Когти в офисе — 2

Настоящий перевод выполнен исключительно творческим трудом переводчика и является охраняемым объектом авторского права как производное произведение в соответствии с действующим законодательством. Перевод не является официальным и выкладывается исключительно в ознакомительных целях как фанатский. Просьба удалить файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Любое воспроизведение или использование текста перевода, полное или частичное, допускается только с указанием авторства переводчика и без извлечения коммерческой выгоды.

Большая просьба НЕ использовать русифицированную обложку в таких социальных сетях как: Инстаграм, Тик-Ток, Фейсбук¹, Твиттер, Пинтерест.

Переводчик — Юля Космос

Редактура — Оля

Перевод выполнен для тг-канала и вк группы «Клитература».

Что за безответственность, черт возьми! Кто, черт возьми, так плотно закрывает ящики?!

Я издаю негромкий звук разочарования, от которого дребезжит весь металлический картотечный шкаф, пока я борюсь с единственным ящиком, в который мне нужно засунуть этот отчет. Этот звук — единственный намек на то, что я теряю самообладание. И теряю его, между прочим, перед предметом мебели.

Можно было бы подумать, что, работая в компании, управляемой советом нежити и возглавляемой грозным некромантом, можно было бы ожидать такого рода мелочей. С другой стороны. Я ожидаю, что у моих коллег в Корпорации Зло будут какие-то стандарты в отношении того, как они оформляют документы.

Я отступаю на шаг, стряхивая с рубашки несуществующую пыль, хотя она едва ли вообще помялась. Я делаю глубокий успокоительный вдох.

Урегулирование сложных конфликтов — это обычно моя сильная сторона. Но ведение переговоров с плохо обслуженными стеллажами не моя сфера деятельности.

День у меня, признаться, и так не задался, но это уже начинает откровенно бесить. Нет причин, по которым кто-то должен так плотно закрывать ящики. Это абсурд. Я уже почти готова сделать этикетку и прилепить: Ящик Джениз. НЕ ЛЕЗТЬ. Просто чтобы люди перестали захлопывать его и усложнять работу еще больше.

Я делаю еще один недостаточно успокаивающий вдох, от которого у меня раздуваются ноздри.

Нет. Я не собираюсь это делать.

Я вернусь к своему рабочему месту и напишу электронное письмо с напоминанием о правилах, касающихся ущерба имуществу компании, и разошлю его всем, кто находится на этом этаже, и всем, кто, как я подозреваю, мог пользоваться этим шкафом. А потом я отправлю еще одно письмо, уже всем сотрудникам компании, с напоминанием о том, что ежегодная оценка эффективности уже не за горами, чтобы эти письма пришли рядом и заставили кого-нибудь попотеть.

Я брошу тень тревоги на каждого, кто вообще осмелится подумать о том, чтобы воспользоваться моим ящиком.

Этот план действий, каким бы мелочным он ни был, все же успокаивает меня.

Я сдаюсь и перестаю пытаться его открыть, но напоследок хлопаю по шкафу ладонью, чтобы окончательно сбросить агрессию.

Отдел IT уже просил меня перестать бить по компьютеру, когда тот барахлит, но что касается неодушевленных предметов, я всегда считала ударно-механическое обслуживание самым убедительным способом. В конце концов, я не могу поставить мебель в скрытую копию письма и принудить ее к сотрудничеству.

Все же я быстро оглядываюсь, чтобы убедиться, что никто не заметил эту совершенно непрофессиональную вспышку. Дверь открыта, но я…

— Вам… нужна помощь?

Я резко оборачиваюсь на голос, приводя в порядок свой внешний вид, все мелочи, которые я постоянно возвращаю на место: прическу, рубашку, очки. Обычно я не позволяю никому видеть во мне человека, который теряет самообладание. Когда работаешь в отделе кадров, важно быть немного отстраненной. Если позволять мелочам задевать тебя или принимать проблемы других людей близко к сердцу, у тебя каждый день будут плохие дни.

К счастью для меня, голос принадлежит кому-то незнакомому.

Как и тень высотой почти в десять футов², заслоняющая дверной проем. Толстая черная оправа его очков соперничает за внимание с парой клыков цвета слоновой кости, которые выступают на несколько дюймов из нижней челюсти. Он занимает почти весь проем, плечи шире дверной рамы. Он пригибается, проходя внутрь, чтобы не удариться головой о верх, и завеса темных волос падает ему на лицо.

Войдя полностью, он словно сутулится, стараясь ни на что не наткнуться. Это трудная задача сама по себе, просто из-за того, что он заставляет хранилище казаться намного меньше, чем оно есть на самом деле. Но то, как он при этом смотрит в пол, заставляет меня задуматься, есть ли в его действиях элемент застенчивости.

Я вижу, что правая сторона его головы выбрита наголо, в типичной орочьей манере, обнажая заостренное, разорванное ухо с множеством острых на вид пирсингов.

Мой взгляд прикован к его рубашке, застегнутой до самого горла, к тому, как натягивается ткань на этих бедных маленьких пуговицах, когда он делает вдох. На левой стороне его рубашки нагрудный карман достаточно широкий, чтобы вместить четыре ручки разных цветов и калькулятор.

Он, должно быть, из бухгалтерии или что-то в этом роде.

— Его заклинило, — говорю я, кивая в сторону шкафа. Бросаю взгляд на его руки, которые, по моим прикидкам, примерно с ширину моего бедра. Я знаю, что орки ширококостные, но, полагаю, у них достаточно мускулов, чтобы открыть шкафчик.

— Возможно, из-за вот этой вмятины, — кивает он, обращаясь скорее к моим туфлям, чем ко мне.

Теперь, когда он упоминает об этом, я и правда замечаю небольшую вмятину в нижнем углу.

— Можно?

Я киваю и обхожу его в крошечной комнатке, чтобы дать доступ к угловому шкафу с папками.

Он опускается на колени перед ним, как раз на уровне застрявшего ящика и дергает его.

Ничего.

Сначала я думаю, что все дело в том, что его пальцы просто слишком большие, чтобы нормально ухватиться за маленькую ручку ящика. Однако, когда он тянет во второй раз, весь шкаф выдвигается на пару дюймов из углублений в ковре.

— Нет, тянуть надо как бы вверх, под углом, — говорю я, наклоняясь и хватаясь за то место, которое осталось для меня на ручке.

Не знаю, что на меня нашло, но я просто не могу стоять в стороне и смотреть, как работу делают неправильно.

Я дергаю вверх, под углом раз, другой…

Ящик выскакивает, и мой локоть резко летит назад, врезаясь ему прямо в нос.

Он отшатывается, а я закрываю рот руками, понижая вопль ужаса до жалкого писка.

— О нет, мне так жаль… — начинаю говорить я, и мое лицо заливается краской. От этого унижения по моему телу разливается жар, как чернила по воде.

Я только что заехала ему локтем по лицу. Я что-нибудь сломала? Конечно, у орков кости слишком прочные, чтобы какой-то жалкий человек мог их раскрошить… Так ведь?

— Не волнуйся, это просто случайность, — говорит он, прикрывая нос своей огромной ладонью, будто я способна нанести еще больший урон, чем уже сделала.

— Но твой нос, мне правда очень жаль, — повторяю я, словно это может что-то изменить.

Он машет другой рукой, отметая мои переживания, и небрежно пожимает плечами, как будто удар локтем в лицо — это не повод для беспокойства, и не то, из-за чего нам нужно составлять целый отчет о несчастном случае.

Он убирает руку, и по его лицу начинает стекать темно-зеленая кровь. Немного крови размазано по ладони, и когда он смотрит на нее, его взгляд за стеклами очков темнеет.

— О, черт.

Я задыхаюсь от вида того, что натворила, и в тот же миг, как вдыхаю, все волоски на коже встают дыбом, а щеки заливает румянец.

Мое сердце бешено колотится, а в голове что-то не так. Не то чтобы я собиралась упасть в обморок при виде крови или что-то подобное, скорее, это похоже на приступ лихорадки. Я чувствую ее всем своим нутром.

— Да, эм… именно это я и говорю, это плохо, — отвечаю я.

Я отворачиваюсь и осматриваю комнату в поисках коробки с салфетками, но ощущение продолжает усиливаться. Здесь хранится упаковка бумажных полотенец для офисной кухни. Я разрываю пластик и беспорядочно достаю несколько кусочков.

Когда я поворачиваюсь обратно, ощущение накатывает второй волной. Оно настолько тяжелое, что, кажется, я на несколько секунд вообще забываю дышать. В этой комнате определенно слишком жарко для моего кардигана.

Я смотрю на него: он запрокинул голову, осторожно зажимает переносицу одной рукой, а другую держит под подбородком, чтобы ловить кровь. Капля уже запачкала его рубашку, ткань натягивается на пуговицах еще сильнее, чем раньше.

— При носовом кровотечении нужно наклонить голову вперед, — бормочу я.

Слова звучат не так, как мне хотелось бы: властно, как будто у меня все под контролем, как будто я сохраняю хладнокровие в сложных ситуациях.

— Что-то там про силу тяжести и… о.

У меня подкашиваются колени, когда я пытаюсь подойти ближе и протянуть ему бумажные полотенца. Они выскальзывают у меня из руки и жалко падают ему на колени. У меня даже нет возможности упрекнуть себя за то, что я их уронила, я так подавлена физически, и понятия не имею почему.

Именно тогда я узнаю некоторые ощущения, охватывающие мое тело. Отчаянная, ноющая пустота между ног, пульсирующий от возбуждения клитор, тот факт, что теперь я могу точно сказать, где находятся мои соски в лифчике.

В такой ситуации кровь вообще-то должна приливать только к мозгу. Мне нужно выйти из этой комнаты.

Я разворачиваюсь, запихиваю отчеты в ящик и выбегаю за дверь. Я не понимаю, что на меня нашло, но я едва способна соображать, пока не оказываюсь в уборной рядом с моим офисом, прижимаясь лицом к холодному фарфору раковины. Я открываю кран и с трудом удерживаюсь от того, чтобы не засунуть голову целиком под струю, как женщина из плохо написанного фильма девяностых.

Вместо этого я хотя бы немного внимательнее отношусь к своему макияжу: набираю в ладони холодную воду и обмываю щеки и лоб, стараясь, чтобы не потекла тушь.

Воздух здесь прохладный и легкий. Я делаю глубокие вздохи, как будто только что тонула.

Когда ко мне возвращается хотя бы часть мозга, я выдергиваю из диспенсера с десяток бумажных полотенец и смачиваю их под краном. Отжимаю и прижимаю к шее. Впервые за последние десять минут я могу мыслить как человек с хорошими манерами и внимательный к другим.

Я была ужасно груба с тем орком из бухгалтерии.

— Блядь, — стону я.

Я реально заехала ему локтем по лицу, швырнула в него бумажные полотенца и просто сбежала. И я точно не положила бумаги как следует в тот ящик.

Мне нужно вернуться и извиниться за все это. Он пытался мне помочь, а я, по сути, его избила.

От этой мысли я даже тихо фыркаю. Интересно, подавали ли когда-нибудь жалобу в отдел кадров из-за того, что человек сбил орка с ног.

Мой смех переходит в икоту, а потом в головокружение. Я не понимаю этого. Меня никогда раньше не тошнило от вида крови.

Может, «тошнило» — не совсем правильное слово. В этом ощущении не было ничего однозначно плохого, просто оно было совершенно неуместным.

Даже мысли об этом снова заставляют меня чувствовать жар, а сердце — колотиться. У меня нет столько оплачиваемого отпуска, чтобы разбираться с этим.

То, что произошло утром, не давало мне покоя с тех пор, как я вернулась за свой стол. Обычно я бы уже все рассказала Лили во время обеденного перерыва. После всего дерьма, которое я (с любовью) ей устроила за ее рабочие промахи, она бы наверняка пришла в восторг, услышав, как я сама облажалась. Но, к сожалению для меня, Лили здесь нет. Она уехала с нашим боссом в командировку, которая, учитывая их отношения, скорее всего, будет связана скорее с разгромом гостиничных номеров, чем с работой. Уже не терпится объяснять эти списания бухгалтерии.

Я не злюсь. Честно. Просто со стороны вся эта история выглядела довольно стрессово. Она работает здесь дольше меня, но при этом немного моложе и легче поддается влиянию. Я часто переживала, насколько плохо для нее могла закончиться история с романом с начальником, и это только подтверждает все, чему меня научила работа в отделе: офисные отношения — плохая идея.

Если честно, я просто рада, что у нее все сложилось. Потому что сексуальные ритуалы с генеральным директором находятся вне моей юрисдикции.

Разбивание носов на самом деле тоже не входило в мою компетенцию. Я имею в виду, возможно, это так, но мне раньше не приходилось сталкиваться с чем-то подобным.

Мне нужно перестать прятаться в своем кабинете. Мне нужно пойти и извиниться, но воспоминание обо всем этом заставляет меня съежиться. За последние десять минут я уже дважды вставала, чтобы тут же развернуться и сесть.

Может, я могу просто отправить ему открытку.

Извините за ваш нос.

Этот вариант не вызывает особого сочувствия, но я не уверена, что способна написать хоть что-то, выходящее за рамки стандартного языка отдела кадров.

Я распускаю пучок и переделываю его уже в четвертый раз за день. Это связано с тревожной энергией, которая пульсирует в моих в конечностях. Жалобы, которые могла бы высказать кожа моей головы, остаются неуслышанными.

Может, я могу просто погрузиться в свою работу и сделать вид, что этого не было. Может, это просто отойдет на второй план, а постоянная бумажная волокита вытеснит воспоминания о случившемся.

Фу, да что со мной вообще? Обычно это я учу людей, как правильно извиняться, и улаживаю конфликты между соседями по кабинкам.

Я крепко сжимаю сиденье стула, пока не уговариваю себя оттолкнуться и встать. С третьей попытки я подхожу немного ближе к двери.

Я кладу руку на дверную ручку, сжимая ее намного сильнее, чем обычно. Если отпущу ее, то могу просто отлететь к своему стулу или даже под стол.

Стук заставляет меня отступить на шаг.

— Мисс Келси? — раздается голос за дверью, и я замираю.

Именно тогда я замечаю огромную тень, упавшую на матовое стекло окошка в двери.

— Д-да? — отвечаю я, и мой голос звучит немного сдавленно, когда я понимаю, что это он. Тот самый орк. Черт возьми, он пришел требовать извинений?

Я к этому не готова. Мне нужны карточки для заметок и небольшая папка с описанием того, как выглядит извинение, приносящее удовлетворение, чтобы я могла проверять их по ходу дела, мне нужна презентация в PowerPoint, чтобы указать на шаги, которые я предприму, чтобы никогда больше не ударить локтем другого коллегу по лицу…

Нет, нет. Это извинение, а не доклад. Презентации со слайдами будет слишком много. Но карточки и папка мне все еще очень бы пригодились.

После нескольких секунд парализующего беспокойства я понимаю, что он знает мое имя. По какой-то причине мое сердце начинает бится быстрее, возможно, от паники. А потом я понимаю, что мое имя написано на двери. Ну да.

Но как он узнал, где меня найти?

На самом деле это не имеет значения. Он заслуживает извинений за то как я себя вела, независимо от того, как странно я себя чувствовала. Я беру себя в руки. Каждый заслуживает профессионального отношения на рабочем месте.

— Я просто хотел… — начинает он, но его прерывает то, что я рывком открываю дверь. Наши взгляды встречаются, и он, кажется, забывает все, что собирался сказать. — Я… Эм… В общем…

На самом деле, у меня нет никакого плана дальнейших действий.

Мы смотрим друг на друга в полной тишине несколько бесконечных секунд.

Мне не кажется, что у него сломан нос. Возможно, ушиб — оттенок зеленого на коже там чуть темнее, — но орочьи носы бывают настолько разных форм, изгибов, наклонов, а иногда и с гребнями, что я не уверена, смогла бы вообще распознать перелом. Он больше не кровоточит, и выглядит не катастрофически криво.

Жар поднимается по лицу и позвоночнику, когда я смотрю на него. Не думаю, что раньше замечала, какая у него точеная линия подбородка, какая форма у его клыков. Густота его нахмуренных бровей, черт возьми, поражает меня, это почти абсурдно. Кажется у меня начинает кружиться голова просто от того, насколько я в них запуталась.

Мы молчим уже слишком долго.

— Эм. Привет, — говорю я, отчаянно цепляясь за что угодно более изящное, чем «Я не могу сказать, в порядке у тебя нос или нет». — Ты меня нашел.

Я стараюсь замечать в нем не только внешность. Например: кровь, что раньше текла по подбородку, теперь убрана.

Затем я замечаю скотч на переносице его очков, которого раньше не было, прямо над новой повязкой на носу.

Я сломала ему очки, когда заехала локтем по лицу.

Блядь.

Мне нужно будет заменить ему очки.

На долю секунды мой кадровый мозг встает на место. Я делаю глубокий вдох, чтобы принести свои извинения за нос, за очки, за жалкую передачу бумажных полотенец. Но как только я это делаю, мои челюсти сжимаются, и я застываю.

Это чувство возвращается, накатывает с такой решимостью, что у меня подгибаются колени. Я делаю несколько шагов назад и прислоняюсь к своему столу, хватаясь за его край для поддержки.

Это движение отвлекает его от нашей игры в гляделки. Он встряхивается, моргает несколько раз. Снимает очки и делает вид, что протирает их, хотя они совершенно чистые — это просто предлог, чтобы снова говорить не со мной, а с моими туфлями.

— Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке, — говорит он мягко, будто удар по носу не был чем-то серьезным. — Как твой локоть?

Я издаю странный визгливый смешок.

Обычно Лили единственная, кто его слышал, потому что она может заставить меня рассмеяться так, что я с легкостью подавлюсь своим напитком. Большинство людей не могут заставить меня смеяться. Но находясь рядом с ним я испытываю странные чувства, сводящие с ума. До меня доходит полная абсурдность этой ситуации.

На мгновение я задумываюсь о том, чтобы сказать ему, что, на самом деле, нет, я не в порядке. Кажется, у меня самая странная лихорадка в моей жизни. Может, он мог бы позвонить моей маме вместо меня. Нет, это странно.

Я прочищаю горло.

— Отличненько.

Он кивает с таким видом, будто не до конца мне верит.

Это справедливо. Я бы тоже себе не поверила. Мое единственное утешение в том, что, надеюсь, все это скоро закончится, и я, вероятно, никогда его больше не увижу.

— Рад это слышать. Эм. Я Кхент, — представляется он таким мягким и низким голосом, что кажется невозможным, чтобы он принадлежал ему.

— Джениз. Приятно познакомиться, — говорю я, и мой голос слегка срывается на половине слова, когда я произношу собственное имя. Я прикрываю рот рукой и кашляю, чтобы прочистить горло. — Ты, эм… из бухгалтерии?

Он едва заметно качает головой, не сводя с меня глаз.

— Эм, IT-отдел.

По всему телу снова разливается жар, а вместе с ним и сильное возбуждение. Я просто надеюсь, что он не видит, как затвердели мои соски прямо сейчас. Этот бюстгальтер не всегда был для этого лучшим вариантом.

Я смущенно скрещиваю руки на груди. Пытаюсь изобразить дружелюбную улыбку.

— О. Кажется, я вообще ни разу не видела никого из IT. Ну… во плоти.

Это правда, но я не понимаю, почему сказала это именно так.

Нет. Понимаю. Это потому, что я смотрю, какие у него широкие плечи, как у некоторые диваны. Мой взгляд продолжает скользить по пуговицам на его рубашке, по одной за другой, и мне приходится ущипнуть себя, чтобы снова поднять глаза, каждый раз, когда я натыкаюсь на пряжку его ремня.

Пялиться на форму его брюк после того, как я его избила, кажется плохой идеей, но я не могу остановиться. Мое самообладание тает под воздействием моей же собственной температуры.

Может, у меня… Нет, это слишком нелепо, чтобы даже рассматривать. Люди не впадают в течку.

Кхент стоит в дверном проеме, не делая ни малейшей попытки переступить порог. Его рука сжимает косяк. И только сейчас я понимаю, что под его хваткой древесина начинает трескаться, будто он держится за нее изо всех сил.

Он тоже начинает дышать тяжелее, на коже выступает пот. Я вижу, как он дергает воротник рубашки, будто тот его сдерживает.

— Обычно я нахожусь внизу, на четвертом этаже, но ранее мне нужно было кое-что сделать наверху. Устанавливаю новое оборудование в конференц-зале.

Я сглатываю один раз, может быть, два. Это… возможно ли, что лихорадка, которой я болею, передалась и ему?

— И вот так мы и столкнулись, — говорю я, как будто это что-то объясняет или подводит итог. На самом деле это ни о чем не говорит.

Кхент кивает, и наш странный разговор без извинений подходит к концу.

Я прикусываю нижнюю губу. Просто покончу с этими извинениями, а потом выгоню его и запру дверь. Тогда я смогу обо всем позаботиться. Даже мысль о том, что я останусь одна и наконец смогу прикоснуться к себе, заставляет мое сердце биться сильнее.

Нет, это безумие. Я не могу мастурбировать на работе. В отделе кадров. Соберись, Джениз. И только не на него, пытаюсь я убедить себя. Я скрещиваю ноги и сжимаю их вместе, чтобы хоть как-то успокоиться. Либо у меня действительно вспотели ноги, либо я такая мокрая, что белье насквозь промокло.

На мгновение мне кажется, что я вижу, как у него раздуваются ноздри. Он начинает кивать, и одна из пуговиц отлетает от его рубашки из-за того, как глубоко он дышит.

Она падает на покрытый ковром пол между нами.

Я несколько раз моргаю.

— О. Эм. У меня есть английские булавки — на случай, если пуговицы потеряются, — говорю я, разворачиваясь и начиная рыться в ящике. Это хоть что-то, чтобы отвлечься от постоянно растущего желания между ног.

Я пересекаю свой маленький кабинет и подхожу к нему, протягивая руки, чтобы воткнуть булавку в петлицу и застегнуть его рубашку.

— Правда, не стоит, — говорит он, отмахиваясь, но мои пальцы уже сжимаются под швом, когда костяшки пальцев задевают его кожу.

Это не искра, но есть какое-то ощущение, от которого у меня сжимается грудь. По моим рукам пробегают мурашки.

Прикосновение к его коже — это потрясающее ощущение. Кажется, все мои нервы собираются в точке контакта между нами. Не думаю, что я когда-либо так остро ощущала, каково это прикасаться к кому-то.

Булавка остается воткнутой в ткань, каковы бы ни были мои намерения, они давно исчезли. Мои руки опускаются с нее, прижимаясь к его талии.

Прежде чем я успеваю подумать, мои руки скользят вниз по его груди, распахивая остальную часть его рубашки, как простую занавеску. Его тело сплошь покрыто крепкими мышцами и нереальным количеством кубиков пресса. Мои руки скользят вверх по коже, обводя линию бедер. У него перехватывает дыхание от желания, и я кладу ладонь ему на плечо, ощущая невероятную силу, исходящую от него. Мои пальцы вцепляются в ткань его рукава, отделяя меня от него.

Я хочу стянуть с него рубашку целиком, но осознание того, что для этого мне, скорее всего, пришлось бы встать на стул, возвращает меня в реальность.

Я не могу поверить, что сделала это. Это совсем на меня не похоже. Но потребность прикасаться и исследовать пересиливает все остальные чувства, которые у меня есть. Я чувствую, как поднимается и опускается его грудь под моей ладонью, как резко повышается температура под моими руками. Без сомнения, у него тоже жар.

Это не имеет смысла, но на фоне всего этого моя голова кажется какой-то нереально тяжелой и вялой. Как мы оба могли так быстро подхватить один и тот же вирус? И почему он делает меня похотливой? лихорадка никогда раньше не вызывала таких ощущений.

Пока я продолжаю прикасаться, обводя контуры его торса, жар его кожи сливается с моей, и по мне пробегает дрожь.

Мне не следовало этого делать. Я бы никогда не сделала ничего подобного.

Я отстраняюсь от него, снова хватаясь за край стола. Меня накрывает более сильная волна возбуждения. Я никогда не испытывала ничего подобного, настолько всеобъемлющего, что я почти забываю, где нахожусь. Ни о чем не думая, ни о чем не заботясь, я тянусь рукой прямо к своим ногам, чтобы прикоснуться к себе, найти хоть какое-то облегчение.

Вдалеке Обычная Джениз кричит о правилах и профессиональной среде.

Я ее больше не знаю.

Удовольствие сковывает тело напряжением, и я не могу перестать поглаживать себя сквозь ткань одежды, даже понимая краем сознания, что этот инцидент тянет минимум на форму G-2B в трех экземплярах и два разных тренинга по межличностному взаимодействию. Никакое количество бумажной волокиты не может быть достаточной профилактикой.

