, штурмбаннфюрер СС (майор) и помощник Отто Скорцени в Будапеште, Кернмайер оставался убежденным нацистом и после войны. Очевидно, его возмущали оппортунизм и нелояльность Хёттля к его бывшим нацистским хозяевам, поскольку к марту 1952 года он поссорился с Хёттлем и в том же месяце невольно раскрыл причины своего недовольства источнику ЦРУ:

Кернмайер обвинил Хёттля:

а — в том, что тот вероломно предал некоторых своих бывших товарищей (например, ныне скрывающегося Адольфа Эйхмана, поклявшегося убить Хёттля), выступая в качестве свидетеля на Нюрнбергском процессе;

б — в том, что он умышленно выдумал 6 миллионов евреев, убитых нацистами, и тем самым обеспечил защиту мировому еврейству;

в — в тесных связях с ведущими евреями в Америке и работе на еврейскую разведку[1192].

Некоторые из утверждений Кернмайера были верны. Хёттль действительно предал Эйхмана в своих показаниях в Нюрнберге, в ходе которых он рассказал о своей беседе с Эйхманом в Будапеште, во время которой тот в пьяном виде назвал число уничтоженных евреев в 6 миллионов[1193]. Кернмайер также не ошибся, обвинив Хёттля в работе на "еврейскую разведку", поскольку, как мы видели, Хёттль работал на Симона Визенталя, который, согласно отчёту CIC от 16 января 1950 года, был агентом израильской разведки в Австрии, что подтверждается записями его встреч с "Михаэлем" и "Меиром" из Моссад.

Связи между Визенталем, Мастом и Хёттлем позволяют предположить, что встреча Визенталя с Мастом осенью 1953 года не могла быть случайной. Поскольку Маст был главным помощником Хёттля — и, по сути, был ему обязан зарплатой и жильем, — вполне вероятно, что Маст передал информацию о местонахождении Эйхмана по приказу своего работодателя. Это предположение подкрепляется тем фактом, что Хёттль и раньше передавал информацию Визенталю, и, пока это приносило деньги, Хёттль продавал информацию кому угодно. У Хёттля был и другой мотив для желания ареста Эйхмана, который содержится в первом из обвинений Кернмайера. Хотя нет никаких сведений о том, что Эйхман высказывал подобную угрозу, и даже если бы он это сделал, у него, очевидно, не было возможности её осуществить, возможно, Хёттль просто хотел избавиться от Эйхмана, предав его в руки правосудия, что неизбежно привело бы смертной казни. Как показывает встреча Визенталя с Паммером в июле 1953 года, местонахождение Эйхмана было некоторым известно, и трудно представить, чтобы вездесущий Вильгельм Хёттль не был одним из них.

Если Визенталь и был воодушевлен информацией, полученной от Маста и Паммера, то, судя по всему, он мало что предпринял. Как он сам признал в 1967 году в книге Убийцы среди нас: "Что я мог сделать, будучи частным лицом проживающим на другом конце света?"[1194] Это было справедливое замечание, поскольку у Визенталя не было ресурсов и связей для проведения дорогостоящей детективной операции на далёком континенте. Однако Визенталь, примерно шесть месяцев после встречи с Мастом осенью 1953 года, не делился ни с кем информацией до конца марта 1954 года. Хотя очевидно, почему он, возможно, не хотел разговаривать с немецкими и австрийскими властями, находящимися под влиянием нацистов, вызывает недоумение тот факт, что Визенталь не обратился сразу к израильтянам, ведь в конце концов, он действовал как их агент. 30 марта 1954 года Визенталь встретился с израильским консулом в Вене, Ари Эшелем, и похоже, что тот заставил его написать письмо. Эшель сказал, что есть некоторый шанс "разобраться с Адольфом Эйхманом", если израильтянам предоставить точную информацию. Консул поручил Визенталю представить полный отчёт обо всём, что ему известно об Эйхмане, и направить копии как ему, так и Всемирному еврейскому конгрессу (World Jewish Congress, WJC) в Нью-Йорке[1195].

В тот же день Визенталь написал письмо доктору Нахуму Гольдману из WJC, и на первых трёх страницах своего письма он представил много справочной информации об Эйхмане, включая данные о его семье, карьере и предположении, что он имел доступ к огромным запасам нацистского золота, которое использовал для финансирования нацистских подпольных сетей, таких как "Edelweiss", "Sechsgestirn" и "Die Spinne". По словам Визенталя, Эйхман также перенес пластическую операцию и жил в Австрии до весны 1950 года. Он опроверг утверждения о том, что Эйхман находился в Египте, и написал, что его семья покинула Австрию и уехала в Южную Америку в 1952 году. Затем Визенталь описал свои встречи с Мастом и Паммером, а также содержание письма, отправленного Масту бывшим армейским офицером, и на последней странице сделал заключение: "Основываясь на описанном материале, я, конечно, не могу гарантировать на 100%, что Эйхман действительно находится или находился в Аргентине в 1953 году. Однако все вышеперечисленные признаки убедили меня в том, что вероятность пребывания Эйхмана в Аргентине весьма высока"[1196].

Вместе с письмом Визенталь приложил автобиографию Эйхмана, написанную его рукой, и фотографии Эйхмана и его жены. Короче говоря, если кто-то хотел отыскать "Архитектора Холокоста", то досье Визенталя стало бы отличным началом. Его неточности были простительны — вероятно, потому что они были плодом воображения Хёттля, — но упоминание Буэнос-Айреса и электростанции было отличными подсказками.

В течение шести недель Визенталь не получал никаких известий. Несомненно, разочарованный, он 13 мая 1954 года написал Ари Эшелю, спрашивая о судьбе своего досье на Эйхмана. Консул ответил на следующий день, сообщив Визенталю, что "информация об Эйхмане была нами передана", предположительно, израильской разведке. Эшель также сообщил Визенталю, что доктор Гольдман действительно получил материалы. "Я не хочу рядиться в чужие платья, — писал Эшель, — и по возможности обратил его внимание на вашу особенно плодотворную деятельность"[1197]. Хотя Визенталь вскоре получил ответ от Всемирного еврейского конгресса, от израильтян он ответа не получил. "Израильтяне больше не интересовались Эйхманом, — позже заметил Визенталь, — им приходилось бороться за жизнь против Насера"[1198]. Это было справедливое замечание Визенталя, поскольку у Израиля действительно были более насущные проблемы. Ему нужно было сформироваться как государство, справиться с огромной иммиграцией и противостоять враждебным арабам, усилившимся после назначения Насера премьер-министром Египта в феврале 1954 года[1199].

В конце концов Визенталь получил ответ от Всемирного еврейского конгресса в виде письма от раввина Авраама Калмановица, также желавшего отыскать Эйхмана. Калмановиц, бежавший из оккупированного нацистами Советского Союза, был ведущей фигурой в базировавшейся в Северной Америке организации "Комитет по спасению" ( Hahatzvala, на иврите וַעַד), целью которой было оказание помощи европейским евреям. В сентябре 1944 года он умолял союзников разбомбить железнодорожные пути в Освенцим, но безуспешно[1200]. Во время войны Калмановиц основал в Бруклине Мирскую ешиву, центр еврейского образования. В 1953 году Калмановиц и Адольф А. Берле-младший, высокопоставленный чиновник Госдепартамента, попросили директора ЦРУ Аллена Даллеса организовать поиски Эйхмана, но Даллес отказался, заявив, что такая деятельность выходит за рамки полномочий Управления. Берле и Калмановиц продолжали настаивать на своём, и Даллес в конце концов уступил и санкционировал масштабные поиски Эйхмана в арабских государствах, где, по мнению Калмановица, тот скрывался. Поскольку Эйхман находился в Аргентине, поиски, разумеется, оказались безрезультатными[1201].

Письмо Визенталя должно было прийти к Калмановицу за несколько недель до того, как обратился в ЦРУ с просьбой разыскать Эйхмана. Раввин был настолько уверен, что Эйхман находится на Ближнем Востоке, что полностью проигнорировал утверждение Визенталя о том, что беглец проживает в Буэнос-Айресе. Он ответил Визенталю, что его интересует лишь "неопровержимое доказательство местонахождения Адольфа Эйхмана, поскольку это единственная информация, на основании которой наше правительство будет действовать", и далее намекнул, что Эйхман, вероятно, находится на Ближнем Востоке, где совершает "дьявольские деяния против свободного мира"[1202]. "Я спустился с небес, — позже писал Визенталь. — А ведь я ждал этого письма два месяца с такими большими надеждами!"[1203] Визенталь ответил Калмановицу, заявив, что готов отправить в Южную Америку своего агента, если Всемирный еврейский конгресс сможет предоставить около 500 долларов на дорожные расходы. Калмановиц заявил, что у них нет денег, и на этом переписка фактически закончилась. "Пришло время сдаться, — с сожалением признал Визенталь. — Очевидно, уже никому не было дела до Эйхмана"[1204].

Чего Визенталь не мог знать — и о чём ему никогда не рассказывали, — так это того, что Калмановиц передал его письмо в ЦРУ. 6 мая 1954 года раввин отправил письмо Визенталя и приложения Аллену Даллесу, но в сопроводительном письме Калмановиц ввёл директора ЦРУ в заблуждение. "Вы легко согласитесь, что все факты и отчёты, ранее переданные вам относительно Эйхмана, подтверждены", — написал он. По сути, Калмановиц не афишировал утверждение Визенталя относительно Аргентины, и, похоже, у Даллеса не было ни времени, ни желания продираться сквозь 56 страниц досье Визенталя на немецком, не в последнюю очередь потому, что на этом этапе он ещё не согласился открыть охоту на Эйхмана. Если бы он это прочитал, стало бы очевидно, что написанное Визенталем сильно отличалось от того, что, по словам Калмановица, он написал. Несколько дней спустя Даллес переслал материалы в Государственный департамент и сообщил Калмановицу, что этот вопрос "выходит за рамки полномочий Управления". Нет никаких указаний на то, что кто-либо в этом Управлении прочёл досье Визенталя, и оно так и осталось там лежать засекреченным[1205].

Этот эпизод является наглядным примером искаженной истории. По всей видимости, либо Калмановиц не читал досье целиком, либо он решил проигнорировать выводы Визенталя, потому что они не совпадали с его собственными. Даже если бы ЦРУ было проинформировано о наводке Визенталя, столь же вероятно, что Даллес передал бы дело в Государственный департамент, где его постигла бы та же участь. Возможно, неразумно предполагать, изменило бы ли правильное прочтение досье Визенталя направление будущих поисков ЦРУ, хотя утверждение Калмановица о том, что Эйхман находился на Ближнем Востоке, несомненно, оказалось бы для Даллеса более убедительным, чем бессвязное досье, присланное неизвестным ему человеком из глубин Центральной Европы. Всю оставшуюся жизнь Визенталь представлял своё письмо Гольдману как доказательство того, что он "опередил всех", что в некотором смысле так и было. К сожалению, его зацепка была забыта, и, как мы уже видели, к тому времени, когда охота возобновилась всерьез, Визенталь был уверен, что Эйхман находится в Европе. Ни в одном из своих разговоров с агентами Моссад в конце 1950-х и начале 1960-х годов Визенталь не упоминал о своей беседе с Гарри Мастом и не поднимал вопрос о том, что Эйхман находится в Аргентине. Понятно, почему Визенталь впоследствии представил свои находки 1954 года как сыгравшие решающую роль в охоте на Эйхмана, но, к сожалению для него — и правосудия — это просто не так, поскольку ни Иссер Харель, ни кто-либо из его коллег из Моссад никогда не видели письма Визенталя 1954 года и узнали о нём только в середине 1970-х годов[1206].

Вкратце, весь этот печальный эпизод можно резюмировать так: в 1954 году Визенталь справедливо заявил, что Эйхман находится в Аргентине, и его проигнорировали. В 1959 году Визенталь ошибочно заявил, что Эйхман находится в Европе, и его снова проигнорировали, поскольку израильтяне знали, что он в Аргентине. В 1961 году, в книги Я охочусь на Эйхмана, Визенталь позаботился о том, чтобы его больше никогда не игнорировали, заявив, что он всегда подозревал, что Эйхман находится в Аргентине. Если бы Визенталь просто честно рассказал о своих знаниях и деятельности в 1959 году, он выглядел бы ничуть не менее достойным похвалы. Высокомерие Визенталя было настолько велико, что он никогда не мог признать свои ошибки, и, кроме того, любил давать публике то, чего она хотела, продолжая играть эту роль до конца своей жизни.

Цви Ахарони впервые побывал на улице Чакабуко 3 марта 1960 года. "Чакабуко была приятной, хотя и незаасфальтированной, улицей, — вспоминал он. — Там росли деревья и были широкие тротуары. Всего через несколько сотен метров обстановка разительно менялась: вместо красивых, элегантных вилл всё чаще появлялись обветшалые двухэтажные многоквартирные дома"[1207]. Бунгало Эйхмана находилось в бедном конце улицы, но когда Ахарони и его помощник "Роберто" осторожно расспросили о его обитателях, они обнаружили, что те переехали, и единственными людьми в доме номер 4261 оказались какие-то ремонтные рабочие. Позже в тот же день Ахарони нанял другого помощника, "Хуана", чтобы тот доставил в дом подарок на день рождения, адресованный сыну Эйхмана, Клаусу, якобы от поклонницы. Они надеялись, что рабочие сообщат новый адрес семьи, но, к сожалению, те знали только то, что предыдущие жильцы переехали на север города. Однако выяснилось, что один из сыновей работал автомехаником неподалёку, и Хуана отвезли туда. Его познакомили с молодым человеком, которого Хуан принял за "Дито". Тот сказал, что его семья действительно переехала, но адрес Хуану не скажет, однако подарок заберет. Перед уходом Хуан обратил внимание на мопед "Siambretta 500 Sport", принадлежащий Дито. Позже, поговорив с Хуаном, Ахарони понял, что Дито — это сын Эйхмана, Дитер. На следующий день агент Моссад послал к дому номер 4261 ещё одного помощника, который представился страховым агентом и спросил у одного из рабочих, не здесь ли находится "Риккардо Клемент". Рабочий снова сказал, что семья переехала, но подтвердили, что Клемент — это имя человека, который жил в этом доме. Для Ахарони это был важный прорыв, поскольку практически подтвердилось, что "Клемент" действительно был Эйхманом[1208]. В тот же вечер он отправил закодированное сообщение в штаб-квартиру Моссад в Тель-Авиве, в котором заявил, что почти уверен, что Клемент и Эйхман — один и тот же человек. Иссер Харель был в восторге. "Без дальнейших промедлений, — писал он, — я активизировал планирование оперативных шагов, которые нам необходимо было предпринять немедленно после подтверждения нашего предположения, что Риккардо Клемент — это Адольф Эйхман"[1209].

Получить это подтверждение и найти новый адрес Эйхмана оказалось непросто. Ахарони решил, что лучший способ это сделать — проследить за Дитером, когда тот уезжал с работы на мопеде, но следить за ним было непросто, поскольку мопед мог легко — хотя и непреднамеренно — сбить с толку Ахарони, который ехал на арендованном автомобиле. В одном случае Ахарони задержала похоронная процессия, а в другом — сломался его арендованный автомобиль. В результате Ахарони попробовал другой подход и 11 марта снова отправил Хуана в дом номер 4261, снабдив его историей о том, что поклонница жаловалась на то, что подарок так и не доставлен. На этот раз один из рабочих оказался более сговорчивым и дал точные указания, как добраться до дома на улице Гарибальди. "Я спросил его, точно ли он уверен, — сообщил Хуан Ахарони. — Он ответил, что уверен, потому что он сделал кое-какие работы в новом доме, а немец все ещё должен ему деньги"[1210]. На следующий день Ахарони последовал указаниям Хуана. Он поехал по шоссе 202 и вскоре отыскал на улице Гарибальди нужный дом. "Дом, как и весь район, выглядел бедным и обветшалым", — заметил Ахарони. Проезжая мимо, Ахарони увидел на террасе коренастую женщину лет пятидесяти вместе с маленьким светловолосым мальчиком. Он правильно предположил, что это жена Эйхмана и его четвёртый сын[1211].

В течение следующей недели Ахарони продолжал следить за домом и через местного архитектора-еврея узнал о том, кому принадлежит здание. Местные власти в Сан-Фернандо ничем не смогли помочь, поскольку территория, на которой находился дом, представляла собой своего рода ничейную землю. Тогда архитектор предложил обратиться в компанию GEOFINK, скупившую большую часть этой территории, в надежде, что она, возможно, продала участок искомой семье. 18 марта архитектор доложил Ахарони в посольство. "Я сорвал джекпот!" — объявил он, прежде чем передать агенту Моссад листок бумаги. В записке указывалось, что владелицей дома номер 14 была некая "Вероника Катарина Либл де Фичман", проживавшая по адресу Чакабуко, 4251. "Мне было трудно сдержать охватившее меня волнение", — вспоминал Ахарони. Легко понять почему. Владелица дома имела ту же девичью фамилию, что и жена Эйхмана, а фамилия "Фичман" явно являлась орфографической ошибкой в написании фамилии Эйхмана. Кроме того, разница в номере дома на улице Чакабуко также могла быть объяснена канцелярской ошибкой[1212].

В субботу, 19 марта, всего через 16 дней после прибытия, Ахарони был вознагражден первым появлением Эйхмана. Днём, проезжая по шоссе 202, он увидел мужчину, снимающего белье возле дома. Мужчина был среднего телосложения, с высоким лбом и залысинами. Ахарони предположил, что ему около пятидесяти. Он был уверен, что это Эйхман, но понимал, что должен его сфотографировать. После двух недель проверки других зацепок и сохранения своего прикрытия в качестве чиновника, расследующего антисемитизм в Аргентине, Ахарони в воскресенье, 3 апреля, поехал на пикапе на улицу Гарибальди. С ним были ещё два помощника — "Ренди" и "Роберто". Опасаясь, что после многочисленных поисков по району его могут узнать, Ахарони научил Ренди пользоваться скрытым в портфеле фотоаппаратом, чтобы сделать снимок Эйхмана. В 10:30 утра того же дня трое мужчин припарковали пикап примерно в 250 метрах от дома, и пока Ахарони лежал на заднем сиденье, наблюдая за участком в бинокль, Ренди и Роберто делали вид что копаются в двигателе. Пятнадцать минут спустя Ахарони увидел, как Эйхман вышел в сад, и тогда велел Ренди подойти к дому и завести разговор. В течение следующих нескольких минут Ахарони и Роберто наблюдали, как Ренди беседовал с Эйхманом, его женой и Дитером. Агент Моссад заметил, что Эйхман через некоторое время прервал разговор, и, чтобы не выглядеть подозрительно заинтересованным его отцом, Ренди продолжил разговор с Дитером. В конце концов, он ушёл и, как ему было велено, самостоятельно добрался до станции Сан-Фернандо, где его забрал Ахарони[1213].

Показательно, насколько плохо был оснащен Ахарони, ведь у него не было необходимых условий в израильском посольстве для проявки плёнки. В результате он отнёс пленку в большой фотомагазин в центре Буэнос-Айреса, где объяснил, что ему нужны только негативы, так как он вскоре должен был покинуть город. Продавец пообещал, что они будут готовы к следующему утру, но когда Ахарони вернулся, ему сказали, что снимки ещё не готовы. "Какие снимки? — потребовал Ахарони. — Я не просил делать снимки? Мне нужны только негативы, и мне нужны они сейчас!" Понятно, что, охваченный паранойей, секретный агент начал подозревать, что "друзья Эйхмана" каким-то образом перехватили пленку, но через полчаса принесли и негативы, и несколько снимков. "Когда я увидел фотографии, мои опасения рассеялись", — вспоминал Ахарони, потому что Ренди сделал четыре превосходных снимка Эйхмана, стоящего в своём саду. 8 апреля Ахарони вылетел обратно в Тель-Авив через Париж. Во время полета из Парижа в Израиль он случайно встретил Хареля, и после нескольких секунд непринужденной беседы Харель спросил: "Вы уверены, что это тот человек, которого мы ищем?" Ахарони достал из кармана один из снимков. "Нет никаких сомнений", — ответил он[1214].

Две недели спустя Ахарони под видом немецкого бизнесмена вылетел обратно в Буэнос-Айрес. Его сопровождали ещё три агента Моссад, и все вместе они являлись передовым отрядом. Через несколько дней к ним присоединилась остальная часть группы, а 1 мая прибыл сам Харель. Хотя как глава Моссад Харель был самым высокопоставленным офицером, участвовавшим в операции, фактическим главой оперативной группы был Рафи Эйтан, 33-летний ветеран "Хаганы" и её оперативного подразделения, "Пальмах". Он не только принимал участие в миссии по уничтожению британской радиолокационной установки на горе Кармель, но и участвовал в Войне за независимость, во время которой был ранен, но продолжал сражаться. Харель считал его человеком с "выдающимися оперативными способностями", и группе нужна была именно такая фигура[1215]. Агенты находились за тысячи километров от дома, действуя в чужой для них стране, а в случае поимки им всем грозили длительные тюремные сроки.

В течение последней недели апреля и первой недели мая группа продолжала следить за Эйхманом и установила его распорядок дня. Девять дней подряд наблюдатели видели, как Эйхман каждый вечер в 19:40 выходил из автобуса № 203, за исключением выходных, когда он работал в своём саду. Тем временем были арендованы автомобили и конспиративные квартиры. Также были проработаны детали самого похищения. На операцию планировалось взять два автомобиля, один из которых должен был быть припаркован возле дома Эйхмана вечером во вторник, 10 мая. В этом автомобиле должны были находиться Ахарони, Эйтан, Зеев Керен и Питер Малкин, который должен был первым схватить Эйхмана. После того, как преступника затолкали бы в автомобиль, четверо мужчин должны были добраться до конспиративной квартиры и продержать там Эйхмана три дня. 13 мая Эйхмана должны были доставить в аэропорт Буэнос-Айреса, погрузить в  самолет авиакомпании "El Al" и отправить в Израиль. Наличие самолета стало большой удачей, поскольку он 12 мая, должен был доставить группу израильских высокопоставленных лиц, посещавших Буэнос-Айрес для участия в праздновании 150-летия Майской революции, благодаря которой Аргентина обрела независимость от Испании. Хотя высокопоставленные лица должны были пробыть в стране несколько дней, самолет после отдыха экипаж возвращался в Израиль. Для Хареля это представляло собой прекрасную возможность вывезти Эйхмана и всю оперативную группу из страны.

Однако 3 мая Харель получил плохие новости. К сожалению, аргентинцы смогли принять израильских высокопоставленных лиц только во второй половине дня 19 мая, что означало задержку специального рейса на неделю. Харель оказался перед дилеммой. Если бы он попросил израильское посольство попытаться убедить аргентинцев изменить расписание, это только привлекло бы внимание к специальному рейсу. Однако перспектива заставить своих людей ждать ещё неделю его не привлекала. "Наши люди приближались к пределу своих физических и психологических возможностей, — отметил он, — и я знал, что им будет тяжело выдержать ещё одну неделю такой сильной нагрузки"[1216]. Харель также опасался, что, казалось бы, неизменный распорядок дня Эйхмана может измениться, и поэтому решил провести операцию по захвату в первоначально запланированную дату. Однако утром 9 мая Харель встретился с Рафи, Ахарони и ещё одним членом группы, чтобы обсудить последние приготовления. Было ясно, что все трое хотели небольшой отсрочки, поскольку не всё ещё было готово. Харель же считал, что любая задержка поставит под угрозу всю миссию. Тем не менее, команда убедила Хареля подождать, не в последнюю очередь потому, что людям нужен был короткий отдых. Глава Моссад неохотно согласился на 24-часовую отсрочку.

В 19:15 11 мая группа похитителей отправилась с конспиративной квартиры в сторону Сан-Фернандо. "Мы ехали молча, — вспоминал Питер Малкин, — сначала по всё более безлюдным окраинам города, а затем по оживлённой автомагистрали"[1217]. Погода начала ухудшаться, вдали полыхали молнии и гремел гром. Если бы пошёл дождь, похищение почти наверняка пришлось бы отложить, но пока было сухо. Сразу после 19:30 команда прибыла и припарковала "Buick" в нескольких метрах от дома Эйхмана. Запасной автомобиль был припаркована дальше, частично скрытый железнодорожным мостом. Оперативники заняли свои позиции. Малкин и Керен вышли из машины и начали возиться под капотом. Ахарони остался за рулём, а Эйтан лежал на заднем сиденье[1218].

Все нервно ждали. Через несколько минут после их прибытия мимо проехал на велосипеде подросток и спросил, нужна ли помощь. Ахарони вежливо его отогнал. Сразу после 19:40 к небольшому киоску подъехал автобус на котором обычно ездил Эйхман. И тут оперативники с досадой увидели, как автобус не останавливаясь проехал мимо. Либо Эйхман опоздал, либо он в тот вечер не собирался возвращаться домой. Если он не появится к 20:00, то группа захвата планировала уехать, поскольку оставаться дольше выглядело бы подозрительно. Когда срок истек, Ахарони повернулся к Эйтану и спросил, что им делать. "Ждем", — коротко приказал Эйтан. Остальные члены группы захвата не знали, что Эйтан решил остаться до 20:30[1219].

В 20:05 к киоску подъехал ещё один автобус. Ахарони видел, как из него вышел мужчина, но не мог разглядеть, кто это. Внезапно резервный автомобиль включил фары, подав сигнал, что вышедшим пассажиром был Эйхман. Ахарони предупредил остальных членов группы, все время следя краем глаза за идущим к ним человеком. Затем он заметил, как Эйхман засовывает левую руку в карман. "Смотрите за его руками! — прошипел он Малкину. — Возможно, у него пистолет!" Известие о том, что Эйхман может быть вооружен, заставило Малкина быстро изменить способ захвата. Вместо того чтобы использовать приём, при котором жертву хватают сзади и тащат назад, Малкин решил, что ему просто придётся наброситься на Эйхмана спереди[1220].

Вскоре Эйхман оказался всего в 15 ярдах от него. "Я слышал его шаги, — вспоминал Малкин, — размеренные, как тиканье часов"[1221]. Спустя ещё несколько секунд Малкин обратился к своей жертве на испанском: "Un momentito, señor". Эйхман остановился. Он посмотрел на Малкина сквозь очки в чёрной оправе, а затем сделал шаг назад. Израильтянин бросился на него, и оба упали на землю и скатились в канаву. Теперь, лежа на спине в двух дюймах грязи, Малкин боролся с Эйхманом, который начал издавать булькающие звуки из-за выпадения вставных зубов. Когда Малкин попытался поднять его, ему пришлось ослабить хватку на горле Эйхмана, и 54-летний старик издал ужасный крик. Тогда Ахарони резко нажал на газ, чтобы заглушить крик, а Эйтан выскочил из машины, и вместе с Кереном помог Малкину силой затащить Эйхмана на заднее сиденье. "Казалось время замерло", — позже писал Ахарони, хотя похищение, вероятно, заняло не больше минуты[1222].

Эйхмана отвезли на конспиративную квартиру, где продержали восемь дней. Его заставляли носить очки, заклеенные скотчем, даже во время еды и посещения туалета. Большую часть времени Эйхман проводил прикованным к кровати. Тем не менее, он признал, что похитители обращались с ним корректно, и в какой-то момент "огромный мускулистый мужчина, первым сбивший меня с ног" принес даже бутылку красного вина[1223]. Это был Питер Малкин, позже утверждавший, что несколько раз беседовал с Эйхманом[1224] и помимо вина, дал Эйхману пачку сигарет и поставил на проигрыватель несколько грампластинок, получив за это неодобрение со стороны коллег-агентов. "Что ты, чёрт возьми, делаешь? — спросил один из них, когда Эйхман вошёл в комнату — Устраиваешь вечеринку в честь этого убийцы? Ты что, сошёл с ума?"[1225] Несмотря на то, что Эйхману завязали глаза, он прекрасно понимал напряженность в отношениях со своими похитителями, которые вскоре сочли долгое ожидание на конспиративной квартире мучительным. "Я не понимал, почему меня так долго там держат, — писал Эйхман, — но, похоже, в планах моих похитителей что-то пошло не так, и в этот период они, казалось, боялись больше, чем я"[1226]. Даже если бравада Эйхмана была последующим притворством, он, безусловно, был прав насчёт тревожной атмосферы на конспиративной квартире. Как отметил Иссер Харель, здание стало тюрьмой и для охранников, и необходимость удовлетворять самые сокровенные потребности человека, спланировавшего уничтожение некоторых членов их семей, становилась все более неприятной[1227].

Пока их муж и отец находился в плену, семья Эйхмана предприняла отчаянные поиски. Утром 12 мая Дитер бросился к зданию, где Клаус работал над панелью управления лифтом. "Старик пропал!" — выдохнул Дитер. Первой мыслью Клауса было, что его поймали израильтяне. Он уронил отвертку, и братья бросились домой. По дороге они предупредили бывшего офицера СС, который посоветовал им успокоиться и мыслить рационально. Офицером, которого Клаус назвал "лучшим другом" их отца, почти наверняка был Карлос Фульднер, и он перечислил несколько возможных вариантов развития событий. Эйхман либо сидит в тюрьме из-за конфликта с полицией, либо находился в больнице или морге из-за несчастного случая. Если ни один из этих вариантов не проходил, то братья могли предположить, что исчезновение — дело рук израильтян. В течение следующих двух дней братья и несколько добровольцев из молодежного движения перонистов безуспешно обыскали все полицейские участки, морги и больницы. "Наше чувство горечи росло, — вспоминал Клаус. — Обсуждались самые безумные планы". Один из участников поисковой группы предложил похитить и пытать израильского посла, а другой взорвать посольство. Оба плана были отклонены[1228]. В какой-то момент Клаус заявил, что около 300 человек на мотоциклах прочесывают город, и в каждом порту, на железнодорожной станции, в аэропорту и на каждом крупном дорожном перекрестке "находится один из наших людей". Единственное, чего братья Эйхман, похоже, не сделали, это не вызвали полицию[1229].

Пока Эйхманы вели поиски, а израильтяне ждали, Иссер Харель рассматривал возможность похищения ещё одного нациста: Йозефа Менгеле. "Мысль о том, что Менгеле может скрываться неподалёку от нас, не давала мне покоя", — писал Харель. Однако другие члены группы считали, что такая операция слишком рискованна. Среди них был Рафи Эйтан, яростно споривший со своим начальником и процитировавший старую еврейскую пословицу: "Попытаешься поймать много — и ничего не поймаешь"[1230]. Но Харель не отступил и приказал Ахарони допросить Эйхмана о местонахождении Менгеле. Эйхман позже вспоминал допрос Ахарони:

Несмотря на такое демонстративное неповиновение, Ахарони постепенно сломил сопротивление Эйхмана, и тот в конце концов признался, что слышал, будто Менгеле остановился в пансионе в Висенте-Лопесе, которым управляла госпожа Юрманн[1232].

Харель был полон решимости привезти в Израиль два скальпа, но существовала проблема нехватки людей. В течение следующих 24 часов он собрал импровизированную группу испаноговорящих информаторов, которые следили за пансионом, но видели только детей, выходящих из него по пути в школу. В отчаянии один из агентов два часа бродил по улицам, пока не нашел почтальона, у которого спросил, живёт ли поблизости некий "доктор Менгеле". Почтальон сказал, что человек с таким именем действительно жил в пансионе до недавнего времени, и нет, он не оставил адреса для пересылки корреспонденции. "Я предположил, что почтальон говорит правду, — отметил Харель, — и придал большое значение обнаружению свежих следов врача-убийцы"[1233]. На следующий день Харель отправил того же агента обратно на почту, где тот поинтересовался местонахождением "доктора Менгеле". Сотрудник подтвердил слова почтальона: Менгеле уехал около месяца назад, и вся почта, пришедшая к нему, должна была быть возвращена отправителю[1234]. Несмотря на эту неудачу, Харель не сдавался. 20 мая, в последний день операции "Эйхман", один из агентов просто позвонил в дом, чтобы узнать о предыдущих жильцах, но женщина, ответившая на звонок, явно была новенькой и ничего не знала. Позже на пороге дома появился второй агент, представившийся мастером по ремонту котлов, но женщина сказала ему, что его услуги не нужны, и что, возможно, у предыдущего жильца были проблемы, но сейчас их нет. "Их доклады стали горьким разочарованием, — вспоминал Харель. — Мне было трудно смириться с тем, что мы опоздали с захватом врача-убийцы всего на пару недель"[1235].

Был ли Харель прав? Действительно ли Моссад едва не захватил Менгеле? Как мы увидим, пока Эйхман находился под стражей, Менгеле даже не было в Аргентине, не говоря уже о Буэнос-Айресе. Однако Марта Менгеле была в городе, и если бы Харель хотел её найти, ему достаточно было бы просто посмотреть в телефонной книге.

В тот день Эйхмана готовили к долгому перелёту в Израиль. В 5:52 предыдущего дня самолет авиакомпании "El Al" приземлился в аэропорту Буэнос-Айреса, и пока израильский экипаж большую часть дня 20-го числа отдыхал, их соотечественники из Моссад были заняты как никогда. Эйхмана вымыли, побрили и одели в светло-голубую форму бортпроводника "El Al". Затем его уложили на стол. "К вену одной из моих рук вставили капельницу, — смутно вспоминал он, — и что-то впрыснули из шприца. Я потерял сознание"[1236]. В 21:00 его подняли на ноги, и в состоянии наркотического опьянения он производил желаемое впечатление члена экипажа, перебравшего в ночных клубах Буэнос-Айреса. Эйхман помнил, как пришёл в себя в автомобиле и тогда находившийся рядом с ним агент добавил ему инъекцию седативного препарата. В 21:30 автомобиль — за рулем которой был Ахарони — подъехал к аэропорту, и, поскольку у него были дипломатические номерные знаки, его беспрепятственно пропустили через ворота. Через несколько минут Ахарони остановился рядом с автобусом экипажа "El Al", и вместе с ним подъехал к самолету. Капитан экипажа и двое других членов поднялись на борт, и через минуту они подали знак остальным сделать тоже самое[1237]. Эйхмана осторожно вытащили из автомобиля, и именно в этот момент он снова вышел из оцепенения:

Эйхмана посадили на место у прохода в салоне первого класса. Хотя он понимал, что происходит, он не мог говорить. В течение следующего часа все с тревогой ждали, когда в самолет войдёт сотрудник иммиграционной службы, чтобы проверить паспорта. Теперь Эйхман был гордым обладателем израильского паспорта на имя "Джорджа Дорона", хотя аргентинский чиновник, несомненно, стремившийся поскорее вернуться домой, поставил штампы во все паспорта экипажа, едва на них взглянув. Наконец, в 00:04 капитан двинул самолёт вперёд, и Адольф Эйхман наконец отправился на родину людей, которых он пытался истребить[1239]. В 07:35 22 мая самолёт совершил посадку в аэропорту города Лидда. "Это был прекрасный весенний день, когда я прибыл в Израиль", — позже прокомментировал Эйхман, как будто он был туристом[1240].

В 16:00 следующего дня премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион выступил перед израильским кнессетом. "Я должен сообщить, что некоторое время назад израильские силы безопасности обнаружили одного из величайших нацистских военных преступников, Адольфа Эйхмана". Затем премьер-министр ошеломил мир новостью о том, что "Адольф Эйхман уже находится в нашей стране под арестом, и вскоре предстанет перед судом в Израиле в соответствии с Законом о наказании нацистов и их пособников от 1950 года"[1241].

Неудивительно, что эта новость попала в заголовки газет по всему миру, но, помимо прямого заявления Бен-Гуриона, израильтяне мало что рассказали о том, как был пойман Эйхман. 24-го числа Харель провел пресс-конференцию, на которой заявил, что преступник был выслежен исключительно благодаря усилиям его агентов. Хотя это заявление, казалось бы, свидетельствует о неблагодарности по отношению к Фрицу Бауэру, его уже поблагодарили в частном порядке[1242]. Мировая пресса стала лихорадочно искать героя, и 25 мая корреспондент лондонской газеты The Times в Вене спросил Симона Визенталя, был ли он причастен к этому похищению. Визенталь совершенно справедливо "отрицал предположение о том, что он лично имел какое-либо отношение к аресту Эйхмана". Сообщив репортёру, что все собранные им материалы об Эйхмане находятся в "Яд Вашем", он затем указал, что его друг, эмигрировавший в Израиль за шесть лет до этого, знал все об этих материалах, хотя было неясно, внес ли этот друг "какой-либо решающий вклад в арест"[1243]. Признание Визенталя в том, что он не имел никакого отношения к поимке Эйхмана, стало последним случаем, когда он сказал правду о своей роли в этом деле. Из-за недостатка подробностей, поступавших от Моссад, Визенталь вскоре понял, что существует информационный вакуум, который необходимо заполнить, и, как мы видели, он с радостью воспользовался этим, чтобы распространять самые нелепые заявления.

Не названным Визенталем по имени "другом" был Тувия Фридман, и в течение следующих нескольких недель пресса была убеждена, что герой именно он. За день до интервью Визенталя газете The Times Фридман был назван "похитителем Эйхмана" Бенджамином Эпштейном, директором национальной Антидиффамационной лиги Бнай Брит (Anti‑Defamation League of the B'nai B'rith, ADL). Эпштейн утверждал, что Фридман выследил Эйхмана в Кувейте, где тот работал на британскую нефтедобывающую компанию. Затем Эйхман скрывался в Израиле, где, по словам Эпштейна, израильской полиции потребовалось всего несколько дней, чтобы найти и поймать его[1244]. Другие сообщения были несколько точнее. 30 мая газета Washington Post назвала Ашера Бен-Натана человеком, который в 1946 году поручил Фридману начать поиски Эйхмана, но получить подтверждение информации не удалось[1245]. Фридман оказался завален сообщениями прессы. "Ко мне нагрянули репортёры со всех уголков Израиля, — вспоминал он. — Потом прибыли фотографы из-за границы. Они фотографировали меня в моем кабинете, а затем дома. Их камеры не переставали щелкать". Когда один из фотографов сфотографировал маленького сына Фридмана сидящего на горшке, тот признался, что, естественно, "немного впал в истерику"[1246]. Несмотря на вторжения прессы, Фридман стал давать ей то, что она хотела. В июне в Нью-Йорке он сказал репортёру, что именно он наконец-то выследил Эйхмана в Аргентине, что, как мы видели, не соответствовало действительности, а было сочетанием усилий Лотара Германа и Фрица Бауэра. Тот же репортёр даже начал приписывать своему собеседнику героические качества. "Фридман… — тихий, но решительный польский еврей, напоминающий молодого премьер-министра Давида Бен-Гуриона, — написал Дрю Пирсон. — Его решительные глаза сверкают, как и глаза премьер-министра, руководившего этой многострадальной маленькой страной во время стольких кризисов"[1247].

В то время как Фридмана превозносили, его бывший корреспондент Лотар Герман написал ему письмо с просьбой о вознаграждении в размере 10.000 долларов, которое, по его мнению, ему по праву причиталось. Герман скрупулезно перечислил всю информацию, которую он предоставил как Фридману, так и Бауэру, хотя большая часть её по-прежнему касалась "Франсиско Шмидта", что, как выяснил Харель, было неверно[1248]. Тем не менее, без первоначального обращения Германа к Бауэру Эйхман, возможно, и не был бы найден, и, несмотря на его ошибки, существовали веские моральные основания для присуждения Герману вознаграждения. Фридман обратился во Всемирный еврейский конгресс с просьбой оплатить награду, но они отказали, сославшись на то, что Харель заявил, что в поиске Эйхмана участвовали только его агенты. Когда впоследствии к Моссад обратились с просьбой о вознаграждении Германа, он также отказал по той простой причине, что никогда его и не обещал. Герман был настойчив и требовал, чтобы Фридман выплатил награду, поскольку именно о ней он объявил[1249]. Фридман пытался игнорировать письма Германа, но слепой старик упорствовал более десяти лет. 10 ноября 1971 года он написал Голде Меир, премьер-министру Израиля, требуя выплаты, не в последнюю очередь потому, что Иссер Харель упомянул имя Германа в серии статей, написанных им в апреле того же года. Он также отправил копию своего письма Фридману, который, в свою очередь, написал Меир, указав, что Герман должен быть вознагражден[1250]. В конце концов, после ещё нескольких обращений, израильское правительство в апреле 1972 года выплатило Герману 10.000 долларов[1251]. Ему потребовалось двенадцать лет, чтобы получить свою награду, и этот срок мог бы быть значительно сокращен, если бы Харель вмешался.

Хотя Фридман первым присвоил себе заслугу в поимке Эйхмана, но в итоге её получил Визенталь. Визенталь обладал большим обаянием, большей наглостью и лучше умел манипулировать средствами массовой информации и выступать в лекционных залах. Фридман позже вспоминал, что его бывший коллега делал одни из самых возмутительных заявлений о своей роли: "Визенталь утверждал в своей книге и речах, что присутствовал при захвате Эйхмана в Аргентине и даже упал с ним в канаву во время борьбы"[1252]. Хотя Визенталь никогда не писал о своём участии в похищении, Фридман настаивал на том, что Визенталь часто об этом рассказывал. Однажды он спросил его, почему он так поступил, на что Визенталь, как говорят, ответил: "Журналистам нужны сенсации, поэтому я им сказал, а затем повторил это в своих речах, когда меня расспрашивали об операции по Эйхману. Ради своего заработка и престижа я готов на все"[1253].

На протяжении 1960-х годов все более озлобленный Фридман мрачно смотрел на восхождение звезды своего старого друга. Однажды он присутствовал на выступлении Визенталя в Торонто, во время которого услышало рассказ о борьбе в канаве. "Аудитория восторженно аплодировала Визенталю, — вспоминал Фридман, — и, как опытный актёр, он снова и снова кланялся". Разъяренный Фридман подошёл к Визенталю в конце выступления, требуя объяснить, как он может рассказывать такую нелепую историю. Ответ Визенталя, по словам Фридмана, был не чем иным, как наглостью:

Воспоминания Фридмана, конечно, следует воспринимать с предельной осторожностью. Даже если каждое слово, которое он приписывал Визенталю, не соответствует действительности, это всё равно показатель уровня вражды, существовавшей между двумя охотниками на нацистов. В год после поимки Эйхмана оба опубликовали книги о своём опыте преследования преступника, но рассказ Визенталя Я охочусь на Эйхмана создавал впечатление, что он находится в центре событий. В книге Фридмана Охотник он предстаёт перед читателем менее привлекательным персонажем: угрюмым, обиженным и постоянно жалующимся на свою судьбу, в то время как Визенталь в своих мемуарах выглядит обаятельным и, кажется, скромным в отношении своих достижений, в тоже время намекая, что они были весьма значительными.

Но Визенталь и Фридман были не единственными, кто увидел в поимке Эйхмана возможность собственного продвижения. В августе 1960 года два израильских журналиста, Цви Альдуби и Эфраим Кац, написали две статьи для журнала Look, посвященные Эйхману и его похищению. Хотя за эти статьи им заплатили 5.500 долларов (около 35.000 долларов на момент написания этой книги) Альдуби справедливо предположил, что история поимки Эйхмана может принести гораздо больше прибыли. Вскоре после этого пара заключила контракт с издательством Viking Press, который принёс им по 5.000 долларов каждому, а ветерану журналистики Квентину Рейнольдсу, написавшему книгу, — 10.000[1255]. Книга под названием Министр смерти, была опубликована 29 сентября и написана Рейнольдсом в "специальном круглосуточном режиме"[1256]. Значительная часть материала была получена Альдуби тайным путем от немецкого журнала Stern, рассматривавшего возможность публикации мемуаров Эйхмана, которые тот находясь в Буэнос-Айресе надиктовал бывшему голландскому офицеру СС Виллему Сассену[1257]. Большая часть книги была крайне неточной и даже говорила о работе её героя на нефтяных полях к востоку от Евфрата в 1958 году[1258]. В своём предисловии Рейнольдс отдал дань уважения двум своим соавторам, описанных им как "иностранные корреспонденты по всей Европе", коммандос "Хаганы" и офицеры Армии обороны Израиля[1259].

Такая дань уважения создавала впечатление, что эти люди — опытные ветераны меча и пера. Однако на момент похищения Эйхмана 28-летний Альдуби был студентом факультета журналистики Колумбийского университета в Нью-Йорке и знал об Эйхмане не больше, чем среднестатистический читатель газет[1260]. Родившись в семье румынских евреев, эмигрировавших в Палестину в конце войны, Альдуби был слишком молод, чтобы служить в "Хагане", хотя в 16 лет он был разведчиком в кавалерийском подразделении 8-го батальона Негевской бригады во время Войны за независимость. После окончания школы Альдуби, как говорят, работал в одной из израильских разведслужб, но был уволен через четыре года. Вынужденный работать сборщиком хлопка, пока его молодая жена работала в муниципалитете Петах-Тиквы, в нескольких милях к северо-востоку от Тель-Авива, Альдуби продолжал питать большие надежды. В какой-то момент он заделался великим импресарио и продавал билеты на шоу Дэнни Кейя, рассказывая, что заманил того в Петах-Тикву. К сожалению, Альдуби так и не смог сообщить Кейю о своих планах, и ему пришлось после разразившегося скандала вернуть деньги. Затем Альдуби вступил в "Главную сионистскую партию" (General Zionist Party, ) и стал функционером её молодёжной организации и корреспондентом партийной газеты в своём городе. Во время Синайской кампании Альдуби наполнил издание вымышленными рассказами о своих собственных подвигах на войне и о том, как он даже внедрился под прикрытием в Газу. После развода с женой Альдуби быстро женился во второй раз на 19-летней танцовщице народных танцев, с которой он уехал из Израиля в Соединённые Штаты. Каким-то образом Альдуби удалось получить аккредитацию в израильском армейском журнале, и он отправлял сообщения, которые были не более чем переписанными историями из американских армейских изданий[1261].

Таким образом, Альдуби представлял собой идеальное сочетание предпринимательства и мошенничества, необходимое для того, чтобы погрузиться в захватывающую новую деятельность по охоте на нацистов, вдохновленную похищением Эйхмана. За две недели до публикации Министра смерти Альдуби убедил Томаса Х. Гинзбурга, президента издательства Viking, что он знает, где находится Мартин Борман, и более того, что он разработал операцию по его захвату под названием "Cream-Puff". Гинзбург счел рассказ Альдуби вполне правдоподобным, не в последнюю очередь потому, что тот предъявил карты и подробности маршрута побега Бормана, и даже знал название подводной лодки, на которой рейхсляйтер бежал в Южную Америку. Альдуби даже заявил Гинзбургу, что он осведомлен о повседневной деятельности Бормана, и что лично знаком со многими агентами Моссад, принимавшими участие в миссии по похищению Эйхмана. 12 сентября 1960 года издательство Viking предоставило Альдуби аванс в размере 2.500 долларов, а также ещё 1.000 на покрытие расходов. Гинзбург также пообещал молодому израильтянину ещё 4.000 долларов, если он принесёт рукопись о Мартине Бормане[1262]. Затем Альдуби посетил журнал Look, где ему удалось получить аванс в размере 2.000 долларов за статью о Бормане, за которую ему должны были заплатить ещё 6.000 после сдачи работы в редакцию[1263].

В октябре или ноябре 1960 года Альдуби отправился в Европу на первый этап своей масштабной охоты за Мартином Борманом, пообещав связаться с Гинзбургом в течение четырех-шести недель. Альдуби вернулся в Израиль, где начал тратить 11.000 долларов, заработанных им с момента публикации первых статей в Look. Он нанял секретаря, стенографистку и целую команду журналистов, для поиска информации о своей добыче. Оставшись без жены, Альдуби жил на широкую ногу и проводил большую часть ночей в шикарных барах и дорогих ресторанах, ухаживая за красивыми женщинами и обещая на них жениться. 8 января 1960 года он отправил письмо Гинзбургу, в котором жаловался, что, несмотря на относительно скудное финансирование, операция "Cream-Puff" успешно продвигается вперёд. Более того, он утверждал, что обладает доступом к самым секретным материалам разведслужб мира:

Если бы у Гинзбурга были какие-либо подозрения в отношении Альдуби, подтвердить их было бы несложно. Несмотря на полную невозможность получения данных от какой-либо из этих организаций, Альдуби явно мало знал о мире разведки. Британское военное министерство и MI5 никогда не были равноправными структурами, и никогда не существовало "Специального политического международного отдела" столичной полиции.

Помимо "работы" по Борману, Альдуби создавал материалы для израильской прессы. Его самым амбициозным проектом стала иллюстрированная статья объемом 50.000 слов об израильских битниках. Однако, поскольку он не смог найти в начале 1961 года таких свободолюбивых людей в Израиле, Альдуби просто выдумал их и заплатил фотографу за то, чтобы тот сфотографировал пару, имитирующую секс в ванной. К весне стало очевидно, что Альдуби уже не может поддерживать свой образ жизни. Он не только превысил свой кредитный лимит в "Diners' Club", но и его чеки, выписанные на нью-йоркский банк, стали возвращаться неоплаченными. Если бы Мартин Борман действительно был жив, он бы не слишком беспокоился о таком преследователе[1265].

К весне Альдуби отчаянно нуждался в том, чтобы продолжить свою "охоту". Не имея никаких доказательств против Мартина Бормана — ведь в конце концов, их просто не существовало — и испытывая нехватку денег, Альдуби решил поискать более реалистичную цель. Он вернулся в Нью-Йорк и сообщил Гинзбургу, что теперь собирается похитить Леона Дегреля, поскольку тот является "неотъемлемой частью истории Бормана". Озадаченный Гинзбург признался, что никогда не слышал о Дегреле, который был лидером бельгийской прогерманской партии рексистов. Описанный Пьером Дейе как человек обладавший "загадочным излучением", харизматичный Дегрель служил на Восточном фронте в Валлонском легионе и стал самым награждённым из всех иностранных военнослужащих Ваффен-СС, получив к своему Рыцарскому кресту дубовые листья. Гитлер, как известно, говорил, что если бы у него был сын, он хотел бы, чтобы тот был похож на штурмбаннфюрера СС Дегреля[1266]. Приговоренный к смертной казни 29 декабря 1944 года бельгийским военным советом, бельгиец сумел долететь из Осло в Сан-Себастьян в Испании ранним утром 7 мая 1945 года, хотя его самолет "Heinkel III" совершил аварийную посадку, в результате чего он получил многочисленные переломы[1267]. Дегрель находился в военном госпитале до августа 1946 года, в течение которого испанцы отрицали его присутствие на своей территории[1268]. В конце концов Дегрель открыто жил в Испании и стал ведущей фигурой в европейских крайне правых кругах, среди его друзей были Отто Скорцени и Ханс-Ульрих Рудель, и он даже состоял в родстве по браку с любовницей Вернера Наумана[1269]. Альдуби рассказал Гинзбургу, что Дегрель является функционером секретной фашистской организации под названием "Capri", а Мартин Борман ее главой. И снова, если бы Гинзбург захотел проверить россказни Альдуби, ему не потребовалось бы много усилий, чтобы выяснить, что настоящая "Capri" — это, конечно же, аргентинская компания CAPRI, в которой работал Адольф Эйхман.

Альдуби так отчаянно нуждался в долларах от издательства, что скормил Гинзбургу огромную ложь. Дегрель, сказал он, уже находится у него в плену и содержится в некоем поместье во Франции. История его похищения была соответствующе сенсационной: швейцарские банкиры летели на бреющем полёте в Мадрид, гламурные женщины заманивали нацистов на яхты у берегов Ривьеры, а допрашивал их ведущий британский психиатр. Хотя Гинзбург выразил некоторое беспокойство по поводу того, что это не совсем та история о Мартине Бормане, за которую он заплатил, Альдуби удалось выманить у издателя ещё 2.500 долларов. Альдуби также рассказал ту же историю редакции Look, хотя их оказалось не так легко обмануть, как Гинзбурга, и они сказали ему, что им нужна только история о Бормане. Однако Альдуби удалось найти ещё одну жертву в лице Харви Брайта, литературного журналиста и бродвейского продюсера, который профинансировал его 3.000 долларов[1270].

Снова набив карманы, Альдуби 27 мая 1961 года на пароходе Liberté отплыл из Нью-Йорка в Гавр (Франция). На борту Альдуби завёл роман с 22-летней девушкой из Верхнего Вест-Сайда Манхэттена по имени Кэрол Кляйн, которая направлялась в Англию изучать драматическое искусство. Когда пароход прибыл в Гавр, влюбленная Кляйн решила бросить учебу и сопровождала Альдуби в Париж, где израильтянин вынашивал планы по похищению Дегреля. Альдуби проводил много времени, обсуждая операцию с тремя сообщниками, хотя и продолжал свой роман с Кляйн, на которой обещал жениться в Нью-Йорке в августе. Альдуби, похоже, по-прежнему испытывал нехватку средств: он даже занял у Кляйн 50 долларов, чтобы угостить её вином и ужином. Позже Кляйн вспоминала, как Альдуби всегда носил с собой карманный пистолет и утверждал, что за ним следит французская тайная полиция. В какой-то момент он купил на блошином рынке складной нож, покупку, которая, по мнению Кляйн, была сделана скорее для того, чтобы произвести на неё впечатление, чем для того, чтобы справиться с нападавшим[1271].

