Аня подошла к небольшому деревянному дому. Посмотрела на старые потрескавшиеся окна и подумала, что они её помнят. Вон то справа точно смотрит и кивает, мол, радо видеть тебя опять. «Чавк», – раздалось под её ногами. Девочка не заметила, как соступила с тропинки в необсохшую от росы траву. Она снова взглянула на дом: чердачное окно было приоткрыто, и на его подоконнике восседал белый голубь.

– Привет, Фрэнк! – Аня помахала рукой. Прошлым летом она зачитывалась французскими романами и решила, что голубь вполне мог бы стать героем одного такого. И это тот же самый, наверняка. Голубь вспорхнул с подоконника и скрылся за верхушками деревьев.

Аня преодолела несколько ступенек, которые заскрипели. Нажала на кнопку дверного звонка. Дверь отворилась почти сразу. Аня почувствовала аромат свежей выпечки и чего-то сладко-ягодного – наверное, варенья. Возникшая перед ней бабушка всплеснула руками и забормотала:

– Я же и не видела, как ты подходишь… Иначе встретила бы тебя заранее… Это как ты так мигом проскочила?

– Не знаю, вроде я медленно шла. – Аня улыбнулась.

– Эх, больно увлеклась я выпечкой… – бабушка понурила голову. – Не обижайся, Анюта.

– Да что ты, бабушка, ничего страшного!

Аня пробежала на кухню и плюхнулась на довольно жёсткий старый диван. Бабушка подскочила к ней с тарелкой, полной пирожков.

– Внученька, да ты, наверное, устала очень?

– Вроде бы нет, бабушка… А ты? Ты какая-то грустная.

Бабушка молча положила руки ей на плечи.

– Свету так и не нашли? – Аня вспомнила недавние сплетни родителей о пропаже соседской девочки.

– Да нет… – пробормотала бабушка и отвела взгляд. – Да ты ешь давай, скоро ж дедушка с рыбалки приедет.

Вскоре вернулся дедушка. Весёлым голосом он рассказывал Ане про рыбалку. Настолько громко, что она и впрямь стала уставать. Бабушка же занималась дедушкиным уловом: сварила суп из сома, накрутила котлет из щуки.

– Кушай рыбку, внученька… Там фосфор.

– И кости! – Аня поёжилась.

– А ты не торопись, хорошо прожёвывай! – дедушка легонько хлопнул её по спине.

– Я поем завтра… Сейчас хочется спать, – призналась она.

Спустя полчаса Аня уже посапывала на пуховой перине.

– Как такое могло случиться? – испуганный голос бабушки вырвал её из лап сна. Она спрыгнула с кровати и прижалась ухом к двери. В коридоре был слышен гул голосов.

– Я же сто раз всем вдалбливал, что нельзя ходить в лес! – стонал дедушка.

– Но кто мог сделать такое?! – закричала бабушка.

– Тише ты, тише… Внучку разбудишь. Ты же не хочешь, чтобы она знала…

Ане стало любопытно, и она приоткрыла дверь. Чуть-чуть, на самую маленькую щёлку. Этого хватило, чтобы разглядеть грузный силуэт соседки. Её голос дрожал:

– Я не знаю, что и думать… – выдохнула она.

– Присядьте, Лариса, может, вам накапать валокордина? – предложил дедушка.

– Да нет, мне пора… – Она схватилась за стену рядом с приоткрытой дверью. Аня попятилась, но Лариса не заметила её. Она ни с кем не попрощалась и громко захлопнула дверь.

– Бедная девочка… – то и дело повторяла бабушка. – Господи, бедная девочка.

Дедушка произнёс что-то совсем тихо. Ане показалось, что она расслышала слово «кости».

За завтраком Аня старалась быть весёлой. Рассказывала про голубя, про французские романы. И даже про школу, которая на самом деле надоела ей за год. Бабушка и дедушка кивали, но пристально смотрели на неё, будто спрашивая: «Ничего ли ты не услышала сегодня?» Аня попыталась проглотить очередной кусок пирожка, но он застрял в горле. Она закашлялась.

– Аккуратней, Анечка! – прикрикнул дедушка.

– Бабушка, дедушка… А зачем приходила соседка? – выпалила Аня неожиданно для самой себя. Они переглянулись.

– Внученька, давай не будем… – дедушка положил руку поверх её.

– В общем, ту девочку нашли! – перебила его бабушка.

– Ты кушай пирожки, а потом погуляем в… ну, по берегу речки, – попросил дедушка.

– А в лес разве не пойдём? – Аня округлила глаза.

– Делать там нечего! Ягоды уже все собраны, а грибы пока не повылезли!

– Но прошлым летом мы только и гуляли в лесу…

– Ну а теперь будем гулять вдоль речки! Я тебя могу научить рыбку ловить.

– А я больше люблю ягоды собирать.

– Да нет там уже твоих ягод. – Дедушка вытер со лба испарину.

Аня подумала: «Что же могло случиться в лесу?» – и ей расхотелось куда-либо идти. Вдруг то, что бушует в лесу, способно перейти в воду или в дом? Она попыталась доесть пирожок, но не смогла. Бабушка вздохнула и накрыла тарелку полотенцем.

– Анют, пойдём? – не то спросил, не то приказал дедушка.

– Угу… – Аня нехотя побрела обуваться.

– Эх-эх, а знаешь, мы вышли поздновато. Ведь знаешь, рыбку надо ловить пораньше. Я в молодости и в 4 утра за рыбой вставал, – отрапортовал дед. Его голос показался Ане нарочито бодрым. Заболоченный участок берега хлюпал под дедушкиными сапогами. Аня вдруг представила, как пропавшую девочку тащили по залитой росой траве. Была ли она ещё жива? И что с ней сделали потом? А трава хлюпала так же, как сейчас. Аня начала насвистывать себе под нос первую пришедшую на ум песенку.

– Что ты там напеваешь? Я сейчас тебе буду показывать, как удочку забрасывать.

– Дедушка… как выглядела Света?

– Ну а ты не помнишь разве? Она постарше тебя была. Ей лет 15… Ты смотри… Вот, забрасываешь удочку подальше. И следишь за поплавком.

Аня пыталась вспомнить что-либо о Свете. Кажется, мать иногда отправляла её в лес с корзинами набрать грибов или ягод. Но Свете это не нравилось, и она предпочитала гулять у дома с друзьями. Или канючила, чтобы её пустили в город «потусить».

Поплавок задёргался.

– Ого, да там акула целая. Внучка, ты видела акул? А пираний? Ух, они любую живность объедают до кос… То есть прожорливые очень.

– Нет, дедушка, скажи: что случилось? Света попала к пираньям, и они…

– Она пропала в лесу. И нашли её там, на поляне.

– И как она выглядела??

– Очень худая. Она заблудилась и умерла от голода.

– А почему ты сказал про кости?

– Как ты это услышала?

– Утром, случайно.

– Вот потому и сказал! Исхудала она так – одни кости остались!

– Но она пропала всего неделю назад. За это время так худеют?

– У тебя откуда такие знания? Я и сам точно не помню, может, прошёл целый месяц! – Дедушка подтянул к берегу извивающуюся на крючке рыбину.

– Кто это?

– А это, внученька, окунь.

– Нет, дедушка, кто это сделал со Светой?

– Послушай, давай не будем. Тут ты и я в безопасности. В лес пока просто не пойдём.

Аня разулась и поставила босые ножки на траву.

– Правильно, полезно походить по траве. Знаешь, почему мы в сёлах такие здоровые и спокойные? Нам мать-природа помогает. – Дедушка засвистел, глядя на воду, будто хотел приманить очередную рыбёху. Но поплавок больше не дёргался.

– Знать, не судьба. Пойдём домой. А окуня нам бабушка пожарит.

– Я бы ещё поела ягодок… – прошептала Аня. Но дедушка её не услышал. Или сделал вид.

Вечером дедушка с Аней опять пошли на реку. В этот раз Аня решила не заикаться про то, что хочет пойти в лесную чащу. А дедушка решил не рыбачить, просто подышать свежим воздухом. Солнце клонилось к закату, но птицы заливались неимоверно громко. Ане показалось, что к их пению примешиваются чьи-то стоны.

– Похоже, Пашу вывели погулять… – процедил дедушка. Аня посмотрела вперёд и заметила худощавую мужскую фигуру. Рядом шла сгорбленная старушка. Она поёжилась: Паша иногда шумел и плёл околесицу, которая пугала.

– Дедушка, но раньше его водили гулять в лес.

Дед почесал макушку и убрал руки в карманы.

– Ну а теперь водят гулять сюда! – Он посмотрел в сторону реки. Водная гладь вздрогнула от порыва ветра. – Кажется, скоро будет дождь.

Паша и его мать приближались. Он вращал глазами и всплёскивал руками. Мать поглаживала его и говорила успокаивающим тоном, хотя это и не помогало.

– Они там, я видел… – простонал Паша.

– Гуляете, Варвара? – поинтересовался дедушка.

– Да, как обычно, – устало ответила она. – А вы завтра едете на похороны?

– Наверное, нет. Аня, ты пока погуляй на полянке.

Аня отбежала, но вся превратилась в слух. Быть может, сейчас она услышит разгадку той страшной тайны.

– Вы представляете, какой это кошмар?! – воскликнула Варвара. – А знаете, мать говорила мне много лет назад: не заходи в чащу! Там ещё лет 20 назад пропадали…

– Ой, я всю жизнь там ходил, и ничего! – дедушка кашлянул. – Хотя суеверия слыхал смолоду.

– Там, наверное, убийца-медведь…

– Может быть. Мне говорили, что в самом сердце леса есть пещера. Наверное, это не пещера, а медвежья берлога.

– Но почему за столько лет его не убили охотники?!

– Я слышал, что однажды они пробрались в берлогу, но там никого не было. Только груды костей на земле…

– Да-да, было такое! Но давно… С тех пор туда никто и не забирался.

– А я их видел, видел! – подключился к беседе Паша. Его лицо перекосилось, и на нём возникла сумасшедшая ухмылка.

– Сынок, спокойно! – Варвара снова его погладила.

– Они едят людей! Они совсем маленькие… – Он приблизил указательный палец к большому и посмотрел на расстояние между ними. – Крошечные.

Дедушка Ани покачал головой:

– Кстати, я вот что вспомнил… Люди, зашедшие в лес, утверждали: слышали скрипящие звуки. Словно кто-то зубами скрежетал.

– Это они скрипят зубами! Я же вам говорил! – Паша начал яростно топтать траву.

– Ладно, нам пора… – с грустью сказала Варвара.

– До свидания. Аня, ну и нам пора!

Она кинулась к дедушке и прижалась, боясь, что кто-то сейчас утащит её в сердце леса.

На улице и дома было тепло, даже жарко. Но Ане было холодно. Она за несколько глотков опустошила чашку с горячим чаем.

– Неужто тебе холодно? – Бабушка накинула ей на плечи одеяло.

– Да… Пожалуйста, налей мне ещё чаю.

– Не простыла ли?

– Соседка завтра на похороны едет, – перебил её дедушка. – Думаю, нам всё-таки тоже стоит.

Бабушка замерла посреди кухни, чуть не выронив чайник.

– Да… Девочку надо проводить в последний путь… – Она зыркнула на мужа, давая понять, что не стоит говорить об этом при внучке.

– Я хочу спать… – пробормотала Аня. Бабушка вызвалась её проводить.

Дедушка подошёл к окну. Солнце почти село, а дождь всё не начинался. Наконец унялись птицы, но их пост приняли кузнечики. Дедушка поморщился и прикрыл створку. «„Они скрипят зубами…“ – вспомнил он. – Не иначе как Паша принял стрекот за скрип зубов. Кто знает, что ему там померещится?»

Аня натянула одеяло на самую макушку.

– Заснёшь? Посидеть с тобой?

– Да, немножко.

Аня приподнялась на кровати и проверила, хорошо ли подоткнула одеяло.

– Буду тут, пока ты не уснёшь…

– Бабушка, ответь мне честно…

– Просто забудь об этом.

– Паша говорит, что в лесу кого-то видел. И что они зубами скрипят!

– Он больной человек. – Бабушка погладила Аню по голове. – Ему кажется то, чего нет.

Аня вцепилась в края одеяла. Склонила голову набок и быстро заснула. Бабушка просидела с ней до самого утра.

– Анют, мы поехали! – ранним утром сообщил дедушка.

– К обеду приедем… – добавила бабушка.

– А можно я одна тут рядом погуляю?

– Ну если только во дворе. Дальше не надо.

– Хорошо…

Старики закрыли дверь. Аня покрутила засов туда-сюда. Легко ходит, она вполне справится сама. Ночь её прошла чудно́: снились неведомые существа, звавшие на поляну собирать ягоды. Поляна была усыпана крупной земляникой и незнакомыми Ане фиолетовыми ягодами.

Она вышла на крыльцо. Посмотрела в лес поверх дощатого забора. Нет, так далеко она не пойдёт.

Аня взглянула ещё выше. Белый голубь сидел на чердачном подоконнике.

– Фрэнк! – Она замахала руками. – У меня есть для тебя хлеб.

Она вбежала обратно в дом и схватила со стола краюху хлеба. Выйдя на улицу, рассыпала крошки рядом с крыльцом. Голубь спикировал вниз и начал уплетать угощение.

Тем временем за забором собрались соседи. Аня подумала, что они тоже запоздало собираются на похороны.

– Да что с ней? – спросил пожилой мужчина.

– Кто-то разодрал… – ответила ему женщина.

Раздалось сдавленное мяуканье. Аня подлетела к забору и прижалась к дырке между досками. На соседской дорожке каталась израненная кошка.

– А где её котята? – продолжал выспрашивать сосед.

– Не смогла найти одного, серенького. Остальные в сарае.

– Кис-кис-кис… – тихо позвала Аня. Кто-то ответил стоном. Девочка пошла на звук и увидела забившегося под ступеньку котёнка.

«Надо сказать сосе…» – она увидела глубокую рану на плече животного. Казалось, что от него отодрали кусок мяса.

Аня взвизгнула, но соседи уже вернулись в дом, где занялись лечением кошки.

– Они охотятся и на кошек? – В памяти Ани проплывали шептания соседей о чём-то страшном в лесу, бред (или не бред) Паши, собственные домыслы о случившемся со Светой.

Ей показалось, что рядом с калиткой сидит сгорбленная фигурка. Ещё один котёнок? Аня не успела рассмотреть, как фигурка скользнула под забор и побежала в чащу.

– Я тебя спасу! – Аня представила несчастного котёнка или щенка. Она отворила калитку и побежала в сторону скрывающегося существа.

– Кис-кис-кис-с-с! – громко звала она, пока не охрипла. Под её ногу подвернулся большой корень. Аня споткнулась, но вовремя сгруппировалась. Она почти догнала «котёнка», как вдруг поняла, что он передвигается на двух ногах…

– Ба… – Девочка посмотрела по сторонам. Она и не заметила, как забралась глубоко в лес. – Я не знала, что тут так близко чаща.

Аня присела на корень и стала разминать ступни. Со всех сторон висела тишина, лишь иногда прерываемая стуком дятла. В воздухе пахло соснами, быть может, даже слишком терпко. К стуку примешался звук, напоминающий скрежет. Кто-то стал дёргать Аню за подол. То было существо, принятое ею за котёнка. Оно выглядело как крошечный человек с острыми тонкими зубами. На голову лилипута была водружена потёртая зелёная шляпа.

– Ты гном? – выдохнула Аня. Присмотревшись, она заметила на его бороде хлопья запёкшейся крови. Гном отпустил её подол и спустя мгновение вцепился зубами в ногу. От резкой боли она потеряла сознание.

Аня очнулась в пещере. Ногу она больше не ощущала, но не могла подняться и посмотреть, что с ней. Её тело было накрепко привязано к деревянному столу. По груди бегали бородатые гномы с крохотными вилками и ножами. Откуда-то снизу раздавалось писклявое улюлюканье и хлопанье в ладоши. И конечно же, скрежет сотен крохотных зубов. Один из гномов вонзил ножик Ане в глаз. Рукоплескания стали громче.

Спустя пару часов от Ани остался лишь скелет. Гномы захихикали и поплясали на её костях. Несколько самых крепких взялись за фалангу указательного пальца и отодрали её от кисти. Остальные принялись водить хоровод вокруг останков Ани. Один из гномов плюхнулся на пол и погладил себя по животу. Другой заскрежетал зубами. Гномы гурьбой ринулись обратно в чащу.

В душном и глухом сосновом лесу так и пропадают люди. Если его зубастым обитателям не удаётся заполучить человека, они довольствуются созданиями поменьше. Вероятно, сейчас они научились ловить и птиц: об этом красноречиво говорят голубиные кости с остатками белых перьев, разбросанные посреди лесной чащи.

Лена жила на красивой белой планете. Но это только из космоса она казалась белой. Лена видела её ярко-зелёной и радужной. Девочка любила гулять босиком по шелковистой сочной травке, подставляя лицо тёплым солнечным лучикам, без труда проникающим сквозь мелкие, идеально круглые капельки воды, неподвижно висящие в воздухе и заполняющие всё пространство от земли до самого неба. А вечером любила наблюдать, как уходящее за горизонт солнце окрашивает их забор, колодец и деревянный бревенчатый дом в тёплые оттенки.

Однажды девочке стало любопытно, что находится там, далеко, за пределами их крошечной деревушки, окружённой лесом. Она встала пораньше и, никому не сказав, побежала по тропинке, не оглядываясь, пока не достигла первых деревьев. Впереди загадочно шелестела листва и изредка доносились потрескивающие звуки. Тропинка вела вглубь, и Лена с замиранием сердца тихонечко ступала по незнакомым местам.

Вскоре показалась небольшая поляна, усеянная ландышами. Лена подошла ближе. Среди цветов сидела девушка.

– Здравствуй, Лена! Подходи ближе, я рада тебя видеть! – обратилась она с улыбкой к слегка растерявшейся девочке.

– Откуда Вы знаете моё имя?

– Я всё знаю, – улыбаясь, пропела девушка сладким голосом. – Иди сюда, не бойся, я ждала тебя.

– Взрослые говорят, что нельзя разговаривать с незнакомцами, – неуверенно возразила Лена.

– Я Дэлфи. Вот и познакомились.

Дэлфи не выглядела человеком, которого стоит опасаться. Всё в ней говорило об обратном: добрый открытый взгляд, приятная речь, букет ландышей в руках. Лена подошла.

– Здравствуйте, Дэлфи. Что Вы здесь делаете? Говорят, что ландыши занесены в Красную книгу. Я и не знала, что их так много, да ещё в нашем лесу.

– Думаю, то же, что и ты, – улыбнулась новая знакомая, протягивая руку и приглашая сесть рядом. – Надоело каждый день видеть одно и то же. А ландыши напоминают мне снег. Я так любила в детстве играть в снежки…

– Снег? – удивилась Лена. – Ведь снега не бывает на самом деле, это просто выдумки.

– Нет, Лена, ты заблуждаешься. На другой планете часто бывает снег. И здесь мог бы быть, если бы только можно было встряхнуть этот мир с его застывшей в воздухе водой, – с грустью в голосе и печальной надеждой в глазах заявила Дэлфи.

– Вы, наверное, шутите? Откуда здесь может взяться снег? Да и как это можно мир встряхнуть? – заинтересованно пододвигаясь ближе, почти прошептала Лена.

– Очень даже просто, если ты мне поможешь.

Дэлфи достала из рюкзачка небольшой прозрачный шарик на подставке.

– Вот, держи, – сказала она, протягивая руку. – Нужно просто принести его домой, поставить на самое видное место, посмотреть на домик и встряхнуть.

– А, поняла, Вы про эту игрушку, – слегка разочарованно вздохнула девочка.

Лена взяла шарик и увидела внутри маленький деревянный домик.

– Ой, домик совсем как наш! Вы как будто знали…

– Я всё знаю, я же уже говорила, – перебила Дэлфи. – Только ничего не перепутай. Не тряси шарик, пока не придёшь домой и не поставишь его на видное место.

– А почему сейчас нельзя посмотреть на снег?

– Так нужно, а то не получится сюрприз. Иди скорей домой, раз не терпится посмотреть. Да ничего не забудь и никому не говори. Вот увидишь, это будет чудесно, настоящее волшебство! – говорила Дэлфи, подталкивая будто заворожённую Лену к тропинке, по которой та пришла.

Возле дома Лена столкнулась с родителями.

– Ты где была? Сколько раз говорить, чтоб ты не уходила далеко от дома? – хмурясь, спросила мама.

– Да здесь рядом, – пробормотала девочка.

– Иди в дом, займись чем-нибудь полезным, – отрезал папа.

Лена поставила подарок Дэлфи у себя в комнате на тумбочку, решив ни с кем не делиться волшебством, раз они такие злые. Присела на корточки, заглянула внутрь и встряхнула шарик. Заискрились в волшебном танце снежинки. Лена смотрела на них с замиранием сердца, восторженно соединив ладони на груди. Ей уже казалось, что она стоит у крыльца дома посреди сказочного снегопада. Снежинки покружились ещё некоторое время и стали опускаться. Лена подняла голову и увидела над собой прозрачный купол.

Сколько ни пыталась пленница найти выход, ничего не получалось. Разбить шар тоже не представлялось возможным. Дом оказался бутафорским и совершенно пустым внутри.

Барсик любил спать на шкафу в комнате своей маленькой хозяйки. По обыкновению, он прыгнул с пола на тумбочку, а затем на шкаф. С тумбочки что-то брякнулось и покатилось, но кот только дёрнул ушами и довольный улёгся на своё любимое место. Сегодня он уже достаточно наигрался.

– Куда могла пойти ваша дочь? – задавал стандартные вопросы полицейский, приехавший на вызов.

– Она обычно никуда не уходила надолго, только вчера поздно вернулась, но мы ей всегда объясняли, что нельзя уходить без предупреждения, – отвечала заплаканная мама.

– Вы её наказали? Может, она сбежала? Посмотрите, все вещи на месте? – осматривая комнату, расспрашивал полицейский.

– Всё на месте, – уверенно сказал папа, ведь Лена никому не показала, что принесла.

– Понятно, будем искать, – вздохнул полицейский, записывая что-то в своей папке.

Мама сняла кота со шкафа, выходя, закрыла дверь в комнату дочери. Больше Лена ничего не слышала. Темнота и холод заполнили всё вокруг.

«Может, Барсику захочется поиграть и он найдёт этот глупый шарик, – надеялась Лена, сидя на крылечке заснеженного игрушечного домика и ёжась не столько от холода, сколько от охватившего ужаса, – или мама решит сделать уборку и найдёт меня…» Где-то рядом раздалось шебуршение, снежный мир покачнулся, запорхали снежинки, и совсем близко раздался тоненький писк.

В рабочем чате некой компании появилась свежая запись:

Дэлфи: +1, не считая мышей:)

Снег: Хорошо, но могло быть лучше.

Дэлфи: Буду стараться.

Тропа терялась во тьме. Мокрая листва чавкала под ногами, кочки мха проглядывали всё чаще. Бруно остановился и запрокинул голову: ни лун, ни звёзд. Ночью будет дождь. Что-то ударило по воде рядом, разбило тишину. Бруно прислушался. Правая рука легла на рукоять ножа.

– Подойди, – позвал голос, тихий и мягкий. – Подойди, славный путник. Помоги мне.

Она звала из оврага в пяти-шести ярдах. Каждый звук её был так ласков и нежен, что в нём хотелось раствориться, утонуть. Бруно знал, кто она и чего хочет, и потому достал нож. Но затем она позвала снова:

– Спаси меня, отважный путник, – нежнее, полушёпотом, как никто и никогда не звал его. – Мой герой.

Пальцы разжались, нож упал на листву. Бруно сошёл с тропы и спустился в овраг. Тонкие бледные руки обвили его. Он не смел разомкнуть губ и только вслушивался, ловил каждый лукавый смешок, каждый стон, каждый вздох. Гром заглушил все звуки, когда Бруно уже не мог слышать, и ливень смыл кровь с кожи неяды.

Рыцарь смотрел на деревенских с раздражением. Крепкий староста болтал лишнего и не сводил глаз с серебряного кольца у него на шее. Остальные тоже. Стены корчмы пустовали, и только над очагом висело что-то, накрытое грязным пологом.

– Добро, – рыцарь поднял руку, и все воззрились на латную перчатку. – Дальше мы сами.

Он встал из-за стола, не допив пиво, и вышел. Староста следил за движениями его чёрного плаща и думал, дорого ли стоит священный символ Ординария.

У повозки снаружи собрались дети. Курт и Гуго улыбались им, отвечали на вопросы обо всём на свете, давали потрогать плащи. Увидев мастера, они велели детям уходить. Не то чтобы детей он не любил – просто настроение с утра было паршивое.

– Одна дурная неяда, – сказал он. – Мстительная. Староста клянётся, что зла ей не делали, да верится с трудом.

– Выбирает жертв?

– Едва ли. Четыре мужика, три бабы. Просто беснуется. Сделаем работу быстро и уедем.

– Староста будет ныть, – сказал Курт. – Запросит честного суда.

– Плевать. Не надо им казни.

– Да, мастер Людвиг.

Курт забрался на козлы, Гуго и мастер Людвиг сели на лошадей. Дорога уводила в чащу.

Повозку оставили на полпути. Взяли только необходимое: сеть, копья, верёвки. К закату добрались до болота. Мастер Людвиг снял бригантину, плащ, перчатки, оставил меч и полез в топь в одном тонком гамбезоне с кинжалом на поясе. Курт и Гуго скрылись под лапами ракиты и стали ждать сигнала.

За оврагом, где деревенские нашли труп Бруно, земля начинала уходить из-под ног. Лесная подстилка лежала под тонким слоем воды, не глубже двух дюймов. Мастер Людвиг продвигался медленно, вымеряя каждый шаг. Тяжёлые сапоги вязли в грязи с перегноем. Он вслушивался. Он знал, как звучат неяды – не их голоса, но их тела: как они двигаются, как скользит их холодная кожа о травы, как они дышат на поверхности. Небо снова затянули тучи, но даже в кромешной тьме мастеру Людвигу хватило бы одного звука, одного неловкого движения, чтобы найти охотницу.

Болото затихло. Только гнус вился у лица да мох чавкал под ногами. Мастер Людвиг остановился и обернулся, чтобы приметить ракиту. Правая ступня соскользнула с кочки и угодила в яму. Он успел разглядеть куст – в двадцати ярдах, над оврагом – и повалился. Нога вывернулась в колене, но не хрустнула. Совсем рядом, почти над ухом, зазвучал нежный голос:

– Охотник…

Слева. Мастер Людвиг выхватил кинжал и ударил, но неяда увернулась.

– Славный охотник, – уже дальше, в нескольких ярдах справа. – Пришёл покарать меня?

Рыцарь вытянул ногу из воды и поднялся. Колено пульсировало. Неяда тихо засмеялась и скрылась под толщей болота.

– Слишком стар, – заговорила снизу. – Слишком слаб. Не бойся, тебя я оставлю. Выпью двоих, что моложе.

Снова засмеялась. Хорошо. Не боится, не осторожничает. Вынырнет сзади, не дальше трёх футов, схватит за спину или плечи и потащит вниз. Тогда-то он и пробьёт ей череп. Мастер Людвиг поднял левую руку с открытой ладонью – знак Курту и Гуго приготовиться. Если не закончит всё одним ударом, им придётся поспешить.

Влажный вдох раздался позади, как мастер Людвиг и ожидал. Но неяда не вынырнула – лишь показала лицо над поверхностью, прямо у его ног. Тонкие пальцы с перепонками вцепились в сапоги и потянули вниз. Земля словно расступилась, и мастер Людвиг провалился под воду.

Все образы исчезли, кроме её глаз, полыхающих белым. Все звуки пропали, кроме её голоса, нежного, хищного:

– Усни же здесь с миром, убийца.

Она улыбнулась. Так близко, у самого лица. Мастер Людвиг сделал рывок и ударил. Клинок коснулся гладкой кожи. Неяда изогнулась и угодила в ловушку – пальцы охотника сдавили предплечье капканом. Азарт в глазах сменился страхом. Мастер Людвиг занёс кинжал снова. Неяда вывернулась вниз и вцепилась зубами в его правую руку. Тонкие клыки пронзили гамбезон, как пергамент, и вошли в плоть глубоко. Неяда стиснула челюсти и стала рвать в стороны.

Кровь разлилась в тёмной воде, поползла кляксами. Пальцы разжались, и кинжал пошёл ко дну. Наверху топали Курт и Гуго. Неяда с силой оттолкнула рыцаря ногами и скрылась во тьме.

В деревню вернулись к рассвету. Корчмарь выделил две комнаты с соломенными койками, староста беспокойно вился рядом. Курт обработал рану и наложил чистую повязку. Мастер Людвиг злился на себя. Его бороду давно окрасила седина, но он не был стариком. И всё ещё мог справиться с неядой в одиночку.

Староста предложил ржаной водки, и рыцари не отказались.

– Она вернётся, – сказал староста, опрокинув деревянную стопку. – Всегда возвращается.

– Нет, – мастер Людвиг покачал головой. – Не в этот раз.

– Это хищник, – настаивал староста. – Охотник. И ведёт себя как охотник. Придёт не за вами – так за кем из наших.

– Нет, – мастер Людвиг тоже выпил. – Она стала добычей. И теперь поведёт себя как добыча. Укроется, выждет, покуда не уйдём. А уж затем вернётся.

Староста поменялся в лице и крепко задумался. Курт и Гуго жевали квашеную капусту.

– Плевать, что вы сделали ей, – сказал мастер Людвиг. – Она хочет войны. Она вас не оставит, так что нам придётся ловить её на доброго живца.

– Как Вас понимать?

Курт и Гуго переглянулись. Мастер Людвиг улыбнулся, и по лицу его разбежались морщины.

– Где тут река?

Всякому, кто изучал бестиарий Принципалис, известно: неяды гнездятся у чистой воды и живут малыми общинами. Среди них не бывает мужчин, их дети привязаны к гнездовью и взрослеют долго. Живут неяды обособленно и к человеку относятся настороженно.

Мастер Людвиг знал, кому неяды верят, – только малым детям. Вперёд послали дочь корчмаря восьми лет от роду. Сперва к ней вышла девочка с голубоватой кожей. Черноволосая, глазастая, не старше десяти. Ей стало интересно, что за куклу принесла человеческая дочь и отчего у неё такие красные щёки. Остальные потянулись следом. Когда под кроны ив вышли все, инквизиторы набросили сети.

Дочь корчмаря бежала домой, закрывая уши. Кукла её осталась у кромки воды, брошенная, окроплённая тёплой кровью.

К вечеру инквизиторы закончили. Трупы неяд подвесили на крючьях чёрного железа. Потроха вываливались на прекрасные лица, свисали до земли. Длинные волосы пропитались кровью и скомкались. Мухи облепили гладкую липкую кожу, забились в ноздри и глотки.

Одно тело мастер Людвиг забрал с собой вниз по течению, в небольшую заводь – тело той глазастой девочки, что вышла на берег первой. Тащил за собой по камням, пробив крюком грудь, чтобы оставить жирный след.

Курт и Гуго прежде не охотились на неяд в отличие от мастера Людвига. Внутри неяды были тёплыми, совсем как люди. И плакали так же. Только мастер Людвиг действовал без сомнений.

Они успели подготовить всё до темноты. Курт и Гуго засели в кустах по разным сторонам заводи стопорами наготове. Мастер Людвиг ждал у воды поодаль, тело девочки-неяды лежало у его ног.

Скоро над рекой пронёсся жуткий вой – вопль горя, ужаса и отчаянья. Обезумевшая неяда бросилась по следу вдоль берега. Не прошло двух минут, как у заводи показался её силуэт. Бледной стрелой она рассекла воду, блеснула под аркой двух кривых ракит. Запах крови – родной крови – пьянил, заставлял сердце разбиваться о рёбра и лезть через горло наружу. Глаза неяды потемнели, сделались цвета крови, пролитой без права. Она видела только чудовище, глумящееся над останками её родича. Курта и Гуго она не заметила. Не услышала, как их топоры дорубают старые стволы ракит.

Мастер Людвиг обнажил меч. Неяда поднялась из воды во весь рост, статная и прекрасная, как все они. Лицо её исказилось гневом, вены вздулись на лбу и шее.

– Чудовище, – прошипела она.

