Мария сидела за столиком в кофейной. Она впервые оказалась во Владивостоке и, как назло, не успела расспросить гимназических подруг, какова здешняя мода. Все сборы прошли в считанные часы, так что с собою она взяла лишь пару выходных роб, форменное гимназическое платье да необходимый минимум для дома.

К счастью, с ними поехала старая няня, обещавшая приглядывать за Машенькой. Фактически Софья Павловна одна и хлопотала по хозяйству, поскольку брат Марии, поручик Щербак, был заправским окопником — из тех армейцев, что привыкли спать на ящиках с патронами, укутавшись в шинель. О девичьем комфорте он не помышлял вовсе. Лишь после доброй нахлобучки и ворчания Софьи Павловны, Сашюр — как ласково звала брата Мария — нанял скромную квартиру на набережной, где их троица и разместилась.

На первом этаже дома помещалась прекрасная кондитерская, где молодая девица проводила почти всё свободное время, любуясь проходящими мимо офицерами. Моряки её мало занимали. По мнению Марии, супруг обязательно должен был обладать умной профессией, к коим морскую службу она не причисляла — флотские, на её взгляд, умели лишь красиво ходить на парадах да петь песни. К тому же молодая дворянка совершенно не питала тяги к морю. Куда больший трепет у неё вызывали защитные мундиры пехотинцев. Однако пехоту уже не ставил ни во грош её брат. По мнению поручика, «царица полей» сплошь состояла из твердолобых, хоть и преданных делу вояк. Вот уж где ума много не надо — так это передёргивать затвор трёхлинейки по команде.

А иных в поле зрения Марии, почитай, и не было. Разве что тот самый Семён, которому она писала. За прошедшую неделю она отправила уже три послания. Александр заставлял её по нескольку раз переписывать каждое, строго отбирая слова и вымарывая лишнее. После чего забирал листы и по нескольку часов корпел над ними, выводя между строк тайный текст особыми симпатическими чернилами, которые проявлялись от тепла.

— Муська! — голос брата оторвал девушку от созерцания строя молодых ратников, марширующих по набережной.

Мария обернулась на спешащего к ней Александра. Она даже не успела удивиться, лишь приметила в его руке небольшой почтовый конверт с до боли знакомой сургучной печатью графа Рокура. Пришёл ответ, а значит, их с братом тайное предприятие увенчалось успехом, и одно из писем всё-таки настигло храброго вахмистра Гриневича…

К началу лета японская армия уже направила на полевые испытания стационарные противошагоходные орудия-трубы. Те самые, на треногах. Стараниями Итиро и его артели удалось укоротить длину ствола до приемлемых двух метров. Снаряды, правда, вышли излишне громоздкими. К тому же они были раздельного заряжания: отдельно боевая часть, отдельно — пороховой картуз. Стрелку приходилось, откинув затворную заглушку с казённой части трубы, либо досылать элементы порознь, либо пользоваться уже собранными воедино патронами, кои готовил второй номер расчёта. Всё-таки японцы рассудили пока работать двойками. Так и трубу с боевым запасом переносить сподручнее, и в случае выбытия одного стрелка второй мог продолжать бой.

Штатно к трубе полагалось четыре раздельно укупоренных снаряда. По два на каждого номера. Боеприпасы переносились в особых ранцах-чехлах: в основном отделении покоилась боевая часть, а пороховые заряды размещались в боковых карманах. Пошивом этих сумок ведала ткацкая мастерская, принадлежащая сестре господина Итиро. Тот всю свою родню потихоньку пристраивал к перспективному казённому подряду. Всё-таки денег, выручаемых с постановочных боёв, ему теперь с лихвой хватало не только на финансирование собственных изысканий, но и на обзаведение сопутствующими мастерскими.

И хотя я продолжал выходить на помост, большую часть времени теперь проводил на стрельбище. Итиро испытывал разные навески пороха, а также на мне проверял стрельбу из различных положений и по разным мишеням. Настрелялся я до такой степени, что в какой-то момент начал высмаркиваться чёрным пороховым нагаром. Однако труды не пропали даром: когда прибыла армейская комиссия, Итиро с самым невинным видом демонстрировал господам офицерам, как я поражаю движущийся шагоход на дистанции в четыреста шагов. Армейцы радостно хлопали инженера по плечам, после чего удалялись праздновать успешные стрельбы.

Естественно, в полевых условиях первое же применение стационарных труб сильно огорчило армейцев, но там наверняка всё списали на нерасторопность личного состава, новизну техники и погодные условия. Приёмная комиссия-то воочию видела, что поразить цель возможно, а значит, изъян крылся не в орудии. В подтверждение сего Итиро раскошелился на издание брошюр с описанием боевого применения своего детища, снабдив их иллюстрациями и таблицами поправок собственного расчёта. Обозвал он этот труд «Хохэй Сягэки Кёфан» и принялся активно печатать в типографии своего брата. Последняя, о чудо, не так давно открылась в соседнем посёлке и промышляла как раз выпуском специальной и технической литературы.

Вообще, коммерческая жилка у честного японского государственного служащего была развита на зависть любому одесскому негоцианту. Постановочные бои он оформил на отца, который и сделался главным устроителем зрелищ. Сам инженер более не выходил к публике, усердно разыгрывая роль неприкаянного творца, чья жизнь проходит в мастерской за чертежами до поздней ночи, отчего половину следующего дня он почивает в своём кресле. Иной вопрос, что виною его недосыпа чаще становились заграничный алкоголь, вяленая рыба да посиделки за ломберным столом.

По вине моего французского приятеля Жана, повадившегося регулярно навещать меня с провизией и книгами на русском языке, в мастерской Итиро объявились новейшие механические автоматы для игр. Они представляли собою ящики с барабанами: игрок опускал монету, дёргал за рычаг, и колёса с различными картинками пускались вскачь. Ехидный японец сразу смекнул, что на этой забаве можно сорвать немалый куш, а потому спешно закупил дюжину подобных машин… и с головой погрузился в мир азарта. Он метал кости, метал карты, крутил колёса автоматов. В итоге, пока его артель днём доводила до ума противошагоходные орудия, сам он по ночам конструировал аппараты для облегчения чужих карманов.

Пару раз и я сделался невольным участником этих опытов. К счастью, тратил не свои кровные, а выданные Итиро монеты. Штука, конечно, завлекательная и азартная — глядеть, как крутятся колёса в надежде, что выпадет заветный ряд картинок. Но меня не затянуло. Что за прок от такой удачи? Лёгкий и быстрый барыш, на который уповает простой обыватель. Для меня истинный барыш — это боевая добыча, честные трофеи. Хочешь разжиться деньгами? Ну так впрыгни первым в неприятельский окоп, изруби пяток супостатов, а после пожинай плоды. Проиграть деньги не страшно — опуская монету в этот ящик, ты с ними уже распрощался. А вот попробуй не проиграть собственную жизнь в рукопашной сече… Вот где настоящий азарт.

Во всех этих механических автоматах имелась лишь одна великая польза: Итиро отвлёкся на них, и ему сделалось не до меня. Нет, я всё так же работал на стрельбище, но всё реже мои успехи проверял сам главный конструктор. Остальные же мастера не так сильно горели делом. Поэтому, когда я нарочно пускал снаряд мимо цели и грешил на кривизну ствола, они лишь согласно кивали головами и шли дальше ковырять своё детище. Дело пошло на лад — в смысле, замедлилось, я же всё чаще стал позволять себе вольности.

Теперь я уже без стеснения носил кубанку, невзирая на повседневный мундир офицера японской армии. Бывалые японские вояки и простые солдаты порой нервно протирали глаза, пытаясь взять в толк, не чудится ли им чертовщина. Но нет, не чудилась. Я наплевательски относился к их чужой форме и берёг честь собственной. Но не в одной кубанке заключалась моя свобода. Покуда надзор со стороны японцев ослаб, я получил возможность изредка отлучаться в город — и теперь уже не только ради балаганных выступлений.

— Кушай, кушай, — поддразнивал меня Жан, пока мы сидели за столиком в небольшой китайской харчевне. Вместо опостылевшего риса и рыбы я наконец-то дорвался до борща. Конечно, не до традиционного, а до какой-то местной пародии в виде жидкой похлёбки с капустой и мясом, но всё лучше азиатской преснятины.

— Ну извиняй, за лягушачьими лапками пойдём в следующий раз. Хотя ты их и без меня сожрать можешь, — усмехнулся я, отставляя пустую плошку объёмом едва ли с пару чайных чашек. Таким размахом русскому человеку не наесться, а ведь у них это почиталось за гигантскую порцию.

— Зря, кстати, смеёшься, — француз пригубил свой бокал. — По вкусу нечто среднее между цыплёнком и нежной белой рыбой. Весьма недурно, питательно и дёшево. Тебе непременно стоит отведать. К примеру, когда волею судеб окажешься во Франции…

— Не окажусь, — спокойно отрезал я. — Мне как-то в родном Петербурге привычнее.

— Кстати, о родине, — Жан хитро прищурился и понизил голос. — Твоя ненаглядная перебралась во Владивосток и теперь шлёт тебе оттуда депеши. Хочу отдать должное — прелестная девица! Она даже вложила карточку в один из конвертов. Вот только, друг мой, сдаётся мне, она тебе в дочери годится… Впрочем, если пожелаешь, мы могли бы устроить ответное красивое светописное фото. Только сперва тебя нужно принарядить, а то японский мундир тебе совершенно не к лицу.

— Письма ты мне, конечно же, не отдашь? — я откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Ну и о каком тогда сотрудничестве может идти речь, если я лишён возможности получать корреспонденцию от возлюбленной?

— Не ерничай, — француз хмыкнул и достал из внутреннего кармана пиджака несколько вскрытых конвертов. — Я обязан был проверить их на предмет скрытого шифра. Но увы — обыкновенные сопливые излияния влюблённой гимназистки. Настоящая патока! Даже читать неловко. Не знаю, как ты это терпишь. Всё настолько слащаво, что с первых же строк скулы сводит от этой девической сентиментальности.

— Ну а чего ещё желать суровому рубаке? Нежности мне как раз и не хватает, — ухмыльнувшись, я пожал плечами. — Но насчёт фото ты прав. Давай сделаем, и лучше парочку. А ещё лучше, если ты добудешь мне ручную камеру от «Кодака». Тогда я, глядишь, невзначай и мастерскую запечатлею, и полигон…

— Намёк понятен, — рассмеялся француз, но после добавил уже серьёзно — Не боишься, Семён, что за подобные карточки тебя к стенке поставят без лишних разговоров? Японская жандармерия Кемпейтай не дремлет.

— Их жандармы всю ночь режутся в привезённые тобой механические автоматы, а потом до полудня почивают прямо в служебных креслах, — парировал я. — Так что там насчёт фото в приличном мундире?

Уже на следующий день мне привезли заветный аппарат и передали вместе с провизией, припрятав на самом дне мешка с картофелем. Пришлось обустроить для него надёжный тайник: я выломал доску в полу под кроватью, куда и прятал камеру вместе с запасными роликами плёнки. Первые снимки и впрямь пришлось делать собственные. Я нарочно облачился в свой родной мундир со всеми наградами и упросил одного из нижних чинов за коробок добротных сигар запечатлеть меня. Извёл почти весь ролик, позируя в разных видах, но всякий раз скрывая изувеченную левую часть лица и руку — либо надевал перчатки, либо оборачивался вполуоборот. Незачем пугать бедную барышню шрамами, ежели она и правда существует на свете, а не является хитроумной уловкой Щербака.

Последние же кадры с этой плёнки я потратил на то, чтобы снять чертежи. Второй и третий ролики полностью ушли на рабочие снимки. Для этого приходилось являться в мастерскую по ночам и садиться за игру с Итиро, попутно делая кадры, когда тот отлучался. К счастью, у японца в такие минуты включался самый настоящий игровой азарт: увлечённый автоматами, он не замечал ничего вокруг себя. Так что уже через неделю я сумел предоставить Жану изрядное количество фотоснимков.

На родину же с очередным письмом отправились два ролика. Один — подставной, с моими портретами, второй — с секретными сведениями. Их я вложил в отдельный пакет вместе с посланием. Конечно, я жестоко рисковал, передавая столь явные улики, но, учитывая, что французы пока не разгадали наш секрет, можно было прикинуться простаком. Возможно, Жан не ведал о симпатических чернилах. Возможно, не догадался подогреть бумагу. Может, его и впрямь отпугнули нежные мечтания юной гимназистки.

Я же в её девичий текст не вчитывался. Нагревал в печи плоский камень и им водил по оборотной стороне листа, проявляя истинное послание. Щербак писал скупо. Давал указания, которые ему явно спустили свыше. Судя по всему, ведомости обо мне достигли нужных рук, так что теперь меня опекал один из отделов Главного управления Генерального штаба. Или, если сокращённо, ГУГШ. Что это за зверь такой, я не знал — видимо, учредили совсем недавно. Меня же зачислили в полевую агентуру, но пока лишь временно, на птичьих правах, поскольку никакого официального офицерского чина я не имел. От меня требовалось по возможности раздобыть чертежи, заводские описания и любые сведения об устройстве мастерских.

Писем было три не просто так. Щербак оказался отнюдь не дураком, а потому даже между строк писал так, словно старый товарищ обеспокоен судьбой сослуживца и обещает подсобить ему деньгами да прочим. Для того чтобы уразуметь истинный смысл послания, требовалось сложить все три листа пополам и приложить их краями друг к другу в строгом порядке. Только тогда разрозненные слова слагались в связную речь. Боюсь даже представить, сколько времени господин поручик над этим мудрил. Ну или советники из ГУГШ подсказали. Уверен, тамошним чинам подобные фокусы не в новинку, раз они так лихо приняли меня в дело и буквально в нескольких фразах обрисовали задачу.

Фотокарточка же таила в себе куда более занятную вещь. Обычный снимок — вершшка два в ширину да три в высоту — имел на обороте плотную бумажную подклейку. Под ней скрывался начертанный тончайшим пером поэтапный чертёж сборки беспроволочного телеграфного передатчика. Там же имелась краткая памятка, как правильно перечитывать строки. Как оказалось, в невинном девичьем тексте Марии тоже таился шифр — настоящая азбука Морзе, искусно вплетённая в знаки препинания, точки да тире. Я быстро перенёс всю эту цифирь на отдельный листок.

В письмах содержались часы и даты сеансов. В каждое полнолуние, ровно в два часа пополуночи, некто, находящийся неподалёку от меня, ждал моих донесений через этот хитрый искровой аппарат, который мне предлагали собрать на коленке. Видимо, господа из Генерального штаба слишком высокого мнения о моих умственных способностях. Но с другой стороны — кто я такой, чтобы не попытаться?

Заучить новый язык из точек и тире оказалось не так сложно, куда мудрёнее было разобрать, что вообще изображено на чертеже. Так что карточку Марии я на всякий случай оставил, а вот листы сжёг в печурке. Причём оставленный снимок я не стал прятать. Напротив, аккуратно пристроил на комод рядом с кроватью, и теперь на меня с чёрно-белого картона глядела улыбающаяся девчонка. И впрямь слишком молодая, чтобы числиться моей зазнобой. Ей от силы годов шестнадцать будет. Впрочем, здесь, в Японии, подобное не дикость. У них девица лет в двенадцать уже почитается за взрослую, а замуж местный закон дозволяет идти с пятнадцати. Другой вопрос, что до двадцати пяти лет японке всенепременно требуется согласие главы рода. Но в среднем все и венчаются — вернее, играют свадьбы — лет в шестнадцать-восемнадцать. Это если верить нижним чинам из охраны, с которыми я от скуки то и дело пробовал беседовать, дабы натаскать себя в японском наречии.

Получалось, правда, неважно. По-японски я всё ещё изъяснялся крайне паршиво, оттого регулярно сбивался на родную речь. И если в мастерской мои отступления карались внушениями и долгими нотациями от Итиро, то на стрельбище всем было плевать. Я мог хоть в бога-душу-мать орать — никто и слова не кричал в ответ. Видимо, понимали, что не следует лезть к вооружённому человеку со своими поучениями.

И ведь я один раз так какого-то их технолога чуть было на тот свет не отправил! Тот сдуру решил полюбопытствовать вблизи, как устроен выхлоп пороховых газов из казённой части трубы. Ну, бедолагу-японца и отбросило со страшной силой на пару саженей назад. С тех пор меня строго-настрого обязали выкрикивать «Выстрел!», всякий раз, когда я намереваюсь нажать на гашетку. Что характерно, туземцы одинаково прытко понимали и японский, и русский вариант команды. Благо орал я во всю глотку.

Так потихоньку и тянулись мои будни. В ожидании ответного письма я всё же занялся передатчиком. Для того чтобы уразуметь устройство схемы, пришлось усердно шерстить японские учебники — те самые, что мне изначально подсунул Итиро. Не без помощи служанки-переводчицы я уяснил для себя, что сие изделие пока находится за пределами моего понимания. Мне пришлось буквально с азов осваивать электротехнику. Прежде всё, что связано с проводами, виделось мне сродни колдовству. Я всегда с благоговением относился к господам инженерам, возившимся с гальваническими элементами и двигателями. Однако теперь я понимал, что это не просто чародейство. Это целый отдельный мир, живущий по своим строгим правилам и законам. Для обывателя, далёкого от темы, нет разницы, что за проволока, из какого металла она сработана, какова её толщина, в какую изоляцию она обёрнута… Однако то была лишь внешняя сторона вопроса.

Благодаря чертежам я узнал, что существует великое множество весьма причудливых приборов, которые сами по себе не имеют цены, но в совокупности с другими такими же деталями превращаются в настоящее оружие. Они могут породить свет. Могут дать силу, дабы претворить её в механическую работу. Могут заставить звук звучать громче. И ещё бог весть на что способны — а ведь я только начал вникать.

Мне потребовалась неделя, чтобы разобраться с начальными понятиями и под новым углом взглянуть на схему передатчика. Ежели допреж она казалась мне чем-то вроде описания чернокнижного ритуала с расположением предметов для приношения на алтарь науки, то теперь я не видел в ней ничего, кроме грядущей головной боли. Собрать-то её не мудрено, устройство действительно простое: гальваническая батарея, катушка Румкорфа, телеграфный ключ Морзе, искровой разрядник, антенна да заземление. Вот только всё это требовалось где-то сыскать, добыть и пригнать друг к другу.

Описание искрового передатчика Маркони-Попова отыскалось в одной из книг, там же приводилась и азбука Морзе, правда, переложенная на японские знаки-катакану. Труд велеречиво превозносил сие гениальнейшее изобретение, перевернувшее все представления о связи на войне. Книга бурно восхваляла применение беспроволочного телеграфа на кораблях — по всей видимости, в мою библиотеку её занёс кто-то из бывших флотских офицеров. Вообще, моя коллекция технической литературы стараниями Итиро регулярно пополнялась. Конечно, делалось это из лучших побуждений, но, скорее всего, мне просто сплавляли фолианты, которые господам офицерам недосуг было читать, а выбросить казалось жалко. Слишком уж мудрёный текст и великое множество непонятных чертежей. Вернее, непонятных лишь тому, кто в эти книги не вчитывался.

В любом случае, новые знания лишь усложнили мне жизнь. Я понимал, что задумка штабных инженеров из ГУГШ вполне реализуема, но послана она была, скорее всего, на чистый русский авось. Они ведь не ведали, в каких условиях я содержусь, а потому закинули этот план на удачу: авось парень окажется не дураком, расшифрует схему, да изыщет случай выкрасть всё необходимое. Если у меня выгорит — это будет не просто дерзость. Это станет самым отчаянным и безбашенным предприятием в моей жизни.

Помнится, я уже размышлял об азарте. О том, что смертный бой прельщает меня куда сильнее, нежели глупые игры на деньги. Так вот: от одной мысли, что мне придётся развернуть двадцатиметровую проволочную антенну под самым носом у пары сотен японцев, кровь уже закипает в жилах. А ведь при работе этот искровой передатчик издаёт страшный, ничем не прикрытый треск!

Страшно, дико и смертельно опасно. Точь-в-точь как в ночном поиске. А впрочем, я теперь и впрямь настоящий разведчик, только не из тех, что ползают на брюхе по маньчжурской грязи. Я, вахмистр Гриневич, — полевой агент Главного управления Генерального штаба. И наладить беспроволочную связь со своими — моя первая боевая задача в новой должности.

Полнолуние случается примерно раз в месяц. Если быть точнее, то каждые двадцать девять дней с копейками, оттого его дата вечно скачет. Бывает, на год выпадает двенадцать полнолуний, а бывает и тринадцать. Когда случится следующее, я не ведал, а выспрашивать в открытую было слишком уж нагло. Местные могли заподозрить неладное или усилить надзор за моей персоной в урочные ночи. Посему пришлось выманивать у наиболее благосклонного ко мне технолога книжку по астрономии.

Японец немало удивился моей внезапной тяге к небесным светилам, но всё-таки обещался подсобить. Взамен я помог ему звонкой монетой. У местных жалованье было копеечное, а я, исправно получая своё содержание, попросту не знал, куда его тратить. Оттого все излишки уходили в особый фонд — на непредвиденные подношения нужным людям. Вообще со взятками у них тут дело обстоит забавно. В отличие от России, где мзда зачастую помогает решить вопрос здесь и сейчас, в Японии взятки выглядят как чинные подарки, и принимающий воспринимает их как дань уважения. Проблему с ходу они не разрулят, но зато создают то, что японцы зовут обязательством. Ты помогаешь человеку сейчас, подносишь дары, дабы он опосля, когда прижмёт, тоже не смог тебе отказать. Причём деньги в открытую они почти никогда не передают. Меня спасало лишь то, что в их глазах я оставался неотёсанным варваром, не знающим приличий. Оттого они снисходительно посмеивались, но кошели принимали, отдариваясь в ответ всякой мелочью или снабжая меня книгами. Вот уж с чем, а с печатным словом у них тут не было скудости ни в одном глазу.

Один чудак — солдатик из тех, что обычно караулят мою хижину, — даже преподнёс мне рисунок рыбы. Я из своего кармана спонсировал его отлучки к разбитной девице, а он взамен исправно отходил «по нужде», когда мне требовалось тихонько шмыгнуть из лагеря на свидание с Жаном. Так вот, рисунок той рыбы вышел на диво чудным: исполнен тушью, но с такой точностью, что я решил переслать его на родину. О чём, опять же, намекнул прикормленным инженерам. Те обещались посодействовать с почтой.

Вообще, в нашей артели со временем образовалось несколько кружков. Основная компания инженеров вилась вокруг Итиро — оно и понятно, ведь именно он распределял куши и решал, кто получит прибавку, а кто продвинется по чину. Пара наиболее нелюдимых и подозрительных японцев, напротив, держались поближе к тому чернокнижнику, что колдовал над магическими накопителями для энергетического оружия. Они пока числились особняком и ковырялись над какой-то своей диковинной пушкой. Ну и моя кампания. Вокруг меня в основном тёрлись молодые технологи, которые либо питали интерес к русской культуре, либо получали слишком уж скудное жалованье.

Выпускники тамошних университетов и технических училищ, только поступив на службу, имели от тридцати до сорока иен в месяц, а особо отличившиеся могли за счёт наградных и натянуть до пятидесяти. В то же время простой чернорабочий пробавлялся суммой от десяти до двадцати пяти иен, смотря по тяжести труда. Школьный учитель едва ли наскребал десятку, а работяга на заводе мог рассчитывать на пятнадцать иен. Много ли это? Ну, пуд риса стоил примерно две с половиной иены. Стало быть, десяти килограммов хватало недели на три или четыре, глядя по тому, желает ли семья из трёх душ питаться чем-то помимо пустой каши.

Одна иена в ту пору примерно равнялась нашему рублю золотом. Так что я буквально числился чуть ли не самым зажиточным среди здешних инженеров. Мне полностью сохранили моё воинское жалованье: через дипломатическую миссию заказным пакетом передавали в месяц пятьдесят рублей. В мирные дни на родине я получал обыкновенно тридцать или тридцать пять целковых, но, сдаётся мне, тут подсуетились господа из ГУГШ, резонно рассудив, что деньги понадобятся мне на подкуп. В дополнение к этому мне причиталось ещё двадцать иен от японской казны. Согласно международным трактатам, сторона, пленившая офицера, обязана выплачивать ему содержание по его чину. Конечно, из этого жалованья местное интендантство вычитало «пайковые» за постой и стол, но даже так до меня доходило больше, чем зарабатывал простой батрак на рисовых чеках.

И помимо этих двух источников дохода я имел жалованье инженера! Причём Итиро, с его истинно купеческой хваткой, оформил меня официально как выписанного из-за границы специалиста, понаписав в бумагах о моих мнимых дипломах и чинах, которых я и в глаза не видел. Так что сверху капало ещё почитай три сотни иен. Думается, по документам-то сумма шла куда большая, просто в ведомстве сидели дружки Итиро, которые отщипывали свою долю, да и сам он вряд ли отдавал мне мошну целиком. Не удивлюсь, если казне я обходился в полторы тысячи ежемесячно. Вот она, японская коррупция! Не бытовая мздоимство, как у наших околоточных, а тщательно выстроенное, чиновное лихоимство с прицелом на долгое и планомерное обогащение.

Чего уж говорить, если в первую неделю лета к нам в управление пристроился один старичок. Ну прямо-таки божий одуванчик. Милый, доброжелательный, почитай всё время проводивший в беседке за чашкой чая да за неспешными разговорами. Шутка ли — товарищ главного инженера по вопросам надзора за чистотой земель и вод! В прошлом — важный токийский столоначальник, вышедший в отставку, а ныне занявший высокую, но чисто номинальную должность в обласканной им когда-то компании. Что это, если не загодя приготовленный подкуп за былые услуги?

Благо этот дедушка не совал свой нос куда не следует и лишь мирно сидел в своей беседке, наслаждаясь природой глубинки да попивая чай. Однако все с отчётливым почтением относились к нему и лишний раз даже близко подходить не смели, что и подстегнуло мой интерес. Так что, маясь от безделья, я решил навестить старика. Выходить за рогатки лагеря мне было официально запрещено. Итиро погреб себя под кучами чертежей и донесений, остальные технологи корпели над делом. Новых книг мне пока не доставили, а старые я уже от корки до корки изучил и все нужные сведения из них извлёк. Детали для искрового передатчика средь бела дня достать было невозможно, так что я откровенно скучал.

— Добрый день, Ямада-сэнсэй, — я вежливо поклонился, ступая под сень беседки. Проходить к столу без спросу не стал, ожидая приглашения от хозяина.

— О, Гриневич-доно! — внезапно расцвёл в улыбке старик, поднимаясь мне навстречу. Он живо вышел из-за стола и приблизился ко мне, протягивая руку на европейский манер. От такой прыти я даже смешался, но руку всё-таки пожал. — Я поджидал вас!

— И чем же я обязан такой чести? — спросил я едва ли не с издёвкой, но Ямада сделал вид, будто не приметил моей дерзости, либо и впрямь пропустил её мимо ушей.

Старик увлёк меня к столу. Мы уселись на аккуратные шёлковые подушки-дзабутоны, после чего мне чинно налили чаю.

— Гриневич-доно… — Ямада словно умышленно избегал упоминания моей должности или звания, обращаясь уважительно, но зыбко.

Возможно, он просто не разбирался в шифровках на погонах, но сомневаюсь, чтобы бывший столоначальник не смыслил в табели о рангах. Особенно если взять в расчёт, как здешний люд Итиро величает меня по чину. Ведущему инженеру словно бы доставляло особое удовольствие видеть на мне погоны императорской армии.

— Мой сын, — продолжил старик, выдержав вескую паузу, дабы приковать моё внимание, — очень неравнодушен к кулачным потехам. Ну, к тем, что устраивает господин Итиро. Ему особенно по душе, когда на арену выходите вы. Ваша дикая удаль и сокрушительная мощь. То, как вы швыряете наземь своих противников… Он многократно нахваливал ваш манер вести бой, величая вас настоящим русским медведем.

— Допустим. Но давайте ближе к делу, — спокойно прервал я его, уже прекрасно чуя, куда клонит этот лис. — Вы желаете устроить вашему сыну знакомство со мной?

— Не совсем, — Ямада чуть замялся, явно сбитый с толку моей солдатской прямотой, однако быстро взял себя в руки и выложил карты на стол. — Не согласитесь ли вы почтить своим присутствием день рождения моего сына? Разумеется, там окажутся и другие бойцы. Я улажу все формальности с господином Итиро. Для вас накроют отдельный стол. От вас же потребуется явить гостям живое представление. Ну и… послужить в некотором роде телохранителем для моего наследника.

— Позвольте, Ямада-сэнсэй, слишком много задач враз, — я качнул головой и, прикрыв глаза, помассировал переносицу, силясь увязать воедино прихоти старика. — Во-первых, я должен явиться туда ради чести и пышности вашего празднества. Во-вторых, обеспечить безопасность. В-третьих, устроить показательную драку. Я ничего не упустил?

— И у вас будет отдельный стол с лучшими яствами и заграничными винами! — согласно закивал Ямада.

— С чего вы вообще взяли, что ваш сын нуждается в охране? На него замышляется покушение? Я должен наперёд знать, с чем придётся столкнуться, — тяжко вздохнув, я скрестил руки на груди и вперил взор в старика. Тот прямо-таки лучился благожелательностью, но маска эта была фальшивой. Глаза у деда оставались холодными, точно колодезная наледь. Словно передо мной сидел не благодушный пенсионер, а закоренелый, расчётливый палач.

— Он метит на высокую должность, где у него слишком много соперников. И кое-кто из них, без сомнения, будет несказанно рад, ежели мой сын безвременно скончается во время столь многолюдного съезда гостей, — начал было он, но, заметив мою потяжелевшую мину, разом отбросил улыбку. — Что ж… Вижу, вы человек иной кости. Как и всем военным, вам потребны прямые приказы и чёткая диспозиция, а не китайские церемонии. Люблю иметь дело с армией. Сперва я помышлял договориться с господином Итиро, дабы он просто спустил вам приказ по службе. Но, беря в расчёт ваше прошлое и отнюдь не за красивые глаза полученные кресты на вашей груди, уверен: я могу доверить эту задачу лично вам. Разумеется, за весьма щедрое вознаграждение.

— Желаете переложить на меня всю организацию караула? — я удивлённо вскинул бровь, смерив старика скептическим взглядом. — Полно. Я казак. Я не обучен служить в лакеях, вышагивать в эскортах да беречь чужие покои. Моё дело — наносить молниеносные удары в конном строю, врубаться в неприятельские лавы и сеять среди врагов панику. С самого детства меня учили совершенно иному ремеслу.

— Не стану вас переубеждать, — тихо рассмеялся Ямада. — Господин Гриневич, ваша задача — наладить караульную службу и оборону празднества. В ваше распоряжение поступят все ратоборцы из вашей команды. Неприятель, по нашим сведениям, станет действовать через наёмных убийц. Мы ждём нападения, и у нас имеются… скажем так, подтверждённые агентурные донесения. Поскольку съезд намечается изрядный и приглашены почтенные особы, мы не вправе выказывать свои опасения и выставлять явные патрули с ружьями. Оттого мы и созываем кулачных бойцов. Само собой, среди публики окажется немало переодетых в партикулярное платье военных. Ваша цель — высмотреть наёмника в толпе и по возможности скрутить его. В крайнем же случае — неотлучно находиться подле моего сына и предотвратить злодеяние самим фактом своего присутствия.

— А вариант с дальним стрелком вы не рассматриваете? — уточнил я, всё ещё со скепсисом внимая речам старика. — К примеру, карабинер с хорошим прицелом, засевший на дереве или холме, который в урочный миг нажмёт на спуск?

— Сие исключено. Поместье, где развернётся празднество, окружено чистыми полями и покоится на крутой возвышенности. В прежние годы его пытались взять приступом две сотни бунтующих крестьян, но десяток добрых стрелков без труда отстояли усадьбу, — он довольно ухмыльнулся. — Я понимаю ваше недоверие как человека военного, но позвольте заверить: на торжестве соберутся влиятельнейшие люди империи. К тому же сам господин Итиро, вернее всего, доставит туда свои «трубы», дабы выказать их мощь потенциальным вкладчикам. Так что известное число вооружённых нижних чинов там всё же встанет на посты — но все они из нашей лагерной охраны, а стало быть, их подозревать резону нет.

Я лишь примирительно поднял ладони. Ежели отставному столоначальнику угодно, чтобы мы кривлялись на празднике на манер ярмарочных паяцев, он своего допьётся. Его монеты решают куда больше, чем наше нежелание лезть в чужую кашу. Стало быть, остаётся лишь готовиться. Понятное дело, огнестрельного оружия мне в руки никто не даст, но ежели добуду добрую казачью шашку, то и ею сумею знатно накрошить мерзавцев. В конце концов, не решатся же таинственные супостаты на полномасштабный штурм силами пары пехотных рот да при поддержке шагоходов? Ну а на самый крайний случай под рукой окажутся трубы Итиро. Отобьёмся как-нибудь.

Со стариком Ямадой мы расстались на доброй ноте. Распили чай, после чего я отправился готовиться. Мне кровь из носу требовалось разузнать, кто такие эти «Кокурюкай», которых упомянул чиновник. Именно их он опасался пуще прежнего. Сам я о них в лагере проведать ничего толком не мог, а потому засел за письмо к Щербаку. Уже в привычной манере расписал для своей «ненаглядной зазнобы», что участвую в большом празднестве, поскольку заделался весьма известным ратоборцем, а фактически меж строк просил боевого товарища наведаться к знающим людям и разузнать всё возможное о «чёрных драконах». Благо наше сообщение было налажено исправно — ответ я обыкновенно получал меньше чем через две недели. Другой вопрос, что до именин оставалось и того меньше времени…

Итиро, в своём обычном репертуаре, не оставил нам даже права выбора. Он созвал всю нашу артель кулачных бойцов, занятых в показательных потехах, и объявил, что вскоре нам предстоит особое представление перед благородной публикой. Разумеется, нам тут же выдали готовое платье и строгий распорядок поединков. Никакой отсебятины! Всё должно быть отрепетировано и прогнано по нескольку десятков раз. Отступать от канвы дозволялось разве что ради пущего артистизма и картинности. Мне вновь предстояло сойтись с Кадзаном. Два схода: в первом беру верх я, во втором победу присуждают ему. Всё чин по чину. Остальное же время мы с ним неотлучно охраняем персону именинника. В отличие от прочих комедиантов, нам-то места за общим столом не причиталось, но Итиро клятвенно обещал доплатить за «ноги» и велел слугам отложить для нас господских закусок из тех, что останутся на блюдах.

Почти на целую неделю меня вырвали из чертёжной мастерской — я только и делал, что готовился к грядущему выезду. Господин Ямада дважды брал меня с собой в поместье. В первый раз я просто осматривал само строение. Усадьба, сработанная на манер старинного небольшого замка, и впрямь удачно расположилась на крутой круче и представляла собой глухой квадрат из каменных построек с внутренним двором. Наружные стены зданий одновременно служили крепостной оградой. Так что я вполне поверил, что десяток добрых стрелков сумел здесь опрокинуть две сотни взбунтовавшихся мужиков. Другой вопрос, что в те поры обороной верховодил сам хозяин гнезда — самурай, верой и правдой служивший своему государю. Ныне же в роду этого воителя остались одни лишь партикулярные чинуши, за всю жизнь не державшие в руках ни клинка, ни доброй винтовки.

Второй мой приезд случился уже накануне самого празднества. Я ещё раз исходил весь двор вдоль и поперёк. Мне указали места, где расставят столы, где сработана площадка для кулачной потехи, а где займут позицию стрелки Итиро со своей «трубой». Для показательной пальбы положили взять всего четыре снаряда. Стрелков снаряжали шестерых: двое прислуги у орудия и четверо подносчиков. Только им одним дозволялось находиться на торжестве с винтовками. У прочих же, за вычетом ратоборцев, при себе не окажется даже копеечного ножика. Кадзану великодушно позволили оставить короткий клинок, мне же — носить шашку и кинжал. И вот с таким нехитрым припасом нам предстояло противостоять безвестному наёмному убийце.

С другой стороны, всякое лицо из гостей обязано предъявить именное приглашение, и «по знакомству» ни одна душа не проскочит. Допуск — исключительно по сколоченному списку. Прислугу тоже перетряхнули до седьмого колена. Более того, двое из обслуги состояли на тайной службе в Кэмпэйтай — то бишь в военной жандармерии. Причём, судя по их почтенным годам, это были отнюдь не серые строевики, а бывалые филёры и сыщики, собаку съевшие на поимке опасных мятежников и заговорщиков. С одним из них мне и довелось столкнуться во второй выезд — он мерил шагами усадьбу вместе со мной.

— Есть ли соображения, каким манером налётчики проникнут внутрь? — поинтересовался я у него, когда мы пристально осматривали карнизы крыши, проверяя, нет ли уязвимых выступов для заброса верёвки с кошкой.

— «Драконы» горазды на каверзы и тайные вылазки, — задумчиво отозвался жандарм. О том, что покушение замышляется именно по линии «Кокурюкай», ведали лишь те, кто держал в руках нити охраны. — Обычно их лазутчики происходят из обедневших самурайских родов, а оттого сызмальства обучены старинному ратному искусству. Стало быть, надобно ждать скрытного пролаза. Впрочем, мы проверим всех закупщиков, а провизию в усадьбу доставят загодя. Гулянье развернётся к вечеру. Высокий чин гостей не позволит выставить их вон в ночную темь, так что все они останутся на ночлег здесь. На ночь караулы усилят уже полноценно вооружёнными солдатами, а подступы станут подсвечивать световыми зеркалами — дуговыми фонарями. Но «драконы» наверняка захотят нанести удар с горделивым вызовом. Прямо в разгар пиршества.

— Возможно ли, что они затаят своих пластунов в полях, дабы те в урочный миг поднялись и ринулись на приступ? — я подошёл к окну и поглядел на рисовые чеки, что простирались версты на полторы, до самого леса, облепившего дальний холм. Отчего-то я решил высказать свои опасения вслух. — А ну как они втащат на тот холм пушку? Полторы версты — дело плёвое, по усадьбе можно бить чуть не в упор. Этот замок строился с расчётом на бунт мужичья с рогатинами, но ведь пики давно сменились на магазинные винтовки. Да и камнемёты, кои прежде невозможно было проволочь по здешним топям, уступили место лёгким горным орудиям — их на руках на любую кручу затащить можно…

— Дурачина! — громогласно рассмеялся жандарм. — Кто в здравом уме дерзнёт палить из пушек по будущему посланнику Министерства иностранных дел? Да и откуда у «драконов» артиллерия? Они же не регулярные войска! Так, шайка злоумышленников, промышляющая каверзами да тайными убийствами. Они в худшем случае взрывчатку подложат или так бомбу швырнут! Эх, военный люд, вечно вам мнится, будто супротив вас непременно попрут с пулемётами да батареями. Будь покоен, никто нас штурмовать не станет. Не их фасон.

— Как знать, — я перевёл взор на низину. Пехоте по такой грязи наступать и впрямь было бы чистым мучением, однако будь нападающие на шагоходах или какой десантной карете с механическим движителем — они бы махом одолели это расстояние. Минут пять — и притиснутся к самым стенам. Тут и двух сотен не потребуется. Хватит пары отделений, дабы перестрелять всех этих чинуш и дипломатов, учинив самое кровавое злодеяние за всю историю Японии. А беря в расчёт, что торжество устраивает чин из МИДа, дело потом легко спихнуть на идейных фанатиков-националистов, кои не желают никаких сношений японцев с чужеземцами.

— Ладно, будет тебе, поехали, — жандарм снисходительно похлопал меня по плечу.

Мы вернулись к повозке и покатили обратно в лагерь — доводить до ума приготовления к грядущему пиру.

— Ну и ради какого лешего ты искал встречи со мной? — негодовал Жан, которого я выдернул со службы срочной запиской, на которую, правда, пришлось изрядно раскошелиться. Я буквально нанял вестового мальчишку, дабы тот пулей доставил пакет в расположение роты, где служил Жан. — Ты хоть своим умом раскинуть можешь, насколько опасно вот так внезапно подавать голос, мудила?

— Отправь я тебе обычное письмо, ты бы ни хрена не уразумел своим крошечным, пропитым и отбитым мозгом, — усмехнулся я.

Мы сидели в той самой беседке, где любил чаёвничать господин Ямада. Сегодня старик на производстве отсутствовал, так что это уединённое местечко оказалось в полном нашем распоряжении.

— Я сейчас обиду затаю и перестану привозить тебе твои сопливые девичьи послания, — фыркнул француз, однако заметно подобрался. — Излагай, что там у тебя стряслось столь спешного?

— Нашу артель кулачных бойцов привлекают к караулу на одном знатном пиршестве. И сдаётся мне, что там намечается плотная, кровавая заруба, — я лишь равнодушно пожал плечами. — Так что мне позарез нужны твои шагоходы. Для организации прикрытия в тылу.

— Гриня, ты с дуба рухнул? — возмутился Жан. — Ты сорвал меня со службы ради этой… чепухи? Да даже будь у меня в прямом подчинении целый взвод бронеходов, на каком, скажи на милость, основании я должен вести машины куда-то в глушь, за пределы гарнизона? Чтобы что? Тут Япония, дружище, здесь война окончена. Тут нет летучих отрядов хунхузов или повстанческих банд. Максимум, на что способны местные, — это какой-нибудь обмотанный чёрными тряпками сумасброд, возомнивший себя средневековым лазутчиком-ниндзя, который попробует прокрасться в дом. Мне его что, многотонным шагоходом топтать?

— Эх, Кэп, не понимаешь ты меня, — тяжко вздохнув, я достал листок бумаги и карандаш.

Я схематично набросал усадьбу, подступы к ней и дальние гряды. Выходило, что замок оказывался в плотном окружении высот, хоть и сам покоился на холме.

— Вот тут и тут — первейшие позиции для батарей, — я ткнул грифелем в набросок. — Здесь можно укрыть бронеходы, замаскировать их ветками, а опосля, по ракете, поднять и кинуть на приступ. На них же доставить к стенам хотя бы пару взводов пехоты — и всё, пиши пропало. Да и не крепость там вовсе, одно название! Толщина кладки местами едва дотягивает до аршина. С холмов накидают фугасов навесным огнём прямо внутрь двора, подавят наши пулемётные гнёзда из бортовых пушек, подведут цепи пехоты и…

— И ты проснёшься, возможно, даже обмочившись с перепугу! — громогласно расхохотался Жан. — Гриня, ну серьёзно, тебе просто не хватает порохового дыма, вот ты и грезишь боями даже в глубоком тылу. Это окопная лихорадка, я видал такое у старых служак. Они даже вернувшись к мирной пашне всё одно ходят вдоль плетней, пригибая голову, и то и дело зыркают по сторонам — прикидывают, куда прыгать, ежели начнётся артиллерийский обстрел.

— Слушай, пусть лучше я прослыву местным сумасшедшим, нежели окажусь без прикрытия твоих машин в случае настоящего неприятельского налёта, — прорычал я и зло зажал листок в кулаке, скомкав его. — Знай: ежели меня там расхерачит артиллерийской гранатой, я стану являться тебе во снах. Да не просто так, а всякий раз, как ты станешь распускать руки подле очередной юбки! Понял? Я тебе этого на том свете не прощу.

— Да полно тебе, уймись, Гринь, ну право слово, — попытался похлопать меня по плечу француз. — Тут и впрямь неоткуда взяться пушкам, а уж бронеходам и подавно. Здесь каждая шагающая машина на строжайшем казённом учёте, за ними глаз да глаз. Пропади хоть одна гайка — такой содом поднимется в штабе округа, что чертям тошно станет.

— Склады трофеев, ремонтные мастерские — да они могут угнать его оттуда и пригнать за пару часов до начала налёта! — не унимался я. — Да что угодно может стрястись! Организуй скрытный выдвиг хотя бы для пары машин. Не обязательно прямо к усадьбе. Стой просто верстах в десяти. Орудийный гул ты точно услышишь, ну или дым пожарища заприметишь, а там — лучше поздно, чем никогда.

— Вот чисто ради того, чтобы твой вредный дух опосля ко мне в спальню не являлся, — усмехнулся Жан. — Так и быть. Оформлю по бумагам ходовые испытания в соседнем секторе, да и «случайно» загуляю со взводом к твоим холмам.

— Спасибо, — я поднялся, протягивая ему ладонь.

— Должен будешь, — хмыкнул француз и, крепко пожав мне руку, поспешил удалиться. Всё-таки ему ещё предстояло поспеть к вечерней перекличке и держать ответ перед начальством за своё самовольное отсутствие.

В назначенный день нас доставили в усадьбу с самого утра. Дали возможность ещё разок прогнать постановочные схватки уже на месте. Песку на площадку, конечно, навезли предостаточно, а вот канаты на столбах отсутствовали, оттого вместо них границы ристалища просто очертили известью на земле. Вокруг этого импровизированного цирка расставили столы, дабы чиновная публика могла наслаждаться поединками, не отрываясь от поглощения разносолов. Стол для бойцов накрыли в отдельном покое, там же обустроили и уборную для переодевания. Правда, на сей раз румянить друг другу физиономии и наводить лоск нам пришлось самим.

Чуть позже, ближе к полудню, пожаловал сам Итиро с шестью солдатиками, кои бережно выгрузили одну из новейших «труб» прямо на станочной треноге. К ней же доставили и укупорки со снарядами. Вторым рейсом привезли пузатые бочки с какой-то вонючей жижей. Как я уяснил, они станут служить условной мишенью, по которой расчёт произведёт показательный выстрел. Пальбу планировали учинить уже после кулачных боёв, дабы в лучах закатного солнца горящие обломки бочек эффектно разлетались на потеху зрителям.

— Так, может, и позицию для пушки обустроить по всем правилам, для пущей картинности? — предложил я на свою голову и тут же был назначен Итиро ответственным за возведение батареи для противошагоходного орудия.

Ну а я что? Я и состроил как надо. Орудие окопали на круче, чуть в стороне от замковых стен. Возвели перед ним плотный бруствер из мешков с землёй, а с наружной стороны рачительно замаскировали его дёрном и ветками. Чуть поодаль таким же манером оборудовали командирский наблюдательный пункт — именно оттуда благородные гости станут созерцать разрывы гранат. Ничего мудрёного: просто отрыли в рост человека ровик глубиной под два аршина, после чего заложили насыпи спереди и сзади. Копал я всё это с дальним прицелом — на случай, если супостат всё же пойдёт в организованный прорыв. Так что позицию я сработал двухстороннюю, с тыловым траверсом, дабы осколки от разрывов за спиной никого не посекли. Благо шестеро солдатиков с лопатами лишних вопросов не задавали, а беспрекословно исполняли приказы старшего по чину. Да и нашу балаганную артель удалось привлечь к шанцевому труду. Мужикам всё равно недосуг было слоняться без дела, а так хоть время убили до начала бенефиса.

Именно за фортификационными работами меня и застал офицер из кэмпэйтай. На сей раз он явился при полном параде: тёмно-синий, почти чёрный суконный мундир на французский манер, с высоким жёстким воротником-столбиком. На правом рукаве — белая повязка с двумя пунцовыми иероглифами. На левом боку на портупее покоилась сабля, на правом — кожаная кобура с табельным револьвером.

— Отчего-то я ничуть не удивлён, застав армейца за копанием в грязной земле, — усмехнулся жандарм.

— Отчего-то я тоже ничуть не удивлён, созерцая военную позицию исключительно глазами пустомели со стороны, — парировал я и, перехватив шанцевую лопату за черен, швырнул ему. — Скидывай мундир да лезь к нам в ровик. Или боишься дворянские ручки замарать?

Ищейка прищурился — хотя, казалось бы, куда уж сильнее. Однако портупею отстегнул, передал оружие напарнику и стащил китель. Под ним обнаружилась простая белая хлопковая рубаха, поверх которой он ловко нацепил обратно ремень с кобурой. Саблю вместе с мундиром оставил у товарища, а сам, поудобнее перехватив лопату, спрыгнул к нам в ещё строящийся окоп.

— Ежели ты мнишь, будто я из паркетных шаркунов, то крепко промахнулся, Гриневич-доно, — хмыкнул он и, быстро прикинув взглядом расположение бруствера, принялся рьяно вгрызаться в грунт. — Можете звать меня Куросава-сан. Я и сам в своё время лямку в пехоте тянул, полуротой командовал, покуда в жандармерию не перевёлся.

— Ну вот и ладно, Кура, — я одобрительно хлопнул его по плечу и забрал лопату у одного из уставших солдатиков. — Лопатой-то руби, да под себя выгребай. Чем глубже в матушку-землю забуришься, тем больше шансов, что голова на плечах останется.

— Всё не оставляешь мысли, что к нам могут пожаловать на бронеходах? — хмыкнул Куросава, но как-то слишком уж спокойно, без былой издёвки. Более того, он стал заметно прилежнее махать лопатой, откидывая грунт куда дальше, нежели ленившиеся солдатики, коих приходилось то и дело подгонять зычным окриком.

— Я бы на их месте нагрянул именно так. Слишком уж хороша позиция у леса, дабы разнести к чертям здешнюю кладку из пары орудий, а опосля ворваться во двор на тяжело бронированной машине, — я лишь пожал плечами, споро вгрызаясь сталью в землю.

— То-то и оно, — задумчиво протянул жандарм. — Мы в управлении уже столько вариантов перебрали, каким манером лазутчик попробует просочиться, а потом вдруг поняли… Все приглашённые гости так или иначе держатся одной политической кабалы — общества «Сэйюкай». Возможно, ты не силён в здешних интригах, оттого и не слыхивал…

— Мне откровенно плевать, — отозвался я.

— Ну, впрочем, тебе оно и без надобности. Достаточно разуметь, что костяк этого союза — старые чинуши-бюрократы да крупные землевладельцы. В обмен на поддержку казённых смет в парламенте они выбивают для себя министерские портфели и жирные казённые подряды для своего и дружественного купечества, — пояснил Куросава, уже отчётливо пыхтя от усердной работы. — Супротив этой клики выступает партия «Кэнсэйто» — там больше обретается интеллигенция, торговцы, фабриканты да биржевые тузы. Если господа из «Сэйюкай» горой стоят за назначение на должности клановых ставленников, то их супостаты, напротив, требуют выборности, честного партийного кабинета и расширения избирательных цензов.

— Короче говоря, дворянская верхушка против народников, — обозначил для себя я и коротко усмехнулся. — До боли знакомая песня.

— Не совсем, но ежели твоему уму так сподручнее — пускай. Помимо этих двух гигантов, в подполье бурлит ещё великое множество радикальных кружков и сект. Далеко не всем по нраву делёж пирога в столице, и они пытаются продавить свои интересы, зачастую нанимая для грязных дел боевые дружины вроде тех же «драконов».

Он внезапно замер и, уперев лопату в дно ровика, пристально поглядел на меня:

— И вот тут, Гриневич, возникает резонный вопрос. Ежели все главные денежные мешки и заправилы союза собираются в одном глухом гнезде… не проще ли устроить не одно тайное покушение, а одно большое, кровавое злодеяние в назидание всей империи?

— Значит, всё-таки ждём бронеходы? — я хмыкнул и тоже остановился, с вызовом поглядев на жандарма.

— Ну, не думаю, что всё настолько грозно, — он скосил глаза в сторону своего экипажа. — Однако мы тут с напарником совершенно случайно возвращались с выемки одного подпольного оружейного склада заговорщиков, а у них, представь себе, в укупорках выявился припрятанный пулемёт Максима!

Не сдержавшись, я громогласно рассмеялся. Не столько от шутки ищейки, сколько от глупой иронии судьбы. Ещё не так давно меня держали за полоумного сумасшедшего, а ныне все разом восприняли мои опасения всерьёз. А ведь моя казачья чуйка изначально вопила, что намечается крупное дело. Что ж, осталось лишь дождаться, когда грянет буря.

Благо к съезду первых гостей позиции были полностью окопаны. Жандармы даже успели скрытно разместить своё тайное сокровище на командирском наблюдательном пункте. Куросава искренне похвалил меня за рачительный выбор места и немало подивился, узнав, что сам я обыкновенно шанцевым трудом на службе не промышляю, а воюю с конного наскока и вообще, как правило, хожу в летучих разведывательных сотнях.

Впрочем, когда пришёл черёд мне облачаться в выданный Итиро наряд «злобного казака-пластуна», настала уже очередь японца надрывать животок. Заткнулся он только тогда, когда я вполголоса пообещал запихнуть его саблю ему в одно известное отверстие так, чтобы остриё вышло через другое. Да и не по чину было при высокопоставленных господах зубоскалить — первые пролётки и пролётные кареты уже катили во двор.

Примерно в шесть часов вечера началось главное действо. Мы с Кадзаном чинно сопровождали именинника. Сам день рождения отчего-то больше походил на странное радение какой-то языческой секты. По одной только японцам понятной логике гости поочерёдно поднимались и подносили дары. Кто-то жаловал фамильное оружие, кто-то — расписные ширмы и картины, а один совсем уж древний старик и вовсе притащил пожелтевшие свитки. Подарки как подарки — большинство из них повесят на стену в какой-нибудь дальней зале, да там и позабудут. Радовало одно: всё шло чин по чину, без суеты. Поднесли, произнесли велеречивые напутствия, осушили чарки с сакэ. И так по кругу.

После первого захода, хотя одарить юбиляра успели ещё не все, началось наше представление. Первый поединок выпал нам с Кадзаном. Уже ставшее классическим противостояние дикого пластуна и забитого японского мужика. Правда, на казённом мясном довольствии да при постоянных наших тренировках мой соперник ныне больше походил на балаганного борца-атлета, нежели на щуплого пахаря от сохи.

Повалялись мы чутка в песке под окрики захмелевшей публики, пошвыряли друг друга для виду, поборолись в партере. По итогу я всё едино уложил его на лопатки и, усевшись сверху, показательно намял бока, после чего поднялся на ноги и пуще прежнего завёл зрителей — яростно ревел, скалился да победно взмахивал руками. Чиновная толпа была невелика — все гости, числом около четырёх десятков, чинно восседали за столами по периметру ристалища, а вот за их спинами и впрямь густо толпилась челядь. Если самих господ прибыло десятка четыре, то слуг, кучеров и лакеев с ними наехало ещё человек со сто, не меньше.

И что-то я крепко сомневался, будто вся эта орава проверена ищейками Куросавы и допущена по особым билетам. Хотя, с другой стороны, какому-нибудь партийному заправиле нет никакого резона тащить за собой кого попало — с него же первого потом министерство и спросит, ежели он доставил на званый вечер злодея с кинжалом.

Закончив с первым сходом, мы с Кадзаном вернулись в уборную, дабы наскоро перевести дух, испить ключевой воды, а затем вновь занять посты позади виновника торжества. Пока наши цирковые товарищи тешили публику своими номерами, я то и дело незаметно косился на карманные часы. Не знаю, чего именно я ждал, но минуты тянулись тоскливо и натужно, точно резина. От начала пиршества прошёл час, затем другой. К восьми часам вечера, когда большая часть благородных господ уже изрядно набралась и захмелела, поединки следовало сворачивать. Нас с Кадзаном вызвали на финальный, решающий бой. На сей раз, по уговору, победу должен был одержать он.