1 июня Альдуби попрощался с Кляйн и вместе с Жаком Файнсоном, декоратором и начинающим журналистом, отправился в Испанию. В багажнике машины они везли восемь револьверов, боеприпасы, а также планы и эскизы дома Дегреля в Константине, примерно в 80 километрах к северу от Севильи. План был прост. Альдуби и Файнсон вместе с франко-марокканской девушкой по имени "Барбара" заманят Дегреля, а затем похитят его, накачают наркотиками и проедут 400 миль на восток до порта Кальпе недалеко от Бенидорма, где фашиста посадят на яхту и отправят во Францию[1272]. 3 июля двое мужчин приблизились к франко-испанскому пограничному посту к северу от Ла-Хункера[1273]. На пограничном посту охранник забрал их паспорта и зашел в офис. Вскоре появился полицейский и попросил Файнсона съехать на обочину, чтобы пропустить другие автомобили. После этого двое охотников за нацистами оказались окружены вооруженными полицейскими. Им приказали выйти из машины с поднятыми руками, арестовали и отвезли на 100 миль к югу в Барселону для допроса. "Испанские полицейские били нас по лицу и унижала, — вспоминал позже Файнсон. — Они продолжали задавать нам вопросы. Кто вас послал? Откуда вы знаете, что Дегрель в Испании?"[1274]

На следующий день Кэрол Кляйн прибыла в отель "Palace" в Мадриде, где должна была встретиться с Альдуби. Через два дня она получила телеграмму от родителей с просьбой вернуться в Нью-Йорк. По возвращении родители сообщили ей, что Альдуби уже женат на танцовщице, а 14 июля Кляйн улетела обратно в Испанию, чтобы разобраться со своим любовником. В Мадриде она вскоре узнала об аресте Альдуби, и американское посольство посоветовало ей немедленно покинуть страну на случай, если её захотят арестовать как одну из сообщниц Альдуби. Она вылетела в Лондон, где, по её словам, за ней следил незнакомый мужчина, и 17 июля сбежала обратно в Нью-Йорк. Когда десять дней спустя ФБР допросило её по поводу этого романа, Кляйн назвал Альдуби "психопатическим лжецом", и эта оценка, похоже, была верна[1275]. Молодой женщине повезло, что её не арестовали и не осудили, поскольку её бывший любовник получил девять лет тюремного заключения, но был освобожден через три года. В то время как его преследователь томился в тюрьме, Дегрель в августе 1962 года присутствовал на свадьбе своей дочери в форме СС, включая Рыцарский крест[1276]. Несмотря на то, что Альдуби был таким шарлатаном, кажется, жаль, что ему не удалось добиться успеха, поскольку Дегрель умер нераскаявшимся нацистом в возрасте восьмидесяти семи лет в Малаге.

Одно из событий, которое Альдуби пропустил, находясь в тюрьме, — это суд над Адольфом Эйхманом, начавшийся 11 апреля 1961 года и завершившийся 15 декабря, когда обвиняемый был приговорен к смертной казни. Для многих наблюдателей за процессом Эйхман представлялся на удивление жалким человеком. "Я видел хрупкого, ничем не примечательного, потрепанного человека в стеклянной камере, в окружении двух израильских полицейских, — заметил Симон Визенталь. — Они выглядели более колоритными и интересными, чем он"[1277]. Журналистка Марта Геллхорн заметила, как Эйхман бесстрастно откидывался на спинку стула "и слушал показания мужчин и женщин, которых он мучил". Геллхорн считала, что Эйхман просыпался только тогда, когда ему предъявляли документы или нужно было делать записи. Подобная деятельность, как полагал Геллхорн, была "организационным подходом к выбранной задаче"[1278]. Поведение Эйхмана позволяло таким, как Ханна Арендт, легко отождествлять его с воплощением "тоталитарного человека", банальным функционером, способным организовывать отправку людей в газовые камеры с той же добросовестностью, с какой он отправлял скрепки из пункта А в пункт Б. Это было фундаментально неверное понимание природы Эйхмана. Хотя он был хорошим организатором, он был далёк от банальности. Он был хвастуном. Его нацизм был яростным. У него было множество романов. Он слишком много пил. Он хотел участвовать в боевых действиях. Он едва ли был той намеренно безликой фигурой, которая предстала перед судом в Иерусалиме[1279].

Вечером 31 мая 1962 года Эйхману подали последний ужин. Он попросил и получил бутылку вина, и к тому времени, когда около 11:30 прибыл священник, он был немного пьян. Священник спросил его, хочет ли он покаяться, но Эйхман не хотел. Вместо этого он просто передал священнику несколько писем для своей семьи и попросил его не выглядеть таким мрачным. "Почему вы так грустны? — спросил он. — Я вот не грущу". Незадолго до полуночи Эйхмана заковали в кандалы и вывели из камеры. По пути в камеру смертников он попросил одного из охранников вытереть ему нос. После небольшой паузы Эйхмана повели на виселицу, и веревка была накинута ему на шею двумя петлями. Перед тем как нажать кнопку, его спросили, есть ли у него последние слова. "Да здравствует Германия, — сказал он. — Да здравствует Аргентина. Да здравствует Австрия. Это три страны, с которыми я наиболее связан и которые я не забуду. Я приветствую свою жену, свою семью и своих друзей. Я готов. Мы скоро снова встретимся, такова судьба всех людей. Я умираю, веря в Бога"[1280]. С щелчком люк открылся, и Эйхман упал с высоты 3 метров навстречу смерти. К часу ночи 1 июня его тело было кремировано, а к 4 часам ведро с его прахом находилось на борту катера в международных водах. После того как прах был выброшен в Средиземное море, ведро промыли, а катер вернулся в порт[1281].

В то время как такие люди, как Цви Альдуби, проводили собственные любительские расследования, а Визенталь и Фридман боролись за право приписать себе арест Эйхмана, более тихие и скромные упорно работали над тем, чтобы привлечь нацистских военных преступников к ответственности. В декабре 1958 года в Людвигсбурге, в 10 милях к северу от Штутгарта, западные немцы создали Центральное ведомство управлений юстиции земель ФРГ по преследованию преступлений национал-социалистов (Zentrale Stelle der Landesjustizverwaltungen zur Aufklärung nationalsozialistischer Verbrechen, ZS). ZS было создано из-за растущего в ФРГ убеждения, что слишком много нацистских преступников — иногда в буквальном смысле — избегают наказания за убийства. Кроме того, когда предполагаемых преступников привлекали к суду, с ними часто обращались как с соучастниками преступлений, а не как с исполнителями. Судебные процессы закрепили это нежелание рассматривать убийц такими, какие они есть, и слишком часто казалось, что единственными преступниками, ответственными за организованную резню, были Гитлер, Гиммлер и Гейдрих[1282]. Под руководством доктора Эрвина Шюле ZS занималось расследованием нацистских преступлений, сбором информации и выявлением потенциальных преступников. После того как дело было оформлено, оно передавалось прокурору соответствующей федеральной земли. Большая часть информации поначалу поступала из документов, собранных для Нюрнбергского трибунала, хотя по мере того, как общественность все больше узнавала о деятельности ZS, новые доказательства и показания буквально наводнили ведомство. В 1959 году ZS начало не менее 400 расследований преступлений, совершенных членами айнзацгрупп и охранниками концлагерей[1283]. Наряду с огромным объемом работы, одной из самых больших проблем, с которыми столкнулась ZS, был поиск подходящего персонала. Доктор Шюле вскоре обнаружил, что некоторые из полицейских, командированных из других подразделений, имели свои "скелеты в шкафу", и зачастую были неподходящими и неэффективными[1284]. Кроме того, способные полицейские неохотно присоединялись к команде Шюле. Фредерик Форсайт имевший дело с ZS, когда работал над своим триллером Досье ODESSA, вспоминал:

Одним из тех, кто предоставлял информацию в ZS, был Герман Лангбейн, генеральный секретарь Международного комитета Освенцима (), созданного в 1952 году. Родившийся в Австрии в 1912 году, Лангбейн был коммунистом и ветераном Интернациональной бригады, сражавшейся против Франко во время Гражданской войны в Испании. После окончания войны он был интернирован во Франции, а после капитуляции Франции в 1940 году заключен нацистами в концлагерь Дахау. В августе 1942 года его перевели в Освенцим, где назначили клерком врача лазарета, доктора Эдуарда Виртса. Благодаря своему положению в лагере Лангбейн . Из окна его кабинета открывался вид на вход в крематорий № 1, и он мог наблюдать, как заключенных живыми загоняли в газовые камеры, а затем зондеркоманды выносили оттуда трупы[1286].

К началу 1961 года ZS провела более 750 расследований, и стало ясно, что одно дело выделятся особенно — Освенцим. ZS выявила около 900 предполагаемых преступников, служивших в лагере, но из них только 28 были задержаны и предстали перед судом[1287]. Благодаря усилиям Фрица Бауэра была начата подготовка к суду над этими людьми в рамках единой серии процессов во Франкфуртском региональном суде. Летом 1961 года Бауэр назначил Хайнца Дюкса судьей предварительного производства, и в его обязанности входило оценить 50 томов материалов обвинения и начать предварительное расследование, включавшее допрос обвиняемых и свидетелей. Вскоре после начала следствия в августе, Дюкс обнаружил, что двое судей Франкфуртского суда всячески пытаются помешать его продвижению:

Дюксу предстояло столкнуться и с другими попытками помешать его деятельности. В какой-то момент ему нужно было отправить важное письмо в советское посольство в Бонне, но министерство юстиции Гессена отказалось его отправлять, потому что в письме использовался термин ГДР, а не Советская зона оккупации ( SBZ), а Дюкс и гессенские чиновники прекрасно знали, что термин SBZ не нравится русским, и что это только приведёт к игнорированию письма. К сожалению, враги Дюкса добились своего, когда ему предстояло выступать в качестве судьи на предварительных слушаниях в последующих процессах над администрацией Освенцима. Во время одного из расследований адвокат одного из обвиняемых потребовал отстранить Дюкса на основании "отсутствия беспристрастности". "Всего десяти строк было достаточно, чтобы отстранить меня от должности, — вспоминал Дюкс. — Оглядываясь на свой профессиональный опыт до выхода на пенсию в 1989 году, в частности, на сферу возмещения ущерба за причинённую нацистами несправедливость, итоговый баланс не особенно радует"[1289].

Франкфуртский процесс над администрацией Освенцима начался в декабре 1963 года, и в течение нескольких недель немецкую общественность постепенно охватывало возмущение. В январе британский консул во Франкфурте сообщил, что судебные разбирательства "оказывают определённое влияние на мыслящую общественность". Хотя многие не желали поднимать эту тему, их всё же охватывал ужас, когда она стала освещаться. Кроме того, заявления обвиняемых о том, что они ничего не знали о существовании газовых камер, были "встречены с отвращением"[1290]. К моменту окончания судебных процессов в августе 1965 года миру была представлена более подробная картина зверств творившихся в Освенциме, чем когда-либо прежде, и немецкая общественность, хоть и с неохотой, смогла оценить ужасы, совершённые от её имени. Шестеро подсудимых были приговорены к пожизненному заключению, пятеро были освобождены, а оставшиеся одиннадцать получили тюремные сроки от трёх до четырнадцати лет.

Одно имя, часто упоминавшееся во время судебных процессов, было имя Йозефа Менгеле. Человеком, больше всех старавшимся его разыскать, был Герман Лангбейн, который несколько лет собирал досье на Менгеле. Самым большим достижением Лангбейна стало обнаружение того факта, что во время бракоразводного процесса в 1954 году Менгеле выдал доверенность адвокату из Буэнос-Айреса нанять Фрица Штайнакера, который впоследствии защищал многих нацистских преступников. В сентябре 1958 года Лангбейн передал собранные документы в прокуратуру Бонна, чтобы побудить её выдать ордер на арест Менгеле, но столкнулся с той же подозрительно пронацистской бюрократией, как и в случае с Хайнцем Дюксом. Служащий прокуратуры заявил Лангбейну, что не может выдать такой ордер, и что это должно быть сделано прокуратурой одной из одиннадцати земель ФРГ. В какой из них, спросил чиновник, жил Менгеле? Лангбейн не знал. "В таком случае, — ответил чиновник, — я ничего не могу сделать, пока вы это не выясните"[1291]. Разъяренный Лангбейн с грохотом бросил папку на стол и сообщил чиновнику, что преследование Менгеле — это обязанность правительства ФРГ. Если бы Бонн проявил желание действовать немедленно, ему достаточно было бы по телеграфу отправить запрос в посольство ФРГ, чтобы проверить, регистрировался ли Менгеле когда-либо в нём. Поскольку преступник сделал это в сентябре 1956 года, его было бы легко отследить, а затем подать ходатайство о его аресте и экстрадиции. Но такого запроса не последовало, и к марту 1959 года Менгеле переехал в Парагвай.

Неясно, что побудило недавно женившегося Менгеле перебраться в одну из беднейших стран мира. Предполагается, что кто-то в Западной Германии предупредил его о расследовании Лангбейна, хотя столь же вероятно, что Менгеле был потрясен своим неправомерным арестом за смерть молодой девушки во время подпольного аборта. Перед отъездом он сказал одной из сотрудниц фармацевтической компании, что уходит "по политическим причинам", и сообщил ей, что больше никогда её не увидит[1292]. Какова бы ни была причина, переезд Менгеле оказался чрезвычайно своевременным.

В течение следующих пятнадцати месяцев Менгеле жил в фермерском доме за пределами городка Хоэнау в регионе Альто-Парана на юго-востоке Парагвая. Из всех мест, где скрывались такие преступники, как Менгеле, ни одно не приближается так близко к популярному образу нацистского южноамериканского логова, как этот небольшой, основанный в августе 1900 года, немецкий городок с пыльными улочками из оранжевой земли, расположенный посреди ничем не примечательной парагвайской прерии. Жители города были в основном фермерами, выращивавшими маниоку, рис, кукурузу, сахарный тростник, бобы и кофе. Хотя жизнь была тяжёлой, горожане гордились своим сообществом, и их амбиции даже были воспеты в, написанном в 1938 году, гимне восхвалявшем "новый Акрополь Парагвая"[1293]. Хотя сообщество никогда не было богатым, оно жило лучше, чем просто существовало, хотя для приезжего из Буэнос-Айреса Хоэнау выглядел как сельская глушь, которой по сути он и был. Хотя Менгеле жил в относительно богатой семье Альбана Круга, он считал своих хозяев не более чем деревенщиной, чья привычка вставать в пять часов вскоре начала его раздражать. "Для их здоровья и продуктивности было бы, естественно, гораздо лучше, если бы они спали на час-два дольше, — язвительно заметил Менгеле, — вместо того, чтобы тратить время на бесполезную и умственно отсталую болтовню"[1294]. Для Менгеле Хоэнау был скорее базой, чем домом, и он много времени проводил, путешествуя по Парагваю и продавая сельскохозяйственную технику произведённую фирмой своей семьи.

В Германии усилия Германа Лангбейна начали получать признание. 5 июня 1959 года суд во Фрайбурге вынес обвинительное заключение против Менгеле, в котором отмечалось, что, помимо прочих преступлений, он однажды убил 14-летнюю девочку, "разрубив ей голову кинжалом". Ордер был отправлен в Бонн для начала процедуры экстрадиции Менгеле из Аргентины. По словам Рольфа Менгеле, полиция в Гюнцбурге предупредила семью о предстоящих действиях, хотя к этому времени Йозеф, конечно же, жил в Хоэнау и, кроме того, собирался получить парагвайское гражданство, которое обеспечило бы ему иммунитет от экстрадиции. 27 ноября того же года Менгеле получил свидетельство о натурализации на имя "Хосе Менгеле"[1295]. В течение следующих нескольких месяцев он чувствовал себя в безопасности, но спокойствие безвозвратно покинуло его, когда он узнал о похищении Адольфа Эйхмана. Несмотря на мольбы Марты о возвращении в Буэнос-Айрес, Менгеле знал, что больше никогда не будет в безопасности. "Мне кажется, что ситуация накаляется и может привести к радикальному решению, — написал он в своём дневнике. — […] что, тем не менее, удручает, так это то, как вся ситуация стала неуправляемой"[1296]. Хотя он утверждал, что находится в "хорошем расположении духа и полон оптимизма", это продлилось недолго.

7 июня посольство ФРГ в Буэнос-Айресе получило телеграмму из Бонна с просьбой предоставить информацию о Менгеле, но дипломаты, похоже, ничего не предприняли. Посол, бывший во время войны полномочным представителем фон Риббентропа в Югославии, 25 лет спустя в интервью заявил, что он либо ничего не знает, либо ничего не помнит о Менгеле[1297]. Удивительно — или, возможно, предсказуемо — что процедура экстрадиции фактически началась в Аргентине только через год, 30 июня 1960 года. Три дня спустя судья официально распорядился об аресте Менгеле[1298]. Полиция, конечно же, безуспешно искала его, хотя адреса, предоставленные им посольством ФРГ (по-видимому, полученными от Симона Визенталя) были крайне неточными[1299]. В высших эшелонах полиции также отсутствовало желание действительно искать Менгеле, и начальник федеральной полиции заявил судье, что не хочет тратить время своих подчинённых на преследование иностранца, не совершившего в Аргентине никаких преступлений[1300]. Пока аргентинцы вели вялую охоту на Менгеле, он с притворным возмущением реагировал на сообщения прессы о совершённых им во время войны зверствах. "Невероятно, что допускается в клеветнических статьях в немецких журналах, — жаловался он в своём дневнике. — Журналы являются наглядным доказательством отсутствия характера и надлежащего отношения нынешнего немецкого правительства, терпящего такое самоосквернение"[1301].

Позже в том же году, опасаясь ареста, Менгеле решил покинуть Хоэнау и перебрался в Бразилию. Теперь его жизнь больше, чем когда-либо, была жизнью беглеца, поскольку ему предстояло провести Рождество в одиночестве, вдали от Марты и Карла-Хайнца. "Это было одно из самых неприятных событий в моей жизни, — писал Менгеле. — Подробности настолько печальны, что я даже не хочу об этом говорить"[1302].

В Бразилии Менгеле помог Вольфганг Герхард, бывший лидер гитлерюгенда в Австрии. Он эмигрировал в Южную Америку в 1948 году и теперь работал редактором ультраправого издание под названием Der Reichsbrief. Герхард был настолько фанатичным нацистом, что, по слухам, украшал рождественскую ёлку свастиками и окрестил своего сына "Адольфом"[1303]. Познакомившись с Менгеле благодаря Хансу-Ульриху Руделю, Герхард был рад помочь, и в 1961 году нашёл ему работу и жилье на ферме, принадлежащей венгерской паре Гёзе и Гитте Штаммер. Ферма находилась в Новой Европе, в 200 милях к северо-западу от Сан-Паулу, и Герхард сказал Штаммерам, что Менгеле — это некий "Петер Хохбихлер", швейцарский скотовод, пожелавший инвестировать в бразильскую ферму[1304]. Для Штаммеров Менгеле был настоящим подарком судьбы, поскольку им нужна была дополнительная пара рук и капитал. Более того, Менгеле отказался от зарплаты и попросил предоставить только еду и жилье.

Хотя позже Штаммеры утверждали, что не заметили ничего странного в "Петере", некоторые из работников фермы сочли его любовь к философии, истории и Моцарту несколько нехарактерной для сельскохозяйственного рабочего из глубинки Бразилии. Он также однажды успешно вырезал грыжу у теленка, что почти подтвердило, что он не тот, за кого себя выдаёт. Несмотря на псевдоним, Менгеле отчаянно стремился оставаться незаметным. Выглядело почти комично, но он носил шляпу и плащ даже в разгар лета. "Я никогда не видела, чтобы кто-то так одевался на ферме", — вспоминала горничная[1305]. Менгеле ненавидел работу на ферме и считал это ниже своего достоинства. Однако в 1962 году Штаммеры и Менгеле переехали в новое поместье в Серра-Негра, примерно в 90 милях к северу от Сан-Паулу, которое ему понравилось больше. "Здесь я чувствую себя более комфортно", — записал он в своём дневнике[1306]. Эта ферма стала его домом до конца десятилетия.

Если аргентинцы и немцы искали Менгеле не в той стране, то, по крайней мере, на правильном континенте. В апреле 1961 года Визенталь утверждал, что к нему обратился бывший нацист по имени "Иоганн Т.", рассказавший, что Менгеле находится в Каире. Визенталь сначала отнёсся к этому скептически, но Иоганн поведал, что Менгеле бежал в Египет после похищения Эйхмана. Однако президент Насер опасался негативной огласки, которая могла бы последовать, если бы "Ангел смерти" был обнаружен в его стране, поэтому, некоторыми сочувствующими нацистами из Александрии, Менгеле было предоставлено временное убежище на греческом острове Китнос. "Немцы пообещали вывезти его и его жену с острова, как только это будет возможно, — предупредил Иоганн. — У вас мало времени, Визенталь и если вы будете действовать быстро, то, возможно, найдёте его на Китносе"[1307].

Подозревая, что обращение к греческим властям только замедлит дело, Визенталь связался с доктором Куэнкой в Афинах, "известным учёным", во время войны вынужденным работать одним из санитаров Менгеле[1308]. Визенталь написал Куэнке, что отправит репортёра на Китнос, и если тот найдёт Менгеле, попросил Куэнку приехать, подтвердить его личность и затем сообщить в полицию. Два дня спустя репортёр прибыл на остров и обнаружил, что на Китносе есть только два больших здания, а также монастырь и небольшая гостиница недалеко от гавани. репортёр спросил у трактирщика, были ли у него в последнее время посетители. "Немец и его жена, — последовал ответ. — Они уехали вчера". Трактирщик сказал репортёру, что в гавань вошла белая яхта, забрала пару и направилась на запад. Затем репортёр показал островитянину несколько фотографий разных мужчин, и трактирщик опознал Менгеле как своего посетителя. Двое монахов, случайно зашедших в трактир, также указали на ту же фотографию как на человека, уехавшего накануне. "Мы проиграли ещё один раунд", — с сожалением вспоминал Визенталь[1309].

Хотя эта история, безусловно, драматична, это очередная выдумка Визенталя. Репортёром, отправленным охотником за нацистами на остров, был Оттмар Кац, которому Визенталь в 1952 году подробно писал о нацистском золоте и сетях побега. По словам Каца, ничего из написанного Визенталем не соответствовало действительности:

Кац также отрицал существование монахов, которых воображение Визенталя приплело как очаровательный и, убедительный элемент местного колорита. "Я не нашёл на Китносе ни одного монаха, — сказал Кац. — На острове не было ни одного монастыря"[1311]. Излишне говорить, что там никогда не было и Менгеле. Если в этой истории есть хоть доля правды, то более вероятно, что "Иоганн Т." был сторонником нацистов, преднамеренно предоставившим Визенталю дезинформацию.

В течение следующих нескольких лет подобные "наблюдения" Менгеле множились. По мере этого репутация Менгеле как некоего коварного сверхчеловека возрастала в той же степени, и всякий раз, когда происходила какая-либо необъяснимая смерть, за ней каким-то образом стоял Менгеле. 23 марта 1961 года полиция, уже в который раз, арестовала "Менгеле", но на этот раз они действительно ошиблись, поскольку подозреваемым оказался не кто иной, как Лотар Герман, пожилой слепой немецкий еврей, написавший Фрицу Бауэру о местонахождении Эйхмана. Освобождённый через пару дней, разъяренный Герман обрушился с критикой на "желтую прессу", преследовавшую его не менее двух месяцев[1312].

По сути, организацией, ближе всего подошедшей к поимке Менгеле был Моссад. Воодушевленный успехом операции "Эйхман", Харель, в начале 1961 года, создал в Париже подразделение по поиску нацистов во главе с Цви Ахарони. "Внезапно это дело стало довольно модным", — сухо заметил Ахарони[1313]. Харель понял, что лучший способ выследить Менгеле — это следить за его семьей и Хансом-Ульрихом Руделем. Ахарони провел большую часть года в Парагвае, и хотя, казалось, ему удалось установить, что Менгеле жил на ферме Кругов под Хоэнау, он признал, что "из Парагвая мы ничего не получили"[1314]. В 1962 году Ахарони завербовал бывшего голландского офицера СС Виллема Сассена, чтобы тот помог найти Менгеле. После прослушивания записей мемуаров Эйхмана Сассен заявил, что теперь понимает, что рассказы о Холокосте — это не просто пропаганда союзников, и за сумму в 5.000 долларов в месяц согласился помочь Моссад. Вскоре Сассен сообщил израильтянам, что Менгеле живёт недалеко от Сан-Паулу и что его покровителем является Вольфганг Герхард[1315].

Ахарони установил наблюдение за Герхардом, и однажды он проследил за австрийцем, когда тот поехал из Сан-Паулу на юго-запад. Через 25 миль Герхард свернул на грунтовую дорогу, ведущую к небольшому скоплению фермерских домов, и в течение следующих нескольких недель Ахарони изо всех сил старался следить за ними. "Там нельзя было весь день сидеть с биноклем, — вспоминал Ахарони, — поэтому нам пришлось придумать что-то другое, но наши возможности были довольно ограничены"[1316]. Агент решил, что лучшим прикрытием станет пикник, поэтому в одно воскресенье после полудня Ахарони и двое других агентов наблюдали за фермерскими домами за поеданием бутербродов. Пока они ели, из одного из зданий вышли трое мужчин: двое бразильцев и один европеец. Прежде чем Ахарони скрытно успел сделать фотографию, мужчины подошли и завязали разговор с отдыхающими. Ахарони внимательно изучил лицо европейца и вскоре убедился, что это Менгеле. "У него были усы, — сказал он позже, — и подходящий рост. Было поразительное сходство с фотографиями, которые у нас были"[1317]. Ахарони был настолько уверен, что это был Менгеле, что по возвращении в Европу, решил спланировать похищение. Однако посетив офис Моссад в Париже, он встретил Иссера Хареля приказавшего прекратить расследование дела Менгеле и заняться чем-нибудь другим. "Иссер не желал ничего слышать", — сказал Ахарони[1318].

К апрелю 1963 года Харель поссорился с Бен-Гурионом и был вынужден уйти в отставку, сожалея о том, что так и не возобновил операцию "Менгеле". При новом руководстве Моссад больше не тратил много времени и денег на охоту за нацистами. Как и в середине 1950-х годов, Израилю приходилось иметь дело с более близкими врагами, а не разъезжать по миру в поисках врагов прошлых десятилетий. Неясно, был ли человек, которого видел Ахарони, действительно Менгеле, хотя агент был в этом уверен. Даже если это был не он, тот факт, что Ахарони вышел на след Вольфганга Герхарда, означал, что он был чрезвычайно близок к своей цели. К сожалению, это было самое близкое расстояние, на которое когда-либо могли приблизиться охотники за Менгеле.

После похищения Эйхмана по всему миру наблюдались незначительные вспышки неонацизма. В Лондоне памятник над могилой Карла Маркса на Хайгейтском кладбище был испачкан двумя желтыми свастиками и лозунгами, указывающими на то, что вандал любил Адольфа Эйхмана[1319]. В Вашингтоне (округ Колумбия), восемь человек во главе с основателем Американской нацистской партии Джорджем Линкольном Роквеллом пикетировали Белый дом, одетые в хаки и с нарукавными повязками со свастиками. На одном из их плакатов было написано: "Айк — помоги освободить Эйхмана", требование, которое было скорее броским, чем реалистичным[1320]. Но члены крайне правых были не единственными, кто протестовал. 27 июля 1960 года нью-йоркская еврейская газета Der Tog Morgen опубликовала письмо Моше Бейлинсона, пережившего Рижское гетто. "Кровь невинных евреев из Риги кричит и требует суда над гауптманом СС Гербертом Цукурсом, Эйхманом Латвии, — писал Бейлинсон. — Его нужно арестовать, прежде чем он исчезнет, и неважно, где это произойдет — в Бразилии, Израиле или где-либо ещё"[1321].

Так уж получилось, что "Рижский палач" и член отряда "Arājs" жил в Бразилии. Цукурс сбежал туда в 1946 году, после того как скрывался в лесу под Касселем в Германии и в Марселе, где ему даже удалось открыть бизнес по прокату лодок. Бывший пилот-каскадер и латвийский герой поселился в Рио-де-Жанейро и снова попытался заняться прокатом лодок. Однако его опознали некоторые выжившие из Рижского гетто, и с тех пор еврейские группы в Бразилии постоянно донимала власти, чтобы добиться его привлечения к ответственности.

Эти усилия не оказались совсем уж безрезультатными, поскольку в сентябре 1951 года бразильцы обратились в Государственный департамент США за информацией о Цукурсе. Государственный департамент быстро отреагировал и направил телеграмму в Верховную комиссию США в Германии ( HICOG), уполномочив её оказать бразильцам помощь[1322]. Хотя неясно, что именно сделала HICOG, но в феврале 1952 года бразильское посольство в Лондоне обратилось в МИД Великобритании с просьбой подтвердить подлинность различных показаний, данных против Цукурса выжившими в гетто[1323]. Британцы не отвечали до июля, а лишь разослали письмо, пытаясь затянуть процесс. Эта тактика срабатывала до октября 1953 года, когда бразильцы снова запросили, можно ли проверить подлинность документов. 20 октября МИД Великобритании направило письмо в юридический отдел HICOG в Германии с вопросом, можно ли удовлетворить просьбу Бразилии[1324]. Краткий ответ был таков: это невозможно, поскольку даже если бы свидетелей удалось найти, это не обязательно означало бы, что то, что они рассказали о Цукурсе, было правдой[1325]. В ноябре того же года МИД обнародовал ряд меморандумов, в том числе мнение одного чиновника о том, что "бразильцы в этом вопросе ошибаются". "Цукурсу никогда не предъявлялись обвинения в военных преступлениях, — писал Х. У. Эванс, — и на данном этапе мы не можем копаться в этом деле, чтобы выяснить, следовало ли его предъявлять"[1326]. Никогда ещё полное отсутствие желания британских чиновников привлечь к ответственности таких людей, как Цукурс, не проявлялось так цинично. Если бы Эванс проверил, он бы увидел, что Цукурсу не могли быть предъявлены обвинения, поскольку он никогда не находился под стражей. Кроме того, вопрос подтверждения подлинности документов можно было легко решить, изучив архивы Группы по расследованию военных преступлений, которые, как мы видели, содержали многочисленные страницы показаний против Цукурса и его начальника Арайса. По словам одного из коллег Эванса, для британцев Цукурс был "с глаз долой, из сердца вон". Хотя один чиновник предположил, что можно что-то предпринять, эта идея была отвергнута неким П. Ф. Хэнкоком:

К их чести, бразильцы не сдавались. Почти три года спустя их посол снова обратился к британцам по поводу латыша. Отсутствие каких-либо действий против Цукурса говорит о том, что МИД Великобритании снова успешно применило тактику замалчивания[1328].

В то время как дипломаты и чиновники пытались завуалировать неловкую ситуацию, некоторые предприняли более решительные действия. Однажды вечером дюжина евреев разгромила верфь  Цукурса и вынудила его бежать из Рио-де-Жанейро[1329]. После нескольких лет скитаний, к 1960 году у 60-летнего Цукурса за плечами был целый ряд неудачных предприятий, но его бизнес по организации полётов на гидросамолетах вдоль берегов водохранилища недалеко от Сан-Паулу, казалось, наконец-то принёс некоторый успех. Однако после похищения Эйхмана Цукурс опасаясь за свою жизнь успешно добился для себя полицейской защиты и разрешения на ношение оружия.

В ноябре того же года Цукурс дал интервью известному корреспонденту вашингтонского журнала Parade Джеку Андерсону. Под охраной двух полицейских и с пистолетом на поясе Цукурс заявил Андерсону, что он невиновен во всех предъявленных ему обвинениях, и что единственная его встреча с Арайсом состоялась по поводу ремонта грузовиков. "У меня не было времени на политику и убийства евреев", — заявил он, что, очевидно, поднимает вопрос о том, как бы Цукурс проводил своё время, если бы оно у него было. "Герберт Цукурс выглядит очень напуганным человеком", — отметил Андерсон[1330].

Для убийцы стало ещё больше оснований для страха в мае следующего года, когда его имя всплыло во время суда над Адольфом Эйхманом в Иерусалиме. Суд заслушивал показания Элеазара Кашата, пережившего Рижское гетто, рассказавшего, как латыши плотно сотрудничали с айнзацгруппами. "Один из них, Герберт Цукурс, сегодня живёт в Аргентине, — сказал он. — Я видел, как он лично убивал женщин и детей. Конечно, сегодня он утверждает, как и многие другие, что помогал евреям"[1331]. Хотя Кашат ошибочно указал местонахождение Цукурса, упоминание об этом в широко освещаемом прессой суде, стало тем, что Цукурс вряд ли хотел бы прочитать в утренних новостях. Однако, несмотря на упоминание, в течение следующих нескольких лет Цукурсу удавалось беспрепятственно вести свой бизнес по прокату гидросамолетов.

В субботу, 19 сентября 1964 года, сразу после обеда к киоску на берегу водохранилища, где Цукурс держал свой гидросамолет, подошёл полный и лысеющий мужчина средних лет. Мужчина, представившийся австрийским бизнесменом по имени Антон Кюнцле, только что сытно пообедал дюжиной устриц и сказал молодой киоскерше, что ищет возможности инвестировать в туристический бизнес. "Видите того высокого седовласого мужчину? — спросила она. — Он гораздо лучше меня разбирается в таких вещах". Кюнцле подошёл к мужчине, представился и заметил, как тот внимательно оглядел его с головы до ног. Мужчина, казалось, не был впечатлен, но его тон вскоре изменился, когда Кюнцле спросил, может ли он прокатиться на гидросамолете. "С удовольствием, — ответил он. — Меня зовут Цукурс, пожалуйста, пройдите на борт". В течение следующих двадцати минут Цукурс летал в небе над Сан-Паулу вместе с человеком, который через пять месяцев его убьет [1332].

"Антон Кюнцле" был не кем иным, как агентом Моссад, которому в августе предыдущего года в Париже было поручено установить контакт и подружиться с латышом. "Мы имеем дело с презренным садистом, который получал истинное удовольствие от пыток своих жертв и убийств невинных людей", — сказал инструктировавший его агент, которым, возможно, это был Цви Ахарони. "И у этого Цукурса хватает наглости давать интервью бразильским газетам и утверждать, что он невиновен, и что он понятия не имеет, чего от него кто-либо хочет"[1333]. Кюнцле был идеальным кандидатом на эту роль. Родившийся в Германии в 1919 году, 45-летний мужчина выглядел как любой другой ничем не примечательный североевропейский бизнесмен. В 15 лет он бежал из нацистской Германии в Палестину, а с началом войны вступил в британскую армию. В 1948 году он служил артиллерийским офицером во время Войны за независимость, а после семи лет службы в Армии обороны Израиля стал выполнять секретные миссии для израильских разведслужб[1334]. Благодаря своей неприметной внешности и свободному владению многими языками, Кюнцле был образцовым шпионом. В течение следующего месяца он работал над созданием своей легенды. Он отправился в Роттердам, где открыл почтовый ящик и банковский счёт, подал заявку на визу в Бразилию, отрастил усы, приобрел канцелярские принадлежности, заказал несколько костюмов и купил очки в толстой оправе. Следующей его остановкой стал Цюрих, и, ожидая свой рейс, Кюнцле заметил одного из своих любимых артистов, Дэнни Кейя, и попросил у него автограф[1335]. В Швейцарии Кюнцле открыл счёт в банке "Credit Suisse",  внёс на него 6.000 долларов, и получил аккредитивы, позволявшие ему снимать деньги в Бразилии, Уругвае и Аргентине. Затем агент вернулся в Роттердам, забрал свои костюмы, канцелярские принадлежности и визу, и 11 сентября 1964 года сел на самолет "Air France", доставивший его в Рио-де-Жанейро.

После полёта на гидросамолете Цукурс пригласил Кюнцле выпить бренди на его лодке. Мужчины кратко обсудили свою жизнь во время войны, хотя оба были немногословны, и Кюнцле намекнул, что служил в немецкой армии на Восточном фронте. Но вскоре он завёл разговор о возможностях развития туристического бизнеса в этом районе, и это, безусловно, привлекло внимание Цукурса. Его бизнес по полётам на гидросамолетах едва сводил концы с концами, и Кюнцле рассчитывал на то, что 64-летний латыш отчаянно захочет наконец-то заработать приличные деньги. Когда неделю спустя "австрийец" посетил дом Цукурса, он заметил, что весьма скромное жилище обставлено очень простой мебелью, и что семья живёт чуть выше черты бедности. Помимо демонстрации Кюнцле своего внушительного арсенала оружия и военных наград, Цукурс провел для гостя экскурсию по своей мастерской, где даже стоял старый, но довольно хорошо сохранившийся "Cadillac", который Цукурс надеялся отреставрировать. Разговор снова перешёл к делу, и Цукурс сказал, что с удовольствием поможет Кюнцле и покажет места, представляющие потенциальный интерес[1336].

Во вторник, 29 сентября, Цукурс  отвёз Кюнцле на то, что он называл своей "плантацией", примерно в 60 милях к западу от Сан-Паулу, недалеко от Пьедаде. Кюнцле опасался, что подозрительный Цукурс пытается заманить его в ловушку, и стал беспокоиться, не заметит ли Цукурс во время одной из их санитарных остановок на обочине дороги, что он обрезан. "Я собирался сказать ему, что во время войны я подхватил гонорею, посетив военный бордель на русском фронте, — вспоминал Кюнцле, — и напомнить, что в те времена, до появления антибиотиков, лечение этого заболевания, передающегося половым путём, в некоторых случаях включало удаление крайней плоти"[1337]. Но опасения Кюнцле оказались напрасными, поскольку 64-летний Цукурс во время их частых остановок был больше озабочен опорожнением собственного мочевого пузыря. Когда они прибыли на плантацию, безоружный Кюнцле с тревогой увидел, как Цукурс достает полуавтоматическую винтовку.

"Давай постреляем", — сказал Цукурс, и агент Моссад сразу же заподозрил, что это своего рода проверка, чтобы выяснить, служил ли "Кюнцле" в армии. Прицелившись в металлическую пластину с расстояния около 50 метров, Цукурс стрелял быстро и метко, с мастерством, приобретенным благодаря опыту "стрельбы в голову голым и неподвижным евреям", — мрачно вспоминал Кюнцле. Все пули выпущенные Цукурсом попали в круг размером 5 сантиметров, что было очень неплохим результатом. "Твоя очередь", — сказал Цукурс, передавая Кюнцле винтовку. "Я не боялся и не дрожал, — вспоминал Кюнцле. — С того момента, как я взялся за это задание, Антон Кюнцле стал неотъемлемой частью меня". Благодаря своему военному опыту он метко стрелял, даже лучше, чем Цукурс и его пули легли в цель диаметром 3 сантиметра. "Молодец, господин Антон!" — воскликнул Цукурс, и с этого момента Кюнцле заметил, что преступник стал более расслабленным[1338].

После нескольких недель, проведенных за ужинами со своей жертвой, Кюнцле предложил им двоим изучить возможности ведения бизнеса в соседнем Уругвае. Чтобы свести к минимуму любые проявления антисемитизма, Кюнцле хотел ликвидировать Цукурса за пределами Бразилии с её большой еврейской диаспорой, и выбрал Монтевидео как наиболее удобное место для акции. Хотя бразильская полиция отговаривала Цукурса от выезда из страны, латыш был настолько убеждён, что его ждет богатство, что ослабил свою обычную бдительность и присоединился к Кюнцле в столице Уругвая в пятницу, 16 октября. Двое мужчин искали подходящие помещения для аренды офиса, но свободных вариантов не нашлось. Во время визита агент заметил, что Цукурс выглядел необычайно напряженным, и позже выяснилось, что преступник думал, что за ним следит группа из четырёх евреев. "На мой взгляд, — вспоминал Кюнцле, — к тому моменту Цукурс страдал от ярко выраженной паранойи, что только усиливало его бдительность"[1339].

Предвещая Цукурсу большие свершения, Кюнцле вернулся в Париж, чтобы обсудить планы со своими коллегами из Моссад. Рассмотрев отравление или выстрел снайпера издалека, команда решила заманить его в ловушку, а затем обезвредить и убить. В канун Нового года 1964 года Кюнцле написал Цукурсу, сообщив, что вскоре вернётся в Южную Америку, и спросил, может ли Цукурс получить визы, чтобы сопровождать его в Чили и Уругвай. Цукурс ответил три недели спустя, написав, что выполнил просьбу Кюнцле и с нетерпением ждёт "нашей совместной деловой поездки"[1340].

Когда 28 января 1965 года агент Моссад сходил самолета в аэропорту Сан-Паулу, он с тревогой увидел, что Цукурс ожидает его у подножия трапа. Хуже того, Кюнцле заметил, что Цукурс снимает его на 8-миллиметровую кинокамеру. Было ясно, что преступник все ещё опасался "бизнесмена из Австрии", что позже подтвердила его жена. "Мой муж предупредил, что если с ним в ближайшем будущем случится что-нибудь плохое, — говорила она позже, — то именно этот человек, Кюнцле, которого ты видишь здесь, так весело машущим рукой, будет нести за это прямую и единоличную ответственность"[1341]. После дружеского приветствия Цукурс признался, что у него ещё нет всех документов для предстоящей поездки, и Кюнцле попенял латышу, как будто тот был его подчинённым. В рамках своей легенды Кюнцле вскоре вылетел в Буэнос-Айрес, где 5 февраля получил от Цукурса телеграмму, в которой сообщалось, что всё наконец-то готово. Именно тогда Кюнцле отправил в Париж следующую телеграмму: "Переговоры завершены, и сделка вот-вот состоится. Прошу вас срочно направить группу экспертов для её успешного завершения. Антон"[1342].

В течение следующих нескольких дней в Буэнос-Айрес прилетели четыре агента Моссад, все они были опытными полевыми агентами и хорошо обучены рукопашному бою. Кюнцле предупредил группу, что, хотя Цукурсу почти 65 лет, он невероятно силен и ловок "словно дикое животное". 10 февраля Кюнцле переехал в Монтевидео с одним из агентов, "Освальдом", также выдававшим себя за австрийца. После нескольких дней поисков они наконец нашли подходящее для акции место. Домик принадлежавший некоему Кубертини был небольшим строением на улице Картахены, примерно в 100 метрах от берега моря. Немеблированный и обшарпанный, он также был на виду у работавших неподалёку строителей. Тем не менее, это было лучшее жилье, которое они смогли найти, поэтому агенты внесли арендную плату за два месяца. Кюнцле отправил Цукурсу телеграмму с просьбой приехать 23-го числа, и в течение 24 часов Цукурс ответил, что полетит рейсом "Air France" 083 в назначенный день в 9:30 утра[1343]. Это стало последним полётом великого лётчика.

Самолет Цукурса тем утром прибыл вовремя, и в аэропорту его встретил Кюнцле, заметивший, что латыш был одет в костюм и галстук и "выглядел почти как респектабельный бизнесмен". Сначала агент отвёз Цукурса в отель и дал ему несколько минут, чтобы тот устроился, после чего они поехали в офис "Lufthansa", чтобы забронировать билеты в Сантьяго. Затем Цукурс провёл утро с Кюнцле, осматривая недвижимость, которую "бизнесмен" рассматривал в качестве места для своего офиса. Кюнцле объяснил, что арендованный им дом не совсем подходит, хотя он хотел бы, чтобы Цукурс его осмотрел. Около 12:30, Кюнцле остановил свой арендованный чёрный "Volkswagen Beetle" у дома Кубертини. Он выключил двигатель и подошёл к входной двери дома, надеясь, что Цукурс последует за ним. Звук захлопнувшейся дверцы машины подтвердил это, и Кюнцле открыл дверь, когда Цукурс был в нескольких метрах позади него[1344].

Кюнцле вошёл в дом и увидел членов группы Моссад, стоящих у стен. На них были только трусы, так как они не хотели испачкать одежду кровью Цукурса. Латыш подошёл к открытой двери и вошёл в комнату. Кюнцле закрыл дверь, и как только он это сделал, агенты набросились на Цукурса. Несмотря на свой возраст, Цукурс отреагировал быстро и решительно, и ему даже удалось оттолкнуть нападавших. Одной свободной рукой он отчаянно потянулся к дверной ручке, но группа захвата удерживала дверь закрытой. Цукурсу даже удалось вырвать ручку, когда его тащили в центр комнаты. "Дайте мне сказать!" — кричал Цукурс, но его просьба была проигнорирована, и ожесточенная борьба продолжалась. В какой-то момент ему почти удалось вытащить пистолет, но его остановили. Цукурса ударили по голове молотком, хлынула кровь. Агенты отступили назад, и один из них — неизвестно кто — достал пистолет с глушителем и выстрелил два раза Цукурсу в голову, мгновенно оборвав его жизнь. "Из окон доносились голоса строителей, — вспоминал Кюнцле. — Они продолжали ремонт в соседнем здании, совершенно не подозревая о том что произошло всего в 30 метрах от них"[1345].

Труп Цукурса был помещен в большой сундук, а на его грудь был положен лист бумаги с текстом:

ВЕРДИКТ

Учитывая тяжесть преступлений, в которых обвиняется Герберт Цукурс, в частности, его личную ответственность за убийство 30.000 мужчин, женщин и детей, а также ужасающую жестокость, проявленную Гербертом Цукурсом при совершении своих преступлений, мы приговариваем указанного Цукурса к смертной казни.

Казнь произведена 23 февраля 1965 года.

"Те, кто никогда не забудет"[1346]

После беглой уборки комнаты группа оделась и уехала на двух ", а далее двумя отдельными рейсами вылетела обратно в Буэнос-Айрес. Только там они позволили себе отпраздновать это событие бутылкой шампанского, но никто из них не мог расслабиться, пока не добрался до другой стороны Атлантики.

В начале марта Моссад разослал информационным агентствам в Дюссельдорфе, Франкфурте и Бонне отчёты с полными подробностями казни, хотя они были подписаны фразой "Те, кто никогда не забудет". 6 марта инспектор Хуан Хосе Брага из полиции Монтевидео проник в дом Кубертини через окно и содрогнулся от отвратительного запаха тления. Кровавый след привёл его в спальню, где он обнаружил сундук, стоящий в большой луже засохшей крови. Он открыл крышку и обнаружил разлагающийся и раздутый труп Цукурса, с двумя отчётливо видимыми пулевыми отверстиями на правой стороне головы[1347]. Это открытие получило широкое освещение в прессе, и, как и следовало ожидать, вскоре в Монтевидео была взорвана синагога[1348]. В Сан-Паулу дом Якоба Роземблата, еврейского радиокомментатора, был измалёван свастикой и надписью "Да здравствует Цукурс"[1349]. В течение нескольких недель личности "тех, кто никогда не забудет" дотошно обсуждались в прессе, хотя семья Цукурса не сомневалась, что "Антон Кюнцле" был человеком, стоящим за его смертью. Фотографии Кюнцле появились в газетах по всему миру, и вдова Цукурса была сфотографирована, указывающей на него пальцем. "Это убийца!" — сказала она репортёрам[1350]. Ни Интерполу, ни журналистам так и не удалось найти Антона Кюнцле. Он и спланированная им операция, сегодня в значительной степени забыты, затменные похищением Адольфа Эйхмана. С другой стороны, Гербертс Цукурс до сих пор является национальным героем в некоторых кругах Латвии, и в мае 2005 года в Лиепае открылась большая выставка под названием "Гербертс Цукурс: Презумпция невиновности". По иронии судьбы, сторонники Цукурса используют способ его внесудебной казни как средство его защиты, что вряд ли является тем результатом, которого мог желать Моссад[1351].

Осенью 1961 года Симон Визенталь вместе со своей женой Килой и 14-летней дочерью Паулинкой переехал из Линца в Вену, где в помещениях Израильской культурной общины основал Центр еврейской документации. Центр преследовал три цели, изложенные в первом информационном бюллетене, опубликованном 2 апреля 1962 года. Эти цели заключались в представлении интересов австрийских евреев в борьбе с антисемитизмом; сотрудничестве с австрийскими и немецкими властями, а также с еврейскими организациями для выявления военных преступников; и проведении исторических исследований[1352]. Первым "делом" Визенталя стало дело доктора Эриха Раяковича, служившего заместителем Адольфа Эйхмана в Чехословакии, Польше и Берлине и участвовавшего в организации депортации евреев из Голландии. Широко распространено мнение, что Раякович погиб на Восточном фронте, но во время суда над Эйхманом проницательный Визенталь услышал, как Эйхман рассказывал о своём разговоре с Раяковичем в 1955 году. В течение последних нескольких месяцев 1961 года Визенталь расследовал послевоенную деятельность Раяковича и обнаружил, что после обычного для нацистов бегства в Южною Америку тот в начале 1950-х годов вернулся в Европу и стал успешным владельцем импортно-экспортного бизнеса в Триесте. Многие клиенты Раяковича находились в странах Восточного блока, и вскоре он разбогател, торгуя с теми, кого во время войны считал бы врагами. К марту 1962 года Визенталь представил венскому прокурору досье о деятельности Раяковича и даже смог указать его адрес: Вилла Анита, Мелиде, недалеко от Лугано[1353].

Визенталь не знал, что с окончанием войны Раякович находился под пристальным вниманием американцев. В январе 1945 года CIC планировал арестовать Раяковича, чтобы "отправить его в свою штаб-квартиру в Вене для дальнейшего использования", что говорит о том, что ранее он уже использовался[1354]. В декабре 1958 года Раякович написал письмо деловому партнеру в Шанхае, которое было перехвачено ЦРУ. В результате Управление сочло, что Раякович может стать подходящим источником развединформации о коммунистическом Китае. Несмотря на то, что Раякович находился в списке разыскиваемых лиц австрийской государственной полиции,[1355] проверка его биографии не выявила ничего предосудительного, и начальнику итальянского отделения ЦРУ было предложено "связаться с ним напрямую"[1356]. В июне 1959 года такая возможность предоставилась в Милане, но, хотя Раякович был готов обсудить свою поездку на Кантонскую ярмарку в 1958 году, он не захотел работать на ЦРУ[1357]. Были составлены неопределенные планы встретиться снова, но из этого ничего не вышло — по крайней мере, на тот момент.

Если Визенталь надеялся, что дело Раяковича заложит основу для продуктивного сотрудничества между его Центром документации и австрийскими властями, то его ждало разочарование. После представления своего дела прокурору он не получил ответа, и в марте 1962 года отправился в Италию и обсудил дело с начальником полиции Милана. Но, поскольку у итальянцев не было оснований для ареста Раяковича, Визенталь вернулся в Вену с пустыми руками. Он снова попал в "тёмные лабиринты австрийской бюрократии", обнаружив, что расследование "все ещё не завершено". "Из этого тупика был только один выход, — заметил Визенталь. — Представить дело на рассмотрение как можно более широкой общественности"[1358].

Днём 8 апреля репортёр миланской газеты Corriere della Sera появился на вилле Анита, где его встретил сын Раяковича. Попросив журналиста подождать, сын вошёл в дом, а через несколько минут вернулся и сказал, что отец будет рад видеть репортёра следующим утром. Естественно, Раякович этого не сделал. На следующий день газета опубликовала на первой полосе статью с его фотографией, а в это время Раякович снял со своего банковского счёта 100 миллионов лир и скрылся на своём красном спортивном автомобиле "Fiat". Пока он скрывался, венское отделение ЦРУ с опаской следило за событиями. Один из его источников был связан с Раяковичем, и как только новость распространилась, Управление дало указание от беглеца "отстраниться". Кроме того, источник (по-видимому, также бизнесмен) вернул 30.000 швейцарских франков, которые Раякович дал ему на "инвестиционные цели". Бизнесмен явно беспокоился о своей репутации, поэтому запросил ЦРУ, следует ли ему отправить Раяковичу письмо с уведомлением о разрыве отношений, если потребуется "документальное подтверждение" новой позиции. Из отделения ЦРУ ему ответили, что спешить не нужно, и что они "подумают об этом"[1359]. 10 апреля появились слухи о том, что Раякович находится в Восточном Берлине, и ЦРУ попыталось использовать это в своих интересах. Несмотря на то, что оно само использовало военного преступника, венское отделение сообщило в штаб-квартиру, что теперь намерено "распространять в газетах редакционные статьи" о связях Раяковича с советским блоком и будет поддерживать "версию, что восточные немцы сознательно используют военных преступников, в то время как Западная Германия действует только через суд, когда имеются доказательства"[1360].