Мастер Людвиг бросил взгляд на труп девочки и толкнул его сапогом в воду. Неяда оскалила белоснежные клыки и бросилась на инквизитора. Он не стал уворачиваться и широко развёл руки. Когти неяды вонзились в доспех. Прежде чем она успела понять, мастер Людвиг обхватил её тонкое тело, сдавил в груди и повалил на гальку. Неяда тяжело вдохнула. Инквизитор перевернулся, придавливая своим весом. Ключицы хрустнули. Неяда оскалилась и вцепилась ему в шею. Хватка тут же ослабла. Она жадно вдохнула, выскользнула из-под убийцы и кинулась к воде.

Мастер Людвиг бросил меч. Левой рукой он успел схватить неяду за лодыжку, правой занёс крюк и вонзил под колено. Неяда взвыла, ударила наотмашь, пытаясь дотянуться до лица, но инквизитор потащил назад, на берег. Неспокойная вода забирала тело девочки с почерневшими глазами.

– Убью тебя! – сквозь боль закричала неяда. – Выпью всех, кого любишь! Вырву тебе сердце!

Инквизитор молча тащил её по камням. Точно так же, как тащил сюда девочку, как тащил к деревьям остальных её родичей. Гнев вдруг стал уступать в ней горю. По лицу неяды потекли крупные слёзы.

Она оттолкнулась руками от земли и перевернулась на спину. Крюк вырвался из руки инквизитора. Неяда рванулась к нему. Когти разорвали плотные штаны, рассекли плоть на левом бедре, у самого паха. Кровь хлынула по ноге, брызнула на лицо неяды. Мастер Людвиг пошатнулся, зажимая рану. Правой ногой неяда ударила его в колено, и инквизитор упал. Она тут же выдернула из своей плоти крюк и поползла на локтях к воде.

Курт и Гуго приближались с двух сторон, оба с сетями. Но в воде им за ней не угнаться, даже раненой, и никакие сети не помогут. Неяда нырнула, вдохнула глубоко. Нога пульсировала, не давала плыть как обычно, и боль расходилась до пояса. Один из инквизиторов бросил сеть. Пришлось нырнуть глубже, к самому дну. Впереди замаячило что-то. Только сейчас неяда поняла, насколько мелкой была заводь – не глубже четырёх футов. Стволы и густые ветви двух старых ракит перегородили её полностью. И только сейчас неяда ощутила в воде привкус крови.

Курт бросил сеть, и ноги неяды запутались в толстых нитях. Ветви рвали кожу, выдирали волосы. Она почти смогла выбраться, и сеть не удержала бы. Но на лодыжках снова сжались железные пальцы и потащили наверх.

Мастер Людвиг поднял её над водой, ослабшую и истекающую кровью. Сердце неяды колотилось быстро, но не от гнева – от ужаса. Она замахнулась, но инквизитор перехватил руку и сломал, как сухую травинку. Он сжимал горло так, что темнело в глазах. Курт и Гуго стояли на берегу и смотрели, как вода вокруг мастера Людвига темнеет от крови.

Тело неяды пронзили холод и дрожь. Так всё и закончится. Не сбежать, не спастись. Не отомстить. Слёзы отчаянья стекали по её лицу, размывали образ инквизитора. Она верила, что не боится смерти, после того, что сделали люди. Верила до последнего, чувствовала себя неуязвимой. Но пальцы инквизитора сжимались сильнее, и воздуха становилось всё меньше.

Она боялась смерти. Боялась лишиться родных, боялась оставить их смерть неотмщённой. И больше всего боялась умереть в руках чудовища.

Из последних сил неяда плюнула в лицо инквизитору. Мастер Людвиг утёр горячую слюну со щеки и попробовал на вкус. Пальцы его сжались сильнее, и всё померкло.

5

Голову неяды отдали старосте. Мастер Людвиг истребовал платы за переработку и велел убрать трупы на реке. Староста согласился. Дочка корчмаря донесла добрую весть ещё днём, так что он был готов.

Инквизиторы остались в корчме до утра. Мастеру Людвигу наложили тугую повязку с дубовой корой, он напился отвара из пастушьей сумки и уснул. Во сне ему явилась девочка-неяда с чёрными глазами. Чудовище плакало, совсем как человек.

Курт и Гуго до утра пили. К рассвету кому-то из них стало интересно, что висело над очагом. Курт стащил грязный полог, и лицо его исказилось отвращением. Длинными гвоздями к стене была приколочена рука юной неяды.

11 сентября 2024 г.

Никифор Хотькин в воскресенье копал погреб. Жена его, Ангелина, давно просила это сделать, так как домашний подпол не вмещал всех припасов, заготавливаемых семейством Хотькиных со своего огорода на зиму. И вот наконец погожим июньским днём Никифор расчистил в углу своего двора прямоугольный квадрат два на два метра – хватит на столько, решил он, – и упорно копал без перерыва уже часа три. У него не было вредной привычки дымить, и потому Никифор обходился без перекуров. Почва была не то чтобы очень твёрдой, но довольно плотной, супесь, перемежаемая суглинком, и пришлось знатно попыхтеть, поочерёдно прибегая то к штыковой, то к совковой лопате.

К обеду Никифор был в яме уже почти грудь, а по периметру будущего погреба высилась жёлто-бурая насыпь. Не без труда выбравшись наружу, Никифор совковой лопатой пооткидывал выброшенную им из ямы землю подальше, чтобы не начала осыпаться вниз, и пошёл обедать. Дети, два брата-погодка десяти и одиннадцати лет, где-то ещё носились по деревне или купались со сверстниками в пруду, и Никифор поел куриной лапши, а затем и саму остывшую куру с женой на пару. Попив компоту и полежав минут с двадцать на диване под умиротворяющее бормотание висящего на стене радиоприёмника, Никифор не стал засыпать, а вновь решительно направился к погребу. Он хотел сегодня покончить с земляными работами, ну а в понедельник, после работы – Хотькин был отделенческим завхозом, – можно уже приступать и к обустройству подземного стратегического семейного овощехранилища.

Солнце припекало всё жарче, и Никифор снял с себя рубашку и, поигрывая мускулами под блестящей от пота кожей, продолжил копать. Он рассчитывал углубиться метра на два с небольшим, чтобы побольше места было и для закутков с картофелем и морковью, свёклой, да и для полок с соленьями. Пришлось ещё раз выбираться наружу по предусмотрительно захваченной лестнице, чтобы подальше отодвинуть накиданный на бровку будущего погреба грунт. Приходила посмотреть на его работу жена, похвалила за усердие, сказала, что пожарит на ужин его любимой картошки со шкварками. Прибегали вернувшиеся с улицы любопытные сынишки, просились помочь, но Хотькин отправил их домой.

Уже вечерело. И когда Никифору оставалось углубиться где-то на пару штыков, лопата обо что скрежетнула, потом послышался неприятный хруст, и из угла погреба к его ногам выкатился и уставился на него пустыми глазницами… тёмный человеческий череп. Никифор не был трусом. Но здесь ему захотелось выпрыгнуть из ямы и бежать от неё сломя голову куда подальше. Однако Хотькин переборол этот приступ неосознанного страха – что ему мог сделать этот череп с неожиданно белыми зубами? Он присел на корточки, стал рассматривать невесть откуда взявшуюся часть скелета человека. Хотя их Быковка и была деревней с многолетней историей, но Никифор не помнил, чтобы кто-то рассказывал о том, что в этом месте раньше был погост. Реально существующее кладбище располагалось в полукилометре отсюда, и захоронения на нём велись уже добрую пару сотен лет. Во всяком случае, там до сих пор на одной из могил лежала чугунная надгробная плита, датированная серединой девятнадцатого века.

– Может, кто-то тебя когда-то убил и прикопал тайком, а, приятель? – бормотал Никифор, ворочая лопатой череп. – А где же всё остальное?

Он осмотрел место, откуда выкатилась эта костяная сфера, пошуровал там лопатой. Но ни сгнивших досок гроба, ни почему-то остатков других костей не обнаружил. Может, они были глубже в земле, но Хотькин не стал дальше ковыряться. Как мужик рационального склада ума, он для себя решил так: раз ничего не видно, значит, ничего и нет. Иначе пришлось бы закапывать погреб обратно. А ведь он целый день трудился, потратил столько сил. Да и другого, более подходящего для погреба места в его небольшом дворе не было. Ну а череп… А что череп? Завтра на закреплённой за ним бричке он поедет на работу и, улучив время, выедет за автотрассу и прикопает его где-нибудь. Всего и делов-то.

Выбравшись из погреба с черепом и воровато оглядевшись по сторонам, Никифор прошёл в дровяник и засунул свою жуткую находку за полуразобранную поленницу. И с чувством выполненного долга пошёл домой. С аппетитом поужинав, Хотькин ещё уделил время сыновьям, расспросив, где они сегодня были и чем занимались. А потом, уложив детей, отправились почивать и супруги. Никифор спал спокойно и безмятежно, тихо посапывала лежащая у стенки лицом к ковру и его супруга Ангелина. Таинственно светила заглядывающая в окно спальни полная луна.

И тут ночную идиллию нарушил непонятный звук. До слуха Никифора, даже сквозь крепкий сон, донеслось сухое бренчание, как будто кто-то щёлкал кастаньетами, и невнятное глухое бормотание. Хотькин оторвал голову от подушки, посмотрел в сторону источника звука и обмер. Около их супружеской постели стоял в лунном свете, переминаясь с ноги на ногу и бренча костями, скелет. С него периодически с шуршанием ссыпалась на половик, на котором он топтался, земля. Скелет был без головы и потому казался очень страшным, и бормотание исходило у него откуда-то изнутри.

– Где моя голова? Где моя голова? – без конца повторял он одно и то же замогильным голосом. Причём достаточно громким, но, похоже, слышимым только Хотькиным, потому что жена его как спала, так и продолжала спать. Из детской спальни не доносилось ни единого звука, так что и дети, похоже, ничего не слышали. «Значит, он пришёл только по мою душу!» – осенила Никифора догадка. Ему стало легче на душе и в то же время пакостно – он почувствовал под собой мокреть. «Напрудил со страху, вот балда! – горестно взвыл он про себя. – Ну погоди, костяной!»

И тут же забыл про свои угрозы, так как скелет стал шарить перед собой костлявыми руками. И всё так же бубнил: «Где моя голова? Где моя голова?» Хотькин резво соскочил с постели, стараясь при этом не потревожить жену, и прерывающимся шёпотом сказал:

– Идём со мной, отдам!

Никифор на подгибающихся ногах шёл впереди, за ним, негромко бренча костями, безголовый скелет. Кто бы сторонний сейчас увидел это – сошёл бы с ума. Никифор, в общем, тоже был на грани этого. Он не хотел верить в происходящее. Человек достаточно грамотный, он был учётчиком, даже бухгалтерские курсы закончил. Да вот не понравилось ему целыми днями сидеть в отделенческой конторе и трещать арифмометром, потому и попросился в завхозы, когда освободилось место, – всё поживее работа. Не верил ни в бога, ни в чёрта, похохатывал над суевериями жены, простой совхозной доярки. А вот тут с ним такое происходит. Хоть караул кричи!

Но поскольку его мрачный конвоир пока агрессии не проявлял, а всё лишь бубнил про свою утерянную часть туло… скелета, шум поднимать не следовало. Может, отстанет он от Хотькина, когда получит назад свою голову?

Никифор поёжился, когда вспомнил, что, выходит, это всё же он обезглавил ожившего покойника? А вдруг он захочет покарать его, когда водрузит обратно на костлявые плечи свой мыслящий аппарат? От этой мысли Хотькину стало нехорошо, и он непроизвольно дернулся в сторону, когда они уже шли по двору к окаймлённому выброшенной наверх землёй погребу. Но цепкие костяные и очень холодные пальцы тут же ухватили его сзади за шею и вернули обратно. «Где моя голова? Где моя голова?» – услышал он уже надоевший ему зов.

– Щас, будет тебе твоя голова, – пробурчал Никифор. – Только шею мне отпусти.

Ледяная хватка ослабла. Странная парочка в холодном лунном свете и полной тишине – даже деревенские собаки, обычно всю ночьленивото там, то тут побрёхивающие, вдруг как воды в свои пасти набрали, – проследовала в дровяник, как два привидения. И там, пошуровав за поленницей, Хотькин извлёк череп. Скелет схватил его и с хрустом насадил на торчащий пенёк позвоночника. Глаза у черепа тут же загорелись зловещим красным цветом, а почти все уцелевшие белые зубы оскалились в дьявольской ухмылке. У Хотькина опять ослабли ноги, и он почувствовал, что вот-вот опять совершит детский грех.

– Зачем ты нарушил мой покой? – дохнув на Никифора могильной плесенью, провыл скелет.

– Да я это… не специально же… погреб вот надо было… – едва ворочая коснеющим языком, пролепетал Хотькин.

– И голову мне отсёк не специально, да? – продолжал наседать костлявый, испепеляя своим жутким взглядом сползающего по стенке дровяника Никифора.

– Не специально, нет, нет! – из последних сил замахал тот руками. – Отпустите меня… дяденька, я больше не буду.

– Конечно, не будешь! – зловеще пообещал «дяденька». Он помолчал, не спуская горящих глаз с Хотькина. Потом, уже почти спокойно, объявил: – Вот что, «племяш» (при этом слове он опять ухмыльнулся), сделаем так: я сейчас вернусь, где был. А ты всё сделаешь, как до этого было. Понял? Иначе, если я останусь на поверхности, тут многим станет нехорошо. Особенно потомкам тех, кто умертвил меня полтора века назад и упрятал здесь. Но всё уже в прошлом, и я не хочу никому зла, всё уже в прошлом. Понял?

– А… А за что вас тогда? И кто это был? – тут же попытался выведать секрет полуторавековой давности Никифор. Но скелет его уже не слушал. Он аккуратно спустился в погреб, Хотькин, боязливо моргая, встал на край зияющей прямоугольной ямы и следил за тем, что там происходит. Скелет же, пройдя в угол погреба, где темнело что-то вроде норы, откуда он, видимо, и выбрался, обернулся к Хотькину. Тот вжал голову в плечи и зажмурился, не выдержав устрашающего красного света, бьющего из пустых глазниц.

– Я сейчас займу своё место, – мрачно и гулко, как из бочки, молвил скелет, – а ты тут же засыплешь яму и забудешь и про неё, и про всё, что тут было. И никому ни слова! Понял?

– Ага, ага! – согласно затряс головой Никифор. И не успел он оглянуться, как скелет уже втиснулся в чёрную дыру в углу погреба, и снаружи осталась лишь часть тускло отблескивающего черепа. Хотькин тут же схватился за лопату и быстро-быстро заработал ею, сталкивая вниз выкиданный им до этого грунт. Скрипел черенок лопаты, шуршала ссыпающаяся земля, хрипло и часто дышал сам Никифор, но работу ни на миг не приостанавливал. А когда яркую луну заслонило большое и плотное облако, отчего на дворе враз потемнело и Никифору вдруг показалось, что там, в углу, что-то зашевелилось, он замахал лопатой ещё чаще.

Через полчаса он, мокрый от пота, уже разравнивал и утаптывал засыпанную землёй поверхность ямы, оказавшейся на самом деле могилой неизвестного, чей покой он, вольно или невольно, нарушил. Более того, дал ему повод совершить неслыханное – восстать из этой могилы и потребовать от Никифора сделать всё, как было. «Хорошо, что всё только так обошлось! – с облегчением думал Хотькин, уже перед самым рассветом возвращаясь к себе в дом с безмятежно спящими домочадцами. – Что там жена как-то говорила, что хорошо бы переехать в райцентр, поближе к тестю с тёщей? Вот чем мы и займёмся. А теперь надо забыть эту жуткую историю, как будто ничего и не было. Вот приснилось мне это, и всё!»

Если бы так. Но за спиной Хотькина темнел прямоугольник только что засыпанного им погреба со страшным содержимым…

Не ожидал я от друга такой подставы! Ярик вроде не балбес. Я считал его лучшим из пацанов, общался в основном только с ним. А теперь вспоминаю случай в аэропорту и не знаю, как назвать. Его брат Данька и я с Клавой прошли паспортный контроль, стоим перед отделом таможенного досмотра, ждём Ярика. Он зашёл в кабинку и словно прирос там. Ребята уже нервничать стали, знаки ему подают: «Что случилось?» А он на нас глянет и опять полицейскому в окошке что-то объясняет. И вид такой дурацкий, точно нашкодивший пёсель, что погрыз черенок от лопаты.

«Может, к его татухе на шее докопались? – предположил я. – Так вроде не запрещено. У меня видок похуже – за сатаниста принимают».

Клава просила надеть в поездку что-то цветастое, а то я всегда во всём чёрном, ещё и рунические символы на футболке. Согласился только волосы в хвост собрать. А чёрный – просто практичный цвет и успокаивает.

– В Белоруссию же виза не нужна! У нас не требовали, а его зачем держат? – Клава встревоженно смотрела на меня, крепче сжимая руку. – Может, он паспорт забыл?

– Не дурак же он, – я пожал плечами, посмотрел на Даньку и кивнул в сторону кабинки: – Узнай, чего он там застрял.

А этот заторможенный тюлень вытаращил на меня испуганные глаза и отвечает:

– Так, наверно, нельзя к кабинке подходить…

Пришлось идти мне. Оказалось, Ярик забыл оплатить дорожные штрафы! Накопил больше десяти тысяч, и пристав наложил запрет на выезд за границу. Теперь стоит с виноватым видом и ещё надеется, что можно как-то ему помочь. Да лучше бы нас леший вокруг трёх сосен кружил – я бы знал, что делать. Короче, наша поездка «дружной» компанией в Минск накрылась!

Хотя к нам вряд ли это название подходит. Да, мы выросли в одном селе и знаем друг друга с детства. Но Даньку я переносил с большим трудом и сам бы не поехал – он бывший парень моей девушки. Однако Клава посчитала идею классной и решила, что пора забыть старые обиды и всем вместе отправиться в Минск. А предложил идею Ярик. У его брата Даньки ещё в школе обнаружился поэтический дар, и недавно он выиграл в литературном конкурсе. Его пригласили на вручение диплома и премии в Белоруссию! Но без старшего брата предки его не отпускали, хотя Данька перешёл на второй курс колледжа вместе со мной и Клавой. Ярик захотел поддержать брата и позвал нас на подмогу.

– Всё, возвращаемся домой, – заявляю я Клаве и Даньке.

И началось: один побледнел и бормочет что-то своими пухлыми варениками, другая чуть не в слёзы. Смотрю я на них и думаю: «Оно мне надо – лететь без Ярика хрен знает куда? Я дальше нашего села только в городе бываю по учёбе».

Что бы я ни думал, Ярик точно остаётся. Это факт! Решение за мной, а я не решаюсь. Тогда Клава нахмурилась и сказала:

– Данька не виноват, что у его брата память отшибло после недавней аварии.

– Ага, чёртов лихач, – без энтузиазма подхватил я, – чуть башкой лобовое стекло не пробил, благо пристёгнут был!

– Мы не можем бросить Даньку одного, – настаивала Клава. – Что мы его предкам скажем?

– Ярик накосячил – ему и объясняться…

Данька ко мне подошёл. По лицу видно, пересилил себя, чтоб со мной заговорить.

– Выручи брата, – бормочет он. – Талисман или амулет какой-нибудь используй. У тебя же всегда в загашнике что-то есть.

– Ты с дуба рухнул? – ответил ему и чуть у виска не покрутил. – Я тебе чё, колдун, что ли?

– Ты же вроде видишь там что-то…

Я махнул рукой. Что ему объяснять, если он за глаза колдуном называет? Сказал бы это мне в лицо – давно бы в бубен получил. Да, я вижу нечисть, и дальше что? Полицейский в кабине явно человек, делает, что ему положено. Это Ярик мозги в машине оставил, я при чём? Если бы и захотел ради него закон нарушить – что тут сделаешь? В полицейского святой водой брызгать? Можжевельником отпугивать? С собой вилку нельзя взять, иначе багаж не пропустят!

Пока я с Данькой перепирался, Клава за всех приняла решение и пошла в зону таможенного досмотра. Мы заткнулись и побежали следом. Её разве остановишь? Я ей не хозяин: не прикажешь, в клетку не посадишь – она же не кролик. Летим втроём.

В Минске нас встретили организаторы конкурса. Вместе с другими участниками загрузили в автобус и отвезли на загородную базу отдыха. Не очень-то они заморочились ради вручения призов. Мы думали, будет экскурсия по городу, походы по музеям, а нас мотают по осеннему лесу, и по пути никаких замков и храмов, оставшихся со времён литовского княжества. Смотрю, Клава расстроилась, губы поджала, тоже поняла, что облом с достопримечательностями.

Мне-то нормально, самолёт нас словно на месяц назад перенёс: трава ещё зелёная, усыпана ржавой листвой. Среди голых потемневших лип мелькают жёлтые берёзы и золотисто-алые клёны. Когда ехали вдоль озера, я заметил ивы в зелёной листве. У нас в начале ноября уже снег лежит и такой дубак, что без шапки уши отморозишь.

Вышли из автобуса, куртки расстегнули. Телефон показывал не больше плюс десяти, но для нас теплынь. Вокруг высокие сосны. Жилые корпуса под старину из брёвен сложены, ближе к ним зелёные свечки туй, а у самого входа, в вазонах, полно цветущих хризантем.

Клаву поселили с девчонкой, что всю дорогу просидела в автобусе, уткнувшись в блокнот. Наверно, поймала вдохновение и строчила новые стихи. Мне пришлось делить комнату с Данькой: будет повод ночью ему в рот носок засунуть, если захрапит!

Нас привезли в неудобное время – обед прошёл, а до ужина ещё два часа. Желудок засосало – хоть беги до той яблони, что видел у въезда на базу отдыха. Данька наверняка что-то в рюкзаке припас, он всю дорогу чипсами хрустел.

Только свалил он на тусовку со своими поэтами, а я в его вещах рыться не хотел. Вспомнил, что покупал Клаве орехи в аэропорту, она съесть не успела – объявили посадку на рейс.

«Куда я их засунул? – пошарил по карманам, нашёл только любимую зажигалку. – Наверно, орехи у Клавы остались».

Решил до неё прогуляться, заодно узнать, как она устроилась с пучеглазой поэтессой в одном номере. Подхожу к их корпусу и вижу: мелькает между сосен голубая Клавкина куртка – я туда. Слышу Данькин гнусавый голос. Я остановился и прислушался, а тот стихи ей читает, и явно не Пушкина:

«Романтик хренов! – мысленно возмутился я. – Его осенний Минск так торкнул? Опять к моей Клаве подкатывает! А она ещё и слушает его! Неужели нравится эта слюнявая муть?»

Пальцы сжались в кулак, надо доходчиво ему растолковать, что его муза где-то бродит с блокнотом. Но я решил понаблюдать из-за пышной туи. Интересно, что Клава ему ответит. Пришлось выслушать стих до конца, отчего у меня в висках застучало. Он дочитал и стоит довольным тюленем, ждёт, чтоб ему рыбу в пасть кинули. Клава задумалась и говорит:

– Знаешь, я не могу это оценить. Потому что не мне нужно читать такие стихи.

– Я посвятил их тебе! – настаивал Данька. – Я так рад, что ты приехала сюда со мной…

Меня затрясло от этих слов, мысленно повалил этого тюленя на землю и начал заколачивать их ему обратно в глотку. А как ещё реагировать? Он пару лет назад обманом вынудил Клаву с ним встречаться! Мы с ней поссорились, а Данька тут как тут, подваливает и зовёт её на озеро купаться. Она со психа и согласилась. А на озере есть опасные места – холодные ключи бьют. Клава попала в один, ноги судорогой свело, и она пошла ко дну. Герой-спаситель сразу нарисовался!

Только спас её Ярик, и он сказал, что это брат Клаву из воды вытащил. Она и поверила! Обман потом раскрылся, Ярика мы простили. Но Данька, видимо, не понял, что обломался навсегда!

Или я чего-то упустил? Тревожно как-то стало, когда Клава после его слов опять задумалась, нервно перебирая косу.

– Вот что я тебе скажу, – наконец заговорила она. – Если хочешь, чтоб я к тебе по-дружески относилась и здоровалась при встрече – прекрати всё это.

– От любви лекарство не придумали! – пафосно заявил он.

– Я серьёзно! – Клава повысила голос. – А если будешь продолжать, нашей дружбе конец! И я всё расскажу Максу!

– Чем он лучше меня?! – воскликнул Данька, приблизился к ней и взял за руку. – Он же параноик! Приревнует и расчленит тебя где-нибудь в лесу!

– Совсем кукухой поехал?!

Клава оттолкнула его и хотела уйти, но этот гад попытался её удержать. Я выскочил из-за туи и впечатал в его пухлую морду кулак. В меня словно вселился кто-то: такая ярость захватила, даже не помню, что я ему тогда кричал.

Клава с трудом меня от него оторвала. Данька поднялся, вытер ладонью кровь под носом и растёр по белому стволу берёзы. Она между сосен одна стояла, будто случайно среди них выросла.

Нас не расселили по разным комнатам только потому, что никто не стал жаловаться. Ночью тюлень не храпел, и приготовленный для него носок так и провалялся на полу.

На следующий день, после завтрака, Данька пошёл на вручение с фингалом, о чём я ничуть не сожалел. Клава переживала, спрашивала у девчонок тоналку и пудру, чтоб замаскировать следы вчерашней битвы. Увы, то, что ей дала соседка по комнате, не исправило картинку. Так что для фоток с призом и дипломом Данька старался встать боком, хотя ему это не сильно помогло. Единственная надежда, что внимание от него отвлечёт та пучеглазая поэтесса. Она стояла рядом с ним в ярко-красной водолазке и длинной юбке с аляповатыми цветами. Рыжая, под стать опавшей листве.

После торжества все разошлись по литературным мастерским. Что делать нам? В лесу грибов уже нет, а здесь, кроме бильярда и дедовских шашек, никаких развлечений. Банкет обещали только вечером. Мы заметили верёвки, натянутые между деревьями, точно в городском аттракционе «Верёвочный парк». Трасса получилась экстремальная: часть дощечек отсутствовала, а другие так скрипели под ногами, что того и гляди рухнешь вниз. Наверно, поэтому никто, кроме нас, не рискнул туда залезть, а может, просто знали, что трасса нуждается в ремонте. А мне было по кайфу идти за Клавой, придерживать её за талию, вдыхать медовый аромат каштановых волос, чувствовать тонкие пальчики, цепляющиеся за меня, когда подвесная дорога начинала раскачиваться и скрипеть.

Когда мы проходили недалеко от места вчерашней драки с Данькой, я поискал взглядом берёзу, заляпанную его кровью, и не нашёл.

– Помнишь ту вчерашнюю берёзу? – спросил я Клаву и продолжил, пародируя сопливые интонации Даньки:

– Стихи – это не твоё, – Клава поморщилась и пригляделась к деревьям вдалеке. – Берёзу из-за туи не видно. Тебе она зачем?

– Подумал: может, оттереть кровь? Чего людей-то пугать?

Мы спустились с подвесной дороги и пошли искать берёзу. За туей её тоже не оказалось.

– Как такое возможно? – изумлённо сказала Клава. – Не спилили же её ночью?

– Может, её не было вовсе, а мне померещилось, – выпалил я.

– Нам обоим? Я тоже её видела!

Мы обошли вокруг корпуса, даже листья нашли, забрызганные Данькиной кровью, а берёзу – нет. И никакого намёка на пенёк. Мне поплохело – в голову всякий бред полез. Так всегда случается, если вижу хрень, рационального объяснения которой не нахожу. Может, Данька и прав и я в чём-то параноик, но обычно тот самый бред оказывается явью. Сквозь пелену нахлынувших мыслей ко мне пробился голос Клавы:

– Макс, не молчи! По глазам вижу, что догадался.

– Тюленя надо срочно найти! – сказал я, не веря, что произношу это.

Я зашагал в сторону конференц-зала, где после вручения призов победителям конкурса оставался Данька и несколько бородатых поэтов. Они ему что-то вроде интервью устроили.

– Ты можешь толком объяснить? – Клава догнала меня и дёрнула за локоть.

– А какие варианты тебе в голову приходят? – не останавливаясь, спросил я на тот случай, если она найдёт более разумную причину.

– Мистика какая-то, – пожала плечиками она. – Возможно, в здешних берёзах живёт древесный дух, или они могут передвигаться, подобно Энтам.

Про них я вообще не подумал. Идея интересная, но вряд ли такое возможно.

– Телефон с тобой? – спросил я, потому что мой разряженный валялся в рюкзаке.

– Я Даньке звонить не буду, – заявила Клава, протягивая мне сотовый.

– Надо кое-что проверить, – успокоил её я. – Погуглить бестиарий местной нечисти. Я про них ничего не знаю.

– Будем искать тех, кто превращается в берёзу? – догадалась она, открывая интернет.

Я кивнул, надеясь, что здесь обитает всё та же хтонь, что и у нас. Если это так и в ту берёзу превратилась русалка, она должна стоять у воды, а не в сосновом бору, в центре базы отдыха.

– Смотри, какие милахи, – Клава показала картинки в телефоне: на одной существо, похожее на рогатую жабу, покрытую мхом, на второй – шерстяной комок с большими глазами и тоненькими лапами, – Моховик и Хуха! Интересно, а у нас такие водятся?

– Ничего подобного не видел, да и вряд ли они так выглядят. Это же фантазия художника.

– А вдруг этот художник как ты! – не согласилась Клава. – Специально бродит по лесу, видит всякую нечисть и потом рисует.

– Его бы сожрали давно или превратили в болотную кочку.

Клаве не понравился мой ответ, она с меньшим восторгом продолжила листать бестиарий белорусской нечисти. Хотя что я такого сказал? Я, естественно, не единственный с такими способностями, просто несколько раз обломался, когда понадеялся на чей-то рисунок. Особенно с лесавками. Этих тварей, спящих в лесной подстилке, рисуют похожими на сереньких ежей, бегающих на двух лапах.

Мы с Яриком как-то искали их в лесу, никаких оберегов с собой не взяли, думали, палкой отмахнёмся. Вышло так, что лесавка Яра чуть в чащу не уволокла. Не ёжики они вовсе, а девахи! Причём бегают быстрее его «девятки», ещё и голышом!

Я после этого случая завёл дневник и сам рисую всех, кого видел, с подробным описанием – чего от них ждать и как с ними справляться, если нападут.

– Я, конечно, быстро посмотрела, но в берёзу тут никто не превращается, – с сожалением сказала Клава, когда мы подходили к конференц-залу.

– Может, научились, а люди и не знают об этом, – вслух рассуждал я, просматривая вместе с Клавой изображения нечисти.

– Всё как у нас: не дают в лесу шуметь, рвать ягоды и грибы без разрешения, заманивают в чащу, – пожала плечиками Клава, пролистывая ленту бестиария. – Их тут куча: Боровик, Пущевик, Жевжик – покровитель рек. И самый злобный – Кронак – страж болота.

– Ух ты, сколько всяких демониц! – не сдержался я, когда замелькали рисунки с полуголыми Зазовками, Гаёвками, Озёрницами.

– Ага, и Вужилки в придачу, – Клава быстро пролистнула их, поджав губы.

Она так глянула на меня, что я не решился остановить ленту и прочитать характеристику лесных девах, хотя кто-то из них мог обладать нужной способностью.

– Вот! У них есть похожий на лешего, – указал я на хмурого старика с серым мхом на голове.

– Написано, что это дед Гаюн, брат Пущевика, местный леший, – прочитала Клава.

– Он наверняка умеет в дерево превращаться не хуже нашего.

– И зачем ему берёзой стоять посреди базы отдыха? – Клава с сомнением огляделась.

На месте Гаюна я бы тоже сюда не сунулся. Лешие тишину любят, а тут шумно и людей полно. Тогда зачем кто-то под видом берёзы к людям подкрался? Интересно за всеми подглядывать?

– Есть там кто-то любопытный? – спросил я, заходя вслед за Клавой в конференц-зал.

На сцене, где вручали призы, – пустота, даже свет погасили. Рядом из столовой слышался звон посуды, наверно, накрывали к ужину. Сверху над залом, куда вела широкая лестница, доносилась музыка вперемешку с болтовнёй. Там собрались самые голодные, чтобы первыми зайти в столовую.

– Ты заметил на базе что-то интересное, то, ради чего нечисть подкралась бы к корпусам и в берёзу превратилась? – Клава поднималась по лестнице, не отрываясь от телефона.