Всё началось по заученному канону. Я в образе свирепого пластуна размашисто шагнул в круг, а Кадзан, изображая забитого пахаря, с яростным воплем ринулся на меня с деревянными граблями. Инструмент этот загодя подпилили и склеили, дабы он эффектно переломился от удара моей тупой, незаточенной шашки. Однако хруст лопнувшего древка вышел каким-то неестественным, утробным, так что я на мгновение застыл с занесённым в сторону клинком. Кадзан, приметив мою заминку, для вида огрел меня обломком черенка по плечу, а ещё через секунду над усадьбой грохнул оглушительный взрыв.

Неприятельская граната угодила прямиком в стропила одного из флигелей, обрушив черепичную кровлю внутрь здания. В то же мгновение двор захлестнул нечеловеческий вал паники. Чиновный народ повскакивал со своих мест; ломая столы и опрокидывая яства, господа и челядь бросились врассыпную, силясь укрыться под навесами.

— Кадзан, за мной! — гаркнул я во всю глотку и припустил к барскому столу.

Вдвоём мы сгребли именинника под мышки и буквально волоком утащили его из кипящего паникой внутреннего двора вон, за крепостные ворота. Сразу за первым разрывом докатился глухой хлопок далёкого выстрела, а ровно через четыре счёта — новый прилёт.

По нам била трёхдюймовая полевая пушка — вернее всего, скорострельная «Тип-31», с расстояния около полутора вёрст. Стало быть, супостат засел аккурат на том самом холме, что я приметил поутру. Будь орудие горного образца — снаряд летел бы секунд семь, не меньше, ведь там и ствол короче, и пороховой заряд слабее. Били настильным огнём, прямой наводкой с вершины кручи. Сие стало окончательно ясно, когда вторая граната, перемахнув через разрушенный конёк крыши, ухнула посреди двора, разорвавшись от удара о внутреннюю каменную кладку.

— Сиди здесь и не рыпайся! — скомандовал я притихшему чиновнику. — Кадзан, оставайся при нём неотлучно и не давай пострелёнку высунуть носа из-за бруствера!

В окоп тут же запрыгнули оба жандарма, на ходу сдёргивая брезент с пулемета, что покоился в углу ровика. По ошарашенному, застывшему взгляду Куросавы всё было понятно без лишних слов. Я лишь злорадно и хмуро ухмыльнулся — каково теперь, господин сыщик? Впрочем, даже от этих ищеек сейчас имелась прямая польза. Помимо старенького пулемета Максима под накидкой обнаружилось несколько винтовок. Я без тени сомнения сгреб в охапку русскую трёхлинейку Мосина. Родная, обшарпанная, взятая японцами в качестве трофея ещё в первых боях под Тюренченом. Патронов к ней, правда, оказалось кот наплакал. Всего одна брезентовая нагрудная перевязь, набитая патронными обоймами. Всего шесть гнезд, в каждом по одной обойме на пять зарядов, хотя по уставу положено укладывать по две.

Впрочем, три десятка патронов — это уже куда больше, чем ничего. Так что, подхватив доброе ружье и накинув перевязь через плечо, я выпрыгнул из командирского рва. В этот самый миг во внутреннем дворе, под истошные вопли раненых и оглушённых контузией господ, ухнул уже третий снаряд. Вдали громыхнул четвёртый орудийный выстрел — и, судя по тому, как прытко насаживал расчёт у супостатов, противник вознамерился в полчаса сравнять старинную усадьбу с землёй.

Вскоре к нашим шанцам потянулись первые уцелевшие. Слуги вперемешку с важными чинами, теряя обувь и толкая друг друга, силясь спастись от осколков, гурьбой запрыгивали в отрытые нами траншеи. Те же, кто не ведал про окоп или просто в беспамятстве не желал ютиться со всей оравой, гуськом сыпались с кручи в тыловое рисовое поле, расположенное позади замка, и затаивались прямо в грязи между чеками.

Солдатики Итиро тем временем уже заняли места у своего грозного оружия. К несчастью, они оказались излишне самоуверенными парнями и сдуру решили затеять дуэль с настоящей крепостной артиллерией. Я не успел добежать и запрыгнуть к ним в окоп, как они уже выпалили из противошагоходной «трубы» в сторону холма, задрав ствол как можно круче к небу в надежде, что навесная траектория всё сделает за них. И ведь старший в их команде отнюдь не был глуп — верно рассчитал полёт снаряда, видать, прилежно читал наставление, выданное хозяином.

Вот только одного эти бедолаги не учли: пороховое пламя и газы со страшной силой вырываются из задней части ствола. Горючий выхлоп, ударив в дно окопа под углом, в одно мгновение буквально сдул и орудийную прислугу, и стоявших подле подносчиков. Так что прыгал я уже к лежащим на дне ровика растерзанным куклам. Шестеро парней в единый миг превратились в кровавое месиво. Кто жив, кто тяжело ранен, а кто просто оглушён жестокой контузией — разобрать было невозможно. Все они страшно обгорели и покрылись густым слоем вздыбленной земли вперемешку со зловонной пороховой гарью.

Мешкать было некогда. Мне только и оставалось, что самолично вытащить из холщового укупорочного ранца новый пороховой заряд и головную боевую часть, наживляя и собирая их воедино в один целый снаряд. Я то и дело затравленно косился в сторону кручи, откуда давеча плевалась пушка. Секунд через восемь там, на высоте, глухо ухнул разрыв. Снаряд пущенный расчетом, лёг не прямо под колёса вражескому орудию, но аккурат подле него. Скорее всего, прислугу супостата посекло осколками или повалило воздушной волной, потому как трёхдюймовка бить перестала.

Однако роздыху мне не дали. Свирепый отдалённый грохот и лязг железа оповестили меня о том, что в нашем направлении движутся те, кого моя чуйка ждала пуще прежнего. Шагоходы. Шли они как-то рвано, утробно ухая механизмами. Одно чудище словно бежало рысью, а второе — едва переставляло опоры, но в каждом его шаге таилось столько многопудовой массы, что к сердцу подступал липкий страх.

Вскоре из-за лесистого загривка холма показалась первая стальная туша. «Скоморох», у которого долой сняли броневую верхушку и отсек с боевым запасом, обратив машину в десантный короб. На броне шагохода, ухватившись за поручни, сидело по меньшей мере десятка полтора пехотинцев в тёмных одеждах. Поодаль же неспешно вышагивала грузная «Бочка» в своём привычном строю, но тоже густо облепленная людьми и со спешно приваренным к корме стальным кузовом.

— Аминь, ребятки, — прошептал я сквозь зубы, лихорадочно хватаясь за маховики наводки и возвращая ствол «трубы» в горизонт.

Я с силой вогнал тяжёлый снаряд в казённик и запер его вышибной донной заглушкой.

— А вот теперь повоюем, сукины дети…

На «трубе» практически отсутствовали прицельные приспособления в привычном их виде. Вместо честной мушки с целиком слева от ствола имелся аккуратный кружок диоптра да стёклышко с сеткой из пунцовых уголков. Каждое такое деление соответствовало сотне шагов, но это ежели верить наставлению, что набросал Итиро. Фактически же прицельно бить можно было шагов на четыреста. Ну, на полверсты, ежели по стоячей крупной мишени. Ежели допреж сего из подобного чуда техники не палил — попасть без ума хрен с два сподобишься.

То, что здешний унтер-офицер умудрился навести трубу и долбануть навесным огнём, признаться, вызывало уважение. Он верно выбрал азимут, поймал цель по угломеру, а опосля задрал ствол на нужный градус, учтя разницу между высотой нашей позиции и вражеской батареи на холме. Вряд ли он разнёс вражеское орудие в щепки, но шуганул нападавших знатно. Едва ли артиллеристы противника ожидали, что по ним со стороны замка прилетит столь скорый гостинец. Скорее всего, сейчас они спешно перекатывают свою трёхдюймовку на запасную позицию, так что минуты три роздыху от обстрела мы себе выгадали.

За эти три минуты к нашим шанцам как раз может поспеть «Скоморох». Он катился вперёд, грузно покачиваясь из стороны в сторону. Стальную махину то и дело вело юзом, но то было скорее от неопытности водителя да непомерной тяжести налипшего на броню десанта.

— По бронеходам не палить! Береги патроны! — проорал я во всю глотку, будто нутром почуяв, что в соседнем окопе жандармы уже изготовились открыть из «Максима» бесполезный огонь по стальным листам.

Всё, что нам оставалось — это затаиться и выжидать. Пока секунды капали, я быстро окинул взглядом наш ровик. Из шести японских солдатиков только двое подавали признаки жизни. Стрелок, что лежал дальше всех у бруствера, перевернулся на бок и беспрестанно исторгал содержимое желудка от жестокой контузии. Вторым был сам унтер-офицер — он забился в угол траншеи и дрожащими, испачканными в копоти руками судорожно сжимал цейсовский бинокль, силясь приподнять его над бруствером.

Я нагнулся к нему и бесцеремонно вытянул из пальцев старенький, но добротный восьмикратный призменный Цейсс. У японцев своего оптического производства почитай что и не было, оттого они в массе пользовались немецким стеклом. Хотя доносились слухи, будто где-то в Токио уже потихоньку зачинали ладить местные подражания — сугубо копии германских образцов под маркой «Тип-34». Но куда чаще у здешних офицеров можно было встретить простенькие галилеевские бинокли без призм — четырёх- и пятикратные «Лемэры» или «Шевалье». Цейссовские же приборы, на четыре или шесть крат, ценились особо. Европейская добротность, чтоб её в бок.

Этот японский унтер-офицер своё дело явно знал и уважал. Невзирая на невысокий чин, он раздобыл настоящий призменный бинокуляр. В отличие от обыкновенных подзорных трубок, внутри призменного прибора крепились особые стеклянные блоки. Оттого они давали большую кратность, широкое поле зрения и, главное, объёмную, живую картинку. Ну и стоили, само собой, без малого вдесятеро дороже. У нас в России такой Цейсс, глядя по комплектации — то бишь за наличие кожаного футляра, угломерной сетки в правом глазу и прочих дополнений, — мог потянуть рублей под сто. А это, по-нашему, без малого два моих полных месячных жалованья с надбавками. Страсть какая дорогая игрушка.

— Ну, коли выживешь — отдам обратно, — спокойно обронил я, ободряюще похлопав обгоревшего солдатика по плечу.

Прильнув к окулярам, я принялся пристально высматривать наступающего супостата. Первый бронеход и впрямь тащил на себе всего около отделения пехоты в открытом десантном коробе. Сброд какой-то, судя по разномастному тряптью вместо мундиров — видать, мятежники из простонародья, коим наспех раздали магазинки. Пулемётов на туше машины не проглядывалось, но на месте стрелка-наводчика, равно как и у рычагов машиниста, сидели люди в суконных технических куртках. Стало быть, надобно ждать, что автоматическая тридцатимиллиметровая пушка у них вполне исправна. Одно спасение — ракетные гнёзда на бортах пустовали.

С «Бочкой» дела обстояли куда сквернее. Эта круглая дура несла на загривке человек тридцать, не меньше, оттого и тащилась черепашьим шагом. Эти несчастные полторы версты она едва ли одолеет минут за десять. Двигалась стальная махина чуть быстрее идущего размашистым шагом человека, но пёрла куда увереннее. Её, в отличие от «Скомороха», не водило юзом из стороны в сторону. Тот-то, видать, крутил рули, выполняя подобие маневра уклонения — опасался, что наша скрытая батарея на холме оживёт и всадит ему фугас в лоб. Ну что сказать, не зря опасался.

Я вернулся к «трубе». С помощью угломерной сетки принялся высчитывать расстояние до «Скомороха» — благо, саму высоту этой железной туши я помнил назубок. Метод известный: дели высоту махины на число занимаемых делений, да умножай на тысячу — артиллерийская наука нехитрая. Заблаговременно прикинув в уме нужные величины, я замер и стал поджидать, пока «Скоморох» не влезет по высоте аккурат в промежуток от перекрестья до первого большого штриха, то бишь не займет ровно десять тысячных. Это означало, что супостат подобрался на дистанцию примерно в триста пятьдесят шагов.

На таком расстоянии выцелить в диоптр пускай и крупную, но постоянно колеблющуюся фигуру бронехода — задача лютая. Машину то и дело мотыляло юзом из стороны в сторону. Я поймал пунцовый уголок сетки, свёл его на нижнюю кромку стального корпуса и правой рукой плавно повёл ствол вслед за целью, вращая маховичок поворотного механизма на треноге.

— Выстрел! — проорал я в пустоту и дёрнул спусковой рычаг.

Механическое сопротивление пружины, бьющей по капсюлю, почти не ощутилось. Оглушительно грохнуло. Всё пространство передо мной мигом затянуло сизым и едким пороховым дымом. Да уж, палить из этой дуры, сидя в глубоком окопе — ума палата, не лучшая моя затея. Вдобавок меня сверху окропило мелким дождем из земли и мусора, поднятых реактивной струёй. Тела растерзанных японцев на дне рва позади меня вновь обдало горючим выхлопом, но им-то теперь было всё равно.

Я поспешно припал к цейсовским окулярам и в самое последнее мгновение успел разглядеть, как снаряд врезается в корпус «Скомороха», когда тот в очередной раз качнулся на ухабе. Тяжёлая фугасная болванка разорвалась аккурат позади левого машиниста, разворотив двигательный отсек и намертво замкнув налившееся дурной силой энергетическое ядро.

Зажмурившись что было сил, я рывком отдернул бинокль от лица. Слепящая вспышка на долю секунды полыхнула ярче июльского солнца. Следом докатился громоподобный рокот чудовищного взрыва, швырнувший в стороны обломки стальной брони, разорванные шестерни, куски механизмов и ошмётки человеческих тел. Весь этот вражеский десант вместе с расчётом буквально перемололо в кровавую пыль, оросив рисовые чеки свинцовым дождём вперемешку с дымящейся плотью.

Созерцать деяния рук своих времени у меня не было вовсе. Я просто сгреб в охапку вторую холщовую сумку со снарядами, после чего ухватился за треногу самой «трубы». Тяжёлая, проклятая махина, но оставаться на прежнем месте — верная гибель. Экипаж «Бочки», скорее всего, уже засёк наш ровик и сейчас ввалит сюда пару фугасов. Вряд ли бруствер в один ряд мешков с землёй убережёт меня от трёхдюймового снаряда.

На бегу я прямо на весу выпрямлял опоры треноги. Ворочать неподъёмную дуру весом под четыре пуда — занятие не из лёгких, так что, отмахнув по траншее шагов под пятьдесят, я просто рухнул плашмя вместе со станком, уже в грязи раскорячивая ему ноги. Всё ради того, чтобы как можно сильнее прижать к земле наш силуэт. Насколько я помнил устройство «Бочки», у наводчика, помимо простого смотрового прибора, имелся отличный призматический прицел о восьми кратах. Самое то для артиллерийской поддержки из главного орудия, вот только мельтешение людишек на дистанции в версту в него толком не разглядеть. Человек на таком удалении кажется мелкой букашкой, едва занимающей одну тысячную угломера — фактически, это толщина самой прицельной нити. Разобрать, что делает пехотинец на такой дали, попросту невозможно. На то я и уповал, разложив станок и наводя ствол на медленно ползущую стальную тушу.

Место для падения я выбрал с умыслом. Сюда мы давеча стаскивали лишнюю землю из траншей, плотно утрамбовывая её в мешки. Вышел приличный запасной бруствер, а по сути — отличная ложная позиция. Именно отсюда я и вознамерился вести огонь. Мне оставалось лишь подпустить «Бочку» ближе, поскольку сейчас, судя по угломерной сетке, до неё оставалось не меньше версты. И судя по всему, сближаться вплотную враг не спешил, решив отработать по нам издалека.

Её главное орудие утробно ухнуло, и спустя секунды позицию, где я сидел давеча, буквально смело с лица земли. Снаряд сдетонировал аккурат о мешки с песком и с треском разорвал их, швыряя внутрь ровика тонны земли и наглухо засыпая старый окоп. Супостаты в «Бочке», видимо, удовлетворившись результатом, возобновили плавное движение вперёд. Однако, отмахав ещё сотню шагов, махина вновь замерла и сделала повторный выстрел туда же, закрепляя успех. Очередной фонтан пыли и щебня поднялся на добрых сажени полторы.

Я же преспокойно лежал на животе и высматривал стальное чудище в цейсовские стёкла. Махина, плавно покачиваясь с боку на бок, неумолимо перла вперёд, то и дело скрываясь за столбом густого чёрного дыма. Копоть валила от полыхающего «Скомороха» и отдельных его обломков, которые по какой-то причине тоже жарко горели прямо на голой земле. Для меня это было в диковинку — по моей-то логике, стальная машина гореть не может. Однако поди ж разбери, чему там у них положено так смердеть и полыхать.

— Ну же, милая, давай, ещё шагов триста пройди, — тихо шептал я себе под нос, отрываясь от окуляров и примеряясь глазом к кружку диоптра.

Учитывая скорость движения и приметный силуэт «Бочки», я был на сто процентов уверен, что надёжно поражу её шагов на семьсот, а ежели приспичит, то можно попробовать закинуть снаряд и на всю версту.

Пока супостат приближался, я аккуратно скинул с плеча холщовую укупорку и распахнул основное отделение, попутно вытягивая из бокового кармана пороховой заряд. Ловко скрутил их вместе в один выстрел и дослал с казённой части орудия, аккуратно уложив снаряд в пазы. Вставил донную заглушку из ранца и сам примостился под углом в сорок пять градусов относительно ствола — дурных нет, неохота, чтобы мою физиономию подпалило горючим выхлопом из сопла.

На всякий случай я тут же собрал и второй снаряд: сразу свинтил головную часть с гильзой и бережно положил на сумку прямо перед собой. Чтобы под рукой был.

— Догорает в небе солнце, догорает бронеход. На остывшую броню оседает чёрный пепел. Не пойдёт казачий полк в славный, праведный поход. И Господь молитве нашей в этот вечер не ответил… — тихо нашептывал я под нос стихи одного из наших полковых пиитов.

Просто чтобы убить томительное время ожидания и не выпалить раньше срока. Соблазн-то был велик — как и у всякого охотника, что уже зрит зверя в прицел, но разумеет, что добыча ещё не вышла на дистанцию верного поражения.

— Смолкнул грохот батарей, замер сервопривод-сталь. Свесил голову поручик на заклинивший рычаг. Уплывает в поднебесье маньчжурийская вуаль. И над сопками чужими торжествует лютый враг… — продолжал я бормотать под нос, и словно в опровержение этих горьких строк вновь ожила вражеская артиллерия.

Трёхдюймовка перекатилась и выдала новый залп — теперь супостаты работали из низины, укрывшись за складкой местности. Видать, расположились на какой-то опушке у подножия склона и, задрав ствол на предельную крутизну — градусов под пятнадцать, не больше, — планомерно разбирали каменную стену усадьбы. Били споро, на одном уровне, позицию более не меняя. Выстрел — секунды четыре полёта гранаты — глухой взрыв, и спустя четверть минуты — новый прилёт. Поразительная скорострельность для этого старого хлама! Видать, там вкалывал удвоенный орудийный расчёт. При выстреле-то эта дура прыгает как бешеная, а значит, прислуге надо всем скопом ухватить пушку за станины лафета, вручную накатить её обратно на огневой рубеж, после чего наводчику приходится по новой крутить маховики, ловя цель в панораму. Да ещё и коптила она так, что уже после второго выстрела я отчётливо видел сизое облако порохового дыма даже без цейсовских стёкол. Расстояния от моего бруствера до них было с версту с четвертью. Теперь мне стало окончательно ясно, отчего погибший японский унтер вздумал палить по ним из «трубы». Их же видать со стены как на ладони! Рассчитай по сетке угол, доверни ствол да и вколачивай гостинцы в ответ. Мятежники ведь совсем не маскировались.

Но с последней мыслью я явно поторопился. Дав три выстрела, пушка заглохла — видать, артиллеристы почуяли неладное и принялись перетаскивать её на новое место. Побоялись неизвестного орудия, что столь лихо спалило «Скомороха». Зато «Бочка», ощутив огневую поддержку с тыла, заметно прибавила ходу и сократила расстояние до семисот шагов, после чего выдала ещё один залп по руинам барского дома.

Я невольно скосил глаза в сторону догорающей усадьбы. Ежели кто из гостей там ещё хоронился в залах — теперь их только тяжёлым шагоходом откапывать. Ни в коем разе нельзя прятаться в обыкновенных постройках, когда работает артиллерия! Любой дом складывается точно карточный от пары удачных прилётов, а туда уже десятка полтора трёхдюймовых гранат влетело, не меньше.

— Ближе, милая, ближе… — шептал я, словно накладывая заговор на бронеход, который наконец выползал на нужную мне дистанцию.

Вот уже его громоздкая фигура целиком заполнила шкалу угломера. Пять сотен шагов! Я прильнул к кружку диоптра, сводя пунцовый уголок чуть пониже рубки машиниста. И, хищно оскалившись, во всю глотку рявкнул, не боясь сорвать связки:

— Выстрел!

Намертво уперев левую руку в станину лафета, правой я рванул рукоять спуска. «Трубу» бешено тряхнуло. Из-за низкого положения станка реактивная струя ударила в самую землю, мгновенно подняв тучи едкой гари. Меня с головой накрыло плотным облаком из порохового дыма, пыли, песка и мелкой каменной крошки, которой была отсыпана дорога. Я непроизвольно закашлялся, зажмурив единственный зрячий глаз и силясь ладонью отогнать удушливую вонь от лица, чтобы не так сильно саднило разодранное горло.

Лучшим подтверждением моего попадания стал громоподобный взрыв. «Бочка» вспыхнула в один миг, точно серная головка спички. Из охваченного пламенем кузова посыпались горящие людские силуэты, по коим тут же яростно и часто захлопал «Максим» Куросавы. Заливаясь кашлем, я приподнял орудие на треноге и выпрямился во весь рост, заворожённо наблюдая, как полыхает огромный бронеход.

Он занялся яростным факелом, будто вся его стальная туша изнутри была густо пропитана керосином. Внутри утробы машины один за другим гремели глухие разрывы. Есть! Снаряд лёг точнёхонько туда, куда я и выцеливал — в артиллерийский погреб. Боезапас рванул в секунду, с мясом срывая с бортов орудийные спонсоны вместе с пушками. Кузов, в котором теснился десант, взрывной волной швырнуло далеко назад. Тех мятежников, что ехали верхом на броне, напрочь выжгло струями бьющего наружу пламени. О том, во что превратился внутренний экипаж машины, не хотелось даже думать.

Подхватив раскалённую «трубу» на плечо и сгребши в охапку последнюю оставшуюся холщовую сумку с единственным снарядом, я пригнулся и ходко припустил в сторону пулемётного окопа.

— Кончай долбить, пока тебя их пушкари не засекли! — рявкнул я Курасаве, когда тот, отработал первую холщовую ленту и уже пристраивал к приёмнику второй патронный ящик на две сотни штук.

— Это что же… ты их так уделал? — вытаращил глаза жандарм, косясь на дымящуюся махину на моём плече.

— Обоих раскатал. Хотя артиллерию в первый раз приласкали ребята из орудийного расчёта, земля им пухом, — я размашисто перекрестился, хоть со снарядом в левой руке делать это было чертовски неудобно. — У мятежников там под горой полевая трёхдюймовка «Тип-31» катается. Они теперь примутся играть в прятки, опасаясь, что я по ним ответный огонь открою. А у меня, чтоб их, последний выстрел остался.

— Это… грустно, — помрачнел Курасава.

— Это хуёво, — хмуро поправил я его. — А ну давай, командуй отход! Навесом бить они не могут, у них пушка полевая, не горный образчик — это по настильной траектории и скорости полёта снаряда ясно. Так что уходим живо за обратный скат холма, туда они свои гранаты попросту не забросят. Будут впустую разбирать брошенные окопы да руины барского дома.

Жандармы испуганно переглянулись, но спорить со мной не посмели. Напротив, Курасава выудил откуда-то из складок мундира свисток и, пронзительно засвистев, махнул рукой в сторону обратного ската нашей высоты. Кадзан, подхватив ошарашенного именинника под локоть, резво потащил его через дорогу и дальше в поле.

Жандармы, смекнув, выгоду моей позиции, наспех пристроили свой «Максим» шагах в тридцати левее. Оставшиеся в живых ребята из нашей команды — те самые переодетые нижние чины охраны — тоже не сплоховали: рассыпались цепью по гребню, досылая патроны в магазины винтовок и готовясь встречать неприятеля с фронта. Я бегло оглядел их и лишь криво усмехнулся. Считай, полное стрелковое отделение! Восемь штыков, пулемёт да моя «труба». Повоюем ещё.

Позади нас, в лощине за холмом, хоронилось человек пятьдесят — выжившие слуги и благородные гости. Едва ли четверть от всех, кто давеча гулял на празднике. Под дымящимися руинами усадьбы в лучшем случае погребено ещё столько же — живых, раненых да наглухо контуженных. Мда, знатную бойню учинили мятежники, ничего не скажешь. Своего они, считай, добились. Хотя и сами в этой атаке умылись кровушкой нехило.

— Земля дрожит, — негромко подал голос один из стрелков, залёгший по правую руку от меня.

Я прижался небритой щекой к сухой траве, прислушался к собственным ощущениям и мысленно крепко выругался. Земля действительно вздрагивала. Едва заметно, мелко, но этот утробный гул я бы ни за что не спутал. К нашей высоте на полном ходу мчались ещё два бронехода. Шли ходко, куда быстрее грузной «Бочки», но чуть медленнее юркого «Скомороха». Какая-то неведомая мне доселе чертовщина. А я, признаться, новые сюрпризы от военных инженеров страсть как не люблю.

Вновь очнулась вражеская пушка. На сей раз она била с удаления версты в полторы, нацеливая гранаты по уцелевшим стропилам да остаткам стен, обрушая то, что ещё хоть как-то держалось.

Однако не успело затихнуть эхо второго залпа, как ответные гостинцы полетели уже по самой батарее супостата. Два раскатистых, громоподобных выстрела почти слились в один — били с противоположного холма, прямо из-за лесной опушки. А следом оттуда, ломя молодой подлесок, вымахнули два бронехода. Французские «Лягушки» — машины, приметно похожие на наших «Скоморохов», но вместо автоматической тридцатимиллиметровой пушки и ракетных станков у них по бортам красовались сорокасемимиллиметровые скорострельные пушки Гочкиса.

Пулемётного вооружения эти стальные чудища не несли: французские тактики рассудили, что двух скорострельных пушек столь внушительного калибра с лихвой достанет для поддержки пехотных цепей. И теперь оба «Лягушонка» на полной своей механической прыти мчались к холму, где засели мятежники со своей трёхдюймовкой, поливая их одиночными, но на диво прицельными выстрелами.

Видать, берегли боевой запас, да и саму пушку желали взять в качестве трофея целёхонькой, а не обращать её в бесполезную груду искорёженного лома. Всё-таки что с боя взято — то свято. А уж я-то с этого побоища выгадал бы не меньше пятидесяти тонн доброго металла… Который со всем моим удовольствием опосля сбуду нашему проныре Итиро под бешеные ростовщические проценты.

Вспомнив про этого японца с чисто одесской коммерческой жилкой, я завертел головой, высматривая его наглую физиономию. И кто бы, скажите на милость, сомневался! Пройдоха не просто уцелел без единой царапины, но уже вовсю горячо доказывал что-то паре господ в партикулярных сюртуках, то и дело тыча пальцем в мою сторону. Никак, уже сбывает свои чудо-трубы новым денежным тузам.

Что ж, в любом случае на сегодня наша война, почитай, окончена. По крайней мере, мне всей душой хотелось на это уповать.

— Откуда вы прознали о готовящемся нападении? — жандарм из Кэмпэйтай буравил меня тяжёлым взглядом.

Я же преспокойно уплетал горячий рис со свиной отбивной — у них она зовётся «кацу», — обвалянной в сухарях и обжаренной в кипящем масле. Вкусно, на удивление! Ежели в здешней жандармерии всех подозреваемых потчуют такими разносолами, я, пожалуй, не прочь сменить опостылевший лагерь на местные нары.

— Моя твоя не понимай, — спокойно отозвался я, уплетая уже вторую миску риса. — Добавки-то можно стребовать?

Сыщик, сидевший напротив за столом, лишь нервно дёрнул бровью, словно я этот рис лично из его кармана таскаю. Впрочем, третью порцию мне всё же подали. Орудовать их деревянными палочками — дело непривычное, но за месяцы, проведённые в Японии, я кое-как навострился. Одно лишь не давало мне покоя: отчего здешний дознаватель меня так усердно откармливает? Уж не перед казнью ли?

В допросную канцелярию я попал почти сразу, как на место побоища прибыли жандармские чины. Причём загребли не меня одного — Жана в соседнем покое сейчас точно так же брали в оборот. Тема расспросов была незатейливой: почему мы оказались готовы к нападению и откуда проведали о планах заговорщиков. Я не ведал, дозволено ли мне выдавать господина Ямаду, а потому старательно валял дурака.

— Повторяю вопрос. С какой целью вы возвели земляные укрепления у дороги? — не унимался жандармский офицер.

— Наблюдательный окоп и закрытая позиция для стационарной трубы были оборудованы исключительно ради безопасности почтенной публики и для показательной стрельбы. За подробностями благоволите обратиться к господину Итиро — не думаю, что ваш чин дозволяет вам вникать в секреты военного ведомства, — веско отчеканил я.

Причём этот вопрос дознаватель задавал мне уже раза четыре, не меньше, и всякий раз получал один и тот же ответ.

— Вы кадровый военный? — внезапно сменил тему сыщик.

— Я казак природный, — лишь плечами пожал я, продолжая уплетать принесённое яство.

Японское жаркое было на диво недурным, так что грех было не устроить себе праздник живота. Тем более что за весь вчерашний день в хлопотах да фортификационных трудах я маковой росинки во рту не держал, а на самом празднестве, как водится, мне было совсем не до господских закусок.

— Казак — это воинский чин? — дознаватель держался стойко. На вид ему было лет сорок, может, чуть поболее. Чернявый, изрядно потрёпанный жизнью и словно бы не спавший со дня своего рождения. Нависшие мешки под его глазами казались столь тяжёлыми, что, чудилось, могли придавить меня к полу.

— Это военно-служилое сословие, — пояснил я. — Мы можем вести этот пустой разговор до бесконечности, но долгом почитаю предупредить: я наелся до отвала и с минуты на минуту засну. Денёк у меня выдался прескверный и тяжёлый, так что ныне мне требуется никак не меньше часов двенадцати беспробудного сна кряду. И поверьте, разбудить меня вы будете просто не в силах.

— Откуда вам знаком граф Жан де Рокур? — жандарм, видимо, покончив с одним опросным листом, перешёл к следующему. По крайней мере, за четыре круга одинаковых расспросов о французе он полюбопытствовал впервые.

— По совместным увеселениям, — коротко отрезал я, не желая разматывать эту ниточку.

— Какого рода увеселения? — приободрился дознаватель, почуяв ниточку, за которую можно ухватиться.

— Общественные, с дозволения сказать, забавы, — я даже усмехнулся.

Хоть мы и сменили направление, но канитель нашу не прекратили. Он силился меня растормошить, вытянуть хоть какую-то крупицу правды, я же вилял хвостом и отделывался самыми туманными фразами. Притом всякий мой ответ по форме идеально ложился на его расспросы. Я не говорил того, чего он чаял от меня добиться, но он слышал ровно то, что ему дозволено было услышать.

В конце концов я решительно отодвинул пустую плошку и откинулся на жесткую спинку стула, скрестив руки на груди и попросту прикрыв глаза. На том наша беседа и заглохла. Дознаватель ещё продолжал что-то бубнить и задавать вопросы, но я их напрочь игнорировал — и вовсе не потому, что корчил из себя злостного заговорщика, а потому, что попросту задремал. Жандарм, негодуя от подобной дерзости, то повышал голос, то грохал ладонью по столу, но всё было втуне.

Проснулся я оттого, что мне в лицо плеснули ледяной воды.

Вмиг распахнув глаза, я бегло оценил обстановку. Надо мной с пустым стаканом в руке ухмылялся Кэп. Дознавателя, что допрашивал меня давеча, и след простыл, зато в углу переминался Куросава. Тёмно-синий китель его был изрядно помят и заляпан грязью, а белая нарукавная повязка покрылась гарью и пятнами чужой крови. Парень даже как-то возмужал: из сухощавого сыщика преобразился в заправского окопного воина.

— Что, уже время завтрака подоспело? — буднично поинтересовался я, лениво потягиваясь.

— Почти. Ну что, Гриня, поднимай свои кости, пойдём отсюда, покуда тут не началась чиновная мышиная суета, — Жан подхватил меня под локоть, помогая подняться. На мой вопросительный взгляд он лишь отмахнулся: — По дороге растолкую.

Из дверей местной полицейской управы мы вышли вдвоём. Куросава остался у дежурного околоточного и о чём-то принялся с ним яростно ругаться. Нас с Жаном у крыльца уже поджидал роскошный моторный экипаж. Автомобиль, чтоб его! Я подобных диковин прежде не видывал. За рулевым колесом восседал шофёр, судя по надменной физиономии — из французских подданных. Спереди, на сияющем медном капоте, красовалась круглая бляха с литерами «P» и «L». Верно, «Панар-Левассор», дорогущая парижская фирма. Машины этой компании я приметил в Петербурге, когда хаживал на международную выставку моторных экипажей в Михайловском манеже. На этих самоходах туда съезжался весь высший свет. Хотя куда большей популярностью у нашей знати пользовался «Делоне-Бельвиль». Разница между ними бросалась в глаза: первые машины словно ковались для военных нужд — они были чудовищно массивны и грохотали на всю улицу точно паровозы; вторые же — плавные, тихие, сугубо барские кареты без лошадей.

Кузов щеголял двумя рядами кожаных диванов. Передний предназначался для шофёра и выездного лакея, а задний — просторный, шикарный — для господ пассажиров. Мы с Жаном вольготно устроились позади. Места, надо признать, оказалось вдосталь: можно было вытянуть ноги, раскинувшись на мягких кожаных спинках. Не удивлюсь, ежели мой дорогой французский приятель на этих подушках уже не одну местную милочку улестил. Всё-таки мотор в наши дни — первый знак богатства и веса в обществе, а ежели взять в расчёт, что дознаватель величал Жана графом де Рокур, то парень явно происходил из знатной фамилии.

— А ты, я гляжу, ничуть не удивлён, — хмыкнул Кэп, так же, как и я, вальяжно откидываясь на спинку сиденья. — Доводилось ли хаживать на самоходах прежде?

— Мне доводилось совершать марш на бронеходе, привязавшись к обшивке канатом во время маньчжурской метели. Так что твоим кожаным салоном меня не удивить, — усмехнулся я. — Лучше растолкуй, какого чёрта нас сразу в оборот взяли? Да столь бесцеремонно! Едва канонада стихла, как налетели эти шельмы с повязками: мешки на голову, локти назад, скрутили верёвками и поволокли в кутузку. Что за комедия вообще разыгралась?

— Насколько ты осведомлён о здешней политической кухне? — полюбопытствовал Жан, с живым интересом воззрившись на меня.

Видя, что я лишь неопределённо пожал плечами, что он, разумеется, счёл за полное моё равнодушие к делам японского парламента, француз решил растолковать всё на пальцах. На удивление, он даже перешёл на русский язык, коим владел весьма сносно.

— В Японии ныне борются две главные партии. Хотя давай-ка проще. Ты у нас казак, так что вообрази две казачьи ватаги, кои спорят за обладание несколькими богатыми поселениями. И вот когда у одной ватаги собирается Круг, вожаки второй подговаривают беглых каторжан и разбойников учинить набег — да прямо во время общего молебна. Может, и топорное сравнение, но…

— Отчего же, вполне понятное, — отмахнулся я. — Супостаты из второй шайки вознамерились единым махом извести всех соперников, покуда те пьют да празднуют, а тут мы на их беду подвернулись. Жандармы-то от нас чего выпытывали?

— А вот тут ещё большой вопрос, настоящие ли то были жандармы, — хитро усмехнулся Кэп. — Твой приятель Куросава — действительно офицер Кэмпэйтай, чин проверенный. А вот те дознаватели, что нас прессовали в конуре, — какие-то заезжие птицы. Насколько я смекаю, их прислали лишь для того, чтобы официально зафиксировать гибель партийных вожаков из «Сэйюкай». Но, прибыв на пепелище, эти ищейки обнаружили твоих уцелевших ратоборцев да горы вражеских трупов. Вот и сгребли всех под горячую руку, да и меня за компанию как подозреваемого прихватили. Благо твой Куросава успел связаться по телеграфу со своим токийским начальством, а то уже спустило вниз такие строжайшие директивы, что у них там сейчас полетят головы. Но то, что эти сыщики были подкуплены оппонентами из «Кэнсэйто» — к гадалке не ходи.

— То-то они так усердно допытывались, откуда мы прознали о налёте, — хмыкнул я. — Если что, я перед ними глухаря строил, ни единого слова не пискнул.

— Я и сам всё валил на случайность. Дескать, во время планового учения по преодолению пересечённой местности на бронеходах услышал пушечную пальбу и поспешил со взводом на выручку законным властям, — француз самодовольно заулыбался. — А главное, покуда мы с тобой парились в кутузке, мои ребята на второй «Лягушке» наверняка уже уволокли ту самую японскую трёхдюймовку с холма. Эх, за такой трофей мне в Париже точно какой-нибудь почётный крестик перепадёт!

О подвигах своих я предпочёл промолчать. Ещё всяких орденов да японских побрякушек мне не хватало. И так грудь отягощена одной медалью, а тут, поди разберись потом, кому я вернее служил — родной России или этой стране самураев. На родине-то меня не особо жаловали да наградами не баловали, а тут, ежели впутаюсь в очередную политическую канитель, Итиро мне точно житья не даст. У него нагадить в чужую душу — любимое дело, а уж прибрать к рукам мои заслуги — и того краше.

— Слушай, Кэп, а как с моим железом быть? — задал я вопрос, что меня с самого начала грыз. — Там же с двух шагоходов добра на шестьдесят тонн выйдет, не меньше. Я их с бою взял, почитай, трофей личный.

— О, а вот это, брат, вопрос крайне занимательный, — согласно закивал Жан. — Хочешь, выступлю посредником? Организую погрузку, вывоз и сбыт. Возьму сущую малость — треть от выручки.

— Идёт, — не споря, отмахнулся я. — От моего имени можешь продавать. Там ведь, считай, суммарно добрых дцать тонн стали клёпаной, ещё с пяток тонн всякой меди и латуни с двигателей да трубок, тонны три всякого железа — болты, гайки, детали механизмов… Да и тонны полторы свинца, олова да прочего литья наберётся.

— Мда, мало ты, брат, в железе смыслишь, — расхохотался Кэп, похлопав меня по плечу. — Но ничего, ещё успеешь набраться опыта! А пока заедем к моим добрым знакомым.

— А как же Итиро? — решил уточнить я. — Забьёт тревогу, начнёт надзор ужесточать, мне ведь не сдобровать.

— Не забьёт. Ты по бумагам до завтрашних суток в участке заперт, «до выяснения». А ежели начнут искать, то Куросава даст знать: мол, только что увезли в другой отдел, на допрос к судейским. А мы как раз будем околачиваться неподалёку, — хитро подмигнул мне француз.

Жан не унимался и в ресторане. Столик для нас был накрыт заранее, причём яствами такими, что глаза разбегались. Было тут и русское, и французское… Особо мне полюбились слоёные корзинки, наполненные нежным соусом с крабовым мясом да креветками. Жан называл это «волованом», но по мне — так корзинка она и в Париже корзинка. Подали ещё жареные хлебцы с намазкой, которую Кэп именовал «фуа-гра». На вкус — паштет какой-то желейный, жирный. Таким хорошо только водку закусывать, да вот беда — горячительных напитков на столе не наблюдалось. Видать, разговор предстоял серьёзный, «на сухую».

Да и сидели мы не в общем зале, а в отдельном закутке, за шторкой. Перед ней, для верности, пристроилась пара жандармов, а в радиусе двух столов — ни души. Отгородились, значит, от всех зевак, чтоб уши лишние не грели.

Пока мы с Жаном были вдвоём, я нещадно уничтожал закуски. Крем-суп мне не приглянулся, а горячее ещё не подали, вот и приходилось набивать брюхо морскими гадами. Однако минут через десять к нам пожаловал гость. Мужчина невысокий, этакий франт, что своим лоском до того же Браммела дотягивал. Тёмно-синий фрак был подогнан в талию так ловко, будто влитой, длинные брюки сидели идеально. На шее — ослепительно белый платок, который, казалось, не сдвинется с места, даже если б этот господин голову в узел завязал. На ногах — туфли лакированные, отполированные до зеркального блеска: глянешь вниз — и своё отражение увидишь.

— Рад приветствовать вас, господин вахмистр, — вежливо улыбнулся гость, подхватывая под локоть трость с навершием из слоновой кости и аккуратно поправляя свежую орхидею в петлице, что слегка сползла от столь резкого движения.

— Присаживайтесь, господин Клодель, отбросим же на время церемонии, — Жан приподнялся и сделал приглашающий жест рукой в сторону свободного кресла. — Семён, это один из членов миссии господина Жюля Харманда, господин Эдмонд Клодель. Коммерческий атташе Франции.

— Что ж, господа, мы настолько всё упрощаем? — тонко усмехнулся Эдмонд, усаживаясь за стол и закрепляя трость за край. За счёт набалдашника в форме крюка та спокойно повисла на столе, справа от мужчины. Я не мог оторвать взгляд от утончённой работы мастера: так аккуратно работать с хрупкой костью — это искусство. Одна такая тросточка стоила дороже, чем всё моё военное имущество, а ведь я привык вкладываться исключительно в добротное снаряжение.

— Именно так, поэтому, господин Клодель, настоятельно прошу, нет, умоляю вас: давайте обойдёмся без излишних расшаркиваний, — Кэп действительно посмотрел на гостя с плохо скрываемой мольбой. Тот лишь фыркнул, снял перчатки и аккуратно убрал их в карман — жест, ясно дававший понять, что он сбросил оковы приличий и формальностей.

— Хорошо, Семён, — денди посмотрел в мою сторону с лёгким пренебрежением. — Вы человек военный. Жан — тоже. У вас могут быть свои устные договорённости, но они ничем не подкреплены. Сейчас же вы напишете пару бумаг. О том, что согласны оказывать содействие…

— Вербуете меня? — тихо усмехнулся я, стрельнув взглядом в сторону шторки, за которой притаились японские жандармы.

— Как я уже сказал, вы человек военный, — спокойно повторил атташе. — А военным свойственно ценить порядок. Поэтому мне требуются некоторые документальные подтверждения наших условий. В свою очередь, мы постараемся вам помочь и окажем всестороннее содействие. Например, организуем вам свидание с вашей возлюбленной.

Внутренне меня подмывало расхохотаться, но я прекрасно понимал: стоит хоть раз дать слабину — и вся выстроенная тайна полетит к чёрту. Я совершенно не верил, что французы, будучи прожжёнными дипломатами, до сих пор не разобрали наших с Щербаком писем. Ну не могли они быть такими простофилями, чтобы всерьёз принимать пламенную переписку сорокалетнего вахмистра и шестнадцатилетней гимназистки за чистую монету.

Увидев мою заминку, Жан решил вмешаться, чем только усугубил положение.

— Друг мой, любви все возрасты покорны! Мы ни в коем случае не осуждаем тебя. К тому же, в России нравы весьма специфичны, — вежливо улыбнулся Кэп, но в глубине его глаз плясали искры плохо сдерживаемого веселья. — Обещаю: мы предоставим тебе целые сутки отдыха и номер в гостинице.

Мне одновременно хотелось и хохотать, и разбить этому здоровяку физиономию. Впрочем, требовалось соблюдать приличия и держаться легенды.

— Боюсь, ей будет тяжело видеть меня в таком виде, — я аккуратно коснулся тремя оставшимися пальцами левой руки жуткого рубца от ожога на лице. Жан тут же подлил масла в огонь:

— О, у меня есть знакомая гримёрша из балаганной труппы, она сотворит тебе превосходную маску!

— Тогда, может, мне сразу устроиться в бродячий цирк, а не в чертёжную мастерскую? — ухмыльнувшись, я сложил руки на груди. — Какие-то ещё предложения будут? Мне бы не хотелось лишний раз мелькать рядом с промышленниками другой страны, пока я работаю с японцами. У них ведь тоже нравы весьма суровые: устроят мне харакири, не спросив согласия, и дело с концом.

— Ваши опасения, Семён, излишни, — Клодель хитро прищурился. — Не думаю, что ваш нынешний наниматель рискнёт поднять руку на признанного императором почётного гостя. Впрочем, я вам этого не говорил. А теперь — к делу. Обойдёмся без глупостей. Очевидно, что вы обмениваетесь информацией с атташе со стороны России. Мы не знаем ваших контактов, но, судя по тому, что ваши любовные письма идут через нас, рабочую информацию вы тщательно маскируете. Мы обеспечим тайну вашей переписки, будем доставлять письма дипломатическими курьерами, а также организуем встречи с вашей возлюбленной. Взамен вы выполняете наши поручения и передаёте донесения. Достаточно прямолинейно?

— Более чем, — я согласно кивнул. — Давайте ваши бумаги. Где ставить подпись?

Как оказалось, писать должен был я сам. Французы вербовали меня для работы на их промышленную разведку — требовали сведения о новинках в сфере противошагоходных труб. Со своей стороны, они уже назначили мне встречу с Марией Игоревной Щербак, которую будет сопровождать её брат, поручик Александр Щербак, мой бывший боевой соратник.

С одной стороны, мне было совестно втягивать невинную девушку в эти шпионские игры, да и пугать её своим изуродованным лицом совсем не хотелось. С другой — встреча с Щербаком была для меня бесценна. Нам был нужен резервный канал связи, который не зависел бы от капризов французских дипломатов. У меня уже была набросана схема, но связь раз в месяц — это никуда не годится. Нужно было требовать регулярных сеансов, чтобы я мог отстучать важное послание, не привязываясь к фазе луны. Кто знает, может, Итиро скоро решит запереть меня в клетке, чтобы морда моя более не показывалась за пределами мастерской? Не думаю, что этот хитрый японец не понимает, чем грозит ему моя дружба с французами. Будь он дураком, он бы не стал ведущим инженером секретной мастерской.

Как оказалось, пока мы с французами вели переговоры, японские власти уже сбились с ног, разыскивая, где я запропастился. Едва чернила на бумагах успели высохнуть, как в залу влетел вестовой с докладом: через десять минут прибудут высокие гости.

Пришлось спешно сворачиваться и, даже не дождавшись горячего, следовать в местное жандармское управление. Там нас встретили без лишних слов: препроводили в убогую каморку, где имелись лишь грубый стол да пара стульев. Дознаватель, что мучил меня прежде, так и не показался. Сидел я, ждал, пока дверь не отворилась и в комнату не ввалилась целая толпа японских господ. Впрочем, они меня прекрасно знали: кинулись обнимать, трясти руку, хлопать по плечам — словно блудного сына встречали.

Из их многоголосого гомона я уяснил лишь одно: передо мной спасённые участники сегодняшнего празднества. Самый что ни на есть цвет местной элиты: государственные мужи, фабриканты да партийные заправилы. Лиц их я не запоминал, да и желания особого не имел — вся эта суета была мне чужда. Шумиха улеглась, едва в дверях показался офицер жандармерии, вежливо попросивший всех проследовать наружу.

Людская волна подхватила меня, словно щепку, и вынесла на воздух. Никогда прежде не доводилось мне видеть столько моторных экипажей в одном месте. Да и местные обыватели, сдаётся, таращились на них с тем же изумлением. Возле обшарпанного околоточного управления выстроилась вереница не менее чем из дюжины самоходов. Большей частью — французской или немецкой работы, но попадались и причудливые поделки местных мастеров от никому не ведомых кустарных артелей.

— Приветствую вас, господин казак, — с лёгкой усмешкой произнёс Ямада, дожидавшийся меня в автомобиле. Он не стал выходить к толпе, предпочитая остаться в тени. Однако усадили меня именно к нему. Экипаж его отличался закрытым кузовом, надёжно укрывавшим пассажиров от палящего солнца.

— И отчего же моя скромная персона удостоена такой чести? — я кивнул в сторону остального кортежа, где всё ещё галдели высокие господа.

Старик лишь тихо рассмеялся и отмахнулся, словно я задал совсем уж праздный вопрос. Ответ был очевиден: если я и не предотвратил, то как минимум значительно уменьшил последствия покушения.

— «Драконы», о которых я говорил, во все горло кричат, что не причастны, — наконец произнёс Ямада, перейдя на чистый русский, как только мы покинули город и направились в сторону нашей чертёжной мастерской. Видимо, старик считал нашу базу самым безопасным местом, ведь там расквартирована почти рота солдат и в достатке противошагоходных труб.

— Заказчики — вещь очевидная, а вот кто организатор? — задал я риторический вопрос, на что старик лишь хмыкнул, глядя на проплывающие мимо поля.

— Моих соратников больше интересует иное. Откуда у нападавших оружие, техника, да и артиллерия? И, прошу заметить, изрядный запас снарядов. А ведь орудие у них было отнюдь не залежалым, — уточнил он, словно я знал ответ на этот вопрос.

Впрочем, я лишь пожал плечами, делая вид, что размышляю над его словами.

— Китай, — выпалил я, недолго думая, а затем принялся разматывать нить своих догадок. — Ныне в Поднебесной смута, а у местного правительства — счёт к Японии, на который вы отвечать не спешите. Решили показать зубы: устранят одну партию, и вторая в миг станет покладистее. Оружие перевезли тайком; винтовки, патроны — из числа трофеев, взятых с поля боя. Пушка и заряды — из того же источника. Если сверите клейма на затворах, поймёте: железо это сгинуло в ходе зимней кампании, когда наши полки пошли в наступление под Инкоу.

— А с техникой как быть? — скептически отозвался Ямада, однако блокнот достал и стал быстро записывать.

— Те машины — чистой воды кустарщина. Угнали с парков захваченного имущества за несколько часов до заварухи, подправили на скорую руку — и в бой. Знали, что красть, потому и снаряды везли с собой, зарядили прямо на позициях, — я пожал плечами. — Кстати, господин Итиро уже занимается вопросом трофеев.

— Верно, он уже доложил, — Ямада улыбнулся. — Я прослежу, чтобы этот хитрец не ободрал вас до нитки, но, учитывая объёмы, полагаю, на тысячу иен вы можете смело рассчитывать. Могу посоветовать надёжный банк или помочь присмотреть загородную усадьбу. Я хоть и в отставке, но связи остались. Впрочем, неважно. Главное, что у меня осталось много друзей, и вы, господин казак, один из них. Сын мне поведал о многом: как вы готовились к обороне, как вывели его из-под огня, и как столь мастерски расправились с артиллерией неприятеля, а после сожгли те два шагохода.

— Артиллерию поразил не я, а расчёт орудия, что прибыл на праздник, — я внезапно спохватился, вспомнив про бинокль, и рефлекторно похлопал себя по карманам. — Вот чёрт! Осталось всё добро в участке. Окаянные околоточные, не иначе как прибрали к рукам!

— Не беспокойтесь, ваши пожитки привезут вам прямо к дому, — успокоил меня старик, даже не глядя в мою сторону. Он смотрел в окно, наблюдая за мелькающими деревьями. Кортеж наш шёл ходко, разъехавшись по сторонам, и теперь нас сопровождала лишь пара машин: одна с открытым верхом, ехавшая впереди, где помимо шофёра сидело трое военных в фуражках с серьёзным видом, да ещё одна — позади, по рокоту мотора слышно было. Нас словно под конвоем везли.

У меня вертелось на языке ещё немало вопросов к бывшему политику, но старик демонстративно отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Я вздохнул и, позволив себе слабость, откинулся на кожаную спинку, прикрыв глаза. После боя меня всегда накрывало. Организму требовался отдых. В идеале бы сейчас трубочку раскурить, но это — только по приезде. Благо, с табаком проблем не было, вот только парадокс: дорогих сигар у меня водилось куда больше, чем простой махорки. Гаванские или филиппинские, ценою в пол-иены за штуку, мне казались делом баловным, «дамским». Местные заменители, вроде табака Кидзаме, были какими-то жеманными, сладковатыми, совсем не то. А вот махорка — твёрдая, едкая, саднящая горло — была мне по душе. Тридцать сенов за пачку, да только достать её здесь было днём с огнём не сыскать. Приходилось солдатикам по иене сверху доплачивать, лишь бы раздобыли. А сигары… сигары мне инженера дарили, то ли в знак признательности, то ли рассчитывая подойти потом с просьбой, надеясь на моё расположение.

Один такой «почитатель» таланта уже отирался подле меня: приволок где-то рекламный листок с прошедших боёв, где красовалась моя физиономия в маске и в том сценическом облачении, да слёзно просил роспись. Автограф я, конечно, оставил, да только смысла этого не понял. Зачем кому-то собирать такую бумажную дребедень? Впрочем, это японцы, они все тут немного странные.

Но хотя бы военные у них толковые. За прошедшие полдня солдатики значительно укрепились на въезде в лагерь. Видать, господин Итиро на своей шкуре прочувствовал, что значит напор стальных машин противника. А потому по обе стороны от дороги теперь возводились полноценные бетонные капониры. Плиты вкапывали в землю, работа ещё кипела: где-то отсутствовала кровля, где-то внешняя маскировка, но на позициях уже стояли противошагоходные орудия и дежурили расчёты. Уж не знаю, кто руководил фортификацией, но строились грамотно. Только на нашем направлении я насчитал примерно взвод пехотинцев с двумя пулемётными гнёздами и тремя позициями для противошагоходных труб.

Линии пехотных окопов с бетонными огневыми точками шли сразу позади забора из колючей проволоки, что возвышался метра на два. Так что при всём желании, пехоте супостата было бы сложно с наскоку влететь в ходы сообщения, а уж если учесть, что и пулемётные гнёзда, и орудия были расположены с учётом флангового огня… Накрыло Итиро по полной. Впрочем, оно и не удивительно. Это там, в поле, он мог строить из себя бесстрашного инженера и рекламировать своё изделие, показывая, как оно жжёт шагоходы, а здесь, дома, он уже рефлексирует и понимает, как ему повезло. Повезло, что в расчёте орудия был толковый командир. Повезло, что у меня большой настрел с труб и я могу уверенно поражать движущуюся цель. Повезло, что меня всё-таки послушали и мы заранее окопались. Повезло, что Жан всё же решился вывести своих «Лягушат» в смежный район. Всё выживание кучки политиков — это лишь череда счастливых случайностей. Ничем не обоснованных и не подкреплённых. Но все делают умное лицо и вещают, что так оно и было спланировано. А ведь не сыграй хотя бы один из этих факторов, и лежать бы нам всем в сырой земле.

Впрочем, до моих мыслей никому дела не было. Господин Ямада, высадив меня у моего жилища, немедля направил свой кортеж к главному корпусу мастерских, откуда ему навстречу уже спешил Итиро. Короткий обмен поклонами, быстрый разговор — и вот уже Итиро, сбросив свою показную невозмутимость, широким шагом направляется ко мне, а машины господина Ямады разворачиваются и покидают территорию мастерских.

— Ну что, Итиро, что за срочность? — поинтересовался я, опускаясь на скамью у своего барака.