Кхент, наконец, проскальзывает в дверной проем и возвышается надо мной, выпрямляясь во весь рост. Что-то меняется в его манере держаться. Он больше не пытается уменьшиться в пространстве, которое занимает. Теперь он выдерживает мой пристальный взгляд.

Его тень падает на меня, и все разумные мысли улетучиваются из головы.

Из его горла вырывается низкое рычание, и звук сразу же откликается у меня в клиторе.

Я никогда раньше не хныкала, но думаю, что могла бы.

Скудные поглаживания через одежду уже ничего мне не дают. Я пытаюсь расстегнуть штаны, чтобы освободить больше места для рук. Когда я нахожу клитор, я не могу удержаться и издаю шипящий вздох. Все кажется более чувствительным, чем обычно. Я ужасно мокрая, практически в полном беспорядке. Я даже не могу подумать о том, что мне нужно будет все стирать после. Каждое прикосновение заставляет меня прикусывать губу, чтобы не шуметь.

Его глаза темнеют за треснувшими очками, когда он отступает и упирается спиной в дверь. Брюки больше никак не скрывают пугающую выпуклость, которая теперь натягивает ткань.

Мои пальцы ни на секунду не прекращают ласкать клитор. Он наблюдает за мной, и от его взгляда у меня мурашки бегут по спине.

Каждый его шаг ко мне целенаправленный и медленный. У меня достаточно времени, чтобы встать и уйти, если бы я захотела, но я этого не делаю. Мне больше интересно оценить размер его члена через штаны. Если бы я не была занята, то, наверное, вскарабкалась бы на него, как на дерево.

Его молчаливый взгляд задерживается на мне, когда он останавливается передо мной, опускаясь на колени так, что мы оказываемся примерно на одном уровне.

Сердце бешено колотится в груди. Он тянется рукой и касается моей лодыжки. Тепло его ладони меняет что-то во мне, возможно, мое чувство приличий.

Его взгляд скользит от лодыжки вверх по ноге, обратно к глазам.

Я хочу больше его прикосновений, в любом качестве. В этот момент я отчаянно хочу этого. Я киваю.

Он опускается между моими раздвинутыми ногами, ведя ладонью от лодыжки вверх по ноге и внутренней стороне бедра, стягивая затем ткань брюк вниз. Я закусываю нижнюю губу.

После секундного колебания он вводит внутрь меня толстый палец. Я ахаю, потому что, хотя его пальцы примерно такие же толстые, как некоторые мои маленькие игрушки, этого все равно недостаточно. Наслаждение, охватившее меня от одного этого прикосновения, ошеломляет.

Он убирает руку, разрывая ниточку моей влаги, и подносит ее ко рту. Его темные глаза пристально смотрят на меня, когда он проводит языком по пальцу, чтобы попробовать меня на вкус. Я не могу сдержать стон.

Я лихорадочно киваю. Я хочу сделать все, о чем бы он ни попросил.

Его огромные руки охватывают мои бедра и отталкивают меня назад, на стол, пока он наклоняется вперед, чтобы прижаться губами к моей промежности, и я не могу сдержать крик. Его рот такой теплый, а руки такие горячие, когда он обхватывает мои бедра, когда он проводит по мне языком, от влагалища к клитору. О, Владыка Зла, я здесь только для этого.

Его язык ощущается иначе, чем человеческий. Я не могу точно определить, почему. На кончике есть ребристая текстура, которая лишает меня способности соображать всякий раз, когда он проводит по им клитору.

Его движения на мне жадные и ненасытные, он пробует все на вкус. Мои руки зарываются в его волосы и сжимают их в кулаках, чтобы удержать там, потому что я не думаю, что когда-нибудь захочу, чтобы он встал. Я хочу жить только этим моментом. Не могу поверить, что я выбежала из кладовки ранее и чуть не пропустила это.

Он стонет и на мгновение напрягается, его пальцы оставляют синяки на моей заднице, прежде чем он содрогается. И все это время он не останавливается, его большой, горячий, ребристый язык входит и выходит из меня, посасывая мой клитор. Я пытаюсь поднять голову, чтобы взглянуть на него. Он только что кончил? Я едва успеваю подумать об этом, как меня накрывает волна удовольствия, и меня охватывает оргазм, и я бьюсь в конвульсиях на его языке.

Примерно в этот момент дома я бы выключила вибратор и покончила с этим. Но он продолжает, оттягивая мой оргазм. Все, что я могу делать в середине оргазма — это хватать ртом воздух и хныкать. Бедра яростно подаются ему навстречу, и спасибо всем богам, что его клыки относительно тупые.

— Тшшш. Тихо. Тсс, — это все, что я могу сказать, потому что мой мозг забыл слово «СТОП». Я чувствую, что не могу пошевелиться, мое тело было потрясено до глубины души. Каждое дополнительное движение заставляет меня дергаться и стонать снова.

У меня хватает ума схватить его за подбородок. Я нащупываю ногой его плечо. Он отстраняется.

Мой клитор стал таким чувствительным от его облизываний, что я чувствую, что могу кончить снова, просто от его дыхания, скользящего по влажному месиву моего влагалища.

Я ослабляю хватку на волосах Кхента, и они выпадают из моей руки. Он отстраняется, высокий, темноволосый и зеленый, наблюдая за мной.

И вдруг мы больше не единственные существа во вселенной, поглощенные какой-то странной дикой дымкой. Мы снова просто коллеги.

Я уверена, что все еще смотрю на него растерянно.

У меня нет вопросов.

Точнее, есть один «Что?», с тысячей вопросительных знаков после него.

А еще — это звук ошибки Windows98. Просто повторяется снова и снова. Я не могу придумать, как спросить о чем-то более конкретном, потому что не представляю, какими могут быть ответы.

лихорадочная потребность, чтобы меня жестко трахнули, сменяется тупым ощущением. Даже без захлестывающих ощущений мой мозг зависает и заикается. Все, что я наблюдаю или о чем думаю, встречает категорическое «нет», но в то же время мой разум отказывается давать другое объяснение происходящему.

Мой офис выглядит совершенно нормально. Кхент чинит оторвавшуюся пуговицу с помощью английской булавки. Он уже не дышит так тяжело, как раньше, и больше не испытывает на прочность ткань рубашки.

Я как бы смотрю на себя, растянувшуюся на своем столе, штаны наполовину спущены, а моя киска превратилась в мокрое месиво от его усилий.

Каким-то образом я обретаю дар речи и заикаюсь, пока не формулирую слова. Большинство из них бесполезны.

— Эм. Привет. О, вау. Хорошо. Здравствуй. Ты не мог бы… ну… подать девушке полотенце? Мне кажется, я не смогу ничего осмыслить, пока снова не оденусь, — бормочу я. — Ты говорил, что ты из IT-отдела?

Кхент медленно кивает.

— Да. Четвертый этаж.

— Ну, вообще-то это шестой этаж, — замечаю я, потому что указать ему, что он ошибся этажом, проще, чем разбираться с тем, что только что произошло. Мне сейчас просто необходимо быть правой хоть в чем-то.

Мой взгляд опускается туда, где раньше был его потрясающий стояк, и отсутствие пятен спермы на его брюках газлайтит меня. Должно быть, на нем потрясающее нижнее белье, честно говоря, меня это немного раздражает.

Кхент прерывает поиски хоть чего-то похожего на полотенце и бросает на меня взгляд, который можно описать только как робкий.

— Да, насчет этого… Мне нужно, чтобы ты пошла со мной в отдел по работе с монстрами.

Я открываю и закрываю брошюру, которую мне вручила сотрудница Отдела по работе с монстрами, и снова просматриваю ее. «Итак, вы связались узами пары с коллегой.»

Я даже не могу закончить ни одной мысли. Мне кажется, мой мозг завис, как при синем экране ошибки.

Что это за особый ад такой?

Большая часть информации внутри касается политики компании, согласно которой создание пары на территории компании крайне нежелательно. Много говорится о необходимости заранее уведомлять ОРМ о любых планах создания пары до того, как это произойдет, а также о правилах, позволяющих убедиться, что пара не работает в одном отделе, чтобы избежать фаворитизма. Это очень похоже на внутреннюю политику компании в отношении служебных романов, которая разработана для отдела кадров.

Проблема в том, что вся эта устаревшая на вид макулатура предполагает, что это было сделано намеренно.

— Я ни с кем не связывалась, — говорю я, снова прокручивая в голове события утра. Тот момент в кладовке был первым разом, когда я вообще увидела Кхента.

Даже его имя заставляет мои щеки заливаться краской. Я чувствую, как он исчезает из моего поля зрения, и заставляю себя не оборачиваться.

Возможно, все, что только что произошло, совершенно неуместно, но это не было связыванием.

Я думаю, что брачные узы обычно заключаются в укусе. У вампиров есть обмен кровью через укус, у оборотней есть брачный укус в середине полового акта, вот и все… ну, я не могу вспомнить другие варианты, но обычно все происходит именно так. Я почти уверена.

В любом случае, насколько мне известно, я никого не кусала и не была укушена Кхентом. Я определенно задела его локтем по носу, а не по зубами. И, несмотря на то, что его рот был на мне совсем недавно, это был только язык.

Гвен, сотрудница Отдела по работе с монстрами, улыбается и сочувственно кивает. Ее платиновый блонд-боб покачивается и подчеркивает неестественно острые черты щек.

— Стэнли сейчас достанет обучающее видео, думаю, оно будет чуть более уместным, — успокаивающе говорит она. Если она и монстр, то какой именно я не могу определить.

— Понятно, — киваю я.

Я опускаю взгляд вдоль стола в переговорной в самый дальний конец, где сидит Кхент, и проклинаю себя за то, что позволила этому случиться.

Он выглядит как обычный офисный служащий, снова аккуратно одетый, если не считать повязки на носу.

Я привела себя в порядок после нашей небольшой встречи, но даже при одном взгляде на него у меня между ног снова начинает пульсировать желание, будто я не кончила как товарный поезд всего двадцать минут назад.

Комната довольно большая. Думаю, ее обычно используют для больших собраний. Гвен привела нас сюда несколько минут назад и велела сесть как можно дальше друг от друга.

Гвен подходит к моему концу стола и садится на стул рядом со мной. Она кладет перед собой блокнот и снимает колпачок с ручки.

— Итак, я понимаю, что сегодня утром вы сломали Кхенту нос? — говорит она.

— Это был несчастный случай! — выпаливаю я, подаваясь вперед. — Он помогал мне с застрявшим ящиком. Я не понимаю, какое это имеет отношение к…

Я размахиваю брошюрой так взволнованно, как только можно размахивать брошюрой. Гвен выглядит спокойной и невозмутимой, когда делает несколько пометок.

— Но из-за тебя у него пошла кровь из носа, а не из-за самого ящика, верно?

— Да, — голос Кхента вклинивается с другого конца комнаты так, будто он куда-то опаздывает и может ответить быстрее и легче, чем я.

— И я приношу свои извинения, искренне сожалею, — настаиваю я, глядя на стол, стоящий. Мои ладони начинают потеть. Я обхватываю щеки ладонями, упираюсь локтем в стол, пальцами отгородившись от него. Понизив голос, я говорю Гвен:

— Если он хочет, чтобы я оплатила ремонт очков, я что-нибудь придумаю…

— Не беспокойтесь, это покрывается планом медицинского страхования «Монстр», такое случается чаще, чем вы думаете, — легко отвечает она. Затем указывает ручкой на мою устаревшую брошюру.

— Проливание крови — это обычай орков, связанный с обручением. Судя по всему, он связан с определенной физиологической реакцией. «Кровавая лихорадка» или как-то так это называется, — она пожимает плечами, что-то записывая. — Мне нужно посмотреть особенности.

— Не могли бы вы… заглянуть? — пищу я.

— Да, хорошо. А вот и фильм. Уверена, это будет познавательно, — Гвен снова улыбается, когда Стэнли входит в комнату, запыхавшийся, на его тонкой рубашке, застегнутой на все пуговицы, начинают проступать пятна пота. Он торжествующе размахивает передо мной видеокассетой.

Блядь. Прошло уже больше десяти лет с тех пор, как я видела что-то подобное. Могу только представить, в каком склепе корпоративных архивов Стэнли пришлось копаться, чтобы ее найти. Неужели никто не выпустил более свежие материалы по этому вопросу?

Картонная обложка настолько выцвела, что название уже невозможно разобрать. Гвен несколько секунд возится с комбинированным DVD/VHS-плеером, перематывая кассету, затем включает телевизор и нажимает «Play».

Экран рябит на мгновение, в то время как плеер механически жужжит.

— Ну что ж. Жаль, что в автомате не было попкорна, — шутит Гвен и выскальзывает из конференц-зала, закрывая за собой дверь. Я не могу не прислушаться к ее удаляющимся шагам.

Стул Кхента скрипит, когда он ерзает на нем. Я сжимаю пальцами край стола и сползаю чуть ниже в кресле, не отрывая глаз от экрана.

Начало видео про орочью биологию скучное и не особо полезное. Я узнаю, что их кровь зеленая из-за медьсодержащего гемоцианина, сколько комплектов клыков они могут сменить за жизнь и прочее. Гораздо больше времени, чем готова признать, я трачу на то, чтобы украдкой поглядывать через стол на Кхента, пытаясь уловить его реакцию. Он сидит слишком откинувшись на сиденье, и я не могу разглядеть большую часть его лица.

А потом видео доходит до момента, из-за которого мне хочется сползти с кресла и исчезнуть под столом. Или даже сбежать по пожарной лестнице.

— Имея долгую историю ухаживания через поединок, многие орочьи брачные традиции начинаются с кровопролития. Повреждение кожи запускает феромонную реакцию, в просторечии известную как «Кровавая лихорадка», из-за симптомов, похожих на лихорадку, с которых она начинается, — растягивает слова диктор, как будто это любопытный факт. — Эти феромоны, попадая на того, кто прольет кровь первым, успокаивают партнера, заставляя его прекратить атаку, и начинается многовековой ритуал заявления прав.

Я закрываю лицо руками и съезжаю в кресле еще на пару дюймов. Мне не требуется много времени, чтобы связать факты: ударив Кхента локтем по лицу, я, должно быть, случайно инициировала брачную связь орков.

Мне отчаянно хочется уточнить, что с точки зрения биологии Кхента, я, вообще-то, не нападала на него. Это был несчастный случай.

— В редких случаях феномен Кровавой лихорадки наблюдался и у других видов, таких как оборотни или вампиры, редкий храбрый противник, который осмеливается сразиться с орком.

Видео продолжает о том, что ухаживание через бой сегодня несколько порицается, но церемонии кровопускания по-прежнему проводятся между семьями, чтобы сохранить этот красивый и уникальный культурный обычай.

Вскоре запись заканчивается, и в комнате снова загорается свет. Кажется, будто с утра прошла целая жизнь.

Блядь. Я связана с орком.

Я побывала на нескольких тренингах по повышению чувствительности вместе с другими сотрудниками компании, где обычно обучала их тому, как не проявлять микроагрессию по отношению к нежити, уважать культурные границы болотных существ и учитывать потребности проклятых народов. Большинство этих видео я видела столько раз, что помню их почти наизусть.

Но ни одно из них не заставляло меня чувствовать себя так, будто я снова в седьмом классе и сквозь пальцы смотрю видео о чудесах полового созревания.

И все же, думаю, я предпочла бы знать заранее. Со сколькими еще монстрами я могла бы случайно связаться узами, пробив им палец степлером или устроив порез бумагой? Как вообще здесь работают люди, разгуливая и не зная, как легко можно случайно вляпаться в брачную связь?

Гвен возвращается и садится рядом со мной, выравнивая стопку бумаг на столе. Я даже не заметила, как она вернулась. Она снова улыбается так, что приводит меня в отчаяние.

— Итак, наша политика не допускает брачных связей в рабочее время или на территории компании, но поскольку это был несчастный случай и вы работаете в разных отделах, мы не будем рассматривать произошедшее как нарушение. Тем не менее, у нас есть несколько процедур, касающихся расторжения брачных уз, — говорит Гвен таким тоном, будто рассказывает мне о вариантах медицинского страхования. — Поскольку вы обратились к нам довольно быстро после инцидента, все должно быть достаточно просто. Гораздо труднее расторгнуть брак после.

— После? — переспрашиваю я.

Улыбка Гвен слегка искривляет ее лицо. Она оглядывается по комнате и делает быстрый, совершенно нерабочий жест. Видео, вероятно, не могло вдаваться в подробности ритуала заявления прав, если речь шла именно об этом.

Я перевожу взгляд на Кхента, который находится в тридцати футах от меня, и встречаюсь с ним взглядом впервые за эту встречу. Мое лицо вспыхивает. Нам нужно сказать ей, что он уже успел отлизать мне? Или это не считается?

— В ближайшей аптеке вы сможете приобрести безрецептурный антиафродизиак, которым пользуется большинство орков. Просто уточните у фармацевта дозировку, подходящую для человека. Компания возместит расходы, поскольку инцидент произошел на рабочем месте. Также здесь брошюры о побочных эффектах этих препаратов у разных видов, хотя информации о воздействии на человеческую физиологию не так уж много.

Мысль о том, что в более устаревших брошюрах компании содержится, возможно, неверная информация, заставляет меня колебаться.

— А второй вариант?

— Второй вариант, если хотите, вы можете подождать, чтобы узнать, сколько времени потребуется, чтобы эффект прошел сам по себе. Поскольку вы работаете на разных этажах, это не должно стать большой проблемой. Или, мы можем договориться, чтобы один из вас работал из дома, — говорит она. — Исследования расторжения показывают, что Кровавая лихорадка у орков может проходить от пары недель до месяца. Опять же, по людям данных почти нет.

Пытаться продолжать свой рабочий день, все время слегка возбуждаясь, звучит не очень хорошо, но это не так рискованно, как принимать какую-нибудь волшебную травку, которая продается без рецепта и не одобрена EFDA³.

Я оглядываю длинный стол.

Кхент молчит уже несколько минут. Его стул ни разу не скрипнул с тех пор, как Гвен упомянула расторжение брака.

Я имею в виду, что, думаю, нам не нужно мнение друг друга по этому поводу. Это не семейная терапия, и мне не нужно с ним советоваться по этому поводу. Я не просила, чтобы мы стали парой или были связаны узами, или что-то в этом роде!

И все же… он оказался втянут в эту историю из-за меня. Вероятно, он не хочет быть в этом так же сильно, как и я.

— Что ты думаешь? — спрашиваю я, стараясь не звучать так, будто кричу через весь стол.

Свет отражается в его очках, когда он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня.

— Зависит от тебя.

Страстных просьб в этом не было.

Я думаю, что вся эта история со связью значит для него ровно столько же, сколько и для меня.

Я пожимаю плечами и поворачиваюсь к Гвен.

— Второй вариант подойдет.

Если я раньше почти не замечала Кхента в офисе, то, конечно, мы сможем прожить пару недель, не сталкиваясь друг с другом снова.

День первый ожидания разрыва связи.

После инцидента мне приходит целая пачка писем от Гвен из отдела по работе с монстрами.

Я медленно их пролистываю, воспринимая от силы половину написанного. Во многом это юридический жаргон, который сводится к тому, что компания не берет на себя никакой ответственности за произошедшее, несмотря на то, что это произошло на территории компании.

Когда я возвращаюсь к входящим, там оказывается письмо от Кхента. Мне требуется пара секунд, чтобы вообще понять, что это он.

Может быть, большую часть собрания я провела, уставившись на окна конференц-зала за спиной у моего босса и размышляя, открываются ли они хотя бы на три дюйма, или, по крайней мере, настолько, чтобы я могла выпихнуть туда мой компьютер и наблюдать, как он падает шесть этажей, а потом разбивается на мелкие части о тротуар.

— Джениз?

А потом, когда этот план сработает, я пойду и добуду компьютер Кхента, и сделаю тоже самое. Улики уничтожены, теоретически.

— Джениз.

Я могу представить, что существуют какие-то причины, связанные с Управлением по охране труда, по которым у нас нет полностью открывающихся окон, но, с другой стороны, я никогда не замечала за этой компанией особого рвения в соблюдении стандартов УпОТ.

— Джееениииз.

Я моргаю пару раз, осознавая, что все это время грызла кончик ручки зубами и совершенно выпала из реальности.

Я роняю ручку и поднимаю взгляд на босса. Мелани стоит, скрестив руки, с выражением легкой озабоченности на лице.

— Мы уж подумали, что ты у нас в ступор впала, — говорит она, с трудом сдерживая смешок.

— А. Нет. Просто… э-э… задумалась, — пожимаю плечами, выдавая, пожалуй, самое жалкое оправдание из возможных.

Она кивает Биллу.

— Мы как раз говорили, что некоторые личные дела сотрудников нуждаются в обновлении.

Билл продолжает за нее своим тихим, древним голосом, похожим на шелест двух страниц старинной книги.

— Есть определенные различия, которые нужно учитывать после изменения налогового законодательства год назад. Некоторые сотрудники так и не обновили свой налоговый статус в соответствии с этим.

Я киваю и наклоняюсь вперед, стараясь выглядеть заинтересованной.

— Это тот закон про регистрацию как одинокого или женатого после нежизни?

— Да, я полагаю, что часть, которая сбивает людей с толку, заключается в том, что если вы были реанимированы некромантом, вам разрешено зарегистрироваться в качестве его иждивенца. Не все заполняют эту часть правильно.

Обычно я обожаю Билла. Честно говоря, весь этот офис развалился бы, если бы он постоянно не следил за тем, чтобы все было в порядке. Но прямо сейчас слушать его, одновременно незаметно ерзая из-за, кхм, симптомов Кровавой лихорадки — это самое неприятное, что может быть. Может, мне и правда стоит написать Гвен и попросить разрешение поработать из дома какое-то время.

— Эм… раз уж мы обновляем данные, стоит еще проверить и устаревшие учебные материалы, — добавляю я, прочищая горло и садясь прямее.

Это резкая смена темы и, вероятно, слишком явно выдает, что сейчас у меня совершенно нет мыслей на эту тему.

— Мы еще вернемся к этому, — кивает Мелани, хотя, судя по выражению ее лица, я думаю, это означает, что она собирается заскочить ко мне в офис ненадолго.

Я выхожу с совещания, корчась от стыда за себя и слегка злясь на то, что все это нельзя было просто решить письмом.

За пределами конференц-зала прохладнее и мне казалось, что я маринуюсь в собственном пузыре похотливых мыслей. Ходьба помогает чуть яснее соображать. Не нужно впадать в отчаяние из-за того, что может случиться теперь, когда меня поймали за поиском порно на рабочем месте. К тому же, с нашими нефункциональными окнами мой безумный план все равно не сработает.

Я пока не готова обсуждать с Мелани свое выпадение из реальности, так что смиряюсь с тем, чтобы просто наматывать круги по коридорам и подниматься по случайным лестницам, чтобы разобраться в своих чувствах.

Не думаю, что она уже знает про поиск порно. Для такого разговора у нее было слишком хорошее настроение. Если только именно к этому она и собирается «вернуться позже».

При этой мысли у меня в животе скручивается комок беспокойства, как от испорченного сэндвича с тунцом. Это не первый раз, когда мне пришлось срочно уходить с работы. Я научилась быть готовой к тому, что почва в любой момент может уйти из-под ног. У меня всегда обновленное резюме, есть список рекомендателей, которые точно скажут обо мне хорошее, и я постоянно поглядываю на вакансии. Поработав в отделе кадров, я знаю все каверзные вопросы, которые задают на собеседованиях, умею уворачиваться от неправильных ответов и знаю, в какой момент стоит сказать пару корпоративных модных словечек.

Я спускаюсь на несколько этажей, прежде чем понимаю, что в лестничном пролете я не одна, с нижней площадки доносится голос. Я резко останавливаюсь, звук моих шагов отзывается эхом от бетонных стен.

Я выглядываю через перила и успеваю заметить двумя этажами ниже Кхента, который прижимает к уху сотовый телефон.

— Я не собираюсь заводить разговор о семейной терапии. Ма, я не могу. Люди не делают все так, как мы. Связь для них не… важна. Для них она вообще не имеет значения, — говорит Кхент, и на другом конце провода сразу же раздался взрыв, несколько голосов говорят, перекрывая друг друга. Кхент на мгновение отводит телефон от уха и уменьшает громкость звонка.

— В любом случае. Это был несчастный случай, — говорит он.

За моей спиной включается вентиляция, и я чувствую, как поток воздуха скользит по коже. Пару мгновений спустя Кхент замирает. Он оборачивается и смотрит мне в глаза через щель между этажами.

У меня встают дыбом все волосы на теле.