– Точно не для того, чтобы какой-то тюлень её кровушкой обмазал, – добавил я мрачным голосом.

Клава оступилась, но я успел её поймать. Как же приятно сжимать её в объятиях, такую лёгкую и хрупкую! От волшебного взгляда васильковых глаз я забыл, что хотел сказать.

– И что теперь ему грозит? – озадаченно спросила она.

К моему удовольствию, Клава не спешила высвободиться из моих рук, только телефон закрыла в ожидании ответа.

– Кровь в любых ритуалах – очень сильный ингредиент, – наконец вспомнил я, – особенно в приворотах… Получается, что он добровольно отдал свою кровь нечисти!

Теперь в глазах Клавы появился испуг, а я не хотел её пугать. Сказал, что наверняка несу бред, мы же не знаем, куда делась берёза. Да и была ли она там вообще? Может, нам обоим померещилось.

Мы поднялись по лестнице и увидели небольшую площадку с двумя диванчиками и полузасохшей пальмой возле выхода на балкон. С площадки направо открывался вход в бильярдную, а налево – в зал с настольными играми. Шум и музыка доносились с обеих сторон, поэтому мы с Клавой решили разделиться.

Я свернул налево и в изумлении замер на пороге, глядя на игральные столики. Думал, что, кроме шашек, здесь ничего нет, а ребята маленькими компаниями играли в «Имаджи-нариум» и «Свинтуса». Шашек я вообще не заметил. Вижу в дальнем углу, у окна, Даньку, а с ним за столиком та пучеглазая поэтесса. Я узнал её яркий наряд. Тюлень, очевидно, читал ей свои стихи, а та облокотилась на стол, положила голову на ладони и уши развесила.

«Идеальная парочка!» – подумал я и шагнул к ним.

Подойдя чуть ближе, я остановился. Водолазка, юбка – те же, а фигура как будто не её, стройнее, что ли. Лица поэтессы я не увидел из-за распущенных волос. И тут меня осенило! Её волосы! У той поэтессы они рыжие, а у этой светло-русые, почти белые. Я прибавил шаг. Данька меня увидел и замолчал, а во взгляде ни капли злости, ни презрения. Наоборот, счастливый какой-то.

– Празднуете победу в конкурсе? – произнёс я первое, что пришло в голову.

– Да, и нам лишняя компания не нужна, – ревниво ответил он.

– Ладно тебе, лучше познакомь, – не отступал я. – С кем ты тут празднуешь?

Девушка сама повернулась, сверкнула изумрудно-зелёными глазами и заговорила игривым тоном на смеси языков:

Меня Иванкой клічуць. Сгоняй мне за коктейльчиком ў буфет.

Она протянула пустой бокал, а я беру его и двух слов связать не могу. Ещё бы, передо мной копия Клавы сидит, только в дурацком наряде, белобрысая и с зелёными глазами.

Я опешил, пялюсь на неё, точно придурок. А она руку Даньке наглаживает и улыбается, показывая клыки.

– Так сходзіш за коктейльчиком ці не? – передёрнула плечиками Иванка, словно пародировала скучную жеманницу.

– Скоро ужин, – с усилием произнёс я, стараясь унять непонятно откуда взявшуюся дрожь в ногах.

– Які ты не галантны! – она капризно надула губы.

– Нечего аппетит перебивать, – более твёрдо произнёс я.

Данька мигом скис, а я сел на свободный стул и поставил на край стола пустой бокал. Вышло неловко: бокал упал на пол, разлетевшись на осколки. Дрожь в ногах исчезла, а мысли как будто отпустили с поводка:

«Выбирай, кто из них: Озёрница, Гаёвка или Вужилка? – требовал внутренний голос. – Главное, чтоб не лесная демоница Зазовка! От этой фиг отделаешься».

Я и про других ничего не знал, увиденная в интернете картинка Зазовки была слишком пугающей: огненные волосы, когти острее лезвий и взгляд такой, что сердце вырвет и не поморщится. Не знаю, зачем я заглянул под стол, наверно, хотел собрать осколки, но, когда увидел её босые ноги, торчащие из-под юбки, живо вернулся на место. Таких грязных, длинных и местами обломанных ногтей я даже у домашней кикиморы не видел! Она по навозу, что ли, ходила? К пальцам вроде дохлые личинки жуков прилипли. С трудом сдержал рвотный позыв.

– Вот вы где! – услышал я знакомый голос Клавы. – А меня в бильярд звали играть, едва от них отделалась…

Я подскочил со стула ей навстречу, шепчу:

– Оно тут!

Клава смотрит на меня непонимающим взглядом и спрашивает:

– Ты о чём?

Я хочу показать на Данькину новую подружку и опять теряю дар речи. На стуле вместо зеленоглазой девушки только одежда осталась. Перевожу взгляд на Даньку, тот сидит бледный, варениками шевелит без слов, словно рыба. При виде него мне полегчало.

– Да, вот так бывает, когда с нечистью заигрываешь, – сказал я ему. – Сидит красотка, а потом – хрясь – и башку откусывает! Тебе повезло, что кругом народ и мы вовремя подоспели.

– Чё это было? Куда она исчезла? – пробормотал он.

– Я что-то упустила? – Клава переводила вопросительный взгляд то на Даньку, то на меня.

Тогда я указал на стул с брошенной на нём одеждой и объяснил, что у бывшего ухажёра свидание приключилось с нечистью. А я её спугнул.

– Реально? Сидела прям тут? – Клава настороженно глянула на стул. – Такая же водолазка и юбка у моей соседки есть…

– Так у неё, наверно, и стащила, – предположил я.

Клава задумалась и полезла в телефон.

– Вы серьёзно про нечисть? – бесцветным голосом произнёс Данька. – Она же была такой классной!

Мне стало его жалко. Смотрит на стул с одеждой, точно на шарик мороженого, упавший на асфальт.

– А ты не врубился ещё, что девчонка не настоящая? – спросил я, сдерживая раздражение.

– Ей нравится поэзия…

– Мозг включи! Наверняка сидела и думала, что от тебя в первую очередь откусить, или…

– Она бы его не сожрала, – перебила меня Клава. – Если верить тому, что написано в бестиарии, то крадут чужую одежду, украшения, любят подглядывать за людьми Гаёвки! В случае опасности делаются невидимыми и убегают. Это внучки деда Гаюна.

– Местного лешего? – спросил я.

– Да! Он запрещает им покидать лес, но те его не слушаются и часто сбегают поглазеть на деревенские гуляния.

Клава показала нам картинку, там две девахи с длинными косами обнимали дерево, а вокруг них полно живности. Они совсем не походили на нечисть, что была в зале.

– Это на них шерстяные комбинезоны? – спросил Данька, вглядываясь в изображение.

– Нет, это мех, – ответила Клава. – Гаёвки на зиму обрастают шерстью, не хуже йети.

– Они вроде снежного человека?

– Не совсем, – Клава пролистнула ленту бестиария и зачитала: – Весной мех осыпается, так что бегают они по лесу голышом!

– Знаешь, приезжай сюда летом! – подхватил я, хлопнув Даньку по плечу. – А до нашего отъезда чтоб из корпуса один не выходил!

– Так вы же сами сказали, что Гаёвки безобидные! – возмутился Данька.

– Кто знает, что у них в голове, – я попытался его вразумить.

– А кроме того, в интернете не написано, что Гаёвки могут превращаться в берёзу, – добавила Клава, – вдруг я ошиблась.

– Да, а ещё эта умеет менять свой облик! – подхватил я.

– Наверно, она хотела мне понравиться, поэтому и превратилась…

Данька запнулся на слове, взглянув на Клаву.

– В кого? – спросила та и догадалась: – В меня?!

– Один в один. Только глаза зелёные, – подтвердил я.

– Совсем, что ли, без фантазии? – недовольно пробурчала Клава. – Но если так, то я согласна с Максом: эта Гаёвка имеет на тебя виды. Поэтому будем держаться вместе до отъезда.

– Нет! – Данька спешно поднялся и направился к выходу. – Не надо меня пасти!

– Ты совсем придурок?! – Я поймал его за руку. – Гаёвка получила твою кровь, теперь она от тебя не отстанет!

– Хотя бы нечисти я нравлюсь. И мои стихи ей зашли! – он выдернул руку и зашагал мимо игровых столиков.

Я только сейчас заметил, что на нас пялятся все собравшиеся. Наверняка для них мы троица сумасшедших. Пусть думают что хотят, мы с этими людьми больше никогда не встретимся. Я подхватил Клаву и пошёл за упрямым тюленем.

* * *

Мне очень хотелось бросить его: пусть сам выпутывается. Даже воображение разыгралось, представил, что его в пенёк превратили. Но потом подумал о его родителях, о Ярике и их младшей сестрёнке – они его любят и точно расстроятся. И не по-человечески это – отдать его в лапы нечисти. Лучше второй фингал поставить, если будет упрямиться.

Пришлось угрожать, когда Данька сопротивлялся нашим с Клавой попыткам держать его под присмотром. Притих и покорно сходил с нами в столовую. Нам осталось на базе провести ночь. Автобус отбывает в Минск следующим утром.

На всякий случай я решил приготовиться к встрече с Гаёвкой. Никаких магических трав в поездку не брал, пришлось поискать что-нибудь подходящее вокруг корпусов. Ничего стоящего, только одинокая рябина попалась. Отломал от неё ветку, содрал кору – сделаю крест, когда найду, чем перевязать. Против лешего помогает, возможно, и с Гаёвкой сработает. Раз нет магических трав, решил нарисовать запрещающую печать.

Раздобыть маркер или восковой мелок не получилось, взял у Клавы помаду. Нарисовал печать на подоконнике и на пороге. Этому магическому рисунку у крёстной научился, когда мне мерещилось, что за окном злобная нечисть бродит и в комнату хочет залезть. Я бы и с закрытыми глазами вывел эти круги и символы. Ещё попросил Клаву в столовой соли раздобыть. Она все солонки опустошила, так что нам хватило круг из соли насыпать возле Данькиной кровати.

– Если нечисть только тебе мерещится, почему я её тоже видел? – спросил он, наблюдая с кровати за моими приготовлениями.

– У тебя память отшибло или у вас с братом наследственное? – проворчал я, доделывая крест из рябины. – Говорил же про магическую связь.

– Всё из-за моей крови на берёзе? – сразу сообразил он. – И Гаёвка от меня не отстанет никогда?

На удивление он спросил без страха, а скорее с интересом.

– Когда поймёт, что ты графоман, сразу отвяжется…

Я затянул узел на рябиновом кресте, скрепил два обломка ветки шнурком от кроссовки. Причём вытащил из своей, а хотел из Данькиной. Тот огрызнулся:

– Сам ты! – и завалился на бок, отвернувшись от меня.

Я тоже зевать начал, по здешнему времени до полуночи минут двадцать осталось, а по нашему – четвёртый час ночи! Спать решили в одежде на всякий случай. Мне соли не хватило на защитный круг, пришлось в обнимку с рябиновым крестом лечь. Кое-что в рюкзаке припрятал, но это на крайняк.

Только глаза закрыл – вспомнил ещё один способ защиты от нечисти.

– Эй, снимай всё с себя и выворачивай на левую сторону! – велел я тюленю.

Он начал бухтеть, тогда я пригрозил, что сам с него одежду стащу, если не поторопится. Гляжу, зашевелился, стянул футболку и штаны, выворачивает, тогда и я быстро переоделся. Раз нечисть становится невидимкой, то и мы от неё спрячемся. Я, конечно, не был уверен, что сработает, такое только с шишигами получилось однажды. Но читал, что и от лешего так можно скрыться, и от любой нечисти вообще.

Лежу, прислушиваюсь, кроме сопения тюленя – никаких звуков. Чувствую, сон подступает, мысли обрываются, исчезают и в голове возникает приятная пустота. Время наверняка за полночь перевалило, а раз Гаёвка не явилась – можно и расслабиться.

* * *

Я облегчённо выдохнул: как же хорошо, что мы взяли билеты на утренний рейс! Мне снилось, как мы летим в самолёте домой. Неожиданно странный звук выдернул меня в реальность. Я открыл глаза и затаил дыхание. Мне не показалось, звук повторился: кто-то осторожно скрёб по стеклу когтями. В животе словно кишки в кулак зажали, а по спине и ногам такой холод пробежал, будто в снег упал.

– Зачем ты от мяне хаваешся? Я же знаю, што вы оба тут, – послышался шёпот сквозь стекло.

Вряд ли бы мы его услышали, будь то обычный голос. Данька подскочил с кровати и метнулся к окну.

– Я думал, ты не придёшь, – зашептал он в ответ и, судя по звукам, начал переодеваться обратно.

Такой дурости я от него не ожидал. Пришлось встать и обломать им второе свидание. Тюлень в этот момент запутался в футболке и болтал пухлыми ластами где-то внутри неё, пытаясь найти отверстие для башки. Я мягко оттолкнул его на кровать и выставил перед Гаёвкой рябиновый крест.

– Вали отсюда! – крикнул я. – Тебе ничего тут не светит!

Деваха за окном и вправду словно натянула на себя шкуру белоснежного барана, голые только лицо и пальцы, которыми она вцепилась в подоконник. Гаёвка скривилась от моих слов, но смотрела так, словно видела только крест. Я осмелел, почти прислонил его к стеклу, нечисть морщилась и фыркала от злости.

– Ён со мной хоча уйти, не мешай нам! – прошипела она.

– Ещё чего! Иди болотника Кронака себе закадри. Он тебе под стать!

– Сувязь на крыві табе не разорвать! – настаивала Гаёвка, воротя перекошенную морду от креста. – Хлопец всё равно будзе мой.

– Может, деда Гаюна позвать?! – я решил её припугнуть. Клава прочитала, что местный леший внучек в строгости держит. – Он тебе растолкует, раз по-хорошему не договорить я не успел. Тюлень так мне по голове зарядил чем-то тяжёлым, что искры из глаз посыпались. Я выронил крест и повалился на пол, а когда очнулся, увидел раскрытое окно, за ним тьма непроглядная, а вместо запрещающей печати на подоконнике – мазня помадой.

* * *

Я не сдерживал себя в выражениях, даже стыдно вспоминать. В этот момент из-за тучи выглянула луна, осветила деревья, кусты и парочку, идущую по лужайке в сторону леса. Я бы обрадовался, если бы этот бедолага с реальной девчонкой ушёл, а тут – нечисть! И пусть Клава сколько угодно говорит, что Гаёвка безобидная. Я их всех не выношу! Да и любой бы возненавидел, если бы его, как меня, в детстве из дома украли и отдали горным тварям. Вместо меня остался подменыш. Но я смог вернуться и теперь готов дать отпор любой нечисти!

Однако сейчас у меня ни святой воды, ни трёхцветного кота – никакого оружия! Вот он – крайний случай! Я вытащил из рюкзака баллон с дезодорантом, что Клава подарила, и сиганул в окно. Благо наша комната на первом этаже. Хоть фундамент и высокий, но приземлился я без происшествий.

Догнал бы уходящую парочку в три прыжка, если бы Гаёвка меня раньше времени не услышала. Она дёрнула Даньку за руку и помчалась с ним в темноту надвигающегося леса. Только с этим тюленем далеко не убежишь: он запнулся о кочку и рухнул носом в траву, едва Гаёвку не уронил. Она выпрямилась, зыркнула в мою сторону зелёными огоньками глаз.

– Стой там і не падходь! – крикнула она, предупредительно выставив вперёд руку.

Я остановился, шаря по карманам в поисках зажигалки.

– И куда ты с ней собрался? – я надеялся достучаться до Даньки, нечисть могла его и мороком окутать. – У неё даже шалаша в лесу нет. Гнездо на дереве совьёте?

– Мне пофиг на всё, что ты говоришь, – отозвался он, поднимаясь на ноги. – Она меня понимает, её радуют мои стихи. Я хочу уйти с ней, и ты меня не остановишь!

– Думаешь, тебя там чудо ждёт? – не отступал я, нащупав наконец зажигалку. – Она отымеет тебя да в дерево превратит! О родных бы подумал!

– Ты нас не ведаеш! – воскликнула Гаёвка. – Так што ідзі сваёй дарогай, пакуль адпускаю…

– Ты мне угрожать вздумала?! – крикнул я в ответ и чиркнул зажигалкой.

В одном я был уверен: если не знаешь, что делать с нечистью, – жги её огнём! Вот только баллон с дезодорантом к пламени поднести не успел. Гаёвка топнула ногой, и из земли корни вырвались и стали змеями ко мне подползать. От неожиданности я подскочил и выронил баллон, а корни поднять не дают. Они поймали мою ногу и обвились вокруг неё. Тем временем нечисть взяла Даньку под руку и сказала:

– Со мной ён лясным духам стане, будзе па лесе насіцца быстрее оленя! А ты – тут застанешся, кронай на ветры шелестеть…

Меня переклинило от страха, когда корни в ногу вонзились. В горле резко пересохло, вместо слов какое-то мычание. Дрожащими руками стал отбрасывать от себя корни, а они разрастаются и сильнее меня опутывают. Краем глаза вижу: мелькнуло что-то голубое за ближайшими кустами, неужели Клава? Может, ругань нашу услыхала и примчалась на помощь? Или мне уже мерещится. Данька бросил в мою сторону пустой взгляд и зашагал с нечистью прочь. Я с усилием сглотнул и осипшим голосом смог прокричать:

– И ты вот так позволишь ей меня в дерево превратить?! – я впился взглядом в его спину. – Я же тебя от этой твари спасал!

– Я не просил, – ответил он.

Горло опять пересохло, и тюлень не услышал, что я о нём думаю на самом деле. Да и не до него мне было: корни добрались до моей руки и так сдавили запястье, что слёзы на глазах выступили. Я взвыл, но зажигалку не выпустил. Баллон лежал рядом, надо только дотянуться. Но тогда корни могут поймать меня за голову. А что мне остаётся? Пришлось рискнуть! Я увернулся от метнувшегося ко мне корня. Упал на колено и сделал ещё усилие.

– Макс! Держись! – услышал я голос Клавы.

Она подняла баллон, а я чиркнул зажигалкой. Вырвавшееся пламя опалило корни. Они мигом скрючились и освободили мои ноги и руку. Я забрал у Клавы оружие и догнал удаляющуюся парочку.

– Отпусти его, живо! – рявкнул я и, не дожидаясь ответа, направил на Гаёвку огненную струю.

Нечисть взвизгнула и выпустила Данькину руку. Когда шерсть на ней задымилась и заискрилась, обожжённая пламенем Гаёвка исчезла. В свете луны я увидел дымящееся облачко, стремительно удаляющееся к лесу. Когда оно растаяло во мраке, я погрозил кулаком перед Данькиным носом:

– Скажешь хоть слово – станешь похожим на панду!

Мне очень хотелось, чтобы он начал возникать, но тюлень молчал. Он таким взглядом провожал опалённую огнём Гаёвку, что мне опять стало его жаль. Нужно будет познакомить его с кем-нибудь, когда вернёмся. Идея мне понравилась, но лучше подкинуть её Ярику. А ещё важно предупредить, чтобы не подпускал брата к одиноко растущим берёзам. Вдруг какая-то из них так же быстро бегает.

25 сентября 2024 г.

Король Иринона Альмод Всесильный умер. Похоронная процессия из сотен подданных и слуг своего ушедшего в мир иной славного правителя следовала в Долину Вождей. Ритуальное шествие представляло собой длинную вереницу людей с факелами в руках. Впереди процессии шли самые знатные мужи племён Иринона. Они несли на своих плечах деревянную ладью, в которой на шёлке и бархате в окружении цветочных гирлянд почивал усопший Альмод Всесильный.

Рядом несли такую же ладью, предназначенную для супруги всеславного вождя королевы Иринона прекрасной Ёрдисхильды, которую умертвили накануне. Она, украшенная искусными драгоценностями, также лежала на бархатных подушках, покрытая шёлковым саваном. В ногах, изголовье и по бокам были разложены благоухающие цветы. По непреложным варварским традициям Иринона, уходящим корнями вглубь веков, королева должна была быть захоронена вместе со своим почившим супругом.

Следом за мужчинами, нёсшими ладьи, шла группа женщин, одетых сверху донизу в чёрное. Это были плакальщицы, специально нанятые для тризны. Они оглашали своими пронзительными рыданиями и причитаниями, казалось, всю Великую степь, до самых южных морей.

Далее следовали многочисленные слуги, которые тащили на своих плечах корзины со снедью, тюки с дорогими тканями, драгоценную утварь и посуду – в общем, всё то, что могло бы пригодиться их усопшему правителю для жизни после смерти в потустороннем мире. Самым торжественным образом на красных бархатных подушечках несли оружие и доспехи короля, который при жизни был славным воином и полководцем. Позади процессии вели за поводья коней из королевской конюшни, дабы принести их в жертву там, у самого входа в усыпальницу великого вождя.

Траурная церемония подходила к своему завершению. Догорал ритуальный костёр, вся снедь и утварь, предназначенные для захоронения, были разложены внутри каменной гробницы. В специальных местах погребены жертвенные животные. Под монотонные причитания плакальщиц и молитвы жрецов в усыпальницу внесли ладью с телом вождя, которую поставили в специальный каменный саркофаг. В изголовье усопшего уложили его меч и шлем. Десять мужей с усилием подняли массивную крышку и покрыли ею гроб.

Настала очередь второй ладьи, где покоилось тело королевы. Она также была опущена на дно каменного гроба. Десять мужей уже опускали сверху неподъёмную серую плиту, как вдруг из саркофага донёсся пронзительный душераздирающий крик Ёрдисхильды:

– Я жива! Я бессмертна! Выпустите меня!

Но десять мужей поспешили закончить обряд, и каменная крышка легла на борта саркофага, издав на прощание глухой скрежет. Причитания плакальщиц не утихали, молитвы жреца продолжились по задуманному сценарию.

После окончания церемонии вход в усыпальницу был завален грудой камней. Склеп засыпан землёй. В Долине Вождей появился новый курган, который ещё спустя века будет возвышаться над степной равниной.

Бессмертие… Сильные мира сего тщетно ищут эликсир вечной жизни. Они безрезультатно пытаются продлить свою молодость, чтобы жить вечность, постичь загадки бытия и тайны мироздания. В бессмертии видят источник великой силы и самый желанный подарок богов. Но так ли ценно оно – бессмертие?

Ёрдисхильда была хитрой и властной женщиной. Родом она происходила из знатного племени соседнего с Ириноном королевства. И между прочим, была одной из десятков претенденток на руку и сердце тогда ещё юного принца Аль-мода.

Ловко плела интриги, искусно готовила яды и вскоре осталась единственной невестой Его Высочества. Альмод, очарованный красотой Ёрдисхильды, счастливый вёл её под венец. Вскоре стал королём и властителем всего Иринона, а Ёрдисхильда надела на своё чело королевскую диадему.

Она выполнила свой долг, родив наследника трона. Младенец с первых дней жизни был отлучён от матери и вскормлен-воспитан няньками-слугами, специально предназначенными для взращивания принцев.

Проходили годы, Альмод много времени находился в военных походах, приводя в повиновение непокорные племена соседей, приумножая собственную славу и расширяя границы Иринона.

Ёрдисхильда скучала в своих королевских покоях. Её больше не радовали празднества и развлечения. Она угасала с каждым днём. Румяная кожа бледнела, в чёрную косу закрадывалась седина, а былая стать постепенно сменялась сутулостью. Королеву сильно удручало, что неумолимое время отбирает у неё красоту – то единственное, что приносило ей радость.

И Ёрдисхильда обратилась к магам и чернокнижникам. Но те лишь разводили руками в бессилии, рискуя попасть в королевскую немилость. Королева в гневе метала молнии и с годами становилась всё более раздражительной и жестокой.

Однажды, в грозовую ночь, из непроглядной уличной темени на порог королевского замка явился некий, как он заявлял, чародей родом из Чужеземья. Королева внимательно выслушала его историю появления в границах Иринона и предоставила ему кров во флигеле замка, где он развернул свою алхимическую лабораторию и библиотеку магических книг.

Ёрдисхильда заинтересованно наблюдала за пришельцем и однажды задала ему свой главный вопрос: как ей сохранить молодость?

Чародей обещал помочь. Несколько дней он рылся в своих фолиантах и переливал жидкости из сосудов в сосуды. И в одну из безлунных ночей принёс в покои королевы некое снадобье. Узнав о свойствах напитка, дарующего вечную молодость, она щедро озолотила чародея.

Некоторое время спустя Ёрдисхильда и правда заметно похорошела. Исчезла седина, разгладились морщины, зарумянились щёки. Вернулась прежняя стать и грация. Кажется, королева стала даже краше, чем раньше. Придворные с пущим рвением раскланивались перед властительницей, а слуги падали ниц всякий раз в её присутствии. Её Величеству нравился этот ошеломительный эффект. Теперь она чувствовала себя всесильной. Как удачно! Ей посчастливилось приобрести всевластие и бессмертие!

А король Альмод всё седел и старел с каждым годом. Прежние ранения от мечей и копий всё ныли с новой силой. Годы брали своё. Хорошеющая Ёрдисхильда лишь надсмехалась над немощностью своего супруга.

Сын и наследник уже вырос и был готов принять венец ответственности за Иринон. Поэтому Альмоду Всесильному было не страшно покидать этот мир. Он сделал всё, о чём мечтал, – оставил сыну процветающее королевство. И вот в одно прекрасное утро он не проснулся.

Горько плакал весь Иринон. Горько плакала и Ёрдисхильда.

* * *

И теперь, лёжа под гробовой каменной плитой, она тоже рыдала, звала. Сначала призывала спасение, а потом призывала смерть как спасение. Но крики её глушились каменными стенами склепа и земляной насыпью кургана. И только лишь изредка пробивались на поверхность воплями безысходности.

Бессмертие…

И ныне заблудшие путники, которые следуют по степному пути, проложенному через Долину Вождей, слышат в ночи душераздирающий женский вопль, доносящийся из одной из древних гробниц…

В сыром холодном склепе под старинным готическим собором, ворочаясь с бока на бок, тревожно и беспокойно спал последний вампир.

Удивительно, но это поросшее ныне мхом и плесенью средневековое строение, по сути своей являющееся сосредоточием света, добра, любви и веры в Бога, было для старого вампира последним надёжным прибежищем, в котором он относительно безопасно мог укрыться днём от солнечного света и поспать. Дело в том, что в христианский храм в последние годы почти никто не заглядывал. Лишь несколько стариков ещё приходили, бывало, на мессу, да глухой священник с полуслепым органистом и одним придурковатым мальчишкой-помощником составляли теперь всё окружение некогда заполненного людьми собора. Разумеется, никто из них не представлял для вампира никакой опасности.

Ещё одна причина, по которой здесь хоть как-то можно было выжить, – старый готический собор напоминал вампиру о его молодости. Он с радостью вспоминал те счастливые времена, когда сладкий пьянящий нектар – людская кровь – лился рекой в его клыкастую глотку, обжигая её и даря поистине неземное наслаждение вместе с вечной молодостью, жизнью и огромной, нечеловеческой силой. Звуки органа, которые с сумасшедшей настойчивостью каждое воскресенье извлекал полуслепой старик из величественного инструмента, дарили ему приятные сновидения, в которых его некогда многочисленные собратья-вампиры держали в страхе и ужасе целые деревни и города. Они могли даже истреблять целые районы и области, устраивая себе славные кровавые пиршества. Они ликовали ночи напролёт, с наслаждением упиваясь своей мощью, злобно хихикая во тьме над полоумными людишками, которые со всех ног бежали от них и потом, запершись на все замки в своих домишках, вжавшись в стены и прихватив с собой святую воду и распятие, в слезах молились. Напрасные усилия, эти людишки были обречены.

Так было раньше, а теперь остался лишь он один, жалкий немощный вампир, ныне сам каждую ночь трясущийся от страха, доведённый до крайности и вынужденный от нескончаемой жажды выходить на охоту, которая вполне может стать последней.

В чём же дело, что случилось, почему некогда могущественная, неодолимая сила исчезла с лица Земли, оставшись в виде только одного несчастного вампира? Как же такое могло произойти? Быть может, виной всему какая-то вампирская холера и чума? Нет, вовсе нет.

Ответ этому один – людской прогресс.

Та кровь людей, которая ещё два столетия назад была божественным нектаром, давно уж превратилась в сущий яд. Отвратительная на вкус и губительная по своим свойствам – вот какой она теперь была для вампира. Отравленная невесть чем, человеческая кровь больше уже не несла вампиру жизнь. В ней вперемешку плескался микропластик, антибиотики и прочая химическая дрянь, от которой вампиров жутко тошнило, бросало попеременно то в жар, то в холод, а то и вовсе ослабляло до такой крайности, что невозможно было ночью встать из гроба. Так многие и погибали, лёжа и мучаясь в своих гробах.

Какое-то время небольшим спасением для вампиров была кровь животных, пусть и менее приятная на вкус и не дающая особой силы, но всё-таки хоть как-то позволяющая существовать и выживать.

Однако теперь уже нормальной свежей дичи в лесах было почти не сыскать, популяция животных до крайности сократилась. К тому же животные, наевшись до отвала людского мусора, который есть везде, несли в себе такую же заразу, что и людская кровь.

Помимо этих бед, были и другие. Как всем должно быть известно, вампирам ненавистен свет. Конечно же, губителен смертельно для них только свет солнца, но и проклятый свет электрический также нёс в себе массу неприятностей.

Еще столетие назад последние вампиры покинули большие города, ибо ночью в них светло было так же, как и днём. А от света электрического у вампиров начинала болеть голова, глаза краснели и слезились, а кожа на всём теле начинала жутко зудеть.

Век двадцать первый принёс с собой ещё массу невзгод, полностью сжив вампиров со свету.

Проклятые людишки теперь везде таскали с собой всевозможные гаджеты и смартфоны, так что даже в самую тёмную ночь там, где нет фонарей, они всё время были окружены этим отвратительным светом.

К тому же всё превосходство в скорости, из века в век дававшее вампирам преимущество, исчезло. Теперь у людей появилось оружие, которое молниеносно выпускало смертоносные снаряды. Так быстро, что даже могущественный вампир не успевал увернуться.

Каждый уголок Земли теперь был нашпигован камерами, что не добавляло вампирам радости. Убить человека так, чтобы никто не заметил, стало крайне тяжело. А уж скрыть тело – подчас совсем невозможно.

Целая куча всевозможных хитроумных приспособлений и технологий омрачала вампирам и без того тяжёлую жизнь. Дома людей были напичканы сигнализациями, полиция теперь приезжала быстро и легко преследовала убегающего в страхе и несущегося со всех ног вампира.

Большой бедой стало и пересечение границ. Если раньше вампир с лёгкостью мог путешествовать по свету, то теперь у него почти не было никакой возможности выбраться из страны, в которой он оказался. Многие пытались убежать в те страны, где ещё были дикие районы с примитивным образом жизни, но у них не было документов, чтобы пересечь границу законно, а те, кто хотел пробраться незамеченным через леса и горы, всё равно попадались и, оказав сопротивление, нещадно уничтожались.

Так, одна беда за другой, и уже к концу двадцатого века вампиры оказались на грани исчезновения. Теперь же и вовсе остался один.

Тяжело вздохнув, последний вампир пробудился от дневного сна. В его маленьком склепе было ужасно тесно.

Выругавшись, вампир оттолкнул кости какого-то святоши, у которого он позаимствовал жилище.

«Нужно уже наконец выбросить эти дрянные останки, и без того здесь не развернуться», – в который раз подумал он.

Затем он, пошевелив затёкшими конечностями, прислушался. Наверху было тихо.

«Отлично, священник, органист и дурачок уже убрались восвояси», – сказал он себе и стал осторожно отодвигать плиту.

Оказавшись снаружи, вампир печально отметил, что с каждым разом выбираться из склепа ему становится всё тяжелее. Неудивительно, он слишком мало ел в последнее время. Со страхом вампир представил, что когда-нибудь ему просто не удастся сдвинуть плиту, и тогда ему суждено будет умереть страшной смертью в этой тесной могиле от истощения, сопровождающегося таким страшным голодом, что голод человеческий по сравнению с ним сущий пустяк – как боль от небольшого пореза.

Впрочем, покинуть это место он всё равно едва ли решится: слишком долго он его искал. Да и найдёт ли ещё что-то подобное – большой вопрос. В округе не так много осталось такой глухомани, как этот полузаброшенный полудикий городок.

