Смерть оказалась на удивление влажной, липкой и пахла гниющими водорослями.

Семён резко открыл глаза и тут же закашлялся, выплевывая изо рта солоноватую болотную жижу. Никакого тоннеля, никакого ласкового света в конце и услужливых ангелов с арфами. Только удушливая, тяжелая жара, от которой легкие моментально свернулись в трубочку, и оглушающий стрекот каких-то тропических насекомых.

Старший лейтенант Хмельницкий отлично помнил, как раскаленный кусок свинца пробил грудину. Такое не забывается: короткий тупой удар, выбитый из легких воздух, вкус железа на губах и медленно гаснущее небо над головой. А теперь неба не было. Вместо него нависал сплошной зеленый купол из гигантских листьев, лиан и ветвей, сквозь который едва пробивались бледные лучи солнца.

Инструктор медленно, стараясь не делать резких движений, ощупал грудь. Пальцы наткнулись на влажную ткань гимнастерки, но липкая она была от пота и грязи, а не от крови. Никакой дырки. Никакого выходного отверстия на спине. Тело гудело, мышцы сводило от сырости, однако организм функционировал исправно, словно новенький мотор после капремонта.

— Ну здравствуй, загробная жизнь, — едва слышно прохрипел рязанец, поднимаясь на четвереньки. — Небесная канцелярия, видимо, тоже план по покойникам перевыполнила. Отправили на доработку.

Офицер перекатился за массивный ствол ближайшего дерева, корни которого напоминали гигантские змеиные кольца. Привычка, вбитая годами тренировок и командировок: сначала найди укрытие, потом оценивай обстановку.

Местность вокруг совершенно не походила ни на среднерусскую полосу, ни на афганские горы. Натуральные джунгли. Парилка, как в бане по-черному, только вместо веника — москиты размером с хороший гвоздь. Воздух густой, хоть ножом режь. Испарения от земли поднимались такие, что очертания деревьев слегка плыли.

Кстати, о ножах. На поясе болтались пустые ножны. Ни табельного оружия, ни автомата, ни даже завалящей гранаты. Абсолютно пуст, если не считать пары крепких кулаков и холодной злости, которая уже начала закипать в груди, вытесняя первоначальную дезориентацию.

Слева хрустнула ветка. Звук был тихим, почти неразличимым на фоне общего шума леса, но натренированный слух выцепил его моментально. Это не животное. Зверь ступает мягко, а тут явно прошлась двуногая особь, обутая во что-то тяжелое.

Хмельницкий распластался по земле, вжавшись в гниющую листву, и превратился в невидимку. Дыхание замедлилось. Глаза привыкали к зеленому полумраку.

Из зарослей гигантского папоротника бесшумно вынырнула худая фигура. За ней — вторая. Местные. Невысокие, жилистые азиаты в потертой камуфляжной форме без знаков различия. На головах — повязки, на ногах — ботинки для джунглей, явно снятые с кого-то покрупнее или выданные с чужих складов. Первый двигался уверенно, сжимая в руках потертый карабин М1, второй шел чуть позади, помахивая длинным мачете с широким лезвием.

Искали незнакомцы явно не целебные коренья. Глаза цепкие, стволы смотрят туда же, куда направлен взгляд, дистанцию держат грамотно. Типичный головной дозор.

«Господи, за что мне эти узкоглазые скауты? — мысленно вздохнул старлей, оценивая расстояние. — Хоть бы объяснили, чей это лес и какие тут правила охоты».

Но спрашивать документы времени не было. Передовой остановился буквально в трех метрах от укрытия Семёна. Местный принюхался, поправил ремень карабина и открыл рот, чтобы что-то сказать напарнику.

Это была его последняя ошибка в жизни.

Хмельницкий рванул с места сжатой пружиной. В таких ситуациях думать вредно — работают исключительно мышечная память и инстинкты. Бросок под ствол карабина, левая рука жестко блокирует оружие, отводя его в сторону, а правая наносит короткий, рубящий удар ребром ладони точно в кадык.

Хруст сломанного хряща потонул в гомоне джунглей. Партизан даже не пискнул, оседая кулем в грязь. Семён не стал дожидаться, пока тело упадет. Перехватив выпадающий из обмякших рук карабин, боец крутнулся на пятках, используя инерцию, и выбросил ногу навстречу второму противнику.

Тот оказался проворнее. Успел отшатнуться, избежав удара в колено, и с гортанным визгом взмахнул мачете. Широкое лезвие со свистом рассекло воздух там, где секунду назад находилась голова советского офицера.

— А вот это грубо, приятель, — процедил сквозь зубы рязанец.

Нырнув под следующий замах, инструктор ударил прикладом трофейного карабина снизу вверх, точно под ребра. Воздух со свистом вылетел из легких азиата. Местный согнулся пополам, выронив клинок, и тут же получил контрольный удар деревом в висок.

Тишина вернулась в заросли так же внезапно, как и нарушилась. Лишь тяжело дышал над двумя свежими телами воскресший старший лейтенант.

— Так, ну-ка посмотрим, чем богаты заморские гости, — пробормотал командир, опускаясь на колени рядом с поверженными врагами. — И кто вообще такие.

Осмотр принес неплохие дивиденды. Помимо старенького, но ухоженного американского карабина и парочки запасных магазинов к нему, в распоряжении Хмельницкого оказалось то самое мачете в потертых ножнах, фляга с теплой водой, отдающей болотом, и металлическая зажигалка. Никаких документов, карт или жетонов. Наемники, дикие гуси или местные идейные борцы за чужие интересы.

Семён ловко пристроил мачете на пояс, проверил затвор карабина — механизм клацнул сухо и четко. Оружие легло в руки как родное, хоть и было непривычно легким после привычного Калашникова.

— Жить можно, — резюмировал старлей, отпивая глоток из трофейной фляги и тут же сплевывая. — Гадость редкостная. Ну, ничего, мы сюда не на курорт приехали. Осталось только понять, где это «сюда».

Вьетнам? Лаос? Камбоджа? Флора однозначно указывала на Юго-Восточную Азию. Но почему пуля не оставила следа? И какого черта эти двое разгуливают здесь в таком виде, словно сошли с экрана старого фильма про войну во Вьетнаме? Вопросов было в разы больше, чем патронов в трофейном магазине.

Размышления прервал звук, заставивший сердце бывалого вояки радостно екнув, подпрыгнуть к самому горлу.

Далеко на западе, километрах в двух отсюда, сквозь плотный слой зеленой ваты прорвался хлесткий, сухой треск чужой автоматной очереди. А затем, перекрывая этот жидкий стрекот, басовито и мощно заговорил пулемет.

«Ту-ту-ту-ту!» — уверенно, с характерными, отсчитанными паузами, вбивал свинцовые аргументы невидимый стрелок.

Ошибиться было невозможно. Так пел только советский ПКМ. И работал за ним явно не желторотый призывник, а тертый калач, отсекающий короткими, злыми очередями, чтобы не перегреть ствол и не тратить боекомплект впустую.

Хмельницкий расплылся в хищной улыбке, стерев с лица грязный пот.

— А вот и музыкальная пауза, — тихо сказал офицер, перекидывая ремень карабина через плечо. — Кажется, там наших бьют. Точнее, наши бьют. Надо бы помочь товарищам, а то неудобно как-то — весь праздник без меня пройдет.

Не теряя ни секунды, Семён Семёнович растворился в зеленых зарослях, двигаясь на звук родного оружия. Джунгли сомкнулись за его спиной, скрыв тела первых неудачников, решивших поохотиться в этих лесах. Игра только начиналась, и правила в ней предстояло диктовать совершенно другим людям.

Мародерство, если оно проводится в служебных целях и во имя выживания личного состава, деликатно именуется «сбором трофеев». Десантура освоила этот процесс с пугающей скоростью и эффективностью. Джунгли еще не успели переварить эхо недавнего боя, а бойцы уже деловито потрошили карманы и разгрузки поверженных противников.

Семён с удовлетворением отметил, что паники нет и в помине. Парни работали слаженно, как единый механизм, инстинктивно разбившись на двойки.

Из-за поваленного ствола баобаба, мягко ступая по влажной листве, вышел высокий, по-спортивному подтянутый боец с интеллигентным, почти аристократическим лицом, которое сильно диссонировало с грязной тельняшкой и заляпанным кровью камуфляжем. В руках он бережно, словно хрустальную вазу, нес две замысловатые мины-растяжки американского образца и связку гранат.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? — голос у десантника оказался под стать внешности: ровный, вежливый и с идеальной дикцией. — Сапер Смолянинов. Арнольд Арчибальдович. Позволил себе снять с джентльменов эти занятные игрушки. Сработаны грубовато, но для организации теплого приема преследователям вполне сгодятся.

Инструктор одобрительно кивнул, рассматривая трофеи.

— Хорошая работа, Смолянинов. Заминируй подступы к низине со стороны той тропы, откуда они отходили. Сделай так, чтобы следующий визит начался с красивого фейерверка.

— С превеликим удовольствием. Оформлю в лучшем виде, комар носа не подточит, — сапер изящно кивнул и растворился в зеленке с грацией профессионального танцора.

Хмельницкий двинулся дальше по периметру, оценивая состояние группы. Возле заднего борта застрявшего «Урала» развернулся импровизированный лазарет. Худой, желчный прапорщик с ввалившимися щеками и цепким взглядом, обильно пересыпая речь многоэтажными конструкциями, бинтовал плечо одному из бойцов.

— Терпи, салага! — рявкал медик, туго затягивая узел. — Радуйся, что навылет прошла, кость не задета. Сейчас трофейным йодом прижгу, и будешь как новенький. Главное, чтоб в этой бане гангрена не пошла, а то отпилю руку ржавой пилой без наркоза, клянусь Гиппократом!

— Прапорщик Иннокентий Петрович, для своих просто Пилюля, — представил медика подошедший Скобарь, поигрывая трофейным кольтом. — Мужик суровый, но штопает не хуже швеи-мотористки.

— Потери есть? — тихо спросил офицер.

— Двое тяжелых еще при падении, — мрачно отозвался пулеметчик. — Плюс ротный. Из легких — вот, Семенова зацепило, да мне по касательной каску чиркнуло. Жить будем. Хуже другое, командир. Патронов кот наплакал. На каждый ствол магазина по полтора осталось. Мой «печенег» тоже голодным пайком питается — две ленты и привет.

Семён нахмурился. Воевать в джунглях с пустыми магазинами — затея, обреченная на быстрый и печальный финал.

— Собирайте все М-16 и боекомплект к ним. Придется переходить на подножный корм. Стволы капризные, грязи боятся, но бьют кучно.

В этот момент со стороны кустарника раздался смачный шлепок и сдавленный стон, а следом — тягучий, монотонный голос, читающий то ли проповедь, то ли устав караульной службы:

— Ибо сказано в Писании: кто с мечом к нам придет, тот в орало и получит. А ну лежать, нехристь буржуазная, кому говорю! Дернешься — отправлю на Суд Божий досрочно, грехи замаливать.

Командир резко развернулся на голос. На краю поляны, прижав коленом к земле щуплого азиата в тигровом камуфляже, возвышался жилистый боец с хищным профилем и снайперской винтовкой СВД за спиной. В одной руке он держал самодельный деревянный крестик, а в другой — трофейный десантный нож, острие которого недвусмысленно упиралось в шею пленника.

— Шульга, Нестор Прокопьевич! — крикнул десантник, заметив приближающегося офицера. — Замкомвзвода и штатный снайпер. Вот, изловил заблудшую овцу. Пытался уползти под шумок. Вроде из местных, но форма заморская.

Пленный затравленно зыркал по сторонам, лопоча что-то на непонятном гортанном наречии. Выглядел он паршиво: лицо в синяках, рука неестественно вывернута.

— Отличный улов, Нестор, — рязанец присел на корточки перед партизаном. — Язык нам сейчас нужен как воздух. Только вот беда — по-ихнему мы не разумеем.

— Никак нет, товарищ старший лейтенант! — раздался звонкий, молодой голос.

Из-за кабины грузовика вынырнул невысокий, юркий сержант. Лицо перемазано машинным маслом, глаза горят фанатичным блеском, а в руках — тяжелая зеленая коробка с длинной штыревой антенной.

— Сержант Рябов, позывной Шуруп! Радист. Я тут у жмуриков рацию ихнюю, американскую, позаимствовал. «PRC-77», отличная машинка! А у этого кренгеля, — сержант кивнул на пленного, — в разгрузке блокнот с частотами и разговорник валялся. Англо-хмонгский! Я в школе английский учил, пятерка была! Сей момент устроим дипломатические переговоры.

Шуруп плюхнулся на землю, полистал грязный блокнот, шевеля губами, а затем выдал в лицо пленному ломаную, чудовищную конструкцию из английских слов, приправленную для убедительности отборным русским матом.

Как ни странно, это сработало. Хмонг замер, захлопал глазами, а затем, увидев, как Шульга многозначительно поигрывает ножом, начал торопливо тараторить, указывая дрожащим пальцем на северо-восток.

Радист внимательно слушал, морща лоб, переводил взгляд с блокнота на пленного и обратно.

— Короче, расклад такой, командир, — наконец выдохнул Рябов, утирая лоб рукавом. — Это отряд генерала Ванг Пао, их ЦРУ тренирует. Они нас за какой-то спецназ Вьетконга приняли. А самое главное — у них тут в трех километрах к северу временный лагерь. Схрон. Там жратва, патроны, медикаменты и американские инструкторы сидят, радиосвязь с базой держат.

Хмельницкий медленно поднялся. Кусочки головоломки складывались в идеальную картину. Оставлять группу в низине у разбитого грузовика было самоубийством. Рано или поздно американцы чухнутся и накроют этот квадрат минометами или, что еще хуже, напалмом с воздуха. Нужна маневренность и надежная база. А если в этой базе еще и склады забиты тушенкой и патронами…

— Кабыздох! — гаркнул инструктор.

Из кустов немедленно вынырнула необъятная фигура штурмовика, сгибающаяся под тяжестью собранных автоматов.

— Я, герр командир!

— Громогласность убавить, передвигаться тихо. Сколько у нас ходячих бойцов, способных держать оружие?

— Двадцать четыре штыка, включая вас, товарищ старший лейтенант, — мгновенно выдал статистику Ян Генрихович. — Злы, голодны и полны пролетарской ненависти к угнетателям.

— Слушай боевой приказ, — Семён обвел тяжелым взглядом собравшийся костяк группы. — Этот квадрат засвечен. Сидеть здесь и ждать, пока нас смешают с грязью, мы не будем. Берем все самое необходимое, раненых на носилки. Уходим к лагерю противника.

Десантники переглянулись. Скобарь почесал массивный подбородок.

— В гости, значит, идем? Без приглашения?

— Именно. И с пустыми руками, — хищно усмехнулся Хмельницкий. — Ночью устроим джентльменам визит вежливости. Вырежем охрану, заберем их припасы, медикаменты и рации. Если Небесная канцелярия закинула нас в этот зеленый ад, значит, мы должны доказать местным чертям, что их сковородки недостаточно горячи. Готовность — десять минут. Выдвигаемся на север.

Рассвет над лаосскими джунглями выдался хмурым, влажным и на удивление тихим. Ночная какофония тропического леса сменилась плотным белесым туманом, который полз по земле, цепляясь за корни гигантских деревьев и маскируя следы недавней короткой резни.

В захваченном лагере витали ароматы, совершенно нетипичные для советской армии в полевых условиях. Пахло разогретыми на портативной газовой горелке мясными консервами, добротным табаком и терпким черным кофе. Псковская десантура, сменив гнев на милость, с деловитой обстоятельностью осваивала буржуазные излишества.

Ян Генрихович Кабыздох восседал на пустом патронном ящике, словно германский барон на троне. На коленях штурмовика покоилась открытая банка консервированных сосисок в томатном соусе, а в правой руке уютно устроилась пузатая бутылка американского бурбона. Здоровяк сделал солидный глоток, зажмурился от удовольствия и зычно рыгнул, нарушая утреннюю идиллию.

— О, дивный новый мир! — пробасил обрусевший немец, утирая губы широким рукавом тельняшки. — Пойло, конечно, отдаёт кукурузой и клопами, не чета нашему пшеничному первачу, но градус имеет правильный. Как там у классика? «Суха теория, мой друг, а древо жизни пышно зеленеет!» Гете, черт возьми, знал толк в полевых условиях. Налетай, братва, пока я не принял решение экспроприировать этот эликсир в одно лицо!

— Ты бы, философ, печень поберег, — раздался ровный, гудящий голос Скобаря.

Псковский пулеметчик расположился неподалеку, разложив на брезенте трофейную штурмовую винтовку М-16. Богатырь с брезгливым выражением лица крутил в огромных ладонях легкие пластиковые детали заморского оружия.

— Тьфу ты, Господи прости, — сплюнул Иван Михайлович, пытаясь пристроить магазин в приемник. — Игрушка пластмассовая. Не оружие, а недоразумение какое-то. Ей только ворон на огороде пугать, а не серьезные дела решать. Чуть грязь попадет — клинит намертво. То ли дело мой «Печенег»… Жаль только, кушает он много, а кормить нечем.

Старший лейтенант Хмельницкий вышел из штабной палатки, на ходу застегивая трофейную разгрузку. Инструктор выглядел свежим и собранным, несмотря на бессонную ночь. Окинув взглядом отдыхающий личный состав, командир остановился возле костра, где под неусыпным надзором Шульги сидели связанные американские пленники.

Двое агентов ЦРУ представляли собой жалкое зрелище. Лишенные лоска, помятые, перемазанные грязью и собственной кровью, белые джентльмены угрюмо сверлили взглядами землю. Пластырь с их ртов уже сняли, но разговорчивости это не прибавило.

— Ну что, Нестор Прокопьевич, просветительская беседа дала плоды? — поинтересовался рязанец, присаживаясь на корточки перед американцами.

Снайпер, увлеченно протиравший оптику своей СВД лоскутом чистой фланели, невозмутимо покачал головой.

— Упорствуют во грехе, товарищ командир. Я им уже и про гиену огненную рассказал, и псалом пятидесятый зачитал для вразумления, а они только зыркают волком да лопочут на своем бесовском наречии. Видать, крепко дьявол их души держит.

— Ничего, сейчас мы проведем сеанс экзорцизма, — хищно усмехнулся офицер. — Смолянинов! Ко мне!

Из тумана бесшумно вынырнул сапер. Интеллигентное лицо Арнольда Арчибальдовича выражало готовность к любым поручениям партии и правительства.

— Слушаю вас, товарищ старший лейтенант.

— Арнольд, ты у нас парень с хорошим образованием. Языками заморскими владеешь? Нам нужно обстоятельно побеседовать с этими заблудшими душами.

— Владею в совершенстве, — изящно кивнул десантник. — В юности гувернантка была из Йоркшира, так что произношение у меня практически оксфордское. Прикажете выступить в роли толмача?

— Давай, переводи. Спроси для начала звания, имена и принадлежность к ведомству.

Сапер повернулся к пленникам, элегантно поправил воротник и выдал длинную, грамматически безупречную фразу на английском языке, сопроводив ее вежливой, но совершенно ледяной улыбкой.

Американцы переглянулись. Тот, что постарше — крепкий мужик с квадратной челюстью и сломанным носом, — презрительно сплюнул в сторону и процедил сквозь зубы короткую ругательную тираду.

Смолянинов повернулся к командиру, ничуть не изменившись в лице.

— Джентльмен утверждает, что мы нерегулярные подразделения Вьетконга, в связи с чем отказывается вести конструктивный диалог. Кроме того, собеседник позволил себе крайне грубые высказывания в адрес наших ближайших родственников по материнской линии.

Хмельницкий медленно поднялся. Лицо инструктора окаменело. В два шага преодолев расстояние до говорливого куратора, рязанец без замаха, коротко и жестко пробил американцу сапогом в солнечное сплетение. Агент охнул, поперхнулся воздухом и согнулся пополам, отчаянно хватая ртом спасительный кислород. В глазах второго пленника мелькнул неподдельный ужас.

— Арнольд, переведи этим клоунам следующее, — тихо, но так, что у присутствующих бойцов мороз прошел по коже, произнес офицер. — Мы не Вьетконг. Мы — элитное подразделение советских воздушно-десантных войск. И мы не связаны Женевской конвенцией, потому что официально нас здесь не существует. Если через десять секунд я не услышу четких ответов на поставленные вопросы, товарищ Шульга начнет методично отрезать от них куски и скармливать местным муравьям. Время пошло.

Смолянинов перевел сказанное. На этот раз оксфордское произношение прозвучало не как светская беседа, а как зачитывание смертного приговора.

Второй пленник, молодой парень с жидкими пшеничными усами, не выдержал. Замотав головой, он срывающимся голосом затараторил, косясь на поигрывающего ножом Нестора.

— Это оперативники ЦРУ, товарищ командир, — после секундной паузы начал транслировать сапер. — Тот, что молчит — старший специальный агент Миллер. Говорящий — связной, Джонсон. Подтверждают работу по программе «Секретная война». Обучают армию генерала Ванг Пао для диверсий против северовьетнамских войск.

— Год какой сейчас? — отрывисто бросил Хмельницкий.

Арнольд задал вопрос. Американец заморгал, словно не веря своим ушам, но ответил.

— Октябрь тысяча девятьсот шестьдесят восьмого, — голос Смолянинова дрогнул, выдав внутреннее напряжение, но десантник быстро взял себя в руки. — Мы находимся на плато Боловен, южный Лаос.

Кабыздох, прислушивающийся к допросу, присвистнул и отложил бутылку.

— Восемь лет до призыва, — задумчиво протянул штурмовик. — Значит, мамка моя сейчас еще в школе учится, а я тут буржуев по лесам гоняю. Диалектика, мать ее за ногу!

— Отставить разговоры в строю! — рявкнул инструктор, возвращая внимание к пленным. — Что в этом квадрате? Где основные силы?

Допрос длился еще минут пятнадцать. Джонсон, окончательно сломленный перспективой близкого знакомства с муравьями и суровым крестоносцем, выложил все как на духу. Оказалось, что захваченная база — лишь перевалочный пункт. Основная оперативная база противника находилась в двадцати километрах к северо-западу. Именно туда и направлялся разгромленный накануне патруль. Более того, связист признался, что к вечеру к ним должен был прибыть транспортный вертолет с очередной партией оружия для дикарей.

Внезапно из штабной палатки пулей вылетел сержант Рябов. Шуруп, путаясь в проводах гарнитуры, размахивал исписанным листком из трофейного блокнота.

— Товарищ старший лейтенант! Срочно! — задыхаясь, выпалил радист. — Эфир просто кипит!

Хмельницкий оставил пленных на попечение сапера и шагнул навстречу связисту.

— Докладывай четко, сержант. Без эмоций.

— База «Орел-Один» потеряла терпение, — Рябов перевел дух и зачитал кривым почерком выведенные строчки. — Они не смогли связаться с нашими «гостями» по резервному каналу. Пятнадцать минут назад в этот квадрат выслали группу быстрого реагирования. Подразделение MACV-SOG. Позывной «Дикие Коты». Идут на двух вертолетах, приказ — зачистить зону и выяснить судьбу советников. Подлетное время — около получаса.

На поляне повисла густая тишина. Все понимали, что такое MACV-SOG. Это не местные крестьяне с ржавыми карабинами, а элита американского спецназа, заточенная на глубокие рейды и уничтожение противника в джунглях. Профессиональные убийцы, вооруженные по последнему слову техники.

— Вот и славно, — процедил сквозь зубы Скобарь, поднимаясь во весь свой гигантский рост и закидывая пулемет на плечо. — А то я уж начал переживать, что мы тут от скуки тушенкой подавимся. Наконец-то серьезный разговор намечается.

Хмельницкий мгновенно оценил расклад. Сидеть в захваченном лагере и ждать, пока вертушки накроют их неуправляемыми ракетами, было равносильно массовому самоубийству. База выполнила свою функцию — дала ресурсы, информацию и короткий отдых. Теперь настало время раствориться в зеленом аду и навязать врагу свои правила.

— Слушай мою команду! — голос старшего лейтенанта ударил по нервам почище сирены тревоги. — Лагерь сворачиваем. Берем только боекомплект, сухпайки, фляги с водой и всю переносную медицину. Тяжелые ящики оставляем. Смолянинов!

— Я, товарищ командир!

— Готовь сюрпризы. Заминировать тут все к чертовой матери. Палатки, трупы, генератор, ящики с консервами. Когда эти «Дикие Коты» сунутся проверять базу, они должны взлететь на воздух вместе с остатками роскоши.

— Будет исполнено в самых изысканных традициях подрывного дела, — блеснул глазами аристократ, вытаскивая из подсумка куски пластиковой взрывчатки С-4 и мотки детонирующего шнура.

— Кабыздох! Пленных берем с собой. Будут упираться — тащить волоком. Понадобятся как живой щит или разменная монета. Пилюля, как там тяжелораненые?

Желчный прапорщик вынырнул из-под навеса, вытирая окровавленные руки ветошью.

— Стабилизировал. Накачал буржуйским обезболивающим под завязку, спят как младенцы. Транспортировку выдержат, если сильно не трясти.

— Отлично. Выдвигаемся через десять минут. Уходим на восток, в густую зеленку. Там вертушкам нас не достать. Пусть американцы повоюют с пустыми палатками и растяжками Арнольда.

Десантура заработала с удвоенной энергией. Никакой суеты — только четкие, отточенные до автоматизма движения. Оружие проверялось, рюкзаки набивались провизией, следы присутствия спешно маскировались. Смолянинов носился по лагерю бесшумной тенью, искусно расставляя смертельные капканы под растяжками и связками гранат.

Спустя ровно десять минут отряд уже стоял на краю возвышенности, готовый погрузиться в непролазные заросли. Хмельницкий окинул прощальным взглядом оставленный лагерь, который теперь представлял собой одну большую пороховую бочку.

Вдалеке, поверх стрекота насекомых, послышался едва уловимый, нарастающий рокот лопастей. «Дикие Коты» шли по их следу.

— Ну что, славяне, — хищно улыбнулся рязанец, поправляя на плече трофейную винтовку. — Охота на охотников объявляется открытой. Шагом марш!

Джунгли бесшумно поглотили советских бойцов, сомкнув за ними свои зеленые объятия, и лишь заминированный лагерь остался ждать своих новых, ничего не подозревающих гостей.

Джунгли не прощают слабости. Переход к пересохшему руслу реки, которое наметил на трофейной карте старший лейтенант Хмельницкий, выжал из роты последние соки. Грязь чавкала под ботинками, норовя стянуть обувь с ног, колючие лианы рвали форму, а духота стояла такая, что пот заливал глаза сплошной едкой пеленой. Но никто не роптал. Десантура упрямо перла вперед, неся на самодельных волокушах раненых и сгибаясь под тяжестью отбитых у врага припасов.

К полудню отряд вышел к цели. Место оказалось идеальным для скрытной стоянки: глубокий овраг с отвесными каменистыми склонами, густо заросшими гигантским папоротником и бамбуком. Кроны древних деревьев сплетались наверху в непроницаемый щит, надежно укрывая дно ущелья от любых воздушных наблюдателей.

Не успели бойцы сбросить тяжелые рюкзаки, как земля под ногами мелко завибрировала. Спустя секунду до оврага докатился низкий, утробный гул, а затем серия тяжелых, раскатистых ударов, от которых с деревьев посыпалась сухая листва.

— Работают «Фантомы», — констатировал рязанец, стряхивая мусор с плеча. — Утюжат наш бывший лагерь. Напалмом кроют, судя по звуку.

— Истинно говорю, бесы свирепствуют от бессилия, — перекрестился Нестор Шульга, прислоняя снайперскую винтовку к замшелому валуну. — Хорошо, что мы оттуда ушли. Теперь там только пепел да стекло плавленое.

— Располагаемся, — скомандовал инструктор. — Скобарь, расставь секреты на подходах. Пилюля, осмотри тяжелых, оборудуй перевязочную вон под тем скальным козырьком. Шуруп, тяни антенну на дерево повыше, но чтоб из-за крон не торчала. Остальным — чистить оружие, сушить портянки и жрать. Горячего не разводить, обойдемся сухпаем.

Спустя полчаса лагерь приобрел обжитой вид. Люди, убедившись в относительной безопасности, рухнули на расстеленные плащ-палатки, вскрывая американские консервы.

Командир расстелил захваченную топографическую карту на плоском, нагретом солнцем камне в центре оврага. Вокруг импровизированного стола собрался костяк отряда.

— Ну что, господа заседатели, — начал Семён, обводя взглядом своих колоритных подчиненных. — Добро пожаловать на совет в Филях. Пора окончательно расставить точки над «и».

Иван Михайлович Скобарь, пыхтя, уселся на перевернутый ящик из-под патронов. Богатырь деловито орудовал складным ножом, нарезая трофейный сыр подозрительно желтого цвета.

— Излагай, командир. Мы мужики простые, академиев не кончали, но если надо кому рога обломать — это завсегда с нашим удовольствием.

— Диспозиция следующая, — офицер ткнул острием мачете в карту. — Год тысяча девятьсот шестьдесят восьмой. Разгар Холодной войны. В соседнем Вьетнаме сейчас идет полномасштабная мясорубка. Американцы там вязнут по уши. Но мы находимся в Лаосе. Официально Вашингтон здесь не воюет, это нейтральная территория.

— Как это не воюет? — искренне удивился Ян Генрихович Кабыздох. Штурмовик отхлебнул из фляги, куда предусмотрительно перелил часть бурбона. — А вертушки? А напалм? А эти хлыщи из Лэнгли, которым мы вчера физиономии чистили?

— В том-то и фокус, Ян. Это так называемая «Секретная война», — вмешался Смолянинов. Аристократ изящно подцепил травинкой гусеницу со своего рукава и отправил ее в полет. — Центральное разведывательное управление нанимает местное племя хмонгов, вооружает их и натравливает на коммуникации северовьетнамцев. Вся эта братия финансируется за счет черной кассы и торговли опиумом.

— Грязь, тлен и моральное разложение, — скривился Шульга, поглаживая деревянный крестик на груди. — Торговцы смертью.

— Именно, — кивнул Хмельницкий. — Но главное не это. Главное, что нас здесь быть не должно. Москва не пришлет за нами эвакуационный борт, потому что в Генеральном штабе никто даже в страшном сне не может представить, что рота псковской десантуры провалилась во времени и пространстве. Мы — призраки. Нас нет.

Над каменным столом повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь мерным стрекотом цикад да приглушенными стонами одного из раненых в стороне. Десантники переваривали геополитическую реальность.

— Значит, мы в глубоком, беспросветном тылу врага, без связи с Родиной, с ограниченным боекомплектом и против всей военной машины Соединенных Штатов, — подытожил сапер, ни на йоту не изменив вежливой интонации. — Ситуация, прямо скажем, экстраординарная. Какие будут приказы, товарищ старший лейтенант? Будем пробиваться во Вьетнам к союзникам?

Семён отрицательно покачал головой.

— До Вьетнама двести километров по непролазным джунглям, кишащим диверсантами MACV-SOG и патрулями хмонгов. С тяжелыми ранеными на руках мы туда не дойдем. Нас просто выследят и перебьют поодиночке.

— И что тогда? — насупился пулеметчик, откладывая нож. — В землю закопаться и ждать, пока эти демократизаторы нас с собаками найдут?

— Как говаривал Карл фон Клаузевиц, лучшая защита — это быстрое и решительное нападение, — громыхнул Кабыздох, сжимая пудовые кулаки. — Раз уж мы призраки, давайте вести себя соответственно. Будем являться буржуям в ночи, отрывать им головы и исчезать в тумане. Пусть они нас боятся, а не мы их!

Офицер удовлетворенно усмехнулся. Моральный дух личного состава находился на нужной высоте.

— Ян Генрихович уловил суть. Оборона в наших условиях — смерть. Американцы думают, что столкнулись с элитным отрядом Вьетконга или спецназом ГРУ. Они сейчас напуганы и взбешены. Их хваленая разведка дала сбой. Мы используем это. Мы будем резать их коммуникации, уничтожать патрули и громить склады. Сделаем так, чтобы у генерала Ванг Пао земля горела под ногами.