Лицемерная позиция ЦРУ была чистым макиавеллизмом, но, несмотря на попытки повлиять на прессу, именно восточные немцы выиграли пропагандистскую битву против Эриха Раяковича. К тому времени, как Раякович сдался властям в Вене 23 апреля, выяснилось, что во время войны один из его начальников в Голландии, группенфюрер СС Вильгельм Харстер, сейчас является высокопоставленным чиновником в МИД земли Бавария. Харстер привлек к себе внимание по-глупости, публично защищая Раяковича и заявляя, что его бывший подчинённый не имел никакого отношения к депортации евреев из Голландии и отвечал только за управление еврейской собственностью[1361]. Хотя Харстер отсидел короткий срок за свои преступления, немецкая пресса сочла отвратительным, что такой человек занимал довольно высокий пост в новой Германии. Харстер был немедленно уволен, и в 1967 году снова попал под суд признавшим его виновным.

Суд над Раяковичем состоялся в Вене в апреле 1965 года. В зале суда военный преступник вёл себя высокомерно и, казалось, презирал не только своих адвокатов и судью, но и присяжных, заявив им, что зарабатывает в десятки раз больше, чем они[1362]. Признанный виновным в "умышленном создании ситуации, создавшей опасность для жизни людей и приведшей к их смерти", Раякович был приговорен к двум с половиной годам лишения свободы и освобожден в октябре 1965 года с учётом времени, проведенного под стражей до суда[1363]. Осуждение мало повлияло на стремление ЦРУ использовать его в своих интересах, хотя из-за своего антиамериканизма Раякович был завербован под "чужим флагом" и не знал, что конечным потребителем его разведданных является ЦРУ. В марте 1966 года Раякович пообещал предоставить своему куратору полный список имён тех, с кем он вёл дела за "железным занавесом". Кроме того, он пообещал раскрыть "многочисленные имена лиц из этого списка, которые открыто считаются коммунистами, а на самом деле являются прозападными"[1364]. Неудивительно, что ЦРУ так стремилось использовать Раяковича. Для "больших шишек" в мире разведки деятельность Симона Визенталя, должно быть, казалась всего лишь досадной помехой.

Не будет преувеличением сказать, что дело Эриха Раяковича стало первым результатом доказанной и успешной охотой Визенталя на нацистов. Настоящий Визенталь наконец-то начал наверстывать упущенное в публичном плане, и в течение последующих десятилетий у него было ещё несколько успехов, хотя и не 1.100–1.200, которые ему обычно приписывают (без каких-либо подтверждений). Реальное число, вероятно, составляет всего около дюжины. Как мы увидим, часто используемая Визенталем тактика заключалась в том, чтобы разбросать достаточно грязи, и ждать пока хоть что-то к ней прилипнет, что имело пагубные последствия в виде бесполезной траты времени многими правоохранительными органами и правительствами по всему миру, а также разрушения репутации невинных пожилых людей. Что касается достижений Визенталя, то их чаще можно отнести к его роли символа и выдающейся личности, а не успешного сыщика. Возможно, самым большим успехом Визенталя как охотника за нацистами стала его участие в поимке Франца Штангля, но даже эта история остается довольно туманной.

Как и многие другие беглые нацистские преступники, Штангль, естественно, был сильно встревожен процессом над Эйхманом. Его жена, Тереза, вспоминала, как он сидел в кресле и внимательно изучал сообщения о ходе суда в бразильских и немецких газетах. Позже он даже читал книги о судебном процессе, хотя никогда не говорил об этом вслух. "Это было табу", — вспоминала Тереза[1365]. В отличие от Менгеле, Штангль был достаточно упрям, чтобы попытаться сбежать. "Если этот пройдоха Визенталь ищет меня, — говорил он, — ему достаточно обратиться в полицию или в австрийское консульство — он мог бы найти меня сразу же — я не сдвинусь с места"[1366]. Штангль был прав, он и его семья были зарегистрирована в австрийском консульстве в Сан-Паулу с 1954 года, и многие друзья и родственники в Австрии знали их адрес. Хотя Штангль не афишировал своё присутствие, он, в отличие от Йозефа Менгеле или Адольфа Эйхмана, безусловно, никогда не скрывался.

Первая зацепка, касающаяся местонахождения Штангля, появилась у Визенталя 21 февраля 1964 года. Накануне он провёл пресс-конференцию, на которой говорил о программе "эвтаназии" "Aktion T-4" и центрах уничтожения, расположенных, например, в замке Хартхайм. В ходе своего выступления Визенталь упомянул участие Штангля в "Aktion T-4", а на следующий день к нему пришла "взволнованная" австрийка, представившаяся двоюродной сестрой жены Штангля. "Господин Визенталь, я и понятия не имела, что моя кузина Терезия замужем за таким ужасным человеком, — плакала она. — Массовый убийца! Это ужасно. Я не могла спать всю ночь". Визенталь тут же спросил её, где сейчас живёт её кузина. "Ну да — конечно же, в Бразилии", — ответила она, прежде чем замолкнуть, осознав, что сказала слишком много[1367]. На следующий день к Визенталю пришёл подозрительно выглядящий пьянчуга, утверждавший, что был бывшим сотрудником гестапо. Он рассказал охотнику за нацистами, что видел сообщения в газетах о пресс-конференции Визенталя и что готов за 25.000 долларов предоставить информацию о местонахождении Штангля. "С таким же успехом можно попросить два миллиона, — ответил Визенталь. — У меня нет таких денег". В конце концов, цена была снижена до 7.000 долларов — по одному центу за каждую жертву Штангля[1368]. "Я хотел его выгнать, — вспоминал Визенталь, — но решил, что такая цена стоит того, если информация полученная от  этого человека приведёт к аресту одного из самых опасных военных преступников". Визенталь пообещал деньги, но мужчина хотел гарантии. "Никаких гарантий, — сказал Визенталь. — И если вам это не нравится, убирайтесь!" Мужчина попросил Визенталя успокоиться, а затем открыл ему свой секрет: "Штангль работает механиком на заводе "Volkswagen" в Сан-Паулу, Бразилия"[1369].

Когда Визенталь", в конце 1980-х годов, писал свои вторые мемуары, Справедливость, а не месть он опустил историю с кузиной Терезы Штангль. Легко понять почему, поскольку этот эпизод, несомненно, был выдумкой. Мало что в нём звучит правдоподобно, особенно почти наигранный момент из детективного фильма, когда кузина внезапно понимает, что сказала слишком много. Если бы это было так, то зачем бы она вообще пришла к Визенталю? Просто чтобы выговориться? Поскольку личность кузины так и не была установлена, даже семьей Штангль, она, безусловно, является плодом вымысла[1370]. Инцидент с бывшим офицером гестапо, страдающим алкоголизмом, также любопытен, потому что в книге Справедливости, а не мести Визенталь специально подчёркивает, что дал этому человеку письменные гарантии и честное слово. Вполне возможно, что Визенталь впоследствии добавил "гарантии", чтобы показать будущим информаторам, что он человек слова, но если это так, почему он не сделал этого в 1967 году, в книге Убийцы среди нас? Наиболее вероятным кандидатом на роль предателя Штангля является его бывший зять Герберт Гавел, который в феврале 1964 года угрожал обратиться к Визенталю после того, как увидел репортажи о его пресс-конференции[1371]. Тереза Штангль даже вспоминала, как Гавел говорил им, что "послал своего дядю-еврея к Визенталю", и в марте 1964 года вызвав Штангля к себе и сказал, что не сомневается, что его бывший тесть — тот человек, которого разыскивает Визенталь[1372]. Несколько лет спустя Визенталь создал у писательницы Гитты Серени впечатление, что Гавел действительно был информатором, и что об этом сообщали многочисленные газеты. В декабре 1970 года газета Daily Express заявила, что в 1967 году Визенталь выплатил Гавелу вознаграждение, хотя угрозы судебного иска со стороны Гавела вынудили Визенталя вернуться к истории, которую он представил в 1967 году в своей книге Убийцы среди нас[1373].

Тому, кто сообщил Визенталю о местонахождении Штангля, пришлось ждать три года, пока беглец не предстал перед правосудием. В ночь на вторник, 28 февраля 1967 года, Штангль встретился со своей дочерью Изольдой в баре, чтобы выпить пива, а затем они вместе поехали домой ужинать. Как только Штангль остановил автомобиль у дома, его окружили полицейские. Тереза Штангль услышала шум и подбежала к окну, где с ужасом увидела, как её мужа вытащили из автомобиля, надели на него наручники и посадили в полицейскую машину. Изольда в это время кричала, зовя мать, а когда Тереза выбежала из дома, колонна полицейских машин уже умчалась прочь[1374]. Как ни странно, описание ареста, данное Визенталем в книге Справедливость, а не месть двадцать два года спустя, полностью противоречит описаниям, данным многими другими. По словам Визенталя, Штангля вызвали в больницу Сан-Паулу ложным известием о том, что его дочь пострадала в автомобильной аварии. Как только обеспокоенный отец прибыл к больнице, его арестовали[1375]. Кажется невероятным, что Визенталь представил именно такую версию событий, которая служит лишь укреплению его репутации крайне ненадежного рассказчика. В той же книге Визенталь писал, что вскоре после ареста он оказался в Нью-Йорке, где лично убедил не кого иного, как Роберта Кеннеди, позвонить бразильскому послу и сообщить ему, что его страна должна экстрадировать Штангля в Западную Германию[1376]. Независимо от того, было ли это результатом звонка Кеннеди или нет, Штангль был экстрадирован 22 июня.

В книге Справедливость, а не месть Визенталь не объяснил, почему на организацию ареста Штангля потребовалось три года. 4 марта 1967 года, находясь в Амстердаме по пути в Нью-Йорк, Визенталь заявил репортёрам, что ему приходилось действовать с большой осторожностью, поскольку он не хотел, чтобы такие организации, как ODESSA, узнали о его деятельности. "Существовала большая опасность, что Штангль сбежит, как только что-нибудь просочится", — сказал Визенталь. Он также отметил, что если будет подано официальное заявление об экстрадиции, то в этот процесс будут вовлечены около сорока человек, один из которых может предупредить Штангля. Визенталь утверждал, что первоначально обратился к заслуживающему доверия бразильскому чиновнику, который, как он думал, мог ему помочь, но, к сожалению, этот человек был отстранен от должности. Только в декабре 1966 года Визенталь смог связаться с другим бразильским чиновником, который пообещал уладить дело конфиденциально. 12 января 1967 года Визенталю сообщили, что арест может состояться, но для этого бразильцам необходимо официальное заявление. Опасаясь, что австрийский дипломатический корпус кишит нацистами, Визенталь договорился с австрийским министерством юстиции о тайной доставке документов в Бразилию, где они попали на стол австрийского посла утром в понедельник, 27 февраля. В тот же день бразильский чиновник посетил посла и, получив документы, организовал арест[1377].

Арест Штангля вновь вывел тему охоты на нацистов на первые полосы газет, и Визенталь снова извлек из этого немалую выгоду. Всего через четыре недели после ареста были опубликованы первые мемуары Визенталя Убийцы среди нас на английском. Очевидно, что Визенталь знал о предстоящем аресте Штангля, когда готовил книгу, поскольку на её страницах раскрывает, что знает не только место работы Штангля, но и его адрес. "Если этого человека когда-нибудь привлекут к ответственности, — писал он, — я не буду против заплатить 7.000 долларов бывшему члену гестапо"[1378]. Если же Визенталь не знал о предстоящем аресте Штангля, то из осторожность он бы скрыл то, что ему было известно, из опасения привлечь внимание своей жертвы. Возможно, слишком цинично предполагать, что Визенталь связался с бразильцами по поводу Штангля только в декабре 1966 года, чтобы провернуть эффектный рекламный трюк. Как бы то ни было, издатели Визенталя были в восторге и разместили в прессе многочисленные рекламные объявления, активно обыгрывавшие его недавний успех[1379]. В некоторых объявлениях даже утверждалось, что Визенталь уже "выследил" около 800–850 нацистов, что было экстраординарным и безосновательным заявлением[1380]. Некоторые рецензии на книгу были столь же восторженными, как и рекламные объявления. Роберт Кирш из New York Times утверждал, что Визенталь помог добиться осуждения около 900 нацистских преступников, и заявил, что "история поисков Визенталя сравнима с библейской и уникальна в анналах человеческого опыта"[1381]. Возведение Визенталя в статус мессии не было случайностью, поскольку идея о том, что он был оберегаем какой-то высшей силой, пронизывает всю книгу. Для репортёров он был крайне необходимым героем, упорным маленьким человеком, борющимся с большой секретной нацистской машиной. Визенталь был достаточно проницателен, чтобы понимать, что это станет хорошим материалом для газетных статей, и не подвел журналистов. В последующие годы его называли "сыщиком с 6 миллионами клиентов", "личным врагом нацистских злодеев", "человеком, который никогда не забывает" и "экспертом по охоте на нацистов"[1382]. Хотя Визенталя нельзя винить за стремление журналистов представить его в таком свете, этот образ, безусловно, ему подходил.

В то время как Визенталь получал свои лавры, в мае 1970 года Франц Штангль предстал перед судом. 22 декабря суд в Дюссельдорфе признал его виновным и приговорил к пожизненному заключению. "Дело Штангля стало для Западной Германии самым значительным уголовным делом столетия, — прокомментировал Визенталь. — Если бы я ничего больше в жизни не сделал, кроме как поймал этого злодея, моя жизнь не прошла бы напрасно"[1383]. Штангль провел в тюрьме всего полтора года, потому что вскоре после полудня 28 июня 1971 года он умер. Всего за несколько часов до этого он провел последнюю из своих бесед с Гиттой Серени, во время которой наконец-то приблизился к признанию своей ответственности за то, что он сделал в Треблинке. "На самом деле я разделяю вину, — признался он дрожащим голосом. — Потому что это моя вина… моя вина… только сейчас, в этих разговорах… я осознал это теперь, когда впервые обо всём откровенно рассказал…" В конце концов, Штангль сказал Серени, что его вина заключалась в том, что он все ещё жив. "Я должен был умереть, — сказал он. — В этом и есть моя вина". Несмотря на подозрение на самоубийство, вскрытие показало сердечную недостаточность. Ему было всего 63 года. Как впоследствии напишет Серени, смерть Штангля была вызвана "монументальным стремлением достичь того мимолетного момента, когда он стал тем человеком, которым должен был быть"[1384].

В конце ноября 1972 года читатели британского таблоида Daily Express были в восторге, узнав "правдивую" историю Мартина Бормана. В серии статей, написанных американским писателем венгерского происхождения Ладиславом Фараго, сообщалось, что Мартин Борман в 1945 году успешно сбежал из бункера фюрера и большую часть последних 27 лет прожил в качестве богатого отшельника в Южной Америке. Статьи, сопровождавшиеся фотографиями "Бормана", сделанными в октябре предыдущего года, были представлены как "неопровержимое доказательство" того, что тот все ещё жив. Сериал публиковался в New York Daily News и Chicago Tribune, и в нём утверждалось, что "все домыслы относительно его судьбы могут быть развеяны после драматических и порой опасных 9-месячных поисков Бормана, самого разыскиваемого и неуловимого человека в мире, в шести странах Южной Америки"[1385]. История Фараго казалась чрезвычайно правдоподобной, не в последнюю очередь потому, что он приводил множество правдоподобных деталей. Бормана постоянно сопровождал телохранитель-шофер по имени "Хорхе О'Хиггинс", а бывший рейхсляйтер всегда носил пластиковые перчатки, чтобы не оставлять отпечатков пальцев. Фараго писал, что всего несколько недель назад Борман останавливался в аргентинском поместье Арндта фон Болена унд Хальбаха, отпрыска знаменитой семьи Крупп. К сожалению для Фараго, большая часть его истории была опровергнута в течение двух недель, но тем не менее автор остался ей верен. Как мы уже видели, в 1974 году он опубликовал книгу Последствия (Aftermath), в которой утверждал, что разгадал "великую тайну Бормана", но его заявления вскоре были высмеяны, когда выяснилось, что он был обманут коррумпированными аргентинскими контрразведчиками и полицейскими.

Фараго был не единственным, кто верил, что Борман пережил войну, и было бы несправедливо выделять его как единственного представителя школы "Мартин жив", члены которой были весьма разнородны. В феврале 1961 года Хорст Эйхман утверждал, что имел "многочисленные беседы" с Борманом в Буэнос-Айресе и Барилоче, а пять лет спустя его брат Дитер даже опубликовал на страницах мюнхенского журнала Quick открытое письмо Борману. "Я жду, когда вы сдадитесь, — писал он. — Я жду, когда вы признаете свою вину за ту часть преступлений, за которую вы несете ответственность и за которую мой отец заступился за вас во время суда в Израиле"[1386]. Эти заявления, по-видимому, были основаны на словах адвоката их отца на суде в Иерусалиме, в ходе которого Роберт Серватиус заявил, что его подзащитный верит, что Борман жив[1387].

Фриц Бауэр тоже в это верил. В апреле 1961 года он признал, что убеждён, что Борман далеко не мертв и что нацист был тайно переправлен в Южную Америку "секретной международной организацией"[1388]. К июлю Бауэр инициировал судебный процесс, называемый "Fahndung", представлявший собой своего рода ордер на обыск, и в 1962 году он получил разрешение на раскопки места, где, по словам Аксманна, погиб Борман. Поскольку останков найдено не было, миф о Бормане продолжал жить[1389]. В июле 1964 года Бауэр заявил, что слышал, будто Борман живёт в Парагвае, и что его часто можно увидеть в Асунсьоне за обедом с самим Йозефом Менгеле[1390]. Такие наблюдения и отсутствие трупа привели к тому, что правительство Западной Германии назначило награду в 25.000 долларов за поимку Бормана, что лишь подстегнуло спекуляции. В июле 1965 года задний двор берлинской судоходной компании был перекопан, но, как и прежде, останков рейхсляйтера найдено не было[1391]. До самой своей смерти в июне 1968 года Бауэр продолжал поиски Бормана. Тем не менее, прокурор не позволил "Коричневому кардиналу" отвлечь себя от выполнения миссии по преследованию других нацистов. "У нас ещё впереди огромная работа, — сказал он всего за семь недель до своей смерти. — С каждым судебным процессом мы можем сказать: "Из снежного кома вырастает лавина""[1392]. Естественно, были и те, кто подозревал, что смерть Бауэра была не просто сердечным приступом 64-летнего заядлого курильщика в ванной. По словам одного из сторонников теории заговора, Бауэр был убит цианидом по приказу коварного Генриха Мюллера, бывшего главы гестапо, ещё одного высокопоставленного нациста, которому, казалось, никогда не суждено было умереть[1393].

Симон Визенталь также твёрдо верил, что Борман скрывается в Латинской Америке, и редко какой месяц обходился без какого-либо его драматического заявления, в котором он раскрывал, насколько близко подошёл к обнаружению рейхсляйтера. В марте 1964 года Визенталь заявил, что у него есть "доказательства" побега Бормана из западногерманского лагеря для военнопленных после войны, и именно Визенталь сообщил Бауэру, что Борман находится в Парагвае[1394]. В следующем году Визенталь отправил частного детектива в бразильский город Марешаль-Кандидо-Рондон, расположенный недалеко от парагвайской границы. Детектив провёл в этом районе всего три дня и сообщил, что преимущественно германское население города, несомненно, представляет собой возрождающийся "Четвёртый рейх". Это впоследствии создало проблемы для местного врача по имени Фридрих Зейбот, поразительно походившего на Бормана. Несмотря на 20-летнюю разницу в возрасте между ним и предполагаемым беглецом, Зейботу в июне 1975 года пришлось бежать от группы похитителей. Более того, оказалось, что врач был не единственным похожим на Бормана человеком в городе. Его "соперником" был Ханс Иоахим Газа, заявивший репортёру, что до того, как его место занял более молодой Зейбот, он был "официальным "Борманом" города"[1395].

После ареста Штангля Визенталь использовал свой писательский тур по Соединенным Штатам весной 1967 года, чтобы продвигать не только книгу Убийцы среди нас, но и свои теории о Бормане. Беглец, утверждал он, "использует пять или шесть имен… у него много друзей и денег. Я получаю сообщения о нём одновременно из двух мест, слишком удалённых друг от друга, чтобы предположить, что это был всего один человек"[1396]. Визенталь подразумевал, что Борман использовал двойника, что казалось ему гораздо более правдоподобным, чем возможность того, что он стал жертвой дезинформации или что его информаторы просто видели похожих на рейхсляйтера людей. Охотник за нацистами был готов поделиться с доверчивыми журналистами подробностями некоторых невероятных из часто комичных встреч свидетелей с Борманом. Визенталь рассказал, как одна женщина случайно встретила Бормана в автобусе в Сан-Паулу: "Я заметила его среди пассажиров и крикнула по-немецки: "Здравствуйте, господин Борман, как приятно снова вас видеть. Борман укоризненно посмотрел на меня, затем повернулся и вышел из автобуса"[1397]. Даже если бы этот человек не был бывшим высокопоставленным нацистом, его реакция на общительную женщину, возможно, была бы понятна. Визенталь рассказал другому журналисту, что у него даже есть фотография Бормана, гуляющего с собакой по улицам Асунсьона, но, к сожалению, "в данный момент мы ничего не можем сделать"[1398]. С каждым новым интервью Визенталь делал все более сенсационные заявления, часто противоречившие тому, что он говорил журналистам ранее. Приехав во Францию в октябре того же года, он рассказал в интервью на радиостанции, что знает врача Бормана и даже некоторые из вымышленных имен, которые тот использовал. "Когда возникает опасность, — сообщал Визенталь, — Борман пересекает реку Парана и перебирается в Парагвай, где существует множество немецких колоний"[1399]. К началу 1970-х годов след оборвался, и Визенталь рассказал журналисту, что последняя "достоверная" информация, которую он получил, относится к 1969 году и указывает на то, что Борман находился в бразильском городе Ибируба, опять же недалеко от парагвайской границы[1400].

По иронии судьбы, именно Визенталь больше всего пытался опровергнуть измышления Ладислава Фараго. Явно раздражённый тем, что кто-то бесцеремонно вторгся на "его территорию", Визенталь заявил, что эта история — не что иное, как попытка дискредитировать Хуана Перона. "Либо это так, либо вся история — ложь от А до Я, — заявил он. — Но в обоих случаях это может быть ложью. Я очень скептически к этому отношусь". Визенталь заявил, что бросил вызов Фараго, предложив ему предоставить убедительные доказательства. "Если у вас есть контакты с аргентинской секретной службой, вам должны были быть предоставлены отпечатки пальцев Бормана. У меня есть отпечатки пальцев Бормана, и у западногерманских властей тоже. Мы могли бы в течение 48 часов установить, является ли ваш человек Борманом"[1401]. Визенталь даже осмелился отвергнуть историю Фараго, назвав её всего лишь очередной из длинной череды недоказанных свидетельств. "Я очень, очень скептически отношусь к этому, поскольку с момента окончания войны было около 25-30 ложных сообщений о Борманах", — сказал он, скромно игнорируя тот факт, что многие из них были выдуманы им самим.

"Так много ложных сообщений было, потому что у этого человека такое обычное лицо… В Мюнхене или Франкфурте вы встретите на улицах десяток человек с таким же лицом"[1402]. Несколько дней спустя позиция Визенталя ужесточилась. "Это блеф, — сказал он. — Нацистская подпольная организация снова и снова… сливает множеству журналистов дезинформацию"[1403]. Визенталь так и не раскрыл, как ему, в отличие от журналистов, удавалось избегать подобных уловок и как он мог определить, действительно ли это был Борман, а не просто подставное лицо.

Пока самопровозглашённые эксперты по делу Бормана вели ожесточённые спор, устами прокурора Франкфурта Иоахима Рихтера прозвучал голос разума. Когда его попросили прокомментировать историю Фараго, Рихтер вздохнув спросил: "Что, опять?", и рассказал, что дело Бормана насчитывает уже 35 томов. "Каждая проверенная нами история оказалась неправдой, — говорил он, — или осталась просто неподтвержденной историей". Хотя Рихтер держал дело Бормана открытым, он твёрдо подозревал, что человек, которого когда-то называли "Вельзевулом дьявола", с 1945 года погребён под улицами Берлина[1404]. Подозрения Рихтера подтвердились раньше, чем он мог предположить, потому что 7 декабря 1972 года рабочие в Берлине обнаружили два костяка возле станции Леертер, которые вскоре были идентифицированы как скелеты Бормана и врача Гитлера Людвига Штумпфеггера. 9 февраля 1973 года доктор Хайнц Шпенглер, директор Западноберлинского института судебной медицины, заявил, что менее рослый из двух скелетов определенно принадлежит Борману. "Мы доказали это вне всякого сомнения", — сказал он. Шпенглер пояснил, что зубы совпадают с зубами на эскизе, сделанном дантистом Бормана Хуго Блашке в 1946 году, а также видны следы сломанной ключицы, полученной в результате несчастного случая во время верховой езды в 1939 году[1406].

Рихтер официально объявил о смерти Бормана на пресс-конференции во Франкфурте 11 апреля. Однако днём ранее журнал Stern опубликовал статью, в которой содержалась информация из этого объявления, что вызвало много споров во время официального оглашения. Симон Визенталь предположил, что за утечкой стоял сам Рихтер, и осудил его за сговор с журналом. Франкфуртский прокурор, перед переполненным журналистами со всего мира залом, излил свою злость на охотника за нацистами:

Естественно, об этом выпаде широко не сообщалось, поскольку в тот день главной новостью была смерть Бормана, а не смерть репутации Визенталя. Также выяснилось, что ни один из журналистов, интервьюировавших охотника за нацистами, не спрашивал его о многочисленных несбывшихся утверждениях Визенталя, и они продолжали воспринимать его как некий авторитет, несмотря на то, что его сообщения за последние несколько лет оказались явной ложью. Вместо этого Визенталь проявлял своего рода снисходительное великодушие и выражал своё мнение так, будто оно имело больший вес, чем вся деятельность западногерманской правовой системы. Он похвалил "несомненную серьезность" расследования и сказал, что должен "принять доказательства, собранные с немецкой тщательностью, но у меня есть сомнения, основанные исключительно на личных чувствах"[1408].

Хотя Борман был явно мертв — и ДНК-тест в 1998 году развеял даже завуалированные сомнения Визенталя — он продолжал жить как персонаж литературного поджанра. Ещё до того, как его останки были обнаружены, дело Бормана послужило основой для многих остросюжетных романов. В 1954 году в романе Бэзила Хиттера Акт насилия (Act of Violence) "Коричневый кардинал" появляется на заднем плане как человек, о котором главный герой — австрийский узник концлагеря, ставший инструктором по лыжному спорту в Новой Англии, — "слишком много знает". Хотя Борман лично в романе не появляется, зато в нём есть захватывающая схватка с гигантской обезьяной. В 1965 году автор ставшего широко известным романа Голубой Макс ( Max), Джек Д. Хантер, опубликовал военный триллер ), в котором американский агент пытается проникнуть в организацию нацистов и в итоге занимается поиском сокровищ Мартина Бормана. Если роман Хантера и обладал некоторой правдивостью, то это объясняется тем, что автор служил в CIC и с 1945 по 1946 год руководил 10-месячной операцией под названием "Nursery", в ходе которой было арестовано около тысячи подозреваемых, замышлявших восстановить некую форму нацизма. В 1966 году Борман сыграл более важную роль в романе Джеффа Тейлора (Court of Honour), где коварный рейхсляйтер замышляет заговор, чтобы заставить русских и американцев начать Третью мировую войну. В этом замешаны также стареющий немецкий генерал и его нимфоманка-жена, которая выпрыгивает из окна верхнего этажа, чтобы избежать изнасилования одним из садистов-помощников Бормана. ЛЭлиот Фремонт-Смит из New York Times язвительно заметил, что "дело Бормана пересказывается для забывчивого читателя, ошибочно полагавшего, что последний все ещё жив"[1409]. В 1977 году, хоть и несколько поздновато, к поклонникам Бормана присоединился Гарри Паттерсон (более известный под псевдонимом Джек Хиггинс), опубликовавший роман Обмен в Вальхалле (The Valhalla Exchange), в котором хитроумный Борман пытается обменять свой побег на пятерых высокопоставленных пленных, включая генерала и пожилую пианистку. Паттерсон использовал почти все ингредиенты, необходимые для военного триллера середины 1970-х годов, чтобы создать то, что New York Times назвала "винтажным букетом": красивая женщина-шпионка; немецкий ас и его американский соперник; "Свободная Франция"; несколько финских лыжников; бесконечный запас немецких охранников; и заключительная битва, превращающая зловещий замок в Австрии в "склеп"[1410].

Если подобные вымыслы выглядели до смешного абсурдными, то они были не менее абсурдны, чем книги о Бормане, претендовавшие на историческую достоверность. Самой сенсационной из них стала книга Уильяма Стивенсона Братство Бормана (), опубликованная издательством "Bantam" в 1973 году тиражом 1.5 миллиона экземпляров в мягкой обложке. Книга рассказывала о контролируемом Борманом чётко организованном "Четвертом рейхе", и, согласно рекламе на целую страницу, была результатом "тщательного исследования достоверных документов". "Поразительное по своей достоверности, — гласила реклама, — Братство Бормана может напомнить вам Досье ODESSA, за исключением того, что это леденящие душу факты, а не художественный вымысел"[1411].

В конечном итоге, из множества произведений о беглых нацистах начала 1970-х годов, именно триллер Фредерика Форсайта продолжает жить и поныне. Роман Досье ODESSA, по которому также был снят фильм с Джоном Войтом в главной роли, рассказывает об охоте журналиста Петера Миллера на "Рижского мясника" Эдуарда Рошмана, который был вторым по значимости лицом в рижском гестапо и, по словам Симона Визенталя, "имеет на своей совести смерть около 35.000 человек"[1412]. Идея книги пришла Форсайту после того, как он летом 1970 года успешно продал издательству "Hutchinson" рукопись романа День шакала (The Day of the Jackal). Издательство настолько было впечатлено книгой, что предложило Форсайту контракт на три книги и поинтересовалось, есть ли у него ещё какие-либо захватывающие идеи.

"Конечно, никто на моём месте не сказал бы: "Нет", — вспоминал Форсайт. — Поэтому я сказал: "Да, конечно"". Форсайта попросили кратко изложить каждую идею на отдельном листе формата А4 и через неделю всё это принести в редакцию. "Я вышел на улицу Грейт-Портленд-стрит, думая: "Что, чёрт возьми, я буду делать?"" Тогда Форсайт вспомнил, что во время своей работы журналистом в Германии ему доводилось слышать истории о таинственной ODESSA, хотя сначала он думал, что это всего лишь коммунистическая пропаганда. (Судя по опыту Стэнли Мосса в Париже в 1951 году, это, вероятно, так и было.) Форсайт описал зарождение новой книги следующим образом:

Вместе со вторым листом формата А4, на котором был изложен сюжет истории о наемниках в Африке, Форсайт представил эту идею издательству. Редактор взглянул на них и сказал: "Нацисты — на первом месте, наемники — на втором". Это высказывание идеально отражало пристрастие издательской индустрии 1970-х годов к Третьему рейху[1414].

В своих исследованиях, Форсайт обратился за помощью к лорду Эдварду Расселу, 2‑му барону Расселу из Ливерпуля, бывшему одним из главных обвинителей в управлении главного военного прокурора и с 1946 по 1950 год участвовавшему в многочисленных военных трибуналах. В 1954 году он опубликовал книгу ), разошедшуюся тиражом около 250.000 экземпляров. Рассел порекомендовал Форсайту встретиться с Визенталем и выдал ему рекомендательное письмо. Вскоре после этого Форсайт оказался в Вене, в маленьком переулке, где находился офис Визенталя.

Визенталь посчитал, что Рошман идеально подойдет на роль нациста в романе Форсайта, и показал ему копию досье из СС. "Я посчитал это большим прорывом, — вспоминал Форсайт, — потому что передо мной оказался человек, которому и в голову не придёт подать на меня в суд за клевету". И действительно, он бы этого не сделал, потому что Рошман скрывался в Аргентине, как и многие другие эсэсовцы. Для Визенталя сотрудничество с Форсайтом стало возможностью предать огласке одно из его дел, и он сказал писателю, что, хотя некоторые могут обвинить его в унижении "до уровня триллера", ему все равно, если в результате будет пойман настоящий Рошман. Визенталь предоставил Форсайту для будущей книги огромное количество материала, поэтому он на протяжении всего повествования периодически появляется как персонаж, рассказывая Петеру Миллеру все об ОDESSA и бывших нацистах, все ещё занимающих высокие должности в Западной Германии. По ходу сюжета книги Петер Миллер сталкивается со многими подобными фигурами, и некоторые из этих встреч основаны непосредственно на собственном опыте Форсайта. Одна из самых примечательных сцен — попытка Миллера взять интервью по делу Рошмана у чиновника генеральной прокуратуры Гамбурга, бюрократа оказавшегося крайне бесполезным и уклончивым:

"Именно такой приём получил и я, — вспоминал Форсайт. — Как и Миллер, я отправился из Германию обратно в Вену, где вновь встретился с Визенталем, спросившим меня: "Что вам удалось обнаружить?" Я ответил: "Ужасно, но совершенно ничего". Тогда Визенталь сказал: "Да, именно с этим мне приходится сталкиваться каждый день"[1417].

Как и День шакала, Досье ОDESSA имело огромный успех, и именно оно, больше чем любое другое произведение, способствовало распространению слухов об организации под названием ОDESSA. В своём предисловии Форсайт уверенно утверждал, что ОDESSA существовала и была специально создана для того, чтобы помочь нацистским преступникам бежать в "более гостеприимные края". Ею управляли, писал он, "несколько очень высокопоставленных людей", которые "оставались за границей, чтобы манипулировать организацией из безопасной и комфортной эмиграции"[1418]. В конечном итоге, благодаря Визенталю, это мнение с тех пор преобладало, но позже Форсайт стал немного осторожнее. "Несомненно, существовала так называемая сеть, — сказал он, — но это как сеть "старых приятелей", старые школьные связи. Говорить, что её не существует, — неправда. Это просто помощь старому так называемому "однокашнику", попавшему в трудное положение"[1419].

Симон Визенталь был не единственным охотником за нацистами, к которому Форсайт мог обратиться за советом. Его исследования — или исследования Петера Миллера — могли привести его в Париж, где он мог встретить семейную пару лет тридцати пяти по имени Серж и Беата Кларсфельд. Серж Кларсфельд, родившийся в 1935 году, вырос во Франции в румынско-еврейской семье, Арно и Раиссы, переехавшими в Париж, будучи ещё студентами. В 1939 году Арно вступил в Иностранный легион, и хотя после поражения Франции он попал в плен, ему удалось бежать, и в июне 1940 года он вместе с молодой женой переехал в Ниццу, которая тогда находилась в вишистской Франции. До сентября 1943 года город был оккупирован итальянцами, и евреи находились под их защитой, но когда они ушли, город заняли немцы. Сразу после полуночи в ночь с 20 на 21 сентября Раисса Кларсфельд услышала, как к дому подъехал грузовик. "Вот и все, это за нами, — вспоминала она. — Я быстро разбудила мужа, мы схватили детей и спрятали их"[1420]. Вместе с 8-летним Сержем и его 11-летней сестрой Таней Арно и Раисса слушали, как гестапо издевается над еврейской семьей по соседству. Через некоторое время Арно больше не мог этого выносить и выполз из укрытия. "Я ухожу, чтобы спасти вас, — сказал он. — Я выдержу концлагерь. Я сильный". Открыв дверь, он сказал гестапо, что его семья находится за городом, пока квартиру дезинфицируют. Нацисты всё равно провели обыск, и хотя они прошли в нескольких сантиметрах от укрытия за шкафом, семью Арно не нашли[1421]. Вскоре после этого их мужа и отца отправили поездом в Освенцим, где он был отравлен газом[1422]. После ареста, Сержа спрятали в детском доме, а его мать и сестра нашли убежище у Сопротивления. Все трое пережили войну, Серж поступил в Сорбонну, изучал историю, но стал юристом.

Однажды в мае 1960 года, во время обеденного перерыва, Серж заметил на станции метро Порт-де-Сен-Клу привлекательную молодую женщину. Он подошел к ней и спросил, не англичанка ли она. "Нет, — ответила она, — я немка". К тому времени, как Серж вышел из метро на станции Севр-Бабилон, у него уже был номер телефона 21-летней Беаты Кунцель, из Берлина, чей отец служил в пехотном полку, отправленном во Францию летом 1940 года[1423]. Они стали встречаться, и Беата вспоминала, как они приятно общались. "Он привнес в мою жизнь историю, искусство, весь мир идей. Когда он понял, насколько я невежественна в истории своей страны, Серж […] взялся меня учить. Так я столкнулась с ужасающей реальностью нацизма". В 1963 году они поженились, и Серж получил работу во французской национальной телерадиокомпании RTF, а Беата вступила во Франко-германский альянс молодёжи, основанный де Голлем и Аденауэром.

В 1966 году, через год после рождения сына Арно, Беата написала статью для журнала Combat, в которой утверждала, что Курт Кизингер, новый канцлер ФРГ, ранее был высокопоставленным нацистом — факт, игнорировавшийся политическим истеблишментом республики. К 1968 году она развернула против политика полномасштабную публичную кампанию, кульминацией которой стала ежегодная партийная конференция Христианско-демократического союза в ноябре. Прикинувшись репортёром, Кларсфельд подошла к трибуне, где Кизингер сидел вместе с другими лидерами партии. Уговорив охранника пропустить её за трибуну, Беата была готова совершить один из величайших актов политического активизма десятилетия. "Я проскользнула за спину высокопоставленных лиц. Когда я оказалась позади Кизингера, он почувствовав моё присутствие и полуобернулся. Мои нервы были на пределе. Крича во весь голос: "Это нацист! Нацист!", я ударила его по щеке. Я даже не видела выражения его лица"[1424].

За эту "пощёчину" Кларсфельд в тот же вечер была приговорена к году тюремного заключения, но приговор был отложен, и она продолжала свои протестные акции до тех пор, пока в 1969 году Кизингер не был отстранен от власти.

Помимо борьбы с антисемитизмом по всей Европе, Кларсфельды обратили своё внимание на нацистских преступников, открыто живших в Германии, не боясь наказания за за то что творили в годы войны. В начале 1971 года супруги расследовали дело Курта Лишка, бывшего оберштурмбаннфюрера СС, во время войны возглавлявшего отдел гестапо по еврейским делам во Франции и бывшим одним из тех, кто отвечал за депортации в Освенцим. После войны Лишка находился в заключении у чехов, хотя французы не предприняли никаких попыток добиться его экстрадиции для суда. 22 августа 1950 года Лишка разрешили вернуться в Германию, где он поселился в Кёльне. Всего месяц спустя французы заочно приговорили его к пожизненному заключению, и когда они наконец попросили чехов выдать его, было уже слишком поздно. Как писала Беата Кларсфельд: "Удача улыбнулась палачу больше, чем его бесчисленным жертвам"[1425].

Вместо того чтобы тратить месяцы, или годы, на переговоры с несговорчивыми чиновниками, Кларсфельды решили применить более радикальный подход. Они планировали похитить Лишки из его дома и тайно переправить его во Францию, где его могли бы отдать под суд. Супруги быстро собрали группу единомышленников, в которую вошли университетский друг Сержа по имени Марко, врач по имени Давид и фотограф по имени Эли. В 12:45 в понедельник, 22 марта 1971 года, четверо мужчин остановились на трамвайной остановке Мария-Химмельфарт-Штрассе, где, как они знали, Лишка должен был появиться. Они нервно ждали, стоя вокруг автомобиля "Mercedes", двигатель которого работал. "Жители района разглядывали нас из-за занавесок окон, — вспоминал Марко, — а дети бегали туда-сюда"[1426]. Наконец появился Лишка, и на виду у всей улицы Марко и Серж Кларсфельд подбежали к нему, схватили за руки и закричали: "Пройдёмте с нами!" Сначала Лишка послушался, но вскоре опомнился и упёрся. Давид и Эли быстро пришли на помощь, но подтащить к автомобилю бывшего офицера гестапо оказалось сложнее, чем они ожидали. Тогда Эли сорвал с Лишка шляпу и ударил его по голове дубинкой, но это, похоже, не произвело особого впечатления. "Помогите! Помогите!" — с посиневшим от ужаса лицом закричал Лишка. Эли ударил его ещё раз, и немец рухнул на землю, хотя и оставался в сознании[1427].

К этому моменту их окружила толпа, и из неё вышел невысокий мужчина и предъявил полицейский значок. "К счастью, он не был вооружен, — вспоминал Марко. — Мы сказали ему по-французски, чтобы он убирался". Понимая, что дело провалено, Серж приказал всем бежать к машине, и они так и сделали, а Эли все ещё держал в руках шляпу Лишка. Полицейский бросился в погоню, все время крича: "Верните шляпу, пожалуйста! Шляпу!" Поскольку Эли не говорил по-немецки, он не понял, чего хочет полицейский, и даже остановился и вопросительно посмотрел на преследователя. Полицейский указал на шляпу, Эли догадался и отдал её. "Спасибо", — сказал полицейский, а Эли повернулся и побежал. Все четверо сели в автомобиль, и через несколько минут добрались до леса, где пересели в другой. Направляясь к главной дороге, они выбросили шприцы и хлороформ, которые собирались использовать против Лишки. "Мы должны были встретиться с Беатой у въезда на шоссе, — вспоминал Марко, — но, поскольку мы слышали полицейские сирены, мы не стали её ждать". Несмотря на то, что группа неудавшихся похитителей по ошибке направилась обратно в Кёльн, в конце концов они добрались до границы и без проблем её пересекли[1428].

Несколько недель спустя Беата Кларсфельд вернулась в Кёльн, где продолжила кампанию против Лишка, а также Герберта Хагена, который был его начальником и соратником Адольфа Эйхмана. Однако, когда Кларсфельд попыталась передать собранное досье немецкому магистрату, она получила ордер на арест, выданный не на имя двух нацистов, а на неё саму[1429]. Беата была доставлена в тюрьму Оссендорф, где её обвинили в соучастии в попытке похищения Лишка и приговорили к значительному тюремному сроку. Однако благодаря "активной кампании", организованной Сержем, она была освобождена через три недели. Когда её освободили, к ней подошёл тюремный надзиратель средних лет и сказал: "Я боялся, что вас не отпустят. Вы хорошо себя показали, очень хорошо. Надеюсь когда-нибудь увидеть Лишка в вашей камере"[1430]. Вероятно, к моменту заключения Лишка и Хагена, произошедшее только в феврале 1980 года, надзиратель уже вышел на пенсию[1431]. Оба бывших нациста были освобождены, отсидев всего по пять лет. Лишка умер в 1987 году, а Хаген дожил до 1999 года.

Летом 1971 года Кларсфельды стали работать над привлечением к ответственности человека, с которым их имена будут связаны навсегда: Клауса Барбье. 25 июля Беата изучала фотокопии решения мюнхенской прокуратуры от июня предыдущего года, которым расследование в отношении Барбье было официально закрыто. "Я осознала шокирующие последствия закрытия дела, — писала Кларсфельд. — Эти десять страниц, написанные сухим, педантичным стилем, послужили реабилитации — посредством Барбье — всех нацистских преступников, действовавших во Франции"[1432]. Как только Беата прочитала документы, она и Серж составили досье преступлений Барбье, и несколько дней спустя представили его прессе. Последовало бурное возмущение в газетах, и в сентябре Беата перенесла кампанию в Мюнхен, где к ней присоединилась мадам Бенгиги, у которой трое сыновей находились в приюте в Изьё, ликвидированном Барбье в апреле 1944 года. Бенгиги находилась в Освенциме с мая 1943 года и надеялась, что её сыновья в Изьё в безопасности, но однажды она узнала свитер своего 13-летнего сына Жака в куче одежды, принадлежавшей группе недавно отравленных газом заключенных[1433]. Две женщины весь день простояли перед зданием мюнхенского суда. Над головой Бенгиги висел плакат с надписью: "Я объявляю голодовку до тех пор, пока расследование дела Клауса Барбье, убившего моих детей, остается закрытым". В конце концов, около шести часов вечера того же дня к ним приехал прокурор Манфред Людольф, и Беате удалось убедить его возобновить дело, если она сможет предоставить свидетеля, который когда-то слышал, как Барбье говорил о судьбе евреев словами: "Расстреляны или депортированы — разницы нет". Через несколько дней Серж нашёл в телефонной книге этого свидетеля, теперь работавшего парижским адвокатом. Он немедленно продиктовал показания своей секретарше, и 1 октября Людольф возобновил дело[1434]. Он также передал Кларсфельдам две фотографии Барбье, и фотографию группы бизнесменов, сидящих за столом, один из которых был похож на бывшего офицера гестапо. "Групповая фотография была сделана в Ла-Пасе, Боливия, в 1968 году, — сказал прокурор. — Это всё, что я могу сказать на данный момент. Раз уж вы продемонстрировали свою эффективность, почему бы вам не помочь мне опознать этого человека?"[1435]

Кларсфельды отправили фотографию в газету France-Soir, но издание отказалось её публиковать, опасаясь юридических последствий в случае, если этот мужчина окажется не Барбье. Тогда Беата отнесла снимок во французский правительственный "антропометрический отдел", возглавляемый бывшим участником Сопротивления. В течение получаса мужчина внимательно изучал фотографию и сказал Беате, что "с большой долей вероятности" это Барбье. Мочки ушей мужчины были вывернуты наружу, складки в уголках рта были идентичны, и форма лобной кости была похожей. Для редакции газеты L'Aurore этого было достаточно, и 2 ноября 1971 года она опубликовала фотографию с подписью "Убийца Жана Мулена"[1436]. В конце концов, известие дошло до журналиста Герберта Джона, обманутого Барбье и Швендом, когда он разыскивал Мартина Бормана. Наконец, у Джона появился шанс отомстить. Через посредника он сообщил Кларсфельдам, что человек на фотографии — не Барбье, но что он может предоставить не только адрес Барбье в Лиме и его псевдоним "Клаус Альтманн", но и недавнюю фотографию.

Рано утром в четверг, 27 января, Беата в лондонском аэропорту Хитроу села на самолёт, направлявшийся в Лиму. С собой она взяла досье, подготовленное совместно с Людольфом в Германии, чтобы доказать правительству Перу, что Альтманн и Барбье — одно и то же лицо. Кроме того, Беата везла документы, касающиеся двух договоров об экстрадиции, подписанных Перу и Францией в 1888 и 1924 годах. Однако с выполнением её миссией следовало поспешить. В 4 часа утра Серж разбудил её, сообщив по радио, что Барбье направляется в Боливию. "Мы предположили, что он не сможет добраться до границы раньше пятницы, — вспоминала Беата, — а к тому времени я буду в Лиме и, если потребуется, смогу последовать за ним в Ла-Пас"[1437]. Она прибыла в Лиму в 10 часов вечера, чувствуя себя измотанной и дезориентированной. "Было жарко и влажно, — вспоминала она, — а на мне было зимнее пальто. Репортёров не было, потому что я допустила ошибку в своих телеграммах, указав время по Гринвичу вместо часового пояса Лимы"[1438]. К тому времени, как она заселилась в отель, репортёры уже собрались, и она вела брифинг до 2 часов ночи. Вскоре она с облегчением узнала, что Барбье ещё не пересек границу, поэтому у перуанцев оставался шанс его арестовать.

В полдень следующего дня Герберт Джон отвез Беату в штаб военной полиции, где она изложила дело генералу и попросила его задержать Барбье до того, как он пересечёт границу. Но генерал лишь заявил, что передаст материалы соответствующему министру. В течение всего дня Беата встречалась со многими "соответствующими" чиновниками, но ни один из них не сделал того, о чём она просила, а именно — не позволил Барбье скрыться. Позже она посетила французского посла, и во время их встречи ему позвонили и сообщили, что Барбье пересёк границу в полдень и что его сопровождали двое перуанских полицейских, передавших его своим боливийским коллегам[1439]. Беата немедленно отправилась в Ла-Пас, и как только она прибыла в горд, пресса тут же обратила на неё внимание. Несмотря на сильную головную боль, вызванную высокогорьем, Беата поговорила с десятками журналистов. "Репортёры снова собрались и по одному заходили в мою комнату, пока остальные ждали в коридоре, — позже писала Беата. — С таким же успехом у меня перед дверью мог бы стоять светофор"[1440].

Кларсфельд выяснила, что Барбье в Ла-Пасе пользуется покровительством властей. Многих чиновников, с которыми она встречалась, возмутили появившиеся в боливийской прессе статьи, и после двух дней бюрократических проволочек ей пригрозили высылкой из страны. Хотя французский посол не хотел раздражать боливийцев, принимая Беату, один из сотрудников посольства тайно встретился с ней и сделал ксерокопии представленных ей документов. В тот же день после обеда французы официально объявили о своём запросе на экстрадицию, что мгновенно привело к обещанной Беате высылке. Пока она всю ночь ждала свой рейс, боливийцы настояли на том, чтобы её сопровождала полиция. "Мы здесь, чтобы обеспечить вашу безопасность, — сообщили они ей. — Вы рискуете быть убитой нацистскими организациями в Лиме, которые находятся в ярости из-за кампании, начатой вами против них в Южной Америке".

Полицейские не ошиблись. Герберт Джон сообщил ей по телефону, что Фридрих Швенд заявил, что если Кларсфельд вернётся в Перу, то "о ней позаботятся". Несмотря на такую угрозу, Беата хотела отказаться от защиты полиции. "Дайте мне револьвер, — сказала она своим охранникам, — если вы так боитесь, что со мной что-то случится. Я могу позаботиться о себе сама". Но полиция настояла на своём, и ей пришлось провести ночь в их офисе, прежде чем на следующее утро она уехала[1441]. По иронии судьбы, под защитой боливийской полиции находилась не только Кларсфельд но и Барбье. Как только он прибыл в Ла-Пас, ему тоже предоставили полицейскую защиту. Опасаясь похищения в стиле Эйхмана, бывшего офицера гестапо заставили остановиться в отеле под вымышленным именем. Ему объяснили, что власти считают его "почётным боливийским гражданином со всеми вытекающими отсюда правами"[1442].

Вернувшись домой, Беата обнаружила, что ни у Сержа, ни у 6-летнего Арно не было чистой одежды. "Я стала носиться по квартире, как пчела, — вспоминала Беата, — потому что во время поездок меня не покидала мысль о стирке одежды моих мужчин… Теперь я могла наверстать упущенное, и была вне себя от радости"[1443]. Однако Беата не позволила домашним делам отвлечь её от поисков Барбье и 20 февраля она вернулась в Ла-Пас в сопровождении 68-летней Итты Халаунбреннер, чей муж, сын и две дочери были убиты по приказу Барбье. Поездка Беаты снова стала чередой напряженных интервью для прессы и безрезультатных встреч с чиновниками. Однако утром в понедельник, 6 марта, она и Халаунбреннер приковали себя цепями к перилам возле офиса компании Барбье, "Transmarítima Boliviana". Женщины держали два плаката с надписями на испанском языке. На плакате Итты Халаунбреннер была фотография её семьи и слова: "Смотрите, боливийцы! Как мать, я требую только справедливости. Я хочу, чтобы Барбье-Альтманн, убивший моего мужа и троих моих детей, предстал перед судом"[1444]. Несколько часов женщины сидели там, даже под дождем, и вокруг собралась огромная толпа. "Ваши действия ничего не изменят", — сказал один из сотрудников французского посольства, но Беата настаивала, что даже если он прав, протестовать все равно стоит. Одна боливийская женщина поддержала их, хотя и посоветовала протестующим: "В Боливии нет справедливости. Похитьте его или убейте". Через шесть часов Беата и Халаунбреннер освободились и вылетели обратно во Францию. "В нашем багаже не было Барбье, — с сожалением вспоминала она, — но какое-то время мы олицетворяли собой вечное стремление к справедливости"[1445].