Мне приходится убеждать себя, что я не возбуждена тем, что он может учуять мой запах. Вообще нет. Правда.

Он не отводит взгляда.

— Мне пора, Ма. Передай остальным привет, — говорит он.

Я отвожу взгляд и пристально смотрю на пятнистые бетонные стены, пока он заканчивает разговор и убирает телефон в карман.

Когда я наконец снова поднимаю глаза, я жалею, что я вообще это сделала.

Даже несмотря на то, что из вентиляции дует прохладный воздух, по моим щекам разливается жар при виде очевидных признаков возбуждения, которые начинают проступать в его штанах. В отделе по работе с монстрами что-то говорили о том, что нам не стоит находиться в одной комнате, даже если вряд ли кто-то станет считать лестничный пролет комнатой.

С одной стороны, приятно знать, что я не единственная, у кого возникают непроизвольные физические реакции. С другой стороны, я не знаю, что говорит о Кхенте то, что его возбуждает запах моего кондиционера для волос.

Кхент разминает шею и негромко ворчит, разворачиваясь так, чтобы его эрекция стала куда менее заметной для меня. Я одновременно разочарована и впечатлена качеством его брюк.

— Мне не нужно рассказывать тебе о корпоративной политике по поводу личных звонков, — говорю я, защищаясь, чтобы скрыть, насколько меня заинтриговало то, что я подслушивала, и почти готова была вообще что-нибудь сказать. Я морщусь от того, насколько черство это звучит.

Кхент поднимает бровь, глядя на меня через плечо, как будто я имею право отчитывать его, когда он знает, что я просматриваю порно на работе.

Я на мгновение сжимаю губы и добавляю:

— Но я ничего не скажу, если ты никому не расскажешь, что я тут прячусь от своего босса.

На секунду его лицо становится нечитаемым. Потом между клыками проступает тонкая улыбка. Затем от почти беззвучного смеха его массивные плечи слегка вздрагивают. Это само по себе тихое землетрясение.

Я понимаю, что все это время цеплялась за перила. Не столько потому, что боюсь свалиться вниз, сколько потому, что это единственное, что находится между нами, но если бы мои жалкие человеческие руки были сильнее, я бы, кажется, просто разорвала их. Чертовы гормоны. Или феромоны. Не знаю.

Я опускаюсь на ступеньку, стараясь заставить себя держаться за прутья перил слабее. Прислоняюсь к ним виском, и прохладное прикосновение металла к моей коже прогоняет жар.

— Итак, как-то еще рановато рассказывать маме о нас. Ты еще даже не пригласил меня на ужин, — поддразниваю я, и его лицо становится чуть зеленее.

— Я… эм… не очень умею врать маме, — признается он, проводя рукой по темным волосам, растрепывая аккуратно зачесанные пряди.

— Даже по телефону?

— Поверь, в детстве у меня было больше проблем, когда пытался скрыть, какие правила нарушил, чем когда просто их нарушал, — Кхент качает головой, хотя вид у него довольный. Он слегка улыбается, будто вспоминая что-то.

Я не в восторге от его «маменькиного сынка», я просто слишком сильно прижимаю лицо к прутьям перил.

Я заставляю себя опустить взгляд в пол перед собой и бормочу:

— Может, у тебя просто есть покерные «утечки»⁴.

— Вполне возможно.

Между нами повисает тишина. Возможно, это наш первый настоящий разговор за все это время. И он… хороший. Обычный.

За последние несколько дней мне кажется, что я вообще забыла, каково это — быть нормальной.

Я некоторое время тереблю выбившуюся нитку на брюках, не желая просто уходить. Мне хочется продолжать с ним говорить. Приятно, что я не единственная, кто проходит через все это, даже если нам приходится держаться на расстоянии нескольких ярдов.

— Расскажи мне про связь. У меня просто нет никакого ориентира для поиска, — говорю я вместо того, чтобы сказать ему, что он ошибается, считая, будто для людей это не было бы важно. Я уверена, что было бы.

Кхент пожимает плечами.

— Это просто основа орочьего общества. Вот и все.

Я сглатываю.

— А, ну да. Всего лишь?

Я чувствовала себя немного неловко из-за подслушивания, но что-то в его тоне заставило вину осесть у меня в животе. Я не только случайно спровоцировала весь этот ритуал спаривания, но, похоже, что еще нарушила какие-то важные культурные нормы.

Почему в той брошюре об этом не написали подробнее? Неужели многочисленные комплекты клыков, которые орк меняет за жизнь, были важнее, чем это?

— У людей вообще-то невозможно наступить кому-то на ногу и оказаться замужем, — говорю я спустя время, и тревога в моем голосе, наверное, слишком заметна. — Хотя, если честно, будь у нас такое принято, мы бы все носили обувь со стальными носами.

Он издает смешок, такой тихий, что это едва ли больше, чем вздох.

— Честно говоря, люди обычно не пускают первую кровь орку голыми руками. По крайней мере, мне о таком не доводилось слышать.

Я слегка киваю. В Интернете тоже много писали об этом.

— Если бы я знала, я бы надела защиту.

Он приподнимает бровь.

— Налокотники.

— А.

Он кивает, хотя, кажется, даже после разъяснения моя шутка не сработала.

Я съезжаю на ступеньку ниже, на дюйм ближе. Я хочу узнать больше об этом, о том, что значит связь для орков. Действительно ли это то же самое, что жениться, или это больше похоже на отношения. В конце концов, даже люди могут жениться и разводиться по нескольку раз за жизнь.

— То есть ты можешь просто… оказаться женатым на любом, кто тебе сломает нос?

Кхент смотрит на меня так, словно я глупый человек, не понимающий чего-то элементарного, очевидного для него.

— Это происходит не каждый раз, когда ты дерешься. Это довольно редкое событие в жизни, — пожимает он плечами.

— А, — говорю я, потому что… дерьмо. Блядь.

То есть это что-то более важное, чем брак? Что-то, что бывает раз в жизни? Блядь, блядь, блядь.

— Насколько редкое?

Меня передергивает от того, как срывается мой голос на словах, но я гораздо больше озабочена тем, чтобы следить за каждым малейшим движением его лица, ожидая ответа.

Он снова пожимает плечами, проводит рукой по волосам.

— Не всем вообще выпадает шанс, чтобы это случилось.

Я вздрагиваю, словно могла бы сжаться внутрь себя и просто исчезнуть.

Может быть, это не более редкое явление, чем выигрыш в лотерею, но я могу только представить, как ты взрослеешь, гадая, найдешь ли ты себе пару таким образом, а потом какой-нибудь идиот-человек бьет тебя локтем в нос?

От этой мысли мне хочется выйти один на один с какими бы то ни было космическими существами, которые решают эти вопросы, сломать им носы и сказать, что Кхент не заслужил, чтобы его единственный шанс на брачную связь оказался испорчен мной.

Мне хочется сказать ему, что, вероятно, это случится снова с кем-то важным для него. С тем, в кого он будет по-настоящему, влюблен. Сомневаюсь, что он мне поверит, поскольку я явно не эксперт.

— Ты знаешь, почему это происходит?

Я рискну, несмотря на то, что это становится слишком напряженным и гораздо более личным, чем то, что я когда-либо собиралась обсуждать с Кхентом. Я не знаю, на какой ответ я надеюсь.

Он снова пожимает плечами.

— Я ведь тоже не могу объяснить, почему у тебя бывает икота.

Я киваю. Справедливо.

Я действительно не знаю, как извиниться за то, что я — тот человек, который лишил его возможности, выпадающей раз в жизни, и запутался в его личной жизни самым интимным образом. Слово «прости» кажется совершенно недостаточным.

Я наблюдаю за ним мгновение, и что-то есть в том, как его глаза следят за движениями его собственных рук, когда он расстегивает рубашку на запястьях, закатывая рукава.

Это не первый раз, когда я думаю, что он привлекателен, Владыка Зла знает, что мои гормоны позаботились об этом, но это первый раз, когда я чувствую себя с ним на равных. Взъерошенные волосы, рубашка, застегнутая не идеально, он выглядит так, словно ему тоже пришлось нелегко.

Может, я и не испытываю ненависти к нему, несмотря на мои чувства по поводу его электронных писем. Может, я просто злилась из-за того, что застряла в этой ситуации, и мне нужен был кто-то, на кого можно направить злость. Потому что, как бы паршиво ни было мне, из того, что я успела узнать, для него это все звучит гораздо хуже.

Я отчаянно пытаюсь придумать что-нибудь, чтобы выбраться из этого слишком личного разговора какой-нибудь разговорный парашют, который выдернет меня из этого лестничного пролета. В письме он упоминал что-то о том, что мой ноутбук нужно будет отдать на проверку на вредоносное ПО.

— Из чистого любопытства… а где вообще можно подхватить вирус? — спрашиваю я спустя мгновение и тут же жалею, что просто не загуглила это. Но это единственное, что приходит в голову. — Ну, чтобы знать, какие сайты обходить стороной. И раз уж мы заговорили о моей истории поиска — это система «три нарушения», или все решается с первого раза?

Кхент хмурится, снова внимательно глядя на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— В смысле… ты сразу докладываешь моему начальству, или мне нужно накопить еще пару инцидентов, прежде чем у Мелани появится достаточно поводов меня уволить?

— Уволить тебя? Нет, я… — он запинается, и складка пролегает между бровями за толстыми линзами очков.

— Забудь про этот поиск. Я… если ты пройдешь курсы повышения квалификации по фишингу и пройдешь тест в конце, все будет хорошо.

Я морщу нос.

— Тот дурацкий обучающий курс? У нас разве уже нет спам-фильтра для такого?

— Это не только про письма, — говорит он. — Еще и про клики по ссылкам, которые выглядят подозрительно.

Я на секунду прикусываю щеку изнутри. Ну да, это вполне могло бы объяснить, почему я искала порно на рабочем компьютере, полагаю.

— Ладно. Но я хочу уточнить, я не просила тебя ни о каких одолжениях… — начинаю я. Мне не хочется, чтобы он решил, будто я пытаюсь воспользоваться этим маленьким разговором по душам.

— Нет-нет, я… в общем, частично чувствую себя, э-э, ответственным. Учитывая, э-э, всю эту историю со связью, — говорит он немного натянуто.

Он отворачивается настолько, что я не могу разглядеть его лица сквозь щель в лестничном проеме, только часть спины.

— Но эм… я бы все-таки оставил такие исследования для домашнего компьютера, — бросает он через плечо.

Вся эта история со связью выбивает меня из колеи. Такое чувство, что все, что я говорю или делаю, всегда чуть-чуть лишнее. Будто я разучилась быть Крутой Джениз. Сдержанной, невозмутимой, безупречно собранной Джениз. Это единственная причина, по которой я в конечном итоге выпаливаю:

— Есть какие-нибудь рекомендации?

О боже, это же полная противоположность крутизне. Я хотела, чтобы это прозвучало иронично-кокетливо и на сто процентов в шутку. Писк в моем голосе выдает искренность.

Он приподнимает бровь, и, может, это из-за угла, под которым он на меня смотрит, или из-за выражения лица, но мои щеки снова вспыхивают.

— …Если дашь мне свою личную почту, я могу скинуть тебе кое-что.

— Только не говори своей маме, что отправляешь мне порно, ладно? — театрально шепчу я сквозь прутья перил, потому что не могу перестать пытаться все это обыграть. — Я этого не переживу, даже если никогда с ней не встречусь.

Он кашляет.

— Я вообще-то не собирался… то есть, я бы никогда…

Мое лицо заливает совершенно новый оттенок красного из-за поведения Сорвавшейся с катушек Джениз, и я быстро убегаю обратно в коридор.

Мое сердце не трепещет, и клитор не пульсирует, когда я получаю письмо о назначении времени тренинга. И ощущения в этих частях тела не начинают удваиваться в минуты, предшествующие ей. В следующий раз, когда я вижу Кхента, он снова сидит в другом конце конце комнаты, как и прежде.

Мы не сорвали друг с друга одежду на лестничной площадке, хотя тогда расстояние между нами было значительно меньше. Я пытаюсь напомнить себе, что лучше быть острожной.

И все же мое сердце слегка подпрыгивает от того, как быстро он поднимает взгляд, когда я вхожу. Потом он снова опускает глаза на стопку распечаток. Вопросы для тренинга и тест.

Я напоминаю себе, что не чувствую необходимости начинать ерзать, вжимаясь в шов брюк, чтобы унять бесконечную, обостренную потребность между ног, когда я сажусь напротив него через всю комнату, как предписано инструкциями отдела по работе с монстрами.

Он пытается сдвинуть лист бумаги по пятнадцатифутовому столу, но тот проходит примерно два фута, прежде чем глянцевая липкая поверхность цепляет страницу. Он подтягивает лист обратно к себе и пробует еще раз, результат тот же.

— Ладно, буду просто работать с этого конца стола, — пожимает он плечами и одаривает меня застенчивой улыбкой.

Я и правда ценю усилия, которые он прикладывает, чтобы держаться от меня на достаточном расстоянии.

— А я-то надеялась, что следующим шагом будет бумажный самолетик, — колко бросаю я, с легкой улыбкой в уголке губ.

Я тут же убираю улыбку, на случай, если он подумает, что я флиртую.

Легкое веселье касается черт Кхента, но он позволяет комментарию просто соскользнуть мимо.

Он читает мне несколько инструкций о том, как идентифицировать вредоносные адреса электронной почты и ссылки, и я просто погружаюсь в звук его голоса, в его теплоту и глубину. Мой ум начинает беспечно рисовать фантазии о том, каково это прислонить голову к его груди и ощущать гул его голоса, пока он читает что-нибудь успокаивающее вслух.

Время от времени он делает паузы и спрашивает, есть ли у меня вопросы, и в итоге я прошу его повторить и объяснить кое-что подробнее, просто чтобы он продолжал говорить.

То, как его волосы напоминают волну, когда он проводит по ним рукой, на самом деле не так уж и мило, говорю я себе. Это просто Кровавая лихорадка, напоминаю я себе. Это не настоящее влечение.

В какой-то момент мы переходим к тестовой части этого тренинга, и мне, вероятно, следовало больше сосредоточиться на содержании того, что он говорил, а не на том, как звучал его голос. Но разве меня можно за это винить?

— Хорошая ли это идея — навести курсор на ссылку, чтобы увидеть ее настоящий адрес?

— Эм… да? — мой голос звучит рассеянно. Так и есть.

Он что-то царапает ручкой на бумаге.

— Что следует сделать, если вы получили подозрительное письмо? Варианты: A — переслать его коллегам. B — отключить компьютер от сети. C — не открывать никакие ссылки.

Я некоторое время смотрю на Кхента, пока он мельком поднимает глаза от листа и поправляет очки.

Мне, вообще-то, понравился тот момент на лестнице на днях. Не в смысле Кровавой лихорадки или парной связи, а просто нормально, типа «он-не-такой-уж-и-плохой». С ним довольно весело, когда он не может спрятаться за безличностью электронных писем.

— Отключить компьютер звучит разумно, — говорю я, скрещивая руки.

Он хмурится.

— Серьезно? Ответ же прямо перед тобой. Это самый легкий вопрос.

— Но ведь в отключении нет ничего плохого, — отвечаю я, размышляя, сколько времени потребуется, чтобы снова вытащить из него эту сторону.

— Я могу подхватить вирус, если отключу компьютер, Кхент?

— Так можно повредить компьютер, — говорит он ровно, хотя и приподнимает бровь с оттенком веселья.

Моя улыбка становится шире. Я его поймала.

— Поверь мне, я знаю все способы повредить компьютер.

Слова вырываются почти мурлыканьем, настолько я довольна собой.

Кхент на мгновение замирает. Я не ожидала услышать от него:

— Продолжай.

— Так… — начинаю я, подпирая подбородок рукой и наклоняясь чуть ближе, через весь этот пятнадцатифутовый промежуток между нами.

— Я раньше позволяла своему коту спать прямо у вентиляционного отверстия ноутбука. Вентилятор перестал вращаться, он был забит шерстью.

Он слегка морщится, сочувствуя моему личному ноутбуку.

— А потом я ставила его на большой пушистый плед, который сильно линял. Таким образом я даже расплавила один из компонентов материнской платы.

— Ты само зло, — говорит он, качая головой, но я вижу, как улыбка изгибается около его клыков и как отчаянно он пытается ее сдержать.

— Ты и половины не знаешь, — ухмыляюсь я.

Он опирается подбородком на ладонь, удерживая мой взгляд.

Дверь переговорной внезапно распахивается, разбивая хрупкое чудо, которое успело возникнуть между нами в этот момент.

В проем заглядывает водяной нимф.

— Эта комната свободна?

— Она была забронирована, — быстро отвечает Кхент. — Мы ею пользуемся.

За дверью собралась небольшая толпа, они принесли с собой обеды. Я чувствую запах еды навынос даже отсюда.

Тот, что стоит в дверном проеме, оглядывает широкий пустой стол для совещаний между мной и Кхентом. Он выглядит скептически.

— Дальше по коридору есть комната поменьше, если вы, ребята, можете туда перейти, — говорит он после короткой паузы. — Мы не смогли бы вместить всех желающих для нашей встречи за ланчем.

Его слова на мгновение зависают в воздухе.

Он явно ожидает, что мы ему уступим. В других обстоятельствах я бы, возможно, и не возражала. Но тут, вообще-то, есть нечто вроде медицинских показаний.

Кхент, при том что он примерно шириной со стол, словно немного съеживается под взглядом водяного нимфа. Он опускает голову, проводит рукой по волосам, будто это поможет ему выиграть немного времени.

— Мы действительно забронировали эту комнату, — неуверенно говорит Кхент, словно сам не до конца понимая, как именно отстаивать свое.

— Ну да, но… — нимф обводит жестом пустоту помещения, морща свое чешуйчатое лицо. — Вы правда ею пользуетесь?

Мой взгляд мечется между ними, считывая язык тел, и на мгновение все становится ясно.

Я думаю, не потому ли Кхенту проще на четвертом этаже, где в ИТ-отделе меньше сотрудников и больше места для хранения, меньше потока людей и проходящих мимо, работать над задачами, у которых четкие сценарии. Не уверена, что раньше встречала социально тревожного орка.

— Да, пользуемся, — вмешиваюсь я, повышая голос ровно настолько, чтобы занять пространство, которое нимф считает ничейным, сохраняя при этом вежливость. — В следующий раз подумайте о том, чтобы зарезервировать комнату заранее.

Нимф повернул голову ко мне.

— Вы прерываете мой тренинг, — говорю я, сохраняя напористый тон, хотя от того, как кровь закипает в защитном порыве, мой голос почти становится агрессивным. — А теперь, пожалуйста, закройте дверь.

Нимф на секунду замирает, потом вздыхает и подчиняется.

Я возвращаю взгляд к Кхенту, убедившись, что мы снова одни. В его выражении что-то вроде благоговения, темно-зеленый румянец на щеках отзывается теплом и в моих.

— Я тогда, эм… отмечу, что твой тренинг пройден, — сбивчиво говорит он, снова нервно проводя рукой по волосам.

После той встречи я несколько дней ничего не слышала от IT-отдела.

Не знаю, были ли я рада или нет. С одной стороны, насколько я могла судить, это означало, что никто не отслеживал мои поисковые запросы формата NSFW⁵.

Но это также означало, что я несколько дней не разговаривала с Кхентом.

В этом и была идея. Держаться от него как можно дальше, как и предписывал отдел по работе с монстрами. В конце концов, моя вульва должна была получить сигнал.

Я попробовала один день поработать из дома, но это само по себе оказалось плохой идеей. Личный ноутбук прямо под рукой, я в спортивных штанах, записка с адресом сайта с орочьим порно, да и вибратор всего в одной комнате от меня. Ну в общем, я почти ничего не сделала.

Думаю, я посмотрела то видео, на которое я кликнула тогда на работе, то самое, с ритуалом заявления прав, не менее дюжины раз. Оно действовало на меня как-то иначе, заставило почувствовать, что лихорадка не обжигает, а ощущается как тепло и уют. Как будто я лежала в лучах солнца и впитывала их, а не потела летом в раскаленной машине.

В видео с ритуалом заявления прав все выглядело так, если выражаться максимально деликатно, имело место интенсивное проникновение и обмен телесными жидкостями. Там использовалось какое-то масло из каких-то неуточненных трав, растертых до жидкого состояния. Оно текло, как масло, но выглядело, как чернила в бутылке. И было более блестящим, чем что-либо другое, когда его использовали как смазку, а также размазывали по коже, создавая узоры

И его было много.

Сначала я убеждала себя, что пересматриваю видео, как выполняется весь этот ритуал спаривания, чтобы убедиться, что в тот раз у себя в офисе я не делала ничего подобного с Кхентом.

Конечно, это оправдание потеряло силу, когда я поняла, что фактически запомнила видео наизусть.

Я хотела позвонить Кхенту и задать вопросы. Были ли травы или масла, используемые в ритуале, критически важны во всей этой истории со спариванием? А также, например, как прошел его день?

С другой стороны, я не могла бы позвонить с этим, не сделав все снова странным, если говорить реалистично.

Мы были в одной лодке, мне больше некому было пожаловаться на то, как постоянное, бесконечное возбуждение разрушает мой режим сна. Или на то, как из-за этого у меня странно ноют ноги — от того, что они постоянно напряжены. Я имею в виду, какой парень не пишет тебе после того, как связывается с тобой узами истинной пары? Хотя технически он уже это сделал.

Итак, природа и, э-э, Сумасшедшая Джениз, та, кто разрушает компьютеры, найдут выход.

Мне не удалось расплавить свой компьютер, даже после того, как я запустила все программы, которые у меня были установлены, одновременно в течение часа или около того. Но экран начал мерцать сразу после того, как я открыла несколько больших электронных таблиц, а когда я вернулась к нему после обеда, экран не включился. У меня появился предлог позвонить в IT-отдел.

— Попробуй выключить и его снова включить, — говорит он по телефону.

Поскольку я снова в своем офисе, всякий раз, когда он говорит, я сжимаю колени и ерзаю в кресле. Выше уровня стола я, по крайней мере, притворяюсь, что от звука его голоса у меня мгновенно не намокли трусики. Я взяла с собой на работу больше нижнего белья, поэтому, по крайней мере, теперь готова к этому. Еще я принесла маленький кулер полный пакетов со льдом, чтобы переживать совещания, не пытаясь тереться о кресло.

— Нет-нет, не начинай, я не буду перезапускать его снова, — я снимаю очки и зажимаю кончик дужки между зубами.

— Ты уже пробовала перезагрузку?

— …Нет, — бормочу я немного виновато. Я отодвигаю трубку от лица и ворчу: — Так говорят ИТ-специалисты, чтобы заставить тебя забыть, в чем на самом деле заключалась проблема.

— Сделай мне одолжение, — говорит он, и в его голосе звучит чистое терпение.

Его голос успокаивает душевные терзания, о которых я и не подозревала. Он глубокий, многогранный, и, кажется, я никогда раньше не прислушивалась так внимательно просто к звучанию чьего-то голоса.

Кровавая лихорадка — это адский наркотик.

Я как можно громче фыркаю в трубку, чтобы не осталось сомнений в моем недовольстве. Я имела дело с этими айтишниками и их быстрыми решениями, которые только водят тебя за нос.

— Он все еще делает вот это, — огрызаюсь я, возможно, слишком торжествующе, когда экран мерцает во время загрузки.

На другом конце провода Кхент что-то весело хмыкает.

— Это не очень хорошо.

— Итак. Полагаю, что он просто сломан, да?

Я на секунду наматываю на палец толстый витой провод офисного телефона и вовремя останавливаю себя, прежде чем предложить самой отнести ноутбук в IT-отдел.

Как бы заманчив ни казался сейчас план, придуманный моей нижней половиной, он был полностью непродуктивный. Я просто хотела поболтать, в знак солидарности или чего-то такого. А не объявлять о своем скором прибытии, чтобы мы могли найти какую-нибудь подсобку и там узнать друг друга получше.

— Есть еще кое-что, что мы можем попробовать, — предлагает Кхент спустя пару секунд, и мне требуется мгновение, чтобы вспомнить, что он говорит именно о моем компьютере. А не, скажем, о позах или локациях.

Я ставлю телефон на громкую связь, чтобы вытащить этот интимный рокот его голоса из своего уха.

— Хорошо, что мне делать?

— Выключи его.

— СНОВА?

— А потом вытащи ноутбук из розетки.

Я ворчу и делаю, как он говорит, размышляя, неужели это все, чем айтишники занимаются целыми днями.

— Хорошо.

— А затем переверни его, там должен быть ползунок для отсоединения аккумулятора, чтобы ты могла его извлечь.

Ползунок поддается не сразу, но вот я уже держу батарею в руке. Она тяжелая и почти такой же ширины, как сам ноутбук.