— Богоугодное дело, — сурово резюмировал псковский крестоносец. — Очистим эти леса от скверны.

— План такой, — командир провел пальцем по карте, очерчивая широкий круг. — Здесь, в ущелье, будет наша скрытая база. Оборудуем лежки, заминируем подступы. Раненые и Пилюля остаются тут под охраной. Остальные разбиваются на мобильные диверсионные группы. Работаем короткими уколами: ударили, забрали трофеи, растворились. Наша главная задача на ближайшие дни — пополнить боекомплект к советскому оружию. М-16 хороши для парада, но в грязи они капризничают. Нам нужны калаши и патроны.

Смолянинов задумчиво потер подбородок.

— Северовьетнамская армия снабжается советским оружием. Если мы найдем их склады или выйдем на их маршруты снабжения, сможем разжиться привычным калибром.

Разговор прервал шелест кустов. В круг света ввалился сержант Рябов. Связист тяжело дышал, наушники болтались на шее, а в глазах горел азартный огонь.

— Товарищ командир! Разрешите доложить?

— Валяй, Шуруп. Что там в эфире? Янки оплакивают свои потери?

— Оплакивают, еще как! — ухмыльнулся радист, утирая пот грязным рукавом. — MACV-SOG эвакуировали убитых и раненых. Они в бешенстве. Но я перехватил сообщение по другому каналу. Открытым текстом шло, видимо, торопились. Завтра утром авиация ЦРУ, эти их «Эйр Америка», проводят сброс припасов для крупного отряда хмонгов. Координаты я записал. Это всего в пятнадцати километрах севернее нашего оврага.

Глаза десантников хищно блеснули.

— Что сбрасывают? — мгновенно подобрался Хмельницкий.

— Продовольствие, медикаменты и новенькие радиостанции. Но самое вкусное — взрывчатка С-4 и детонаторы, — сержант потряс засаленным блокнотом.

Сапер Арнольд Арчибальдович при словах «взрывчатка» расплылся в такой искренней и светлой улыбке, словно ему сообщили о возвращении родового поместья под Велижем.

— Товарищ старший лейтенант, — бархатным голосом произнес специалист по минно-взрывному делу. — Полагаю, нам жизненно необходимо присутствовать на этом празднике капиталистической щедрости. Мои запасы фокусов тают, а без хорошего тротила настоящей партизанской войны не получится.

— Согласен, — рязанец хлопнул ладонью по камню, закрывая заседание. — Гуманитарная помощь заморских спонсоров должна попасть в правильные руки. Скобарь, Кабыздох, Смолянинов, Шульга — готовим ударную группу. Пойдем налегке. Завтра утром мы доходчиво объясним этим курьерам, что воздушное пространство над Лаосом закрыто по техническим причинам.

Трофейная американская радиостанция «PRC-77» недовольно шипела, плевалась статикой и щелкала, словно пережаренная на сковородке кукуруза. Сержант Рябов сидел под раскидистым кустом папоротника, наглухо отрешившись от внешнего мира. Радист потел, морщил перемазанный сажей лоб и лихорадочно строчил огрызком карандаша в помятом блокноте, то и дело сверяясь с захваченными таблицами частот.

Овраг, ставший для десантников временной базой, превратился в настоящую паровую баню. Влажность достигла такой отметки, что казалось — воздух можно зачерпывать кружкой и пить.

Старший лейтенант Хмельницкий сидел на ящике из-под патронов, методично загоняя тускло блестящие патроны калибра 5.56 в магазин трофейной винтовки. Рязанец не питал иллюзий: скудный советский боекомплект нужно было беречь как зеницу ока, а потому приходилось осваивать капризное заморское оружие. Вчерашний налет на зону сброса принес отличный улов взрывчатки, но патронов к советским автоматам там, увы, не оказалось.

— Товарищ старший лейтенант! — хриплый, срывающийся от азарта шепот связиста разорвал полуденную одурь лагеря. Шуруп сорвал с головы наушники и подскочил к командиру, размахивая исписанным листком. — Поймал! Жирную щуку поймал, прямо за жабры!

Офицер отложил магазин и вопросительно поднял бровь. Вокруг них немедленно начали вырастать фигуры остальных бойцов. Скука в джунглях — явление редкое, и любые новости воспринимались с неподдельным энтузиазмом.

— Докладывай, сержант. Кто, кому и что везет?

— Речной патруль, товарищ командир! — Рябов довольно оскалился. — Я сел на волну их логистов. По узловому притоку Меконга, который проходит в десяти километрах восточнее нас, движется конвой. Два тяжелых катера.

Смолянинов изящно сложил трофейную карту квадратом и развернул ее на колене, сверяя координаты. Аристократ удовлетворенно кивнул.

— Река там делает крутой изгиб, образуя так называемую слепую кишку. Русло сужается, течение замедляется. Идеальное место для организации теплого приема.

— Что на борту? — прогудел Скобарь, нависая над связистом, словно гранитный утес. Псковский богатырь лениво почесывал могучую грудь сквозь прорехи в тельняшке. — Опять тушенку с фасолью везут? От нее уже изжога пролетарская начинается.

— Если бы только тушенку, Иван Михайлович! — глаза Шурупа горели фанатичным блеском. — Передавали открытым текстом, запрашивали готовность порта. На баржах крупнокалиберные пулеметы, боекомплект, топливо и ящики с маркировкой тяжелого вооружения.

При словах «тяжелое вооружение» и «топливо» лицо Арнольда Арчибальдовича озарилось такой светлой, искренней радостью, словно ему только что сообщили о полной реабилитации всей семьи. Сапер мечтательно прикрыл глаза, поглаживая добытый накануне брусок пластида.

— Товарищ старший лейтенант, это знак свыше, — бархатным голосом произнес специалист по минному делу. — Мы категорически обязаны присутствовать на этой речной регате. Устроим им Трафальгарское сражение в миниатюре.

Хмельницкий усмехнулся, поднимаясь на ноги.

— Собирай ударную группу, — коротко бросил инструктор. — Скобарь, Кабыздох, Шульга, Смолянинов — идете со мной. Берем взрывчатку, гранатомет и запас воды. Остальным — держать круговую оборону в овраге. Выдвигаемся немедленно. Придется идти через топи напрямик, чтобы успеть перерезать им фарватер.

Болото началось внезапно, словно кто-то провел невидимую черту, за которой твердая земля превратилась в зловонное, хлюпающее месиво. Зеленый полумрак джунглей сменился серой, удушливой дымкой испарений. Гниющие стволы деревьев торчали из черной воды, напоминая скрюченные пальцы мертвецов, а поверхность топи покрывал плотный ковер ряски.

Отряд двигался гуськом, выверяя каждый шаг. Темп упал до издевательски медленного. Рязанец шел первым, прощупывая дно длинной бамбуковой жердью. Вода доходила до колен, иногда поднимаясь по самый пояс. Ноги вязли в густом, как пластилин, иле.

Где-то на середине пути терпение Яна Генриховича Кабыздоха дало трещину.

Штурмовик, чьи габариты делали передвижение по трясине особенно мучительным, провалился в невидимую яму почти по грудь. С утробным рыком, распугавшим всех квакш в радиусе километра, гигант рванулся вперед, ухватился за толстый корень мангрового дерева и вытащил себя на относительно твердую кочку.

Обрусевший немец тяжело дышал, с его формы ручьями стекала вонючая жижа. Но настоящая катастрофа обнаружилась секундой позже. Здоровяк закатал мокрую штанину, обнажив мощную, волосатую икру, сплошь усеянную черными, пульсирующими комками.

— О, майн готт! Дер Теуфель! — взревел Кабыздох, багровея от ярости. — Проклятые кровососущие твари!

Пиявки здесь были размером с хороший маркер. Они присосались намертво, раздуваясь от десантной крови.

— Спокойно, Ян, не ори, всю разведку ЦРУ распугаешь, — бросил через плечо командир, даже не обернувшись. — Отрывай аккуратно, а то зубы в мясе останутся — загниет.

Штурмовик, брызгая слюной, принялся остервенело отдирать паразитов, попутно выдавая в эфир такие многоэтажные лингвистические конструкции, от которых покраснел бы даже портовый биндюжник.

— Да чтоб вас черти в аду через соломинку высасывали! — бушевал гигант, давя очередную пиявку каблуком. — Как там у классика? «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Но только не в этой гниющей клоаке, мать вашу за ногу через коромысло! Гете бы здесь от тоски повесился, а Шиллер бы спился!

Следом на кочку выбрался Нестор Прокопьевич. Снайпер выглядел уставшим, но лицо его сохраняло выражение непоколебимого благочестия. С его штанов тоже свисало несколько жирных кровососов, однако крестоносец лишь мельком взглянул на них.

— Ибо сказано в Писании: всякая плоть — как трава, — монотонно завел Шульга, методично прижигая своих пиявок тлеющей сигаретой, которую чудом сохранил сухой. Твари отваливались сами, оставляя маленькие кровоточащие ранки. — Смири гордыню, брат Ян. Сии твари лишь инструмент Господень для испытания нашего терпения. Кровь отдаем, дабы дух укреплялся.

— Я сейчас твой дух так укреплю прикладом между лопаток, что ты святыми угодниками заговоришь! — огрызнулся немец, пытаясь дотянуться до спины. — У меня там, кажется, целая колония этих партизан окопалась! Смолянинов, будь человеком, срежь их ножом, пока они из меня весь коммунистический задор не высосали!

Сапер грациозно перепрыгнул через мутную лужу, приземлившись на соседний корень. Идеально прямая спина, ни грамма суеты, лишь легкая брезгливость во взгляде.

— Ян Генрихович, вынужден заметить, что нож в данной ситуации — моветон, — вежливо отозвался аристократ, доставая из подсумка небольшой полотняный мешочек. — Позвольте, я использую старое доброе средство. Обычная крупная соль. Щедрый трофей из последней посылки.

Арнольд Арчибальдович сыпанул щедрую горсть соли прямо за шиворот штурмовику. Эффект превзошел все ожидания. Пиявки начали массово отваливаться, а Кабыздох выдал такую длинную ругательную тираду на чистейшем немецком, плавно перетекающем в псковский диалект, что даже невозмутимый Скобарь одобрительно хмыкнул.

— Могешь, — басовито констатировал пулеметчик, выжимая бандану. — Прямо заслушаться можно. С душой кроешь, по-нашему, по-пролетарски.

— Разговорчики в строю, — осадил бойцов Хмельницкий, проверяя компас. — До русла осталось меньше километра. Топи заканчиваются. Привести оружие в порядок. Вычистить грязь из казенников. Если у кого-то в бою заклинит ствол из-за болотной жижи — лично заставлю чистить его зубной щеткой до самого дембеля.

Десантура мгновенно подобралась. Оружие лязгнуло металлом, затворы были передернуты, грязь тщательно стерта фланелевыми лоскутами.

Спустя сорок минут тяжелого прохода сквозь сплошную стену мангровых зарослей, в лицо дохнуло относительной прохладой и запахом речной тины. Группа вышла к узкому притоку.

Река представляла собой мутную, коричневую ленту, лениво огибающую скалистый мыс. Русло здесь сужалось до жалких тридцати метров, а берега поросли таким плотным кустарником, что разглядеть что-либо с воды было физически невозможно.

Офицер жестом приказал всем залечь и сам по-пластунски выдвинулся на нависающий над водой карниз. Осторожно раздвинув листья, рязанец оценил позиции.

— Идеальная бутылочная горловина, — прошептал Семён, возвращаясь к отряду. — Смолянинов, у тебя пять минут. Заложи заряды на нашем берегу чуть выше по течению. Когда передний катер пройдет минную банку, мы его подорвем.

— С превеликим удовольствием, — сапер подхватил сумку со взрывчаткой и бесшумно растворился в прибрежной зелени.

— Скобарь, позиция вон за тем валуном. Сектор обстрела — корма первого и нос второго катера. Никто не должен встать за турели. Кабыздох, готовь свой РПГ. Как только рванет фугас Арнольда, бьешь в рубку второго судна.

— Будет исполнено в лучших традициях оперного искусства, — плотоядно оскалился штурмовик, накручивая тяжелую гранату на ствол РПГ-7.

Джунгли замерли в томительном ожидании. Спустя десять минут водную гладь потревожила легкая рябь, а до слуха десантников донесся низкий, пульсирующий рокот тяжелых судовых дизелей.

Из-за поворота, разрезая мутную воду форштевнем, медленно выплыл первый патрульный катер PBR. Хищный силуэт, бронированные борта и спаренная установка крупнокалиберных пулеметов на носу не оставляли сомнений — это не прогулочная яхта, а зубастая машина смерти. Следом за ним, держа дистанцию в двадцать метров, шел второй, тяжело осевший в воду под весом накрытых брезентом ящиков.

Хмельницкий поймал в перекрестие прицела рулевого первого катера, лениво курившего сигарету за бронестеклом. Палец мягко лег на спусковой крючок. Речной экспресс прибыл точно по расписанию, и советская крылатая пехота приготовилась собирать плату за проезд.

Обратный путь к оврагу превратился в изощренную проверку на прочность. Одно дело — скользить по джунглям налегке, изображая из себя невидимых духов мщения, и совсем другое — переть на собственном горбу пудовые тела крупнокалиберных пулеметов, тяжелые цинки с патронами и деревянные ящики с трофейным алкоголем. Гравитация, помноженная на лаосские топи и стопроцентную влажность, безжалостно давила десантуру к земле.

Ян Генрихович Кабыздох вышагивал первым, напоминая навьюченного слона. На одном плече гигант волок длиннющий ствол ДШК, а под мышкой бережно сжимал заветный ящик с шотландским виски. Пот заливал глаза штурмовика, гимнастерка промокла насквозь, но лицо обрусевшего немца светилось непоколебимым оптимизмом.

— Своя ноша не тянет! — философски пыхтел здоровяк, перешагивая через скользкий корень. — Ради такого призового фонда я готов этот пулемет до самой Москвы на закорках нести. Главное, стеклотару не растрясти, а то Гете мне на том свете этого вандализма не простит.

Иван Михайлович Скобарь, тащивший массивную станину и два неподъемных цинка с бронебойно-зажигательными патронами, лишь угрюмо сопел. Псковский богатырь экономил дыхание, двигаясь с размеренностью паровоза.

Когда ударная группа, перемазанная грязью по самые брови, наконец скатилась на дно родного оврага, их встретили как героев античного эпоса. Секреты на периметре одобрительно гудели, а выскочивший навстречу сержант Рябов чуть не выронил рацию от восторга.

— Матерь божья, товарищ командир! — Шуруп благоговейно погладил тусклую сталь советского крупнокалиберного пулемета. — Это же «Дашка»! Настоящая, родная! Откуда в этих краях такое богатство?

— Капиталисты в качестве гуманитарной помощи подкинули, — усмехнулся старший лейтенант Хмельницкий, сбрасывая на землю тяжелый рюкзак с боекомплектом. — Разгружаемся, славяне.

К горе трофеев немедленно подскочил прапорщик Пилюля. Медик с профессиональной дотошностью осмотрел добычу, проигнорировав оружие, и хищно вцепился в деревянный кофр, откуда Кабыздох только что извлек пузатую бутылку с янтарной жидкостью.

— Так-так-так, — желчно прищурился эскулап, ловко экспроприируя три бутылки шотландского виски и пряча их за пазуху. — Это, товарищи бойцы, конфискуется в фонд медсанбата. Спирт у нас на исходе, а раненым нужна качественная анестезия.

— Петрович, побойся бога! — трагически взвыл Ян Генрихович, хватаясь за сердце. — Какая анестезия? Это же двенадцатилетний односолодовый нектар! Импортный! Его смаковать надо, а не на раны переводить!

— Вот я и буду смаковать, пока вам пули из задниц выковыриваю, — невозмутимо отрезал прапорщик. — А для профилактики желудочно-кишечных инфекций вам и оставшегося ящика за глаза хватит. Скажите спасибо, что сигары не забрал — курение вредит вашему десантному здоровью.

Семён лишь рассмеялся, махнув рукой. Офицер прекрасно понимал: парни заслужили этот праздник. Напряжение последних дней требовало выхода, иначе пружина, сжатая до предела, могла лопнуть в самый неподходящий момент.

Вечер в лаосском овраге выдался воистину сюрреалистичным.

Костры разводить не стали, обошлись маскировочными газовыми горелками и трофейными фонарями, дававшими тусклый, теплый свет. Густой, удушливый запах гниющего леса неожиданно перебился терпким, благородным ароматом настоящих кубинских сигар. Десантура, отмывшаяся от болотной тины водой из ручья, расположилась на расстеленных плащ-палатках, передавая по кругу тяжелые стеклянные стаканы, чудом уцелевшие в барских запасах ЦРУ.

Венцом абсурда стал портативный проигрыватель. Смолянинов, с изяществом заправского диджея, подключил аппарат к резервной батарее радиостанции, аккуратно установил виниловую пластинку и опустил иглу.

Сквозь легкое шипение над джунглями полился бархатный, расслабленный голос Фрэнка Синатры.

Американский джаз, кубинские сигары, шотландский виски и три десятка суровых русских мужиков в тельняшках, сидящих в обнимку с пулеметами посреди тайной войны во Вьетнаме. Картина достойна кисти безумного гения.

Кабыздох, чей необъятный торс едва помещался на двух ящиках из-под патронов, поднялся во весь рост. В правой руке штурмовик сжимал кружку с янтарным напитком, а в левой дымилась толстая сигара.

— Товарищи! — зычно начал обрусевший немец, дождавшись, пока стихнут одобрительные крики. — Сегодня мы нанесли сокрушительный удар по щупальцам мирового империализма! Мы забрали их оружие, выпили их виски и курим их сигары во имя торжества пролетарской справедливости! Как писал мой великий соотечественник Иоганн Вольфганг фон Гете: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день за них идет на бой!»

Здоровяк сделал эффектную паузу, затянулся сигарой, выпустил густое облако дыма и добавил уже совсем другим, народно-рязанским тоном:

— А если эти заокеанские черти еще раз сунутся в наши болота, мы им такого Карла Маркса покажем, что они свои звездно-полосатые панталоны не отстирают! За Воздушно-десантные войска! Ура!

— Ура-а-а! — приглушенным, но мощным рыком ответил овраг. Кружки сдвинулись, виски обжег глотки, растекаясь по уставшим мышцам благодатным теплом.

Даже вечно суровый крестоносец Шульга, отказавшийся от алкоголя в пользу крепко заваренного чая, позволил себе скупую улыбку. Снайпер сидел в тени, методично натирая до блеска оптику СВД, и тихонько напевал себе под нос какой-то древний псалом, удивительно гармонично ложившийся на ритм американского джаза.

Пока личный состав восстанавливал душевное равновесие, старший лейтенант Хмельницкий сидел в стороне, под скальным козырьком. Рязанец неспешно катал на дне стакана глоток виски, но его мысли были далеки от празднования.

Рядом, скрестив ноги по-турецки, расположился Арнольд Арчибальдович. Сапер пристроил на коленях трофейный планшет с картами и документами, захваченными на катере. В свете тусклого фонарика аристократ переводил ровные столбцы английского текста, и с каждой переведенной строчкой лицо его становилось всё более сосредоточенным.

— Интересные дела творятся в нашем королевстве, товарищ старший лейтенант, — негромко произнес Смолянинов, стряхивая пепел сигары. — Те пулеметы ДШК, что мы сегодня реквизировали… Американцы не собирались отдавать их хмонгам.

— А кому тогда? — прищурился командир, наклоняясь ближе к картам.

— Это была приманка. Троянский конь, — сапер провел изящным пальцем вдоль красной линии, извилисто пересекающей лаосские джунгли. — Вот здесь, всего в сорока километрах к югу от нас, проходит одно из ответвлений знаменитой «Тропы Хо Ши Мина». Скрытая логистическая артерия, по которой Северовьетнамская армия перебрасывает оружие и солдат на юг.

Офицер мгновенно оценил масштаб информации.

— Хочешь сказать, ЦРУ везло советское оружие, чтобы устроить провокацию?

— Хуже. Они планировали подбросить эти стволы, заранее заминированные хитрыми радиовзрывателями, на один из перевалочных пунктов Вьетнамской народной армии. Вьетнамцы забирают груз, начинают стрелять по американским вертолетам, а пулеметы детонируют, уничтожая расчеты и сея панику, — Арнольд покачал головой, отдавая дань чужой коварности. — Изящный план. Был, до нашего вмешательства.

Хмельницкий задумчиво потер подбородок, глядя на густую паутину маршрутов, отмеченных американскими аналитиками. Ситуация кардинально менялась. Вьетнамская регулярная армия — это не дикие хмонги и не наемники. Это дисциплинированные, обстрелянные союзники, у которых есть связь с Москвой, склады с нормальными патронами калибра 7.62 и пути отхода.

— Значит, ВНА совсем рядом, — тихо сказал рязанец, поднимая взгляд на веселящихся бойцов. — И мы рано или поздно с ними пересечемся. Точнее, мы должны с ними пересечься, если хотим получить постоянный канал снабжения и шанс наладить мост с большой землей.

— Смею предположить, встреча может выйти весьма напряженной, — вежливо заметил сапер. — Для вьетнамцев мы — вооруженные до зубов белые люди в чужой форме, разгуливающие по их тылам. Сначала они будут стрелять, а потом уже слушать интернационал.

— Значит, придется проявлять чудеса дипломатии, — командир допил виски одним глотком и решительно поднялся. — Отдыхай, Арнольд. Завтра сворачиваем лагерь. Мы идем на юг, к «Тропе Хо Ши Мина». Пора выходить на связь с союзниками.

Лагерь Вьетнамской народной армии оказался невидимкой. Можно было пройти в двух шагах от замаскированных позиций и ничего не заметить, пока не упрешься носом в ствол пулемета. Никаких американских брезентовых палаток или расчищенных полян. ВНА вгрызалась в землю, обустраивая сеть глубоких траншей, перекрытых бамбуком и дерном, искусно вплетая свою инфраструктуру в естественный рельеф лаосских джунглей. Даже дым от кухонь рассеивался через сложные подземные дымоходы, выходя наружу легким, незаметным паром.

Семён Хмельницкий, шагая следом за капитаном Нгуеном, профессионально оценивал организацию обороны. Рязанец мысленно поставил союзникам высший балл. Эти невысокие, жилистые люди в пробковых шлемах умели воевать и выживать в зеленом аду ничуть не хуже, а в чем-то даже превосходили советскую десантуру.

Появление в лагере роты псковских богатырей произвело фурор. Вьетнамские партизаны высыпали из своих укрытий, с нескрываемым изумлением разглядывая гигантских белых солдат в полосатых рубахах. Для азиатских бойцов, чей средний рост едва превышал метр шестьдесят, появление таких монументальных фигур, как Скобарь или Кабыздох, сроднило бы с визитом оживших сказочных троллей.

Процесс братания начался стихийно и не требовал знания языков. Универсальным средством коммуникации выступил солдатский желудок и трофейный американский провиант.

Ян Генрихович, сбросив тяжелый рюкзак возле одной из землянок, немедленно организовал импровизированную торговую точку. Штурмовик извлек на свет божий несколько банок консервированной ветчины и упаковку заморских галет, выразительно похлопав себя по объемистому животу.

— Подходи, братва индокитайская! — громогласно вещал обрусевший немец, размахивая банкой перед носом молодого партизана. — Меняю буржуазные деликатесы на местный колорит! Дас ист фантастиш! Ветчина! Мясо! Свинья, понимаешь? Хрю-хрю!

Молодой боец ВНА заулыбался, безошибочно расшифровав интернациональное «хрю-хрю». Азиат шмыгнул в землянку и через минуту вернулся с глубокой деревянной миской, до краев наполненной горячим, щедро приправленным специями рисом, и связкой сушеных бананов.

Обмен состоялся под одобрительный гул с обеих сторон. Здоровяк зачерпнул рис трофейной ложкой, отправил в рот и тут же побагровел. Местный повар явно не жалел жгучего перца.

— Огонь-баба, а не каша! — выдохнул гигант, утирая выступившие слезы, но уплетать не бросил. — Прямо напалм кулинарный! Как там у классика? «Суха теория, мой друг…», а вот рис у вас горит синим пламенем! Зато микробы в желудке сразу капитулируют.

Тем временем Иван Михайлович Скобарь решал куда более стратегические задачи. Пулеметчик нашел местного оружейника — пожилого, сухого как вобла вьетнамца с руками, по локоть испачканными в оружейной смазке. Псковский Илья Муромец сгрузил перед ним две новенькие М-16 и коробку патронов 5.56, после чего выразительно постучал по ствольной коробке своего ПКМ.

Мастер понятливо закивал. Американские штурмовые винтовки ценились у партизан для проведения диверсий «под чужим флагом» и высоко ценились на черном рынке. Старик скрылся в замаскированном арсенале и выкатил оттуда два тяжелых, до боли родных зеленых цинка с патронами калибра 7.62.

— Вот это разговор по существу, — басовито констатировал Скобарь, любовно поглаживая цинки мозолистой ладонью. — Наконец-то мой зверь нормальной еды отведает, а то всё на диете из заморского пластика сидели. Спасибо, отец. Родина тебя не забудет.

На другом конце лагеря разворачивался настоящий академический симпозиум. Сапер Смолянинов и лейтенант ВНА, отвечающий за минно-взрывное дело, склонились над расчищенным участком земли. Языковой барьер им совершенно не мешал — оба специалиста общались на языке схем, рисуя прутиком на песке.

Арнольд Арчибальдович изящными движениями чертил сложные цепи цепи замыкания, демонстрируя тактику установки комбинированных растяжек. Вьетнамец, цокая языком от восхищения, вносил свои коррективы, показывая, как лучше маскировать заряды с помощью бамбуковых трубок и местной глины.

— Понимаете, коллега, — вежливо вещал аристократ, словно находясь на кафедре военного училища, выкладывая перед союзником кусок американской взрывчатки С-4 и детонатор. — Пластичность данного материала позволяет нам создавать направленные заряды практически на любой поверхности. А если использовать двойной контур инициации, как я изобразил на схеме, хваленый американский спецназ даже не поймет, почему джунгли внезапно решили с ними попрощаться.

Вьетнамский минер, не понимая ни слова по-русски, абсолютно точно уловил суть. Азиат одобрительно поднял большой палец и в ответ нарисовал схему знаменитой «волчьей ямы», усовершенствованной гранатой на дне. Смолянинов уважительно поклонился, признавая мастерство коллеги.

Пока личный состав обменивался опытом и провиантом, в главной командирской землянке, тускло освещенной керосиновой лампой, шла работа с разведданными.

Хмельницкий и капитан Нгуен сидели над потертой топографической картой сектора. Семён, используя скудный запас английских слов, выведанных у Шурупа, обильную жестикуляцию и стреляные гильзы в качестве фишек, объяснял маршрут движения своей группы и точки недавних стычек.

Вьетнамец слушал предельно внимательно. Когда рязанец показал место подрыва речного конвоя и перекрестил руки, обозначая полное уничтожение противника, лицо Нгуена озарилось хищной улыбкой. Капитан ВНА пододвинул к себе карту и взял уголек из костра.

Офицер уверенно обвел кружком небольшой квадрат в глубине горного массива, примерно в двадцати километрах от их текущего местоположения.

— Ванг Пао, — четко произнес Нгуен, постучав пальцем по кружку. Затем он нарисовал углем грубый силуэт цветка с коробочкой. Маковый бутон.

Хмельницкий нахмурился, вглядываясь в рисунок.

— Опиум? — уточнил старлей.

— Да. Опиум, — кивнул капитан. Затем он нарисовал рядом вертолет и значок доллара. — ЦРУ… деньги… Ванг Пао… оружие. База. Сильная охрана. Много наемников.

Пазл в голове советского инструктора сложился мгновенно и с оглушительным щелчком. Это был не просто лагерь. Это была тайная лаборатория, финансовое сердце всей операции противника в этом секторе. Американцы закрывали глаза на наркоторговлю генерала Ванг Пао, а взамен получали преданную армию головорезов, закупающих на эти грязные деньги экипировку и патроны.

Офицер поднял взгляд на союзника. Глаза вьетнамца горели холодной, расчетливой ненавистью. ВНА давно мечтала уничтожить этот рассадник, но лаборатория находилась глубоко на территории противника, и обычный партизанский налет захлебнулся бы в крови. Нужна была ударная сила, способная прорвать плотную оборону и стереть базу с лица земли.

Семён решительно припечатал ладонь к нарисованному маковому цветку.

— Совместная операция? — инструктор сжал кулак правой руки и ударил им в открытую левую ладонь. — Вы показываете дорогу и прикрываете. Мы… делаем бум.

Нгуен понял без переводчиков. Капитан ВНА крепко перехватил руку русского командира и ответил коротким, энергичным кивком. Договор был скреплен.

Выбравшись из душной землянки на свежий воздух, Хмельницкий окинул взглядом лагерь. Парни отдыхали, смеялись, обменивались с партизанами мелкими сувенирами. Оружие было вычищено, магазины набиты родными патронами, а в животах переваривался острый рис. Рота восстановила боеспособность на все сто процентов.

— Смолянинов! Кабыздох! Скобарь! Ко мне! — скомандовал рязанец.

Костяк отряда мгновенно материализовался рядом с командиром.

— Отдых закончен, славяне, — хищно оскалился старший лейтенант, разворачивая перед бойцами карту с угольными пометками. — Кажется, мы нашли кощееву иглу. ЦРУшная лаборатория по переработке опиума. Хорошо охраняется, щедро финансируется. Завтра на рассвете мы выступаем, чтобы нанести визит вежливости тамошним химикам. Арнольд, готовь весь наш запас взрывчатки. Нам предстоит устроить самый дорогой костер в истории Лаоса.

Джунгли плавились от полуденного зноя, превращаясь в гигантскую, удушливую парилку. Зеленый ад замер, словно предчувствуя скорую кровавую жатву. Птицы смолкли, насекомые спрятались в гниющую листву, и лишь тяжелые капли влаги с тихим стуком срывались с широких листьев папоротника.

Разделение объединенного отряда прошло без единого слова, на одних отработанных жестах. Капитан Нгуен, сверкнув на прощание темными глазами, увел своих партизан по широкой дуге к южным воротам лаборатории. Вьетнамцы растворились в зарослях, словно призраки, не потревожив ни единой ветки.

Нестор Прокопьевич Шульга выбрал себе позицию с придирчивостью профессионала. Снайпер присмотрел исполинское дерево, ствол которого густо оброс толстыми лианами, образуя удобную естественную лестницу. Закинув СВД за спину, крестоносец ловко, как рысь, вскарабкался на высоту третьего этажа и устроился в развилке толстых ветвей, скрытых плотной кроной.

Отсюда территория базы просматривалась идеально. Две дозорные вышки с пулеметными гнездами были как на ладони. Наемники в панамах лениво курили, облокотившись на мешки с песком, совершенно не подозревая, что ангел смерти уже взял их на мушку.

— Избави меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, — едва слышно прошептал Нестор, плавно выкручивая маховики оптического прицела и делая поправку на легкий ветер. — И язык мой восхвалит правду Твою.

Ниже по склону, за грядой поросших мхом валунов, обустраивал свое рабочее место Иван Михайлович Скобарь. Псковский богатырь расчистил площадку от сухих веток, чтобы ничто не мешало обзору, и мягко опустил сошки пулемета на плоский камень. Заботливо протерев казенник чистой ветошью, боец проверил ленту в коробе и удобно упер приклад в могучее плечо. Сектор обстрела перекрывал весь центральный двор базы. Любой, кто попытается перебежать от казарм к южному периметру, неминуемо попадет под свинцовую косу советского «Печенега».

— Ну что, зверюга, пообедаем буржуями? — тихо прогудел пулеметчик, поглаживая нагретую солнцем ствольную коробку. Оружие в ответ сыто клацнуло металлом.