На тот момент Кларсфельдам оставалось лишь надеяться, что махинации французской и боливийской правовых и бюрократических систем сработают в их пользу. Однако даже такая, казалось бы, пассивная позиция была не лишена риска. 10 мая консьерж принёс в квартиру семьи посылку. Поскольку Беата и юный Арно находились в Каннах, где Беате должна была выступить перед собранием Международной лиги против расизма и антисемитизма (League against Racism and Anti-Semitism, LICRA), посылку получила мать Сержа. Положив её на стол и рассмотрев, Раисса Кларсфельд была обеспокоена тем, что почтовый штемпель и адрес отправителя не совпадали, но ещё большее подозрение у неё вызвало то, что их кошка не проявила никакого интереса к оберточной бумаге посылки. Когда в 18:30 вернулся домой с работы Серж, он стал открывать посылку и, сняв оберточную бумагу, обнаружил внутри картонную коробку. Внутри, коробки обёрнутая в папиросную бумагу, находилась красная коробка с названием кондитерской. Когда Серж снимал бумагу, он заметил какие-то чёрные крупинки, похожие на сахар. "Он взял несколько таких крупинок, поднес к ним спичку, и они вспыхнули пламенем, — вспоминала Беата. — Затем он положил всё содержимое посылки в хозяйственную сумку и отнес её в полицейский участок. По дороге он встретил друга, который спросил его, куда он направляется, и Серж ответил: "У меня в сумке бомба", — и рассмеялся. В полицейском участке шутливое настроение сменилось шоком после того, как посылку осмотрела группа саперов. В коробке со "сластями" обнаружили 500 граммов динамита и 300 граммов гвоздей. "Мы так и не узнали, кто прислал нам бомбу, — сказала Беата, — и полиция тоже"[1446]. Последовали новые угрозы, часто в виде анонимных писем или оскорбительных телефонных звонков, некоторые из которых угрожали жизни Арно.

Хотя нет никаких доказательств, связывающих Барбье с бомбой и угрозами, нет сомнений и в том, что это был тот тип действий, который "Лионский палач" одобрил бы. На протяжении 1970-х годов навыки Барбье как палача пользовались большим спросом у боливийской диктатуры. "Боливийцы просто избивали людей, — вспоминал один чиновник министерства внутренних дел. — А вот под руководством Барбье они научились использовать электрошок под контролем медиков, чтобы поддерживать жизнь подозреваемого, пока с ним не закончат. Барбье ездил по тренировочным лагерям и читал по этой теме лекции"[1447]. Для Барбье жизнь и деятельность при режиме Бансера были столь же значимыми, как во времена Третьего рейха. В течение десятилетия проведённого в Боливии  Барбье был чрезвычайно востребованным человеком, и даже служил консультантом иммиграционной службы в аэропорту Ла-Паса[1448]. Барбье также выступал в качестве "консультанта по безопасности" наркобарона Роберта Суареса и в 1978 году нанял для него группу неонацистских наемников, называвшихся Женихами смерти (Fiancés of Death), во главе с западногерманским сутенером, убийцей, наркоторговцем и отъявленным бандитом по имени Иоахим Фибелькорн, почти боготворившим Барбье. "Он всегда говорил, что хотел бы иметь возможность сделать то, что сделал Барбье, — вспоминал бывший наркоторговец. — Он почти каждый день звонил Барбье, или Барбье звонил ему сам"[1449].

Апофеоз Барбье наступил в июле 1980 года, когда результате печально известного "кокаинового переворота" к власти в Боливии пришёл Луис Гарсия Меса Техада, поддержанный как Барбье, так и итальянским неофашистским террористом Стефано Делле Кьяйе. Став почётным полковником боливийской армии, Барбье получил должность в министерстве внутренних дел, где занимался надзором за контрразведкой. Трудно представить себе организацию, более подходящую для отвратительных "талантов" Барбье: он снова де-факто стал офицером гестапо, и вместе с Фибелькорном у него была своя команда головорезов, выполнявших только его приказы[1450]. Теперь, получив название "Специальная группа коммандос", группа Фибелькорна не только организовывала "исчезновения" людей, но и содействовала правительству в перехвате наркоторговли у баронов и передаче её в руки государства. Барбье выступал связующим звеном между Фибелькорном и жестоким министром внутренних дел, полковником Луисом Арсе Гомесом. "Всякий раз, когда Арсе Гомес отдавал приказ, Фибелькорн звонил Барбье, чтобы обсудить его с ним и попросить совета, — вспоминал наркоторговец. — Барбье всегда был в курсе происходящего, и Иоахим неуклонно следовал его советам"[1451].

Как и многие боливийские диктаторы, Гарсиа Меса продержался у власти всего несколько месяцев. В середине 1981 года против режима вспыхнули вооруженные протесты, вскоре переросшие в восстание в регионе Санта-Крус. Гарсиа Меса 3 августа в прямом эфире объявил о своей отставке, хотя Барбье продолжал служить новой временной хунте, хотя и в не в таком объеме. Тем не менее, дни его славы прошли, и 10 октября 1982 года, с приходом к власти нового гражданского правительства, спрос на его "особые услуги" иссяк. Две недели спустя Барбье исполнилось 69 лет, и, приближаясь к восьмому десятку лет своей жизни, он надеялся уйти на покой. Но обрести покой ему было не суждено, потому что следующие пять лет в неспокойной жизни Барбье оказались самыми бурными.

В течение 1970-х годов Симон Визенталь добился нескольких успехов. Одним из самых заметных стала экстрадиция из Соединенных Штатов австрийки Гермины Браунштайнер, охранницы концлагеря, лично убивавшей женщин и детей. Браунштайнер, получившая прозвище "Mare" ("Кобыла" — скамья, к которой привязывали подвергаемого телесному наказанию) за свою склонность забивать людей до смерти, также участвовала в отборе заключённых для "обработки" в газовых камерах концлагеря Майданек, который она проводила с предельной жестокостью. "Матери хотели удержать своих детей, — рассказала одна из выживших Визенталю, — но она им не позволила. Когда женщин погрузили грузовики, Гермина стала забрасывать туда детей, как багажа". В какой-то момент Браунштайнер обнаружила ребёнка, прячущегося в рюкзаке одного мужчины. Когда она приказала открыть рюкзак, ребёнок выскочил и побежал. Браунштайнер побежала за ним, а когда поймала, выстрелила ребёнку в лицо[1452]. За свои преступления австрийский суд в Граце приговорил её всего к трём годам тюремного заключения, которые она отбыла с 1948 по 1950 год. В конце 1950-х годов она познакомилась с отдыхавшим в Австрии строителем из США Расселом Райаном, и вместе с ним уехала в Новую Шотландию (Канада). После свадьбы в октябре 1958 года пара в 1959 году переехала в район Маспет в Куинсе (Нью-Йорк), а в 1963 году Гермина получила американское гражданство. Для соседей миссис Райан была "одной из самых приятных женщин, которых мы знали", а её муж, позже утверждавший, что ничего не знал о её прошлом, считал её "лучшей женщиной в мире", неспособной "и мухи обидеть!"[1453]

Визенталь впервые узнал о Браунштайнер во время визита в Израиль в январе 1964 года, и, используя помощника по имени "Ричард", выдававшего себя за потенциального родственника семьи Браунштайнер в Каринтии, вскоре смог узнать адрес бывшей охранницы в Куинсе. "Можно было бы подумать, что на этом дело Браунштайнер завершено, — писал позже Визенталь. — В действительности же это было только начало"[1454]. Подозревая, что обращение к американскому правительству лишь затянет его в бюрократическую волокиту, Визенталь сообщил газете New York Times о женщине, проживавшей по адресу 72-я улица, 5211. В начале июня 1964 года корреспондент газеты Джозеф Леливельд, постучал в дверь и застал 44-летнюю "миссис Райан", красящей свою маленькую гостиную в сиреневые и желтые тона[1455]. Браунштайнер, одетая в розово-белые шорты и блузку с короткими рукавами, была, как почти дипломатично выразился Леливельд, "женщиной крупного телосложения со строгим ртом на лице и седеющими светлыми волосами", говорившей с сильным немецким акцентом[1456]. Когда Леливельд объяснил ей, зачем он здесь, она ответила: "Я достаточно настрадалась. Вы все время вещаете по радио о мире, а я тоже имею право на мир. Неужели это никогда не закончится?"[1457] Браунштайнер не стала отрицать, что в прошлом была охранницей в концлагере, а затем разрыдалась и сказала: "Для меня это конец всему"[1458].

Но конец был гораздо дальше, чем кто-либо мог предположить. Поскольку Браунштайнер солгала иммиграционной службе, не сообщив о своей судимости в Австрии, процедура её депортации должна была быть относительно простой. Однако в течение следующих четырёх лет дело переходило от Службы иммиграции и натурализации (Immigration and Naturalization Service, INS) министерства юстиции к австрийским властям, которым потребовался целый год, чтобы проверить, есть ли у Браунштайнер судимость[1459]. Симон Визенталь пытался ускорить процесс, но, несмотря на письма американским сенаторам на ломаном английском, ничего существенного не происходило. Наконец, 22 августа 1968 года правительство США подало иск, обвинив Браунштайнер в мошенничестве при получении гражданства, и ещё через три года она согласилась сдать свои документы о натурализации. Однако лишение гражданства не означало немедленной высылки из Соединенных Штатов, и только в 1973 году правительство Германии запросило её экстрадицию. Затем адвокаты Браунштайнер-Райан прибегли к новой тактике и попытались отменить согласие, данное ею на лишение гражданства. Если бы это сработало, Райан снова стала бы гражданкой США, а это означало бы, что её нельзя было бы экстрадировать в соответствии с условиями американо-германского договора об экстрадиции. Однако попытка провалилась, и, наконец, после очередных юридических тяжб и чуть более чем через девять лет после того, как Визенталь предоставил информацию газете New York Times, Браунштайнер 7 августа 1973 года была экстрадирована в Германию. Суд над ней проходил с 1975 по 1981 год в рамках процесса по преступлениям в Майданеке, и в итоге она была приговорена к пожизненному заключению, но по состоянию здоровья освобождена в 1996 году. Бывшая охранница концлагеря умерла три года спустя[1460].

Если абсурдная длительность разбирательства по делу такой доказанной преступницы, как Браунштайнер, пролила свет на недостатки американской системы правосудия, то эти недостатки стали ещё более очевидны в деле ставшем одной из самых больших неудач Симона Визенталя. Неудивительно, что имя Франка Валуса не упоминается ни в книге Справедливость, а не месть, ни в одной из двух биографий Визенталя[1461]. Это досадно, поскольку данный случай многое говорит нам о безответственном подходе охотника за нацистами к обвинению отдельных лиц в военных преступлениях.

В 1974 году Визенталь получил известие о том, что некий Франк Валус, 52-летний польский иммигрант и пенсионер, бывший рабочий завода, проживающий на юго-западе Чикаго, во время войны сотрудничал с гестапо в убийстве евреев в Польше. Валус, как утверждал Визенталь в своём информационном бюллетене от января 1975 года, "выполнял задания в гетто Ченстоховы и Кельце и передал гестапо ряд евреев". Более того, Визенталь утверждал, что после зачистки гетто Валус "был переведен в трудовой лагерь для поляков в Германии, где он действовал как агент гестапо"[1462]. Это были серьёзные обвинения, и INS, уважая позицию Визенталя и стремясь продемонстрировать жесткость в отношении военных преступников, обратилась к израильской полиции с просьбой найти выживших в двух гетто, которые смогли бы дать показания в поддержку утверждений Визенталя. INS предоставила израильтянам сильно увеличенное фото, взятое из въездной визы Валуса в США, а также заявления Визенталя. Израильтяне разместили объявления с просьбой к выжившим обратиться в полицию, и в общей сложности откликнулись 44 человека. Каждому из них показали восемь фотографий — одна из которых была с изображением Валуса — и 7 человек опознали, на нечетком изображении, Валуса не просто как коллаборациониста, а как настоящего офицера гестапо[1463].

В январе 1977 года INS вручила Валусу уведомление о начале процедуры лишения гражданства на том основании, что он скрыл свои военные преступления при подаче заявления на въезд в США в 1959 году. Валус отрицал все обвинения, содержащиеся в документах INS, по той простой причине, что ни одно из них не соответствовало действительности. Валус действительно был родом из Кельце, но во время войны работал разнорабочим на фермах в южной Германии. Его адвокат, Боб Коренкевич, отправился в и обнаружил записи немецкого национального медицинского страхования за 1940–1945 годы, подтверждающие, что Валус действительно был сельскохозяйственным рабочим; однако он не нашёл ни одного документа, подтверждающего утверждение о том, что Валус служил в гестапо. Коренкевич также отыскал свидетелей, работавших с Валусом, а приходской священник в Кельце поклялся, что Валус никогда не имел дел с гестапо[1464]. Более того, Валус не мог быть офицером гестапо, потому что, во-первых, при росте 163 см он был слишком низким; во-вторых, в 1939 году ему было 17 лет, а значит, он был слишком молод; и в-третьих, он был слишком поляком. Стоит отметить, что материалы, собранные Коренкевичем, могли быть легко собраны и Симоном Визенталем до того, как он выдвинул своё обвинение.

Однако розыски адвоката мало что значили, потому что к этому времени INS, газеты и Визенталь считали его виновным. Для самого Валуса жизнь быстро превратилась в "кошмар". "Соседи ужасно со мной обращались, — вспоминал он. — Они называли меня нацистом, гестаповцем и даже бросали в меня камни"[1465]. Судебный процесс начался в марте 1978 года, и Валусу не повезло: разбирательство вел крайне эксцентричный Юлиус Хоффманн. Хоффманн прославился в начале десятилетия своей предвзятой позицией в деле "Чикагской семерки", когда он открыто выражал свою неприязнь к подсудимым, обвиняемым в различных преступлениях в связи с их протестами на национальном съезде Демократической партии 1968 года. По мнению 81-летнего Хоффманна, Валус был безусловно виновен, и он даже заявил об этом суду ещё до того, как Коренкевич представил аргументы в его защиту. "Доказательства ясны, убедительны и недвусмысленны, — заявил Хоффманн 4 апреля, — и, по мнению этого суда, не оставляют сомнений ни по одному из вопросов о том, что подсудимый совершил военные преступления, был членом СС и гестапо и скрывает это от суда"[1466].

Позиции защиты Валуса усугубило присутствие в Чикаго самого Визенталя, специально приехавшего, чтобы с ликованием присвоить себе очередную заслугу за новый добытый "скальп". Он заявил газете Chicago Sun-Times, что у него "никогда не было случаев ошибочной идентификации". "Я знаю, что тысячи людей ждут моей ошибки", — добавил он. В "Городе ветров" Визенталя превозносили и вечером в воскресенье, 16 апреля, он стал почетным гостем на ужине, организованном ). Визенталю была вручена ежегодная награда за заслуги, и в своей благодарственной речи он призвал еврейскую общину выступить против нацистского марша, запланированного на июнь в пригороде Найлса. Визенталь заявил собравшимся, что сопротивление маршу — это "ваше право и ваш долг… и ваша обязанность перед будущими поколениями"[1467].

Пока Визенталь принимал награду и произносил прекрасные слова, человек, которого он обвинил в нацизме на основании самых шатких доказательств, подвергался ужасающим преследованиям. "Нам очень плохо, — признался Валус на своём плохом английском. — Нам очень больно. У нас плохая репутация, знаете ли, и это ещё не все. Когда все это началось, люди бросали тухлые яйца в стены, рисовали много свастик на тротуарах — и вы до сих пор можете увидеть свастику на гараже"[1468]. Не менее оскорбительно он чувствовал себя и в суде, где показания свидетелей казались совершенно изобличающими. Одна из свидетельниц, Сара Лейхтер, была уверена, что видела, как Валус расстрелял группу маленьких детей в Кельце в мае 1943 года. Однако не все были так уверены, и некоторые помнили "Франка" как более высокого и полного человека[1469]. В дополнение к этим сомнениям, судья отклонил все показания собранные Коренкевичем и объяснил физическую разницу тем, что мужчины в форме часто выглядят крупнее[1470]. Хоффманн признал Валуса виновным, и тот был лишён гражданства. Коренкевич пытался подать апелляцию, и даже когда появились новые свидетели и документы, подтверждающие невиновность Валуса, Хоффманн отклонил их и обвинил свидетелей зашиты, среди которых были бывшие военнопленные и остербайтеры, во лжи. Позже, в одном из своих информационных бюллетеней, тоже самое сделал и Симон Визенталь[1471].

В ноябре 1980 года Валус был в конечном итоге оправдан, и правда о том, как Визенталь "выследил" Валуса, в конце концов вскрылась, хотя, похоже, это никого уже особо не интересовало. Источником информации для охотника за нацистами был 35-летний польский еврей по имени Михаэль Альпер, который несколько месяцев в 1971 и 1972 годах жил с семьей Валус. Однако между Альпером и Валусом произошла ссора, в результате которой Валус обвинил Альпера в "обмане другого человека". Чтобы отомстить, Альпер начал распространять слухи о том, как Валус рассказывал ему истории об убийстве евреев в Польше. Неясно, как именно Визенталь получил эту информацию, но, как и следовало ожидать, озлобленный Валус заподозрил, что Альпер продал её охотнику за нацистами[1472]. Другая возможность заключается в том, что Визенталь услышал эту историю от еврейского агентства по делам беженцев в Чикаго, что, возможно, более вероятно[1473]. В любом случае, это мало что значило для Валуса, который умер в 1996 году, так и не восстановив своё доброе имя. Он получил чек на 34.000 долларов и извинения от правительства США, но от "Человека, который никогда не забывает" он не получил ни цента, ни слова.

Помимо разоблачения безрассудных и безответственных методов Симона Визенталя, дело Валуса доказало некоторым членам правительства США необходимость создания новой организации для эффективного решения проблемы нацистских военных преступников, перебравшихся в их страну. Одной из тех, кто наиболее активно лоббировал создание такой организации, была конгрессмен от Нью-Йорка 31-летняя Элизабет Хольцман, избранная в Палату представителей в ноябре 1972 года. Внучка русских и украинских иммигрантов, выпускница Гарвардской юридической школы и страстная защитница гражданских свобод, еврейка Хольцман потрясла элиту Демократической партии в Нью-Йорке, победив на Эмануэля Селлера, избранного в Палату представителей за 18 лет до рождения Хольцман. Будучи самой молодой женщиной, когда-либо поднимавшейся на Капитолийский холм, Хольцман обнаружила, что к ней относятся, мягко говоря, несколько недружелюбно. "В то время женщины составляли около 2% от общего числа членов Конгресса, — вспоминала она, — и не имели всех тех преимуществ, что были у мужчин. Например, в спортзал женщинам вход был запрещен. Я считала это неважным, пока не поняла, что заключение сделок и тренировки, похоже, неразрывно между собой связаны"[1474]. Хольцман также столкнулась с антисемитизмом, который, по её мнению, был весьма распространен, но, несмотря на свои "недостатки", а именно, то, что она была молодой женщиной и еврейкой, ей удалось получить место в юридическом комитете Палаты представителей, который в 1974 году провел слушания по импичменту Никсона. "Когда настала моя очередь голосовать, к моему удивлению, меня охватило чувство глубокой печали, — позже писала Хольцман. — Мне впервые предстояло осудить человека. Ричард Никсон был презренным человеком, но мне все равно было больно голосовать за резолюцию об импичменте". В конечном итоге Хольцман проголосовала за все пять резолюций[1475].

Хольцман также работала в подкомитете по иммиграции, и в 1973 году, всего через несколько месяцев после её избрания, её посетил высокопоставленный сотрудник INS. "Меня очень беспокоит один вопрос, — сказал чиновник. — У иммиграционной службы есть список нацистских военных преступников, проживающих в Америке, и она ничего с ними не делает"[1476]. Сначала Хольцман отнеслась к этому почти скептически и подумала, что "нашему правительству нет смысла позволять нацистским военным преступникам здесь жить". Однако несколько месяцев спустя, во время планового заседания подкомитета с комиссаром иммиграционной службы, Хольцман поинтересовалась, ведёт ли INS список нацистских военных преступников, проживающих в Соединенных Штатах:

Комиссар поначалу увиливал, но в конце концов согласился на просьбу Хольцман разрешить ей ознакомиться с документами. Несколько дней спустя молодая к оказалась за металлическим столом в офисе INS на Манхэттене, изучая документы, каждый из которых показывал, что человек, фигурировавший в них, совершил зверства, но так и не подвергся расследованию. "Когда я отодвинула стопку папок, меня затошнило, — вспоминала Хольцман. — Разве зверства Холокоста не произошли из-за того, что так много людей бездействовали и ничего не сделали? Стану ли я такой же, как они?"[1478]

Зная, что INS мало что предпримет в отношении преступников, Хольцман решила предать дело огласке и провела пресс-конференцию, изложив предложение по их преследованию. Она вспоминала:

В течение следующих нескольких лет Хольцман посвятила большую часть своего времени "борьбе с нацистами", и в 1978 году, при поддержке сенатора Эдварда Кеннеди, ей удалось добиться принятия нового закона, позволившего Соединенным Штатам не только депортировать нацистов и тех, кто с ними сотрудничал, но и отказывать им во въезде в страну. Известный как "поправка Хольцман", этот закон знаком каждому, кто отвечал на пункт "C" на обороте формы I-95 о безвизовом режиме при въезде в США. Хотя вопрос о том, участвовал ли иностранный гражданин когда-либо в нацистских преступления, часто вызывал ёрничество и многие люди поставив галочку напротив этого пункта и оказывались на первом же рейсе из страны.

Однако именно в 1979 году, когда Хольцман стала председателем подкомитета по иммиграции, ей наконец удалось заставить правительство создать специальное "подразделение по борьбе с нацистами". Хотя со стороны генерального прокурора Гриффина Белла было некоторое сопротивление, 28 марта Хольцман смогла объявить о создании Управления специальных расследований (OSI), ставшего частью Криминального департамента Министерства юстиции и имело бюджет в 2.3 миллиона долларов. "Не должно быть абсолютно никаких сомнений, — сказала Хольцман, — что Министерство юстиции и правительство будут действовать недвусмысленно и энергично, чтобы лишить убежища в Соединенных Штатах лиц, совершивших самые ужасные преступления в истории человечества"[1480]. Сотрудникам OSI предстояло убедиться, что слова Хольцман — это не просто политическая реклама. Как мы увидим, несмотря на огромный скептицизм, OSI более чем оправдало ожидания Хольцман.

После Мартина Бормана самым разыскиваемым нацистом в 1970-х годах был Йозеф Менгеле. С каждым годом образ Менгеле становился все более зловещим, что, как и следовало ожидать, привело к тому, что его мрачный облик стал сюжетом для бульварных триллеров и кинофильмов. В 1974 году в фильме Уильяма Голдмана Марафонец () появился доктор Кристиан Шелл, злодей дантист СС, явно созданный по образу Менгеле. В экранизации 1976 года его сыграл Лоуренс Оливье, и Шелл стал одним из самых культовых кинозлодеев 1970-х годов, со своей коронной фразой: "Это не больно?", которую он задает, сверля зубы и десны героя. Однако самым запоминающимся из этих вымышленных Менгеле стал "Йозеф Менгеле", появившийся в романе Айры Левина 1976 года Мальчики из Бразилии (The Boys from Brazil), по которому в 1978 году был снят одноимённый фильм. Менгеле придуманный Левином был элегантным, одетым в белый костюм, с гладко зачесанными волосами, красивым и строгим врачом, излучавшим почти сверхъестественное чувство угрозы. В исполнении Грегори Пека, великолепно сыгравшего свою роль, Менгеле наслаждается всеми атрибутами ярого нациста в изгнании: у него огромный дом на плантации посреди южноамериканских джунглей, лаборатория, в которой он разрабатывает свой дьявольский план клонирования 94 Гитлеров, обязательный бюст фюрера, обнаженные по пояс местные девушки, лошади, прихвостни и музыка Вагнера на заднем плане. В результате получился образ жеманного тирольского мистера Куртца. В фильме также изображен "Четвёртый рейх" из народных мифов, где зловещие немцы со своими жёнами-блондинками посещают торжественные танцы в бальных залах, украшенных свастиками. Когда Менгеле рассказывает соратникам-нацистам о своём плане, он заявляет, что на кону стоит не что иное, как "надежда и судьба арийской расы" являющейся "священной миссией, господа". В фильме также появляется персонаж списанный с Симона Визенталя, хотя Левин окрестил его Яков Либерман, и в фильме его играет не кто иной, как Лоуренс Оливье. И снова персонаж представляет собой карикатуру на распространённый образ Визенталя: он изображён как очаровательно рассеянный, несколько сварливый и дряхлый старик, в кабинете, заваленном документами, и капающей с потолка водой. В одном из эпизодов фильма, когда Либерман слышит, что именно задумал Менгеле, он произносит фразу, полную, несомненно, намеренной иронии: "Кто поверит в такую нелепую историю?" — спрашивает он[1481].

Позже Йозеф Менгеле появился в другом фильме, настолько отвратительном, что его невозможно смотреть, но Коммандо Менгеле (Commando Mengele) 1987 года (известный также как Ангел смерти (Angel of Death)) помог укрепить стереотип врача-убийцы из Освенцима. В этом фильме Менгеле предстаёт ещё могущественнее, чем в Мальчиках из Бразилии, и владеет замком в Парагвае, вертолётом с логотипом на борту "4R" ("Четвёртый рейх"), армией телохранителей в обтягивающих штанах и с красно-белыми нарукавными повязками, а также имеет в основном нераскрытый план, предполагающий скрещивание людей с обезьянами. "Мои эксперименты направлены на создание новой расы, — злорадно смеётся Менгеле, в исполнении актёра Говарда Вернона. — Высшей расы, которая однажды, как надеялся фюрер, станет править миром!" Эксперименты Менгеле включали в себя введение женщинам эмбрионов шимпанзе, что, по-видимому, приводило лишь к тому, что у женщин вырастали невероятно большие брови, но поскольку всё это являлось абсолютным злом, его необходимо было остановить. И снова в фильме появлялась фигура Визенталя, на этот раз по имени Омей Фельсберг, которого играет Фернандо Рей, часто снимавшийся в фильмах режиссёра Луиса Бунюэля. У Омея Фельсберга не только есть протекающий кабинет, но и говорящий компьютер, хотя, как и реальный Визенталь, он считает, что Менгеле следует привлечь к суду, а не просто "убить". Затем следует много дешевой чепухи, пока зритель не получает в награду фразу, которая, кажется, подводит итог всей охоте за настоящим Менгеле в 1970-х и 1980-х годах. "Ты тупой еврей! — кричит один из приспешников злодея-врача. — Менгеле не может умереть! Он миф! Он живёт вечно!" После финальной сцены скверно поставленной драки последняя реплика в фильме принадлежит Фельсбергу: "Почему? О Господи. Неужели этому никогда не будет конца?"

К счастью, это не так, хотя миф о безумном докторе Менгеле орудующим в джунглях живёт и по сей день. В начале 2009 года аргентинский писатель Хорхе Камараса опубликовал книгу под названием Менгеле: Ангел смерти в Южной Америке (Mengele: The Angel of Death in South America), в которой утверждалось, что доктор был ответственен за необычно высокую рождаемость близнецов в бразильском городе Кандиду-Годой[1482]. "Я думаю, что Кандиду-Годой мог быть лабораторией Менгеле, — писал Камараса, — где ему наконец удалось осуществить свою мечту о создании высшей расы светловолосых, голубоглазых арийцев". По словам Камарасы, Менгеле выдавал себя за доброго странствующего доктора по имени Вайс и, после того как в 1960-х годах оказал помощь многим беременным женщинам города, установил уровень рождаемости, при котором каждая пятая беременность теперь заканчивается рождением близнецов. Теория Камарасы в январе 2009 года появилась в тысячах газетных статей, хотя и была быстро опровергнута научным и историческим сообществами[1483].

Жизнь реального Менгеле в 1960-х и 1970-х годах значительно отличалась от того, что изображалось в таких книгах и фильмах. Далеко не будучи обаятельным злодеем, планирующим создать новую расу, Менгеле превращался в озлобленного и напуганного человека. Супруги Штаммер, владевшие фермой, где он жил, видели, что их гость и деловой партнер становится все более раздражительным. У него были резкие перепады настроения, и он грубо обращался с рабочими. Всякий раз, когда к нему приезжали друзья и знакомые, Менгеле проявлял чрезмерную подозрительность и настороженность, а его паранойя обострилась после похищения и суда над Эйхманом[1484]. В конце концов, увидев в газете фотографию Менгеле в молодости, Штаммеры узнали, что приютили того самого "Ангела смерит". Супруги хотели избавиться от преступника, но 2.000 долларов от Ханса Седльмайера обеспечили их молчание[1485]. Теперь, когда его личность была раскрыта, настроение Менгеле становилось все более подавленным. Он начал писать свою автобиографию,  полный нарциссизма монументальный труд, в котором 40 страниц были посвящены его рождению, а полторы страницы — плаценте[1486].

Менгеле все больше становился одержим своей безопасностью и даже заказал постройку 18-футовой дозорной вышки, с которой часами наблюдал за окрестностями. Каждый раз, отправляясь на прогулку, он брал с собой стаю собак[1487]. Но Менгеле не стоило так сильно беспокоиться, поскольку большая часть мировой общественности считала, что он находится в Парагвае, и время от времени западные немцы оказывали давление на президента Стресснера, чтобы тот выдал бывшего "Ангела смерти". Несмотря на испортившиеся отношения, Менгеле жил со Штаммерами до конца 1960-х годов. В то время как на его родине постепенно развивался либерализм, Менгеле вносил свой вклад в движение за свободную любовь, завязывая кратковременные романы почти со всеми женщинами-работницами, нанятыми Штаммерами. Когда Менгеле однажды в шутку обвинили в интрижке с чернокожей женщиной, он пришёл в ярость и заявил, что, будучи "расовым учёным", никогда не будет иметь дела с "цветной женщиной"[1488]. Очевидно, старые нацистские взгляды полностью сохранились.

В начале 1970-х годов паранойя Менгеле переросла в необычайное заболевание. В течение нескольких лет у него появилась привычка жевать кончики усов и проглатывать волоски. К июлю 1972 года образовавшийся в кишечнике комок волос, причинял ему такую сильную боль, что потребовалась операция по его удалению. В отличие от кошек, люди не умеют отрыгивать комки шерсти, или трихобезоары, как их назвал бы такой врач, как Менгеле. Менгеле нервничал по поводу операции не столько из-за физического вмешательства, сколько потому, что лечащим его врачам пришлось бы увидеть его удостоверение личности, которое было сделано по образцу удостоверения его покровителя, Вольфганга Герхарда, бывшего на 14 лет моложе. И действительно, врач заметил несоответствие между данными его 61-летнего пациента и удостоверением личности, но его успокоили сказав, что произошла бюрократическая ошибка[1489].

В 1974 году Менгеле наконец расстался со Штаммерами, которые откровенно устали от этого надоедливого старика. Он переехал в обветшалый бунгало по адресу Альваренга-роуд, 5555, в бедном пригороде Сан-Паулу, Эльдорадо, где его настроение стало ещё мрачнее. "Это изматывает меня, — писал он, — быть настолько изолированным, отчужденным и совершенно одиноким"[1490]. Менгеле тосковал по своей семье оставшейся в Германии, хотя в редких письмах к сыну Рольфу он часто упрекал его за предполагаемые проступки и был расстроен тем, что сын не стремился добиться тех академических успехов, которых он от него требовал. "В сентябре и декабре ты сдал экзамены на адвоката но получил оценку "удовлетворительно"", — писал он. Менгеле заявил, что гордится этим, но затем отметил, что сын Ханса Седльмайера:

В 1977 году Рольф, с целью навестить отца, совершил тайную поездку в Бразилию. Последний раз они виделись в Швейцарии 21 год назад, и за истекшие десятилетия он узнал о деятельности своего отца в Освенциме.

Естественно, что у Рольфа возникли серьёзные вопросы. "Я сказал отцу, что мне интересно узнать о его пребывании в Освенциме, — вспоминал Рольф. — Что представлял собой Освенцим, согласно его версии событий? Что он там делал? Был ли он причастен к тому, в чём его обвиняли?"[1492] Менгеле так и не дал сыну вразумительных ответов и старался отделаться какой-либо правдоподобной историей. Но в конце концов он представил сыну проверенное временем оправдание всех нацистов: он просто выполнял свой долг.

Менгеле также сказал Рольфу, что его роль при отборе людей на железнодорожной станции, не была преступлением, а являлась сродни деятельности хирурга в полевом госпитале, который должен выбрать, кого из раненых стоит оперировать. Таким образом Менгеле пытался убедить Рольфа в том, что он действительно спас много жизней. Но Рольф не был убеждён и попытался сказать отцу, что у него был выбор: участвовать ли ему во всём этом аппарате геноцида, — что только разозлило Менгеле. "Неужели ты, мой единственный сын, веришь тому, что они обо мне пишут? — кричал он. — Клянусь жизнью моей матери, я никому не причинил вреда"[1494]. Рольф понял, что продолжать такие разговоры бессмысленно, и к концу его двухнедельного пребывания атмосфера несколько улучшилась. Менгеле даже купил для невесты Рольфа обручальное кольцо за 500 долларов, и когда отец и сын прощались в аэропорту Сан-Паулу, Менгеле выразил надежду, что эта встреча не последняя. Через несколько недель после возвращения в Германию Рольф получил от отца письмо, в котором тот поздравлял его со свадьбой и благодарил за поездку в Бразилию. "Теперь я могу умереть спокойно", — написал Менгеле[1495].

Пока Менгеле в суровой изоляции доживал свои дни, охотники за нацистами продолжали его искать, хотя порой их заявления были почти такими же фантастическими, как плод воображения Айры Левина. В 1967 году, после того как Симон Визенталь в своей книге Убийцы среди нас сообщил о "чуть не случившемся" на греческом острове Китнос, он с уверенностью заявил, что Менгеле жил в "небольшом белом бунгало" на поляне в джунглях в "запретной военной зоне между Пуэрто-де-Сан-Висенте… и пограничным фортом Карлоса Антонио Лопеса на реке Парана". Менгеле также охранял отряд парагвайских солдат, получивших приказ останавливать все транспортные средства и расстреливать всех нарушителей, а кроме того, заботящийся о своей безопасности врач нанял собственную группу из четырёх хорошо вооруженных телохранителей[1496]. К февралю 1971 года Визенталь утверждал, что Менгеле все ещё находится недалеко от Пуэрто-де-Сан-Висенте, но теперь он "управляет двумя заводами в труднодоступном районе джунглей недалеко от границы с Бразилией и Аргентиной". Почему кто-то стал бы строить заводы в труднодоступном месте, ясно не было, хотя, возможно, подразумевалось, что Менгеле теперь является наркобароном[1497]. Однако, по словам Визенталя, Менгеле был заядлым путешественником и в марте 1971 года охотник за нацистами получил "достоверную информацию" о том, что Менгеле видели за рулем автомобиля в курортном городе Торремолинос в Испании. "К сожалению, никаких мер в отношении Менгеле предпринять не удалось, — писал Визенталь в своём ежегодном бюллетене в январе следующего года, — поскольку он уже уехал, когда мы получили эту информацию"[1498]. В 1977 году Визенталь окончательно подтвердил возвращение Менгеле в Парагвай и сообщил, что тот разъезжал на чёрном "Mercedes 280SL" и часто посещал немецкий клуб в Асунсьоне, где, чтобы скрыть свою личность, всегда носил тёмные очки[1499].

При таком количестве сообщений неизбежно находились те, кто относился к отчётам Визенталя со скептицизмом. Одним из них был Бенно Визер Варон, бывшим послом Израиля в Парагвае с 1968 по 1972 год. "Где-то в семидесятых годах, — вспоминал Варон, — Визенталь признался мне в Бостоне, что поддерживать работу его организации в Вене совсем непросто". Варон подозревал, что Визенталь "периодически заявляет о том, что собирается поймать "Ангела смерти", возможно, потому что должен собирать средства для своей деятельности, а имя Менгеле всегда хорошо подходит для рекламы". По мнению Варона, Визенталь "всегда был охотником за нацистами, но никогда их не ловил"[1500].

В то время как Визенталь занимался своей "рекламой", в 1977 году бывший полицейский, уроженец Вены, по имени Эрих Эрдштейн, заявил, что он тоже охотился за Менгеле, но, в отличие от своих конкурентов, он не только обнаружил доктора недалеко от бразильского города Марешал-Кандиду-Рондон, но и застрелил этого военного преступника в сентябре 1968 года, когда тот пытался сбежать. Утверждая, что является "бесценным агентом под прикрытием" для британцев и американцев, Эрдштейн, по-видимому, был не кем иным, как "настоящим Джеймсом Бондом", которому удалось проникнуть в "Четвертый рейх" благодаря своей почти сверхчеловеческой хитрости и который лишь чудом не захватил Мартина Бормана[1501]. Гибель Менгеле произошла соответствующе драматично, когда катер, полный парагвайских солдат, пытается атаковать баржу Эрдштейна:

Как это уже стало традиционным для подобных мемуаров, Эрштейн закончил книгу какой-то псевдофилософской чепухой, которая отражала суть поисков "Ангела смерти", подобно фразе из фильма Коммандо Менгеле: "Менгеле не может умереть! Он миф! Он живёт вечно!".

В январе 1981 года Визенталь в информационном бюллетене[1503], информировал своих последователей о последних передвижениях Менгеле. "Некоторое время мы думали, что нашли Менгеле в Колонии Дигнидад, изолированном немецком поселении в Чили, — сообщал он. — Но потом оказалось, что нас ввели в заблуждение люди, желавшие очернить репутацию колонии"[1504]. Предположение о том, что Колония Дигнидад не заслуживает дурной репутации, было любопытным, поскольку колония была основана бывшим капралом Люфтваффе по имени Пауль Шефер, сбежавшим из Германии после того, как ему было предъявлено обвинение в сексуальном насилии над двумя детьми. В 1966 году сбежавший из колонии 18-летний молодой человек, заявил, что Шефер его изнасиловал, а в 1979 году широко сообщалось, что движение " ("Amnesty International") расследовала там нарушения прав человека, поскольку предполагалось, что чилийская тайная полиция использовала поселение в качестве центра допросов[1505]. Получив заверения от чилийского правительства, что Менгеле в колонии нет, Визенталь затем "смог найти" его в городе Санта-Крус в Боливии, где тот жил вместе с другом-врачом. "К сожалению, прежде чем мы смогли что-либо предпринять, он снова исчез", — писал Визенталь. Однако надежда ещё оставалась, поскольку в октябре 1980 года он получил "достоверную информацию" о том, что беглец находится в Рио-Негро в Уругвае: "Как нам сообщили, состояние его здоровья совсем неважное"[1506].

Это было несколько преувеличенным заявлением, поскольку на момент его опубликования Йозеф Менгеле почти два года был уже мёртв. 5 февраля 1979 года Менгеле совершил двухчасовую поездку на автобусе до пляжа Бертиога, где остановился в двухкомнатном пляжном доме своих новых покровителей, Вольфрама и Лиселотты Боссерт. В течение следующих двух дней страдающий паранойей Менгеле большую часть времени проводил дома, хотя около 15:00 в среду, 7 февраля, его наконец уговорили выйти на свежий воздух. Прогуливаясь по пляжу с Вольфрамом Боссертом, 67-летний Менгеле с тоской вспоминал Германию. "Вон там моя страна, — сказал он, глядя в море. — Я хотел бы провести последние дни своей жизни в родном Гюнцбурге, где-нибудь на вершине горы, в маленьком шале, и написать историю своего родного города"[1507]. В 16:30 Менгеле решил искупаться в океане, но через десять минут, оказалось, у него возникли судороги. Сын Вольфрама крикнул Менгеле, чтобы тот вернулся, но тот не ответил. Боссерт подплыл к Менгеле, и понял, что тот парализован. Поддерживая Менгеле одной рукой и пытаясь грести другой, Боссерт боролся с сильным течением. "Я дошёл до того, что почувствовал, что больше не могу держаться на плаву, — вспоминал Боссерт. — Но потом где-то в подсознании у меня возникла мысль, что я должен использовать силу волн"[1508]. Приблизившись к берегу, Менгеле внезапно попытался плыть, и казалось, что приступ прошёл. Однако через несколько секунд его руки перестали двигаться, и Боссерт понял, что поддерживает мертвеца. Совершенно измученный, он в конце концов добрался до пляжа, где проходивший мимо врач попытался реанимировать Менгеле с помощью массажа сердца и искусственного дыхания. Усилия оказались тщетными: "Ангел Смерти" сам был мёртв, скончавшись от обширного инсульта.

Примерно в полночь 5–6 июля 1979 года красный "Renault 5" с номерным знаком 564 AKX 75 взорвался на подземной парковке под многоквартирным домом по адресу Авеню де Версаль, 230, на юго-западе Парижа. Бомба была настолько мощной, что не только превратила автомобиль в изуродованную груду металла, но и уничтожила ещё 20 машин вызвав пожар. Три дня спустя, 9 июля, владельцы автомобиля получили письмо, на конверте которого были наклеены 12 10-сантимовых марок, расположенных в форме свастики. Адресованное Сержу Кларсфельду, машинописное письмо якобы исходило от организации "O.D.E.S.S.A.", взявшей на себя ответственность за взрыв, и указывало на то, что это предупреждение.

Называть взрыв бомбы "предупреждением" было неискренне. На самом деле, устройство было сконструировано таким образом, чтобы взорваться на следующее утро, когда Серж должен был отвозить 5-летнюю дочь Лиду в школу[1510].

Хотя это не было прямо указано, преследование, о котором шла речь в письме, заключалось в присутствии Сержа на предстоящем в октябре в Кёльне судебном процессе над Куртом Лишка, Гербертом Хагеном и заместителем Лишка Эрнстом Хайнрихсоном. 1 сентября самопровозглашённая ODESSA отправила Сержу ещё одно письмо, в котором утверждалось, что члены организации поклялись на крови убить его, если он даст показания в зале суда Кёльна. Письмо завершалось абзацем, объяснявшим, в чём заключалась суть организации ODESSA 1979 года:

Вот, пример того, как миф об ODESSA стал реальностью. Организация, ответственная за покушение на убийство, принадлежала к числу многочисленных гнусных неонацистских групп, действовавших в Европе в 1970-х годах, и это соответствовало их самодовольному желанию заявить о своей принадлежности к какой-либо более крупной группировке, какой бы фиктивной она ни была. Но независимо от того, были ли это нацисты как Уолтеры Митти (персонаж ) или нет, такие люди были явно опасны, и Кларсфельдам немедленно предоставили защиту полиции.

Тем не менее, письма продолжали приходить, и позже в том же году настала очередь Беаты Кларсфельд получать угрозы. На этот раз они пришли не от так называемой ODESSA, а от группы, называвшей себя "Groupe Joachim Peiper", в честь высокопоставленного эсэсовца штандартенфюрера , чья команда в декабре 1944 года совершила бойню в Мальмеди (Бельгии), в результате которой было убито около 90 военнопленных американцев. После отбытия 11-и лет и 7-и месяцев заключения Пайпер в 1957 году получил работу в компании "Porsche" в Штутгарте, хотя ему так и не удалось избавиться от своей противоречивой репутации героя войны и военного преступника. В апреле 1972 года Пайпер поселился в небольшой деревне Травес в департаменте Верхняя Сона на востоке Франции, работал внештатным переводчиком и занимался обработкой небольшого участка земли. Однако 21 июня 1976 года покой 61-летнего Пайпера был нарушен статьей в коммунистической газете L'Humanité, с публикацией фотографий лужайки у дома Пайпера и его почтового ящика у дороги. "Этот преступник, виновнее любого другого преступника, когда-либо гильотинированного во Франции, виновнее любого другого преступника, находящегося в настоящее время в тюрьме, помилован и освобожден", — говорилось в статье[1512]. В течение следующих нескольких дней Пайпер оказался в окружении репортёров и был обвинен в новых военных преступлениях. Он получал угрозы убийства, и, наконец, ранним утром 14 июля его дом был подожжен бензиновой бомбой. На рассвете полиция обнаружила его обугленный труп с отверстием в груди. Рядом с трупом нашли револьвер "Colt.38 Special", а на балконе дома был найден дробовик "Remington", что наводило на мысль, что Пайпер, возможно, оказал сопротивление[1513]. Его смерть — вероятно, от рук коммунистов или участников Сопротивления — быстро закрепил за Пайпером статус символа неонацистского движения. Даже сегодня Пайпер продолжает пользоваться уважением среди неонацистов, всё ещё не признавшимися себе в истинной причине своего восхищения. Через несколько дней после смерти Пайпер "Groupe Joachim Peiper" взяла на себя ответственность за нападение с использованием ручных гранат на еврейский общественный клуб в Марселе и, по всей вероятности, была причастна к закладке бомбы замедленного действия в синагоге в том же городе[1514]. В своём письме Беате Кларсфельд группа обвинила её и LICRA в убийстве Пайпера и потребовала прекратить "преследования" Курта Лишка, который, по их утверждению, имел "право на жизнь". Группа также заявила Беате, что она никогда больше не должна ступать на немецкую землю и должна пожертвовать 300.000 немецких марок (550.000 долларов) семье Пайпер. Если требования группы не будут выполнены, говорилось в письме, она сочтёт её причастной к "акции в Травесе" и "убьет её" в её доме. Зловеще добавлялось, что группа знает места где Беата обычно бывает, хотя это, вероятно, был блеф[1515].

Хотя на жизнь Кларсфельдов покушений больше не предпринималось, другие охотники за нацистами стали жертвами неонацистов. 11 июня 1982 года у входа в здание, где располагался офис Симона Визенталя, была взорвана мощная бомба[1516]. Взрыв причинил значительный ущерб, но, к счастью, не повредил газопровод. Этот террористический акт стал одним из ряда аналогичных, совершенных тем летом против домов евреев в Зальцбурге и Вене, и в результате расследования 5 августа 1982 года был арестован 33-летний западногерманский санитар Эккехард Вайль. В октябре 1983 года он и 8 его соратников-неонацистов предстали перед судом, а в апреле 1984 года Вайль и трое других были приговорены к тюремным заключениям на срок от 20-и месяцев до 5-и лет. Хотя Вайль был признан невиновным в террористическом акте у здания с офисом Визенталя,[1517] Визенталь позже вспоминал, как Вайль публично демонстрировал свою ненависть к охотнику за нацистами: "Его агрессивность в зале суда была настолько безудержной, что он попытался броситься на меня, и полицейскому пришлось его сдерживать"[1518]. Неудивительно, что Визенталь считал, Вайля ответственным за взрыв.

В Боливии Клаус Барбье, после падения диктатуры Гарсиа Месы, пытался наладить спокойную жизнь. Однако приход к власти в октябре 1982 года демократически избранного Эрнана Силеса Суасо представлял угрозу для статуса беглеца в приютившей его стране. Новый президент заявил журналу Newsweek, что полон решимости "решить проблему Барбье", а запрос на экстрадицию, поданный западными немцами в мае предыдущего года, предоставил Силесу Суасо возможность показать миру, что Боливия больше не является убежищем для военных преступников[1519]. Личная жизнь Барбье также была далека от счастливой. В мае 1981 года он стал свидетелем того, как его сын Клаус погиб в результате несчастного случая при полёте на дельтаплане; а в декабре 1982 года его жена Регина умерла от рака. Эти трагедии, похоже, повлияли на здоровье самого Барбье, у него развилась грыжа, а также появились загадочные боли в ногах[1520]. В конце месяца Барбье получил ещё одну плохую новость, хотя поначалу она казалась обманчиво незначительной. 30 декабря заместитель директора управления по контролю финансов Боливии издал приказ, обязывающий Барбье вернуть 10.000 долларов, фактически украденные компанией "Transmarítima Boliviana" у COMIBOL в сентябре 1970 года. И если долг не будет погашен в течение пяти дней, то будет выдан ордер на арест Барбье.

Сначала Барбье ничего не предпринимал, но в конце концов, 25 января 1983 года, явился в управление по контролю финансов, чтобы погасить долг. Полагая, что закон позволяет ему выплатить долг в песо, Барбье начал торговаться с чиновниками по поводу обменного курса. Он настаивал на том, что ему должны разрешить заплатить по курсу чёрного рынка, в то время как чиновники настаивали на применении официального курса. Высокомерная попытка Барбье сэкономить деньги обошлась ему очень дорого, поскольку внезапно появились двое агентов, арестовали его и отвезли в тюрьму Сан-Педро, где ему предъявили обвинение в мошенничестве[1521]. На следующий день после ареста Барбье кабинет министров Боливии единогласно проголосовал за его высылку, но тут возникла одна проблема. Должно ли правительство отправить его во Францию или в Западную Германию? В течение следующих девяти дней дипломаты двух европейских стран консультировались друг с другом в неформальной, но весьма напряжённой обстановке. В отличие от французов, немцы ранее уже сделали запрос на экстрадицию, хотя в Бонне к фактическому принятию Барбье относились с большой неохотой. Немецкие чиновники понимали, что суд может обернуться публичным позором, особенно если за свои преступления Барбье получит сравнительно мягкий приговор. После нескольких дней переговоров ФРГ отказалась принять Барбье. Хотя теперь наиболее вероятным местом высылки оставалась Франция, отсутствие запроса на экстрадицию не гарантировало, что бюрократические механизмы будут работать достаточно быстро, чтобы перехитрить правых боливийских политиков, пытавшихся добиться освобождения бывшего офицера гестапо[1522]. Дополнительным препятствием стал вопрос о том, как и куда именно следует выслать Барбье. Ближайшей французской территорией на континенте была Гвиана, но боливийцы не хотели (из соображений национального престижа) разрешать французскому самолету приземлиться в Ла-Пасе. Высылка, намеченная на 4 февраля, должна была быть осуществлена боливийским самолетом, но в то время боливийские пилоты находились в бессрочной забастовке. "Мы внезапно поняли, что можем упустить Барбье, — сказал один из французских переговорщиков, — потому что ситуация в Боливии внезапно стала очень напряженной"[1523].

Находясь в тюрьме, Барбье настаивал на своей невиновности по всем выдвинутым против него пунктам обвинениям, касающимся его связей с предыдущим режимом. В интервью телекомпании прошедшем в его камере он заявил, что обращение с ним было "варварским". "У меня нет никаких связей, ни физических, ни политических, с военизированными группировками, — солгал он. — За тридцать лет, что я здесь живу, я всегда старался не вмешиваться в боливийскую политику"[1524]. 3 февраля Барбье наконец погасил свой долг перед COMIBOL, договорившись с другом о выплате 10.000 долларов в песо по официальному курсу. После погашения долга Барбье был уверен, что его освободят. Выплаченная сумма составила чуть менее 1.5 миллиона песо, что представляло собой целый чемодан купюр по 50 песо. "Они заставили меня сидеть и пересчитывать деньги, — вспоминал один из соратников Барбье, Альваро де Кастро, — а потом сделать это ещё раз. Наконец, долг был погашен, но потом они сказали, что этого недостаточно, и им нужны ещё и проценты"[1525]. Это было необычно, поскольку обычно проценты по таким долгам выплачивались позже, поэтому стало ясно, что власти пытаются затянуть попытку Барбье освободиться. Позже тем же вечером де Кастро был ещё больше встревожен, когда ему позвонили по телефону и сообщили, что на следующий день съемочная группа телевидения будет сопровождать Барбье в аэропорт. Все больше становилось ясно, что, с долгом или без долгов, Барбье вот-вот вышлют. На следующее утро де Кастро навестил Барбье и застал его спокойно играющим в настольную игру. Несмотря на то, что де Кастро рассказал заключенному о высылке и телекомпании, Барбье остался невозмутим и сказал де Кастро просто выплатить проценты по долгу, и на этом дело будет закрыто[1526]. Де Кастро вернулся в управление по контролю финансов, но не смог найти никого, кто мог бы сказать ему, сколько процентов нужно выплатить. В конце концов он узнал эту сумму только около 16:30 того же дня, но к тому времени, банки уже закрылись. "Я был в отчаянии, — вспоминал де Кастро. — Я даже позвонил одному другу, из банка, и спросил, может ли он открыть банк"[1527]. В итоге, де Кастро с помощью этого друга, смог выплатить проценты, и долг был погашен.

В пятницу днём, 4 февраля 1983 года, Клауса Барбье вывели из тюрьмы, накрыв его одеялом. Барбье в сопровождении заместителя министра внутренних дел Густаво Санчеса, активно добивавшегося его высылки, повезли в автомобиле по длинной извилистой дороге.

"Что вы думаете о смерти?" — спросил Санчес.

"Смерть жестока", — ответил Барбье.

"Она так же жестока по отношению к тем, кого вы убили в Лионе", — сказал Санчес[1528].

Вскоре автомобиль прибыл на военный аэродром Ла-Паса, где Барбье сообщили, что его депортируют в Германию. Он, казалось, этой новости обрадовался. "Он только пожаловался, что ему холодно, потому что ему не разрешили взять с собой личные вещи, — вспоминал один из чиновников. — Я приказал стоявшему рядом полицейскому отдать Барбье свою куртку"[1529]. Барбье, которого вместе со съемочной группой боливийской телекомпании проводили на борт грузового самолета "C130", изо всех сил старался выглядеть бодрым и даже в шутку поинтересовался стоимостью лезвий для бритья в Германии, поскольку ему не разрешили взять с собой какие-либо вещи[1530].