Вампир вздохнул. Он понимал, что в конце концов он всё равно обречён. Не далёк тот час, когда и это место станет непригодным, потому что оно либо совсем опустеет, либо, наоборот, станет чересчур людным и современным.

Бесшумно ступая, как и подобает всем кровососам, словно плывя над землёй, по тщательно отполированному мальчишкой-дурачком полу скользил последний вампир. Его измождённое пожелтевшее лицо и исхудавшее тело отражались в начищенных плитах, блестевших в свете полной луны, проникавшем через большое круглое витражное окно над входом.

Выйдя на улицу, он полной грудью вдохнул свежий прохладный ночной воздух.

«И всё-таки жить хорошо, пусть и так», – подумал он, с содроганием вспоминая тех своих собратьев, которые отчаялись до такой степени, что перестали бороться и заживо сгорели, выйдя на дневной свет.

Затем последний вампир встрепенулся и, сделав впечатляющий прыжок вверх, быстрыми ловкими движениями начал карабкаться на крышу собора.

Добравшись до самого верха южной башни, увенчанной шпилем, он, ухватившись за гаргулью, стал взирать на свои владения, далеко обозревая поверхность земли, вслушиваясь, всматриваясь и принюхиваясь.

Впрочем, не так уж и далеко, как обычно и как хотелось бы. Если раньше он был способен учуять хотя бы мало-мальски пригодную жертву за десятки километров, то сейчас его способности ограничивались лишь парой тысяч метров.

Вампир вздохнул, делать было нечего, приходилось спускаться и вновь идти наудачу по улицам, дрожа от каждого шороха и боясь быть обнаруженным.

Спустившись, бессмертный кровосос с тоской окинул взглядом старый каменный готический собор с двумя увенчанными шпилями башнями, напоминавший ему о его молодости и славном прошлом, когда он каждый день ел досыта, выпивая как минимум по пять-шесть литров свежей, восхитительно вкусной крови за ночь.

И вот он уже, похожий на старого рокера, с тёмными солнцезащитными очками на носу, дурно пахнущий, одетый в чёрное грязное тряпьё, шатаясь, брёл по слабо освещённым улочкам полузаброшенного городка.

Несколько часов вампир без толку болтался по старинным каменным мостовым, укутанным опустившимся на городок едким влажным туманом, и уже хотел было убираться восвояси, оставшись вновь голодным, пока не замер в крайнем изумлении.

Он вновь и вновь водил носом, что есть силы внюхиваясь в сырой воздух.

Необыкновенное дело! Кажется, он учуял нечто стоящее!

Крадучись, крайне осторожно он проплыл над землёй в сторону пьянящего сладкого запаха.

И вот вампир вновь крайне удивлённо замер на месте. Впереди, в сотне шагов от него, по улице шёл крайне аппетитный на вид молодой человек. Здоровый, рослый, крепкий, сильный, а главное, если он не ошибался, а он явно не ошибался, с невероятно чистой кровью!

«Вот это да! – с наслаждением втягивая в себя приятный бодрящий запах, сказал себе вампир. – Похоже, это один из тех молодых людей, которые ведут здоровый образ жизни и правильно питаются. Странное дело, обычно такие встречаются только в больших городах, куда мне путь теперь заказан. Интересно, что это он тут забыл? Ну да ладно, главное, что я сейчас хорошенько повеселюсь», – довольно промурлыкал про себя вампир.

Упырю сегодня действительно очень повезло, потому что мужчина гулял по ночному городу в одиночестве. Скорее всего, это был какой-то турист-романтик, быть может, даже художник или поэт.

Внимательно оглянувшись по сторонам и убедившись, что поблизости точно никого нет, хихикая про себя, вампир начал приближаться.

Мужчина, ничего не подозревая, шёл по темной улочке, что-то про себя напевая и мечтательно поглядывая на выглянувшую из-за облаков бледно-серую полную луну.

Вдруг он почувствовал слабый толчок в спину.

– Кто здесь?! – вздрогнув и мгновенно обернувшись, но не обнаружив никого, испуганным голосом крикнул парень в темноту.

Ответом ему была тишина.

Молодой человек, дрожа, нашёл в себе силы остаться некоторое время на месте, напряжённо вглядываясь в темень, окутанную туманом. Затем он резко двинулся вперёд, быстро зашагав по влажной мостовой.

Но не успел мужчина пройти и несколько метров, как его сшибло с ног, словно волной.

– Кто здесь?! – быстро поднявшись с земли, вновь прокричал он в панике в темноту.

На этот раз откуда-то рядом, из тумана, до него донёсся жуткий мрачный хохот, вибрирующие звуки которого обдавали с головы до ног могильным холодом.

Парень было предпринял попытку броситься наутёк, когда его вновь сшибла с ног налетевшая на него стремительным вихрем волна.

И снова молодой человек поднялся на ноги и побежал. На этот раз ему удалось даже сделать с десяток шагов и завернуть за угол, когда кто-то невидимый опять сбил его с ног.

Парень было закричал, но тут из темноты вынырнула рука, обрушив удар прямо ему под дых.

Задыхаясь и извиваясь, жертва лежала, корчась от боли, на холодных камнях.

Когда мужчина немного пришёл в себя и снова предпринял попытку встать и побежать, его мгновенно опять обрушило на землю нечто. На этот раз, правда, человек успел заметить два промелькнувших мимо него горящих глаза.

Снова, снова и снова бедняга предпринимал попытки закричать и убежать. Иногда ему удавалось преодолеть расстояние в пять и даже десять метров, но каждый раз неведомая сила налетала на него, била и бросала наземь.

Старый вампир действовал умело, не давая жертве потерять сознание и нанося удары и опрокидывая её так, что у человека оставались только ушибы и ломались кости, но ни единая капля сладкой драгоценной крови не покидала тело и не пропадала впустую. Кровосос изводил жертву, доводя её до исступления. Он знал, что страх делает кровь ещё более ценной, придавая ей поистине огромную силу.

Наконец, загнав несчастного избитого рыдающего мужчину к реке, вампир предстал перед ним.

Он стоял на большой толстой ветке раскидистого высокого дуба, упиваясь моментом и наблюдая, как жертва бьётся в истерике, лёжа на берегу.

А потом вампир с диким хохотом и потусторонним воем спикировал с высоты на землю, цепкими пальцами с острыми когтями ухватился за человека и лёгким движением поднял его. Затем он, глядя жертве прямо в лицо, с диким восторгом вонзил свои клыки в её глотку.

Вампир высосал всё до капли, а после зашвырнул высохшую обескровленную оболочку далеко в воду.

Он плясал от восторга на берегу, наслаждаясь этим чудесным мгновением, ощущая каждой клеточкой своего проклятого навеки тела пьянящее чувство несказанного удовольствия. Он уже давно не чувствовал себя так хорошо. Наверное, не одно десятилетие. И, что самое главное, он впервые за долгие годы чувствовал себя живым.

Ровная водная гладь реки отражала произошедшие с ним перемены. Она показывала уже не худое иссохшее тело, а плотную массивную фигуру, не измождённое жёлтое лицо, а белый, словно мрамор, профиль.

А затем старый вампир сделал то, чего не делал уже более чем столетие, потому что у него не хватало на это сил, – он взлетел, высоко паря над землёй и взирая с высоты на жалких ничтожных смертных, мирно спящих в своих крошечных домишках. Он безудержно, дико хохотал, чувствуя себя вновь сильным.

Последний вампир вернулся в своё обиталище уже совсем близко к рассвету. Он уютно спал в склепе под старым готическим собором, обнимая скелет святоши. Ему снилось, что он вновь молодой, пирует вместе с остальными вампирами и кровь сотен жертв ручьями течёт по их ненасытным бессмертным глоткам.

Берег острова Айона полого уходил в море. Лодка, шедшая под небольшим углом к ветру, мягко ткнулась в песок в сотне ярдов от полосы прибоя. Бойд тяжело вздохнул, подобрал подол туники и спрыгнул в воду. Перегнувшись через борт, лодочник подал ему небольшой дорожный сундук. В ящике, обитом медными полосами, умещалось всё богатство Бойда: плащ монаха-доминиканца, томик корнуэльской библии и нехитрые инструменты. Проклиная шотландскую погоду, он побрёл к берегу, ежеминутно поскальзываясь и утопая в песке едва не по щиколотку.

Холодный ветер с Атлантики пробирал до костей, на дворе стояла осень 1349 года. Добравшись до суши, Бойд поднял глаза к низкому серому небу и возблагодарил Господа, хотя последнее время он сомневался, что Всевышний слышит его молитвы. Да что там его. В голову всё чаще закрадывался вопрос: слышит ли Всемилостивый хоть чьи-то стенания? А может, Господь сошёл с ума и, презрев свои обещания, снова решил истребить весь человеческий род? И ведь было отчего задаться таким вопросом. Бойд вспомнил слухи, которыми ещё год назад полнились улицы Лондона. Купцы, торговавшие пряностями, рассказывали, что на Востоке, рядом с Большой Индией, огонь и вонючий дым сжёг все города. Болтали о том, как между Персией и Китаем прошёл дождь из горячего пепла, падавшего хлопьями и сжигавшего селения вместе с людьми и скотиной. Тогда все эти байки казались полнейшей чепухой. Через некоторое время появились первые очевидцы какого-то мора, бежавшие из Флоренции. Но горожане старались не думать о плохом, тем более что зима прошла спокойно. Весной случилось страшное. Чёрная смерть добралась до Англии, явив свой ужасающий лик, исходивший гноем и кровью. Вспоминая свой отъезд из Лондона, доминиканец никак не мог отделаться от мысли, что упустил какую-то серьёзную деталь, забыл о чём-то важном. Но как только он углублялся в лабиринты памяти, воспоминания начинали разбиваться на части и вращаться, словно в дурном сне городского пропойцы.

По левую руку от Бойда притаилась рыбацкая деревня. Дома, вросшие в землю по самые окна, больше походили на звериные норы, чем на людские жилища. Чуть дальше виднелись каменные гэльские кресты и замшелые стены часовни святого Одрана.

Размеренным шагом монах направился в сторону бенедиктинского аббатства, возвышавшегося над островом.

По дороге он размышлял о превратностях судьбы и, вспоминая мощёные улицы Лондона, недоумевал: какая нелепая ошибка в небесной канцелярии могла забросить его в такую глушь? Но, с другой стороны, просьба епископа Оркнейского спасла Бойду жизнь. Продвигаясь всё дальше на север, он постоянно ускользал от чумы, шедшей следом. Интересно, епископ специально отослал его подальше или события на Айоне действительно были столь ужасны, что потребовали приезда опытного экзорциста? Хотя что может быть ужасного в смерти двух рыбаков и одного монаха? Даже если их погубил сам Сатана вместе с Вельзевулом и всеми бесовскими легионами – это ничто по сравнению с ужасом городов, полных смердящими трупами и полчищами жирных крыс, обожравшихся человеческой плотью.

На полпути к монастырю Бойд услышал колокольный звон. Либо местный звонарь был полным бездарем, либо колокол имел некий изъян, но звук выходил прерывистым и гулким. Через несколько минут из-за холма показалась похоронная процессия, тянувшаяся наперерез доминиканцу, в сторону монастырского кладбища. Мрачные рыбаки, одетые в овчину и грубые шерстяные рубахи, несли на плечах криво сколоченный гроб из неструганых досок. Поравнявшись с монахом, процессия остановилась. Гроб опустили на землю. Вперёд вышел деревенский староста и, указав на тело, прикрытое холстиной до самой шеи, обратился к Бойду:

– Монсеньор, благословите.

Взглянув на восковое лицо покойника, экзорцист увидел, что у того не было глаз – на их месте запеклась кровяная корка.

– О Господи Милосердный, что с ним случилось?

– Сам дьявол явился. Такого не мог сделать ни зверь, ни простой человек. – Староста наклонился над гробом и откинул холстину. Руки умершего ниже локтей искривлялись, превращаясь в отростки, похожие на древесные ветви. Их покрывала слоящаяся кора, под которой едва угадывались очертания конечностей. То же самое было с ногами. Ниже колен они переплетались в замысловатых узлах корней и побегов.

– Мы нашли его на северной стороне острова. Там растут старые ясени. Кто-то подвесил тело на дереве, а руки и ноги словно проросли внутрь ствола. Чтобы снять несчастного, нам пришлось поработать топорами.

Бойд сделал каменное лицо, хотя на душе стало темно, как в могиле. Он перекрестил покойника и прочёл над ним короткую молитву:

– Вечный покой даруй ему, Господи, и да сияет ему свет вечный. Господи, помилуй. Христе, помилуй. Господи, помилуй.

На последней фразе его голос дрогнул. Доминиканец украдкой посмотрел на рыбаков, не заметил ли кто. Но они молча стояли вокруг гроба, опустив глаза, и истово молились. Полуголодные бедняки, живущие в вечном страхе, всё ещё надеялись на помощь Всевышнего. А Бойд, посмотрев на холодное серое небо, вдруг ясно осознал, что помощи ждать неоткуда и поездка на Айону может стать куда более опасной, чем он думал раньше.

Тело погибшего рыбака – приветственный знак, который оставил демон, и экзорцист пока не знал, как на него ответить.

К вечеру Бойд успел обустроиться в монастырской келье. Келарь, отец Ансельм, выдал ему запас восковых свечей и бутылку кислого молодого вина. Глаза Ансельма искрились добрым лукавством, а стойкий запах перегара говорил о том, что он не дурак выпить. Отец Ансельм внушал доверие, и экзорцист решил, что позже подробно его расспросит.

Настоятель монастыря, отец Дункан, принял доминиканца после вечерни. Он держался подчёркнуто холодно, стреляя колким взглядом из-под кустистых бровей. Бойд бросил на стол свиток с печатью епископа. Отец Дункан разломил сургуч, внимательно изучил документ и, слегка побледнев, передал его обратно. Доминиканец бегло просмотрел бумагу и, свернув, спрятал её в рукав туники.

Епископ писал, что экзорцисту даны самые широкие полномочия. При желании Бойд мог отлучить от церкви весь остров или сжечь на костре настоятеля.

Оба молчали. В камине потрескивали дрова, за окном гудел набирающий силу ветер. Огонь свечей отбрасывал на стены причудливые тени.

Отец Дункан пожевал сухими губами:

– Монсеньор…

– Просто брат. Ведь все мы братья во Христе.

– Брат Бойд, думаю, вы знаете в общих чертах, что происходит на острове?

Экзорцист кивнул.

– Так вот, проблема почти решена. Мы нашли ведьму, которая строит бесовские козни. Алиса, дочь кузнеца. Живёт одна, в её доме нашли сушёные травы и амулет с непонятными знаками. Также изъяты метла и чёрная кошка-фамильяр.

Бойд тяжело вздохнул. По опыту он знал, что сельских ведуний обычно обвиняют в любом происшествии.

– Задержали эту Алису?

– Нет, монсеньор. Извините, брат Бойд. Ей удалось бежать, и вот сегодня опять прискорбный случай. Вы видели тело, видели, что она сделала с несчастным? И всё это при помощи проклятого колдовства!

Доминиканец грозно сдвинул брови, и отец Дункан съёжился под его взглядом.

– Мы взяли её отца, и он скоро покажет, где прячется эта стерва.

– Ещё не пытали?

– Нет, но завтра я им займусь, – настоятель плотоядно ухмыльнулся, и Бойду стало понятно, что несчастного кузнеца ждут тяжёлые времена.

– Оставьте. Я сам с ним поговорю, если будет нужда. А пока дайте мне письменный отчёт по всем смертям. Вы ведь его уже составили?

Отец Дункан порылся в ящиках стола и передал экзорцисту тощую стопку бумаг.

– Брат Бойд, а как там на континенте? Совсем плохо?

– Господь полной мерой воздаёт по грехам нашим. – Экзорцист помолчал, взвешивая слова. – Чаши наполнены, кони осёдланы, всадники апокалипсиса отпущены в мир.

– Я слышал, что чума похожа на одержимость демонами, – было видно, что настоятель тоже подбирает слова. – Говорят, демон чумы перелетает от человека к человеку с миазмами и разрушает не только тело, но и саму бессмертную душу.

– Кто знает, брат Дункан, кто знает. Неисповедимы пути Господни, и не нам ходить ими.

После встречи с настоятелем Бойд допоздна засиделся в келье. Осенний холод пробирал до костей, ветер выл за окном, сотрясая мощные стены аббатства. Экзорцист который раз перечитал отчёт и опять не нашёл в нём ничего интересного. Погибшие были простыми людьми, и ничто их не связывало: два рыбака из деревни и помощник отца Ансельма. Пожалуй, келарю стоило нанести визит. Но сначала доминиканец решил сделать ещё одно дело. Хотелось почувствовать, а если повезёт, то и увидеть, с кем или с чем он должен столкнуться на острове. Бойд достал из сундука склянку тёмного стекла и откупорил плотно пригнанную пробку. В нос ударил горький запах полыни. Налив в кубок немного густой изумрудной жидкости, экзорцист развёл её вином и залпом выпил. Через пару минут очертания предметов начали расплываться, а тени в углах комнаты, наоборот, приобрели необыкновенную чёткость. Бойд пристально вглядывался в пламя свечи, стараясь очистить голову от всяких мыслей и погасить любые желания. Постепенно в глубине огня начали появляться призрачные силуэты, за которыми клубилось облако антрацитовой тьмы. Мысленно он потянулся к тьме, слился с ней и почувствовал, что его душа парит в невесомости. Ощущение тела пропало, Бойд плыл в небе над Айоной, различая далеко внизу постройки аббатства, хижины рыбаков и полоску морского прибоя. На северной стороне острова виднелись древние остовы стен. Рядом громоздились груды камней и кучи земли. Не так давно среди развалин кто-то вырыл несколько ям. Их края уже начали оплывать, подмытые осенними дождями. В одном из провалов багровыми всполохами мерцал сгусток адского пламени. Такой же огонёк, только поменьше, светился внутри монастырских стен. Бойд хотел рассмотреть всё получше, но какая-то враждебная сила ударила его, закружила и швырнула вниз. Видение прервалось. Экзорцист, покрывшись испариной, сидел в своей келье, пытаясь унять бешено бьющееся сердце. Было понятно, что он нашёл корень зла, но демон в ответ отвесил ему хорошую оплеуху.

Бойд вышел в коридор, освещённый мерцающим светом лампад. Он хотел найти келью Ансельма, пока не кончилось действие снадобья. Монастырь спал, похожий на гигантский живой организм. Экзорцист чувствовал биение сердец за множеством закрытых дверей. Один подвижник истово молился, и Бойд внутренним взором видел бабочку его души, исходившую голубоватым сиянием. Во всю эту симфонию божественной гармонии диссонансом вклинивался едва уловимый аромат разложения. Где-то рядом пустило корни древнее зло. Оно проникло в святая святых, затаившись под арками сводов, или свило гнездо в чьём-то порочном сердце.

Келью отца Ансельма экзорцист обнаружил в самом конце галереи, но она оказалась пуста. Даже не пришлось заходить внутрь, чтобы убедиться в этом. В спальне остро ощущалось отсутствие живого тепла. Усмехнувшись про себя, Бойд пошёл дальше. Он догадывался, где найдёт келаря, и не ошибся. Отец Ансельм расположился в трапезной. Под древними потемневшими образами чадили восковые свечи. На широком столе перед монахом стояла початая бутыль вина, на разделочной доске лежал круг колбасы, хлеб и сыр. Увидев экзорциста, Ансельм подскочил и густо покраснел.

– Простите, брат Бойд! Грех чревоугодия – моя беда. Ничего не могу поделать со слабостью плоти! – келарь развёл руками.

Экзорцист взял бутылку и приложился к горлышку в долгом глотке. Снадобье оставило сухую пустыню в глотке, и вино пришлось как нельзя кстати.

– Бог с вами, брат Ансельм. У меня разговор. Скажите, что происходит на острове? Кто копался в развалинах на северном берегу?

Глаза монаха забегали серыми мышками, он нервно сглотнул и потупил взор.

– Я смиренный клирик и ничего не знаю о бесовских проделках.

Бойд покачал головой. Он чувствовал, что келарь что-то скрывает, и решил надавить на него.

– Брат Ансельм, судя по имени, вы не из здешних мест. Южный акцент выдаёт в вас жителя Франции. Я бы сказал, что вы из Тулузы или из Каркасона. И сдаётся мне, что вы оказались так далеко от дома не по своей воле. Могу предположить, что вы отступник из тех, которые разносят альбигойскую ересь.

По округлившимся глазам Ансельма экзорцист понял, что попал точно в цель.

– Брат Бойд, я отрёкся, претерпел епитимью и получил прощение от самого епископа!

– Но ведь в глубине души остались еретиком? Я могу засвидетельствовать этот факт, но не буду раздувать дело, если откровенно расскажете всю правду.

Ансельм выпил вина, шумно вздохнул, словно решаясь, и начал историю:

– Несколько веков назад на Айоне появились монахи. Они приплыли сюда из Ирландии. Два друга, святой Колумба и святой Одран, несли дикарям слово божье и решили построить на острове часовню. Ту, что вы видели рядом с аббатством, возвели гораздо позже. Первую пытались заложить на северном берегу, там, где сейчас только развалины.

Сколько ни старались святые, их труд был напрасен. Стены часовни падали и осыпались раз за разом. В видении или во сне Колумбе явился ответ: надо зарыть человека в основание церкви. Одран добровольно вызвался стать жертвой, и земля сомкнулась над ним. Через три дня Колумба с кучкой монахов вернулся. Святой хотел попрощаться с другом, последний раз прикоснуться к его лицу. Когда прокопали ход и смахнули пыль с тела Одрана, то его веки дрогнули, открылись глаза. Он умер три дня назад, но теперь воскрес. Он вымолвил слова, известные только мёртвым, голосом ветра и могильной земли.

Одран сказал, что нет ни рая, ни ада и Бог не таков, как думают люди. Он смеялся, и хохот его был подобен грому. Одран уже не был человеком, он стал другим: возможно, духом, а может быть, тварью, скользящей в струях ночного тумана. Монахи в ужасе зарыли яму. Прошли века, и вот теперь отец Дункан решил разыскать кости Одрана, выставить их в раке, среди других реликвий аббатства.

Бойд приложился к бутылке:

– И с этого момента начались убийства?

Брат Ансельм тяжело вздохнул и кивнул.

– Кости перенесли в реликварий, но уже четверо из участников раскопок погибли один за другим. Я думаю, что всех их убило существо, в которое превратился святой Одран после смерти. Возможно, он и вправду стал демоном.

Пискнув, в углу завозилась крыса. Ансельм запустил в неё глиняной плошкой. Зверёк отскочил в сторону и растворился в ночной темноте.

– Крысы! Мерзкие твари! Раньше их здесь не было. Недобрый знак. – Келарь потупил глаза. – Все мы прокляты!

Бойду снилась уютная долина, лежавшая между склонами пологих холмов. В самой узкой части она заканчивалась нагромождением замшелых валунов, каждый из которых был высотой в два человеческих роста. Рядом, скрытый от ветра выступом скальной породы, горел костерок. Над огнём висел котёл, в котором булькало буроватое варево. Юная рыжеволосая девушка сидела в траве чуть поодаль. Изредка она вставала, подходила к костру и помешивала веточкой в котле.

Экзорцист понял, что это ведьма Алиса, про которую рассказывал отец Дункан. Экзорцист почувствовал, что если будет нужда, то без труда сможет найти её укрытие.

Бойда разбудили крики. В коридоре слышался топот множества ног. В дверь постучали, и тут же в келью ввалился запыхавшийся монах:

– Святой отец! Там! Там беда! Отца Дункана убили!

– Где тело?

– В скриптории! Скорее идём, я провожу!

Ещё не успевший толком проснуться, экзорцист протёр глаза и последовал за монахом.

В полумраке скриптория пахло старой кожей. В воздухе кружились пылинки. Тело настоятеля висело в паре футов над каменными плитами пола. Огромные гвозди, которыми обычно крепят кровельные балки, были с невероятной силой вбиты в предплечья и голову отца Дункана. Их острия, пронзив плоть и кости, уходили глубоко в камень. Брат Ансельм и пара монахов истово крестились, бубня охранительную молитву. Когда Бойд вошёл в скрипторий, веки распятого трупа дрогнули. Открылись горящие злобой глаза, губы растянулись в кривой ухмылке, обнажив заострившиеся зубы. Послышался глухой утробный хохот.

– Чёрная ворона! Ты пришёл за мной, но я могу прийти за тобой быстрее!

– Не злорадствуй, демон. Скоро отправишься в ад. Именем Господа нашего Иисуса Христа, назови своё имя!

Тело на стене изогнулось, послышался вой, переходящий в надсадный хрип.

Экзорцист начал читать слова обряда изгнания:

– Услышь, Отче Всемогущий, стенания молящей церкви твоей: не оставь своих детей страдать от власти царя лживого; не оставь во власти дьявола церковь, за которую Христос пожертвовал кровью своей; не дай этой церкви Духа твоего населиться духом нечистым.

Тело на стене сучило ногами, дико извиваясь. На губах появились хлопья белёсой пены. Бойд продолжал читать, выставив перед собой медное распятие:

– Услышь, Господь, заступник рода человеческого, молитву твоим апостолам Петру и Павлу и всем святым, по милости твоей созданным победителями самого дьявола.

Раздался гулкий хлопок, по комнате поплыл удушливый дым с запахом серы и нечистот. Труп отца Дункана окутали языки тёмного гудящего пламени, и через пару минут он распался кусками дымящейся плоти.

Экзорцист вытер со лба выступивший пот и обессиленно присел на пол. Демон оказался слишком силён. Борьба отняла почти все силы.

– Амино, Амино, Амино… – прошептал он и перекрестился трясущейся рукой.

Монастырь гудел, словно потревоженный улей. Поражённые ужасом монахи бестолково толпились в коридорах, обсуждая случившееся. Крысы, почти не скрываясь, сновали в углах. Бойд отвёл Ансельма в сторону и дал указания. Сам экзорцист сначала собирался навестить ведьму. Не зря же во сне ему явилось видение её уединённого укрытия. Келарю предстояло взять раку с костями святого Одрана и на закате принести её к развалинам старой часовни. Убедившись, что Ансельм всё правильно понял, Бойд вернулся в свою келью. Он достал из дорожного сундука кинжал в простых деревянных ножнах, оголил клинок и придирчиво осмотрел остриё, покрытое затейливой вязью посеребрённых узоров. Древнее лезвие выковали специально, и, по легенде, когда-то оно принадлежало святому Антонию. Говорили, что, когда в пустыне аскета одолевали полчища бесов, он отбивался этим клинком. Экзорцист мало верил досужим россказням, но кинжал уже много раз доказал свою силу. Спрятав ножны в рукаве, Бойд накинул плащ и отправился на поиски ведьмы.

Ближе к обеду, доверившись своему чутью, доминиканец нашёл долину, где скрывалась Алиса. Увидев мужчину в наряде доминиканца, девушка попыталась бежать, но подвернула ногу на скользких камнях. Когда монах подошёл ближе, Алиса, шипя от боли, растирала вывихнутую лодыжку.

– Не бойся, дитя моё! Я не причиню тебе зла.

Обжигающие зелёные глаза стрельнули в упор. Экзорцист попятился. Если бы он умел рисовать, то именно так изобразил бы настоящую ведьму. Непокорная, дикая, с копной растрёпанных рыжих волос и россыпью веснушек на широком скуластом лице.

– Я не причиню тебе зла, – повторил Бойд. – Давай я осмотрю твою ногу.

Пройдясь пальцами по коже, экзорцист ловким движением вправил сустав. Ведьма застонала. Туго перевязав лодыжку, Бойд помог девушке подняться. Алиса смотрела настороженно, но больше не пыталась сбежать.

После они сидели у костра и смотрели, как языки пламени лижут сухое дерево. Наконец доминиканец нарушил молчание:

– Я знаю, что не пристало священнику просить помощи у таких, как ты, но мне нужно знать, о чём шепчутся духи. Что говорит о демоне малый народец? Какое зло свило себе гнездо в старых развалинах?

Алиса посмотрела экзорцисту в глаза, словно стараясь разглядеть что-то скрытое.

– Малый народец укрылся в холмах. Фейри больше не танцуют на лугах в лунном свете. Духи шепчутся испуганными голосами, как будто ветер свистит в расщелинах скал. Я боюсь. Я ничего не могу разобрать. Мне кажется, что они говорят: «Беги! Спасайся!»

Бойд палкой пошевелил угли.

– Ты знаешь что-то о демоне?

– Конечно! Фейри мне всё рассказали. Когда святой Колумба обращал в христианство местный народ, он столкнулся с друидом. Друида звали Одран, и он служил богам леса и моря. Колумба приказал поймать Одрана и закопать его живьём, а через три дня тот восстал и проклял всех христиан. Его связали и снова положили в могилу, а сверху поставили часовню, чтобы он никогда не смог выбраться. Настоятель аббатства – напыщенный дурак.

– Был дураком, – поправил Бойд.

– Ну, значит, был. Он хотел прославить свой монастырь, но не знал всей правды и сунулся прямо в лапы к самому дьяволу. Представляете, святой отец, сколько гнева и злобы накопил Одран за сотни лет заточения?

У Бойда похолодело внутри. Он привык иметь дело с демонами, но это чудовище намного превосходило любого из них. Демоны не имели свободы воли, а Одран, одолеваемый злобой и жаждой мести, стал после смерти вредоносной нежитью. Если монстра не остановить, то постепенно он уничтожит всех местных жителей.

Экзорцист коснулся плеча Алисы:

– Спасибо. Отныне все обвинения против тебя сняты. Иди домой, дитя моё, и да пребудет с тобой Господь. И ещё: остерегайся козней дьявола и избегай чёрного колдовства.

Алиса сильно помогла экзорцисту. Теперь он знал, с кем имеет дело, и, пробираясь по узкой тропе, ведущей к развалинам старой часовни, напряжённо думал. Серое небо плакало холодным осенним дождём, потом зарядил мокрый снег. Поднялся ветер. Когда Бойд добрался до места, ранние сумерки погрузили Айону в сероватую полутьму. Ансельм уже поджидал экзорциста. Келарь сжимал в руках драгоценный ларец с прахом святого Одрана. А ещё он привёл двоих монахов, которые испуганно топтались поодаль. Они взяли с собой лопаты и заступ.

Экзорцист чувствовал, что под камнями ворочается зло, что оно лезет наверх, пробиваясь наружу. Комья глины полетели в разные стороны, и над землёй показалась узкая морда с клыкастой пастью. Слюна стекала по подбородку, капала с острых зубов. Огромные гноящиеся глаза светились неизбывной тоской и смертельной злобой.

Бойд воздел руки с медным крестом к небу и приготовился:

– Приказываю тебе, Сатана, враг спасения человеческого: познай закон Бога Отца и милосердие Его, проклявшего гордыню и зависть твою своим судом праведным.

Чудовище зарычало и, выбравшись из прелой земли, встало на ноги. В этой отвратительной твари трудно было узнать человека. Чужой, злобный, обжигающий взгляд упёрся в доминиканца. Из пасти, полной кривых зубов, тянулись нити липкой зловонной слюны.

Узлы перекрученных мышц прорывали обломки острых костей. Казалось, что остов из полусгнившей плоти вот-вот развалится на части, но нет. Существо, некогда бывшее Одраном, покачиваясь, шло вперёд, и святая молитва была ему нипочём.

Бойд попятился, под ногами хрустнули мелкие ветки. Предательски заныло под ложечкой. Экзорцист выхватил кинжал и собрал всю волю в кулак. Тварь прыгнула. Экзорцист подался в сторону и, поскользнувшись, упал на бок. Кривые когти полоснули сверху, оставив глубокие борозды на плече. Бойд перекатился и вскочил. Было понятно, что времени у него ровно на один точный выпад. Если нет, то монстр подомнёт его под себя и растерзает, словно гончая зайца. Доминиканец ударил снизу вверх. Так бьют бандиты на улицах Лондона: исподтишка, неуловимым движением, почти незаметным глазу. Клинок вошёл в склизкую плоть по самую рукоять. Сильный спазм прошёл по телу, и тварь завалилась на спину, бестолково дёргая лапами. Через пару минут она затихла, превратившись в бесформенную кучу гнилья. Из глубины, из самых недр земли раздался леденящий вой. Застыв на одной высокой ноте, он нёсся над островом, противореча самой жизни.

Бойд перекрестился:

– Во имя Господа, кто бы ты ни был, покойся с миром.