Тем временем ударная тройка под руководством старшего лейтенанта Хмельницкого завершала свой обходной маневр. Офицер, сапер и штурмовик подобрались к северной стороне периметра, где колючая проволока проходила почти вплотную к густому кустарнику.

Химическая вонь здесь стояла невыносимая. Пары ацетона и эфира забивали легкие, заставляя глаза слезиться.

Семён осторожно раздвинул заросли трофейным мачете. До первого ряда заграждений оставалось три метра. Сразу за «колючкой» возвышалась глухая стена того самого ангара с жестяной крышей, который капитан Нгуен обозначил как склад готовой продукции.

Внезапно рязанец сжал кулак и резко припал к земле. Идущие следом бойцы мгновенно вжались в грязь.

По ту сторону периметра послышался хруст гравия и тихое рычание. Из-за угла ангара вывернул патрульный — здоровенный белый наемник в расстегнутой на груди рубашке, с помповым дробовиком на плече. На коротком поводке патрульный вел крупную немецкую овчарку.

Собака замерла, повела носом в сторону кустов, где затаилась десантура, и утробно зарычала, натягивая поводок. Шерсть на загривке пса встала дыбом.

Кабыздох, лежащий в метре от командира, плавно перевел предохранитель трофейной винтовки в боевое положение. Гигант задержал дыхание, готовясь в любую секунду превратить и собаку, и хозяина в решето.

Но Хмельницкий отрицательно качнул головой. Рано. Выстрел сорвет всю операцию «Дым».

Наемник дернул поводок, грубо выругавшись по-английски. Едкий химический запах, висящий над базой, сыграл на руку советским диверсантам — собака не смогла четко вычленить чужой человеческий запах в этом коктейле из эфира и кислоты. Пес чихнул, недовольно мотнул головой и нехотя потрусил вслед за хозяином дальше по периметру.

Как только шаги стихли, Арнольд Арчибальдович изящно скользнул вперед. В руках сапера появились небольшие, но мощные кусачки с изолированными ручками.

— Дилетантская работа, — презрительно поморщился аристократ, разглядывая переплетение стальных нитей. — Ни датчиков натяжения, ни сигнальных мин. Они слишком полагаются на собак и пулеметы.

Инструмент щелкнул раз, другой, третий. Смолянинов работал с виртуозной скоростью, аккуратно отгибая перекушенные концы колючей проволоки в стороны, чтобы они не звякнули друг о друга. Спустя минуту в заграждении образовался аккуратный проход, достаточный даже для того, чтобы сквозь него протиснулся необъятный Ян Генрихович.

Инструктор первым нырнул в прореху, оказавшись в узком коридоре между проволокой и стеной склада. Офицер проверил слепую зону, убедился в отсутствии камер и сделал знак остальным. Штурмовик и сапер бесшумно пересекли линию периметра.

Тройка прижалась к раскаленной жести ангара. До часа икс оставались считанные секунды.

Командир бросил взгляд на циферблат трофейных часов. Стрелка неумолимо отсчитывала последние мгновения перед бурей.

— Приготовиться, — одними губами скомандовал старлей.

Кабыздох снял с плеча тяжелый РПГ-7, проверив гранату. Смолянинов перекинул поудобнее тяжелую сумку, набитую брусками С-4 и детонаторами. Лицо эстета светилось профессиональным предвкушением.

Тишину разорвал оглушительный взрыв.

Капитан Нгуен оказался человеком пунктуальным и решительным. Партизаны ВНА ударили по южным воротам базы из гранатометов, превратив хлипкий контрольно-пропускной пункт в облако разлетающихся щепок и пыли. Следом загремели дружные залпы десятков автоматов Калашникова. Азиатские бойцы подняли такой невообразимый шум, что могло показаться, будто базу штурмует целый батальон регулярной армии.

В лагере наемников моментально вспыхнула паника. Завыла пронзительная сирена. Из длинных деревянных бараков, на ходу застегивая разгрузки и лязгая затворами, начали выскакивать вооруженные люди. Охрана, как и предполагал Хмельницкий, рефлекторно ринулась на звук боя, стягиваясь к южному периметру.

И тут включился второй контур советской ловушки.

Двое пулеметчиков на деревянных вышках развернули свои тяжелые М60 в сторону леса, готовые залить партизан Нгуена сплошным потоком свинца. Один из них уже успел упасть грудью на мешки с песком и взяться за рукоятки.

Сухой, хлесткий выстрел из СВД потонул в общем грохоте боя, но результат был ювелирным.

Голова американского стрелка на правой вышке дернулась, каска слетела, и тело безжизненно повисло на пулемете. Нестор Шульга передернул затвор с невозмутимостью часового мастера. Секунда — и на левой вышке точно так же осел второй стрелок, так и не успев нажать на гашетку. Огневые точки противника были ослеплены и подавлены в первые же моменты боя.

Толпа наемников, выбежавшая на центральный двор, представляла собой идеальную мишень. Десятки людей бежали через открытое пространство, ослепленные пылью и адреналином.

Иван Михайлович Скобарь хищно улыбнулся, прижался щекой к прикладу и плавно потянул спуск.

«Печенег» взревел басом. Тяжелые пули, пробивающие даже легкую броню, ударили в гущу бегущих с ужасающей эффективностью. Псковский богатырь водил стволом слева направо, выкашивая ряды противника короткими, расчетливыми очередями. Наемники падали как подкошенные, пытаясь укрыться за редкими ящиками и бочками, но фланговый огонь не оставлял им ни единого шанса. Двор мгновенно превратился в ловушку, где метались обезумевшие от ужаса люди.

— Пошел! — крикнул Хмельницкий, выбивая сапогом боковую дверь склада.

Петли жалобно скрипнули, металл поддался. Тройка советских диверсантов ворвалась внутрь.

Ангар был огромен. Вдоль стен тянулись длинные деревянные столы, заставленные лабораторным стеклом, перегонными кубами и весами. В центре возвышались пирамиды мешков с готовым сырьем, а в дальнем углу стояли десятки металлических бочек с химикатами. Запах здесь был настолько плотным, что его можно было резать ножом.

Двое лаборантов-азиатов в резиновых фартуках в ужасе замерли над кипящей колбой. Третий, одетый в военную форму, попытался выхватить из-под стола пистолет-пулемет «Томпсон».

Офицер не раздумывал ни доли секунды. Два коротких выстрела из карабина навсегда отбили у охранника желание играть в героев. Лаборанты, с визгом бросив посуду, кинулись к запасным дверям.

— Не трогать, пусть бегут! — рявкнул инструктор, занимая позицию у входа и беря на прицел улицу. — Арнольд, твое время! Минируй тут все к чертовой матери! Ян, прикрываешь левый фланг, если кто сунется — жги!

— Будет исполнено! — гаркнул Кабыздох, перехватывая М-16. — Оставим от этих химиков только воспоминания и таблицу Менделеева!

Смолянинов с грацией хирурга бросился к бочкам с реактивами. Сапер двигался стремительно, но без суеты. Из его сумки появлялись матово-белые куски пластида. Аристократ лепил их на несущие опоры ангара, на самые крупные чаны с варившимся опиумом и на штабеля готовой продукции. Руки минера привычно соединяли контакты, вплетая смертоносную паутину детонирующих шнуров в интерьер нарколаборатории.

На улице грохот боя достигал апогея. Партизаны Нгуена успешно связывали боем остатки охраны, пулемет Скобаря не давал поднять головы тем, кто застрял во дворе, а СВД Шульги методично выбивала любого, кто пытался приблизиться к пулеметным вышкам или взять на себя командование.

Реактивный визг распорол небо пополам, обрушившись на горящую долину многотонным звуковым прессом. Два многоцелевых истребителя-бомбардировщика F-4 «Фантом» вынырнули из-за горных хребтов с пугающей стремительностью. Серебристые хищники заложили крутой вираж, ложась на боевой курс.

— Ходу, славяне! В зеленку, живо! — заорал Хмельницкий, перекрывая нарастающий гул турбин.

Счет шел на секунды. Объединенный отряд рванул к спасительной кромке леса, продираясь сквозь заросли слоновой травы и перепрыгивая через искореженные взрывом остатки заграждений. Вьетнамские партизаны рассыпались веером, двигаясь с проворством напуганных ящериц. Псковская десантура не отставала, невзирая на вес трофейного оружия и амуниции.

«Фантомы» ударили, когда беглецы едва успели нырнуть под прикрытие первых раскидистых баобабов.

Американские пилоты не стали разбираться в тактической обстановке. Увидев уничтоженную базу и горящие плантации, они просто сбросили на долину свой смертоносный груз. Земля позади глухо ухнула. За спинами бегущих выросли исполинские оранжево-черные грибы взрывов, а следом докатилась чудовищная волна испепеляющего жара. Напалм выжигал то, что не успел уничтожить пластид Смолянинова.

Воздух моментально лишился кислорода. Густой, маслянистый дым от горящих химикатов и маковых полей плотным саваном накрыл низину, поднимаясь высоко в небо. И это зловонное, удушливое облако стало их главным спасением — с высоты птичьего полета тепловизоры и камеры штурмовиков ослепли, не в силах пробиться сквозь завесу.

Инструктор гнал группу вверх по склону, подальше от эпицентра огненного шторма. Легкие горели огнем, дыхание со свистом вырывалось из горла.

— Привал! — хрипло выдохнул офицер, когда отряд углубился в джунгли на добрый километр.

Десантники рухнули в сырой папоротник, жадно хватая ртами влажный, но относительно чистый воздух.

Ян Генрихович Кабыздох привалился спиной к замшелому стволу, отложил гранатомет и зашелся тяжелым, лающим кашлем. Глаза штурмовика слезились, лицо пошло красными пятнами.

— Матерь божья… — выдавил обрусевший немец, утирая пот грязным рукавом. — Если мы подышим этим маковым дымом еще минут десять, я начну видеть валькирий и сочинять баллады на вьетнамском. Гете бы оценил такие расширяющие сознание вещества, но для здоровья советского гражданина этот парфюм категорически вреден.

— Держи себя в руках, Ян Генрихович, — изящно промокая лоб платком, отозвался Смолянинов. Аристократ дышал тяжело, но держал спину безупречно прямо. — Утешайтесь тем, что мы только что заставили дышать этим парфюмом экономику целого управления ЦРУ. Финансовые потери исчисляются десятками миллионов.

— Всякая скверна должна обратиться в пепел, — невозмутимо добавил Нестор Шульга. Снайпер аккуратно счищал золу с оптического прицела, не обращая внимания на творящийся вокруг хаос. — Мы лишь ускорили Божий суд.

Из зарослей бесшумно вынырнул капитан Нгуен. Вьетнамец выглядел так, словно только что вернулся с легкой прогулки. Азиат кивнул рязанцу, показывая рукой на восток — его люди уже перегруппировались и готовы были продолжать отход.

Семён утвердительно махнул в ответ, но тут же предостерегающе поднял кулак.

Сквозь затихающий гул уходящих на разворот реактивных истребителей прорвался другой звук. Хищный, частый стрекот лопастей, больше похожий на работу гигантской швейной машинки.

— Вертушка, — безошибочно определил Скобарь, нахмурив густые брови. — Низко идет, стервятник. Под дым поднырнуть пытается.

Внизу, над кронами деревьев, из сизого марева вынырнул ударный вертолет AH-1 «Кобра». Узкий, зубастый фюзеляж, подвески с блоками неуправляемых ракет и спаренный пулемет в носовой турели. Американский пилот вел машину предельно дерзко, едва не цепляя лыжами верхушки пальм. Мощный поток воздуха от винтов разгонял маковый дым, открывая вертолетчикам изломанный рельеф склона.

Они искали диверсантов. И они их нашли.

Стрелок-оператор в передней кабине «Кобры» заметил мелькнувшие в зеленке фигуры партизан Нгуена. Хищный нос вертолета резко довернул в сторону склона. Шестиствольный миниган системы Гатлинга ожил, выплевывая тысячи пуль в минуту.

Джунгли взорвались фонтанами щепок, срезанных веток и вскипевшей земли. Сплошная стена свинца начала методично перепахивать лес, неотвратимо приближаясь к позициям десантников.

— В укрытие! Лицом в грязь! — рявкнул командир, вжимаясь в корневище.

Ураганный огонь не давал поднять головы. «Кобра» закладывала плавную дугу, готовясь угостить беглецов ракетным залпом. Бежать от вертолета по пересеченной местности — верная смерть.

Иван Михайлович Скобарь не стал падать.

Псковский Илья Муромец, двигаясь с удивительной для своих габаритов проворностью, метнулся к массивной развилке соседнего баобаба. Богатырь с размаху вогнал сошки «Печенега» в толстую кору, намертво фиксируя оружие.

— Куда прешь, окаянный? — басовито, почти ласково пророкотал пулеметчик, ловя в зенитный прицел стеклянную полусферу вертолетной кабины. — Не суетись под тесаком, когда взрослые дяди работают.

«Кобра» зависла буквально в ста метрах от них, разворачивая пилоны с ракетами. Стрелок в кабине, увлеченный охотой на вьетнамцев, пропустил момент, когда на скалистом уступе выросла гигантская фигура в тельняшке.

Скобарь выдохнул, напряг могучие мышцы, превращаясь в единый монолит с пулеметом, и нажал на гашетку.

Оружие зарычало. Иван Михайлович бил не наугад — короткими, выверенными очередями по три-четыре патрона. Бронебойно-зажигательные пули калибра 7.62, добытые накануне в лагере союзников, прочертили в воздухе невидимые трассы и с устрашающим лязгом впились в бронированное брюхо «Кобры».

Первая очередь высекла искры из обшивки, вторая легла кучно в район хвостового винта, а третья прошила плексиглас прямо перед лицом стрелка-оператора.

Американский пилот оказался профессионалом. Поняв, что нарвался на плотный заградительный огонь тяжелого калибра и машина получает критические повреждения, он инстинктивно рванул ручку управления на себя.

Вертолет резко взмыл вверх, уходя от свинцового ливня. Из пробитого капота двигательного отсека повалил густой черный дым. Задыхающийся турбовальный двигатель натужно завыл, лопасти изменили тональность. Искать партизан экипажу сразу расхотелось — теперь их главной задачей было дотянуть до ближайшей базы и не рухнуть в непролазные топи. Потеряв высоту, дымящаяся «Кобра» тяжело завалилась на правый борт и поспешно скрылась за горной грядой, оставляя за собой жирный трассер копоти.

В лесу воцарилась звенящая, напряженная тишина, нарушаемая лишь треском пожара в долине.

Скобарь неторопливо снял палец со спускового крючка, сдул сизый дымок, поднимающийся от раскаленного ствола, и деловито поправил съехавшую на затылок бандану.

— Вот так-то лучше, — философски изрек богатырь, похлопывая пулемет. — А то расшумелся тут, понимаешь. Не видишь, люди с работы идут, уставшие. Никакого уважения к пролетариату.

Кабыздох, отряхивая землю с колен, расхохотался своим густым, раскатистым смехом.

— Иван Михайлович, да тебе нужно медаль за противовоздушную оборону выдать! Изваять из чугуна в полный рост! Одной очередью хваленую капиталистическую технику на металлолом пустил!

— Отставить разговоры, — прервал восторги старший лейтенант, поднимаясь из укрытия и осматривая своих бойцов. Все были целы. — Вертушка ушла, но они передадут координаты. Через десять минут этот квадрат сровняют с землей. Работаем ногами, парни! Темп максимальный, уходим под плотную крону, там нас с воздуха не срисуют.

Нгуен, появившийся из зарослей, с нескрываемым уважением посмотрел на псковского пулеметчика. Капитан ВНА молча приложил руку к пробковому шлему, отдавая дань воинскому мастерству русского медведя.

Объединенный отряд растворился в зеленом полумраке так же быстро, как и появился. Позади осталась пылающая долина, уничтоженные миллионы долларов и растерянная американская авиация, не понимающая, куда исчез неуловимый противник. Жесткий отход завершился полной победой призраков. А впереди их ждала глубокая конспирация, анализ трофеев и новый этап этой беспощадной тайной войны.

Джунгли изменились. Это почувствовал каждый боец псковской роты, от желчного прапорщика Пилюли до невозмутимого пулеметчика Скобаря. Тропический лес больше не казался просто враждебной зеленой массой, полной ядовитых змей и москитов. Теперь он превратился в натянутую струну, готовую лопнуть в любую секунду. Воздух стал густым от невидимого присутствия чужой, смертоносной воли.

Сержант Рябов сидел под плотным навесом из пальмовых листьев, колдуя над трофейной станцией «PRC-77». Лицо связиста, обычно живое и азартное, сейчас напоминало застывшую маску. Радист вслушивался в эфир с таким напряжением, будто пытался уловить сердцебиение летящей пули.

Старший лейтенант Хмельницкий неслышно подошел к радисту, опустившись на корточки. Рязанец не стал задавать вопросов, просто вопросительно подняв бровь.

— Глухо, командир, — едва слышно выдохнул Шуруп, сдвигая один наушник. — Как в танке под водой. Вторые сутки ни мата в эфире, ни открытых докладов о погоде, ни запросов на эвакуацию. База «Орел-Один» молчит, словно вымерла.

— Аппаратура барахлит? Или частоты сменили?

— Частоты я все просканировал, от и до, — покачал головой сержант. — Они здесь. Но перешли на другой режим работы. Слушайте.

Рябов щелкнул тумблером, выводя звук на внешний динамик. Вместо привычного потока ленивой английской речи и ругани хмонгских командиров, из динамика донесся лишь ровный слой статических помех. Вдруг сквозь шипение прорвался короткий, резкий писк, длившийся не больше секунды. Свист электронных импульсов — и снова мертвая тишина.

— Цифровые всплески, — мрачно констатировал связист. — Передача пакетами, сжатый сигнал. Шифровальная аппаратура класса «ЗАС». Это не дикари генерала Ванг Пао и даже не штабные аналитики ЦРУ.

Офицер медленно поднялся. Интуиция, выкованная в горячих точках, вопила об опасности. Легкие партизанские прогулки, налеты на сонные лагеря и грабежи неуклюжих конвоев остались в прошлом. Лэнгли сделало ход конем.

— Сбор костяка, — негромко приказал Семён. — Тихо, без суеты.

Спустя минуту под скальным козырьком, служившим импровизированным штабом, собрались ключевые командиры. Лица перемазаны камуфляжной пастой, оружие вычищено до блеска, в глазах — холодная, расчетливая готовность.

— Диспозиция меняется, славяне, — инструктор обвел взглядом своих людей. — Шуруп только что зафиксировал работу шифрованных каналов связи. Противник ввел режим полного радиомолчания. Это значит, что в наш квадрат вошла элита. Команда зачистки.

— MACV-SOG? — интеллигентно уточнил Арнольд Арчибальдович, изящно протирая лезвие боевого ножа. — Те самые «Дикие Коты», которым мы так невежливо испортили высадку?

— Именно они, Смолянинов. И, скорее всего, не одни. Спецназ военной разведки, зеленые береты, профессиональные следопыты. Эти парни не будут бегать толпой по тропам и палить во все стороны. Они растворяются в зеленке так же, как и мы. Работают тройками, снимают часовых бесшумно, минируют пути отхода. Их задача — выследить нас и навести авиацию, либо перерезать по одному.

Ян Генрихович Кабыздох уважительно присвистнул, поглаживая вороненый ствол трофейного дробовика.

— О, майн готт! Наконец-то заморские буржуи решили играть по-взрослому. А то я уж начал деградировать, гоняя по болотам этих недоученных ополченцев. Как писал старик Гете: «Таланты образуются в покое, характеры — среди житейских бурь». Буря надвигается, герр командир!

— Буря уже здесь, Ян, — жестко оборвал философствования рязанец. — Если мы недооценим этих парней, они пустят нас на ремни для часов. У них лучшее оснащение, приборы ночного видения, бесшумное оружие и абсолютная поддержка с воздуха.

Иван Михайлович Скобарь, задумчиво жевавший травинку, неторопливо переложил «Печенег» на другие колени.

— Оснащение — дело хорошее, — басовито прогудел пулеметчик. — Да только в грязи все равны. Пуля, она же паспорта и диплома об окончании спецшколы не спрашивает. Крепкие ребята — это славно. В них попадать легче, они от страха не так быстро бегают.

— Гордыня предшествует падению, Иван, — донесся из полумрака ровный, монотонный голос Нестора Шульги. Снайпер перебирал патроны, крестя каждый перед тем, как отправить его в магазин. — Истинно говорю, враг коварен и хитер. Дьявол тоже когда-то был высшим ангелом. Встретим их со смирением и метким огнем.

Семён развернул на земле самодельную карту сектора, на которой были отмечены их собственные лежки и тропы.

— Значит так. Меняем всю систему безопасности. Приказ номер один: никаких протоптанных троп. Ходим только по камням, руслам ручьев и корням. С этого момента каждый сломанный лист, каждая перевернутая ветка — это красная тряпка для их следопытов.

Офицер посмотрел на сапера.

— Арнольд, твои классические растяжки больше не работают. Американский минер срисует стандартный усик лески за три метра.

Смолянинов лишь тонко улыбнулся, и в этой улыбке скользнуло нечто поистине пугающее.

— Вы меня недооцениваете, товарищ старший лейтенант. Использовать леску против таких джентльменов — дурной тон. Я перехожу на многоступенчатые интеллектуальные ловушки. Комбинация химических детонаторов, противовесов и ложных целей. Мы превратим этот лес в шахматную доску, где каждый их шаг будет вести к мату. Дуэль умов — это то, ради чего стоило проделать столь длинный путь из Пскова.

— Добро, — кивнул инструктор. — Скобарь, Кабыздох. Вы работаете на опережение. Занимаете ложные позиции и создаете видимость нашего присутствия на западном склоне. Пусть американцы стягивают силы туда. Шульга, уходишь в свободный поиск. Твоя цель — их головные дозоры и снайперы. Бей в голову змеи.

Крестоносец молча кивнул, растворившись в тенях землянки.

— Мы больше не диктуем правила нахрапом, — подытожил Хмельницкий, застегивая разгрузку. — Начинается танец с саблями на минном поле. Американцы думают, что загнали нас в угол. Наша задача — показать джентльменам, что в этом углу сидит не испуганная дичь, а очень злой и очень голодный русский медведь. По местам, славяне. Игра по-крупному началась.

Временный лагерь группы Хмельницкого располагался на дне пересохшего русла ручья, плотно укрытого переплетением лиан и широких листьев дикого банана. После разделения роты этот глубокий овраг казался надежным укрытием, идеальной точкой для короткой передышки перед новой фазой охоты. Но у элиты MACV-SOG на этот счет имелись свои соображения.

Американские спецы, потеряв следопыта и снайпера, окончательно отказались от контактного боя в зеленке. Вместо этого они пустили в ход тактику выжженной земли, начав методично прощупывать подозрительные квадраты навесным огнем.

Звук пришел издалека. Глухой, отрывистый хлопок, словно кто-то выбил пыльный ковер гигантской хлопушкой. За ним последовал второй, третий.

Семён, дремавший вполглаза с карабином на груди, распахнул веки за долю секунды до того, как над джунглями раздался характерный, леденящий душу шелест падающих мин.

— Воздух! В укрытие! — нечеловеческим голосом заорал командир, вжимаясь в дно оврага.

Зеленый ад взорвался. Серия разрывов вспорола лощину, превратив тропический рай в филиал преисподней. Легкие шестидесятимиллиметровые мины ложились кучно, перепахивая влажную землю, срезая пальмы как спички и щедро засевая пространство раскаленным чугуном. Ударные волны швыряли комья глины, оглушая и сбивая дыхание.

— Санинструктор! Пилюля, ко мне! — сквозь звон в ушах прорвался отчаянный крик.

Прапорщик Иннокентий Петрович, которого взрывом отбросило под вывернутый корень, яростно затряс головой, сбрасывая оцепенение. Эскулап схватил свою пухлую медицинскую сумку и по-пластунски, обдирая локти о камни, рванул на голос.

В свежей, еще дымящейся воронке от мины лежали двое бойцов из охранения — ефрейтор Зимин и рядовой Тарасов. Обоих щедро посекло осколками, когда они пытались сменить позицию.

— Держитесь, славяне, медицина прибыла! — прорычал прапорщик, скатываясь на дно кратера.

Над головой снова противно зашелестело. Пилюля рефлекторно накрыл раненых своим телом. Новый разрыв грохнул метрах в двадцати, обдав людей горячим зловонным вихрем.

— Мать вашу за ногу, артиллеристы недоделанные! — в сердцах выкрикнул медик, сбрасывая с плеч комья земли и доставая ножницы, чтобы разрезать пропитанную кровью форму Зимина. — Куда бьете, ироды⁈ Здесь Красный Крест работает, а вы из минометов садите!

Осколок пробил ефрейтору бедро, чудом не задев артерию, но кровотечение было сильным. Тарасову повезло меньше — рваная рана плеча и контузия.

Иннокентий Петрович работал с машинной скоростью, матерясь сквозь зубы. В ход пошли трофейные американские бинты, жгуты и ампулы с обезболивающим. Влажность в воронке была стопроцентной, пот заливал глаза, а запах свежей крови мгновенно привлек тучи обезумевших москитов.

Кровососы роились над открытыми ранами, лезли в лицо, кусали сквозь тонкую ткань тельняшки.

— Да пошел ты вон, посланник дьявола! — Пилюля яростно прихлопнул жирного комара прямо на своем лбу, оставляя кровавый след. — Я тут стерильность блюду, а ты своими грязными лапами в операционную лезешь! Терпи, Зимин, сейчас я эту заморскую железку из тебя выковыряю… Проклятые империалисты, даже мины у них разлетаются, как дешевая китайская хлопушка! Никакого уважения к стандартам ГОСТа!

Пока прапорщик вел свой локальный бой за жизни бойцов в грязевой ванне кратера, старший лейтенант Хмельницкий организовывал ответный удар.

Сидеть под обстрелом означало верную смерть — рано или поздно американцы нащупают центр лагеря и накроют его серией.

— Арнольд! — рязанец подполз к саперу, который невозмутимо лежал за валуном, прикрывая голову рюкзаком. — Откуда бьют?

Смолянинов изящно сдул пыль с циферблата своих трофейных часов. Аристократ даже под минометным обстрелом умудрялся сохранять вид человека, решающего сложную математическую задачу в тиши библиотеки.

— Учитывая время подлета, угол падения и характерный звук вышибного заряда… — Инженер на мгновение прикрыл глаза, строя в уме баллистическую траекторию. — Легкие минометы М2. Дистанция не превышает восьмисот метров. Азимут двести десять. Там находится возвышенность с редким кустарником — идеальная позиция для навесной стрельбы.

— Восемьсот метров, — хищно прищурился офицер. — Для стрелковки далеко, в зеленке не достанем. Но у нас есть сюрприз.

Семён резким жестом подозвал сержанта Рябова. Шуруп притащил два захваченных на речном конвое американских ручных гранатомета М79 и ящик с сорокамиллиметровыми осколочными гранатами. Знаменитые «Тамперы», похожие на укороченные дробовики с толстыми стволами, были созданы как раз для таких ситуаций.

— Шульга! — рявкнул инструктор в портативную рацию. — Видишь корректировщика? Они не могут бить так точно вслепую, кто-то дает им наводку с деревьев!

— Ищу, командир, — сквозь треск статики донесся спокойный голос крестоносца. — Дым мешает. Но я чувствую его взгляд… Да. Вижу. Сидит на баобабе, замаскировался под птичье гнездо. Дистанция триста.

— Снимай его! Арнольд, бери второй ствол. Работаем навесом по их батарее. Давай свои расчеты.

Хмельницкий переломил ствол гранатомета, вставляя тупорылую гранату в казенник. Смолянинов сделал то же самое, с привычной элегантностью выставляя планку рамочного прицела.

Где-то на фланге сухо и коротко щелкнула СВД. Нестор Прокопьевич прервал карьеру американского корректировщика на самом интересном месте. Следующая серия вражеских мин легла с большим перелетом, густо вспахав пустой склон позади лагеря — расчет миномета лишился глаз.

— Угол возвышения сорок пять градусов, — скомандовал Арнольд Арчибальдович, упирая приклад «Тампера» в землю. — Делаем поправку на восходящие потоки теплого воздуха от разрывов. Залп по моей команде. Три… два… один… Огонь.

Два гулких, характерных хлопка слились воедино. Сорокамиллиметровые гранаты по крутой параболе ушли в раскаленное лаосское небо. Офицер и сапер работали с механической четкостью: переломить ствол, выбросить пустую гильзу, вогнать новый снаряд, выстрел.

В течение минуты они отправили в сторону американских позиций два десятка гранат, накрыв предполагаемый квадрат плотным ковром осколочных разрывов.

Баллистические расчеты Смолянинова оказались безупречны. На холме, скрытом густой листвой, раздалась серия частых взрывов, а затем небо осветила яркая вспышка — одна из гранат псковской десантуры угодила точно в ящик с запасными минами противника. Вражеская батарея захлебнулась в собственном огне и замолчала навсегда.

Гулкое эхо вторичной детонации прокатилось над джунглями и стихло. Минометный обстрел прекратился так же внезапно, как и начался.

Хмельницкий отложил дымящийся гранатомет и тяжело выдохнул, стирая со лба смесь пота и пороховой гари.

— Отбой тревоги, — скомандовал рязанец, поднимаясь во весь рост. — Периметр держать, в оба смотреть. Американцы могут сунуться проверить результаты.

Семён спрыгнул на дно воронки, превращенной в импровизированный медсанбат. Прапорщик Пилюля сидел на дне кратера, вытирая окровавленные руки о пучок жесткой травы. Его лицо было густо покрыто грязью, а на лбу краснел свежий след от убитого москита.

Оба раненых были перебинтованы по всем правилам полевой хирургии. Осколки извлечены, кровотечение остановлено, парни находились в медикаментозном забытьи благодаря щедрой дозе американского морфина.

— Жить будут, командир, — хмуро доложил Иннокентий Петрович, упаковывая инструменты обратно в сумку. — Я из них столько железа достал, на хороший гвоздь хватит. Крови потеряли прилично, но организмы молодые — вытянут. Одно плохо: танцевать вприсядку они в ближайшую неделю точно не смогут. Придется тащить на себе.

— Утащим, — твердо ответил инструктор, похлопав медика по плечу. — Ты молодец, Петрович. Спас парней.

Хмельницкий выбрался из воронки и окинул взглядом развороченный лагерь. Деревья были посечены шрапнелью, повсюду дымились воронки. Оставаться здесь было категорически нельзя. Элитные «Дикие Коты» нащупали их квадрат, и если сейчас они подавили одну батарею, то через час сюда прилетят «Фантомы» с напалмом.

— Сворачиваемся, славяне! — голос офицера не терпел возражений. — Делаем носилки из жердей и плащ-палаток. Арнольд, заминируй лощину всем, что осталось в запасе. Оставим спецам из Лэнгли горячий прощальный поцелуй. Мы уходим глубже в горы. Эта земля становится для нас слишком горячей.

Ночь обрушилась на лаосские джунгли стремительно, словно гигантский невидимый палач набросил на мир душный, влажный мешок. Темнота здесь была осязаемой, плотной, как кисель. Она поглощала звуки, искажала расстояния и прятала в своих недрах первобытный страх.

Рейдовая пятерка элитного подразделения MACV-SOG двигалась сквозь эти непроглядные дебри с уверенностью хищников, привыкших властвовать во мраке. На их штурмовых винтовках CAR-15 громоздились массивные электронно-оптические прицелы «Старлайт». Ранние приборы ночного видения давали зеленоватое, зернистое изображение, превращая ночной лес в призрачный аквариум, но они дарили американским спецназовцам абсолютное преимущество над слепым противником.

Сержант, идущий в головном дозоре, плавно водил стволом из стороны в сторону. Зеленый мир в окуляре оставался спокойным. Никаких тепловых сигнатур, никакого движения. Лишь качающиеся папоротники да толстые стволы баобабов.