— В дом, — бросил японец, кивнув на дверь. Тон не допускал возражений — приказ, чистой воды. По его перекошенному лицу было ясно: сейчас будет разнос.

Делать нечего, пришлось подчиниться. Я вошёл вслед за ним. Итиро, не дожидаясь приглашения, уселся за стол и выудил из кармана кителя письмо. Конверт был вскрыт, сургучная печать с гербом дома Щербаков — взломана. Мне осталось лишь придать лицу выражение полнейшего недоумения.

— Что сие значит? — спокойно произнёс Итиро, сложив руки на груди. — Пришло с утренней почтой. С чего бы это мне не знать, что ты ведёшь переписку? Это явно не первое послание. Где остальные?

Я молча прошел в глубину барака. Перегородок в моём жилище не имелось, так что инженер не сводил с меня глаз, следя за каждым движением. А ведь ни единой мысли, ни единого заготовленного ответа на подобный случай у меня не было.

Всё до единого письма от Щербака я давно уничтожил. В тайнике под кроватью оставалась лишь коробочка с фотографическими пластинами. У изголовья, на тумбочке, стоял портрет Марии в рамке. Над самой кроватью, на стене, в ожидании своего часа висели шашка и кинжал. В одно движение я мог выхватить клинок и пришить этого наглого японца, но то был бы прямой путь к провалу. Раскрылся бы — и пришлось уходить в бега, бросая всё. С другой стороны, если я исчезну, работа над противошагоходными трубами встанет на долгие недели, а то и месяцы.

Однако сейчас я не просто случайный рубака, волею судеб занесённый в эти края. Я — охотник, разведчик, чья главная задача — выжить и выполнить поручение. А значит, придётся вертеться.

— Господин Итиро, — я подхватил со стола фотографическую карточку Марии и, вернувшись, неспешно уселся напротив него. — Для начала, вы правы. Я веду личную переписку с дамой моего сердца. Боюсь, её хрупкое сердце не перенесёт, коль скоро я буду числиться в безвестно пропавших или вовсе упокоенным.

Я аккуратно показал ему карточку. К счастью, ширина стола не позволяла японцу вытянуть руку и перехватить её. Вид юной девицы заметно смутил его. Он скептически посмотрел на меня, перевёл взгляд на фото, затем снова на меня. На его немой вопрос я лишь пожал плечами: как уже говорил Жан, любви все возрасты покорны.

— Мы с вами люди взрослые, — продолжил я, понизив голос. — Более того, отнюдь не глупые, и вполне можем сойтись в расчётах. Мне доподлинно известно, что господин Ямада поручил вам ведение хозяйственных дел с вывозом, сортировкой и последующей сдачей в лом двух уничтоженных мною шагоходов.

Я вежливо улыбнулся, стараясь сохранять самый дружелюбный тон, на какой только был способен.

— Вы не видите мою любовную переписку, а я, в свою очередь, не вижу тех «хозяйственных расходов» на транспортировку, которые вместо обычных десяти процентов внезапно составили пятьдесят. Да и решительно не понимаю, почему жалование, причитающееся мне, с какого-то перепугу стало приходить с такими обидными удержаниями.

Будь на его месте правоверный самурай с устаревшими понятиями о чести, он бы немедля вызвал меня на дуэль, но Итиро обладал душой прожжённого лавочника, заключённой в тщедушное тело инженера. Он замер, прикидывая в уме барыши. Со стальных туш двух шагоходов, весом без малого шестьдесят тонн, можно было выручить до двух тысяч иен — сумма по нашим временам солидная, едва ли не годовой оклад квалифицированного инженера. За такие деньги можно было и забыть о пустяковой переписке, а если ещё добавить к этому причитающиеся мне надбавки да долю с поставок, то игра стоила свеч.

— Свою долю за металл получишь через неделю, — скупо отозвался Итиро, поднимаясь из-за стола и оставляя письмо на месте. — Впредь можешь не таиться, так и быть, разрешаю тебе эту переписку. Но учти: проскользнёт в письмах хоть слово о наших делах — разбираться с тобой будут уже жандармы, и никакой господин Ямада не поможет. Ты меня понял?

— Понял, не дурак, — ответил я, вставая и вежливо кланяясь.

Едва за Итиро закрылась дверь, я, с трудом унимая дрожь в пальцах, подхватил оставленный им конверт. Письмо, обошедшееся мне в цену, равную двухлетнему жалованью вахмистра. На листке плотной веленевой бумаги изысканным, по-девичьи аккуратным почерком были выведены слова тоски. Мария сообщала, что весьма скучает, дни коротает в загородном имении за чаепитием с подругами, прогулками с братом по набережной да за перечитыванием моих прежних посланий.

Всё это была лишь ширма, пустые слова для чужих глаз. Но стоило мне осторожно подержать бумагу над разогретым стеклом керосиновой лампы, как на свет проступили иные строки, написанные симпатическими чернилами.

'По сведениям, полученным Управлением из заслуживающих полного доверия источников, в ближайшие дни в городе Н. силами радикальных элементов готовится дерзкое вооруженное выступление с привлечением единиц техники и большого количества вольных стрелков, направленное против высших чинов Правительства Империи и лидеров ведущих политических партий. Нападение приурочено к назначенному общему собранию парламентариев и промышленников.

Принимая во внимание, что круг Ваших текущих задач в чертежной мастерской соприкасается с интересами устроителей означенного мероприятия, ГУГШ усматривает прямую и чрезвычайную угрозу Вашей личной безопасности.

Ввиду исключительной ценности Вашего присутствия на объекте для интересов Отечества и с целью безусловного сохранения Вашей жизни, Государь Император приказать изволил:

1. Категорически воспретить Ваше личное присутствие, под какими бы то ни было предлогами, на упомянутом собрании политических деятелей, равно как и на любых публичных раутах, связанных с ним, в период с […] по […] текущего месяца.

2. Для отвода возможных подозрений со стороны руководства Бюро и местной жандармерии, Вам надлежит сослаться на внезапный приступ лихорадки, либо, при невозможности сказаться больным, изыскать срочный предлог для выезда на испытательные полигоны вне черты района проведения мероприятия.

3. Особо предписывается: во избежание дешифровки Вашего источника и компрометации Вашей миссии, ни в коем случае не предпринимать попыток самостоятельного предупреждения японских официальных лиц о готовящемся акте.

Всю полноту ответственности за точное исполнение настоящего приказа Управление возлагает лично на Вас. По получении и прочтении данную директиву надлежит немедленно предать огню, пепел растереть.

О принятых мерах к уклонению от присутствия донести кратко условным сигналом: «Люблю до гроба».'

Я перечитал директиву несколько раз и лишь горько усмехнулся. Надо же — Управление «проснулось» и озаботилось моей безопасностью, когда дело уже сделано. Даже технику предсказали, и количество стрелков — всё верно, вот только опоздали они на добрые сутки. А ведь я докладывал о подготовке мероприятия почти сразу, как только почуял неладное.

Проверка на второй уровень шифровки ничего не дала: ни тире, ни точки в основном тексте не складывались в связный смысл. Значит, дешифровка не потребовалась. Я поднес листок к пламени: бумага, с добавлением шелка, вспыхнула мгновенно и прогорела почти без пепла. Практично.

Теперь предстояло самое сложное — отписаться. Нужно доложить, что приказ выполнен, но с поправкой: покушение сорвано, цели живы, мастерская процветает, а я… я наладил контакт с французами. Кто знает, может, удастся вытянуть у Жана документацию по их «Лягушкам». В Управлении будут рады — эти машины сейчас стали главным бичом наших «Скоморохов» в полях Маньчжурии. Скорей бы закончить эту вынужденную командировку. До смерти тянет в Петербург.

Итиро, к моему удивлению, более не докучал. Я подготовил и отправил через него ответное послание, выдержанное в подобающем духе. В письме — всё те же сентиментальные излияния: признания в любви, стенания о разлуке, расспросы о здоровье батюшки да брата, интересовался и ее гимназическим житием. Однако меж строк, используя условный шифр, я доложил о недавнем деле: об участии в обороне, о сожженных «шагоходах», об укреплении наших позиций. Упомянул и о том, что вскрылась наша тайная переписка, а посему отныне стану искать возможности для личной встречи через господ французов, дабы наладить более надежный канал связи.

После отправки корреспонденции я несколько дней пребывал в праздности, прохаживаясь по полигону. Время от времени пристреливал противошагоходные орудия, что готовились к отправке в действующую армию, и исподволь вел наблюдения за пропускной способностью мастерских. Предприятие Итиро выдавало примерно десять труб в седмицу, снарядов же штамповали до сорока штук. Таким образом, к каждой трубе прилагался комплект из четырех выстрелов.

Японцы явно наращивали обороты: началось возведение отдельного цеха, предназначенного исключительно для боеприпасов. После той наглядной демонстрации возможностей противошагоходных орудий обе политические партии, позабыв распри, ассигновали на нужды мастерской весьма солидные суммы. Инженерный корпус трудился над новыми модификациями, но основные силы пока бросали на текущее производство, стремясь исполнить внезапно возникший государственный военный заказ. О последнем я проведал случайно, перемолвившись парой слов с одним из инженеров в курительной комнате. За сотню отменных гаванских сигар, что без дела пылились у меня в ящике, он даже посулил добыть копию означенного контракта.

И ведь не обманул — принес! Копия, снятая под копирку, была почти нечитаема, однако разобрать самое важное не составило труда. Разумеется, переписав означенную бумагу, я присовокупил к ней пояснительную записку и, воспользовавшись услугами прикормленного вестового, переправил пакет французам. Подлинник же я приберег до встречи с Марией Игоревной.

Ответ от французов пришел в тот же вечер. Жан, очевидно, снискавший расположение своего начальства за столь важную депешу, передал, что девица получила мое тайное приглашение и дала согласие — через три дня она будет в Токио. Оставалось самое трудное: испросить позволения отбыть в столицу. Но, как ни странно, помощь пришла оттуда, откуда я ее вовсе не ожидал — от самого господина Ямады.

Я чувствовал себя преглупо, когда, замирая от волнения, явился в его беседку под предлогом дружеской беседы, желая выведать способ выбраться в Токио. Но старик не дал мне даже рта открыть: едва взглянув на меня, он невозмутимо сообщил, что мое присутствие в столице необходимо. Он был предельно серьезен, однако в глазах его таилась все та же снисходительная усмешка.

— Не забудьте облачиться в парадный мундир, — с довольной ухмылкой напутствовал меня господин Ямада. — Не казачий, конечно, а наш, местный. Однако награды свои перевесьте непременно. Это придаст вам… известной колоритности.

Что именно старик имел в виду под этой «колоритностью», я постиг, лишь когда взглянул на себя в зеркало перед отъездом. Мундир японского артиллерийского офицера в сочетании с моей привычной кубанкой, шашкой и кинжалом смотрелся форменным балаганом. Впрочем, приказ есть приказ, и спорить с бывшим политиком было не с руки.

Дорога до Токио выдалась утомительной, хотя шофер не жалел мотора. Местами он выжимал из машины всё, словно мы гнали на «Скоморохе» по открытому полю, и это несмотря на ухабы и колдобины, от которых душу вытрясало. В пути я то и дело ловил на себе озадаченные взгляды водителя, который нет-нет да и косился на мою грудь.

А было на что посмотреть: иконостас из Георгиевских крестов и медалей, приколотый к японскому сукну, вызывал у него, должно быть, когнитивный диссонанс. Оно и понятно: у них наградная система строгая, степенная, при получении знака старшего достоинства младший снимается, и мундир не перегружен. У нас же — чем больше на груди блестит, тем выше ранг и заслуги. В японской армии офицер с тремя медалями — это уже лицо особо уважаемое, почтенный муж, а я со своим набором выглядел, поди, как заправский султан в цирковом наряде.

Лишь при въезде в Токио пыл шофера поубавился. Столица встретила нас сутолокой, узкими улочками и многолюдьем, так что пришлось заметно сбросить ход, дабы не давить зазевавшихся обывателей.

— И к чему нас принесло в эти министерские кущи? — проворчал я, с некоторой опаской выбираясь из тесного салона автомобиля и одергивая мундир, который, казалось, тянул меня совсем не в ту сторону.

Район МИД Японии. Совсем рядом — Императорский дворец. Видно, что место это недавно перестроили на европейский манер, но японский колорит всё равно проглядывал сквозь любой фасад. Здания МИДа, Министерства юстиции и Военно-морского ведомства смотрелись здесь как чужеродные вставки, этакая попытка привить кусочек Парижа или Лондона к самому сердцу Токио. Оттого еще причудливее выглядели японские вывески и указатели на фасадах из красного кирпича, густо украшенных белой лепниной.

Вытянутые арочные окна, утопающие в вензелях и завитках декора, казались чересчур пафосными. Присмотревшись, я заметил, как кое-где пошли ржавчиной металлические плитки, а на мансардной крыше виднелись следы былой роскоши, нынче изрядно потускневшей. Видимо, на отделку средств хватило, а вот на достойное содержание здания — уже нет.

Я замер перед массивным крыльцом с колоннами, над которым нависал балкон второго этажа. По бокам расположился аккуратный садик, огороженный викторианской оградой. В общем, всё как полагается: богато, солидно, с претензией. Но стоит взглянуть чуть внимательнее, чем праздный турист, и видишь — то здесь, то там проступает небрежение. Казенный кошт, видать, утекал в чьи-то карманы еще до того, как строительные леса успели разобрать.

— Гури-сан! — окликнул меня кто-то из дипломатов.

Господин в строгом европейском сюртуке выглядел под стать самому зданию. Его осанка и манеры были безупречно западными, вот только разрез глаз да скулы выдавали в нем японца, хотя, сдается мне, крови в нем была намешана не одна порода. Быть может, сын европейца, женившегося на местной, нынче пристроенный на государеву службу.

— Иду, — спокойно ответил я, поднимаясь на крыльцо.

Охрана у дверей пропустила меня в вестибюль с высоченными потолками. Практически сразу мне в глаза бросилась массивная лестница, уводящая на второй этаж. Темное полированное дерево ступеней было устлано ковровыми дорожками — местные работники, похоже, страшились ступать по холодному камню. Дорожки тянулись по коридорам, словно по нитке, указывая путь к каждому кабинету.

Вокруг сновало множество людей: одни в сюртуках и фраках, другие — при погонах, и судя по осанке, чины носили не малые. В своем чужеродном мундире я чувствовал себя здесь нелепым посыльным, случайно забревшим в святая святых. Однако, проходящие мимо офицеры лишь кидали в мою сторону удивленный взгляд. Стоило им заметить на груди мой увесистый «иконостас» из крестов и медалей, как лица их прояснялись, и они отвешивали скупые, но полные уважения поклоны.

Мой провожатый повел меня на второй этаж, в залы приемов. Там, в одном из малых покоев, меня уже ждали. Не сказать, чтобы народу было много, но все они стояли в строгих линиях, словно на парадном смотре. Каждый был точно на своем месте, при этом мне, разумеется, никто заранее сценария не обрисовал. Благо двери были уже отворены, так что я вошел в залу, на ходу незаметно поправляя шашку и перецепляя ее так, чтобы она висела по уставу — параллельно ноге, дабы в толчее не зацепить кого ненароком.

— Гриневич-сан? — тихо вопросил незнакомый мне японец у уже знакомого атташе, кивнув в мою сторону.

Клодель, сохраняя привычную невозмутимость, лишь едва заметно склонил голову. Француз в этом обществе чувствовал себя как рыба в воде, чего нельзя было сказать обо мне.

Я оглядел присутствующих. Знакомых лиц было предостаточно: Итиро, при параде и в нелепом для него фраке; тот самый Клодель; господин Ямада, чье лицо казалось высеченным из камня; да политики, мелькавшие на том злополучном празднестве. Несмотря на статусность места, собрание проходило в некоторой суматохе, словно господа эти опасались лишний раз затягивать встречу.

Мне вкратце пояснили, кто здесь вершит дела. Председательствовал вице-министр иностранных дел, господин Тинеда Сутэми — сам министр отбыл на дипломатический съезд, предоставив коллеге разгребать дела. Но куда более интересным гостем оказался другой человек, чье лицо мне смутно припоминалось. Генерал-лейтенант Арисака Нариакира. Начальник артиллерийского управления и по совместительству глава технического управления армии. Я видел его прежде: он инспектировал мастерскую. Главный инспектор арсеналов, фактически — прямой начальник Итиро. Глядя на него, я невольно отметил, что генерал был ненамного старше нашего «ведущего инженера», но в этом человеке чувствовалась совсем иная порода: сталь и дисциплина, а не коммерческая изворотливость Итиро.

В остальном, пришлось разыграть комедию, ведь мне представили заодно и Клоделя, и Итиро. Те игру подхватили, словно видели мы друг друга впервые. Я сохранял бесстрастное лицо, отвешивая положенные по этикету поклоны. Остальные гости слились для меня в безликую массу — снующая обслуга да мелкие чиновники, чьи имена и чины не стоили того, чтобы держать их в памяти.

Когда официальные любезности иссякли, меня пригласили на небольшое возвышение в центре залы. Я встал напротив вице-министра. Тинэда развернул свиток и зачитал текст, от которого у меня едва не подкосились ноги. За исключительную храбрость и доблесть при исполнении долга мне пожаловали орден Восходящего солнца четвертой степени. Знак — серебро, позолота, тонкая эмаль на белой ленте с алыми полосами и розеткой. Тинэда извлек награду из лакированного футляра, украшенного золотой вязью.

Я окаменел. В голове — ни мысли, лишь гул. Помнится, мне прицепили награду, стараясь расположить её поверх моих Георгиевских крестов, дабы подчеркнуть значимость японского знака отличия. Снова поздравления, поклоны… От поднесенного бокала шампанского я не отказался и, забывшись, осушил его залпом, громогласно выпалив по привычке: «Служу Казачеству, Отечеству и Вере Православной!»

Зала онемела. Повисла звенящая тишина, в которой слышалось лишь моё тяжелое дыхание. Спасло положение лишь вмешательство Клоделя: он, усмехнувшись, объявил собравшимся, что я, мол, первый в истории японский казак, а потому имею полное право начинать свой род здесь, на островах.

Тинэда, с неизменной вежливой полуулыбкой, вручил мне еще и карманный хронограф в тяжелом золотом корпусе, украшенном гравировкой императорской хризантемы. На крышке, по внутреннему краю, я успел заметить выгравированные мои фамилию и инициалы. В придачу мне передали запечатанный конверт — денежное вознаграждение, оформленное векселем на предъявителя.

Далее последовал банкет, утомительная череда поздравлений и бесконечные рукопожатия. Я чувствовал себя словно под действием доброй дозы хлороформа: лица дипломатов, их вымученные улыбки, щелканье магниевых вспышек фотографов — всё сливалось в серую пелену. К счастью, церемония оказалась скоротечной, и уже через полчаса меня, наконец, оставили в покое.

Итиро вознамерился было увести меня восвояси, но путь ему преградил генерал Арисака. Глядя на то, как сурово нахмурился начальник артиллерийского управления и как он, едва не хватая инженера за воротник, увлек его в сторону, я понял: Итиро предстоит не самая приятная выволочка. Меня же под локоть подхватил Клодель. Без лишних слов, опершись на свою трость, он кивнул в сторону ожидающего у подъезда автомобиля.

Я шел за ним как в тумане, подобно заводной кукле. Впрочем, стоило свежему воздуху ударить в лицо, как разум начал проясняться. Подобная милость со стороны Императорского дома не могла свершиться без ведома нашего военного атташе, а значит — в Главном Управлении уже осведомлены о моем «триумфе». Но главное было в ином: грамота с императорской печатью делала меня фигурой неприкосновенной даже в глазах японского военного ведомства. Итиро, хоть и числился моим прямым начальником, теперь вряд ли рискнет чинить мне препятствия. Похоже, моя командировка перешла в совершенно иную фазу.

— Ну что же, друг мой, довольны ли вы? — улыбнулся денди, располагаясь рядом со мною на мягком кожаном сиденье автомобиля. — Поверьте, у нас разгорелся нешуточный спор по поводу вашей награды. Многие настаивали на пятой степени, но тогда вы лишились бы политического веса. Четвертая степень — это уже иной коленкор, она выводит вас на международный уровень.

— А зачем мне это? — вяло отозвался я, чувствуя себя совершенно разбитым. — Господь с вами, я ведь простой вахмистр. Мне бы шашку, коня, да в поле, навстречу супостату! Какие тут могут быть награды? Я разве дипломат? Или политик? Мое дело — пострелять, тут я мастер. Рублюсь сносно. Я воин, моя стезя — разить сталью, а не пустопорожними словами, как принято у вас в министерствах.

— Какое примечательное суждение, — ухмыльнулся Клодель. — Какая жалость, что оно не имеет никакого значения. Поймите, друг мой: на сей час вы обладаете самым обширным опытом применения противошагоходных орудий. Вы и испытываете их, и участвуете в усовершенствовании, и, что важнее всего, превосходно доказали свою выучку и навыки в действительном бою. Это стоит очень дорого. Вас жаловали наградой, а вы еще и воротите нос. Впрочем, воля ваша. Мы со своей стороны постарались максимально развязать вам руки. Отныне глава мастерской не посмеет препятствовать вашим передвижениям. Вы вправе покидать лагерь, когда вздумается. Более того, эти часы с хризантемой откроют вам любые двери в Японии — они едва ли не весомее ордена на вашей груди.

— Понял я уже, понял, что стоит быть вам признательным, — тяжело вздохнул я. — Теперь-то куда? Признаться, не желаю более оставаться в Токио. Чувствую себя до неприличия испачканным, будто окатили меня с ног до головы соленой водой, смешанной с какой-то липкой дрянью.

— Это лишь с непривычки, — мягко парировал француз. — Своего рода боевое крещение, только в мундире, а не в седле. Вы совершили нечто большее, чем просто победу в схватке — вы выдержали светский бой. Однако привыкайте: впереди вас ждет немало подобных раутов. Вы теперь в некотором роде кавалер, чье имя на слуху, и вас неизбежно станут таскать по банкетам. Извлекайте из этого выгоду. Например, мне никак не подступиться к господину Арисаке. Он — военная косточка, а я для него лишь праздношатающийся иностранец. Его пренебрежение непробиваемо, но для вас он может стать ценнейшим источником.

— Вы даете мне боевую задачу? — я прищурился, глядя на собеседника.

Француз устало прикрыл глаза и коснулся пальцами переносицы.

— Жан предупреждал меня, что с вашим братом сложно вести дела. Да, друг мой, можете считать это боевой задачей. Но не забывайте о главной цели. Итиро, осознав, что вы ускользаете из-под его контроля, непременно попытается оттереть вас от орудий. Поэтому дружба с Арисакой — ваш единственный шанс удержаться в деле. В идеале, я хотел бы, чтобы вы попали в инспекционную комиссию по другим чертежным мастерским, чтобы добыть информацию по ходу разработки орудий других систем.

— Не слишком ли это лакомый кусок для вас? — я скрестил руки на груди. — Даже мой вахмистровский мозг понимает всю ценность такой информации. Я бы хотел получить что-то посущественнее, чем просто доступ в залы приемов.

— О, мой друг, мы как раз прибыли к месту вашего отдыха, — француз с легким поклоном указал тростью на ярко освещенный вход ресторана, у дверей которого уже парковался наш экипаж. — Прошу вас. Если что-то потребуется, обращайтесь к администратору. Все расходы уже покрыты. Отдыхайте.

Я с некоторым недоверием покосился на денди, но тот лишь ободряюще улыбнулся и кивком поторопил меня. Тяжко вздохнув, я выбрался из тесного салона, одернул мундир, поправил шашку и решительно шагнул под своды заведения.

Внутри стоял гул, перемежаемый звоном бокалов и легкой музыкой — типичный шум респектабельного ресторана, где собирается местная элита и заезжие европейцы. Пустых столиков не было видно. Весь персонал заведения, казалось, вышел прямо из модных парижских журналов: фраки сидели безупречно, а манеры были до того отточены, что становилось не по себе.

— Позвольте узнать ваше имя, господин? — ко мне, едва я переступил порог, бесшумно подплыл мужчина в строгом темном сюртуке. Его улыбка была столь же безукоризненной, сколь и фальшивой.

— Гриневич, — ответил я, стараясь говорить как можно спокойнее.

Мужчина на мгновение запнулся, и его взгляд, до этого скользивший по моей фигуре, вдруг сфокусировался. Он явно уперся в мои награды, густо усеявшие мундир, а затем медленно перевел глаза на лицо. Я видел, как в его зрачках промелькнуло недоумение, смешанное с тревожным любопытством: мой глубокий шрам, стягивающий кожу, и безжизненный стеклянный глаз в пустой глазнице — зрелище не для слабонервных. Похоже, «колоритность», о которой говорил Ямада, начала работать куда эффективнее, чем я предполагал.

Администратор, храня безупречную вежливость, едва заметно кивнул и жестом пригласил меня следовать за ним. Я двинулся следом, старательно следя за повадками шашки: уставная привычка не подводила — клинок висел привычно и удобно, не задевая ни стульев, ни подолов дамских платьев, а кинжал, плотно пригнанный к бедру, вовсе не нарушал стройности силуэта.

К моему немалому удивлению, столик, к которому меня направили, оказался занят. За ним, в полутени портьер, сидел Жан, а подле него — женская фигура. Я замедлил шаг, внутренне напрягшись: какая игра затевается? Мозг лихорадочно перебирал возможные ловушки, память прокручивала легенду, но действительность превзошла всякие опасения.

Едва гостья уловила направление взгляда француза, она резко обернулась. Короткий вскрик, миг замешательства — и она, не заботясь о приличиях, вскочила, бросившись мне на грудь. Взгляд мой на мгновение зацепился за её убранство: белая блуза с высоким воротником-стойкой, рукава «жиго» — пышные, модные, спускающиеся к запястьям строгим облеганием, и длинная юбка-клеш, скрывающая туфли, — всё это выдавало в ней институтку или гимназистку, чей вид здесь, в токийском ресторане, казался немыслимым.

Я, стесненный нежданной близостью, неуклюже приобнял её за плечи.

— Мария? — едва слышно, почти губами, произнес я на родном языке.

— Молчите или целуйте, — прошептала девушка, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до моего уха. В ее голосе не было ни стеснения, ни какой-то смущенности. Лишь холодный расчет и четкие инструкции от Управления.

Я предпочел молчать. Собственное воспитание и глубокое уважение к сестре друга не позволяли мне, умудренному опытом и шрамами вахмистру, позволить себе вольности с юной гимназисткой, даже если та сама искала подтверждения нашей создаваемой легенды в поцелуе.

— Жан, прошу вас, позвольте нам побеседовать с глазу на глаз, — произнес я, едва узнавая собственный голос: он прозвучал надтреснуто.

Тонкие, прохладные пальцы гимназистки, вопреки всякому правилу приличия, крепко сжали мою шею. В этом порыве, нарушавшем все нормы, было столько отчаяния и нежданной теплоты, что я на миг позабыл о недавних страхах. Возможно, это была лишь безупречная игра, продиктованная инструкциями Управления, но я невольно дрогнул.

— Друг мой, я все понимаю, — усмехнулся француз и, слегка поклонившись, поспешил удалиться.

Однако уединения не вышло. За соседними столиками восседали французские офицеры с дамами, но в их манерах не было ни капли той естественной близости, что обычно сопутствует влюбленным. Они держались скованно, словно сослуживцы, вынужденные коротать вечер в обществе друг друга.

— Глаз не сводят, — едва слышно шепнул я ей на ухо, деликатно, но твердо отстраняя девушку. Она опустила взор, и белые шелковые перчатки ее судорожно сжались на лацканах моего мундира.

— Я так безмерно рада вас видеть! — воскликнула она достаточно громко, чтобы услышали соседи, переходя на безупречный русский. — Когда я получила первое письмо, батюшка счел это лишь глупой выходкой французского графа, забавляющегося перепиской с солдатами! Представьте себе, он даже предал ваше послание огню! Лишь чудом мне удалось убедить брата отправиться на каникулы во Владивосток, а уж затем… Граф Рокур оказал нам неоценимую любезность. Прошу вас, времени у нас в обрез… Позвольте же мне еще раз обнять вас, мой дорогой Симон.

Её слова звучали с такой убедительностью, что я и сам, грешным делом, поверил в эту легенду. Я лишь молча кивнул, позволяя ей вновь обнять меня. В душе боролись противоречивые чувства: куда деть руки? Она — юная барышня из дворянского рода, нежная, воспитанная, а я — вахмистр, покрытый шрамами, увечный, простолюдин. Даже прикасаться к ней казалось мне святотатством, не говоря уж о такой вынужденной близости.

— За нами следят Кэмпэйтай, — прошептала она, едва разжимая губ, прижимаясь щекой к моей шее. — Через двадцать пять минут идите в уборную. Вторая кабинка, под крышкой бачка…

Более указаний не последовало. Мы опустились за стол. Нам подали горячее: что-то вроде нежного горохового пюре с котлеткой из трех видов мяса, искусно украшенное миниатюрными овощами. К блюду полагался салат с крабом. Алкоголя на столе не было — в приличном обществе юной леди не пристало пригублять спиртное в компании взрослого мужчины.

Мария не умолкала. Она создавала такой мощный поток легкомысленного щебета, рассказывая истории из своей гимназической жизни — о причудах подруг, о беспокойстве няни, которая с трудом отпустила свою подопечную в ресторан и теперь, верно, места себе не находит в номере, — что у меня к исходу получаса начала раскалываться голова. Этот «информационный шум» был отличной ширмой, призванной усыпить бдительность наших «тенистых» спутников.

В назначенный час я, сославшись на легкое недомогание, промокнул губы салфеткой и поднялся. Мария лишь понимающе улыбнулась. Стоило мне отойти от стола, как за моей спиной раздалось движение: один из «французских офицеров» поднялся, изображая приступ резкой боли в животе, и, скорчившись, двинулся следом. Скрываться он даже не пытался — в его действиях не было ни грана профессиональной выучки.

Зайдя в туалет, я спокойно скрылся в кабинке. К счастью, вторая была свободна. Заперевшись внутри, я пристроился и, воспользовавшись моментом, ощупал указанное место под крышкой бачка. Сверток обнаружился сразу. Это был небольшой лоскут тончайшей папиросной бумаги. На нем значилась всего одна строка, написанная по-русски, где некоторые буквы были заменены цифрами.

«Табак, напротив, Махорка-Рубль».

Я был далек от тонкостей профессиональной агентурной работы, но смысл был очевиден: в табачной лавке напротив меня ждет связной. Чтобы подтвердить личность, нужны «Махорка» и «Рубль» — пароль и отзыв. Однако как провернуть это, имея на хвосте целую ораву соглядатаев?

Не раздумывая, я порвал бумажку на мелкие кусочки и проглотил их, запив водой из-под крана. Улики — прочь, даже ценой здоровья. Вернувшись за стол, я, чтобы отбить вкус бумаги, принялся за салат, щедро сдобренный кисло-соленым соусом.

Мария продолжала свои рассказы еще минут двадцать, пока не появился Жан. Граф Рокур, не допуская возражений, намекнул, что леди пора вернуться в номер: няня, мол, окончательно потеряла покой. Гимназистка вежливо откланялась и, не поднимая взора, поспешила к лестнице.

Я проводил ее удивленным взглядом, но француз тут же пояснил: ресторан расположен на первом этаже этой самой гостиницы, и мне настоятельно не рекомендуется покидать здание. Мой номер оказался аккурат напротив комнат, где остановилась госпожа Щербак со своей гувернанткой.

— Занятно, а если я, допустим, хочу посмотреть Токио? — поинтересовался я, когда нам наконец принесли вино. Жан решил, что такое событие непременно требует торжества.

— Ты можешь сказать об этом мне, и я организую автомобиль, а заодно составлю компанию, — усмехнулся француз, приступая к разливу. — Боюсь, стоит мне выпустить тебя из виду, как ты снова ввяжешься в историю. Найдешь какое-нибудь шальное бандформирование, предотвратишь ограбление банка — да еще и награду заработаешь. Или, не ровен час, столкнешься в кабаке с каким-нибудь зловредным типом, и в обычной драке отправишь его на тот свет, а он окажется местным криминальным авторитетом.

— Тебе бы романы писать с такой бурной фантазией, — хмыкнул я, приподнимая бокал. — Ну, за внеочередные награды!

Мы чокнулись. Выпили. Как выяснилось, обмывали мы не только мой орден. Жан, за то что затрофеил вражескую пушку, удостоился чести быть упомянутым в армейском приказе. Для человека, далекого от штабных игр, это казалось пустяком — подумаешь, строчка в бумаге. Однако для карьериста, метящего в высшие эшелоны, такое упоминание стоило дороже любых побрякушек на груди. Оно открывало двери к серьезным должностям, куда дураков не пускают, а за красивые глаза не держат.

Когда же мы осушили первую бутылку вина, я предложил Кэпу сменить обстановку и проехаться по Токио, чтобы немного погулять по барам. Он — в парадной форме, я — при полном параде, два офицера, при оружии и имеющие более чем законный повод слегка отдохнуть. Что, казалось бы, могло пойти не так?

Оказалось, пойти не так могло решительно всё. Жан рассмеялся, подмигнул мне и пообещал показать место, где «свои» выпивают без лишнего пафоса. Я возражать не стал. Мы прыгнули в автомобиль и отправились в район Канда. Кэп пояснил: тут полно мелких питейных заведений, чьи владельцы не задают лишних вопросов, а полиция не сует нос до тех пор, пока ты исправно платишь и не громишь мебель.

Я не придал этим словам должного значения. И очень зря.

Стоило нам зайти внутрь одного из таких заведений — шумного, прокуренного до черноты места на втором этаже небольшого дома, — как мы тут же наткнулись на компанию англичан. Трое офицеров в мундирах и при кортиках сидели за столами, громко обсуждая что-то на своем ломаном японском с примесью английского. Когда мы поднялись, все трое разом уставились на нас. И тут я поймал себя на неприятном ощущении: один из англичан, как и я, был одноглазым.

Он буравил меня единственным глазом с таким любопытством, словно мы были старыми знакомыми, встретившимися в аду.

Увидев, однако, награды на моей груди и то, что мы с Жаном были при клинках, британцы как-то сразу подобрались и потеряли к нам явный интерес. Вернулись к своим стаканам и сушеным морепродуктам. Наверное, будь мы в компании дам, я бы предложил уйти, но нам бояться было некого. Мы прошли в дальний угол помещения. Я, по старой казачьей привычке, уселся спиной к стене, контролируя вход, Кэп занял место напротив.

Официантка, зачем-то одетая на европейский манер, подскочила мгновенно. Жан, недолго думая, заказал бутылку сакэ. Местную рисовую водку я уважал, выбор одобрил, и это стало нашей второй ошибкой.

Бутыли в таких местах подавали увесистые — литра на два, не меньше. Мы разлили, выпили, закусили острой маринованной рыбой. Разговор пошел сам собой.

— А правду говорят, Гриня, что ты на своей «Лягушке» снаружи на броне катался? — усмехнулся Жан, разливая следующую порцию.

— Было дело, — я согласно кивнул. — В дикую метель, когда снегом глаза забивает. И не просто катался, а выполнял боевую задачу. Прикрытие, разведка, зачистка патрулей… Ты, Кэп, хочешь — верь, хочешь — нет, но стрелок я отменный.

— Ха! Я со своей «Лягушки» белку с километра в клочья разнесу! — рассмеялся он. — Сам видел, как я ту пушку на холме прибрал? Мы её целехонькой взяли, даже осколком не зацепило!

— Верю, верю, — улыбнулся я. — Слушай, Жан, ты ведь обещал на своих «Лягушках» покатать. Устроишь? Мне до жути интересно: всё ли вы у наших «Скоморохов» скопировали, или всё же своё придумали?

— Ты это, Семён, говори, да не заговаривайся, — насупился Кэп. — Ваши «Скоморохи» — быстрые блохи, скачут да кусаются. А наши «Лягушки» — это серьезные боевые машины! Двигатель мощнее, броня толще… Да мы ваших «Скоморохов» в Китае сейчас знаешь как разделываем? Соотношение один к трём! Три ваших на одного нашего!

— А англицкие шагоходы ты не считаешь? — рассмеялся я. — Тогда выйдет, что соотношение один к одному, если не два к одному в нашу пользу. Один наш на двоих ваших.

— Эй, сухопутные, что вы там про англицкие машины мелите? — окрикнул нас один из морячков.

— Да говно ваши шагоходы! — ответил ему Жан. — Полнейшее! Русские Скоморохи, а уж тем более, Французские Лягушата, их по полю как детишек гоняют! Впрочем, оно и не мудрено, у вас же там, третий номер расчета не зарядкой орудия занимается, а чай двум пилотам разливает!

Кэп заржал как конь, довольный своей же шуткой, а вот англичане оскорбились не на шутку. Они быстро поднялись и направились в нашу сторону. Мы тоже встали. Атмосфера накалилась в момент. Остальные посетители, преимущественно из числа японских студентиков, тут же перетекли в другую часть заведения, не желая попадать под горячую руку офицерам.

— А за слова ответить сможешь, а, лягушатник? — оскалился оскорбленный моряк, выдергивая из-за пояса перчатку и кидая в Жана. Тот вызов на дуэль не понял и, видимо, воспринял бросок по-своему: подхватил со стола стакан и метнул в обидчика, да так хорошо, что тот схватился за ушибленную грудь, отшатываясь и чуть сгибаясь.

Тот, в кого угодил стакан, взвыл от ярости, а двое других, словно по команде, рванули в нашу сторону. Я среагировал на автомате, по привычке смещаясь вправо, чтобы не дать себя зажать в углу.

Драка завязалась стихийно. Парочка моряков сразу кинулись к Кэпу, но я влетел в одного из них сбоку, тут же подхватывая его под руки и приподнимая над землей. Англичанин что-то заорал, но его крик тут же превратился в хрип, стоило мне впечатать его спиной в мягкое татами. Бросок был ловкий, но аккуратный — я не желал калечить простого выпивоху. В отличие от Жана, что сошелся со своим противником на кулаках. Корабельщик уступал сухопутнику в комплекции, но был до жути вертляв. Пока француз выстреливал своими руками-кувалдами, щупленький англичанин успевал уворачиваться, стоя в какой-то странной боксерской стойке.

— Да не вертись ты, змеюка проклятая! — взревел Жан и со всей силы пнул морячка в грудь. Однако тот поймал его ногу и уже намеревался провести подсечку, но я, приложив своего первого противника на татами, кинулся на выручку товарищу.

Англичанин никак не ожидал, что подсекать будут его. Так что, когда он уже оторвал ногу от пола, я просто ударил его каблуком сапога под колено. С противным визгом моряк свалился на пол. Удар был болезненный и чувствительный, но вряд ли это вывело его полностью.

— Ах вы сволочи! — прорычал зачинщик драки, тот, что метался перчаткой. Он встал в стойку, но атаковать не спешил. Его дружок, которого я первым опрокинул, тоже поднялся и даже успел отдышаться.

У всех троих оказалась характерная школа бокса: видать, на флоте их так муштруют, чтобы в тесных корабельных коридорах не развернуться. Стойки сжатые, компактные.

— Спасибо, брат, но давай-ка я сам, — хитро усмехнулся Жан, хлопнув меня по плечу и притопнув ногой, будто разминаясь перед танцем. Повернувшись к первому боксеру, он гаркнул: — Ну что, чаехлеб, готовь хлебало к осмотру!

Француз, довольно рассмеявшись, бросился в атаку. Я же переключился на своего. Мой противник явно желал поквитаться за бросок, а потому пошел вперед, выстреливая короткими, аккуратными ударами. Словно прощупывал. Я же не суетился — просто сбивал его кулаки резкими шлепками ладоней, перемещаясь сжато, экономно. Он не лез на рожон, понимал: в ближнем бою я его как мальчишку перекину.

Впрочем, он не учел одного: я не только бороться умею. Сбив очередной прямой, я резко шагнул вперед и впечатал кулак ему прямо в переносицу. Попал удачно, смачно. Англичанин тут же дернулся, сгибаясь и зажимая нос рукой. По ладони сразу же потекла кровь, а он, перестав следить за стойкой, разразился проклятиями на своем родном английском.

Я глянул на Жана. Тот, уже расправившись со своим, что-то поучительно выговаривал лежащему на полу офицеру на весьма беглом английском. Заметив, что я закончил, Кэп усмехнулся и подхватил со стола наш увесистый сосуд с сакэ.

— Гриня, — рассмеялся француз, приближаясь ко мне и по-братски обнимая за плечо, — представь себе, нас тут решительно не жалуют! Эти чаехлебы ни черта не понимают в изяществе манер! На нас, двух героев, зубы скалят! Эх, не будь мы в парадном, я бы им так челюсти пересчитал, что они до конца службы своими поломанными пальцами сухари бы собирали!

— Ну так и поехали отсюда, — усмехнулся я. Перехватив у него бутыль, я приложился прямо к горлу, не дожидаясь рюмок. Совсем по-солдатски, чем, кажется, слегка ошарашил культурного графа.

— И куда мы теперь? — полюбопытствовал он, когда я, не выпуская своего трофея, зашагал к выходу.

— Как куда? На набережную! Раз уж посидеть да по-человечески выпить нам не дают, а черти в душе требуют приключений, то пойдем гулять под луной. Глядишь, и девиц местных, пригожих, сыщем для компании, — и, хохоча, я уверенно зашагал к выходу из этого шумного вертепа.

— И это еще мне говорят, что я гуляка! — громогласно расхохотался француз, едва поспевая за мной. — Ну, раз азиаточек — так азиаточек! Давай я тебе покажу один дом терпимости, в районе Гиндза? В один миг забудешь свою гимназистку! Там такие красотки — глаз не оторвать!

— Учитывая твои вкусы, Кэп, боюсь, что в таком заведении я «подцеплю» разве что французскую болезнь, от которой ни один казачий лекарь не спасет, — я с усмешкой хлопнул его по плечу, подталкивая к нашему экипажу.

— Ах ты сукин сын… и упырь в придачу! — фюркнул Жан, забираясь в салон. Он перехватил бутыль и приложился к горлышку, тут же поморщившись: — Ну и кислая же дрянь… Как вы, русские, вообще это пьете?

— Так в том-то и беда, что мы, русские, подобную дрянь за питье не почитаем, — хохотнул я. — Ну, веди, граф. Показывай свою Гиндзу.

К гостинице, где мне сняли номер, мы вернулись уже затемно. В Гиндзу, правда, так и не доехали. Жан увидел еще одно питейное заведение, откуда выходил кто-то из его экипажников. Так что на сей раз пили мы уже втроем. Французы рассказывали свои технарьские байки. Я же рассказывал, как повоевал с шагоходами в Китае. Расстались с товарищем Кэпа на доброй ноте и отправились в гостиницу.

Жан настолько напился, что даже не заметил, как из машины вышел один. Я, будучи еще относительно трезвым, выскочил на противоположную сторону улицы и поспешил к двухэтажному зданию, где на первом этаже располагался магазинчик табачных изделий. Постучался и, дернув ручку, словно вор, прошел в темное помещение.

— Чего изволите в столь поздний час? — сонно поинтересовался у меня владелец лавки, который выглянул на стук из подсобного помещения. Полноватый мужичок европейской внешности. То ли немец, то ли кто из смежных народов.

— Курить охота, уважаемый, — сипло ответил я. — Махорочки не найдется? Рубль заплатить готов!

Мужчина сначала опешил, видимо не сразу поняв, кто в ночной тьме к нему заявился, а после, наконец, пригляделся.

— Найдется у меня махорочка, рубль как раз и стоит, пройдемте, — негромко ответил он и повел меня в складское помещение.

— Извольте-с, сударь, можете пока выбрать табачку по вкусу, — любезно отозвался лавочник и протянул мне увесистую жестянку размером с добрый кирпич, на коей красовалось клеймо: «171-КП». Я невольно приподнял бровь, но, не подавая виду, откупорил коробочку: номер сей до боли напоминал шифр того самого полка, в коем я состоял до пленения.

Под крышкой обнаружились сушёные табачные листья, но внимание моё привлекли бумажные вкладыши, кои я заметил на дне и стенках жестянки. На поверку — старые торговые квитанции, однако список товаров и расценки не оставляли сомнений: сей «счёт» составлен был человеком со смыслом.

'Счёт-квитанция № 405

Букинистическая лавка «Сигэцу», Токио.

«Справочник табачного мастера» — 1 штука — 0,00 иен

«Махорка: сорта и способы сушки» — 1 штука — 0,50 иен

«Очерки о скрутке папирос» — 1 штука — 1,00 иен

«Кулинарные рецепты. Том I. Выпечка.» — 1 штука — 0,80 иен

«История мундштуков» — 1 штука — 5,00 иен

Итого к оплате: 7 иен 30 сен.

Пометка продавца: принято к оплате: 5 рублей 60 копеек (по курсу). Сдача выдана в монете'.

Плотная желтоватая бумага была сильно измята, но типографский шрифт проступал отчетливо. Я сделал вид, что принюхиваюсь к аромату листьев, а сам меж тем лихорадочно обдумывал полученное послание. Шифр был нехитрым. Первая книга, отданная даром, служила приглашением, ясно давая понять: отныне дела мои будут вестись через эту лавку. Далее следовал перечень товаров для обмена сообщениями. И то, что в расчёте фигурировали рубли — добрый знак: канал связи исправен. Спроси я за японские иены, лавочник бы тут же насторожился, заподозрив неладное, а то и вовсе — участок был бы уже под надзором.

То, что в список покупок попали кулинарные рецепты — тоже неспроста. Мне следовало искать рецепты с нумерацией «один». Но что общего у меня с выпечкой? Стоп. «171-КП»… Думай, Гриневич, думай. Сколько в твоей жизни единиц с буквой «В»?

Первый Верхнеундинский полк. Именно с ним я прибыл на эту войну. Значит, Управление будет работать с данными, известными лишь посвященным, чтобы я искал «своих» наверняка. Ведь 171-й Кобринский полк врагу может быть известен — я ведь в его составе в плен попал, — а вот о службе в Первом Верхнеундинском ведали лишь наши штабисты. Для японской контрразведки сведения столь глубокие были недосягаемы.

Замыкала список «История мундштуков» по цене, совершенно немыслимой для такой брошюры. Понятно: если мне встретится товар с пометкой о мундштуках — значит, дело не терпит отлагательств, и реагировать нужно немедля. Либо же я могу приехать за мундштуком к своей трубке, что будет служить сигналом о передаче сверхважного донесения.

Что ж, условности я усвоил. Теперь можно было и работать.

Прежде всего, надлежало помнить: спешка — дурной советчик. Всякая попытка в суете сбыть донесение через сию лавку грозила лишь провалом: коль скоро канал сношений будет скомпрометирован, противники вмиг его перекроют. Управление, впрочем, не оставило меня на произвол судьбы. Оставалось лишь понять, как дрейфовать в столь великом отрыве от своих.

— Табак ваш отменный, — кивнул я, не сводя глаз с собеседника. — Однако признаюсь: версты мотать сюда всякий раз за порцией махорки — дело накладное. Не будете ли столь любезны подсказать, где поблизости от Фудзиямы, в районе Готембы, сыскать лавочки с таким же достойным товаром?

В прежних депешах я уже извещал штаб о расположении лагеря и мастерских Итиро, однако все пути донесений доселе пролегали лишь через Токио. То было крайне неудобно, а посему я решил прощупать почву у самого связного. Мужчина на миг замер, и в глазах его промелькнуло нечто, похожее на разочарование.

— Ежели вы ищете именно махорку, сударь, то могу порекомендовать лавки моих добрых знакомцев, — вежливо отозвался он. — К примеру, в поселке Субасири есть заведение, куда охотно захаживают путешественники, отправляющиеся на священную гору. Там махорка водится постоянно, ибо через сей поселок лежит путь многих иностранцев. Или возьмем саму Готембу. Табачные лавки там сыщутся в большом количестве, но я бы настоятельно советовал приглядеться к лавке при постоялом дворе. Названия запамятовал, но приметы верные: на фасаде — крупная вывеска «Табак», а под навесом висят три фонаря. В обоих местах без проволочек принимают к оплате иноземные деньги, в том числе и рубли.

— Благодарствую, — отозвался я, отсчитав рубль по курсу. В руках моих оказалась жестянка с махоркой, а в памяти — нехитрая инструкция для поддержания связи. В Готембу мы с Жаном наведывались нередко, пользуясь всякой оказией, когда мне удавалось сбежать от Итиро.

Мастерские наши укрылись в лесах под сенью Фудзиямы не напрасно. Почва здесь каменистая, места глухие, а до железнодорожной колеи — рукой подать. Идеальнее места для испытаний не сыскать. Ночами по рельсам доставляли остовы шагоходов, а поутру я, с командой нижних чинов, разворачивал орудия и подвергал их жестокому обстрелу — порой по целым трофейным корпусам били. Благодаря сим упражнениям я изучил уязвимые места сих машин досконально: ведал, куда надлежит снаряд положить для верного поражения.

Грохот выстрелов и разрывы снарядов искусно маскировали под шум горнорудных работ. В нескольких верстах от нашего лагеря, на склонах хребта Хаконе, действительно велась добыча базальта. Горняки, слыша наши залпы, лишь плечами пожимали, полагая, что соседи ведут взрывные работы по своей нужде. Рельеф местности — низины да глубокие овраги — отлично глушил эхо, превращая наш полигонный шум в невнятный гул для всех посторонних ушей.

Сам лагерь был обнесен оградой, а к нему вела лишь одна проселочная дорога. В радиусе версты несли службу дозорные, коих приставили отгонять всякого любопытствующего грибника или бродягу. Повсюду были расставлены объявления, гласившие, что ведутся работы по ведомству министерства путей сообщения и всякий проход строго воспрещен под угрозой обвала.

Припоминаю даже случай: двое зевак-туристов случайно вышли к самому полигону как раз в тот час, когда мы проводили стрельбы из противошагоходных труб по остову «Скомороха». Жандармы из Кемпейтай забрали их без лишних разговоров. Дальнейшая судьба сих несчастных мне неведома, однако чуется, ничего доброго их в застенках не ожидало.

Охранка за нами приглядывала недреманно. И сейчас, в такой поздний час, едва я покинул табачную лавку, глаз тут же выцепил двоих в штатском. Держались они искусно, места для дозора выбирали с толком. Пусть я не обучен тонкостям шпионской науки и академиев не кончал, но старый солдатский опыт не пропьешь — я умел сопоставлять факты и анализировать обстановку. Первым делом я почуял слежку спиной. Дабы утвердиться в догадке, прямо у порога я неспешно достал трубку, припрятанную во внутреннем кармане кителя, набил её махоркой и прикурил.

В столь поздний час честный обыватель должен был давно почивать. Появление на улице требовало объяснения: человек либо следует по своим нуждам, либо занят делом, а не имитирует его. Тот же лавочник в тридцати шагах слева: стоит, натирает до блеска одно и то же пятно на стекле, то и дело косясь в мою сторону, при этом делая вид, что скоблит пятно пальцем и смотрит на него под другим углом. Глаз его я чувствовал кожей.

Второй «филёр» засел в окне третьего этажа гостиницы. Окно настежь, свет не горит, а сам он — по пояс голый. Делает вид, что попыхивает трубкой, да только ни огонька, ни сизого дымка. И затягивается он как-то по-неумелому. Явно приставили человека несведущего в курении, лишь бы имитировал действо и нес дозор.

Верно, моя физиономия давно уже на учете, и чины сыскной полиции работали на опережение. Этому горе-лавочнику нет резона тащиться следом — он лишь отметит в донесении, что я вошел в магазин и позже, выйдя из него, раскурил трубку. Другой агент зафиксирует, как я вышел из машины без Жана и в какую сторону направился. Третий — подтвердит мою с французом разлуку и укажет, что граф Рокур отправился в гостиницу один, а я подошел чуть позже. Таким нехитрым манером, расставив людей по узловым точкам, они вели нас по всему городу, не привлекая внимания назойливым «хвостом». Способ старый, но верный, позволяющий держать объект в поле зрения, не открываясь.

Оставалось лишь смириться с тем, что всевидящее око Кемпейтай не упустит меня из виду. Я знал куда больше, чем полагалось простому «военнопленному», поддерживал подозрительные отношения с французами, а теперь еще — тайные встречи с русской дворянкой. Пусть Мария Игоревна лишь гимназистка, но в глазах японской охранки она — идеальный связной. Будь я на месте их контрразведчиков, уже давно бы взял себя в плотный оборот.

Рано или поздно они бы подошли ко мне сами, но я решил сыграть на опережение. Неспешно попыхивая трубкой, я направился к лавочнику, что все еще усердно натирал стекло. Стоило мне приблизиться, как он моментально отпрянул от витрины, бросил тряпку в ведро и принялся с нескрываемым рвением осматривать свою работу.

— Уважаемый, — негромко позвал я, едва заметно усмехнувшись. — Не будете ли столь любезны подсказать, как мне связаться с жандармским управлением? Да не с патрульными, а с чинами повыше. Есть ли у них установленные часы для приема просителей?

Лавочник замер, в глазах его мелькнуло неподдельное удивление, которое он, впрочем, тут же постарался спрятать за маской услужливости. Вышло, надо признать, весьма неискусно.

— Господин… боюсь, не возьму в толк, зачем вам искать встречи с начальством? Ежели у вас что стряслось, так любой постовой или патрульный примет заявление, — он на мгновение замялся, оглядывая мой мундир. — Вы человек заслуженный, орден Восходящего солнца на груди носите — ваше дело рассмотрят в лучшем виде.

Я лишь скупо улыбнулся, пригнувшись, будто собирался поведать тайну, не предназначенную для ушей простого обывателя.

— Боюсь, мой вопрос не для ушей постовых. Будьте добры, передайте, если имеете такую возможность: господин Гриневич ищет аудиенции у господ из жандармерии.

Лавочник коротко кивнул, и в этом жесте было больше покорности, чем в любой торговой сделке. Теперь я был уверен: контрразведка выйдет на меня, и, скорее всего, еще до рассвета. Не прощаясь, я спокойно зашагал в сторону гостиницы, чувствуя на затылке тяжелый, сфокусированный взгляд.

У администратора получил ключи, он же проводил меня к номеру. Особого лоска или шика я не ждал, но трехкомнатные апартаменты меня приятно удивили — я даже почувствовал себя дворянином. Моя петербургская квартирка была теснее этого номера. Вот только кроватей или привычной мне мебели здесь не оказалось. За подвижными стенками из рисовой бумаги и дерева прячется шкаф, а в нем — постельные принадлежности. Из мебели — лишь низенький столик, за которым положено сидеть на коленях. В другой комнате и того нет, лишь ниша в стене со свитком каллиграфии. Аскетично и просторно.

Сняв китель, я убрал его в шкаф. Достал футон и постелил прямо поверх соломенных циновок. В сапогах по ним ходить нельзя, так что разулся еще при входе, но ногам — благодать: словно по скошенной траве ступаешь.

Оставшись в рубахе и штанах, я уселся на матрас, подтянув его почти к самому окну. Тонкие бумажные перегородки доверия не внушали. Проткнуть их можно было мизинцем, так что от ночных гостей защиты — ноль. Расположившись напротив раздвижной двери и чуть в стороне, я предпочел остаться при оружии. Шашку из ножен извлек сразу — если нагрянут, встречу клинком. Кинжал же, тоже обнаженный, спрятал под подушку: это уже на самый крайний случай.