— Так, и что дальше?

— Вытряхни из нее все электроны.

— Твои профессиональные регалии с каждой секундой звучат все менее убедительно, — бормочу я. Это не может быть правдой. Звучит так ненаучно. Он меня разыгрывает, или мне действительно нужно это сделать?

Вместо того чтобы просто попросить пояснений, я говорю:

— По-моему, тебе просто нравится мной командовать.

Он тихо смеется.

— За мной водится злоупотребление властью.

Проходит некоторое время, и я на всякий случай встряхиваю аккумулятор. Тогда я чувствую себя идиоткой и откладываю ее.

— Что дальше?

— А теперь просто подождем минуту, — просто отвечает он.

— Мы просто ждем?

— Минуту.

Несколько секунд тишины растягиваются между нами. Почему-то именно эта тишина заставляет меня чувствовать себя неловко. Слышно только его дыхание и мое. Это комфортно, хотя воспоминания о том дне все еще витает в нашем общении.

Мне хочется извиниться за то, что я сделала всю эту историю с парной связью еще сложнее, чем она и так есть. Но за этим извинением тянется целая вереница других, мысленно зачеркнутых тем, до которых я так и не дошла: про сломанный нос, сломанные очки и, честно говоря, про все остальное, что я, возможно, уже успела сломать.

— Я должен еще раз извиниться, — говорит он, будто думая ровно о том же, что и я.

— Даже не начинай, — быстро отвечаю я, потому что он явно выигрывает в соревновании по извинениям и оставляет меня далеко позади.

— Я должен, — в его голосе слышно беспокойство. — Я понимаю, что вся эта история с парной связью для людей крайне необычна…

— Ой, да брось. Это не самое худшее, что со мной случалось на работе, — усмехаюсь я, на самом деле просто чтобы заставить его перестать беспокоиться об уровне комфорта людей. И своего рода попытка заставить его перестать извиняться. Действительно, мне нужно, чтобы он остановился.

— …А что случалось? — спрашивает Кхент после паузы.

Наверное, мне стоило ожидать этого вопроса, ведь я сама сказала об этом. Но я прижимаю руки к груди и с трудом сдерживаюсь, чтобы не отвернуться, когда телефонный шнур оборачивается вокруг моего плеча при движении моего вращающегося кресла.

— Это было, эм… в прошлой компании, где я работала, — говорю я, и мой голос становится более мягким, почти приглушенным. Это не секрет, просто не то, о чем мне хочется думать.

Иногда я рассказываю историю своей самой большой ошибки в отношениях на вечеринках или в кругу друзей, иногда это моя попытка выиграть негласный конкурс «Встречалась с Самым Большим Мудаком в Мире». Обычно это история после третьего бокала вина. В конечном счете, я рассказываю ее, чтобы люди смеялись, ахали и говорили: «Боже мой, какой же он придурок».

— Какое-то время я встречалась с коллегой, — признаюсь я вслух и слегка морщусь, будто признаюсь в какой-то огромной ошибке. Тем не менее я не могу винить себя за то, что выбрала эти отношения: я была моложе, и они были захватывающими именно потому, что это был неправильный выбор.

— Мы работали в одном отделе. Сначала это даже помогало — нам было легко общаться, мы сблизились, потому что жаловались на одни и те же вещи на работе.

Кхент тихо урчит в трубку, безопасная нота, которая подталкивает меня продолжать.

Я наклоняюсь вперед и постукиваю пальцами по столу. Хотя мысль о том, чтобы рассказать об этом без шуток, без прикрас, заставляет меня хотеть свернуться в комок от стыда, я хочу увидеть его. Я хочу наблюдать за его выражением лица, попытаться прочесть его мысли по позе. Но я также знаю, что это было бы ошибкой. Нам не стоит пытаться узнать друг друга лучше.

— Но он со мной… немного соперничал. Если начальник хвалил меня за что-то, он воспринимал это как личное оскорбление. А однажды начальник намекнул, что мне светит повышение. И Джеймс… ну. Мой бывший пошел и рассказал нашим друзьям, что я переспала с начальником, чтобы его получить. А когда я его с этим прижала, он сказал, что это шутка. Просто шутка.

На этом месте мой голос начинает слегка дрожать. В тишине моего офиса, когда я признаюсь в трубку, это гораздо более заметно, чем на вечеринках, где друзья обычно взрываются негодованием и безумно хихикают под еще один бокал.

Я не знаю, что именно хочу услышать от Кхента в ответ. Но знаю, что надеюсь: может быть, кто-то вроде него поймет. Может, он увидит, как эти воспоминания все еще висят надо мной, и направит меня.

В худшем случае он, может быть, посмеется.

— Он сказал это, когда вы еще встречались? — спрашивает Кхент, и это мне кажется странным.

Я никогда по-настоящему об этом не задумывалась. Было бы логичнее, если бы это случилось уже после расставания?

— Да, мы тогда еще встречались. Ну, или не так давно расстались. Может, он думал, что сможет рассказать всем свою «уморительную» шутку, а я просто смирюсь с этим. А когда нам пришлось разбираться со всем этим через отдел кадров, все всплыло, и началось целое расследование, действительно ли я переспала с начальником в обмен на повышение. И в итоге… компании на тебя особо наплевать. Их волнует только то, чтобы их не засудили за проступки других сотрудников.

Я понимаю, что рассказала это не так. В моем голосе не было ни юмора, ни театральности, как обычно.

Я осознаю, что сжимаю себя слишком сильно. Тихая злость, которую я сдерживаю в глубине, обнажена, и я чувствую, как она отравляет мой тон. На линии полная тишина. На мгновение, пугающее своей длительностью, я задумываюсь, не отпугнула ли я Кхента.

— Стоит ли говорить, что повышения я не получила, — продолжаю я, несмотря на молчание Кхента, придавая своему тону некоторую оптимистичную небрежность. В конце концов, это и есть кульминация истории. — Я решила, что если уж идти работать в Корпорацию Зло, то, по крайней мере, они будут прозрачны в своих приоритетах.

— Он должен был… блядь.

Не думаю, что раньше слышала, как орк ругается так тихо, как будто пытается сдержать слово на выходе. Это неожиданно ослабляет узел у меня в груди.

Я не думаю, что смогла бы эмоционально выдержать, если бы Кхент стал меня защищать, даже с опозданием на год. Я могу смириться с тем, что я возбуждена, но забота может пересечь все границы. Для этого нам нужно оформить документы в отделе кадров.

— Эм… а когда мне можно поставить батарею обратно? — бормочу я, надеясь замять эту тему, переключившись на другую.

— А. Да. Можешь вставить и включить, — говорит он, и в его голосе все еще слышатся остатки эмоций. Явно он не ожидал такой резкой смены темы.

— О. Теперь все работает нормально, — говорю я, когда экран загорается.

— Звучишь не так уж воодушевленно, — усмехается Кхент в трубку.

Я смущенно смотрю на свою клавиатуру.

— Это называется перезагрузка питания. Попробуй так сделать в следующий раз, когда это случится.

— О, но тогда у меня не было бы повода надоедать тебе этим, — дразню я. И понимаю, что начинаю получать удовольствие от этих коротких разговоров. Не из-за связи или чего-то такого, просто приятно иметь кого-то нового, с кем можно поговорить.

Он тихо смеется, и я спрашиваю почти машинально:

— Так… как ты со всем этим справляешься?

Проходит секунда, прежде чем он отвечает.

— Эм… ты хочешь честный ответ?

Я фыркаю и на мгновение теряюсь, наверное, заливаясь ярким румянцем в дополнение к его землисто-зеленому. Ладно, возможно, этот вопрос тоже из разряда NSFW. Может, я и правда хочу знать, может, дело не только в том, что он единственный человек, который, как я знаю, тоже проходит через это.

— Я просто имела в виду, эм… тебе кажется, что это начинает проходить? Уже?

Я слишком сильно закручиваю телефонный шнур вокруг пальцев и почему-то боюсь, что он скажет, будто уже почти оправился от своей лихорадки. От этой мысли сердце немного сжимается. Потому что если у него все прошло, значит, у нас больше не будет повода разговаривать.

И от этого мне почему-то становится грустно.

Не знаю почему. Может, вся эта история раздула мое эго мыслью о том, что кто-то может быть открыто, искренне и бесповоротно влюблен в меня. И что этим «кем-то» может оказаться такой милый и добрый (и, будем честны, широкоплечий) парень, как Кхент.

Может, я не хочу, чтобы для него все это закончилось, потому что не хочу остаться единственной, кто все еще это чувствует. Потому что для меня-то ничего совсем не изменилось. Начинает казаться, что я такой останусь навсегда.

— Эм… немного, наверное, — говорит он, и мое сердце опускается еще ниже.

— Правда? — я прикусываю губу, чтобы не выпалить тут же просьбу о подробностях.

— Скорее всего, потому что я хожу одно место, что-то вроде центра альтернативной медицины в моем районе, — говорит он, и мое сердце подпрыгивает обратно в грудь, а то и в горло.

Мне бы больше радоваться перспективе избавиться от всего этого, чем мысли о том, что наша случайная брачная связь не исчезает у него сама по себе.

Я быстро киваю, хотя он меня не видит.

— Как думаешь… ну… я могла бы тоже попробовать? Это не будет странно или плохой идеей?

— Ну, я явно не твой врач, — говорит он с абсолютным спокойствием, словно мы сейчас не обсуждаем, как остановить прилив Кровавой лихорадки. — Но лично мне это помогло.

— И это ведь не какие-нибудь лекарства, которые еще не тестировали на людях и у которых могут быть странные побочные эффекты, да?

Я слышу, как его кресло поскрипывает, когда он откидывается назад, обдумывая вопрос.

— Я видел, как туда ходят и люди, и самые разные монстры. Обычно ради необычного опыта, а не столько по медицинским причинам.

Мои ногти оказываются между зубами, как проводник для мыслей, которые крутятся у меня в голове. Мне совсем не хочется идти туда одной, а то вдруг меня будут воспринимать как какую-то странную человеческую туристку.

Он делает паузу, набирая воздух. Улыбка в его голосе становится заметнее, когда он предлагает:

— …У меня есть купон на двоих, если хочешь.

Блядь. Он знает, как я думаю. Под лифчиком разливается странная мягкая, теплая, тающая волна, для меня это новый симптом возбуждения. Может, мы и правда случайно соединены этой брачной связью или чем там еще, но мне очень нравится, что он словно понимает меня, замечает мелочи, которые остались бы незамеченными для того, кому было бы чуть меньше дела.

Я останавливаю себя, чтобы не сказать ему, что из всех возможных людей, с кем можно было бы космически связаться, я рада, что это оказался он. Для рабочего времени это, пожалуй, слишком искреннее чувство.

Весь остаток рабочего дня я едва могла думать о чем-то еще, кроме моего не-свидания с Кхентом.

Потому что это не было свиданием.

Это было скорее что-то вроде выпивки с коллегами после работы, совершенно платоническое мероприятие, на сто процентов посвященное поддержанию морального духа и укреплению связей в отделе. За исключением того, что нас было только двое. И что это было между отделами. И никакого укрепления связей не предполагалось.

Я ждала этого вечера, потому что была готова не смотреть на свой вибратор целую неделю. Может, две. Перестать постоянно гадать, не подхватила ли я обычную человеческую простуду, или это просто очередная вспышка Кровавой лихорадки, когда кожа начинала гореть.

Я думала, возможно, он просто лучше справляется с Кровавой лихорадкой, но вот в чем, оказывается, была причина. И если это подействует и для меня, то, может быть, пережить все это станет гораздо легче.

Очевидно, что какими бы ни были эти альтернативные практики, они сработали. Насколько я могла судить, Кхент выглядел куда менее подверженным Кровавой лихорадке, чем я. По крайней мере, при том, как часто я стискивала бедра, я не замечала, чтобы он стратегически отводил от меня эрекцию. Хотя, возможно, после того видео я могла бы на это обратить внимание. Чисто из профессионального любопытства.

После нескольких коротких писем (на мой личный адрес, а не рабочий) мы решили встретиться в вестибюле. По пути вниз я нажала кнопку лифта, наверное, раз двенадцать.

Разумеется, мы ехали на разных машинах, и я следовала за ним из более столичной части города в ту, которая, как ни странно, была окружена пышным зеленым парком.

Название места было написано орочьей каллиграфией, одновременно угловатой и размашистой. Кажется, на факультативе по керамике в колледже нам рассказывали, что орочья каллиграфия выполняется квадратным кусочком окрашенной глины, который между штрихами букв снова и снова макают в травяной чай. Мы немного поработали над тем, как замесить краску в глине и попытаться вписать наши плохо сделанные творения в эту технику, но это оказалось на удивление сложно.

Кхент ждал снаружи, когда я поднималась по ступеням. Он придержал для меня дверь, и, О Владыка Зла, если от этого меня снова не бросило в жар и дрожь. Не важно, скоро станет легче. Больше не придется судорожно держать руки при себе, чтобы не взобраться на Кхента, как на дерево. Хотя, если честно, скорее как на валун. Он определенно был более «валунообразной» формы.

Как только мы вошли внутрь, нас окутала тишина здания. Внутри было слегка влажно и теплее, чем на улице.

— Думаешь, я смогу провести это как рабочие расходы? — шепчу я Кхенту, стоя в очереди в… спа? Сауну? Спауну? — Как вообще называется это место?

Он тихо усмехается.

— Ты все равно не сможешь это произнести.

— Спасибо за веру в меня.

Ну и ладно. Я все равно решительно настроена сохранить чек, отправить копию в бухгалтерию и поставить Гвен в копию письма.

Конечно, стоять рядом с Кхентом в очереди — это тоже маленькая ошибка. Может, стоило подождать у двери или у окна, но я будь проклята, если позволю ему заплатить за мою половину.

Похоже, я дергаюсь достаточно заметно, чтобы он почувствовал необходимость положить руку мне на макушку и остановить это, будто я старинный будильник, который вот-вот спрыгнет с прикроватной тумбочки от своей суетливой энергии.

Я нарочно уставилась на кончики его пальцев, покоящиеся прямо над моим лбом. Кхент закатывает глаза и через мгновение переносит руку мне на плечо. Если бы кто-нибудь посмотрел на нас, то увидел бы просто пару, небрежно, почти скучающе обнимающуюся в ожидании очереди.

Грудь на мгновение сжимается. Давно у меня не было таких отношений. Разве не здорово быть в безопасности настолько, что это почти скучно? Не быть все время настороже?

Напряжение, которое я удерживала в спине, на миг спадает или, может, ослабевает, и мое плечо прижимается к боку Кхента.

Я стою так неподвижно, как только могу, прижавшись к нему.

Я почти не обращаю внимания на расчет у стойки, честно говоря, едва ли слышу хоть слово из того, что говорит гарпия за прилавком. Я киваю так, будто понимаю.

Только когда все заканчивается, я отстраняюсь от него. Мы следуем за женщиной-орком по коридору. Обычно шаг Кхента легко обогнал бы мой, но он замедляется, чтобы идти рядом.

Она останавливается перед парой дверей в две разные комнаты и открывает обе.

— Все уже готово. Если понадобится что-то еще, там есть колокольчик, а в остальном у вас целый час, — говорит она скорее Кхенту, чем мне, вероятно, потому, что я заглядываю за ее спину, чтобы увидеть, что внутри.

На несколько футов это обычная комната с обычной плиткой, несколько полок. Дальше свет становится мягче, его почти не видно из-за поднимающегося пара. Стены и пол, кажется, почти полностью покрыты лишайником и мягким мхом. Там стоит низкая кровать, которая выглядит так, словно высечена из камня.

— Спасибо, — кивает Кхент. Он бросает на меня взгляд, и я энергично киваю в ответ. Я готова. Я не могу дождаться, когда почувствую себя полностью расслабленной и обновленной и невозбужденной.

Губы Кхента растягиваются в неуверенной улыбке. Мы как-то неловко машем друг другу и заходим в комнаты по отдельности, закрывая за собой двери.

Оставшись одна, я оглядываю свою комнату. Лишайник все там же, где и был. Я смотрю на полку рядом, скидываю обувь, практичные балетки, которые, наконец, перестали натирать пятки до крови, и ставлю их в шкафчик.

Еще несколько минут я просто рассматриваю помещение, пока до меня не доходит, что я понятия не имею, что вообще должна делать. Я ворчу на себя за то, что не догадалась заранее расспросить Кхента подробнее об этих его альтернативных практиках, которыми он занимается.

Я открываю дверь и осторожно ступаю по холодному сланцевому полу к двери Кхента. Обувь я сняла всего секунду назад, так что мне даже не приходит в голову постучать.

Сначала мой взгляд цепляется за белое полотенце, которое он разворачивает, а потом из-за лишайника проступает полностью зеленая, полностью обнаженная фигура орка.

Мозг зависает.

О, Властелин. Нагота.

Закрыть дверь, быстро-быстро-быстро.

Мне это удается, но я все еще на неправильной стороне.

— Джениз?

Смотреть в сторону. Смотреть вниз.

Мой взгляд цепляется за его член, прежде чем я насильно опускаю взгляд в пол. Щеки пылают.

В голове проносится целый ворох мыслей, в основном о чисто логистическом вопросе, как он вообще мог бы поместиться внутри меня, которые я немедленно подавляю. Хотя, если честно, думаю, что смогла бы справиться. Наверное.

— Если бы я знала, что нужно раздеваться, я бы, может, постучала, — заикаюсь я.

Значит, тот орк-порноактер, на которого я пялилась раньше, не был исключением. Что ж, это что-то новое. Каждый день узнаешь что-то новое. Век живи, век учись.

— Может быть, постучала? — с недоверием повторяет Кхент и сдерживает фырканье. — Каковы шансы этого «может быть»? Пятьдесят на пятьдесят? Шестьдесят на сорок?

— Подготовлю тебе эти цифры к завтрашнему дню, — вздыхаю я, проводя руками по лицу и подглядывая сквозь пальцы. Теперь полотенце обернуто вокруг его талии и закреплено на бедре.

С титаническим усилием я поднимаю взгляд к его лицу.

— Думаю, это все же отвечает на мой вопрос, — киваю я и ныряю обратно в свою комнату.

Оказавшись в безопасности своего маленького помещения, я снимаю одежду и складываю ее на полку. Полотенце такое большое, что я могу обернуть его вокруг себя дважды, и по длине оно на мне почти как платье.

Боже, мне нужны такие полотенца. Все мои домашние слишком короткие, чтобы обернуться ими хотя бы один раз.

Клянусь, я просто заворожена их мягкой роскошью, поэтому и начинаю представлять, как прихожу сюда с Кхентом чаще.

Я щипаю себя. Нет, не думай так. В тебе просто говорит Кровавая лихорадка.

Когда я заканчиваю восхищаться размерами полотенец, до меня доходит, что я все еще совершенно не понимаю, что должна делать.

На этот раз, когда я шаркаю к двери Кхента, я стучу.

— Да?

— Это снова я, — говорю я через дверь.

— Еще вопросы?

Я проскальзываю внутрь, и открывшаяся картина едва не сбивает меня с ног, и я спотыкаюсь и прислоняюсь к двери, когда она захлопывается.

Кхент, во всей своей зеленой красе, сидит на том самом мшистом каменном табурете. Колени широко расставлены, полотенце лежит на них так, что я забываю, зачем вообще сюда пришла.

Влажность в комнате начинает оседать конденсатом на его коже. Его плечи просто огромные.

— Я не знаю, что мне там делать, — признаюсь я через пару минут.

— Ты не читала ссылки, которые я тебе прислал?

— Я была на встречах до конца рабочего дня, — вру я, и уверена, он прекрасно это знает. Я быстро мотаю головой.

— Ты можешь показать, что нужно делать? А потом, обещаю, я вернусь в свою комнату и больше не буду тебя беспокоить. Клянусь.

Мне кажется, все, что я говорю Кхенту, пропитано защитной интонацией, но когда я смотрю на него, на открытую позу, на выражение лица, я начинаю задаваться вопросом, зачем она мне вообще понадобилась. Он выглядит даже немного довольным тем, что я здесь и прошу его об этом.

— Я покажу.

— Правда?

— Конечно.

Мох, устилающий пол, мягкий и влажный под ногами, когда я подхожу и сажусь на каменную плиту. Наверное, хорошо, что полотенце обернуто вокруг меня в два слоя, так он точно не увидит, как твердеют мои соски, когда я оказываюсь ближе.

К тому моменту, как я вернусь в свою комнату и перестану вцепляться в узел полотенца, словно это моя единственная спасительная нить, на ладони, наверное, отпечатается махровая ткань.

Кхент останавливается у группы камней, которые для меня почти сливались с остальной частью этого уголка природы.

Я раньше не замечала маленького водопада, струящегося между камнями панели на задней стене, вода собирается в небольшой чаше. Подойдя ближе, я чувствую, что именно он — источник большей части тепла в комнате.

Кхент берет с полки маленький флакон и откручивает крышку. Видно, что он отлично знает, что здесь делают.

Из флакона он капает немного темного масла на нагретый металлический диск, и от него поднимается небольшой клуб пара.

Масла совсем немного, но вдохнуть его — просто потрясающе. Это скорее не запах, а ощущение. Как будто тебя заворачивают в свежие простыни, еще теплые после сушилки. В нем есть нотка чего-то почти мускусного.

Наверное, мне стоит делать то же самое, что и он? Я тянусь к флакону.

— Ты не захочешь к этому прикасаться, — резко говорит Кхент, вырывая меня из мыслей и буквально отдергивая назад. Он отводит меня на несколько шагов, будто это опасно.

— Я не собиралась трогать горячую пластину, — возражаю я, приходя в себя после этого головокружительного рывка.

— Не ее, а масло, — говорит он, и мой взгляд снова падает на благовонную субстанцию. Отвернувшись от меня, он поясняет: — Его, эм… обычно используют в брачных ритуалах.

— То самое, которым они рисуют друг другу на лицах? — выпаливаю я. Господи, разве не опасно держать это здесь? Хотя, вообще-то, я сама сюда пришла.

Он делает паузу и поворачивается ко мне, приподнимая бровь, будто спрашивая, откуда я это знаю.

Я скрещиваю руки.

— Я не только порно на работе смотрела, знаешь ли.

— Нет, просто романтическое порно, — фыркает он. От меня не ускользает, что порно с брачным ритуалом он считает романтическим. Наверное, если на этом вырасти, так и будет.

— Ну вообще-то странно смотреть порно, в котором нет сюжета! — парирую я, и через полсекунды понимаю, что только что вырыла себе яму поглубже. Я сжимаю зубы и выпрямляю спину. Нет, я не собираюсь делать вид, что это странное предпочтение. — Мне важно хотя бы минимальное эмоциональное соединение.

— Знаешь, ты можешь перестать рассказывать мне о своих порно-предпочтениях в любой удобный для тебя момент, — говорит он, хотя в голосе слышится дразнящая нотка. Я вижу, как застенчивая улыбка обнажает его клыки.

Я хочу видеть эту улыбку еще.

— Ну, если в конце нет кремпая, то это вообще не стоит моего времени, — заявляю я, и выражение его лица, когда он изо всех сил старается не рассмеяться, полностью того стоит.

— Эмоциональные связи и кремпаи. Принял к сведению, — вздыхает Кхент, зарываясь лицом в ладони. Он не до конца скрывает темно-зеленый румянец на щеках.

Я снова перевожу внимание на нагретый металл с маслом, чтобы дать ему передышку и потому что это снова возбуждает мое любопытство.

Через несколько мгновений он говорит так, будто этого грязного отвлечения разговора вовсе не было:

— Нагрев одной-двух капель может помочь немного сгладить симптомы Кровавой лихорадки.

— О. А как думаешь, я могу взять немного домой?

— Скорее всего. У стойки регистрации продаются маленькие флаконы.

Я киваю, принимая это к сведенью. Я могла бы соорудить какую-нибудь мини-плитку или что-то похожее у себя на рабочем столе, чтобы воспроизводить этот эффект. Может, тогда все это станет куда легче.

Правда, я не совсем уверена, что сейчас это хоть сколько-нибудь ослабляет то, что я чувствую.

Мой взгляд сам тянется к тому, как на его коже уже собирается пот. Я слишком остро осознаю свой язык и то, что он все еще находится у меня во рту.

— И так ты расслаблялся все эти последние дни?

Он пожимает плечами.

— Я определенно заметил, что это работает в разумных пределах. Но если слишком долго слушать своего матриарха, она обязательно скажет тебе, что этим можно вылечить все, включая ожоги от ядовитого плюща и сломанные кости.

Я киваю, и у меня вырывается тихий смешок.

— Моя бабушка заставляла меня мазать солнечные ожоги йогуртом. Думаю, я полностью верила, что это работает, еще пару лет назад.