После 7-часового перелёта самолёт прибыл в пункт назначения. Как только он остановился на рулёжной дорожке, пилоты выключили все огни, оставив Барбье и съемочную группу в полной темноте. Затем последовала задержка в несколько минут, в течение которой боливийские пилоты потребовали и получили обещанные им деньги. Наконец люк самолета открылся, и Барбье со съемочной группой осторожно вышли на тёмную взлетную полосу. Были слышны какие-то возгласы, но они определенно были не на немецком, а как оказалось на французском. Самолет приземлился не на родине Барбье, а в Кайенне, столице Французской Гвианы. Барбье отвели в ангар в аэропорту, где судья зачитал ему обвинения. Человек, арестовавший и убивший так много людей, был в шоке; у него даже слезы на глазах появились. Все самоуверенность и высокомерие пропали, он был сломлен и деморализован. Вскоре его посадили на самолёт до Франции, и во время полёта он дал интервью члену съёмочной группы боливийского телевидения, Карлосу Сории.

"Вы считаете, что Франция, Европа и остальной мир должны забыть об этих преступлениях?" — спросил Сория.

"Безусловно, — ответил Барбье. — Поскольку в последнее время было совершено так много преступлений. Со времен Второй мировой случилось более ста войн. Все эти недавние преступления известны широкой общественности".

"Но вы знаете, что европейские страны и, в частности, Франция, ничего не забыли?"

"Ну, я же забыл. А если они не забыли, это уже другой вопрос"[1531].

Вечером в субботу, 5 февраля, самолёт приземлился на военном аэродроме Оранж и далее Барбье в синем тюремном фургоне провезли 125 миль до Лиона. Он был заключен в Форт-Монлюк, ту самую тюрьму, где четыре десятилетия назад пытал и убивал людей[1532]. В тот же вечер в Гросс-Пойнте (штат Мичиган), Эрхард Дабрингхаус сел смотреть субботний выпуск "Ночных новостей" на канале NBC. Днём Дабрингхаус дал интервью телеканалу, рассказав, что в конце 1940-х годов Барбье работал на CIC. Сначала репортёры заподозрили Дабрингхауса в преувеличении, но когда он предъявил им доказательства того, что он сам, действительно служил в CIC, они стали воспринимать его слова всерьёз. В воскресенье утром, после выхода программы в эфир, Дабрингхаус проснувшись увидел у своего дома большую толпу репортёров, и в течение следующих нескольких недель заявления 65-летнего мужчины попадали на первые полосы газет и стали главной новостью в мире. "Они просто не могли поверить тому, что услышали", — заметил Дабрингхаус[1533].

Соединенные Штаты отреагировали быстро, и 11 февраля помощник генерального прокурора Д. Лоуэлл Дженсен поручил Аллану А. Райану, директору Управления специальных расследований (OSI), провести предварительное дознание, чтобы установить, соответствуют ли утверждения Дабрингхауса действительности. Райану пришлось инициировать дознание, поскольку он знал, что этот вопрос нельзя игнорировать, "или ожидать, что он сам собой рассосётся". Райану также пришлось отвечать на бесчисленные вопросы СМИ, многие из которых касались того, что ему известно о прошлом Барбье. "Я ни черта не знал, — вспоминал Райан, — и я так и сказал. OSI три года расследовало деятельность нацистов в Америке, но, если уж на то пошло, нацисты в Боливии или во Франции, были вне нашей юрисдикции"[1534]. Как только он получил инструкции от Дженсена, Райан посетил Пентагон, где ему вручили толстую (7,6 см) красную папку с пометкой "Секретно". Через несколько минут после того, как он её открыл, стало ясно, что обвинения, выдвинутые Дабрингхаусом, правдивы. После почти двух недель предварительного дознания он решил, что необходимо провести полномасштабное расследование. "Если мы не соберем воедино всю историю, это сделают за нас все телеканалы, газеты и самопровозглашенные охотники за нацистами, — позже писал Райан. — И неизвестно, что получится в результате"[1535]. После некоторых колебаний, 14 марта, генеральный прокурор Уильям Френч Смит выдал Райану разрешение на проведение полномасштабного расследования.

Спустя всего четыре с половиной месяца Райан представил Смиту свой доклад. В преамбуле Райан обобщил свои выводы и предложил план действий, который должно предпринять правительство Соединенных Штатов. Отметив, что сотрудники CIC действовали "в рамках своих служебных обязанностей", Райан утверждал, что правительство, следовательно, не может "снимать с себя ответственность за их действия затянувшие правосудие в Лионе":

 После его публикации 15 августа, "Доклад Райана" в целом был хорошо принят. Как и предполагал Райан, французы получили официальное выражение сожаления, а министр юстиции Франции ответил, что доклад "демонстрирует заботу о выявлении истины, что делает вашей стране честь". New York Times отметила, "как редко гордая и могущественная нация признает своё недостойное поведение", а в Германии Stuttgarter Zeitung написала, что Соединенные Штаты "продемонстрировали достойную и впечатляющую способность к демократическому самоочищению"[1537]. Однако, другие были более циничны. В лондонской газете The Times журналист Том Боуэр прокомментировал, что вина, возложенная докладом на правительств США, недостаточна, особенно учитывая, что он снимает с американской Верховной комиссии в Германии (HICOG) всякую ответственность: "Райан прибегнул к экстраординарным интерпретациям имеющихся доказательств, чтобы возложить вину на лиц, которые тогда несли небольшую общую ответственность и сейчас не имеют значения". Боуэр утверждал, что нежелание Райана возлагать вину на должностных лиц HICOG было вызвано желанием избежать "ожесточённой конфронтации со многими влиятельными политическими деятелями, которые живы и по сей день"[1538]. Даже если Боуэр был прав, к сожалению, ему не хватало доказательств, чтобы подтвердить своё обвинение. Боуэр с подозрением относился к неспособности Райана отыскать документы, которые указывали бы на неправомерные действия HICOG, и предположил, что соответствующие документы были намеренно "утеряны". Однако, поскольку Райан также не смог найти никаких компрометирующих HICOG документов во французских архивах, то возможность какого-либо намеренного сокрытия маловероятна. "Французы действительно были озадачены неосведомлённостью HICOG [о Барбье], — писал Райан, — но ничто в деле не указывало на то, что HICOG действовал недобросовестно"[1539]. До тех пор, пока не появятся альтернативные доказательства, доклад Райана должен оставаться наиболее надёжной и авторитетной интерпретацией связи Соединённых Штатов с Клаусом Барбье. Все остальные теории следует рассматривать как догадки, как бы ни было заманчиво и модно относиться к действиям американских чиновников с глубоким цинизмом.

Для Райана доклад о Барбье стал кульминацией трёх успешных лет работы директором OSI. За это время были предприняты шаги по высылке более двадцати военных преступников, скрывавшихся в Соединенных Штатах, и за ними последовали ещё десятки. Когда Райан в январе 1980 года впервые пришёл в OSI, его спросили, как долго, по его мнению, будет существовать это ведомство. "Может быть, четыре или пять лет", — ответил он[1540]. Но прогноз Райана оказался несколько неточным, поскольку в 2009 году OSI отметило своё 30-летие. За эти три десятилетия ведомство выиграло дела против 107 человек, 86 из которых были лишены гражданства, а 66 высланы из Соединенных Штатов. Кроме того, 178 человек были лишены права въезда в страну. В общей сложности было возбуждено более 1.500 дел, и в 2009 году под следствием находились 53 человека[1541]. Среди обвиняемых были министр юстиции и внутренних дел в правительстве Павелича, Андрия Артукович; начальник охраны СС в Дахау Конрад Шеллонг; Артур Рудольф, который, будучи оперативным директором завода по производству ракет V2 в Дора-Нордхаузене, отвечал за использование рабского труда в нечеловеческих условиях; Якоб Раймер, участвовавший в массовом расстреле евреев под Травниками в Польше; и Отто Альбрехт фон Большвинг, коллега Адольфа Эйхмана, получивший гражданство за заслуги перед американской разведкой[1542]. Поскольку Соединенные Штаты не обладали юрисдикцией в отношении преступлений, совершенных за рубежом, дела против всех таких обвиняемых должны рассматриваться в гражданских судах, и задача OSI состоит в том, чтобы с помощью "ясных, недвусмысленных, убедительных и не оставлявших сомнений доказательств", показать, что депортируемые действительно виновны в военных преступлениях[1543]. Очевидно, что поиск таких доказательств не входит в задачи традиционного детективного расследования, и в OSI работает команда штатных историков, собирающих и анализирующих исторические документы со всего мира.

OSI также действует на опережение, и его агенты активно ищут тех, кого следует лишить гражданства, что вызывает у некоторых деятель неприязнь. Среди самых ярых критиков OSI — консервативный Пэт Бьюкенен, который в середине 1980-х годов выразил негодование по поводу государственных средств, потраченных на "65- и 75-летних иммигрантов из Центральной Европы, которые допускали или совершали зверства в войне, закончившейся сорок лет назад"[1544]. Для Бьюкенена одной из самых серьёзных ошибок OSI, заслуживающей расследования Конгресса, было получение информации из Советского Союза[1545]. Однако, если OSI не будет активно выслеживать тех, кого Райан назвал "тихими соседями", трудно понять, как оно сможет выполнять свои обязанности. Все сообщения, полученные как от охотников за нацистами, так и от широкой общественности, априори считаются либо недостоверными, либо не подлежащими рассмотрению. И только одно заявление, поступившее в OSI, привело к успешному судебному преследованию: бывший заключенный концлагеря Гёрлиц опознал в Бруклине человека, который был жестоким капо — евреем, командовавшим другими заключенными в концлагере[1546]. В OSI каждую неделю поступали письма с "достоверной информацией", и Райан вскоре стал называть их письмами "мой сосед — нацист", в которых наличие короткой стрижки и немецкой овчарки якобы было достаточным основанием для проведения расследования[1547]. Информация, поступавшая от Симона Визенталя, часто оказывалась столь же бесполезной. Хотя публично OSI хвалило Визенталя, в частном порядке его сотрудники были гораздо более осмотрительны. В апреле 1990 года преемник Райана на посту директора OSI, Нил Шер, написал Визенталю письмо, в котором упрекал его за качество его зацепок:

Нил Шер был не единственным из OSI, кто резко критиковал Симона Визенталя. Одним из самых яростных критиков охотника за нацистами является не кто иной, как директор OSI Эли М. Розенбаум, в 1993 году опубликовавший отчёт о деле Курта Вальдхайма, в котором он резко осудил роль Визенталя в защите австрийского президента. Вальдхайм, бывший Генеральным секретарем Организации Объединенных Наций с 1972 по 1982 год, баллотировался на пост президента в начале 1986 года, когда выяснилось, что он крайне уклончиво отвечал на вопросы о своей службе в германской армии во время войны. В своей автобиографии 1977 года Вальдхайм утверждал, что прекратил активную военную службу после ранения в декабре 1941 года и провел остаток войны в качестве студента юридического факультета. Однако в марте 1986 года Всемирный еврейский конгресс (World Jewish Congress, WJC) разоблачил ложь Вальдхайма, и, более того, выяснилось, что он был причастен к военным преступлениям. В то время, будучи генеральным юрисконсультом WJC, именно Розенбаум отвечал за сбор большей части доказательств против бывшего Генерального секретаря ООН, и для этой задачи он был хорошо подготовлен. Выпускник Гарвардской юридической школы, Розенбаум работал в OSI с 1980 по 1984 год в качестве адвоката, а после непродолжительной работы корпоративным юристом на Манхэттене присоединился к WJC. Во время работы в OSI Розенбаум совместно с Нилом Шером допрашивал Артура Рудольфа и вынудил бывшего нациста сделать "ряд изобличающих признаний"[1549]. Именно Розенбаум получил ставшую теперь знаменитой фотографию Вальдхайма, сделанную в Югославии в мае 1943 года, где он запечатлён в форме оберлейтенанта Вермахта рядом с группенфюрером Артуром Флепсом из печально известной горнопехотной дивизии СС "Принц Евгений" (Prinz Eugen Division). Вальдхайм, вместо того чтобы изучать право, фактически вернулся на действительную службу в апреле 1942 года и участвовал безжалостных антипартизанских операциях в Боснии, за что получил от усташского режима медаль "Короля Звонимира с дубовыми листьями" "за храбрость в бою". Весной 1943 года Вальдхайм служил оперативным офицером в Салониках, где почти все 54.000 евреев-сефардов были депортированы и уничтожены. В 1944 году разведывательное подразделение группы армий "Е", к которому принадлежал Вальдхайм, стало ответственным за убийство семи британцев, членов ), захваченных в апреле 1944 года[1550]. Короче говоря, Вальдхайм, далеко не будучи добросовестным студентом, был, по словам одного историка, "эффективным и действенным винтиком в механизме геноцида"[1551]. Когда стало известно о лжи Вальдхайма, многие в Австрии восприняли эту историю как клеветническую кампанию организованную евреями и возмутились очевидной попыткой вмешательства в австрийские выборы. "Мы, австрийцы, выберем тех, кого хотим!" — выражал поддержку Вальдхайму один из распространённых тогда плакатов[1552]. 8 июня 1986 года австрийцы действительно избрали Вальдхайма, хотя в 1987 году новый президент Австрии обнаружил, что  внесён в составленный OSI список лиц, которым в соответствии с поправкой Хольцмана, запрещен въезд на территорию США.

Одним из тех, кто мог бы остановить попытку Вальдхайма стать главой государства, был Симон Визенталь. Вскоре выяснилось, что в 1979 году израильтяне обратились к Визенталю с просьбой изучить прошлое Вальдхайма, поскольку тогдашний Генеральный секретарь ООН проявлял явную предвзятость по отношению к арабским государствам[1553]. Хотя Визенталь рассказал одному из биографов, что просьба была сделана неофициально и никоим образом не являлась шагом израильского правительства, у New York Times  создалось впечатление, что обращение сделано именно от именно правительства Израиля[1554]. Визенталь утверждал, что затем он заручился помощью своего друга для поисков в архивах, показавших, что, хотя Вальдхайм лгал только о годах своего "учёбы", и, на первый взгляд, не был военным преступником[1555]. По мнению Розенбаума, это объясняло, почему Визенталь не хотел порочить Вальдхайма во время его избирательной кампании. Охотник за нацистами не только не желал уменьшать шансы Вальдхайма и тем самым позволить социалистам занять пост президента, но и в 1986 году заявил своим соотечественникам-австрийцам, что он изучил биографию Вальдхайма и не нашёл никаких доказательств его причастности к военным преступлениям, что непоправимо подорвало репутацию Визенталя как великого охотника за нацистами[1556]. Даже сочувствующие биографы предполагают, что Визенталю в 1979 году следовало проявить больше любопытства[1557]. Однако Визенталь остался непреклонен и заявил, что, поскольку группа армий "Е" представляла собой огромную силу, было бы "невозможно расследовать дело каждого из 3.000 её офицеров"[1558]. Однако никто не требовал от Визенталя расследовать дела тысяч; его попросили рассмотреть дело лишь одного. На самом деле, Визенталь видел те же самые отчёты, позже обнаруженные Розенбаумом и Всемирным еврейским конгрессом, и удивительно, что там, где американцы нашли доказательства преступлений, Визенталь не нашёл ничего[1559]. По мнению Розенбаума, охотник на нацистов действовал как политически ангажированный и некомпетентный человек, в то время как сам Визенталь считал последующий отчёт Розенбаума о деле Вальдхайма "продиктованным ненавистью и изобилующим необоснованными предположениями и подозрениями"[1560].

Спустя два десятилетия после дела Вальдхайма Розенбаум сохраняет свою неприязнь к Визенталю и считает охотника за нацистами скорее препятствием на пути к привлечению военных преступников к ответственности, чем помощником. Кроме того, Розенбаум решительно не согласен с методами Визенталя, обвинявшего людей в преступлениях, не проверив, прав ли он. "Защищать нацистского военного преступника, такого как Вальдхайм, ужасно, — сказал Розенбаум. — Совершать нелепые ошибки в деле Менгеле, в деле Эйхмана и в деле Бормана — это плохо. Но обвинять невиновных людей — это непростительно"[1561]. Розенбаум, вернувшийся на службу в OSI в мае 1988 года, приводит пример украинского иммигранта проживавшего в Филадельфии, обвинённого Визенталем в сотрудничестве с нацистами после получения информации от репортёра из Philadelphia Enquirer. Репортёр побывал на Украине, чтобы изучить историю своей семьи; находясь там, он получил список тех, кто служил во время войны в украинской полиции в родном городе его матери. Вернувшись в Соединенные Штаты, репортёр сверил имена с телефонной книгой Филадельфии и нашел совпадение. Как раз в это время в Филадельфии находился Визенталь и репортёр подошел к нему после его выступления и назвал ему имя подозреваемого. Помимо уведомления OSI, Визенталь должным образом указал имя и местонахождение этого человека в своём следующем годовом бюллетене, а также выдвинул обвинение в том, что этот человек был убийцей. Розенбаум по этому поводу вспоминал:

Визенталь всегда гордился тем, что никогда не выдвигал обвинений без доказательств. Во время дела Вальдхайма он оправдывал своё бездействие и заявлял, что не может назвать австрийца военным преступником, поскольку у него нет никаких материалов, подтверждающих обвинение. "За более чем четыре десятилетия работы я никого не обвинял, если у меня не было против него доказательств, — настаивал Визенталь в письме знакомому в США. — Благодаря такому отношению я заслужил свою репутацию не только среди евреев, но и среди историков, судей, прокуроров многих стран и в глазах общественного мнения"[1563]. Визенталь ошибался, если действительно думал, что пользуется таким всеобщим уважением. Единственной в этом списке, высоко ценившей его репутацию, была только общественность. Любой, кто имел профессиональные контакты с Визенталем, понимал, что этот человек был не более чем шоуменом, разыгрывающим роль охотника за нацистами. Как мы видели, немецкие прокуроры, такие как Иоахим Рихтер и Фриц Бауэр, невысоко его ценили, и те, кто находился по другую сторону Атлантики, такие как Нил Шер и Эли Розенбаум, быстро пришли к аналогичному мнению. Тем не менее, репутация Визенталя оставалась безупречной в глазах общественности на протяжении всей его жизни, и если кто-то против него выступал, то рисковал быть обвиненным в антисемитизме или в каком-либо уничижительном отношении к предполагаемой почти священности миссии Визенталя. В результате, самые ярые противники Визенталя в основном происходили в основном из маргинальных кругов, но будет неверным полагать, что неонацисты, ревизионисты, отрицатели Холокоста и прочие фрики обладают монополией на критику Симона Визенталя.

В глазах критиков, таких как Розенбаум, именно "охота" Визенталя за Йозефом Менгеле и его реакция на обнаружение останков "Ангела смерти" лучше всего демонстрируют почти абсурдную неэффективность методов охотника на нацистов. Хотя Визенталя нельзя винить в том, что он не знал о смерти Менгеле на пляже Бертиога в феврале 1979 года, но уверенность, с которой он заявлял о местонахождении Менгеле после его смерти, тем не менее, была необычайной. В апреле 1979 года Визенталь заявил, что знал о каждом шаге Менгеле, когда тот курсировал между Уругваем и Парагваем и "переезжал с одной плантации на другую". "Он не спит две недели подряд в одной постели", — утверждал Визенталь[1564]. К декабрю следующего года Визенталь окончательно установил местонахождение Менгеле в Уругвае и заявил, что беглец "обдумывает самоубийство или решил сдаться посольству Западной Германии"[1565]. В августе 1982 года Визенталь в Ньюпорт-Бич (Калифорния) выступил перед группой лидеров еврейских общин, и сообщил им, что Менгеле теперь странствует между Боливией, Парагваем и Уругваем, и, более того, что за ним "следят двое южноамериканцев", и что он как никогда близок к поимке[1566]. В августе в Бонне он повторил это утверждение и сказал, что увеличенное вознаграждение в 100.000 долларов привело к большему "потоку информации" о Менгеле[1567]. В начале января 1983 года Визенталь получил известие о том, что Менгеле недавно видели в парагвайском городе Филадельфия, и попросил своих знакомых в Южной Америке с связаться с парагвайской полицией. 5 января его два агента Визенталя и парагвайский "полицейский" отправились в Филадельфию, но, к сожалению, прибыли слишком поздно, потому что "Менгеле" уехал оттуда в канун Нового года[1568]. Для опытных наблюдателей за деятельностью Визенталя схема почти состоявшихся встреч и наблюдений была знакомой, но эта тема повторялась и в дальнейшем. В январе 1983 года, всего через несколько дней после того, как он едва не встретил Менгеле в Парагвае, Визенталь сообщил журналу Newsweek, что беглец теперь живёт в "пацифистской христианской общине в Южной Америке"[1569]. В июне 1984 года Визенталь сообщил, что Менгеле видели в Парагвае, а в январе 1985 года заявил, что на 99% уверен, что "Ангел смерти" все ещё там[1570].

Однако Симон Визенталь был не единственным, кто был убеждён, что Менгеле живёт в Парагвае. В июне 1979 года группа из 57 американских конгрессменов направила президенту Альфредо Стресснеру письмо с требованием экстрадировать врача из Освенцима, а сенатор Джесси Хелмс представил резолюцию, призывающую Парагвай принять юридические меры против Менгеле[1571]. В качестве потенциального стимула Палата представителей также предложила Стресснеру экономическую помощь в размере 4-х миллионов долларов, что фактически являлось самой крупной наградой, когда-либо назначенной за Менгеле[1572]. Парагвайцы от неоднократных требований вскоре пришли в ярость и, весьма наивно пытаясь доказать, что Менгеле в их стране не было почти два десятилетия, а его гражданство было аннулировано на том основании, что он находился за границей более двух лет. "Я категорически отрицаю, что Менгеле находится в Парагвае, — заявил чиновник министерства внутренних дел. — Это абсолютная ложь и клевета на нашу страну"[1573]. Хотя чиновник говорил правду, было понятно, почему очень немногие поверили парагвайцам, поскольку они лгали, когда Менгеле был в их стране.

Одной из тех кто отказался поверить им на слово, была Беата Кларсфельд, которая в начале 1984 года отправилась в Асунсьон, чтобы выразить протест против того, что, по её мнению, Парагвай продолжал укрывать Менгеле. Стоя на ступенях Верховного суда, Кларсфельд организовала в Парагвае первую за 17 лет несанкционированную демонстрацию, вывесив транспарант с надписью: "Президент Стресснер, вы лжёте, утверждая, что не знаете, где находится нацист Менгеле". Полиция доставила Кларсфельд обратно в отель и потребовала покинуть страну, потому что она "в лице президента оскорбила весь парагвайский народ". Но её высылка только убедила Кларсфельд в том, что Менгеле скрывается в Парагвае. "Если рассуждать логически, то нигде больше он быть не может", — сказала она[1574]. В ноябре Кларсфельд вернулась в Парагвай, но на этот раз её сопровождала конгрессвумен Элизабет Хольцман; юрист Менахем З. Розенсафт, чья мать была заключенной в Освенциме; и епископ Рене Валеро из Бруклинской архиепархии. В течение трёх дней делегация проводила встречи с различными парагвайскими чиновниками, отрицавшими, что знают о местонахождении Менгеле, но заявившими, что рассмотрят возможность размещения в газете объявления с предложением вознаграждения в 25.000 долларов за информацию, которая приведет к его поимке[1575]. Хольцман сомневалась в искренности такого предложения, не в последнюю очередь потому, что считала Парагвай "очень плохим местом". "Мы встретились к некоторым членам еврейской общины, — вспоминала она, — и они были так напуганы, что это напомнило мне о том, как реагировали на меня люди, когда я посетила Советский Союз. Никто не хотел с нами разговаривать"[1576].

Хотя поездки в Парагвай и не принесли немедленных результатов, Кларсфельд считала, что они достигли большего, чем другие методы охоты на нацистов. "Другого подхода нет, — сказала она. — Мы отличались от Визенталя, просто устраивавшего пресс-конференции вместо того, чтобы ехать туда, где находились преступники"[1577]. Безусловно, различия в методах, принятых Визенталем и Кларсфельдами, привели к тому, что обе стороны стали давать в отношении друг друга все более едкие комментарии. Визенталь обвинил Беату в "охоте за славой" и считал её методы контрпродуктивными. Кларсфельды же считали Визенталя не более чем эгоистом, которому не нравилось, когда кто-то вторгается на "его территорию"[1578]. Во время дела Вальдхайма Кларсфельды утверждали, что "наличие Визенталя в Вене — одна из причин, почему ничего не было сделано в отношении прошлого Вальдхайма, когда он был ещё Генеральным секретарем ООН"[1579]. Резкая критика во стороны Визенталя последовала пять лет спустя, когда он ухватился за статью, опубликованную в Der Spiegel в июле 1991 года, в которой Кларсфельдов обвиняли в том, что они позволили использовать себя "Штази" ( от Ministerium). Впрочем это обвинение, так и не было доказано[1580].

К началу 1985 года поиски Йозефа Менгеле достигли критической массы. В конце января в Освенциме над ним состоялся показательный суд, получивший огромную огласку[1581]. Примерно в это же время израильтяне провели акции протеста в родном городе Менгеле, Гюнцбурге, а 6 февраля генеральный прокурор США поручил OSI проверить появившиеся слухи о возможном использовании Менгеле американской армией после войны[1582]. Одновременно Служба маршалов США получила задание непосредственно выследить Менгеле, что вызвало недоумение у OSI, считавшей эту службу несколько неэффективным инструментом для решения сложных задач, связанных с подобной операцией[1583]. К марту к поискам подключились и другие американские ведомства, включая Управление по борьбе с наркотиками, ФБР, Государственный департамент, армию и, по словам помощника генерального прокурора по уголовным делам Стивена С. Тротта, "все разведывательное сообщество". Тротт также защищал использование службы маршалов, которая, по его словам, с 1980 года обнаружила и арестовала на территории США 7.000 беглых нацистов[1584]. Однако было неясно, сколько таких людей маршалы выследили в Латинской Америке, не говоря уже о Парагвае, но становилось очевидным, что впервые за сорок лет охота на Менгеле наконец-то обрела необходимые ресурсы. Кроме того, западные немцы и израильтяне также начали свои собственные расследования, а "частные" охотники за нацистами, такие как Кларсфельды, Тувиа Фридман и Симон Визенталь, продолжали свои усилия. Из вышеперечисленных лиц Кларсфельды провели наиболее динамичные поиски. В начале 1985 года Серж и Беата связались с одной знакомой в Берлине, которая проникла в квартиру Рольфа Менгеле и нашла поддельный паспорт, использованный им для поездки в Бразилию в 1977 году[1585].

В мае 1985 года американцы, западные немцы и израильтяне встретились во Франкфурте для координации своих действий. Во время встречи западные немцы заявили, что находятся в процессе получения ордера на обыск дома Ханса Седльмайера, преданно защищавшего Менгеле с тех пор, как тот бежал из Европы в 1949 году[1586]. Среди тех, кто всегда подозревал, что Седльмайер является ключом к поиску Менгеле, был Симон Визенталь, ещё в 1964 году сообщивший Фрицу Бауэру о связи этих двух с Хансом-Ульрихом Руделем. "Нам известно, что в прошлом Ханс Седльмайер несколько раз встречался с Йозефом Менгеле, — ответил Бауэр. —То, что это произошло шесть недель назад, для нас является новостью. Господина Седльмайера по этому делу допросила прокуратура и возможно, мы можем снова что-нибудь предпринять"[1587]. К сожалению, всякий раз, когда планировалось проведение обыска, Седльмайер всегда получал предупреждение от осведомителя из местной полиции и мог скрыть любые доказательства своих контактов с Менгеле[1588]. Однако 31 мая 1985 года, когда полиция прибыла в его дом по адресу Нордштрассе 3 в Гюнцбурге, Седльмайер был искренне удивлен. Немцы приняли меры предосторожности, задействовав в расследовании полицию не из Гюнцбург, и после тщательного обыска обнаружили адреса, номера телефонов и даже фотокопии писем Менгеле и от Менгеле[1589].

Наиболее перспективными оказались адреса в Сан-Паулу, и уже через несколько часов после начала поисков к бразильцам обратились за помощью. Под личным руководством начальника городской полиции Ромеу Тумы бразильцы следили за домами, принадлежащими семьям Боссерт и Штаммер. Через четыре дня в обоих домах были проведены обыски, и в доме Боссертов по адресу Миссури-стрит, 7, был обнаружен целый арсенал предметов, связанных с Менгеле, включая рукописи, фотографии и даже рождественскую открытку, отправленную Рольфом Менгеле два года назад. Сразу после обнаружения свидетельств двое сотрудников немецкой федеральной уголовной полиции вылетели в Бразилию, чтобы допросить Боссертов. После двух часов допроса Боссерты сломались и признались, что Менгеле похоронен на кладбище в Эмбу, примерно в 15 милях к западу от дома Боссертов. "Я не думал, что нас можно найти так быстро", — сказал Вольфрам Боссерт[1590]. Новости вскоре просочились в прессу, и американцам и израильтянам показалось, что немцы пытаются присвоить всю славу себе. "Немцы сразу же отправились в Бразилию, не сообщив нам об этом", — вспоминал Дэвид Марвелл, член группы OSI по расследованию дела Менгеле. — Мы узнали об этом по CNN"[1591]. Нил Шер был столь же недоволен. "Если бы это мы совершили прорыв, — сказал он, — мы бы поделились этим с другими странами, прежде чем объявить об этом публично"[1592].

6 июня огромная толпа, состоящая из сотен полицейских и репортёров, собралась на небольшом кладбище в Эмбу, чтобы посмотреть, как трое могильщиков раскапывают могилу "Вольфганга Герхарда". Выкопав яму глубиной почти в полтора метра, они добрались до гроба, который им не удалось вытащить. Вместо этого могильщикам было приказано разбить крышку, и вскоре они начали извлекать жуткую кучу костей и обрывков одежды, которые перенесли на большой металлический поднос, позаимствованный из морга в Сан-Паулу. В какой-то момент директор морга, Хосе Антонио де Мелло, взял череп и высоко поднял его для фотографов[1593]. "Мы должны без труда определить расу, рост и цвет кожи", — объявил он[1594].

В течение следующих двух недель мировая общественность ждала и строила предположения. Многие считали, что найденные кости не принадлежат "Ангелу смерти". "Это седьмая смерть Менгеле, — заявил Симон Визенталь. — Только в Парагвае его трижды находили мёртвым, и всегда свидетели подтверждали, что это именно он. В одном из этих случаев мы нашли тело женщины"[1595]. Визенталь настаивал на том, что семья Менгеле пытается провернуть невероятную мистификацию. "Когда будет доказано, что останки не принадлежат доктору Менгеле, — сказал он, — это покажет, что он жив, и это семейный заговор". Визенталь также утверждал, что в 1964 году канцлер Западной Германии Конрад Аденауэр предложил президенту Стресснеру 16 миллионов марок за экстрадицию Менгеле, но просьба была отклонена. Визенталь сказал, что помнит, как Фриц Бауэр рассказал ему об этом предложении. "Он попросил меня молчать о Менгеле в течение следующих нескольких месяцев", — вспоминал Визенталь[1596]. Западные немцы тут же высмеяли рассказ Визенталя. Мало того, что тогдашний посол Западной Германии в Парагвае отверг его как чистую выдумку, так ещё и чиновники в Бонне быстро указали на то, что, поскольку Аденауэр ушёл в отставку в октябре 1963 года, эта история не может быть правдой. Визенталь смущенно заявил, что ошибся с датой и имел в виду 1963 год[1597]. Однако, поскольку нет никаких доказательств того, что Визенталь обсуждал дело Менгеле с Бауэром в 1963 году, это утверждение, вероятно, является ещё одной выдумкой охотника на нацистов. По крайней мере, его скептицизм не был единственным, поскольку многие не были убеждены, что останки "Вольфганга Герхарда" на самом деле принадлежат Менгеле. Супруги Кларсфельд, израильтяне, OSI, Тувия Фридман — все сомневались в смерти этого человека. Когда Рольф Менгеле 11 июня объявил о смерти своего отца, подозрения не утихли. "Пока останки не будут передана международной группе патологоанатомов, включая западногерманских и американских, — сказал Иссер Харель, — и они не решат, что это Менгеле, эта история не имеет под собой никаких оснований"[1598]. Но семья Менгеле с пренебрежением относилась к скептикам. "Ложные следы были созданы охотниками за нацистами, такими как Визенталь и Кларсфельд", — сказал 34-летний племянник Менгеле, Дитер[1599]. Несмотря на долю правды в этом заявлении, члены семьи Менгеле, десятилетиями лгавшие о местонахождении Йозефа, едва ли могли привлечь к ответственности таких, как Визенталь и Кларсфельд.

21 июня 1985 года группа экспертов-криминалистов из шести американских учёных, сообщила, что "скелет принадлежит Йозефу Менгеле с достаточной научной точностью". Как и Менгеле, человек, найденный в Эмбу, был мужчиной европеоидной расы, примерно того же возраста и роста, имел характерно высокие надбровные дуги и, по всей вероятности, большой промежуток между передними зубами. Дополнительные доказательства были предоставлены доктором Ричардом Хелмером из Кильского университета, который относительно новым методом "электронного супрапозиционного сопоставления", объединил фотографии лица Менгеле с фотографией черепа из Эмбу. Полученные изображения хоть и выглядели  жутковатыми, помогли убедить многих в том, что череп принадлежал врачу из Освенцима[1600]. Однако, несмотря на убедительность доказательств, сомнения все ещё оставались. Дэвид Марвелл из OSI сказал:

Марвелл смог убедить своего начальника, Нила Шера, что необходимо найти больше доказательств, и Шер согласился продолжить расследование. Среди тех, кто также продолжал сомневаться в результатах судебно-медицинской экспертизы, был Эли Розенбаум, ставший в ноябре 1986 года членом Всемирного еврейского конгресса (WJC). Хотя Розенбаум считал весьма вероятным, что Менгеле умер, одним из его первых действий в качестве главного юрисконсульта WJC было убедить руководителей провести частное расследование. Утечка из WJC одного документа породила предположение, что семья Менгеле действительно пыталась обмануть весь мир: "Менгеле, с точки зрения научных, финансовых и логистических ресурсов, был в состоянии осуществить довольно изощренную мистификацию"[1602].

Единственным человеком, который верил в смерть Менгеле, был, по крайней мере, некоторое время, Симон Визенталь, который в своём годовом бюллетене в конце января 1986 года написал: "Таким образом, это дело для нас закрыто"[1603]. Тем временем команда OSI добилась определенных успехов в сборе новых доказательств. В Германии она обнаружила автобиографию Менгеле, подтвердившую большую часть показаний, данных такими людьми, как Штаммеры и Боссерты. Однако настоящий прорыв произошел в марте того же года, когда консул США в Сан-Паулу Стивен Дачи решил провести собственное расследование. По странному совпадению, свойственному литературному жанру "фантастика", Дачи до поступления на дипломатическую службу был стоматологом и патологоанатомом. Заинтригованный подготовленными OSI переводами на английский некоторых автобиографических произведений Менгеле, Дачи заметил, что тот для лечения корневых каналов зубов обращался к "доктору Гаме в Саме". Поначалу полиция не смогла найти доктора Гаму, но Дачи предположил, что город "Сама" это на самом деле пригород Сан-Паулу Санто-Амаро. Вместе со своим заместителем, Фредом Капланом, Дачи просмотрел телефонный справочник и обнаружил в нём "доктора Херси Гонзага Гама Анджело". Дачи посетил доктора и выяснил, что тот не только специализируется на лечении корневых каналов, но в 1978 году лечил некоего "Педро Хохбихлера", указавшего свой адрес как 5555 Алваренга Роуд. Поскольку адрес совпадал с адресом последнего убежища Менгеле, а псевдоним был одним из тех, которые он использовал, не оставалось сомнений в том, кого лечил доктор Гама. Гама рассказал американцам, что направившим пациента к нему дантистом был доктор Касумаса Тутия, и когда Дачи посетил и его, он узнал, что Тутия сохранил рентгеновские снимки. "Когда он выложил эти снимки на стол, это было как выигрыш в лотерею, — сказал Дачи. — За сорок лет никто так и не нашёл ни одного рентгеновского снимка Менгеле. Мы же отыскали человека, у которого их было восемь"[1604]. В ноябре 1986 года группа экспертов-криминалистов опубликовала новый отчёт, в котором теперь с уверенностью заявляла о смерти Менгеле.

Тем не менее, для некоторых мысль о том, что Менгеле избежал правосудия, была невыносима. К началу 1989 года Симон Визенталь снова стал скептиком и выразил "серьёзные сомнения" в том, что Менгеле действительно мёртв[1605]. Даже в апреле 1992 года, когда группа британских ученых во главе с доктором Алеком Джеффрисом успешно сопоставила ДНК, скелета с кладбища Эмбу, с ДНК Рольфа Менгеле, Визенталь продолжал питать сомнения[1606]. Но помимо воображения Визенталя, Менгеле существовал и в мире популярной культуры. Всего через месяц после того, как прокуратура Франкфурта объявила о результатах расследования доктора Джеффриса, Американский еврейский театр на Манхэттене поставил пьесу Чарли Шульмана Ангел смерти — чёрную комедию, в которой Йозеф Менгеле стал певцом в кабаре "Club Führer" в Парагвае. В исполнении Даниэля фон Баргена этот Менгеле исполнял на немецком версии песен Френка Синатры My Way и Элвиса Пресли In the Ghetto. Возможно, это была мрачно-комичная и абсурдная пьеса, но в некотором смысле она была не менее абсурдной, чем реальная история Менгеле.

Когда днём 11 мая 1987 года Клаус Барбье был доставлен в зал Лионского дворца правосудия, он, казалось, улыбался[1607]. Его почти элегантный вид, тёмно-синий костюм, светло-голубая рубашка и темно-синий галстук,  был несколько подпорчен наличием наручников, которые сняли только тогда, когда он сел на стул, специально проверенный на наличие взрывчатых веществ. Более тысячи человек набилось в специально подготовленный зал суда. Когда "Лионский мясник" занял своё место, сотни людей вытянули шеи, чтобы увидеть человека, терроризировавшего их город более четырёх десятилетий назад. После того как Барбье сел, к нему подошел его 62-летний адвокат Жак Вержес, и между ними произошел разговор, который вызвал улыбки у обоих. Из всех адвокатов Франции Вержес был пожалуй единственным, кто мог бы использовать этот процесс как средство продвижения своих политических убеждений. Маоист и анархист, другом лидера Пол фигур, как Карлос Шакал (), Вержес заслужил свою печально известную репутацию, алжирского Фронта освобождения, и использовал предоставленную судом трибуну для обличения того, что он считал лицемерием французского колониализма. В основе подхода Вержеса к организации защиты клиентов лежала его философская позиция, согласно которой преступность и насилие являются законными политическими инструментами. "Преступление способствует развитию общества, — говорил он. — Когда я защищал алжирцев, совершавших теракты на улицах Парижа, их считали убийцами и поджигателями. Но сегодня я не могу не заметить, что когда представители алжирского правительства приезжают во Францию, им оказывают самый радушный приём"[1608]. Для Вержеса зал суда в Лионе представлял собой самую публичную сцену в мире, и он был полон решимости максимально использовать возможность, которую предоставляла такая большая аудитория. Для Вержеса было маловажно, виновен Барбье или нет, поскольку тактика адвоката заключалась не в том, чтобы организовать защиту в традиционном смысле, а скорее в том, чтобы показать миру, что в каждой стране есть свои Клаусы Барбье, что делало лицемерием преследование только одного его. "Я сказал ему: Я не считаю, что вы невиновны, — вспоминал Вержес. — И дело не в том, что вы монстр, каким вас считают. Вы трагическая фигура нашего времени, ничем не лучше и не хуже американского офицеров сжигающего напалмом мирных жителей во Вьетнаме. Вы ничем не отличаетесь от русского офицера в Кабуле или некоторых французских офицеров в Алжире"[1609].

Вержесу противостояла команда из 39 адвокатов, представлявших жертв гестапо. Среди них был Серж Кларсфельд, во время суда предъявивший телеграмму Барбье от апреля 1944 года, свидетельствующую о его личном участии в депортации еврейских детей из Изьё. В какой-то момент, когда Вержес держал в руках хрупкий документ, Кларсфельд потерял самообладание и вскочил со своего места, чтобы сказать судьям, что адвокату Барбье не следует разрешать брать телеграмму в руки из-за опасения, что он может повредить или каким-либо образом её изменить[1610]. Но Вержес просто объявил документ подделкой, так же, как и весь судебный процесс. "Этот суд — огромная афера, — сказал он. — Это огромная ошибка"[1611]. Вержес также возмутил большую часть Франции, заявив, что депортация из Изьё не была результатом нацистской политики. "Как и любой другой француз, живущий во Франции, — заявил он, — мы знаем, что судьба еврейских детей на самом деле интересовала французские политические власти. Потому что, и вы, члены суда, это знаете, предложение о депортации еврейских детей было предложено тогдашним французским правительством". Несмотря на столь презрительное отношение к процессу, Вержес проявил достаточно такта, чтобы позволить свидетелям говорить без перерыва. Одно из самых трогательных показаний прозвучало от Симоны Лагранж, которая подверглась пыткам со стороны Барбье и вместе со своей семьей была отправлена в Освенцим, а позже вынуждена была наблюдать за расстрелом своего отца. С мокрым от слез лицом Лагранж сказала суду: "Барбье не стрелял ему в голову, но именно Барбье отправил нас туда". На предварительном слушании Лагранж фактически встретилась с Барбье лицом к лицу и спросила его, узнает ли он её. "Когда ты провёл в тюрьме семь месяцев, — ответил Барбье, — всегда приятно видеть привлекательную женщину". Лагранж сказала своему бывшему мучителю, что это замечание было оскорбительным, но бессердечность в Барбье глубоко укоренена. "Проблема в том, — ответил он, — что вы не умеете воспринимать шутки"[1613]. В своём заключительном слове Вержес отверг подобные свидетельства как "воскрешение фантомов", а также поставил под сомнение сам Холокост: "Идея о том, что антисемитизм, старый как мир, старый как Римская империя, мог привести к геноциду, смешна". Для Вержса суд был не чем иным, как попыткой "искупить" грехи Запада, и он умолял суд положить конец "этому лицемерному притязанию"[1614].

В последний день суда Барбье спросили, есть ли ему что сказать в свою защиту. Все ещё в том же костюме и галстуке, Барбье встал и объявил, что есть. И снова с почти незаметной улыбкой, он сказал суду, что не несёт ответственности за набег на Изьё. "У меня никогда не было полномочий решать, кого отправлять в лагеря, — сказал он по-французски. — Я боролся с Сопротивлением, которое в общем-то я уважал как противника, это была война, но теперь она давно закончилась. Спасибо". Несмотря на защиту Вержеса, Барбье был приговорен к пожизненному заключению, хотя решение было принято только большинством голосов присяжных. Когда был объявлен приговор, раздались аплодисменты, которые судья попросил прекратить ради "соблюдения достоинства". Для Сержа Кларсфельда этот момент назревал давно. "Было совершено исключительное преступление, и это был исключительный суд, — сказал он журналистам. — И поскольку правосудие связано с памятью, это означает, что дети Изьё не будут забыты"[1615]. Для Жака Вержеса этот приговор стал ещё одним примером эквивалентности французской системы правосудия и нацизма. Отметив, что такие высокопоставленные нацисты, как Дёниц и фон Ширах, получили в Нюрнберге более мягкие приговоры, он заметил, что, приговорив Барбье к пожизненному заключению, французы сумели "превзойти в этой области своих хозяев"[1616]. Под вооруженной охраной Барбье отвезли в тюрьму Лиона, где он провел следующие четыре года до своей смерти от лейкемии в сентябре 1991 года в возрасте 77 лет.

Если во Франции правосудие вершилось довольно оперативно, то в Соединенном Королевстве оно часто приходило слишком поздно. 22 октября 1986 года британский консул в Лос-Анджелесе встретился с раввинами Марвином Хиером и Авраамом Купером из Центра Симона Визенталя. Этот Центр, основанный в ноябре 1977 года, по слухам, платил охотнику за нацистами около 75.000 долларов в год за использование его имени, хотя и действовал в значительной степени независимо от самого Визенталя. Хиер и Купер представили дипломату список из 17-и подозреваемых в нацистских военных преступлениях, эмигрировавших в Великобританию после войны, 11 из которых были латышами, а шесть — литовцами. Все они имели различное происхождение, но всех подозревали в участии в преследовании и убийстве мирного населения. Доказательства в основном поступали из советских источников, хотя некоторые были получены из архивов в Соединенных Штатах, Израиле и даже Великобритании. В дополнение к списку раввины передали консулу письмо, адресованное премьер-министру Великобритании Маргарет Тэтчер, в котором просили британское правительство расследовать обвинения и "при необходимости создать необходимый правовой аппарат для их рассмотрения"[1618].

Через несколько дней после представления списка одно из имен просочилось в прессу. Антанас Гечас, 71-летний отставной горный инженер, проживающий в Эдинбурге, будучи во время войны командиром взвода в литовском полицейском батальоне принимал участие в антипартизанских операциях и массовых убийствах мирных жителей. Хотя сотрудники Центра Симона Визенталя это не подтвердили, источником информации о Гечасе на самом деле было OSI, в 1981 году оповестившее британское правительство о Гечасе и даже добившееся от него частичного признания во время допроса шотландской полицией в 1982 году[1619]. Публично Гечас отрицал своё участие в каких-либо убийствах, ссылаясь на свою строгую католическую веру как на доказательство своей неспособности совершать что-либо подобное[1620]. Гечас утверждал, что эти обвинения на самом деле являются частью "заговора КГБ", хотя программа, показанная по британскому телевидению с участием Эли Розенбаума и Нила Шера в январе и феврале следующего года, подтвердила, что нет никаких сомнений в том, что Гекас — преступник самого гнусного рода. Один свидетель рассказал, как "людей, приговоренных к смерти, раздевали догола, подводили к яму и по приказу Гечаса расстреливали"[1621].

Несмотря на эти разоблачения, британское правительство, похоже, мало что предприняло в ответ на список Центра Визенталя. 24 ноября 1986 года была создана Межпартийная парламентская группа по военным преступлениям с целью оказать давление на правительство и заставить его принять меры. Её возглавил бывший министр внутренних дел Мерлин Рис, а секретарем группы стал член парламента Гревилл Джаннер, который в 1948 году, в звании младшего бомбардира, служил в Британской группе по военным преступлениям. Джаннер, будучи возмущен роспуском этой группы в конце 1940-х годов, увидел возможность заняться "незавершенными делами". "Я всегда считал, что со стороны этих людей это было чудовищно, не только в стремлении избежать судебного преследования, — сказал Джаннер, — но и в том, чтобы приехать и жить в Британии. Их привозили сотнями — возможно, тысячами — для работы в шахтах, и я ничего не мог с этим поделать, пока не был избран в парламент"[1623]. Хотя предположение Джаннера о том, что британские угольные шахты были набиты нацистскими военными преступниками, несколько преувеличено, нет сомнений в том, что по сути это было верно. Тысячи украинцев и прибалтов действительно были привезены в Британию после войны в рамках Программы добровольных рабочих из Европы (European Voluntary Workers Scheme, EVW), которая была призвана восполнить предполагаемую, таких как, сельское хозяйство, текстильная промышленность и, конечно же, добыча угля. Поскольку проверка этих иммигрантов была крайне поверхностной, многие военные преступники, такие как те, что были указаны в списке Центра Визенталя, успешно въехали в страну, несмотря на причастность к некоторым из самых зверских преступлений, совершенных во время войны[1624].

Одна из первых встреч парламентской группы состоялась с министром внутренних дел Дугласом Хёрдом. "Он вежливо нас выслушал, но ничего не предпринял, — позже писал Джаннер. — Он лишь пообещал разобраться в проблеме, но ничего не происходило в течение нескольких месяцев, и мы стали подозревать, что государственные служащие замяли этот потенциально взрывоопасный вопрос, который мог бы обнажить позорное прошлое некоторых наших сограждан"[1625]. В марте 1987 года делегация Центра Визенталя во главе с Марвином Хиером также встретилась с Хёрдом и также выяснила, что он не проявляет должной заинтересованности. Одним из участников встречи был Эфраим Зурофф, позже вспоминавшим, как министр внутренних дел сообщил делегации, что британскому правительству требуется больше подтверждающих документов и оно не намерено проводить собственное расследование. Раввин Хиер предположил, что правительство, обладающее огромными ресурсами, гораздо лучше подготовлено для проведения такого расследования, но Хёрд отказался. "Мы оказались в странном положении, когда правительство Её Величества попросило нас выполнить за него свою работу", — заметил Зурофф[1626]. Хёрд изложил позицию правительства на пресс-конференции, в ходе которой он указал, что материалы Центра Визенталя "сомнительны", и, более того, что британские суды не имеют юрисдикции в отношении преступлений, совершенных на иностранных территориях более сорока лет назад[1627]. С юридической точки зрения, Зурофф был неправ, когда заявил, что у правительства есть какое-то обязательство разобраться с людьми из списка, но как внутри, так и за пределами парламента все чаще звучали призывы к тому, чтобы что-то было сделано. Чтобы отстоять свою позицию, Межпартийная парламентская группа по военным преступлениям привлекла историка Дэвида Чезарани для подготовки исторического доклада, который показал бы, насколько легко такие преступники проникали в страну[1628].

В течение следующего года Группа и Центр Визенталя продолжали оказывать давление на правительство, и, наконец, 8 февраля 1988 года Дуглас Хёрд объявил о создании комиссии по расследованию, во главе с сэром Томасом Хетерингтоном и Уильямом Чалмерсом. Хотя эта новость была в целом приветствована в Палате общин, прозвучали и громкие голоса против. Айвор Стэнбрук, консервативный депутат от Орпингтона, предположил, что это "плохое решение", и поинтересовался, не "поддаётся ли Хёрд лоббированию, главными мотивами которого являются ненависть и месть?". Тони Марлоу, консервативный депутат от Северного Нортгемптона, был ещё более язвителен. Задавшись вопросом, не пытается ли правительство принять законы обладающие обратной силой, Марлоу спросил: "Стали бы мы, например, преследовать в судебном порядке израильского солдата, зверски забившего до смерти 15-летнего палестинского мальчика, если бы этот солдат объявился в нашей стране?" Хёрд быстро отверг доводы Марлоу, но именно Гревилл Джаннер резко раскритиковал депутата за его "гнусный вопрос"[1629].

Парламентская группа по военным преступлениям не ожидала многого от доклада Хетерингтона-Чалмерса, и в течение первых нескольких недель противники получили немало аргументов. В конце марта в британских газетах появилась серия статей под заголовком "Военные преступники, требуются доказательства", что, казалось, предвещало столь ожидаемую "охоту на ведьм"[1630]. В апреле выяснилось, что Хетерингтон и Чалмерс все ещё изучали "базовые материалы" о Холокосте, и что в состав комиссии входили только они двое и секретарь[1631]. Однако, к большому удивлению таких людей, как Джаннер, когда доклад был опубликован 24 июля 1989 года, в нём содержалась рекомендация правительству действительно принять новое законодательство. "Совершенные преступления настолько чудовищны, что их нельзя оправдать, — говорилось в докладе. — Бездействие запятнало бы Соединенное Королевство как убежище для военных преступников"[1632]. В докладе также рассматривались 7 из 301 дела, представленных правительству, и в 4-х из них указывалось, что существует "реальная перспектива осуждения за убийство на основании имеющихся доказательств, если юрисдикция британских судов будет расширена". В докладе также указывалось, что ещё 75 дел должны быть дополнительно расследованы[1633]. "До этого момента, — писал Гревилл Джаннер, — мы ворошили прошлое в отдалённой надежде на действия в будущем. С этого момента наша кампания перешла в реальность"[1634].