Лучи утреннего солнца пробивались сквозь витражные стёкла. Бойд сидел за столом в кабинете настоятеля. После смерти отца Дункана ему предстояло назначить нового пастыря, и, уладив последние формальности, можно было возвращаться в Лондон. Только что монах принёс мешок с почтой, которую доставил на остров лодочник. Экзорцист высыпал содержимое на стол и порылся в куче бумаг. В руки ему попался свиток с печатью епископа.

«Может, что важное?» – подумал Бойд, ломая сургуч.

Он развернул письмо и начал читать:

«Дорогой брат Дункан! С прискорбием сообщаю, что брат Бойд, экзорцист из церкви святого Олофа, скончался от моровой язвы и был похоронен на кладбище при соборе. Я не смогу прислать вам другого специалиста, пока не утихнет болезнь.

Да пребудет с вами Господь!»

Внизу стояла размашистая подпись епископа. Экзорцист с силой протёр глаза и перечитал письмо. Потом поднялся на нетвёрдых ногах и обернулся. Он вгляделся в медный диск начищенного до идеального блеска зеркала и ужаснулся.

Из призрачного небытия на него смотрело ощеренное лицо полусгнившего трупа. Нос провалился, на щеках обнажилась белая кость. Скальп с остатками волос болтался гнилыми ошмётками плоти.

– Умер от моровой язвы. Похоронен в церкви святого Олофа, – прошептал он и дрожащими пальцами потянулся к блестящей плоскости амальгамы.

В глубине отразились распухшие изъязвлённые руки, покрытые чёрной коростой засохшего гноя, а за спиной экзорцист увидел его. Господин чумы, повелитель мух… он криво ухмылялся тонкими бескровными губами. К Бойду мучительно возвращалась память. В Лондоне он был слишком самонадеян, чтобы бросить вызов самому Асмодею. Он проиграл битву и теперь был всего лишь игрушкой, посланцем, который тащил на спине котомку с заразой. Проходя по улицам городов, прося ночлега в замках и монастырских кельях, он приносил с собой дуновение смертельного ветра, запах тлена и разложения, вёл за собой полчища крыс. Крысы, сплетаясь хвостами, перебирая лапками, источали отраву. Через неделю на улицах смолкал смех, кончалось веселье и слышался траурный звон.

– Ну уж нет. Только не здесь, только не на Айоне.

Когда он вспомнил всё, то снова обрёл возможность бороться и если не победить, то хотя бы не проиграть. Старый еретик Ансельм и зеленоглазая ведьма Алиса – они должны жить, пусть и ценой его окончательной смерти. Да и какая это жизнь? Пустив в себя демона, он стал гораздо больше, чем человек, но в то же время и гораздо меньше. Он потерял свою бессмертную душу.

Бойд опрометью выскочил из кабинета и побежал по галерее в поисках келаря. В его голове созрел отчаянный план.

Увидев экзорциста, брат Ансельм отшатнулся и осенил себя крестным знамением. Он не мог видеть его истинный облик и смотрел всё на того же Бойда с прямым носом и холодными, стального цвета глазами. Но келарь явно что-то чувствовал, о чём-то начинал подозревать.

– Скорее, созовите братию. Пусть возьмут лопаты. Надо вернуться к развалинам. Мы не закончили дело у старой часовни.

Через полчаса трое монахов шлёпали вслед за доминиканцем по раскисшей тропе. Пыхтя и отдуваясь, рядом семенил брат Ансельм. Серое небо разродилось холодным дождём, но Бойду было жарко, лоб покрылся крупными каплями пота. Демон рвался на свободу, а экзорцист пытался его удержать. Осмелевшие крысы серыми тенями сновали рядом с тропой. Шелест травы, завывание ветра и мерный рокот прибоя казались Бойду траурным гимном, который поют бесы в самой преисподней.

Вот показались остовы каменных стен и свежезарытая яма с надгробным камнем. Под тяжёлым валуном экзорцист упокоил чудовище, теперь же ему самому предстояло лечь в тёмное чрево могилы.

– Копайте, – приказал он.

Маленькие, толстые, испуганные монахи принялись рыть землю. Когда яма стала достаточно глубока, Бойд спустился на дно и лёг в мокрую жирную землю.

– Прощайте, брат Ансельм. Ни о чём не спрашивайте. Многие знания – многие беды. Просто заройте меня и поставьте сверху камень побольше.

Экзорцист поёрзал, устраиваясь поудобней, потом достал кинжал. Самоубийство – страшный грех, но он не видел другого выхода.

– Давайте же! Зарывайте! – с этими словами Бойд вонзил лезвие себе в грудь.

Он ожидал боли, но ничего не почувствовал. А вот демон внутри него страшно выл и бился в чудовищных корчах. Сверху упала первая горсть земли, и вместе с ней десятки, нет, сотни крыс ринулись в яму. Бойд был всё ещё жив. Сверху падали тяжёлые комья, летели серые тела, слышались слова заупокойной молитвы, которую читал брат Ансельм. Вскоре всё стихло, экзорцист оказался в полной темноте. Влажная, глинистая земля давила на грудь, но тело не хотело умирать. Тогда он взмолился:

– Господи, если ты слышишь меня, сжалься! Дай мне покоя! Дай мне наконец умереть!

Низкое серое небо молчало. Время плавилось горячим свинцом. Пойманный в ловушку демон когтями скрёб воспалённый мозг. Бойд понял, что пройдут годы, века, тысячелетия, а он всё так же будет существовать в странном и страшном посмертном лимбе. Ведь сказал же Одран, что нет ни рая, ни ада. И Бог не таков, каким мы хотим его видеть.

– Неисповедимы твои пути, Господи!

– Эй, рыжий! – слышу я за спиной и испуганно вжимаю голову в плечи.

Но вслед за этими словами ничего не происходит, и я осторожно поворачиваюсь в сторону голоса. Слава Богу, это всего лишь тётка Тамара. От неё никаких неприятностей точно не будет. Так, поворчит разве что немного. Но она на всех ворчит. Говорят, всю жизнь такой была, даже смолоду.

– Куцы прёсьси-то? Почти ночь на дворе! Али не слышал: Павка Никиткин пропал!

Как такое не слышать? Слышал, конечно. В нашей деревне новости вмиг расходятся, даже если у кого кошка окотилась. А уж такие-то и подавно.

– Слышал, тёть Тамар, – отвечаю я, потупив голову. – Я вот токмо до колодца, вода в доме закончилась.

– Ох, бедовый! – И тётка Тамара укоризненно мотает головой. – За цельный день воды не мог набрать? Ладно, дуй быстрее, а я тут постою, пригляжу за тобой, раз некому больше.

И, видимо, что-то вспомнив, истово крестится.

– Я мигом, тёть Тамар!

Лечу к колодцу, а вёдра весело позвякивают на коромысле. Мне достаточно опустить и поднять колодезную цепь один раз: по два полных ведра воды нести до дома бывает тяжеловато, а по половинке – оно в самый раз.

Тамара зорко смотрит, как я скрываюсь за своей калиткой, и только потом уходит в избу. Она одна из тех немногих, кто в общем-то неплохо относится к бедному сироте.

Бедный сирота – это я, Ванька. Но все обычно зовут меня «Рыжий», так что я даже по утрам, глядя на себя в осколок зеркала, несколько раз повторяю по слогам: «Ba-ня». А то, чего доброго, и сам забуду, как звать. Правда, Рыжим тоже можно назвать по-разному. Одни, как та же тётка Тамара, – скорее по привычке, а другие – аккурат как исчезнувший Павка – с издёвкой, дразнясь, нешто я урод какой.

Помню, проезжала как-то через нашу местность одна городская семья. Знать, путешественники какие-то. Я, конечно, глазел с обочины на такое-то диво. И девочка, одетая не по-нашенски, совсем маленькая, вся в каких-то кружевах и бантиках, показала на меня пальцем и сказала тонким голоском: «Мамочка, смотри, какой мальчик солнечный». А высокая женщина улыбнулась ей в ответ и помахала мне рукой. Хорошие люди.

Так что никакой я не рыжий, а вовсе и солнечный, вот!

Родителей я не помню, словно их никогда и не было. Воспитывал меня дедушка Константин Макарыч. Уважаемый был в деревне человек, не то, что я. Слова ему никто не мог поперёк сказать. Да и попробуй тут скажи, когда Константин Макарыч быка кулаком промеж глаз с одного удара валил. На спор, ежели выпьет. Силы ого-го сколько было, на пятерых хватит.

И весёлый был, тот ещё затейник. Особливо если выпить, опять же. Любитель был, признаться, Константин Макарыч до хмельного. Бывало, примет с утра стаканчика три, возьмёт оглоблю побольше да как сиганёт по улице в одних портках, а оглоблей над головой крутит, да быстро так. «Я, – кричит, – Мельница! А ну, давай, кому чего перемолоть?» Шутки, значит, у него такие.

Девки со смехом врассыпную, а ветер, что от дедушкиной оглобли, им юбки до самых ушей поднимает.

Он-то меня тоже всё больше Рыжим звал, вот остальные и подхватили. Но Константин Макарычу можно было, чай, не чужой человек. Я бы без него совсем пропал. Кто б меня тогда уму-разуму научил? Хотя рука у деда ох и тяжёлая была. Доставалось мне порой крепенько. Но такая уж она, видать, наука, что полдня потом на зад сесть не могёшь.

Только вот случилась беда с Константин Макарычем. Скоро уже год будет, как я один бедую. Одному куда как труднее, но кое-как хозяйство поддерживаю. Да и из деревенских, глядишь, кто-нибудь да подсобит в чём. Забор, там, поправить помочь или пирожком угостить. Из тех, кто подобрее. А остальные – это вот это «рыжий, рыжий, куда прёшь». Тяжко мне без тебя, дедушка, очень тяжко.

Поел картохи с хлебушком, запил водой – и стало как-то повесельше. Но к пустой избе всё никак не привыкну. Ну то есть как к пустой? Без дедушки. Сейчас бы, наверное, сидел Константин Макарыч на скамье, шумно хлебал чай с сахаром вприкуску да щурился на огонь. А может, и рассказывал бы что интересное, если настроение было.

Рассказчиком дедушка был – заслушаешься. Он ведь где только в жизни не побывал, кем только не работал, прежде чем тут, в деревне, осесть. Всяких диковинок насмотрелся. И про ночи белые рассказывал (это когда ночь, а светло, словно день), и про сияние северное – вот уж, поди, красота!

Хотя дивности всякие – они в разных местах могут случиться. Даже в наших краях. Дед сказывал, что в молодости гулял он как-то на свадьбе в соседнем селе. Жаботино, кажется. Сейчас от того села одно название и осталось. Ну так вот. Выпил Константин Макарыч самогона местного преизрядно, выдрал жердь из забора и давай на улицу – в игру, значит, свою любимую играть.

А только все, кто на улице был, не от него врассыпную, а напротив – с визгами да воплями к нему за спину. Остановился дед, озадачился: что ещё за такое творится, никаких тебе юбок вздымающихся, это же никакого веселья нет.

Смотрит Константин Макарыч, а навстречу ему со всех ног, точней, копыт, свинья несётся. И такая свинья, что всем свиньям свинья. Окраски какой-то буро-пегой, какой у свиней отродясь не бывает, ростом почти с молодого бычка, глазищи злющие, а клыки – что у твоего кабана. А один клык свежей кровью перемазан. Знать, задела кого бешеная свинья, оттого все и бежали толпой, на оглоблю Константин Макарыча внимания не обращая.

И летит этакая страхолюдина прямиком на моего деда. Ну, тот никогда робкого десятка не был, а уж опосля самогона и подавно. Упёрся ногами покрепче, дождался, когда страшилище подбежит, да поперёк рыла оглоблей и перетянул. Взвизгнула свинья и с копыт повалилась. «Ну всё, – подумал Константин Макарыч. – Насмерть зашиб». Ан нет. Полежала та свиноматка минуты две, хрюкнула, поднялась на ноги и дала стрекача.

А на следующее утро пришла к дедовой жене, бабушке моей Маланье, вдова одна с того Жаботина. Лицо белой тряпкой перевязано, разговаривает, а сама аж кривится от боли. Смотри, мол, Малаша, чего твой Коська непутёвый спьяну учинил.

Так что чудеса – они порой рядом совсем, только руку протяни. Это я только, сколько руки ни протягивал, никаких чудес так и не видал. Невезучий я, невезучий.

Теперь только мы с Чернышом вдвоём в избе и остались. Черныш – это котейка мой. Старый уже, на один глаз не видит, а всё одно – живое существо. И не обидит никогда. Наоборот даже: доковыляет до меня, заберётся на колени и песенки свои кошачьи поёт. А от них и на сердце какая-никакая радость. Вот кошки – они не человеки, а ещё говорят, что в них души нет. Врут, небось. У моего Черныша точно есть. Может, маленькая да кривая на один глаз, а всё равно есть, никак не может не быть.

Так я и заснул на скамейке, у печки пригревшись, с Чернышом на коленках.

Вдруг раздаётся скрип открываемой двери, и я вскакиваю со скамьи, просыпаясь. Недовольный Черныш, мявкнув, сваливается с коленей, сумев, как и все кошки, приземлиться на все четыре лапы, и начинает злобно шипеть, что для него вообще нехарактерно. Я же запер дверь на щеколду. Или нет?!

Сердце испуганно подпрыгивает куда-то к самому горлу, а в комнату заходит Константин Макарыч собственной персоной, насмешливо ухмыляясь половинкой рта. Вторая половина, как и вся правая сторона лица, выглядит как густой мясной фарш, из которого торчит наружу белая кость.

– Ну что, Рыжий, – говорит дедушка, – совсем взрослый стал? Пожалуй, можешь уже и стаканчик со стариком махнуть.

И Константин Макарыч протягивает руки к буфету. А руки-то у него грязные-грязные. И фуфайка такая же грязная, а с неё на пол падает земля и прелые листья.

Бутылки в буфете, конечно, никакой нет, и дедушка резко разворачивается ко мне, недобро глядя оставшимся глазом.

– Никак вылакал всё, поганец? – шипит Константин Макарыч. – А ну-ка, скидывай портки!

При этих словах я падаю со скамьи и просыпаюсь теперь уже окончательно. Из угла на меня недоумённо смотрит до этого мирно дремавший на полу Черныш. Привидятся же страсти такие!

Но дверь я на всякий случай проверил ещё раз. Заперта была, как и должно быть. А потом уже лёг спать, как положено, раздевшись и под одеяло. И проспал до первых петухов. Слава Богу, никто больше не являлся.

Петушок будит меня кукареканьем точно в срок. Пора задавать скотине корма. Хозяйство у меня небольшое, но работы требует. Один порось, гусак с гусыней, петушок да четыре курочки. Не считая Черныша, само собой. Надо потом, пожалуй, на реку сходить. Авось да поймаю чего. Не только себе на ужин, но и скотинке сварить. А то худые они у меня: корм беречь приходится, давать строго по норме.

И тут я понимаю, чего дедушка во сне являлся. Сегодня же аккурат год исполнился, как Константин Макарыч преставился. Навестить надо. А рыбалка подождёт – путь неблизкий. Схожу на вечерний клёв, Бог даст.

Крадучись, иду по деревне. Авось никто из моих обидчиков не увидит и следом не увяжется. Без них тошно, день-то ведь сегодня какой.

Когда деревня скрывается за поворотом, я облегчённо выдыхаю. Повезло. Никто не увидел. Срываю по дороге то там, то тут остатки поздних осенних цветов. Негоже к любимому дедушке с пустыми руками приходить.

Только порадовался-то вот преждевременно. Я встречаю их возле самого леса. Закадычную троицу из шайки-лейки пропавшего Павки. Двойняшки Игнатьевы и носатая Ульянка. За хворостом, знать, пришли.

– Рыжий! – радостно вопит противная Ульянка и тычет в меня пальцем.

– Рыжий, рыжий! – радостно подхватывают Игнатьевы.

А я сжимаю в руках цветы и молча прохожу мимо, углубляясь в лес. Задиры на всякий случай сторонятся. Я-то никогда никого не трогал, да и они всегда в большинстве. Но, видимо, то ли лицо у меня сегодня такое, то ли в неполном составе да ещё без толстяка Павки, который самый старший, близко подойти не решаются.

– Рыжий влюбился! – радостно кричит Ульянка в спину. – Лешачихе цветы понёс!

Близнецы заливисто хохочут.

Ах вы… Разворачиваюсь, сжимая кулаки, а в лицо мне прилетает липкий ком глины, оставляя на носу и щеках россыпь грязных пятен.

– Конопатый! – довольно вопит кто-то из двойняшек.

И вся троица убегает прочь, решив, что с меня на сегодня достаточно.

Убедившись, что они действительно не идут за мной, я вскоре сворачиваю на едва намеченную тропинку и дохожу по ней до приметной раздвоенной берёзы.

– Цветочков вот тебе принёс, Константин Макарыч, – говорю я негромко и кладу букетик под берёзу. – Как тебе там сейчас лежится? Вдвоём-то всё, небось, повеселее?

Здесь, совсем рядом с дедушкой, прикопал я и противного Павку. Всё той же самой лопатой.

Никто мне на вопрос, конечно, не ответил, только дятел где-то простучал по дереву.

А клёв вечером удался. С полведра огольцов наловил. И больше бы поймал, если бы меня пастух дядька Семён не прогнал. Иди, мол, Рыжий, домой, темно уже, а то и так, грят, Ульянку никак найти не могут.

– Давай быстрее, бабушка блины напекла, остынут же! – крикнула Арина сестре.

– Да, да, сейчас иду.

Настя медленно слезла с печи и подошла к столу. Там уже стояли тарелки со щами и блинами, распространяя по дому такой знакомый и аппетитный запах. Еду, что стряпала бабушка, с аппетитом кушали все. Многие женщины в деревне, как молодые, так и старые, завидовали её кулинарным способностям.

– Сначала суп ешьте, потом блины, а то знаю я вас, – донёсся из печного угла голос Глафиры Матвеевны.

– Конечно, бабушка, – сказала Арина и принялась за еду.

За окном царил полумрак. Зимой в этих местах дни становились совсем короткими. Уже к половине пятого небо окрашивалось в тёмно-синий цвет, а тени, эти вечные предвестники ночи, заполняли всё вокруг. В такое время совсем не хочется выходить гулять, а только сидеть дома и слушать бабушкины рассказы.

Глафира Матвеевна знала невероятное количество старинных преданий. И как только она смогла всё это запомнить? Впрочем, девочка знала, что её бабушка совсем не простая. Все в деревне тайком шептались о ней. Злые языки поговаривали, что она ведьма. Настя понимала, почему о Глафире ходят такие слухи. Эту старую женщину многие боялись, а уж местный поп Никанор и вовсе говорил о ней с брезгливым страхом. Глафира Матвеевна редко ходила в церковь. Находясь в избе, никогда не крестилась перед святыми образами, никогда не пела песни вместе со всеми на праздниках. В ней присутствовала странная отчуждённость. Видевшие её в первый раз говорили, мол, это от старости интерес к жизни пропал. Но те, кто повнимательнее, замечали, что она пристально изучала людей, словно каждого насквозь видела.

Как-то раз летом Арина, когда ещё совсем маленькая была, гуляла в лесу и что-то съела, то ли гриб, то ли ещё чего. Только лицо у неё распухло, жар поднялся ужасный, лежала, бредила и пить просила. Лекарь только руками развёл, сказал, ни с чем таким раньше не сталкивался. Никанор принялся молитвы читать и святой водой брызгать направо-налево, да всё без толку. А Глафира Матвеевна взяла корзинку и отправилась в лес. Вернулась с какими-то травами и кореньями, всю ночь что-то варила у печи и под утро дала несчастной внучке зелье. Вскоре Арине легче стало, а потом и вовсе на поправку пошла. Долго после этого по деревне слухи ходили, а Никанор, как-то перепив браги, вообще заявил, что Глафира с нечистым водится, а исцеление ей дьявол помог совершить. Однако сплетни сплетнями, а за советами к ней ходили, многим помогла она от хвори избавиться. Поп только ворчал себе тихо в бороду, но гонений на неё не устраивал.

Арина с сестрой быстро поужинали. Оставшиеся вечерние часы пролетели незаметно. Вскоре вернулся отец. Мать с Ариной отправились спать, а Настя решила помочь бабушке с рукоделием. Любила она шить. Тихая неторопливая работа успокаивала, помогала отвлечься от тяжёлых мыслей, если они одолевали. Ну а коли рядом Глафира Матвеевна, то и вовсе скучать не приходилось.

Они сели на одну скамью, поставили между собой две свечи и принялись за работу. На улице окончательно стемнело, поднялась метель, вой ветра слышался сквозь толстые брёвна избы.

– Бабушка, а почему ты так далеко в лес ходишь? Ведь опасно это.

– Лес лентяев и глупцов не любит, им опасно, а ведающего человека он хлебом-солью встретит, а то ещё и жизнь спасёт.

– Но там, бывало, люди пропадали.

– Если в лес идёшь, а в голове ветер гуляет – жди беды. К нему с почтением относиться надо. Тогда и он тебя уважит. А кто в лес от балды гулять идёт, аль зло какое затаил, то и получит по заслугам. Иль заблудится и с голодухи помрёт, иль зверь какой задерёт.

– А как так в лес ходить, чтобы не сгинуть?

– Лес сам подскажет, что угодно ему, только слушать и смотреть внимательно надо. Есть такие места, куда лучше не ходить, а есть такие, где тебе самое раздолье.

– А как их различить?

– Если слышишь, как птицы песней заливаются, видишь, что трава кругом сочная и зелёная, знай: место к тебе расположено, и лес тоже. А вот если путь твой тернист, часто сквозь кусты да сучья продираться приходится, птиц не слышно, да деревья жухлые, печальные, знай: гибельное это место, сторонись его.

– Но ведь на хороших тропинках тоже заблудиться можно.

– Не заблудишься, коли за дорогой смотреть внимательно будешь. Лес вальяжностей не прощает, наказать может сурово. Зато если в травах ведать, то он тебе верный и незаменимый друг.

– А зимой ты редко туда ходишь, это потому, что трав нету?

– Зимой лес во власти Мары-Марены. Спит. Сковывает она его ветрами да снегами лютыми. Делать там нечего, разве что кора некоторых деревьев полезна бывает, но эти древа и места знать надо.

– А кто это – Мара?

– А, – Глафира Матвеевна махнула рукой, – ничего-то вы нынче не знаете, а зря. Это сама смерть, сама зима, холод лютый – спутник её, вьюги да метели – воины её, она та, кто владычествует в смерти. Её верные слуги – мороки, они и голову задурманить могут, и тело заморозить. Они часть её сети колдовской.

– А батюшка говорил, что нет никаких богов и богинь, а бесы всё это. В Библии, говорил, написано.

– Батюшка этот больше в браге, чем в Библии, разбирается. Не любит меня, стервец. Но и не гонит, правильно делает, а то я ведь тоже ему его грешки попомнить могу.

– А какие грешки?

– Придёт время, может, и расскажу, а пока тебе эти знания без надобности, – строго сказала Глафира Матвеевна.

– А как хоть выглядит эта Мара?

– У неё много обличий. Кому-то является светловолосой девой с серпом в одной руке да отрезанной головой в другой. Кому – старухой, у которой змеи по всему телу ползают. Кому-то – в виде птицы чёрной и огромной. Но тот, кто хоть раз заглянул в глаза её, не жилец. Мой батька мудрый ведун был. Много знал, много умел, да, увы, и много в могилу унёс, не успев мне передать. А жаль.

– А он видел её?

– Издалека. Рассказывал, что в облике старухи пришла – сгорбленная да в лохмотьях вся. Но он не дурак был, как мороков почувствовал, сразу из тех мест дёру дал, потому как не тягаться ему с той, что владычествует в смерти. Вообще, видеть её не к добру, год по ту пору неудачный выдался, неурожайный, да и народу много померло от хвори всякой. Ты давай шей, не отвлекайся, а то сидишь, уши развесила, а дела не делаешь.

– Да-да, конечно.

Настя продолжила шить рубаху. Дальше они сидели молча. Вскоре глаза девочки начали слипаться, веки потяжелели. Она задула свечу, отложила в сторону рубаху со спицами и залезла на печь спать. Её не покидало то самое чувство лёгкой тревоги, которое всегда появлялось после страшной сказки. Настя очень ярко представила себе, как сейчас бродит по лесу эта злая Мара и ищет одиноких путников.

Настя вскоре позабыла про тот вечер. Дни шли своим чередом. Она помогала матери по хозяйству и старательно училась рукоделию. Пришёл февраль.

Однажды вечером они вышли с Ариной гулять и решили поиграть в прятки.

– Давай в этот раз поглубже в лес уйдём. Там хорошо можно прятаться, пока ещё сугробов сильных не намело.

Действительно, в начале этой зимы снега выпало на удивление мало.

– Не стоит, опасно оно, да и вечер уж скоро, – сказала Настя.

– Ну, тут рядом с домом мы все места уже знаем, прятаться негде, надо другие поискать.

– Давай, только далеко не пойду.

– Конечно, далеко не надо.

Сёстры отправились в лес, не замечая, что дом, да и всю деревню, уже не видно из-за веток.

– Ты первая маешься, – сказала Арина.

– Почему я?

– В тот раз я первая была.

– Ну хорошо, давай прячься.

Анастасия села под большой сосной и, закрыв глаза, принялась считать. Ей никогда не нравилось маяться, искать она не умела. Часто Арина сама выходила из своего укрытия, когда уже замерзала или играть надоедало. А вот Насте от сестры спрятаться редко удавалось. Та всё время отыскивала её, даже если она пряталась в самых неожиданных местах. Так вышло и на этот раз: Настя бродила по лесу, ища сестру за стволами сосен, за сугробами и густыми зарослями кустов, которые без листьев напоминали ворох иголок. В таких бесплодных поисках прошло полчаса. Настя всё больше удалялась от деревни вглубь леса. Уже смеркалось.

– Ну ладно, Арин, выходи! Я устала тебя искать!

Ей ответили лишь поднявшийся лёгкий ветерок да деревья. Высокие сосны безмолвно качали кронами, словно родители, смотрящие на провинившегося ребёнка.

– Арин! Хватит уже!

Внезапно где-то впереди раздался смешок. «Ах вот ты где!» – подумала Настя. Она решила тихо подкрасться к сестре со спины и напугать. Настя обошла большой сугроб справа и быстро побежала вперёд.

– Ага! Попалась!

Но вместо Арины она обнаружила лишь нетронутый снег. Настя нахмурилась. В этот момент снова раздался смешок, только на этот раз он прозвучал из-за стоявшей неподалёку сосны.

– Эй, перебегать нельзя!

Настя устремилась к дереву, но и там не оказалось никого. Девочка принялась нервно покусывать губу. Небо приобрело зловещий тёмно-синий цвет.

– Ну всё! Пошли домой! – крикнула она и двинулась в обратном направлении.

Настя шла вперёд в полной уверенности, что сестра сейчас выскочит из-за деревьев и догонит её. Однако никто за ней не последовал.

– Арина, я устала играть! Уже поздно! Пошли домой!

Поднялся ветер. Лицо неприятно покалывали снежинки. Настя поняла, что Арины нигде нет, а она зашла слишком далеко. Чувство лёгкой тревоги неприятно кольнуло сердце. Девочка стремительно зашагала в обратном направлении, надеясь вскоре вернуться в деревню. Но уютные домики всё не показывались, только высокие сосны сменились низкими густыми елями. С каждым шагом уверенность Насти в правильности выбранного направления становилась всё меньше. Уже почти стемнело. Ели приобрели тёмный оттенок. Они грозно обступали несчастную заблудившуюся девочку, словно притаившиеся в засаде хищники. На затянутом тучами небе не было видно ни луны, ни звёзд. Где-то вдалеке раздался волчий вой. Настя почувствовала, как паника постепенно овладевает ею. Рот уже открылся для громкого крика, но она быстро подавила это желание, опасаясь того, что вопль привлечёт волков. Она села и тихо заплакала. Пальцы рук и ног уже начали мёрзнуть. Настя вспомнила, чему учила бабушка.

«Если заблудишься в лесу, – говорила она, – внимательно слушай. Глаза обмануть могут, уши надёжней». Девочка стала внимательно вслушиваться в окружающие звуки, но не могла различить ничего, кроме шума деревьев и свиста ветра. Внезапно вой повторился, только звучал он уже гораздо ближе. Девочка сняла варежку, облизала палец и выставила его вверх. Ветер дул как раз в сторону зловещего завывания. Ветер несёт запах, вспомнила она слова знакомого охотника, друга отца.

Волки могут учуять её!

Настя встала и побежала в противоположном направлении. Встретить волчью стаю означало верную смерть.

Она бежала довольно долго, ноги вязли по щиколотку в снегу. Наконец девочка остановилась, мышцы ног ныли, горло горело огнём, похоже, она его уже застудила. Дальше Настя пошла быстрым шагом, идти становилось всё труднее, ели в этом месте росли более плотно, приходилось пробираться через их колючие ветви.

Вдруг она заметила какое-то движение справа. Настя резко повернула голову, там никого не оказалось, но девочка явно чувствовала чьё-то присутствие. Стало холодно, нестерпимо холодно. Теперь что-то мелькнуло слева. Настя повернулась туда и увидела нечто, заставившее её содрогнуться.

В воздухе над сугробом колыхалась студенистая масса, источавшая ужасный холод. Тварь была полупрозрачной: небо, ели и горизонт переливались внутри неё жидкой массой. Настя закричала и бросилась бежать. Она чутьём понимала, что неизвестное существо отнюдь не желало ей добра. Девочка бежала, колючие ветви хлестали её по голове и плечам. Она нутром чувствовала, что эта невообразимая тварь преследует её. Спина по-прежнему ощущала жуткий холод. Существо появлялось то справа, то слева от своей жертвы.

И вдруг оно исчезло.

Настя поняла это скорее интуитивно. Она с разгона плюхнулась лицом в снег, заползла под ветви ближайшей ели и свернулась там клубочком. Сердце бешено колотилось, из носа ручьями текли сопли, в горле словно застрял кусок льда. Но жуткий мороз, источаемый неизвестной тварью, исчез. Девочка закрыла рот варежкой, чтобы чудище не услышало её шумного дыхания.

Хотя могло ли оно слышать? Так Настя пролежала довольно долго.

Наконец она осторожно выглянула из-под ели. В лесу воцарилась глубокая ночь, тучи рассеялись, и на небе появился месяц. Настя вылезла наружу и увидела, что находится на краю огромной поляны. В свете месяца снег источал приятное бледно-жёлтое мерцание. Лес словно погрузился в сновидения, и никакие звуки не тревожили его глубокий сон.

Вдруг впереди Анастасия увидела человеческую фигуру. Та быстро к ней приближалась. Девочка снова скрылась в ветвях и принялась смотреть оттуда.

Женщина. По поляне шла женщина.

Сначала Насте захотелось выйти и попросить её о помощи, но необъяснимый страх удержал её от этого. Когда она пригляделась получше, то увидела, что «шла» не совсем точное слово. Незнакомка скользила по снегу, нисколько не проваливаясь и не оставляя следов. Одета она была в чёрное платье, красивое, но сильно изорванное, невероятно длинный подол волочился по сугробам. Когда загадочная женщина подошла ближе, Настя смогла разглядеть лицо. В нём присутствовало нечто величественное, дворянское. Идеально ровные дуги бровей, алые губы, тонкие аристократические черты лица, бледная, почти белая кожа. Неестественно длинные тонкие пальцы заканчивались острыми ухоженными ногтями чёрного цвета. На шее красовалось украшение в виде черепа, на поясе висел короткий кинжал с большой расписной рукоятью. Словно царица из сказки.

Вдруг женщина остановилась и подняла вверх правую руку. Откуда-то с неба прилетел огромный ворон и сел ей на запястье. Перья его сияли стальным блеском, когти казались неестественно большими и сверкали в свете луны как антрацит. Настя посмотрела на глаза птицы, и у неё перехватило дыхание. Зрачки отсутствовали. Глазницы светились кроваво-красным светом. Ворон открыл клюв и каркнул во всё горло. Звук был настолько громким, что девочка прижала руки к ушам. Эхо вторило ворону. Вдруг женщина повернулась и посмотрела прямо Насте в лицо. В глазах незнакомки отражалась ледяная бездна, полная страданий и ужаса. Они поглотили сами мысли девочки. Она не успела даже закричать и провалилась в беспамятство. Последнее, что она увидела, – сотни полупрозрачных расплывчатых тварей устремились к ней.