Гости не заставили себя долго ждать. Минут через двадцать раздался стук — сухой, короткий, профессионально выверенный. Дверь отворилась, и на пороге возникли двое: один — в форме офицера Кэмпэйтай, второй — в гражданском парадном облачении. Оба старательно скрывали лица, но их маски — безликие, фарфорово-белые — пугали куда больше, чем любая мимика.

— Вы искали встречи с нами, господин Гриневич-доно, — спокойно произнес «гражданский». Он без приглашения прошел к столу и опустился на стул. Его движения были лишены суеты. На руках мужчины белели перчатки — ни пятнышка, ни изъяна. Одежда — слишком строгая, слишком правильная, а котелок был натянут так низко, что даже ушей не разглядеть. Или же это был капюшон, искусно сливающийся с краями маски. В комнате, освещаемой лишь скудным лунным светом, пробивающимся сквозь оконное остекление, я не видел их лиц. Только пустоту.

— Думается мне, наша встреча должна была состояться раньше, но я был занят: отправился в увеселительную поездку с графом Рокуром, — я ответил флегматично, не торопясь. Достал трубку, раскурил её. Махорка из лавки оказалась на удивление отменной. Видать, в Управлении озаботились этой деталью легенды всерьез: прислали мою любимую, которую я обычно закупал в Петербурге перед отбытием.

— Вы весьма проницательны, — отозвался офицер, застывший у двери.

Оба гостя молчали. Они словно взвешивали меня, предоставляя первый ход в этой шпионской дуэли. Я понимал: меня будут пытаться завербовать. Но гораздо больше их волновало другое — на кого именно я работаю, помимо своих непосредственных начальников.

— Чем долее я пребываю в Японии, тем призрачнее становятся мои упования на возвращение. В глазах родного Отечества я — клятвопреступник, поступивший на службу к неприятелю после того, как волею судеб оказался в плену. Путь в Россию для меня заказан, да и, положа руку на сердце, признаюсь: никто меня там не ждет. Родители в сырой земле, семейным очагом не обзавелся. Была сердечная привязанность, да только девица та слишком юна, и скоро ее увлечение старым воякой уступит место пылкому чувству к какому-нибудь безусому корнету, — я мерно раскуривал трубку, выдерживая театральные паузы, дабы плести для Кемпэйтай свою новую легенду. Она была прихотливо сплетена с подлинными событиями моей жизни, а посему я мог подтвердить её любыми свидетельствами. — С другой стороны, я снискал расположение графа Рокур и, смею надеяться, нашел общий язык с господином Эдмоном Клоделем. До такой степени, что мне было даровано высокое доверие испытать их французские «Лягушки». А потому я осмелюсь предложить вам сделку. Вы не чините мне препятствий, дозволяя жить и трудиться здесь, в Японии, а по окончании моих изысканий над противошагоходными орудиями — соизволите пристроить меня, по примеру господина Ямады, консультантом или советником при какой-либо достойной организации. Я же, со своей стороны, приложу все старания, дабы добывать для вас ценные сведения от французской стороны.

Гости безмолвствовали. Скрытые масками, их лица оставались для меня тайной; лишь два белых овала с узкими прорезями для глаз — ни узоров, ни признаков человеческих чувств. Даже жесты их были донельзя скупы. За все время моей речи ни офицер, ни штатский не шелохнулись. Точно изваяния или куклы, стояли они, внимая каждому моему слову.

Наступила тягостная тишина. Вряд ли они владели искусством безмолвного внушения, а посему было ясно: тот, кто первым подаст голос, и есть старший в этой паре. Однако с ответом они не спешили.

— Господин Гриневич-доно, — негромко произнес гражданский, — мы вас выслушали.

Он поднялся и с полным спокойствием направился к выходу. Штатский проследовал первым, за ним, чеканя шаг, удалился офицер. Никаких определенных ответов. И осталось неясным: желали ли они помучить меня ожиданием, дабы выторговать условия повыгоднее, или же решили подвергнуть меня тайной проверке, прежде чем войти в дело.

Про себя я в сердцах выругался. Ощущал я себя невольным актером в скверном балагане: все вокруг играли, опираясь на выучку и знание партитуры, меня же бесцеремонно вытолкали на подмостки, приказав играть роль, о которой я не имел ни малейшего представления. И ладно бы, коли суждено было мне изображать какое-нибудь дерево — махать веточками на заднем плане и помалкивать. Но нет, в этой пьесе на меня возложена одна из главных партий, а я, ко всему прочему, и афиши-то не видел!

Теперь оставалось уповать лишь на свои умения: на дерзость да на солдатскую удачу. Ну, и на чутье, казаку присущее. До сей поры удавалось не затянуть петлю у себя на шее, лавируя меж тонких, невидимых нитей разведок сразу трех держав. Главное — самому не спутаться в этом клубке да помнить, что сведения, доставляемые мною французам, равно как и то, что удастся выведать у них для японцев, должны неукоснительно направляться в Россию. Благо, каналы связи теперь известны.

А ведь если Кэмпэйтай соизволит ответить на мое прошение милостью, то мне куда сподручнее станет разъезжать по стране, посещая рауты и собрания. К тому же, добрые отношения с одной из правящих партий открывают передо мною многие двери, и если вдуматься — положение мое не такое уж скверное. Я не скрываюсь от контрразведки, напротив — служу ей верой и правдой. А то, что я постоянно на виду, так это даже на руку: поди уследи за тем, кто у всех перед глазами мелькает. Недаром говаривали: хочешь что-либо спрятать — положи на самое видное место.

Ночь прошла в тревожной тишине — ни призрака убийц, ни тяжёлых шагов жандармских чинов не нарушили моего покоя. Зато едва рассвет забрезжил серым, мутным светом в узких окнах гостиничного коридора, едва я, оправив мятую рубаху и натянув брюки, вышел в поисках умывальни, как столкнулся с Марией.

Она появилась из соседних дверей одновременно со мной, словно само провидение столкнуло нас в этот ранний час. Одетая в изящное прогулочное платье, сдержанное и строгое, она казалась видением среди казённой обстановки отеля. Рядом, словно тень, неотступно следовала няня.

— Вы уже отбываете? — негромко спросил я, бросив беглый взгляд по сторонам, где в полумраке замерли дверные проёмы, таившие, казалось, тысячи чужих тайн.

— Да, — Мария отозвалась едва слышно, и в её голосе прозвучала нотка затаённой скорби. — Часа два назад явился граф Рокур и настоял на нашем скором отъезде.

Она вздохнула — искренне, без тени притворства — и, опустив очи долу, метнула быстрый, почти умоляющий взгляд на свою спутницу.

— Ах, батюшки, — тотчас спохватилась няня, словно уловив незримый приказ, — платок-то свой я, кажется, в номере позабыла. Прошу покорно извинить.

Старушка низко поклонилась и засеменила обратно, оставив нас в утренней тишине коридора.

— Мария… — позвал я, едва выговаривая имя.

Сердце моё сжалось от острой, жгучей вины. В каких чудовищных играх, в какой паутине шпионажа и политических распрей, где жизнь человеческая ценится не дороже ломаного гроша, я невольно запер это хрупкое, чистое создание?

— Прошу вас, простите меня… — вырвалось у меня.

— Вам не за что просить прощения, Симон, — ответила она тихо, и в её голосе дрогнула струна, отозвавшаяся в моей душе печалью.

Она шагнула ближе, и я ощутил едва уловимый аромат лаванды, исходивший от её наряда. Мягкая, обтянутая тонкой лайкой перчатка легла на мою щеку, осторожно коснувшись грубого шрама — памятки о недавней схватке. Она подняла на меня взор — боязливый, полный немого вопроса и девичьей тревоги. Я затаил дыхание, превратившись в камень, не в силах ни молвить слова, ни отвести глаз от этого лица, озаренного бледным светом угасающего утра.

Эта юная, отважная дева взирала на меня с чувством, в коем мешались почтительность и глубокое сердечное сожаление. В её светлых, живых очах я прочёл то самое выражение, что привык встречать у новобранцев перед первым в их жизни боем: решимость и готовность поставить на кон всё, что имеешь. Быть может, для неё сие — лишь захватывающее приключение, о коем она в будущем станет рассказывать гимназистским подругам, греясь у самовара? А быть может, и нет — коли в Управлении заставили её подписать бумаги о неразглашении, то и тайна сия ляжет на её душу тяжким грузом. Как бы то ни было, Мария, волею судеб втянутая мною в этот водоворот, держалась с удивительным достоинством, не роняя маски даже в короткие минуты нашего уединения.

— Нет, голубка моя, — промолвил я, бережно обхватив её тонкое запястье и запечатлев осторожный поцелуй на тыльной стороне ладони. — Прошу вас, не вините себя и простите, что я предстал пред вами в столь… неприглядном виде. Я продолжу писать вам, но заклинаю: не привязывайтесь к старому вахмистру. Я бесконечно признателен вам за участие. Поверьте, одна лишь возможность видеть вас — великое облегчение для моей измученной души.

— Что вы, Симон, — она смущённо потупилась, и лёгкий румянец, подобный утренней заре, окрасил её щёки, но руки она не отняла. — Вам нет нужды извиняться. Для меня вы — храбрейший и благороднейший муж из всех, кого я знавала. На чужой земле, вдали от родных пределов, вы несёте на своих плечах все тяготы войны. Казалось бы, вы уже сполна испили эту горькую чашу и вправе искать покоя в семейном кругу, ан нет — вновь и вновь стремитесь к подвигам. Я почитаю за великое счастье быть с вами знакомой.

Мы могли бы предаваться сим высоким речам до бесконечности, но благостную тишину нарушил сухой голос графа Рокура. Жан возник в коридоре неожиданно, и по его нахмуренным бровям стало ясно — он крайне недоволен тем, что мы застали друг друга врасплох.

— Сударыня, время не ждёт, — отрезал он, вложив в эти слова всю вежливость, скрывавшую холодный приказ.

Мы обменялись прощальными взглядами, после чего Мария ускользнула прочь, а я, стараясь скрыть смятение, направился к умывальнику.

Настроение моё упало до крайности, стало паршиво, словно меня поманили сладостным плодом, лишь чтобы тут же отнять его. Толком поговорить мы не успели, передать весточку Щербаку — тоже. Впрочем, размыслив, я понял, что оно и к лучшему: её багаж наверняка будут выворачивать наизнанку при досмотре, так что передавать с нею что-либо было чистым безумием. У меня завелись иные каналы, куда надёжнее и безопаснее. Что ж, для виду я продолжу свою переписку, не прерывая этой тонкой нити, но теперь — с гораздо большей осмотрительностью.

Я едва успел умыться и облачиться в мундир, вернувшись в свой номер, как за мною явились. На пороге возникла пара жандармов Кемпейтай, а в сопровождении их — Курасава. Появления последнего я, признаться, совсем не ожидал. Впрочем, видимо, он принадлежал к той касте псов, что охраняют покой самых высокопоставленных персон. Должно быть, полковник сыскной части при правительстве — не иначе. Уверен, путь его был тернист: вышел из армейских низов, командовал разведывательным отрядом в глубоком тылу, а после, зарекомендовав себя мастером по части сыска и кровавых расправ, был прибран к рукам особым отделом охранки. Готов был биться об заклад на червонец, что именно такова была его жизненная стезя.

— Доброе утро, Гриневич-доно, — вежливо улыбнулся Курасава, отвесив скупой, как полагается человеку его чина, поклон. — Позволите присесть и побеседовать с вами?

— Вы меня задерживаете? — я не сдержал искреннего удивления и широким жестом указал на стол.

— А разве есть повод? — жандарм хитро прищурился и коротко хохотнул. — Полноте, не тревожьтесь — я всего лишь шучу. Ваши сношения с французами ни лично меня, ни моё начальство не занимают ни в малейшей степени. Иной отдел, возможно, и уцепился бы за вас, но получено высочайшее повеление — вас не трогать.

Двое его подручных остались дожидаться за дверью, а мы с Курасавой уселись за стол.

— В конечном счёте, что вы можете поведать французам? — продолжал рассуждать жандарм, не спеша отворяя портфель и извлекая из него исписанные листы. — Вы не инженер, технических тайн не разумеете, к секретным депешам доступа не имеете. Всё, что вам ведомо, французы и сами узреют на наших военных выставках да демонстрациях. Ну, разве что, расскажете о манере ведения боя, однако сильно сомневаюсь, что их светлые умы сами не промышляют подобными изысканиями.

Он положил бумаги на стол, глядя на меня тяжёлым, цепким взглядом.

— Гриневич-доно, даже если бы вы возжелали разыграть роль французского шпиона — в чём я, положа руку на сердце, сильно сомневаюсь, — у вас попросту недостало бы надлежащих навыков. Я вижу в вас превосходного рубаку, в чьей голове живёт тактическое мышление, но никак не коварный замысел. Всякие хитрости, шифровки да криптограммы — это не вашего ума дело. Ваша стезя — во главе казачьей сотни налететь на вражьи укрепления, да захватить укреплённую ферму. Ведь именно сим вы отличились в составе сто семьдесят первого Кобринского полка, будучи командиром пластунов при шагающей дружине поручика Щербака? Того самого поручика, чьей сестрой вы вчера имели честь любезничать в ресторане и с которой, как нам известно, состоите в переписке самого что ни на есть нежного, любовного толка…

Курасава выдержал театральную паузу. Медленно, с педантичностью старого архивариуса, он разложил на столе ворох донесений и рапортов, после чего снова уставился на меня с ледяной, почти хищной усмешкой.

— Ваша любезная барышня куда более занимала бы умы моих коллег из иного ведомства, нежели вы сами, Гриневич-доно. Но, как я уже имел случай заметить, плести сети интриг — это ремесло не вашего покроя. А посему, дабы опередить тех, кто непременно нагрянет к вам с допросами, предлагаю вам весьма занятную подработку, — он подался вперёд, и в его глазах блеснул стальной огонь. — Мне сказывали, что с вами надобно обходиться лишь прямо, ибо витиеватые намёки для вас суть пустой звук.

— На удивление, доложили вам истинно верное определение, — я усмехнулся, не сводя с него глаз. — Сказать по совести, господин Курасава, я до сей поры в толк не возьму, какого чёрта армейская жандармерия суёт нос в охрану политических особ?

— Позвольте внести ясность, — Курасава вежливо улыбнулся, точно учитель, поправляющий нерадивого ученика. — Кэмпэйтай, будучи военной жандармерией, блюдёт прежде всего интересы армии. Охрана государственных мужей — удел гражданской полиции столичного округа, именуемой Кэйси-тё. В вопросах же политического сыска верховодит Особая высшая полиция — Токко. Мой спутник, что был при мне на приёме, как раз из их числа.

— И в каком же вы чине? — я позволил себе дерзкую усмешку. — Весьма сомневаюсь, что простой офицер сподобился бы чести присутствовать на таком рауте, не говоря уже о том, чтобы самолично курировать доставку пулемёта и десятка винтовок.

— Рикугун кэмпэйтай тайса, — мой собеседник, казалось, даже внутренне расцвёл, произнося этот титул. — Ежели на ваш лад — полковник. Я ведь уже упоминал, что вышел из пехотных низов?

— Занятно, — я лишь тяжко вздохнул, чувствуя, как от всей этой чехарды начинает пухнуть голова. — Целого полковника отрядили на вербовку простого вахмистра.

Меня словно разрывали на части: с одной стороны — интересы «союзников»-французов, с другой — родное Управление, а теперь ещё и этот Курасава свалился как снег на голову. И всё же, интуиция подсказывала мне: не в шпионаже его интерес. Он был просолён порохом, как и я сам, — человек дела, предпочитающий свинцовый аргумент любому закулисному нашептыванию. В его присутствии веяло казармой и холодным металлом, а не пыльными папками тайных архивов. Что же он задумал?

— Ну, не то чтобы вербовать, — полковник хитро прищурился, словно лис, почуявший добычу. — Скорее, хочу предложить вам организовать охрану при ряде мероприятий, кои устраивают весьма высокопоставленные господа. Видите ли, друг мой, после столь яркого представления на банкете, вы сделались притчей во языцех в кругах, где ценят не только организацию караула, но и способность достойно отразить лихой накат врага. Разумеется, не без помощи тех самых «труб», что предоставил господин Итиро. На его товар нынче ажиотаж — спрос на него вырос не только среди интендантов, но и в частном секторе. Ряд политиков и воротил, кои пекутся о своей драгоценной шкуре, слёзно просили наш отдел подсобить в организации обороны их усадеб.

— Проще говоря, господа с тугими кошельками вознамерились превратить свои особняки в укреплённые районы? — я не удержался от усмешки. — Вот ведь потеха! Шанс того, что бунтовщики снова овладеют шагоходами да притащат артиллерию, ничтожен, а эти господа готовы целые состояния выкладывать, лишь бы быть готовыми к бою с механизированным зверем. Глупость, право, несусветная. Никто же не защищает торговую телегу полевой пушкой. У нас на Руси говорят: палить из пушки по воробьям.

— А у нас, самураев, есть пословица: даже если меч понадобится раз в жизни, носи его всегда, — парировал Курасава. — Они окапываются, это верно, но опыта современной войны, где сталь гнётся под натиском машин, у них недостаёт. Мало кто из строевых офицеров доводил дело до схватки с шагоходами, а уж тем более — умеет им противостоять. Оттого мой отдел и желает привлечь вас как специалиста. Разумеется, на условиях, весьма выгодных и для вас, и для господина Итиро. Он, к слову, уже дал добро и даже любезно предоставил нам оптовую скидку на закупку противошагоходных орудий.

Я ничуть не удивился. Этот прохвост Итиро, с душою одесского купца, не упустил случая сбыть с рук свои старые наработки под видом свежей оптовой партии. Все те «трубы», что я некогда забраковал на полигоне как капризные и неточные, теперь отправлялись ничего не подозревающим нуворишам. Нет, прицелиться и поразить цель они могли, вот только не на четыре сотни шагов, как то удавалось мне, а хорошо, если на две, да и то — коли стрелок обладает глазомером орла. Итиро же, без сомнения, будет валить все огрехи на «криворукость» расчётов, указывая на мой личный пример. Ведь я-то поразил машину на шести сотнях шагов! Не удивлюсь, если Итиро уже расписывает этот выстрел как попадание с целой версты, а десяток свидетелей, одурманенных его красноречием, только подтвердят сей вымысел. Дистанцию-то шагами никто не мерил, а оптический обман в пылу боя — дело житейское.

— Хорошо, — я выпрямился, стараясь сохранить невозмутимый вид. — Что конкретно от меня требуется? И сразу к делу: оплату я возьму не звонкой монетой, а услугой. Желаю лично познакомиться с теми господами, для которых мы станем возводить эти укрепления.

— Разумеется! Это непременное условие заказчиков: видеть лично вас, Гриневич-доно, в качестве устроителя обороны. Все ведь видели, какие фортификации вы умудрились возвести за световой день, — поверьте, многие оценили ваш инженерный талант, когда укрывались за ними от шрапнельного дождя. Так что будете представлены владельцам имений в самом торжественном виде, — рассмеялся полковник, довольно потирая руки.

На том и порешили. Работы по укреплению загородных дач высокопоставленных сановников закипели в тот же день. Не успел я как следует позавтракать, как к подъезду подкатил экипаж. Внутри обнаружились двое полицейских да сам господин Итиро; следом тянулась крытая телега, подозрительно просевшая под тяжестью ящиков с «изделиями» мастерской. Удивительно, но вечно словоохотливый япончик был нынче молчалив и собран, как сжатая пружина. Он не выпускал из рук блокнот, исписывая его какими-то расчётами, и почти не обращал на меня внимания — даже на мой мундир, украшенный полным набором боевых наград, он не кинул ни единого взгляда.

Должен признать, мой вид производил на местных чиновников неизгладимое впечатление. Первым на нашем пути лежал особняк господина Ямадо — именно этот старик, сухой, как высушенная на солнце хурма, вышел встречать нас на крыльце. Обменявшись подобающими поклонами и учтивыми приветствиями, он, не теряя времени, препроводил меня в свой кабинет.

Доселе мне не доводилось бывать в японских кабинетах. То ли у господина Ямадо был особый вкус, то ли веяния Европы брали своё, но обстановка поражала: вдоль стен громоздились картотечные шкафы да причудливые X-образные полки для свитков. Свитков этих было не просто много — наверное, две сотни старинных рукописей томились в ожидании прочтения. А посреди сего хранилища мудрости возвышался массивный стол из красного дерева. Признаться, я ждал, что увижу привычное для японцев сидение на коленях у низенького столика, но старик, к моему удивлению, предпочёл полноценное кожаное кресло европейского фасона.

— Гриневич-доно, — обратился он ко мне, когда мы расселись, и прислуга разлила по чашкам дымящийся чай. — Как вам сподручнее будет трудиться? Я могу предоставить снимки моего имения с высоты птичьего полёта, могу выложить на стол подробные план-схемы здания и окрестного квартала, а можете вы, если пожелаете, промерить всё лично, собственными ногами. Впрочем, сдаётся мне, я уже знаю ваш ответ. Чем больше сведений о месте сражения, тем вернее победа, не так ли?

— Истинно так, — подтвердил я, едва сдерживая усмешку.

Отодвинув в сторону фарфоровую чашку, я развернул перед собою тяжёлый, пожелтевший от времени пергамент. Под пальцами шуршала старая бумага, испещрённая филигранной тушью. Особняк, как и следовало ожидать, строился по канонам военного зодчества: мощные, почти крепостные стены, бойничные окна, узкие, словно волчьи пасти, да двери, способные выдержать таран. Внутри, в строгом соответствии с канонами, таился закрытый прямоугольный дворик: пройдёшь через гулкие залы, минуешь тёмные коридоры — и вдруг оказываешься в уютном, уединённом садике с зеркальным прудом и беседкой, укрытой от чужих взоров стенами особняка.

К имению, подобно крестьянскому посаду вокруг рыцарского замка, лепились домишки поселения для челяди. Не хватало лишь рва с крокодилами да подъёмного моста, чтобы картина средневековой твердыни стала полной.

Задача предстояла не из лёгких. Господин Ямадо мог хоть завтра выставить целую стрелковую роту с батареей в придачу, но как объяснить сие почтенной публике? Не прослыть бы выжившим из ума стариком, что на склоне лет вздумал превратить свою виллу в неприступный бастион, опасаясь теней прошлого.

Часа два я ломал голову над сим ребусом, пытаясь придумать, как окопаться, не навлекая на себя визита санитаров из психиатрического ведомства. Наконец, махнув рукою на сплошные траншеи, которые всё равно некому было бы занимать, я решил сменить тактику. Оборона должна быть незримой, вплетённой в саму плоть строений.

Устроившись в беседке, в самом сердце этого маленького мира, я разложил кальки поверх чертежей. В моём распоряжении оказался превосходный офицерский набор: карандаши, что слушались лёгкого касания, линейки, измерители, циркуль и даже курвиметр, бликующий серебром на солнце. Я принялся за работу, чувствуя, как внутри пробуждается привычный азарт планировщика.

Сперва я расставил пулемётные гнёзда по контуру внешних стен — пулемёт, ежели грамотно им распорядиться, способен удерживать пехоту на дистанции до пятисот шагов, не давая врагу даже головы поднять. Затем пришла очередь скрытых выносных позиций для противошагоходных орудий. Учёл я и крыши домов на самой окраине поселения. Там, среди традиционной черепицы, я разместил замаскированные «гнезда» для расчётов. В случае тревоги стрелок бесшумно поднимался на чердак, откидывал фальшивую секцию кровли, и «труба», до того сливавшаяся с крышей, мгновенно превращалась в грозное жало, готовое встретить стального монстра метким гостинцем.

Всё выглядело чисто, изящно и, главное, пугающе незаметно для стороннего наблюдателя. Господин Ямадо, наблюдавший за моими трудами из тени своей беседки, лишь одобрительно кивал, глядя, как на бумаге оживает крепость, о которой никто не посмеет догадаться до самого рокового часа.

Вдобавок ко всему, я укрыл все боевые гнёзда под уклон холма, на котором вольготно расположилось имение, — так противнику, вздумай он палить по стенам из пушек, куда сложнее было бы их засечь и разнести в щепки. Дистанции позволяли: по одну сторону тянулся поселок, две другие прикрывала речушка, а четвёртая, открытая полю, простреливалась пулемётным огнём насквозь.

Когда я представил готовую схему господину Ямадо, старик лишь удовлетворенно хмыкнул. И тут же — словно по мановению волшебной палочки — мне в распоряжение поступили два десятка местных мастеровых да целый взвод пехоты в придачу. На мой вопросительный взгляд он, уловив недоумение, пояснил, что наняли меня не в качестве кабинетного архитектора, а как распорядителя, знающего толк в военном лихолетье.

— А своих спецов, стало быть, не сыскалось? — не удержался я от досады.

— Все знающие офицеры нынче в Китае, — улыбнулся старик той особенной, мягкой улыбкой, что не сулит ничего, кроме новых трудов. — А те, кто остался в столице, не имеют ни капли вашего боевого опыта. Вы делом доказали свою состоятельность. И поверьте, в штабах не дураки сидят — все понимают, что ваш успех — не слепая удача, а холодный расчёт. Потому-то и оказано вам сие великое доверие.

— Эх, — я тяжко вздохнул, озирая раскинувшийся фронт работ, — а ведь мог бы сейчас почивать на кровати, не зная забот…

В душе моей заскреблась тоска по тихим дням в мастерской Итиро, по спокойной, пусть и простенькой работе над орудиями, где врагом была лишь железка, а не целая жизнь, которую надобно оборонять.

Работы навалилось столько, что даже прижимистый Итиро не стал скупиться и выделил мне в личное распоряжение экипаж — добротный автомобиль с шофёром, дабы я мог без промедления метаться меж укрепляемыми объектами. С утра я мог распоряжаться возведением бастионов в усадьбе господина Ямадо, а уже к полудню мчаться в поместье одного из приближённых министра финансов. Быть может, то было и само имение господина Сакатани — доподлинно не ведаю, ибо вёл дела лишь с его словоохотливым секретарём. В этой суматошной карусели я улучил-таки минуту, дабы заехать в лагерь — якобы за новой партией «труб», а на деле, чтобы выкрасть кое-какие ценные чертежи.

Поскольку в мастерской царило столпотворение, а сам Итиро отсутствовал, мне удалось умыкнуть со склада противошагоходное орудие вместе с треногой, оформив это как плановое доукомплектование одной из позиций. Казалось бы, вверенное имущество должно охраняться строже всякой государственной тайны, ан нет — в лагере хозяйничали гражданские, а не военные, посему склад готовых изделий запирался лишь на заржавелый замок. Достать ключ не составило труда: воспользовавшись расположением инженеров, с коими мы подружились, я под шумок вынес пару комплектов. Конечно, в отчётах они будут значиться доставленными на объект, но одна «труба» по дороге чудесным образом сгинет, словно в воду канет.

В Готембу мы въехали уже затемно. Я велел шофёру приткнуть машину в неприметном переулке, вплотную к указанному табачному магазину. Отыскать его было проще пареного: единственный на всей улице дом, освещённый тремя фонарями вместо обычных двух, да с яркой вывеской, сиявшей в ночи, точно маяк для заблудшего путника.

— Устал, любезный? — спросил я шофёра, измотанного беспрерывными разъездами. — Давай так: я пойду за табачком, а ты ступай, возьми нам чего перекусить, а то со вчерашней трапезы во рту маковой росинки не было.

— Но господин Итиро запретил… — начал было робеть водитель, но я сунул ему в ладонь две десяти-йеновые купюры. Хруст ассигнаций с ликом принца Сэйтоку подействовал на него магически.

— Не упрямься, — буркнул я, выбираясь из салона. — Сдачу оставь себе на чай.

Шофёр, почуяв нежданный куш, воровато огляделся и, позабыв про всякий этикет, стремглав бросился в ближайшую харчевню. Дождавшись, пока он скроется в тенях, я решительно переступил порог табачной лавки.

К моему великому счастью, в лавке, кроме старого мастера, никого не оказалось.

— Поговаривают, у вас тут можно мундштук приобрести за рубли, — с порога проговорил я, выдерживая невозмутимый тон. — А сами мундштуки скупаете? А то завалялась у меня парочка.

— И продаём, и покупаем, и за рубли можем, — степенно ответил старик, подозрительно прищурившись. Оно и понятно: мой парадный мундир с сияющими наградами в этой неприметной лавчонке смотрелся, как седло на корове.

— В таком случае, пойдёмте, — я кивнул на выход. — Надобно разгрузить ящик с товаром. Есть у вас чёрный ход? Времени у нас — сущие минуты.

— Ящик⁈ — изумился старик, но, к чести его, допрос устраивать не стал, лишь указал на неприметную дверцу за прилавком.

Мы вдвоём быстро, без лишнего шума, выволокли тяжёлый ящик из машины, прихватив заодно и плотно упакованную сумку.

— Гриневич, вы совсем с ума спятили? — зашипел старик уже на чистом русском языке, пока мы втаскивали груз в душную кладовую. — Это ведь… Вы… Вы самый отчаянный идиот из всех агентов, коих мне доводилось встречать!

— А я, батюшка, не агент, — тихо усмехнулся я. — Я человек военный, мне все эти ваши шпионские хитросплетения — что оглобля в колесо. Держите.

Я сгрузил ему не только новейший образец вооружения с четырьмя снарядами, но и сберёгшиеся копирки приказов о поставках, подробные чертежи и целую кипу свежих фотографий. Думаю, этого с лихвой хватит нашим учёным мужьям, чтобы чесать затылки не один месяц. Поскольку нынче мастерская Итиро была с головой погружена в валовое производство, а не в изыскания, новой пищи для Управления в ближайшее время ждать не приходилось. Разве что я приложил ещё отчёт о том, в чьи именно руки и в каких количествах уходят японские «трубы».

Печальней всего было то, что, по моим расчётам, лишь три десятка труб оседали в частных руках, тогда как добрая сотня с четвертью отправлялись прямиком в действующую армию. Газеты вовсю трубили о жарких стычках на юге Сахалина, где наши «Скоморохи» успешно теснили неприятельские «бочки» и свежие французские корпуса. Однако, судя по обрывкам донесений, в дело пошли средние шагоходы, о чём я узнал случайно, трудясь в особняке некоего господина Сайто, заведующего морскими перевозками.

Сайто, хоть и не шёл ни в какое сравнение с Ямадо по богатству, слыл страстным собирателем всякой всячины. Его дом напоминал лавку старьёвщика: от пола до потолка всё было завалено идолами, фарфоровыми безделушками, вазами и антикварной мебелью. Среди этого хаоса мы и вели наши фортификационные изыскания.

Пока я корпел над планом-схемой, Сайто, попивая чай с Итиро, завел любопытный разговор:

— А скажите, ваши трубы возьмут «черепах»? — поинтересовался он, небрежно помешивая чай.

Итиро, позабыв об осторожности, ответил:

— Должны бы… — он замялся, бросив на меня быстрый взгляд. — Русские «Скоморохи» имеют лобовую броню в двенадцать миллиметров; их, почитай, можно с пулемёта вскрыть, коли устроить перекрёстный огонь. Наши «бочки» — иное дело: двадцать миллиметров, да форма скругленная, отчего они порой и прямое попадание бомбы держат. Но мои трубы пробивают их в лоб — Гриневич-доно тому свидетель. Что же до «черепах»… Там тридцать миллиметров брони. Признаться, это чудо техники порой даже полевая артиллерия не берёт, чего уж требовать от трубы?

— А ежели меня вздумают атаковать с применением этих самых «черепах»? — нахмурился заказчик, явно примеряя угрозу на свою шкуру.

— Исключено, — отрезал Итиро. — Насколько мне ведомо, производятся они пока в малом числе, и все до единой машины уходят на Сахалин…

Я слушал, затаив дыхание, впитывая каждое слово, чтобы при первом же удобном случае передать всё Щербаку. О новейших машинах врага мне доселе слышать не доводилось. Расспрашивать Итиро напрямую было делом рискованным — вызовет подозрения. Потому я решил действовать иначе: дождавшись перерыва в работах, я тайно условился о встрече со своим французским приятелем, Кэпом. Было ясно: информация о «черепахах» стоит того, чтобы рискнуть.

Жан за эту неделю, казалось, постарел на добрый десяток лет. Мы встретились в ресторане: я вознамерился пообедать, он же, судя по всему, пришёл сюда с единственной целью — забыться в винных парах. Несмотря на мою просьбу о серьёзном разговоре, он с порога потребовал коньяку и успел осушить добрую половину бутылки ещё до того, как официант принёс мне салат. К тому моменту, как я принялся за закуску, Жан уже наливал вторую треть.

— Настолько всё паршиво на службе? — поинтересовался я, не скрывая холодного равнодушия. Что эта французская скотина решила надраться в стельку, меня занимало мало; куда больше меня интересовало, не проболтается ли он под хмельком чего ценного.

— Паршиво? — Жан горько усмехнулся, глядя на янтарную жидкость в бокале. — Не то слово, друг мой! У меня уже второй однокашник «погорел» в «Лягушке». Я, конечно, был наслышан, что вы, русские, воюете лихо, но чтобы с таким остервенением! Раньше как всё чинно было? Выстроились полки, укрепились — и лупите друг друга по правилам, а тут… Вы же используете нас как приманку! Идёт, скажем, ваша рота с одним «Скоморохом» на виду, естественно, на лёгкую добычу выскакивает наша группа «Лягушек», да только прежде вашей роты в засаде засели сапёры со связками взрывчатки. Наши машины проходят, проходы подрываются, шагоходы валятся, как подкошенные, а ваш «Скоморох» потом методично расстреливает их в упор. Где вы только нахватались этой чертовщины⁈

— В Англо-бурской войне, — ответил я, невозмутимо отрезая кусочек курицы. — Мы так англичан в ущелья заманивали. Минировали всё заранее, заводили их кавалерию в ловушку, а после подрывали выходы. Затем с гребней обстреливали, замыкая огневой мешок. Если бы вы со своими союзниками-англичанами общались по-человечески, вы бы об этой тактике узнали ещё лет десять назад.

— Так вот как вы их тогда обували⁈ — француз вытаращил глаза, на миг забыв о бутылке. — Постой… А ты откуда знаешь? Неужели сам там бывал?

— У меня дома, в Петербурге, под стеклом в раме висит памятная грамота за подписью самого генерала Кристиана Де Вета, — я пожал плечами, делая вид, что в этом нет ничего особенного. — К слову, превосходный был военачальник. В его отрядах царила железная дисциплина, а сам он, в отличие от того же Боты, всегда прислушивался к советам иностранных спецов. Он высоко ценил мастеров ночных налётов. Именно под его началом и была выкована основа для тех самых тактических приёмов, от которых вы нынче несёте такой урон.

— В каком смысле? — поинтересовался Жан. — Ты про…

— В том смысле, — отозвался я, пригубив вина, — что маневр есть главное оружие. У каждого бойца в отряде Де Вета имелось по паре сменных лошадей, что позволяло нам покрывать до сотни вёрст в сутки. Генерал-то и вбил нам в головы: оборона — это не сидение в яме, а глубина маневра и знание путей отхода. Он же учил нас расставлять капканы для врага, дерзнувшего преследовать отступающих. Более того, он в совершенстве знал местность, скрытно подводя целые отряды на дистанцию прямого ружейного выстрела, мастерски пользуясь «мёртвыми зонами» и внезапностью. А его ночные налёты…

— Я полагаю, официально русских войск в той кампании не числилось? — усмехнулся Кэп, пряча лукавство в глубине глаз. — Очередные «добровольцы»?

— Истинно так. Командир разведывательного взвода второй добровольческой сотни, — я откинулся на спинку стула.

Порой отрадно было припомнить былое, хотя, казалось бы, Англо-бурская война отгремела всего несколько лет назад, а по ощущениям — минула целая вечность. Ох, и знатно мы тогда пощипали британцев! Вот уж где меня выучили воевать всем, что под руку попадётся. В отрядах Де Вета существовал закон: каждый боец — универсал. Любой из нас должен был уметь одинаково сноровисто орудовать винтовкой, закладывать фугасы, вести разведку, править артиллерией или пулемётом. Этот опыт не шёл ни в какое сравнение с нынешней Японской кампанией, где всё упиралось в технику. Бурские командос были партизанами, возведёнными в ранг элиты, со строгим снабжением и казённым спонсированием.

Впрочем, время шло, и за разговорами о минувших битвах мы с Жаном, наконец, перешли к делу.

— У тебя есть какие-либо сведения о «Черепахах»? — негромко спросил я, заканчивая с жареной куриной ножкой и вытирая пальцы салфеткой. — Поговаривают, японцы отряжают целую партию на Сахалин, дабы поддержать ваших «Лягушек».

Француз нахмурился, его лицо разом посуровело, а взгляд стал колючим:

— С какой целью интересуешься, Гриневич? Почто тебе сдались эти железные коробки?

— Праздный интерес, — я пожал плечами, небрежно отбросив в сторону обглоданную косточку. — Хочу доподлинно знать, куда им приложиться, дабы выжечь экипаж или сдетонировать боезапас. Ох, не хотелось бы в густом тумане напороться на угнанную «Черепаху»…

Жан нахмурился, его лицо посуровело, но в глазах мелькнула тень задумчивости.

— А ты не пробовал напрямую попенять Арисаке? — неожиданно предложил он, пригубив коньяк. — Полагаю, меж вами быстро завяжутся самые что ни на есть «дружеские» отношения. Он такой же, как и ты, отбитый на всю голову вояка, живущий лишь походной жизнью. Напросись с ним в поездку под предлогом изучения новой техники — дескать, надобно знать повадки зверя, чтобы успешнее его истреблять.

— А не слишком ли дерзко будет? — я приподнял бровь в искреннем удивлении. — Всё же я здесь — иностранец, гость незваный…

— Много ли ты знаешь казаков, что носят Орден Восходящего Солнца четвёртой степени? — француз расхохотался, ударив ладонью по столу. — Ты теперь птица высокого полёта, почти что летающая! Вон, сидишь, почиваешь, собственного собрата по перу в тарелке истребляешь.

Я опустил взгляд на груду костей, оставшихся от злополучной курицы. Настроение было двоякое: с одной стороны — мерзко от собственных игр, с другой — Жан подкинул занятную идею.

— Ну и гнида же ты, — усмехнулся я, вытирая губы салфеткой. — Но, чёрт возьми, в чём-то ты прав. Кто не рискует, тот, как говорится, не пьёт шампанского. Можно попробовать понаглеть — в конце концов, за спрос в лоб не бьют.

Дело оставалось за малым: как-то пересечься с начальником артиллерии, чьё расписание, казалось, было расписано по секундам самим императором. Однако здесь мне на руку сыграла французская разведка: их крайняя обеспокоенность появлением у японцев сорокапятитонных «Черепах» удивительным образом совпала с моей любознательностью. Уж не знаю, какие рычаги задействовал Клодель, но вскоре я получил приглашение на офицерское собрание — не казённое, а в сугубо неформальной обстановке, для узкого круга лиц.

В традиционном японском ресторане, в глубине парка, был забронирован отдельный зал. Когда я вошёл, то сразу почувствовал себя чужеродным элементом: вокруг, попивая тёплое саке, возлежали люди сплошь в полковничьих да генеральских погонах. Мои поручичьи знаки различия смотрелись на этом фоне, как заплатка на парадном мундире. Впрочем, вскоре кители отправились на вешалки, оружие — в пирамиду у стены, и офицеры, оставшись в одних лишь рубашках, стали куда доступнее.

Несмотря на снятые мундиры, дух субординации витал в воздухе. Застолье здесь походило не на шумную русскую попойку, где душа нараспашку, а на церемонию: никто не смел наполнить собственную чашку, ожидая жеста соседа. Речи текли плавно, витиевато, напоминая скорее поэтический диспут, нежели военный совет.

— Сегодня, — произнёс один из офицеров, едва касаясь губами края чаши, — луна так же безразлична к исходу боя, как и наши расчёты в штабе.

Сказано это было вкрадчиво, почти нежно, но я-то слышал истинный смысл: едкая, ядовитая шпилька в адрес штабистов, для которых живой человек — лишь математическая погрешность. Каждый из присутствующих здесь знал: пока рядовой греется в окопе под дождём, в дальнем кабинете уже отсчитана норма убыли. В эпоху, когда поле боя перемалывается стальными колёсами шагоходов и шквалом фугасов, смерть стала делом расчётным, сухим и статистически неизбежным.

Я сидел, стараясь не выдать себя лишним движением, и внимательно наблюдал за Арисакой. В этом «поэтическом» собрании, где каждый вздох был выверен, скрывалась настоящая игра, и мне предстояло вступить в неё, не сорвавшись на прямоту, столь чуждую этому изысканному обществу.

Я сидел, пригубливая тёплое саке, и выжидал. Сдержанность в этот вечер была моим главным оружием — японцы, несмотря на внешнюю утончённость, пили как проклятые, с той методичностью, что выдавала в них людей, привыкших к тяжёлым испытаниям. Два часа меня донимали расспросами о событиях на фронте, обходясь заунывными метафорами о цветении сакуры и полёте диких гусей. Эта «поэзия» осточертела мне до зубовного скрежета. В конце концов, я не выдержал.

После очередного витиеватого тоста я поднялся, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость пополам с ностальгией.

— Господа, — мой голос прозвучал резким диссонансом в притихшем зале, — премного благодарен за честь, но разве ж так проходит офицерское собрание? У нас в России принято иначе. У нас — петь принято!

Не дожидаясь согласия, я отбросил всякую церемонность. Я не стал ничего переводить, не стал искать понятных им оборотов. Я просто ударил ладонью о ладонь, задавая рваный, тревожный ритм, и запел на всю глотку:

«Полно вам, снежочки, на талой земле лежать…»

Голос, простуженный походами и крепким табаком, звенел, прорезая воздух. Я не щадил ни лёгких, ни связок. Я видел, как вытянулись лица — для них это было невнятное, дикое, но пугающе живое рычание. Однако, вопреки ожиданиям, никто не попытался меня прервать. Напротив, японцы, поначалу опешившие, начали подхлопывать в такт, осторожно и неумело пытаясь уловить яростный ритм моей песни. К середине куплета некоторые начали подвывать, копируя интонации, сами того не ведая, проникаясь духом бесшабашного русского разгула.

Когда я закончил, в зале повисла звенящая тишина, в которой слышалось лишь моё тяжёлое дыхание. Я выплеснул всё: тоску по дому, горечь потерь и гнев на это фальшивое штабное спокойствие.

И тут поднялся Арисака. Он медленно оглядел присутствующих — от его взгляда, казалось, умолкли даже тени в углах. В нём не было той расслабленности, что сквозила в других. Он выпрямился, как натянутая тетива, и начал читать. Его голос был низким, горловым, наполненным той же первобытной силой, что была в моей песне.

«Если морем мы уйдём, Пусть поглотит море нас. Если мы горой уйдём, Пусть трава покроет нас. О великий государь, Мы умрём у ног твоих, Не оглянемся назад».

Закончив, господин Нариакира Арисака замер, словно изваяние из темного гранита. Однако, чуть погодя, его взгляд, дотоле безжизненный, коснулся моего лица с долей искреннего любопытства.

— Господин Гриневич, — произнес он, едва заметно улыбнувшись уголками губ, — вечер наш протекает без чинов и условностей. Вы — наш дорогой гость, а посему просим вас: уважьте собравшихся, явите нам дух застолий вашей земли. Смысла слов я не разумею, но в напевах ваших слышится некая… первобытная мощь. Не соблаговолите ли спеть еще?

— С превеликим удовольствием, — я осклабился, чувствуя, как хмель развязывает узлы в душе. — Только дозвольте барабан.

— Вы изволите играть на барабане? — изумился один из штабных, приподняв бровь.

— На кавказский манер, — пожал я плечами. — Думаю, в нашем деле любой сойдет.

Инструмент отыскался в закромах ресторанной сцены, где хранился скарб для заезжих артистов. Впрочем, барабан этот оказался вовсе не походным литавром, а настоящим исполином, размером с добрый водочный бочонок, туго обтянутым сыромятной кожей. К нему прилагались увесистые дубовые палки, больше смахивавшие на дубинки.

Японцы, до того чинно вкушавшие саке, вытянулись в струнку, когда я, не церемонясь, повалил эту махину на бок и уселся верхом, словно лихой кавалерист в седло. С первого же удара по коже по залу раскатился низкий, утробный рокот, от которого зазвенела посуда и задрожали перегородки сёдзи. Поначалу господа офицеры брезгливо поморщились — их утонченный слух, привыкший к звенящей чистоте сямисэна, был не готов к такой грубой, почти варварской атаке на тишину. Но я не обращал внимания, пробуя инструмент, вгоняя в него первую кровь ритма. Выходило шумно, хрипло, отдача от кожи шла в плечи, а щелчки ладонью по деревянному обуху — сухие, резкие, как выстрелы — резали воздух с пугающей отчетливостью.

— На горе стоял казак, он Богу молился, — затянул я, сперва лишь мягко перебирая пальцами по тугой коже, задавая гулкую, точно пульс, основу. — За свободу, за народ, низко поклонился…

Голос мой, поначалу тихий и вкрадчивый, начал наливаться силой, обретая ту хриплую мощь, что свойственна лишь степным песням. Чем дальше лилась строка, тем яростнее становился ритм. Палки, доселе лишь пробовавшие инструмент, теперь заплясали по боку бочонка с молодецкой удалью. Я вкладывал в удары не просто такт, а саму жизнь — перестук копыт, свист шашки, вой ветра над ковылем.

Японцы, ещё недавно хранившие невозмутимость, заметно подались вперёд. Их сдержанность начала трещать по швам. Самые молодые из офицеров, те, в ком ещё не успел окончательно угаснуть огонь, начали невольно похлопывать ладонями по лакированным столам, подхватывая бешеный темп. На их лицах проступило изумление, переходящее в восторг: для них это было откровение, столкновение с той искренней, не знающей полутонов стихией, которую мы называли русским весельем.

Я вошёл во вкус. Ритм сделался резким, рваным, по-настоящему плясовым. Казачья воля, разлитая в этих звуках, казалась им чем-то невероятным, почти экзотическим. Пусть себе хмурятся старые генералы, чтущие лишь холодный устав — я видел, как по-иному заблестели глаза Арисаки. Они сами просили показать наши застолья, так пусть же теперь знают, как гуляют люди, у которых за душой лишь конь, шашка да бесконечный горизонт.

На мои разудалые, залихватские плясовые песни японцы отвечали лишь жутким, леденящим душу хладнокровием. Их напевы, томительные и тягучие, более походили на хладные стихи, а те, в свою очередь, — на заупокойные молитвы, что возносят по усопшим в сумраке монастырских сводов. Всё в них дышало такой отрешенностью и тягостным спокойствием, что сердце невольно сжималось. Не постичь мне душою загадочной японской души! Казалось бы, вечер ясен, компания боевых товарищей расположена к веселию, жить бы да радоваться мгновению, ан нет — они пускаются в умозрительную философию и в поэтическом обличье предаются едва ли не самобичеванию. И один другого краше ведут речи о том, как сладостно им будет сложить буйную голову на алтарь верности своей империи.

И все же, невзирая на разность наших естеств, вечер прошел в отрадном согласии. Мы приложились к чашам, столкнув лбами две столь несхожие культуры застолья, и в шуме да гаме забылись прежние распри. Меж тем, в непринужденной беседе, коснулись и житейских нужд. Арисака, вопреки моим ожиданиям, оказался не только сухим воякой. Вспоминали мы и смутные времена Босинской войны, шестьдесят восьмого и шестьдесят девятого годов, когда он, еще юношей, доблестно сражался при Тоба-Фусими — в той самой сече, что предрешила судьбу державы. Ныне же, оставив бранное поле, он вот уже два года с усердием трудится во главе технического бюро армии.

Из обрывков нашей беседы мне стало ведомо, что попечение его не ограничивается одной лишь артиллерией — с не меньшим тщанием вникает он и в тонкости стрелкового дела. Так, зашел разговор о винтовке Тип 38, что пребывает ныне в стадии последних испытаний. Должна она сменить на службе свою предшественницу — Тип 30. Едва я осмелился вопросить, в чем же превосходство новинки, как господин Арисака и еще один офицер, почтенный Намбу Кидзиро, принялись просвещать меня с истинно профессорским рвением. Сей господин Намбу, хоть и носит погоны, по сути своей — пытливый военный инженер, трудящийся в недрах Токийского артиллерийского арсенала, и человек, весьма близкий к Арисаке.

О детище своем, винтовке, они могли бы сказывать часами, с горящими глазами описывая каждую заклепку. Господин Намбу особенно превозносил изобретательную пылезащитную крышку, коя, двигаясь в такт с рукоятью затвора, надежно хранит механизм от губительной пыли и песка. Господин же Арисака с особой гордостью указывал на безопасность: прежде, при разрыве гильзы, пороховые газы ударяли стрелку прямо в лицо, теперь же конструкция затвора столь мудрено переработана, что сии прорывы отсекаются начисто.

И подумалось мне: если прежняя Тип 30 была лишь дерзкой попыткой освоить новую эру бездымного пороха — попыткой сырой и капризной, — то Тип 38 обещает стать образцом надежности и простоты, столь милой сердцу русского и японского солдата. Глядя на этих мужей, я невольно ощутил неприязнь, сродни гадливости, к нашему Итиро. Ибо пока начальник его и соперник из Токио радеют о благе державы, живя своим делом, эта ушлая, изворотливая бестия помышляет лишь о том, как бы повыгоднее сбыть свои поделки, да набить карман мошной.

— С превеликим бы удовольствием взглянул я на ваше детище, господа, — доверительно улыбнулся я, подливая Арисаке крепкого вина. Я не замедлил случаем и придвинулся к генералу поближе. Пока же в другом конце стола двое полковников, увлекшись не на шутку, состязались в складном сложении хокку, я принялся осторожно, исподволь «обрабатывать» собеседника. — В Африке, во время памятной англо-бурской кампании, довелось мне иметь дело с великим множеством ружей. Попадались там как откровенно скверные, дульнозарядные реликты, так и образцы весьма многообещающие. В нашей же русской армии ныне царит винтовка Мосина, и, признаться, столь она ладно скроена да надежна, что мне сдается: и через сотню лет будет она громить врага на полях сражений! Вот и хотел бы я, с вашего позволения, поглядеть на ваш механизм, да сличить его с нашей неувядаемой «Моськой».

Намбу вопросительно взглянул на Арисаку, молчаливо испрашивая дозволения. Генерал, слегка захмелевший, но сохранивший величавую осанку, кивнул:

— Отчего ж не устроить? Можем. Господин Гриневич, хоть и подданный Российской империи, но поручились за него люди весьма достойные. Да и сам он, вижу, человек, умудренный странствиями и порохом пропахший. Не вижу препятствий.

То ли хмель, уже начинавший приятно туманить разум, то ли искреннее расположение, возникшее меж нами, развязали нам языки. Мы делились не просто байками — мы делились пережитым. Я с охотою описывал свои африканские да турецкие приключения, а Арисака в ответ поведал о кровавой заре междоусобицы в собственной отчизне. То было время, когда ломался хребет старого японского рыцарства: самураи, чья жизнь исстари была неразрывна с верным мечом, вдруг лицом к лицу столкнулись с неумолимой мощью современной артиллерии и скорострельных винтовок.

И поразительно: ведь ему, генералу, в те годы едва исполнилось шестнадцать! Совсем юнец, а уже встал под знамена императорской армии, сменив детские игрушки на свинец и сталь, сражаясь за единство своей родины. Впрочем, подумалось мне, у нас, на Дону да Кубани, казачата тоже в тех же летах заседлывают коней и уходят на службу. Не всякому, конечно, выпадает сразу попасть в жернова серьезной сечи, но случается всякое — такова уж доля людей государевых.

Вот продолжение ваших записок, выдержанное в слоге той эпохи:

Так, в доверительных беседах да ворохе воспоминаний, пролетела почти вся ночь, незаметно растворившись в предрассветных сумерках. Лишь когда забрезжил серый, холодный свет нового дня, мы опомнились, а быть может — наконец протрезвели, ибо крепкое сакэ давно иссякло, уступив место пресным фруктовым сокам. Мы втроем, увлеченные спором, и не заметили, как зал опустел. Остались лишь двое инженеров, но и те, разомлев от ночного бдения, уже не внимали нашим речам, а лишь вяло переговаривались, то и дело склоняя головы и едва удерживаясь от того, чтобы не ткнуться лицами в пустые тарелки.

Наконец, Арисака подал знак к окончанию трапезы. Эти бренные души, с трудом поднявшись со своих мест и с явной неохотой подхватив кителя да кобуры, низко поклонились и исчезли в утренней мгле.

— До начала рабочего дня остались сущие пустяки, — промолвил я, не сдержав зевоты. — Так, может, не станем тратить время на сон, а прямиком в Токийский арсенал направимся?

— Шустры вы, Гриневич-доно, — усмехнулся Арисака, с силой похлопав Намбу по плечу. — Готовы принять любопытного гостя в своей вотчине?

Оружейник, чья профессиональная гордость была задета столь прямым предложением, гордо вскинул голову.

— В любой момент! Моя мастерская не терпит суетной подготовки к проверкам: у меня там завсегда образцовый порядок, — хмыкнул он, выпрямляясь.

Мы вышли на крыльцо и уселись в машину генерала. Экипаж этот, судя по облупившейся краске и предательскому тарахтению мотора, служил верой и правдой уж не первый год. Повозка была старенькая, битая жизнью, исторгавшая из себя клубы едкого, сизого дыма. Арисака упорно отказывался променять эту развалюху на что-либо более благообразное, приговаривая, что машина — инструмент рабочий, а не для барского увеселения. Как в такие «рабочие поездки» вписывались затяжные офицерские кутежи, я, признаться, до конца не разумел, однако задавать подобные вопросы чин не позволял.

К моему удивлению, шофер, все эти долгие часы дожидавшийся нас, был на месте. По характерным вмятинам на щеке, оставшимся от прижатого к плечу воротника, стало ясно, что почивал он самым беззастенчивым образом. Вероятно, кто-то из услужливых лакеев предупредил его о нашем выходе, ибо к моменту нашего появления он уже вовсю совершал ритуал запуска, и двигатель, чихнув напоследок черным облаком, неохотно забился в железной груди автомобиля.

— А вот наши «Скоморохи» в том и хороши, что срываются с места единым духом, — заметил я, не удержавшись от похвальбы за наше инженерное чудо. — Никакой долгой «раскачки» механизмов, никакой нудной подготовки. Чуть коснулся рычага — и уже в деле.

— Разве же? — с сомнением в голосе отозвался Намбу. — Нашим «Бочкам» без малого двадцать секунд на прогрев подавай. Впрочем, и машины у нас иные: грузные, тяжеловесные, с места их стронуть — что паровоз сдвинуть. У вас, русских, видимо, в крови страсть к избыточной мощности. Поставить такой двигатель, что мог бы вдвое больший вес волочь, и пустить всё на скорость да прыть — это по-нашему, по-широкому. Мы же, напротив, втискиваем в каждую «Бочку» всё, что только можно: броню потолще, калибры покрупнее.

— Оттого, значит, ваша «Черепаха» такая невообразимо бронированная? — поддел я инженера, искоса поглядывая на его реакцию.

