Этот роман – семейная сага, история братьев, разлученных Гражданской войной. В частных судьбах персонажей преломляются ключевые моменты истории. Следуя за ветхозаветной метафорой братоубийства, автор пытается понять природу зла, осознание содеянного, искупление вины действительной и мнимой, предлагая читателю свое понимание закономерности и случайности преступления и наказания. Повествование охватывает период с начала I мировой войны, «пракатастрофы» XX века, до его трагического финала – крушения нью-йоркских башен-близнецов. То, что начинается как семейная драма в декорациях традиционного еврейского быта, террористического подполья, революции и гражданской войны, эволюционирует в роман авантюрно-приключенческий, а потом и в политический триллер, мастерски закрученный вокруг самых интригующих событий XX века. Но при всех поворотах сюжета главным героем книги остается история.
Игра со стилями, смыслами и фактами – важная характеристика писательской манеры автора. Элементами этой игры оказываются образы и тексты, часто чужие, прямые цитаты и отсылки к ним, детали и интонации, заимствованные из разных источников. Активно используя технику коллажа, автор строит повествование из кубиков, найденных в архивах и дневниках, лавках старьевщиков, заброшенных домах, старых книгах и подшивках газет, из хлама, подобранного на обочине дороги.
v 1.0 – создание fb2 – AlenaCh
© В. М. Гатов, 2022
© «Время, 2022
Он лежал на снегу, маленький и черный, как буква.
Все столпились на тесном балконе, и я, перегнувшись через перила, увидел белый лист свежевыпавшего снега и его – в нижнем правом углу.
Мы до этого сидели в крохотной московской кухне, пили чай, обсуждали, как быть. Я давно не говорил по-русски, но на третий день бесконечного чаепития уже втянулся и даже перестал удивляться, что все понимаю. Почему-то московских родственников больше всего интересовала встреча с Косыгиным, они все время возвращались к этой теме, все им было любопытно, какой он, Косыгин, как в телевизоре или не совсем? Так евреи в местечке встречали когда-то приехавшего из Петербурга земляка: «Видел ли Хаим русского царя?» Ну а что Косыгин?
Ну что Косыгин? Я мог бы им сказать, что в Америке люди с такими лицами играют в покер в задних комнатах салунов, но им это было бы непонятно.
Вдруг в комнате громко хлопнула оконная рама, пахнуло холодом. Никто ни о чем не подумал, только Ривкина внучка Лидочка пошла посмотреть, отчего это дует.
Потом она крикнула: «Здесь никого нет!»
И добавила тише: «Дедушки нет».
И окно опять хлопнуло.
Все уже выбежали туда, откуда дуло холодом, а я еще вылезал из-за стола, долго, как будто в полусне, когда с закрытыми глазами прислушиваешься к уличным звукам – ничего не видишь и все-таки знаешь, что происходит, – попробовал крикнуть, позвать, сказать что-нибудь: пусть все знают, что я еще жив. Но не мог даже языком шевельнуть, даже языком.
Потом все-таки добрался до этого балкона с каким-то нищим московским хламом, сложенным в углах, с какими-то ящиками, припорошенными снегом, добрался до тесного балкона, где уже были и что-то говорили все, и заглянул вниз, и увидел, как далеко внизу в белом квадрате двора он лежит на снегу, маленький и черный, как буква.
Братик мой.
Там кто-то уже кричал во дворе.
И я подумал: вот что остается. Думаешь, что пишешь свою жизнь как книгу, а в результате остается одна маленькая черная буква в белой пустоте. Да и то в лучшем случае.
Прошло какое-то время; тело увезли в морг.
Интуристовский порученец взял на себя оформление бумаг и всего, что положено для похорон. Я в очередной раз порадовался, что мне его придали на время поездки, потому что иначе пришлось бы заниматься всем Ривке и ее детям. Из какой бы конторы он ни был на самом деле, этот Юрий, от него был толк. Перед тем как уехать, он еще куда-то уходил звонить – непонятно почему это нельзя было сделать из квартиры? – вернулся напряженным, с желвачками на щеках, – видимо, попало от начальства, хотя он-то при чем? – и сказал, отведя меня в сторону:
– Товарищ Косыгин просил передать вам свои искренние соболезнования и выразил надежду на соблюдение договоренностей.
Я подумал, что, возможно, его расстреляют или сошлют куда-нибудь на Новую Землю, если я скажу, что все отменяется. Поэтому плюнул и сказал:
– Передайте, что я благодарен господину Косыгину за участие.
Лично я люблю гулять по кладбищам. С тех пор как появилась возможность бывать в разных городах, обязательно захожу. Одно, другое. У меня целый список. Те, что посетил, отмечаю крестиком. А рядом с теми, где особенно понравилось, ставлю еще и галочку.