* * *

Иван сидел на скамье и тревожно смотрел в окно. Уже стемнело, а его дочки всё не возвращались. Ведь, если они заблудятся в лесу, беды не миновать, искать придётся долго. Вдруг в дверь в сенях сильно застучали, его жена кинулась открывать, и в следующую секунду в избу вбежала перепуганная Арина.

– Настя потерялась!

– Где?

Иван подошёл к дочери.

– Там, – Арина махнула рукой, – мы там в прятки играли, а она ушла куда-то, я даже не заметила.

– Эх, – вздохнул Иван и принялся собираться.

– А где играли?!

Из-за печи вышла Глафира Матвеевна.

Никогда её ещё не видели столь встревоженной. Она буквально буравила взглядом вошедшую Арину.

– Там, в лесу. Я спряталась, а Настя ушла туда, дальше.

– Вот ведь безалаберные! И кто вас только в лес пустил?!

– Пойдём искать, – сказал Иван, натягивая валенки.

– Обожди идти, темень кругом, а ты леса толком не знаешь, – строго сказала Глафира.

– Как не знаю?! – спросил Иван.

Но, заглянув в глаза тёщи, отступил: в них читалась такая сила и решимость, что он невольно дрогнул.

– Ждите меня! – сказала она, закутываясь в шаль и надевая валенки.

– Хорошо. А если не вернётесь? – спросил Иван.

– А коли не вернусь, то за мной не идите.

С этими словами старуха закончила одеваться и вышла в сени.

Повисло тягостное молчание. Иван сидел у окна и смотрел в пол. Его жена Варвара занималась стряпнёй у печи. Арина забралась на печку и там тихонько плакала.

– Одно слово – ведьма, – прошептал Иван.

– Мне иногда и самой с ней страшно, – раздался из печного угла голос Варвары. – Когда я маленькой была, она ещё чаще в лес ходила да дома чёрт-те что устраивала. Разложит дощечки, вырежет на них знаки тайные и давай распевать не пойми что. Мне строго-настрого запретила нос в её дела совать. Говорила, что слабая я, не для меня эти знания.

– Да слышал я это всё! Ведьма не ведьма, главное, пусть Настюшку найдёт.

Отец Насти порой злился на тёщу за её заносчивый нрав, но очень уважал и ценил. Как-то раз местный кузнец Гаврила вздумал о ней дурно отозваться, так дело до драки дошло, их потом мужики еле разняли. В деревне все знали: Иван своих в обиду не даст.

В тревожном ожидании минуты казались часами. Иван уже взял ружьё и принялся надевать тулуп, как вдруг дверь распахнулась и в избу, тяжело дыша, ввалилась Глафира Матвеевна с Настей на руках. Губы и лицо у девочки были бледными.

– Наконец-то! Где она была?! – спросил Иван.

– Под елью у поляны лежала, далеко в лес дурочка забрела, а ведь говорила… – прохрипела старуха и положила внучку на скамью.

– Как она?

Иван с Варварой подбежали к дочке.

– Закоченела она. Ножки ей растирайте. А я ручонками займусь, главное, чтобы не отморозило.

Настю быстро раздели, растёрли ей руки, ноги и щёки, а после положили греться на печку. Иван улыбался, Варвара и Арина плакали от радости. Но Глафира Матвеевна с мрачным видом села у окна, что-то разглядывая в ночной мгле, и бормотала себе под нос. Поначалу отец Насти не обращал на это внимания, но одно услышанное слово заставило его насторожиться.

– Кощный день, – шептали губы старухи, – кощный.

* * *

Настя сильно простудилась, но постепенно шла на поправку. Бабушка натирала её специально приготовленными мазями, поила еловым настоем. Девочка не рассказала ничего примечательного. Просто заблудилась, побежала вглубь леса от волков и заснула под деревом.

Однако Глафира Матвеевна теперь стала вести себя с ней по-другому. Она почти не разговаривала с внучкой и вообще старалась избегать её. Во всём поведении старой женщины читалось беспокойство, она часами сидела и напряжённо смотрела в окно, при этом губы её беззвучно шевелились. Пару раз она ходила в лес и не возвращалась оттуда очень долго. Теперь Глафира Матвеевна тщательно запирала двери перед сном и повесила в сенях амулет.

Родители смотрели на это сквозь пальцы, решили, что старушка просто переволновалась. Но Настя отнеслась к этому серьёзно: бабушка больше не рассказывала ей сказок, не обучала рукоделию, а любые попытки заговорить резко пресекала. Сначала девочка подумала, что Глафира Матвеевна винит её за эту выходку с походом в лес. Как-то раз она подошла и извинилась перед ней за это. Но старая женщина отреагировала совсем уж странно.

– Тебе не за что извиняться, – сказала она, пристально смотря внучке в глаза, взгляд её выражал глубокую печаль, – это мне, дуре старой, вовремя думать надо было.

Затем она отправилась к печке готовить ужин. От Насти не ускользнула странная дрожь в её голосе. Старушка явно чего-то боялась. Но только вот чего именно?

Весь вечер девочка думала об этом. Вдруг её осенило: она не могла вспомнить, как заснула под елью. Что же произошло там, в лесу? Она бежала от волков, а потом… потом провал. Очнулась уже дома на руках у Глафиры Матвеевны. Что-то здесь было не так. Дурные предчувствия охватили её. Она стала слабеть. Иногда ей беспричинно хотелось спать, хотя ложилась и засыпала вовремя.

Однажды ночью Настя уснула прямо у окна.

Проснулась она от дикого стука в сенях. Кто-то яростно тряс дверь и бил в неё ногами. Настя соскочила с печи и принялась будить отца.

– Бать! Бать! Вставай!

Отец не реагировал. Дочь продолжала тормошить его за плечо.

– Ну же, ну же! Вставай, к нам стучатся!

Она дотронулась до его шеи и отдёрнула руку. Тело на ощупь напоминало замёрзшее мясо. Анастасия бросилась за свечой. Удары в дверь оглушали, раздался треск. Девочка зажгла свечу и поднесла её к отцу. Её крик сотряс стены не меньше ударов. Отец лежал мёртвый. На лице батьки читалось выражение ужаса. Неестественно выпученные глаза не мигали, рот застыл в немом крике. Его словно заморозило. Анастасия бросилась к матери и закричала ещё сильнее: Варвара обнажённая спала на печи вечным сном. Всё её тело выгнулось мостиком. Её голова и пятки находились достаточно близко друг к другу, а грудная клетка выпирала дугой наружу, сверкая рёбрами. В этот момент дверь с треском слетела с петель, в воздухе закружила труха и опилки. Задул ледяной ветер. В дверном проёме возникла знакомая величественная женская фигура.

«Где же я её видела?» – подумала девочка.

Женщина медленно приближалась к Насте. Всё тело девочки словно окаменело, по венам заструился смертельный холод.

– Подойди ко мне, дитя моё.

Звук её голоса проникал в уши и, казалось, обжигал холодом барабанные перепонки. Женщина подошла и заключила девочку в объятия. Всё тело охватил холод. Из последних сил Настя закричала.

И проснулась.

Она стояла посреди комнаты. Её трясла за плечи Глафира Матвеевна.

– Бабушка. Мне приснился такой ужасный сон!

Настя уткнулась в плечо старушке и тихо заплакала. Но та вдруг отпрянула от не.

– Эх, угораздило же тебя в лесу в кощный день заблудиться.

– Что случилось, бабушка? – всхлипнула Настя.

– Лиха беда пришла. Ты ж в лесу Мару встретила. А оно к беде большой. Я как тебя в лесу нашла, сразу поняла, что к чему. Ты когда лежала, глаза у тебя открытые были, да такой в них страх стоял, что и я содрогнулась. Поглотили тебя чары её. Ты одной ногой уже в Нави стоишь, да и нас с собой туда утянешь.

– П-почему? Я что, умру?

– Надо было тебе всё как на духу рассказать тогда, да пугать тебя не хотела. Ну да ладно, чего теперь огород городить? Батька мой сказывал, что как-то в лесу охотник пропал. Но нашли его потом, в деревню притащили, дома отогрели. Простудился он, но от хвори избавился уж больно быстро. Жена его говорила, что во сне он почему-то ходить начал да распевать при этом что-то. А потом в деревне той мор начался лютый. И никто не знал, что за хворь такая с людьми приключалась. Только тела окоченевшие находили. Кто поумнее был, из деревни ушли, тем и спаслись. Батька мой сразу смекнул, что Марены чары это всё.

Настя тяжело дышала.

– Она сама людей просто так в Навь утащить не может. Ей радари нужны, что силу её в явь принесут для умерщвления живота всякого. Вот ты сейчас по дому ходила да радения ей распевала, мор на людей призывала.

– Я? Пела?

– Пела, пела, тихо так да складно. Скоро Мара явится сюда – и тогда горе нам всем.

Настя побледнела. Она села рядом с бабушкой и дрожащим голосом рассказала ей свой сон. И зарыдала.

– Да, скоро двадцать девятый лунный день. День полного её могущества. И нашей погибели.

– Что… что делать мне?

– Вот уж чего не знаю, того не знаю. Пока ты с нами, Мара до нас добраться всегда сможет. Ты её чарами крепко скована. Ступай, спи. А я посижу пока, покумекаю.

Утерев слёзы, Настя отправилась спать. Но уснуть смогла лишь под утро. Ей снова приснился кошмар. Она летела над тёмными страшными лесами, две холодные полупрозрачные твари держали её за руки. Она кричала, плакала, умоляла их остановиться, но они не слушали её.

* * *

Следующие дни для Насти прошли словно в тумане. Она разговаривала, занималась обычными делами, помогала матери по хозяйству, но мыслями была далеко. Делала всё на автомате. Рассудок девочки поглотил один вопрос.

Что же теперь делать? Как избавиться от этой страшной женщины Мары, если даже бабушка не знала как?

Кошмары преследовали Настю каждую ночь. Там она то шла по заброшенной деревне, занесённой снегом, где повсюду лежали замёрзшие трупы, то парила над лесом вместе с бесформенными существами, но всегда в этих снах появлялась она, царица смерти.

Бабушка стала ещё более нелюдимой. С утра уйдёт в лес, а вернётся только под вечер. Что она там делала, никто не знал. Отец с матерью старались не обращать на это внимания, но смутная необъяснимая напряжённость воцарилась в их доме. Полностью пропало чувство единства и взаимоподдержки. Все стали замкнутыми, раздражительными, даже есть за стол садились молча. Глафира Матвеевна вообще перестала готовить еду, и эта обязанность целиком легла на плечи Варвары.

Пока ты с нами, Мара до нас добраться всегда сможет.

«Я обречена».

Ты одной ногой уже в Нави стоишь.

«Я уйду этой ночью. Пусть Мара заберёт меня к себе, но отца с матерью и сестрой не тронет», – решила она.

Когда все уснули, Настя тихонько слезла с печи, быстро оделась и вышла на улицу. Она не заметила, что бабушка тоже не спала и пристально наблюдала за ней, прищурив глаза. Снаружи бушевала метель.

* * *

Глафира Матвеевна проследила за внучкой, затем осторожно слезла с печи следом. Она прекрасно поняла, что у Насти на уме. Сама не раз думала об этом. Девчонка оказалась гораздо сильнее, чем она предполагала. Не чета своей матери, в деда пошла. Но бесстрашие этой бедняжки происходит от того, что не понимает она, с какими серьёзными силами играть вздумала.

Глафира Матвеевна не сказала ей ещё об одной тайне, которую поведал ей отец. Перед смертью старый ведун учил дочь особым ритуалам – волхованию смерти. Их он освоил, когда обучался у волхвов-чернобожников.

«Смерть открывается лишь перед тем, кто не убоится её, – говорил он. – Когда змей из недр земли рвётся убить тебя, прыгни прямо в его пасть – и поймёшь, что смерти нет».

Мара для тёмных волхвов была не только грозной смертью, но и той, что запускает колесо жизни. Увы, она требовала жертв, ибо, чтобы насытить живу, нужны мертвецы, хорошее древо растёт на месте погребения. Сегодня наступил двадцать девятый лунный день, Мара вскоре придёт сюда. Но Глафира Матвеевна знала, как ублажить её. Жертва решит всё. Бабушка начала одеваться. В тулупе был спрятан специальный ритуальный нож.

* * *

Настя медленно шла к лесу. Ветер дул прямо в лицо. Метель словно пыталась выцарапать ей глаза снежинками. «Пусть Мара заберёт меня, – думала девочка. – Останусь там и замёрзну». Пока идти было ещё легко, но вот когда начнутся лесные сугробы… Об этом Настя старалась не думать.

Лес встретил её ужасным гулом. Сосны в неистовом экстазе хлестали друг друга ветвями. Казалось, всё вокруг источало неистовую злобу. За последние ночи выпало много снега, потому Настя двигалась очень медленно. Сугробы доходили ей почти до колена.

Внезапно девочка остановилась и съёжилась от страха. Из-за сосен медленно вышла она.

Мара.

Всё такая же величественная и грозная. Она быстро приближалась к Насте, скользя по снегу. На её плече сидел огромный ворон. Вокруг кружили полупрозрачные твари. В их поведении чувствовалось веселье. Они летали то тут, то там, выписывая причудливые виражи. Женщина улыбалась. Настя прикрыла рукой глаза, стараясь не смотреть на неё. Она склонила голову, покорно ожидая своей участи.

– Гой Черна-мати! Гой Мара-ма!

Настя обернулась, недалеко от неё стояла бабушка, подняв вверх правую руку.

– Ай же ты еси Мара-матушка, ночи владыка! Дозволи нам тебя величати обрядивом почестным! Прими живу в дар себе! Оставь младую душу! Прими радаря своего в объятия Навьи! Приди ко мне, тебя чтущей! Приди ко мне, тебя в ночи радеющей! Приди со слугами грозными да вьюгами морозными! Забери меня с собой в царство Нави тёмной!

Внезапный порыв ветра сбил Настю с ног. Поднялся самый настоящий буран. Мара посмотрела на бабушку, потом взмахнула рукой. Глафира Матвеевна застыла на месте. Потом достала из кармана тулупа нож. Настя пристально вгляделась в её лицо. Взгляд старой женщины стал совсем другим. Застывшие выпученные глаза не щурились и не мигали, снежинки попадали на белки глаз и таяли.

«Бабушка решила сразиться с Марой?» – подумала Настя.

Глафира Матвеевна распахнула тулуп, вонзила нож себе в живот и резким движением вспорола его до грудины. Поток крови и кишок хлынул на снег.

– Бабушка! – закричала Настя.

Но та явно её не слышала, старушка вытащила окровавленный нож и ударила им себя в сердце.

– Не на-а-адо! Бабушка, не надо!

Истекающая кровью Глафира Матвеевна одним движением перерезала себе горло. Настя заметила, что снежные вихри сосредотачиваются как раз рядом с жертвой. Вокруг неё образовывалось подобие снежного смерча. Девочка больше не чувствовала ни холода, ни порывов ветра рядом с собой. Глафира Матвеевна стояла и хрипела, кровь хлестала отовсюду, из живота свисали кишки. Внезапно откуда-то извне на старушку устремился поток воздуха невероятной силы. Рана на её шее стала шире, затем ещё шире, раздался треск, и голова старушки упала на снег рядом с телом.

– Не-е-ет!!!

Зажмурившись, Настя закричала и закрыла лицо руками. Вдруг снежный буран стих. Девочка открыла глаза и огляделась вокруг. Мара исчезла, кругом воцарилась тишина. Лишь безмолвный лес да мёртвое тело близкого человека рядом. Настя села и тихо заплакала. Мара забрала бабушку вместо неё, чары навьей владычицы больше не властны над ней.

– Настя! На-а-астя-а! Глафира Матвеевна!

Знакомый голос отца.

– Я здесь! – крикнула девочка.

Настя подошла к мёртвой бабушке и села рядом с ней. Подбежавший отец спрашивал, тряс её за плечи, но безрезультатно. Она лишь сидела и молча смотрела на истерзанное тело.

Хоронили Глафиру Матвеевну всей деревней в закрытом гробу. Людям семья сказала, что её задрали в лесу волки, но зловещие слухи всё равно поползли по деревне. Пришедшая в себя Настя сказала, мол, бабушка ушла в лес ночью, а потом стала звать на помощь, вот она и прибежала. Никанор сначала хотел похоронить старуху за оградой кладбища, как ведьму. Но Иван пригрозил ему смертью, если он только посмеет. Поп решил не связываться с ним. Могила ведуньи и по сей день стоит на деревенском кладбище. Её сразу видно – одна из самых ухоженных. Ведь каждое воскресенье её навещает внучка.

К моменту начала событий я изучал медицину около трёх лет и уже мог похвастаться кое-какой нехитрой практикой. Однако на жизнь зарабатывал письмом. Умело управляясь с рукописями, таблицами и списками, я был желанным гостем в домах многих господ. Мне щедро платили, и привычка довольствоваться малым позволила скопить небольшое состояние, чтобы ненадолго уйти от дел. Я собирался посетить один удалённый монастырь на границе Силенции и Торейна, чтобы научиться врачевать отварами, как это делала сестра Анна. Взамен я пообещал привести в порядок книгохранилище и расшифровать несколько манускриптов.

Цели удалось достичь только на излёте зимы. На моей родине, в Фондире, лето длится так долго, что мы успеваем от него устать. Поэтому суровые ветра, бушующие в местных землях, были мне в новинку. Я не снимал длинного одеяния из звериных шкур, любовался водами, скованными льдом, и старался передвигаться только в светлое время суток. В бескрайних лесах и топких зловонных болотах вполне можно было повстречать разбойников, а может, кого опасней.

Капризничать не приходилось. Я ночевал где попало: в амбарах, лачугах и грязных трактирах. Обширные угодья Силенции были наполовину дикими, так что рассчитывать на угодливых гостеприимцев не приходилось.

От местных я узнал, что войско Торейна вторглось в страну ещё осенью. Голод и болезни не успели добраться до северных широт, но их опередили страхи и опасения. Те же, кто видел ужасы войны собственными глазами и сумел вернуться целым, с ненавистью рассказывали о ней как о неизлечимой хвори. Она делала сердца чёрными, души – чёрствыми, а нутро выворачивала наизнанку.

Вместо плодородных полей на многие мили простирались серые лысины пепелищ. Шумные деревни исчезали с лица земли по мановению вражеского факела. Отяжелевшие мертвецы, словно колокола, болтались на перекладинах, высунув синие языки, и ветер трепал их ветхую одежонку. Обглоданные пламенем тела людей и животных, целые рощи виселиц, низкое кровавое небо – вот что запомнили мои собеседники.

Рассказы незнакомцев повергли меня в уныние. Я тревожно всматривался в замёрзшие лужи, отражавшие закатное марево, и они казались мне рваными ранами на теле огромного тролля.

Но судьба хранила меня, и через пару дней я добрался до монастыря целым и невредимым. Настоятельница встретила дружелюбно: мы уже были немного знакомы благодаря переписке. Убедившись в моих добрых намерениях, Анна пригласила отужинать с сёстрами, а затем проводила в небольшую белую келью.

Правителя Торейна, вероломно отравленного неизвестными ядами, доставили в монастырь под покровом ночи. Сестра Анна была озадачена, ведь она никогда не видела королевских особ – врачевать ей приходилось исключительно простых смертных. Я втайне обрадовался возможности возобновить практику и тут же предложил свои услуги по кровопусканию.

Королевская свита разделилась. Несколько вооружённых до зубов вояк остались охранять ворота, другие, ища спасения от скуки, отправились в ближайший лес. Не найдя в чаще ни одного кабана и чуть не заблудившись, через несколько часов они вышли к монастырю. Добыча, которую принесли солдаты, была столь удивительна, что я, послушницы, сестра-настоятельница и часть королевской свиты замерли, подобно истуканам. Вместо трепетной лани и пёстрого фазана, которых мы ожидали увидеть, перед нами предстал… мертвец.

Покойный возлежал в грубо сколоченном гробу в окружении папоротников и мхов. Они иссохлись и пожелтели так же, как и его чресла, которые теперь напоминали плохо составленный гербарий. Судя по всему, мумия была очень старой, однако процесс разложения удачно остановился на полпути.

Небольшой шишковатый череп, туго обтянутый кожей, венчало очелье из неизвестных мне сухоцветов. По лбу сновали туда-сюда небольшие юркие насекомые. В глазницах покоились два овальных камня – яспис. В полутьме монашеской кельи лицо мертвеца казалось зеленоватым.

Некогда срамные места были прикрыты растительным покрывалом – не то из крапивы, не то из конопли. Из-под него выходили два крепких искривлённых корня, оплетённых тонкими лианами.

Я помотал головой в надежде отогнать наваждение и хорошенько присмотрелся. Ноги покойника были неестественно вывернуты и кончались низкими шерстяными чулками.

Любопытные шепотки поползли вдоль холодных монастырских стен. Умы юных послушниц впервые за долгое время были заняты чем-то кроме религии. Конечно, девам не раз случалось видеть почивших, как и мне – безмолвных мертвецов. Но раньше это были останки, заботливо подготовленные к погребению стайкой смиренных монахинь. Никаких сорных трав и мелких пауков, лишь скромное чистое ложе.

Чуть сложнее дела обстояли со святыми. Их мощам полагались почести и лучшие места в нишах. Мученики представали перед благодарной публикой в наиболее выгодном свете. К каждому божественному мертвецу прилагалась пространная биография и подробная справка: как принял смерть, кому покровительствует, что за молитву следует произнести.

Что делать с телом чужеземца, никто не знал.

На следующее утро у ворот монастыря возник незнакомец. Бледный и истощённый, не больше пятидесяти дюймов в высоту, он походил на ребёнка, случайно уснувшего меж жерновами. Тонкие детские косточки были переломаны в нескольких местах и срослись безобразно, причудливо и неправильно. Между тем передвигался странник самостоятельно и довольно быстро.

Ноги его были босыми, ступни – широкими, а толстые ногти завивались, подобно спиралям. Длинные спутанные волосы почти полностью закрывали лицо, и невозможно было как следует рассмотреть отдельные черты. Лишь пронзительно-зелёные глаза блистали меж соломенных прядей.

Охрана сразу преградила ему путь, но сестра Анна, будучи душой сострадательной и милосердной, упросила солдат пустить убогого внутрь. Он скромно расположился в ближайшем углу. Получив миску жидкой похлёбки и немедленно опустошив её, гость тут же уснул.

Королю становилось всё хуже. Кровопускание не помогало, а отвары, приготовленные Анной, правитель был выпить не в силах. Боль терзала его, как адские псы терзают отъявленных грешников. Капли холодного пота дрожали на высоком царственном лбу. Мучительные стоны то и дело срывались с синеватых губ: душа готовилась покинуть ослабевшее тело.

Мне было поручено подносить и менять компрессы. Настоятельница дежурила в королевской келье до самых сумерек. Сёстры усердно молились целый день, не покидая своих комнат. Охрана по-прежнему торчала за воротами. В пылу забот никто из нас и не вспомнил о вчерашнем карлике.

Я направился в покои короля после заката. Предложить питьё, омыть чело, послушать дыхание. Словом, сделать то, в чём государь больше всего нуждался.

Когда я вошёл, уродец сидел на монаршей груди, свесив ноги по бокам, как наездник. Звериные когти впивались в них на манер конных шпор.

Волосы жадно шарили по лицу больного, превратившись в тысячи крохотных ветвистых ручек. Существо было совершенно голым, вместо гладкой человеческой кожи его тело покрывала пёстрая жабья шкурка.

Я не мог поверить своим глазам. Всё плавало в каком-то тумане, покачивалось и колебалось. В нос настойчиво пробирался запах мха и хвойного опада. Голова наливалась свинцом.

Я попятился к выходу, стараясь не создавать шума. С трудом доковыляв до собственной кельи, рухнул на лавку и забылся горячечным сном. Утром я почувствовал себя гораздо лучше. Увиденное списал на чрезмерную усталость и эмоциональные потрясения.

* * *

К полудню правитель наконец смог встать на ноги. Настоящее чудо, учитывая, что вчера он балансировал на грани жизни и смерти. Король изъявил желание отобедать с нами за общим столом. Государь пребывал в отличном расположении духа и демонстрировал хороший аппетит.

Окончив трапезу, монарх рассказал нам о загадочном существе, которое он видел во сне. Оно предложило излечить недуг в обмен на личную услугу.

– Ваше величество, и что эта нечисть посмела требовать взамен?

Прежде чем ответить, король раскатисто засмеялся.

– Мир.

Я умолчал о ночном происшествии, боясь, что меня сочтут опасным сумасбродом. Незаметно подозвал двух солдат и попросил привести бродягу ко мне. Поиски не увенчались успехом: таинственный гость испарился. А вместе с ним исчезла и лесная мумия.

* * *

Я прожил в святой обители ещё пару месяцев, приводя в порядок документы и перенимая опыт монастырской травницы. Благополучно вернувшись домой, я обнаружил в кармане дорожной одежды какой-то камешек. Он показался мне смутно знакомым.

Наша переписка с сестрой Анной, как и война в многострадальных землях, продолжилась. Из неё я и узнал страшные новости. Король Торейна был найден обескровленным у себя во дворце. Его высохший труп выглядел как столетняя мумия. В каждую из глазниц заботливо вложили по маленькому кусочку ясписа.

Реальность стала расползаться, подобно истлевшему полотну. Я вдруг вспомнил, как, продираясь сквозь плотную вязь рукописей, наткнулся на любопытный фрагмент: «Светило его подобно драгоценнейшему камню, как бы камню яспису кристалловидному…»

Божественное провидение или происки злого духа? Кем был таинственный незнакомец, заключивший сделку с королём? Кто покоился в деревянном гробу посреди непролазной чащи? И как яспис оказался в моём кармане?

Увы, у меня не нашлось ответов. Возможно, их отыщете вы. Не зря ведь я записал эту историю…

Примечание. Яспис, он же яшма (камень), обладает целительными свойствами, а также используется в обрядовых действах. Согласно древним преданиям может очищать кровь и заглушать боль, исправлять «дурную» судьбу. Даёт магическую защиту, единение с природой, если им правильно распорядиться.

– Цк- цк- цк- цк… Цк- цк- цк- цк…

Сначала был звук. Что клацает? Меня трясёт в такт этому негромкому неприятному звуку. Не сразу понимаю, что это мои зубы. Как же мне холодно! Я будто парю внутри огромного куба льда. Только вот мне не только холодно, но и мокро. А ещё – темно. Как же не хочется открывать глаза! Укрыться бы сейчас огромным толстым одеялом, согреться и спать, спать, спать… Но не могу: к промозглой сырости добавилась острая резь внизу, в ногах. Да что это такое? Открываю глаза. Открыла же? Темно. Очень. Не могу понять, где верх, а где низ, и меня начинает мутить. Прекрасно, это именно то, чего мне не хватало. Зубы стучат, тело трясёт, ноги болят, ещё и стошнит сейчас. И когда я успела так нагрешить? Ладно, пусть не вижу, но попробую на ощупь определить, почему мне так больно. Пытаюсь если не сесть, то хотя бы согнуться – начинает мутить сильнее. Терплю и упрямо тянусь к ногам – прикоснуться, освободить, сделать легче… Только вот… О-о-о, да что это? Где мои ноги? Напуганная, снова и снова вожу руками ниже талии, ещё ниже, а там… Что-то мерзкое, скользкое, холодное… Мамочки, да у меня хвост! Я что, рыба?! Я же ненавижу рыбу!

Не веря сама себе, зажмуриваюсь и резко открываю глаза. Похоже, зрение подстроилось под слабое освещение: теперь я могу разглядеть тёмные очертания гибких растений, округлых камней, блестящих юрких рыб. Вокруг меня мутная зеленоватая вода. Я в воде. Застываю, не желая верить тому, что вижу. Хвост вяло трепыхается. Под ним – дно. Это должно быть дно – а что это ещё может быть? Почти ровная поверхность, покрытая то ли песком, то ли илом. Неловко пытаюсь подпрыгнуть, чтобы не поднимать хвостом муть снизу. Получается: поднимаюсь чуть выше. Вода постепенно становится прозрачной, и сквозь неё прекрасно видно… что? Внутренности озера? Неожиданно рядом со мной снизу вверх ударила короткая мощная струя, меня завертело, перевернуло, и в голове замелькали яркие картинки.

Вот я, на двух красивых стройных ногах, в летнем цветастом платье, спешу по людной улице на встречу с подружкой. Заворачиваю за угол и налетаю на тебя. Какой же ты красивый! Ты недовольно морщишься, но потом смотришь на меня внимательно и улыбаешься…

Вот мы, держась за руки, идём вечером из кино, ты провожаешь меня до подъезда и в первый раз целуешь, я таю в твоих объятиях…

Вот – наш первый месяц вместе, я готовлю для тебя романтический ужин, а ты даришь мне маленькое карманное зеркальце, чтобы я «любовалась самой красивой девушкой в мире». Кажется, я тебя люблю…

Вот я торопливо накрываю на стол, достаю праздничные бокалы и чайный сервиз, безумно волнуюсь: сегодня ты придёшь знакомиться с моей мамой. Хоть бы всё прошло хорошо!..

Вот ты зовёшь меня к своим родителям в деревню. Разгар лета, Иван Купала, конечно, я соглашаюсь! Я всегда с тобой соглашаюсь, ты ведь лучший человек на свете!..

Вот мы дождались темноты и весёлой компанией идём в лес искать папоротник, который цветёт только раз в году. Ты говоришь: если получится, то можно найти клад или загадать желание… Мне не нужен клад, я знаю, что я загадаю: тебя.

Вот я весело иду по узкой тропинке, азартно ищу тот самый цветок (интересно, а как вообще выглядит папоротник?), но вдруг вижу в стороне, в кустах, знакомую жёлтую футболку, а рядом с ней – огненно-красное платье… В этом огне сгорают все мои надежды, моё счастье, моя любовь… Как ты мог? Мне больно, а ты смеёшься – а что такого? В глазах темнеет, бегу, не разбирая дороги.

Вот берег озера: так красиво, так тихо, так спокойно. А я никогда больше не смогу быть спокойной. Щёки пощипывает от слёз. Прямо у моих ног распускается необычайно яркий цветок. Мне всё равно. Подхожу к воде, смотрю на своё отражение, лицо искривлено горем. В озере – всё перевёрнуто, мир наоборот, а я? Я тоже хочу наоборот! Хочу, чтобы тебе было больно, а я смеялась! Но разве мир может перевернуться? Не верю. Ни во что уже не верю. Вглядываясь в себя, наклоняюсь к воде, ближе, ближе… Из кармана падает зеркальце – твой подарок. Ну и пусть! Хотя… у меня теперь есть только оно. Тянусь за зеркальцем, целое, ну надо же! Ты разбил мне сердце, а я даже дурацкое зеркало разбить не смогла! Неловко поскальзываюсь на влажном берегу и падаю лицом в воду. Откуда здесь этот камень?

Перестаю крутиться на месте, хвост помогает поймать равновесие. И руки помогают тоже. Хорошо, что я не рыба. Мне всегда нравились картинки с русалками. Волосы у них – у нас – правда чудесные: густые, длинные. И губы красивые. А за губами – ряды острых, как рыболовные крючки, зубов. Надо же, четыре ряда, а совсем не мешают. Меня больше не мутит, и боли нет. Есть только злость. Желание исполнилось.

Мой мир перевернулся, теперь всё наоборот, это я тебя не люблю, а не ты. И это я теперь буду смеяться. А ты – страдать. Ты и такие, как ты. Мне только нужно найти правильные слова. В голове звучит еле уловимая мелодия, прислушиваюсь и негромко подпеваю, плавно поднимаясь выше, туда, где ничто не нарушает ровную озёрную гладь.

Выглядываю из воды и слышу, как трещат прибрежные кусты, а затем появляется парень, молоденький, почти мальчишка. За ним выскакивает девчонка, босая, в коротком сарафане. Она моложе меня, но точно не красивее. Кричит ему что-то… Я не слушаю, мой голос набирает силу, я продолжаю петь:

Парень шагает в воду. Вот так, красавчик, иди ко мне. Девчонка бежит за ним, он не реагирует. Да успокойся ты, глупая. Сейчас тебе кажется, что он тебе нужен и ты ему нужна. Но однажды и твой мир перевернётся. Он всегда переворачивается. Уходи. Нам с ним хорошо вдвоём, без тебя.