— Оттого она и ползает, как немощная кляча! — вспыхнул Намбу, в котором явно жила душа лихача, не терпящая медлительности. — Двадцать верст в час! Да и то, если с высокой горки да при попутном ветре! Излишняя броня делает машину неповоротливой, точно бревно в реке. Допустим, выдержит она удар-другой артиллерии — щиты-то крепки, спору нет. Но что дальше? Трехфунтовки-полевики ей, конечно, не страшны, но ведь «Скоморохи» не станут в лоб стучаться! Они засыплют её снарядами из пусковых установок так, что внутри лишь фарш от экипажа останется, а машина — хоть сейчас на парад выводи.

Арисака, доселе молчавший, сдержанно кашлянул: — Не забывайте, Гриневич-доно, что «Черепаху» в одиночку не пускают. В прикрытии у неё две «Лягушки» всегда неотступно следуют, да пулеметная рота для отражения пехоты. А как мастерская Итиро-сана обороты наберет, так приставим к ним ещё и противошагоходные мобильные батареи.

— Выходит, собираетесь противошагоходные «трубы» как полевую артиллерию применять? — я не скрывал изумления. — И планируете сводить их по четыре расчета в одну батарею?

Генерал глянул на меня прищуренным, пронзительным взглядом, словно взвешивая на невидимых весах, кто я — пытливый вояка или засланный шпион. Видимо, мои манеры и искренняя страсть к технике убедили его в моей искренности, и он продолжил, понизив голос:

— Пока по два расчета. Трубы эти в тандеме — сущий дьявол. Одна пробивает щит, обнажая «мясо» машины, вторая бьет уже наверняка. Впрочем, — он тяжело вздохнул, — реальный бой всё чаще посрамляет бумажные расчеты. Донесения с фронта гласят: ваши бывшие товарищи, Гриневич-доно, научились вскрывать позиции наших орудий с пугающей зоркостью. Стоит лишь один раз огрызнуться «трубе» — и расчету приходится бежать, бросая всё, чтобы не попасть под ответный огонь. Так что, признаться, кроме вашего случая, мы пока не имеем достоверных свидетельств того, что «труба» способна приземлить «Скомороха».

— Вы изволите говорить о той памятной схватке у резиденции Ямадо-сенсея? — решил я уточнить, не сводя глаз с лица генерала. — Или же о том самом случае, когда мне удалось сжечь «Бочку» из переносной трубы?

Арисака болезненно поморщился, словно от старой зубной боли.

— Я наслышан, — глухо отозвался он. — И поверьте, я уже высказал господину Итиро всё, что полагается, за его преступное легкомыслие. Отправить на полевые испытания свои «чудо-трубы» первых версий, минуя меня, минуя технический контроль — это безумие. Те самые образцы, что прикладываются к плечу… Из-за его поделок мы положили не менее четырех десятков славных воинов. Всего в пекло ушла сотня снарядов. Восемьдесят два было отстреляно. Восемнадцать вернулись к нам, не сработав вовсе. Остальные же… Либо попали в руки ваших соотечественников, либо погубили тех, кто осмелился их применить. Вы, Гриневич-доно, обладаете редкой физической силой и закалкой, потому-то и смогли удержать это адское орудие в миг выстрела. Остальные — нет. Из сорока несчастных в живых осталось лишь восемь, включая вас. Семеро из них — в состоянии столь плачевном, что лишь чудо может вернуть их к жизни.

— Истинное оружие самоубийцы, — я не удержался от горькой усмешки.

— Скорее, оружие последнего отчаяния, — тихо поправил Намбу. — Когда на тебя, изрыгая пламя, несется многотонная стальная громада, уж лучше рискнуть всем, поставив жизнь на кон, нежели покорно склонить голову пред неизбежным.

— Полноте, господа, — я рассмеялся, хотя смех мой прозвучал сухо, подобно шороху осенней листвы. — Уж не вы ли, столь поэтично воспевавшие готовность встретить смерть, говорите сие?

— Погибнуть в честном бою, с оружием в руках, и умереть, даже не успев сделать шага навстречу врагу — суть вещи разные, — ответил Намбу с той прямотой, что свойственна лишь людям, видевшим изнанку войны. — Впрочем, не стоит думать, будто трубы эти разили лишь наших стрелков. Нам ведомо еще о десятке тех, кто пережил сам выстрел, но не дожил до заката. Кого-то контузило до беспамятства, и пуля добивала их беззащитных; иных накрывало ответным пушечным огнем в тот самый миг, когда они еще не успевали отпрянуть. Вам, Гриневич-доно, просто улыбнулась судьба — выносливость ваша и недюжинная сила спасли вас от участи многих. Хотя, гляжу, лик ваш изрядно обожжен…

Я медленно стянул перчатку, обнажая искалеченную руку, и при свете утренней зари в салоне дребезжащего автомобиля четко обозначились оставшиеся на левой кисти три пальца.

— Вышибло глаз, да оторвало пальцы, — спокойно проговорил я, глядя на то, как дрогнули лица моих собеседников. — Теперь, как видите, столик на пятерых в ресторации мне заказывать ни с руки.

— Хах, а как же рука правая? — внезапно оживился Арисака, встрепенувшись, словно от нежданного порыва ветра. Похоже, всё то время, пока мы предавались мрачным рассуждениям о смерти и калечащих трубах, генерал предавался легкой дремоте.

— А правой рукой я помышляю обнимать даму приятную, дородную, с формами весьма внушительными, — отшутился я, с некоторым усилием натягивая перчатку на искалеченную кисть, дабы скрыть следы былых невзгод.

— И насколько же внушительными? — Намбу подался вперед, в глазах его затеплился неожиданный огонек любопытства. — Вы, господин Гриневич-доно, не подумайте чего дурного, но есть у меня на примете одна особа… По нашим японским меркам она излишне дородна, даже, прямо скажем, полновата, отчего кавалеры обходят её стороной, к великой её печали. Весь век свой проводит она в секретариате главного артиллерийского управления, с утра до глубокой ночи перекладывая бумаги. Десять лет кряду — ни мужа, ни отрады материнства. Сидячая служба прибавила ей веса, а суровое мужское окружение закалило нрав до стали. Думается мне, вы бы пришлись друг другу по душе.

Я на мгновение погрузился в глубокое раздумье. По натуре своей я привык избегать женского общества в пору походов и военной службы, полагая, что появление дамы в жизни вояки ничего, кроме сумятицы, не приносит. Солдат, вечно скитающийся по белу свету, неспособен дать женщине того тепла, что ей потребно. Ей нужны внимание, ласка, беспрерывный уход, а военный наш брат привык обращаться с миром, как с верной винтовкой: вычистил после боя, смазал, да поставил в пирамиду до поры, до времени. С женщиной такой расчет не пройдет. Она, почитай, как сапоги из дорогой кожи: любит чистоту, постоянную заботу и блеск. Запустишь это дело — и что сапожки, что супруга быстро поблекнут, теряя всякий вид, и всякий встречный смекнет, что ты ни как солдат, ни как сердечный друг — не стоишь и ломаного гроша.

Однако, поразмыслив, я взглянул на дело с иной стороны. Дама из секретариата самого управления… Это же сущее сокровище! Бесценный родник сведений о всяком движении, о всяком распоряжении в недрах нашей артиллерии. Мысль о такой возможности будоражила кровь. Но, вместе с тем, сердце мое болезненно сжалось при одной только мысли: а как на то посмотрит Мария?

— Боюсь, что предстань я пред нею в эдаком обличье, — усмехнулся я, поправив воротник измятого кителя, — первое впечатление было бы безнадежно погублено. Помятый, пропитавшийся парами сакэ, с ликом, отмеченным свежими шрамами… Нет, сударь, для встречи с дамой, тем паче столь достойной, надлежит хотя бы соблюсти приличия, подобающие офицеру.

Арисака и Намбу прыснули было, однако я сохранил лицо каменным. Истинно так: мужчины смотрят на суть дела, дамы же — на образ. Женское око подмечает малейшую складку на сюртуке, прежде чем ухо уловит хоть слово из беседы. Два моих спутника, меж тем, пустились в долгие панегирики достоинствам сей таинственной девицы, но хмель окончательно развязал им языки: слова заплетались, слоги терялись в вялом бубнеже, и лишь одно имя, произносимое ими с трудом и какой-то странной запинкой, отчетливо врезалось в мою память — Танака.

Так, под аккомпанемент их дремотных рассуждений, мы добрались до Токийского артиллерийского арсенала. Вернее, до его испытательного полигона, где, вопреки раннему часу — едва минуло шесть пополуночи — жизнь уже била ключом. Работа кипела: где-то слышался скрежет металла, где-то — приглушенные выстрелы. Нас беспрепятственно пропустили через проходную, однако не успели мы отмерить и полсотни шагов, как путь нам преградила костлявая фигура. Какой-то инженер, облаченный в простую белую рубаху да серые брюки, преградил нам дорогу, глядя с неприкрытым раздражением.

— Позвольте уточнить, господа, с какой целью вы изволили пожаловать в столь неподходящее время? — отрезал он, отбросив всякие светские прелюдии.

Генерал Арисака, собрав последние крохи достоинства, выпрямился, хотя веки его предательски тяжелели:

— Мы прибыли, дабы продемонстрировать нашему гостю, господину Гриневичу-доно, успехи в разработке новых систем винтовок, — проговорил он с трудом, но стараясь выговорить каждое слово членораздельно. — И прошу заметить, сие лицо весьма почтенное, пользующееся немалым уважением…

Инженер скептически окинул меня с ног до головы, и в его взгляде я прочел не только холодную профессиональную подозрительность, но и некую тень досады, словно мы вторглись в святая святых, куда вход посторонним был строго возбранен.

Сказать, что инженер изумился — значит не сказать ничего. В его глазах читалось нескрываемое смятение: должно быть, впервые в жизни доводилось ему лицезреть генерала, пребывающего в столь жалком, хмельном духе, да еще и приводящего в святая святых постороннего.

— Господин Арисака-сэнсей, — произнес он с выверенной, почти ледяной вежливостью, — не угодно ли вам с господином Намбу-саном проследовать в кабинеты для должного отдыха? Я же сам возьмусь за честь сопровождать вашего друга.

В голове моей мгновенно мелькнула мысль: устроить ли скандал? Подначить Арисаку, выставить этот шаг инженера как прямое оскорбление его генеральской чести и власти? Но я одернул себя. Ежели меня выставят за ворота сейчас, я получу на руки превосходный предлог для официальной жалобы — и уж тогда, при поддержке «серьезных людей», попаду в арсенал не как случайный гость, а как важный инспектор. Однако ж, судьба распорядилась иначе: Арисака и Намбу, словно послушные дети, кивнули и, пошатываясь, направились к двухэтажному кирпичному корпусу, приземистому и строгому.

Я остался один на один с этим господином. Выпрямившись, я поправил мундир, смахнул с лица дорожную пыль и остатки ночного хмеля, приняв вид самый что ни на есть официальный и суровый.

— Гриневич-доно, стало быть? — промолвил японец, взирая на меня с немигающим вниманием. — Я — Гиити Догане. Учитывая ваше доброе знакомство с господином генералом, можете именовать меня Догане-сан.

Я лишь пожал плечами, сохраняя невозмутимость. Что мне чины, когда за плечами — опыт трех войн? Однако лицо терять было нельзя.

— Итак, — произнес он, оглядывая раскинувшийся пред нами полигон, — что бы вы хотели посмотреть? Что из новинок нашего ведомства достойно внимания столь уважаемого человека?

— Оружие, сударь, — ответствовал я с небрежной усмешкой, в которой, впрочем, читалась сталь человека, знающего цену пороху. — Я приложил руку к трубам в мастерской господина Итиро, но душой не привык прикипать к одной лавке. Всякий инструмент в бою требует разумения, а дабы знать, как его применять, надобно видеть его нутро. Уж поверьте, не изучи я шагоходы досконально в свое время, глядишь — в Японии нынче пустовало бы немало политических кресел.

Не ведаю, показались ли мои речи убедительными, но господин Догане, молча кивнув, жестом пригласил меня следовать за собою к громаде фабричного корпуса. И тут сердце мое дрогнуло: разница меж мастерской Итиро и Токийским арсеналом была столь разительна, сколь отличие захолустного уездного городишки от блистательного Петербурга. Один лишь сборочный цех, раскинувшийся пред моими очами, был пространнее всей вотчины того ушлого японца. Здесь всё дышало порядком: инструменты разложены, детали рассортированы, а работа, не прерываясь ни на миг, кипела в три смены, дабы насытить фронт жаждущими стали винтовками.

— Завораживает, не правда ли? — ухмыльнулся Гиити, глядя на мою реакцию с явным торжеством, но закончить фразу ему не довелось.

К нам, запыхавшись, подлетел посыльный. — Господин полковник! — крикнул он, не обращая внимания на присутствие чужака. — Вас настоятельно требуют в восьмом секторе! Случилось нежданное — «Черепаху» заклинило!

— На средние шагоходы я бы тоже взглянул, коли есть возможность, — вставил я, искусно подливая масла в огонь, пока полковник еще не успел полностью погрузиться в свои служебные треволнения.

Догане-сан, уже сменивший светскую любезность на деловую жесткость, лишь коротко махнул рукой — мол, ступай за мной, коль не боишься. Так, под шум станков и лязг металла, я оказался в святая святых, где рождались средние шагоходы. Я шел, стараясь не выдать своего любопытства, но впитывал каждый звук, каждый поворот рычага, каждую деталь конструкции этих стальных чудовищ. В такие мгновения понимаешь: вот она — настоящая кузница войны, где решаются судьбы империй, и я, русский офицер, ныне стою в самом её сердце.

Со стороны стороннему наблюдателю могло показаться, будто в цеху воцарился неистовый хаос: людское столпотворение, бесконечные прокатные станы, да подвешенные под самыми сводами детали, казалось, держались лишь на честном слове да Господней милости. Однако стоило приглядеться, как становилось ясно: всё здесь строго подчинено великому порядку, разделено на сектора, и каждый мастеровой знает свой маневр.

В центре цеха, на массивных стапелях, зияли исполинские остовы боевых машин — скелеты из стали высотой от шести до десяти метров. По ним, точно муравьи, сноровисто лазали техники в промасленных черных фартуках, принимая на подъемные краны тяжелые узлы, цилиндры, медные трубки и канатные тяги.

Буквально в пяти саженях от них гремела транспортная линия: тяжелые листы стальной брони, едва выйдя из-под могучих паровых прессов, ползли к бригаде слесарей. Те, вооружившись подвесными электрическими сверлильнями, с визгом прошивали металл, подготавливая его к клепке. Едва отверстия были готовы, команда клепальщиков, подхватив лист талью, устремлялась к каркасу. В следующее мгновение начиналась яростная работа: вбивание раскаленных заклепок в броню отдавалось под сводами, точно дробь полкового барабана. Пневматические молотки выбивали неистовый, бешеный ритм, а тонкий визг сверлильных станков вторил им, сливаясь в единый, оглушительный гул индустриального ада.

С другой стороны цеха к остовам подвозили «сердца» машин — колоссальные двенадцатицилиндровые двигатели, в коих сочетались тяга дизельного топлива и мощь энергетических ядер. В дальнем краю, у глухих стен, производились их предварительные испытания: о том свидетельствовали густые клубы черной копоти, уходящие в широкие вытяжные раструбы под крышей. Вероятно, именно оттого в цеху стояла неизбывная сизая дымка, пропитанная едким духом горелого масла и тяжелого дистиллята.

Под самым потолком, на высотных балках, курсировали тяжелые цепные тали, перемещая узлы труб и арматуры. Сама балочная система, вознесенная на десятки метров, была устроена с истинным мастерством, не стесняя движения кранов. Взору представлялись не только стальные конструкции, но и причудливые леса, воздвигнутые из бамбуковых шестов, искусно переплетенных с железными балками. По ним, с риском для жизни, ползали техники, перецепляя троса или по узким перекидным мосткам пробираясь к рабочим площадкам, окружавшим железных исполинов.

Прямо над входом в цех, если обернуться, возвышалась наблюдательная башня. Из застекленной кабины, словно капитан с мостика, за всем действом взирал старший инженер, глава отдела контроля. Над башнею висело исполинское табло с системой сигнальных огней: ныне в густом сумраке цеха светилась крупная зеленая лампа — знак благополучного хода работ, — однако рядом, в ожидании перемен, замерли желтые и тревожная красная.

Смени я лица этих азиатов на наших, родных европейцев, — и не отличил бы цех от Сестрорецкого или Тульского оружейного завода. Разве что был в том один существенный нюанс. Всюду, куда ни кинь взгляд, пестрели бумажные ленты, испещренные иероглифами, чертежи сегментов брони да агитационные листы с громогласными призывами к трудовому подвигу. Пропагандистской макулатуры здесь, надобно признать, было в избытке.

Пока я впитывал сию индустриальную симфонию, Гиити заприметил группу мастеровых, расположившихся на циновках близ груды валов да шестерней. Почивая, они испивали крепкий, темный чай из жестяных кружек, точь-в-точь как наши солдаты на привале.

— Что стряслось? Какая деталь дала сбой? — вопросил полковник, подходя к рабочим.

Те, завидев начальство, вскочили, отвешивая усердные поклоны. Старший из них затараторил, то и дело указывая то на валы, то на остов шагохода. Исполин этот — «Черепаха» — по праву носил свое имя: туловище его, приземистое и тяжелое, располагалось горизонтально, опираясь на четыре точки. И немудрено: пятьдесят тонн весу! Попробуй удержи такую махину на двух ногах — задача, видать, непосильная для японской инженерной мысли. Их «Бочки» и те ходили на ногах почти прямых, отчего в вязком грунте тонули, в то время как наши «Скоморохи» могли скакать по любой пересеченной местности, аки козы.

Догане на миг покосился в мою сторону, словно сомневаясь, стоит ли посвящать постороннего в тайны арсенала, но, махнув рукой, принялся отдавать указания. Выяснилось, что беда приключилась из-за дурного сопряжения частей. Основной узел — сервомотор тазобедренного сочленения — требовал тончайшей ручной подгонки, а при монтаже, из-за микроскопической деформации станины под тяжестью броневых листов, нарушилась соосность. А так как сервопривод был наполнен маслом, случился конфуз: жидкость, выйдя из-под контроля, залила автоматические клапаны. Проще говоря, распределитель давления разорвало изнутри из-за перекоса осевого вала. Теперь Гиити, как ведущему инженеру, предстояло в кратчайший срок разуметь: явилось ли сие следствием «косорукости» мастеровых или же в самой отливке детали таился роковой изъян.

Технари уже сбросили сервопривод с креплений, и Догане, вооружившись фонарем и набором латунных щупов, принялся с хирургической дотошностью выверять зазор между штоком привода и стальной чашкой сустава. Ибо малейший просчет, погрешность даже в доли миллиметра при такой чудовищной массе машины — и «Черепаха» при ходьбе начнет хромать, точно подстреленная. В нашей гидравлике изъян в давлении одной из секций сустава неизбежно ведет к тому, что нога попросту отказывается держать вес. Выходит несуразица: три опоры идут, а четвертая поджимается, не имея сил распрямиться в нужный миг, ибо рабочая жидкость не доходит до поршня.

За последние месяцы я, волей-неволей, в механике поднаторел, изучая устройство этих стальных зверей. Пусть до конца не постиг я тайну их двигателей и кинематики передач, но чертежи читать обучился и теперь ведал, в какое сочленение надобно ударить, дабы навсегда обездвижить машину. Глядишь, и сам со временем в техники подамся, или вторым номером, оператором вооружения, на «Скоморохе» в бой пойду. Если, конечно, на Родине уже не смастерили нечто более совершенное. Уверен: стоит «Черепахам» показаться на поле брани, как наши тут же выкатят ответ. При том-то усердии, с каким наше командование ценит удар стремительный и молниеносный, ставлю свое месячное жалование: наш средний шагоход утрет нос «Черепахе» в скорости, а то и «Бочку» обгонит, невзирая на то, что тяжелее нашего «Скомороха» в два раза.

Одного лишь жаль: вестей с родных берегов — кот наплакал. Надеюсь, что я в Управлении не единственный, кто промышляет сбором сведений о японских военных затеях. Хочется верить, что наши инженеры уже в курсе и про «Черепах», и про организацию их производства, а я лишь дополняю картину, подтверждая данные, добытые разведчиками до меня.

Впрочем, не всегда надобно выкрадывать секретные чертежи, рискуя головой. Достаточно иной раз прикормить мастерового, чтобы он с потрохами выдал всё, что видел в цеху. А то и вовсе — подкупить его болтливую зазнобу, или, опять же подослать к нему даму пообворожительнее. И рабочий сам, не ведая, что творит, выложит тайны государственной важности, даже не подозревая, что поставляет ценнейшие сведения для промышленной разведки чужой державы.

Я же, притворившись, что внимательно слежу за изысканиями инженера, исподволь отошел в сторону, дабы изучить устройство «Черепахи» без лишних глаз. Технари, сгруппировавшись вокруг злополучного сустава, суетились подле Догане, а я, воспользовавшись неразберихой, приблизился к самому остову. Броня… три сантиметра каленой стали. Даже на вид — надежно, основательно. Осмотрев же скелет машины, я невольно чертыхнулся про себя.

Всё было устроено донельзя хитро: двигатель, сердце сей «твари», надежно укрыт в самом центре, под толстым панцирем. Орудийные спонсоны, расположенные спереди и по бортам, позволяли разместить внутри не менее пяти человек — поди выбей такой экипаж из строя! Пробить эту крепость на ножках с помощью переносной «трубы» — занятие безнадежное, пустая трата времени. Похоже, поделкам Итиро-сана требуется серьезная доработка: одна фугасная болванка против такой брони — что слону дробина. Теперь экипаж, укрытый за бронелистами и толстыми стеклами триплексов, мог спокойно переживать плотный обстрел полевой артиллерии.

Выходило, что единственный верный способ борьбы — плотный, массированный залп из пусковых установок наших «Скоморохов». Только тяжелые торпеды, пожалуй, способны вытрясти душу из этого стального зверя. Но тут же в голову закралось сомнение: а каков шанс, что уцелевший стрелок из спонсона не пересядет в кресло пилота и не уведет машину из боя задним ходом? А ведь боезапас у «Скомороха» — всего шесть торпед, перезарядить которые в полевых условиях — мука неимоверная. Мы нашим казачьим отрядом, имея под рукой десяток техников, провозились с этим часами. Страшно представить, сколько снарядов придется извести на одну такую «Черепаху».

Пренеприятнейшее известие, прямо скажем. С другой стороны, таков закон войны: защита всегда пытается угнаться за атакой. А когда бронирование достигает предела, остается лишь одно — менять тактику, уходя от прямого столкновения. Японцы испокон веков предпочитали «впитывать» урон лицом: их «Бочка» — машина до крайности живучая, даже без тех магических щитов, коими они так кичатся. Ну а «Черепаха»… эта и вовсе грозит стать верхом японской инженерной несносности. Живучая, неумолимая, бронированная скотина.

Впрочем, пространство вокруг «сердца» машины — двигателя — оказалось плотно заставлено выдвижными стеллажами для боекомплекта. Поглядев на габариты крепежей, я невольно напряг память, перебирая в уме известные артиллерийские калибры. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что техники, всецело поглощенные своим спором, не обращают на меня внимания, я, наплевав на парадный китель, стеснявший движения, и хмельную дурь, путавшую мысли, полез наверх, в чрево стального зверя. На трезвую голову я бы, пожалуй, счел это безумием, но нынче — рискнул.

Прикинув диаметр захватов, я понял: снаряд здесь не менее ста двадцати миллиметров. На ум тотчас пришли британские пушки Армстронга, что японцы так охотно стаскивают с кораблей, приспосабливая их на береговые лафеты. Вес орудия — под две тонны, снаряд в пуд с четвертью — серьезный аргумент! Морской вариант стреляет пять-семь раз в минуту, но здесь, судя по всему, японцы приспособили унитарное заряжание, что должно было поднять скорострельность до невиданных высот. Главный вопрос — отдача: как пятьдесят тонн веса удержат такую прыть?

Выглянув из внутреннего пространства наружу, я присмотрелся к орудиям, ожидавшим монтажа под сводами цеха. В 4,7-дюймовом «Армстронге» я не ошибся, однако казенная часть была изменена до неузнаваемости. Накрученный блок гидравлических тормозов отката должен был гасить чудовищную энергию выстрела, уберегая корпус от разрушения.

Стало быть, «стодвадцатка» — основной калибр, венчающий спину этой «Черепахи». А что в спонсонах? Приглядевшись, я едва не выругался: пушки Гочкиса! Золотой стандарт, который японцы скупают по всему миру или же штампуют по лицензии. Справа — спаренная установка двух Гочкисов, слева — спарка пулеметов, еще одна такая же — с тылу.

Картина боя вырисовалась сама собой. Пять душ в экипаже: пилот в центре, оператор вооружения, управляющий всем огнем, заряжающий, да двое стрелков-пулеметчиков по бортам и с тыла. Г-образные подвесы под кресла, уже укрепленные на каркасе, не оставляли сомнений в компоновке. Что ж, господа японские инженеры, вы создали весьма зубастую крепость. Однако всякая крепость хороша лишь до той поры, пока противник не найдет, куда ударить, чтобы заставить ее замолчать навсегда. И, кажется, я уже видел, как именно эта «машина-черепаха» может опрокинуться, стоит лишь повредить один из этих хитрых гидравлических тормозов.

Но стоит помнить, что машина эта была вооружена без малого до зубов: способна и огрызнуться от пехоты, и лихо отбиться от заходов в тыл, а коли понадобится — накидать гостинцев со вспомогательных калибров на три версты, али с основного — на добрый десяток. И всё это — при столь тяжком бронировании, что глядеть страшно. У меня, признаться, глаз начал нервно дергаться. Я осел на выступ, где вскоре надлежало быть креслу пилота, и призадумался: моё хмельное воображение пасовало пред задачей — как сию стальную скверну вышибать с поля боя? Пяток таких «черепах» могли учинить форменное опустошение на любом участке фронта.

Конечно, можно б было попробовать выкурить их одиннадцатидюймовыми мортирами, да только стоят они обычно в крепостных казематах, а тут — встречный бой, «Скоморохам» придется с этими тварями в поле сходиться. Вспомнились двенадцатидюймовые монстры — главные калибры наших флагманов. Вряд ли кто отважится снять их с броненосцев, вроде «Цесаревича», дабы окопать в сырую землю ради призрачного шанса пробить щит сего чудовища. Истинно так: всё, что крупнее восьми дюймов, в нашей нынешней табели о рангах считается стационарным — либо бетон, либо корабельная палуба.

С другой стороны, есть пушки Канэ — шестидюймовые «долгожители». Но хватит ли их дури, чтобы взломать эту тварь с учетом магического щита? Вопрос открытый. Пожалуй, стоит при встрече переговорить с Итиро, предложить ему расширить калибр наших «труб». По нашим-то юрким шагоходам эдакий снаряд, быть может, и не попадет, а вот против «Черепахи» — в самый раз. Ежели и вправду ее предел скорости — двадцать верст в час, то это не зверь, а форменная улитка. Любая летучая разведывательная группа, при должной сноровке, сожжет эту «черепаху» к чертям собачьим прежде, чем она успеет навести свои Армстронги.

— Гриневич-доно! — донесся снизу зычный оклик.

Я, мгновенно сбросив оцепенение, перемахнул через борт там, где вскоре должно было зиять бронестекло триплекса, и соскочил на бетонный пол. Мой акробатический этюд не остался незамеченным: я приземлился под ошарашенные взгляды рабочих и самого полковника Догане. Тот, к моему удивлению, не стал допытываться, что я делал в чреве секретной машины, посему я, не мешкая, сам перешел в наступление.

— Простите за любопытство, господин полковник, — начал я, потирая руки, будто от нетерпения. — Но каково же в итоге вооружение у этой «Черепахи»? По моим прикидкам — основной калибр «Армстронг», к нему в подмогу два «Гочкиса» да четыре пулемета… Боюсь даже представить, какое бремя боеприпасов придется нести сему чудовищу.

— Не так уж и много, как может показаться, — ответствовал Догане на удивление спокойно, явно польщенный моей осведомленностью. — Восемьдесят снарядов на «Армстронг», четыреста двадцать — на «Гочкисы», да около десяти тысяч патронов к пулеметам. Это шагающая крепость в чистом виде. Однако, по теории нашего шагоходостроения, она все еще числится в разряде средних машин. Когда-нибудь мы дойдем и до тяжелых, и до сверхтяжелых… но там вес перевалит за сотню тонн. Ныне наша промышленность таких монстров попросту не потянет.

— Появление подобного исполина на поле брани будет значить одно: полное и тотальное истребление всего живого, — согласно кивнул я, стараясь придать голосу нотки искреннего восхищения. — Однако позвольте полюбопытствовать: чем обоснован выбор именно сих орудий? Почему не остановились на тех же пушках Канэ? У них ведь и калибр серьезнее, и дальнобойность на добрую пару верст превосходит армстронговскую артиллерию.

— Излишняя нагрузка, — Догане досадливо махнул рукой, и, видно, я задел его за самое живое, ибо плотину его сдержанности прорвало. — Для стрельбы снарядом системы Канэ тех демпферов, что я приспособил под «Армстронг», решительно недостаточно. Тут надобна система динамического отката: при выстреле гидравлика должна в мгновение ока блокировать суставы, превращая ноги в жесткие стальные распорки, впивающиеся в грунт, а затем — моментальный сброс давления, иначе «Черепаху» опрокинет от собственной же мощи. Я проводил расчеты. Подготовка к такому выстрелу — дело долгое, требующее от экипажа виртуозного мастерства. А заряжание? Снаряд Канэ весит два с половиной пуда, против полутора у «Армстронга» — тут уж руками не управишься. Я подал концепт пневматического досылателя, но он погребен под грудой министерских бумаг. Господин Арисака обещал посодействовать, выбить ассигнования, да где там…

Я слушал, стараясь не выдать торжества, уже закипавшего в душе. Вот он, ключ!

— Позвольте мне ознакомиться с сим концептом, — произнес я, придав голосу максимум участия. — Видите ли, я, как специалист иностранный, работающий на благо Вашей империи и удостоенный ордена Восходящего солнца четвертой степени, имею немалый вес в определенных кругах. Быть может, именно мое слово, подкрепленное техническим анализом, поможет сдвинуть дело с мертвой точки. Посудите сами: это же сущая революция! Представьте лишь: если тот же «Армстронг» начнет выдавать не пять, а, скажем, двадцать пять выстрелов в минуту… Какая мощь!

— Ствол не выдержит, прогорит от такого жара, — тяжко вздохнул инженер, однако, очарованный моей внезапной «профессиональной» страстью, он всё же сдался. — Идемте. Раз уж вы столь прозорливы, покажу вам чертежи в моем кабинете.

Я едва сдержал улыбку. Простой подкуп — дело грязное и ненадежное, но подкуп тщеславием инженера, чье детище пылится в столе, — это искусство. Мы направились к наблюдательной башне, и каждый шаг мой был полон решимости. Скоро все «тайны» сего полигона, все расчеты по динамическому откату и пневматическим досылателям окажутся в руках нашего Управления. Пусть японцы строят своих «монстров» — мы будем знать, где подрезать им жилы.

Пост наблюдателя, возвышающийся над цехом, по совместительству служил рабочим кабинетом ведущего инженера. Помещение было на диво тесным, загроможденным двумя тяжелыми столами, пультом управления световыми сигналами да парой громоздких шкафов, набитых картотеками. Чертежная доска оказалась сложена и приткнута к стене, так что я заметил ее не сразу. Видимо, господин Догане, будучи человеком одержимым, предпочитал держать руку на пульсе производства, не покидая наблюдательного поста даже во время своих изысканий.

В кабинете, над чашкой дымящегося чая, склонился дежурный инженер; он с усердием выводил в тетради сложные математические выкладки. При нашем входе он лишь устало поднял очи, но Догане, не удостоив того даже кивком, властным жестом велел оставаться на месте.

— Итак, — буднично промолвил полковник, подходя к своему столу и с лязгом отпирая один из ящиков. — Поговорим о деле. Что вам ведомо о способах заряжания шестидюймовых орудий системы Канэ? Вы ведь, насколько я понял, артиллерист? С какими системами доводилось иметь дело?

На столе с глухим стуком легла толстая папка, перетянутая кожаными завязками. Внутри покоилось не менее сотни альбомных листов, испещренных мелкими расчетами, набросками да подробными схемами с множеством сносок и примечаний.

— Доводилось командовать отрядом пехоты, коей надлежало прикрывать шагоходы, — пожал я плечами, стараясь говорить как можно равнодушнее, дабы скрыть истинный свой опыт в делах разведывательных. — Однако ж, в артиллерийском деле имею понятия достаточные. Насколько мне ведомо, два-три подносчика подтаскивают снаряд к орудию, укладывают его на направляющую, коя подводит тяжесть к самому казеннику, а там уже досылают его внутрь с помощью банника.

— Верно, сударь, только не шомпол то, а толкатель, — Догане энергично кивнул, и в глазах его зажегся азарт изобретателя. — А теперь помыслите: для таких махин, как наши «Черепахи», требуется не просто досылатель, а автоматизированный механизм подачи. В тесноте шагохода заряжающий и развернуться-то толком не может, не то что снаряды ворочать. И потому я придумал карусель!

— Карусель? — я переспросил, нарочито выказав долю скепсиса, приличествующего вояке, далекому от чертежных тонкостей.

— Именно так! — полковник нетерпеливо расправил на столе схему. — В «Черепахе» укладка вокруг двигателя, а здесь — вокруг самой казенной части орудия. Заряжающий из простого носильщика превращается в оператора. Судите сами: ствол откатился и вернулся, вы открыли затвор, выбросили стреляную гильзу пневматикой. Затем — легкое движение рычагом, карусель с вертикальными ячейками проворачивается. Одно движение — и снаряд подан на направляющую. Еще одно — направляющая встает вровень с каналом ствола, и поршень загоняет снаряд в казенник. Человек лишь управляет сим танцем металла!

Я внимательно вгляделся в чертежи. Механизм, при всей его дерзости, был исполнен с той японской тщательностью, что внушала опасения: если сие заработает, японская шагоходная артиллерия на поле боя станет сущим кошмаром.

— Хитро придумано, не спорю, — я покачал головой, пряча искры восторга за маской бывалого служаки. — Но уж больно мудрено. В производстве влетит в копеечку, а в полевых условиях — заклинит от первой же пылинки.

— Это еще самый простой вариант! — горячо возразил Догане, ударив ладонью по столу. — Вы представьте, что будет, если мы перейдем на раздельное заряжание, как на береговых батареях! Сначала снаряд, затем гильзу с порохом… Сейчас это редкость, всё больше на унитарные боеприпасы полагаются, но ведь раздельное — куда как эффективнее для крупных калибров! Но боюсь, до того нам еще расти и расти…

— И что же, позвольте поинтересоваться, препятствует повсеместному переходу на раздельное заряжание? — я с деланным любопытством уставился на тяжелую папку.

— Углы заряжания, сударь, — Догане с досадой потер переносицу. — Унитарный патрон позволяет держать ствол на подъеме до двадцати двух градусов, что дает нам дистанцию боя до тринадцати верст. Раздельное же требует опускать орудие до пятнадцати. Девять верст — дистанция почтенная, но по нынешним временам — не предел мечтаний. — Инженер, видя, как я впиваюсь глазами в чертежи, тяжко вздохнул и решительно протянул папку мне. — Истинное рассеивание снарядов на таких дальностях — тема для отдельного трактата. Впрочем, я лишь смею надеяться, что вы, как человек, пользующийся доверием генерала Арисаки, сумеете донести эту концепцию до тех, в чьей власти дать ход моему детищу.

— Я приложу все возможные усилия, чтобы ваши изыскания послужили благому делу, — ответил я с той долей вежливого достоинства, что подобает иностранному специалисту.

Конечно, приложу. А уж как «постараются» наши парни из Управления, я могу себе представить. Японцы вязнут в своем технологическом тупике: у них попросту не хватит промышленной мощи, чтобы массово выпускать столь точные механизмы. Их «Бочки» да «Черепахи» — это, по сути, грубо сработанные трактора, к коим приладили артиллерию и обшили стальными листами. Всё сделано топором, с минимумом движущихся частей, дабы избежать тонкой слесарной работы. Наши «Скоморохи», али французские «Лягушки» — это же истинные ювелирные изделия, сплошь шарниры, трубки да сервоприводы. Оттого-то они и порхают по полю боя, точно танцоры, в то время как японские махины ворочаются, аки медведи в берлоге.

Я листал альбомные листы, впитывая каждое слово, но тут меня осенила мысль, требующая прояснения.

— Позвольте уточнить один момент, — я поднял глаза на инженера. — Разве системы Канэ не предусматривают автоматическую экстракцию гильзы? Я полагал, что движение ствола при откате само отворяет затвор и выбрасывает стреляную гильзу. Или в ваших «каруселях» иная механика?

Догане вскинул бровь, и я понял, что мой вопрос застал его врасплох: я только что показал, что знаю о пушках Канэ больше, чем следовало бы пехотному командиру, пусть даже и «артиллерийски подкованному».

— Я намеренно исключил сей элемент, — поморщился Догане, потирая виски. — Во-первых, представьте себе скорость, с которой эта «гиря» вылетает из казенника. Во-вторых, сама гильза — сплошной металл, весом в пуд. Зазевавшегося заряжающего такой снаряд-отражатель попросту пришибет или покалечит. Это форменная защита от дурака! Да и к тому же — газы. Автоматическая экстракция выбрасывает в тесное нутро машины облако едкого дыма и пороховой гари. Пусть уж лучше большая часть духа вылетает через ствол, нежели травит экипаж.

— Разумно, — кивнул я, стараясь сохранять вид любознательного профана, хотя сам уже прикидывал, сколько драгоценных секунд теряется на ручном извлечении пустой гильзы. — Но что же тогда делать со стреляным металлом? В тесноте «Черепахи» это ведь сущая обуза.

Я чувствовал себя точно мальчишка, задающий вопросы строгому наставнику, хотя Догане был мне едва ли ровесником. Инженер, однако, входил в раж, не замечая моего смущения.

— Гильзы от «Гочкисов» — это пустяки, они экстрагируются штатно и сыплются прямо на грунт через специальные отверстия в спонсонах. С пулеметами так же, как у французов, русских или британцев: всё уходит наружу. Но крупный калибр — дело иное. Казенная часть «Армстронга» находится в самом чреве машины, а не в спонсоне. Тут приходится работать руками. На «Черепахах», если присмотреться, в днище предусмотрен наклонный лючок под углом в тридцать градусов, как раз под казенником… — он осекся, задумчиво глядя в окно, где рабочие суетились вокруг остова, — Но это лишь для унитарных снарядов.

Я слушал его, запоминая каждую мелочь. Проблемы с удалением гильз, лючки в днище, компоновка внутри корпуса — всё это были ниточки, за которые можно дернуть, чтобы в один прекрасный день японское «чудо-оружие» захлебнулось собственными отходами стрельбы в самый неподходящий момент боя.

Он умолк, не досказав, — очевидно, уповал на мою сметливость. Впрочем, я и без того всё уразумел. Сии орудия уже не могли почитаться легкими полевыми пушками; зачастую в береговых батареях их снаряжали не гильзами с порохом, а матерчатыми картузами, что дозволяло артиллеристам достигать весьма скорого темпа стрельбы.

Весь сложный процесс сей выглядел примерно так. При выстреле орудие совершало откат, затвор отворялся, выбрасывая стреляную гильзу, ежели таковая имелась, либо же готовился к приему нового картуза. Заряжающий, вооружившись банником — длинным древком с густой щеткою на конце, — проворно очищал камору от ядовитых остатков пороховых газов и несгоревших частиц предыдущего заряда. Сия предосторожность была жизненно важна, дабы новый картуз не воспламенился преждевременно от тлеющих крупиц пороха.

Когда же пушка была готова к новому грому, подающий укладывал снаряд на лоток и направлял его в казенную часть. В этот миг заряжающий, обратив банник тупым концом, быстрым, отработанным движением загонял снаряд глубоко в камору, до тех пор, пока ведущий поясок не врезался в нарезы ствола. Следом подающий вкладывал картуз или, при раздельном заряжании, гильзу, до самого упора. Затем заряжающий, упершись в рычаг, затворял поршневой затвор, так чтобы выступы его надежно вошли в пазы казенника. После сего следовал выстрел: при использовании картуза воспламенение производилось запальной трубкой, а при гильзовом заряжании — механическим бойком, ударявшим по капсюлю.

Откуда мне ведомы сии премудрости? Всё просто: я всегда имел охоту к учению. Во время Англо-бурской войны довелось мне поработать заряжающим при одном из «Длинных Томов» — орудий, что были древним прообразом систем Канэ, схожих с ними по весовой категории. Можно сказать, «Том» приходился нынешним пушкам старшим братом. В Оранжевой Республике их использовали как полевые орудия, водружая на исполинские деревянные лафеты, кои достигали размеров в пять на пять аршин, дабы при отдаче «Том» не опрокинулся вместе с расчетом. Вот где мои физические силы пришлись весьма кстати: ведь один лишь снаряд весил два пуда с четвертью, да и пороховой картуз тянул почти на пуд.

Война — учительница суровая, однако ж лучшей наставницы не сыскать. И если дорога тебе жизнь, учиться надобно не покладая рук. Война не проводит ни зачетов, ни экзаменов, где можно было бы схитрить; она сразу бросает в пекло действительной практики. Здесь не сыскать надсмотрщика, который станет за спиной, бдительно следя за соблюдением правил безопасности или буквоедским следованием инструкциям. Ибо учитель по призванию обязан вразумлять, преподавать материал и вести ученика стезею постепенного познания.

Война же — это не учитель, а дрессировщик. Ей глубоко безразлично, в каком состоянии ты пребываешь, лишь бы выполнял долг. Она станет мучить тебя до изнеможения бесконечным повторением одного и того же действия, покуда оно не войдет в плоть и кровь. Война не тратит времени на чтение методичек. Нет, она даже не злая мать или мачеха, как ее порой называют. Война — злой отец, который вышвыривает нерадивого сына посреди разъяренной пучины. Желаешь уцелеть — научишься плавать. Научишься плавать — доберешься до суши. Захочешь насытиться — изыщешь способ добыть пропитание на пустынном берегу; захочешь тепла — смекнешь, как разжечь костер. Всякой науке обучаешься сам. И великое счастье, ежели на твоем пути встретятся такие же выброшенные судьбой «сыновья», что уже прошли сей тернистый путь и готовы поделиться горьким опытом.

Посему я жадно впитываю всё, до последней капли, даже то, что поначалу кажется совершенно излишним. Касается ли сие бытовых мелочей или тонкостей тактики — не имеет значения. Я не желаю ограничиваться своей штатной должностью. Ныне ты простой стрелок, завтра — приставлен к орудию, а послезавтра — сам себе разведчик и лекарь. Тот, кто ждет, пока его наставят согласно высочайшим инструкциям, — уже проиграл. Я обязан разуметь не только свою задачу, но и дело того товарища, который может выбыть из строя в любую минуту. На войне не бывает знаний лишних — бывают лишь те, кои ты не успел усвоить прежде, чем грянул гром.

Даже нынче, с появлением сих стальных исполинов — шагоходов, — я, лишь разговорившись с инженером, выявил новое уязвимое место в их нутре. Необходимо разыскать тот самый смотровой лючок и самолично его осмотреть, чтобы навсегда впечатать в память его расположение. Пускай из орудия туда попасть мудрено, ибо находится он на высоте четырех метров, однако направленный подрыв сулит верный успех. А еще надежнее — устроить саперную засаду там, где шагоход неминуемо станет прокладывать свой путь, к примеру, на просеке, идущей через лесную чащу.

— Догане-сан, не будете ли вы столь любезны просветить меня касательно тактико-технических данных снарядов к сей пушке Гочкиса? — поинтересовался я, усаживаясь за стол. Не церемонясь, я придвинул к себе чистый лист бумаги и карандаш.

— Хм? Уж не посетила ли вас какая здравая мысль, Гриневич-доно? — японца немало удивил столь резкий переход от обсуждения выброса гильз к снарядам вспомогательного орудия. Впрочем, инженер не смутился: он извлек из ящика стола небольшую записную книжку и принялся ее листать. — Какой именно снаряд вас интересует? Фугасный, шрапнельный или же сплошная стальная болванка?

— Болванка, — отрезал я и поспешно набросал карандашом схему вертикальной трубы, в коей помещался снаряд. — Мне потребны масса снаряда, вес порохового заряда и начальная скорость полета… Позволительно и в метрической мере, коли вам так сподручнее.

— Полтора килограмма, триста пятьдесят грамм пороха, скорость семьсот метров в секунду, — невозмутимо отчеканил инженер, не отрывая взгляда от записей. — Признаться, не совсем разумею, для какой нужды вам сии сведения…

Он с любопытством заглянул мне через плечо, разглядывая чертеж. Я же тем временем проводил нехитрые вычисления. Коль скоро пороховой заряд способен придать снаряду весом в полтора килограмма скорость в семьсот метров в секунду при длине ствола около двух метров, можно составить примерное суждение. Ежели мы вкопаем в землю трубу того же калибра, что и снаряд, то получим импровизированное мортирное орудие, скрытое в почве вертикально, — как раз для поражения брюха шагохода. Броня там, по моим расчетам, не превышает двух десятков миллиметров, а значит, нет нужды разгонять болванку до предельной скорости. По моему разумению, вполне достанет трехсот метров в секунду. Стало быть, ствол можно укоротить вдвое, до одного метра. Однако тут встает другой вопрос: как произвести выстрел? Требуется верный способ воспламенения. Либо капсюль с наколом, либо запальная трубка, но оба варианта приковывают сапера к месту, подвергая его смертельной опасности. Бикфордов шнур также не годится: шагоходы, вроде той же «Черепахи», двигаются слишком стремительно — шнур попросту не успеет догореть до порохового заряда.

— Занятно, — протянул Догане, приподняв бровь. — Вы помышляете поразить «Черепаху» в днище?

— Как я уже имел честь заметить, если мне суждено встретить сих чудищ в настоящем бою, я обязан знать, как с ними совладать. Покуда это единственный способ, что пришел мне на ум, — ответил я, решив не распространяться о том, что можно также повредить сочленения ног, отчего махина рухнет на землю.

Впрочем, и того, что этот японец уже уловил суть моих помыслов, достаточно. Кто знает, не обернется ли это усилением нижнего бронирования? Хотя, надо полагать, это потребует немалых издержек и чрезмерно утяжелит машину. Вряд ли они станут перекраивать конструкцию лишь из-за пьяных каракулей какого-то проходимца.

Я же, тем временем, лихорадочно перебирал в уме способы добычи огня для заряда, минуя прямое участие сапера. Оба известных мне метода не годились, требовалось изобрести нечто иное, некий надежный способ подачи искры… Искры… Электричество! Я едва не подпрыгнул на месте, когда эта мысль, подобно разряду, пронзила сознание. Схватив карандаш, я принялся набрасывать схему электрической цепи. По существу, задача сводилась к четырем элементам: источнику тока, проводам, запалу и замыкающему ключу.

В качестве источника тока сгодился бы элемент Лекланше или же компактная динамо-машина, от коих ток по изолированным проводам устремлялся бы к запалу. Причем медную жилу следовало не только тщательно обернуть, но и надежно герметизировать на всем протяжении, дабы избежать утечки тока в сырой грунт или на металлический корпус шагохода. С запалом, конечно, предстояло повозиться. Штатный капсюль надлежало вскрыть с величайшей осторожностью, не повредив чувствительное наполнение, после чего внедрить туда нить накала — будь то тончайший медный или стальной волосок. Сама по себе нить не сработает, посему ее необходимо обмазать составом из перетертого дымного пороха, скрепленного клеем. Поместив сей импровизированный детонатор в непосредственный контакт с пороховым зарядом, я получал искомое: при замыкании цепи ток пробегает по тонкому усику, который мгновенно раскаляется. Закон Джоуля-Ленца — количественное выражение того, как электрическая работа обращается в тепло. Если «дядя ток» бежит по проводнику, тот неизбежно нагревается, да так, что пороховая обмазка вспыхивает, детонируя капсюль или же сам основной заряд, смотря как глубоко удастся ее внедрить.

Однако же я сразу усмотрел ряд «больных мест» в этой затее. Во-первых, длина провода: ее надлежит рассчитать с математической точностью, а для того мне необходимо добраться до лагеря Итиро, дабы свериться с учебниками по электротехнике. Ибо если провод окажется чрезмерно длинен, напряжение упадет, и нить накала не разогреется до потребной температуры. Во-вторых, электрические цепи под землею крайне капризны, посему все места соединений и контактов стоит изолировать смолой, воском или густой смазкой. Скорее всего, при более обстоятельной проработке вскроется еще немало «детских болезней». Ведь я выстраиваю сию систему, почитай, на пустом месте, не имея профильного образования, а полагаясь лишь на скудные крупицы опыта и знаний, накопленные за долгие годы скитаний по разным театрам боевых действий.

— Знаете, Гриневич-доно, — задумчиво промолвил Догане, не сводя глаз с моего чертежа. — Теперь я, кажется, начинаю постигать, почему господин Арисака настоял на вашем присутствии здесь… Мы с вами — две стороны одной медали, две крайности. Я творю шагоходы, ломая голову над тем, как уберечь их от неприятельского огня, а вы, напротив, изыскиваете способы их сокрушить. Мы как извечное противостояние копья и щита: одно стремится пронзить, другой — отразить удар.

— Вот только ваш «щит» сдобрен такими шипами, что любое копье ломается, едва коснувшись брони, — усмехнулся я в ответ. — Впрочем, от того моя работа лишь становится любопытнее. Уж не обессудьте, но вашу «Черепаху» я когда-нибудь да сожгу.

— Пусть будет так! — инженер внезапно рассмеялся, и в его улыбке промелькнуло искреннее уважение. — Уверен, при вашем упорстве вы добьетесь своего. А когда сие свершится, я создам щит еще более крепкий и «колючий». Это противоборство бесконечно, Гриневич-доно. В нем и заключается истинный баланс мироздания.

Беседа с господином Гиити затянулась на добрую половину суток, незаметно поглотив часы нашего бдения. Он как раз заступил на свою двенадцатичасовую вахту. Этот одержимый инженер, казалось, был готов не покидать мастерских ни днем, ни ночью, дабы довести до совершенства своих «шагающих исполинов». Его распорядок был неизменен: являлся к производству ко второму часу пополуночи, а в два часа пополудни, когда солнце уже клонилось к закату, сменялся, спеша к семейному очагу.

В те краткие промежутки, когда Гиити покидал кабинет, направляясь в цех для надзора за работами или исправления возникших неполадок — а обходы совершались строго через каждые два часа, согласно заводскому уставу, — я находил возможным забыться коротким сном в его глубоком кресле. Мы с ним сошлись удивительно быстро. Не менее примечателен был и его помощник, Каваками Содзи — человек лет тридцати, весьма приятного обхождения. Сразу угадывался в нем выходец из техников, ставший инженером благодаря выдающемуся усердию и острому уму. По духу своему он был кровным братом господину Гиити, посему неудивительно, что именно он занял место ассистента и инженера-технолога производства.

За те шесть часов, что я провел в кабинете господина Догане, Содзи почти не отрывался от своего стола. Он словно был прикован к кульману: непрестанно чертил, вносил поправки в спецификации и с педантичностью, свойственной японским мастерам, раскладывал документы по папкам. Впрочем, мои «каракули» — наброски и расчеты — не остались без его внимания. Стоило мне лишь завести с Гиити речь о наиболее уязвимом месте шагохода, о его «чреве», как технолог, прислушавшись, попросил ознакомиться с моими чертежами.

— Любопытно… — деловито проговорил Каваками, разглядывая схему. — Сие весьма напоминает принципиальную схему запалов системы Бориса Семеновича Якоби.

— Истинно так, — подхватил Догане, заглядывая через плечо помощника. — Похоже, хотя оригиналы сии применялись преимущественно в минном деле, для защиты морских акваторий. У меня в домашней библиотеке должны были сохраниться очерки по этой части. Я поищу их, Гриневич-доно, и при следующей встрече непременно передам вам.

Дальнейшее обсуждение переросло в сущую лекцию о минном деле, от которой мой рассудок, утомленный бессонной ночью, начал решительно пасовать. По счастью, господин Гиити, заметив мое состояние, проявил участие и позволил мне пару часов отдохнуть. После непродолжительного сна я направился в административный корпус, дабы освежиться и привести свой мундир в подобающий вид. Найти Арисаку или Намбу не удалось — оба предавались заслуженному отдыху, «давя подушки» в своих кабинетах. Посему, заручившись сопровождением Догане, я проследовал в заводскую столовую.

К моему удивлению, нас провели не в общий зал, а в отдельное помещение, накрытое с подчеркнутым тщанием — явно для нужд руководящего состава. В то время как рядовые инженеры и техники располагались за общими прямоугольными столами, вмещавшими до полудюжины человек, здесь царила тишина и уединение за столиками на четверых.

Как только мы заняли места, к нам тотчас же приблизилась официантка. Последовали витиеватые перечисления блюд, от которых у меня закружилась голова. В отличие от Догане, чьи познания в тонкостях национальной кухни были безупречны, я лишь наугад указал на несколько позиций, придав лицу выражение глубокой задумчивости. К счастью, выбор оказался недурен: мне подали ароматный суп с водорослями вакаме и тофу, дымящийся рис, заботливо сервированный с ломтиком рыбы приготовленной на гриле, пару яиц и легкий капустный салат. Трапеза оказалась на редкость сытной и пришлась как нельзя кстати. За едой я попытался выведать у Догане сведения о госпоже Танаке, однако тот лишь развел руками: по роду службы их пути практически не пересекались, и помочь в столь щекотливом деле он был не в силах.

После обеда мне не оставалось ничего иного, как действовать на свой страх и риск. Гиити, отдав должное моему упорству, любезно объяснил, где располагается секретариат. Понимая, что визит в обеденный час — жест не самый деликатный, я все же решил рискнуть. Предварительный опрос прислуги подтвердил мои догадки: госпожа Танака пренебрегала общими залами, предпочитая трапезничать в стенах своего кабинета. Ей подавали «бенто» — лаконичный обед в коробочке, не требующий подогрева и позволяющий не прерывать важных дел даже ради насыщения.

Выйдя из столовой, я взглянул на свои карманные часы: был всего лишь первый час пополудни. Время самое благоприятное: мастеровые еще не вернулись к станкам, а административные служащие рассеялись по своим делам, оставив коридоры корпуса в той тишине, что как нельзя лучше способствовала моему предприятию. План мой был прост и лишен всякого светского блеска. Никаких «джентльменских» уловок вроде букетов или подношений — от них в моем положении не было бы никакого проку. Будем откровенны: от меня все еще разило крепким духом, бессонная ночь оставила на лице неизгладимую печать усталости, а мой японский, приправленный чудовищным акцентом, едва ли позволил бы мне претендовать на роль обольстителя.

Я осторожно приоткрыл дверь кабинета, снабженного нужной табличкой. К счастью, японцы использовали общепринятую арабскую нумерацию, что избавило меня от необходимости гадать над хитросплетениями иероглифов.