В ноябре 1989 года лидер Палаты общин Джеффри Хау объявил, что рекомендации изложенные в докладе будут обсуждаться в следующем месяце, сначала в Палате лордов, а затем в Палате общин. В верхней палате большинство пэров выступили против рекомендаций Хетерингтона-Чалмерса. Среди них был лорд Кристофер Мэйхью, который, в конце 1940-х годов будучи заместителем министра иностранных дел, частично сыграл роль в разработке политики, приведшей к прекращению преследования нацистов и судебных процессов над военными преступниками. 6 июля 1948 года Мэйхью направил своему руководителю письмо о репатриации советских граждан, подозреваемых в военных преступлениях. "Я думаю, нам также следует подумать о том, как как можно скорее решить всю эту проблему, — писал Мэйхью. — [И] сообщить русским, что после определенной даты мы прекратим поиски лиц, за экстрадицией которых они обратились, и, если это уместно, опубликуем "краткий список" лиц, в отношении которых мы в дальнейшем будем рассматривать возможность выдачи". Мэйхью выступал за сохранение таких кратких списков и в отношении других стран, но подозревал, что идея "всеобщей амнистии" для военных преступников нецелесообразна, особенно учитывая, что "общественное мнение как в Западной, так и в Восточной Европе" будет против неё. Мэйхью не касался вопроса о том, является ли такая амнистия нежелательной[1635]. Во время дебатов в Палате лордов в декабре 1989 года к Мэйхью присоединились такие влиятельные фигуры, как лорды Квинтил Хейлшем, Александр Хоум и Джеймс Каллахан, выступавшие против любой попытки внести законопроект о военных преступлениях[1636]. По мнению Гревилла Джаннера, противодействие Мэйхью рекомендациям из доклада, возможно, было обусловлено не только защитой его действий, совершенных 40 лет назад. "Кристофер Мэйхью считался еврейской общиной человеком, настроенным против Израиля, — позже утверждал Джаннер. — Он был против создания еврейского государства. Я бы не сказал, что он был откровенным антисемитом, но я считаю, что он явно не был другом еврейского народа"[1637].

В ходе дебатов в Палате общин 12 декабря антисемитизм либо подразумевался, либо на него намекалось. Роберт Макленнан, член парламента от Социал-либерально-демократической партии, спросил, будет ли юрисдикция любого нового закона распространяться на "лидеров современного Израиля, некоторые из которых несут ответственность за хладнокровное истребление британских подданных и теперь с теплым гостеприимством принимаются, когда приезжают в Великобританию"[1638]. Для некоторых тот факт, что такие такие члены парламента, как Макленнан, специально использовали Израиль в качестве примера реабилитации врага, был не чем иным, как завуалированным антисемитизмом. Вряд ли можно сомневаться, что в частном порядке некоторые члены парламента считали, что давление с целью принятия Закона о военных преступлениях было не чем иным, как делом рук некой еврейской клики, организованной такими людьми, как Джаннер и раввин Хиер. Однако новый министр внутренних дел Великобритании Дэвид Уоддингтон решительно поддержал доклад и заявил, что "ужасные истории, раскрытые на его страницах, и представленные доказательства гнусных деяний нельзя игнорировать или откладывать в сторону"[1639]. После трёх часов дебатов было проведено голосование по вопросу о том, следует ли Палате поддержать необходимость принятия законодательства, "разрешающего преследование в этой стране за непредумышленные или умышленное убийства, совершенные в качестве военных преступлений на территории Германии или оккупированной Германией территории во время Второй мировой войны, лиц, которые в настоящее время являются британскими гражданами или проживают здесь"[1640]. Голосование одобрило нововведение большинством голосов, почти три к одному, что было в целом было одобрено прессой. "Выследите и накажите нацистских военных преступников", — призывала газета The Sun, а журнал The Economist заявил, что "Великобритания вот-вот станет менее комфортным убежищем для приспешников Гитлера"[1641].

К 25 апреля 1990 года законопроект о военных преступлениях был принят Палатой общин и получил поддержку аналогичного большинства. Во время дебатов 19 марта 1990 года Гревилл Джаннер отметил, что законопроект не является попыткой "ретроспективного законодательства":

Единственным препятствием на пути принятия законопроекта стала Палата лордов, решительно выступавшая против. В том же месяце лорд Шоукросс, бывший генеральный прокурор и главный британский прокурор в Нюрнберге, написал министру внутренних дел Джону Паттену, сообщив, что "ни один юрист, заслуживающий всяческого признания, не поддержал нынешние предложения правительства". Он добавил, что "Уинстон Черчилль, должно быть, переворачивается в гробу, глядя на то что происходит"[1643]. Паттен не согласился и ответил Шоукроссу, что "обстоятельства нашего времени сильно отличаются от обстоятельств непосредственных послевоенных лет, и сегодня перед нами стоит обязанность принять решение о дальнейших действиях, которые кажутся наиболее актуальными"[1644]. Когда, позже в том же году, законопроект обсуждался в Палате лордов, против него выступили многие влиятельные деятели. Среди "противников" были один бывший премьер-министр, два бывших лорда-канцлера, один председатель Апелляционного суда, один бывший начальник штаба обороны, два бывших министра иностранных дел, а также историки лорд Роберт Блейк и лорд Хью Дакр. Неудивительно, что голосование против законопроекта прошло с перевесом, аналогичным тому, с которым он был принят в нижней палате[1645]. Поговаривали, что Маргарет Тэтчер была в ярости и, решив не поддаваться давлению Палаты лордов, в марте 1991 года добилась повторного внесения законопроекта в Палату общин, где он снова прошёл[1646]. В апреле он вернулся в Палату лордов, где снова был отклонен. Единственным способом принятия законопроекта стало применение правительством Закона о парламенте 1949 года, позволявшим демократически избранным членам Палаты общин отменять решения, принятые неизбираемыми членами Палаты лордов. 10 мая 1991 года правительство именно это и сделало, когда королева дала законопроекту своё одобрение. "Мы одержали великую, уникальную и трудную победу", — вспоминал Гревилл Джаннер[1647].

Одним из непосредственных результатов нового закона стало создание подразделений по расследованию военных преступлений  (CPS) и столичной полицией. После расследования 376 дел полицейское подразделение представило в CPS 250.000 страниц доказательств, после чего прокуратура решила, что лишь десять дел заслуживают дальнейшего расследования. В 1996 году, почти через 10 лет после того, как Центр Симона Визенталя представил свой первоначальный список, прокуратура в соответствии с новым законом предъявила первое обвинение. Подозреваемым был Шимон (Семён) Стефанович Серафимович, бывший плотник, а ныне 80-летний пенсионер, проживавший в Банстеде (графство Суррей), которого с начала 1980-х годов разыскивало и OSI. В 1982 году американцы обратили внимание на эмигрантское издание, в котором рассказывалось о встрече активистов белорусской общины в Англии, среди которых был и Серафимович, во время войны служивший начальником полиции в Белоруссии. Эли Розенбаум отправил телеграмму британским властям с просьбой проверить, проживает ли Серафимович в Соединенном Королевстве. "Скотланд-Ярд ответил: Нет, никаких следов его здесь нет, — вспоминал Розенбаум. — Но оказалось, что при проверке они неправильно написали его фамилию"[1648]. На предварительных слушаниях в 1995 году выяснилось, что Серафимович принимал участие в истреблении 3.000 евреев в окрестностях Минска и что он лично застрелил по меньшей мере трёх человек[1649]. Серафимович отрицал все обвинения, но ему так и не представилась возможность доказать свою невиновность в суде, поскольку он страдал деменцией, и 7 августа 1997 года скончался. Его семья продолжала настаивать на его невиновности. "Мой дед полностью опроверг эти обвинения", — сказал внук Серафимовича, комик Питер Серафимович, утверждая, что обвинения были изложены в книге его затаившего обиду знакомого. "К сожалению, из-за дегенеративного заболевания ему не дали возможности доказать ложность обвинений, изложив свою точку зрения"[1650].

Полиции и CPS больше повезло в деле 76-летнего Антония (Андрея) Савонюка, арестованного 26 сентября 1997 года. Савонюк, отставной билетный контролёр железнодорожной компании "British Rail", проживавший в Бермондси, на юге Лондона, был обвинен в убийстве трёх еврейских женщин и двух еврейских мужчин во время службы в украинской вспомогательной полиции в 1942 году[1651]. О прошлом Савонюка британская полиция узнала в конце 1980-х годов от Советского Союза, когда тот представил составленный КГБ список подозреваемых в военных преступлениях. Савонюк невольно раскрыл своё местонахождение в Соединенном Королевстве русским, когда в начале 1950-х годов написал своему сводному брату в Польшу. Савонюк не знал, что письмо, как и вся остальная почта с Запада, было проверено КГБ[1652]. Во время судебного процесса, начавшегося в начале 1999 года, один из свидетелей, Александр Баглай, вспоминал, как Савонюк однажды приказал трём еврейкам раздеться перед отрытой могилой:

Другой свидетель, Федор Зан, показал, что Савонюк расстрелял из пулемета 15 женщин, когда они стояли обнаженными у ямы возле Домачево на границе между Польшей и Белоруссией[1654]. В апреле Савонюк был признан виновным и приговорен к двум пожизненным срокам. Апелляция провалилась, и он умер в ноябре 2005 года, находясь в тюрьме Норвича.

После осуждения Савонюка подразделение по расследованию военных преступлений в Скотланд-Ярд было расформировано. С тех пор никаких судебных процессов по Закону 1991 года не проводилось, и для его противников этот закон является не более чем дорогостоящим жестом. Его защитники, такие как Гревилл Джаннер, не отрицают, что это жест, но всё же считают его важным. "Какими бы ни были судебные преследования, по крайней мере, некоторые из этих старых нацистов, которым так несправедливо дали убежище в нашей достойной стране, возможно, не спали спокойно в своих постелях, — писал Джаннер. — По крайней мере, страна, которая когда-то выстояла одна против Гитлера и его союзников, сделала жест намерения, пусть и запоздалый"[1655].

В ночь на 20 сентября 2005 года Симон Визенталь умер во сне у себя дома в возрасте 96 лет. Раввин Марвин Хиер из Центра Симона Визенталя назвал Визенталя "совестью Холокоста", а также высоко оценил его роль "постоянного представителя жертв, решившего привлечь к ответственности виновников величайшего преступления в истории"[1656]. После панихиды на Центральном кладбище тело Визенталя было доставлено в Израиль, и захоронено на кладбище города Герцлия, в 10 милях к северу от Тель-Авива. Похвал и хвалебных речей было много, и в то время было бы неблагоразумно преуменьшать многие положительные аспекты роли, которую сыграл Визенталь. Отчасти благодаря Визенталю Холокост был сохранен в памяти и должным образом задокументирован, и это, пожалуй, и есть его величайшее наследие. Кроме того, ничто не должно умалять того факта, что Визенталь привлек к ответственности некоторых нацистов, хотя и не в таком количестве, как утверждается, и Адольф Эйхман, безусловно, не был среди них. Как уже отмечалось, Визенталь был по натуре шоуменом, и когда после похищения Эйхмана он наконец получил роль "главного охотника за нацистами в мире", он сыграл её блестяще. Не имело значения, что в итоге он переигрывал, потому что зрители продолжали аплодировать и приветствовать его. Как и в случае со многими популярными представлениями, критики не могли сказать публике, что "Великое шоу Визенталя" было не более чем иллюзией. Но это была великая иллюзия, и в конечном итоге она послужила благому делу. Какими бы ни были его недостатки, Визенталь, по крайней мере, был на стороне добра, и независимо от того, что он на самом деле сделал во время войны, он сделал больше для искупления своих прегрешений, чем те, за кем он охотился.

Сегодня его дело профессионально продолжается организацией, носящей его имя. Хотя американское Управление специальных расследований (OSI) следует считать самым эффективным подразделением по розыску нацистов, с 1948 года, Центр Симона Визенталя делает многое для оказания давления на правительства по всему миру с целью привлечения к ответственности оставшихся в живых нацистских военных преступников. Текущая кампания Центра носит называниея "Операция "Последний шанс"", и её возглавляет Эфраим Зурофф, иногда проявляющий те же странности, что и сам Визенталь. В июле 2008 года Зурофф посетил Аргентину и Чили в надежде поймать доктора Ариберта Хайма, врача СС из Маутхаузена, возглавляющего список Центра Визенталя самых разыскиваемых нацистов. Хайм, словно созданный по образу и подобию Менгеле, проводил серию ужасных "экспериментов" над подопытными людьми, чтобы выяснить, сколько боли они могут выдержать. В ходе одной из печально известных "операций" он кастрировал и обезглавил молодого спортсмена, после чего его череп после удаления плоти использовался в качестве экспоната. "В последние несколько дней мы получили информацию из двух разных источников, оба из которых касаются Чили, и мы считаем, что она имеет очень большой потенциал", — сказал Зурофф репортёрам[1657]. Он также сообщил СМИ, что центр "принимает меры, которые могут раскрыть его убежище в течение пары недель"[1658]. Хотя Зурофф сделал то, чего Визенталь никогда не делал — отправился в Южную Америку, — его заявления создавали впечатление, что он был так же близок к тому, чтобы найти этого мерзкого нацистского врача, как и Визенталь к тому, чтобы найти Менгеле. Более того, поиск беглецов требует скрытности и осмотрительности, которых у Зуроффа не было и в помине, когда он объезжал такие города, как Барилоче и Пуэрто-Монт, в сопровождении толпы журналистов. Неудивительно, что Зурофф вернулся из Южной Америки с пустыми руками. Если бы Хайм находился в Патагонии, как считал Зурофф, шумное и триумфальное появление охотника за нацистами у парадной двери дало бы Хайму достаточно времени, чтобы выпрыгнуть из заднего окна. Некоторым (более критически настроенным наблюдателям) вся эта поездка подозрительно напоминала рекламную акцию в поддержку Центра Визенталя, основная деятельность которого — борьба с антисемитизмом и защита Израиля. Охота на нацистов для Центра является второстепенным занятием, но это весьма эффективный "способ продвижения бренда".

Во время поездки Зуроффа Ариберт Хайм на самом деле находился далеко от Южной Америки, поскольку лежал в безымянной могиле в Каире, где был похоронен в 1992 году. Когда в начале февраля 2009 года газета New York Times представила убедительные доказательства смерти Хайма, только Зурофф в этом усомнился. "Мы не можем подтвердить подобную историю на основании какого-то полуправдоподобного объяснения, — сказал он. — Имейте в виду, что у этих людей есть личная заинтересованность в том, чтобы их объявили мёртвыми и это идеально выдуманная история. В этом и проблема, она слишком идеальна". Зурофф также с подозрением отнесся к отсутствию каких-либо доказательств, кроме документов и устных показаний. "Нет ни останков, ни ДНК, ни могилы", — сказал он и далее утверждал, что сообщение о смерти Хайма "вызывает больше вопросов, чем даёт ответов"[1659]. Зурофф не признал — как и Симон Визенталь — что у него тоже была личная заинтересованность в том, чтобы Хайм остался жив. К несчастью для Зуроффа, мёртвых нацистов больше нельзя выслеживать, и без кого-либо, за кем можно охотиться, охотники за нацистами скоро останутся без работы.

Однако нацисты — не единственные военные преступники, заслуживающие преследования, и этот факт был признан американским правительством, когда в декабре 2004 года оно предоставило Управлению специальных расследований (OSI) расширенные полномочия по поиску на территории США лиц совершивших военные преступления во время других вооружённых конфликтов. По иронии судьбы, в тот же день, когда умер Симон Визенталь, Карла дель Понте, главный прокурор Международного уголовного трибунала ООН по бывшей Югославии, обвинила Католическую церковь в укрывании подозреваемого в военных преступлениях хорватского генерала Анте Готовины, которому были предъявлены обвинения в преступлениях против хорватских сербов. "У меня есть информация, что он скрывается во францисканском монастыре, и поэтому Католическая церковь его защищает, — заявила она. — Я обратилась по этому поводу в Ватикан, и Ватикан полностью отказывается с нами сотрудничать"[1660]. Преступления те же — меняются только имена.

В ходе своих исследований я встретился с двумя нацистскими военными преступниками. Хотя обстоятельства этих двух встреч были совершенно разными, обе они наглядно иллюстрировали положение, в котором оказались многие им подобные после войны. Моя первая встреча произошла с Эрихом Прибке, ом СС, участвовавшим в резне в пещерах Ардеатина. В 1996 году Прибке был депортирован из Аргентины в Италию после того, как в 1994 году на улицах Барилоче дал интервью Сэму Дональдсону из ABC News, в котором выразил явное отсутствие раскаяния за участие в убийствах. Летом того же года Прибке предстал перед судом в Риме и был признан коллегией из трёх военных судей виновным в убийстве. Однако, поскольку судьи сочли, что он только выполнял приказы, его дело было отнесено к категории, подпадающих под 30-летний срок давности, и в начале августа Прибке был сенсационно оправдан. Здание суда было осаждено демонстрантами, и Прибке был быстро повторно арестован и в апреле следующего года снова предстал перед судом. В марте 1998 года, после долгих юридических разбирательств, 83-летний Прибке был приговорен к пожизненному заключению. Поскольку он был слишком стар, чтобы отбывать наказание в тюрьме, его подвергли домашнему аресту, и на момент моего визита в июне 2007 года он проживал в довольно приличном многоквартирном доме недалеко от Виа Аурелия в ничем не примечательном районе Форта-Бочча на западе Рима.

Граффити на соседних домах указывали на то, что присутствие бывшего офицера гестапо в этом районе было крайне нежелательным, хотя, поскольку Прибке разрешалось выходить из дома всего на два часа в неделю, такие каракули, возможно, не вызывали у него особого беспокойства. После того, как я сдал свой паспорт полицейскому дежурившему на первом этаже, другой полицейский проводил меня на несколько лестничных пролетов, и позвонил в дверь. Через несколько секунд дверь открыл относительно бодрый 90-летний мужчина, он обменялся несколькими шутками на итальянском с полицейским, после чего тот нас покинул. Пожав мне руку, Прибке проводил меня в свою просторную и хорошо обставленную квартиру. Тяжелая мебель из тёмного дерева и средневековое оружие на стенах сразу же, но не навязчиво, создавали впечатление тевтонской эпохи. Прибке проводил меня в небольшую гостиную и предложил сесть на диван. Его манеры были безупречны, лицо дружелюбное, английский весьма хорош, и, хотя было всего 10:30 утра, он предложил распить бутылку красного вина. Я согласился и подумал, что если бы мне тоже было 93 года и я находился под домашним арестом, я бы, наверное, тоже начал пить в это время. Я подумывал отказаться, опасаясь, что принятие такого гостеприимства каким-то образом меня скомпрометирует, но чувствовал, что демонстрация расслабленности поможет провести интервью более удачно.

Мы беседовали почти два с половиной часа, в течение которых Прибке выдал мне полный и, казалось бы, откровенный рассказ о своём побеге, как уже было показано на предыдущих страницах. Мы не обсуждали саму бойню, поскольку я был уверен, что расспросы об этом либо заставят его замолчать, либо вызовут лишь заученный ответ. Кроме того, как я ему и сказал, я пришёл поговорить о его побеге, а не о его преступлениях, и смена темы могла бы только его разозлить. Лишь ближе к концу интервью Прибке начал размышлять о своём нынешнем положении. Его слова раскрыли образ мышления человека, подобно Менгеле и Эйхману до него, отчаянно пытавшегося сохранить мировоззрение, которого он придерживался десятилетиями ранее. "Многие писали обо мне новому Папе, — сказал он, имея в виду недавно избранного Бенедикта XVI. — Но никакого ответа от него не получили. Ничего. Полагаю он опасается евреев". Наивность Прибке проявлялась в том, что он считал, будто Папа-немец обязательно должен желать помочь осужденному нацистскому военному преступнику. Тот факт, что он приписывает молчание Ратцингера страху перед евреями, также свидетельствует о присущей нацистам к ним нетерпимости.

Чуть позже Прибке снова заговорил о том, что некоторые антисемиты называют "традиционным врагом". "Визенталь выступил против Пачелли, — сказал он мне, говоря о Пие XII, Папе военного времени. — Говорят, он недостаточно сделал для евреев. Но это неправда. Вся Церковь — она была полна евреев. Мы не преследовали их по практическим соображениям. Железнодорожные вагоны были нужны для других целей". В очередной раз Прибке раскрыл себя как нациста скрывающегося под добродушной внешностью. Казалось, он не только намекал на то, что католическая церковь каким-то образом находится под властью евреев, но и почти отрицал Холокост. Его комментарии вызывали ещё большее беспокойство, поскольку он подразумевал, что единственная причина, по которой железнодорожные вагоны не использовались для перевозки евреев, заключалась в практичности. Это, конечно, подразумевает, что если бы железнодорожные вагоны не были нужны в других местах, то преследование евреев только усилилось бы. Мне показалось бессмысленным спорить с ним, поэтому я просто допил своё красное вино, поблагодарил его за уделённое время и ушёл. На момент написания этой книги Эрих Прибке был ещё жив.

Четыре месяца спустя я оказался возле другого многоквартирного дома в Вене. В сопровождении местной репортёрши я решил попытаться взять интервью у седьмой из списка Центра Визенталя разыскиваемых нацистских военных преступников. Эрна Валлиш, которой на момент моего визита исполнилось 85 лет, служила охранницей СС в Равенсбрюке и Майданеке и избивала женщин и детей, когда их заставляли идти в газовые камеры. Также утверждалось, что она забила до смерти маленького мальчика, и тем не менее, несмотря на все эти обвинения, австрийцы ссылаясь на срок давности позволили ей спокойно жить в Вене. Разыскать Валлиш мне почти не составило усилий — я просто нашел её номер в австрийском онлайн-телефонном справочнике. Через несколько дней я прилетел в Вену, и в 8:30 17 октября мы с репортёршей стояли у двери подъезда где находилась её квартира.

Над дверным звонком находилась табличка с фамилией "Валлиш", но мы не хотели звонить, потому что знали, что она нас никогда не впустит. Вместо этого мы завязали разговор с соседкой, сказавшей, что понятия не имеет, кем была Валлиш, и что "все это в прошлом, и людям просто нужно научиться прощать". Примерно через полчаса пришёл почтальон и, сам того не подозревая, впустил нас в подъезд. После короткой беседы он оставил нас в коридоре перед квартирой Валлиш. репортёр вручила мне большой фотоаппарат "Nikon" и позвонила в дверь. Я стоял наготове с камерой, чувствуя себя настоящим репортёром таблоида. Наконец дверь открылась, и на фоне тусклого света появилась почти полупрозрачная фигура в поношенном синем халате. Репортёрша стала рассказывать ей о причине нашего визита, и женщина тут же попыталась закрывать дверь. Я мгновенно нажала на кнопку спуска затвора и быстро сделала пару снимков. Тут дверь захлопнулась, и мы поняли, что оставаться здесь бессмысленно. Выходя, мы поговорили с другой соседкой. "Забудьте об этом, — сказала она нам. — Это в прошлом. У меня нет времени думать об этом сейчас, я иду на занятия аэробикой".

После кратковременного интереса со стороны нескольких газет мир в значительной степени забыл об Эрне Валлиш. Поляки стали предпринимать попытки добиться её экстрадиции, но делали это слишком вяло и слишком поздно. 16 февраля 2008 года, через четыре месяца после моего визита, Валлиш скончалась в больничной палате. Как и тысячи нацистских преступников до неё, она смогла перепрыгнуть через последний забор.

Поскольку многие мои копии первоисточников существуют в цифровом формате, я с удовольствием отправлю (по своему усмотрению) файлы изображений и аудиофайлы добросовестным исследователям. Большинство интервью, представленных ниже, записаны в формате mp3, а фотографии документов — в формате jpeg. При запросе документа, пожалуйста, укажите мой регистрационный номер документа (GWDN), как указано в примечаниях.

(а) Интервью

Bone, Brian, interviewed by author, Broadstone, UK, March 29, 2007

Draper, Gerald, interviewed at a war crimes conference in Geneva, April 1975

Draper, Julia, interviewed by author, London, UK, April 11, 2007

Ferencz, Benjamin B., interviewed telephonically by author, May 8, 2007

Fiegel, Gideon, interviewed telephonically by author, April 25, 2007

Forsyth, Frederick, interviewed by author, Hertingfordbury, UK, May 23, 2007

Harris, Morris, interviewed telephonically by author, April 24, 2007

Hodge, John, interviewed by author, Chirton, UK, April 5, 2007

Hofer, Andrea, interviewed by author, Bad Aussee, June 2008

Holtzman, Elizabeth, interviewed by author, New York City, February 12, 2008

Howard, Harry, interviewed by author, Minehead, UK, June 12, 2007

Janner, Greville, interviewed by author, House of Lords, London, UK, May 10, 2007

Klarsfeld, Beate, interviewed by author, Paris, France, January 31, 2008

Lachmann, Benjamin, interviewed telephonically by author, April 24, 2007

Levy, Alfred, interviewed by author, Kenley, UK, April 17, 2007

Marwell, David, interviewed by author, New York City, USA, April 19, 2007

Miete, Augusto, interviewed by Tim Phillips and author, Hohenau, Paraguay, March 2008

Neilson, Ian, interviewed by author, Marlborough, UK, April 29, 2009

Priebke, Erich, interviewed by author, Rome, Italy, June 5, 2007

Pucher, Hans, interviewed by author, Altaussee, Austria, June 25, 2008

Pundick, Cyril, interviewed by author, Manchester, UK, May 2, 2007

Rosenbaum, Eli M., interviewed by author, Washington, DC, USA, April 20, 2007 and February 20, 2008

West, Richard, interviewed by author, Deal, UK, May 1, 2007

Whittington, Jere, interviewed telephonically by author, February 2008

(б) Архивы и библиотеки

British Library Newspaper Archive, Colindale, London, UK

Liddell Hart Center for Military Archives, King's College, London, UK (LHC)

London Library, UK

National Archives, Kew, London, UK (UKNA)

National Archives and Records Administration, College Park, MD, USA (NARA)

Santa Maria dell'Anima, Rome, Italy (ASMA)

United Nations War Crimes Commission Archive, New York City, USA Wiener Library, London, UK

(c) Статьи, речи и лекции

Draper, Gerald, Reflections on Nazi Atrocities: The Holocaust (Recording in collection of Julia Draper, c. early 1970s)

Düx, Heinz, The Auschwitz Trial at the Landgericht Frankfurt and Its Importance for the Prevention of Genocide (presented at the Genocide Convention, December 4–6, 2008, Haus Gallus, Frankfurt)

Ickx, Johan, Bischof Alois Hudal als Fluchthelfer: ein Mythos?

Ickx, Johan, The Roman "non possumus" and the attitude of Bishop Alois Hudal towards the National Socialist ideological aberrations (Paper presented at the Workshop of the European Science Foundation in Ljubljana, Slovenia, June 6–8, 2002)

Kelleher, Mary Cate, The Life of Simon Wiesenthal as Told by the New York Times (Salve Regina University, Pells Scholars Honors Thesis, 2006)

Rosenbaum, Eli M., An Appraisal of "Volume 4" of the CIA's Records on Adolf Eichmann (US Department of Justice, Criminal Division, Washington DC, March 24, 2007)

Rosenbaum, Eli M., Nazi War Crimes Investigations/Prosecutions Abroad: Canada, Australia, the United Kingdom (Presentation made to the Washington DC Bar's Third Annual Legal History Seminar, December 20, 1995)

Rosenbaum, Eli M., Reflections on OSI's Quarter-Century of Operations: Achievements and Disappointments (Remarks made at a panel discussion entitled "Hunting Nazis" at the United States Holocaust Memorial Museum, Washington DC, October 25, 2004)

Rosenbaum, Eli M., Pursuing Human Rights Violators in America: The Office of Special Investigations at 25 (Lecture given at the Klatsky Annual Seminar in Human Rights at the Frederick K. Cox International Law Center, Case Law School, Cleveland, Ohio, February 22, 2006)

Rosenbaum, Eli M., Remarks Made at OSI 25th Reunion Luncheon Banquet (Marriott Crystal Gateway Hotel, Arlington, Virginia, October 24, 2004)

(d) Дневники и письма

Brian Bone's memoirs (from the late Brian Bone)

(е) Книги

Harel, Isser, Simon Wiesenthal and the Capture of Eichmann

(а) Печатные

(I) Биографии и мемуары

Agte, Patrick, Jochen Peiper: Commander Panzerregiment Leibstandarte (Winnipeg: J. J. Fedorowicz Publishing Inc., 2000)

Aharoni, Zvi and Dietl, Wilhelm, Operation Eichmann (London: Cassell, 1996)

Annan, Noel, Changing Enemies: The Defeat and Regeneration of Germany (Cornell University Press, 1997)

Astor, Gerald, The Last Nazi (New York: Donald I. Fine, 1985)

Baumbach, Werner, Broken Swastika (Maidstone: George Mann, 1974)

Bower, Tom, Klaus Barbie: The Butcher of Lyons (New York: Pantheon, 1984)

Camarasa, Jorge, Mengele: El Ángel de la Muerte en Sudamérica (Norma, 2009)

Cesarani, David, Eichmann: His Life and Crimes (London: William Heinemann, 2004)

Christie, Stuart, Stefano della Chiaie: Portrait of a Black Terrorist (London: Anarchy Magazine / Refract Publications, 1994)

Critchfield, James H., Partners at the Creation: The Men Behind

Postwar Germany's Defense and Intelligence Establishments (Annapolis, MD: Naval Institute Press, 2003)

Dabringhaus, Erhard, Klaus Barbie (Washington, DC: Acropolis Books, 1984)

Dorril, Stephen, Black Shirt: Sir Oswald Mosley & British Fascism (London: Penguin Books, 2007)

Epelbaum, Didier, Alois Brunner (Paris: Calmann-Lévy, 1990)

Felfe, Heinz, Im Dienst des Gegners (Berlin: Verlag der Nation, 1988)

Foley, Charles, Commando Extraordinary: Otto Skorzeny (London: Weidenfeld & Nicolson, 1998)

Friedman, Tuviah, The Hunter (New York: Doubleday, 1961)

Freytag von Loringhoven, Bernd, In the Bunker with Hitler (London: Weidenfeld & Nicolson, 2006)

Gehlen, Reinhard, The Gehlen Memoirs (London: Collins, 1972)

Gimlette, John, At the Tomb of the Inflatable Pig (London: Arrow, 2004)

Harel, Isser, The House on Garibaldi Street (Abingdon, UK: Frank Cass, 1997)

Holtzman, Elizabeth, Who Said It Would Be Easy? (New York: Arcade Publishing, 1996)

Höss, Rudolf, Commandant of Auschwitz (London: Phoenix Press, 2000)

Hudal, Alois, Romische Tagebücher: Lebenberichte eines alten Bischofs (Graz-Stuttgart: Leopold Stocker, 1976)

Infield, Glenn B., Skorzeny: Hitler's Commando (New York: Military Heritage Press, 1981)

Janner, Greville, To Life! (Stroud: Sutton Publishing, 2006)

Junge, Traudl, Until the Final Hour (London: Weidenfeld & Nicolson, 2003)

Keller, Sven, Günzburg und der Fall Josef Mengele (Munich: R. Oldenbourg Verlag, 2003)

Klarsfeld, Beate, Wherever They May Be! (New York: Vanguard Press, 1975)

Kuenzle, Anton and Shimron, Gad, The Execution of the Hangman of Riga (London: Vallentine Mitchell, 2004)

Leese, Arnold, Out of Step: Events in the Two Lives of an Anti-Jewish Camel Doctor (1951)

Levy, Alan, Nazi Hunter: The Wiesenthal File (London: Robinson, 2002)

Linklater, Magnus, Hilton, Isabel and Ascherson, Neal, The Nazi Legacy: Klaus Barbie and the International Fascist Connection (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1984)

Malaparte, Curzio, Kaputt (New York: E. P. Dutton & Co., 1946)

Malkin, Peter Z. and Stein, Harry, Eichmann in My Hands (London: Muller, 1990)

Manning, Paul, Martin Bormann: Nazi in Exile (New Jersey: Lyle Stuart, 1981)

Michelson, Frida, I Survived Rumbuli (New York: Holocaust Library, 1979)

Müller-Tupath, Karla, Verschollen in Deutschland (Hamburg: Konkret Literatur Verlag, 1994)

Naumann, Werner, Nau Nau: gefährdet das Empire? (Göttingen: Plesse Verlag, 1953)

Nyiszli, Miklos, Auschwitz: A Doctor's Eyewitness Account (London: Little, Brown, 1993)

Pick, Hella, Simon Wiesenthal: A Life in Search of Justice (London: Weidenfeld & Nicolson, 1996)

Posner, Gerald L. and Ware, John, Mengele: The Complete Story (New York: Cooper Square Press, 2000)

Priebke, Erich and Giachini, Paolo, Autobiografia: 'Vae Victis' (Rome: Associazione Uomo e Libertà, 2003)

Reynolds, Quentin, Katz, Ephraim and Aldouby, Zwy, Minister of Death (New York: Viking Press, 1960)

Schellenberg, Walter, The Schellenberg Memoirs (London: André Deutsch, 1956)

Skorzeny, Otto, Skorzeny's Special Missions (London & Mechanicsburg: Greenhill Books, 1997)

Speer, Albert, Inside the Third Reich (London: Phoenix, 1995)

Trevor-Roper, Hugh (ed.), The Bormann Letters (London: Weidenfeld & Nicolson, 1954)

Valmont, Frédéric, Un criminal nommé Klaus Barbie (Editions Justine, 1987)

Vergès, Jacques, Que mes guerres étaient belles! (Monaco: Editions du Rocher, 2007)

Whiting, Charles, Skorzeny (London: Leo Cooper, 1998)

Wiernik, Yankel, A Year in Treblinka (New York: American Representation of the General Jewish Workers Union of Poland, 1945)

Wiesenthal, Simon, Ich Jagte Eichmann (Bertelsmann, 1961)

Wiesenthal, Simon, Justice Not Vengeance (London: Weidenfeld & Nicolson, 1989)

Wiesenthal, Simon, The Murderers Among Us (London: William Heinemann, 1967)

Zuroff, Efraim, Occupation: Nazi Hunter, The Continuing Search for the Perpetrators of the Holocaust (Hoboken, NJ: KTAV Publishing House, 1994)

(II) Истории

Aarons, Mark and Loftus, John, Unholy Trinity (New York: St. Martin's Press, 1991)

Akademie der Künste, Rifugio Precario: Artisti e Intelletuali Tedeschi in Italia 1933–1945 (Milan & Berlin: Mazzotta, 1995)

Alford, Kenneth D. and Savas, Theodore P., Nazi Millionaires: The Allied Search for Hidden SS Gold (Havertown: Casemate, 2002)

Allen, E. and John B., The Culture and Sport of Skiing: From Antiquity to World War II (University of Massachusetts Press, 2007)

Andrew, Christopher and Mitrokhin, Vasili, The Mitrokhin Archive: The KGB in Europe and the West (London: Allen Lane, 1999)

Arendt, Hannah, Eichmann in Jerusalem: A Report on the Banality of Evil (Penguin, 1994)

Art, David, The Politics of the Nazi Past in Germany and Austria (Cambridge University Press, 2006)

Artucio, Hugo Fernández, The Nazi Underground in South America (New York: Farrar & Rinehart, 1942)

Ashman, Charles and Wagman, Robert J., The Nazi Hunters (New York: Warner Books, 1988)

Bar-Zohar, Michael, The Avengers (London: Arthur Barker, 1968)

Bayarri, Francesc, Cita a Sarajevo (Valencia: L'Eixam, Col. El Tàvec, 2006)

Beckman, Morris, The Jewish Brigade: An Army with Two Masters 1944–45 (Staplehurst, UK: Spellmount, 1998)

Biddiscombe, Perry, The Denazification of Germany: A History 1945–1948 (NPI Media Group, 2007)

Biddiscombe, Perry, Werwolf! The History of the National Socialist Guerrilla Movement, 1944–1946 (University of Toronto Press, 1998)

Black, Ian and Morris, Benny, Israel's Secret Wars (London: Futura, 1992)

Blum, Howard, The Brigade: An Epic Story of Vengeance, Salvation and World War II (New York: Perennial, 2002)

Blum, Howard, Wanted! The Search for Nazis in America (New York: Touchstone, 1977)

Botting, Douglas: From the Ruins of the Reich: Germany 1945–1949 (New York: Crown, 1985)

Bowen, Wayne H., Spaniards and Nazi Germany: Collaboration in the New Order (University of Missouri Press, 2000)

Bower, Tom, Blind Eye to Murder (London: Warner Books, 1997)

Bower, Tom, The Paperclip Conspiracy: The Battle for the Spoils and Secrets of Nazi Germany (London: Grafton, 1988)

Breitman, Richard, Goda, Norman J. W., Naftali, Timothy and Wolfe, Robert, US Intelligence and the Nazis (Cambridge University Press, 2005)

Brockdorff, Werner, Flucht vor Nürnberg (Munich: Verlag Welsermühl, 1969)

Brown Book: War and Nazi Criminals in West Germany (National Council of the National Front of Democratic Germany, Documentation Center of the State Archives Administration of the German Democratic Republic, 1966)

Burleigh, Michael, Germany Turns Eastwards (London: Pan, 2002)

Burleigh, Michael, The Third Reich (London: Pan, 2001)

Cesarani, David, Justice Delayed (London: William Heinemann, 1992)

Chamberlain, Brewster and Feldman, Marcia, The Liberation of the Nazi Concentration Camps 1945 (Washington, DC: United States Holocaust Memorial Council, 1987)

Cohen, Maynard M., A Stand Against Tyranny: Norway's Physicians and the Nazis (Wayne State University Press, 2000)

Cohen, Rich, The Avengers: A Jewish War Story (New York: Vintage Books, 2001)

Dedijer, Vladimir, The Yugoslav Auschwitz and the Vatican (Amherst, NY: Prometheus Books, 1992)

Dorril, Stephen, MI6 (New York: Touchstone, 2002)

Drechsler, Robert, Simon Wiesenthal: Dokumentation (Vienna: Dokumente zur Zeitgeshichte, 1982)

Eisterer, Klaus and Bischof, Günter (eds), Transatlantic Relations: Austria and Latin America in the 19th and 20th Centuries (Innsbruck: StudienVerlag, 2006)

Elkins, Michael, Forged in Fury (Piatkus, 1981)

Ezergailis, Andrew, The Holocaust in Latvia 1941–1944: The Missing Center (Riga: The Historical Institute of Latvia in association with the United States Holocaust Memorial Museum, 1996)

Farago, Ladislas, Aftermath (New York: Simon & Schuster, 1974)

Fest, Joachim, Inside Hitler's Bunker (London: Pan, 2005)

Frank, Michael, Die letzte Bastion: Nazis in Argentinien (Hamburg: Rütten & Loening, 1962)

Friedman, Max Paul, Nazis and Good Neighbors (Cambridge University Press, 2003)

Ganser, Daniel, Nato's Secret Armies: Operation Gladio and Terrorism in Western Europe (Abingdon, UK: Frank Cass, 2005)

Gilbert, Martin, The Holocaust (London: Fontana Press, 1987)

Goñi, Uki, The Real Odessa (London: Granta Books, 2002)

Goodrick-Clarke, Nicholas, Hitler's Priestess: Savitri Devi, the Hindu-Aryan Myth, and Neo-Nazism (NYU Press, 2000)

Hagen, Louis, The Secret War for Europe: A Dossier of Espionage (London: Macdonald, 1968)

Hagen, Walter, Die Geheime Front (Linz & Vienna: Nibelungen Verlag, 1950)

Herf, Jeffrey, Divided Memory: The Nazi Past in the Two Germanys (Harvard University Press, 1997)

Höhne, Heinz and Zolling, Hermann, Network: The Truth About General Gehlen and His Spy Ring (London: Secker & Warburg, 1972)

Holland, James, Italy's Sorrow: A Year of War, 1944–1945 (London: HarperPress, 2008)

Irujo, José Maria, La Lista Negra: Los Espías Nazis Protegidos por Franco y la Iglesia (Madrid: Aguilar, 2003)

Kilzer, Louis, Hitler's Traitor (California: Presidio Press, 2000)

Klarsfeld, Serge, The Children of Izieu: A Human Tragedy (New York: Harry N. Abrams, 1984)

Klee, Ernst, Auschwitz, die NS-Medizin und ihre Opfer (Frankfurt am Main: S. Fischer, 1997)

Klee, Ernst, Persilscheine und falsche Pässe (Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 2005)

Kochavi, Arieh J., Prelude to Nuremberg (University of North Carolina Press, 1998)

Krueger, Joaquín and Krueger, Erna Graf de, Hohenau: De la Selva a la Floreciente Colonia (Obligado, Paraguay: 1993)

Lee, Martin A., The Beast Reawakens (London: Warner Books, 1997)

Leese, Arnold, The Jewish War of Survival (London: The IFL Printing & Publishing Co., 1945)

Levenda, Peter, Unholy Alliance: A History of the Nazi Involvement with the Occult (New York: Continuum, 2002)

Liebreich, Fritz, Britain's Naval and Political Reaction to the Illegal Immigration of Jews to Palestine, 1945–1948 (Routledge, 2005)

Lifton, Robert J., The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide (Basic Books, 1986)

Littlejohn, David, The Patriotic Traitors: A History of Collaboration in German Occupied Europe 1940–1945 (London: Heinemann, 1972)

Liverpool, Lord Russell of, The Trial of Adolf Eichmann (London: Pimlico, 2002)

Liverpool, Lord Russell of, The Scourge of the Swastika: A Short History of Nazi War Crimes (Greenhill Books, 2005)

Lozowick, Yaacov, Hitler's Bureaucrats: The Nazi Security Police and the Banality of Evil (New York: Continuum, 2005)

MacDonogh, Giles, After the Reich (London: John Murray, 2007)

Macklin, Graham, Very Deeply Dyed in Black: Sir Oswald Mosley and the Resurrection of British Fascism after 1945 (London: I.B. Tauris, 2007)

Mariscotti, Mario A. J., El Secreto Atómico de Huemul (Buenos Aires: Estudio Sigma, 2004)

Meding, Holger M., Flucht vor Nürnberg? Deutsche und Öster reichische Einwanderung in Argentinien, 1945–1955 (Cologne: Böhlau Verlag, 1992)

Milano, James V. and Brogan, Patrick, Soldiers, Spies, and the Rat Line: America's Undeclared War Against the Soviets (Washington, DC: Brassey's, 2000)

Moorehead, Alan, Eclipse (Harper & Row, 1968)

Naimark, Norman M., The Russians in Germany: A History of the Soviet Zone of Occupation, 1945–1949 (Cambridge, MA: Belknap Press / Harvard University Press, 1997)

Newton, Ronald C. The "Nazi Menace" in Argentina, 1931–1947 (Stanford University Press, 1992)

Owen, James, Nuremberg: Evil on Trial (London: Headline Review, 2006)

Paris, Erna, Unhealed Wounds: France and the Klaus Barbie Affair (New York: Grove Press, 1986)

Pocock, Tom, The Dawn Came up like Thunder (Collins, 1983)

Pomorin, Junge and Biemann, Bordien, Blutige Spuren: Der zweite Aufstieg der SS (Dortmund: Weltkreis-Verlag, 1980)

Preston, Paul, Doves of War (Dartmouth, NH: University Press of New England, 2003)

Reese, Mary Ellen, General Reinhard Gehlen: The CIA Connection (Fairfax, VA: George Mason University Press, 1990)

Reiss, Curt, The Nazis Go Underground (New York: Doubleday, Doran and Co., 1944)

Rosenbaum, Alan S., Prosecuting Nazi War Criminals (Boulder, CO: Westview Press, 1993)

Rosenbaum, Eli M. with Hoffer, William, Betrayal (New York: St. Martin's Press, 1993)

Ryan Jr, Allan A., Quiet Neighbors: Prosecuting Nazi War Criminals in America (New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1984)

Saidel, Rochelle G., The Outraged Conscience: Seekers of Justice for Nazi War Criminals in America (Albany: State University of New York Press, 1984)

Šakić, Dinko, S Poglavnikom U Alpama (Split: Naklada Bošković, 2002)

Sayer, Ian and Botting, Douglas, Nazi Gold (Edinburgh: Mainstream Publishing, 1998)

Schimpf, Eckhard, Heilig: Die Flucht des Braunschweiger Nazi führers auf der Vatikan-Route nach Südamerika (Appelhans Verlag, 2005)

Schneppen, Heinz, Odessa und das Vierte Reich: Mythen der Zeitgeschichte (Berlin: Metropol Verlag, 2007)

Schröder, Matthias, Deutschbaltische SS-Führer und Andrej Vlasov 1942–1945 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2001)

Schröm, Oliver and Röpke, Andrea, Still Hilfe für braune Kame raden: Die geheime Netzwerk der Alt-und Neonazis (Berlin: Aufbau Taschenbuch, 2006)

Scotland, A. P., The London Cage (London: Evans Brothers, 1957)

Seidel, Carlos Collado, Angst vor dem "Vierten Reich": Die Allierten und die Ausschaltung deutschen Einflusses in Spanien 1944–1958 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2001)

Sereny, Gitta, Into that Darkness (London: Pimlico, 1995)

Simpson, Christopher, Blowback (New York: Collier Books, 1988)

Stauffer, Clarita, Sección Femenina de Falange Española Tradicionalista y de las JONS (Madrid: 1940)

Steinacher, Gerald, Nazis auf der Flucht (Studio Verlag, 2008)

Stoltzfus, Nathan and Friedlander, Henry (eds), Nazi Crimes and the Law (German Historical Institute and Cambridge University Press, 2008)

Sullivan, Matthew Barry, Thresholds of Peace: Four Hundred Thousand German Prisoners and the People of Britain 1944–1948 (London: Hamish Hamilton, 1979)

Tasca, Angelo, Peschanski, Denis and Fondazione Giangiacomo Feltrinelli, Vichy 1940–1944 (Feltrinelli Editore, 1985)

Tauber, Kurt P., Beyond Eagle and Swastika: German National ism since 1945 (Middletown, CN: Wesleyan University Press, 1967)

Tetens, T. H., Germany Plots with the Kremlin (New York: Henry Schuman, 1953)

Thomas, Hugh, Doppelgängers (London: Fourth Estate, 1995)

Tobias, Jim G. and Zinke, Peter, Nakam (Berlin: Aufbau Taschenbuch Verlag, 2003)

Trevor-Roper, Hugh, The Last Days of Hitler (London: Papermac, 1995)

Troper, Harold and Weinfeld, Morton, Old Wounds: Jews, Ukrainians and the Hunt for Nazi War Criminals in Canada (Markham, Ontario: Viking, 1988)

United Nations War Crimes Commission, History of the United

Nations War Crimes Commission and the Development of the Laws of War (London: His Majesty's Stationery Office, 1948)

Villemarest, Pierre de, Untouchable: Who Protected Bormann and Gestapo Müller after 1945? (Slough, UK: Aquilion, 2005)

Watt, Donald Cameron, Britain Looks to Germany (London: Oswald Wolf, 1965)

West, Richard, Tito and the Rise and Fall of Yugoslavia (London: Sinclair-Stevenson, 1996)

Wittmann, Rebecca, Beyond Justice: The Auschwitz Trial (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005)

(III) Справочники и путеводители

Basti, Abel, Bariloche Nazi: Sitios Históricos Relacionados al Nacionalsocialismo (Bariloche: 2007)

Cointet, Michèle and Jean-Paul (eds), Dictionnaire historique de la France sous L'Occupation (Paris: Tallandier, 2000)

Rees, Philip, Biographical Dictionary of the Extreme Right Since 1890 (New York: Simon & Schuster, 1990)

Snyder, Louis L., Encyclopedia of the Third Reich (London: Robert Hale, 1995)

Taylor, James and Shaw, Warren, Dictionary of the Third Reich (Penguin, 1997)

Topf, Christian, Auf den Spuren der Partisanen (Grunbach: Buchverlag Franz Steinmassl, 2006)

Wistrich, Robert S., Who's Who in Nazi Germany (Routledge, 2001)

(IV) Бюллетени, журналы, газеты и периодические издания

Chicago (Daily) Tribune

The Daily Express

The Daily Mail

The Daily Mirror

The Daily Telegraph

The Evening Star

The Guardian

The Historian

History Today

The Listener

The Los Angeles Times

New Scientist

The New York Times

The News Chronicle

The People

Physics Today

Reynolds News

Der Spiegel

The Sun

The Sunday Times

Time

The Times (London)

United States Attorney's USA Bulletin

The Washington Post

The Yad Vashem Bulletin

(V) Отчёты

NB: The following are listed chronologically.

The Central Registry of War Criminals and Security Suspects, Consolidated Wanted Lists, March and September 1947 (Facsimile edition by The Naval and Military Press, 2005)

Newsletters of the Dokumentationszentrum des Bundes Jüdischer Verfolgter des Nazisregimes, 1962–1998 (The Wiener Library)

Klaus Barbie and the United States Government, A Report to the Attorney General of the United States, by Allan A. Ryan Jr, August 1983

Robert Jan Verbelen and the United States Government: A Report to the Assistant Attorney General, Criminal Division, US Department of Justice by Neal M. Sher et al. of the Office of Special Investigations, June 16, 1988

In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States (US Department of Justice, October 1992)

(VI) Романы

NB: Although the first two titles claim to be a mixture of history and memoir, they should be regarded as fiction.

Baz, Danny, Ni Oubli Ni Pardon (Paris: Bernard Grasset, 2007)

Erdstein, Erich, with Bean, Barbara, Inside the Fourth Reich (New York: St. Martin's Press, 1977)

Forsyth, Frederick, The Odessa File (London: Hutchinson, 1972)

Goldman, William, Marathon Man (London: Pan, 1976)

Hunter, Jack, The Expendable Spy (Replica Books, 2001)

Levin, Ira, The Boys from Brazil (London: Pan, 1976)

Patterson, Harry, The Valhalla Exchange (London: Hutchinson, 1977)

Taylor, Geoff, Court of Honour (London: Mayflower, 1966)

(b) ТВ и кино

The Boys from Brazil (1978), directed by Franklin J. Schaffner

Commando Mengele / Angel of Death (1987), directed by Andrea Bianchi

Four Corners: Home Free (1997), presented by David Hardaker, ABC

The Hunter and the Hunted (1981), written by William Bemister, ABC

Hotel Terminus (1988), directed by Marcel Ophüls

Marathon Man (1976), directed by John Schlesinger

Martin Bormann: In the Führer's Shadow (1998), directed by Chanoch Zeevi, Biography Productions

My Enemy's Enemy (2007), directed by Kevin Macdonald

Nazi-Jager Simon Wiesenthal — Das Ende Einer Legende (1996), ARD-TV

Rogues' Regiment (1948), directed by Robert Florey

(c) Электронные ресурсы

Примечание: Незадолго до публикации значительная часть цифровой коллекции Музея толерантности Центра Симона Визенталя стала недоступна. Остаётся только надеяться, что к моменту публикации это будет исправлено. Исследователям рекомендуется обратиться к примечаниям в конце книги для получения URL-адресов упомянутых документов, а затем ввести эти адреса в http://www.archive.org/index.php. Другой вариант — отправить электронное письмо автору с запросом необходимых документов. Небольшая часть коллекции доступна по адресу http://swcdap.legalinformationmanagement.com/, но ни один из документов, которые я просмотрел — многие из которых содержат резкую критику Симона Визенталя — по-видимому, на этом сайте не размещен.