Джентльмены из Лэнгли шли по восточному флангу, выполняя приказ по зачистке квадрата. Они искали призраков. Они чувствовали себя хозяевами положения.

Американцы не знали, что призраки уже давно наблюдают за ними.

Ян Генрихович Кабыздох висел на толстой, узловатой ветке в трех метрах над звериной тропой, по которой крался вражеский дозор. Лицо и руки штурмовика покрывала сплошная корка из глины и золы, полностью скрывая тепловое излучение тела от примитивных заморских приборов. Гигант слился с деревом, превратившись в бесплотную, затаившую дыхание тень.

В его могучих руках хищно чернел трофейный помповый дробовик. Короткий, тяжелый ствол был заряжен крупной картечью — идеальным аргументом для бесед на коротких дистанциях.

Где-то в тридцати метрах позади, за выворотнем гигантского корня, лежал Иван Михайлович Скобарь. Псковский богатырь не пользовался оптикой. Пулеметчик полагался на свой звериный слух и интуицию, держа палец на спусковом крючке ПКМ. Его задача была проста — не дать ни одному рейнджеру уйти живым, когда напарник начнет свой танец.

Сержант MACV-SOG прошел прямо под веткой, на которой затаился обрусевший немец. За ним, выдерживая грамотный пятиметровый интервал, бесшумно скользил второй номер — радист с массивным ранцем шифрованной связи за спиной. Замыкали колонну еще трое спецов.

Время для Кабыздоха замедлилось, растянувшись в тугую, звенящую струну.

Дождавшись, когда головной дозорный пройдет чуть вперед, а радист окажется точно под ним, здоровяк разжал пальцы и рухнул вниз, словно сброшенная с неба гранитная глыба.

Приземление ста двадцати килограммов тренированных мышц на влажную землю было практически бесшумным. Ян Генрихович оказался прямо в центре вражеского строя.

Дробовик в руках штурмовика рявкнул с оглушительным, первобытным ревом.

В ночных джунглях выстрел крупнокалиберной помпы прозвучал как раскат грома. Из ствола вырвался сноп яркого пламени. Этот огненный цветок сыграл роковую роль для американских спецназовцев — чувствительные матрицы их «Старлайтов», не рассчитанные на столь резкие вспышки, мгновенно засветились белым слепящим светом, выжигая сетчатку.

— Ахтунг! Получите распишитесь, буржуи! — взревел гигант, с характерным лязгом передергивая цевье.

Картечь буквально смела идущего третьим рейнджера, отбросив его в кусты как тряпичную куклу. Ослепленные, дезориентированные американцы попытались открыть ответный огонь вслепую, водя стволами бесшумных автоматов по сторонам.

Сержант в авангарде, сорвав с глаз бесполезный теперь ночной прицел, резко развернулся, вскидывая оружие.

Кабыздох не стал стрелять. Штурмовик сделал стремительный выпад вперед и с размаху, вкладывая в удар всю массу своего колоссального тела, впечатал стальной приклад дробовика прямо в челюсть командира дозора. Хруст ломаемых костей потонул в глухом вскрике. Американец обмяк и мешком рухнул в грязь.

Оставшиеся двое замыкающих наконец поняли, что смерть находится прямо перед ними. Они попытались разорвать дистанцию, отскакивая за толстые стволы пальм. Один из спецов потянулся к разгрузке, нащупывая ребристый корпус осколочной гранаты.

Достать ее он не успел.

Из непроглядной темноты позади них донесся басовитый, ритмичный рокот ПКМ. Скобарь бил короткими, расчетливыми очередями по три патрона, отрезая противнику пути к отступлению. Тяжелые пули, пробивая тонкие деревья насквозь, с жутким чавканьем нашли свои цели. Оба рейнджера рухнули на ковер из прелых листьев, так и не поняв, откуда пришла погибель.

В центре бойни остался только один американец — тот самый связист с рацией.

Парень, ослепленный вспышкой и оглушенный грохотом, в панике водил стволом своего CAR-15, пытаясь нащупать невидимого врага. Его палец судорожно давил на спусковой крючок, посылая пули в пустоту ночного леса.

Кабыздох, мягко шагнув в сторону с линии огня, оказался прямо за спиной связиста. Огромная ладонь штурмовика, больше похожая на ковш экскаватора, железной хваткой легла на плечо американца. Вторая рука одним резким, неуловимым движением вырвала автомат.

— Тих-тих-тих, комрад, не шуми, — почти ласково пробасил обрусевший немец, играючи заламывая руку пленника за спину так, что тот взвыл от боли. — Ночь на дворе. Люди отдыхают, а ты патроны казенные жжешь.

Связист попытался вырваться, дернулся, но получил короткий, профессиональный тычок под ребра, выбивший весь воздух из легких. Американец захрипел и осел на колени.

Лес снова погрузился в тишину. Пахло сгоревшим порохом, озоном и медью свежей крови.

Из темноты, бесшумно раздвигая папоротники, вынырнула монументальная фигура Скобаря. Пулеметчик деловито обошел поверженных врагов, контрольными пинками проверяя отсутствие признаков сопротивления.

— Хорошо пошла, кучно, — басовито констатировал Иван Михайлович, опуская ПКМ стволом вниз. — А я уж думал, мне поработать придется. Ты их, Ян, прямо как кегли раскидал. Одно слово — медведь.

— «Нет ничего страшнее деятельного невежества», как писал мой соотечественник Гете, — самодовольно ухмыльнулся Кабыздох, забрасывая горячий дробовик на плечо. — А эти заокеанские джентльмены проявили вопиющее невежество, решив погулять по нашему лесу после отбоя.

Здоровяк наклонился и рывком поднял на ноги хрипящего связиста, который смотрел на перемазанные сажей лица советских десантников с неподдельным, животным ужасом. Для него эти исполины были настоящими демонами, воплотившимися из ночных кошмаров.

— Жирного карася мы с тобой выловили, Ваня, — Кабыздох похлопал по массивному блоку шифрованной связи на спине американского офицера. Погоны на камуфляже выдавали в пленнике лейтенанта. — При рации, при кодах. Знает много, а молчать не захочет.

— Это мы удачно зашли, — кивнул пулеметчик, доставая моток трофейной нейлоновой стяжки и споро скручивая руки американца. — Командир велел шуметь и тылы резать, а мы ему целого «языка» с доставкой на дом оформим. Офицер связи — это не хмонг-новобранец, в его голове вся их диспозиция зарыта.

Штурмовик снял с убитого сержанта уцелевший прибор ночного видения и закинул себе в рюкзак. Трофеи лишними не бывают.

— Значит так, господин хороший, — Кабыздох вплотную придвинул свое размалеванное грязью лицо к бледному лицу пленника и перешел на ломаный английский, сдобренный густым рязанским акцентом. — Сейчас мы с тобой совершим легкий моцион по пересеченной местности. Будешь кричать — сломаю шею. Будешь спотыкаться — понесу в мешке по частям. Ферштейн? То есть, андерстенд?

Лейтенант MACV-SOG, которого била крупная дрожь, судорожно закивал. Легенды оказались правдой. «Призраки джунглей» существовали, и теперь он находился в их полной власти.

— Отличненько, — резюмировал здоровяк. — Ваня, прикрывай тылы. Сдаем этот говорящий багаж командиру. Кажется мне, завтра у нас будет очень насыщенный день.

Две монументальные ночные тени, подталкивая перед собой спотыкающегося пленника, растворились во мраке так же бесшумно, как и появились, оставив позади себя лишь запах пороха и еще одну непрочитанную страницу в стремительно растущей легенде о демонах лаосских джунглей.

Тишина в пещере стала почти осязаемой. Эхо слов командира еще металось под каменными сводами, но смысл сказанного уже тяжелым свинцом осел в сознании каждого бойца. Атаковать укрепленную авиабазу силами пяти измотанных диверсантов — это не просто дерзость. Это прямое, осознанное нарушение всех писаных и неписаных законов тактики. Это шаг за край.

Лейтенант Доусон, чьи руки были туго стянуты за спиной нейлоновой стяжкой, смотрел на советских солдат дикими, лихорадочно блестящими глазами. Американец знал толк в специальных операциях, но то, что он сейчас услышал, выходило за рамки нормальной человеческой психики.

— Вы безумцы… — прошептал связист, нервно облизывая пересохшие губы. Сержант Рябов, не дожидаясь команды, синхронно переводил его лепет. — Это база первого класса защищенности! Тройной периметр, минные поля, патрули с собаками. У них рота охраны, тяжелые пулеметы и бронемашины. Вы даже до колючей проволоки не дойдете! Это чистое самоубийство!

Смолянинов изящно присел на край снарядного ящика, закинув ногу на ногу, и посмотрел на пленника со снисходительной жалостью университетского профессора к нерадивому студенту.

— Самоубийство, мистер Доусон, это следствие скудоумия и отсутствия фантазии, — бархатным голосом произнес аристократ. — То, что мы планируем совершить, в классической военной науке называется превентивным деконструированием вражеской инфраструктуры. Разница, смею заметить, колоссальная.

Старший лейтенант Хмельницкий резким движением сбросил с импровизированного стола всё лишнее и расстелил захваченную топографическую карту.

— Иди сюда, — рязанец ухватил американца за воротник камуфляжной куртки и рывком поставил на колени перед картой. — Рисуй. Где полоса? Где склады ГСМ? Где казармы?

Доусон, сломленный неотвратимостью происходящего, покорно закивал. Свободным от стяжек пальцем он начал вычерчивать на бумаге схему «Омеги-Три».

— Взлетка ориентирована с севера на юг… — глухо бормотал пленный офицер. — Здесь, на западной стороне — стоянки штурмовиков Т-28 и «Фантомов». Восточная сторона — ангары с вертолетами прикрытия. Главный резервуар с авиационным керосином зарыт в землю вот тут, в северном секторе. Рядом — открытые площадки со складированными кассетными бомбами и баками с напалмом.

Хмельницкий впился взглядом в нарисованную схему. Мозг офицера работал как мощная вычислительная машина, отсекая эмоции и анализируя голые факты.

— Дистанция до объекта по прямой? — бросил инструктор в пространство.

— Порядка тридцати миль, товарищ старший лейтенант. Около сорока восьми километров, — немедленно доложил Шуруп, сверившись с масштабом.

Иван Михайлович Скобарь тяжело вздохнул, почесывая могучую грудь сквозь прорехи в тельняшке.

— Сорок восемь кэмэ по ночной зеленке, — басовито констатировал пулеметчик. — Да еще с полной выкладкой и по пересеченной местности. Это, командир, даже для лося перебор. Мы к утру туда доползем разве что на бровях.

— А мы не будем ползти, Иван Михайлович. Мы будем лететь, — жестко отрезал Семён, поднимая глаза на своих людей. В них горел тот самый огонь, который заставляет людей подниматься в безнадежные атаки. — До рассвета и начала операции «Громовой раскат» осталось десять часов. Если в шесть утра бомбардировщики поднимутся в воздух — нам конец. Джунгли превратятся в море огня.

Рязанец обвел взглядом замерших десантников.

— Противник сейчас стягивает кольцо вокруг нашего квадрата. Они ждут, что мы зароемся в землю, как кроты, и будем молиться, чтобы нас не задело. Но парадокс — наше главное оружие. Уходить поздно. Защищаться бессмысленно. Мы сделаем шаг в бездну. Мы ударим в самое уязвимое место — в их абсолютную, железобетонную уверенность в собственной безопасности на секретной базе.

К командиру неслышно подошел Нестор Прокопьевич. Снайпер перекрестился, глядя на карту как на икону перед битвой.

— Истинно так, — монотонно подтвердил Шульга. — Давид тоже был мал перед Голиафом, но камень его нашел цель. Пойдем и сокрушим идолов их в собственном их храме.

Ян Генрихович Кабыздох расправил поистине богатырские плечи. Штурмовик закинул за спину дробовик и любовно погладил направляющую РПГ.

— Полтинник по ночным джунглям… О, майн готт! Мои мозоли напишут мемуары, — прогудел здоровяк. — Но, как сказал Ницше: «Если долго смотреть в бездну, бездна начнет смотреть в тебя». Пусть эти капиталистические орлы посмотрят в наши глаза. Устроим им такой фестиваль пиротехники, что они до самой пенсии будут заикаться от звука зажигалки.

Решение было принято окончательно и бесповоротно. Ментальный рубикон пройден.

Из дальнего конца пещеры, где располагался импровизированный лазарет, бесшумно вынырнул капитан Нгуен. Вьетнамский партизан, всё это время внимательно наблюдавший за русскими союзниками, подошел к Хмельницкому. Азиатский офицер не понимал слов, но энергетика, исходившая от этих огромных белых людей, была предельно ясна. Они шли умирать, чтобы забрать с собой как можно больше врагов.

Семён повернулся к союзнику и жестами, помогая себе скудным английским, объяснил диспозицию.

— Мы… идти туда. Удар. Бум, — командир ткнул пальцем в базу «Омега-Три» на карте. — Вы… оставаться. Спрятать раненых. Глубоко в пещеры. Очень глубоко. Завтра здесь будет много огня. Напалм.

Нгуен посмотрел на карту, затем на суровые лица десантников. Во взгляде вьетнамца читалось глубочайшее, почти религиозное уважение. Партизаны знали цену самопожертвованию. Капитан твердо приложил кулак к своей груди, затем указал на раненых Зимина и Тарасова.

— Мои братья, — ломано произнес партизан по-русски. — Мы уйти в Нижний Мир. Земля укроет. Огонь не достать. Вы… бейте их. За Вьетнам. За Советы.

Сделка была скреплена крепким мужским рукопожатием. Вьетнамцы брали на себя спасение немобильных бойцов, пряча их в глубинных карстовых разломах, куда не достанут даже самые тяжелые бункерные бомбы. Ударной пятерке псковской роты больше не нужно было оглядываться назад. Тыл был обеспечен.

— Пилюля, — инструктор посмотрел на хмурого прапорщика, перебиравшего ампулы. — Ты остаешься за старшего среди наших. Головой отвечаешь за сохранность Зимина и Тарасова. Если мы не вернемся… выводи парней к границе, как всё утихнет.

Иннокентий Петрович желчно скривился, но спорить не стал, понимая всю тяжесть момента. Эскулап подошел к каждому из уходящих бойцов и молча всучил по два индивидуальных шприц-тюбика с промедолом и горсть американских стимуляторов.

— Колеса жрать только в крайнем случае, когда мотор начнет отказывать, — проворчал медик, отводя глаза. — Сердце посадите к чертовой матери. И смотрите мне… Возвращайтесь. Кто мне иначе статистику по пулевым ранениям портить будет?

Хмельницкий усмехнулся, пряча ампулы в разгрузку.

— Обязательно вернемся, Петрович. С полными карманами трофейного спирта для твоей аптечки.

Командир резко развернулся к ударной группе. Эмоции были отброшены. Впереди лежал чудовищный марш-бросок на грани физиологических возможностей человеческого организма. Пятеро против сотен. Ножи против авиации. Безумие против холодного расчета ЦРУ.

— Сбор оружия и боекомплекта! — лязгнул сталью голос офицера. — Выгребаем всё. Лишний вес сбросить. Только патроны, гранаты и смерть. Шаг в бездну начался, славяне!

Гигантская чаша долины, укрытая от любопытных глаз неприступными лаосскими пиками, жила своей, отдельной от первобытных джунглей жизнью. Секретная база ЦРУ «Омега-Три» напоминала растревоженный муравейник, залитый безжалостным светом галогеновых прожекторов.

Старший лейтенант Хмельницкий лежал на самом краю базальтового уступа, приникнув к окулярам трофейного бинокля. Густой запах авиационного керосина здесь, наверху, смешивался с ароматами хвои и прелой листвы, создавая тошнотворный коктейль надвигающейся смерти.

— Знатно окопались, империалисты, — глухо констатировал Иван Михайлович Скобарь, устраиваясь рядом с командиром. Пулеметчик аккуратно раздвинул жесткие стебли слоновой травы, чтобы не перекрывать сектор обзора. — Прямо настоящий укрепленный город. Ироды, сколько же бетона они в эти горы вбухали.

Осматривать действительно было что. Американские инженеры подошли к строительству аэродрома подскока с фирменным заокеанским размахом. Периметр обнесен тремя рядами колючей проволоки, между которыми четко просматривались контрольно-следовые полосы и датчики движения. Каждые двести метров в ночное небо вонзались деревянные вышки, ощетинившиеся крупнокалиберными пулеметами М2 «Браунинг». Мощные прожектора непрерывно обшаривали кромку леса, выхватывая из темноты стволы деревьев.

Западную часть базы занимала идеально ровная, длинная взлетно-посадочная полоса. Вдоль нее, словно стальные акулы на мелководье, выстроились ряды самолетов. Тяжелые двухмоторные истребители-бомбардировщики F-4 «Фантом» соседствовали с юркими, пузатыми штурмовиками Т-28 «Троян». Между машинами сновали десятки техников в ярких жилетах, подвозя на низких тележках смертоносный груз: цилиндры с напалмом и ребристые кассетные бомбы.

На восточной стороне, под широкими маскировочными сетями, дремала винтокрылая кавалерия: транспортные «Ирокезы» и хищные, узкофюзеляжные «Кобры».

— Соотношение сил удручающее, — интеллигентно прошептал Арнольд Арчибальдович, изящно протирая свой монокль. Сапер деловито оценивал инфраструктуру. — Судя по количеству казарм и снующих патрулей, гарнизон насчитывает не менее двухсот пятидесяти человек. Плюс летно-технический состав. Охрана превышает нас в несколько десятков раз, товарищ старший лейтенант.

— Замечательно! — воодушевленно пробасил Ян Генрихович Кабыздох. Измазанное маскировочной пастой лицо штурмовика расплылось в широчайшей ухмылке. — Как говорил великий Суворов: «Мы бьем не числом, а умением!». К тому же, при такой плотности противника нам даже целиться особо не придется. Куда ни плюнь — обязательно попадешь в какого-нибудь эксплуататора трудового народа. Сплошная экономия боеприпасов!

Хмельницкий опустил бинокль. Офицер мысленно разделил гигантскую светящуюся тарелку аэродрома на сектора, выстраивая в голове жестокую, безжалостную шахматную партию. Играть предстояло черными, и первый ход должен был стать матом.

— Отставить лирику, славяне, — голос инструктора лязгнул холодной сталью, заставив бойцов мгновенно подобраться. — Мы здесь не на экскурсии. До вылета ударного крыла остается чуть больше часа. Разбираем цели для финального аккорда. Слушать внимательно, повторять не буду.

Командир подобрал сухую ветку и принялся чертить схему прямо на пыльной земле, изредка бросая взгляд на раскинувшуюся внизу долину.

— Смолянинов.

— Внимательно, товарищ старший лейтенант, — аристократ пододвинулся ближе.

— Видишь северный сектор? Там, за капонирами, где стоят серые цистерны. Это склады ГСМ и площадка открытого хранения боеприпасов.

— Наблюдаю, — кивнул Инженер, плотоядно облизнувшись. — Архитектурный абсурд. Топливо рядом со взрывчаткой. Они слишком уверены в своей безопасности.

— Вот эту уверенность ты и должен разрушить. Твоя задача — проскользнуть за периметр, пока Нестор работает по вышкам, и заложить максимум пластида под эти цистерны. Мне нужен такой взрыв, чтобы у половины базы барабанные перепонки лопнули до того, как до них долетит осколок. Устроишь нам рассвет раньше времени.

— Будет исполнено в лучших пиротехнических традициях, — сапер приложил руку к сердцу. — Обещаю вам свет, тепло и легкие осадки в виде горящего керосина.

— Шульга, — Семён перевел взгляд на снайпера. Крестоносец лежал неподвижно, как гранитный валун, только глаза хищно блестели в темноте.

— Готов, командир.

— Ты — наш ангел-хранитель. Остаешься здесь, на уступе. Позиция идеальная, вся долина как на ладони. Как только Арнольд будет готов, начинаешь концерт. Первым делом — прожектора. Слепи их. Затем снимаешь пулеметчиков на вышках западного сектора. Ни одна крупнокалиберная тварь не должна открыть огонь по взлетке. Понял?

— И прольется гнев небесный на головы их, и ослепнут нечестивые, — ровным, монотонным голосом ответил Нестор Прокопьевич, поглаживая цевье СВД. — Сделаю. Глаз не поднимут.

— Кабыздох!

Здоровяк подобрался, перехватив поудобнее свой тяжелый дробовик.

— Я весь внимание, герр командир!

— Твой выход — стоянки самолетов. Как только Арнольд устроит большое бадабум, а Нестор погасит свет, ты врываешься на перрон. Никакой экономии. РПГ, гранаты, картечь — используй всё. Жги кабины, рви пилоны с бомбами. Техников не жалеть. Если эти «Фантомы» не взлетят — сотни наших союзников останутся живы. Преврати их стоянку в филиал ада.

— О, майн готт! — Ян Генрихович мечтательно закатил глаза. — Паркуринг по взлетной полосе с гранатометом… Это будет лучший эпизод в моих неопубликованных мемуарах. Я им устрою «Бурю и натиск», Гете бы обрыдался от зависти!

— Шуруп, — рязанец хлопнул по плечу связиста. Рябов, тяжело дышавший после марш-броска, мгновенно встрепенулся.

— Я, товарищ командир!

— Настраиваешь станцию на волну управления базой. Прямо перед подрывом складов ГСМ врубаешь глушилку на полную мощность. Если не сможешь заглушить — ори в микрофон, пускай в эфир музыку, русский мат, что угодно. Лиши их связи. Штаб не должен координировать оборону.

— Сделаю! Забью им эфир так, что они собственные мысли не услышат! — азартно заверил сержант, похлопывая американскую рацию.

— И наконец, мы с тобой, Иван Михайлович, — инструктор посмотрел на монументального пулеметчика.

Скобарь невозмутимо проверил ход затвора своего «Печенега». Оружие сыто клацнуло металлом.

— Центр управления полетами, — Семён указал веткой на приземистое бетонное здание с массивными антеннами на крыше, расположенное в самом центре базы. — Бункер ЦРУ. Там сидит резидентура, там лежат полетные карты и коды. Пока Ян громит перрон, мы врываемся туда. Ты вышибаешь двери и держишь коридоры. Я иду в кабинет начальника базы. Никто не должен успеть уничтожить документы.

— Понял, командир. Подметем коридоры. Зверюга моя как раз голодная, — басовито согласился богатырь, поправляя тяжелые ленты, крест-накрест опоясывающие широкую грудь.

Офицер бросил взгляд на часы. Светящиеся стрелки неумолимо отсчитывали последние минуты перед точкой невозврата.

— Сверяем время, славяне. На позиции — двадцать минут. Начало по моей красной ракете. Если кто-то не успевает или замечен — работаем по обстоятельствам, но задачу не отменяем. В плен не сдаваться. Заложников не брать. Сегодня мы отменяем их войну.

Старший лейтенант поднялся, отряхивая колени. Черная маскировочная паста на лицах бойцов делала их похожими на безжалостных демонов мщения, пришедших из самой преисподней, чтобы собрать свою кровавую дань.

— Ну, с богом, десантура, — тихо произнес рязанец. — Пошли ломать капитализм.

Кроваво-красная звезда сигнальной ракеты повисла над долиной, словно глаз разгневанного божества. На какую-то неуловимую, звенящую долю секунды огромная база замерла. Американские пилоты в кабинах штурмовиков, суетливые техники с заправочными шлангами, патрульные с собаками и скучающие пулеметчики на вышках — все синхронно задрали головы, глядя на зловещий багровый свет, медленно опускающийся на парашюте сквозь влажный воздух.

В этом рубиновом сиянии тени на бетоне удлинились и неестественно изогнулись. Никто из охраны еще не успел осознать, что именно означает этот знак в глубоком тылу, где по определению не могло быть противника.

Но для псковской десантуры этот свет был приказом. Дирижерская палочка взмыла вверх, и симфония разрушения началась.

На базальтовом уступе, нависающем над аэродромом, Нестор Прокопьевич Шульга мягко выбрал свободный ход спускового крючка. Псковский крестоносец не смотрел на ракету — его правый глаз намертво прирос к резиновому наглазнику оптического прицела.

— Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя, но к тебе не приблизится, — монотонно, одними губами прошептал снайпер строки из девяностого псалма.

СВД сухо и хлестко выплюнула первую пулю.

Целью был самый мощный галогеновый прожектор на северо-западной вышке, луч которого перекрывал подступы к взлетно-посадочной полосе. Тяжелая пуля калибра 7.62 разнесла бронированное стекло в мельчайшую пыль. Ослепительный сноп света мгновенно погас, брызнув во все стороны снопом искр, и сектор погрузился во мрак.

Нестор передернул затвор с быстротой и точностью часового механизма. Ствол винтовки сместился на несколько миллиметров правее и чуть ниже.

В оптике заметался силуэт пулеметчика. Американец, оглушенный взрывом лампы прямо над головой, инстинктивно вцепился в рукоятки своего крупнокалиберного «Браунинга», пытаясь развернуть тяжелый ствол в сторону джунглей.

Второй выстрел Шульги поставил крест на его карьере. Стрелок дернулся, словно наткнувшись на невидимую преграду, отпустил пулемет и тяжело перевалился через бруствер из мешков с песком, рухнув с десятиметровой высоты на бетон.

— Только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым, — ритмично продолжал молитву Нестор.

Третий выстрел. Четвертый. Пятый.

Снайпер работал с нечеловеческой, пугающей методичностью. Он не тратил время на оценку результатов — он просто знал, что не промахивается. Линзы прожекторов лопались одна за другой, погружая западный край аэродрома в спасительную для диверсантов темноту. Расчеты охранных вышек выкашивались прежде, чем успевали нажать на гашетки. Паника на периметре росла в геометрической прогрессии: охрана не видела стрелка, не слышала звуков выстрелов из-за рева авиационных турбин и просто в ужасе падала на дно окопов.

В это же самое время, на противоположном конце базы, Арнольд Арчибальдович Смолянинов наблюдал за багровыми бликами ракеты, лежа в неглубокой дренажной канаве за пределами опасной зоны.

— Несколько театрально, командир, — критически хмыкнул аристократ, изящно смахивая пылинку с рукава камуфляжа. — Но эффектно. Что ж, господа империалисты, извольте получить ваш счет за керосин.

Большой палец минера плавно, но с усилием вдавил красный тумблер на тяжелом пластиковом корпусе радиодетонатора.

Законы физики и химии вступили в свои права мгновенно и безжалостно.

Десятки килограммов пластида С-4, заботливо расставленные сапером в критических точках резервуаров с авиационным топливом, сдетонировали синхронно. Первичный взрыв взломал толстую сталь цистерн, словно консервные банки. В воздух взметнулись сотни тонн высокооктанового авиационного керосина, моментально смешиваясь с кислородом и превращаясь в гигантское облако горючего аэрозоля.

А затем искра добралась до этой чудовищной смеси.

Ночь перестала существовать. Долину озарила вспышка такой первобытной, неистовой яркости, что она на мгновение затмила солнце. Ослепительно-белый, переходящий в желтый и багровый огненный шар начал стремительно пухнуть, пожирая северный сектор базы.

Грохот пришел секундой позже. Это был даже не звук, а физический удар чудовищной силы, способный разорвать барабанные перепонки и вышибить дух из легких.

Ударная волна прокатилась по аэродрому невидимым катком. Ближайшие к эпицентру ангары из гофрированного железа просто сдуло, словно карточные домики. Тяжелые заправочные грузовики приподняло в воздух и швырнуло на бетон, сминая их кабины в гармошку. Людей, находившихся на открытом пространстве в радиусе двухсот метров, сбивало с ног и тащило по асфальту.

Пламя рванулось в небеса на добрую сотню метров, образуя гигантский, пульсирующий огненный гриб, зловеще подсвечивающий скалы. Раскаленный воздух мгновенно выжег кислород, заставив выживших судорожно хватать ртами удушливую гарь. Прямо на глазах плавились металлические конструкции, а температура на базе подскочила так, что у многих начали тлеть волосы.

Первые аккорды прозвучали, превратив организованный военный объект в филиал преисподней.

В командном бункере базы ЦРУ царил первозданный хаос. Офицеры, сбитые с ног ударной волной, с трудом поднимались с пола, усыпанного осколками разбитых плафонов и штукатуркой. Взвыли сирены тревоги, перекрывая гул пламени.

Начальник базы, седовласый полковник с разбитой в кровь губой, бросился к пульту связи, отталкивая ошарашенного радиста.

— В ружье! Весь гарнизон в ружье! — рявкнул он в микрофон. — «Омега-Вышка», доклад! Кто нас атакует⁈ Артиллерия? Авиация⁈ Свяжитесь со штабом в Сайгоне, немедленно запросите поддержку!

Полковник нажал тангенту громкой связи, ожидая услышать голос дежурного офицера.

Но из динамиков, разбросанных по всей территории базы и вмонтированных в каждый приемник службы безопасности, вместо панических докладов и приказов полилось нечто совершенно иное.

Сержант Рябов, сидящий в своей крысиной норе под дренажной трубой, выполнил приказ командира на сто процентов. Шуруп вдавил кнопку воспроизведения на трофейном диктофоне, пустив сигнал поверх всех командных частот противника с максимальной мощностью. Заглушить этот поток было физически невозможно.

Из динамиков на всю долину, перекрывая вой сирен и треск пожара, грянул густой, раскатистый бас Яна Генриховича Кабыздоха. Штурмовик, не подозревавший, что его шутливый монолог, записанный радистом во время привала, станет главным саундтреком генерального сражения, вещал с упоением:

— … И вот я ему говорю: «Слушай, Ганс, ты же форменный идиот! Какая, к лешему, тактика глубокого охвата, когда у тебя штаны на заднице лопнули⁈» А он мне, представляешь…

Дальше следовал взрыв раскатистого хохота и забористая, многоэтажная матерная тирада, в которой упоминались родственники Ганса, империализм, особенности анатомии некоторых животных и философские концепции Канта. Мат был настолько густым и виртуозным, что даже Шуруп, слушая его сейчас в наушниках, невольно краснел, несмотря на боевую обстановку.

Американские офицеры в бункере оцепенели. Они смотрели на шипящие и матерящиеся динамики с выражением полнейшего экзистенциального ужаса.

Они не понимали ни слова по-русски. Но агрессивная, рокочущая интонация неизвестного гиганта, транслируемая по секретным каналам связи ЦРУ, пугала их больше, чем разрывы снарядов. Система координации была парализована мгновенно. Ни один патруль не мог получить приказ, ни одна вышка не могла доложить обстановку. Эфир был забит диким русским хохотом и угрозами.

— Вырубите это! — заорал полковник, в бешенстве колотя кулаком по пульту связи. — Смените частоты! Переходите на запасные каналы!

Но Шуруп был опытным радистом. Он не просто вещал на одной волне, он включил режим автоматического сканирования и подавления, перескакивая по сетке частот и забивая каждый резервный канал жизнерадостным матом обрусевшего немца. Информационная артерия «Омеги-Три» была перерезана.

База ослепла от выстрелов Шульги, оглохла от взрыва Смолянинова и онемела благодаря радиотехническому гению Рябова. Подготовка была завершена блестяще. Враг был дезориентирован, деморализован и лишен управления.

В этот самый момент из темноты, со стороны трансформаторной будки, в простреливаемый квадрат перед командным бункером выскользнули две исполинские тени. Старший лейтенант Хмельницкий и пулеметчик Скобарь начали свой стремительный, смертоносный рывок к главному зданию базы. А на западном краю, где стояли готовые к взлету самолеты, раздался первый, леденящий душу боевой клич врывающегося на перрон штурмовика.

Снаружи, над взлетной полосой, разверзся пылающий ад, но у массивных бронедверей Центра Управления Полетами царило секундное, оцепенелое замешательство. Двое наемников из личной охраны резидентуры, оставив свои посты, завороженно смотрели на растущий ядерно-желтый гриб над складами ГСМ. Это было их последней, роковой ошибкой.