Пар оседает на его очках, и он сдвигает их наверх, на голову, кивая. Это ощущается почти как разрешение беззастенчиво смотреть прямо в его темно-карие глаза. Интересно, насколько плохое у него зрение без очков, не превращаюсь ли я для него в размытое пятно или он все еще видит, куда я смотрю.

Я смотрю слишком долго. Через минуту это уже не может быть незаметно.

Я резко отворачиваюсь обратно к нагретому камню, зачерпываю миску воды и добавляю ее, чтобы усилить пар в комнате.

— …Так я уже делаю это правильно? Просто сижу здесь, в пару? Или твой матриарх сказала бы, что я все делаю не так?

Я пару раз перевожу взгляд с него на водопад за его спиной, проверяя выражение лица, стараясь при этом снова не уставиться слишком надолго.

Он прикусывает уголок рта, наблюдая, как я мечусь взглядом туда-сюда.

— Это действительно работает лучше, если ты расслабляешься.

— Расслабляюсь? — повторяю я, и, кажется, голос выходит немного сдавленным. Я сглатываю и киваю. — Ладно. И как ты обычно расслабляешься?

Он наклоняет голову в сторону того, что я раньше приняла за неглубокий бассейн. С этого ракурса это больше похоже на купальню с теплым источником.

Глоток.

Тяжесть тревоги в животе подталкивает меня сказать «Ты первый» насчет бассейна, а потом рвануть из комнаты, как только он перестанет на меня смотреть, и крикнуть через плечо что-нибудь о том, что нужно еще добавить того травяного масла.

Это было бы разумное решение — это убрать себя подальше от искушений теперь, когда я знаю, что нужно делать.

Я смотрю на Кхента, на блеск пота на его коже и вся решимость тает. В последнее время я не принимаю разумных решений.

Подойдя к бассейну, я осторожно опускаю в воду палец ноги. Вода теплая, как и все здесь. Но меня волнует не столько температура, сколько то, что может в ней случиться.

Я делаю шаг в бассейн, направляясь к маленькой каменной лестнице, которая ведет внутрь. Моя нога погружается в воду гораздо глубже, чем я ожидала.

Рука Кхента ловит мою и удерживает меня, когда я пошатываюсь и едва не поскальзываюсь. Вода почти доходит мне до колена, другой рукой я сжимаю роскошное огромное полотенце, чтобы оно не намокло.

Мгновение я стою в нерешительности, прижимая к себе Кхента и полотенце.

Очевидно, все здесь рассчитано на клиентов совершенно другого размера. Я чувствую себя чертовым гномом. Полотенца, о которых я мечтала, как они каким-то чудом сложатся так, что поместятся в мою сумочку, чтобы я могла унести одно домой, внезапно превращаются в смертельную ловушку. Если я попытаюсь понежиться в этом горячем источнике с большим пушистым полотенцем размером с простыню, оно мгновенно впитает всю воду и в нем будет невозможно двигаться. Оно утянет меня на дно.

Я бросаю взгляд на Кхента, который отвернулся ровно настолько, чтобы дать мне подобие уединения.

А имеет ли вообще значение, буду ли я голой перед ним, если он уже вылизывал меня?

Я неловко борюсь с полотенцем, одной рукой стаскиваю его и пытаюсь отбросить в сторону, чтобы оно не намокло.

Влажный воздух касается моей кожи, и я слишком отчетливо ощущаю, что мы с Кхентом здесь наедине. Я делаю еще шаг и отпускаю его руку. Сажусь на первую ступеньку, и вода доходит мне до ключиц.

Я замираю на мгновение, пытаясь понять, как сесть так, чтобы скрыть свои прелести, словно это какая-то изящная скульптура, а не NSFW-активность на корпоративе. Я останавливаюсь на том, что упираюсь локтем в колено, чтобы скрыть свои соски. Достаточно хорошо.

— Расслабиться вот так? — спрашиваю я.

— Любым способом, который тебе кажется самым подходящим, — говорит он тихим рокочущим голосом. От неясности его слов у меня сводит челюсти.

Мне нужны более четкие инструкции, черт возьми.

Я едва ли расслабляюсь даже в выходные. Ну правда, как вообще кто-то умеет расслабляться на поздней стадии злого эмпиризма? Ты работаешь всю неделю, а потом, возможно, успеваешь сделать пару дел по дому и постирать достаточно белья, чтобы продержаться еще несколько дней. Я все время пытаюсь перехитрить систему, как будто если встану пораньше, то найду где-то тайный запас часов, которые можно использовать, вместо того чтобы просто красть сон у своего тела.

Раздается звук падающего на пол еще одного полотенца, и мне требуется вся моя выдержка, чтобы не обернуться и не посмотреть на это. Нет, я постараюсь проявить к Кхенту ту же профессиональную вежливость, которую он только что проявил ко мне. Потому что мы профессионалы. И коллеги.

Единственное, что есть хорошего в этом месте, здесь столько ощущений от жара, влажности и воды, что я почти могу заглушить чувство, как моя киска ноет, требуя прикосновений.

Почти. До тех пор, пока я снова не смотрю на Кхента.

Небольшая волна касается меня. Кхент заходит в бассейн и устраивается поудобнее на ступеньке рядом со мной.

Не смотри в воду. Не смотри. Не смотри.

Мой взгляд все равно опускается вниз. Вода быстро искажает все, что находится глубже пары дюймов. Черт.

Сидя рядом, Кхент по-прежнему возвышается надо мной, но, когда он принимает расслабленную позу, кажется, что наши отношения стали менее натянутыми. Глядя на то, как вода стекает по его животу и оставляет на нем маленькие капельки, мне хочется слизать их с него.

Я сглатываю и пытаюсь придать лицу выражение менее очевидного разглядывания. Бросаю взгляд на нагретые камни, на которые он раньше лил масло.

— Можешь еще раз пройтись со мной по пунктам?

Он смотрит на меня так, что я не могу разобрать этот взгляд. Что, я зря трачу его час? Ладно, найду ему еще какой-нибудь купон или что-нибудь в этом духе.

— Я просто… я не знаю, что мне здесь нужно делать, и не хочу сделать что-то неправильно, и тогда это не сработает, понимаешь?

— Связывание пары для тебя настолько большое неудобство? — его лицо слегка морщится, когда он произносит слово «неудобство».

Я не могу скрыть, как мое лицо опускается от его вопроса. Мне стыдно, что я плохо это скрываю. Он был таким добрым и понимающим во всей этой неразберихе. Я не хочу снова оскорблять культурные нормы, о которых мне никогда не рассказывала система образования. Я не хочу причинить ему боль.

Вместо этого я подтягиваю ноги к груди и обнимаю себя руками.

— Просто… это другое. Это такая внезапная связь, а я… я всегда была самодостаточной, понимаешь? Ты знаешь, каково это быть такой.

— Не могу сказать, что знаю, — вздыхает он. Думаю, что в этом наши различия.

Я отвожу взгляд. Мы странная пара. Мы бы никогда не сошлись сами по себе, это могло случиться только из-за ошибки возникшей в тот момент, когда наши пути пересеклись.

На самом деле я не замечаю, как рябит вода от движений Кхента, когда он высовывается из воды, как звенит керамический кувшин, скребущий по камню.

— Вот, — говорит Кхент, привлекая мое внимание. Он открутил крышку какой-то банки и протягивает руку.

Я протягиваю свою, приподнимая бровь.

— Это тоже какое-то расслабляющее средство?

— Просто обычное массажное масло.

Он мягко берет меня за запястье. Другой рукой начинает распределять масло по всей длине моей руки, вверх, втирая его в кожу круговыми движениями, которые постепенно снимают напряжение с мышц.

— Я всю жизнь был окружен привязанностями, — говорит он, и его слова тихи, как плеск воды о камни. — В орочьем сообществе трудно быть одиночкой — всегда кто-то нуждается в тебе: семья или друзья. Иногда за всем этим сложно успевать. Но, думаю, это всегда заставляло меня с нетерпением ждать вот такой… связи.

Я тихо усмехаюсь. Он использует то же слово, что и я, но у него оно звучит менее холодно.

Он уже дошел до плеча. Это масло невероятное. Не понимаю, зачем мы вообще начинали с того масла на камнях.

— Это кто-то, кто на твоей стороне, на твоей волне. Когда ты не справляешься с жизнью, он рядом, чтобы помочь.

— Наверное, мне просто не очень везло с поиском кого-то такого. В смысле, ни один из моих бывших даже посуду не мыл, — говорю я. Наполовину шутка, в основном — правда.

— Ты не веришь, что где-то есть тот, кто тебя дополняет?

— Я… ну… — я спотыкаюсь от собственных слов.

Сомневаюсь, что есть кто-то, кто готов мириться с моим дерьмом. Пока что таких не нашлось. Я ни с кем не могу ужиться. Но сейчас я стараюсь не ляпнуть лишнего.

— Я верю, что где-то есть человек, который дополняет тебя, — осторожно формулирую я, и это правда. Я искренне надеюсь, что где-то есть кто-то, кто действительно заслуживает Кхента — такого доброго и терпеливого. И если его родственная душа окажется недостойной его, ну… думаю, я ее побью или что-нибудь такое.

— Я никогда особо не проявлял инициативу. Мне говорили, что я избегаю конфликтов, — говорит он задумчиво, будто размышлял об этом всю жизнь. Наверное, он действительно всю жизнь думал о том, каким будет человек, который его дополнит.

Это окончательно укрепляет мою решимость. Я точно отведу эту стерву в лес и вправлю ей мозги, если она хотя бы подумает быть для него недостаточно хорошей.

— Но я всегда восхищался людьми, которые берут ответственность и умеют за себя постоять, — пожимает он плечами.

Наверное, среди орков много таких женщин. Я ловлю себя на том, что мысленно представляю какую-то другую женщину рядом с Кхентом, дополняющую его. И через мгновение понимаю, что сердце у меня бьется слишком быстро.

Он отпускает мою ближайшую к нему руку, и я странно ощущаю потерю равновесия. Одна половина меня расслаблена и размотана, а другая по-прежнему туго сжата всем накопленным стрессом.

Я приподнимаюсь на лодыжках, пытаясь развернуться, чтобы он мог дотянуться до моей другой руки, но из-за этого я становлюсь коленями на ступеньку, и моим коленям это не нравится.

Я думаю об этом целых десять секунд. Я имею в виду, что мы вместе стоим голые в горячем источнике. Насколько хуже сидеть у него на коленях?

Это определенно мое лучшее решение за последнее время. Облегчение, которое испытывает мое тело при соприкосновении, когда моя голая задница прижимается к его бедрам, действует на меня гораздо сильнее, чем паровая баня.

Если Кхента и удивляет смелость моего поступка, он этого не озвучивает.

Мне нужно продолжать говорить, иначе я начну слишком много думать о том, что вообще значит сидеть у него на коленях.

— Вот эта часть истории про родственные души мне и непонятна. Я и так целая сама по себе, понимаешь? Нет какой-то моей недостающей половины, бродящей где-то в мире, которую я жду.

Кхент издает негромкий звук, который отдается эхом в том месте, где моя задница соприкасается с его бедром. Возможно, это всего лишь мое воображение или я принимаю желаемое за действительное. Тем не менее, его голос звучит задумчиво.

— Понимаю, почему людей раздражает то, как об этом часто говорят. Это делает романтическую любовь чем-то абсолютным и единственным, — говорит он спустя некоторое время, продолжая втирать масло в мое другое плечо и руку. — Но как бы это ни называли и как бы ни объясняли, по сути, речь просто о ком-то, чье присутствие делает тебя счастливым.

Я поворачиваюсь к нему, и мне приходится откинуться спиной на его грудь, чтобы удержать равновесие. Кажется, он промассировал не только мышцы, но и мои… чувства? Ай.

Любой, кто верит стереотипам о том, что орки — это одни лишь рычания и никакого словарного запаса, явно никогда не встречал Кхента. Он говорит тихо, но в его словах есть вдумчивая серьезность, словно он тщательно обдумывает все, что произносит.

Он смотрит на меня, моя голова лежит у него на плече, и выражение его лица смягчается. Интересно, насколько хорошо он видит меня без очков.

— Ты не веришь, что кто-то может сделать все лучше просто своим присутствием?

Судя по тому, что я чувствую, сидя у него на коленях, я бы поверила, что он может сделать мой день лучше, просто прикоснувшись ко мне. Мир во всем мире воцарился бы мгновенно, если бы его член был во мне.

— Я не… — говорю я, и сами слова заставляют меня осознать, насколько глубоко я дышу. — Я не знаю.

То, как он говорит об этом, заставляет меня хотеть в это верить. Не думаю, что у меня хватит духу искренне поверить во что-то настолько не циничное. Но я хочу испытать то чувство, о котором он говорит. Просто прижаться к нему и все тревоги о работе и жизни ускользают.

С моей стороны нечестно хотеть от Кхента так много. Я бы воспользовалась его верой во всю эту историю с родственными душами и Кровавой лихорадкой, если бы просто поддалась.

Я мотаю головой, будто могу стряхнуть эту мысль, как стряхивают капли воды с волос. Я идиотка, если продолжаю поддаваться этому?

Я смотрю на Кхента, отчаянно желая спросить, помогает ли ему паровая баня или горячий источник. Потому что я не уверена, что для меня они вообще что-то делают. Но если я спрошу, он решит, что я испытываю неудобства из-за нашей связи.

— Это… я все это чувствую потому, что сижу рядом с тобой? — спрашиваю я, делая какой-то расплывчатый жест, который совершенно не проясняет мою мысль.

Кхент поднимает брови, на его лице смесь удивления и озабоченности, вероятно, из-за того, насколько неудачно я выражаюсь.

— Прости?

— Я не знаю, как объяснить… то, что я так близко к тебе, делает все, что Кровавая лихорадка со мной творит, одновременно и легче, и хуже, — я ловлю, как его щеки темнеют, заливаясь зеленым румянцем. — Мне кажется, если я встану с твоих колен, моя вагина взорвется от возбуждения.

— О, — говорит он. — Я не знаю. Я никогда раньше не был в такой ситуации.

Проходит мгновение, он продолжает растирать мне плечи. Возможно, всему остальному телу и хватает этого, чтобы таять в его огромных ладонях, но моя киска и не думает сбавлять обороты.

— Может быть, ты можешь… — он отворачивает голову так, что за ней разворачивается и все тело. Кажется, он забывает, что я сижу у него на коленях, и поворачивает меня вместе с собой. — Если тебе нужно… позаботиться о себе…

Он не заканчивает фразу, будто сама мысль слишком смелая, чтобы озвучить ее до конца. Как будто она не заслуживает усилий, которые требуются, чтобы ее высказать.

Я чувствую, как его сердце бьется в груди рядом с моим.

Отстраненно размышляя, важно ли мне вообще еще держать его на расстоянии вытянутой руки, я скольжу ладонью между бедер. Я прикусываю губу, когда нахожу клитор, это ощущение так необходимо, так желанно.

Облегчение, которое я почувствовала, снова начинает превращаться в нужно-хочу-нужно-пожалуйста. Я немного двигаюсь, пытаясь вернуть это чувство. На секунду получается, прежде чем снова возвращается жажда.

Его член напрягается и скользит по моим бедрам в воде, вогнутый кончик торчит над поверхностью. У меня слегка собираются слюни от вида двух щелей в головке. Я не могу оторвать от него глаз. Приятно осознавать, что не только я страдаю.

— Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне, — умоляю я, и у меня нет ни сил, ни желания стыдиться того, насколько отчаянно это звучит. Мастурбировать у него на коленях, пока он хочет меня коснуться, но не может, сама по себе соблазнительная мысль, но для этого нужен случай, когда у меня будет чуть больше самообладания.

Медленно его руки скользят вверх по моим бедрам, по животу, к груди, все еще продолжая массаж. И хотя его ладони гигантские по сравнению со мной, прикосновения ошеломляюще нежные. Я хочу целиком завернуться в это ощущение. Легкое касание подушечек его пальцев моих сосков заставляет хотеть куда большего.

Я разворачиваюсь, усаживаясь на него верхом настолько, насколько могу. Мои губы находят его без размышлений.

Поцелуй с Кхентом воздействует на мой разум так же, как глубокий вдох прохладного воздуха на мои легкие. Я отстраняюсь, прерывая поцелуй, и вспоминаю, что пыталась этого не делать. Я не могу просто поддаться своему телу, этой лихорадке.

— Кхент, но мы не должны этого делать, верно? — говорю я, даже когда мои бедра перекатываются о него, а его толстый, тяжелый член зажат между нами. Мои руки в его волосах, и, не успев подумать, я приподнимаюсь на коленях так высоко, как могу. Я нахожу его член, моя рука гладит его невероятную толщину, не в силах полностью обхватить его. Я провожу мысленные подсчеты, понимая, что то, что его головка торчит над водой, означает, что то, что я видела до того, как у него встал, не соответствует действительности.

Владыка Зла, как вообще возможно, что он и так был огромным, и потом еще вырос?

Я направляю кончик к своему входу. Я знаю, что не могу. Не должна. Мы так старались пережить эту Кровавую лихорадку и дать связи угаснуть. После этого придется начинать все сначала.

Да и вообще, это может быть просто физически невозможно.

— Тогда нам стоит остановиться, — хотя в его голосе нет ничего похожего на то, что он согласен.

— Может… может, только кончик, — говорю я. Я недостаточно знаю о том, как именно работают связывание пары и Кровавая лихорадка, чтобы делать такие выводы, но мое тело готово принять эту теорию. — Может, совсем чуть-чуть — это нормально.

Его рука накрывает мою, обхватывая член. Он проводит головкой вперед-назад по моей киске, дразня, мучая.

Я почти скулю от разочарования и двигаю бедрами, опускаясь совсем чуть-чуть, чтобы принять его в себя. Даже первый дюйм или около того растягивает мою киску до предела. Вполне возможно, что даже самого кончика будет для меня слишком много.

Где-то на периферии сознания мелькает мысль, а покрывает ли моя медицинская страховка потрошение орочьим членом.

Он кивает, и его массивные руки обхватывают мою задницу, поддерживая мой вес.

Я покачиваю бедрами, задыхаясь от каждого дюйма, который медленно вбираю в себя. Мне придется смириться с тем фактом, что я просто физически не смогу принять в себя его всего. В конце концов.

Я вижу, как это его дразнит, по румянцу на его щеках и напряженным жилам на шее. Он сдерживается, пока я раскрываюсь.

Я принимаю больше, чем просто кончик, опускаясь чуть слишком смело с каждым движением. Каждый раз я почти вскрикиваю от чрезмерного растяжения, но спустя мгновение тело привыкает и жаждет еще.

Насколько могу судить, он внутри меня уже больше чем наполовину, и это, возможно, мой предел. Мне стоит остановиться, прежде чем это отправит меня в приемное отделение.

— Может быть… я мог бы быть рядом с тобой, — внезапно говорит он, вырывая меня из мыслей о смерти от члена к чему-то не менее опасному. Нежности.

— Что?

— Когда тебе нужно, чтобы кто-то был на твоей стороне, или когда тебе просто нужно, чтобы кто-то был рядом.

Так нечестно. Он не может говорить такое, пока я сверхъестественно возбуждена и балансирую на кончике его члена, не тогда, когда он снимает все напряжение с моего тела, и я просто хочу растаять в его объятиях и снова поцеловать его.

Я смотрю на него и пытаюсь найти слова, чтобы объяснить ему, насколько это несправедливое предложение. Выражение его лица останавливает меня. Я вижу, что он действительно этого хочет.

Может быть, я тоже этого хочу.

— Совсем… совсем немного, — удается сказать мне.

Наконец он начинает двигать бедрами, входя и выходя из меня, постепенно погружаясь все глубже. Это одновременно слишком много и ровно то, чего мое тело жаждало с того самого первого дня.

Он поднимает меня из воды, переворачивая нас на мягкий, покрытый мхом пол, чтобы продолжить вколачиваться в меня. Я приподнимаю бедра навстречу его ритму, и каждый раз этого почти достаточно, чтобы столкнуть меня в небытие. Не раз я теряю ощущение себя, растворяясь в одних только ощущениях.

— Это… это было давно, — говорит он, возвращая мое внимание к происходящему. — С тех пор, как я был с кем-то. Э-э, в сексуальном плане

Я моргаю. Он что, забыл ту встречу в моем кабинете? Либо он несет чепуху, либо его член высосал из меня остатки мозгов. Обычно он говорит связно, так что я склоняюсь ко второму варианту.

— Что?

— Я долго не продержусь, — рычит он, отводя взгляд и замедляя толчки.

Мой мозг настолько залит эндорфинами, что мне требуется несколько секунд, чтобы понять, к чему он клонит.

— Я на противозачаточных, — выдыхаю я, что звучит не очень хорошо в качестве ответа на разговор, но это лучше, чем «черт, просто кончи в меня, пожалуйста».

Голос срывается на этих словах, и вспышка жара разливается в моем влагалище или, может, в клиторе или в какой-то другой области, я уже не знаю. Я бы сейчас даже руки свои не осознала. Я знаю только, что мысль о том, как он кончает в меня, настолько притягательна, что этого достаточно, чтобы довести меня до края. Моя киска судорожно сжимается вокруг его члена, вырывая у него нуждающийся звук. Волна наслаждения, настолько полного, что у меня перехватывает дыхание, проходит сквозь меня.

Движения Кхента становятся все более торопливыми и менее изящными, он раскачивается во мне во время моего оргазма, пока не издает стон и не напрягается. Я чувствую горячий поток его спермы внутри себя, заполняющий все оставшееся пространство

Он выходит из меня, головка его члена блестит от смеси моей влаги и его собственной спермы.

Я неподвижно лежу на земле, но мои ноги дрожат, и с каждым остаточным импульсом моего оргазма из меня вытекает все больше его спермы.

Он обвивает меня рукой, заключая в свои объятия. Мы лежим на полу, не произнося ни слова, только наше дыхание и сердцебиение сбиваются в такт.

Впервые за несколько недель Кровавая лихорадка почти полностью спала. Я не помню, когда в последний раз чувствовала себя настолько расслабленной, настолько в безопасности и уюте. Даже до того, как сломала ему нос. Мне не нужно держать оборону, потому что он здесь, держит меня.

Может быть, ради Кхента я смогу попробовать поверить в идею родственных душ.



Ключ к тому, чтобы отношения работали — это выстраивание здоровых границ. По крайней мере, так я слышала. И именно этот совет я даю друзьям, потому что звучит он разумно. То, что я связана с Кхентом парной связью, еще не значит, что я нездорово к нему привязываюсь. Я просто встречаюсь с ним так же, как встречалась бы с любым другим.

Все начинается с того, что я краду одну из его рубашек. На самом деле я не краду, а просто беру ее взаймы.

Когда он остается на ночь, на моей кровати остается не так уж много места на матрасе, поэтому я скатываюсь с него и слишком сильно приземляюсь на пол.

Я подбираю с пола его рубашку на пуговицах и натягиваю ее как халат, закатывая рукава несколько раз, прежде чем отправиться на кухню готовить себе привычные яйца с тостом.

— Одно яйцо или два?

— Я вообще не завтракаю, — пожимает он плечами. Он прислоняется к кухонному шкафу, продевая ремень в шлевки.

— Ты говорил, и я все равно не могу в это поверить, — отвечаю я.

Я не могу представить, что не съедаю хотя бы немного по утрам. Обычно мой желудок заставляет меня вставать с постели. Двух яиц мне едва хватает до обеда, и, глядя на Кхента, я не могу поверить, что ему не нужно хотя бы с дюжину.

— Мой самый страшный порок, — пожимает он плечами, закатывая глаза с улыбкой.

Я выключаю плиту и перекладываю яйца на подготовленные тосты. Поворачиваюсь, чтобы поцеловать Кхента с добрым утром, но, конечно, поцелуй выходит совсем не коротким.

Он опускается на одно колено, чтобы быть со мной на одном уровне, стягивает с меня свою рубашку и просовывает руки в рукава, пока мои пальцы уже зарываются в его волосы.

Когда он заканчивает надевать рубашку, он обнимает меня одной рукой, притягивает к себе и глубоко вздыхает, как будто он самый довольный человек на свете.

Когда он держит меня вот так, я хочу, чтобы он никогда не отпускал. Чтобы весь мир исчез, и осталось только это — по крайней мере, пока мой желудок не начнет бунтовать.

Но тут мой будильник начинает пищать «Тебе пора выходить», заставляя нас отодвигаться друг от друга. Владыка, я же еще даже не одета.

— Может, нам обоим стоит опоздать? — мурлычет он, разглядывая мое тело, уже лишенное одолженной рубашки. На днях я собираюсь убедить его уйти без нее.