(I) Биографии и мемуары

Friedman, Tuviah, Isser Harel Attacks Simon Wiesenthal, http://motlc.specialcol.wiesenthal.com/instdoc/d09c07/index.html

Friedman, Tuviah, Untitled manuscript, http://motlc.specialcol.wiesenthal.com

Leese, Arnold, Out of Step: Events in the Two Lives of an Anti-Jewish Camel Doctor, http://www.jrbooksonline.com/DOCs/Out_of_Step.doc

Manning, Paul, Martin Bormann: Nazi in Exile, http://www.animalfarm.org/mb/mb.shtml Matteson, Robert E., The Last Days of Ernst Kaltenbrunner, www.cia.gov/library/center-for-the-study-of-intelligence/kent-csi/vol4no2/html/v04i2a07p_0001.htm

Wiernik, Yankel, A Year in Treblinka, http://www.zchor.org/treblink/wiernik.htm

(II) Истории

Counter Intelligence Corps History and Mission in World War II (Counter Intelligence Corps School, Fort Holabird, Maryland), http://www.fas.org/irp/agency/army/cic.pdf

Lifton, Robert J., The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide, http://www.mazal.org/Lifton/LiftonA0.htm

Lopusina, Marko, Ubij Bliznjeg Svog: Jugoslovenska tajna policija 1945–1995, http://www.suc.org/culture/library/Lopusina2/

Steinacher, Gerald, Nazis auf der Flucht (English language edition), http://soc.world-journal.net/

(III) Эссе и научные работы

Anti-Defamation League, Pat Buchanan's Unrelenting Defense of John Demjanjuk (1993), http://www.adl.org/special_reports/pb_archive/pb_demjanjuk_1993.pdf

Feinstein, Tamara (ed.), Uncovering the Architect of the Holocaust: The CIA Names File on Adolf Eichmann, http://www.gwu.edu/∼nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB150/box14_do_file_vol1/doc14.pdf

Goda, Norman J. W., CIA Name Files Relating to Heinz Felfe SS Officer and KGB Spy, http://www.fas.org/sgp/eprint/goda.pdfNaftali, Timothy, New Information on Cold War CIA Stay-Behind Operations in Germany and on the Adolf Eichmann Case, http://www.fas.org/sgp/eprint/naftali.pdf

Naftali, Goda, Breitman and Wolfe, Interagency Working Group Analysis of the Name file of Heinrich Müller, http://www.archives.gov/iwg/declassified-records/rg-263-cia-records/rg-263-mueller.html

Sanfilippo, Matteo, Ratlines and Unholy Trinities: A Review-essay on (Recent) Literature Concerning Nazi and Collaborators Smuggling Operations out of Italy, http://www.vaticanfiles.net/sanfilippo_ratlines.htm, 2003

Wertz Jr, William F., The Nazi Rat-Lines, Time to Rid America of the "Dulles Complex" www.larouchepub.com/eiw/public/2005/2005_30-39/2005_30-39/2005-31/pdf/54-71_31_ratline.pdf

(IV) Протоколы, показания свидетелей, аффидевиты, судебные разбирательства

Wilhelm Höttl testimony to the Court of the First Instance, Bad Aussee, http://www.nizkor.org/ftp.cgi/people/e/eichmann.adolf/transcripts/Testimony-Abroad/ftp.py?people/e/eichmann.adolf/transcripts/Testimony-Abroad//Wilhelm_Hoettl-07

Erich Kempka's testimony taken at Berchtesgaden, http://www.nizkor.org/ftp.cgi/imt/nca/nca-06/nca-06-3735-ps

Full proceedings of the International Military Tribunal for Germany, http://avalon.law.yale.edu/subject_menus/imt.asp

Walter Rauff's deposition to the Public Prosecutor at the West German Embassy in Chile, http://www2.ca.nizkor.org/ftp.cgi/people/r/rauff.walter/Rauff-deposition-translation

Minutes of the Tripartite Dinner Meeting held at the Soviet Embassy in Tehran on November 29, 1943, http://images.library.wisc.edu/FRUS/EFacs/1943CairoTehran/reference/frus.frus1943cairotehran.i0012.pdf

Dieter Wisliceny's affidavit to the International Military Tribunal, http://www.ess.uwe.ac.uk/genocide/Wisliceny.htm

(v) Справочная информация и архивы

Axis History Forum, http://forum.axishistory.com/

Hansard, http://www.publications.parliament.uk/pa/pahansard.htm

Jewish Virtual Library, http://www.jewishvirtuallibrary.org/

The Klarsfeld Foundation, http://www.klarsfeldfoundation.org/

Measuring Worth, http://www.measuringworth.com/

Documents relating to Ante Pavelić and Jasenovac, http://www.jerusalim.org//cd/index_en.html

Simon Wiesenthal Center's Museum of Tolerance Digital Collection http://motlc.specialcol.wiesenthal.com/

Richard Breitman, Norman J. W. Goda, Timothy Naftali, Robert Wolfe, US Intelligence and the Nazis (Cambridge University Press, 2005), p. 266. Конечно, качества Хёттля делают его ненадежным свидетелем, и к его показаниям следует относиться с осторожностью.

UKNA, WO 208/4478; GWDN: 09820

Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, pp. 266–7

NARA, Wilhelm Höttl Name file, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 04, Box 25; GWDN: 09620

Neal H. Petersen (ed.), From Hitler's Doorstep: The Wartime Intelligence Reports of Allen Dulles, 1942–1945 (Pennsylvania State University Press, 1996), Document 5-107, quoted in Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, p. 269

Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, p. 269

NARA, Adolf Eichmann Name file, RG 263, Boxes 14–15, Directorate of Operations file — vol. 1, Document 6 (http://www.gwu.edu/∼nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB150/box14_do_file_vol1/doc06.pdf); GWDN: Hunted/Eichmann/doc06-1.pdf

David Cesarani, Eichmann: His Life and Crimes (London: William Heinemann, 2004), p. 163

Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, p. 267

Показания Хёттля в суде первой инстанции города Бад-Аусзе, 19–21 июня 1961 года., http://www.nizkor.org/ftp.cgi/people/e/eichmann.adolf/transcripts/Testimony-Abroad/ftp.py?people/e/eichmann.adolf/transcripts/Testimony-Abroad//Wilhelm_Hoettl-07

Ibid.

В качестве примера можно привести воспоминания Ханси Бранда в Cesarani, Eichmann, p. 187

NARA, Eichmann Name file, Document 6

Интервью Хёттля с Ладисласом Фараго, Aftermath (New York: Simon & Schuster, 1974), p. 252

Cesarani, Eichmann, p. 201

The People (London, UK), May 7, 1961, pp. 2–4, "Как я сбежал (Эйхман)"; GWDN: AE1. Эта 4-недельная газетная публикация мемуаров Эйхмана, кажется, является забытым источником для исследователей творчества Эйхмана. Её хвастливый и фанатичный тон помогает опровергнуть тезис Ханны Арендт о том, что Эйхман был всего лишь винтиком в механизме Холокоста. На самом деле, Эйхман был очень далёк от такой банальности. Наилучшее опровержение тезисов Арендт см. Cesarani, Eichmann, p. 201.

Показания Эйхмана и его жены расходятся. Она утверждает, что Дитер упал в озеро, тогда как Эйхман рассматривал эту меру исключительно как превентивную. См.The People, "How I Escaped by Eichmann", и Cesarani, Eichmann, p. 201.

Cesarani, Eichmann, p. 201.

NARA, Eichmann Name file, Document 6, p. 3.

Гостиница до сих пор существует: N 47.673999, E 13.745828 и http://www.blaa-alm.co.at/

N 47.692548, E 13.715572.

Cesarani в Eichmann говорит, что Бургер был заместителем коменданта концлагеря Терезиенштадт. Однако на самом деле он был комендантом. См. Karla Müller-Tupath, Verschollen in Deutschland (Hamburg: Konkret Literatur Verlag, 1994), p. 34. Карьера Антона Бургера подробно описана на сайте http://forum.axishistory.com/viewtopic.php?f=38&t=22454. Из множества веб-сайтов и форумов, посвященных Третьему рейху, этот является самым надежным и не заполнен обычным количеством неонацистов, ревизионистов и прочих сумасшедших. Какова бы ни была его точная роль, Бургер явно не был святым.

Cesarani, Eichmann, p. 202

Ibid., p. 202. Согласно рассказу Эйхмана в The People, он путешествовал в одиночку. Неясно, какое имя принял Яниш.

The People, "How I Escaped by Eichmann"

Louis L. Snyder, Encyclopedia of the Third Reich (London: Robert Hale, 1995), p. 286

Walter Schellenberg, The Schellenberg Memoirs (London: André Deutsch, 1956), p. 373

The Last Days of Ernst Kaltenbrunner (CIA Library's Center for the Study of Intelligence, 2007) (www.cia.gov/library/center-for-the-study-of-intelligence/kent-csi/vol4no2/html/v04i2a07p_0001.htm). Хотя ЦРУ скрывает имя автора этого рассказа, на самом деле им был Роберт Э. Мэттсон. См. http://www.mnhs.org/library/findaids/00379.html. В рассказе Мэттсона говорится, что Гизеле фон Вестарп было всего 22 года, но на самом деле ей было 24. См. http://worldroots.com/foundation/royal/georg1anhaltdesc1390-6 and UKNA, WO 204/4478.htm

UKNA, WO 204/4478; GWDN: 09277.

Arthur Scheidler RuSHA file at NARA, College Park, Maryland; UKNA, WO 208/4478. Последний документ включает в себя протокол допроса Шайдлера, в котором он, что неудивительно, умалчивает о своей службе в Заксенбурге. GWDN: 9275–9287.

The Last Days of Ernst Kaltenbrunner.

Ibid.

NARA, Höttl Name file, RG 263, Stack 230, Row C., Compartment 64, Shelf 04, Box 23; GWDN: 9342

Интервью автора с Хансом Пухером, 25 июня 2008 г., 148 Fischendorf, Altaussee, Austria

Simon Wiesenthal, The Murderers Among Us (London: William Heinemann, 1967), p. 91; Ian Sayer and Douglas Botting, Nazi Gold (Edinburgh: Mainstream Publishing, 1998), p. 37. О нацистских сокровищах написано множество книг, и эта книга не для того, чтобы разбираться в множестве бредовых теорий заговора относительно их перемещений и нынешнего местонахождения.

Интервью автора с Гансом Пухером.

Christian Topf, Auf den Spuren der Partisanen (Grunbach: Buchverlag Franz Steinmassl, 2006), pp. 147–52. Это замечательная небольшая книга, в которой описаны маршруты прогулок по Зальцкаммергуту, пути как австрийских партизан, так и нацистов.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 90.

The Last Days of Ernst Kaltenbrunner.

Ibid.; Мэттсон за свои действия был награжден Серебряной звездой. Информацию о его послевоенной карьере и архивные материалы можно найти на сайте http://www.mnhs.org/library/findaids/00379.html

Gerald L. Posner and John Ware, Mengele: The Complete Story (New York: Cooper Square Press, 2000), p. 66

Giles MacDonogh, After the Reich (London: John Murray, 2007), p. 339

In the Matter of Josef Mengele: A Report to the Attorney General of the United States (US Department of Justice, October 1992), p. 2; GWDN: crm12.pdf. отчёт можно скачать по ссылке: http://www.jewishvirtuallibrary.org/jsource/Holocaust/mengeleosi.html

UKNA, WO 309/1697; GWDN: 7193. Тем, кто отрицает Холокост, следовало бы изучить этот документ WO 309/1698. Обе книги содержат исчерпывающие и ужасающие свидетельства тех, кто пережил концлагеря.

Gerald Astor, The Last Nazi (New York: Donald I. Fine, 1985), p. 59. Астор цитирует показания Ваксбергера из Robert Katz, Black Sabbath (London: Macmillan, 1969).

Robert J. Lifton, The Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide (Basic Books, 1986); http://www.mazal.org/Lifton/LiftonT372.htm

Posner and Ware, Mengele, p. 27.

UKNA, WO 309/1698; GWDN: 7229. Менгеле в Освенциме не был главным врачом.

Wiener Library 978/2; GWDN: 09903.

Posner and Ware, Mengele, p. 37.

New York Times, July 21, 1985, p. 22, "What Made This Man? Mengele" by Robert J. Lifton. См. также рассказ Нишли о своём пребывании в Освенциме: Auschwitz: A Doctor's Eyewitness Account (New York: Arcade Publishing, 1993).

Сегодня этот город называется Затеч и расположен в Чешской Республике, N 50.317408, E 13.537903

Posner and Ware, Mengele, p. 57

Существуют предположения, что Менгеле в этот период мог побывать во многих местах, включая Берлин, Равенсбрюк и Маутхаузен. См. Sven Keller, Günzburg und der Fall Josef Mengele (Munich: R. Oldenbourg Verlag, 2003), p. 42

Posner and Ware, Mengele, p. 60; In the Matter of Josef Mengele, p. 26

Posner and Ware, Mengele, p. 60

In the Matter of Josef Mengele, p. 26

Posner and Ware, Mengele, p. 61

In the Matter of Josef Mengele, p. 28

Цитата приведена на стр. 62. Posner and Ware, Mengele, из автобиографии Менгеле, хранящейся в собрании семьи Менгеле.

В деле Йозефа Менгеле, стp. 30

Gitta Sereny, Into that Darkness (London: Pimlico, 1995), p. 264. Подробности послевоенных лет жизни Штангля весьма скудны. Серени выяснил, что Штангль не желал их обсуждать, и большая часть информации получена от его жены, с которой Серени также беседовал.

Станислав Шмайзнер вспоминает Штангля именно таким образом, Hell in Sobibor: The Tragedy of a Jewish Adolescent (Brazil: Edicion Bloch, 1968), который цитирует Серени в Into that Darkness, p. 125.

Sereny, Into that Darkness, p. 262.

Данные о количестве убитых в Треблинке сильно разнятся: от 1.400.000 до как минимум 700.000. Согласно последним исследованиям, их число оценивается примерно в 780.863 человека. См. Jacek Andrzej Młynarczyk, "Treblinka — ein Todeslager der 'Aktion Reinhard,'" in Bogdan Musial (ed.), "Aktion Reinhard" — Die Vernichtung der Juden im Generalgouvernement, (Osnabrück: Fibre Verlag, 2004), pp. 257–81. Штангль также несёт ответственность за гибель около 100.000 человек в Собиборе.

N 52.626389, E 22.046944.

Michael Burleigh, The Third Reich (London: Pan, 2001), pp. 384–5.

http://www.britannica.com/EBchecked/topic/715711/Philipp-Bouhler

Burleigh, The Third Reich, p. 404; Schloss Hartheim is at N 48.281111, E 14.113889.

Sereny, Into that Darkness, p. 51.

Burleigh, The Third Reich, p. 404.

Sereny, Into that Darkness, p. 55.

Ibid., p. 58.

Это слова Штангля, а не автора. Ibid., p. 201.

Ibid., p. 201.

Yankel Wiernik, A Year in Treblinka (New York: American Representation of the General Jewish Workers Union of Poland, 1945), http://www.zchor.org/treblink/wiernik.htm#chapter2. Вирник должен был дать показания на процессе над Эйхманом в Израиле в 1961 году.

Martin Gilbert, The Holocaust (London: Fontana Press, 1987), p. 399.

Ibid., p. 458.

Sereny, Into that Darkness, p. 202.

Ibid., p. 265.

N 47.765780, E 13.079297.

Sereny, Into that Darkness, p. 265. Трудно испытывать хоть какое-то сочувствие к состоянию Штангля.

См., например, протокол допроса Альберта Фёрстера, гауляйтера Данцига, UKNA, WO 208/5214; GWDN: 5996.

Snyder, Encyclopedia of the Third Reich, p. 36.

Schellenberg, The Schellenberg Memoirs, p. 359.

Ibid., p. 359.

Robert S. Wistrich, Who's Who in Nazi Germany (Routledge, 2001), p. 18.

Ibid., p. 19.

Albert Speer, Inside the Third Reich (London: Phoenix, 1995), p. 138.

Ibid., pp. 137–8.

NARA, Otto Skorzeny Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 04, Box 121; GWDN: 8772–8777.

Ibid.

Schellenberg, The Schellenberg Memoirs, p. 360.

NARA, Heinz Felfe Name file, RG 263; GWDN: 9258. О превосходном опровержении утверждений о предполагаемой лояльности Бормана к Советскому Союзу см. Hugh Trevor-Roper, The Last Days of Hitler (London: Papermac, 1995), pp. xi–xv. Тревор-Ропер утверждает, что Гелен считал Бормана источником Кольца Люси, а не Красной капеллы.

См., например Pierre de Villemarest, Untouchable: Who Protected Bormann and Gestapo Müller after 1945? by (Slough, UK: Aquilion, 2005) и Louis Kilzer, Hitler's Traitor (California: Presidio Press, 2000).

NARA, Skorzeny Name file, Box 121; GWDN: 8772–8777.

It still exists: http://www.maison-rouge.com/

Paul Manning, Martin Bormann: Nazi in Exile (New Jersey: Lyle Stuart, 1981), p. 27. Электронную версию в формате факса можно скачать по ссылке: http://www.animalfarm.org/mb/mb.shtml. Существует множество весьма спекулятивных версий событий, произошедших в тот день в Страсбурге, и все они содержат многочисленные неточности. Мэннинг утверждает, что имел доступ к протоколам заседания, хотя его версия сильно искажена и также неточна. См. также Martin A. Lee, The Beast Reawakens (London: Warner Books, 1997), p. 21; Simon Wiesenthal, Justice Not Vengeance (London: Weidenfeld & Nicolson, 1989), p. 50; William F. Wertz Jr, The Nazi Rat-Lines, Time to Rid America of the "Dulles Complex" (www.larouchepub.com/eiw/public/2005/). Как и почти всему, что связано с Борманом, следует относиться с осторожностью и большой осмотрительностью. salt.2005_30-39/2005_30-39/2005-31/pdf/54-71_31_ratline.pdf.

Manning, Martin Bormann, p. 27.

Simon Wiesenthal, The Murderers Among Us (London: William Heinemann, 1967), p. 86.

http://www.mi6.gov.uk/output/mis-in-wwii.html

UKNA, FO 371/49548, Documents 82–83; GWDN: 5199-5120.

NARA, RG 263, Stack 2000, Compartment 8, Entry ZZ-20, Box 16; GWDN: _0055.

UKNA, WO 208/4478; GWDN: 9287.

New York Times, May 22, 1946, p. 4; GWDN: 88362184.

Joachim Fest, Inside Hitler's Bunker (London: Pan, 2005), p. 83.

Фест утверждает, что Гитлер "сохранял спокойствие" и что Геринг прислал две телеграммы; Hugh Trevor-Roper, The Last Days of Hitler, p. 124, упоминает лишь одну телеграмму, но предполагается, что Гитлер отправил ответ, запрещающий любые действия.

Перекрестный допрос Альберта Шпеера в Международном военном трибунале в Нюрнберге, с которым можно ознакомиться по ссылке: http://www.law.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/nuremberg/ Шпеер упомянул лишь одну телеграмму — ту, что была отправлена Герингом Риббентропу. Speer.html.

Trevor-Roper, The Last Days of Hitler, p. 124.

Loringhoven, In the Bunker with Hitler, p. 158.

Hugh Trevor-Roper (ed.), The Bormann Letters (London: Weidenfeld & Nicolson, 1954), p. 198.

New York Times, July 22, 1947, p. 11, "Ex-Army Aide Tells of Finding Frau Bormann Dying of Cancer"; GWDN: 87549370.

Trevor-Roper, The Last Days of Hitler, p. 190.

Fest, Inside Hitler's Bunker, p. 148.

Trevor-Roper, The Last Days of Hitler, p. 192.

Показания Эриха Кемпке, данные в Берхтесгадене 20 июня 1945 года; см. p. 579 of http://www.nizkor.org/ftp.cgi/imt/nca/nca-06/nca-06-3735-ps

Ibid.

Trevor-Roper, The Last Days of Hitler, p. 193; и см. WO 208/4428 к материалам ACABRIT о смерти Бормана.

New York Times, May 4, 1945, p. 1, "Himmler Reported Hiding"; GWDN: 88220815.

Los Angeles Times, June 12, 1945, p. 1, "Hitler Deputy Held, Prague Reports"; GWDN: 412465711.

New York Times, June 13, 1945, p. 2.

Farago, Aftermath, p. 161.

Washington Post, August 7, 1945, p. 5, "Belief Cited Deputy of Hitler Still Alive"; GWDN: 214510752.

UKNA, WO 311/584; GWDN: 9288.

New York Times, September 2, 1945, p. 16, "Bormann Not Held By British"; GWDN: 94859761.

Chicago Daily Tribune, September 8, 1945, p. 1, "Hunt Yacht; Hitler May Be Aboard"; GWDN: 478326972; Los Angeles Times, September 8, 1945, p. 8, "Luxury Yacht Hunted in New Hitler Rumor"; GWDN: 412644231.

New York Times, January 1, 1946, p. 18, "Bormann Report Denied"; GWDN: 93008320; Los Angeles Times, January 2, 1946, p. 1, "Nazi Bormann Believed Taken"; GWDN: 414799421.

Schellenberg, The Schellenberg Memoirs, p. 360.

NARA, Interagency Working Group Analysis of the Name file of Heinrich Müller by Naftali, Goda, Breitman and Wolfe (http://www.archives.gov/iwg/declassified-records/rg-263-cia-records/rg-263-mueller.html)

Schellenberg, The Schellenberg Memoirs, p. 360.

Interagency Working Group Analysis of the Name file of Heinrich Müller.

Ibid.

Ibid.

Junge, Until the Final Hour, p. 171.

Interagency Working Group Analysis of the Name file of Heinrich Müller, и см. также Villemarest, Untouchable, for theories that Müller worked for Eastern Bloc intelligence.

Serge Klarsfeld, The Children of Izieu: A Human Tragedy (New York: Harry N. Abrams, 1984), pp. 94–5.

Ibid., pp. 35–6.

Tom Bower, Klaus Barbie: The Butcher of Lyons (New York: Pantheon, 1984), p. 57; Klaus Barbie and the United States Government, A Report to the Attorney General of the United States, предоставлено Алланом А. Райаном-младшим., August 1983; GWDN: crm15. Точно неизвестно, когда именно Барбье стал служить в лионском гестапо.

Bower, Klaus Barbie, p. 61.

Ibid., p. 63.

Интервью с Симоной Лагранж в фильме Отель Терминус: Время и жизнь Клауса Барбье (Hotel Terminus, 1988) автор сценария и режиссер Марсель Офюльс. Этот фильм, продолжительностью 4,5 часа, заслуженно получил в 1989 году премию "Оскар" за лучший документальный фильм.

New York Times, May 23, 1987, "Torture Recounted at the Barbie Trial".

Magnus Linklater, Isabel Hilton, Neal Ascherson, The Nazi Legacy: Klaus Barbie and the International Fascist Connection (New York: Holt, Rinehart and Winston, 1984), pp. 128–9.

Ibid., p. 129.

Ibid., p. 130.

Michèle and Jean-Paul Cointet (eds), Dictionnairehistoriquede la France sous L'Occupation (Paris: Tallandier, 2000), p. 506.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 87.

Ibid., p. 88.

Bower, Klaus Barbie, p. 73.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 91.

Ibid., p. 92.

В фильме Отель Терминус, Доктор Дюгужон предполагает, что сломался именно Обри.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 130; Bower, Klaus Barbie, p. 106.

Bower, Klaus Barbie, p. 106.

Ibid., p. 110.

Ibid., p. 111; Линклейтер и другие утверждают, что Барбье заявлял, что он был французским перемещенным лицом, The Nazi Legacy, p. 132

Предположение сделано в фильме Отель Терминус.

Интервью с Рэймоном Обраком в фильме Отель Терминус.

New York Times, July 21, 1985, section 6, p. 16, "What Made This Man?" Роберт Джей Лифтон.

Tom Bower, Blind Eye to Murder (London: Warner Books, 1997), p. 51.

James Owen, Nuremberg: Evil on Trial (London: Headline Review, 2006), p. 2.

Протокол трехстороннего ужина, состоявшегося в советском посольстве в Тегеране 29 ноября 1943 года, находится по адресу: http://images.library.wisc.edu/FRUS/EFacs/1943CairoTehran/reference/frus.frus1943cairotehran.i0012.pdf

Bower, Blind Eye to Murder, p. 50.

Ibid., pp. 17–19; Owen, Nuremberg, pp. 1–2.

http://www.un.org/aboutun/history.htm

Bower, Blind Eye to Murder, p. 40; Charles Ashman and Robert J. Wagman, The Nazi Hunters (New York: Warner Books, 1988), pp. 52–3.

Ashman and Wagman, The Nazi Hunters, pp. 52–3.

Bower, Blind Eye to Murder, pp. 41–2.

UKNA, TS 26/66, United Nations War Crimes Commission Files: General Correspondence, 1944–6; GWDN: 00011.

Bower, Blind Eye to Murder, p. 48.

UKNA, TS 26/66; GWDN: 09998.

Bower, Blind Eye to Murder, p. 60.

UKNA, TS 26/67; GWDN: 00019.

UKNA, TS 26/67, 15-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 25 апреля 1944 года.

UKNA, TS 26/67, 25-е ​​заседание Всемирного совета ООН состоялось 25 июля 1944 года; GWDN: 00024-26.

UKNA, TS 26/67, 26-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 8 августа 1944 года; GWDN: 00027-28.

Arieh J. Kochavi, Prelude to Nuremberg (University of North Carolina Press, 1998), p. 107.

UKNA, TS 26/67, 28-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 22 августа 1944 года.

Bower, Blind Eye to Murder, p. 73.

UKNA, TS 26/67, 33-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 26 сентября 1944 года; GWDN: 00030.

UKNA, TS 26/67, 38-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 7 ноября 1944 года.

UKNA, TS 26/67, 45-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 24 января 1945 года.

UKNA, TS 26/67, 40-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 22 ноября 1944 года.

Bower, Klaus Barbie, p. 123.

UKNA, TS 26/67, 44-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 17 января 1945 года.

UKNA, TS 26/67, 37-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 31 октября 1944 года.

Gilbert, The Holocaust, p. 757.

Bower, Blind Eye to Murder, p. 75.

UKNA, TS 26/67, 47-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 7 февраля 1945 года; GWDN: 00034.

UKNA, FO 371/46765; GWDN: 6208.

UKNA, FO 371/46765; GWDN: 6209.

UKNA, FO 371/46765; GWDN: 6218–6219.

UKNA, FO 371/46765; GWDN: 6240–6241.

Maynard M. Cohen, A Stand Against Tyranny: Norway's Physicians and the Nazis (Wayne State University Press, 2000), p. 273.

UKNA, WO 219/1559; GWDN: 03783.

UKNA, WO 219/1559; GWDN: 03781.

UKNA, WO 219/1559; GWDN: 03782.

UKNA, WO 219/1559; GWDN: 03776–03777.

UKNA, WO 219/1559; GWDN: 03784–03788.

UKNA, WO 309/1895, Document 19; GWDN: 6180.

Bower, Blind Eye to Murder, p. 119.

UKNA, TS 26/68, 81-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 16 октября 1945 года.

UKNA, TS 26/67, 80-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 10 марта 1945 года; GWDN: 00071.

UKNA, WO 309/1895, Document 19; GWDN: 6180.

Ibid.

UKNA, TS 26/68, 81-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 16 октября 1945 года.

Bower, Blind Eye to Murder, p. 120.

Ibid.

UKNA, TS 26/69; GWDN: 0102.

UKNA, FO 944/733, Document 34B; GWDN: 02239. 30.000 долларов эквивалентны примерно 500.000 долларов в 2007 году.

UKNA, TS 26/67, 80-е заседание Всемирного совета ООН состоялось 10 марта 1945 года; GWDN: 00071.

UKNA, FO 945/343, Document 2A; GWDN: 02266–02267.

UKNA, TS 26/69; GWDN: 0099.

UKNA, WO 309/1895, Document 19; GWDN: 6182.

Ibid.

UKNA, FO 944/965.

UKNA, WO 309/1895; GWDN: 06165.

Ibid.; GWDN: 06174.

Ibid.; GWDN: 06172.

Ibid.; GWDN: 06202.

Ibid.; GWDN: 06161.

Gerald Draper in The Liberation of the Nazi Concentration Camps 1945 (Washington, DC: United States Holocaust Memorial Council, 1987), edited by Brewster Chamberlain and Marcia Feldman, p. 113; GWDN: 01914.

Gilbert, The Holocaust, p. 795.

Tom Pocock, The Dawn Came up like Thunder (Collins, 1983).

Alan Moorehead, Eclipse (Harper & Row, 1968), p. 266; James Owen and Guy Walters (eds), The Voice of War (Viking, 2004), p. 564.

UKNA, WO 309/1418; GWDN: 00199.

UKNA, WO 309/1418; GWDN: 00200–00209.

UKNA, WO 309/1418; GWDN: 00213.

Рассказ Гуттмана см. в главе 1.

UKNA, WO 309/1418; GWDN: 00211.

UKNA, WO 309/1418; GWDN: 00219–00220.

UKNA, WO 311/695; GWDN: 1135–1136.

UKNA, WO 309/1464; GWDN: 7138–7142. Что случилось со Шнайдером неизвестно.

UKNA, WO 309/1470; GWDN: 7165.

UKNA, WO 309/1470; GWDN: 7177.

UKNA, WO 309/1470; GWDN: 7178.

UKNA, WO 309/1470; GWDN: 7165–7169.

UKNA, WO 309/1470; GWDN: 7161.

UKNA, WO 309/1470; GWDN: 7160.

UKNA, WO 309/1470; GWDN: 7164.

UKNA, WO 309/1470; GWDN: 7159.

UKNA, WO 309/1664; GWDN: 2329.

UKNA, WO 309/1664; GWDN: 2328.

UKNA, WO 309/1664; GWDN: 2327.

UKNA, WO 309/1664; GWDN: 2322.

UKNA, WO 309/2034; GWDN: 2339–2341.

UKNA, WO 311/625; GWDN: 1143–1145.

UKNA, WO 311/625; GWDN: 1151.

UKNA, WO 311/625; GWDN: 1150.

Интервью автора с Иэном Нильсоном, 29 апреля 2009 года, Marlborough, Wiltshire, UK.

UKNA, WO 311/625; GWDN: 1156–1160.

UKNA, WO 311/625; GWDN: 1155.

UKNA, WO 311/695; GWDN: 1135–1136.

Counter Intelligence Corps History and Mission in World War II (Counter Intelligence Corps School, Fort Holabird, Maryland), см. в http://www.fas.org/irp/agency/army/cic.pdf

Robert Jan Verbelen and the United States Government: A Report to the Assistant Attorney General, Criminal Division, US Department of Justice by Neal M. Sher et al. of the Office of Special Investigations, June 16, 1988, p. 12; GWDN: crm22.pdf

Counter Intelligence Corps History and Mission in World War II.

Интервью автора с Джоном Ходжем, 5 апреля 2007 года, Chirton, Wiltshire, UK.

Интервью по телефону автора с Беном Ференцем, 8 мая 2007 года.

Интервью автора с Беном Ференцем.

Интервью автора с Джоном Ходжем.

Интервью автора с Брайаном Боуном, 29 марта 2007 года., Poole, Dorset, UK.

Posner and Ware, Mengele, p. 63. Татуировки с указанием группы крови были распространены во время войны — Менгеле вступил в СС ещё до войны. См. In the Matter of Josef Mengele, p. 43.

Pоsner and Ware, Mengele, p. 62.

In the Matter of Josef Mengele, p. 34. Существуют предположения относительно того, был ли Менгеле освобожден под своим настоящим именем (см. Posner and Ware, Mengele, p. 62) хотя в отчёте OSI утверждается, что это маловероятно (см. In the Matter of Josef Mengele, p. 47). Автор склоняется ко второму мнению, ведь Менгеле не был безрассудным человеком.

Posner and Ware, Mengele, p. 63.

In the Matter of Josef Mengele, pp. 40–1.

UKNA, WO 311/10; MI14 Это был разведывательный отдел британского военного министерства, занимавшийся делами Германии и оккупированной ею территориями. См. http://www.mi6.gov.uk/output/mis-in-wwii.html

UKNA, TS 26/72; GWDN: 0156.

UKNA, WO 309/2239; GWDN: Mengele/WO 309/2239/1.pdf

UKNA, WO 309/2242; GWDN: 05921.

Ibid.; GWDN: 5915 & 5918. Одним из сослуживцев Менгеле по по Освенциму был Виктор Капезиус.

Keller, Günzburg und der Fall Josef Mengele, p. 46; Posner and Ware, Mengele, p. 64; In the Matter of Josef Mengele, p. 62. В двух последних источниках говорится, что документы Менгеле были оформлены на имя "Ульман", но Келлер утверждает, что внесение изменений, по всей вероятности, произошло в офисе Хельмбрехта.

Posner and Ware, Mengele, p. 65; Matter, Josef Mengele, pp. 66–7. Велосипед так и не был найден, хотя поиски велись ещё в 1985 году. См. Posner and Ware, Mengele, p. 65 n.

Ibid., p. 65.

Ibid., p. 66.

In the Matter of Josef Mengele, p. 64.

Posner and Ware, Mengele, p. 66.

Keller, Günzburg und der Fall Josef Mengele, p. 47.

Posner and Ware, Mengele, p. 67.

Ibid.

Ibid., p. 68.

Ibid., p. 71.

Ibid., p. 73.

The People, pp. 2–4, "How I Escaped by Eichmann"; GWDN: AE1.

Ibid.

Ibid., pp. 2–3; GWDN: AE1-AE2.

Ibid., p. 3; GWDN: AE2. Cesarani, Eichmann, утверждает, что Эйхмана арестовали недалеко от Ульма вместе с Янишем. Источником Чезарани являются другие мемуары, Ich, Adolf Eichmann. Ein Historischer Zeugenbericht, ed. Dr. Rudolf Aschenauer (Germany: Augsburg, 1980).

Cesarani, Eichmann, pp. 202–3.

The People, p. 3, "How I Escaped by Eichmann"; GWDN: AE2.

Ibid., p. 4; GWDN: AE3.

Ibid.

Ibid.

Cesarani, Eichmann, p. 203.

Послевоенные перемещения Хёттля рассматриваются в главах с 5-ой по 7-ю.

На сайте Йельской школы права представлен полный текст заседания Международного военного трибунала в Нюрнберге. Протокол заседания от 12 декабря 1945 года см.: http://avalon.law.yale.edu/imt/12-14-45.asp

Owen, Nuremberg, pp. 81–2; С показаниями Дитера Вислицени, данными Международному военному трибуналу, можно ознакомиться по ссылке: http://www.ess.uwe.ac.uk/genocide/Wisliceny.htm

Owen, Nuremberg, p. 81

http://www.ess.uwe.ac.uk/genocide/Wisliceny.htm

Ibid.

Cesarani, Eichmann, p. 203.

Природа этой сети будет рассмотрена в главе 4.

The People, p. 4, "How I Escaped by Eichmann"; GWDN: AE3.

Ibid.

UKNA, WO 204/12394; GWDN: 09328.

UKNA, WO 204/12394; GWDN: 09332.

The People, p. 4, "Эйхман: Как я сбежал"; GWDN: AE3.

Cesarani, Eichmann, p. 204.

The People (London, UK), May 14, 1961, p. 2, "Четыре женщины стали ключом к моему побегу"; GWDN: AE4. На данном этапе их публикации, The People вставлено следующее: "Как легко в дьявольском уме этого человека все стирается с из памяти… несколько месяцев "единения с природой", и смерть 6-и миллионов душ забыта".

Ibid.

Owen, Nuremberg, p. 201.

Ibid., p. 203.

Rudolf Höss, Commandant of Auschwitz (London: Phoenix Press, 2000), pp. 184–5. Применение "Циклона Б" было впервые предложено одним из заместителей Хёсса и одобрено Эйхманом.

UKNA, FO 1078/54; GWDN: 6508–6514.

Отчёт CIC загружен из Национального архива безопасности, "Раскрывая личность архитектора Холокоста: досье ЦРУ на Адольфа Эйхмана", под редакцией Тамары Файнштейн. http://www.gwu.edu/∼nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB150/box14_do_file_vol1/doc14.pdf

Ibid., http://www.gwu.edu/∼nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB150/box14_do_file_vol1/doc12.pdf

NARA, RG 226, Stack 250, Row 64, Compartment 31, Shelf 01, Box 482; GWDN: 0059.

"Раскрывая личность архитектора Холокоста: досье ЦРУ на Адольфа Эйхмана", http://www.gwu.edu/∼nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB150/box14_do_file_vol1/doc14.pdf

Ibid.; http://www.gwu.edu/∼nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB150/box14_do_file_vol1/doc06.pdf

Архив Всемирного совета ООН, Архив Организации Объединенных Наций, 304 East 45th Street, New York City.

UKNA, WO 309/2199; GWDN: 2354.

См. Simon Wiesenthal, Ich Jagte Eichmann (Bertelsmann, 1961), pp. 35–7, Визенталю был интересен характер отношений между Эйхманом и Великим муфтием. Вероятно, информатором был Визенталь, но это трудно установить.

Alan Levy, Nazi Hunter: The Wiesenthal File (London: Robinson, 2002), p. 4.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 99; Wiesenthal, Ich Jagte Eichmann, p. 26.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 99; Факсимиле подобного вида можно найти в Wiesenthal, Ich Jagte Eichmann, p. 29.

Cesarani, Eichmann, pp. 48–9.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 100.

Wiesenthal, Ich Jagte Eichmann, pp. 32–33.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 101.

Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 68.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 113.

Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 68; Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 101.

Ibid. В обоих источниках Визенталь ошибочно утверждает, что Бургер был гауптштурмфюрером.

Ibid.; Ibid.

Ibid.; Ibid.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 102.

Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 69.

Wiesenthal, Ich Jagte Eichmann, p. 37. Визенталь утверждает, что начал работать в CIC в октябре 1945 года.

http://www.gwu.edu/∼nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB150/box14_do_file_vol1/doc12.pdf

Wiesenthal, Ich Jagte Eichmann, p. 33; Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 101.

http://www.gwu.edu/∼nsarchiv/NSAEBB/NSAEBB150/box14_do_file_vol1/doc17.pdf

Tuviah Friedman, Isser Harel Attacks Simon Wiesenthal (Museum of Tolerance Online, Special Collections), загружено из http://motlc.specialcol.wiesenthal.com/instdoc/d09c07/index.html; GWDN: iss3.gif

Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 21.

Hella Pick, Simon Wiesenthal: A Life in Search of Justice (London: Weidenfeld & Nicolson, 1996), p. 53.

N 49.063744, E 25.391464.

Levy, Nazi Hunter, p. 17.

Pick, Simon Wiesenthal, pp. 29–30.

Ibid., p. 31.

Levy, Nazi Hunter, p. 17.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 41.

Леви утверждает, что это событие произошло в 1918 году, когда, по его словам, Визенталю было 10 лет. На самом деле Визенталю почти весь 1918 год было 9 лет. Пик утверждает, что событие произошло в 1920 году, как и Вексберг в своём предисловии к книге Wiesenthal, The Murderers Among Us, хотя Вексберг ошибочно утверждает, что Визенталю было 12 лет. Лингенс совершает ту же ошибку в Wiesenthal Justice Not Vengeance но также указывает на 1920 год. Войска Петлюры оккупировали регион к юго-востоку от Львова летом 1920 года, поэтому вполне вероятно, что событие произошло именно тогда.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 41. Вексберг и Леви заявляют, что запрос был на 300 литров.

Levy, Nazi Hunter, p. 19; Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 28. Пик утверждает, что Визенталь ходил за мукой. См. Pick, Simon Wiesenthal, p. 41.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 41. Это довольно странное заявление со стороны Визенталя. Если бы у него не было келоидного рубца, который является разновидностью опухоли, рубцовая ткань не разрослась бы.

Ibid. Автор очень сомневается в правдивости этой истории. Во-первых, маловероятно, что мать стала бы таким образом рисковать своим ребёнком. Во-вторых, отчего такая острая необходимость в дрожжах? Это не незаменимый ингредиент для выпечки хлеба, как известно большинству евреев. В-третьих, если улица не была очень широкой, как всадник мог появиться внезапно, когда Визенталь переходил дорогу? В-четвёртых, разве Визенталь не стал бы ждать и прислушиваться к звукам, например, к топоту копыт лошадей, прежде чем переходить дорогу? В-пятых, почему, когда всадник к нему приближался, Визенталь не побежал? Pick, Simon Wiesenthal, p. 41, Визенталь утверждает, что он послушно стоял неподвижно "на тротуаре", пока всадник ехал прямо на него и напал спереди. В-шестых, если Визенталь все ещё был на тротуаре, почему он не вернулся внутрь дома? В-седьмых, удар в верхнюю часть бедра — маловероятная рана для 11-летнего мальчика, полученная от человека верхом на лошади, вооруженного саблей. Визенталь, скорее всего, получил бы ранение в голову или верхнюю часть тела. Как сам Визенталь предполагает в книге Пика — возможно, осознавая маловероятность характера своей раны, — ему повезло, что сабля не пронзила его сердце, и это везение он приписывает возможному нетрезвому состоянию всадника.

Levy, Nazi Hunter, p. 20.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 42.

Ibid., p. 43.

Ibid., p. 44.

Levy, Nazi Hunter, p. 21.

Переписка автора с магистром Магдаленой Таерловой в архиве Чешского технического университета, 4/7/08.

http://www.wiesenthal.com/simonwiesenthal

См., например, Levy, Nazi Hunter, p. 27, Pick, Simon Wiesenthal, p. 48.

Переписка автора с Натальей Вовк из Государственного архива Львовской области, 7/11/08 & 27/11/08.

Friedman, Isser Harel Attacks Simon Wiesenthal; GWDN: lss14.gif

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 29.

Levy, Nazi Hunter, p. 25; Pick, Simon Wiesenthal, p. 47.

Си. Romana Cieltkowska, Architektura i urbanistyka Lwowa II Rzeczpospolitej (Okolice Kultury, tome 8), Art Styl, Zblewo 1998, pp. 379 and Index 6, p. 304 passim, Katalog Architektów i Budowniczych основанный главным образом на Lexicon of Architects and Builders, by J. Nitsch, manuscript in the archives of the Association of Polish Architects, Warsaw.

GWDN: 033.jpg.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 29.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 49.

NARA, Record Group 238.4.4, M1019, Roll no. 79.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 49.

Levy, Nazi Hunter, p. 25.

Wiesenthal, Ich Jagte Eichmann, p. 229; Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 81.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 49.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, pp. 30–1; Levy, Nazi Hunter, pp. 3–5; Pick, Simon Wiesenthal, pp. 53–4.

Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 8.

См. Gilbert, The Holocaust, pp. 163–5.

NARA, Record Group 549, Records of the HQ US Army Europe, Folder 000-50-59.

Gilbert, The Holocaust, p. 173.

Сочувствующие биографы осведомлены о несоответствиях в рассказах Визенталя, но объясняют их естественным искажением, произошедшим за многие годы и в результате частых пересказов. См. Pick, Simon Wiesenthal, pp. 52–3. Однако рассказы Визенталя искажены до такой степени, что их следует считать вымыслом. Пик даже пишет, что "отощавший Визенталь, разговаривающий со своими американскими освободителями в 1945 году, все ещё не оправился, чтобы вспомнить, не говоря уже об оценке, ключевые события своей военной одиссеи. Визенталь вскоре понял, что должно пройти некоторое время, чтобы получить истинную перспективу". Это ложное утверждение. Визенталь располагал множеством деталей сразу после войны, и аргумент Пик о том, что для получения истинной перспективы необходимо время, прямо противоречит её предположению о том, что "некоторые аспекты истории в воспоминаниях были искажены".

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 31.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 60.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 33.

В книге Убийцы среди нас Визенталь утверждает, что насчитал 6 женщин и 38 мужчин, включая себя самого. Однако в Справедливость, а не месть, опубликованной два десятилетия спустя говорится, что их было всего 20 человек. К 1993 году, в Alan Levy, Nazi Hunter, число увеличилось до 54, сравнявшись таким образом с возрастом Гитлера. В биографии Хеллы Пик 1996 года говорится, что на самом деле их было 44, что предположительно основано на данных из Убийцы среди нас.

Levy, Nazi Hunter, pp. 47–8.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 34.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 35.

Ibid.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 63.

Robert Drechsler, Simon Wiesenthal: Dokumentation (Vienna: Dokumente zur Zeitgeshichte, 1982), p. 133; GWDN: 047.jpg

NARA, Record Group 549, Records of the HQ US Army Europe, Folder 000-50-59.

GWDN: 034.jpg.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 38.

См., например, http://www.ushmm.org/wlc/article.php?lang=en&ModuleId=10005279

Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 11, В тексте дважды указан апрель 1943 года, что, безусловно, является ошибкой. Удивительно, что Визенталь, с его якобы точной памятью на даты, не исправил это при корректуре.

Levy, Nazi Hunter, p. 55.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 39.

GWDN: 033.jpg

NARA, Record Group 238.4.4, M1019, Roll no. 79; Levy, Nazi Hunter, p. 52.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 64.

Levy, Nazi Hunter, p. 54.

Ibid.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 64.

Eli M. Rosenbaum with William Hoffer, Betrayal (New York: St Martin's Press, 1993), p. 47.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 40.

Ibid., p. 41.

Ibid.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 69.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 43.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 70.

Ibid.

Ibid.

Ibid.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, pp. 43–4.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 72.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 44. Неизвестно, когда именно Визенталь находился в Познани.

Ibid.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 76.

Ibid.

Ibid.

Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 13.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 49.

Ibid., p. 50.

Pick, Simon Wiesenthal, pp. 83–4.

Ibid., pp. 85–6.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 53.

GWDN: 033.jpg

Friedman, Isser Harel Attacks Simon Wiesenthal; GWDN: lss7.gif

Pick, Simon Wiesenthal, p. 103.

The Yad Vashem Bulletin, Jerusalem, April 1957, pp. 28–9.

Levy, Nazi Hunter, p. 87.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 100.

The Yad Vashem Bulletin, April 1957, pp. 28–9.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 118.

Ibid., p. 119.

Ibid.; Friedman, Isser Harel Attacks Simon Wiesenthal; GWDN: lss7.gif

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 107.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 119.

Ibid., p.109.

Ibid.

Tuviah Friedman, The Hunter (New York: Doubleday, 1961), pp. 72–3.

Ibid., p. 76.

Ibid., p. 89.

Ibid., p. 94.

Friedman, Isser Harel Attacks Simon Wiesenthal; GWDN: lss7.gif

Friedman, The Hunter, p. 149.

Ibid.

Интервью автора с Альфредом Леви, 17 апреля 2007 года, Kenley, UK.

Интервью автора по телефону с Моррисом Харрисом, 24 апреля 2007 года.

Интервью автора по телефону с Гидеоном Фигелем, 25 апреля 2007 года.

Интервью автора с Сирилом Пундиком, 2 мая 2007 года, Manchester, UK.

Michael Bar-Zohar, The Avengers (London: Arthur Barker, 1968), pp. 34–5.

Полное название группы — Dam Yehudi Nakam (Месть за еврейскую кровь) — но её часто называют просто Nakam.

Bar-Zohar, The Avengers, p. 56.

Jim G. Tobias and Peter Zinke, Nakam (Berlin: Aufbau Taschenbuch Verlag, 2003), pp. 47–8.

New York Times, April 24, 1946, "Число жертв отравления среди нацистов достигло 2.238 человек".

Tobias and Zinke, Nakam.

Bar-Zohar, The Avengers, p. 57; и см. Rich Cohen, The Avengers: A Jewish War Story (New York: Vintage Books, 2001), p. 212 и Michael Elkins, Forged in Fury (Piatkus, 1981).

Ronald C. Newton, The "Nazi Menace" in Argentina, 1931–1947 (Stanford University Press, 1992), p. 352. Ньютон утверждает, что на момент ареста Хоппе было 54 года. Согласно протоколу допроса Хоппе, он на самом деле родился 9 июля 1891 года.

UKNA, KV 2/2636; GWDN: 06684.

UKNA, KV 2/2636; GWDN: 06713.

UKNA, KV 2/1722; GWDN: 01808.

Uki Goñi, The Real Odessa (London: Granta Books, 2002), p. 20; Hugo Fernández Artucio, The Nazi Underground in South America (New York: Farrar & Rinehart, 1942).

UKNA, KV 2/1723; GWDN: 01818.

Goñi, The Real Odessa, p. 20.

UKNA, KV 2/1722; GWDN: 01810.

Goñi, The Real Odessa, p. 17.

Newton, The "Nazi Menace" in Argentina, p. 350.

UKNA, KV 3/90; GWDN: 06834.

Newton, The "Nazi Menace" in Argentina, p. 466, n. 35.

Д. Ф. Сармьенто цитируется в Max Paul Friedman, Nazis and Good Neighbors (Cambridge University Press, 2003), p. 14.

Ibid., p. 15.

Newton, The "Nazi Menace" in Argentina, p. 4.

Friedman, Nazis and Good Neighbors, p. 16.

Newton, The "Nazi Menace" in Argentina, p. 37.

Ibid., p. 46.

Ibid., p. 67.

Friedman, Nazis and Good Neighbors, p. 24; UKNA, KV 3/160; GWDN: 06823–06825.

Newton, The "Nazi Menace" in Argentina, p. 343.

UKNA, FO 371/46765; GWDN: 06222.

Goñi, The Real Odessa, p. 63. Гони пишет, что Фульднеру было 34 года. Поскольку он родился 16 декабря 1910 года, то когда он прилетел в Мадрид ему было 33 года.

Ibid., pp. 63–9.

Ibid., p. 70.

Ibid., p. 110.

Newton, The "Nazi Menace" in Argentina, p. 374.

Goñi, The Real Odessa, pp. 78–92; Philip Rees, Biographical Dictionary of the Extreme Right Since 1890 (New York: Simon & Schuster, 1990), pp. 80–1.

Goñi, The Real Odessa, pp. 112–13; http://www.axishistory.com/index.php?id=9562

Ibid., p. 115.

Ibid., p. 100.

Ibid., p. 140.

Ibid., p. 146.

Ibid., p. 142.

Ibid., p. 154.

Ibid.

В силу политической обстановки в бывшей Югославии, точная цифра числа погибших в Ясеноваце никогда не станет известна. Эта цифра взята с мемориала на месте трагедии.

Vladimir Dedijer, The Yugoslav Auschwitz and the Vatican (Amherst: Prometheus Books, 1992), p. 264

Ibid., p. 238.

Curzio Malaparte, Kaputt (New York: E. P. Dutton & Co., 1946), p. 266. Вполне вероятно, что эта история — вымысел, но тот факт, что многие в неё поверили, многое говорит о репутации Павелича.

Gerald Steinacher, Nazis auf der Flucht (Studio Verlag, 2008); неопубликованное издание на английском языке, загруженное с сайта http://soc.world-journal.net/, p. 92.

Ibid., p. 92.

Goñi, The Real Odessa, p. 211.

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 22, Shelf 04, Box 28; GWDN: 08660.

Ibid.; GWDN: 08680.

Mark Aarons and John Loftus, Unholy Trinity (New York: St Martin's Press, 1991), p. 89.

UKNA, FO 371/33431; GWDN: 04459.

Ibid.; GWDN: 04456.

Ibid.; GWDN: 04454.

Ibid.; GWDN: 04453.

Hrvatski Narod, September 5, 1943, цитируется в Dedijer, The Yugoslav Auschwitz and the Vatican, pp. 55–6.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 189; Aarons and Loftus, Unholy Trinity, pp. 89–90.

Steinacher, Nazis auf fer Flucht (English language edition), p. 71; Goñi, The Real Odessa, p. 209.

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 22, Shelf 04, Box 28; GWDN: 08689.

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 26, Shelf 02, Box 63; GWDN: 09685.

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 22, Shelf 04, Box 28; GWDN: 08676.

Ibid.; GWDN: 08677.

Ibid.

UKNA, FO 371/67402; цитируется в Stephen Dorril, MI6 (New York: Touchstone, 2002), p. 346.

Dorril, MI6, p. 347.

Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 90.

Ibid., p. 113.

Dorril, MI6, p. 336; Dinko Šakić, S Poglavnikom U Alpama (Split: Naklada Boćković, 2002); http://forum.axishistory.com/viewtopic.php?p=764867#764867. Доррил пишет, что Павелич сбежал 4 мая.

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 22, Shelf 04, Box 28; GWDN: 08723.

Šakić, S Poglavnikom U Alpama; http://forum.axishistory.com/viewtopic.php?p=764867#764867

Globus magazine, Croatia, May 22, 1992; см. http://www.jasenovac-info.com/cd/biblioteka/pavelicpapers/pavelic/ap0006.html

UKNA, FO 371/48890, цитируется в Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 74.

UKNA, FO 371/48892, цитируется в Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 74.

Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 74.

UKNA, WO 204/2194; GWDN: 06883.

New York Times, December 16, 1945, p. 2; GWDN: 313731642.

Los Angeles Times, March 14, 1946, p. 1; GWDN: 4149698111.

Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 75.

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 26, Shelf 02, Box 63; GWDN: 09683.

Dorril, MI6, p. 338; Goñi, The Real Odessa, p. 208.

Goñi, The Real Odessa, p. 210.

Интервью автора с Ричардом Вестом, 1 мая 2007 года, Deal, Kent, UK.

Richard West, Tito and the Rise and Fall of Yugoslavia (London: Sinclair-Stevenson, 1996), pp. 205–6.

Интервью автора с Ричардом Вестом.

UKNA, FO 371/46653; GWDN: 06444.

UKNA, FO 945/342; GWDN: 00989.

UKNA, FO 945/342; GWDN: 00965.

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 22, Shelf 04, Box 28; GWDN: 08669.

Goñi, The Real Odessa, p. 219; Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 78

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 22, Shelf 04, Box 28; GWDN: 08669; Goñi, The Real Odessa, p. 219; Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 220; Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 79

Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 80

Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, pp. 214–15, Norman J. W. Goda, "The Ustasha: Murder and Espionage".

Steinacher, Nazis auf der Flucht (English language edition), pp. 102–3.

Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 81. На самом деле эта улица называется Via Giacomo Venezian. Микойлов упоминает Ванчию Михайлова.

Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, p. 215, Norman J. W. Goda, "The Ustasha: Murder and Espionage".

Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 81.

Ibid., p. 85.

Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, p. 215, Norman J. W. Goda, "The Ustasha: Murder and Espionage".