Старший лейтенант Хмельницкий вынырнул из-за трансформаторной будки беззвучной, смертоносной тенью. Офицер не стал тратить время на прицеливание через оптику. Карабин вскинулся к плечу на одних рефлексах, слившись с телом стрелка в единый механизм.

Два сухих, хлестких выстрела слились с грохотом рвущегося вдали боекомплекта. Оба охранника рухнули на бетонные плиты одновременно, с простреленными головами, так и не успев снять оружие с предохранителей.

— Чисто, — бросил рязанец, стремительно преодолевая открытое пространство до входа.

Следом, тяжело ступая коваными ботинками, подоспел Иван Михайлович Скобарь. Пулеметчик критически оглядел толстую стальную створку бункера, намертво запертую изнутри магнитным замком. Сбоку тревожно мигал красным глазком считыватель магнитных карт.

— Заперлись, ироды буржуазные, — басовито констатировал псковский богатырь, поправляя пулеметную ленту на плече. — Электронная, понимаешь, защита.

— Интеллектуальный взлом отменяется, Иван Михайлович. У нас дефицит времени, — инструктор отступил на шаг, освобождая пространство. — Оформляй силовое проникновение.

— С превеликим нашим пролетарским удовольствием.

Скобарь не стал возиться с замками. Здоровяк отступил на два шага назад, шумно выдохнул, превращаясь в монолитный таран из мышц и костей, и с пугающей скоростью бросил свое исполинское тело вперед. Его правое плечо, усиленное стальной пластиной трофейного бронежилета, врезалось точно в центр бронедвери.

Грохот удара оказался сравним со взрывом гранаты. Металл жалобно взвизгнул, бетонная крошка брызнула из косяков. Магнитный замок не выдержал колоссальной кинетической энергии, помноженной на массу пулеметчика. Толстая створка слетела с верхних петель и с грохотом ввалилась внутрь бункера, расплющив под собой зазевавшегося дежурного офицера.

— Добрый вечер, господа! Проверка счетчиков! — рявкнул Иван Михайлович, врываясь в узкий, залитый тревожным красным светом коридор.

Внутри бункера выли сирены. Визгливый механический голос раз за разом повторял по-английски приказ о герметизации отсеков. Длинный бетонный туннель, уходящий вглубь скалы, освещался лишь аварийными плафонами, бросавшими на стены зловещие, кровавые блики.

Навстречу диверсантам из боковых помещений уже выскакивали сотрудники службы безопасности базы — элита ЦРУ, спецы в черной униформе, вооруженные пистолетами-пулеметами.

Но они опоздали. Защитники бункера столкнулись не с партизанами, а с идеально отлаженной машиной ближнего боя.

Хмельницкий работал на опережение с хирургической, ледяной точностью. Рязанец скользил вдоль стены, словно хищный кот, стреляя короткими, экономными двойками. Бах-бах. Один в грудь, один в голову. Следующая цель. Бах-бах. Перекат, смена позиции, выстрел. Гильзы звонко отскакивали от бетона, усеивая пол золотистым ковром. Командир двигался так быстро, что американцы просто не успевали брать его в прицел, стреляя по теням и пустоте.

Скобарь шел следом, превратившись в неодолимый огневой щит. В тесном коридоре грохот его ПКМ перекрывал даже вой сирен, закладывая уши и заставляя бетон вибрировать. Псковский Илья Муромец не целился — он заливал свинцом любое пространство, откуда пытались огрызаться враги.

Бронебойно-зажигательные пули прошивали гипсокартонные перегородки офисов насквозь, превращая укрытия спецназовцев в решето. Воздух мгновенно наполнился густой, едкой взвесью бетонной пыли, запахом озона и свежей крови.

— Эх, тесновато тут у них, командир! — проревел Скобарь, всаживая длинную очередь в приоткрытую дверь оружейной комнаты, откуда высунулся ствол М-16. За дверью кто-то сдавленно вскрикнул и затих. — Как в гробу, прости Господи! Ни развернуться нормально, ни плюнуть!

— Не отвлекайся на архитектуру, Иван! Держи правый фланг! — отрезал офицер, на ходу меняя магазин.

Семён рыбкой нырнул за опрокинутый металлический шкаф, уходя от веера пуль, прочертивших стену прямо над его головой. В конце коридора охрана попыталась организовать баррикаду, свалив в кучу массивные столы и сейфы. За импровизированным укрытием засело не меньше пятерых стрелков, плотным огнем отрезая путь к кабинетам руководства.

— Зажали, гады! — констатировал пулеметчик, прячась за бетонным выступом несущей колонны. Пули крошили штукатурку в сантиметре от его лица. — Разрешите угостить их гранаткой?

— Отставить гранату! Здесь вентиляция замкнутая, сами газами потравимся, — инструктор быстро оценил обстановку. Взгляд выхватил вентиляционную решетку, проходящую под самым потолком прямо над баррикадой. — Работаем на рывок. Я слеплю, ты давишь массой! Подготовиться!

Хмельницкий выдернул из подсумка светошумовую гранату «Заря», вырвал чеку и, не высовываясь, ювелирным броском отправил цилиндр так, чтобы тот срикошетил от потолка и упал точно за столы.

— Закрыть глаза! Открыть рты!

Ослепительная, болезненная вспышка, помноженная на замкнутое пространство туннеля, выжгла кислород. Оглушительный хлопок заставил американских стрелков побросать оружие и схватиться за кровоточащие уши.

Не дав врагу и секунды на восстановление, Скобарь вырвался из-за колонны. Богатырь с ревом бросился на баррикаду, даже не пытаясь стрелять. Он просто влетел в нагромождение мебели, как взбесившийся локомотив.

Тяжелые дубовые столы и стальные сейфы разлетелись в разные стороны под напором ста двадцати килограммов псковской ярости. Одного из контуженных цэрушников отбросило к стене, второго Иван Михайлович просто сгреб за воротник и с размаху приложил затылком о бетонный пол, моментально выключая из игры.

— Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — лазарет! — рявкнул пулеметчик, расчищая завал мощными пинками.

Семён скользнул следом, добивая одиночными выстрелами тех, кто пытался потянуться за запасными пистолетами.

Коридор сделал резкий изгиб, переходя в просторный холл, освещенный не красным аварийным светом, а нормальными люминесцентными лампами. Вдоль стен тянулись ряды шифровальной аппаратуры и телетайпов. Возле них суетились связисты, лихорадочно уничтожая бумаги и поливая аппаратуру кислотой из пластиковых канистр.

В дальнем конце холла возвышалась массивная, обитая кожей дверь с медной табличкой. За ней скрывался кабинет начальника базы — резидента Центрального Разведывательного Управления, руководящего всей операцией «Громовой раскат».

У дверей замерли трое оперативников личной охраны. Это были не обычные наемники, а матерые «чистильщики» в штатском, чьи движения выдавали многолетнюю подготовку.

Заметив выскочивших из дыма десантников, охрана сработала молниеносно. Американцы рухнули на колени, образовав классическую стрелковую шеренгу, и открыли плотный, прицельный огонь из пистолетов.

Пуля чиркнула Хмельницкого по бедру, распоров ткань штанов, но не задев мяса. Вторая звонко щелкнула по ствольной коробке пулемета Скобаря, высекая искры.

— Ваня, прижми их! — крикнул рязанец, уходя перекатом за стойку телетайпа.

ПКМ в руках богатыря взревел, выплевывая длинную, сплошную очередь. Свинцовый шторм прошелся по центру зала, разнося шифровальные машины в щепки и заставляя оперативников вжаться в пол. Воспользовавшись огневой завесой, Семён сделал резкий рывок по флангу, сокращая дистанцию.

Офицер вскинул карабин, но затвор сухо клацнул — кончились патроны. Времени на перезарядку не оставалось. Один из «чистильщиков» уже переводил ствол своего «Кольта» на инструктора.

Хмельницкий не сбавил темпа. Рязанец отбросил бесполезный автомат в сторону, в два прыжка преодолел оставшиеся метры и с ходу впечатал тяжелый кованый ботинок в грудь стрелка. Хруст сломанной грудины потонул в грохоте пулемета. Вторым, слитным движением Семён выхватил из ножен на разгрузке свой штык-нож и, развернувшись на пятке, вогнал лезвие под ключицу второму американцу.

Третий охранник, вскочив на ноги, попытался ударить советского диверсанта рукояткой пистолета в висок, но огромная ладонь подоспевшего Скобаря перехватила его руку в полете. Пулеметчик сдавил запястье врага с такой нечеловеческой силой, что кости брызнули, а пистолет с жалким стуком выпал на паркет. Короткий, сокрушительный удар в челюсть от псковского гиганта поставил точку в схватке.

В холле воцарилась звенящая, тяжелая тишина, прерываемая лишь треском замыкающей проводки в разбитых телетайпах. Связисты базы жались по углам с поднятыми руками, не смея поднять глаз на перемазанных кровью и копотью русских демонов.

— Коридор подметен, товарищ командир, — тяжело дыша, доложил Иван Михайлович. Богатырь утер пот со лба грязным рукавом и кивнул на обитую кожей дверь. — Клиент дожидается.

Хмельницкий выдернул штык-нож из тела убитого оперативника, брезгливо вытер лезвие о ковер и подобрал сброшенный карабин, привычно загнав новый магазин в приемник. Лицо рязанца, покрытое маскировочной пастой и бетонной пылью, напоминало маску первобытного бога мщения.

— Держи периметр, Иван. Никого не впускать, — голос инструктора был холодным, как лед. — Если кто-то сунется — кончай на месте. Я иду на личную аудиенцию.

Офицер подошел к массивной двери кабинета резидента, на секунду замер, восстанавливая дыхание, и с силой нажал на позолоченную ручку. Впереди ждал человек, ответственный за гибель тысяч союзников, и пришло время предъявить ему счет.

Выход из бункера встретил Семёна и Ивана стеной невыносимого, обжигающего жара. Аэродром «Омега-Три» пылал так, словно в самом сердце Индокитая открылся филиал геенны огненной. Резервуары с авиационным топливом продолжали извергать в ночное небо реки расплавленного пламени, а на западном перроне гулко, с протяжным металлическим стоном детонировали подвесные баки искалеченных «Фантомов».

Но первоначальный шок противника прошел. Американская военная машина, получив тяжелейший нокдаун в первые минуты атаки, начала со скрежетом и кровью восстанавливать координацию. Элитные наемники и бойцы MACV-SOG — профессионалы, не привыкшие сдаваться, — стряхивали с себя оцепенение и переходили к организованным действиям.

Пространство перед Центром Управления Полетами внезапно озарилось вспышками выстрелов. Густо засвистели пули, выбивая каменную крошку из дверных косяков бункера.

— Командир, прижимают! — басовито рыкнул Скобарь, вжимаясь в стену. Богатырь высунул ствол «Печенега» из-за укрытия и дал длинную очередь наугад, заставив стрелков на площади пригнуть головы. — Очухались, капиталисты! Вон, коробочку выкатывают!

Сквозь пелену сизого дыма Хмельницкий увидел, как на площадь выруливает тяжелый армейский джип с установленным в кузове крупнокалиберным пулеметом. Стрелок в кевларовой каске уже разворачивал хищное дуло в сторону входа в бункер. Еще несколько секунд — и тяжелые пули калибра 12.7 превратят бетонное крыльцо в крошево вместе с укрывшимися там диверсантами.

В этот момент из темноты, со стороны горящих казарм, вынырнула монументальная фигура Яна Генриховича. Штурмовик мчался гигантскими скачками, на ходу швыряя нечто угловатое прямо под колеса джипа.

— Арнольд, твой выход! — проревел обрусевший немец, падая за остов разбитого генератора.

Изящный силуэт сапера возник словно из воздуха на крыше приземистой трансформаторной будки. Смолянинов сделал элегантный, почти театральный пас рукой, нажимая кнопку радиодетонатора.

Сброшенный Кабыздохом заряд пластида рванул с такой силой, что тяжелый джип подбросило в воздух на два метра. Машина перевернулась, объятая пламенем, и с лязгом рухнула на крышу, похоронив под собой расчет пулемета.

— Прошу прощения за шум, джентльмены! — крикнул Инженер, грациозно спрыгивая с крыши. За ним, прижимая к груди драгоценную рацию, выскочил запыхавшийся Шуруп. — Полагаю, нам пора сменить диспозицию! Противник берет нас в клещи!

— Уходим к тому зданию с красным крестом! — скомандовал Семён, указывая на крепкую бетонную постройку медпункта, удачно расположенную на возвышенности в пятидесяти метрах от них. — Ваня, Ян — кроете фланги! Пошли, пошли, пошли!

Десантники рванули через простреливаемую площадь. Земля вокруг кипела от свинца. Враг сжимал кольцо, стягивая к центру базы уцелевшие резервы. Над головами бегущих просвистело несколько трассеров, но точные выстрелы Нестора Шульги с горы, методично гасящие самые опасные огневые точки американцев, не давали противнику вести прицельный огонь.

Скобарь первым добежал до дверей медпункта. Не тратя времени на проверку замков, пулеметчик с ходу вышиб деревянную створку могучим ударом ноги и ввалился внутрь, готовый поливать свинцом всё, что движется.

— Стоять! Куда по помытому, ироды⁈

Громкий, до боли знакомый окрик на чистом русском языке заставил Ивана Михайловича замереть с открытым ртом.

Посреди просторного холла американского лазарета, заваленного коробками с медикаментами, стоял прапорщик Пилюля. Желчный эскулап сжимал в руках трофейный помповый дробовик, а его карманы были настолько туго набиты упаковками с антибиотиками и перевязочными пакетами, что прапорщик напоминал беременного хомяка. Перемазанное грязью лицо медика выражало крайнюю степень хозяйственного возмущения.

— Петрович⁈ — выдохнул влетевший следом Хмельницкий, не веря своим глазам. — Твою мать, ты как здесь оказался⁈ Ты же должен быть в пещере с Зиминым!

— Зимин с Тарасовым надежно спрятаны, вьетнамцы за ними присмотрят лучше родной матери! — огрызнулся Иннокентий Петрович, пропуская внутрь остальную группу и захлопывая изувеченную дверь. — А вас, оболтусов, разве можно одних на такое дело отпускать? Вы же статистику потерь мне испортите! Пришлось марш-бросок за вами сдавать. Чуть легкие не выплюнул! Зато посмотрите, какая тут аптека! Спирт чистейший, бинты эластичные, морфин целыми упаковками! Я этот медпункт неделю грабить готов!

— Майн готт… — восхищенно покачал головой Кабыздох, утирая пот с лица. — Прапорщик Воздушно-десантных войск — это не звание. Это диагноз и состояние души.

— Разговоры! — жестко оборвал командир, мгновенно оценив тактические преимущества бетонного здания. Окна медпункта были забраны крепкими решетками, а стены могли выдержать попадание из гранатомета. — Занять круговую оборону! Ваня, Ян — к центральным окнам! Арнольд, минируй черный ход!

Бой перешел в фазу глухой, отчаянной обороны. Американцы поняли, где засел костяк диверсионной группы, и обрушили на лазарет настоящий свинцовый шторм. Пули крошили бронированные стекла, с визгом рикошетили от решеток, разрывая в клочья медицинские плакаты на стенах.

Прапорщик Пилюля, не желая оставаться в долгу, выбил прикладом остатки стекла, удобно пристроил свой дробовик на подоконнике и открыл огонь.

— Получайте, расхитители социалистической собственности! — злобно ворчал медик, методично всаживая картечь в мелькающие среди дыма фигуры рейнджеров. — Я вам покажу, как по Красному Кресту стрелять! У меня тут инвентаризация не закончена! Ваня, правее бери, там двое за ящиками прячутся!

Скобарь длинными, рокочущими очередями сдерживал натиск с главного направления, превращая любые попытки штурма в кровавое месиво. Кабыздох работал экономно, выцеливая командиров и гранатометчиков. Но силы были слишком неравны. Боекомплект псковской роты таял на глазах, а кольцо врага сжималось всё плотнее. Цэрушники подтянули еще один пулемет и начали методично разбирать бетонный фасад медпункта на куски.

— Командир! Нас так скоро вместе с фундаментом сровняют! — крикнул Рябов, перекрывая грохот канонады. Связист сидел на полу, укрывшись за массивным хирургическим столом из нержавейки. — Надо что-то делать!

Семён, короткими выстрелами снимая неосторожно высунувшихся американцев, резко обернулся к радисту. Глаза офицера лихорадочно блестели. Идея родилась мгновенно, дерзкая и безумная, как и весь этот рейд.

— Шуруп! Аппаратура жива⁈

— Так точно! Батареи на исходе, но минут десять потянет!

— Врубай открытую частоту! Самую главную, на которой они сейчас координируют свои группы! — рязанец подскочил к связисту, на ходу формулируя текст. — Мы заставим их поверить, что сейчас сюда рухнет всё небо!

Сержант Рябов мгновенно понял замысел. Пальцы радиста запорхали по тумблерам настройки, ловя волну штаба охраны периметра.

— На волне, командир! Эфир чистый, они сняли мою глушилку с матом! Вывожу на громкую передачу!

Хмельницкий выхватил микрофон. В этот момент он перестал быть диверсантом, зажатым в бетонной ловушке. Он стал командующим несуществующей армии.

Голос старшего лейтенанта, зазвучавший в эфире на идеальном, жестком английском без малейшего акцента, ударил по барабанным перепонкам каждого американского радиста в радиусе пятидесяти миль:

— Внимание всем подразделениям! Это борт «Красная Звезда-Ноль-Один»! Передаю открытым текстом! Координаты цели подтверждены. База «Омега-Три» зафиксирована. Начинаю массированную выброску! Девяносто восьмая гвардейская воздушно-десантная дивизия, пошли, пошли, пошли!

Шуруп, подыгрывая командиру, сымитировал губами характерный, нарастающий свист падающих с неба объектов и защелкал тумблерами, создавая в эфире эффект множественных переключений.

Семён не останавливался, повышая градус паники:

— «Броня-Один», это «Броня-Два», приземление успешное! БМД вышли на рубеж атаки! Начинаем зачистку внешнего периметра! Всем отрядам: пленных не брать, применять огнеметы по всем бетонным укрытиям! «Сокол», дайте залп реактивной артиллерии по казармам!

Этот спектакль, разыгранный на открытой частоте ЦРУ, произвел эффект разорвавшейся атомной бомбы. Американские наемники, и без того деморализованные потерей штаба, горящими самолетами и колоссальным уроном, внезапно услышали приказ о высадке целой советской дивизии прямо им на головы. Мифические бронемашины и огнеметы, о которых вещал эфир, помноженные на царящий вокруг хаос и тьму, сломали психологический хребет обороны.

Стрельба по зданию медпункта начала стремительно стихать. Рейнджеры, готовившиеся к финальному штурму, замерли, испуганно оглядываясь на черное небо. Воображение, подогретое ночным мраком и паникой, уже рисовало им сотни куполов парашютов, опускающихся на долину.

В радиоэфире начался настоящий ад. Командиры американских отрядов истерично запрашивали штаб, который был уничтожен Хмельницким, требуя подтверждения информации о русском десанте. Не получая ответа, они начали отдавать приказы на отход и круговую оборону внешнего периметра, готовясь отражать удар несуществующей армии. Кольцо вокруг медпункта дрогнуло и разжалось.

— О, великая сила искусства! — с восхищением прошептал Смолянинов, выглядывая в разбитое окно. Аристократ увидел, как две группы спецназа MACV-SOG спешно отступают от здания, занимая позиции в оборонительных траншеях лицом к джунглям. — Товарищ старший лейтенант, вы гений радиоспектаклей. Они поверили! Они ждут высадки парашютистов!

— Не расслабляться, — тяжело дыша, Семён бросил микрофон. — У нас есть от силы пять минут, прежде чем их офицеры поймут, что небо пустое, и развернут стволы обратно.

Командир оглядел своих измотанных, израненных, но непобежденных бойцов. Глаза десантников горели свирепым огнем.

— Пакуй медикаменты, Петрович, — рязанец хищно оскалился. — Поднимайте оружие, славяне. Пока они воюют с призраками дивизии, мы уходим. Готовьтесь к прорыву. Следующая остановка — джунгли.

Спасительная стена индокитайского леса приняла диверсантов в свои сырые, пахнущие гнилью и орхидеями объятия. После ослепительного, выжигающего глаза света галогеновых прожекторов и ревущего пламени аэродрома, первобытный мрак джунглей казался мягкой периной. Влажные листья папоротников хлестали по лицам, цепкие лианы пытались опутать ноги, но для псковской десантуры эти заросли сейчас были самым родным и безопасным местом на планете.

Они бежали не оглядываясь, продираясь сквозь подлесок на одних рефлексах и запредельном адреналине. Иван Михайлович Скобарь тащил свой заклинивший, с намертво сплавившимся стволом «Печенег», используя его теперь как тяжелую стальную дубину, которой богатырь просто прорубал дорогу в густом кустарнике.

— Ходу, славяне! Дальше от периметра! — хрипел Хмельницкий, сверяясь с компасом на бегу. Рязанец задавал вектор отхода в сторону непроходимого скального массива, где ни один патруль не смог бы взять их след.

Внезапно земля под ногами вздрогнула. Это был не легкий толчок, а тяжелый, глубинный судорожный спазм планеты, от которого деревья жалобно заскрипели корнями.

— Ложись! — нечеловеческим голосом заорал Арнольд Арчибальдович, рыбкой ныряя в глубокую грязевую промоину. Инженер, лучше других понимавший природу взрывов, первым осознал, что именно сейчас произойдет. — Боекомплект пошел!

Огонь на базе «Омега-Три», жадно пожиравший остатки самолетов и разлитый керосин, наконец добрался до главного блюда — открытых площадок хранения кассетных авиабомб и штабелей с бочками напалма, приготовленных для операции «Громовой раскат».

Сначала ночь перестала быть ночью. Небо над долиной окрасилось в нестерпимо яркий, мертвенно-белый цвет, словно в небесах взошло сверхновое искусственное солнце. А затем пришел звук.

Чудовищный, апокалиптический рев разорвал барабанные перепонки, превратившись в физически ощутимую стену плотного воздуха. Ударная волна с воем ворвалась в джунгли. Могучие баобабы и пальмы на опушке гнулись до самой земли, трещали и ломались как сухие спички. Листья, ветки, комья земли и мелкие камни превратились в смертоносную шрапнель, пронесшуюся над головами вжавшихся в грязь десантников.

Адское пламя гудело за спиной, выбрасывая в стратосферу многотонный столб черного дыма и огня. Секретная база ЦРУ, гордость американской инженерной мысли в Юго-Восточной Азии, стиралась с лица земли вместе со всем гарнизоном, техникой и амбициями Лэнгли.

Шторм бушевал несколько минут, после чего начал стихать, сменяясь глухим, непрерывным гулом масштабного пожара и дробным стуком падающих с неба обломков бетона.

Старший лейтенант Хмельницкий с трудом поднял голову, стряхивая с плеч толстый слой земли и сорванных листьев. В ушах стоял непрерывный, высокий звон.

— Все живы⁈ — прокричал командир, сплевывая набившуюся в рот пыль.

Из соседней воронки, кряхтя и ругаясь, выкатился Ян Генрихович Кабыздох. Обрусевший немец был похож на восставшего из могилы зомби: форма изодрана, лицо представляет собой сплошную маску из сажи.

— Как говорил Ницше… тьфу, дрянь какая, — штурмовик выплюнул перекушенную пополам травинку. — «Конец — это лишь начало». Сдается мне, герр командир, от буржуазного аэродрома осталась только ровная парковка для велосипедов.

Прапорщик Пилюля, бережно сжимая свою сумку, ощупал себя со всех сторон, убеждаясь в целостности конечностей, и удовлетворенно кивнул. Рябов, оглушенный сильнее остальных, просто поднял вверх большой палец, не в силах произнести ни слова. Смолянинов изящно отряхнул колени.

Они были живы. Они прорвались. Погоня стала физически невозможной — те немногие рейнджеры, что уцелели на периметре, сейчас барахтались в огненном аду, и им было точно не до преследования горстки диверсантов.

Внезапно повисла тяжелая, гнетущая тишина. Радость от спасения отступила на второй план, разбившись о суровую реальность.

Хмельницкий медленно обвел взглядом своих бойцов. Их было пятеро.

— Шульга… — глухо произнес Скобарь, опираясь на свой изувеченный пулемет. В голосе псковского богатыря, обычно таком ровном и спокойном, сейчас звучала неприкрытая боль. — Остался наш крестоносец на скале. Принял огонь на себя.

Офицер до боли стиснул зубы. Потеря бойца — это всегда рубец на сердце командира, но потеря того, кто добровольно стал живым щитом ради остальных, рвала душу на куски.

— Он дал нам уйти, — тихо сказал рязанец, снимая трофейную панаму. — Мы вернемся. Как только остынет земля, мы вернемся за его телом. Русские не оставляют своих даже после…

Голос инструктора осекся. Из непроглядной темноты кустарника, метрах в десяти от группы, раздался характерный, влажный хруст ломаемых веток и тяжелое шарканье.

Десантники мгновенно вскинули оружие, образуя полукруг. Карабин Семёна, дробовики Пилюли и Кабыздоха уставились в черную пустоту листвы.

Из зарослей слоновой травы медленно, пошатываясь при каждом шаге, вывалилась высокая фигура. Человек опирался на длинный ствол снайперской винтовки СВД, как на посох. Его правый бок был густо залит темной, блестящей в полумраке кровью, а левая рука безвольно висела вдоль туловища.

— Не направляй на меня оружие твое, брат, ибо сказано: свои к своим приходят, — монотонно, с трудом ворочая пересохшим языком, произнес Нестор Прокопьевич.

Крестоносец поднял голову. Под коркой из грязи и копоти его глаза светились спокойным, неземным светом.

— Нестор! Матерь божья, живой! — первым опомнился Пилюля. Прапорщик отшвырнул дробовик и коршуном метнулся к снайперу, подхватывая оседающего на землю бойца. — Держи его, Ваня, держи! Давай на спину, аккуратно!

Скобарь, издав радостный рык, подхватил Шульгу под здоровое плечо и бережно опустил на ковер из мягкого мха.

Хмельницкий упал на колени рядом со своим стрелком.

— Как ты ушел⁈ Тебя же там накрывали шквальным огнем! — не веря своим глазам, выдохнул командир.

Снайпер слабо усмехнулся, глядя в ночное небо сквозь кроны.

— Господь уберег. Когда склады начали рваться, их прожектора лопнули. Волна ударила по скале. Я просто отпустил камень и скользнул по осыпи вниз, прямо в зеленку… — Шульга скривился от боли, когда медик начал бесцеремонно разрезать на нем форму. — А дальше — по звездам и по вашему следу. Громко вы уходили, как стадо слонов…

— Потерпи, родной, потерпи! — Иннокентий Петрович уже распаковывал свои трофейные американские богатства. — Касательное пулевое, ребра целы, но крови потерял ведро! Сейчас я тебя штопать буду заморскими нитками. Жить будешь, стрелок!

Эскулап вколол раненому лошадиную дозу обезболивающего и принялся виртуозно, с машинной скоростью обрабатывать рану, засыпая ее антибиотиками и накладывая тугую эластичную повязку.

Вокруг группы царил полумрак, освещаемый лишь далекими багровыми отблесками пожара, отражающимися от низких облаков. Огромная американская машина подавления была сломана, пережевана и выплюнута.

Семён поднялся на ноги. Офицер окинул взглядом своих людей. Израненные, черные от копоти, оглохшие, но абсолютно непобежденные. Они совершили невозможное — вшестером уничтожили стратегическую военную базу и сорвали операцию, которая должна была похоронить партизанское движение в целом регионе.

— Отличная работа, медицина, — рязанец хлопнул Пилюлю по плечу, когда прапорщик закончил перевязку и помог Нестору сесть. — Сможешь идти, Шульга?

— Дойду, командир, — твердо кивнул снайпер, опираясь на плечо подоспевшего Кабыздоха. — Зло повержено. Теперь можно и домой.

— Домой пока рано. Но из этого квадрата уходим, — скомандовал инструктор, поправляя лямки рюкзака, в котором лежал бесценный груз секретных документов ЦРУ. — Растворяемся в джунглях, славяне. Пусть думают, что нас забрали инопланетяне. Темп средний, следы маскировать. Уходим к запасной точке, к нашим раненым.

Черные силуэты десантников один за другим скользнули в густые заросли, бесшумно ступая по мягкому мху. Лаосский лес сомкнулся за их спинами, скрывая любые следы, оставляя заокеанским аналитикам из Лэнгли лишь пепел, позор и леденящий душу страх перед русским спецназом.

Густая, липкая тропическая ночь опустилась на джунгли внезапно, словно кто-то набросил на израненную долину тяжелую влажную шинель. Карстовая пещера, ставшая временным пристанищем для группы диверсантов, погрузилась в абсолютный мрак. Лишь в самой глубине каменного мешка, тщательно замаскированный плащ-палатками, мерцал тусклый огонек коптилки, сооруженной из пустой банки от американской тушенки и промасленного бинта.

Старший лейтенант Хмельницкий сидел скрестив ноги на прохладном камне. Тусклый свет выхватывал из темноты жесткие черты лица командира, покрытые смесью сажи, пота и оружейной смазки. Рядом, низко склонившись над разложенными ватманами, колдовал сержант Рябов. Радист хмурился, водил грязным пальцем по изобарам трофейных топографических карт и тихо бормотал себе под нос.

— Товарищ старший лейтенант, это не просто бумажки, — благоговейным шепотом произнес Шуруп, поднимая воспаленные глаза. — Это генеральный план всей их чертовой логистики. Вот здесь, красным маркером — маршруты патрулирования «Зеленых беретов». Вот эти синие квадраты — склады подскока. А сетка координат… Матерь божья, да у них тут каждый квадратный метр пристрелян! С таким добром мы можем всю их агентурную сеть вывернуть наизнанку.

Семён наклонился ближе, вглядываясь в ровные ряды английских букв и цифр. Захваченные в сейфе сожженной базы «Омега-Три» документы превзошли самые смелые ожидания. Коды доступа, радиочастоты, позывные кураторов ЦРУ, графики поставок оружия. Вся нервная система вражеской группировки лежала перед бывшим инструктором горячих точек как на ладони.

— Может, попробуем на сверхдальней связи достучаться до наших? — с надеждой спросил молодой радист, поглаживая тумблеры тяжелой американской рации. — Шифров нет, но если открытым текстом…

— Отставить эфир, Шуруп, — сухо отрезал офицер, отодвигая в сторону толстый блокнот в кожаном переплете. — Кому ты собрался сигналить? В Москву? Заруби себе на носу: местное советское командование про нас ничего не знает и знать не может. Нас для них просто не существует. Мы здесь даже не неучтенка, мы — сбой в матрице, призраки, свалившиеся янки на голову. Никакой эвакуации не будет, спасательных бортов не пришлют. Мы сами по себе.

Легкий шорох со стороны входа заставил командира мгновенно положить ладонь на рукоять штык-ножа. Но тревога оказалась ложной. Из мрака выступила худощавая фигура капитана Нгуена. Командир вьетнамских партизан двигался бесшумно, как лесной кот. Подойдя к импровизированному штабному столу, азиатский офицер присел на корточки.

В глазах Нгуена, освещенных слабым пламенем, читалось невыразимое почтение. Для этого изможденного многолетней войной человека псковская десантура, за одну ночь сровнявшая с землей неприступную крепость ЦРУ, окончательно перешла в разряд мифических божеств. Партизан приложил руку к груди, затем указал в дальний угол разлома.

— Русский командир… — старательно выговаривая непривычные слова на ломаном языке, произнес Нгуен. — Моя долг делал. Твоя солдат… живой лежать. Моя крепко охранял. Американ капиталист не прошел.

Хмельницкий достал из разгрузки трофейную флягу, сделал глоток и протянул ее вьетнамцу.

— Спасибо, союзник. Твоя помощь неоценима. Мы этого не забудем.