— Это опасный вопрос, — отвечаю я, вздрагивая, когда его взгляд скользит по моей коже.

— Мы можем очень, очень сильно опоздать.

Я запрокидываю голову и чувствую, как его клыки скользят по моей коже, пока он оставляет поцелуи на шее и ключицах. Мои руки скользят по его плечам… и начинают застегивать его рубашку.

Мы уже дважды очень, очень, очень сильно опаздывали.

— Ты иди, я догоню, — говорю я ему. — Скорее всего, на парковке, потому что ты потеряешь сознание из-за отсутствия завтрака.

— Пока такого не случалось.

— Пока, — я дергаю его за галстук, и он наклоняется для еще одного прощального поцелуя. Он даже толком не целует меня в ответ, он слишком широко улыбается, этот ботан.

Потом он уходит, чтобы взять у себя дома сменную одежду перед работой, а я остаюсь голая у себя на кухне и мечусь туда-сюда, то собираясь с силами, то уставившись ему вслед на дверь.

Я и правда это имею в виду. Я вижу день, когда наши распорядки наконец идеально сойдутся. И я наконец заставлю его понять, насколько жизненно важен завтрак.

Это стало нашей привычкой за последнюю неделю или около того. Каким-то образом я все еще прихожу на работу в основном вовремя, и Билл заметил, что в последнее время у меня необычайно бодрое настроение.

— Я не хочу влететь в неприятности с отделом кадров, — пишу я Кхенту во время особенно скучного совещания, пряча телефон за стопкой папок на столе. — Или с отделом по работе с монстрами.

Романтические отношения между сотрудниками формально не запрещены, но если учесть бюрократические круги ада, через которые нужно пройти, чтобы компания могла защититься от исков о сексуальных домогательствах, телесных повреждениях, ущербе имуществу и прочем, то их вполне можно считать запретными.

Я сама проводила сотрудников через подобную бумажную волокиту. Объясняла, что означают все эти пункты, юридические формулировки и почему это важно для поддержания профессиональной злодейской рабочей среды.

Я видела, как сотрудники переходили от щенячьей влюбленности к расставанию после того, как заполняли все в трех экземплярах. Честно говоря, проще было бы сразу оформлять брачные контракты для всех.

— Представь, сколько бумажек нам придется заполнить для отдела по работе с монстрами и отдела кадров, — печатаю я, не особо давая ему шанс ответить на первое сообщение. — Особенно после всей бумажной работы из-за инцидента с картотечным шкафом.

Тем более что нам тогда прямо велели держаться друг от друга подальше, чтобы избежать проблем с ответственностью.

Через несколько минут моего постоянного разблокирования телефона, чтобы проверить, не ответил ли он, приходит сообщение:

— Все будет нормально.

И он добавляет смайлик — с заглавной буквой C вместо обычной скобки. C:

Мне нравятся его нонконформистские смайлики. Они кажутся больше и глупее, чем то, что может передать стандартная скобка.

— Все равно, может, будем держать это в секрете хотя бы на работе.

Чуть позже он присылает мне смайлик со строчной буквой. c:

Я прикусываю улыбку. Кто бы мог подумать, что все эти годы в IT-отделе скрывался такой очаровательно-неловкий орк.

Вокруг стола мои коллеги либо клюют носом, уставившись на презентацию в PowerPoint, либо выглядят так, будто ушли в глубокие закоулки своей души. Неудивительно, что на совещаниях ничего не решается и все приходится повторять в служебных письмах с итогами.

Я придаю лицу такое же скучающее выражение. Не хватало еще, чтобы кто-то заметил, как я радуюсь работе.

Это чувство все труднее скрывать. Мой разум то и дело придумывал поводы пересечься с Кхентом в офисе. Следующие дни слились в размытое пятно: мы прятали друг другу записки в документах, делали вид, что не смотрим друг на друга в коридоре, но все равно задевали плечами. В украденные моменты обменивались флиртующими письмами, вовсе не такими скрытными, как нам казалось, о дисководах и загрузке моих данных на его жесткий диск.

Я счастливее, чем когда-либо за долгое время.

На следующий день я останавливаюсь в вестибюле офиса, задерживаясь у стойки администратора. Я притворяюсь, что у меня есть причина стоять здесь, потому что я пока не хочу подниматься к своему столу. Я знаю, я говорила, что хочу сохранить все в тайне на работе, но я хочу еще раз взглянуть на него, прежде чем начну свой день.

Я замечаю Кхента краем глаза и стараюсь не выглядеть слишком воодушевленной перспективой столкнуться с ним в холле. Мы так редко видимся лично в рабочее время, что даже просто пройти мимо него уже легкий выброс адреналина. Что-то в том, что я нахожусь рядом с ним, заставляет юбку, которую я надеваю, казаться намного короче.

Клянусь, я чувствую тепло, исходящее от него, когда он проходит мимо. Я вцепляюсь в стойку и что-то бессмысленно пишу на листе регистрации, который вообще-то предназначен для посетителей. По коже бегут мурашки, и знакомая ноющая тяжесть между ног накрывает так внезапно, что у меня подгибаются колени. Наверное, к лучшему, что мы проводим большую часть рабочего дня на разных этажах.

С тех пор как наши отношения начались и я вижусь с Кхентом после работы, а по ночам он вытрахивает из меня душу, Кровавая лихорадка почти сошла на нет. Днем я ее почти не замечаю, если только не натыкаюсь на него, и тогда она снова вспыхивает. Я бы предположила, что дело в том, что каждую ночь меня накачивают орочьей спермой, что тоже успокаивает бушующую лихорадку. Но я не ученый.

А может, все дело в том масле, которое я купила в том магазине альтернативной медицины. Я поставила у себя на столе маленькую грелку для кружек, на которую каждые несколько часов капаю немного масла. Так и хочется просто нанести немного на запястья и потереть их друг о друга, как будто это духи, и просто вдыхать это тепло, исходящее от меня весь день. Останавливает меня только воспоминание о покупке этого флакончика и о том, как девушка за прилавком сказала, что многие используют его как лубрикант. А после дополнительного «исследования» выяснилось, что применять его в качестве смазки во время брачного ритуала это довольно распространенная практика.

Но на общем собрании компании все, что я могла делать, это сидеть и изнывать от желания через весь зал, сжимая кресло и надеясь, что не сорвусь и не перебегу через стол, чтобы взобраться на него, как на дерево. Эта мысль приходила мне в голову не раз и во многих случаях казалась отличной идеей.

Я замираю и рисую кружки в углу страницы, будто пытаюсь расписать ручку, пока Кхент идет к лифтам и нажимает кнопку. Я дышу медленно и осторожно, слушая, как лифт подъезжает, двери с гулом разъезжаются, и он заходит внутрь. Кабина поскрипывает под его весом.

Но я не слышу, как двери закрываются, и оборачиваюсь.

Он держит дверь лифта открытой, и когда наши взгляды встречаются, он приподнимает брови.

Оказаться с Кхентом в одном лифте. От одной этой мысли по коже разливается жар, и тело двигается раньше, чем мозг успевает все осмыслить.

Двери лифта закрываются за моей спиной, и я уже цепляюсь пальцами за его ремень, глядя на него снизу вверх. Он отводит взгляд, сдерживая улыбку.

Даже с зеркальными стенами лифта я ощущаю, как здесь тесно. Когда я разворачиваюсь, чтобы нажать кнопку своего этажа, моя задница задевает его. Я вытягиваюсь и делаю это снова, просто чтобы он понял, что это было совершенно намеренно.

Механизм лифта начинает гудеть, пол дергается, и я позволяю этому толчку откинуть себя назад, к нему. Запрокидываю голову, упираясь затылком где-то в нижнюю часть его груди, и смотрю на него из-под ресниц. Я успеваю заметить румянец на его щеках, прежде чем он поднимает руку и проводит пальцами по линии моей челюсти. Другая его ладонь скользит по моему бедру, сминая ткань юбки и задирая ее выше. Я сильнее прижимаюсь к нему, начиная тереться.

— Я так понимаю, нам нужно пойти в твой офис и заполнить кое-какие бумаги? — бормочет он так низко, что этот голос отзывается у меня прямо в клиторе.

— К черту бумажную волокиту, — выдыхаю я, собирая юбку-карандаш в кулаки и задирая ее так, чтобы это стало уже не просто поддразниванием. Его рука крепко обхватывает мое бедро, давая мне опору, о которую я отчаянно трусь.

Сердце готово выскочить из груди, когда он наклоняется и нажимает кнопку аварийной остановки, и лифт зависает между этажами.

От резкого толчка меня бросает вперед, я упираюсь в зеркальную стену, и ее холодная поверхность резко контрастирует с моей кожей. Кхент проводит толстым пальцем по моей киске, пока она не становится достаточно мокрой, чтобы он мог ввести его в меня.

У меня все еще немного болит после наших вчерашних развлечений у меня дома, но в каком-то смысле это только усиливает ощущения. Я пробую двигать бедрами, пока его палец скользит внутрь и наружу, и с дыханием срывается тихий стон.

У нас не так много времени, прежде чем кто-нибудь заметит, что лифт не работает, но мысль о том, что мы можем наблюдать за собой в зеркальных стенах, делает меня еще более мокрой с каждой секундой.

Я поворачиваюсь, расстегивая блузку. Его член натягивается на брюки, которые, как я полагаю, должны обладать фантастической прочностью, чтобы вместить его.

— Мне нужно, чтобы ты был во мне. Сейчас. Прямо сейчас, — выдыхаю я, и это сочетание слов становится привычкой, почти ритуалом между нами.

Он смотрит на меня тем же взглядом, что и последние несколько ночей. Приподнимает бровь, улыбка прячется за клыком. Он считает себя чертовски милым, поэтому клянусь, я его укушу, если он снова попросит меня «вежливо попросить».

Он загребает меня в объятия, удерживает за подбородок, по очереди целуя в лоб, нос и губы. Он хочет посмотреть, как долго сможет меня дразнить, прежде чем я начну буквально умолять о его члене. Я издаю еще один нетерпеливый звук и, глядя на него, начинаю расстегивать его ремень и молнию сама, к чертовой матери.

Он закатывает глаза и опускается передо мной на одно колено. Так действительно проще, даже если мне приходится вставать на цыпочки, чтобы начать.

Он приподнимает и удерживает меня рукой за бедро с такой привычной уверенностью, что я почти краснею. Я воздерживаюсь от комментариев о том, что могла бы и сама справиться. Я наблюдаю за своим отражением, когда он опускает меня на головку своего члена. Мои руки сжимают его рубашку, и мы начинаем двигаться вместе, и с каждым толчком я принимаю его все глубже. Я не говорю, что нам стоит снимать порно с нашим участием, но меня удивляет, что я никогда раньше не видела порно с людьми и орками.

Он отодвигает мой бюстгальтер и наклоняется, чтобы провести языком по соску, посасывая, облизывая, целуя каждый, уделяя внимание им по очереди. Пока его язык ласкал мою грудь, удовольствие, которое он доставлял, только усиливало боль и потребность в моей киске. Меня цепляет то, как хорошо он знает, что мне нравится, что немного дополнительной стимуляции, пока он вбивается в меня, достаточно, чтобы довести меня до края.

Где-то между ощущением и зрелищем того, как он вколачивается в меня, я достигаю пика.

— Блядь, Кхент, я… — я даже не успеваю подобрать слова, прежде чем срываюсь на крик, задыхаясь.

Если Кровавая лихорадка чему-то меня и научила, так это тому, что его оргазм быстро следует за моим. Я чувствую, как его разрядка разливается во мне, горячая и влажная. Я не могу сейчас думать о том, как мы будем разбираться с последствиями, я лишь переживаю остаточные волны оргазма и стараюсь не оторвать пуговицы от его рубашки.

Мы замедляем наши движения, пока не остается только наше дыхание, расслабленно прижимаемся друг к другу, наши лбы соприкасаются, он смотрит на меня, а я даже не могу встретиться с ним взглядом из-за своего румянца. Это слишком интимно даже после всего, что между нами было. Слишком много — знать, что он смотрит на меня так, будто я — нечто удивительное, и видеть эту мягкую улыбку на его лице. Я не могу точно объяснить это чувство, но оно заставляет меня хотеть убрать себя из уравнения. Словно солнечный свет, такой яркий, что мне нужно прикрыть от него глаза. Тепло, от которого ты можешь либо растаять, либо сгореть.

Я первой отстраняюсь, провожу руками по волосам, стряхивая с себя сладкое послевкусие оргазма.

Мои волосы в полном беспорядке, а грудь ощущается так, будто ее как следует перетряхнули в бюстгальтере.

Я одергиваю юбку, задранную на бедрах, несмотря на то что чувствую, как сперма начинает липнуть между моими бедрами. Когда мы более-менее приводим себя в порядок, он снова нажимает кнопку, и лифт трогается. Мгновение спустя двери открываются на этаже IT-отдела.

— Вот здесь я выхожу, — говорит он, заправляя рубашку, с этой своей нахальной улыбкой.

Я прислоняюсь к стене лифта и фыркаю.

— Ага, еще как «выходишь».

Он краснеет, проводя рукой по взъерошенным волосам.

— Я не это имел в виду…

— Ага, именно это. Увидимся позже, ботаник, — отвечаю я, морща нос.

Он машет мне на прощание, и от этого маленького жеста у меня подкашиваются колени. Двери с грохотом закрываются, и я остаюсь одна, улыбаясь как идиотка.

Я никогда не думала, что вообще возможно быть настолько счастливой.

Лифт снова начинает подниматься, и я отталкиваюсь от стены. Ноги понемногу возвращают устойчивость, но я точно рухну в кресло, как только доберусь до своего кабинета.

Я поворачиваюсь к зеркальным стенам. Они уже не запотевшие от нашего тяжелого дыхания в тесном пространстве, и начинаю поправлять одежду и прическу, как бы безнадежно я ни выглядела. Даже если я никого не встречу за те двадцать футов от лифта до своей двери, все равно выгляжу так, будто бегала целый час. Не говоря уже о сперме, которая все еще остается у меня между бедер.

Я приглаживаю волосы, когда замечаю кое-что, и у меня кровь стынет в жилах. Маленький красный огонек отражается в черной линзе, спрятанной в углу на потолке. Быть настолько счастливой никогда не было безопасно.

Я возвращаюсь в свой кабинет и привожу себя в порядок настолько, насколько могу. В течение нескольких минут это все, чем я могу себя занять, потому что иначе что-то во мне сломается. Сердце бешено колотится, но я чувствую, что не могу думать. Я не хочу.

Может, камеры не работают, пытаюсь я успокоить себя спустя какое-то время, в основном чтобы не начать задыхаться, пока мозг отчаянно пытается переключиться в режим решения проблем. Решение проблем — это то, что я умею. Все всегда бегут к «Джениз из отдела кадров», когда что-то нужно разрулить.

Но, сидя одна в своем кабинете, я так и не нахожу ответа.

— Как продвигается обновление личных дел? — приветствует меня у двери Мелани перед нашей следующей встречей.

Я смотрю на нее, не в силах придумать внятный ответ. Сейчас это последнее, о чем я думаю. Осознав, что сказать мне нечего, я издаю неопределенный звук, который можно истолковать как угодно.

— Похоже на то, — отвечает она, прежде чем выключает свет и запускает слайд-шоу.

Следующие полтора часа тянутся мучительно медленно. Я киваю, когда кто-то делает паузу, издаю задумчивые звуки, когда задают вопросы. Ничего по-настоящему полезного я не говорю и, кажется, никто этого не замечает.

А кто вообще проверяет эти камеры?

Я грызу ногти несколько минут, даже наполовину не убедив себя. Я вспоминаю, как несколько месяцев назад из офиса вдруг пропали мониторы, тогда они поднимали записи с лифтов, чтобы найти виновного.

Где-то глубоко внутри я знала, что к этому все и шло. Я была такой глупой, такой безрассудной. Мне не стоило поддаваться всему, что я чувствовала к Кхенту. Это никогда не могло быть сплошь цветами и солнечным светом. Мне не следовало даже надеяться, что так будет.

Если я проберусь обратно в лифт и разобью камеру степлером — это все исчезнет?

Я обдумываю эту мысль несколько минут. Какой бы очищающей эта мысль ни казалась, это не сработает. Записи, скорее всего, хранятся в службе безопасности.

Я размышляю дальше, и каждая зачеркнутая недоделанная идея все глубже погружает меня в уныние.

— …и из лифта…

— Что? — резко обрываю я, так быстро поворачивая голову к коллегам, что очки сползают на нос.

Они смотрят на меня с удивлением.

— Я сказал — письмо от системного администратора, — повторяет для меня Билл. В его старческом голосе слышится скрипучая нотка беспокойства.

— А, — слабо говорю я, понимая, что ослышалась.

Коллеги переглядываются и мысленно списывают это со счетов. Разговор ненадолго замирает, прежде чем снова входит в нормальный ритм. Я просто стараюсь пережить совещание, не выглядя так, как будто пытаюсь спрятаться за блокнотом.

Когда все заканчивается, я снова прячусь в тишине своего кабинета, падая в кресло так резко, что очки с грохотом ударяются о стол.

Я вздыхаю и вдавливаю основания ладоней в глаза, наверняка размазывая макияж.

Я ничего не могу с этим поделать.

Кто-нибудь увидит эти записи. Кто-нибудь увидит, как мы с Кхентом крайне неподобающим образом использовали имущество компании. Кто-то оформит отчет, и нас обоих отправят в отдел по работе с монстрами.

Может, не сегодня. Может, не завтра и даже не на этой неделе. Но рано или поздно кто-нибудь проверит эти записи.

Стоило ли оно того? Постоянно оглядываться через плечо? В ожидании того момента, когда эти отношения подведут меня и приведут к профессиональному краху? Запись с камеры наблюдения в лифте или что-то еще, это должно было случиться. Я уже была в такой ситуации, я знаю, как это бывает.

Я заменяема. Все сотрудники заменяемы.

Работая в отделе кадров, ты понимаешь это лучше, чем кто-либо. Нет более быстрого способа устранить риски ответственности, чем уволить сотрудника при первом тревожном сигнале.

И снова отвечать придется мне.

Я закрываю глаза и массирую виски, зарывая пальцы в беспорядок своих волос. Отдел кадров тогда мне не помог, сомневаюсь, что отдел по работе с монстрами поможет сейчас.

Я не собираюсь сидеть и ждать, пока меня уволят.

Мой ноутбук издает звуковой сигнал. Еще вчера шум уведомления о сообщении, который заставлял мое сердце бешено колотиться, теперь ощущается как небольшая трещина в груди.

Я поворачиваюсь к компьютеру как-то вяло и одновременно в панике.

Несколько минут ерзаю, мучительно разглядывая клавиши, и наконец отправляю одно короткое письмо: «В лифте была камера».

Мое внимание рассеяно, я медленно разбираюсь с бумагами, не позволяя себе постоянно обновлять свой почтовый ящик, как мне хочется. Мне нужно получить от него весточку, даже если это причиняет боль.

Я сдаюсь через десять минут.

Ответ Кхента уже там — легкий, беззаботный, будто он не понимает, что это значит:

«Если тебя это беспокоит, я могу заглянуть в комнату охраны. Уверен, в их системе давно пора провести проверку».

Когда я читаю это, в моем сердце появляется новая трещина, возникает желание последовать за этим проблеском надежды и поверить ему, что все так просто, это так легко.

Но если не лифт, то будет что-то другое. Подсобка, парковка, мой кабинет, когда кто-то зайдет оставить отчет. Пока мы вместе, мы будем находить новые способы «осквернять» офисную собственность. Рано или поздно мы оступимся так, что пути назад уже не будет и все станет точно так же, как с Джеймсом. Снова.

Я думала, что знаю, что такое разбитое сердце, но это значит, что я открываю в себе новые грани, о существовании которых и не подозревала. Они беззащитны и чувствительны к боли. Я прикусываю нижнюю губу и стучу по клавишам, печатая ответ.

«Дело не только в камере. Этого больше не должно случиться».

Каждое короткое сообщение — это все, что я могу из себя выдавить, хотя этого недостаточно, чтобы довести дело до конца.

Я сравниваю знакомое чувство разбитого сердца с менее известным чувством, когда разбиваешь чье-то сердце. Не думаю, что мне действительно приходилось делать это раньше.

Я ненавижу себя за то, что позволила всему зайти так далеко. Не только из-за собственных чувств, но и за то, как вплелась в жизнь Кхента. Мне кажется, будто я дала ему ложную надежду, позволив себе поддаться лихорадке. Если бы я просто держалась от него подальше, с его сердцем никогда бы не шутили, он, возможно, нашел бы подходящую пару в ком-то другом, в ком-то, кто более достоин его.

Возможно, он бы вообще не поверил, что между нами может быть нечто особенное из-за этой связи.

Во мне никогда не было способности верить в нечто настолько искреннее и уязвимое. Впрочем, все к этому и шло с самого начала. Это никогда не сработаало бы.

Я оглядываю кабинет: взгляд скользит от теста по фишинговой безопасности к чекам из спа и маленькой бутылочке масла, которую я принесла домой в тот день.

Все, что я собираюсь положить в коробку, чтобы потом забыть.

Снова пиликает уведомление. Еще одно сообщение от Кхента. Я почти слышу, как он это говорит, с тихим удивлением в голосе:

«Больше не будем ездить в одном лифте?»

То, что я собираюсь сделать — трусость. Я куда более уважительно прощалась с мужчинами, которые относились ко мне куда хуже, чем Кхент. Обычно я делала это лично, но в наших обстоятельствах это невозможно. Я никогда не расставалась по смс или по телефону и уж тем более по электронной почте.

Но это будет больно, несмотря ни на что. Я могла либо сэкономить время и чувства, которые когда-либо возникнут между мной и Кхентом, и покончить со всем сейчас, либо подождать, пока боль не станет еще сильнее позже.

«Больше ничего».

После этого он не отвечает.

Раньше, когда мы только ввязались во все это, я надеялся, что меня можно заменить, ради Кхента. Теперь я надеюсь на то же самое, но попытка почти разрывает меня пополам.

— Вот отчеты по персоналу, Билл, — вздыхаю я, опуская стопку папок ему на стол.

Он приподнимает бровь, глядя на меня, и морщит свою тонкую, как бумага, кожу.

— Уже?

В последнее время я действительно сосредоточилась на работе, как и должна была с самого начала. Похоже, я пугаю начальство новым уровнем продуктивности и вовлеченности на совещаниях.

Что угодно, лишь бы не думать об этом.

— Скажи, если понадобятся еще какие-то изменения, — говорю я Биллу и ухожу, не давая ему сказать что-нибудь еще.

К моему облегчению, постоянная ноющая жажда и потребность, которая раньше жила у меня между бедер, исчезла. Или, по крайней мере, переместилась. Теперь большую часть времени она сидит у меня под ключицей, и каждый раз, когда я вздыхаю, внутри груди словно образуется еще одна пустота.

Это было правильное решение, говорю я себе в сотый раз.

Я повторяю это еще несколько раз, когда в почте появляется письмо от отдела по работе с монстрами, и в груди вспыхивает паника.

Прочтение письма почти не снижает тревогу, которая там нарастает. Гвен, с той самой первой встречи с отделом по работе с монстрами, просит о повторной встрече и предлагает время через пару часов, если в моем календаре есть окно.

На самом деле это чистая формальность: у компании есть система общего доступа к календарям. Она наверняка уже проверила мой график и знает, что я свободна.

В Корпорации Зло всегда висит ощущение надвигающейся катастрофы, но в последнее время оно стало особенно тяжелым. Я все гадала, сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь найдет запись с камеры лифта и подаст рапорт. Это беспокойство преследовало меня каждую минуту.

И вот ожидание закончилось.

Мне буквально рвет грудь, когда я пишу Биллу и Мелани, что пропущу наш обычный кофейный перерыв.

Мелани тут же отвечает:

— Но я же на этой неделе принесла ореховые сливки для кофе!

А Билл печатает какой-то смайлик, смысл которого я вообще не могу разобрать.

Я не говорю им, что, возможно, больше ни на какие неформальные кофейные перерывы уже не пойду.

В каком-то смысле письмо от отдела по работе с монстрами одновременно усиливает тревогу и приносит облегчение: я знаю, к чему все идет. Я уже была в подобной ситуации.

Но разница в том, что теперь я знаю, как это пережить.

Последнюю неделю я понемногу обновляла резюме и сопроводительное письмо: удаляла слово, переписывала фразу, потом снова возвращала прежний вариант, который, вероятно, не хуже. Я просматривала вакансии и снова и снова заполняла свои данные, процесс столь же неэффективный, сколь и мучительный, настоящий венец зловещего эмпиризма.

Я сделала все, чтобы защитить себя. На этот раз я выйду из этого в лучшем состоянии, чем в прошлый.