Ibid.

Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 85.

Goñi, The Real Odessa, p. 226.

Ibid., p. 225.

Ibid., Aarons and Loftus, Unholy Trinity, pp. 85–7.

Goñi, The Real Odessa, p. 299.

Ibid., p. 230.

Alois Hudal, Die Grundlagen des National Sozialismus: Eine ideengeschichtliche Untersuchung von katolischer Warte (Leipzig and Vienna: Günther, 1937), p. 253, цитируется в Johan Ickx, The Roman "non possumus" and the attitude of Bishop Alois Hudal towards the National Socialist ideological aberrations, presented at the Workshop of the European Science Foundation in Ljubljana June 6–8, 2002. Выражение "Non possumus" происходит от фразы "Sine dominico non possumus" — "Мы не можем жить без воскресенья", — которую использовали мученики из Авитены, чтобы опровергнуть запрет Диоклетиана на христианство. В результате "non possumus" указывает на отказ католиков принимать тех, кто не исповедует католицизм.

Ibid. Доктор Икс, архивариус музея "Анима", считает Худала более сложной и неоднозначной фигурой, чем та, которую часто изображают. "Люди приходят в архив, ожидая увидеть свастики на каждом документе, — сказал он автору. — И часто разочаровываются". Тем не менее, в архиве Худала действительно много "свастик", хотя и не в таком изобилии, как хотелось бы многим любителям сенсаций.

Goñi, The Real Odessa, p. 299; Гони пишет, что эта информация получена от Ааронса и Лофтуса, но не смог её подтвердить.

Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 33.

Епископ доктор Костелецкий Markus Langer, Alois Hudal, Bischof zwischen Kirche und Hakenkreuz (dissertation, University of Vienna, 1995) p. 11, цитируется в Ickx, The Roman "non possumus", p. 3, пишет, что "по этому поводу есть основания для скептицизма, не только потому, что это информация из третьих рук, но и из-за хороших отношений, которые Худал поддерживал с кардиналом Иннитцером даже после своего назначения в Вену". Однако личные отношения Худала с Иннитцером никак не могут повлиять на глубину его национализма.

Показания Рауффа, данные прокурору в посольстве Западной Германии в Чили 28 июня 1972 года. См. http://www2.ca.nizkor.org/ftp.cgi/people/r/rauff.walter/Rauff-deposition-translation

Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 34; Рассказ Яршеля опубликован в Werner Brockdorff, FluchtvorNürnberg (Munich-Wels: Verlag Welsermühl, 1969). См. pp. 25–6.

Steinacher, Nazis auf der Flucht (English language edition), p. 56.

Ibid.; Штайнахер приводит в качестве своего источника: NARA, Entry 210, Box 236, File 4, RG 226, location 250/64/26/01.

Goñi, The Real Odessa, p. 230.

Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 34.

Alois Hudal, Romische Tagebücher: Lebenberichte eines alten Bischofs (Graz-Stuttgart: Leopold Stocker, 1976), p. 21; цитируется в Aarons and Loftus, Unholy Trinity, p. 37.

Steinacher, Nazis auf der Flucht (English language edition), p. 57; Штайнахер приводит в качестве своего источника: NARA, RG 226, Entry 210, Box 236, location 250/64/26/01.

Goñi, The Real Odessa, pp. 232–5; Steinacher, Nazis auf der Flucht (English language edition), p. 60.

Ibid.

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 22, Shelf 04, Box 28; GWDN: 08698.

Ernst Klee, Persilscheine und falsche Pässe (Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 2005), p. 39.

Ibid., p. 33.

ASMA, K40, document 626; GWDN: SM15.Оригинал письма на итальянском языке.

ASMA, K40, document 625; GWDN: SM13.

ASMA, K40, document 593; GWDN: SM14.

Steinacher, Nazis Auf Der Flucht. В письме утверждается, что 5.000 виз, были выданы Пероном, примерно в то же время, что и это письмо, однако монсеньор О'Грэйди сообщил, что 5.000 виз были выданы примерно во время его визита в середине 1947 года.

Goñi, The Real Odessa, p. 155.

Ibid., p. 238.

ASMA, K40, Document 171; GWDN: SM16.

ASMA, K41, Document 635; GWDN: SM11.

Steinacher, Nazis auf der Flucht (Издание на английском языке), pp. 12–13.

Daily Express, March 1, 1948, Sefton Delmer, "I Get Inside the Madrid HQ of the SS Escape Route"; GWDN: 07042.

UKNA, FO 371/46765; GWDN: 6240–6241.

Newton, The "Nazi Menace" in Argentina, p. 355.

Ibid., p. 356.

The Times (London, UK), February 23, 1938, p. 5, Issue 47926, Column F; GWDN: TT12; См. также E. John B. Allen, The Culture and Sport of Skiing: From Antiquity to World War II (University of Massachusetts Press, 2007), p. 172.

José Maria Irujo, La Lista Negra: Los Espías Nazis Protegidos por Franco y la Iglesia (Madrid: Aguilar, 2003), p. 82.

Clarita Stauffer, Sección Femenina de Falange Española Tradicionalista y de las JONS (Madrid, 1940); Wayne H. Bowen, Spaniards and Nazi Germany: Collaboration in the New Order (University of Missouri Press, 2000), p. 46.

The Historian, 2005, vol. 67, Wayne H. Bowen "Pilar Primo de Rivera and the Axis Temptation"; GWDN: pilaraxis.pdf

Curt Reiss, The Nazis Go Underground (New York: Doubleday, Doran and Co., 1944), p. 151; GWDN: undergrnd.pdf

UKNA; FO 371/49550; GWDN: 5229–5233.

Paul Preston, Doves of War (Dartmouth, USA: University Press of New England, 2003), p. 240.

NARA, RG 226, Stack 250, Row 64, Compartment 21, Shelf 06, Box 35; GWDN: 0023. Делмер пишет, что фон Шиллер была вдовой военного атташе в Мадриде, см. Irujo, La Lista Negra, p. 34.

Irujo, La Lista Negra, p. 83.

UKNA, FO 371/70898; GWDN: 6749–6787.

UKNA, FO 371/67902B; GWDN: 4174–4187; Carlos Collado Seidel, Angst vor dem "Vierten Reich": Die Allierten und die Ausschaltung deutschen Einflusses in Spanien 1944–1958 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2001), p. 126.

Ibid.; GWDN: 4184. Цифра 88 после войны использовалась несколькими неонацистскими группами: "Колонна 88" в Великобритании, "Подразделение 88" в Новой Зеландии, "Легион 88" во Франции, "Белый легион 88" в России и так далее.

NARA, RG 226, Stack 250, Row 64, Compartment 21, Shelf 02, Box 9; GWDN: 9856–9859.

Ibid.; GWDN: 09866.

NARA, RG 226, Stack 250, Row 64, Compartment 21, Shelf 06, Box 35; GWDN: 09972.

Ibid.; GWDN: 09977.

UKNA, FO 371/67902B; GWDN: 4178.

Irujo, La Lista Negra, p. 83.

NARA, RG 226, Stack 250, Row 64, Compartment 21, Shelf 06, Box 35; GWDN: 00039 & 0045.

Ibid.; GWDN: 00012–00017, 00028, 00019, 09980.

Holger M. Meding, Flucht vor Nürnberg? Deutsche und Österreichische Einwanderung in Argentinien, 1945–1955 (Cologne: Böhlau Verlag, 1992), p. 110.

NARA, RG 226, Stack 250, Row 64, Compartment 21, Shelf 06, Box 35; GWDN: 09976.

NARA, Skorzeny Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 04, Box 121; GWDN: 8908–8909. Журналистом мог быть Ференц Вайта, но в репортаже упоминается, что у источника были субисточники в Югославии, что делает это маловероятным. В репортаже также создается впечатление, что в то время источник находился в Югославии, а, насколько известно автору, Вайта был в Боготе в начале 1950-х годов. (См. досье Вайты в ЦРУ, опубликованное в рамках IWG в NARA, 230/86/24/05, и GWDN: 9079–9119, содержащее информацию о передвижениях Вайты.) Кроме того, поскольку этот отчёт не фигурирует в досье Вайты в ЦРУ, это усиливает вероятность того, что источником информации был не Вайта.

Автор не смог найти никаких сведений об офицере СС по имени Паббара. Предполагается, что это был псевдоним.

Goñi, The Real Odessa, p. 353, n. 381 & 384.

New York Times, May 22, 1946, p. 4; GWDN: 88362184. Хотя в отчёте, безусловно, содержатся неясности, предполагается, что недавний арест не относится к Мартину Борману. 

Wiesenthal, The Murderers Among Us, pp. 80–4. В этом описании ODESSA Визенталь опускает слово "бывший".

Frederick Forsyth, The Odessa File (London: Hutchinson, 1972), p. ix.

Glenn B. Infield, Skorzeny: Hitler's Commando (New York: Military Heritage Press, 1981), p. 180; Kurt P. Tauber, Beyond Eagle and Swastika: German Nationalism since 1945 (Middletown, CN: Wesleyan University Press, 1967), p. 1109, n. 164.

Посмотрите Интернет. http://www.jimmarrs.com/.

Например Nicholas Goodrick-Clarke, Hitler's Priestess: Savitri Devi, the Hindu-Aryan Myth, and Neo-Nazism (NYU Press, 2000), pp. 182–6; http://huss.exeter.ac.uk/research/exeseso/staff.php

Интересно, что Фредерик Форсайт разделяет аналогию с "системой старых приятелей". Интервью с Фредериком Форсайтом, 23 мая 2007 г., Hertingfordbury, Hertfordshire, UK.

T. H. Tetens, Germany Plots with the Kremlin (New York: Henry Schuman, 1953), p. 73.

UKNA, WO 204/12394; GWDN: 09326.

Perry Biddiscombe, The Denazification of Germany (Stroud: Tempus, 2007), p. 201.

UKNA, FO 371/46967; GWDN: 06295.

Heinz Schneppen, Odessa und das Vierte Reich: Mythen der Zeitgeschichte (Berlin: Metropol Verlag, 2007), p. 17.

NARA, RG 319, Box 64, File No. ZF015116, "Odessa organization"; GWDN: Scan10219.

Lee, The Beast Reawakens, p. 21.

Schneppen, Odessa und das Vierte Reich, p. 18.

NARA, RG 319, Box 64, File No. ZF015116, "Odessa organization"; GWDN: Scan10223.

Ibid.; GWDN: Scan10221.

Ibid.; GWDN: Scan10223.

Военные миссии Скорцени красочно описаны в его мемуарах, Skorzeny's Special Missions (London and Mechanicsburg: Greenhill Books, 1997).

Perry Biddiscombe, Werwolf! The History of the National Socialist Guerrilla Movement, 1944–1946 (University of Toronto Press, 1998), p. 36.

Skorzeny, Special Missions, p. 196.

UKNA, KV 3/195; GWDN: 9728.

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 04, Box 121; GWDN: 8841.

Ibid.; GWDN: 8850.

Ibid.; GWDN: 8830.

Ibid.; GWDN: 8810.

UKNA, KV 2/403; GWDN: 7320 & 7322.

См., среди прочих, Infield, Skorzeny: Hitler's Commando; Charles Whiting, Skorzeny (London: Leo Cooper, 1998); Charles Foley, CommandoExtraordinary: OttoSkorzeny (London: Weidenfeld & Nicolson, 1998).

Интервью автора по телефону с Джере Уиттингтоном, февраль 2008 года. Возможно, послом был барон Эдмунд фон Терманн.

UKNA, FO 371/81233; GWDN: 4314–4315; Reynolds News (London, UK), October 15, 1950, "Menace of the Spider".

ASMA, K44, Documents 585 & 591; GWDN: SM8.

ASMA, K44, Document 603; GWDN: SM8i.

ASMA, K44, Document 602; GWDN: SM7.

The Listener (London, UK), W. Stanley Moss, "In Search of Skorzeny" by NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 04, Box 121; GWDN: 8833–8834. Похищение генерала Крейпе блестяще описано в W. Stanley Moss, Ill Met By Moonlight (London: Harrap, 1952).

Goñi, The Real Odessa, pp. 300–1.

Камински в статье Мосса, возможно, тот же самый, что и Жак Камински, один из основателей MOI (Main-d'œuvre Immigrée), профсоюза рабочих-мигрантов во Франции, во время оккупации сотрудничавшим с Сопротивлением. См. Angelo Tasca, Denis Peschanski, Fondazione Giangiacomo Feltrinelli, Vichy 1940–1944 (Feltrinelli Editore, 1985), p. 128. Камински также может быть тем самым "Жаком Камински", который воевал в Интернациональной бригаде во время Гражданской войны в Испании. See http://www.jewishvirtuallibrary.org/jsource/History/spanjews.pdf

Brown Book: War and Nazi Criminals in West Germany (National Council of the National Front of Democratic Germany, Documentation Center of the State Archives Administration of the German Democratic Republic, 1966), p. 86.

Wistrich, Who's Who in Nazi Germany, p. 235; Meding, Flucht vor Nürnberg?, p. 113.

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 04, Box 121; GWDN: 8920–8924.

Ibid.; GWDN: 8925–8931.

Ibid.; GWDN: 8923.

NARA, RG 319, Box 64, File No. ZF015116, "ODESSA organization"; GWDN: Scan10227–Scan10229.

Ibid.; GWDN: Scan10232–10233.

N 47.843226, E 12.162775.

Ibid.; GWDN: Scan10242–10244.

См., например. UKNA, WO 208/5211; GWDN: 5935–5992, это демонстрирует масштабы дезорганизации, в которой бывшие агенты Абвера, такие как Ричард Геркен, по поручению британцев и BND смогли проникнуть в нацистские группировки.

UKNA, FO 371/103898; GWDN: 5358–5360.

Ibid.; GWDN: 5364.

Документы, касающиеся кружка Науманна, можно найти в архиве UKNA в серии FO 371/103898 и далее.

UKNA; FO 371/103914; GWDN: 4391.

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 04, Box 121; GWDN: 8826.

Ibid.; GWDN: 8901.

Ibid.; GWDN: 8916.

Пожалуй, наиболее достоверное описание деятельности Скорцени можно найти в Lee, The Beast Reawakens, хотя автор слишком много внимания уделяет ОDESSA.

Kenneth A. Alford and Theodore P. Savas, Nazi Millionaires: The Allied Search for Hidden SS Gold (Havertown: Casemate, 2002), p. 251.

Ibid., p. 253; NARA, Höttl Name file, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 04, Boxes 23, 24, 25; GWDN: 9589.

Alford and Savas, Nazi Millionaires, p. 278.

NARA, Höttl Name file, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 04, Boxes 23, 24, 25; GWDN: 9584.

Ibid.; GWDN: 9585 (см. Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, p. 273).

Ibid.; GWDN: 9530–9552.

Ibid.; GWDN: 9585.

Ibid.; GWDN: 9581 onwards.

Ibid.; GWDN: 9397–9415.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, pp. 80–4.

Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, p. 278.

Ibid., pp. 277–8.

NARA, Höttl Name file, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 04, Boxes 23, 24, 25; GWDN: 9597.

Isser Harel, Simon Wiesenthal and the Capture of Eichmann (unpublished manuscript), p. 41.

Интервью автора с Андреа Хофер, июнь 2008 года., Bad Aussee, Austria.

NARA, Skorzeny Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 04, Box 121; GWDN: 08875.

NARA, Höttl Name file, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 04, Box 23; GWDN: 9467.

Ibid.; GWDN: 9383.

Goñi, The Real Odessa, p. 239.

Brockdorff, Flucht vor Nürnberg, p. 161.

Sunday Times (London, UK), July 23, 1967,  Antony Terry, "The Secret Lifeline for ex-Nazis on the Run".

Owen, Nuremberg, p. 358.

UKNA, FO 371/55115; GWDN: 6466.

Chicago Daily Tribune, February 4, 1952, p. 20, "Bormann Clew?"; GWDN: PQ499323012.

UKNA, WO 208/4428; GWDN: 5771.

Ibid.; GWDN: 5788.

Chicago Daily Tribune, February 7, 1946, p. 1, "Report Submarine Landed Bormann in South Patagonia;" GWDN: PQ462903822.

New York Times, April 4, 1946, p. 4; GWDN: PQ93070140.

Chicago Daily Tribune, April 28, 1947, p. 10, "Egyptian Police Launch Hunt for Martin Bormann"; GWDN: PQ472863672.

Mladin Zarubica, The Year of the Rat (London: Collins, 1965).

Chicago Daily Tribune, October 19, 1947, p. A2, "Believes Chief of Nazis after Hitler is Alive"; GWDN: PQ495829252.

Manning, Martin Bormann, p. 208.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 282.

Ibid., p. 283.

Chicago Tribune, December 31, 1966, p. 4, "Priest Looks Like Bormann—Says He Isn't"; GWDN: PQ609276542.

http://news.bbc.co.uk/1/hi/world/europe/87651.stm

Wiesenthal, The Murderers Among Us, pp. 284–6.

Michael Bar-Zohar, The Avengers, pp. 124–7.

Визит автора в Нодерс, май 2007 года. На кладбище нет могилы "Рудольфа Бласса".

Farago, Aftermath, pp. 164–6.

Ibid., pp. 216–17.

Matteo Sanfilippo, Ratlines and Unholy Trinities: A Review-essay on (Recent) Literature Concerning Nazi and Collaborators Smuggling Operations out of Italy (http://www.vaticanfiles.net/sanfilippo_ratlines.htm, 2003).

История обошлась с Фараго несколько несправедливо, и часто высказывается предположение, что он был своего рода мистификатором или отпетым мошенником. Как и многие на "охоте за нацистами", Фараго стал жертвой как собственной наивности, так и искушения богатством, которое ожидало его, если бы его история оказалась правдивой. Тем не менее, было бы ошибкой игнорировать всё содержание книги Aftermath, большая часть которого является точной и основана на тщательных исследованиях.

Farago, Aftermath, pp. 210–11.

UKNA, WO 208/4428; GWDN: 5790.

Ibid.; GWDN: 5795

Ibid.; GWDN: 5791–5792. Любопытно, что в предисловии к 7-у изданию своей книги "Last Days of Hitler" 1995 года Trevor-Roper пишет, что вопрос о смерти Бормана "остался открытым".

UKNA, WO 208/4428; GWDN: 5793.

Trevor-Roper, The Last Days of Hitler, p. xv.

UKNA, FO 371/46766; GWDN: 6261.

UKNA; GWDN: 6372.

NARA, RG 226, Stack 250, 64, Compartment 31, Shelf 06, Box 521; GWDN: 9921.

Farago, Aftermath, p. 50.

Ibid., p. 50.

Ibid., p. 53.

Ibid.

Ibid., p. 54.

Фильм можно приобрести по адресу: http://www.dvdsentertainmentonline.com/product/0/1948-Rogues-Regiment-DVD-Dick-Powell-HARD-TO-FIND-NEW_218179.html.

"Bormann, Hitler's Missing Deputy, Alive in Hiding, Author Believes", Los Angeles Times, October 4, 1948, p. A8; GWDN: PQ416912601.

"The Screen In Review", New York Times, December 20, 1948, p. 31; GWDN: PQ96608875.

Richard L. Coe, "Reality Shames Mellerdrammer", Washington Post, February 23, 1949, p. B9; GWDN: PQ215820922.

Sereny, Into that Darkness, p. 266.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 263.

Sereny, Into that Darkness, p. 271.

Ibid., p. 272.

Ibid., p. 274 (сноска).

Ibid., p. 273.

Ibid., p. 275.

Ibid., p. 274. Неизвестно, каким именно альпийским перевалом воспользовались Штангль и его спутники.

Ibid., p. 275.

Ibid., p. 290.

Ibid., p. 289.

ASMA, K27, Documents 611 & 612; GWDN: SM5 & SM6.

Sereny, Into that Darkness, p. 290.

Ibid., p. 289.

ASMA, K40, Document 230; GWDN: SM34.

Sereny, Into that Darkness, p. 290.

Ibid., p. 340.

Ibid.

Ibid., pp. 273–4.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 263.

Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 80.

ASMA, K23, Document 10; GWDN: SM 23/10.

James Holland, Italy's Sorrow: A Year of War, 1944–1945 (London: HarperPress, 2008), p. xliii.

Ibid., p. xliv.

UKNA, WO 310/137; GWDN: 00186.

Ibid.

UKNA, WO 310/137; GWDN: 00167.

Ibid.; GWDN: 00177.

Ibid.; GWDN: 00186.

Ibid.; GWDN: 00167.

Ibid.; GWDN: 00180.

Интервью автора с Эрихом Прибке, 5 июня 2007 года, Via Cardinale Sanfelice 5, Rome, Italy.

UKNA, WO 310/137; GWDN: 00186.

Интервью автора с Эрихом Прибке.

UKNA, WO 310/137; GWDN: 00191.

Интервью автора с Эрихом Прибке. Симон Визенталь утверждает, что побег Рауффа организовал именно Худал, но, по всей видимости, он являлся собственной инициативой беглеца. См. Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 61.

Интервью автора с Эрихом Прибке.

UKNA, WO 309/1893; GWDN: 06159.

UKNA, WO 310/137; GWDN: 00184.

Erich Priebke and Paolo Giachini, Autobiografia: "Vae Victis" (Rome: Associazione Uomo e Libertà, 2003), p. 169.

ASMA, K23, Document 9; GWDN: AH 23/9.

Интервью автора с Эрихом Прибке; Goñi, The Real Odessa, p. 260.

Запись о крещении Прибке содержится в приходской книги. См. http://markus-lobis.blog.de/?tag=alois-hudal;GWDN: ep1.jpeg

Интервью автора с Эрихом Прибке; Priebke and Giachini, Autobiografia, p. 170.

Goñi, The Real Odessa, p. 261.

Интервью автора с Эрихом Прибке.

Ibid.

Priebke and Giachini, Autobiografia, pp. 174–5.

Goñi, The Real Odessa, p. 260.

Posner and Ware, Mengele, p. 74.

In the Matter of Josef Mengele, p. 66; GWDN: crm12.pdf.

Posner and Ware, Mengele, p. 74.

Ibid., p. 75.

Ibid.

Keller, Günzburg und der Fall Josef Mengele, pp. 48–9.

Ibid., p. 49; Posner and Ware, Mengele, p. 76.

Goñi, The Real Odessa, p. 284.

Ibid., p. 285.

Posner and Ware, Mengele, p. 87.

In the Matter of Josef Mengele, pp. 68–9; GWDN: crm12.pdf; Posner and Ware, Mengele, p. 87.

In the Matter of Josef Mengele, p. 122.

Личный опыт автора. Как обнаружил Менгеле, эта прогулка доставляет удовольствие.

Posner and Ware, Mengele, p. 89.

Ibid., p. 90.

Goñi, The Real Odessa, p. 286.

Posner and Ware, Mengele, p. 93.

Ibid.

Интервью автора с Эрихом Прибке.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, pp. 154–5.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, pp. 113–18; Wiesenthal, Justice Not Vengeance, pp. 70–4.

"Four Women Were the Key to my Get-Away", The People; GWDN: AE4-AE6.

Cesarani, Eichmann, p. 204.

"Four Women Were the Key to my Get-Away", The People; GWDN: AE4.

Ibid.

Лучший онлайн-ресурс для таких расчетов: http://www.measuringworth.com/

"Four Women Were the Key to my Get-Away", The People; GWDN: AE5; Автор утверждает, что Эйхман стал "Риккардо Клементом" только после того, как добрался до Италии.

Cesarani, Eichmann, pp. 208–9.

"Four Women Were the Key to my Get-Away", The People; GWDN: AE5.

Ibid.

Ibid.

Fritz Liebreich, Britain's Naval and Political Reaction to the Illegal Immigration of Jews to Palestine, 1945–1948 (Routledge, 2005), p. 86.

В своих мемуарах Эйхман пишет, что "Клемент" родился в Мерано, тогда как в его паспорте Красного Креста указан Больцано.

Goñi, The Real Odessa, p. 299; Cesarani, Eichmann, p. 208.

Британским читателям определенного возраста этот фильм напомнит игру покойного актера Майкла Ширда в роли ужасающего мистера Бронсона в сериале "Grange Hill". См. http://news.bbc.co.uk/1/hi/entertainment/tv_and_radio/4200884stm

Goñi, The Real Odessa, pp. 298–9.

"Four Women Were the Key to my Get-Away", The People; GWDN: AE6.

Ibid.

NARA, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 25, Shelf 06, Box 44; GWDN: 9710.

Goñi, The Real Odessa, pp. 128–9.

UKNA, FO 371/70898; GWDN: 6749.

Goñi, The Real Odessa, pp. 131–2.

"Sweden Clamps Full Secrecy About Nazi Escape Ring Trial", Washington Post, July 1, 1947, p. 20, ; GWDN: PQ292849082.

Goñi, The Real Odessa, pp. 130–1.

Ibid., p. 302.

UKNA, FO 371/70898; GWDN: 6749.

Полный полицейский отчёт по этому делу можно найти в UKNA, KV 3/62; GWDN: 4875–4949. Большая часть нижеприведенного материала взята из этого источника.

Читатели, знакомые с арабским языком, могут прочитать об этом очаровательном паразите по адресу: http://www.ardalan.id.ir/large_animal_medicine/p2_articleid/14

A. S. Leese, A Treatise on the One-Humped Camel in Health and in Disease (Haynes & Son, 1928).

UKNA, KV 2/1367; GWDN: 4568-4569.

Ibid.; GWDN: 4566.

Arnold Leese, The Jewish War of Survival (London: The IFL Printing & Publishing Co., 1945), доступно онлайн по адресу http://www.jrbooksonline.com/leese.htm

Улица Феллоуз-стрит больше не существует. Согласно http://www.census1891.com/streets-f.htm это было в приходе Святой Марии в Хаггерстоне, Шордич, что помещает его к югу от Далстона.

Arnold Leese, Out of Step: Events in the Two Lives of an Anti-Jewish Camel Doctor (1951), доступно онлайн по адресу http://www.jrbooksonline.com/DOCs/Out_of_Step.doc

UKNA, KV 3/61; GWDN: 4865.

UKNA, KV 3/60; GWDN: 4764.

Ibid.; GWDN: 4765.

UKNA, KV 2/1367; GWDN: 4551 & 4558.

Graham Macklin, Very Deeply Dyed in Black: Sir Oswald Mosley and the Resurrection of British Fascism after 1945 (London: I.B. Tauris, 2007), p. 87.

Ibid.; GWDN: 4546.

Ibid.; GWDN: 4542.

Ibid.; GWDN: 4553.

UKNA, KV 3/61; GWDN: 4869.

Leese, Out of Step.

Macklin, Very Deeply Dyed in Black, p. 86.

Ibid.

Ibid., p. 87.

UKNA, KV 2/892; GWDN: 9724.

UKNA, KV 3/63; GWDN: 5038.

Matthew Barry Sullivan, Thresholds of Peace: Four Hundred Thousand German Prisoners and the People of Britain 1944–48 (London: Hamish Hamilton, 1979), p. 338.

"Woman Enticed PoW to Her Caravan", News Chronicle (London, UK), February 12, 1947.

Macklin, Very Deeply Dyed in Black, p. 87.

UKNA, KV 2/892; GWDN: 9715.

Ibid.; GWDN: 9719.

Ibid.; GWDN: 9720.

UKNA, KV 2/895; GWDN: 9692.

ASMA, K41, Document 177; GWDN: 08542.

Macklin, Very Deeply Dyed in Black, p. 93.

Особенно впечатляющий анализ послевоенной деятельности Мосли можно найти в Macklin, Very Deeply Dyed in Black.

UKNA, FO 371/89606; GWDN: 9299-9300.

UKNA, KV 2/897; GWDN: 9683–9687; Macklin, Very Deeply Dyed in Black, pp. 104–5.

UKNA, FO 371/103904; GWDN: 5463; Macklin, Very Deeply Dyed in Black, pp. 112–13.

UKNA, FO 371/103908l; GWDN: 5508.

UKNA, FO 371/103900; GWDN: 5397.

UKNA, FO 371/103913; GWDN: 5535.

Ibid.; GWDN: 5536–5537.

Ibid.; GWDN: 5552.

Goñi, The Real Odessa, pp. 112–13 & 175.

NARA, Skorzeny Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 04, Box 121; GWDN: 8783.

UKNA, FO 371/79720; GWDN: 8177–8183.

UKNA, WO 309/1826; GWDN: 7285–7286.

UKNA, FO 945/342; GWDN: 00985–00987.

UKNA, WO 309/460; GWDN: 9756–9757.

UKNA, WO309/1673; GWDN: 0116.

UKNA, WO309/1673; GWDN: 0115.

LHC, Mayhew 10/7, Lord Shawcross to Rt Hon. John Patten MP, April 18, 1990; GWDN: MAYHEW1.

UKNA, WO309/1672; GWDN: 00093.

UKNA, WO309/1672; GWDN: 00095.

UKNA, WO 309/1674; GWDN: 0124; WO 310/6; GWDN: 1122.

UKNA, WO 310/6; GWDN: 1118–1121.

UKNA, WO 309/1651; GWDN: 6146–6147.

UKNA, WO 309/1826; GWDN: 7269 & 7275.

Brian Bone, Unpublished memoir; GWDN: BB21.

Интервью автора с Джоном Ходжем.

Greville Janner, To Life! (Stroud: Sutton Publishing, 2006), p. 32.

Интервью автора с Джоном Ходжем; Daily Mail, May 28, 1946; Daily Herald, May 28, 1946; Daily Telegraph, May 28, 1946; GWDN: 01579–01580.

http://forum.axishistory.com/viewtopic.php?f=6&t=104202

UKNA, WO 309/476; GWDN: 0179–0180.

UKNA, WO 309/476; GWDN: 0187.

UKNA, WO 267/601; GWDN: 5824.

UKNA, WO 267/301; GWDN: 5830; WO 267/602; GWDN: 5834.

Bower, Blind Eye to Murder, pp. 250–1.

UKNA, WO309/1673; GWDN: 0119–0122.

Интервью автора с лордом Джаннером, 10 мая 2007 года, House of Lords, London, UK.

Bower, Blind Eye to Murder, p. 251.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 137.

UKNA, WO 208/5246; GWDN: 5656.

Ibid., p. 139.

Bower, Klaus Barbie, p. 123; UKNA, WO 208/5246; GWDN: 5656.

Отель Терминус.

UKNA, FO945/831; GWDN: 1000–1006; WO 208/5246; GWDN: 5620.901.

Klaus Barbie and the United States Government, A Report to the Attorney General of the United States, p. 28. 

UKNA, WO 208/5246; GWDN: 5654.

UKNA, WO 208/5246; GWDN: 5655.

UKNA, FO945/831; GWDN: 1002.

Erhard Dabringhaus, Klaus Barbie (Washington, DC: Acropolis Books, 1984), p. 131.

Bower, Klaus Barbie, p. 125.

Bower, Klaus Barbie, pp. 126–7; Linklater et al., The Nazi Legacy, pp. 141–2.

UKNA, FO 945/831; GWDN: 1032.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 144.

UKNA, WO 208/5246; GWDN: 5620.

UKNA, WO 208/5246; GWDN: 5645–5646.

NARA, Hans-Ulrich Rudel Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 02, Box 109; GWDN: 9645.

UKNA, FO945/831; GWDN: 1002.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 142.

UKNA, WO 208/5246; GWDN: 5646.

UKNA, WO 208/5246; GWDN: 5644.

UKNA, WO 208/5246; GWDN: 5648.

Bower, Klaus Barbie, p. 136.

Klaus Barbie and the United States Government, A Report to the Attorney General of the United States, p. 38.

Ibid., p. 39.

Ibid., pp. 39–40.

Robert Jan Verbelen and the United States Government: A Report to the Assistant Attorney General, Criminal Division, p. 18.

Ibid., p. 30.

Dabringhaus, Klaus Barbie, p. 54.

Klaus Barbie and the United States Government, A Report to the Attorney General of the United States, pp. 67–73.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 161.

"U.S. Agent Tells of Protecting 'Arrogant' Nazi from French", Chicago Tribune, February 12, 1983, p. 3; GWDN: PQ636756812.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 161.

Dabringhaus, Klaus Barbie, p. 71.

Ibid., p. 84.

Ibid., p. 85.

Ibid., p. 97.

Bower, Klaus Barbie, p. 147.

Klaus Barbie and the United States Government, A Report to the Attorney General of the United States, pp. 64–5.

Ibid., p. 71.

Ibid., p. 72.

Ibid., pp. 73–4.

Ibid., p. 87; Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 176.

Klaus Barbie and the United States Government, A Report to the Attorney General of the United States, p. 91.

Ibid., pp. 91–3.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 177.

Klaus Barbie and the United States Government, A Report to the Attorney General of the United States, p. 101.

Ibid., p. 112.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 183.

NARA; GWDN.

Bower, Klaus Barbie, p. 175.

James V. Milano and Patrick Brogan, Soldiers, Spies, and the Rat Line: America's Undeclared War Against the Soviets (Washington, DC: Brassey's, 2000), pp. 46–7.

Klaus Barbie and the United States Government, A Report to the Attorney General of the United States, p. 150.

Ibid., pp. 153–4.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 193.

Ibid.

Goñi, The Real Odessa, p. 246.

Klaus Barbie and the United States Government, A Report to the Attorney General of the United States, pp. 155–6.

Dorril, MI6, p. 250.

NARA, RG 226, Entry 215, Stack 250, Row 64, Compartment 33, Shelf 07, Box 2; GWDN: 0093–0094.

Ibid.; GWDN: 0095–0096.

Ibid.; GWDN: 0078.

Ibid.; GWDN: 0074 & 0082.

NARA, Höttl Name file, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 04; GWDN: 9601.

Ibid.; GWDN 9532.

Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, pp. 273–4.

NARA, Höttl Name file, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 04; GWDN: 9601.

Ibid.; GWDN: 9528.

Ibid.; GWDN: 9508.

Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, p. 275.

http://www.axishistory.com/index.php?id=9014

NARA, Skorzeny Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 04, Box 121; GWDN: 8790–8791.

NARA, Höttl Name file, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 04; GWDN: 9368.

Ibid.; GWDN: 9368.

Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, p. 276.

NARA, Höttl Name file, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 04; GWDN: 9370.

Ibid.; GWDN: 9534.

Ibid.; GWDN: 9374.

NARA, RG 226, Stack 250, Row 64, Compartment 33, Shelf 07, Box 1, Folder 5; GWDN: 00062.

Robert Jan Verbelen and the United States Government: A Report to the Assistant Attorney General, Criminal Division.

Stephen Tyas, "British Intelligence and the Nazi recruit", HistoryToday, September 2004, vol. 54.

"Operation North Pole"", Time magazine, August 10, 1953,  рецензия на H. J. Giskes, Operation North Pole; http://www.time.com/time/magazine/article/0,9171,818692-1,00.html

Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, p. 276.

UKNA, KV 2/1500; GWDN: 11.pdf

UKNA, KV 2/1500; GWDN: 14.pdf

UKNA, KV 2/1500; GWDN: 6.pdf

http://www.bbc.co.uk/radio4/today/print/misc/kopkow_20040521.shtml

Sarah Helm, "The Gestapo Killer Who Lived Twice", Sunday Times (London, UK), August 7, 2005; http://www.timesonline.co.uk/tol/life_and_style/article551009.ece

UKNA, WO 208/4421; GWDN: 5758–5763.

UKNA, WO 208/5209; GWDN: 5897.

UKNA, WO 309/1898; GWDN: 6529.

Sarah Helm, "The Gestapo Killer Who Lived Twice", Sunday Times.

Ibid.

Ibid.

http://www.bbc.co.uk/radio4/today/print/misc/kopkow_20040521.shtml

Andrew Ezergailis, The Holocaust in Latvia 1941–1944: The Missing Center (Riga: The Historical Institute of Latvia in association with the United States Holocaust Memorial Museum, 1996), pp. 175–8.

Ibid., p. 183.

Ibid., p. 190.

Anton Kuenzle and Gad Shimron, The Execution of the Hangman of Riga (London: Vallentine Mitchell, 2004), p. 42.

UKNA, FO 371/104151; GWDN: 05068.

Frida Michelson, I Survived Rumbuli (New York: Holocaust Library, 1979), p. 78.

Ezergailis, The Holocaust in Latvia 1941–1944, pp. 253–5.

NARA, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 2, Box 1; GWDN: 9323.

Ezergailis, The Holocaust in Latvia 1941–1944, p. 188.

NARA, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 2, Box 1; GWDN: 9323.

Ezergailis, The Holocaust in Latvia 1941–1944, p. 179.

UKNA, WO 309/1816; GWDN: 7213–7215.

UKNA, WO 309/1819; GWDN: 7237.

Ezergailis, The Holocaust in Latvia 1941–1944, p. 179; интервью с профессором Эндрю Эзергайлисом в программе "Four Corners" ("Четыре угла"), вышедшей в эфир на ABС 13 октября 1997 года (стенограмма).: http://www.abc.net.au/4corners/stories/s72502.htm)

Ezergailis, The Holocaust in Latvia 1941–1944, p. 179.

Matthias Schröder, Deutschbaltische SS-Führer und Andrej Vlasov 1942–1945 (Paderborn: Ferdinand Schöningh, 2001), pp. 80–4.

Ibid., pp. 84–7.

Ibid., p. 94.

Ibid., p. 94; GWDN: 09427.

Ibid., p. 96.

Ibid., p. 99.

Ibid., p. 103.

Ibid., p. 109.

UKNA, WO 204/12395; GWDN: 9370.

Snyder, Encyclopedia of the Third Reich, p. 260.

UKNA, WO 204/12395; GWDN: 9360–9361.

UKNA, WO 204/12395; GWDN: 9371–9372.

Dorril, MI6, p. 218; GWDN: 09427.

GWDN: 09427.

GWDN: 09426.

GWDN: 09427.

Пример исследования в Ostforschung см. Michael Burleigh, Germany Turns Eastwards (London: Pan, 2002).

UKNA, KV 4/150; GWDN: 7296.

Heinz Felfe, Im Dienst des Gegners (Berlin: Verlag der Nation, 1988), p. 129.

NARA, Heinz Felfe CIA Name file, RG 263, Second Release, Boxes 22–23; GWDN: 9187; Norman J. W. Goda, CIA Name Files Relating to Heinz Felfe, SS Officer and KGB Spy (http://www.fas.org/sgp/eprint/goda.pdf, June 2006). Года утверждает, что Фелфе работал на британцев с 1947 по 1950 год, тогда как в хронологии ЦРУ указан период с 1946 по 1948 год.

Christopher Andrew and Vasili Mitrokhin, The Mitrokhin Archive: The KGB in Europe and the West (London: Allen Lane, 1999), pp. 571–2.

Ibid., p. 572; Goda, CIA Name Files Relating to Heinz Felfe.

NARA, Felfe CIA Name file, RG 263, Second Release, Boxes 22–23; GWDN: 9228.

Heinz Höhne and Hermann Zolling, Network: The Truth About General Gehlen and His Spy Ring (London: Secker & Warburg, 1972), pp. 235–6.

Andrew and Mitrokhin, The Mitrokhin Archive, p. 572.

Höhne and Zolling, Network, p. 236.

Mary Ellen Reese, General Reinhard Gehlen: The CIA Connection (Fairfax, VA: George Mason University Press, 1990), pp. 167–9.

Ibid., p. 168.

Goda, CIA Name Files Relating to Heinz Felfe, p. 3.

ASMA, K 24/230; GWDN: SM34.

Sereny, Into that Darkness, p. 340.

Ibid., p. 341.

Ibid., p. 344.

Ibid., pp. 353–4.

Ibid., pp. 344–5.

Ibid., p. 348.

Ibid., p. 352.

Ibid., p. 351.

Ibid., p. 354.

Posner and Ware, Mengele, p. 94; посадочная карточка Менгеле; GWDN: jmlc.jpg

Ibid., p. 95.

Ibid., p. 101.

Ibid., pp. 103–5.

Ibid., p. 106.

Ibid., p. 108.

Mario A. J. Mariscotti, El Secreto Atómico de Huemul (Buenos Aires: Estudio Sigma, 2004), p. 96.

UKNA, FO 943/296; GWDN: 5093.

UKNA, FO 943/296; GWDN: 5099.

S 41.106389, W 71.395000.

Mariscotti, El Secreto Atómico de Huemul, p. 111.

Newton, The "Nazi Menace" in Argentina, p. 379.

Mariscotti, El Secreto Atómico de Huemul; и см. Physics Today, March 2004, p. 14 at http://scitation.aip.org/journals/doc/PHTOAD-ft/vol_57/iss_3/14_1.shtml

Остров Уэмуль доступен для посещения всем желающим, хотя официальных экскурсий с гидом нет. Чтобы добраться до острова, необходимо нанять местного лодочника. Поскольку туристический офис в Барилоче бесполезен, автор позволяет себе рекомендовать Виктора Каца, с которым можно связаться по адресу: victor_katz@yahoo.com.ar и +54 2944 1560 0794. Он отлично готовит мате.

NARA, Rudel CIA Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 02, Box 109; GWDN: 9647.

UKNA, FO 371/108816; GWDN: 5061.

UKNA, FO 317/97415; GWDN: 5057–5060.

Klee, Persilscheine und falsche Pässe, p. 25.

NARA, Rudel CIA Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 02, Box 109; GWDN: 9629.

Newton, The "Nazi Menace" in Argentina, pp. 363–4.

Ibid., pp. 376–7.

UKNA, FO 371/61123; GWDN: 4073–4074.

UKNA, FO 371/108816; GWDN: 5059.

UKNA, FO 371/104028, Commercial relations between FRG and Argentina; German influence in Argentina and other Latin American countries 1953; GWDN 4359–4377.

Posner and Ware, Mengele, p. 111.

Ibid., p. 113.

Ibid., p. 114.

См., например, http://www.thesun.co.uk/sol/homepage/woman/real_life/article2162918.ece

NARA, Krunoslav Draganović CIA Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 22, Shelf 04, Box 28; GWDN: 8681.

Goñi, The Real Odessa, p. 226.

NARA, Draganović CIA Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 22, Shelf 04, Box 28; GWDN: 8682.

Goñi, The Real Odessa, p. 228.

NARA, Skorzeny CIA Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 04, Box 121; GWDN: 8793.

NARA, Ante Pavelić Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 26, Shelf 02, Box 63; GWDN: 9693.

http://www.mi5.gov.uk/output/branimir-jelic.html

NARA, Pavelić Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 26, Shelf 02, Box 63; GWDN: 9697. См. http://www.timesonline.co.uk/tol/comment/obituaries/article описание жизни леди Листоуэл. 852684.ece.

Ibid.; GWDN: 9700.

Ibid.; GWDN: 9692.

Crimes in the Jasenovac Camp (Zagreb: The State Commission of Croatia for the Investigation of the Crimes of the Occupation Forces and their Collaborators, 1946), см. http://www.jasenovac-info.com/cd/biblioteka/jasenovac1946/jasenovac1946.pdf

http://www.jasenovac-info.com/cd/biblioteka/pavelicpapers/luburic/ml0002.html

NARA, Pavelić Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 26, Shelf 02, Box 63; GWDN: 9703.

NARA, Skorzeny CIA Name file, RG 263, Stack 230, Row 86, Compartment 24, Shelf 04, Box 121; GWDN: 8793.

См. http://forum.axishistory.com/viewtopic.php?f=104&t=30925&start=15 в статье цитируется выпуск хорватской газеты Hrvatska, вышедший после стрельбы.

"Yugoslav Exile Shot", New York Times, April 12, 1957, p. 12; GWDN: PQ84957942.1090.

"Ex-Croat Premier May Face Court", Washington Post and Times Herald, April 27, 1957, p. A2; GWDN: PQ160361092.

"Pro-Nazi is Hunted", New York Times, April 27, 1957, p. 2; GWDN: PQ87262809.

Dedijer, The Yugoslav Auschwitz and the Vatican, p. 416.

"Rites for Ante Pavelic", New York Times, January 1, 1960, p. 19; GWDN: PQ105171637.

Francesc Bayarri, Cita a Sarajevo (Valencia: L'Eixam, Col. El Tàvec, 2006). См. http://www.bayarri.info/. Читатели из Сербии могут ознакомиться с полным описанием смерти Лубурича по ссылке: http://www.suc.org/culture/library/Lopusina2/ubij/ubij7.html.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 216; Bower, Klaus Barbie, p. 181.

Bower, Klaus Barbie, p. 183.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 220.

Bower, Klaus Barbie, p. 183.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 220.

Ibid., p. 223; Bower, Klaus Barbie, p. 185.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 225.

Ibid., p. 227.

UKNA, FCO 33/1773: GWDN: 5614–5615.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 229.

UKNA, WO 204/298; GWDN: 6891.

Linklater et al., The Nazi Legacy, p. 237.

Ibid., p. 241.

"I Make Friends With Another Dictator", The People (London, UK), May 21, 1961; GWDN: AE8.

Ibid.

Goñi, The Real Odessa, p. 300.

The People, "I Make Friends With Another Dictator"; GWDN: AE8.

Ibid.

Cesarani, Eichmann, p. 215.

"I Make Friends With Another Dictator", The People; GWDN: AE9.

Cesarani, Eichmann, p. 215; "I Make Friends With Another Dictator", The People; GWDN: AE9.

Goñi, The Real Odessa, pp. 302–3.

"I Make Friends With Another Dictator", The People; GWDN: AE9.

Cesarani, Eichmann, p. 215.

Ibid., p. 216.

Posner and Ware, Mengele, p. 102.

"I Salute My Kidnappers", The People (London, UK), May 28, 1961; GWDN: AE11.

Manning, Martin Bormann, p. 206.

Cesarani, Eichmann, p. 216.

"I Make Friends with Another Dictator", The People; GWDN: AE9. На момент написания книги Рикардо Эйхман является профессором Немецкого археологического института в Берлине.

Cesarani, Eichmann, p. 220.

Isser Harel, The House on Garibaldi Street (Abingdon, UK: Frank Cass, 1997), p. 142.

Zvi Aharoni and Wilhem Dietl, Operation Eichmann (London: Cassell, 1996), p. 128.

Aharoni and Dietl, Operation Eichmann, pp. 136–8; "I Salute My Kidnappers", The People; GWDN: AE10–AE11.

Goñi, The Real Odessa, p. 312.

Harel, The House on Garibaldi Street, p. 17.

Ibid., p. 18.

Биография из http://www.fritz-bauer-institut.de/texte/essay/07-98_wojak.htm

Rebecca Wittmann, Beyond Justice: The Auschwitz Trial (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2005), p. 66.

Неопубликованную рукопись Тувиаха Фридмана см. http://motlc.specialcol.wiesenthal.com/; GWDN: bli21.gif

Ibid.; bli22.gif & bli23.gif. Фридман датирует эту встречу маем 1958 года, но это противоречит другим свидетельствам, особенно тому, которое приводит Harel, The House on Garibaldi Street. Память Фридмана зачастую не более надёжна, чем память Симона Визенталя.

Harel, The House on Garibaldi Street, pp. 3–4.

Cesarani, Eichmann, p. 223.

Harel, The House on Garibaldi Street, pp. 2 & 10.

Ibid., p. 11.

Aharoni and Dietl, Operation Eichmann, p. 80.

Harel, The House on Garibaldi Street, p. 13.

Eli M. Rosenbaum, An Appraisal of "Volume 4" of the CIA's Records on Adolf Eichmann (Washington, DC: Unpublished manuscript, 24/3/2007), p. 2; GWDN: OSI/A.

Cesarani, Eichmann, p. 223.

Rosenbaum, An Appraisal of "Volume 4" of the CIA's Records on Adolf Eichmann, p. 3; GWDN: OSI/A.

Timothy Naftali, New Information on Cold War CIA Stay-Behind Operations in Germany and on the Adolf Eichmann Case (http://www.fas.org/sgp/eprint/naftali.pdf); GWDN: naftali.pdf

"CIA Helped Eichmann Hide", Der Spiegel Online (Germany), June 7, 2006; Scott Shane, "CIA Knew Where Eichmann Was Hiding, Documents Show", New York Times, June 7, 2006,(http://www.nytimes.com/2006/06/07/world/americas/07nazi.). html?_r=1

Harel, The House on Garibaldi Street, pp. 20–2.

Aharoni, Operation Eichmann, p. 83.

Harel, The House on Garibaldi Street, pp. 25–6.

Ibid., p. 27.

Friedman, Unpublished manuscript; GWDN: rol23.gif

Isser Harel, Simon Wiesenthal and the Capture of Eichmann, p. 62.

Ibid., p. 43.

Ibid., p. 53.

Ibid., p. 69.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 123.

Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 77.

Harel, The House on Garibaldi Street, p. 33.

Cesarani, Eichmann, p. 225.

Harel, The House on Garibaldi Street, p. 39.

Ibid., p. 35.

Aharoni and Dietl, Operation Eichmann, p. 88.

Friedman, Unpublished, неопубликованная рукопись в цифровом формате в Музее толерантности Центра Симона Визенталя см. http://motlc.specialcol.wiesenthal.com/instdoc/d08c07/rol15z3.; GWDN: rol15.gif.html

Friedman, The Hunter, pp. 244–5.

Friedman, Unpublished, неопубликованная рукопись в цифровом формате в Музее толерантности Центра Симона Визенталя см. http://motlc.specialcol.wiesenthal.com/instdoc/d08c07/rol16z3.; GWDN: rol16.gif.html

Friedman, The Hunter, p. 245.

Ibid., p. 247. В собрании писем Фридмана, размещенном по адресу http://motlc.specialcol.wiesenthal.com/, Фридман утверждает, что 26 декабря 1959 года Германа посетил сотрудник израильской разведки. Это маловероятно, поскольку Харель об этом не упоминает, и нет никаких доказательств того, что представитель DAIA, Г. Шурман, действовал от имени Хареля. Не исключено, что информация могла дойти до команды Хареля, которая быстро бы её отвергла, поскольку уже отказалась от расследования в отношении Германа.

Goñi, The Real Odessa, p. 314.

Harel, Simon Wiesenthal and the Capture of Eichmann, p. 110.

Harel, Simon Wiesenthal and the Capture of Eichmann, p. 107.

Ibid., p. 76.

Ibid., p. 108.

Wiesenthal, Ich Jagte Eichmann, p. 294; "Brother's Surprise", The Times (London, UK), May 26, 1960: GWDN: article-2.

Friedman, Isser Harel Attacks Simon Wiesenthal; GWDN: iss17.gif

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 122.

Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 77.

Harel, Simon Wiesenthal and the Capture of Eichmann, pp. 110.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 125.

Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 78.

Pick, Simon Wiesenthal, p. 147.

Harel, Simon Wiesenthal and the Capture of Eichmann, p. 114–15.

Письмо Симона Визенталя Нахуму Гольдману от 30 марта 1954 года, воспроизведено в Harel, Simon Wiesenthal and the Capture of Eichmann, pp. 125–6.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 121.

NARA, Höttl Name file, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 04; GWDN: 9445 & 9614.

Ibid.; GWDN: 9557.

Ibid.; GWDN: 9557 & 9598.

Ibid.; GWDN: 9559.

Ibid.; 9574 & 9599.

Ibid.; 9598.

Breitman et al., US Intelligence and the Nazis, p. 276.

NARA, Höttl Name file, RG 263, Stack 230, Row C, Compartment 64, Shelf 04; GWDN: 9599.

Из-за ненадежности показаний Хёттля как свидетеля, его показания в Нюрнберге часто подвергаются критике со стороны ревизионистов. См., например, http://www.ihr.org/jhr/v20/v20n5p25_Weber.html

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 121.

Harel, Simon Wiesenthal and the Capture of Eichmann, p. 120.

Ibid., p. 126.

Ibid., p. 132.

Wiesenthal, Justice Not Vengeance, p. 77.

Ian Black and Benny Morris, Israel's Secret Wars (London: Futura, 1992), p. 188.

http://www.jewishvirtuallibrary.org/jsource/Holocaust/auplea.html

Rosenbaum, An Appraisal of "Volume 4" of the CIA's Records on Adolf Eichmann, p. 3; GWDN: OSI/A.

Kalmanowitz to Wiesenthal, June 25, 1954: GWDN: ek1.jpg

Wiesenthal, Ich Jagte Eichmann, p. 289.

Wiesenthal, The Murderers Among Us, p. 121.

Rosenbaum, An Appraisal of "Volume 4" of the CIA's Records on Adolf Eichmann, p. 4; GWDN: OSI/A.

Harel, Simon Wiesenthal and the Capture of Eichmann, p. 162.

Aharoni and Dietl, Operation Eichmann, p. 90.

Ibid., pp. 94–7.

Harel, The House on Garibaldi Street, p. 52.

Aharoni and Dietl, Operation Eichmann, p. 103.

Ibid., p. 106.

Ibid., pp. 111–12.