Нгуен скупо, но искренне улыбнулся, принял флягу обеими руками, словно величайшую драгоценность, и отступил в тень, возвращаясь на свой пост. Взаимопонимание между этими людьми строилось на языке пороха и пролитой крови.

В глубине пещеры жизнь шла своим чередом, подчиняясь железным армейским правилам. Прапорщик Пилюля, вооружившись медицинским фонариком с красным светофильтром, проводил вечерний обход. Санинструктор угрожающе нависал над ефрейтором Зиминым, который попытался приподняться на локтях.

— Куда! Лежать, я сказал! — зашипел эскулап, ловко прижимая парня обратно к настилу из пальмовых листьев. — Ты у меня еще не выписан, герой-недомерок. Швы только-только схватились. Еще одно резкое движение, и я тебе пропишу лечебное голодание и клистир из болотной воды!

— Товарищ прапорщик, да я в норме! — возмущенно зашептал Зимин, морщась от боли, но стараясь держать фасон. — Честное десантное, пустите в строй. Там пацаны воевали, базу жгли, а мы с Тарасовым тут как тыловые крысы отсиживались…

— Я сейчас кому-то покажу тыловую крысу! — Пилюля извлек из бездонной медицинской сумки устрашающего вида шприц и выразительно щелкнул по нему ногтем. — Если завтра на марше швы разойдутся, я тебя лечить не буду. Я тебя добью, чтоб казенные бинты не переводить. Тарасов! Тебя тоже касается! Оба на усиленном пайке, жевать сухари до состояния манной каши. Вопросы?

Раненые благоразумно промолчали. Спорить с Иннокентием Петровичем в вопросах медицины было опаснее, чем выходить с ножом на взбесившегося буйвола.

Чуть поодаль, прислонившись широченной спиной к сталагмиту, Ян Генрихович Кабыздох методично набивал патронташ пулевыми патронами двенадцатого калибра. Штурмовик находился в благостном, философском расположении духа.

— Как метко подметил старина Шопенгауэр, мир есть не что иное, как воля и представление, — глубоким бархатным басом вещал обрусевший немец, аккуратно вгоняя очередной патрон в петлю. — И вот моя пролетарская воля сейчас требует горячих баварских сосисок и кружечку темного нефильтрованного. А в представлении мы имеем лишь сырую дыру в скале, комаров размером с воробья и желчного прапорщика, размахивающего клизмой. Какая жестокая дихотомия бытия!

Справа от штурмовика раздался мерный, убаюкивающий металлический скрежет. Это Иван Михайлович Скобарь, игнорируя философские изыскания товарища, точил свою излюбленную малую саперную лопатку. В огромных руках псковского исполина МПЛ-50 казалась детской игрушкой, но лезвие уже приобрело бритвенную остроту.

— Ты бы, Яник, поменьше своих немцев читал, — рассудительно и тяжело, как мельничный жернов, пророкотал пулеметчик. — От них в голове одна путаница. Сосиски ему подавай. Ты буржуазные замашки брось. Вот найдем ручей почище, наловим местной рыбы, сварим уху из котелка. Самая что ни на есть наша, народная пища. Для духа полезна и для тела питательна.

— Боюсь, рыбная ловля в условиях перманентного преследования несколько преждевременна, — элегантно вмешался в разговор Арнольд Арчибальдович.

Инженер-сапер умудрился даже в грязной пещере сохранить подобие великосветской осанки. Аристократ сидел на ящике с трофейными гранатами, аккуратно перебирая зеленые брикеты взрывчатки С-4.

— Местные джентльмены из Лэнгли сейчас, должно быть, испытывают крайнюю степень когнитивного диссонанса. Уверен, они уже подняли в ружье всех доступных наемников и прочесывают джунгли с собаками. Оставаться здесь дольше положенного — моветон. Мы рискуем превратить эту живописную каверну в наш общий склеп.

Из темного угла донеслось тихое, монотонное бормотание. Снайпер Нестор Шульга, не обращая внимания на перепалку товарищей, методично чистил затворную группу своей СВД, напевая вполголоса девяностый псалом. Крестоносец был бледен, сказывалась потеря крови после касательного ранения, но руки работали четко и без малейшей дрожи.

Хмельницкий поднялся на ноги. Карты перекочевали в непромокаемый планшет, блокноты надежно спрятались в вещмешок. Офицер достал трофейную «Zippo», с сухим щелчком откинул крышку, но прикуривать не стал, просто любуясь ровным пламенем. Разговоры под сводами моментально стихли. Даже Скобарь перестал точить лопатку, вопросительно подняв кустистые брови.

— Аристократ прав, — негромко, но так, что голос эхом ударил по барабанным перепонкам, произнес командир. Семён захлопнул зажигалку, погружая свою часть пещеры в полумрак. — До рассвета янки стянут в этот квадрат столько сил, что яблоку негде будет упасть. Если нас зажмут в скалах — выжгут напалмом. Мы уходим.

— Куда двинем, командир? — деловито осведомился пулеметчик, привычным движением забрасывая за спину потяжелевший короб с лентами для ПКМ.

Старший лейтенант обвел группу цепким, холодным взглядом. Перед ним сидели идеальные машины для войны, уставшие, помятые, но готовые выполнить любой приказ.

— В самую глушь. В непроходимую зеленку. Нам нужно найти точку опоры. Квадрат, куда ни один вертолет не сунется, а пехота ноги переломает. Обустроим нормальную базу. С секретами, минными заграждениями и путями отхода.

Выдержав секундную паузу, позволяя словам осесть в сознании бойцов, командир добавил:

— У нас на руках все козыри противника. Мы знаем их маршруты, их склады, их уязвимые места. Мы больше не дичь, бегающая от охотников. Пилюля, готовь своих калек к марш-броску. Арнольд, заминируй вход в пещеру из того, что не жалко. Если кто-то сунется следом — пусть получит горячий привет. Выдвигаемся через десять минут.

Десантники ответили короткими кивками. Никакой суеты, никаких лишних вопросов. Под каменными сводами зазвучали металлические щелчки пристегиваемых магазинов, шорох подгоняемой амуниции и тяжелое дыхание собирающихся в дорогу людей. Рота готовилась сделать первый шаг в лаосский лес, чтобы превратить жизнь американских кураторов в поистине ночной кошмар.

Арнольд Арчибальдович Смолянинов воспринимал войну как сложную, многоуровневую шахматную партию, где взрывчатка служила фигурами, а джунгли — доской. Влажный, душный лаосский лес с его коварными тропами и гниющими завалами представлял собой идеальное полотно для художника-минера.

Инженер сидел на корточках перед разложенным на брезенте арсеналом. Трофейные американские гранаты М67, зеленоватые брикеты пластида С-4, бухты тончайшей стальной проволоки и коробки с детонаторами блестели в рассеянном свете, пробивающемся сквозь кроны.

— Видите ли, Нестор, — негромко произнес сапер, аккуратно вкручивая запал в ребристое «яблоко» гранаты. — Большинство дилетантов полагают, что мина — это просто инструмент разрушения. Поставил растяжку поперек тропы, и дело с концом. Примитив. Варварство, недостойное мыслящего человека.

Снайпер Шульга, замаскировавшийся в корнях исполинского баобаба в пяти метрах правее, молчал. Крестоносец лишь еле заметно водил стволом СВД, контролируя подходы, и тихо шептал слова молитвы. Стрелок был идеальным слушателем — никогда не перебивал.

— Настоящее минно-взрывное искусство строится на психологии, — продолжал аристократ, поднимаясь на ноги. В его руках смертоносный цилиндр превратился в послушный инструмент. — Противник, идущий по враждебному лесу, напряжен. Он ищет очевидные ловушки. Поэтому очевидную ловушку мы ему великодушно предоставим.

Смолянинов подошел к узкой горловине, ведущей в их каменный мешок. Тропа здесь петляла между двумя массивными валунами. Подрывник натянул проволоку почти у самой земли, прикрепив ее к чеке М67, спрятанной под широким листом папоротника. Растяжка была поставлена грамотно, но опытный взгляд «Зеленого берета» мог бы ее заметить.

— Вот она, приманка для джентльменов, — с удовлетворением констатировал специалист. — Идущий в дозоре янки заметит блеск металла или неестественно натянутый стебель. Он подаст знак группе, они остановятся. И что сделает сапер противника? Правильно, он шагнет вправо, за естественное укрытие, чтобы обезвредить нашу нехитрую игрушку.

Арнольд шагнул вправо, туда, куда инстинктивно метнулся бы человек, спасающийся от возможного взрыва. Здесь, в густом кустарнике, земля казалась абсолютно надежной.

Инженер извлек из подсумка два брикета С-4, щедро начинил их поражающими элементами — ржавыми гвоздями и рублеными кусками арматуры, найденными еще на сгоревшей базе ЦРУ. Заряд лег глубоко в трухлявый пень. Детонатор соединился с почти невидимой, выкрашенной в зеленый цвет нейлоновой нитью. Нить тянулась на уровне пояса.

— А вот тут, в безопасной, казалось бы, зоне, его будет ждать настоящий сюрприз. Направленный взрыв снесет укрытие вместе с умником, решившим поиграть со мной в сапера, — Смолянинов протер пальцы чистым платком. — Шах и мат.

Шульга перекрестился, не отрывая взгляда от прицела.

— Избави нас от лукавого… Жестоко ты с ними, Арнольд. Без шансов на покаяние.

— На войне, дорогой мой Нестор Прокопьевич, покаяние — прерогатива капелланов. Моя задача — обеспечить нашему уважаемому командиру спокойный сон, — парировал аристократ, переходя к следующему сектору.

В течение двух часов подступы к лагеру превратились в смертоносный лабиринт. Сапер использовал всё: особенности рельефа, угол падения солнечных лучей, направления звериных троп. Мастер ставил «прыгающие» ловушки из осколочных гранат, создавал цепные реакции, где детонация одного заряда инициировала подрыв соседних, зажимая потенциального врага в огненный мешок.

Где-то в глубине лагеря слышался мерный стук — это Иван Михайлович Скобарь рубил бамбук для обустройства навесов. Доносилась приглушенная ругань прапорщика Пилюли, отчитывающего раненых за малейшее нарушение постельного режима. База оживала, вгрызаясь в камень и пуская корни.

Сбоку бесшумно вырос старший лейтенант Хмельницкий. Офицер двигался по джунглям с той же хищной грацией, что и местный капитан партизан. Семён остановился у границы заминированного квадрата, внимательно изучая работу своего подчиненного.

— Ну как успехи, маэстро? — поинтересовался инструктор, доставая трофейную зажигалку и машинально крутя ее в пальцах. — Капиталисты оценят гостеприимство?

— Вне всяких сомнений, командир, — сапер слегка поклонился, не теряя достоинства, и свет тускло блеснул в треснувшем стекле монокля. — Периметр запечатан. Я организовал три эшелона обороны. Первый — шумовой, из сигнальных ракет. Даст нам фору в несколько минут. Второй — психологический. Те самые ловушки-обманки, заставляющие противника совершать фатальные ошибки. И третий — кольцо сплошного поражения. Если янки решат сунуться сюда превосходящими силами, они оставят в этих кустах половину личного состава еще до того, как наши пулеметы скажут свое веское слово.

Хмельницкий прошелся взглядом по едва заметным изменениям в ландшафте. Сдвинутый мох, неестественно перекрещенные лианы, свежая грязь на коре деревьев — для человека непосвященного лес выглядел девственно чистым. Но опытный глаз диверсанта видел смерть, затаившуюся под каждым кустом.

— Ювелирная работа, Арнольд, — одобрительно кивнул рязанец. — Нестор, у тебя как с секторами обстрела?

Снайпер плавно сдвинул ветку папоротника, открывая позицию.

— Все тропы как на ладони, товарищ старший лейтенант. Солнце в оптику не бликует. Позиции для смены лежек подготовил. Ни одна душа мимо не проскользнет. Господь направит пулю, а я нажму на спуск.

— Отлично. — Командир спрятал Zippo обратно в карман. — Возвращайтесь в лагерь. Шульга, тебя сменит Кабыздох. Арнольд, проверь, что там химичат Скобарь с немцем. Я дал им добро на сборку одного агрегата для поднятия боевого духа, но с них станется взорвать половину Лаоса.

Смолянинов позволил себе легкую, снисходительную усмешку.

— Полагаю, речь идет о дистилляторе? Весьма похвальная инициатива. В условиях тотальной антисанитарии спирт является не только средством анестезии, но и твердой валютой. Пойду проконтролирую технологический процесс, чтобы наши пролетарии не отравили половину личного состава сивушными маслами.

Сапер аккуратно, ступая строго след в след, вышел из опасной зоны. Оглянувшись напоследок на свою работу, инженер удовлетворенно поправил воротник гимнастерки. Джунгли вокруг каменной подковы казались тихими и умиротворенными. И только советские десантники знали: теперь эта зелень способна убивать лучше любого американского напалма.

На берегу ручья, в густой тени ущелья, рождался шедевр армейской инженерной мысли. Конструкция выглядела так, будто ее собирали из металлолома после ядерной бомбежки, но при этом работала.

Иван Михайлович Скобарь сидел на корточках перед костром и с нежностью часового мастера обмазывал свое детище. Основой аппарата стала массивная, потемневшая латунная гильза от американского 105-миллиметрового снаряда. Вместо труб пулеметчик приспособил выпотрошенные стебли бамбука. А венцом творения был изящный медный змеевик, который запасливый богатырь скрутил с остова сгоревшего вертолета еще на базе ЦРУ.

— Глина тут хреновая, скажем прямо. Как сопли, — недовольно прогудел десантник, вмазывая серую массу в стык между гильзой и бамбуком. — Но ничего, стянем. Давление в котле шуток не любит. Металл у буржуев крепкий, но наша закваска и не такое рвала.

Ян Генрихович Кабыздох, сидевший напротив с охапкой дров, радостно оскалился. Обрусевший немец подкинул веток в огонь и плотоядно уставился на гильзу. Внутри уже глухо булькала ядреная смесь из растолченных диких бананов, тропических ягод и сахара, экспроприированного из сухпайков рейнджеров.

— Не ной, Ваня! — прогремел штурмовик. — Ты сейчас чудо совершаешь! Как писал старик Кант, всякое познание начинается с опыта. Вот наш с тобой опыт сейчас в этой болванке и варится. Берем подножный тропический мусор и через огонь превращаем в чистую слезу!

Скобарь тяжело вздохнул, уплотняя широким пальцем глиняный замок.

— Ты мне зубы своими философами не заговаривай. Слеза у него… За костром лучше смотри! Перегреешь топку — брага закипит ключом и плюнет сивухой прямо в трубку. Получим отраву. Пилюля нас тогда этим же змеевиком и удавит. Прапорщик чистый спирт требовал, чтоб как в аптеке.

— Да не трясись ты из-за прапорщика! — хохотнул Кабыздох, аккуратно отодвигая сапогом жаркое полено от края гильзы. — Это ж чистая диалектика по Гегелю. Тезис — гнилые бананы и вода из лужи. Антитезис — американские дрожжи и огонь. А синтез… О-о-о, синтез сейчас нам прямо в кружку капнет!

Медная трубка, уложенная в выдолбленную пальмовую колоду, исправно охлаждалась проточной ледяной водой. Над самодельным корытом уже поднимался легкий, дразнящий парок.

Внезапно бамбук глухо, утробно крякнул. Снарядная гильза мелко задрожала, а внутри змеевика послышалось отчетливое, многообещающее шипение.

Оба диверсанта замерли. Здоровенные мужики, способные голыми руками свернуть шею леопарду, сейчас с трепетом уставились на носик аппарата.

Секунда. Другая.

На срезе металла набухла, задрожала и медленно сорвалась вниз тяжелая капля. Она с нежным звоном ударилась о дно алюминиевой кружки. За ней вторая, третья. И вот уже тонкая, но настырная струйка побежала в тару, наполняя ущелье резким, сшибающим с ног ароматом.

— Пошла, родимая… — благоговейно выдохнул пулеметчик, и на его суровом лице расцвела широкая улыбка. — Как слеза комсомолки. Чистая и крепкая.

Кабыздох сглотнул слюну и жадно потянул ручищи к кружке, но Скобарь жестко отбил попытку захвата.

— Куда грабли тянешь? Первак — это яд! — рявкнул Иван Михайлович. — Голимый ацетон. Пить такое — себя не уважать, только печень сажать.

Богатырь перехватил кружку, в которой плескалось граммов пятьдесят жидкости, и лихо плеснул ее прямо в костер.

Взрыв! Пламя мгновенно взревело, полыхнув ослепительным сине-голубым шаром без единого следа дыма. Жар упругой волной ударил бойцам в лица.

— Мать честная! — штурмовик восхищенно хлопнул себя по коленям. — Горит как порох! Фридрих Ницше рыдал бы от зависти, глядя на такую мощь! Ваня, ты не пулеметчик, ты сверхчеловек с гаечным ключом!

Скобарь довольно крякнул, подставляя под струю пустую армейскую флягу.

— Тут, брат Яник, не сверхчеловеком быть надо, а физику процессов понимать. Аппарат работает как часы.

Неслышным шагом, раздвигая ветки, к винокурам вышел старший лейтенант Хмельницкий. Командир с удовольствием втянул носом насыщенный спиртовыми парами воздух, и его губы тронула веселая усмешка.

— Смотрю, подпольный цех уже план перевыполняет? — негромко поинтересовался офицер, оглядывая самодельную, но исправно работающую установку.

— Выжимаем из джунглей живую воду, командир! — бодро доложил Кабыздох. — Первые капли уже пошли в тару!

Скобарь приподнялся, вытирая руки о штаны.

— Вышли на рабочую мощность, товарищ старший лейтенант. К вечеру выдадим литра три чистого продукта. Градусов семьдесят, не меньше. Янки от такого выхлопа сразу в кому впадут, а нашим — в самый раз, заразу тропическую гонять.

— Добро, — кивнул инструктор, доставая трофейную зажигалку и машинально крутя ее в пальцах. — Пилюле сразу отлейте литр, а то он там скальпели точит и обещает всех спиртом изнутри дезинфицировать.

— Сделаем, шеф, медицина — святое! — заверил штурмовик. — А остальное куда? Дегустацию устроим?

Хмельницкий захлопнул «Zippo» с резким металлическим стуком.

— Остальное — в общак. Выдавать буду строго по граммам и только по праздникам. И зарубите себе на носу, химики: теперь это наша главная валюта. Когда начнем с местными партизанами дела вести, этот ваш эликсир откроет нам двери лучше любой взрывчатки.

Офицер растворился в зарослях так же незаметно, как и появился. А у ручья, под мерное журчание воды и тихое шипение змеевика, продолжилось таинство. Первая партия армейского жидкого золота наполняла флягу, обещая измученным бойцам хоть каплю тепла в самом сердце чужой войны.

Утро в джунглях не приносило прохлады. Рассвет лишь сменил ночную духоту на плотную, влажную парилку, в которой каждый вдох давался с усилием. Лагерь советских диверсантов, укрытый под скальным козырьком, жил своей размеренной, тихой жизнью.

Старший лейтенант Хмельницкий расстелил на плоском камне трофейную карту, прижав углы запасными магазинами. Вокруг командира полукругом собрались бойцы, готовые к выходу.

— Значит так, славяне, — негромко начал инструктор, обводя подчиненных цепким взглядом. — Базу мы обустроили, радиоперехват наладили, раненых Петровичу сдали. Но сидеть в этой каменной норе до морковкина заговенья мы не будем. Глухая оборона — это верная смерть. Нам нужно знать свои угодья лучше, чем собственные пять пальцев.

Командир ткнул острием штык-ножа в зеленый массив на бумаге, окружающий их позицию.

— Начинаем активную разведку квадрата. Задача — нанести на нашу карту все слоновьи тропы, источники воды, броды и естественные укрытия. И самое главное: ищем любые следы чужого присутствия. Янки сейчас носятся по округе как ошпаренные, так что нос по ветру.

Офицер перевел взгляд на бойцов и начал раздавать указания:

— Работаем двойками. Арнольд и Нестор — берете северный склон. Там перепад высот, оцените местность на предмет снайперских лежек и путей скрытного отхода.

— Сделаем в лучшем виде, шеф, — бархатно отозвался Смолянинов, изящно поправляя монокль. — Заодно присмотрю места для пары сюрпризов из пластида.

Шульга молча кивнул, поглаживая цевье СВД. Крестоносец выглядел бледным, но двигался уверенно — старания прапорщика Пилюли давали плоды.

— Скобарь, Кабыздох, — рязанец повернулся к двум гигантам. — На вас южное направление. Там густая зеленка и, судя по рельефу, низина с водопоем. Пройдетесь по широкому радиусу. Шуметь минимально, деревья лопатой без нужды не валить.

— Обижаете, командир, — басовито прогудел Иван Михайлович, поправляя ремень пулемета. — Мы пройдем тише воды, ниже травы. Чисто пролетарские призраки.

— Я и капитан Нгуен пойдем на восток, к старым рисовым террасам, — закончил распределение Хмельницкий. — Рябов — сидишь на частотах, слушаешь эфир. В случае шухера даешь сигнал ракетой. Пилюля — охраняешь периметр и лечишь своих калек. Выдвигаемся.

Джунгли поглотили три двойки диверсантов бесшумно, не оставив на опушке ни единого следа. Лес сомкнул свои зеленые челюсти.

На южном направлении царил полумрак. Свет пробивался сквозь многоярусные кроны лишь редкими, тонкими лучами. Иван Скобарь шел первым, двигаясь с пугающей для его габаритов грацией. Пулеметчик не рубил кустарник, а плавно раздвигал его стволом «Печенега», ступая так, чтобы под кованым сапогом не хрустнула ни одна ветка.

Ян Кабыздох дышал в затылок товарищу, держа наготове дробовик. Штурмовик крутил головой на триста шестьдесят градусов.

Внезапно псковский богатырь поднял сжатый кулак. Обрусевший немец мгновенно замер, слившись со стволом баньяна.

Перед ними открылась широкая, утоптанная до состояния бетона просека, уходящая вглубь леса. Растительность здесь была грубо смята и поломана на высоте человеческого роста.

— Автобан, — удовлетворенно шепнул Кабыздох, опуская оружие. — Прямо тебе Унтер-ден-Линден посреди Лаоса.

— Слоновья тропа, — со знанием дела ответил Скобарь, присаживаясь на корточки и изучая огромные, вдавленные в суглинок круглые следы. В углублениях уже скопилась мутная вода. — Старая, но ходят регулярно. К водопою топают, животины.

— Слон — животное философское и глубоко пролетарское, — жизнерадостно оскалился штурмовик, перешагивая через массивный корень. — Прет вперед, невзирая на препятствия, и обладает коллективным разумом. Карл Маркс бы оценил. Вот бы нам парочку таких танков приручить, мы бы базу ЦРУ не подрывали, а просто затоптали!

— Ты, Яник, потише со своим Марксом, — осадил товарища пулеметчик, внимательно осматривая изломы веток по краям тропы. — По таким дорогам не только слоны ходят. Янки тоже не дураки сквозь бурелом ломиться, если можно по готовому проспекту прогуляться. Смотри в оба.

Тем временем на северном склоне работала пара аристократа и крестоносца. Здесь лес был не таким густым, зато рельеф изобиловал острыми камнями и коварными расщелинами.

Смолянинов двигался как на светском приеме — неспешно, с достоинством, но при этом его глаза сканировали каждый дюйм пространства. Сапер оценивал несущую способность стволов, прикидывая, куда лучше заложить заряд направленного действия. Шульга скользил следом серой тенью. Снайпер то и дело останавливался, прикладывался к оптике и проверял сектора обстрела, мысленно расчерчивая зеленку на квадраты.

— Идеальная геометрия смерти, Нестор, — вполголоса произнес Арнольд, указывая на узкое ущелье, стиснутое двумя скалами. — Если загнать сюда взвод противника и подорвать вот те нависающие карнизы, мы получим классический каменный мешок.

— «И падут они от меча, и будут добычею лисицам», — тихо процитировал стрелок, не отрывая взгляда от прицела. — Хорошее место, Арнольд. Ставь метку на карте.

На восточном направлении Хмельницкий и Нгуен работали в абсолютной, звенящей тишине. Вьетнамский капитан шел чуть впереди. Азиатский партизан читал джунгли как открытую книгу. Он замечал то, что скрылось бы от глаз любого, даже самого тренированного европейца: неестественно согнутую травинку, счесанный клочок мха на коре, капельку засохшей смолы на листе.

Рязанец не отставал, полностью доверяя чутью союзника. Командир держал трофейный американский карабин наизготовку, готовый в любую секунду открыть огонь.

Внезапно Нгуен резко присел, словно налетел на невидимую стену. Партизан не издал ни звука, лишь плавно опустил ладонь к земле.

Офицер мгновенно взял сектор на прицел и подошел ближе.

Вьетнамец указал узким, желтым пальцем на участок влажной земли у корней папоротника. Там, четко отпечатавшись в грязи, виднелся след.

Хмельницкий нахмурился, изучая находку. Это был не след звериной лапы. Человеческий ботинок.

Командир присел рядом с союзником, осторожно коснувшись краев отпечатка. Земля еще не успела осыпаться. Прошли совсем недавно, максимум час назад.

Но самое интересное заключалось в рисунке протектора. Это не были стандартные армейские «джанглы» с их характерной подошвой, которые носили американские рейнджеры и наемники ЦРУ. Отпечаток принадлежал самодельной, грубо сработанной обуви — скорее всего, сандалиям, вырезанным из старой автомобильной покрышки.

Инструктор переглянулся с Нгуеном. Партизан утвердительно кивнул, подтверждая догадку русского.

Американцы не носят покрышки. Значит, в их квадрате бродит кто-то еще. Местные. И судя по тому, что след был только один, а растительность вокруг почти не потревожена, этот «кто-то» умел ходить по лесу не хуже самих диверсантов.

Рязанец достал из разгрузки рацию, дважды коротко нажал на тангенту — условный сигнал «внимание», и перевел оружие в боевое положение.

Охотничьи тропы оказались обитаемыми. И теперь нужно было выяснить, кто именно расставляет здесь свои силки.

Тишина в лаосских джунглях была обманчивой, тягучей, как патока. Уставшие бойцы Патет Лао сидели на поваленном стволе, тяжело дыша и передавая друг другу тыквенную флягу с теплой водой. Головной дозорный с французским автоматом вытирал грязной тряпкой шею, а пулеметчик окончательно смежил веки, проваливаясь в спасительную полудрему.

Их расслабленность стала фатальной ошибкой.

Резкий, звонкий металлический щелчок крышки трофейной «Zippo» разорвал тишину, словно выстрел.

Для местных партизан этот звук был чужим, непонятным, но инстинкты сработали четко. Дозорный дернулся, вскидывая MAT-49, пулеметчик распахнул глаза, хватаясь за свой ржавый Дегтярев. Но время для них уже остановилось. Охотники вышли из тени.

Иван Михайлович Скобарь шагнул из-за широкого ствола баньяна с пугающей для своих габаритов скоростью. Псковский исполин не стал пускать в ход заточенную лопатку. Богатырь просто протянул огромную, как совковая лопата, ладонь и намертво перехватил ствол пулемета ДП-27. Лаосец попытался вырвать оружие, но с таким же успехом мог бы тягаться с бетонной сваей.

— Отдыхай, браток, надорвешься, — миролюбиво, но веско пробасил десантник.

Вторым движением Скобарь легко, словно пушинку, дернул партизана на себя, одновременно подсекая его под колени. Низкорослый пулеметчик охнул и рухнул на мягкий ковер из мха, мгновенно потеряв ориентацию в пространстве. Иван Михайлович заботливо придавил его грудь кованым сапогом, полностью лишая возможности сопротивляться.

На левом фланге бушевал ураган по имени Ян Генрихович. Обрусевший немец вылетел из подлеска с жизнерадостным рыком, раскинув необъятные руки.

Двое лаосцев с карабинами СКС попытались развернуться к новой угрозе. Штурмовик не стал церемониться. Он сгреб обоих бойцов за шивороты выцветших рубах и с силой столкнул их лбами. Раздался глухой стук.

— Как метко подмечал Карл Маркс, бытие определяет сознание! — гаркнул Кабыздох, отправляя обмякшие тела в полет до ближайшего куста. — А ваше бытие сейчас требует немедленного горизонтального положения! Лежать, пролетариат, а то хуже будет!

Еще один местный боец, отскочив в сторону, выхватил из-за пояса длинный кривой нож. Он попытался ударить гиганта сбоку, но его рука вдруг описала неестественную дугу. Капитан Нгуен, возникший за спиной соотечественника словно дух мщения, профессионально провел болевой прием на кисть, а затем коротким, сухим ударом в основание шеи отправил соплеменника в глубокий нокаут.

Головной дозорный — судя по всему, командир этого изможденного отряда — оказался самым расторопным. Партизан успел снять свой MAT-49 с предохранителя и даже поймал в прицел спину смеющегося Кабыздоха.

Но нажать на спуск лаосец не успел.

С трехметрового скального карниза, ломая ветки кустарника, прямо на него обрушилась тень. Старший лейтенант Хмельницкий ударил двумя ногами в плечи дозорного. Оба рухнули на землю, но русский офицер сгруппировался, перекатился и в ту же секунду оказался сверху.

Рязанец действовал с холодной, безжалостной точностью машины. Удар ребром ладони по запястью выбил оружие. Захват, залом руки за спину — и дозорный уткнулся лицом в жирную тропическую грязь, а холодная сталь трофейного штык-ножа мягко, но недвусмысленно прижалась к его кадыку.

— Тихо, друг. Тихо, — тяжело дыша, прошипел инструктор в самое ухо пленника. — Дернешься — перережу горло.

Двое оставшихся партизан, поняв, что сопротивление бесполезно, попытались рвануть в спасительные заросли. Они сделали ровно три шага и замерли как вкопанные.

На их пути, опираясь плечом на ствол красного дерева, стоял Арнольд Арчибальдович Смолянинов. Сапер элегантным жестом поправил треснувший монокль, а в другой руке многозначительно покачал увесистым цилиндром взрывчатки С-4 с вкрученным детонатором.

— Джентльмены, я бы на вашем месте не совершал столь опрометчивых поступков, — бархатным, успокаивающим тоном произнес аристократ, лучезарно улыбаясь опешившим беглецам. — Буквально в двух шагах от вас расставлены такие изящные минные сюрпризы, что собирать ваши фракции придется по всей округе. Рекомендую сдаться на милость победителей. Это сохранит вам здоровье и целостность конечностей.

Лаосцы не поняли ни слова по-русски, но интонация инженера и кусок пластида в его руках были красноречивее любого перевода. Беглецы медленно, не делая резких движений, подняли руки и опустились на колени.

Вся операция заняла не больше пятнадцати секунд.

Пыль еще не успела осесть, а исход столкновения был уже решен. Семеро вооруженных бойцов сопротивления лежали на земле, скрученные, обезоруженные и полностью деморализованные. Они смотрели на высоких, широкоплечих белых людей с нескрываемым, первобытным ужасом. Для измученных крестьян эти гиганты в полосатых тельняшках, скрутившие их голыми руками, казались лесными демонами из древних легенд.

Нестор Шульга наблюдал за финалом короткой стычки через оптический прицел. Снайпер плавно снял палец со спускового крючка и перекрестился.

— Слава тебе, Господи. Обошлось без крови.

Внизу старший лейтенант Хмельницкий убрал нож от горла главаря и легко поднялся на ноги. Офицер отряхнул колени от налипшей грязи и обвел взглядом место короткого боя.

— Порядок, славяне. Связать аккуратно, кости не ломать, — скомандовал командир, поправляя разгрузку.

Иван Михайлович легко, словно собирал грибы, сгреб в охапку разбросанное оружие. Трофейный Дегтярев пулеметчик осмотрел с особым, профессиональным прищуром.

— Ироды, до чего технику довели, — с искренней горечью пробасил псковский богатырь, оттирая пальцем пятно ржавчины на диске. — Оружие Победы, а они его в болоте купали. Никакого уважения к материальной части.