Внутреннее убранство секретариата меня немало поразило. Стало очевидно, что аппарат управления здесь ценят выше инженерного состава. Мебель выглядела с иголочки; вдоль стен тянулись изящные бамбуковые шкафы, плотно набитые деловыми бумагами, а между ними высились массивные стальные сейфы, сулившие надежное хранение секретных телеграмм и чертежей. В кабинете царил образцовый порядок, а в углу, на кожаном диване у чайного столика, можно было принять заезжего негоцианта.

Я невольно застыл на пороге. Госпожа Танака оказалась вовсе не той сухой особой, что рисовалась мне в воображении — напротив, облик её был весьма приятен. Темные волосы, уложенные в безупречный, гладкий пучок, придавали ей строгости. Даже не заметив моего появления, она пребывала в глубокой сосредоточенности: взгляд её был устремлен на клавиши пишущей машинки «Андервуд». Я не мог разглядеть цвета её глаз, зато отметил сдержанный, почти незаметный макияж — никакой крикливости, свойственной дамам, стремящимся привлечь внимание в мужской компании. Никаких излишеств в украшениях: лишь скромные серьги-гвоздики, вносившие в её строгий облик едва уловимый штрих женственности.

Ожидая увидеть её в традиционном кимоно или чопорном платье, какие я встречал у леди в посольстве, я был удивлен её выбором гардероба. На ней была блуза из тончайшего шелка кремового оттенка с длинным рукавом и высоким воротником-стойкой, украшенным изящным бантом-галстуком. Эта европейская элегантность в сочетании с деловой сдержанностью смотрелась непривычно, но весьма уместно. На груди её, чуть выше сердечного кармана, была закреплена металлическая карточка — пропуск, удостоверяющий право доступа к тайнам этого завода.

— Позвольте? — я деликатно постучал костяшками пальцев по дверному косяку и, не дожидаясь ответа, приоткрыл дверь, переступая порог.

— Кто… — она осеклась на полуслове, остановила ход литер и подняла на меня взгляд. Какая же приятная, всё-таки, женщина. Впрочем, быть может, то лишь следствие моего вынужденного воздержания: заботы поглощали меня без остатка, а с самого начала кампании я не находил ни времени, ни охоты посещать заведения сомнительного толка. Забавная ирония судьбы — ведь некогда мне доводилось делить кров с женщиной весьма вольного нрава. — Кто вы такой и с какою целью пожаловали?

— Семён, — я позволил себе легкую, обезоруживающую улыбку, входя в кабинет и плотно прикрывая за собой дверь. — Семён Гриневич. Иностранный советник и специалист по части… скажем так, нейтрализации шагающих машин.

Я коротким движением одернул китель, стремясь придать себе вид более подобающий. Холодный, проницательный взгляд женщины впился в меня, точно игла, быстро пробежав по фигуре и на секунду задержавшись на груди — вероятно, она пыталась идентифицировать мои иностранные награды. Я не рассчитывал на радушный прием, но её безразличие оказалось обескураживающим: не удостоив меня более ни единым словом, госпожа Танака вновь опустила глаза к документам и возобновила размеренный стук машинки.

— И чего же вы желали от меня, господин Гриневич? — сухо поинтересовалась она, не прерывая работы.

Мне на память пришли слова Намбу о том, что дама, дескать, «в теле». Какая нелепость! В ней едва ли наберется четыре пуда весу; её, напротив, следовало бы откармливать. Видно, старый пройдоха просто решил подшутить. Нрав у неё и вправду оказался крут, хотя скорее — нелюдим и замкнут. Она была из породы тех тружениц, что не ведают отдыха. Взгляд мой невольно упал на её руки: рукава блузы были закатаны до локтей, открывая напряженные, жилистые предплечья. Такая физическая стать выдавала в ней натуру деятельную и крепкую — попробуй-ка простучать на машинке столько часов, немудрено обрести столь уверенную постановку кистей.

— Познакомиться с вами, госпожа Танака, — не медля, отозвался я. — Меня так пугали вашим нравом, а я вижу перед собой женщину в самом расцвете сил. И искренне не понимаю, отчего же все вас сторонятся и столь охочи до пересудов.

— Быть может, у этих «всех» есть на то веские причины? — Танака усмехнулась, на мгновение замирая над клавишами, но я не дал ей развить мысль.

— Они попросту глупы, — отрезал я, чувствуя, как в груди закипает раздражение, приправленное усталостью. — Слабохарактерны и слепы, ибо не видели настоящих женщин. Привыкли к своим кротким, зашуганным девицам, что при первом же громе визжат да прячутся. Вот и вообразили себе эти великовозрастные болваны, будто они — соль земли, хотя в жизни своей не ведали не то что подлинных невзгод, но и труда мало-мальски тяжелого. Не в обиду будь сказано местным инженерам и техникам, но, голубушка, отправь их куда-нибудь под палящее солнце Африки, в траншеи, под перекрестный огонь — померли бы они там от одного лишь ужаса прежде, чем враг успел бы спустить курок. Впрочем, винить их не стану. Просто очевидно: такие мужчинки вам под стать не годятся.

— Стало быть, вы полагаете себя умнее прочих? — она хитро прищурилась, в упор глядя на меня. В этом холодном взгляде сквозило нечто пугающее, заставляющее кровь стыть в жилах. Она едва заметно, почти хищно ухмыльнулась, и мне, признаться, сделалось не по себе. Почудилось даже, что в недрах её массивных сейфов припрятано что-то куда опаснее казенных бумаг — скажем, стая верных псов, готовых в одно мгновение разорвать наглого иностранца на части.

— А я, стало быть, не из глупцов, — парировал я, стараясь сохранить напускную невозмутимость.

— Вы — самый отчаянный наглец из всех, кого мне доводилось встречать! — возмутилась она, нахмурив брови, но в глубине её глаз промелькнула искра, которой там явно не было до моего прихода.

Кажется, мой дерзкий выпад не остался без внимания. Похоже, я не так уж безнадежен в своих попытках пробить эту ледяную броню.

— Рад принять столь лестную характеристику из уст столь достойной дамы, — я позволил себе легкую, вежливую улыбку. — Госпожа Танака, прошу покорнейше извинить меня за то, что заявился знакомиться в час ваших трудов. Поступок сей был в высшей степени бестактен.

Я склонил голову, отвесив короткий, по-европейски сдержанный поклон. Танака вопросительно приподняла бровь, с явным интересом ожидая, каков будет мой следующий ход.

— Если позволите, я хотел бы пригласить вас по завершении рабочего дня в место более подобающее для знакомства, дабы побеседовать в обстановке, свободной от деловой суеты. Могу ли я рассчитывать на ваше согласие? — я выпрямился и посмотрел на нее спокойно, без тени вызова или лукавства. Мы оба были людьми взрослыми, и в подобном разговоре не было нужды в ребяческих ужимках.

Танака чуть повернулась в кресле, бросив взгляд на календарь, висевший на стене.

— Послезавтра, в шесть часов пополудни, — отозвалась она, едва заметно усмехнувшись. — Если позволите себе опоздание хотя бы на минуту — я уйду, не дожидаясь.

Она тотчас же вернулась к работе, давая понять, что аудиенция окончена и дальнейшие пререкания излишни.

— Разве можно опоздать на встречу с такой дамой? — искренне удивился я, развернувшись к выходу. — Благодарю вас. Желаю приятного продолжения дня.

— Наглец, — донеслось мне в спину. В этом слове не было и капли презрения — лишь легкая, почти добрая усмешка.

Покинув кабинет, я зашагал к проходной. Прежде всего, требовалось передать папку с эскизами господину Догане, а затем — разыскать того, чей опыт в делах амурных был непререкаем. Уж кто-кто, а Жан — истинный франт и знаток столичных удовольствий — точно подскажет, где в Токио можно достойно выгулять даму такого калибра, чтобы не ударить лицом в грязь перед столь строгой особой.

У ворот проходной меня ожидала та самая «тарантайка» — автомобиль, предоставленный Итиро, с тем же солдатом из гарнизона за рулем. Похоже, мой покровитель, осведомленный о каждом моем шаге, решил, что вольнице пришел конец, и поспешил вернуть меня в орбиту наших дел.

Я тяжело опустился на мягкий диванчик заднего сиденья.

— Пообедал хоть? — поинтересовался я, глядя в затылок водителю. — Если нет, по пути заскочим в гостиничный ресторан. От местной экзотики у меня нутро бунтует — как только ваши инженеры с голоду не передохли? Я бы сейчас отдал полцарства за тарелку горячего борща или добрую порцию картофельного пюре с куриными ножками…

— Указанный ресторан слишком далеко, — отрезал он, не соизволив даже обернуться. — Господин Итиро приказал доставить вас на объект без промедлений.

Я подался вперед, упершись локтями в спинку переднего сиденья, и понизил голос до вкрадчивого шепота:

— Любезный, а сказки о русских богатырях тебе в детстве не читали? Был там один конь, весьма недурной собой. Но когда он решил, что разумеет путь лучше своего седока, его волки порешили. Ты ведь, я полагаю, не желаешь сегодня повторить судьбу той скотины?

Плечи водителя под кителем едва заметно напряглись, но он продолжал хранить молчание. Я добавил в голос рычащих ноток и для пущей убедительности смачно клацнул зубами, словно голодный хищник:

— Я голоден. И настроение мое ныне паршиво. Желаешь узнать, почему у нас говорится «голоден как волк»? Везёшь в ресторан.

Сопротивление было сломлено. Мотор взревел, и машина плавно тронулась с места. До нужного заведения было не более часа пути. Оказавшись в знакомом зале ресторана, я наконец позволил себе немного расслабиться и распорядился отправить вестового за Жаном. Я приказал передать, что дело чрезвычайной важности. Вероятнее всего, господа из Кемпейтай уже взяли мальчишку под наблюдение, но это было даже на руку: пусть ведут, пусть приглядывают — зато граф Рокур будет доставлен ко мне без единой задержки.

Жан действительно явился в считанные минуты: раскрасневшийся, в полной форме, с таким видом, будто его только что выдернули из самого пекла генштабовских интриг. К тому моменту я уже успел опробовать «фирменное» блюдо — лягушачьи лапки. Редчайшая дрянь. Истинно говорю: подобное можно вкушать лишь в крайнем исступлении от голода. Ничего стоящего в этой их европейской кухне не сыскать, посему пришлось довольствоваться макаронами с фаршем — хоть какое-то подобие человеческой пищи после скудного заводского обеда.

— Ну, выкладывай, чего тебе надобно? — выпалил Жан, едва опустившись на стул и властным жестом подозвав официанта. Не дожидаясь ответа, он без тени смущения приложился к моему стакану с компотом и осушил его до дна. — На кой черт ты опять меня дергаешь средь бела дня?

— Помилуйте, Жан, да где же совесть? — возмутился я, деланно вздохнув. — Неужели мне нельзя просто повидать приятеля, не преследуя тайных целей?

— Я тебе сейчас в челюсть дам, — француз ответил на это широкой, понимающей усмешкой. — Давай, выкладывай, морда ты обожженная. Я по одной твоей ухмылке вижу, что ты опять что-то эдакое затеял. Куда уже успел вляпаться на этот раз?

— Пока что — никуда, — я лукаво прищурился, аккуратно наматывая макароны на вилку. — Ммм, вкуснотища невообразимая, попробуй же и ты, прекраснейшие макароны, не пожалеешь!

— Гриневич, еще одно слово про трапезу, и я сам их в тебя впихну, — Жан начал закипать, и я понял, что пора оставить эти ребячества.

Я отложил приборы, выдержал паузу, наслаждаясь его нетерпением, и, понизив голос до заговорщицкого шепота, произнес:

— Если говорить прямо: мне нужна твоя помощь в устройстве свидания, — я бросил беглый взгляд по сторонам. За соседними столиками царило оживление, но явных соглядатаев заметно не было. — Она служит в секретариате Токийского Арсенала, и график у неё, сам понимаешь, каторжный. Мы условились: послезавтра, ровно в шесть, я забираю её прямо с работы. Мне нужны приличный автомобиль и рекомендация места. Ты, как человек, знающий толк в столичных развлечениях, должен мне помочь.

Жан замер, глядя на меня с таким выражением, будто я предложил ему собственноручно взорвать императорский дворец.

— Ты не сошел ли с ума, Гриневич? — француз даже подался вперед. За время, прошедшее с нашего знакомства, начавшегося, к слову, с кулачной расправы, мы успели сблизиться достаточно, чтобы не стесняться в выражениях. — Во-первых, у тебя есть Мария. Во-вторых, машина у меня, конечно, имеется, но для подобного случая она не годится — возит она как рычащее, чадящее исчадие ада, а не экипаж для дамы. В-третьих, если мне не изменяет память, ты теперь вхож к начальнику местного порта. Договорись с ним! Пусть выделят вам катер, прокати её вдоль побережья. Там наверняка найдется судно с открытой палубой. Свидание на воде — это всегда выигрышный ход.

— А ведь умеешь, чертяка, мыслить здраво, когда захочешь, — я одобрительно усмехнулся. — Ладно, с машиной договорились — с тебя достойный экипаж. Если подведешь, я не дам тебе ознакомиться с одним весьма любопытным трактатом, который я раздобыл у господина Догане. Он там ведущий инженер, и вещь эта — штучная.

Жан довольно оскалился, блеснув зубами.

— Безбашенный ты сукин сын, — хохотнул он. — Знаешь, Гриневич, будь ты французом, я бы первым делом подал рапорт о переводе тебя в мое подразделение. Такие люди в штабе на вес золота.

— Какое счастье для меня, что я не француз, — тихо рассмеялся я в ответ, поднимаясь из-за стола, — и что мне не придется делить службу с любителем этих слизких земноводных. Благодарю за совет, Жан. Приятного тебе аппетита.

Отойдя шагов на десять, я поманил пальцем услужливого официанта. Пригнувшись, я доверительно шепнул ему, что господин француз, сидящий за столиком, любезно берет на себя оплату счета за нас обоих, ибо меня, дескать, спешно отозвали по высочайшему повелению. Не то чтобы я считал себя подлецом, но, учитывая, как лихо Жан опустошил мой стакан и посягнул на мою порцию макарон, совесть моя оставалась чиста, как горный ручей.

Мой путь лежал в небольшую табачную лавку, укрытую в тени узкого переулка. Там, под прикрытием покупки мундштука — за пять полновесных рублей, что были в ходу даже здесь, — я наконец избавился от своего «груза». Под кителем, привязанные тесьмой к телу, скрывались листы технической документации. Их кропотливо закреплял на мне сам Догане: на объекте действовал строжайший запрет на вынос бумаг, но инженеру до того хотелось, чтобы его труды увидели свет, что он пошел на риск, граничащий с безумием.

Лавочник, судя по всему, осведомленный о моих причудах в плане работы и проинструктированный Управлением, принялся за работу без лишних вопросов. Сноровисто помогая мне развязывать узлы, он бережно собирал листы, сверяясь с нумерацией, предусмотрительно оставленной Догане. Я строго наказал связному: через четыре дня документы должны вернуться ко мне. Они были нужны здесь, в Японии, для предъявления местной верхушке, но я не собирался упускать случай «слить» их французам — в обмен на содействие в моих амурных делах и, что важнее, на чертежи их шагоходов. Впрочем, Догане был настолько поглощен тайной операцией, что не заметил, как в стопку по автомату заряжания вкрались несколько листов с чертежами и схемами «Черепахи». Как раз из, из папки можно изъять окончательно.

Облегчившись на добрых пять килограммов бумаги, я почувствовал себя едва ли не окрыленным. Запрыгнув в служебный автомобиль, я скомандовал водителю немедленно трогаться. Стоило нам отъехать от ресторана, как до моих ушей донесся яростный окрик Жана, но я лишь сделал вид, что погружен в глубокие думы, и приказал водителю попетлять по переулкам. Граф Рокур, конечно, был вспыльчив, но вряд ли он пустится в погоню из-за нескольких иен — долг службы и его собственная гордость не позволяли ему бегать по улицам в погоне за приятелем. Его ждали дела, а меня — объект. Первым делом я направил свой путь к порту, намереваясь договориться с начальником гавани о предстоящей прогулке.

Господин Сайто принял меня без видимого удовольствия, ибо я имел дерзость явиться в пополуденные часы — как раз в ту пору, когда он, покончив с казенными бумагами, намеревался отбыть в свое загородное имение. Быть может, перехвати я его прямо на пристани, среди грохота лебедок и суеты грузчиков, мы бы сговорились куда проще. Однако там существовал немалый риск столкнуться с Итиро, а посвящать его в свои замыслы мне было решительно ни к чему.

По счастью, я все же успел застать начальника коммерческой гавани в его присутственном кабинете, пропахшем сургучом и крепким табаком. Мой запыленный с дороги вид нимало его не смутил, чего нельзя было сказать о моем предложении.

— И как, позвольте спросить, вы себе сие представляете? — осведомился он, вальяжно откинувшись в кресле красного дерева и неспешно раскуривая массивную пенковую трубку. — С таким же успехом вы могли бы явиться к начальнику станции и потребовать экстренный поезд для увеселительного вояжа.

— Неужто в вашей обширной гавани не сыщется ни единой частной яхты? — с неподдельным изумлением вопросил я.

— Во-первых, милостивый гость, в моем ведении находится торговый порт, а не императорский яхт-клуб. А во-вторых, на внешнем рейде у самого выхода из бухты стоят военные крейсера. Ввиду нынешнего положения, дозволено курсировать исключительно купеческим судам, — Сайто сухо усмехнулся и бросил взгляд в высокое окно, за которым сквозь сизую портовую дымку проступал лес мачт и пароходных труб. — Единственная яхта у моих причалов — это судно германского посланника, графа Антона фон Рекса. Официально она, разумеется, не является его собственностью, граф берет ее в наем у пароходного товарищества «Илиас и Ко». Сия контора имеет изрядный вес в морских кругах и содержит небольшую флотилию прогулочных судов, кои предоставляются особам первых классов и весьма состоятельным господам. И токмо принимая во внимание высокое положение графа фон Рекса, управление порта, скрепя сердце, дозволило ему швартовать свою посудину у одной из запасных пристаней.

— Хм, а дозволено ли мне переговорить с капитаном сей яхты или хотя бы взглянуть на нее? — поинтересовался я.

— Отчего же нет, — японец равнодушно пожал плечами и кивнул на дверь. — Четвертая пристань, не ошибетесь. Единственная белая посудина на всю гавань.

Уж не знаю, чем ему так не угодила посольская яхта, но начальник порта был явно раздосадован тем, что казенное место занимают дипломаты. По всему видать, господа иностранцы не утруждали себя внесением пошлины за швартовку.

Распрощавшись с господином Сайто, я направился к корабельным стоянкам. В коммерческой гавани и впрямь теснились по большей части плоскодонные баржи, наливные суда да небольшие каботажные пароходики. То тут, то там со скрипом поворачивались стрелы паровых кранов, с грохотом опуская в трюмы тяжелые ящики и тюки. Работа кипела вовсю. Сотни портовых грузчиков превратили пристань в настоящий муравейник. Одни сноровисто подтягивали к бортам брезентовые рукава, другие перекатывали пузатые бочки, третьи, согнувшись в три погибели, таскали на спинах неподъемную кладь. Меж ними юрко сновали ручные тележки, посыльные на велосипедах и даже тяжело груженные повозки. Я насчитал как минимум десяток четырехколесных ломовых подвод, вот только впряжены в них были не привычные нашему глазу тяжеловозы, а какие-то местные низкорослые лошадки, походившие не то на ослов, не то на пони.

Указанная начальником четвертая пристань нашлась в самом дальнем конце гавани; к ней вел отдельный подъездной путь от вторых ворот портовой территории. Здесь уже почти не было суетливых мастеровых, зато повсюду мелькали военные мундиры. По обе стороны от длинных деревянных мостков ошвартовались дозорные катера и миноноски. На иных палубах вовсю кипела авральная работа, другие же мирно покачивались на волнах в ожидании, когда очередь дойдет и до них, и пара десятков матросов с ведрами свежей краски примутся обновлять их обшивку.

Яхта и впрямь разительно выделялась своей ослепительной белизной на фоне унылого шарового цвета военных судов. К моей удаче, она отнюдь не пустовала. Впрочем, о присутствии господ можно было догадаться еще с берега — по щегольскому моторному автомобилю, дерзко въехавшему прямо на деревянный настил и замершему у небольшого Г-образного выступа пристани. Именно к этому молу и была ошвартована нужная мне яхта.

Вопреки моим ожиданиям, судно оказалось весьма внушительным — добрых пятнадцати саженей в длину, с развитыми палубными надстройками, двумя изящными мачтами и массивной пароходной трубой. На кормовых шлюпбалках покоился спасательный вельбот, а над ним гордо трепетал на ветру германский стяг. На баке красовалось небольшое медное орудие, впрочем, изрядно устаревшее и годное разве что для холостых салютных выстрелов.

Матросы, хлопотавшие на палубе, не тотчас обратили на меня внимание, однако, едва я ступил на сходни, навстречу мне пружинистым шагом выдвинулся рослый мужчина. Он был облачен в белую сорочку с засученными рукавами и строгие черные брюки, а на затылок его была лихо сдвинута форменная фуражка с кокардой.

— Уважаемый, вы, часом, ничего не перепутали? — с издевательской усмешкой осведомился он. — Флот Российской Империи, помнится, остался в Порт-Артуре!

В его речи явственно слышался тевтонский акцент, а высокомерные манеры ничуть не уступали в наглости тем британским морякам, коим мы с Жаном не столь давно задали изрядную трепку. Впрочем, на сей раз я почел за благо проглотить дерзкий выпад.

— Я имею честь искать лицо, распоряжающееся сей превосходной яхтой. Насколько мне известно, она находится в ведении графа Антона фон Рекса, — невозмутимо ответствовал я, не сбавляя шага и уверенно ступая на тиковую палубу.

Германец заметно стушевался. Как-никак, ростом я выдался поболее его, да и в плечах был куда саженей. Со стороны, должно быть, казалось, что мне не составит ни малейшего труда одной левой перекинуть этого щеголя за борт.

Теперь нас разделяло расстояние вытянутой руки, и мой визави имел отличную возможность во всех подробностях разглядеть как боевые ордена на моем мундире, так и страшный багровый след ожога, обезобразивший лицо. Благо, я вовремя озаботился вставить стеклянный протез, иначе бы до смерти напугал бедолагу зияющей чернотой пустой глазницы.

— Я коммерческий поверенный товарищества «Илиас и Ко», Вильгельм Рупе. Что же до господина графа, то он изволит находиться в дипломатической миссии, где ему по статусу и надлежит быть. А вы, позвольте узнать, с кем имею честь? — уже с куда меньшей спесью осведомился немец.

— Семен Гриневич, приглашенный военный специалист по противодействию боевым шагоходам, — я вперил в него столь тяжелый взгляд, что герр Рупе невольно поежился. — Смею полагать, касательно найма сего судна я могу вести дела непосредственно с вами? Меня интересует фрахт на послезавтра, начиная с половины седьмого пополудни и до глубокой ночи. Разумеется, с подачей изысканного ужина и должным обхождением.

От моей прямоты и неслыханной безапелляционности у поверенного, казалось, нервно дернулась щека. Однако упоминание о статусе специалиста мгновенно пробудило в нем коммерческую жилку, запустив в голове незримые счеты. Вне всяких сомнений, не сверкай у меня на груди правительственная награда, или отрекомендуйся я простым армейским вахмистром, мне бы тотчас указали на сходни, посоветовав не утруждать господ глупыми расспросами. Но в данном случае… в данном случае в воздухе явственно запахло солидным барышом.

— На послезавтрашний вечер у нас, по счастливому стечению обстоятельств, как раз назначен выход в море для… э-э… ходовых испытаний паровых машин, — задумчиво протянул Рупе. — Полагаю, я смогу устроить для вас уединенный столик в салоне первого класса. За сотню иен. Само собою разумеется, в эту сумму включена абсолютная скромность команды и подача кушаний из любой указанной вами ресторации — с оплатою по отдельному счету. Смею надеяться, для вас сия сумма не составит затруднений?

— Вполне приемлимо, — я коротко кивнул, решив не вступать в торг, хотя прекрасно понимал, что ушлый маклер обдирает меня как липку. — Я накину сверху еще сотню, ежели вы озаботитесь приличным струнным квартетом и изящными видами за бортом. Не желаю, знаете ли, чтобы яхта коптила небо вдоль фабричных труб и портовых пакгаузов.

— Господин Гриневич, счесть за честь иметь дело со столь щедрым клиентом! — он расплылся в подобострастной улыбке и протянул руку.

Я стянул перчатку и ответил на рукопожатие. А хватка-то у него оказалась железной. Так с виду и не скажешь, что передо мной обычная канцелярская крыса. Держу пари, сей господин в свое время изрядно потянул лямку на флоте, а то и сам кидал уголек в топку, стоя на вахтах.

Что до финансов, то они меня нимало не тяготили. Во-первых, средств у меня имелось в избытке, даже принимая в расчет то обстоятельство, что господин Ямадо клятвенно обещал посодействовать с приобретением собственного имения. Во-вторых, я всегда мог прибегнуть к услугам моих французских приятелей. Вот уж кто точно не страдал от безденежья и всегда был готов обменять свежие разведданные на хрустящие ассигнации и звонкую монету.

Просить же кредитов у своего начальства я решительно не желал. Хотя, признаться, был совершенно уверен: в Управлении мою протекцию на пару сотен иен удовлетворили бы в два счета, стоило лишь намекнуть, что средства пойдут на вербовку ценнейшего осведомителя, способного пролить свет на тайные перемещения в Токийском арсенале.

Пройдоха Рупе, разумеется, истребовал половину суммы в качестве задатка. Более того, он любезнейшим образом вызвался подвезти меня до банкирской конторы, но, проведав, что меня дожидается собственный шоффер, и вовсе расцвел. Моторные экипажи нынче — великая редкость, и позволить себе подобную роскошь могли лишь лица исключительного достатка.

Как бы там ни было, его пролетка покатила следом за моим автомобилем прямо к банку. Там я благополучно истребовал со своего текущего счета сотню иен наличными и вручил их Вильгельму. Тот рассыпался в заверениях, что все будет исполнено в лучшем виде, и тотчас отбыл. Вероятнее всего — торговаться с музыкантами, коим он от силы посулит иен двадцать, положив остальные восемьдесят в свой бездонный карман.

Впрочем, я его не судил. Деньги многим закрывают рот и притупляют рассудок. Но верно и обратное: еще большие суммы способны развязать язык и заставить мозг работать с небывалой прытью. Посему на подкупе я никогда не крохоборствовал, не торговался за копейки и не занижал ставок.

А что до той филькиной грамоты, кою мы с ним скрепили подписями… Грош ей была цена. Как бы горячо сей германец ни клялся сохранить инкогнито своего нанимателя в строжайшей тайне, верить ему я не собирался ни на йоту.

С другой стороны, моя легенда прикрытия выглядит поистине безупречной. Я решил искать подходов к госпоже Танаки не по собственной прихоти, а вняв совету господина Намбу — человека, коего я почитал если не за близкого друга, то за доброго приятеля. Саму идею подобного рандеву мне подкинул мой французский товарищ Жан. А моторную яхту для морского променада я и вовсе взял в наем самым что ни на есть честным образом.

Как бы местная тайная полиция ни пыталась подо меня подкопаться, со всех сторон я предстаю лишь скучающим иностранцем, решившим закрутить любовную интрижку с одинокой дамой. А то обстоятельство, что предмет моей страсти служит в военной канцелярии — так сие есть прямое следствие моей профессии. Мне, знаете ли, недосуг разъезжать по светским раутам и высматривать там свободных барышень. Мое расписание, скрупулезно составленное пройдохой Итиро, расписано буквально по минутам. Иной вопрос, что я этому расписанию следовать отнюдь не намерен.

Однако же контракты требуют неукоснительной отработки, посему ближе к вечеру я совершил объезд вверенных мне участков, дабы лично оценить размах строительства. Положение дел оказалось не столь удручающим, как я смел предполагать. Пока что велись исключительно земляные работы. Чернорабочие споро рыли глубокие траншеи и стрелковые гнезда, обустраивали закрытые позиции для пулеметов и тяжелых противошагоходных труб. Лишь в угодьях господина Ямадо, где рытье земли началось первее всего, подошла пора браться за укрепление траншейных откосов.

По моему распоряжению на позиции доставили лесоматериал. Признаться, я нимало не удивился, узрев вместо добротного теса обыкновенный бамбук. Дешево и сердито, но для наших нужд сгодится, лишь бы грунт держало.

Поначалу мне приходилось самолично демонстрировать местным землекопам, как надлежит вбивать опорные колья и заводить за них плетенку. К моему счастью, азиаты схватывали науку на лету. Однако же с чем у них вышла сущая беда, так это с устройством водоотводов. Они решительно не брали в толк, где следует бить дренажные колодцы для стока дождевых и грунтовых вод.

Посему мне, переодевшись в походный китель и сапоги, пришлось месить грязь по всем линиям обороны, буквально тыкая тростью в те места, где надлежало выкопать водосборные лунки. Отчего-то в юности я совершенно иначе рисовал себе службу военного инженера-фортификатора. Мне мнилось, что я буду чинно склоняться над синьками чертежей в светлом кабинете да раздавать указания унтер-офицерам, а на деле приходится ползать по свежевырытым брустверам, где земля уже успела раскиснуть и превратиться в чавкающую бурую жижу.

В одном же месте японская исполнительность и вовсе поразила меня до глубины души. Землекопы отрыли под холмом превосходную, образцовую траншею… вот только ярусом ниже по склону, нежели я указывал на плане. Закономерный итог: окоп, оказавшийся в самой низине, залило мутной водой по самое горло. И ведь они в нем работали! Стоят теперь в этой трясине, чумазые, промокшие до нитки, и скалят зубы в почтительных улыбках, точно степные дикари. Дескать, извольте принимать работу, господин начальник. Готов биться об заклад: пока они барахтались в этой луже, то костерили меня на чем свет стоит, желая выставить заморского инженера полным идиотом.

— Кто за старшего? — строго спросил я, оглядывая компанию из пятерых изрядно перепачканных в глине землекопов.

— Я! Накоха… — звонко начал рапортовать один из них, горделиво вытягиваясь во фрунт, но я резким жестом оборвал его на полуслове.

— Вам где было приказано окапывать позицию? Сорок пять шагов от стены вниз по скату, — я развернул кроки вверенного нам оборонительного рубежа и острием химического карандаша ткнул в отметку на плане, где надлежало обустроить окоп. — А вы где вгрызлись в землю?

— Так ведь сорок пять — это ваших шагов, господин! Наши-то ноги короче, нам все девяносто отмерять надобно! — с непоколебимой уверенностью в собственной правоте выпалил все тот же юнец.

Я присмотрелся к этой бригаде пристальнее и лишь с трудом подавил тяжелый вздох. Сущие дети. На вид — лет по семнадцать, от силы двадцать старшему. В инженерном деле ни бельмеса не смыслят, зато гонора и уверенности в собственной непогрешимости — на целый генеральный штаб хватит.

Впрочем, и я хорош. Провел почитай весь световой день невесть где, занимаясь светскими разъездами, вместо того чтобы неотлучно стоять над душой у этих желторотых юнцов и лично отвешивать зуботычины за каждую неверно вынутую лопату грунта.

— Что ж, извольте следовать за мной, геометры, — глухо бросил я, сворачивая чертеж и убирая его в кожаную полевую сумку.

— За казенной порцией риса? — заметно приободрился один из землекопов. Надобно сказать, что помимо скудной поденной платы, чернорабочим на объекте полагалась плошка риса — подспорье для выходцев из нищих крестьянских семей весьма существенное.

— Шаги мои мерить, — усмехнулся я и твердым шагом направился к кирпичной кладке стены.

К моему удивлению, опытным путем выяснилось, что в сорок пять моих шагов уместилось ровно пятьдесят два шага японского юноши. Этот антропометрический курьез определенно следовало взять на карандаш для будущих фортификационных расчетов. Но даже с учетом этой занимательной арифметики, верная позиция для ложемента располагалась значительно выше по скату, нежели та яма, которую они успели разрыть первоначально.

— Это что же, господин, нам теперь всю ночь тут горбатиться? — ошарашенно пробормотал их старшой, наблюдая, как я, решительно выхватив у него из рук шанцевый инструмент, быстрыми и точными ударами лезвия произвел трассировку новой стрелковой ячейки.

— Именно так. А на рассвете получите новый наряд, — хладнокровно отрезал я.

Впрочем, черстветь окончательно я не собирался и, сжалившись над поникшими мальчуганами, выудил из кармана кителя хрустящую ассигнацию в пять иен.

— Это за сверхурочный труд. Но зарубите себе на носу: если к утренней поверке профиль окопа не будет соответствовать заданным размерам, я с вас шкуру живьем спущу. Ясно излагаю?

Узрев деньги, юнцы закивали с таким рвением, что едва не свернули шеи. Для меня, иностранного специалиста с приличным жалованьем, швыряться подобными суммами не составляло труда. Но для этих оборванцев пять иен были щедрейшим даром, а сотня и вовсе равнялась полугодовому заработку в их родных деревнях.

На сей раз я решил не полагаться на волю случая и остался на позиции, подавая личный пример. Споро орудуя лопатами, в шесть пар рук мы одолели неподатливый грунт всего за пару часов. Когда на гавань опустились густые вечерние сумерки, изрядно уставшие, но довольные землекопы отправились восвояси.

Я же, на ходу отряхивая мундир от налипшей глины, неспешно зашагал к ожидавшему меня автомобилю. Однако путь мой был прерван: на гребне высоты меня дожидался господин Ямадо. Заложив руки за спину, он с неподдельным интересом рассматривал свежеотрытый профиль окопа, чернеющий в сгущающихся тенях.

— Иной начальник взялся бы воспитывать их бамбуковыми тростями, — спокойно промолвил старик. — По десятку ударов за то, что по недомыслию напортачили с промерами. И еще десяток — ответственному за сектор, за упущение надзора.

— А следом еще десяток мне — за то, что вовремя не явился, не доглядел и самолично не указал, где кидать землю. Что же это выйдет, почтенный Ямадо? За каждый неверно заложенный бруствер господ штаб-офицеров да полковников розгами потчевать? — хмыкнул я, отряхивая штаны.

— О, если бы оно было так, у нас была бы не армия, а благословенная сказка! — старик сухо рассмеялся, и в прищуре его глаз блеснули лукавые искорки. — Глядишь, если бы министров за дурные тракты бивали, у нас и дороги пришли бы в цветущий вид, и сами господа министры не были бы столь тучными. А то ведь пока по всем ухабам да рытвинам самолично пробежишься — вмиг всякая сытость сойдет!

— Ваши бы слова, Ямадо-са́н, да Богу в уши, — я лишь тяжело вздохнул, поправляя портупею и высыпая грязь, скопившуюся под ней. — Впрочем, старая мудрость гласит: чем толще чиновник, тем хуже он видит, что у него под самым носом творится. Тем, признаться, простому люду и вольготнее живется.

— Истинно так, господин Гриневич-доно! — старик благодушно закивал, явно довольный моим цинизмом. — Ох, потешили вы меня, право слово. С вами на удивление легко вести беседу. Вы обладаете той редкой, чисто военной прямотой, которая нынче в дефиците. Прошу, не сочтите за дерзость. С кем иным мне было бы неловко шутить на столь щекотливые темы, а вы… Глядя на вас, кажется, будто вся ваша жизнь — суть одна непрекращающаяся, тонкая пикировка со смертью.

Ямадо на секунду замолчал и его тон стал более деловым:

— Впрочем, я ведь искал встречи с вами совсем по иному делу. Нынче вас в чертежных мастерских не застать — всё по фортам да причалам колесите. А теперь, доносят слухи, вас и вовсе изволили включить в состав Ревизионной комиссии по освидетельствованию заводских мощностей. Именно по этой причине один наш общий высокопоставленный знакомый просил меня незамедлительно озаботиться переменой вашего местожительства. Так что… можете с чистой совестью отпустить своего шофёра. Его услуги вам более не понадобятся. Вы выходите из-под опеки ведомства Итиро и отныне числитесь независимым экспертом при Артиллерийском управлении. Примите мои искренние поздравления.

Я застыл на месте, пораженный этой вестью до глубины души. Рука моя рефлекторно сжала ладонь старика, губы тронула бледная улыбка, но язык точно прирос к гортани. Мысли вихрем проносились в голове. С одной стороны — сие знаменовало долгожданную свободу и значительно приближало минуту моего возвращения в Отечество. С другой — я наконец достиг вожделенной цели, закрепившись при ведомстве господина Арисаки.

Но была и третья сторона, от которой по спине пробежал неприятный холодок. Там, в моем прежнем жилище при мастерских Итиро, под половицами остался потайной схрон. И этот тайник надлежало уничтожить во что бы то ни стало, ибо обнаружь его новые хозяева — и лишних вопросов не избежать, а ответов на них у меня не имелось. Один только новейший панорамный аппарат «Кодак» чего стоил! За подобную находку господа из Кемпейтай без лишних церемоний вздернут меня на ближайшей рябине, невзирая на все былые заслуги.

— Когда я буду волен забрать свой нехитрый скарб со старой квартиры? — стараясь, чтобы голос звучал как можно более невозмутимо, поинтересовался я.

— В том нет ни малейшей нужды, господин Гриневич, — вежливо, со всею восточной учтивостью улыбнулся старик и кивнул в сторону подкатывавшего к нам экипажа. — Все ваши пожитки уже перевезены в новые апартаменты. А вот, к слову, и подвода за вами.

У меня перехватило дыхание, и я нервно сглотнул, силясь разглядеть сквозь вечернюю изморозь силуэт за рулем прибывшего автомобиля. Его очертания показались мне смутно знакомыми.

— Скажите на милость, Ямадо-сан, — негромко, едва шевеля губами, спросил я, — а с каких это пор у вас господа офицеры перевелись в разряд простых шофёров?

Я не ошибся. Вглядевшись в лобовое стекло, я безошибочно опознал в водителе статного господина Курасаву — не кого иного, как кадрового офицера военной полиции Кемпейтай.

Я намеренно опустился на переднее пассажирское сиденье, всем своим видом демонстрируя, что вижу в Куросаве боевого товарища, а не наемного шофёра. Японец лишь смерил меня холодным, скептическим взглядом и едва заметно усмехнулся. Лишь когда мотор натужно взревел и мы отдалились от ворот имения Ямадо на приличное расстояние, он прервал молчание.

— Вид у вас, признаться, скверный, — сухо бросил он, не отрывая глаз от дороги. — Снова рылись в земле, подобно кроту?

— Окопная пехота берется судить труды военного инженера… — начал было я свою привычную пикировку, но быстро осекся. Если с Жаном подобные дерзости сходили с рук, оборачиваясь дружеской бранью, то с Куросавой этот номер не проходил. Его лицо оставалось непроницаемым, точно маска театра. — Так о чем пойдет речь?

— О делах насущных, — офицер повел плечами. — И притом там, где у стен нет ушей. Ты спас мне жизнь, Гриневич, посему я отброшу политес и буду с тобой откровенен. Ты находишься под неусыпным негласным надзором контрразведки. Не спрашивай, откуда мне сие ведомо…

— Да я, признаться, и сам не слеп, — усмехнулся я в ответ. — Более того, я сам их на себя вывел. Было бы в высшей степени наивно полагать, что иностранного спеца, допущенного к секретным разработкам, эти волкодавы оставят пастись без присмотра. Но за предупреждение — мое искреннее солдатское спасибо.

— Ты совершенно не понимаешь сути, Гриневич-доно, — Куросава покачал головой и издал тяжелый вздох. — Я вечно упускаю из виду, что имею дело с прямолинейным русаком. Вам всё надобно разжевывать. Изволь слушать и не перебивать. Во-первых, ты — иностранец, удостоенный ордена Восходящего солнца четвертой степени. Дабы тебе было яснее: сие автоматически возводит тебя в ранг местной знати, даруя привилегии, коих лишены многие родовитые японцы.

Он ловко вывернул руль, огибая выбоину на ночном тракте, и продолжил:

— Во-вторых, отныне ты — не просто наемный инженер. Сегодня поутру генерал-лейтенант Арисака личным распоряжением зачислил тебя в штат Главного артиллерийского управления. Более того, он направил рекомендацию на твое имя в Императорскую канцелярию. А барон Арисака, смею напомнить, принадлежит к тому узкому кругу лиц, коим дозволено входить в кабинет самого Тэнно без доклада. Посему, весьма вероятно, что вскорости тебе будет пожалован чин хоухэй-сёса. В переложении на ваши табели о рангах — это капитан артиллерии, или же есаул.

Куросава бросил на меня короткий, многозначительный взгляд:

— И в-третьих. По его же высочайшей протекции тебе жаловано собственное имение. Господин Ямадо изрядно похлопотал и выкупил у одного обнищавшего самурайского клана их родовое гнездо. Уж не ведаю, какие там плелись кулуарные интриги, но то, что к этой сделке приложили руку господа из политических партий — непреложный факт.

— С чего вдруг мне оказывают столь высокие почести? — искренне поразился я. — Или же…

— Тебя желают удержать в Японской империи во что бы то ни стало, — отчеканил Куросава, не отрывая взгляда от дороги. — Ты отнюдь не глуп, за плечами у тебя изрядный боевой опыт, ты посвящен в слишком многие государственные тайны и, к тому же, пришелся ко двору здешней элите. И если одни видят в тебе лишь диковинного «гайдзина», с которым нескучно скоротать вечер, то другие прочат тебя в пример своим отпрыскам. Более того, определенные политические круги спят и видят, как бы вылепить из тебя деятельного союзника, способного заткнуть рты оппозиции — в том числе и за счет участия в весьма… деликатных негласных акциях.

Он позволил себе скупую, оценивающую усмешку.

— Твой послужной список изучили под лупой и оценили твою хватку на поле боя. То, что на родине твои таланты не нашли должного применения — колоссальное упущение русского генерального штаба.

— Вернее будет сказать, что я сделался удобным инструментом для решения их внутренних дрязг, — задумчиво хмыкнул я, вглядываясь в проносящиеся мимо тусклые огни токийских окраин. — Но я уловил твою мысль. За мной установлен надзор, дабы я не переметнулся к конкурирующим политическим фракциям или частным заводчикам. Стало быть, именно поэтому барон Арисака взял меня под свое крыло? Дабы мои изыскания не превратили того же Итиро в могущественного промышленного монополиста, способного диктовать условия казне?

— Хм, признаться, с такого ракурса я на это не смотрел, — в голосе японского офицера промелькнуло неподдельное удивление. — Но я клонил совершенно к иному. Давай-ка я предельно упрощу задачу для твоего солдатского ума. Ты — новоиспеченный тридцатишестилетний дворянин, не обремененный узами брака, занимающий завидную должность в Главном артиллерийском управлении и увенчанный орденом Восходящего солнца. В глазах местного общества ты — в высшей степени достойный иностранец, чьи заслуги признал сам Тэнно.

Куросава чуть сбавил ход, объезжая гужевую повозку, и продолжил более вкрадчивым тоном:

— А теперь пораскинь мозгами. Ты холост. А в светских салонах столицы пруд пруди молодящихся вдов, впавших в нужду самурайских родов и просто прожженных интриганов-родителей. Любой из отцов сочтет за честь сосватать тебе свою дочь, уповая на то, что, заполучив в зятья столь влиятельную персону, их сыновьям будет обеспечена блестящая протекция и стремительная карьера по артиллерийской части.

— А ты полагаешь, я не обучен указывать незваным гостям на дверь? — я издал короткий смешок, хищно оскалившись в полумраке автомобильного салона. — Уж поверь моему опыту, Куросава. Я умею спускать с лестницы так, что у этих господ навсегда отпадет охота навязывать мне свое родство.

— Не изволь забывать, что ты находишься под неусыпным наблюдением, — вновь напомнил офицер. — К тебе в любой момент могут приставить соглядатаев от Кемпейтай под видом домашней прислуги, а то и вовсе попытаются сосватать обученную осведомительницу, дабы та доносила о каждом твоем шаге.

— И отчего же ты, кадровый чин тайной военной полиции, столь откровенно предостерегаешь меня от козней собственных сослуживцев? — я с нескрываемым интересом посмотрел на своего внезапного попутчика.

— Оттого, что ты спас мне жизнь. Оттого, что я такой же солдат, как и ты, лишь по нелепой случайности оказавшийся втянутым в грязные политические интриги. И оттого, что я решительно не желаю, чтобы тебя однажды бросили в застенки по сфабрикованному доносу, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил Куросава. — К слову, мы уже на подъезде к вашей новой резиденции.

По обеим сторонам от грунтового тракта простирались залитые водой чеки рисовых полей, где, по колено в грязи, трудились землепашцы. Судя по их внешнему виду, округа отнюдь не бедствовала: рабочее платье крестьян, хоть и простое, не зияло прорехами и не выглядело ветхими лохмотьями. Вскоре дорога уперлась в весьма примечательное архитектурное сооружение. Нечто подобное мне уже доводилось встречать близ старых укреплений, где наша с Итиро инженерная артель возводила фортификации.

Перед нами высилась не просто ограда, а массивное привратное строение. Видимо длинная надвратная казарма. Глухая стена из темного, пропитанного временем и смолами дерева покоилась на мощном цоколе из грубо тесаного камня. Тяжелые створки парадных ворот, выполненные в совершенно чуждом европейскому глазу монументальном стиле, были врезаны прямо в фасады этого здания. Толщина постройки составляла не менее полутора саженей, а в верхнем ярусе просматривался ряд узких окон-бойниц. Не оставалось никаких сомнений: некогда здесь квартировала личная вооруженная стража прежнего владельца-самурая.

У самых ворот нас уже ожидали. Мужчина средних лет, облаченный в строгое серое кимоно и традиционную накидку-хаори, почтительно замер у обочины. Лицо и голова его были тщательно выбриты, и, если бы не характерный самурайский пучок волос на затылке, я с легкостью принял бы его за послушника из ближайшего буддийского монастыря.

— Мое имя Хирада Дайки, — с глубоким, исполненным восточного политеса поклоном произнес встречающий. — Я — временный управляющий, назначенный в сие поместье по распоряжению глубокоуважаемого господина Ямадо. Дозвольте же, Гриневич-доно, проводить вас и показать ваши новые владения.

Владения и впрямь оказались под стать дворянскому титулу. Одной только пахотной и парковой земли вокруг было десятин десять, не меньше. За надвратной казармой открывался обширный мощеный двор. По флангам его располагались традиционные японские амбары: массивные, защищенные от пожаров строения с толстенными стенами, выбеленными известью, и тяжелыми, окованными железом раздвижными вратами. Поодаль виднелись конюшни, навесы для земледельческого инвентаря и скромные постройки для челяди.

Венцом же этой архитектурной композиции, в самом конце двора, возвышался главный господский дом. Протяженное одноэтажное строение из благородной древесины — судя по характерному рисунку волокон, это был японский кедр, — которое, казалось, чудом удерживало на своих хрупких переборках колоссальную тяжесть изогнутой черепичной крыши. Поместье отнюдь не выглядело заброшенным или разоренным; очевидно, старик Ямадо давно держал его на примете, либо прежних хозяев весьма настоятельно «попросили» съехать. Расположение его было поистине стратегическим: на равном удалении и от столицы, и от заводских корпусов Итиро. При этом к усадьбе вел единственный грунтовый тракт сквозь открытые рисовые чеки — идеальная диспозиция для негласного надзора за любыми моими перемещениями.

Я бы ни на йоту не удивился, узнав, что к моему столь стремительному возвышению в ряды местной знати приложил руку один французский проныра с замашками парижского денди. В интересах его ведомства было как можно скорее втолкнуть меня в высшие эшелоны японской инженерной элиты, дабы я беспрепятственно поставлял им наиболее сокровенные технические секреты. С другой стороны, за этими кулисами могли скрываться и невидимые нити нашего родного Управления. Доселе моя роль сводилась лишь к сбору разведданных, но не исключено, что отныне в мой негласный послужной список добавятся задачи иного толка: скажем, вызволение нужных чинов из лагерей для военнопленных под личиной «весьма даровитых техников» с их последующим внедрением в арсеналы и конструкторские бюро.

Взяв за непреложное правило не доверять здесь ни единой живой душе, я принялся цепким взглядом изучать людей, суетившихся на внутреннем дворе. С десяток человек явно принадлежали к постоянной дворовой челяди, еще душ двадцать были пришлыми. Разница эта безошибочно читалась по платью и поведению: время клонилось к поздней ночи, и наемные поденщики из окрестных деревень, завершив дневную норму, уже собирали свой нехитрый инструмент, готовясь к уходу. И каждый из них, проходя мимо нас, благоговейно замирал и отвешивал глубокий поклон. Очевидно, слух о том, что их новым господином стал иностранец, уже успел облететь округу. Впрочем, признать во мне чужака не составляло труда: мой изуродованный шрамами лик и европейская военная выправка служили красноречивее любых верительных грамот.

Наконец, провожатый почтительно отворил пред нами массивные створки, и мы с Куросавой переступили порог дома. Миновав дощатый настил прихожей — так называемого гэнкана, — мы очутились в парадной части здания, служившей хозяевам для приема гостей и официальных визитов.

Просторная зала была сплошь устлана безупречно чистыми, едва уловимо пахнущими сухой соломой циновками-татами. В дальней стене виднелась уже знакомая мне ниша — токонома. Подобную архитектурную причуду я имел случай наблюдать в столичной гостинице. Здесь также покоился свиток с изящной каллиграфией и сиротливо ютилась пустая фарфоровая ваза.

Однако в самом центре залы зияло нечто, показавшееся мне сущей дикостью — утопленный прямо в пол очаг. Подобное устройство, именуемое здесь ирори, мне доводилось встречать разве что в убогих крестьянских фанзах и землянках, но никак не в дворянском гнезде. Впрочем, здесь это была аккуратно оформленная квадратная ниша, засыпанная мельчайшим песком, над которой на закопченном крюке висели чайники и какие-то мудреные чугунные котелки. Сомневаюсь, что на этом огне стряпали повседневную пищу; скорее, его разжигали для долгих чайных церемоний да праздничных бесед.

В остальном же убранство поражало своей звенящей пустотой. Ни столов, ни привычных европейскому глазу стульев — видать, в случае нужды прислуга приносила низкие лаковые столики и подушки для сидения. Аскетично до ломоты в зубах. Сюда бы парочку добротных картин в тяжелых рамах да дубовые шкафы с охотничьими трофеями! Воистину, если сия усадьба и принадлежала прежде самурайскому роду, то роду вконец обнищавшему. Где же фамильные клинки на стенах? Где медвежьи шкуры или хотя бы эти их трижды проклятые чернильные карпы на ширмах? В моем прежнем жилище при мастерских Итиро, при всей его казенности, обстановка была куда более европейской, нежели в этом оплоте восточных традиций.

Если мне и впрямь суждено задержаться здесь надолго, я живо выбью из этого дома самурайский дух и обставлюсь по-человечески. Вон в тот угол, аккурат под нишей с вазой, велю поставить мягкий кожаный диван. Вазу, кстати, недурно бы наполнить цветами, а то стоит как сирота казанская. А над очагом по центру залы можно и стальную решетку приладить, дабы жарить кавказский шашлык, не выходя из собственных покоев!

От приемной залы вглубь дома разбегались легкие раздвижные перегородки, ведущие в систему узких коридоров. По одну сторону анфиладой тянулись жилые покои, некогда принадлежавшие семейству прежнего владельца. И вновь — все та же удручающая скудость и аскеза. Либо бывшие хозяева вывезли всю мебель до последнего табурета, либо, по местному обыкновению, спали на скатанных матрасах прямо на полу. Лишь в одной из комнат нелепым монументом возвышалась моя железная походная кровать да знакомый книжный шкаф, предусмотрительно перевезенные со старой квартиры.

При этом каждое помещение было проходным: внешние стены заменяли бумажные решетки, выходящие на энгаву— дощатую галерею, опоясывающую дом и спускающуюся в небольшой, скрытый от посторонних глаз внутренний сад. Выход в этот тенистый садик имелся и прямо из парадной залы. Оттого весь господский дом казался мне одним гигантским, продуваемым всеми ветрами тамбуром, зажатым между суетливым внешним двором и тихим приватным парком.

В самом сердце внутреннего сада, куда вела прихотливо извивающаяся мощеная дорожка, располагалась изящная деревянная беседка. По левую руку от нее серебрилась гладь небольшого пруда, в котором лениво плескались упитанные декоративные карпы, а по правую — пестрели цветочные клумбы вперемежку с причудливо изогнутыми, мастерски подстриженными карликовыми соснами. Вдоль дорожки, словно безмолвные часовые, замерли традиционные каменные пагоды-фонари. Весь этот ландшафт опоясывала низкая, едва достающая до щиколотки ограда. На удивление, здесь царила благодатная тишина: вечный гомон и суета внешнего двора разбивались о стены дома и в это укрытие почти не проникали.

Управляющий Дайки почтительно проводил меня к беседке. Опустившись на резную скамью, я окинул свои новые угодья хозяйским взором. Красиво, спору нет, изысканно, но… до одури пустовато.

Сюда бы яблоньки посадить. А еще лучше — персиковые деревья. Или добрую южную алычу, кою я готов поглощать пудами. Да вишню, да кусты крыжовника! Выкорчевать бы к лешему все эти карликовые сосны да экзотические цветы, а на их месте разбить нормальный ягодник и оставить пару грядок под сладкий зеленый горошек.

Что, скажите на милость, может быть вкуснее горсти спелого крыжовника с собственного куста да молодого хрустящего гороха? Особенно если ловко снять внутреннюю жесткую пленку со створки боба — так можно и вовсе жевать его целиком, звонко похрустывая сладкой мякотью. Самое то поутру, после бурного застолья! А к слову о застольях — недурно бы еще огурчиков пупырчатых высадить. И грядку зеленого лучка…

От этих стратегических планов по переоборудованию самурайского сада в русскую дачу меня отвлек голос Куросавы.

— Ну как, по вкусу тебе новые хоромы? — усмехнулся он, вальяжно расположившись за столиком напротив. — Сдается мне, подобное имение на столичном рынке потянет тысяч на десять иен, не меньше.

— Дороговато будет, — я задумчиво покачал головой, в уме подбивая дебет с кредитом.

Даже с учетом солидного чека, коим сопровождалось вручение ордена Восходящего солнца, у меня наскребалось от силы две с половиной тысячи. И это при условии, что старина Итиро не станет крохоборствовать при дележе барышей от сдачи металлолома, а мне самому придется изрядно затянуть пояс. Капитал, конечно, по здешним меркам весьма внушительный, но для покрытия расходов на содержание подобной махины — капля в море.

— Зато респектабельно и сообразно статусу, — резонно заметил японский офицер. — Как это звучит в ваших русских поговорках? Первый парень на деревне?

Я рассмеялся. А ведь если вдуматься, то и впрямь — не ровен час, как к моим воротам потянутся вереницы свах. Жених я теперь завидный: при солидной должности, увенчанный орденом, да еще и с этаким хозяйством. А что лицо огнем изуродовано да глаза нет — так на это с легкостью закроют очи. Для обнищавших самурайских родов дочь — это в первую очередь выгодный капитал.