Я ныряю, подплываю ближе к девчонке и внезапно показываюсь из воды между ней и парнем. Я улыбаюсь, мои зубы опасно сверкают в лунном свете. Девчонка пытается вскрикнуть, но не может, а только в ужасе таращится на меня. Прости, милая, сегодня здесь звучит лишь мой голос.

– Серебристые ручьи нас с тобой щекочут,Милый мальчик, дам тебе всё, что ты захочешь…

Голова парня скрывается под водой. Я ухожу на глубину вслед за ним. Девчонка так и стоит по пояс в озере. Вот видишь, он бросил тебя, стоило мне позвать. Стой, милая, стой. Ты мне не мешаешь.

Сегодня я забрала его. Он стал моим первым. Но однажды, любимый, ты тоже появишься на этом берегу, в моём новом мире, где всё для тебя будет наоборот. Я хочу спеть для тебя. И теперь я знаю, где цветёт папоротник.

Одинокий маяк на куцем островке суши мерцал зеркалами в лучах полыхающего рассвета. Он стоял неподвижный и вечный, словно скала на фоне сумрачного неба. Чёрная тень лениво ползла по ноздристым стенам, нехотя уступая первым касаниям едва очнувшегося солнца.

Вокруг маяка царило глухое молчание. Не раздавались крики чаек. Никто не ходил по каменистому берегу. Даже волны медленно, будто в страхе, наползали на сушу и тут же украдкой убирались прочь. Тишина.

Пройдёт час, пройдёт день и два – маяк останется здесь, как безмолвный хранитель на страже самого времени.

Даже тихий плеск погружавшихся в воду вёсел не мог нарушить этого безмолвия. Он словно вплетался в эту тишь, растворялся в ней. Становился единым целым.

К маяку медленно приближалась жестяная плоскодонка. Три её пассажира тоже хранили молчание. Они сидели хмурые и разбитые оттого пути, который им пришлось преодолеть.

Больше всех, конечно, устал проводник, что сидел на вёслах. Ему пришлось работать несколько часов, чтобы доставить к маяку молодую пару. И предстояло ещё ровно столько же, чтобы вернуться домой.

Пассажиры страдали с непривычки. Долгий переезд, раннее пробуждение, а затем утомительное путешествие на лодке выбили бы из колеи кого угодно. Что уж говорить о юной художнице и её романтически настроенном спутнике?

Точнее, это она, конечно, была его спутницей, но всю дорогу до маяка неизменно случалось так, что девушка оказывалась в центре внимания, а вот её возлюбленный оставался в тени.

Он и впрямь был невзрачен: высокий и нескладный, своей осанкой этот парень временами походил на горбуна. В те же моменты, когда молодой мужчина пытался держаться прямо, он казался давним приятелем мрачных приверженцев дурмана. Чему был обязан необыкновенной бледностью лица и нетвёрдой походкой. В действительности же он просто родился с тем, что одна нога получилась короче другой. И никто при этом не замечал, какое пламенное сердце билось у него в груди.

Девушка же была прекрасна до помрачнения рассудка. Маленькая и аккуратная, как куколка, она тут же притягивала к себе взгляды, где бы ни находилась. Её локоны были медового цвета, губы красные, как кровь, брови чёрные, как ночь. На самом деле Лера писала великолепнейшие картины, тяготевшие по стилю к знаменитым художникам эпохи Ренессанса. Но кто же обращает внимание на такие мелочи, когда сама художница нежна лицом и гибка станом? Все смотрели исключительно на неё саму, а не на её работы. И Влад, увы, не был исключением. Во всяком случае, поначалу.

Долгое время он наблюдал за этим прекрасным созданием издалека, не решаясь даже подойти и заговорить. Всё решил один промозглый вечер. Когда, по своему обыкновению, Влад топтался под редкой моросью, карауля девушку у её дома, молодой человек вдруг увидел, что Лера шла не одна.

Какой-то широколицый хлыщ нагло, по-хозяйски держал её под руку и что-то басовито рассказывал. В этот самый момент Влад понял, что если он сейчас, сию же минуту ничего не сделает, то Лера навеки останется с этим здоровым неприятным типом. Или с кем-нибудь ещё, без разницы – но не с ним.

Влад сделал, и теперь они рука об руку плыли в жестяной плоскодонке. А прямо на них медленно, но неуклонно надвигался всей своей монолитной громадой маяк.

Днище с хрустом ударилось о берег, отчего все трое разом качнулись в одну сторону. Проводник выбрался на берег и, размяв спину, приказал пассажирам немедленно освободить судно. Как только указание было исполнено, рыбак втащил лодку на берег и привязал её к покрытому морской солью столбу.

Мужчины взяли вещи и пошли по каменистому берегу к приземистому домику с двускатной крышей. Девушка понесла небольшой мольберт и этюдник.

На островке по-прежнему царило гробовое молчание. Одинокая чайка вышагивала вдоль резного конька, и даже она хранила безмолвие. Больше ни одной живой души видно не было.

Раздался грохот.

Все вздрогнули и обернулись на звук. Лера выставила перед собой мольберт, как щит. Влад согнулся сильнее прежнего и вытянул вперёд руки так, будто собирался боксировать. Лодочник сделал вид, что совсем не испугался, хотя это было вовсе не так.

Тишь и умиротворение этого прекрасного в своей мрачности места убаюкали людей настолько, что простой хлопок дверью по косяку прозвучал раскатом грома.

Сообразив, что на самом деле никакой опасности нет, девушка рассмеялась тем самым чуть истеричным смехом, который случается с нами, когда гора сваливается с плеч.

– Однако, смотритель не ранняя пташка, верно? – нарушил молчание Владислав.

Его задумчивый взгляд при этом скользил вдоль мрачной башни этого острова. Металлические скобы, вколоченные снизу вверх, образуя лестницу, чем-то походили на хребет чудовищной рыбины.

– Наверное, ночью что-нибудь случилось с маяком и пришлось работать до утра, – пожал плечами лодочник и направился к домику.

Он тоже оказался не заперт. Очевидно, здесь всюду гуляли сквозняки, поскольку под действием лёгкого ветерка дверь домика бесшумно отъехала в сторону, а потом с таким же грохотом, что и в первый раз, ударилась об косяк. Лодочник распахнул её и махнул рукой, приглашая молодых людей последовать за ним.

– Собственно, здесь вы и будете жить, – походя вводил их в курс дела проводник. – Не знаю, где вы думаете поселить барышню, ведь тут лежанок предусмотрено только на двоих. Одна для первого смотрителя, другая для второго.

– Мы что-нибудь придумаем, – уверенно заявил Влад.

– Может быть, смотритель уступит нам эту комнату, когда узнает, что мы с Владкой собираемся пожениться, – с зыбкой надеждой произнесла Лера. – А мы бы как-то общими усилиями помогли ему обосноваться где-то ещё.

Лодочник смерил её едким взглядом, однако счёл за благо промолчать.

В домике было пусто. То есть здесь, конечно же, стояли стол и стулья, другие необходимые предметы обихода, мебель; на месте оказались и обещанные две лежанки. Вот только самого хозяина всего этого не было.

Лодочник дважды обыскал помещение и с каждой минутой нервничал всё заметнее. Наконец подошёл к молодой паре и, уперев руки в бока, заговорил:

– Похоже, что-то случилось. Возможно, Виктор сейчас лежит где-то без сознания и ему нужна помощь. Мы должны разделиться! Вы, молодой человек, проверите на хоздворе. Юная леди осмотрит территорию перед домом, а я загляну на маяк. Как только что-то увидите – зовите.

Молодые люди кивнули и разошлись каждый к своему участку. Однако даже после самого тщательного обыска всего острова смотритель не нашёлся.

К полудню небо кое-как распогодилось, хотя с океана по-прежнему дул студёный промозглый ветер. Спасаясь от него, все трое собрались в сторожке и плотно заперли дверь, чтобы не распахивалась от сквозняка.

Девушка сидела на стареньком, поеденном молью диване. Её растерянный взгляд переходил с одного мужчины на другого. Влад стоял у окна, привалившись плечом к стене. Лодочник расхаживал туда-сюда и нервно чесал бороду.

– Итак, его нигде нет, – резюмировал проводник. – Я осмотрел ближайшие воды в бинокль и тоже ничего не увидел. Либо парня уже унесло очень далеко, либо он просто испарился.

– Но так ведь не бывает! – воскликнул Владислав.

– Не бывает, – согласился лодочник. – Поэтому я должен отплыть подальше от острова и проверить.

– А если не найдёте? – спросил Влад.

Лодочник пожал плечами и в упор посмотрел на него.

– Тогда я должен вернуться на большую землю и сообщить об этом. Вам, молодой человек, придётся остаться здесь и приглядеть за маяком. Девушку я могу забрать с собой.

Лера испуганно посмотрела на Влада. Тот взглянул на неё в ответ и ощутил холодок вдоль позвоночника – молодой человек не мог оставить возлюбленную наедине с незнакомым мужчиной, который к тому же собирается увезти её так далеко, что Владу ни за что до них не добраться.

– Это исключено, – он решительно отмёл это предложение. – Мы поплывём вместе.

Лодочник ощерился.

– Молодой человек, мы не имеем права оставлять маяк без присмотра. За ночь о рифы может разбиться какой-нибудь корабль, а то и не один. Вы готовы взять на свою душу такой груз? Лично я нет.

– Да, но я даже не знаю, что нужно делать. Мне обещали, что всему научит опытный смотритель, когда прибудем на место.

– Это не так сложно. Какие-то основы вам могу показать и я. Чтобы протянуть одну ночь – хватит. В любом случае я вернусь завтра с новостями, – сказал проводник и, чуть подумав, добавил: – Какими бы они ни были.

На том и порешили.

Влад и Лера остались на маяке, а лодочник уплыл, предварительно введя молодого человека в курс дела. На первый взгляд всё действительно казалось не таким сложным: нужно лишь следить, чтобы в резервуаре не закончился керосин, и вовремя его подливать. Утром, когда солнце поднимется достаточно высоко, огонь в чаше следовало погасить, а вращающуюся систему зеркал – хорошенько протереть от копоти.

Влад боялся даже подумать о том, что он будет делать, если механизм вдруг заклинит. Лодочник тоже советовал не брать это в голову.

Что ж, как только он отплыл, Владислав действительно забыл о том, что механизмы имеют свойство ломаться, и целиком сосредоточился на своей невесте.

Когда их губы уже ныли от поцелуев, пара решила обустроить себе жилище. Лера отыскала в комоде чистое бельё и застелила кровати, а Влад хорошенько выскоблил полы, чтобы его девушка могла смело ступать по ним босиком. Во избежание простуды от холода в доме молодой человек набрал в охапку дров и после нескольких безуспешных попыток растопил печь.

Спустя какое-то время берлога пропавшего смотрителя стала отогреваться.

Уставшие, но довольные проделанной работой Влад и Лера устроились на диване, держась за руки. Они сидели друг к другу так близко, что поневоле захватывало дух. Предстояло ещё очень многое сделать – после небольшого отдыха. Оба собирались слегка восстановить силы и продолжить обустраиваться здесь, однако усталость взяла своё, и молодые люди уснули.

Пока они спали, вокруг постепенно стали появляться звуки. Волны с шумом накатывали на берег и разбивались о крутые стены маяка. Издалека доносился слабый и надрывный крик чайки. Совсем рядом в печи гудело пламя и громко трещали поленья. Но даже все вместе эти звуки не смогли заглушить собой резкий скрежет. Словно древний, давно уже мёртвый механизм вдруг ожил и проржавевшие, полуразрушенные сочленения снова пришли в движение.

Проскрежетало снова, вытянув Леру из сна. Какое-то время она сидела полулёжа со спящим Владиславом на плече и напряжённо прислушивалась, пытаясь понять, что же её разбудило. Однако скрежет больше не повторился.

К тому моменту в комнате сгустилась жара, как в преисподней. Влажные волосы слиплись на лбу девушки, а мерзкий горячий пот бежал по всему телу, из-за чего оно стало скользким и липким. Ужасно хотелось помыться.

– Кажется, ты перестарался с растопкой, – сказала она, с любовью посмотрев на Влада, и пригладила ему влажную чёлку.

– Это потому, что у лесорубов началась жатва… – пробубнил он себе под нос и с ногами забрался на диван. Там молодой человек развалился на спине, раскинув руки в стороны, и захрапел.

Медленно, с ленцой Лера подошла к окну и открыла форточку. Снаружи потянуло приятным ветерком. Распахнув окно пошире, чтобы слегка остудить комнату, девушка накинула плащ и вышла на улицу в надежде проветриться.

Солнце купалось в алеющем океане, скрываясь в нём до половины. Весь горизонт полыхал ярким заревом. Частые волны неслись, словно в крайней спешке, отчего океан сиял в лучах заката, как драгоценный камень.

Лера закрыла глаза и вдохнула солёный сырой воздух.

– Хорошо.

Закат был слишком прекрасен, чтобы дать ему отгореть просто так. Девушка ворвалась в сторожку смотрителя. На ходу положила в карман невероятно острый нож для бумаг, которым она затачивала карандаш, чтобы грифель был длиннее, и, схватив этюдник с мольбертом, поспешила обратно на берег.

– Эй! – услышала она за спиной и вздрогнула от неожиданности. – Ты что, от меня сбегаешь?

Влад сидел и с улыбкой наблюдал за невестой. Заспанный, помятый, хороший. В груди кольнуло, и на глаза навернулись слёзы. Так иногда бывает – в моменты, когда ты счастлив настолько, что лучше уже просто не бывает, дальше этого счастья ничего нет. Вершина. Пик. И где-то глубоко внутри твою душу съедает подспудный страх это потерять.

– Да! Но ты ещё можешь меня догнать!

Она выпорхнула наружу, тихонько хлопнув дверью.

Влад оделся и выкатился на порог следом, чуть было не сбив её с ног, – Лера стояла в шаге от проёма, натянутая, как струна.

– Ты меня напугала, – выдохнул молодой человек и улыбнулся. – Выбираешь ракурс?

Однако, посмотрев на лицо возлюбленной, он понял, что нет – дело в чём-то другом. Влад проследил за её взглядом и остолбенел сам.

Лера смотрела на искусно сделанную металлическую скульптуру железного дровосека так, как если бы увидела призрака. И судя по тому, что она сказала мгновением позже, всё именно так и было.

– Откуда он тут взялся?

Влад и сам хотел бы это знать. Дровосек. Железный дровосек.

Никаких металлических скульптур они здесь не видели. Пока переворачивали весь остров в поисках смотрителя маяка, обязательно хоть раз бы да заметили такую вещь. Ибо посмотреть было на что.

Дровосека точно собрали из деталей, отлитых весьма умелым, но как будто бы слегка неряшливым кузнецом. Всё было сделано добротно и с выдумкой: руки и ноги скреплялись при помощи шарниров, которые, к слову, уже хорошенько обросли коррозией и плесенью. На замшелом цилиндрическом туловище от живота до груди находилась дверца с круглой ручкой. Однако там – из бедра – торчала тоненькая заусеница, здесь плечо бугрилось мелкими пупырышками, и всё это придавало странную незавершённость этой скульптуре. Глаз то и дело цеплялся за огрехи и автоматически воспринимал всю композицию как нечто уродливое. И чем ниже спускалось солнце, тем явственнее проступали изъяны.

Откуда он тут взялся? Почему именно чёртов дровосек?

– Этому должно быть какое-то объяснение. Наверняка, пока мы спали, вернулся смотритель и установил тут это, – предположил Владислав.

– Точно. Меня разбудил какой-то звук. Вероятно, в тот момент, когда моряки его устанавливали.

– Моряки?

– Ну конечно! – нервно кивнула Лера. – Ты ведь не думаешь, что смотрителю под силу одному принести сюда и установить эту штуку?

– В самом деле…

Влад медленно подошёл к скульптуре. Дровосек оказался на три головы выше его. Частично оттого, что стоял на небольшом постаменте, но даже и без него железное изваяние возвышалось бы над человеком не менее чем на два аршина.

Влад осторожно прикоснулся к фигуре. Провёл рукой вдоль бугристой руки, легонько толкнул. Потом, отважившись, надавил сильнее, но дровосек даже не покачнулся. Он всё так же стоял, монолитный и крепкий, как скала. Как этот маяк, чья тень уверенно ползла по каменистому берегу как раз в сторону дровосека, угрожая укрыть собой, сделать своей частью, утопить его во тьме. В той самой тьме, из которой он, вероятно, и взялся.

– Что-то не похоже, чтобы в человеческих силах было поставить это здесь так, чтобы мы ничего не заметили, – хрипло проговорила Лера.

– Но не вырос же он из-под земли, – отозвался молодой человек и сей же час понял: именно оттуда он и взялся. Прямо из самой преисподней.

Железный дровосек.

Влад дёрнул за ручку прямоугольной дверцы, что находилась на туловище, но та не поддалась. Дёрнул ещё раз, но ничего – как будто заперта, однако ничего похожего на затвор или замочную скважину видно не было. Тогда Владислав от злости рванул ручку со всей силы – и снова ничего.

– Может быть, она ненастоящая? – предположила Лера. Она уже справилась с чувствами и отважилась подойти ближе. Тонкие изящные пальцы осторожно тронули пористый металл. Скользнули вверх, а потом вернулись на место. – Хм, странно…

Последние лучи уходящего солнца выглянули из-за плеча девушки и очертили железную фигуру более отчётливо.

– В районе груди он гораздо теплее. Странно, да? Влад?

Но он не слышал Леру. Теперь уже молодой человек с ужасом взирал на скульптуру. Так, словно увидел призрака.

Лера присмотрелась и поняла, что на железном шаре было вытравлено чёрным изображение разрубленного напополам сердца. Не разбитого, не пронзённого стрелой, а разрубленного странным топором – точно таким же, какой держал дровосек.

– Ты знаешь этот знак? – настороженно спросила девушка.

Влад кивнул.

– Я видел его на перстне своего деда.

Похолодало.

Налетел влажный пронизывающий ветер, который, казалось, пробирал до самого нутра даже сквозь плотную ткань шерстяного плаща.

– То есть, – нерешительно предположила Лера, – у твоего деда было что-то вроде фамильного герба?

– Не что-то вроде, а именно он. Герб рода Кеплишей.

Девушку продрал мороз. Род Кеплишей считался одним из старейших на континенте. Тадеуш Кеплиш был одним из первых в Ремании носителей титула «граф», а его праправнук Вениамин Кеплиш руководил Сенатом и считался правой рукой императора Александра. Десять лет назад граф Горча Кеплиш был расстрелян за революционную деятельность.

А Влад всегда рассказывал, будто он из бедной семьи…

В этот момент Лере показалось, что между ними пролегла небольшая трещина, а Владислав при этом как будто слегка отодвинулся. Точно они оба стояли у обрыва, только по разные его стороны.

– Ты не рассказывал, что наследник знатного рода.

Влад зло посмотрел на невесту.

– Потому что я не наследник: Мы отказались от Кеплишей и никому не говорим о том, что вообще состоим с ними в родстве! Я Бондарь, ясно? Бондарь!

Девушка вздрогнула, как от пощёчины, и закрыла глаза.

Это отрезвило молодого человека. Влад смутился, но всего на мгновение. Уже через минуту он бросился к возлюбленной и крепко обнял её. Он извинялся, шептал на ушко те самые милые нежности, от которых сердце девушки немедленно должно было растаять. Таяло всякий раз. Не стал исключением и этот. Да и повод-то, право слово, плёвый. Шутка ли? Увидеть герб собственного деда, чьё имя потомки сознательно предали забвению. И это странное появление статуи – эдак любой бы не выдержал.

Поэтому Калерия и поддалась на уговоры. Она крепко обняла возлюбленного в ответ и так же горячо зашептала ему, что всё хорошо. Она рядом, и они обязательно со всем разберутся.

Закончив обниматься, влюблённые прошли несколько метров и уселись рядышком на деревянное крыльцо избушки смотрителя. По правую руку от них чернел, подпирая небо, маяк. Слева, погружённый в мрачную тень, стоял дровосек. Солнце практически скрылось за окоём, лишь редкие отблески алого и тревожно-оранжевого крупными мазками лежали на тяжёлых кучевых облаках, кои затянули собой всё небо. Чуть дальше от горизонта небо чернело сплошным полотном, в котором нельзя было разглядеть ни единой звезды.

– Пора зажигать маяк, – тихо обронила Лера.

Владу почему-то до слёз не хотелось вставать и куда-то идти. Особенно без невесты.

– Хочешь, я пойду с тобой, – словно прочтя его мысли, сказала Лера.

Влад кивнул.

Вдвоём рука об руку они вошли в чернеющий проём маяка. Прямо перед влюблёнными оказалась тяжёлая дубовая дверь, за которой, судя по звукам, доносившимся из-за неё, находилось отделение с механизмом: там что-то грохотало, едва заметно поскрипывало, как если бы его давно не смазывали, и вроде даже переливалось. При этом какие-то сочленения очевидно проржавели или истрепались от старости настолько, что временами издавали звуки, больше всего похожие на какой-то замогильный стон.

Справа на стене висел щиток, грубо сколоченный из кривых досок. Там на проржавевших крюках висели топор, коническое ведро и багор.

Левее вверх уходила узкая винтовая лестница, по которой и думать не стоило, чтобы подняться вдвоём – обязательно кто-то должен был идти первым, а кто-то – вторым.

В одной руке Владислав держал ведро с керосином, в другой – ладонь Калерии. От девушки исходило какое-то неясное тепло, которое нельзя ощутить кожей – только душой. Наверное, именно такое люди и называли любовью. Но это было слишком простое слово для того, что Влад улавливал от Леры и что чувствовал сам по отношению к ней. Тогда, стоя на пороге сумрачной лестницы, чувствуя страх девушки перед этой гнетущей неизвестностью, молодой человек вдруг захотел разъять грудь и вынуть собственное сердце, чтобы оно, пылая, согрело её и осветило путь.

Солнце снаружи окончательно скрылось за горизонтом, на несколько мгновений погрузив молодых людей во тьму. Однако потом в небольшое стрельчатое окно украдкой проник холодный свет луны, осыпал лестницу мертвецким серебром, а на стены наложил глубокие мрачные тени.

– Кажется, надо поторапливаться, – заключил Влад. – Пожалуйста, держись ближе к стене. А лучше всё время опирайся на неё руками.

Девушка только кивнула.

Он пошёл вторым, чтобы подхватить Леру, если вдруг она оступится. Сама Калерия нерешительно двинулась вперёд.

Когда они были примерно на середине пути, раздался металлический скрежет, который прозвучал в этой тишине и уединении как гром среди ясного неба.

Молодые люди вздрогнули. Влад резко развернулся и, едва не оступившись, прижал одной рукой Леру к стене.

Другая при этом дёрнулась так, что расплескала керосин из ведра под ноги.

– Что это было? – спросила Калерия.

– Должно быть, механизм маяка давно никто хорошенько не смазывал, – уверенным голосом ответил Влад.

Он надеялся, что это прозвучало достаточно убедительно, хотя прекрасно знал, что звук этот раздался снаружи. Что издал его железный дровосек, оживший после того, как последние солнечные лучи исчезли из этого мира, оставив его во власти тьмы. И теперь этот металлический страж – или убийца – бродил там для каких-то таинственных, одному дьяволу известных целей.

– Владка, это на улице. Я уже слышала его, он разбудил меня.

– Он?

– Он – скрежет. Я думаю, это тот дровосек. Возможно, в нём установлен какой-нибудь механизм. Может, он – что-то вроде старой музыкальной шкатулки, которая проржавела раньше, чем израсходовала завод. И теперь временами механизм срабатывает, а потом снова замирает.

«Или это чудовище пробуждалось после дневного сна», – подумал Влад, но вслух ничего не сказал. В этот момент он ещё крепче утвердился в той мысли, что никакие моряки не привезли это создание на берег и не установили его там. Железный дровосек возник сам, явился из невообразимо далёких и мрачных глубин иных пространств, меж которыми возможно ходить посредством тьмы. Потому его и не было днём – дровосек появился на закате. Возник сам собой, как, вероятно, появлялся здесь множество раз до этого. Он пришёл за ними – за Владом и Лерой, как наверняка приходил за предыдущим смотрителем.

– Надеюсь, что его завод закончился, – произнёс Влад.

После этих слов, как по команде, скрежет повторился. А потом ещё раз. Совсем не походило на то, чтобы спусковая пружина механизма готовилась окончательно истратить запас хода. Совсем наоборот: звуки становились всё громче и интенсивнее, как будто их кто-то спустил с поводка.

Дровосек приближался.

– Боже мой, что там происходит? – в ужасе прошептала Лера.

– Должно быть, в статуе действительно есть какой-то механизм, связанный с системой маяка, – заговорил Влад самым умным тоном, на какой только был способен. – Возможно, у этого есть какая-то практическая задача. Например, не дать смотрителю заснуть на своём посту. Наступает ночь, запускается система зеркал маяка, и через какие-нибудь червячные передачи движение переходит на железного древоруба. Ты была права, Лера, он – это что-то вроде музыкальной шкатулки. Но полно тут стоять, нужно засветить маяк, пока и впрямь какое-нибудь судно, на свою беду, не напоролось тут на рифы.

«И скорее зажечь огонь, которого, будем надеяться, это создание побоится».

– Владка, мне страшно.

– Это потому, что темно. Идём. Чем скорее мы зажжём маяк, тем раньше окажемся в уюте.

«И безопасности. Надеюсь».

Они бросились наверх почти бегом. Из-за разной длины ног молодой человек периодически отставал от девушки, и тогда ему приходилось поднажать ещё.

Скрежет приближался.

…Помещение с зеркалами и огромной чашей для керосина оказалось меньше, чем можно было себе представить. Между самой ёмкостью и стенами, поддерживающими своды, места оставалось ровно столько, чтобы вместить человека с ведром – ни больше ни меньше. Двоим там было уже тесно.

Стоило им оказаться в комнате, молодой человек первым делом захлопнул деревянную крышку люка и задвинул широкий проржавевший засов. Едва ли это могло остановить дровосека, но, может, хоть на миг задержит, а это уже что-то. Вдвоём с Лерой Влад перелил керосин в резервуар и поджёг чашу. Огонь вспыхнул, разом отразившись в девяти вращающихся зеркалах, и на несколько мгновений ослепил людей.

Скрежет на улице стих. Влад не позволил себе обмануться этим спокойствием: наверняка железное чудовище просто затаилось и поджидает прямо у дверей. Возможно, с заранее поднятым для удара топором.

Зрение постепенно возвращалось, и влюблённые обнаружили себя в тесном помещении, в котором, однако, вмещался небольшой слесарный верстак, на коем лежали массивные кованые тиски, клещи, какие-то металлические заготовки, напильники и надфили. Рядом с верстаком находился узкий щербатый стол, весь заваленный отсыревшими свитками, книгами в истрёпанных кожаных переплётах с металлическими застёжками и чем-то напоминавшим судовой журнал или приходскую книгу. А чуть дальше, у стены, были сложены какие-то чертежи.

Именно они тотчас и привлекли внимание Леры. Молодая художница медленно подошла и взяла первый попавшийся лист. От того, что там было изображено, у девушки глаза полезли на лоб.

Подобная реакция заинтриговала Влада. Бросив короткий пристальный взгляд на творило люка, молодой человек убедился, что всё как будто бы в порядке, и подошёл к девушке. Владислав заглянул ей через плечо, и брови наследника Кеплишей поползли вверх.

На чертежах чей-то больной и извращённый разум изобразил странные механизмы, составной частью которых были живые люди. Детали в разрезе, в трёх проекциях, в масштабе таком-то. Тут же чертежи человеческих костей и мышечного каркаса. А внизу под всем этим, рядом с техническим описанием, стоял вензель Кеплиша.

– Этого просто не может быть, – прошептал Влад, нервно перелистывая прозрачную кальку. Детали, изображённые на ней, накладывались одна на другую, из чего постепенно складывалась вся система целиком. Кровавая и совершенно безумная. Владислав не мог в это поверить.

Лера тихонько положила изящную ладонь ему на плечо.

– Может, это несколько не то, о чём мы подумали? – осторожно спросила она, хотя прекрасно понимала, что это именно то и есть – чертежи реального дьявольского механизма, частью которого являются человеческие тела. – Вдруг это просто иллюстрации для какой-нибудь книги? Для «Страшных сказок»? Каким же надо быть безумцем, чтобы действительно воплотить всё это в жизнь?

– Именно таким, каким и был мой дед. Мы отреклись от него не просто так, Лера. Ещё с юности его подозревали в сношениях с нечистой силой. Говорят, он имел обыкновение пропадать в бане после полуночи, – после этих слов девушка состроила гримаску, которая говорила: «Неужели ты веришь в эти глупые суеверия?» – Мелковато, согласен. Я просто к тому, что болтали всякое. Вроде как он был гениальным изобретателем. Мама рассказывала, что в нашем фамильном доме, которого я, к слову, никогда не видел, была одна комната, куда запрещалось входить всем, кроме деда. Даже слугам. Можешь себе такое вообразить? Чтобы знатнейший граф сам убирался в своих покоях? Если, конечно, убирался там вообще…

– Его ведь расстреляли за революционную деятельность, должно быть, он прятал там ото всех какие-нибудь листовки или транспаранты…

– Это всё глупости! – рявкнул Влад и ударил кулаком по столу. Лера вся сжалась и отошла чуть в сторону, но молодой человек этого не заметил. Он сверлил бешеным взглядом техническую документацию и не замечал ничего сверх того. – Дед никогда не был революционером. Разумеется, не потому, что всей душой радел за монархию. Вероятнее всего, политическая возня казалась ему чем-то мелочным.

Зеркала маяка повернулись с железным механическим звуком, на миг ослепив пару.

Внизу снова ожил дровосек. Скрежет раздался особенно протяжно, а следом чудовищный грохот сотряс маяк от основания до острого шпиля. Где-то внизу посыпались камни.

Молодые люди замерли и притаились. Боясь даже вздохнуть лишний раз, они попеременно смотрели то друг на друга, то на деревянный люк, через который пробрались сюда.

А внизу железный дровосек крушил стену, издавая при этом просто чудовищные звуки.

Скоро он пробил себе проём, очевидно, достаточного размера и двинул вверх по лестнице. При каждом шаге это создание издавало омерзительнейшие звуки, которые били по нервам во много раз сильнее того, что приключается обычно, если ножом поскрести о стекло. И звуки эти неумолимо приближались.

– Владка… – Лера обратила на суженого полные слёз глаза.

Молодой человек был собран. С мрачным видом он двумя руками взял напильник размером с добрый кинжал, а то и небольшой меч, и занёс его, как биту для игры в лапту.

Снизу раздался особенно громкий скрежет. Вероятнее всего, железный дровосек походя задел стену локтем или плечом.

Влад бросил своё оружие и побежал к окну. Затем к другому, третьему. Он обошёл кругом всё помещение с зеркалами, пока не нашёл то, что ему было нужно, – лестницу. Снаружи под небольшой деревянной площадкой, что опоясывала комнату с керосиновой чашей, вниз тянулась цепь металлических скоб, вколоченных в стену так, чтобы по ним можно было спуститься или подняться наверх.

Повернувшись к возлюбленной, он отчеканил:

– Ты полезешь первая.

– Я?

– Ты. Если эта тварь ворвётся сюда раньше, чем ты окажешься на земле, я задержу её.

– Владка…

– Лера, это не обсуждается! Да, я не знаю, как долго смогу отвлекать его внимание, но…

Она не дала ему договорить. Впилась в губы долгим жарким поцелуем, который случается только у двух любящих людей, когда они не знают, увидятся ли когда-нибудь ещё. А потом Калерия, ни слова не говоря, подняла юбку и перебросила ногу через окно. Влад помог ей выбраться на деревянный помост, а потом ещё какое-то время наблюдал за спуском.

Им повезло. На этот раз повезло.

Лера благополучно спустилась вниз и беззвучно, чтобы не привлекать внимания, принялась махать молодому человеку руками, чтобы спускался тоже.

В этот момент чудовищный удар разнёс крышку люка в щепки.

Оглядываться не было времени. Со всем возможным поспешанием Владислав выбрался наружу и принялся перебирать руками и ногами, проходя одну скобу за другой, а порой даже пропуская какую-нибудь.

Из помещения раздался грохот и звон бьющегося стекла. Стальная голова показалась из окна. Благо к тому моменту молодому человеку до земли оставалась всего пара шагов. Заметив, что это чудовище на него смотрит, Влад отпустил руки и спрыгнул.