Хотя так совсем не ощущается. Все равно болит во всех местах, которые я пыталась закрыть броней.

Я отправляю Гвен короткий ответ и начинаю разбирать стол. Выбрасываю часть вещей, откладываю в отдельную кучку то, что можно забрать домой. Выхожу из всех аккаунтов, вяло думая о том, что так будет проще тому, кому придется переустанавливать систему и создавать логин для следующего сотрудника.

Я набиваю сумку всем, что туда влезает, а остальное складываю на одном краю стола. Может, Гвен выдаст мне картонную коробку, и мне не придется бегать к машине несколько раз. Есть что-то унизительное в необходимости делать больше одного захода.

Я смотрю, как часы отсчитывают время до встречи с Гвен.

Мне стоит поехать на лифте. Но теперь я не люблю ездить на лифте, он заставляет меня слишком много думать о том моменте: свободном, диком, безрассудно счастливом. Теперь, заходя в лифт, я чувствую, будто на меня направлен электрический взгляд.

Но Кхент скорее всего пойдет по лестнице. Ему не нравится, как от скорости лифта у него закладывает уши.

Я вздыхаю и стараюсь не застревать в воспоминании о том, как он однажды сказал мне это в одну из ночей у него в квартире, когда я вслух удивлялась, как мы вообще раньше ни разу не сталкивались. Еще одна вещь, которую нужно смять и выбросить в мусорную корзину.

Такая мелочь, такая незначительная. И глупая тоже. Кому вообще есть дело до его чувствительного внутреннего уха? Не должно же это ощущаться как драгоценность

Значит, мне стоит поехать на лифте. Чтобы избежать его.

За несколько минут до встречи я бессмысленно листаю телефон. Вздыхаю, и мне требуется несколько попыток, чтобы найти в себе силы оттолкнуться от стола, собраться и пойти на встречу. Я поправляю блузку и выхожу в коридор.

В коридорах тихо. В каком-то смысле все офисные здания внутри похожи друг на друга. Ничего, по чему я буду скучать. Разве что по паре людей, с которыми я была близка, например, по Лили. Может, мы добавим друг друга в друзья на ChainLinkedin. А новая работа значит, что весь бардак последних недель с Кхентом останется позади.

Я заворачиваю за угол и словно врезаюсь в стену. Я знаю, что это он, еще до того как открываю глаза. Поднимаю взгляд: у него под одной рукой монитор, а под другой связка DisplayPort-кабелей длиной, наверное, с милю. И вдруг это здание с десятками этажей становится слишком маленьким, мы снова оказываемся в одном коридоре, неловко пытаясь разойтись. И легче от этого не становится.

Мы ничего не говорим, не смотрим друг на друга. Проходим мимо быстро, но не настолько быстро, чтобы это выглядело как бегство. Я не знаю, для кого этот фарс: друг для друга или для самих себя.

Гвен ждет меня в той же пустой переговорной, что и в прошлый раз, выводя в блокноте что-то невероятно мелким почерком. Она дарит мне ту же вежливую и при этом тревожащую улыбку, что и месяц назад, когда мы впервые встретились. Не знаю почему, но я убеждена, что она не совсем человек, даже если выглядит как человек.

— Рада тебя видеть. Как ты? — спрашивает она, когда я сажусь, и этот вопрос выбивает меня из колеи.

Она спрашивает из вежливости, в качестве приветствия или в связи с фиаско с Кровавой лихорадки? Чертовски заманчиво просто соврать и сказать, что все хорошо, независимо от того, что именно она имеет в виду. Но если она смотрела записи с камер лифта, то знает, что мы с Кхентом вовсе не избегали друг друга так, как обещали. Она знает, насколько безответственно мы себя вели.

— Э-э, — отвечаю я, максимально неопределенно, после слишком долгой паузы. И пожимаю плечами. — Работа, ну, вы знаете.

Она одаривает меня легким, незаслуженным смешком, перескакивая от моих ужасных навыкове ведения беседы к сути этой встречи. Она открывает папку из плотной бумаги. Текст документа внутри также меньше, чем я могу прочитать, сидя напротив.

Она переплетает пальцы, ставит локти на стол и кладет подбородок на костяшки. Я наполовину ожидаю, что она сейчас обнажит клыки, когда впивается в меня взглядом. Я внутренне собираюсь.

Клыки ей не нужны, чтобы пугать. Достаточно слов о записи с камер наблюдения.

— Ну что… худшее миновало? — спрашивает Гвен, внимательно глядя на меня.

Я моргаю. Проходит секунда, прежде чем до меня доходит, что она задала вопрос. Разве не она должна сообщать мне такие вещи?

— Простите?

— Обычно все проходит довольно быстро после того, как связь закрепляется, но попытки ей сопротивляться обычно затягивают процесс, — говорит она так, словно сообщает прогноз погоды, мельком глянув в документы. — А достоверных данных о том, как долго это воздействует на людей, у нас вообще нет.

Моему мозгу требуется больше времени, чем следовало бы, чтобы понять: она говорит о Кровавой лихорадке, и каким-то чудом мы сейчас не в процессе обсуждения моего увольнения.

— То есть… вам нужно, чтобы я сказала, на каком этапе я сейчас, — уточняю я. — Сказать вам, продолжаю ли я испытывать Кровавую лихорадку — уточняю я чуть более резко, чем следовало бы.

— Да. Мы обсуждали это и за последний месяц переписали некоторые пункты политики, поскольку у нас не было никаких положений на случай подобных обстоятельств. Если чувствуете, что вам это все нужно, вы можете взять дополнительную неделю больничного.

— Даже если все длилось дольше недели? — вопрос вырывается сам собой, потому что именно так я бы спросила, если бы участвовала в разработке этого правила.

Гвен слегка пожимает плечами и на мгновение корчит гримасу, словно говоря: да, я знаю, это несправедливо, но такова корпоративная реальность.

— Вы все равно можете взять эту неделю, если считаете нужным.

Странная щедрость для Корпорации Зло, но, с другой стороны, именно такую карту и разыгрывают, чтобы избежать юридических последствий.

Я задумываюсь. Не думаю, что отпуск сейчас пошел бы мне на пользу. Я бы кисла в пижаме, пересматривал бы двадцать сезонов шоу на HGTV⁶, заказывала доставку на каждый прием пищи и ни разу бы не приняла душ за все это время. По крайней мере работа заставляет меня хотя бы внешне напоминать функционирующего человека.

Я качаю головой.

— Мне нужно, чтобы вы прошли небольшой опрос, — говорит Гвен и пододвигает ко мне через стол бланк.

Это куча вопросов с галочками да/нет и строка внизу для подписи. Форма, чтобы закрыть все хвосты и получить от меня подтверждение, что я не собираюсь подавать на компанию в суд из-за случившегося. Что можно просто сложить последний месяц моей жизни в коробку и забыть о нем в каком-нибудь кладовом шкафу, потому что теперь все в порядке.

Все в порядке? Ну… меня ведь не увольняют, и я не стала связанной узами с коллегой больше, чем была до начала всей этой истории. По таким меркам, наверное, все в порядке.

Вот только ощущение такое, будто мое сердце опустилось в желудок и решило жить там — и опускается еще ниже каждый раз, когда я думаю о Кхенте.

С каждой отмеченной галочкой я чувствую себя чуть более онемевшей: нет, я не получила травм в результате инцидента, и нет, я не была связана узами с коллегой. Я неразборчиво ставлю подпись и возвращаю бланк ей.

Она ставит инициалы и начинает убирать бумаги в ту самую манильскую папку. Мне почти хочется спросить, работают ли все еще камеры в лифтах, просто чтобы убедиться.

— А что было бы, если… если бы мы… — я не могу подобрать слова, чтобы закончить вопрос.

Гвен приостанавливает перекладывание бумаг. Наклоняет голову набок, обдумывая.

— Если бы это еще не закончилось? Вам бы дали дополнительную неделю больничного.

Я качаю головой.

— Нет, я имею в виду… если бы мы все-таки прошли через связь.

— Тогда… было бы больше документов. Чтобы убедиться, что не было домогательств или принуждения с какой-либо стороны. Потом юридические процедуры, чтобы гарантировать, что компания не несет ответственности в случае, если связь впоследствии будет аннулирована. Возможно, пришлось бы перераспределить отделы, чтобы никто из участников связи не находился в прямом подчинении…

Я перестаю слушать, пока она продолжает перечислять, расписывая, в какой вязкий кошмар это могло бы вылиться.

— Ясно, — киваю я и резко поднимаюсь.

Гвен прекращает свой перечень всевозможных форм и смотрит на меня.

— Ну, если это все… — начинаю я, на ходу подбирая повод уйти.

— Это все, — кивает она, и я поспешно выхожу из комнаты.

Я была так уверена, что меня уволят. Неужели я все это просто накрутила у себя в голове?

Через полчаса я сижу за своим столом и понимаю, что зря вышла из всех аккаунтов. Раз уж меня не уволили, доступ мне все-таки нужен.

Неужели я запаниковала на пустом месте?

Нет, записи существовали. Они были, как бомба замедленного действия. Я не сошла с ума, предполагая, что из-за этого у меня могли быть серьезные проблемы. У нас все еще могут быть серьезные проблемы.

Но, может быть, я все-таки перегнула. Может, я так зациклилась на мысли, что со мной снова случится ровно то же самое, что и в прошлый раз, что просто не смогла увидеть ситуацию такой, какая она есть.

Кхент был не как Джеймс. Джеймс сорвался из-за уязвленного эго. Кхент же не делал ничего, кроме как излучал тепло и заботу… и, черт возьми, ответственность. Все это время он отвечал за каждую мелочь, даже за то, за что не обязан был отвечать, потому что был сосредоточен на том, чтобы мне было комфортно.

Стыд расцветает по моей шее вверх и вниз, заставляя меня сутулиться и сжиматься в себе.

Я бы хотела поступить иначе. Хотела бы поставить его чувства на один уровень со своими. Хотела бы не быть настолько поспешной в самозащите, что ради нее готова была причинить ему боль.

Вся эта история с брачной связью столкнула нас лбами в ситуации, где мы в обычной жизни и не посмотрели бы друг на друга дважды, но он мне нравился. Даже после того, как Кровавая лихорадка прошла, он мне все равно нравился. Я скучала по нему, по его дурацким шуткам и по его смайликам написанными строчными буквами.

Но… Кровавая лихорадка закончилась. Мы больше не были связаны друг с другом так, как раньше, не было никаких причин тянуться к нему, разговаривать с ним. У нас были разные жизни на разных этажах.

У него нет никаких причин хотеть быть рядом со мной. Особенно после того, как именно я все закончила.

Возвращение к рабочему ноутбуку и ко всем аккаунтам, к которым он подключен, долгий процесс, который только нагляднее показывает, почему айтишники держат ноутбук у себя неделю, прежде чем отдать его новому сотруднику. Слишком многое нужно настраивать.

Вчерашняя встреча с Гвен закончилась уже почти в пять вечера, так что я просто поехала домой, вместо того чтобы разбираться с этим, отложив все на утро.

Возвращение на следующий день со свежей головой ничуть не облегчило задачу.

Это бесконечный ввод одного и того же пароля и адреса электронной почты в разные аккаунты и приложения. Наверняка существует какой-то IT-протокол, по которому все пароли должны быть уникальными, но мне совершенно не хочется заморачиваться, когда так просто удобнее.

Я пишу одному из коллег, чтобы узнать данные для общих аккаунтов — логины с универсальным адресом вроде hr@evil.co, к которым имеет доступ весь отдел.

Это не занимает все утро, всего около часа. Но из-за занудства процесса этот час ощущается как несколько.

А потом я упираюсь в стену.

Ни один из адресов электронной почты не работает на одном из порталов, на том, где нужно утверждать заявки на отпуск. Я снова и снова ввожу почту отдела, и каждый раз после ввода пароля меня перекидывает на страницу с сообщением, что такого аккаунта не существует. Никто из коллег не помнит учетные данные, потому что никто из них никогда из этого портала не выходит.

Я еще какое-то время пялюсь в экран, пальцы напряженно лежат на клавиатуре, словно я могу силой воли вспомнить то, чего там просто нет.

После того как я еще пару раз пробую те же адреса в надежде, что допустила какую-то мелкую опечатку, которая сбила весь процесс, и все попытки снова заканчиваются тем же экраном ошибки, я с раздражением оседаю в кресле.

Сама я с этим не справлюсь.

Я набираю общий номер IT-отдела и стараюсь не морщиться от того, что знаю его наизусть. Приходится повесить трубку и набрать заново, когда я едва не ввожу добавочный номер Кхента.

Гудки тянутся один за другим, и я прикусываю губу, надеясь, что трубку возьмет не Кхент. Кто угодно, только не он.

Я правда звоню в IT-отдел из-за такой ерунды?

Я уже почти решаюсь повесить трубку, когда отвечает знакомый голос, и сердце уходит в желудок.

— IT-отдел, чем могу помочь? — говорит Кхент, как обычно дружелюбно, хотя в голосе слышится усталость.

Он не звучит особенно бодро. Услышать его радостным сейчас, пожалуй, стало бы последней каплей.

Я слишком долго молчу, пытаясь уловить в интонации этих нескольких слов какой-то скрытый смысл.

— Алло? — повторяет он.

— Привет! Эм… да. Э-э… — я неловко верчу телефон в руках.

— О, — говорит Кхент, и в его голосе появляется нотка удивления, но больше я ничего не могу разобрать, когда он узнает меня.

— Ага, — вздыхаю я, еще глубже сползая в кресле, как бы признавая, что мне тоже совсем не хочется ему звонить. Если бы только прятки под столом могли спасти меня от этого момента. Может, пол мог бы любезно разверзнуться и поглотить меня, как это бывает, когда у начальства плохое настроение.

— Эм, я, ну… случайно заблокировала себе доступ к административной части портала заявок на отпуск. Он все время пишет, что такого аккаунта не существует, но я не думаю, что я его удаляла.

Я нервно наматываю на палец витой шнур настольного телефона в повисшей тишине.

— Можешь сказать, какой адрес электронной почты мне нужно использовать для входа? — спрашиваю я спустя слишком много ударов сердца и слишком много вдохов, и уже начинаю думать, что он вообще не ответит, потому что я этого не заслуживаю.

— Evil Co One, — говорит он. По голосу я не могу ничего понять.

Проходит несколько секунд тишины и я жду, что он добавит @ и. com. Этого не происходит.

Я прочищаю горло и пробую еще раз:

— Какой именно?

— Адрес компании Корпорации Зло, — повторяет он, и я не могу не заметить, что это все еще не адрес электронной почты. Я не понимаю, что было не так с моим вопросом.

Я решаю ему подыграть и вбиваю Evil Co One в поле адреса и, сюрприз, это не работает, потому что это не адрес электронной почты.

— Я не знаю, что это за адрес, — говорю я, бурча себе под нос и яростно нажимая backspace.

— …Это твой адрес. Просто используй свою рабочую почту.

Щеки у меня вспыхивают. Кажется, я никогда не чувствовала себя глупее. Почему я сразу об этом не подумала?

Слова начинают скапливаться в груди, извинения, которые все равно звучали бы недостаточно, закручиваются в тугой узел и сдавливают горло. Хочется сказать ему, что в тот день я буквально накрутила себя до состояния, близкого к панической атаке, что жалею о том, что ранила его, что он не заслуживал, чтобы его вот так оттолкнули одним письмом.

Я хотя бы должна была дать ему шанс услышать ответ лично, возможно, опровергнуть ту импульсивную реакцию, в которой я тогда застряла.

Но это уже слишком, чтобы гадать, могло ли все сложиться по-другому, был ли у меня еще шанс все исправить. Я не могла просить его об этом, когда уже причинила столько вреда.

Кхент говорит раньше, чем я успеваю выдавить хоть слово.

— Тебе не нужно переживать из-за записей с лифта. Я положил магнит на верхнюю полку с лентами безопасности.

Горло так сжалось, что даже тихий смешок не вырывается. Сердце щемит от желания сказать ему, что это довольно старомодно.

— Я не просила тебя это делать, — говорю я, и голос звучит слабее, чем мне хотелось бы.

— Тебе не нужно было просить, — отвечает он просто, и в его словах появляется более глубокая, живая эмоция. Та самая открытость и забота, которые всегда были в нем и которые я должна была распознать раньше.

Я прижимаю трубку к лицу, потому что рука начинает дрожать. Прикусываю губу, чтобы она не задрожала вместе с ней.

— Прости… — начинаю я, но в этот момент в ухе раздается гудок отбоя. Я не знаю, услышал ли он меня.

Я роюсь в коробке с вещами, которые упаковала и так и не успела разобрать обратно, выискивая маленькую подставку-подогреватель для кружки и флакон с маслом для ритуала закрепления связи. Я ставлю все на место и, как только чувствую хоть какое-то тепло от подогревателя, капаю на него одну каплю.

Не потому, что мне нужен какой-то анти-сексуальный ароматический диффузор, а потому что я скучаю по тому теплу, которое чувствовала, вдыхая этот запах. По уюту, будто поцелованному солнцем, такому же, как ощущение от улыбки Кхента.

Но теперь оно вообще ничем не пахнет.

Я моргаю и через пару секунд нюхаю еще несколько вещей в офисе, чтобы убедиться, что с носом все в порядке. Залежалые чипсы с уксусом и ароматизатор воздуха подтверждают, что обоняние работает.

Я откидываюсь в кресле, оседая еще чуть сильнее. Неужели масло пахло так только потому, что я был под воздействием Кровавой лихорадки?

Почти все симптомы Кровавой лихорадки прошли, а я все равно по нему скучаю. Я зарываюсь лицом в ладони.

Если бы я познакомилась с ним нормально, узнала его нормально, без всяких несчастных случаев, ломающих носы и запускающих лихорадку, он бы мне все равно очень понравился. Меня бы очаровали его нелепые манеры, его несмешные шутки, и я, скорее всего, все равно пришла бы к выводу, что хочу прокатиться на его клыках просто по-человечески, без всякой сверхъестественно подогретой похоти. Мне плевать на родственные души и все такое, он делал мои дни лучше просто тем, что был рядом.

В какой-то момент мне все-таки пришлось перестать киснуть в офисе. Вырвало меня из кресла то, что через пятнадцать минут у меня было совещание. Я решила, что быть среди людей и думать о чем-то, кроме того, какой идиоткой я была в последнее время, будет полезнее.

Но моя невезучесть на сегодня еще не закончилась.

Не пройдя и половины пути до переговорной, я заметила его в коридоре — футов в пятидесяти от меня.

На мгновение я задумалась, почему вообще раньше не замечала, как часто мы ходили одними и теми же маршрутами и при этом ни разу не разговаривали.

Но после того телефонного разговора я не была уверена, что выдержу еще одну неловкую встречу, даже такую мелкую, как просто разойтись в коридоре, делая вид, что мы избегаем зрительного контакта не по какой-то особой причине.

Я как раз подумала, что позади меня есть пустая переговорка, куда я могла бы нырнуть и пересидеть, пока он пройдет по коридору, когда сработала пожарная сигнализация.

В следующий момент у меня было примерно по одной мысли в секунду.

Во-первых, я поняла, что это всего лишь пожарная тревога. Громкий звук вызвал выброс адреналина, но знакомый вой сирены быстро вернул ощущение обыденности.

Глухой удар.

Во-вторых, я уловила легкий запах подгоревшего попкорна. Господи, кто вообще делает попкорн в офисе? Это и греть рыбу в микроволновке нужно просто запретить.

Глухой удар.

В-третьих, мне стоит развернуться и пойти к парковке по другой лестнице, не той, по которой пойдет Кхент.

Глухой удар.

В-четвертых… что это был за звук?

Все, что я собиралась подумать дальше, было отброшено в сторону, когда все мое тело подлетело в воздух. И это больше походило на столкновение с кем-то, кто в спешке пробегал мимо.

Потом шум улицы, звуки машин, открытое пространство, и я понимаю, что перекинута через плечо Кхента, как шарф, а он в данный момент… спускается по внешней стороне офисного здания.

Здание. Снаружи. Земля.

Осознание того, что я вишу на внешней стене здания, приходит постепенно, кусками, пока все не складывается в единую пугающую картину.

Я разрываюсь между желанием зажмуриться, чтобы не видеть, как далеко до земли, и тем, чтобы следить за каждым его движением, каждым захватом за край стены просто чтобы убедиться, что мы вот-вот не сорвемся. Каждое движение его пальцев, вонзающихся в кирпич, сильных, уверенных и даже в какой-то мере изящных — это все равно пугает до чертиков. Мне нужен ремень безопасности, или кенгуру-переноска Джениз-бьорн⁷, или хоть что-нибудь, что гарантирует, что он не уронит меня с высоты пяти этажей. Я едва не заезжаю ему локтем в лицо, пытаясь обхватить его шею.

— Ты шел на то же собрание отдела по работе с монстрами, что и я? — пищу я, потому что именно туда уносится мой мозг, когда все остальное перестает иметь смысл. Легче сосредоточиться на том факте, что мы должны держаться на расстоянии, а сейчас все как раз наоборот, чем осознавать, что мы свисаем с крыши здания.

Он замирает, и спустя мгновение я решаюсь на него взглянуть. У Кхента хватает наглости выглядеть слегка ошарашенным.

— Блядь.

— «Блядь» — это не ответ! — продолжаю я верещать, не имея ни капли авторитета.

— Я просто… я услышал сигнализацию и не подумал. Мне нужно было вытащить мою пару… то есть, — он пытается забрать сказанное назад, но уже поздно.

Моя пара. Эти слова разливают тепло по всему телу и расслабляют мышцы спины. Для него мы связаны, не в середине расставания. Та часть меня, которая, видимо, все еще испытывает остаточные эффекты Кровавой лихорадки ладно, та часть меня, которая на самом деле просто ужасно по нему скучает, ликует так, будто я забила тачдаун.

— Прости, я не хотел так говорить… — начинает он.

— Все нормально, — перебиваю я, даже если это совсем не то слово. — Мы потом с этим разберемся. Давай сначала просто поймем, как нам выбраться отсюда.

Это не мило. Это не должно быть мило. Он не должен обо мне так думать. С какой стати после моего дерьмового письма о расставании?

В моем мозгу осталось по меньшей мере две чайные ложки рациональности, и этого мне хватает, чтобы попытаться обуздать свои эмоции, несмотря на то, что чувствует мое тело. Я делаю паузу, чтобы перевести дух и попытаться все обдумать.

Парковка находится с другой стороны здания, и именно там все соберутся, чтобы пройти инструктаж по пожарной безопасности, пока мы ждем пожарную машину. Под нами всего лишь пустой переулок между двумя офисными зданиями. Мы примерно на высоте четырех этажей от земли. Все еще слишком высоко, на мой вкус.

Чтобы не болтаться просто так в воздухе, я пытаюсь обхватить ногами его невероятно широкую талию. Даже без воздействия лихорадки это движение настолько знакомо нам обоим, что ощущается как возвращение домой. Каждая часть моего тела, не занятая паникой, ноет от воспоминаний об этом комфорте, о нежности.

И его член зажат между моим телом и его.

— Тебе нужно перестать ерзать, — говорит он низким и немного хриплым голосом.

Мои ноги едва сцеплены вокруг его бедер, я просто пыталась обезопасить себя. Я могла даже не осознавать, что трусь о его эрекцию.

Я совершенно не хочу возвращаться в отдел по работе с монстрами и объяснять это. Оформлять по этому поводу какие-то бумаги было бы просто унизительно.

Его эрекция, прижатая ко мне, огромна. Мое тело отвечает на его, сердце будто опускается вниз, между бедер, тепло разливается внизу живота, и во мне распускается желание быть взятой прямо здесь, у кирпичной стены, на высоте нескольких этажей. Мимолетная мысль о том, что нас могут увидеть из окон соседнего офисного здания, заставляет соски затвердеть.

О, Владыка Зла, я зашла слишком далеко.

Это по-настоящему безумно, как эта волна гормонов полностью стирает инстинкт самосохранения. Трахаться, повиснув на стене здания? Как вообще самки орков переживают этот процесс? Хотя нет, как кто угодно это переживает?

— Земля. Я бы хотела стоять на твердой земле, — выдавливаю я наконец. — Мне нужно отметиться на перекличке нашего этажа.

Кхент кивает. Я готовлюсь к очередному выворачивающему желудок движению, когда он тянется вниз, и утыкаюсь лицом в его плечо. Одного вдоха хватает, чтобы я забыла об опасности нашего положения. Я не умею описывать запахи, как какой-нибудь сомелье по ароматам, но это все, чем я когда-либо хочу дышать снова и снова. К такому должны стремиться все мужские ароматизированные дезодоранты.