Чего уж греха таить, в нашем Отечестве дела обстоят схожим образом. Девица благородных кровей — это долгосрочное вложение для родителей, верный шанс породниться с более влиятельным семейством и поправить свои дела. Оттого-то их с юных лет и муштруют в пансионах, строго блюдут нравственность, нанимают учителей музыки и языков, дабы будущая супруга была не просто безмолвной и красивой декорацией, но всесторонне развитой спутницей жизни, способной поддержать светскую беседу и не ударить в грязь лицом перед важными гостями.

Одно меня утешало: замучаются эти почтенные свахи меня вылавливать. В своем новом имении я планирую появляться разве что глубокой ночью, и то исключительно ради сна. Чертежи, инспекции, строящиеся форты, а теперь еще и служба в Главном артиллерийском управлении… Пока все объекты объедешь, глядишь — и сутки вон.

— Господин Ямадо обмолвился, что казенный автомобиль от мастерских мне более не положен. Кто же тогда будет возить меня по служебным надобностям? — поинтересовался я, с хитрым прищуром взглянув на Куросаву.

— Об этом можете не кручиниться, — ответил офицер таким же многозначительным прищуром. — Помнишь, я предупреждал о неусыпном надзоре? Так вот, коль скоро ты теперь фигура видная, к тебе приставят личного шофера в чине сержанта Кемпейтай. Он-то и будет тебя исправно возить… а заодно педантично фиксировать, куда, к кому и зачем ты ездишь.

От такой новости я едва не поперхнулся. Стало быть, на моем проверенном канале связи через табачные лавки можно смело ставить крест. Слишком частые визиты за мундштуками под бдительным оком жандарма неминуемо приведут к провалу. Теперь вариант с радиопередатчиком и шифровками морзянкой выходил на первый план. Как и тайнопись в обычных письмах.

М-да… Даровали, называется, свободу, но тут же затянули удавку контроля. Премерзкое чувство: словно с запястий милостиво сняли кандалы, лишь затем, чтобы тут же заковать шею в тяжелые деревянные колодки.

— Да, чуть не забыл, — бросил Куросава, уже поднимаясь из-за стола. — Завтра с утра пожалуют портные, будут снимать мерки. Приказ пошить тебе парадный мундир, а то твоя казачья форма уже некоторым глаза мозолит. Сошьют на манер твоей, но со стилизацией под наш покрой. Помни: хоть ты и казак, но отныне — «наш» казак. Привыкай, Гриневич-доно.

Мы расстались по-военному кратко, обменявшись лишь скупыми кивками. Куросава удалился, а я остался наедине с управляющим Дайки-саном, который принялся с усердием экскурсовода водить меня по анфиладам, сопровождая путь витиеватой лекцией о традициях дома. К моему немалому облегчению, в глубине жилого блока обнаружился «европейский уголок», словно специально устроенный для таких, как я.

Здесь вместо привычных татами пол был устлан добротным паркетом, а вдоль стены — по восточной моде — расстелен увесистый ковер, упирающийся в солидный дубовый стол. К моему удовольствию, вокруг него стояли не подушки для сидения, а классические стулья с высокими спинками и обивкой, что разительно отличалось от остальной монастырской аскезы.

Несмотря на наличие электрического освещения, на столе по какой-то прихоти красовалась массивная керамическая лампа и механические часы с тихим, успокаивающим ходом. За спинкой стула высилась этажерка со свежими подшивками токийских газет, а в стороне притаился шкафчик со стеклянной дверцей. Внутри поблескивал небогатый, но достойный набор граненых рюмок и стаканов. Аскетично, конечно, но по сравнению с пустотой остальных комнат — сущая роскошь.

Я уже было собрался распрощаться с Дайки-саном и уйти в спальню, чтобы провалиться в сон — стрелки часов неумолимо приближались к десяти вечера, — как мои планы были вероломно нарушены. В распахнутые ворота усадьбы, едва переводя дыхание, влетел посыльный. Его вид не предвещал ничего доброго.

Как оказалось, прибыли гости. И вопреки моим опасениям встретить вереницу навязчивых свах, у ворот дожидались фигуры куда более серьезные: местный староста в сопровождении полицейского чина. Ночной визит официальных лиц в поместье, где я не прожил и часа, означал лишь одно: покой мне будет только сниться.

Два немолодых японца покорно дожидались меня у массивных створок нагаямона, так и не дерзнув переступить порог моих новых владений. Различить их чин и положение не составляло ни малейшего труда. На сельском старосте было надето потертое, но опрятное черное кимоно с тонкими белыми полосами, выдававшее в нем человека консервативных взглядов и старой закалки. Его же спутник, местный полицейский надзиратель, щеголял в темно-синем форменном мундире европейского покроя с медными пуговицами. Страж порядка пожаловал явно прямо со службы — на его портупее тускло поблескивала кобура с табельным револьвером, а на боку висела стандартная сабля с закрытым эфесом.

Стоило мне выйти за ворота в сгущающиеся сумерки, как оба гостя синхронно согнулись в глубоком, подобострастном поклоне. Я же, дабы соблюсти хотя бы видимость этикета, ответил им сухим, сдержанным кивком. Староста, нервно сжимая в узловатых пальцах плетеную корзинку с фруктами, так и остался стоять, не смея поднять глаз от земли. Не разгибая спины, он забормотал, да так тихо, словно страшился, что его старческий, надтреснутый голос может невзначай прогневать чужестранного господина.

— Высокочтимый доно… мы осмелились явиться под покровом ночи, дабы засвидетельствовать вам наше нижайшее почтение. Ваше присутствие в сих краях — великая честь, несущая непреложный порядок и благоденствие на наши скромные земли… — шелестел старик, отчего мне волей-неволей пришлось напрячь слух, чтобы разобрать слова.

— Почтенные, час нынче поздний, а день выдался долгим, — холодно и чеканно оборвал я эти витиеватые восточные славословия. — Извольте говорить прямо, с какой нуждой пожаловали?

Услышав мой тон, полицейский горделиво выпрямился, глухо звякнув амуницией, и сделал шаг вперед. Его ладонь привычным, отработанным уставным движением легла на рукоять сабли, однако жест этот выражал отнюдь не угрозу, а скорее подчеркнутое достоинство и готовность держать ответ по всей форме.

— Моя дочь, Ханако, — с расстановкой начал полицейский надзиратель, — успешно окончила курс наук и обладает прилежанием, достойным всяческих похвал. Она могла бы взять на себя управление хозяйством в сей обширной усадьбе, сделавшись верными глазами и ушами вашего дома, дабы блюсти тот безупречный порядок, коим так славятся люди Запада.

Я едва не поперхнулся ночной сыростью. Первым порывом было без лишних политесов прогнать их взашей и с грохотом затворить тяжелые створки ворот, однако я сдержался и перевел тяжелый взгляд на старосту. Старик, почуяв заминку, тут же оживился и поспешно разогнул спину.

— А моя внучка, Юми, сызмальства обучена грамоте, превосходно ведет счетные книги и сведуща в древних традициях гостеприимства! — подобострастно, но с нескрываемой надеждой затараторил он. — Для высокоученого инженера, чьи думы денно и нощно поглощены сложными механизмами да казенными подрядами, жизненно необходимо иметь подле себя тех, кто снимет с его плеч бремя бытовых хлопот и… скрасит досуг преданной заботой. Мы уповаем, что, поступив к вам в услужение, они сумеют разделить ваш славный путь и, быть может, со временем обретут женское счастье под вашим великодушным покровительством…

Признаться, Куросава предупреждал меня о наплыве невест, но я и в мыслях не держал, что сватать дочерей и внучек явятся лично их отцы да деды, да еще и под покровом ночи. Впрочем, удивляться тут нечему. Светские дамы действовали бы куда тоньше: плели бы кружева интриг, устраивали «случайные» встречи на променадах да посылали надушенные записочки. А тут — два простых и прагматичных человека старой закваски. Пришли и выложили все как на духу: у нас, дескать, товар, а ты — купец; не изволишь взять в законные жены — так хоть в экономки да наложницы пристрой, все хлеб.

— Господа, ваше трогательное радение о моем скромном быте делает вам честь, — чеканя каждое слово, ледяным тоном произнес я. — Однако вы, сдается мне, превратно истолковали мое положение. Я — человек военный, сызмальства привыкший к спартанской дисциплине. Ныне мои главные и единственные приоритеты — чертежные доски, испытательные полигоны и интересы Империи. Я не нуждаюсь ни в услугах экономок, ни в назойливом сватовстве, и уж тем паче не терплю советов касательно устройства моего личного очага.

Я выдержал паузу, наблюдая, как вытягиваются их лица, и твердо закончил:

— Благодарю за визит. Но покорнейше прошу впредь не утруждать ни себя, ни меня подобными прожектами. Мои двери всегда открыты для мастеровых и деловых людей, но для визитов матримониального толка они заперты наглухо. Доброй ночи.

Голос мой звучал на удивление ровно. Я не срывался на крик, не бранился — просто хладнокровно обозначил диспозицию, на корню пресекая любые дальнейшие поползновения с их стороны. Право слово, мне бы сперва с нынешней дворовой челядью разобраться — выяснить, кто есть кто и чего от них ждать, — а уж потом размышлять о найме новых сиделок.

К моему глубокому удовлетворению, ночные визитеры уразумели все с первого слова. Оставив подношение на пороге, они, явно удрученные столь решительным отказом, отбыли восвояси. Я же, не мешкая, всучил корзину с дарами парнишке лет десяти, что обретался при дворе на посылках. Сам я к подобным съестным гостинцам от малознакомых лиц доверия не питаю — мало ли какой порошок туда подмешан, а мальцу радость. Там были и наливные яблоки, и груши, и заморские апельсины, и даже добрая горсть грецких орехов в придачу. Пущай малец лакомится да набирается сил, растущему организму свежие плоды зело полезны.

Посыльный просиял и рассыпался в благодарностях, едва ли не бухаясь мне в ноги, но я лишь устало отмахнулся и наконец-то отправился в опочивальню. Благо, до самого утра никто более не посмел потревожить мой покой. Зато поутру я проснулся от удивительного, давно забытого чувства — я выспался. Даже как-то дико было открывать глаза не под истошные звуки побудочного горна. Впрочем, сие есть вопиющий непорядок, расхолаживающий офицера, и его следовало срочно искоренять.

Я спешно облачился, выбрав на сей раз сугубо партикулярное, рабочее платье на европейский манер. Просторные брюки из плотного сукна, холщовая сорочка, добротный жилет, а венцом композиции служило простое суконное кепи без козырька. Подобный фасон был выбран мною отнюдь не случайно. Облик мастерового человека роднил меня с заводским людом, стирая лишние барьеры. А вместо парадного ордена в кармашке жилета, на цепочке, покоились наградные часы с хризантемой Императорского дома на крышке. Стоило лишь небрежно извлечь их на свет божий, как любому становилось ясно: перед ним далеко не простой фабричный мастеровой.

Едва выйдя на крыльцо внутреннего двора, я обнаружил пренеприятнейшую картину: дворовая челядь, явно лишь продравшая глаза, вяло и нехотя приступала к утренним хлопотам. Стряпухи у котлов еще только разводили огонь, дабы сообразить похлебку для наемных батраков. Завидев меня, они засуетились и подобострастно предложили обождать с часок, божась подать горячий завтрак прямо в кабинет. Подобная расхлябанность решительно не устроила мою военную косточку.

Недолго думая, я гаркнул так, что с крыш вспорхнули птицы, и скомандовал общий сбор. Сперва прислуга лишь хлопала глазами, не беря в толк, чего требует от них этот сумасбродный иностранец. К моему счастью, среди дворовых отыскался один отставной солдат — он-то быстро и доходчиво, с применением крепкого туземного словца, растолковал остальным, что надлежит живо выстроиться во фрунт в несколько шеренг.

Возились они до неприличия долго. Три десятка человек топтались и толкались добрых двадцать минут — срок для армейских мерок просто катастрофический. От этой унизительной экзекуции я милостиво освободил лишь кухонных работниц: к ним у меня имелись серьезные претензии исключительно по части распорядка дня. Самих блюд я еще не пробовал, но, признаться, вывести меня из себя скверной кормежкой — задача не из легких. За годы службы мне доводилось жрать в окопах такое варево, которое гражданский человек и за еду бы не почел.

— Смирно! — гаркнул я, выходя перед пестрым строем челяди.

Благо, отставной служивый оказался малым с понятием и пособлял держать шеренгу. Я ткнул в него пальцем.

— Ты! Доложи наличность людей!

— Господин-доно, осмелюсь доложить: вся дворовая прислуга, окромя стряпух, выстроена! — отчеканил он, молодцевато задрав подбородок. — Докладывал Итиро Сато, определен при конюшне.

Передо мной стоял рослый — во всяком случае, по местным меркам — мужик лет тридцати, с грубым, издубленным ветрами лицом. При каждом шаге он заметно припадал на правую ногу, однако спину держал прямо, точно аршин проглотил, как и подобает строевику. Одет был бедно, по-крестьянски: холщовые порты да рубаха, а вместо фуражки — повязанная на голове тряпица.

— Где тянул лямку? Чин? — отрывисто поинтересовался я, подойдя вплотную. — Как здесь очутился?

— Рядовой стрелок Первой пехотной дивизии Императорской армии, — звонко ответил Итиро. — Из потомственных землепашцев. Призван под ружье в самом начале кампании против ваших земляков, господин. В приступе Высоты 203 подле Порт-Артура изволил получить осколок в правое бедро. По возвращении в родную деревню обнаружил, что хозяйство вконец оскудело. Дабы не объедать семью, подался в батраки, вот и нанялся сюда к лошадям.

— Хвалю, Итиро. Отныне назначаешься дежурным. Раздобудь где хочешь медный рожок или сигнальный горн — ассигнации я выдам, — спокойно распорядился я, одобрительно хлопнув ветерана по плечу.

Затем, развернувшись на каблуках, я обвел тяжелым взглядом замершую дворню.

— А теперь слушайте мою команду! Кто еще не взял в толк: я вам не барин-самодур, не торгаш и не тучный штатский шпак. Я — боевой офицер. Превыше всего я ставлю железную дисциплину и беспрекословное повиновение. Я готов закрывать глаза на многие огрехи, покуда дело спорится, а служба правится исправно.

Втолковывать этим дремучим людям прописные истины пришлось изрядно долго. Четверть часа я распинался перед ними, растолковывая, что суть такое утреннее построение, побудка по сигналу, развод на работы и строгий распорядок дня. Я отнюдь не питал иллюзий вымуштровать из крестьян гвардейский батальон, но праздного шатания и почесывания затылков по утрам на моем дворе отныне не будет.

Отныне все перемещения по внутреннему двору — исключительно бегом. Побудка — не с первыми петухами, когда вздумается, а строго по звуку горна. Затем — обязательное построение и утренний смотр на предмет выявления хворобы или похмелья. К занедужившим будет приглашен лекарь. К пьяницам, опоздавшим и уклонистам будут применяться самые суровые взыскания. Мужикам за провинность — розги по мягкому месту, бабам — нещадные вычеты из жалованья. Любые распри и свары решать надлежит исключительно через управляющего, а не кулаками за амбаром.

Словом, заводить я тут собирался подлинный армейский ранжир.

Я, как командир, а точнее сказать — полноправный барин над приписанными к усадьбе душами, обязан был знать своих людей не токмо в лицо. Посему я озадачил управляющего: завести на каждого дворового подобие формулярного списка. Кто таков, из каких мест родом, чем дышит семья, к какому ремеслу приставлен, давно ли в услужении, имеются ли застарелые хворобы — словом, всё, что могло бы представить для меня практический интерес. О грядущих кадровых чистках я деликатно умолчал, но тертый Дайки уразумел всё без лишних слов.

Отобедав утренним чаем, я успел совершить неспешный моцион вдоль рисовых чеков, когда за мной наконец пожаловал приставленный соглядатай. Автомобиль, выделенный казенным ведомством, оказался отнюдь не роскошным. Выглядел он, конечно, куда презентабельнее извозчичьей пролетки, но происхождение выдавало его с головой. Моторный экипаж французской марки «Панар-Левассор» с открытым кузовом — по всем признакам, из маньчжурских военных трофеев. О закупках подобных машин японским двором я отродясь не слыхивал. Из защиты от встречного ветра и дорожной пыли имелось лишь утлое ветровое стекло.

Заднее сиденье явно приспособили чужое: по бокам зияли изрядные зазоры. Судя по характерным потертостям на кожаной обивке салона, в эти щели прежние седоки привычно вкладывали карабины — стальная рукоять затвора изрядно проела материал. Не дожидаясь церемонных приглашений, я взгромоздился на переднее сиденье, подле шофера, чем вызвал немалое смятение на лице молодого, лет двадцати трех, водителя. Одет он был в форменный китель с сержантскими погонами и белой нарукавной повязкой военной полиции «Кемпейтай». Сабли при нем не наблюдалось, зато на портупее тяжело оттягивала ремень кобура револьвера.

— Гони к господину Ямадо. Вернее всего, он нынче в чертежных мастерских Итиро, — отрезал я, не дав жандарму и рта раскрыть. — Полагаю, его превосходительство барон Арисака не взыщет, коли я сперва улажу одно весьма деликатное политическое дельце.

Сержант заметно подобрался, но промолчал и лишь коротко кивнул, выжимая рычаги. От старика Ямадо мне требовалось негласное содействие в одном в высшей степени щекотливом предприятии. Я задумал сформировать особую летучую команду. Терпеть не могу ходить в должниках у власть имущих, а посему желал немедля предложить им верный способ расплаты.

Что я умею лучше всего? Воевать. Но один в поле не воин — мне требовался сплоченный, отчаянный отряд. Самым верным решением сейчас виделось объехать лагеря для военнопленных и навербовать охотников из числа наших казаков. Сколотив хотя бы казачий полуэскадрон и натаскав его под свои нужды, я смог бы предоставить в распоряжение Ямадо таких головорезов, которые способны под покровом ночи проникнуть куда угодно, бесшумно вырезать врага и раствориться во тьме. Лихие степные казаки — это вам не сказочные японские «синоби» или кичливые ронины. Казак в деле куда страшнее. Злее. Сноровистее. И уж всяко опытнее в настоящей, кровавой сече.

Господина Ямадо я застал именно там, где и рассчитывал. В изящной беседке, отведенной ему на территории мастеровых корпусов Итиро. Старик с завидной пунктуальностью высиживал свои присутственные часы. Увидев меня, он неподдельно обрадовался, а уж когда я изложил ему суть своей пропозиции…

— Я сию же минуту распоряжусь насчет открытых листов! — он порывисто поднялся из-за стола, хищно и довольно ухмыляясь. — Гриневич-доно, я ни на йоту не жалею, что взял вас под свое покровительство. Смею надеяться, новая резиденция пришлась вам по вкусу более, нежели тот казенный флигель, где вы ютились доселе?

— Премного обязан вам за хлопоты и протекцию, — я вежливо, с достоинством склонил голову. — Меня всецело устраивает мое новое положение, и я искренне рад возможности послужить нашим общим интересам.

— Льстец, — беззлобно усмехнулся старик, прищурив и без того узкие глаза. — Я погляжу, к вам уже приставили жандарма… Полагаю, господа из Кемпейтай будут отнюдь не в восторге от того, что вы станете собирать под крышей своего имения вооруженных казаков. Однако я пущу в ход нужные связи в министерствах, дабы они закрыли на сие глаза. В конце концов, в наших политических кругах сыщутся влиятельные люди, коим ваше предложение придется весьма кстати.

Лицо японца неуловимо ожесточилось.

— К тому же, не мешало бы воздать должок за сожженный особняк. А месть — это блюдо, которое следует подавать изысканно. Мы не имеем права на столь грубое фиаско, коим опростоволосились наши политические оппоненты.

В итоге я незамедлительно получил на руки увесистый пакет депеш, адресованных начальникам лагерей для военнопленных. Я даже бровью не повел, когда господин Ямадо извлек из жилетного кармана печать с государственным вензелем Министерства иностранных дел и уверенно приложил ее к сургучу. То, что передо мной сидит отставной сановник весьма высокого полета, я понял уже давно.

Эти бумаги служили для меня надежным ключом от самых строгих изоляторов, где ныне содержались русские пленные. А учитывая, что маньчжурская кампания тянется уже без малого год, нашего брата по лагерям скопилось преизрядно. Другое дело, что мне требовались исключительно степные казаки-природники. С простой пехотой или армейскими охотниками-разведчиками я связываться не желал. Да и, по чести говоря, настоящие пластуны живыми врагу не давались, предпочитая плену пулю в лоб или смерть от собственной ручной бомбы.

Однако же визит к сановнику Ямадо был отнюдь не единственной целью моего вояжа в лагерь Итиро. Оставив беседку старика, я направил стопы к своему прежнему обиталищу. Мой старый домик стоял покинутым; охраны поблизости не наблюдалось, а на дверях вместо пудового амбарного замка висела простая деревянная задвижка, которую я без малейшего труда откинул в сторону.

Внутри гуляло гулкое эхо. Книжный шкап и железная походная койка уже благополучно перекочевали в мою новую резиденцию. Осталась разве что сиротливая кухонная утварь да фаянсовая посуда, до коей мне не было решительно никакого дела. Не теряя времени, я прошел прямиком в спальню, опустился на колени и принялся придирчиво осматривать половицы в том месте, где прежде стояло мое ложе. На первый взгляд доски казались нетронутыми. Подцепив край нужной плахи, я с замиранием сердца сунул руку в темное нутро потайного схрона…

Да только тайник оказался пуст! Миниатюрный фотографический аппарат, пузырек с особыми чернилами и стопка бумаг бесследно исчезли. Меня в ту же секунду прошиб холодный пот.

Одно дело, если половицы случайно сковырнули грузчики, переносившие мою скудную мебель. И даже если эту находку сделал сам старина Итиро — еще полбеды. Хуже всего, если этот арсенал попал в цепкие лапы контрразведки. В камере, благо, не оставалось заправленной кассеты с фотопленкой, однако само наличие у пленного иностранца подобной «шпионской игрушки» породило бы бездну крайне неприятных вопросов, отвечать на которые в застенках Кемпейтай мне совершенно не улыбалось.

Вернув плаху на место и тщательно затерев малейшие следы своего пребывания, я вышел вон и водворил деревянную задвижку обратно на дверь. Мой тайный визит прошел незамеченным — по крайней мере, ни единой живой души поблизости не наблюдалось. Предаваться панике и терзать себя домыслами я не стал. Как говаривали у нас в полку, сие есть забота завтрашнего дня. Что ж, будущий я, принимай «подарок» от меня нынешнего. Заварил я кашу знатно, но ничего — как-нибудь да выкрутимся, не впервой.

А покуда суд да дело, следовало заняться инспекцией лагерей. Признаться, мой приказ изрядно ошарашил приставленного шофера — сержанта по имени Кэндзи. Жандарм пребывал в полной уверенности, что повезет иностранного специалиста в Главное артиллерийское управление, а тут вдруг такой пассаж — вояж по острогам для военнопленных.

Впрочем, этот Кэндзи оказался прелюбопытным субъектом. На нем безукоризненно, волосок к волоску, сидел суконный мундир защитного цвета, а фуражка с красным околышем была по-уставному надвинута чуть ниже бровей, скрывая колючий взгляд. В разительном контрасте с хромым крестьянином Итиро, сержант отличался подчеркнутой, сугубо жандармской щеголеватостью. Его руки выдавали человека, привыкшего сжимать рифленую рукоять табельного револьвера, но уж никак не гаечный ключ.

Сия хищная натура в полной мере отражалась и в его манере управления моторным экипажем — агрессивной, порывистой, но холодно-расчетливой. Стоило тракту освободиться, как он выжимал из мотора все соки, мчась на грани дозволенного. Он обходил скрипучие крестьянские подводы в последнее мгновение, проскальзывая между телегами в игольное ушко с той дьявольской ловкостью, с какой дуэлянт наносит выпад. Рисковый, черт возьми, малый, но нем как рыба.

Если же копнуть суть его назначения, то выходила прескверная картина. Сей молодчик числился унтер-офицером Особого делопроизводства Кемпейтай, прикомандированным ко мне под благовидным предлогом личной охраны. На бумаге он — мой шофер и телохранитель, на деле же — неусыпный соглядатай. О каждом моем шаге этот молчаливый цербер исправно строчил донесения по начальству, а маршруты моих вояжей скрупулезно заносил в путевой лист. Официально — дабы отчитаться перед интендантами за сожженный бензин. Фактически — чтобы наглухо затянуть удавку контроля на моей шее.

К счастью, служебный устав Кэндзи не обязывал его неотступно следовать за мной по пятам. Он доставлял меня до места и оставался при машине, пока я вершил свои дела. С другой стороны, сама его фигура, видная издалека, открывала передо мной любые двери: мы миновали караульные посты без досмотров и лишних расспросов. Даже за ворота лагерей нас впускали беспрепятственно.

Внутри лагеря для военнопленных бразды правления переходили ко мне. Несмотря на простое рабочее платье, я смело входил в кабинет начальника, представлялся и предъявлял депешу за печатью господина Ямадо. После чего направлялся к плацу, где для меня, по особому распоряжению, выводили и выстраивали в шеренгу пленных казаков.

Ощущал я себя точно рекрутер, нагрянувший в лазарет. Большая часть людей была изнурена голодом, иными калеками или тяжко ранена. Целых, крепких бойцов оставались единицы. В первых двух лагерях удача мне изменила: в одном сплошь безнадежные инвалиды, во втором — желторотые юнцы, взятые в плен в первом же кавалерийском налете. Но в третьем… не зря в народе говорят: Бог троицу любит.

— Батька! Эка ты вырядился, и не признать! — вдруг донеслось до меня из строя.

Я даже опешил, не веря собственным ушам. Среди десятка изможденных казаков стоял паренек с жиденькой бородкой и лихо закрученными усами. Он опирался на костыль, чуть припадая на левую ногу, но даже сквозь дорожную пыль и следы былых невзгод в его глазах плясали прежние искры. Балагур Петруха!

— Живой, чертяка! — я расплылся в довольной улыбке, поспешно шагнул к нему и, пренебрегая субординацией, заключил в крепкие, по-отцовски широкие объятия. — Живой, ирод!

— Батька… — Петруха шмыгнул носом, и в его голосе прорезались предательские нотки. Он, позабыв про костыль, что было мочи прильнул ко мне. — Живой, Бать… Побит чутка, но жив, слава те Господи!

Из всех плененных казаков в этом лагере я отобрал одного лишь Петруху. Комендант не скрывал крайнего изумления: мой выбор пал на увечного, опирающегося на костыль юнца, тогда как в шеренге высились дюжие, пышущие здоровьем детины. Да только внутреннее чутье старого служаки безошибочно твердило мне, что пластуны из этих молодцев выйдут прескверные.

Позднее, когда я уже бережно вел прихрамывающего Петруху к ожидавшему нас моторному экипажу, он вполголоса поведал мне истинную подоплеку. Никакие это были не казаки. Так, обычная армейская пехтура да спешенные драгуны, кои повадились рядиться в казачье звание ради лагерных послаблений. Случилось сие после того, как мое имя приобрело в Японии известность — сперва как вольного кулачного бойца под прозванием Ханган, а затем и как инженера-артиллериста. Услыхав о таких успехах, многие начальники лагерей вознамерились отыскать среди своих арестантов подобных же лихих рубак. Сулили усиленный порцион да всяческие поблажки тем, кто согласится выходить на арену и тешить местную публику кулачным боем. Вот и вышло, что вчерашние рядовые стрелки пехотных полков в одночасье перекрестились в бравых станичников, всегда готовых помахать кулаками. К тому же, казенное жалованье мнимым казакам японцы положили куда щедрее, нежели простой пехоте.

Складывалась поистине анекдотическая картина: в какой бы лагерь я ни пожаловал, повсюду «казаков» набиралось на полнокровную сотню. И почти сплошь — самозванцы. Вывести их на чистую воду с наскока было не так-то просто, особливо раненых. Ни у кого не сыскать ни форменных черкесок, ни папах, ни лампас — остались лишь громкие слова да названия донских станиц, заученные чужими устами. Мне, коренному петербуржцу, мелкие хутора Области Войска Донского неведомы, так что поймать ряженых на лжи не представлялось возможным. Впрочем, я и не утруждал себя дознанием, всецело полагаясь на офицерское чутье. Если верить бумагам, то ныне в японском плену томилось едва ли не больше казаков, чем во всем кавалерийском корпусе, выступившем в Маньчжурскую кампанию!

— Не дело сие, батька, — сердито ворчал Петруха, устраиваясь на сиденье. — Казаками величаются, а сами лба перекрестить толком не умеют. Ни традиций дедовских не ведают, ни воинского устава не чтут…

— Полно тебе кипятиться, брат, — усмехнулся я, похлопав его по здоровому плечу. — Ряженые они, только и всего. Вся их хитрость — выбить из японской казны лишнюю иену на пропитание да пристроиться на работу потеплее. За душой-то у них нет ни ремесла, ни таланта, чтобы настоящую ценность для неприятеля представлять, вот и рядятся в чужие перья. Так они хоть кому-то интересны за счет ореола степной экзотики да этакой мифологической удали. Скажись ты казаком, а еще пуще — пластуном, и глядишь, заработаешь пяток иен на одних лишь россказнях. Одно дело — быть простым армейским Ванькой, коего в траншее разорвавшейся шимозой контузило, и совсем иное — отчаянным терским казаком. Который, дескать, получил смертельную рану в лихом кавалерийском налете, бросившись с одной шашкой наголо супротив стального шагохода. Чуть Богу душу не отдал, да чудом выжил!

— Ну да, батька, тут этаких самозванцев пруд пруди! — горько, но по-светлому рассмеялся казак. — Ох, бать, как же стосковался я по твоим командирским речам! Почитай, как в полон угодил, ни единой родной души не видывал. Уж и не чаял свидеться… Я ж тогда с подбитого броневика на всем ходу сиганул! Кабы не глубокий снег, там бы шею и свернул. А опосля по сопкам петлял, ровно заяц, отстреливался до последнего патрона. Видел… И Егора нашего видел — его японской шимозой прямым попаданием в клочья разорвало. И Ваньку. Ему руки да ноги шрапнелью посекло, кровью исходил, а один черт — кинулся с кинжалом на двоих узкоглазых, что обходить его стали. Сцепился намертво, одного насмерть зарезал, да на том и сам полег — второй жандарм его в упор застрелил.

— Тебя-то как скрутили? — тихо спросил я, бережно помогая Петрухе вскарабкаться на заднее кожаное сиденье моторного экипажа.

— Да как обыкновенно в плен берут? Врать тебе не стану, батька, не смогу потом в глаза твои смотреть, ежели сбрешу. Отстреливался из-за камней, а как их кавалерия меня в клещи взяла да патроны вышли — так и сложил оружие. На этапе бежать удумал, покеда на пароход до Японии не погрузили. Да только конвойные пулю мне в ногу всадили, покуда по кустам уходил. Меткие, черти, того не отнять, — он криво усмехнулся и хлопнул себя по искалеченному колену. — Бегун из меня теперь никудышный, хожу с клюкой, ровно столетний дед. Батька, век не забуду, что из лагеря вызволил, да только не работник я нынче. Я ж отроду только и умел, что шашкой махать да в седле держаться. А с этакой ногой в кавалерийскую атаку не пойдешь. Местные лепилы мне кость, почитай, по кускам собрали, а все одно — не строевой я больше.

— Ты, Петр, разговоры эти упаднические брось, — строго осадил я его и покосился на замершую спину Кэндзи. Уж не знаю, разумел ли мой шофер по-русски, но оставалось уповать, что нет. — Я тебя не для того из-под замка вытребовал, чтобы ты мне грядки полол да навоз кидал. Мне толковый помощник до зарезу нужен. Я нынче в делах по горло увяз. И Главное артиллерийское управление с меня чертежи требует, и на фортификационные работы меня подрядили, да еще и усадьбу с дворовыми на шею повесили — ума не приложу, когда самому-то дышать. Хлопот выше головы. А тут еще надобно верный отряд сколотить. Пластунскую команду особого назначения, чтобы деликатные вопросы решать, в обход официальных каналов.

— Батька, что-то ты сам на себя не похож, — Петруха вдруг хитро, совсем по-старому прищурился. — Не ты ли, бывалоча, всякую канцелярскую да интендантскую волокиту на других спихивал? Искал меж солдат унтера порасторопнее да на него все бумажные дела вешал? Бать, а назначь ты меня своим ординарцем, али доверенным лицом! Я тебе и в усадьбе порядок наведу, чай, не дурак деревянный. И с вербовкой охотников подсоблю. Выпиши мне открытый лист от своего имени, а я уж сам по острогам прокачусь, поищу настоящих рубак. Ежели наших казаков не сыщется, так я из армейской пехтуры ребят покрепче да посмышленее отберу. Глаз-то у меня наметанный!

— К армейской пехтуре у меня веры нет, — холодно и брезгливо процедил я. — Брехливы, ленивы, а сверх того — зачастую мнят себя невесть какими стратегами, будучи на деле сущими олухами.

— Так ведь и меж нашего брата казака эдаких пустозвонов хватает, — философски пожал плечами Петруха.

На том мы с ним и порешили. По возвращении в усадьбу я велел трубить общий сбор и, выстроив дворовую челядь во фрунт, торжественно представил им Петра как своего личного ординарца и доверенное лицо. Отставной конюх Итиро несказанно обрадовался прибытию еще одного служивого человека — местные батраки уже вконец извели его глупыми расспросами касательно воинской дисциплины. Теперь они могли донимать еще и моего казака. Да только Петруха, хоть и успел нахвататься по верхам восточного политеса, сам ему следовать отнюдь не спешил. И, как всякий истинный солдат, вырвавшийся на волю, первым делом захромал на поварню — проводить строгую ревизию котлов да искать, чем бы набить тощее брюхо.

Я распорядился отвести ему покои на господской половине главного дома. Следом, уединившись в кабинете, набросал доверительное письмо, скрепив его своей размашистой подписью. Личной сургучной печати я пока не завел, но для пущей важности присовокупил к бумаге депеши сановника Ямадо, а в придачу вручил Петрухе те самые наградные часы с императорской хризантемой. По местным понятиям сие означало высшую меру доверия — эдакая неоспоримая верительная грамота.

Впрочем, тут нечему было удивляться. Мы с этим казачонком полгода бок о бок смерть в лицо видали. «Батькой» он меня кличет оттого, что рос круглым сиротой — всем миром, почитай, станицей вскормленный. Матушка его в горячке при родах преставилась, а родной отец сгинул в дальнем походе, когда мальцу и года не исполнилось. Вот и вышло, что на войне я заменил ему если не родного отца, то старшего наставника. Я относился к нему по-отечески тепло, хоть в сыновья он мне по годам и не годился. Зимой ему едва минуло двадцать годков, тогда как мне лишь в грядущем ноябре пойдет тридцать восьмой. Я вслух сыном его никогда не называл, но душой парень прикипел ко мне накрепко.

Надобно признать, месяцы японского плена изрядно переменили его. Все тот же по-юношески сухощавый, жилистый, но теперь дочерна прокаленный азиатским солнцем. Высокие скулы обтянуты кожей, а глубоко посаженные, цепкие серые глаза смотрят тяжело и пронзительно, делая его лицо куда старше своих лет. Правую щеку наискось пересекает белесый шрам от сабельного удара. Острижен под скобу, но на лбу вечно топорщится непокорный казачий чуб.

Вспомнилось, как однажды, распивая казенный спирт на привале, он обронил фразу, крепко запавшую мне в душу:

«У иных батька за спиной стеной стоит, а у меня — токмо Господь Бог да верный карий конь. Коли суждено в чужой земле буйну голову сложить — пусть станица знает, что Петруха врагу спину не казал, а грудь под пули подставил.»

Золотой парень. Храбрый, смышленый и душой чистый. Видит Бог, я всем сердцем рад, что он уцелел в этой маньчжурской мясорубке.

Однако ж, неотложные дела не позволили мне долго предаваться воспоминаниям да вести праздные беседы. Спешно отобедав и оставив Петруху обживаться на новом месте, я велел заводить моторный экипаж и отбыл с инспекцией на участки, где наши с Итиро рабочие артели спешно возводили линию обороны.

В конце концов, барон Арисака покамест не присылал никаких особых директив, а засвидетельствовать ему свое почтение я успею и завтра. Ежели что, на сегодня у меня имеется надежное прикрытие в лице сановника Ямадо — как-никак, я сколачиваю свою летучую команду именно в интересах его политической партии. Особый казачий отряд на службе японских министров… дьявол бы их побрал.

К моему глубокому удовлетворению, на сей раз работа кипела исправно. Вчерашние землепашцы, наконец-то уразумев, что от них требуется неукоснительное следование инженерным чертежам, вгрызались в каменистый грунт, точно слепые кроты. К моменту моего прибытия они уже мостили бамбуковые накаты поверх пулеметных гнезд и щедро обваловывали их землей, искусно маскируя позиции от взоров вероятного неприятеля.

Озирая сии новоявленные редуты, я невольно призадумался. Ведь политические оппоненты Ямадо, кои дерзнули организовать налет на имение в день празднества, наверняка и сами всерьез опасаются ответного удара. Пусть они и побрезгуют обратиться к нашему с Итиро подряду напрямую, но подсмотреть передовые инженерные решения им ничего не стоит. Наймут каких-нибудь модных французских фортификаторов, да и окопаются по всем правилам военной науки. Понятное дело, секретных противошагоходных заграждений у них не предвидится, но даже пара траншей полного профиля с пулеметными капонирами способны доставить атакующм массу кровавых хлопот.

Но, с другой стороны, разве ж я замышляю лихие кавалерийские атаки в лоб? Ни в жизнь. Не тот театр военных действий. Здесь надлежит действовать тонко, без шума и пыли, как испокон веков заведено у кубанских пластунов. Неслышно скользнули сквозь кордоны, спеленали «языка», да и растворились в ночи. А о том, что мы вообще наносили визит, неприятель должен догадаться лишь тогда, когда умыкнутый чин уже вовсю начнет петь на допросе в нашем тайном подвале.

Должно быть, именно поэтому, инспектируя свежие траншеи, я чисто машинально прикидывал: а как бы я сам стал их взламывать? Где бы пополз по-пластунски, дабы подобраться к горлу неугодного политикана? Как ни парадоксально, но классические полевые укрепления, рассчитанные на отражение лобового штурма, оказывались совершенно непригодными для защиты от умелых ночных лазутчиков.

Обилие перекрытых щелей, блиндажей и глухих траверсов превосходно укрывало гарнизон от ружейного огня и шрапнели, но сии же слепые зоны служили идеальным укрытием для опытного разведчика, возжелай тот под покровом тьмы проникнуть за периметр. Выстави тут хоть тройное боевое охранение, пусти дозорных — тертый пластун все одно просочится ужом. Разве что по пути отправит на тот свет с десяток патрульных, беззвучно посадив их на казачий кинжал.

Впрочем, передо мной стояла иная задача: подготовить позиции к отражению фронтального натиска неприятеля силою до двух стрелковых рот, поддержанных тяжелой поступью шагоходов. Здешние самураи отчего-то совершенно не страшились ночного поиска кубанских пластунов или их туземных собратьев. Что ж, сие уже не моя печаль. Ежели кого по недомыслию во сне на кинжал посадят — грех не на мне. Я ведь возвожу свои фортеции и вкапываю пулеметные капониры с совершенно иным умыслом.

На земляных работах я провозился до самых сумерек. Вечерять пришлось наспех, завернув по пути в убогую придорожную фандзу и перехватив там плошку кляклого отварного риса с каким-то немилосердно пересоленным и сдобренным жгучими пряностями куском курятины. Снедь весьма дрянная, но всяко лучше, чем ложиться почивать на тощий желудок. Надобно взять за непреложное правило: возить с собою в моторном экипаже походную флягу с лимонной водой да жестяную коробку с краюхой хлеба, ломтем сыра и добрым шматком малороссийского сала.

Еще бы чесночка к этому великолепию, да вот беда — путного чеснока в здешних краях днем с огнем не сыскать. Островитяне почитают его за целебное снадобье, оттого и торгуют им едва ли не в аптекарских лавках, на вес серебра. Мало кто сажает его на крестьянских огородах. А то подобие, что удается раздобыть, и чесноком-то назвать совестно: мелкий, бледный, безо всякой ядрености. Сладко-пряный какой-то, а не жгучий. Таким сало натирать — только добрый продукт переводить.

Единственным человеком, выручавшим меня с поставками правильного чеснока, оставался француз Жан. Бывало, еще в бытность мою при мастерских Итиро, он по моей слезной просьбе тайком передавал его вместе с прочей провизией. Кое-какой запас у меня, разумеется, еще сохранился, но не мешало бы навестить старого знакомца да выведать, по каким каналам он достает сей привозной товар.

Казалось бы, сущие пустяки, однако из таких вот крохотных бытовых черточек и складывается весь мой нынешний восточный уклад. Здесь все не по-нашему. Все чуждо, все вывернуто наизнанку. Кажущаяся на первый взгляд экзотическая красота — лукава и обманчива. Империя Восходящего Солнца чудовищно, непростительно отстала в своем развитии. Да, в иных инженерных материях они шагнули впереди планеты всей, как с теми же противошагоходными трубами, но порой меня не оставляет тягостное чувство, будто я угодил в глухую феодальную деспотию, едва выкарабкавшуюся из бронзового века. Впрочем, был ли здесь вообще бронзовый век, учитывая их нищенские запасы руды — вопрос прелюбопытный.

Отчего, вы думаете, они с таким истовым благоговением пестуют свое холодное оружие? Да оттого, что железо здесь поистине на вес золота! Каждый выщербленный в бою клинок — изрядная брешь в казне самурайского рода. Добрая половина крестьянского инвентаря у них допрежь деревянная, ровно в глухих сибирских заимках, куда еще не дотянулся телеграф и чугунка. Почитай, весь годный металл завозится с материка за звонкую монету.

Оттого-то японское командование так неохотно бросает в бой свои шагающие броненосцы. Уж если и строят, то возводят немыслимых стальных монстров, способных выдержать град снарядов. И сие не блажь конструкторов, а жестокая экономика, вопрос сохранения ресурсной базы. На трех наших юрких «Скоморохов» они способны выкатить лишь одну неповоротливую «Бочку», вот и навьючивают на нее калибры покрупнее да броню в три пальца толщиной. Место механика-вожатого в такой машине — не просто великая честь. В экипажи отбирают исключительно самых смышленых, отчаянных и живучих ветеранов, сполна понюхавших пороху.

Вот почему безоткатные трубы Итиро нынче расходятся как горячие расстегаи в базарный день. Это колоссальная экономия для их казны и реальный шанс сжечь вражескую сухопутную лодку, не рискуя собственными драгоценными шагоходами и потраченными на их постройку капиталами. Ведь один такой бронированный колосс обходится казне, почитай, как тысяча пехотных труб!

Тем не менее, ныне сей ушлый пройдоха был всецело поглощен сколачиванием капитала. И видит Бог, храни Господь его алчную до барышей душонку за то, что покуда он набивает свою мошну, ему недосуг в поте лица трудиться над разработкой новых калибров. Держу пари, его инженерные изыскания стали бы прескверным сюрпризом для наших ребят там, на Сахалине, доведи он наконец до ума свой прожект переносного безоткатного орудия, коим смог бы сподручно орудовать единственный пехотинец, а не полнокровный артиллерийский расчет.

Я же, со своей стороны, как мог пособлял Итиро, вычерчивая на ватмане мудреные профили траншей, траверсов и капониров. В отличие от меня, японец колесил по строительным участкам от зари до зари, неусыпно контролируя ход работ. Он явно рассчитывал на получение новых казенных подрядов. И, вернее всего, он своего добьется. Труд наемных кули-землекопов обходится в сущие гроши, шанцевый инструмент дешев, а строительный материал — бамбук да земля — в прямом смысле слова валяется под ногами. Существенные издержки приходятся лишь на закупку самих стальных труб да станковых пулеметов. Словом, максимум барыша при мизерных вложениях.

Мне точно так же приходилось таскаться по всем объектам, дабы нарезать все новые и новые задачи десятникам, так что к ночи я выматывался досуха. Вернувшись под кров своей усадьбы, я грезил лишь о том, чтобы поскорее смыть с себя дорожную пыль в горячей лохани да замертво рухнуть на ложе.

Но каково же было мое изумление, когда, едва миновав тяжелые створки ворот, я явственно уловил до боли родной, густой мясной дух настоящей походной шурпы! Сразу же вспомнился мой убогий ужин в придорожной харчевне. Оттого я, даже не удосужившись сменить запыленное партикулярное платье, словно гончая на след, двинулся на этот дивный аромат, тянувшийся со стороны гостевой приемной.

А там мой Петруха, чертяка эдакий, сложив на песочке очага аккуратный костерок, священнодействовал над закопченным котелком, неторопливо помешивая наваристое варево.

— О, Бать, гляди-ка, какая оказия! — скалится казачонок, видя, как я вваливаюсь в покои. — Давеча заходила тут барышня, супчику принесла. Сказывала, будто здешние кухарки, кроме пресного риса, и варить-то ничего не умеют. Мол, печется, что ты тут, сидючи на одних чертежах, с голоду пухнешь. Красивая, статная, сразу видно — из господских. Целый котелок этого варева нам пожаловала.

— Ты сам-то откушал? Или кому из дворни давал? — я нахмурился, чувствуя, как в груди шевельнулась привычная настороженность. — А ну как с «сюрпризом» снадобье?

— Пробовал, Бать, пробовал, — он кивнул куда-то в сторону двора, где маячил караульный. — Конюх наш, Итиро, тоже приложился. Вроде жив-здоров, кони не двинул, так что, авось, и мы с тобой не подохнем.

— Ну, коли так, разливай, — я довольно ухмыльнулся, потер озябшие ладони и поближе пододвинулся к живому теплу очага.

— Так ведь, Бать… — парень в недоумении развел руками, косясь на пустой стол. — Неча к супчику-то. Ни горилки, ни хотя бы местного этого зелья, как его — сакэ.

— Я про суп, олух ты царя небесного! — я рассмеялся и, не удержавшись, отвесил ему шутливый подзатыльник.

Лицо мое тут же стало серьезным, и я задумчиво уставился на пляшущие языки пламени.

— Хотя ты прав, прав, Петруха. Скверно без горькой. В наше время что лучше всего нервы лечит, когда кругом одни чертежи да интриги? Правильно: добрая настоечка и ласка верной женщины. А тут — ни того, ни другого. Вот и приходится, бедолагам, на сухую нервничать, да в уме потихоньку трогаться.

В этот раз я пробудился с отрадным чувством под властный зов горна. То был не заунывный сигнал местного трубачишки, а наш, родной, побудочный глас, прорезавший утреннюю тишину. Поспешно облачившись в рабочую одежду, я без промедления выскочил на широкий двор.

Петруха, в своей выцветшей гимнастерке, перехваченной в талии невесть откуда взявшейся портупеей, стоял у крыльца. Несмотря на увечье — он опирался на верный костыль, — именно он выводил побудный сигнал, с той молодецкой удалью, на которую способен лишь солдат, обретший цель. Подле него, вытянувшись во фрунт, замер Итиро. Бывший рядовой, ныне лишенный погон и всяких знаков различия, он стоял с подвернутыми рукавами рубахи, уже разминая суставы в преддверии телесных упражнений.

Я явился первым, а вслед за мной из жилых флигелей начали стекаться люди. Народ выходил в чем кто был: мужики, по большей части обнаженные по пояс, с портами, засученными до колен, бабы в простых рабочих платьях. Вскоре все построились в две стройные шеренги. Окинув ряды беглым взглядом, дабы выявить недужных или хмельных, Итиро помог Петрухе укрепить на груди небольшой барабан. Заливистая дробь заменила счет, и дружина приступила к разминке. Не удержался и я: с превеликим удовольствием размял застоявшиеся кости, разгоняя кровь по жилам.

Четверть часа длилось сие бодрое действо, после чего командам было велено разойтись: навести должный порядок в казармах да готовиться к завтраку. К слову, и продовольственная часть претерпела изрядные перемены. Рацион наш стал сытнее и основательнее: супы подавались наваристые, густые, а изрядная порция риса была сдобрена лепешками да бобовой похлебкой.

Петруха вошел в дело с завидным рвением, взявшись за устройство нашего поместья как за родную службу. После утренней трапезы он намеревался отправиться в соседние станы, дабы вербовать казаков в наш отряд. Глядя на него, я не мог нарадоваться: парнишка точно преобразился, ощутив на плечах своих груз ответственности и радость полезного, честного труда.

— Господин! Шофер ваш пожаловал, говорит, дело срочное! — протараторил мальчуган-посыльный, тот самый, которому я намедни сгрузил корзину с фруктами.

Я взглянул на часы и, тяжело вздохнув, поплелся к воротам. Сержант Кэндзи обещал быть строго к восьми, но стрелки едва перевалили за семь двадцать. Ранняя пташка, черт бы его побрал.

— Ну, соня, чего ты копаешься? И что за непотребный вид⁈ — раздался возмущенный возглас Жана. Француз восседал на переднем сиденье роскошного автомобиля, сиявшего на утреннем солнце темно-синим лаком. За рулем примостился какой-то франтоватый молодой человек в безупречной ливрее. Да и сам Жан выглядел под стать — настоящий парижский денди.

— Ты чего в такую рань притащился? Я же велел к шести быть, — проворчал я, с нескрываемым любопытством оглядывая машину.

— Ну точно, военная косточка, до мозга костей солдафон! — рассмеялся Жан. — Ты на рандеву собрался или в офицерское собрание? Садись, идиотина, живо! Нам еще в ателье заскочить надобно, да меню в ресторане утвердить. Я всё уже разведал. Кстати, твой выбор немецкой яхты для банкета — просто блеск. Пожалуй, красивее судна во всей гавани не сыскать, как ни старайся.

— Ежели знал, что она лучшая, чего ж сразу-то не подсказал? — буркнул я, но все же плюхнулся на мягкое заднее сиденье.

Опомнившись, я придержал дверцу и подозвал мальчишку-посыльного. Дал ему строгий наказ: найти Петруху и передать, чтобы тот брал жандарма с нашим трофейным «Панаром» и самолично отправлялся по лагерям для вербовки пластунов. А для пущего толку пусть прихватит Итиро — в качестве толмача он будет полезнее, чем при конюшне штаны протирать.

Жан лишь довольно хмыкнул, прищурившись на меня с легкой иронией.

— А ты, выходит, хочешь, чтобы я тебе эту Танаку на блюдечке с голубой каемкой поднес? — он усмехнулся, поигрывая тростью. — Может, мне еще и юбку за нее приподнять? Подвести все к вашему амурному финалу, а после — хлоп! — свет погас, мы местами поменялись, и вот она уже под тобой стонет…

— Не будь ты мне столь полезен, я бы тебе уже челюсть сломал, — отрезал я, глядя ему прямо в глаза. — Остри и подтрунивай надо мной сколько влезет, но предупреждаю: еще хоть слово с подтекстом в адрес Танаки — и разговор наш окончен. Понял?

Жан осекся и, обернувшись, окинул меня долгим, изучающим взглядом.

— Погоди… ты сейчас всерьез? — он искренне изумился. — Друг мой, да я тебя не узнаю! Неужто втрескался, как гимназист? Неужели эта холодная змея тебя в самое сердце цапнула и впрыснула свой яд любви?

— Испытываешь мое терпение? — я демонстративно отвернулся, скрестив руки на груди, и уставился в окно на проплывающие мимо кварталы.

— Поехали, — он небрежно отмахнулся, вернувшись к привычному тону. — Ибо этого пациента уже не спасти. Хотя… вы с ней друг друга стоите. Я тут по своим каналам ее формуляр поднял — прелюбопытная дама твоего сердца. Мицуко Танака, тридцать восемь лет. В замужестве не состояла, детей нет, в подозрительных связях не уличена, в коллективе держится особняком. Старший делопроизводитель секретариата Токийского арсенала. Уровень допуска — второй, выше лишь у сановных небожителей калибра барона Арисаки.

Он сделал паузу, многозначительно подняв палец.

— А теперь, Гриневич, смотри фокус: все ее досье — это искусно состряпанная фальшивка. Документы подделаны безукоризненно. Пятнадцать лет назад она просто возникла из ниоткуда в дочерней конторе арсенала. Начала с простого переписчика, но своим рвением и собачьей преданностью делу за короткий срок вскарабкалась на верхушку секретариата, где и застыла мертвой хваткой. Четыре года как вкопанная на одной должности. Подруг в отделе — зеро. Остальные делопроизводительницы — девицы лет на десять моложе, сплошь чьи-то жены да протеже, а эта — сама по себе. Ее тень невозможно поймать: либо она затворница, либо агент высшего порядка.

Жан нахмурился, глядя на проносящиеся мимо вывески.

— Идеальное алиби, безупречная легенда. Мы пока вчера собирали по ней справки, чуть с ума не сошли. Не бывает на свете столь безукоризненных людей. Либо Кемпейтай прошляпили у себя под носом матерую разведчицу, либо она — их лучший агент. Так что заруби себе на носу, Гриневич: это не просто рандеву. Это явка. Поэтому и приготовления столь пышные. Ты идешь не с секретаршей беседы вести да на огни города любоваться. Ты идешь вскрывать агента, и нам необходимо уяснить, кто держит за ниточки эту куклу. В идеале — перевербовать, ибо кадр это воистину бесценный.

— Погоди, — я уцепился за деталь, показавшуюся мне подозрительной. — Если она лишь старший делопроизводитель, а не глава управления, откуда у нее второй допуск? По шкале, принятой в Арсенале, которую я еще у Итиро усвоил, это уровень высшего руководства. У меня-то, при всем моем доступе к чертежам и закрытым мастерским, официально был лишь третий.

— Работает в секретном ведомстве давно, на отличном счету, да и тянет на себе воз работы за весь отдел, — Жан небрежно пожал плечами. — Я же говорю: там кроме нее — сплошь чьи-то фаворитки, жены да протеже, коим лишь бы ленту в волосы вплести. А от Танаки все шарахаются, как от прокаженной. То, что ты с ней заговорил, — по местным меркам уже подвиг. Обычно к ней подходят молча, кладут бумаги на стол для сверки, либо вообще передают всё через курьеров. Демон в юбке, не иначе.

Разубеждать приятеля я не стал, да и не желал. По мне, госпожа Танаки — женщина весьма обходительная и милая. Да, быть может, холодновата и черства, так то оттого, что в этой змеиной яре ей, поди, и доброго слова никто не скажет. Никто не потрудится заметить ее тонкие черты лица, безупречную пудру или со вкусом подобранные серьги. А ведь любая дама расцветает, когда ее красоту примечают и ценят.

Жан, небось, и глаз-то на нее не поднимал, а уже окрестил «змеей», чертов лягушатник! Подмывало врезать ему по физиономии, да сдерживался: не пристало являться к даме на рандеву с разбитыми кулаками.

После ателье наш путь лежал в ресторан. Я не вникал в премудрости меню — Жан с видом знатока диктовал администратору свои указания, требуя бесконечных замен и правок. По итогу с меня стребовали без малого четыре десятка иен. Сумма показалась мне грабительской, но спорить не стал: названия блюд в устах француза звучали как магические заклинания, смысл которых был мне недоступен.