— Ваня, ты им потом политинформацию по уходу за оружием прочитаешь, — усмехнулся Кабыздох, ловко стягивая руки пленных пластиковыми стяжками из запасов ЦРУ. — Смотри, как они на нас таращатся. Того и гляди молиться начнут. Мы для них сейчас хуже американского напалма. Свалились на голову, как снег на голову. Хотя откуда они про снег знают…

Хмельницкий подошел к капитану Нгуену, который стоял над приходящим в себя партизаном.

— Союзник, твой выход, — рязанец кивнул на связанных пленников. — Объясни этим ребятам популярно, кто мы такие и почему они еще живы. Скажи, что мы воюем с янки. И скажи, чтобы не дергались, иначе мой кучерявый друг с дробовиком прочтет им лекцию о немецкой философии. А это, поверь, страшнее смерти.

Вьетнамец скупо улыбнулся и шагнул к лежащему на земле командиру дозора. Нгуен заговорил быстро, гортанно, активно жестикулируя.

Глаза лаосского партизана, до этого полные затравленного страха, постепенно начали расширяться от крайнего удивления. Главарь перевел неверящий взгляд с азиатского офицера на русских десантников, задержался на исполинской фигуре Скобаря с двумя пулеметами в руках, и, наконец, посмотрел на спокойное, жесткое лицо Хмельницкого.

Страх начал сменяться чем-то другим. В джунглях, где каждый день мог стать последним, появление таких могучих союзников меняло весь расклад сил.

— Значит так, славяне, — подытожил инструктор, доставая трофейную рацию. — Берем гостей и двигаем на базу. Пилюля там как раз заскучал, пусть осмотрит их на предмет тропических инфекций. А вечером устроим дипломатический прием. Будем из этой толпы крестьян лепить нормальную боевую единицу.

Бойцы уверенно взяли всех пленных под усиленный конвой, и отряд бесшумно растворился в зеленом море, унося с собой будущий костяк новой партизанской армии.

Тропическая ночь обрушилась на стоянку резко, словно кто-то выключил рубильник. В центре каменной подковы весело трещал костер, подпитываемый сухим бамбуком. Вокруг огня сидели недавние враги, а теперь — братья по оружию.

Прапорщик Пилюля все-таки добился своего. Семеро партизан были безжалостно отмыты с хозяйственным мылом, залиты трофейным йодом и переодеты в сухие американские футболки оливкового цвета. Теперь азиатские бойцы выглядели не как лесные бродяги, а как нормальный, хоть и сильно отощавший отряд.

Кхам и его люди с благоговением уплетали консервированную фасоль с мясом из пайков ЦРУ. Ели жадно, выскребая жестяные банки до блеска, но при этом старались не терять лица под взглядами русских великанов.

— Жрите, дистрофики, массу набирайте, — ворчал санинструктор, подкидывая веток в огонь. — А то вас ветром сдует при отдаче. Но меру знайте! Желудки ссохлись, если кишки завернет — лечить не буду! Сразу ведерную клизму вкачу, чтоб жизнь медом не казалась.

Вьетнамский капитан Нгуен сидел рядом с командиром лаосцев и вполголоса переводил медицинские угрозы. Судя по тому, как партизаны уважительно и с опаской косились на прапорщика, клизма в их понимании была чем-то вроде напалма, только хуже.

Из темноты, со стороны ручья, торжественно вынырнули Иван Михайлович и Ян Генрихович. Псковский богатырь бережно, двумя руками, нес пузатую американскую флягу, словно это была не алюминиевая посудина, а граалева чаша.

— Ну что, славяне и примкнувшие к нам союзники! — бодро гаркнул обрусевший немец. — Гегель говорил, что истина рождается в процессе. Так вот, наш процесс брожения завершился полной победой! Пролетарский нектар готов к бою.

Старший лейтенант Хмельницкий отложил чистку трофейного карабина и усмехнулся. Командир жестом пригласил пулеметчика в центр круга.

— Давай, Ваня. Разливай мировую. Посмотрим, из чего эти парни сделаны.

Скобарь степенно опустился на колено. Рядом с флягой уже выстроились разномастные металлические кружки. Десантник отвинтил крышку.

В тяжелый, влажный воздух джунглей мгновенно ворвался густой, сшибающий с ног дух высокооктанового спирта и перезревших тропических фруктов. Кхам удивленно повел носом, принюхиваясь к незнакомому запаху.

Иван Михайлович плеснул в каждую тару буквально по два пальца прозрачной как слеза жидкости. Первую кружку здоровяк с коротким поклоном протянул командиру Патет Лао, вторую взял Семен, третью — Нгуен. Остальные разобрали бойцы группы.

Хмельницкий поднялся на ноги. Пламя костра выхватило его суровое, покрытое свежими царапинами лицо.

— Нгуен, переводи точно, — ровным, тяжелым голосом приказал инструктор. — Мы пришли издалека. У нас там снег и березы. Но враг у нас один. Янки жгут ваши деревни и травят ваш лес.

Вьетнамец быстро, с искренним чувством заговорил по-русски, тут же переводя сказанное на местный диалект. Глаза лаосцев загорелись мрачным, понимающим огнем.

— Пьем за общую землю, — рязанец поднял кружку. — За пролитую кровь. И за то, чтобы мы устроили амерам жаркую жизнь. За победу.

— За победа! — с сильным акцентом, но горячо повторил капитан.

Семен выдохнул, запрокинул голову и влил в себя обжигающую эссенцию. Горло резануло огнем, по пищеводу прокатился раскаленный ком, ударив в голову приятным, тяжелым теплом. Офицер даже не поморщился, привычно занюхав рукавом тельняшки.

Кхам, глядя на северного гостя, тоже решительно опрокинул кружку.

Глаза лаосца мгновенно полезли на лоб. Партизан поперхнулся, лицо пошло красными пятнами. Он судорожно схватился за горло, из глаз брызнули слезы, а изо рта вырвался хриплый, сдавленный свист. Казалось, из ушей худенького азиата сейчас повалит пар.

Скобарь сочувственно хлопнул союзника по спине пудовой ладонью, отчего тот едва не нырнул носом в костер.

— Ты не боись, браток, — басовито успокоил лаосца исполин. — Это ж чистая слеза! Градусов семьдесят, как с куста. Сперва горло дерет, зато потом дури столько — горы свернуть можно.

Кхам наконец смог сделать вдох. Командир дозора замотал головой, вытирая слезы, а затем вдруг широко, искренне оскалился, обнажив неровные зубы. Он восхищенно цокнул языком, ударил себя кулаком в грудь и поднял большой палец вверх.

— Он говорить… это вода огненный дракон, — перевел Нгуен, сам с трудом переводя дух после дегустации. — Очень сильный вода. Русский солдат делать магия.

— Это еще цветочки, — подал голос Арнольд Арчибальдович, аккуратно протирая пустую кружку краем чистого платка. Сапер сидел с прямой спиной, наслаждаясь теплом. — Магия начнется завтра, когда я покажу вам, как работает пластид. Вот там будут такие драконы, что янки зубы выплюнут вместе с ботинками.

Напряжение, висевшее между двумя группами, окончательно лопнуло. Спирт из артиллерийской гильзы оказался лучшим дипломатом.

Лаосцы расслабились, начали переговариваться между собой, смеяться, показывая на пустую тару и изображая в лицах свое удивление крепостью напитка. Десантура тоже оттаяла. Бойцы расселись поудобнее, пустив по кругу пачку трофейного «Мальборо».

Кабыздох, получив сигарету, подсел поближе к пулеметчику лаосцев. Штурмовик угостил щуплого парня куревом и принялся на пальцах объяснять преимущества крупного калибра.

— Понимаешь, камрад, — вещал гигант, выпуская сизый дым. — Твой Дегтярев — машина надежная, спору нет. Безотказная, как кувалда. Но броню не возьмет. Тут гранатомет нужен! РПГ! Энгельс писал, что насилие — это повивальная бабка истории. А РПГ-7 — самый лучший акушер в этом деле! Дверь с петель вместе с экипажем выносит!

Лаосец не понимал ни слова, но завороженно слушал густой бас обрусевшего немца, затягиваясь крепким американским табаком и радостно кивая каждому взмаху здоровенных ручищ.

Даже суровый Нестор Шульга позволил себе легкую усмешку. Снайпер сидел чуть поодаль, в тени, положив винтовку на колени. Крестоносец не пил, лишь грел руки о кружку с травяным отваром, который ему заботливо всучил Пилюля.

Хмельницкий закурил, пуская дым в ночное небо. Командир смотрел, как его парни находят общий язык с жителями совершенно другого мира. Языковой барьер рухнул перед простой солдатской солидарностью. У них не было общих слов, но была общая грязь под ногтями, общие мозоли от оружия и общий враг.

Кхам, немного захмелевший от «воды дракона», подсел ближе к старшему лейтенанту. Партизан закатал рукав новой футболки, демонстрируя длинный, уродливый шрам от предплечья до локтя. Затем он показал на небо, сымитировал звук вертолетных лопастей и длинную пулеметную очередь.

Семен понимающе кивнул. Инструктор задрал тельняшку на боку, обнажив гладкий, застарелый след от пули, полученный еще в тех, прошлых горячих точках.

— Было дело, брат. Зацепило, — просто ответил русский офицер, глядя в костер. — Но мы живы. А значит, мертвыми будут они.

Нгуен перевел. Кхам серьезно кивнул и протянул рязанцу узкую, мозолистую ладонь. Командир диверсантов ответил крепким, жестким мужским рукопожатием.

Дипломатия самогонного аппарата сработала как швейцарские часы. Завтра этих парней ждали адские тренировки, марш-броски и жесточайшая муштра. Но сегодня, у костра в лаосской глуши, родилось нечто большее, чем тактический союз. Появилась настоящая стая, готовая перегрызть глотку любой элите, которую ЦРУ рискнет отправить по их следу.

Солнце перевалило за зенит, превратив ущелье в раскаленную духовку. Лаосские партизаны, измотанные утренней муштрой Скобаря, тяжело дышали, сидя на корточках в тени баобабов. Их оружие теперь блестело чистотой, но сами бойцы выглядели так, будто их пропустили через мясорубку.

На центр поляны пружинистым, хищным шагом вышел Ян Генрихович Кабыздох.

Обрусевший немец казался воплощением первобытной военной ярости. На широченной груди висел трофейный помповый дробовик, а на правом плече покоилась зеленая труба РПГ-7. Гранатомет в его лапищах выглядел не тяжелым пехотным вооружением, а логичным продолжением тела.

— Подъем, пехота! Перекур окончен! — зычно рявкнул штурмовик.

Голос гиганта ударил по ушам так, что партизаны подскочили как ужаленные и судорожно выстроились в шеренгу. Капитан Нгуен встал сбоку, готовый переводить.

Кабыздох обвел строй горящим, веселым взглядом.

— Иван Михайлович научил вас ухаживать за железом и стрелять издалека. Это хорошо. Это полезно, — начал вещать Ян Генрихович, прохаживаясь перед лаосцами. — Но война не выигрывается из кустов! Чтобы победить, надо забрать чужой окоп, наступить врагу на горло и выбить дверь в его штаб!

Штурмовик остановился и поднял вверх узловатый палец.

— Мой земляк, старик Фридрих Ницше, писал про сверхчеловека. Сверхчеловек — это тот, кто преодолел свой страх. Кто плюет на боль и прет вперед, когда все остальные ссутся! Понятно? Нгуен, переведи им суть: сверхчеловек — это идеальный штурмовик!

Вьетнамец нахмурился, подбирая слова, а затем выдал на лаосском короткую гортанную тираду. Судя по тому, как блеснули глаза Кхама, перевод звучал примерно так: «Этот большой злой человек говорит, что вы должны перестать бояться и рвать американцев зубами».

— Значит так! — Кабыздох скинул с плеча дробовик и лязгнул цевьем, досылая патрон. — Забудьте свои партизанские прятки. Если мы идем на штурм — мы не останавливаемся. Остановка — это смерть. Двигаемся только двойками. Один бежит, второй кроет. Потом меняемся. Как поршни в двигателе. Вперед, вперед и только вперед!

Гранатометчик ткнул дулом дробовика в сторону густого кустарника на краю поляны.

— Вон там — позиция янки! Кхам, бери своего бойца. Показывайте, как пойдете в атаку! Время пошло!

Кхам махнул рукой молодому партизану. Двое лаосцев, пригнувшись к самой земле, короткими перебежками зигзагами рванули к кустам. Они действовали по старой привычке — скрытно, тихо, постоянно падая в траву и замирая.

— Не спать! — страшным голосом взревел Кабыздох. — Какая нахрен маскировка⁈ Вас уже заметили! На вас пулемет смотрит! Бегом, мать вашу!

Штурмовик вскинул дробовик и бабахнул в воздух прямо над головами бегущих.

Картечь с хрустом срезала толстые ветки баньяна. На партизан посыпался град из листьев и щепок. От неожиданности и оглушительного грохота лаосцы прибавили ходу, забыв про скрытность.

— Огонь на ходу! Дави врага! — продолжал орать Ян Генрихович, делая еще один выстрел в небо. — Не давай ему поднять голову! Втопчи его в грязь!

Партизаны с перепугу начали палить из своих карабинов на ходу, с криками врываясь в воображаемый вражеский окоп.

Иван Михайлович, сидевший на ящике неподалеку, удовлетворенно почесал щетину.

— А Яник-то психолог, — басовито заметил пулеметчик, обращаясь к Хмельницкому. — Смотри, командир, как крестьяне озверели. Еще пара таких занятий, и они у нас с голыми руками на бронетранспортеры кидаться начнут.

— Агрессия в штурме решает всё, — кивнул Семен, стряхивая пепел с сигареты. — Кабыздох им сейчас нужный нерв оголит. Страх выбьет, злость оставит.

На поляне тем временем творилось форменное безумие. Немец гонял партизан до кровавого пота. Он заставлял их ползать по-пластунски, штурмовать скользкие валуны, прыгать в овраги. И всё это под громогласный рев, выстрелы над головой и солдатские поговорки, смешанные с немецкой классической философией.

— То, что нас не убивает, делает нас злее! — рычал гигант, пинком отправляя замешкавшегося бойца в укрытие. — Упал — стреляй! Встал — стреляй! Кончились патроны — бей прикладом! Буржуй должен обосраться только от одного вашего вида!

К середине дня азиаты едва стояли на ногах, но в их глазах больше не было того затравленного, жертвенного выражения. Пот смыл неуверенность. Взгляды стали жесткими, колючими. Они заразились звериной, хищной энергетикой обрусевшего немца.

— Хорош! Отставить беготню! — Кабыздох поднял руку, останавливая запыхавшуюся шеренгу. — Дыхалку восстановить. А теперь, бойцы, я покажу вам главный аргумент пролетариата в любом споре.

Штурмовик торжественно, как святыню, взял в руки РПГ-7. Он похлопал по толстому пузатому раструбу гранаты, торчащей из дула.

— Это — труба революции. Ключ от всех дверей. Если перед тобой бункер, пулеметное гнездо или броневик капиталистов — ты не стучишься. Ты выносишь всё к чертовой матери!

Ян Генрихович подозвал капитана Нгуена.

— Переведи им самое главное, союзник. Это вопрос выживания.

Вьетнамец кивнул и повернулся к лаосцам.

— Эта штука бьет огнем не только вперед, — чеканя слова, пояснил Кабыздох, поворачиваясь к строю боком. Он выразительно похлопал по открытому казенному срезу трубы. — Сзади при выстреле вылетает струя раскаленного газа. Метров на двадцать! Кто встанет сзади гранатометчика — сгорит заживо. Превратится в хрустящий шашлык! Запомнили⁈

Кхам и его люди дружно, синхронно сделали два шага назад, подальше от тыльной стороны оружия.

— Умницы, — оскалился штурмовик. — А теперь смотрите, как работает сверхчеловек с гранатометом!

На противоположном склоне ущелья, метрах в двухстах от лагеря, нависала массивная, потрескавшаяся от времени скала. Она напоминала естественный ДОТ.

Кабыздох закинул РПГ на плечо. Ноги расставлены, корпус слегка наклонен вперед. Палец лег на спусковой крючок. Гигант замер, слившись с оружием.

— Выстрел! — предупреждающе крикнул он.

Лаосцы инстинктивно закрыли уши.

Хлопок стартового заряда прозвучал резко. Граната выскочила из ствола, а сзади гранатометчика ударил сноп рыжего пламени, подняв тучу пыли и сухих листьев. В воздухе раскрылось оперение, включился маршевый двигатель, и снаряд с характерным змеиным шипением понесся к цели.

Взрыв был страшным.

Кумулятивный заряд ударил прямо в центр скального выступа. Грохот многократно отразился от стен ущелья, ударив по барабанным перепонкам. Вспышка ослепила на долю секунды. На месте каменной глыбы выросло облако густого, едкого серого дыма вперемешку с огнем. В разные стороны, срубая ветки деревьев, полетели осколки гранита размером с арбуз.

Скала просто перестала существовать, превратившись в груду дымящегося щебня.

Партизаны стояли в гробовом молчании. Никто из них никогда в жизни не видел такого компактного и при этом чудовищного по своей мощи оружия. Для крестьян, вооруженных винтовками полувековой давности, это была чистая магия разрушения.

Кабыздох опустил пустую трубу. Лицо штурмовика было перемазано пороховой гарью, но он улыбался так широко, что, казалось, у него сейчас треснут щеки.

— Вот это и есть диалектика, парни! — проревел немец. — Был бункер — нет бункера! Кто с трубой — тот и прав!

Кхам, оправившись от шока, первым издал гортанный, дикий вопль восторга. Лаосский командир вскинул свой автомат над головой и закричал так, что на шее вздулись жилы. Семеро вчерашних оборванцев подхватили клич. Они ревели, потрясая оружием, глядя на дымящуюся воронку и на русского великана, который только что показал им, как можно безнаказанно рвать вражескую броню.

— Отлично отработал, Яник, — похвалил Хмельницкий, подходя к штурмовику и протягивая ему флягу с водой. — Ты им сейчас в головы правильный чип вставил.

— Стараюсь, командир! — Кабыздох жадно приложился к фляге. — Потенциал у ребят отличный. Злости много. Главное было показать им, что американцы — не боги. И что горят они точно так же, как эта скала.

Сержант Рябов, высунувшийся из-под своего навеса с радиостанцией, показал большой палец.

— Товарищ старший лейтенант! — крикнул связист. — Янки в эфире задергались! Засекли взрыв, думают, что это кто-то на старой неразорвавшейся авиабомбе подорвался.

— Пусть думают, — холодно усмехнулся офицер. — Скоро мы им докажем обратное.

Курс молодого партизана набирал обороты.

Глубокая тропическая ночь накрыла лагерь плотным, душным саваном. После изматывающих дневных тренировок база спала мертвым сном. Лишь возле каменной ниши, где расположился командный пункт, теплилась жизнь.

Узел связи сержанта Рябова освещался тусклым красным светом армейского фонарика. Искаженный светофильтром сумрак придавал лицам склонившихся над картой людей зловещий, демонический вид.

Старший лейтенант Хмельницкий сидел на ящике из-под патронов, зажав в зубах незажженную сигарету. На расстеленной плащ-палатке лежал главный трофей из пепла «Омеги-Три» — толстая красная папка с грифом «TOP SECRET», пухлые бухгалтерские гроссбухи ЦРУ и развернутая топографическая карта Индокитая.

Рядом, сдвинув на затылок один наушник тяжелой американской рации, колдовал Шуруп. Молодой радист был похож на алхимика, наконец-то нашедшего рецепт философского камня. Глаза парня лихорадочно блестели, а пальцы быстро бегали по колонкам цифр в шифровальном блокноте.

— Ну, докладывай, гений радиоэлектронной борьбы, — негромко потребовал командир, изучая переплетение синих и красных линий на ватмане. — Третью ночь над этими ребусами сидим. Есть улов?

— Так точно, товарищ старший лейтенант! Улов такой, что у меня руки трясутся, — жарким, сбивчивым шепотом отозвался связист. Парень ткнул грязным ногтем в центр карты. — Янки думают, что мы просто сожгли базу, а бумажки сгорели вместе со Стивенсом. Они, конечно, сменили частоты, перешли на запасные каналы. Но алгоритм шифрования остался старым! Вот этот блокнот — это ключ ко всему их гребаному царству!

Рябов перелистнул страницу гроссбуха, густо исписанную английскими аббревиатурами.

— Смотрите. Я сопоставил радиоперехваты за последние двое суток с их логистическими накладными. Американцы гонят тонны оружия, медикаментов и жратвы на север. Снабжают армию наемников генерала Ванг Пао.

— Это я и без блокнота знаю, — сухо перебил офицер. — Ванг Пао — их цепной пес в Лаосе. ЦРУ содержит его армию хмонгов, чтобы те резали партизан и перекрывали тропу Хо Ши Мина. Мне нужны уязвимые места. Где конкретно пойдет груз?

Шуруп хищно улыбнулся и провел пальцем по карте, обводя жирную красную линию, обозначавшую крупное шоссе.

— А вот тут начинается самое интересное, шеф. По официальным радиограммам, конвои идут вот здесь, по тринадцатому маршруту. Прикрытие с воздуха, броневики, сплошные блокпосты. Туда соваться — верная смерть, там танковая дивизия не прорвется.

Сержант выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом триумфа, и сдвинул палец в сторону глухого, сплошного зеленого пятна на карте.

— Но! В накладных резидента Стивенса есть графа «Спецпоставка Альфа». Я перехватил их переговоры час назад. Завтра на рассвете выходит колонна. Шесть грузовиков «Студебеккер». Охрана — взвод наемников. Груз — новейшие винтовки М16, пластид, сухпайки и, внимание, жалованье для полевых командиров. Идут они не по главному шоссе!

Хмельницкий подобрался. Сонливость как рукой сняло. Офицер вынул сигарету изо рта и наклонился над картой.

— Где? В этой зеленке нет дорог. Судя по изобарам, там сплошной бурелом и болота.

— На американских картах — нет, — победно сверкнул зубами радист. — А вот в личном сейфе резидента нашлась калька. Старая французская лесовозная дорога времен Первой Индокитайской! Она заросла так, что с воздуха ее не срисовать даже через лупу. Зеленый тоннель. Вертушки прикрытия там бесполезны, пилоты просто не увидят колонну. Это скрытая логистическая ветка для самых ценных грузов!

Рязанец взял красный карандаш и аккуратно перенес координаты с кальки на основную карту. Получилась извилистая линия, огибающая горный хребет и проходящая всего в пятнадцати километрах от их текущей базы.

Идеальная мишень. Жирный, неповоротливый конвой, идущий в слепой зоне, без возможности вызвать авиаподдержку.

Командир достал трофейную «Zippo», привычно крутанул ее в пальцах и коротко кивнул своим мыслям.

— Шуруп, ты не сержант. Ты золото партии.

Связист расцвел от похвалы, но тут же принял серьезный вид.

— Будем брать, товарищ старший лейтенант?

— Будем рвать, — жестко поправил инструктор. Хмельницкий встал и повернулся к темноте лагеря. — Ваня! Яник! Арнольд! Кхама с Нгуеном тоже будите. Живо ко мне!

Уже через минуту вокруг красного фонарика собрался военный совет. Заспанный, но мгновенно мобилизовавшийся Скобарь поправлял ремень на штанах. Кабыздох притащил с собой неразлучный дробовик. Арнольд Арчибальдович, как всегда безупречно свежий, аккуратно присел на перевернутое ведро. Капитан Нгуен и лаосец Кхам подошли последними, щурясь со сна.

— Диспозиция следующая, славяне, — без предисловий начал Семен, освещая карту. — Завтра мы сдаем первый экзамен. Шуруп вскрыл скрытую артерию янки. По старой французской дороге пойдет конвой Ванг Пао. Шесть грузовиков. Оружие, жратва, деньги. Воздушного прикрытия не будет из-за густой кроны.

— Оп-па! — жизнерадостно потер огромные ладони обрусевший немец. — Экспроприация экспроприаторов! Карл Маркс аплодирует стоя! Сожжем буржуев к чертовой матери, а тушенку заберем в фонд революции! У меня как раз руки чешутся РПГ обновить по движущейся цели.

— Погоди жечь, пироман, — осадил товарища Иван Михайлович, деловито вглядываясь в карту. — Нам грузовики целиком в пыль стирать не с руки. Там стволы новые, пайки. Местным оборванцам оружие нужно как воздух. С Дегтяревым да ржавыми карабинами они много не навоюют.

— Ваня прав, — кивнул Хмельницкий. — Наша задача — не просто уничтожить конвой. Нам нужны трофеи. Забрать груз, раздать партизанам, а остатки красиво умножить на ноль.

Рязанец перевел взгляд на вьетнамца.

— Нгуен, спроси Кхама. Он местные тропы знает. Вот этот квадрат, где старая дорога пересекает пересохшее русло реки. Там можно устроить засаду?

Азиатский капитан быстро переговорил с командиром Патет Лао. Кхам внимательно изучил карту, затем уверенно ткнул узким пальцем в точку пересечения. Партизан заговорил, активно жестикулируя и изображая отвесные стены.

— Он говорить… это место звать «Ущелье Мертвой Змеи», — перевел Нгуен. — Дорога идти вниз. Узко. Грязь. С двух сторон высокий камень. Машина ехать медленно. Очень медленно. Если закрыть перед и зад — никто не уйдет. Ни один человек.

— Классический каменный мешок, — удовлетворенно констатировал Смолянинов. Сапер задумчиво потер подбородок. — Идеальная геометрия для минной ловушки. Дайте мне пару часов форы, командир, и я гарантирую, что головная машина потеряет управление ровно в той точке, где нам будет удобно. Исключительно точечный подрыв ходовой части, без повреждения ценного груза.

— Добро, Арнольд, — согласился старший лейтенант. — Замыкающий грузовик берет на себя Кабыздох.

— С превеликим удовольствием, шеф! — оскалился штурмовик. — Моя кумулятивная граната поставит жирную философскую точку в конце этой колонны! Никто не сдаст назад!

— Центр колонны кроем мы со Скобарем и Нестором, — продолжил расстановку сил Хмельницкий. — Кинжальный огонь из пулемета и СВД. Выкашиваем охрану. А теперь самое главное.

Офицер посмотрел на Кхама и Нгуена.

— Местные бойцы пойдут с нами. Это их крещение кровью. Они не будут сидеть в кустах. Как только мы подавим основные огневые точки наемников, партизаны идут на зачистку. Будем обкатывать ту тактику, которую вы им сегодня вдалбливали. Посмотрим, чему они научились.

— Не подведут, командир, — уверенно басанул Иван Михайлович. — Злые они. И за свои земли горло грызть готовы. Главное, чтоб под перекрестный огонь не полезли с перепугу.

— За этим проследишь ты, Ваня. Пойдешь с ними в цепи.

Хмельницкий сложил карту и убрал ее в планшет. Красный фонарик потух, погрузив командный пункт в абсолютную темноту.

— До рассвета четыре часа. Пилюле скажите, чтоб готовил индивидуальные перевязочные пакеты. Раненых Зимина и Тарасова оставляем на базе под его присмотром. Остальные — проверять оружие, снаряжать магазины, брать сухой паек на сутки.

Командир диверсантов встал, разминая затекшую спину. В его голосе зазвенела холодная, пролетарская сталь.

— Янки думают, что это их джунгли. Что они могут тайно гонять здесь свои конвои и скупать наемников. Завтра мы докажем им, что они жестоко ошибаются. Готовимся к прыжку, рота. Выступаем через час.

Рассвет над Ущельем Мертвой Змеи занимался неохотно, словно продираясь сквозь густую, липкую завесу тумана. Серая мгла заполнила низину, скрыв разбитую французскую колею под слоем влажной ваты. Джунгли молчали. Даже вездесущие цикады заткнулись, будто чувствуя разлитую в воздухе концентрированную смерть.

Сначала появился звук. Глухой, натужный рев мощных двигателей, перемалывающих грязь. Затем земля мелко задрожала.

Старший лейтенант Хмельницкий, лежавший за поваленным стволом на правом склоне, плавно сдвинул предохранитель карабина. Командир диверсантов поймал в прицел поворот дороги.

Из тумана, натужно ревя моторами и буксуя широкими скатами, вывалилась колонна. Шесть тяжелых трехосных «Студебеккеров», выкрашенных в матовый оливковый цвет. Машины шли медленно, переваливаясь на ухабах, словно беременные бегемоты. На бортах красовались белые звезды, замазанные грязью для маскировки.

В кузовах сидели наемники. Хмонги Ванг Пао вперемешку с белыми инструкторами. Они курили, расслабленно болтали ногами в тяжелых армейских ботинках и явно не ждали нападения в этом забытом богом зеленом тоннеле.

Семен скосил глаза вниз. Там, в грязи у самой дороги, почти слившись с гнилым пнем, притаился Арнольд Арчибальдович. Сапер держал руку на подрывной машинке, провожая взглядом массивный бампер головного грузовика.

«Студебеккер» тяжело плюхнулся передними колесами в ту самую лужу, где покоился сюрприз от аристократа.

Рука инженера крутанула ручку.

Сухой, хлесткий щелчок детонатора потонул в оглушительном грохоте. Взрыв был ювелирным. Столб воды, грязи и огня ударил строго снизу вверх, точно под переднюю ось машины. Двухтонный капот подкинуло в воздух, металл со скрежетом лопнул. Грузовик клюнул носом, развернулся поперек колеи и намертво заклинил проезд. Задний борт при этом даже не тряхнуло — ценный груз остался в полной сохранности.

Наемники в кузове еще не успели понять, что произошло, а из замыкающего колонну тумана уже вынырнул Ян Генрихович.

Штурмовик встал в полный рост посреди дороги, широко расставив ноги-тумбы. Труба РПГ-7 легла на могучее плечо.

— Гутен морген, капиталисты! Получайте диалектику в радиатор! — жизнерадостно рявкнул гигант и нажал на спуск.

Реактивная граната с шипением сорвалась с направляющей. Спустя долю секунды она ударила прямо в решетку радиатора шестого грузовика. Кумулятивная струя мгновенно испарила двигатель, прошила кабину насквозь и вышла через заднюю стенку, подпалив тент. Машина вспыхнула, как спичка. Путь назад был отрезан.

Колонна оказалась зажата в каменном мешке.

— Работаем, славяне! — скомандовал Хмельницкий, беря на мушку пулеметчика во второй машине. Короткий выстрел — и наемник кубарем полетел в грязь.

И тут заговорил Иван Михайлович.

ПКМ в руках псковского богатыря ударил длинной, беспощадной очередью. Тяжелые пули с жутким воем начали крошить борта грузовиков, превращая деревянные рейки в щепки, а человеческую плоть — в кровавые ошметки.

— Здравствуйте, девочки! Принимай пролетарский привет! — басовито приговаривал Скобарь, водя стволом слева направо. Свинцовая метла сдувала охрану с машин, не давая им даже поднять головы. — Лежать, буржуи! Кто встанет — тому премия деревянным макинтошем!

На левом фланге Нестор Шульга творил свою тихую молитву. СВД хлопала размеренно, без суеты. Крестоносец методично выбивал офицеров и тех, кто пытался организовать сопротивление.

— «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его…» — шептал снайпер, ловя в перекрестие белого инструктора ЦРУ, отчаянно орущего в рацию. Хлопок. Инструктор неестественно дернулся и затих на подножке.

Оставшиеся в живых наемники с воплями сыпались из кузовов, пытаясь укрыться за колесами. Они начали беспорядочно палить вслепую по склонам ущелья, кроша ветки и сбивая листья. Но невидимый враг бил сверху, методично и жестоко.

И в этот момент, когда паника среди охраны достигла апогея, из подлеска вынырнули призраки.

Лаосские партизаны пошли на зачистку. Никаких пряток. Никакой стрельбы наугад. Вчерашняя муштра сработала.