Боль пронзила его ноги, а в следующее мгновение молодой Кеплиш упал мешком на холодные камни. Девушка помогла ему подняться, и вместе они посмотрели наверх. Там, из-под острого шпиля, выглядывала ужасающая голова железного дровосека. Ожившего дровосека. На чудовище временами набегал луч маяка, а потом, легонько мазнув по щеке, украдкой, будто в страхе, исчезал.

– Бежим, пока он не спустился! – выпалил Влад и, схватив возлюбленную за руку, припустил к домику смотрителя.

Чудовищный грохот и волна, пробежавшая по каменистому берегу, заставили молодых людей оглянуться. Из небольшого кратера под дикий скрежет проржавевшего механизма выбирался дровосек.

Он спрыгнул. Спрыгнул с дьявольской высоты маяка, и, кажется, ни одна его проклятая деталька даже не погнулась.

Влад и Лера не стали дожидаться, когда же эта тварь окончательно вылезет из воронки, и бросились бежать из последних сил.

Укрывшись за избой, они остановились, чтобы перевести дыхание. Металлический скрежет медленно, но неумолимо приближался.

– Надо спрятаться, – заключила девушка. – Сейчас он нас не видит, этим нужно воспользоваться!

Молодые люди нервно огляделись.

Перед ними тянулась полоса хозяйственных построек. Двери овина гостеприимно были распахнуты, словно приглашая внутрь. Но если дровосек сумел разгромить каменную кладку маяка, что ему какой-то деревянный сарай? Рядом стояла куда более добротная рубленая баня, которая, увы, тоже не внушала никакого доверия к ней как к надёжному убежищу. Да ещё и все эти истории, что после полуночи там собирается нечисть…

Нет, конечно, молодой Кеплиш никогда не верил в эти глупые суеверия. Но и в ходячих металлических дровосеков он раньше не верил тоже.

– Владка, смотри! – Лера шёпотом прервала его размышления и для верности слегка тряхнула за плечо.

Влад проследил за её указующим пальчиком и увидел по левую руку от овина квадратную, обитую ржавым железом крышку погреба. Что ж, в конце концов, это было лучше, чем ничего.

Они бросились туда.

К счастью, творило оказалось не заперто. Да и от кого запираться здесь – на необитаемом острове? Разве что от чаек, но с них будет довольно и захлопнутой тяжёлой крышки.

Влад надсадно вздохнул, приподнимая её, и пропустил девушку вперёд. Та приподняла юбку и с опаской забралась внутрь. Спустившись на несколько скрипучих деревянных ступеней, девушка оглянулась.

– Ну, что ты встал? Полезай скорее! – прошипела она.

– Я не полезу, Лер.

У неё перехватило дыхание.

– Что? Влад, пожалуйста, он же сейчас появится здесь.

– Да, – отрезал он и рукой подтолкнул девушку ещё ниже. – Поэтому кто-то должен плотно закрыть крышку и привалить её каким-нибудь хламом, чтобы это создание не догадалось, что здесь кто-то есть.

– А ты?

– А мне будет спокойнее, если я буду знать, что ты в безопасности. Лера, я тоже спрячусь. А если увижу, что он всё-таки приближается сюда, то отвлеку.

– Владка, нет! Давай спрячемся вместе, ну же!

Он вздохнул. Оглянувшись, молодой человек убедился, что железный дровосек ещё не вышел из-за угла, и быстро схватил изящную ладонь. Прижал к себе.

– В этой груди пылает огонь, Лера. Он нас спасёт! Верь мне, у меня есть план. Нам нужно только продержаться до утра, а с первыми лучами это чудовище исчезнет, как его не было до того. А дальше…

Он не договорил, потому что девушка быстро прижалась губами к его руке, а потом скользнула в темноту погреба.

– Не трать время, поговорим утром!

Он плотно закрыл крышку и наспех завалил её какими-то бурыми гнилыми водорослями, мелкими камнями и ветошью.

На самом деле у Влада не было никакого плана. Вернее, он весь его и пересказал – дожить до утра – и всё. Ничего сверх того Кеплиш не придумал.

Грохнуло.

Владислав бросился было бежать, но оступился и растянулся во весь рост, содрав о камни ладони и, вероятно, разбив колени. Чёртова врождённая особенность – одна нога короче другой – делала его плохим бегуном.

Из-за угла показалась гротескная фигура железного дровосека. Кажется, он заметил Влада. Во всяком случае, повернул чуть левее и двинул прямо в сторону молодого человека.

В этот момент неудавшийся смотритель маяка понял, что «сердце ушло в пятки» – это вовсе не фигура речи. Ему в действительности показалось, что оно ухнуло куда-то вниз, как в момент, когда ты летишь на санках с горы. Только в десять раз быстрее.

Влад соскочил с места и бросился вперёд – практически наперерез мрачному металлическому созданию, только чуть в сторону, к старому дому со скрипучей щербатой дверью. Владислав решил, что убежать от дровосека на открытом пространстве не стоит даже пытаться. Он – всего лишь человек, которому свойственно уставать, в его мышцах заложен ограниченный запас прочности. Могло ли уставать это чудовище? Вряд ли.

Своё спасение Влад видел в том, чтобы сначала скрыться от глаз дровосека, а потом менять укрытия, постоянно перебегая с места на место, пока эта тварь его разыскивает. Ну и время от времени подавать какие-то признаки жизни, чтобы чудовище не потеряло его окончательно и не сосредоточилось на поисках Леры.

До дровосека оставалось ещё далеко, но молодой смотритель не учёл длины топора. Да ещё этот маяк, чёртов маяк, будь он неладен. Какие-то невидимые глазу шестерёночки провернулись на своих шпенечках, одна зацепила другую, и вот система зеркал в очередной раз пришла в движение. Луч мазнул по ржавому металлу дровосека и ударил прямо в глаза.

Влад зажмурился и интуитивно бросился в сторону, чтобы хоть как-то разорвать расстояние между собой и железякой, пока ничего не видит.

Чёрт возьми, он же сам засветил этот проклятый маяк.

Наверное, если бы молодой человек не прыгнул, было бы хуже. Наверное, всё закончилось бы очень быстро. Наверное, ему повезло.

Предплечье взорвалось болью как раз в тот момент, когда Бондарь начал снова что-то различать. Слегка отстранённо, будто со стороны, он наблюдал за тем, как ржавое иззубренное лезвие от локтя до запястья, разрывая кожу, срезает целый кусок мяса.

Влад давал себе слово не кричать. Что бы ни случилось, держать рот на замке – чтобы не тревожить сердце Леры. Чтобы она, не дай бог, не вздумала выбраться наружу и попытаться помочь.

Но он заорал так, как не орал никогда в жизни. Да и не бегал так никогда прежде. Сначала забарахтался на одном месте, будто сидел по пояс в воде, потом кое-как вскочил на ноги и бросился вперёд. Упал, поднялся – и снова бежать.

От боли да ещё в стремительно гаснущих сумерках Влад не видел ничего перед собой, пока лбом не врезался в приоткрытую дверь. Громко стукнув, она захлопнулась, что слегка смягчило удар. И всё равно из глаз будто посыпались искры.

Перевернувшись на спину, молодой человек раскинул руки в стороны и одно бесконечно долгое мгновение приходил в себя, потом собрал последние силы, вскочил на ноги и метнулся за угол. Оттуда, прижимая окровавленную руку к груди, он следил за тем, как надвигается железный дровосек.

Как мрачный жнец, он направлялся прямо к Владу, мёртвый и непостижимо живой – одновременно. Система зеркал снова повернулась, пройдясь по металлической фигуре украдкой лучом, будто тоже боялась касаться этого создания.

Неловкое и совсем мизерное движение отразилось вспышкой чудовищной боли в искалеченной руке. Влад посмотрел на неё. С этим надо было что-то делать.

Разорванный рукав болтался ошмётками. Молодой человек оторвал от него лоскут, собираясь перевязать себе рану, но вдруг понял, что ткань слишком грубая и он скорее умрёт от боли, чем действительно наложит себе повязку.

Дровосек приближался.

Влад огляделся. Всего в каких-нибудь двадцати шагах от него на верёвке болталось постиранное бельё. Собрав последние силы, молодой смотритель бросился туда.

Дровосек заметил движение и, слегка изменив направление, двинул к человеку. Тот на бегу сорвал простынь и припустил к хозяйственным постройкам острова. Оказавшись там, Влад спрятался за дровнями, откуда открывался вид почти на весь двор.

Унылый каменистый берег, особенно мрачный в неверном свете луны. Горбатый силуэт избы смотрителя с двускатной крышей. И чёрная, удивительно ясная на фоне сумрачного неба пика маяка, подпиравшего собой тучи.

Посмотрев на него, Влад подумал о том, что, наверное, вот он – корень всех его нынешних бед. Маяк. Наверняка именно в нём содержится та чудовищная сила, которая даёт эту противоестественную жизнь дровосеку. Вероятно, всё дело в изуверском механизме, чертежи которого они с Лерой видели наверху.

Пожалуй, это была самая непостижимая чёрная магия, какую только мог вообразить себе молодой человек. Механизм. Составной частью которого являлись человеческие тела.

Сцепив зубы, молодой Кеплиш разорвал простынь на лоскуты и принялся наматывать их на изувеченную руку.

Луч маяка скользнул по открытому берегу.

С ужасающим скрежетом железный дровосек обследовал двор. Он двигался медленно, неспешно, будто всё время мира было в его распоряжении. Сначала он обошёл кругом дом смотрителя, а затем скрылся внутри него.

Влад понял, что это его шанс. Если действовать решительно и прямо сейчас, можно попытаться успеть со всем разобраться, пока эта тварь находится в доме.

Закусив рукав здоровой руки, чтобы не закричать от боли, Владислав, прихрамывая, на полусогнутых кинулся вперёд. Пробегая мимо домика, он слышал, как дровосек крушит жилище в поисках спрятавшихся людей. Звуки разламываемой древесины и грохот мебели отчётливо доносились даже сквозь неизменный металлический скрежет железного болвана.

Добежав до маяка, Влад неловко перемахнул через глубокую земляную воронку, что осталась после падения дровосека, и вошёл под каменные своды. Вновь слева оказалась лестница, справа – деревянный щиток с пожарными принадлежностями. А прямо перед ним стояла массивная дубовая дверь. Из-за неё раздавался рокочущий звук работающего механизма, плеск какой-то жидкости и стоны – теперь уже не было никаких сомнений, что это именно они, а не какие-то там истрепавшиеся сочленения.

Стиснув зубы, Влад рванул дверь на себя.

В ту же секунду на него обрушился шквал более громких и отвратительных звуков, которые, впрочем, были не столь жуткими по сравнению с тем, что молодой человек там увидел. Это было даже более безумно, чем смотрелось на чертежах.

Люди. Множество людей. Вернее, то, что от них осталось. Искалеченные, разъятые тела с вывернутыми наизнанку грудными клетками, с подведёнными к венам резиновыми патрубками. Со всё ещё живыми и полными муки глазами.

Владислав видел, как бьются их сердца. Как они гоняют по миниатюрным шлангам не только кровь, но и какую-то чёрную вязкую жидкость. Мышцы этих несчастных то и дело сокращались, приводя в движение червячные передачи и ременные вращательные механизмы.

У кого-то открывались и закрывались рты, будто в попытках сказать что-то, но ничего не выходило, поскольку их лёгкие теперь явно использовались для чего-то другого. Больше всего это напоминало кузнечные меха, которые Владислав однажды видел в какой-то этнографической книге. Однако молодой человек даже отдалённо себе не представлял, что бы они могли раздувать в чудовищном чреве маяка.

И всё вместе это издавало просто дьявольскую какофонию из стонов, скрежета металлов, льющейся воды и один только бог знает чего ещё. Из подобной мешанины даже человек с самым замечательным слухом не смог бы извлечь ничего осмысленного, а тем более отличить на её фоне что-то другое. Особенно если этим другим был почти такой же металлический скрежет, который, правда, приближался со спины.

Влад стоял в полной растерянности, не в силах поверить собственным глазам, когда его плечо до боли сдавила железная рука и рванула назад. Молодого человека оторвало от пола и швырнуло на холодную каменистую землю с такой силой, что выбило из лёгких весь воздух. От боли в груди и искалеченной руке потемнело в глазах. А когда зрение вернулось, Влад увидел, что над ним склонилось это железное чудовище.

Топор его лежал поодаль. Видимо, нужен он был для чего-то другого, поскольку грудь молодого смотрителя дровосек разорвал голыми руками.

Влад заорал так, что через несколько мгновений у него сорвался голос. А потом он потерял сознание от болевого шока и уже не видел, как это создание лёгким движением распахнуло дверцу на туловище, которую до этого люди так и не смогли открыть. Внутри едва трепыхалось полуистлевшее человеческое сердце.

Дровосек наклонился и вырвал из груди молодого смотрителя его сердце. Оно было таким горячим, что в студёной ночи источало пар. Металлическое чудовище положило его себе внутрь, а старое вложило меж развороченных рёбер Владислава Кеплиша.

* * *

Оставшись одна, в темноте и холоде, Лера первое время просто стояла и прислушивалась к тому, что происходило снаружи. Однако, когда Влад закричал в первый раз, она поняла, что сделала ошибку – ей нельзя было оставлять его одного, нельзя было разлучаться. В тот же миг девушка рванула наверх по отсыревшим осклизлым ступенькам. Оступилась, больно ударилась подбородком и, кажется, рассадила себе щёку, но всё-таки взгромоздилась клюку.

Там её ждало разочарование – Влад так хорошо замаскировал укрытие, что теперь отворить погреб изнутри, кажется, не представлялось возможным. Что-то тяжёлое давило на крышку, и из той позиции, в которой находилась молодая художница, сдвинуть это что-то представлялось почти невыполнимым.

От отчаяния девушка заплакала.

Её возлюбленный сейчас был там – наверху, один на один с этим чудовищем. Наверняка ему требовалась помощь, возможно, даже медицинская, а она, Калерия, не могла даже носа высунуть наружу без посторонней помощи.

Внезапно ей сделалось ещё страшнее, поскольку Лера поняла, что если с Владом случится непоправимое, то её саму ждёт мучительная смерть от удушья. Кислород в погребе постепенно иссякнет, и девушке останется только кататься по полу, ногтями раздирая себе грудь и горло, чтобы только лишний раз вдохнуть.

И от этого сердце девушки стало биться в два раза сильнее, а грудь – вздыматься в два раза чаще. Лера очень живо представила себе, как из-за кислородного голодания упадёт прямо на эти самые ступени, о которые совсем недавно едва не разбила себе голову, и, возможно, скатится по ним вниз. Или так и останется корчиться в спазматических судорогах, хватая ртом спёртый подземный воздух прямо тут.

Однако сверху раздался новый крик – ещё более сильный и душераздирающий, чем предыдущий, и молодая художница забыла обо всём на свете. Она с новой силой ударила тонкими ручонками в крышку погреба, которая больше казалась ей сейчас крышкой гроба. Раз, другой, третий. Встав на последнюю ступеньку, Лера стиснула зубы и надавила что было мочи.

Камни и водоросли, которыми Влад присыпал убежище своей возлюбленной, наконец поддались и съехали вниз. А следом за ними распахнулось и творило погреба.

Девушка выскочила наружу и принялась хватать ртом воздух так, будто она уже задыхалась в душном подземелье. Но это длилось всего миг, а потом Лера припустила туда, откуда раздавался металлический скрежет, безошибочно сообразив, что, если Влад кричал, вероятнее всего, он где-то рядом с металлическим чудовищем.

Она видела, как железный дровосек разрывает тело её возлюбленного. Как он кладёт всё ещё живое, горячее сердце в свою металлическую грудь. Его – Владки – сердце!

Лера бросилась за угол полуразрушенной избы смотрителя и, привалившись спиной к стене, медленно сползла по ней на стылую каменистую землю.

Чтобы не закричать, девушка зажала рот. Ей хотелось вырвать себе глаза, чтобы они не видели ничего. Хотелось, чтобы вообще ничего этого никогда не было. Ни этого проклятого острова, ни маяка с его чудовищным нутром, ни трижды проклятого дровосека. Железного, но живого.

Очевидно, поддерживающего в себе жизнь за счёт сердец тех, кого когда-то убил.

И среди жертв этого чудовища был Влад. Её Влад. Этого просто не могло быть. Владка мёртв.

Мёртв.

Что ей теперь делать? Как жить без него? Надо ли вообще теперь жить? Для чего? Для кого?

Железное чудовище приближалось. Оно обогнуло дом по широкой дуге, сперва заглянув за приземистую рубленую баню, и только потом повернуло голову в сторону Калерии.

Вот и всё – дровосек её заметил. Он медленно повернулся и пошёл к ней. Совершенно не торопясь, как будто всё время мира было в его распоряжении. Как будто знал, что девушка никуда больше не денется.

Она и сама это знала. Сидя на стылой каменистой земле с подтянутыми к груди коленями, Калерия наблюдала, как это дьявольское создание надвигается прямо на неё.

Чудовище, отнявшее у неё Влада. Лишившее её, Леру, всего на свете. Владка ведь и был всем на свете. Целый мир в одном человеке. Такое нельзя потерять просто так, но она потеряла. Это создание отняло его у Леры. Влада больше нет и никогда не будет. Он никогда не засмеётся своим странным, но таким искренним смехом. Никогда больше не наговорит ей тех глупостей, от которых всякий раз тает сердце, а по коже словно разливается солнечное тепло. Никогда он больше не будет идти рядом с ней, чуть отставая оттого, что одна нога с рождения была короче другой. Никогда не поцелует. Не обнимет. Не прижмёт. И всё из-за этой металлической твари.

Железного дровосека.

Ладонь осторожно пошарила по земле и подобрала самый большой камень, какой только смогла найти. Стиснув зубы, Лера медленно встала и запустила им в чудовище. С громким звоном камень ударился о железную голову и отскочил, не причинив стражу этого острова никакого вреда.

Девушка попятилась и внезапно наткнулась на кочергу, что отчего-то валялась прямо здесь. Молодая художница подняла её и выставила перед собой, как шпагу.

– К барьеру!

Дровосек внезапно остановился. Почудилось, будто у него в груди даже что-то стукнуло. Спустя мгновение он снова пошёл, но делал это как-то не очень уверенно, словно теперь его связывали какие-то незримые путы.

Лера с ужасом и отчаянной ненавистью наблюдала, как эта тварь надвигается на неё, и была готова поклясться, что дверь железного дровосека вибрирует. Та самая дверь, которую они с Владкой не смогли приоткрыть ни на дюйм, рвалась с петель, словно её кто-то пытался выбить.

Дровосек остановился в пяти шагах от девушки и каким-то неловким движением приоткрыл дверцу. В глаза Лере ударил свет.

Сердце Влада – оно горело.

Дровосек сжал его в ладони и вынул из груди. А сердце с каждым мгновением пылало всё ярче. И когда железное чудовище подняло его высоко над головой, чтобы со всей силы ударить оземь, сердце накалилось добела. Оно стало таким горячим, что проржавевший и покрытый коррозией металл дровосека стал плавиться, как воск. Вот красными металлическими каплями упали на солёные камни пальцы чудовища. Вот его рука стала исходить раскалёнными ручьями.

А сердце становилось всё ярче. Ещё ярче. Пока не вспыхнуло ослепительной звездой и не погасло.

Чтобы не ослепнуть, Лера была вынуждена закрыть глаза рукой. А когда снова открыла, то на месте чудовищного железного человека медленно растекалась в стороны лужа раскалённого металла.

От сердца Влада не осталось даже пепла.

Мгновение девушка смотрела, как к её ногам подбирается расплавленное железо, а потом выронила кочергу и бросилась к маяку. Туда, где перед разбитым каменным выходом осталось тело её возлюбленного.

Он лежал, раскинув руки в стороны, а на лице застыла маска невыразимой муки. Грудь молодого человека была раскрыта, как дьявольский цветок. Переломленные рёбра торчали в стороны уродливыми лепестками.

Колени Леры подогнулись в нескольких шагах от тела молодого Кеплиша, и остальной путь девушка преодолела на четвереньках.

– Владка, – она погладила его по лицу, поправила чёлку, – ты ведь мне обещал, что будешь осторожен… Влад!

Она закричала, а потом в слезах обняла его за шею и крепко прижала к себе. Всё ещё горячая кровь возлюбленного стекала по её плащу.

Могильной плитой над ними возвышался маяк. Неподвижный и вечный, безразличный ко всему. Из его чудовищного нутра раздавались стоны и рокот работающего механизма.

* * *

Утро было тихим. Безмолвие словно окутало куцый островок суши, на котором стоял остывающий маяк.

Даже тихий плеск погружавшихся в воду вёсел не мог нарушить этого безмолвия. Он словно вплетался в эту тишь, растворялся в ней. Становился единым целым.

К маяку медленно приближалась жестяная плоскодонка. Два её пассажира тоже хранили молчание. Они сидели хмурые, каждый погружён в свои думы.

Первым был лодочник, тот самый, что прошлым днём привёз к маяку молодую пару влюблённых. Сегодня он устал ещё более, чем вчера. Глаза его ввалились, а вокруг них пролегли тёмные круги. Проводник сосредоточенно смотрел на берег.

Вторым был поджарый суровый старик, убелённый сединами ещё лет пятнадцать тому назад. Однако годы не смогли согнуть его стана, и даже в столь преклонном возрасте, даже здесь, в лодке, господин этот сохранял аристократическую осанку. Одет он был под стать: в бордовый шерстяной плащ, а на голове носил котелок. Было холодно, однако старик не посчитал нужным застегнуть плащ, и под ним можно было рассмотреть мышастого цвета китель, из-под воротника которого выглядывал шёлковый платок.

Днище с хрустом ударилось о берег, отчего оба разом качнулись в одну сторону. Проводник выбрался на сушу и, размяв спину, осмотрелся. Его взгляд пристально, однако без удивления, прошёлся по открывшемуся пейзажу.

Аристократ же был изумлён едва ли не сильнее, чем до того случалось за всю его долгую жизнь.

– Что здесь, чёрт возьми, произошло? – хриплым голосом осведомился он, рассматривая покосившуюся полуразрушенную избу и крышку погреба, лежавшую достаточно далеко от своего места.

Лодочник пожал плечами и смело пошёл вперёд. Его пожилому спутнику не оставалось ничего иного, кроме как отправиться следом.

Чем глубже они заходили на остров, тем отчётливее раздавался рокот работающих машин, словно тут развернулся целый завод с цехами и станками. Но даже не это было самым удивительным: двери в маяк были разбиты, будто по ним прошлись чудовищным тараном, а чуть в стороне от них чернела огромная воронка, как от попадания зенитного снаряда. Между входом и воронкой лежали двое: девушка и рядом как будто бы юноша. Незнакомка спала, лёжа прямо на ногах молодого человека. Её спина порывисто вздымалась в такт дыханию. А вот парень был мёртв – об этом совершенно точно говорила вывернутая наизнанку грудная клетка.

– Что, чёрт возьми, здесь произошло?! – прорычал старик и поспешил к этим двоим.

От его слов девушка проснулась. Она меланхолично протёрла глаза, а потом – видимо, вспомнив о том, что здесь произошло, – подскочила на месте и испуганно огляделась. Увидав приближающихся мужчин, тотчас бросилась к ним.

– Это вы?! – воскликнула она, размазывая по щекам слёзы. – Это всё-таки вы!

Лера кинулась на шею лодочнику, как родному, и разрыдалась уже в голос. А потом её настроение резко изменилось. Девушка отстранилась и ударила кулачками в грудь мужчины.

– Почему вы не явились раньше? Где вас черти носили всё то время, пока проклятый дровосек нас тут убивал? Где вы были, я вас спрашиваю? Если бы вы не бросили нас здесь, то Владка остался бы жив! Жив!

У девушки начиналась истерика. Она уже сама не слишком понимала, что несёт, обвиняя постороннего человека в смерти возлюбленного.

Лодочник всё это выслушивал с весьма странным выражением лица. Беспочвенные обвинения девушки он сносил стоически, словно давно привык к чему-то подобному или, по крайней мере, мог этого ожидать.

Пожилой аристократ некоторое время наблюдал за девушкой чуть со стороны, а потом перевёл взгляд на обезображенный труп. И посмотрев, старик слегка изменился в лице. Его брови сошлись к переносице, а взгляд сделался более пристальным. Он как будто бы видел нечто отдалённо знакомое, но никак не мог припомнить, в чём же тут дело.

Чтобы лучше разглядеть, старик подошёл ближе и присел. Черты лица юноши определённо казались где-то увиденными прежде, но пришелец всё не мог нащупать ту нить, которая бы привела его к правде.

Помог лодочник.

– Нешто не признал? А впрочем, немудрено. Сколько вы там не виделись-то? Лет десять с гаком? – Он оттолкнул от себя Леру и подошёл ближе к убитому. Взглянул с нарочито наигранным сожалением. – А парня, конечно, жаль – так молод…

Старик посмотрел на провожатого снизу вверх в мрачном недоумении. Потом медленно встал, придерживая правое колено.

Лера перестала причитать и ругаться. Она тоже подозрительно глядела на лодочника, всё пытаясь осмыслить его слова.

Проводник вздохнул. Обернувшись к Лере, он легонько притронулся к её плечу.

– Юная леди, я не знал, что молодой Кеплиш собирался привезти вас на маяк с собой. Когда мы встретились, то менять что-либо было уже поздно: другого такого случая могло и не представиться. Мне жаль.

Лера глядела на него, вытаращив глаза, и всё никак не могла взять в толк, что же такое несёт этот человек.

Старик же понял каждое слово. Он снова сел перед растерзанным телом и провёл кончиками пальцев у него по лицу.

– Не может быть… – проскрипел он. – Владислав.

Обернувшись к лодочнику, Горча Кеплиш яростно прохрипел:

– Кто ты, чёрт возьми, такой?

Мужчина сел перед ним на корточки так, чтобы их глаза оказались напротив друг друга.

– Я отец одной из деталей твоего чудовищного механизма, что скрыт от глаз во чреве маяка. Вероятно, если я назову тебе её имя, то ты даже не вспомнишь, кто бы это мог быть, ибо, как я мог убедиться, подобных звеньев там… хватает.

Лодочник встал и медленно прошёлся вдоль воронки, оставленной металлическим чудовищем. Граф Кеплиш пристально следил за каждым его шагом.

– Скажи, Горча, что ты чувствуешь, осознавая, что собственными руками убил родного внука? Это ведь сделал он – твой дровосек, которого ты поставил сюда охранять остров по ночам. Чувствуешь ли ты хоть что-то или уже давно утратил эту человеческую черту?

Старик с трудом встал и отряхнул руки. А лодочник продолжал говорить. Слова лились из него нескончаемым потоком, который копился многие годы. Вся боль отца, у которого отняли ребёнка, чьего ребёнка убили, сочилась из лодочника ядом – приторным до сладострастия.

Лера стояла между двумя этими мужчинами и ничего не слышала из-за стучавшей в ушах от ярости крови. Первый привёз их сюда на убой, чтобы отомстить за преступления, которые они даже не совершали. А другой одним своим существованием являлся источником многих бед и несчастий. Из-за этих двоих Влад лежал сейчас с разъятой грудью. Его взгляд остекленел, он больше не посмотрит с любовью в глаза Леры. Его рот никогда не произнесёт ни одного слова. Губы не вкусят поцелуй любимой. И всё из-за того, что двое, в сущности, посторонних ему людей решали свои дела без оглядки на всех прочих.

Ладонь девушки сама собой скользнула в карман и нащупала там острый нож для бумаг, которым затачивала грифель карандаша, чтобы сподручнее рисовалось. Ноги сами понесли её вперёд.

Быстро, размашисто, словно наносила небрежный мазок, Калерия полоснула лодочника по горлу. Тот вылупился от удивления и схватился за шею, пытаясь закрыть рану. Но это не помогло – кровь вспухла между пальцами и ручьями побежала вниз.

Старый граф расхохотался. И смех его был под стать такому негодяю, как Горча Кеплиш.

Лера круто развернулась и воткнула нож в живот старого графа.

Смех прекратился. Горча уставился на ручку, торчавшую из его живота, с ничем не выразимым удивлением.

– Художники тоже кое-что знают об анатомии, – прохрипела девушка ему в лицо. – А посему забудь о спасении, никакие перевязки здесь уже не помогут.

Граф скорчил болезненную гримасу и, схватившись за живот, медленно осел на землю рядом с телом внука.

– Дура! – каркнул он. – Я могу вернуть Владислава к жизни! Если ты его и впрямь любишь, то помоги мне, вздорная баба!

– Но, – пролепетала Лера, – у него ведь… вырвали сердце.

Заявление, что Владку всё ещё можно спасти, выбило почву у неё из-под ног. Неужели правда возможно? Лера боялась этому верить.

– Сердце? – скривился Горча. – Да тьфу! Он – мой внук! В жилах Владислава течёт та же кровь, что и у меня. Кровь мага! Мы вернём его, он сможет жить даже без сердца. Хватит терять время, женщина!

– Что… что я должна делать?

– Для начала ты должна спасти меня. А потом мы вместе спасём моего внука. Времени мало…

Времени действительно становилось всё меньше. Граф сильно побледнел, и у него уже голова шла кругом. В ушах стоял звон. Кончики пальцев похолодели.

– Маяк, – проговорил он опавшим голосом, из последних сил старясь говорить внятно, – ты должна подсоединить меня к его системе, а потом зашить рану. Искусственная жидкость механизма не позволит мне умереть от потери крови, а сердца остальных его частей будут биться вместо моего. Если сделаешь, как я скажу, всё закончится хорошо.

– Но я не смогу… Я не знаю, что делать.

– Я всё объясню тебе, глупая баба! Наверху чертежи. Неси их сюда срочно, пока я ещё в состоянии что-либо сказать…

Лера бросилась в маяк. Запутавшись в юбке, она споткнулась и упала. Скатилась в воронку и, барахтаясь, кое-как выбралась оттуда. На бегу, чтобы юбка больше не мешала, Калерия распорола её ножом и отхватила подол по колено.

Лёгкие девушки горели огнём, равно как и ноги. Справа что-то кололо так сильно, будто и ей тоже всадили нож в бок. Однако, прилагая чудовищные усилия, Лера ворвалась в помещение с резервуаром.

Там царил хаос. Всюду валялись осколки системы зеркал. Перевёрнутая керосиновая чаша стояла на боку, привалившись к слесарному столу.

Девушка сгребла все доступные чертежи и, не давая себе отдохнуть, бросилась вниз.

Горча ждал её, привалившись спиной к каменной стене маяка. Он умирал. Ему оставалось жить не более минуты, и минуту эту старый колдун потратил на то, чтобы объяснить юной художнице, как подключить его тело к системе маяка.

И тем не менее он не успел всё рассказать. После смерти графа Лера ещё долго самостоятельно сидела и разбиралась в непонятных каракулях чертежей, странных обозначениях и загадочных символах. Чтобы листы не разлетелись от ветра, девушка разложила их на земле и прижала по углам камнями.

Наконец Калерия решилась. Она взяла остывшее тело за руки и волоком потащила в каменное чрево маяка. Для её хрупкой фигурки такая ноша оказалась почти непосильной. Девушка надсаживала живот, рвала связки и продолжала тащить. Иначе она просто не могла.

Человеческий механизм встретил её утробным рокотом металла и приглушёнными стонами сотен голосов. Выбрав ближайшее тело незнакомой женщины, Лера вырвала из него все патрубки, а потом последовательно вдела их в вены мужчины. Затем Калерия отсоединяла от червячных передач одни мышцы и присоединяла другие. Продела ладони в петли. К ногам подвела рычаги.

Дело было сделано. Подчиняясь импульсу работающего механизма маяка, тело пришло в движение. Сердца остальных несчастных бились в непостижимой, но совершенно определённой последовательности. Они гнали неизвестную вязкую субстанцию через прозрачные патрубки к венам. Всё двигалось, стучало, качалось.

Несколько ужасающе долгих мгновений ничего не происходило. Безжизненное тело механически выполняло монотонные действия, которые сообщались ему через сочленения другими частями целого. А потом это всё-таки случилось. Лера сделала всё правильно. Если не всё, то самое главное – наверняка.

Девушка стояла и с содроганием наблюдала за подвешенными тут и там телами, словно подчинёнными чудовищной и противоестественной пляске.

Влад открыл глаза и посмотрел на возлюбленную.