Пока мы согласовывали меню да проверяли арендованную яхту, минул полдень. Жан настаивал, чтобы я поел плотно, дабы не выглядеть на рандеву «голодной свиньей». Я лишь подчинился: завтрак был пропущен, и я действительно был голоден, как зверь после долгого похода.

Затем последовала утомительная процедура подготовки в гостинице. Я намылся, начисто выбрился, позволил местному цирюльнику подровнять мои лохмы. Когда я облачился в черный сюртук, француз потащил меня в парфюмерную лавку. Почти час он перенюхивал склянки, воротя нос от излишне резких эссенций, чтобы в конце концов окропить меня чем-то терпким, с отчетливыми нотами обжаренного кофе и горького шоколада.

— Ну, настоящий жених! — хохотал он, когда мы подъезжали к Токийскому арсеналу. На часах было начало шестого.

— Отстань, Жан. Я вымотался с этими сборами больше, чем за неделю в окопах, — проворчал я, одергивая манжеты. — Боюсь представить, сколько ты времени на это щегольство тратишь каждый божий день.

— Нисколько! — с напускной важностью парировал француз. — Я рожден таким, я — произведение искусства, мой друг.

— Ага, — усмехнулся я, — работы Ван Гога. После очередной порции абсента.

Жан окинул меня взглядом, в котором сквозило такое глубокое презрение, словно он обнаружил на своем изящном сапоге нечто крайне неприятное. До самого конца пути мы перебрасывались колкостями, скрывая за этой пикировкой нарастающее напряжение.

У ворот арсенала Жан выскочил из автомобиля, в последний раз потребовал от меня «держать марку» и, пожелав удачи, скрылся в переулке, оставив меня с водителем. Я выбрался из машины и замер у контрольно-пропускного пункта. Сердце, до того бившееся ровно, вдруг сделало тяжелый кувырок.

Вскоре из глубины проходной раздался мерный, уверенный цокот каблучков по камню. Из ворот вышла она.

Я не в силах был отвести взор от этой женщины. В её облике не было крикливой роскоши, но каждая деталь казалась мне откровением. Вместо привычного нам европейского дамского убора на ней было изысканное платье глубокого синего колера, пошитое с безупречным вкусом. Высокий воротник-стойка был расшит тончайшей золотой нитью, и в узор этого традиционного восточного орнамента были искусно вплетены крошечные, едва уловимые шестеренки и спирали. Даже застежки на груди представляли собой тончайшее плетение из латунной проволоки, увенчанное миниатюрными винтиками — диковинное сочетание портняжного искусства и механики.

Длинные, плотно облегающие рукава завершались манжетами, украшенными тем же механическим шитьем. Лиф платья, приталенный с величайшим мастерством, мягко обрисовывал стан, безмолвно свидетельствуя, что госпожа Танаки — отнюдь не хрупкая барышня, но статная женщина с благородными, полными формами. От бедер юбка плавно ниспадала в пол, образуя тяжелые, благородные складки бархата, которые в лучах угасающего солнца тонули в глубоких тенях, то вспыхивали густым синим огнем. При каждом шаге из-под подола выглядывали изящные черные туфельки на устойчивом каблуке.

Волосы её были уложены в элегантную, низко посаженную прическу, открывавшую изящный изгиб шеи, а несколько кокетливых прядей обрамляли лицо, придавая облику особую мягкость. Макияж — столь естественный и едва приметный, что казался даром самой природы: лишь тонкая линия подводки подчеркивала разрез её темных глаз, а коралловый оттенок помады придавал губам свежесть.

Украшения были подобраны с той же поразительной прозорливостью. В ушках поблескивали крохотные серьги-пусеты, исполненные в виде миниатюрных часовых шестеренок. На тонкой шейке покоилась изящная цепочка с кулоном — крошечным механическим сердцем, где вместо драгоценных камней мерцали рубиновые палеты часового механизма. На запястье позвякивал браслет из мельчайших латунных деталей и пружинок. Пальцы же её были свободны от колец — ни одного лишнего штриха. В руках она держала лишь небольшую дамскую сумочку, украшенную металлической накладкой в виде стилизованного пера.

Весь этот образ являл собой поразительное, почти магическое сочетание древних восточных традиций и индустриального века. Боюсь даже вообразить, сколько часов кропотливого труда ушло у неё на то, чтобы предстать предо мною столь совершенной. На её фоне мои военные сборы казались топорными и небрежными.

Тем не менее, она взглянула на меня, и в уголках её губ заиграла тонкая, ласковая улыбка, от которой вся моя офицерская выдержка едва не обратилась в прах.

— Признаться, я не ожидала, что вы явитесь, — проговорила она, остановившись передо мной. Она не отвела взора, глядя мне прямо в глаза, без тени женского жеманства. Благодаря каблучкам она стала чуть выше и теперь доставала макушкой мне до переносицы.

— Как же я мог не прийти? — тихо ответил я, чувствуя, как в груди разливается волна искреннего тепла. — Даже смерть не стала бы веской причиной, чтобы пропустить столь лестный вечер в вашем обществе. Позвольте предложить вам руку и помочь усесться в экипаж.

Танаки с нескрываемым интересом взглянула мне за спину, на ожидавшую машину, и тихонько ахнула.

— А вы умеете удивлять, господин Гриневич, — она протянула мне ладонь, позволяя отвести себя к моторному экипажу.

Я помог ей грациозно опуститься на мягкое кожаное сиденье. Пожалуй, в глазах японских консерваторов мой поступок выглядел верхом бесцеремонности, а для неё это было внове — не привыкла она к столь подчеркнутому европейскому галантству. Но я — грубый варвар с Запада, мне простительно не знать всех тонкостей восточного этикета, а она… она просто была захвачена врасплох этой простой мужской заботой.

Пока мы держали путь к пристани, я старался хранить молчание. Танаки извлекла из своей сумочки миниатюрный блокнот в тисненом переплете и принялась что-то исправлять в старых записях, сосредоточенно хмуря бровки. Я не решился нарушить этот покой и лишь искоса наблюдал за движением её пальцев. Удивительно аккуратные, тонкие, словно у виртуозной пианистки; трудно поверить, что они провели едва ли не половину жизни, выбивая дробь по клавишам печатной машинки.

Она сохраняла невозмутимость, лишь при виде нашей яхты, покачивающейся у причала, в её глазах мелькнуло искреннее изумление. Я помог ей взойти по трапу и подняться на палубу.

Там, на закрытой остекленной террасе, нас уже ждал сервированный столик. Где-то в отдалении, в полумраке, затаились музыканты, начавшие выводить плавную, тягучую мелодию в восточном духе. Я отодвинул для неё стул, дождался, пока она усядется, и занял свое место. Танаки хранила молчание, даже когда лакей внес французское шампанское в серебряном ведерке со льдом и поднос с поджаренными хлебцами, увенчанными зернистой осетровой икрой. Легкий, изысканный аперитив предвещал не менее изысканный ужин.

— Я просил о сей встрече, опасаясь, что столичный гомон заглушит те слова, кои мне надобно было произнести в уединении. Благодарю вас за то, что оказали мне доверие, — негромко произнес я, наконец прерывая затянувшееся молчание.

Мы не искали встречи взглядами. Яхта, мерно урча мощным двигателем, плавно отходила от причала, разрезая грудью темные воды залива. Шум набегающей волны, вплетаясь в тягучую мелодию восточных инструментов, создавал ту самую атмосферу, что наполняла собой недосказанность между нами.

— Город — это лишь эхо наших собственных помыслов, господин Гриневич, — ответила она, чуть наклонив голову. — Порой они звучат чересчур громко, не давая услышать истину. Но здесь, вдали от мирской суеты, эхо затихает, оставляя лишь то, с чем мы пришли. Позвольте надеяться, что ваши речи принесут с собою покой, а не бурю. Вы ведь разумеете, что доверие подобно океану? Оно способно как нести корабль на своих плечах, так и стать его безмолвной могилой.

Я позволил себе некоторую вольность: извлек пробку из бутылки шампанского. Короткий, сухой хлопок, разрезавший морскую тишину, заставил её едва заметно вздрогнуть. В глубине её темных глаз на мгновение вспыхнула искра — причудливая смесь искреннего изумления и едва уловимой усмешки. Я был далек от светских церемоний: если добрый алкоголь стоит на столе, его надлежит пить, а не мариновать в ведерке с тающим льдом.

Я протянул ей бокал, пренебрегая ритуалом подачи, и в упор встретился с ней взглядом — прямым, тяжелым, словно срез ствола противошагоходного орудия.

— Знаете, госпожа, — я слегка склонил голову, не выпуская её из вида, — море не терпит этикета. Оно требует либо глубокого почтения, либо полного подчинения. Ваше сравнение с океаном… оно верно. Но океан не испрашивает у капитана, готов ли тот к шторму. Он просто проверяет, достаточно ли крепко сшит корпус его судна.

Я сделал короткий глоток, чувствуя холодное жжение игристых пузырьков, и чуть понизил голос, превращая светскую беседу в тихий, опасный заговор:

— Вы опасаетесь, что мои слова обернутся бурей? Быть может, вы правы. Но глядя на этот город, на мириады огней, что тянутся к небу, точно огрызки сожженной бумаги, я твержу себе одно: тишина — это непозволительная роскошь для нас. Не будемте же лицемерить, делая вид, будто мы здесь лишь ради созерцания заката.

Я чуть качнул бокалом, наблюдая, как в золотистой влаге дробятся и пляшут далекие огни порта.

— Я пришел сюда не за покоем, госпожа Танака. Я прибыл, чтобы заключить сделку, пока сей океан, о котором вы столь поэтично рассуждали, не поглотил нас обоих. Скажите напрямик: ваш корпус достаточно крепок для столкновения, или мне стоит развернуть яхту к берегу, покуда еще не поздно?

Она едва заметно наклонила голову, и в её глазах мелькнуло нечто пугающее — холодное, запредельное спокойствие человека, привыкшего смотреть в лицо смерти без тени смятения. Она пригубила шампанское, не отрывая от меня цепкого, пронзительного взгляда.

— Какой решительный жест. Вы всегда предпочитаете брать свое, не испрашивая приглашения? В моей стране за подобную дерзость карают сурово. Но, быть может, именно поэтому я сегодня здесь. Знаете, в чем ваша главная ошибка, господин Гриневич? Вы полагаете, что еще можете развернуть яхту к берегу. Но взгляните за борт — мы уже в открытом море. И сей океан принадлежит не вам. Ответьте, вы действительно верите, что ваша «сделка» стоит того, чтобы поставить на кон абсолютно всё?

— Более чем, госпожа, — я довольно ухмыльнулся, внезапно осознав, что произношу совсем не те слова, что выверял в уме все эти дни. — Вы вопрошаете, стоит ли сделка риска? Я явился сюда, чтобы толковать об Арсенале, о торговых маршрутах и судьбе паровых машин. Но, глядя на вас сейчас, я осознаю, что совершил стратегический просчет. Я пришел не за сведениями. Я пришел за единственным человеком, который в этой игре знает правила лучше меня.

Я подался вперед, чувствуя, как внутри закипает странная, пьянящая решимость.

— Я не мастер куртуазных ухаживаний, госпожа Танака. Но я доподлинно знаю, что такое «точка невозврата». Так вот, я её миновал. Станьте моей. Не в делах, не в ваших бумагомарательствах, а… просто станьте моей женщиной. Пусть океан сам рассудит, кому из нас суждено пойти ко дну, но я не желаю встречать завтрашний день, играя с вами в кошки-мышки.

Танака замерла. Шум ветра в вантах яхты внезапно показался мне оглушительным, заполнившим собой все пространство. Она медленно опустила бокал на стол — резкий, сухой звон стекла о полированное дерево прозвучал в ночной тишине с отчетливостью оружейного выстрела. Музыка, что звучала до боли заунывно, уже не могла пробиться сквозь шум стука сердца в висках. От ее молчания, меня внезапно пробил холодный пот. Она не смотрела на меня; её взор был прикован к темной, маслянистой воде, в которой дрожали и гасли огни далекого порта.

— Вы произнесли слова, за которые в приличном обществе карают вечным изгнанием, — её голос едва заметно дрогнул, но она в тот же миг совладала с собой, вновь обретая маску ледяного спокойствия. — Вы требуете от меня безумия, Семён. Вы — самый невыносимый человек из всех, кого я знала. Вы растоптали все правила, вы разбили мой покой и теперь предлагаете мне добровольно разделить с вами вашу бурю.

Она горько усмехнулась, окинув меня взглядом, в котором сквозила странная, пугающая печаль — как у человека, постигшего неотвратимость своей участи.

— У меня нет ответа, который удовлетворил бы ваш холодный рассудок. Но, клянусь, если я отвечу «нет», я буду терзаться об этом до конца своих дней… Прошу вас, позвольте мне отсрочить окончательное решение. Но дабы между нами не осталось недомолвок, я скажу напрямик: я навела справки о вас.

Она вновь извлекла из сумочки свой блокнот, мельком сверилась с записями, а затем вскинула на меня взгляд — холодный, пронзительный, точно у следователя Кемпейтай, допрашивающего арестованного в сыром подвале.

— Гриневич Семён Петрович, тридцать семь лет, уроженец Санкт-Петербурга. Верный подданный Российской империи. Участник стычек на реке Кушке, Памирской экспедиции, второй Англо-бурской войны, а ныне — Русско-японской кампании. Это ваша четвертая война. Вы превосходный разведчик — кажется, у вас это величают «пластун».

Она начала перечислять факты моей биографии с безжалостной точностью, словно читала вскрытый служебный пакет:

— На Кушке вы числились рядовым охотником конной сотни. В Памире воевали в высокогорье как командир разведывательного отряда, где перенесли тяжелую горную болезнь и жестокие обморожения. В Англо-бурскую вы входили в число мобильных артиллерийских групп, неоднократно выступая добровольцем в составе рейдовых отрядов. В текущей войне вы состояли в должности командира специального отряда разведки при шагоходном соединении. Повторюсь: вы — профессиональный военный разведчик, опытный боец и истинный кадровый офицер.

Мицуко сделала паузу, и в тишине слышно было лишь мерное урчание судового двигателя.

— Весь ваш жизненный путь — это отчаянное балансирование на тонкой грани между смертью и славой. Но что поразительно: на родине вы признания не сыскали. Задумайтесь, Семён: почему вас столь рьяно опекают влиятельные политики? Вы — специалист иного порядка, иной закалки. Ваше участие в делах политической партии не просто перевешивает чашу весов — вы целиком ломаете государственный балансир.

— Госпожа Танака, — я не отводил взгляда, прямо глядя ей в глаза, — спрошу начистоту. Вы — агент Кемпейтай? Меня сейчас примут под белы рученьки и потащат на допрос?

Она вежливо улыбнулась, не отпуская бокала, и потяну его, сделала глоток шампанского.

— Боюсь, что Кемпейтай вы как раз совершенно не интересны, — ответила она с обезоруживающей прямотой. — Вы для них слишком… прямолинейны. Я нисколько не желаю вас задеть, Семён. Ваша оборона имения господина Ямадо показала, что вы — отменный вояка, но в шпионской стезе вы — сущий новичок. Ваши сношения с французами видны невооруженным глазом, и сразу ясно, что они вам помогают не за просто так. Более того, ваш друг Жан давно помечен в соответствующих списках как агент французской разведки.

Она выдержала паузу, наслаждаясь моим замешательством.

— Однако же, никто не ставит вам палок в колеса по одной простой причине. Пока вы здесь, на виду, вы предсказуемы. Вам удобно подбрасывать информацию, которую вы, в силу своих симпатий, передадите французской стороне. Учитывая, что вы до сих пор не предприняли ни единой серьезной попытки связаться с Россией, помимо частных писем для сестры вашего друга, господа из Кемпейтай сделали тот же вывод, что и я: вы разочарованы в своей империи, которая не нашла для вас места. Как бы вы ни препирались с господином Итиро, но японский орден, что красуется у вас на груди, вы носите с честью, порой даже выше родных наград. Вы сами начали говорить прямо — этим вы мне по душе, с вами нет нужды юлить.

Я с легкой усмешкой поднял руки в притворном жесте капитуляции.

— Что ж, вынужден признать: я застигнут врасплох. Браво, госпожа Танака! Я искренне преклоняюсь пред вашим умом и искусством собирать сведения.

— Оставьте, Семён, это пустое, — она довольно хмыкнула. — Я лишь заглянула в пару архивов да перемолвилась словечком с нужными людьми в секретариате. Вы, став полноценным специалистом при Артиллерийском управлении, обзавелись личным делом. Поскольку вы — иностранец, Япония в свое время запросила вашу послужную карту. Ваша же родина сама прислала нам всю информацию: все заслуги, все награды, все кампании. Будь вы шпионом, ваше прошлое в полевой разведке постарались бы вымарать, скрыть, замести следы. А так… для Кемпейтай вы — открытая книга. Потому вы им и не интересны. В вас видят лишь добросовестного наемника на службе Императора, а вовсе не загадочного лазутчика.

— Признаться, звучит так, будто я — деревенский увалень, для них совершенно неинтересный, — я невесело усмехнулся, глядя на свое отражение в бокале. — Но да и пусть, мне же спокойнее. Но позвольте полюбопытствовать: неужто в моем формуляре приписана и моя приязнь к французам?

— Официально — нет, но будьте уверены: о ней давно ведомо всем, кому сие знать положено, — она ответила с ироничной усмешкой и в упор посмотрела на меня.

— Я восхищаюсь вами, Мицуко, — я согласно кивнул. — Право, если бы в вашем ведомстве все трудились с таким же тщанием… Впрочем, сдается мне, не одного меня недооценивают на родине, не так ли?

Я заметил, как улыбка медленно сползла с её губ. Она помрачнела, откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди. Вся восточная этика, напускная уклончивость и этикетные условности разом испарились. Мы беседовали не как кавалер с дамой на рандеву, а как два уставших труженика, случайно встретившихся в курилке заштатной мастерской.

— Семён, вы когда-нибудь вдыхали воздух в нашей канцелярии к исходу смены? — её голос звучал глухо. — Это густой дух дешевых чернил, испарины и… самого беспросветного отчаяния. Вы полагаете, мои коллеги не работают так усердно? Они давно забыли, что такое расчеты и уравнения. Всё, что занимает их мысли — размер приданого да то, как удачнее выйти замуж, лишь бы навсегда сбежать от бумажной работы. А юные девицы, что поступают к нам после школы… они и не ведают, какая участь их ждет. Начальники почитают их не более чем предметом мебели, коий можно… нагнуть над столом, коли того потребует мимолетное настроение. И они молчат. Ибо в нашей системе молчание — единственный способ хоть как-то подняться по службе.

Она вещала об этом с горькой, почти хирургической отстраненностью, смотря в сторону и не отрывая взгляда от темной воды, разрезаемой килем яхты. В её голосе не было ни капли жалости к себе — лишь холодная констатация системной поломки.

— Танака, я собственными глазами видел, как превращаются в руины города, но то, о чем вы толкуете — это медленная, мучительная смерть духа, — я помолчал, подбирая слова. — Вы правы, канцелярия Арсенала изъедена гнилью до самого основания. Но ответьте мне… неужто вы жаждете провести всю жизнь в этих стенах, ожидая, пока они доберутся и до вас? Насколько я успел заметить, вы не посещаете общих собраний и светских сборищ?

Наш разговор, столь многообещающе начатый с предложения партнерства, стремительно свернул к обсуждению той гнилостной изнанки Арсенала, которую здесь, на Востоке, принято старательно прятать за фасадом безупречного приличия. Но я видел, как эта язва разъедает их систему: будь то тупоголовые сановники, губящие смелые начинания инженеров, или же распоясавшееся начальство, превратившее канцелярию в застенок для юных девиц, вынужденных торговать собою ради куска хлеба.

— Семён, боюсь, мы говорим на разных языках, — она горько усмехнулась, и в этом жесте было больше усталости, чем иронии. — У меня нет путей к отступлению. Меня раз за разом стращают переводом в архив, но всякий раз оставляют на месте, ибо я единственная, кто там еще не разучился работать. Я словно прикована к этому чертовому столу, лишенная права на волю. Я не могу саботировать порученное дело — трибунал и расстрел станут финалом. Не могу и трудиться спустя рукава — тогда весь гнев начальства обрушится на моих коллег, и вот их-то точно сошлют в архив.

Она замолчала, глядя на отражения огней в темной воде.

— Вчера я задержалась допоздна, сверяя накладные на 120-миллиметровые снаряды, что снаряжаются ныне для Сахалина. Уже уходя, я приметила, что руководитель направления все еще на месте — случай для этого старого лентяя немыслимый. В кабинете воцарилась звенящая тишина, а следом… я услышала звук отодвигаемого стула. Дверь была чуть притворена, и я, сама того не желая, стала невольной свидетельницей. Там была Мицуко, одна из наших новых делопроизводительниц — девчонке едва исполнилось девятнадцать. Она знала, что я могу идти по коридору, но даже не обернулась. Она просто задрала юбку, прижалась к столу и… приняла его, как бессловесная тварь в дешевом портовом кабаке. Знаете, за что? За квартальную премию да обещание не гноить её в архиве. Она даже не стонала, Семён. Она смотрела в окно. Так, будто её самой в этой комнате не было.

Она выдержала паузу, и в этой тишине, казалось, звенела вся её ненависть к этой проклятой машине.

— Она вовсе не овца, Семён-сан. Не покорная скотина, идущая на бойню. Она — смышленая девчонка, которая слишком рано осознала: в нашем Арсенале ум и опыт ценятся куда меньше, чем умение правильно раздвинуть ноги. И самое страшное — я видела, как она вышла из кабинета. Поправила волосы, взяла папку с бумагами и улыбнулась мне так, словно мы с ней равны. Она уже стала шестеренкой этого механизма.

Я опешил, не понимая, к чему эта, казалось бы, холодная и рассудительная дама вываливает на меня поток столь неприглядных откровений. Но мгновение спустя меня осенило: это проверка. Топорная, прямолинейная, но в своем роде действенная. Если я приму подобные порядки как должное или, упаси боже, сочту забавными — я проиграл. Я знал немало офицеров, да и простых солдат, которые в этой истории увидели бы лишь сальную похабщину и ухмылялись бы, представляя себя на месте того самого похотливого начальника.

Возникло даже сомнение: а существует ли эта девица на самом деле? Не есть ли это психологическая ловушка, искусная комбинация со стороны Танаки? В её исповеди крылась куда более глубокая подоплека, нежели простая жалоба на нравы.

— Значит, они превращают талантливых женщин в покорное стадо, дабы ими было сподручнее управлять, — я произнес это хладнокровно, отвечая на её боль не сочувствием, а безжалостным анализом. — Это не просто разврат, Танака-сан. Это способ вытравить личность, лишить человека воли, дабы никто не смел задавать неудобных вопросов по бюджету или техническим просчетам. Когда они отнимают у женщины достоинство, они лишают её возможности сказать «нет», когда из-за их решений на фронте будут тысячами гибнуть люди.

Я говорил не как сочувствующий кавалер, а как офицер, видящий гниение системы изнутри. Быть может, она открылась мне лишь потому, что я чужак, иностранец, для которого эти местные устои — дикость. Хотя я был уверен: и в наших штабных кабинетах сидят такие же «делопроизводители», что в двадцать с небольшим уже имеют ордена и должности, до которых таким трудягам, как Танаки, расти десятилетиями.

Разговор наш оборвался так же внезапно, как и возник. Я не стремился его продолжать, а она, погрузившись в свои мысли, хранила молчание. Подали закуски: тончайшие ломтики фуа-гра и салат из свежайшего краба. Следом внесли основные блюда: прозрачный куриный бульон с нежнейшими профитролями, филе морского леща по-французски и сочный стейк с гарниром из спаржи.

Мы ели в молчании. Мои манеры были куда грубее: за годы в окопах и горных переходах я отвык от изящества, тогда как Танаки владела столовыми приборами с тем врожденным изяществом, коим обладают лишь люди высокого воспитания. Но в какой-то момент, при поедании стейка, случился конфуз: я, увлекшись, перехватил нож прямым хватом, вонзаясь в мясо коротким отточенным уколом, и тот, пробив стейк с лязгом ударился о тарелку.

Танаки не выдержала, прикрыла рот тонкой ладонью и тихо, почти по-девичьи рассмеялась. На мой вопросительный, слегка нахмуренный взгляд она пояснила, продолжая улыбаться глазами:

— Вы сжимаете нож так, будто намереваетесь нанести добрый десяток колотых ран бедному куску говядины, — проронила она с мягкой улыбкой, в которой на сей раз не было ни тени насмешки. — Впервые вижу человека, который обращается со столовым прибором как с верным кинжалом.

— Нож есть нож, — парировал я, не смутившись. — В каких бы условиях он ни оказался, его предназначение остается неизменным.

Так наша встреча и протекала. Мы обменивались короткими фразами, облеченными в вежливые улыбки, но содержательный диалог не клеился. Либо Мицуко погружалась в пучину собственных дум, либо мои реплики не вызывали у неё должного отклика. Мы обсудили мое имение, рассуждали о хозяйстве — десятке гектар рисовых полей, доставшихся мне вместе с усадьбой, — говорили о назначении в Артиллерийское управление.

Куда более живой интерес она выказала, когда речь зашла о боевом опыте и применении артиллерии в столкновениях с шагоходами. Тут уж я, не сдержавшись, вложил в рассказ все свои чувства. Я живописал, как горела вражеская «Бочка», как в ледяном мареве я, оставшись в одиночку прикрывать отход Щербака, поджег вражескую машину и петлял «зайцем» по глубоким сугробам, уходя от погони. Я словно вновь проживал эти мгновения — гарь в легких, свист металла, ослепительную вспышку взрыва.

Она слушала внимательно, почти не шелохнулась. Когда я замолкал, она по какой-то привычке едва заметно кивала — короткий, выверенный кивок, подобный удару тонкого пальчика по клавише печатной машинки, знаменующий начало нового абзаца. Быть может, это была лишь дань вежливости, следование строгим правилам местного этикета, но этот жест отчего-то казался мне очень личным.

А яхта тем временем неспешно шла вдоль берега. Танака то и дело вглядывалась в черную гладь воды, то переводила взгляд на мерцающие огни города. Я не питал иллюзий насчет «успеха» первой встречи, но её холодная отстраненность всё же задевала мужское самолюбие. Я не поскупился на это рандеву — большинство столичных дам, будь они иного склада, давно бы нашли повод продолжить вечер в моем доме за чашкой чая или чем покрепче. Однако она лишь пару раз обмолвилась вопросом о том, в каком районе расположено мое имение. Я ни на миг не сомневался: завтра же она досконально прошерстит все архивы, изучая мои активы, доходы и сбережения.

И всё же… возможно, именно эта неприступность меня и пленила. Была бы она девицей попроще, мне бы и интерес был иного сорта — я бы взял её «штурмом» с помощью калейдоскопа дорогих развлечений, недоступных «серой мышке» из административного корпуса завода. Здесь же мне приходилось выстраивать сложный маневр для аккуратного прорыва обороны.

Мне приходилось анализировать каждое её слово на лету, моментально взвешивая ответ. Сперва я расплывался в вежливых вводных конструкциях, поддерживающих беседу, а в это время мой разум лихорадочно формировал «удобоваримый» ответ, чтобы затем выдать его с предельной точностью. Подобной интеллектуальной нагрузки я не испытывал даже тогда, когда планировал самые рискованные рейды по тылам противника. Это была не просто беседа — это была схватка, в которой я был намерен если не победить, то хотя бы не проиграть.

— Должна признать, вечер был превосходным, — спокойно улыбнулась она, подавая мне руку, когда мы сходили по трапу на причал.

В моем нутре всё кипело. Для неё это был «превосходный вечер», а для меня — сложнейшая психологическая дуэль, в которой я едва ли сумел удержать ничью, избежав разгромного поражения. Как ни крути, сложно не выставить себя бескультурным варваром, когда ты им, по сути, и являешься.

Впрочем, я не мог сдержать улыбки. Мицуко была бесподобна, и от одного её вида на душе становилось легче. А уж как она «стреляла» глазками… эти кроткие, едва уловимые взгляды попадали мне прямо в сердце куда точнее, чем осколки тяжелых снарядов. Расставаться после стольких часов, проведенных вместе, было до боли досадно. И когда экипаж остановился у входа в женское общежитие, а я помог ей сойти на тротуар, я не удержался:

— Могу ли я надеяться на скорую встречу? — негромко произнес я, задерживая её ладонь в своей чуть дольше, чем того требовали правила приличия.

Танаки нахмурилась и тревожно огляделась. Улица была погружена в густую ночную мглу; редкие фонари лишь подчеркивали мертвенную пустоту вокруг. Мы стояли в желтоватом, дрожащем круге света, падающем от входа в здание.

Убедившись, что поблизости нет случайных свидетелей, она тяжело вздохнула. Подняв руки к голове, она точным, отточенным движением извлекла шпильку из своей прически. Короткая пауза — и холодный металл лег на мою ладонь.

— Кажется, она совсем перестала держать волосы… — произнесла она подчеркнуто холодно, почти бесстрастно. — Быть может, вам она пригодится как инструмент. Или как талисман.

Последовал короткий, безупречно вежливый поклон, и она, не оглядываясь, поспешила скрыться за тяжелой дверью.

Я остался стоять в ночной тишине, глядя на изящную дамскую шпильку. В моих пальцах, привыкших к грубой стали винтовок и противошагоходных труб, эта крохотная вещица казалась чем-то до нелепости хрупким, но в то же время — бесконечно важным. Я сжал её в кулаке, чувствуя, как холод металла постепенно согревается теплом моей кожи. Это был не просто подарок. Это был сигнал. Вызов, принятый ею.

Игра только начиналась.

Минуло несколько дней с того памятного вечера с Мицуко. Служба моя в Артиллерийском управлении протекала на удивление гладко, более того — она оказалась по-настоящему захватывающей. В моем распоряжении были обширные архивы различных мастерских; я имел возможность вхождением в любой цех и со всей пристрастностью вопрошать инженеров о тонкостях их технологического процесса. Легенда, столь искусно сработанная господином Итиро — мой переход из статуса простого военнопленного в касту «иностранных специалистов» — действовала безотказно.

Задавая зачастую нарочито простецкие вопросы, я попросту давил любого инженера, осмелившегося усомниться в моей профессиональной пригодности, самим своим авторитетом. Для них я был иностранный мэтр, подкреплявший теорию суровой практикой на полях сражений. При том я отнюдь не был невеждой: ведал, как устроены шагоходы, мог без запинки описать кинематическую схему трансмиссии, без труда определить калибр орудия и поведать о номенклатуре боеприпасов. Война научила меня непреложной истине: узколобые спецы гибнут в первую очередь из-за своего же неведения. Посему я старательно впитывал всё, до чего только мог дотянуться мой взор.

В политические прения я не лез, на двусмысленные вопросы о моих партийных симпатиях отвечал уклончиво, а о начальстве отзывался с подобающим почтением. Меня интересовал сугубо рабочий процесс и инженерное искусство. Такая сдержанность явно подкупала моего непосредственного начальника, генерала Арисаку. Поначалу, во время совместных инспекций производства снарядов, он то и дело пытался поймать меня на слове, выведывая, с кем из влиятельных сановников я предпочитаю вести дела.

Мой ответ — «с теми, кто приносит реальную пользу Империи» — его немало изумил. Но куда больше его поразил мой подход к делу. Я не боялся запачкать мундир и лез прямо в механизмы, досконально изучая каждый узел. Не будучи силен в заумных теоретических выкладках, я задавал вопросы, от которых у иных техников шевелись волосы на голове. Меня интересовала каждая потертость, каждый изъян, возникший при сборке. Если кто-то пытался отнекиваться, мол, «так и должно быть», в дело вступал генерал Арисака или инженеры-технологи. Сперва «додавливали» технаря, выясняя, частная ли это ошибка или систематический брак. Если же обнаруживалась системная неисправность, начинали «крутить хвост» инженеру, отвечающему за сей участок. Ну а коли проблема коренилась не в нерадивости рабочих, из теплого кабинета прямо в шум цеха выдергивали того самого чинушу-снабженца, что был ответственен за обеспечение производства.

Во время одной из таких инспекций наша делегация, ведомая дежурным инженером, проследовала в цех изготовления шарнирных узлов. Я, по своему обыкновению, направился прямиком к стеллажам с готовой продукцией. Попытки сопровождающих меня остановить были мгновенно пресечены генералом Арисакой: к тому времени мы с ним уже выявили двух казнокрадов, бессовестно пиливших бюджет на закупке инструмента и расходных материалов.

— Позвольте, это какая-то злая шутка? — поинтересовался я у инженера, выставляя с полки на стол пять корпусов шарниров.

Я брал образцы наугад, но на каждом обнаруживался один и тот же дефект: излишняя шероховатость и грубые выступы в посадочном гнезде, из-за чего сам шар шарнира — размером с ладонь — то и дело клинил и истирался при малейшем движении. Пока инженер лихорадочно искал оправдания перед высокими чинами, я прихватил один из забракованных корпусов и направился к станкам. Мне хватило одного взгляда на работу токарей, чтобы вскрыть причину беды: резцы пребывали в плачевном состоянии, представляя собой сточенные, обломанные огрызки. Они не срезали металл, а рвали его, оставляя глубокие борозды и рваные края. Расспросив мастера, я выяснил горькую правду: начальство новых резцов не выдает, а на заточку старых времени не выделяется.

Я незамедлительно доложил о находке Арисаке. Генерал, не теряя ни минуты, приказал вызвать ответственного за снабжение цеха. Чиновник явился спустя несколько часов: в рабочее время он, как оказалось, «отбыл по неотложным делам».

Я нисколько не удивился, увидев полноватого господина лет пятидесяти. Судя по его вальяжной осанке и излишней наглости, это был типичный ставленник из политических кругов, устроившийся на «хлебное» место. Впрочем, на партийных собраниях я его не припомнил — а это значило, что либо он мелкая сошка, либо принадлежит к конкурирующей фракции.

В отличие от генерала Арисаки, который, хоть и морщился от неприязни, был скован рамками субординации, я обладал куда более широкими полномочиями. Для всех я был «иностранным варваром», а значит, на меня не распространялись местные приличия и бюрократические проволочки. Чиновник, очевидно, не ведал, с кем имеет дело, и потому, не стесняясь, начал заливать соловьем, сваливая всю вину на «нерадивых мастеров», которые якобы отлынивают от труда и намеренно портят изделия.

Я слушал его, чувствуя, как внутри закипает ледяное спокойствие хищника, почуявшего добычу. Пришла пора показать этому любителю «важных дел», что происходит, когда в дело вмешивается человек, привыкший решать вопросы в условиях, куда более жестких, чем канцелярские интриги.

Вернувшись от станков, я сжимал в кулаке злополучный резец, вырванный из рук одного из работяг. К моему приходу снабженец расцвел — он чувствовал себя хозяином положения, понимая, что Арисака, лишенный опоры среди столичных интриганов, не рискнет пойти на открытый конфликт с представителем министерского аппарата.

— А теперь смотри сюда, — процедил я, подходя вплотную.

Я ухватил чинушу за воротник, с силой накручивая ткань на кисть правой руки — так, чтобы этот «господин» не смог даже дернуться. В левой руке я держал тупой, обломанный резец. Под изумленные взгляды инспекторов я упер острие этого куска железа прямо в лоснящееся горло казнокрада.

— Когда резец тупится, радиус его скругления увеличивается, — мой голос звучал как скрежет металла по металлу. — Вместо того чтобы снимать слой чистого металла, он начинает сминать и вдавливать его. На поверхности образуется не точение, а наклеп. Трение возрастает кратно, выделяя избыточный жар. Металл в зоне контакта плавится, становится вязким, липким. Он налипает на переднюю грань, образуя нарост, который рвет деталь при каждом обороте, как бешеная собака. Думаешь, запретил точить резцы и срезал поставки — так сразу звонкая монета в карман потекла?

Чиновник ошарашенно таращился в мой единственный глаз, а я лишь злорадно скалился, чувствуя, как он дрожит в моей руке.

— Это порочный круг, мразь! Из-за твоей экономии рабочий вынужден гнать давление суппорта, что убивает ходовой винт и направляющие станка. Станок начинает бить и люфтить, окончательно превращая металл в мусор. Электродвигатель надрывается, ремни проскальзывают, идут рывки… — я вдавил резец глубже, так что мужичок захрипел, закатывая глаза. — Пойми, ничтожество: шероховатая поверхность внутри корпуса работает как напильник для самого шара. В полевых условиях, при первой же пыли или нехватке масла, такой шарнир будет съеден за недели! А под нагрузкой — заклинит в самый ответственный миг. Глубокие борозды, что ты оставил своей жадностью, — это очаги усталостного разрушения. Корпус треснет под весом боевой машины! Представляешь, что будет, когда «Бочка» или «Черепаха» рухнут на брюхо из-за поломки коленного сустава? А в бою?

Я чуть ослабил хватку, чтобы он мог вдохнуть, и с ненавистью выплюнул:

— Ты, гнида, своей алчностью саботируешь военную кампанию! Из-за таких ублюдков, как ты, пилоты гибнут не от вражеской пули, а от собственной техники. Ты не снабженец. Ты предатель Империи!

В цеху воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь тяжелым, сиплым дыханием снабженца, в глазах которого плескался теперь не спесивый апломб, а животный, первобытный ужас.

Мои слова прозвучали в цеху, словно удар армейского набата. Чиновник обмяк, и я почувствовал, как его уверенность испаряется, сменяясь липким страхом. Я не был «паркетным» генералом — я не умел хмурить брови, чтобы выглядеть грозно, или плести интриги, чтобы угодить сановникам. Два десятка лет в окопах, в снегах Памира и в пыли буровских рейдов начисто отбили у меня охоту к политической мишуре.

— Вы! Да кто вы такой, чтобы сметь⁈ — взвизгнул чинуша, судорожно пытаясь ухватиться за мои предплечья.

Я лишь сильнее дернул его за воротник, поднимая над полом. Дорогая накрахмаленная рубашка жалобно затрещала, не выдерживая веса своего обладателя.

— Я тот, кто предаст тебя военно-полевому суду, — прорычал я, глядя ему в глаза, и, не отпуская своей ноши, обернулся к Арисаке. — Господин генерал, полагаю, необходимо немедля составить официальный акт о негодности продукции. Всю партию надлежит изъять и клеймить как «критический брак, угрожающий безопасности личного состава». Сверх того, требую отозвать все детали, отгруженные данной мастерской в войска за последний квартал. И опечатать все имеющиеся резцы как прямое орудие вредительства и преступления против Императора.

Сопровождавшие нас инженеры и офицеры Управления замерли, боясь вздохнуть, и уставились на генерала. Арисака, вопреки их ожиданиям, не стал чинить препятствий. Его лицо озарила хищная, довольная усмешка, и он коротко, по-военному, кивнул.

— А что до вас, любезный, — я снова уставился на чиновника, — то я лично поинтересуюсь у господина Ямадо, каким образом бывший политический деятель оказался на столь ответственном посту. Быть может, ваша карьера на ниве политики изобилует подобными актами «экономии»?

При упоминании Ямадо лицо чинуши приобрело цвет только что побеленной стены.

Я внутренне торжествовал. Пускай этот демарш замедлит поставки в войска, пускай на время встанет производство — зато это спасет жизни тех, кто сейчас стоит на передовой. Я знал: лишний день без вражеского шагохода на позиции дает нашим бойцам шанс на выживание. Конечно, многие машины с такими шарнирами неизбежно вышли бы из строя сами собой, но я предпочитал полное отсутствие техники у врага, нежели её наличие. Даже обездвиженный «Черепаха» или «Бочка» — это всё ещё опасная стационарная огневая точка. А мне было нужно, чтобы они не стреляли вовсе.

Так и потекли мои будни — в череде инспекций, досмотров и грызни с присосавшимися к казенному пирогу дельцами. После того памятного случая с проворовавшимся снабженцем господин Ямадо, потирая руки от довольства, передал мне список таких же «отставников» из враждебной политической группировки, плотно оккупировавших теплые места на различных казенных производствах. С тех пор, направляясь с проверкой, я заранее ведал: стоит ли мне рыть землю, выискивая изъяны, или же, напротив, благоразумно прикрыть глаза, если на предприятии верховодил человек, лояльный моей партии.

В стенах самого Артиллерийского управления меня стали уважать и — что греха таить — побаиваться. Всякая канцеляристская «крыса» стремилась не попадаться мне на глаза, тогда как люди дела, честные служаки, напротив, тянулись ко мне. В курилке я стал примечать любопытную особенность: как только я появлялся там, туда же словно невзначай устремлялись инженеры. Они томились в ожидании, жаждали разговора, но не решались подойти первыми. Я же, будучи человеком прямого действия, не привык к расшаркиваниям. Подошел первым.

В беседе, ведущейся пространными полунамеками, они поведали мне о бедственном положении дел в цеху, где производилась окончательная обкатка шагоходов. Там развелось великое множество «начальниц» — дам, кои в технике смыслили меньше, нежели в шляпках, однако с апломбом величали себя великими знатоками. К нам примкнул измученный логист: он сетовал, что прокладка маршрутов доставки техники к фронту стала сущей мукой. Сперва приходилось битый час растолковывать такой «даме», почему машина должна следовать сим, а не иным путем, и лишь после долгих препирательств она соблаговоляла наложить свою резолюцию.

Сии дамы делились на два разряда: либо чья-то высокопоставленная супруга, дочь или племянница, кои от дел самоустранялись и лишь числились в ведомостях, либо чья-то фаворитка, которая, напротив, лезла в дела с нескрываемым рвением, почитая себя полновластной хозяйкой. Корни сего безобразия уходили в недра секретариата, где на одного мужчину приходилось до десятка делопроизводительниц. Услышав это, я не выдержал: затушил трубку, прервал перекур и зашагал прямиком в административный корпус.

Начальника отдела кадров я нашел без труда. Судя по яростным крикам, доносившимся из-за двери, он распекал какую-то нерадивую сотрудницу, совершенно не стесняясь в выражениях. Я замер в коридоре, прислушиваясь к звукам разыгрывающейся драмы.

— Ты, кажется, окончательно возомнила себя неприкасаемой? Где отчет по фонду комплектующих? Срок истек еще вчера в полдень! Ты хоть осознаешь, что из-за твоей тупоголовости меня сегодня утром в штабе смешали с грязью? — гремел он.

Мне не было слышно ответов той бедняги, которую он терзал, но судя по тягостным паузам, она пыталась робко оправдываться.

— Молчать! Мне плевать на твои жалкие отговорки! Ты — делопроизводитель. Твоя прямая обязанность — следить за тем, чтобы бумага была на столе, даже если ради этого тебе придется вырвать ее у кого угодно из рук! Но ты, оказывается, слишком гордая, чтобы напомнить начальству о долге? Или просто настолько ленивая тварь, что не видишь разницы между важным донесением и макулатурой?

Я стоял в коридоре, опешив от услышанного. Подобная площадная брань из уст японца, пусть и облеченного властью, казалась мне чем-то противоестественным. Вся эта напускная восточная учтивость, как выяснилось, мигом испарялась, стоило лишь закрыться дверям кабинетов. Конечно, армейская среда не располагает к нежностям, но видеть подобное унижение женщины… это шло вразрез со всем, что я почитал честью.

— Ты думаешь, если ты тихоня, то тебе все сойдет с рук? Ты — ничтожество, которое не способно организовать простейшую подпись! Твоя начальница — женщина занятая, она занята вопросами государственной важности, если тебе это доступно разумению! А ты… ты просто бесполезный придаток, обуза для всего министерства! — он с грохотом ударил кулаком по столу, переходя на форсированный крик. — Еще раз, слышишь, еще раз из-за тебя я потеряю лицо перед руководителем — я лично позабочусь о том, чтобы тебя вышвырнули отсюда без рекомендательного письма! Пойдешь работать прачкой или обслуживать солдат в портовых притонах — там твоя бестолковость не будет так заметна!

Мое терпение, и без того натянутое, как струна, лопнуло. Я не стал стучаться — рванул дверную ручку на себя и с силой распахнул дверь.

В кабинете стояла госпожа Танака. Она замерла перед столом, сжимая в руках папку так, что костяшки пальцев побелели, а лицо ее превратилось в застывшую фарфоровую маску. В моей душе в одно мгновение произошел перелом: от ледяного желания приструнить хама до вполне осязаемого, горячего позыва пустить его в расход.

В несколько широких, тяжелых шагов я оказался рядом с этим щуплым, дерганым полковником. Он даже не успел осознать, кто ворвался в его берлогу, лишь раскрыл рот, собираясь извергнуть новую порцию желчи на единственный лучик света, что я встретил в этом мраке казенного Арсенала.

Мицуко, казалось, лишь спустя мгновение осознала происходящее, с немым изумлением глядя на поверженное тело своего начальника. Я не дал ему шанса: вложил в удар кулаком всю свою ненависть и презрение, копившиеся в этой канцелярии неделями. Удар пришелся точно в челюсть, не оставив полковнику ни единого шанса — он грохнулся на пол вместе со стулом, лишь беспомощно взмахнув руками. Я не остановился: схватил его за грудки, приподнял над полом и с глухим стуком швырнул через массивный письменный стол.

Танака застыла на месте, в оцепенении созерцая мужчину, распластавшегося у ее ног. У полковника был разворочен нос, кровь густо заливала его лицо, превращая мундир в багряное месиво. Он хрипел, захлебываясь собственным дыханием, не в силах даже пошевелиться.

— Душа моя, не соблаговолите ли вы покинуть сей кабинет? — мой голос прозвучал на удивление ровно, чем, судя по всему, шокировал её еще больше. — Боюсь, вас может запачкать кровью этого подонка. Я никому не позволю оскорблять женщину, которой я дорожу. Пусть меня осудят, пусть понизят в чине, но я вырву язык любому, кто осмелится произносить такие мерзости в отношении единственной достойной дамы в этом змеином логове.

Бедняжке потребовалось добрых пять секунд, чтобы совладать с собой. Она лишь мельком взглянула на меня — в глазах её читалось странное, пугающее смятение — и, поклонившись скорее по глубоко укоренившейся привычке, поспешила скрыться за дверью. Как только та захлопнулась, я перестал сдерживаться окончательно…

Спустя час я сам явился с повинной к генералу Арисаке. Тот был не на шутку изумлен моим докладом, однако, выслушав всё без утайки, решил лично вникнуть в обстоятельства дела. Так я угодил под служебное разбирательство. Вердикт был строг, но ожидаем: меня на две недели отстранили от всех кабинетных дел, фактически посадив под домашний арест в собственном имении.

Не скажу, чтобы я сильно кручинился — небольшой отпуск пришелся как нельзя кстати. Однако радовался я недолго. Тем же вечером в мои покои пожаловал господин Ямадо. Он не тратил времени на любезности, сразу поинтересовавшись успехами по формированию моего казачьего отряда. К счастью, Петруха уже преуспел в вербовке и как раз был занят утверждением списков кандидатов, чтобы в ближайшие дни доставить их в имение для окончательного смотра. Работа продолжалась, даже под арестом.

Словно мне было мало этой заварухи, наутро ко мне нагрянула целая делегация инженеров, выхлопотавших себе отгул. Особенно виноватым выглядел логист: осознание того, что именно их ропот толкнул меня на расправу с начальником отдела кадров, тяготило его. В качестве искупления они привезли бутыль отменного коньяка, коий мы и распили в моем кабинете. Разогретые алкоголем, инженеры наперебой принялись выкладывать «болевые точки» в производстве «Черепах» и «Бочек», не скупясь на профессиональные подробности. Логист же, продолжая проклинать недалеких дам из секретариата, во всех деталях расписал маршрут доставки машин на Сахалин, вплоть до расположения баз на самом острове.

Разумеется, по уходе гостей я все сведения тщательно задокументировал, составив подробный рапорт. К моему счастью, местная полиция давно перестала обращать внимание на моего вестового — Петруху. Его уже воспринимали как неотъемлемую часть моего окружения, а бумаги, скрепленные печатью господина Ямадо, открывали ему многие двери. Стоило мне объяснить ему, как именно стоит передавать пакеты в табачной лавке, как он, с присущей казакам смекалкой, мгновенно впитал суть. Так у меня появился собственный связной, позволивший мне не рисковать головой, посещая явки лично, — в моем положении следили за каждым шагом.

На третий день моего «заточения», когда Петруха отбыл по делам, ко мне прибежал взмыленный конюх Итиро с вестью: у ворот — посетительница. Я, никого не ожидая, все же решил проверить, кто решился нарушить покой опального специалиста.

— Ну, здравствуйте, Семён, — прозвучал ласковый голос.

Когда я распахнул ворота, передо мной стояла она. Мицуко. Облаченная в строгую блузку и длинную юбку на западный манер, она выглядела непривычно, но от того лишь еще прекраснее.

— Здравствуйте, Мицуко, — улыбнулся я, стараясь скрыть удивление. — Признаться, я вновь поражен вашим умением находить сведения. Я ведь не упоминал при вас, где именно находится мое имение.

— Для новой начальницы секретариата не составляет ни малейшего труда поднять служебную карточку иностранного специалиста, — она тихо, почти мелодично рассмеялась.

Это было непривычно. Еще недавно она казалась воплощением сдержанности и холодной отстраненности, а сейчас, в лучах утреннего солнца, она словно расцвела, сбросив оковы своего безрадостного быта.

— Вас повысили? — наконец сообразил я, одобряюще кивнув. — Что ж, примите мои искренние поздравления, Мицуко-сан!

— Это произошло исключительно благодаря вам, Семён, — она ответила вежливым поклоном, но, выпрямившись, посмотрела на меня с дерзкой искоркой в глазах. — Вы не удосужились прислать приглашение, но разве женщина, претендующая на ваше расположение, не вправе нанести визит? К тому же, есть кое-что, что вам необходимо услышать.

— Разумеется, проходите, — я отступил в сторону, жестом приглашая её войти. — Если дело требует конфиденциальности, я провожу вас в кабинет.

— Я бы предпочла беседку в глубине сада, — она довольно хмыкнула, осматриваясь по сторонам. — Там нас наверняка никто не сможет подслушать. Это касается вашего друга, поручика Щербака.

При упоминании этого позывного я вмиг посерьезнел. Всякая игривость моментально испарилась, сменившись холодной настороженностью разведчика.

— Пройдемте, — коротко бросил я и, не дожидаясь ответа, первым направился по усыпанной гравием дорожке к беседке, утопающей в густой тени старых деревьев, кои я так и не удосужился выпилить.

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Экземпляр №1

Кому: Главному штабу, Аналитическое отделение; Командованию фронтом

От кого: «Ушаков»

Дата: 24 июля 1905 года

Тема: Отчет о подтверждении агентурных сведений, итоги боестолкновения и анализ неприятельской бронетехники типа «Черепаха»

Сим доношу, что оперативные донесения, доставленные полевым разведчиком (позывной «Кутузов»), относительно скрытного перемещения ударного соединения неприятельских шагоходов средней тяжести типа «Черепаха», получили свое полное подтверждение. Указанный маршрут следования, временной график марша, а равно количественный и качественный состав колонны совпали с показаниями «Кутузова» с точностью до часа. Сие в очередной раз свидетельствует о высочайшей надежности означенного источника и настоятельной необходимости дальнейшего использования его каналов связи.

Благодаря своевременному получению сих сведений, наше командование обрело решительное тактическое преимущество, позволившее заблаговременно подготовить эшелонированную засаду на путях следования вражеской брони.

Реализация плана была вверена сводному артиллерийскому отряду под командованием лейтенанта А. П. Максимова. В распоряжение лейтенанта имелись:

1. Два 120-мм орудия морской системы Канэ (основное средство пробития тяжелого бронирования);

2. Четыре 47-мм скорострельные пушки системы Гочкиса (для поражения сочленений и механизмов ходовой части).

Лейтенант Максимов с должным искусством использовал складки местности в квадрате перехвата. Орудия Канэ были вкопаны на обратных скатах высот и искусно замаскированы, что обеспечило ведение огня прямой наводкой на дистанциях уверенного пробития нижней лобовой брони. 47-мм пушки, размещенные на флангах, должны были создать перекрестный заградительный огонь.

При вхождении колонны из пяти «Черепах» в зону поражения, артиллеристы открыли шквальный огонь. Массивная, хотя и медлительная конструкция вражеских машин сделала их идеальной целью. В первые минуты боя точными попаданиями бронебойных снарядов из пушек Канэ были выведены из строя силовые установки двух головных единиц. Скорострельная малокалиберная артиллерия методично раздробила коленные шарниры и гидравлические приводы, намертво обездвижив сии громады. Итог первой фазы: две «Черепахи» уничтожены и признаны невосполнимыми потерями.

Осознав критичность положения, противник предпринял отчаянную попытку эвакуировать подбитую технику, представляющую высокую конструкторскую ценность. Для обеспечения прикрытия в бой был введен мобильный резерв: четыре легких шагохода поддержки типа «Бочка».

Машины сии, обладая изрядной резвостью, развернулись в боевой порядок и открыли плотный огонь по позициям батареи лейтенанта Максимова, стремясь подавить наши орудия. В этот момент возникла явная угроза прорыва флангового охранения батареи.

Ситуация была решительно переломлена благодаря своевременному вводу нашего маневренного резерва. На поле брани выдвинулась группа из трех высокоскоростных шагоходов типа «Скоморох» под началом поручика А. И. Щербака.

Поручик Щербак сходу оценил тактическую обстановку. Пока орудия Максимова сковали «Черепах» и вынудили «Бочки» маневрировать в предсказуемых секторах, «Скоморохи», используя свое превосходство в динамике, нанесли стремительный фланговый удар. В ходе скоротечного боя, изобиловавшего сложными маневрами, экипажи наших машин прицельным огнем на ходу поразили топливные баки и механизмы управления противника. Две вражеские «Бочки» были уничтожены (одна взорвалась от детонации боезапаса, вторая опрокинулась после потери опоры и была добита пушечным огнем).

Потеряв половину резерва, противник прекратил попытки эвакуации. Под прикрытием дымовой завесы уцелевшие силы (две «Бочки» и три поврежденные «Черепахи») начали поспешный отход.

Агентурная сеть доносит, что три уцелевшие «Черепахи» были экстренно погружены на транспорты и отправлены в глубокий тыл. По моим аналитическим данным, машины направлены на заводы для глубокой модернизации. Вероятно, противник намерен усилить фронтальное бронирование, защитить уязвимые шарниры и установить орудия с возможностью навесного огня на малой дистанции, дабы исключить возможность их расстрела из засад.

Резюмирую:

1. Подтверждается критическая важность сведений агента «Кутузов». Настаиваю на представлении его к повышению уровня допуска, государственной награде и увеличению финансирования сети.

2. Особо отмечаю выдающийся профессионализм, хладнокровие и тактическую выучку лейтенанта А. П. Максимова и поручика А. И. Щербака. Их слаженные действия стали залогом успеха. Представляю обоих к государственным наградам.

3. Останки двух уничтоженных «Черепах» и двух «Бочек» находятся в нашем распоряжении. Инженерным командам приказано провести срочный демонтаж узлов и оптики для отправки в исследовательские институты.

4. Аналитическому отделению необходимо в кратчайшие сроки разработать инструкции по противодействию «Черепахам» с учетом их грядущего усиления. Орудия Канэ показали себя отлично, однако их мощности в будущем может оказаться недостаточно.

Доклад окончен.

Старший куратор восточного отдела Главного Управления

Ушаков

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.