Кхам и его молодой напарник выскочили из кустов сдвоенной тенью. Пока первый длинной очередью от бедра всаживал свинец в группу растерянных хмонгов, второй метнул в кузов третьей машины трофейную американскую гранату. Глухой взрыв разметал уцелевших охранников.

— Дави их! — орал Кабыздох, перезаряжая РПГ и одновременно поливая дорогу картечью из дробовика, который он держал одной рукой. — Вперед, пролетариат! Не давать им опомниться!

Азиатские бойцы действовали с пугающей, звериной жестокостью. Если заканчивались патроны, в ход шли приклады, ножи и заточенные саперные лопатки. Местные мстили за сожженные деревни, за напалм, за годы унижений. Они ворвались в боевые порядки конвоя, круша все на своем пути.

Нгуен хладнокровно прикрывал их рывок, короткими перебежками перемещаясь между деревьями и отстреливая тех наемников, кто пытался зайти партизанам во фланг.

Бой продлился не больше четырех минут. Шквальный, концентрированный огонь с возвышенностей и дерзкий штурм лаосцев не оставили противнику ни единого шанса.

Когда стихли последние выстрелы, в ущелье повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь треском догорающего шестого грузовика да бульканьем пробитых радиаторов. Густой запах пороховой гари смешался с металлическим привкусом крови.

Семен поднялся во весь рост, перезаряжая карабин.

— Контроль! — коротко бросил офицер, спускаясь по скользкому склону.

Скобарь тяжело спрыгнул с уступа, держа раскаленный пулемет наизготовку. Богатырь деловито прошелся вдоль раскуроченных машин, изредка одаривая недобитых врагов скупым, но увесистым ударом кованого сапога.

— Чисто, командир. Все упокоились, — отрапортовал пулеметчик, вытирая пот со лба. — Даже жалко. Только разогрелся, а они уже кончились. Никакой выдержки у капиталистов.

Кхам, перемазанный чужой кровью и грязью, подошел к Хмельницкому. Партизан тяжело дышал, но его глаза горели фанатичным восторгом. Он ударил себя кулаком в грудь и благодарно склонил голову. Его люди, живые и ничуть не пострадавшие, сейчас с деловитой сноровкой обшаривали трупы наемников, собирая оружие и боеприпасы.

— Отлично сработали, союзник, — кивнул рязанец, похлопав лаосца по плечу. Затем обернулся к своим. — Арнольд! Что с грузом?

Сапер, уже успевший подняться к третьему грузовику, элегантно откинул брезентовый полог. Внутри ровными рядами стояли деревянные ящики с армейской маркировкой.

Инженер подцепил крышку монтировкой. Раздался хруст ломаемых досок.

— О, джентльмены, здесь у нас настоящая пещера Аладдина, — бархатно возвестил Смолянинов, извлекая на свет божий новенькую, в заводской смазке, винтовку М16. — Черные винтовки. Полный кузов. В следующей машине — пайки и медикаменты. А вот в пятой…

Арнольд перешел к соседнему тенту и свистнул, что для выдержанного аристократа было равносильно истерике.

Десантура сбежалась к борту. Внутри, на обычных деревянных поддонах, стояли небольшие, но тяжелые инкассаторские брезентовые мешки.

Кабыздох нетерпеливо распорол один из них трофейным ножом. На грязные доски водопадом хлынули пачки свежеотпечатанных американских долларов, перетянутых банковскими лентами.

— Матерь божья… — штурмовик ошарашенно почесал затылок дулом дробовика. — Да тут же целый бюджет небольшой африканской страны! Это сколько ж пива можно в ФРГ купить…

— Отставить пиво! — рявкнул Хмельницкий, запрыгивая в кузов. — Это жалованье Ванг Пао. И теперь оно работает на мировую революцию. Нгуен! Скажи своим орлам, пусть грузят винтовки, пайки и деньги на горб. Берем сколько сможем унести. Остальное минируем.

Связист Рябов предупреждал не зря. Пока десантура и партизаны в темпе ошпаренных кошек потрошили конвой, перетаскивая тяжелые ящики в джунгли, над ущельем разнесся отдаленный, но нарастающий стрекот вертолетных лопастей. Радиостанция убитого инструктора ЦРУ, валяющаяся в грязи, истерично захрипела по-английски.

— Шеф, у нас гости на подходе, — хмуро заметил Скобарь, вглядываясь в клочья тумана над деревьями. — Вертушки идут. Минут пять, и будут здесь.

— Значит, уходим по-английски, не прощаясь, — холодно отозвался Семен, спрыгивая на землю. — Арнольд, оставляй визитную карточку. Яник, Ваня — прикрываете отход.

Смолянинов достал из своей сумки несколько зарядов С-4 и с пугающей скоростью распихал их по топливным бакам уцелевших грузовиков, связав все в единую цепь.

Отряд, навьюченный трофеями так, что трещали кости, бесшумно растворился в зеленых зарослях, уходя по крутому склону вверх. Лаосцы тащили ящики с американскими автоматами, не обращая внимания на тяжесть — для них это было настоящее сокровище, ключ к победе в их долгой, изматывающей войне.

Они успели подняться метров на триста, когда над ущельем зависла пара боевых «Хьюи». Вертолеты хищно водили стволами крупнокалиберных пулеметов, ища цель в тумане.

Арнольд Арчибальдович, шедший в середине колонны, остановился. Инженер достал подрывную машинку, окинул взглядом своих товарищей и интеллигентно улыбнулся.

— Прощальный салют в честь господина Стивенса, — произнес сапер и нажал рычаг.

Внизу, в каменном мешке, разверзся настоящий филиал ада. Синхронный подрыв четырех заминированных грузовиков, набитых остатками боеприпасов, выплюнул в небо гигантский огненный гриб. Ударная волна с такой силой ударила в стенки ущелья, что вертолеты янки швырнуло в стороны, словно сухие листья. Одному «Хьюи» оторвало хвостовой винт осколком борта, и он, бешено вращаясь, рухнул прямо в огненное пекло догорающей колонны.

— Вот теперь экзамен сдан на отлично! — проревел Кабыздох, перекрикивая эхо взрывов. Штурмовик поправил сползающий мешок с долларами. — Диалектика в чистом виде! Пришли, увидели, экспроприировали!

Хмельницкий усмехнулся, поправляя ремень трофейной М16 на плече. Операция прошла безупречно. Они не только перерезали артерию снабжения армии наемников, но и вооружили своих союзников до зубов.

Джунгли Лаоса больше не были охотничьими угодьями ЦРУ. В этих лесах появился новый, крупный хищник. И звали его советский десант. Командир подал знак, и отряд, растворяясь в зелени, ускорил шаг. Нужно было возвращаться на базу — впереди их ждала еще уйма работы.

Утро на партизанской базе началось с отборного, многоэтажного мата прапорщика Пилюли. Санинструктор бегал вокруг ручья, размахивая пухлой пачкой стодолларовых купюр, и громогласно распекал молодого лаосского бойца.

— Ты куда эту бумагу потащил, дистрофик⁈ — бушевал эскулап, тыча франклинами прямо в лицо перепуганному азиату. — Я тебе для чего лопухи показывал? У этой типографской краски токсичность такая, что у тебя вся задница волдырями пойдет! Я тебя потом зеленкой мазать не буду, сразу йодом прижгу, чтоб до самых гланд пробрало!

Лаосец ни слова не понимал, но грозная интонация и упоминание йода заставили его вытянуться по стойке смирно.

Иван Михайлович Скобарь, сидевший на бревне и методично разбиравший трофейную М16, только добродушно хохотнул в густые усы.

— Не шуми, Петрович. У парня тяга к буржуазной роскоши проснулась. Хотел, так сказать, приобщиться к американской мечте через самое сокровенное место.

— Я ему сейчас такую мечту через клистир устрою, он забудет, как по нужде ходить! — не унимался прапорщик, пряча забракованную туалетную бумагу стоимостью в десять тысяч долларов обратно в вещмешок. — Антисанитария сплошная!

На поляну, хрустя ветками, вывалился Кабыздох. Обрусевший немец тащил на плече целую охапку сухого бамбука для костра.

— Что за шум, а драки нет? — жизнерадостно прогудел штурмовик, сваливая дрова у кострища. — Ваня, ты посмотри, как капитал разлагает неокрепшие умы пролетариата! Стоило только принести в лагерь мешок денег, как началась форменная деградация. Прав был старик Маркс — нет такого преступления, на которое не пойдет капиталист ради трехсот процентов прибыли!

— Ты мне Марксом не тычь, Яник, — Скобарь с раздражением отложил в сторону пластиковое цевье американской винтовки. — Ты лучше скажи, как эту пластмассовую дуру нормально смазать? Там зазоры такие, что пылинка попадет — и клин словишь. Игрушка, а не оружие. Тьфу! То ли дело наш Калашников — в болото уронил, сапогом пнул, и он дальше строчит.

— Тактика, Ваня, тактика! — Кабыздох поднял вверх указательный палец. — Это оружие для чистоплюев. Выскочил из вертолета, пострелял и обратно в казарму, кока-колу пить. А мы их сейчас лицом в нашу пролетарскую грязь макаем.

Дискуссию прервал старший лейтенант Хмельницкий. Командир вышел из-под скального козырька, на ходу протирая лицо влажным полотенцем. Рязанец выглядел свежим, собранным и по-армейски жестким.

— Кончай балаган, славяне, — негромко, но веско приказал офицер. — Скобарь, заканчивай с матчастью, проверь посты. Пилюля, как там Зимин с Тарасовым?

— Температуры нет, швы чистые, товарищ старший лейтенант, — тут же отчеканил санинструктор, забыв про инцидент с валютой. — Жрать просят так, что за ушами трещит. На американских пайках быстро массу наберут. Через недельку в строй поставлю.

— Добро.

Из зарослей бесшумной тенью вынырнул Нестор Шульга. Снайпер только что сменился с дежурства на периметре. Крестоносец привычно перекрестился, снимая с плеча СВД.

— Командир. Нгуен с Кхамом возвращаются. Идут быстро, не таятся. Судя по лицам — новости принесли.

Хмельницкий подобрался. Ночная вылазка Кхама в соседние деревни с пачками долларов должна была принести первые плоды.

Вскоре на поляну действительно вышли капитан Нгуен и командир лаосских партизан. Кхам выглядел уставшим, его одежда намокла от росы, но глаза горели хищным, азартным огнем. Вьетнамец тут же подошел к Семену.

— Докладывай, союзник. Как прошла торговля? — рязанец жестом пригласил разведчиков к плоскому камню, заменявшему стол.

— Торговля хорошо, командир, — Нгуен утер пот со лба и довольно оскалился. — Кхам ходить к людям, которые рис для база продавать. Дать много денег. Очень много. Сказать, что это подарки от лейтенант Сун.

— Сун? Это кто такой? — нахмурился Скобарь, подходя ближе к импровизированному штабу.

— Сун — правая рука генерал Ванг Пао, — пояснил капитан, старательно выговаривая русские слова. — Он отвечать за снабжение. Теперь вся деревня думать, что Сун украл деньги американцев и спрятал. Американский конвой пропал, а Сун вдруг много доллар платить начал.

Хмельницкий усмехнулся. Операция «гнилое семя» дала всходы быстрее, чем он рассчитывал.

— Отлично сработано. Что наемники? Как отреагировали?

— Они злой. Очень злой, — Нгуен рубанул ладонью воздух. — Три месяц без зарплата. Сидеть на база «Гризли», пить рисовый водка. Утро один отряд Суна стрелять начал. Драка большой был. Американцы из Сайгон звонить, ругаться. Сказать, что прислать проверка на вертолет. Искать деньги.

— Вот это я понимаю — диалектический материализм в действии! — громогласно восхитился Кабыздох, потирая пудовые кулаки. — Буржуи начали жрать друг друга из-за резаной бумаги!

Из своей ниши с аппаратурой выскочил Шуруп. Радист на ходу натягивал наушники на шею, размахивая исписанным листом из блокнота.

— Товарищ старший лейтенант! Подтверждаю слова союзника! Эфир просто кипит! — скороговоркой доложил сержант. — Янки в ярости. Они перехватили слухи из деревень. Ванг Пао кричит, что это клевета коммунистов, но ему не верят. Через два часа на эту их базу «Гризли» прилетает борт из Сайгона. Везут инспектора ЦРУ с охраной и, судя по всему, следователей. Будут трясти генеральских замов.

Семен достал полетную карту и развернул ее на камне.

— Где эта база «Гризли»?

Нгуен уверенно ткнул узким пальцем в точку на карте, километрах в двадцати к югу от их текущего укрытия.

— Здесь. Старый французский форт у река. Там склад бензин и склад патрон. Наемники там спать. Охрана сейчас плохой. Они друг друга больше бояться, чем партизан.

Рязанец достал из кармана разгрузки трофейную зажигалку «Zippo», крутанул ее в пальцах, не высекая огня. Мозг командира работал как сверхмощный арифмометр, просчитывая варианты.

Враг дезориентирован. Наемники готовы перестрелять собственных командиров. Прилет инспектора ЦРУ — это идеальная мишень. Если уничтожить эту комиссию прямо на базе Ванг Пао, американцы решат, что генерал окончательно вышел из-под контроля и поднял мятеж.

— Значит так, славяне, — голос Хмельницкого стал холодным и рубленым. Вокруг камня мгновенно повисла тяжелая, рабочая тишина. — Ситуация идеальная. Мы бьем прямо в осиное гнездо, пока осы грызутся между собой. Цель — база «Гризли». Задача — устроить там показательный ад во время визита американской комиссии.

— Полный снос, шеф? — деловито уточнил Арнольд Арчибальдович. Инженер изящно поправил воротничок тельняшки и достал из кармана чистый носовой платок, протирая им лезвие ножа. — Вы упомянули склад горюче-смазочных материалов. Это открывает поистине безграничные горизонты для архитектуры разрушения.

— Именно, Арнольд. База должна взлететь на воздух так, чтобы в Сайгоне стекла дрожали. Но главное — мы должны оставить четкий след. Янки должны быть уверены, что их инспекторов подорвали люди Ванг Пао.

Семен повернулся к вьетнамцу.

— Нгуен. Скажи Кхаму, пусть отберет четверку самых толковых и выносливых бойцов. Пойдут с нами налегке. Оружие — только американские М16 из трофейных. Оставим на базе пару пустых магазинов и гильзы от их новеньких винтовок.

Скобарь одобрительно хмыкнул, поглаживая ствол своего ПКМ.

— Грамотно, командир. Подстава в чистом виде. Пусть потом доказывают, что это не их наемники с катушек слетели.

— Выдвигаемся через тридцать минут, — скомандовал Хмельницкий. — Форма одежды — штурмовая. Боекомплект полный. Арнольд, бери максимум пластида, спалишь им всю горючку. Яник — на тебе вертушка инспекторов. Она не должна улететь.

— Эта стрекоза останется там навечно, шеф! — оскалился обрусевший немец, похлопывая по тубусу гранатомета. — Оформлю ей кумулятивный билет в один конец!

— Шуруп, остаешься на связи, глаз с эфира не спускать. Пилюля, периметр на тебе.

Офицер обвел взглядом свою команду. Грязные, заросшие щетиной, но спаянные в единый, смертоносный монолит бойцы. Они уже не просто выживали в этих джунглях. Они диктовали свои правила игры.

— Заканчиваем перекур. Пора показать капиталистам, как выглядит настоящий пролетарский аудит, — жестко резюмировал рязанец. — Разойтись по задачам. Время пошло.

Лагерь мгновенно взорвался деловитой активностью. Лязг затворов, хруст закрываемых подсумков и тихие, сосредоточенные переговоры заполнили утренний лес.

Обратный путь выжал из отряда все соки. Одно дело — идти налегке, обвешавшись лишь боекомплектом, и совсем другое — переть на горбу ящики с трофейным железом, цинки и тяжеленные мешки с резаной бумагой.

Под спасительные своды базового лагеря диверсанты втянулись, когда солнце уже начало скатываться за горизонт, заливая небо тревожным багровым светом.

Едва командирский сапог коснулся утоптанной земли, из-под скального козырька пулей вылетел сержант Рябов. Связист размахивал наушниками, словно шаман бубном, а рот у него рвался до самых ушей.

— Командир! Товарищ старший лейтенант! — завопил Шуруп, едва не снеся с ног уставшего Нестора. — Я сейчас от счастья рацию расцелую!

— Не суетись под тесаком, связист, — хрипло, но с явной усмешкой осадил парня Хмельницкий. Офицер сбросил тяжелую разгрузку на ящик и с хрустом размял забитую спину. — Докладывай толком, пока я тебе антенну в одно место не вкрутил. Что там у янки?

— Амеры нашу наживку вместе с крючком и грузилом заглотили! — связист вытянулся в струнку, но радостно скалиться не перестал. — В Сайгоне вой стоит такой, что у меня лампы в приемнике греются. Они на холме наши сброшенные магазины от М16 нашли!

Шуруп перевел дух, заглядывая в замусоленный блокнот.

— Короче, штаб ЦРУ открытым текстом обвинил Ванг Пао в мятеже и расстреле федеральной комиссии. А этот царек в ответ благим матом орет, что это сайгонская подстава, чтоб бабки ему не платить! Пару часов назад две вертушки попытались сесть в ставке Ванг Пао, так хмонги по ним из всех стволов влупили! Решили, что это за генералом арестная команда прилетела. Один борт подбили, он еле до Таиланда дотянул. У них там натуральная гражданская война началась!

— Вот она, мать ее, диалектика паранойи! — громогласно рявкнул Кабыздох. Штурмовик скинул на траву пустой тубус от гранатомета и с наслаждением похрустел пудовыми кулаками. — Как метко подмечал старик Кант: «Один глядит в лужу и видит грязь, а другой — отражение звезд». Янки в этой луже измену увидели. Мы им просто зеркало подставили, а они сами себе морды бить начали!

— Хорош трепаться, мыслитель, — Иван Михайлович бережно опустил ПКМ на брезент и принялся деловито отстегивать короб. Псковский богатырь тяжело посмотрел на радиста. — Ты по сути давай. Наемники что? Совсем берега попутали?

— Абсолютно, дядя Ваня, — радостно кивнул сержант. — Без зарплаты, без кураторов… Они сейчас как слепые котята в бетономешалке. Патрули с дорог сняли, все стягиваются к главной базе Ванг Пао, ждут карательного удара авиации.

Старший лейтенант подошел к ручью, зачерпнул ледяной воды и щедро плеснул в лицо, смывая въевшуюся пороховую гарь.

Враг парализован собственным страхом и жадностью. Идеальный момент. Офицер вытерся чистой ветошью, которую молча сунул подоспевший Пилюля.

— Значит так, славяне. Внимание сюда, — голос Семена мгновенно срезал радостный гул на поляне.

Десантники и подошедшие лаосцы обступили командира. Капитан Нгуен встал по левую руку, готовый переводить приказ для Кхама и его людей.

— Официальный краник мы буржуям перекрыли, — начал инструктор, расстилая на плоском камне карту. — Но у этого жирного паука Ванг Пао есть заначка. Теневая артерия. Наемников надо кормить, иначе они разбегутся. Откуда генерал берет неучтенный кэш?

Нгуен хмуро кивнул и ткнул пальцем в северо-западный сектор карты, где зеленое пятно джунглей переходило в жесткие перепады высот.

— Он делать белый порошок. Опиум, — с акцентом, но жестко произнес азиатский офицер. — Местные сажать мак. Солдаты Ванг Пао забирать. В горах есть секретный завод. Делать героин. Американские самолеты без номеров увозить порошок, привозить золото.

— Замечательная у них тут экономика, — брезгливо скривился Арнольд Арчибальдович, тщательно протирая руки спиртовой салфеткой. Сапер выглядел так, словно только что вышел из парикмахерской. — Наркотрафик под крышей спецслужб. Грязный бизнес, командир. Но с точки зрения архитектуры подрыва — цель благородная.

— И мы эту лавочку прикроем. С концами, — отрезал рязанец. — Сожжем лаборатории и склады с готовой дурью — Ванг Пао останется с голой задницей. Наемники без бабок воевать не станут, разбегутся по норам или сдадутся Патет Лао. Выбьем табуретку из-под ног всей американской агентуры в регионе.

— Дело нужное, командир, — басовито поддержал Скобарь, поглаживая усы. — Одурманивание рабочего класса терпеть нельзя. Наркоту палить — святое дело. Только топать туда, поди, через сплошной бурелом? Где этот их завод?

Хмельницкий посмотрел на Кхама. Партизанский вожак внимательно слушал перевод и коротко кивал. Лаосец шагнул к карте и провел узким, мозолистым пальцем извилистую линию по ущельям.

— Кхам говорить… место называется «Лонг-Тиенг Два», — перевел Нгуен. — Глубоко в скалах. Охрана злой. Собаки, пулеметы, мины. Туда идти долго. Три дня через болото.

— Три дня — это пыль для матроса, — Семен хлопнул по камню. — Главное — знаем куда бить. Враг занят грызней с Сайгоном, они удара в спину не ждут. Подготовимся и…

— Товарищ старший лейтенант! Тормози машину! — неожиданно вклинился прапорщик Пилюля. Санинструктор решительно втиснулся между здоровяками, уперев руки в бока. — Я дико извиняюсь, но вы мне личный состав в загнанных лошадей превратили!

Эскулап обвел суровым взглядом грязные, изможденные лица бойцов.

— Они за двое суток намотали полсотни верст по джунглям, сожгли конвой, развалили базу! Вон, у местных глаза ввалились, да и наши на соплях держатся. Я, как санинструктор, объявляю карантин! Сутки отсыпного, иначе я за их моторы не ручаюсь. И пусть только кто-то попробует возразить!

Кабыздох уже набрал в грудь воздуха, чтобы выдать тираду о неисчерпаемых резервах штурмового духа, но наткнулся на тяжелый, не предвещающий ничего хорошего взгляд доктора. С Пилюлей в медицинских вопросах не спорили — клистир с ромашкой был не байкой, а суровым дисциплинарным аргументом.

Семен усмехнулся, признавая правоту прапорщика.

— Принимается, Иннокентий Петрович. Никто сегодня никуда не бежит. Сутки на жесткое восстановление.

Инструктор посмотрел на свою команду.

— Слушай боевой приказ. Отдыхать, жрать от пуза, пидорасить стволы до блеска. Пилюля — выдать всем пайковые витамины, осмотреть ноги, чтоб ни одной потертости. Арнольд, проверь остатки пластида и запалы, бахать будем по-взрослому. Шуруп — с рации не слезать, фиксируй каждый чих янки в эфире.

— Есть! — слаженно рявкнула десантура.

Кхам и его партизаны, уловив по интонации, что на сегодня война отменяется, с облегчением выдохнули и побросали на траву трофейные М16. Азиаты тут же принялись разводить костер для ужина. Впервые за годы партизанщины они чувствовали себя не дичью, а настоящими, грозными охотниками.

Спустя час над стоянкой поплыл густой запах разогреваемой тушенки. Иван Михайлович и Ян Генрихович, умытые и переодетые в сухие тельники, сидели возле огня, священнодействуя над пузатой американской флягой с «шилом».

— За пролетарскую удачу, — философски прогудел обрусевший немец, принимая из рук пулеметчика мятую кружку. — И чтоб буржуям икалось. Энгельс учил, что материя первична. А когда первичная материя вражеской базы красиво разлетается на атомы — это еще и для души полезно!

— Ты, Яник, спирт не заговаривай, — добродушно осадил его здоровяк, опрокидывая свою дозу. Пскович крякнул и занюхал сухарем. — Нам еще этот наркоманский завод на молекулы разбирать. Завтра попотеем.

Нестор Шульга сидел поодаль, в густой тени баньяна. Снайпер аккуратно, медитативными движениями протирал оптику СВД чистой ветошью. На его обветренных губах блуждала легкая полуулыбка.

— «Всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь», — вполголоса процитировал крестоносец, не отрывая взгляда от оружия.

Опиумные лаборатории ЦРУ были именно таким гнилым, отравленным деревом. И советский спецназ уже вовсю точил топоры, чтобы срубить его под самый корень.

Сборы напоминали слаженный танец профессиональных грузчиков, где вместо пианино и шкафов таскали цинки с патронами, трофейные винтовки и ящики с золотом. Каменная подкова базы, служившая диверсантам домом, стремительно пустела.

Прапорщик Пилюля суетился вокруг своих медицинских укладок, напоминая разъяренную наседку. Эскулап лично контролировал погрузку каждого бинта на худые спины лаосских партизан.

— Тащите аккуратнее, ироды! — шипел санинструктор, отгоняя Кабыздоха, случайно задевшего ногой коробку. — Там спирт и трофейный морфин! Уроните — я вас мхом лечить буду! И подорожник слюнями к культям приклеивать! Понял меня, боец⁈

Молодой партизан, к которому обращался Пилюля, испуганно закивал, хотя не понял ни слова, и вцепился в ящик так, словно это был спасательный круг.

Чуть в стороне Арнольд Арчибальдович творил свое разрушительное искусство. Аристократ аккуратно раскладывал кубики пластида С-4 по самым неочевидным местам покинутого лагеря: под золу остывшего костра, в щели между камнями, под брошенные ради маскировки пустые банки из-под американской тушенки.

Старший лейтенант Хмельницкий, уже закинувший на плечо карабин, подошел к склонившемуся над растяжкой инженеру.

— Ну что, профессор? Чем планируешь удивлять дорогих гостей? — поинтересовался командир, окидывая взглядом заминированную площадку. — Учти, по нашу душу придут не наемники-наркоманы. Сайгон пришлет спецов. «Зеленых беретов» или еще какую-нибудь элиту. Они на обычную леску с гранатой не купятся.

Смолянинов изящно распрямился и отряхнул пыль с коленей. Лицо сапера светилось тихой, профессиональной гордостью.

— Обижаете, Семен. Обычная леска — это моветон, — бархатно отозвался специалист, указывая тонким пальцем на едва заметную нейлоновую нить, натянутую у самого входа в лагерь. — Я приготовил для американских коллег сюрприз с двойным дном. Психологический капкан на отличника боевой подготовки.

Арнольд достал из кармана крошечный медный контакт.

— Идущий в авангарде сапер обязательно заметит эту нить. Он же профессионал. Спецназовец остановит группу, достанет кусачки и аккуратно перережет растяжку, будучи полностью уверенным в своем превосходстве. Но фокус в том, командир, что цепь здесь замкнута. Взрыватель сработает не на натяжение, а на разрыв. Как только их бравый парень перекусит провод…

— … замкнется резервное реле, и весь лагерь взлетит на воздух к чертовой матери, — довольно закончил мысль рязанец. Офицер одобрительно похлопал инженера по плечу. — Грамотно. Люблю, когда враг гибнет от собственного профессионализма. Заканчивай, у нас пять минут.

Оставив смертоносный сюрприз ждать своих жертв, отряд бесшумно втянулся в джунгли. Далеко уходить не стали. Хмельницкий повел группу вверх по склону, на нависающий над ущельем скальный карниз, метрах в трехстах от заминированной базы. Позиция была идеальной: отличный обзор, густая растительность для маскировки и надежные пути отхода через перевал.

Заняв места, диверсанты превратились в статуи. Лаосцы, проинструктированные Нгуеном, замерли в зарослях папоротника, даже не дыша.

Ждать пришлось около двух часов. Джунгли жили своей жизнью: кричали попугаи, шелестел ветер, где-то вдалеке монотонно журчала вода.

Сержант Рябов, пристроивший рацию между корней баньяна, внезапно поднял руку и сдвинул наушник.

— Командир, — еле слышно шепнул связист. — На тактической частоте янки короткие щелчки. Вертушки высадили их километрах в пяти отсюда. Идут пешком. Режим радиомолчания.

— Готовность номер один. Огонь без моего приказа не открывать, — передал по цепочке Хмельницкий.

Нестор Шульга прильнул к оптике СВД. Крестоносец почти слился со своей винтовкой, медленно сканируя зеленую стену напротив покинутого лагеря.

— Вижу движение, — бесстрастно доложил снайпер. — Идут грамотно. Как тени. Камуфляж «тигровые полосы», лица в боевой раскраске. Оружие с глушителями. Настоящие псы войны. Это не Ванг Пао, шеф. Это американская спецура.

Из джунглей в каменную подкову действительно начали просачиваться фигуры. Двигались американцы плавно, профессионально перетекая от укрытия к укрытию. Никакого лязга, никаких разговоров — только короткие жесты руками.

Их было двенадцать человек. Настоящая элитная разведгруппа.

Авангардный дозорный — здоровенный негр с банданой на голове — остановился у самого входа в лагерь. Спецназовец вскинул кулак, и вся группа мгновенно залегла, взяв сектора под прицел.

Американец присел на корточки, внимательно изучая землю. Затем достал из разгрузки нож и аккуратно раздвинул листья.

— Нашел, голубчик, — басовито, на грани слышимости выдохнул Иван Михайлович, наблюдая за процессом сверху. — Смотри, Яник, сейчас он себя героем почувствует.

— Пусть чувствует, — оскалился штурмовик. — Как говорил Гегель: «История повторяется дважды. Первый раз в виде трагедии, второй — в виде куска фарша».

Внизу дозорный обернулся к своему командиру, показал два пальца, затем перекрестил их, обозначая найденную растяжку. Командир спецназа одобрительно кивнул и жестом приказал обезвредить.

Американец достал тактические кусачки. Осторожно, высунув от напряжения кончик языка, подцепил нейлоновую нить. Спецназовец явно гордился тем, что перехитрил русских варваров.

Щелк.

Тонкая нить лопнула.

На долю секунды в лагере повисла абсолютная, звенящая тишина. Дозорный успел убрать кусачки в подсумок, когда сработало реле Арнольда.

Семь кубиков пластида, хитро распиханных по всей площади базы, сдетонировали одновременно.

Каменную подкову накрыло ревущим, ослепительным морем огня. Взрыв был такой силы, что взрывная волна ударила по ушам диверсантов даже на их возвышенности, обдав лица жаром и сорвав листья с деревьев.

Элитную группу просто стерло. Дозорного разорвало на куски мгновенно, остальных швырнуло на скалы, перемолов в мясо каменной шрапнелью, которую заботливый сапер щедро добавил к зарядам. Из двенадцати человек после того, как осел дым и пыль, признаки жизни подавали только двое. Один стонал, пытаясь зажать оторванную по локоть руку, второй полз по земле, оглушенный и ослепший, оставляя за собой кровавый след.

— Ювелирно, профессор, — с ледяным спокойствием констатировал Хмельницкий, глядя на дымящуюся воронку, в которую превратился их бывший дом. — Пять баллов за архитектуру.

— Служу трудовому народу, — скромно склонил голову аристократ, поправляя воротничок.

Кхам, увидев результат, инстинктивно вскинул свою М16, готовый добить раненых врагов, но рязанец жестко перехватил ствол партизана.

— Нгуен, скажи ему — отставить! — приказал офицер. — Патроны не тратить. Позицию не светить. Мы им уже всё объяснили. Пусть те, кто прилетит за трупами, увидят, что здесь произошло. Это сломает их боевой дух лучше любой пули.

Снизу, перекрывая треск догорающего кустарника, донеслось шипение чудом уцелевшей американской рации. Кто-то из раненых пытался вызвать помощь, хрипя в микрофон окровавленными губами.

— Ну что, славяне, презентация прошла успешно, — Хмельницкий закинул карабин за спину и развернулся к своим бойцам. — Янки теперь поняли, что охотники здесь не они. А мы только начали. Скобарь, поднимай колонну. Уходим вглубь гор. Пора наведаться к генералу Ванг Пао в гости и забрать остатки его армии себе.

Отряд бесшумно снялся с позиций. Партизаны, навьюченные золотом и оружием, шагали с гордо поднятыми головами. Ужас, который долгие годы внушали им американские коммандос, сгорел сегодня в пламени пролетарского фугаса. Джунгли приняли своих истинных хозяев, сомкнув зеленые своды за спинами уходящего советского десанта.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.