Держась за него, я чувствую, как стресс последних недель просто тает. Как я вообще могла подумать, что он способен ранить меня так, как это сделал Джеймс?

Кхент делает шаг или рывок, или что там у него, и напрягается, и я понимаю почему. Теперь, когда я осознаю, что мое влагалище почти прижато к контуру его члена, каждое малейшее движение заставляет наши NSFW-части тереться друг о друга.

Если бы я могла освободить руку от того, чтобы обхватывать его за шею, я бы просто попыталась расстегнуть молнию на нем здесь. Секс у кирпичной стены стоил бы одних только синяков и ссадин.

И тут я понимаю, что не могу свалить эту безумную идею на Кровавую лихорадку, это просто я — сорвавшаяся с катушек Джениз, со своими совершенно ебанутыми желаниями.

— Прости… — начинает он.

— Нет, все нормально, — пытаюсь перебить его я.

— Нет, не нормально. Ты этого не хочешь, — говорит он.

Эти трения приятные и дразнящие, и мучительные от того, насколько большего я хочу. Но я знаю, что он имеет в виду, что я не хочу этой неразберихи между нами, этих беспорядочных отношений, противоречащих политике компании.

Его челюсть сжимается и двигается, когда он замирает и опускается еще немного, чтобы снова остановиться. Он запрокидывает голову, и я вижу, как он борется с удовольствием.

Он хмурится и качает головой, словно упрекая самого себя, прежде чем продолжить.

— Я чувствую себя ужасно из-за того, что так сильно хочу тебя, но ты, похоже, этого не хочешь и я давлю на тебя и выплескиваю свои чувства, а тебе сейчас не нужно это дерьмо.

Он отводит взгляд, но я все равно успеваю уловить муку на его лице. Это отражение того, что я фактически транслировала с самой первой встречи в отделе по работе с монстрами, и каждое слово, возвращенное им мне обратно, как игла прямо в сердце.

— Но я все равно этого хочу.

Я чувствую, как он замирает целиком. Хотя он не оглядывается на меня.

Потребность рассказать ему все начинает подниматься в груди, в горле. Признание стало как поворот крана для всего того во мне, от чего я отмахивалась и заталкивала поглубже.

— Прости, что я запаниковала и причинила тебе боль. Я испугалась, что все пойдет прахом, и на этот раз мне будет по-настоящему больно, потому что, кажется, я влюбилась в тебя, — бормочу я. — И я решила, что безопаснее будет все закончить. Но я ошиблась. Не быть с тобой оказалось куда хуже.

Я почти морщусь, произнося «влюбилась», но он только что назвал меня своей парой, так что, думаю, это слово здесь уже не выглядит слишком неуместным.

— Мне нужно перестать топтаться по твоим чувствам в попытке сохранить свои. Потому что это никуда нас не ведет. Я больше никогда не хочу тебя ранить.

Я бы не стала его винить, если бы он мне не поверил. Я столько металась, была такой непоследовательной во всей этой истории со связью. Я не могу ожидать, что он снова пойдет ва-банк после того, как я себя повела.

Я чувствую, как он слегка сдвигается, а затем высвобождает одну руку, чтобы осторожно обхватить меня за спину, прижимая к себе.

— И что это значит для нас?

— Ну… если ты мне позволишь, — говорю я и делаю глубокий вдох, прежде чем встретиться с ним взглядом. — Я снова сломаю тебе нос.

Кхент приподнимает бровь.

— Серьезно?

Он выглядит немного обеспокоенным, вероятно, потому, что не улавливает ход моих мыслей.

— Эм… ну, только если это будет совершенно необходимо. В смысле… — я путаюсь в словах, потому что это определенно прозвучало скорее как угроза, а не как то, что я на самом деле имела в виду.

Я пытаюсь дотянуться до карманов, но мои руки немного заняты, не давая мне упасть с орка, который прижимал нас к стене здания и все такое.

— Ты можешь…?

Он понимает без слов и кивает. Поддерживая меня ладонью под ягодицами, он смещается вниз к какому-то выступу. Окно, обрамленное архитектурным карнизом, изнутри закрыто шторами. Это не совсем балкон, но положение уже не такое шаткое.

— Я не думаю, что Кровавую лихорадку можно запустить намеренно… — начинает он, когда я вытаскиваю из кармана флакон с маслом.

Его глаза расширяются, и я понимаю, что теперь он точно понял, к чему я клоню.

— Я хочу провести брачный ритуал, — говорю я на всякий случай. Но еще и потому, что проговаривать такие вещи вслух важно, и мне нужно, чтобы он без сомнений понял, насколько много он для меня значит. — Я хочу сделать то, что мы сделали бы, если бы я с самого начала понимала, что означает Кровавая лихорадка.

На мгновение он выглядит смущенным, будто собирается что-то сказать, но передумывает.

— Если это все еще возможно, и если ты этого хочешь, — быстро добавляю я, но мои попытки дать ему возможность сказать «нет» пресекаются тем, что он притягивает меня ближе.

Кхент пытается поцеловать меня, но он так счастлив, что вместо этого просто улыбается мне в губы, придурок. Я ничего не говорю, я тоже улыбаюсь. Затем я как бы невзначай запускаю руку ему в штаны.

Кхент прикусывает улыбку, стараясь скрыть, что ему нравится каждая секунда.

— Не думаю, что нам можно спариваться на стене здания, — бормочет он краем рта.

— Не вижу, чтобы ты меня останавливал.

Теперь за все отвечает Сорвавшаяся с катушек Джениз. Я даю ей полную свободу, потому что Спокойная и Собранная Джениз явно не блистала в принятии решений.

— Кажется, я примерно понимаю, как это делается, но, может, ты начнешь, — говорю я, откручивая крышку флакона.

Кхент разворачивает нас так, что я прижимаюсь спиной к окну, а он опускается на колено на выступе передо мной, одной рукой все еще держась за кирпич, словно запирая нас в этом пространстве.

— Тут нет особой техники, — говорит он, забирая у меня флакон. Он наклоняет его над моими ладонями, показывая, как выпускать масло тонкими струйками между пальцами. Его рука соединилась с моей, и вскоре мы оба были в масле, наши ладони были полностью испачканы чернильной жидкостью.

— Хорошо, — говорит он, кивая мне, с достаточным количеством масла на кончиках пальцев.

Я наклонилась вперед с закрытыми глазами, задержав дыхание. После секундного колебания я почувствовала, как он провел кончиками пальцев по моим векам, нежно касаясь ресниц, словно кисточкой. Он провел несколько аккуратных линий по моему лицу, и я была тронута его вниманием.

Забыв, что мои руки все еще перепачканы в чернилах, я взяла лицо Кхента в ладони и поцеловала его за такую заботу. Я приподнялась на коленях, углубляя поцелуй, а он принял меня, усаживая к себе на колени. Я провела большим пальцем по его челюсти, гладя его щеку, когда целовала глубже, касаясь языком его зубов. Наконец мы отстранились друг от друга, тяжело дыша и не отводя взгляда.

— Ой… — хихикаю я, когда замечаю, что на его щеках остались отпечатки моих ладоней.

— Можешь помечать меня как хочешь, — пожимает он плечами, и я киваю, касаясь носом его носа.

Он улыбается. Его пальцы оставляют нежные точечки на моих глазах, нежно проводят по щекам и переносице. Я расширяю рисунок на одной стороне его лица и провожу пару линий по другой стороне, продолжая спускаться по шее. Он снимает рубашку, а я продолжаю рисовать на его плече и продолжаю на груди.

Мне хочется прикоснуться к нему всей рукой, но я знаю, что если буду пользоваться только кончиками пальцев, то смогу потратить на это больше времени. И я хочу насладиться каждой секундой, почувствовать, что на самом деле значит быть беззастенчиво открытой в своих чувствах к Кхенту.

Он осторожно помечает мою верхнюю губу чернилами — прикосновение такое нежное и выверенное, словно он боится ошибиться. Я не решаюсь даже дышать, чтобы не помешать ему. Каким-то образом это оказывается интимнее поцелуя.

Он снова смачивает кончики пальцев в масле, и я чувствую, как тяжелая капля стекает с моего подбородка. Она ползет вниз, рисуя теплую линию на горле, прежде чем скользнуть в ложбинку между грудями.

Не задумываясь, я ловлю его палец губами. Провожу языком вдоль и слизываю масло.

— У него горьковатый вкус, — удивленно говорю я. — Но мне нравится.

Кхент приподнимает бровь, и я вижу, как у него на языке вертится какая-нибудь глупая шутка. Я закатываю глаза и двигаюсь вперед раньше, чем он успевает что-то сказать. Ладонь с отпечатком пальцев ложится ему на ребра, когда я толкаю его на спину и ползу вперед, усаживаясь верхом ему на талию. Он приподнимается на локтях и смотрит, как я склоняюсь над его коленями, проводя зубами по выступам тазовых костей.

Смочив два пальца в чернилах, я провожу линию от его груди по животу, другой рукой расстегивая молнию на брюках. Маслом я аккуратно вывожу дорожки от пупка к его затвердевшему члену и прижимаюсь поцелуем к животу, спускаясь все ниже.

Моя кровь тихо кипит теплым, поцелованным солнцем жаром, поет, хочет, жаждет. Мои пальцы, маленькие и тонкие рядом с громадностью его члена, обводят форму, узор вен до самой головки. Я бросаю взгляд на его лицо, он сдерживает звук под моим прикосновением. Я прижимаюсь губами к мягкой коже, и он стонет от стимуляции, рефлекторно подаваясь бедрами вперед. Я снова хихикаю и беру головку в рот, проводя языком по кругу.

Он издает что-то похожее на сдавленный стон, когда мои губы втягивают его глубже. Он закрывает глаза, поднимая лицо к открытому небу, позволяя удовольствию свободно отражаться на лице, хотя я замечаю, как кирпичная кладка под его ладонями начинает трескаться от силы захвата. Ему, должно быть, стоило невероятных усилий не вцепиться пальцами в мои волосы и не начать вбиваться мне в рот.

Я отрываюсь от него с влажным хлопком.

— Скажи это еще раз, — прошу я, проводя языком по головке, и добавляю, только чтобы увидеть, как одни мои слова лишают его самообладания. — Назови меня своей парой.

Я вижу, как его бедра дергаются в ответ, когда я слизываю предэякулят, собирающийся у щели. Я еще раз дразняще провожу по члену и выпрямляюсь, опуская другую руку к себе, поглаживая через штаны, ткань уже влажная. Его грудь тяжело вздымается, прежде чем взгляд впивается в мой, и он рычит:

— Ты моя пара.

Вспышка тепла в груди почти сбивает меня с ног. Мне приходится удерживать равновесие между его коленями. Мысль о том, что он хотел этого так же сильно, как и я, что его ломала такая же потребность, была почти невыносимой.

Он подхватывает меня ладонью под ягодицы и тянет к себе, мои ноги суетливо ищут опору. Мягко он касается губами моих губ и целует медленно, но настойчиво. Я цепляюсь за его плечи, ноги сжимаются вокруг его бедер, мои блуждающие руки грозят сорвать с него рубашку, а потом и с себя. Я хотела, чтобы он увидел, в какой беспорядок он меня превратил, как легко его прикосновения делают меня румяной, задыхающейся, беспомощной от желания.

Я ухмыляюсь сквозь поцелуи, глядя на него, и развожу колени, когда он стягивает с меня штаны. Его руки скользят по моим бедрам, находя меня более влажной, чем когда-либо. Мои пальцы путаются в беспорядке его густых волос, я тяну его к себе и бесстыдно удерживаю, пока он наклоняется, чтобы прижаться к моим бедрам.

Его широкие плечи касаются внутренней стороны моих коленей, когда он опускается между ними, склонив голову, темные ресницы лежат на щеках. Он раздвигает меня языком, и мои бедра непроизвольно дергаются от этого ощущения.

Я резко вдыхаю, мои пальцы путаются в его волосах, пока он исследует языком, находит мой клитор и кружит вокруг него, его клыки слегка впиваются в плоть моих бедер. Он проводит языком вверх и вниз по промежности, жар его рта невыносим, когда он попеременно ласкает языком вход и сосет клитор.

— Вот так, да, вот так, — стону я, вбиваясь бедрами ему в рот.

Я тону в своем удовольствии, находя спасение в стонах его имени.

— Кхент, Кхент, я хочу тебя в себе… — выдыхаю я, разводя ноги так широко, как только могу.

Кхент резко останавливается и поднимает взгляд.

— Ты уверена?

Я приподнимаюсь на локтях, чтобы посмотреть на него, и вижу невысказанные мысли в его глазах. Мгновение колебания, вдруг я на самом деле не хочу этого и просто поддалась моменту. Но я хочу, чтобы он знал, — я полностью за. Я с ним, и хочу этого. Хочу быть связанной с ним.

Не отводя взгляда, я смачиваю пальцы маслом и провожу ими вниз по ноге. Ввожу пальцы во влагалище, масло смешивается с моей смазкой. Я готова. Я наблюдаю, как его зрачки расширяются, а ноздри раздуваются, когда он вдыхает запах моего возбуждения.

Я откидываюсь на стекло окна и смотрю, как он несколькими медленными движениями покрывает маслом свой тяжелый член. Затем он вводит в меня палец, до костяшки. Я постанываю, жаждая большего с каждым толчком, даже когда он добавляет еще один смазанный палец. Наконец, он начинает медленно входить членом, понемногу, растягивая меня все шире, пока почти не становится слишком.

— Блядь, Кхент, — выдыхаю я, — сколько у тебя там еще?

— Эм… примерно половина, — бормочет он после паузы.

Он отступает примерно на дюйм, и внезапно я ощущаю мучительную пустоту.

— Нет, — стону я, не заботясь о том, как отчаянно звучу. — Еще чуть-чуть, давай, еще немного.

Я обхватываю его талию ногами и решительно опускаюсь до самого основания его члена.

— Блядь, — захлебывается он, падая на предплечья надо мной и прижимая нас к оконной раме.

Я умудряюсь ухмыльнуться сквозь болезненное напряжение.

— Это не соревнование, — спустя мгновение выдавливает он. Похоже, он хочет сказать что-то еще, но вместо этого снова мягко входит в меня.

— Тогда трахни меня так, как я сама не смогу, — поддразниваю я, пытаясь снова податься ему навстречу бедрами, но он останавливает меня ладонью, прижимая полностью к стеклу.

Его большая рука упирается мне в живот, удерживая и защищая, пока он вбивается в меня. Один палец расположен идеально, чтобы при каждом толчке тереть мой клитор, дразня меня. Каждое движение, каждое ощущение подталкивали мое удовольствие чуть дальше. Он не торопится, покусывает мою шею, потирает клитор все сильнее, пока я не начинаю дрожать, мои бедра мокрые, и я готова умолять его трахнуть меня так сильно, чтобы я потеряла сознание.

— Сделай меня своей, — стону я, и именно эти слова лишают его последних остатков нежности, за которые он еще держался. — Пометь меня, пожалуйста.

Каждый толчок проникает все глубже, и вскоре этого достаточно, чтобы я достигла пика. Мои пальцы впиваются в его плечи, а ногти в спину. Я кончаю с вздохом или, может быть, криком, я уже не могу сказать, насколько громко себя веду. Все, что я знаю, это то, что моя спина выгибается от ощущений, влагалище сжимается вокруг его члена, а его тело напрягается.

Я чувствую, как член дергается во мне перед тем, как он кончает. Влагалище все еще пульсирует от последствий моего собственного оргазма. Я ощущаю горячую, медленную волну его спермы, когда он снова стонет, каждый выброс замедляет его толчки.

Между волнами мелких мурашек, доходящих даже до пальцев ног, и ощущением его спермы, вытекающей из меня, я, кажется, теряю сознание в его объятиях. В следующий миг, когда я моргаю, он прижимает меня к себе, я обмякла на его теле, будто мои кости превратились в желе.

— Кажется, я пропустила перекличку своего этажа, — бормочу я ему в кожу.

Я немного отстраняюсь, чтобы окинуть взглядом свои бедра. Определенно грязнее, чем обычно. Понятия не имею, где я найду столько бумажных полотенец, чтобы все это убрать.

— Думаю, в таком виде я все равно не могу там показаться.

Я смотрю на Кхента, а он смотрит на меня с таким чистым, нежным выражением любви, что мое лицо само собой смягчается, и привычное, рефлекторное желание снова сказать что-нибудь ехидное поднимается внутри.

Но я ничего не говорю. Я подавляю желание защитить свое сердце. С ним я могу быть уязвимой.

Я беру его за подбородок и быстро целую. На его языке я чувствую собственный вкус, соленый, горьковатый, почти неуловимо кислый оттенок.

— Я не знаю, какими словами сказать тебе, что люблю тебя. Я не знаю, есть ли вообще слова, которые смогли бы передать это чувство.

— Мне достаточно просто услышать, что ты меня любишь, — отвечает он, поглаживая мою щеку. — Моя пара.

Пара.

К этому можно привыкнуть.

— А что насчет этого? — спрашиваю я, останавливаясь в распахнутом дверном проеме спальни.

Я уже сбилась со счета, сколько раз это делала. В первый раз я попыталась изобразить позу, а сейчас просто поднимаю и опускаю руки, будто это как-то лучше продемонстрирует свитер. У меня заканчиваются силы.

Кхент бросает взгляд от плиты, венчик в его руке скребет по дну кастрюли.

— Мой ответ не изменился.

Я бурчу, потому что это совершенно бесполезный ответ.

— Милая, тебе все идет. Ты переживаешь из-за пустяков, — говорит Кхент из кухонного уголка.

Он варит какой-то суп на основе лишайников. Пахнет он, конечно, приятно, но на вкус для меня абсолютно никакой. Отдаленно напоминает картон. Надеюсь, в холодильнике остались бульонные кубики, чтобы я могла размешать половинку в своей тарелке.

Подозреваю, что он варит суп именно потому, что я начинаю его нервировать.

Я снова зарываюсь в шкаф, вываливая на кровать одну вещь за другой, получается большое, неудобное гнездо из тревоги. Я почти исчерпала весь запас нарядов для примерки, а решить все равно не могу.

— Она полюбит тебя в любом наряде.

— Я знаю, — повторяю я уже, кажется, в десятый раз.

Я не могу толком объяснить, что это одновременно и способ успокоить тревогу, и то, что ее усиливает. Я делаю так каждый раз перед каким-нибудь большим событием, где мне кажется, меня будут оценивать просто за то, что я существую.

— Тогда в чем проблема?

Я просто ворчу и ною, не давая конкретного ответа. Я понимаю, что это не так уж важно и что мама Кхента не будет особо задумываться о том, что на мне надето, если на мне не футболка с малоизвестной группой гномов-металлистов.

Тем не менее, мне хотелось бы иметь какую-нибудь инструкцию. Или сценарий. Что-то, на что можно опереться, когда загоняю себя в угол.

— Знакомство с твоими родителями прошло хорошо, — отмечает он, словно с моей логикой можно договориться.

— Это другое. Они все еще, наверное, думают, что мы просто встречаемся, — отвечаю я, стараясь держать голос ровным, но предательская нота вины меня выдает. Я морщусь, роняя на пол еще одну пару обуви. — Ты же помнишь, какой я была странной по поводу всей этой связи пары в начале. Если посвящать их во все постепенно, думаю, они воспримут лучше.

Я слышу, как плита щелкает, переходя на минимальный огонь, и как скрипит пол под его шагами, когда он идет и садится на мой диван.

— Насколько постепенно?

— Может… мы скажем им, что мы связаны… через год?

Кхент издает звук, который я уже научилась распознавать как «Почему люди все делают так долго?».

Иногда я с ним согласна.

Я достаю из шкафа последние несколько вещей, хмуро смотрю на них, бросаю в общую кучу и выхожу из комнаты. Тяжело вздохнув, я пересекаю квартиру и плюхаюсь к нему на колени.

Подняв на него взгляд, я кончиками пальцев обвожу линию его челюсти. Он одолжил у меня резинку для волос и собрал их, пожалуй, в один из самых ужасных пучков, какие я когда-либо видела, а черная футболка сидит на его плечах особенно плотно. Я думаю о том, привыкну ли когда-нибудь видеть его не в рабочей одежде.

— Нам все равно теперь нужно оформить все эти бумаги для отдела по работе с монстрами, — напоминаю я ему. — Не хотелось бы сообщать новости, пока это хотя бы официально не закреплено.

— Оформление бумаг не займет целый год, — говорит он.

— Ммм, — тяну я игриво, но и потому, что он все еще недооценивает, как медленно у нас все делается.

— Подумай так: к тому времени они уже какое-то время будут тебя любить, так что обрадуются новости. Даже если не до конца поймут, что это значит. И мы не будем рассказывать им про Кровавую лихорадку, — продолжаю я, хотя знаю, что убеждать его не нужно. В этом мы полностью согласны. — А вот когда я встречусь с твоей мамой, у меня будет только один шанс произвести хорошее впечатление.

Мне кажется, он меня не слушает: в сотый раз произнесенное сливается для него со всем предыдущим. Черт, я и сама уже устала слышать это из собственных уст. Его взгляд уходит вдаль, брови сходятся. На мгновение я даже думаю, что он смотрит на плиту и пытается понять, достаточно ли убавил огонь.

— А нам… стоит… сделать человеческий эквивалент? — медленно спрашивает он, будто не уверен, что правильно формулирует мысль.

Человеческий эквивалент чего? Связи пары? По-моему, такого просто не существует. Но я вижу это отстраненное выражение на его лице, словно он внезапно понял, что упустил что-то важное.

Я несколько секунд тупо смотрю на него, прежде чем понимаю, что он имеет в виду. Я резко выпрямляюсь у него на коленях и прижимаюсь носом к его носу.

Он смотрит на меня и спустя мгновение снимает очки, потому что они запотевают от моего дыхания.

— Что?

— Ты сейчас облажался.

Он приподнимает бровь, протирая линзу уголком футболки.

— Да неужели?

По моему лицу расползается маниакальная ухмылка. Я целую его в шею и с восторгом повторяю:

— Ты. Обла. Жал. Ся.

— Я же не делаю так с тобой, когда ты не знаешь чего-то об орочьих обычаях, — замечает он.

Он прав, но, в отличие от него, мне нравится дразнить тех, кого я люблю.

— А я не заставляю тебя самому заказывать свой безумно сложный кофе, когда мы идем в кафе через дорогу, — парирую я.

— Никому не следует быть настолько экстравертным, как те бариста, — вздыхает он.

— Они тебя не укусят, — закатываю я глаза и для наглядности, и для собственного удовольствия, провожу зубами вдоль его линии челюсти.

Он ерзает на диване, двигая и меня вместе с собой. Подпирает голову рукой, локоть на колене, и смотрит на меня.

— Итак, что я сделал не так?

Я устраиваюсь поудобнее, растягиваясь вдоль дивана, с головой у него на коленях. Я едва сдерживаю злорадство, чувствую себя по-настоящему коварной. Я собираюсь показать ему видео с флешмобами и чрезмерно пафосными публичными предложениями.

— Во-первых, сама часть с вопросом — это примерно половина всего процесса. Это большое дело. Я вообще не должна знать, что ты собираешься меня спрашивать.

— Почему?

— Потому что ты не знаешь, скажу ли я «да» или «нет».

Кхент фыркает, потому что для него эта часть очевидно абсурдна.

— Ты моя пара. Почему ты должна сказать «нет»?

— Во-вторых…

— Там есть что-то еще?

— ВО-ВТОРЫХ, — настаиваю я, теперь уже с удвоенным упрямством, — для некоторых людей это событие по масштабу не меньше самой церемонии.

— Вот как?

— Ага. Они делают из этого целое шоу. Некоторые ждут момента, когда окажутся перед всеми, кого знают, привлекают общее внимание… а потом задают вопрос, не зная, чем все закончится, — шепчу я, как будто рассказываю страшилку у костра.

Я быстро вытаскиваю телефон из кармана и начинаю искать видео с провалившимися публичными предложениями. Листаю ленту, выискивая особенно ужасный ролик, который Лили присылала мне когда-то.

Я бросаю взгляд на Кхента, не найдя нужного, и понимаю, что он застыл. Совсем. И замолчал.

— Милый?

Этот огромный парень, который не может заказать кофе, не извинившись четыре раза, и избегает зрительного контакта с незнакомцами, если только это не абсолютно необходимо, выглядит так, будто всерьез обдумывает все, чем я его только что дразнила.

Кажется, ему стоит огромных усилий спросить:

— И… это то, чего ты хочешь?

Выражение его лица смягчает мое сердце и растворяет все озорство, которое мгновение назад меня захватило. Я тянусь и касаюсь его лица, проводя большим пальцем по щеке.

— У меня уже есть все, чего я хочу.

² 10 футов = 304,8 см.