На кладбище хорошо думается – не только о прошлом, но и о будущем, как ни странно. Возраст уже такой, что хочешь не хочешь, а чувствуешь стариковскую солидарность. Мы ведь в оппозиции современному нам обществу. Оно куда-то несется, а мы постепенно отстаем, отстаем. Понимаем, что скоро отстанем навсегда, и надеемся, что от нас хоть наша память останется. А всем наплевать. И нам тоже было наплевать, когда мы неслись вместе с другими.
Кстати, вот что в голову пришло… Если следовать точной науке, человек просто функция двух переменных – обстоятельства места и обстоятельства времени. Можно график построить. А когда ты умер и тебя закопали, переменная времени как бы исчезает, а переменная места становится постоянной. Вот ведь какая штука.
Хорошо было бы эту мысль с кем-нибудь обсудить.
Рядом с той могилой, к которой я шел, стояло странное что-то. Я сначала решил, что это старуха-оборванка. Но потом, когда она обернулась, разглядел, что это очень глубокий старик. В том возрасте, до которого дожило это существо, старика со старухой легко спутать. Таких теперь уж нигде и не встретишь, разве что в малобюджетных фильмах-фэнтези. Лошадиные зубы с прорехами, кожа, как смятая оберточная бумага, слезящиеся глаза с пятнами катаракты. Карикатура какая-то, а не старик. Меня изумило, что он меня заметил и что-то сказал. Что именно, я не понял. Но просто молчать было неудобно, да к тому же я люблю поговорить.
– Народу здесь что-то маловато сегодня, – сказал я. – Все стороной теперь кладбища обходят. Чересчур впечатлительная нынче молодежь, не находите? Чураются отходов. Им бы только все утилизировать. У нас-то нервы покрепче были, а?
Он не ответил.
– Вот этот, например, – продолжил я самым сердечным тоном, стараясь его разговорить, – вот, скажем, этот вот, – я хлопнул рукой по мраморному обелиску с пустой овальной выемкой, из которой вывалился портрет покойника. – Я ведь его знал. В свое время он был знаменитость. Про него в газетах писали. Даже, знаете, ходили слухи, что это он Кеннеди убил.
Старик не ответил и вдруг плюнул на то место, которое я стукнул, будто хотел пометить.
– Вы тоже его знали? – спросил я.
Он повернулся, показав мне скрюченную узкую спину, и сделал шаг прочь. Одежда на нем болталась. Из-под древнего ратинового пальто торчали обтрюханные штанины костюмных брюк, далеко не доходящие до щиколоток, а из-под них заправленные в шерстяные носки трикотажные кальсоны. И белые когда-то кроссовки, испачканные масляной краской. Хоть и скукоженный, он был приличного роста, но такой заношенный и тощий, будто его специально гримировали для роли.
Я припустил за ним – хожу я довольно бодро, несмотря на возраст, – обогнал и как следует вгляделся в лицо. Кошмарная картина. При нем была палка, выкрашенная красным – по-видимому, древко от флага или транспаранта, – и он на меня замахнулся.
– Послушайте, – сказал я, – да что с вами такое? Вот я сейчас кликну кого-нибудь, и вы со своей этой палкой еще у меня посмотрите…
– Я и так смотрю, без посторонних, – сказал он. Голос у него как-то булькнул, лопнул и осел, вроде пузыря на болоте; лягушачий голос. – Я все время на него смотрю. Это мой памятник, и можете не сомневаться, я за ним смотрю. И мне не надо, чтоб другие-разные смотрели. Видели, что там написано? «Аллея героев». А вы идите себе сами знаете куда.
– Это просто нелепо, – сказал я. – На что хочу, на то и смотрю. Тут открыто для всех вообще-то. И у вас тут прав никак не больше моего.
– Прав? А это уж я вам покажу насчет прав. Кто Кеннеди убил, а кто так просто ходит. – Он снова злобно поднял свою красную палку. – У меня фамилия точно такая же, как у памятника, и есть доку́мент. – Естественно, что он говорил «доку́мент», как же иначе? – Памятник этот мой. Теперь таких не ставят. Вот лично ты обойдешься!
Надо сказать, зрелище то еще: похожий на старуху старик в отрепьях грозит мне тем, что осталось от красного флага. Давненько я таких не встречал. Думал, их всех разобрали по дуркам на принудительное лечение.
– Так кто вы такой, вы говорите? – спросил я.
Он назвал имя, но не так, как выбито на памятнике, а так, как должно было быть в бумагах. В доку́ментах. Это меня насторожило: такие подробности мало кому известны.
– Он ведь уже давно умер, – сказал я. – И при жизни его совсем не так называли. Вы, наверное, историк, если располагаете о нем такими сведениями. А я знал его лично. Теперь о нем никто не помнит, а в свое время довольно известный был человек.
– Вы мне будете рассказывать! – сказал сумасшедший.
– Знаете, как он умер? Выпрыгнул из окна Торгового центра одиннадцатого сентября. А ему на следующий год должно было сто лет исполниться.
– Это вы так думаете. Может, выпрыгнул, может, вытолкнули, а может, и улетел. Если выпрыгнул, значит, должно быть тело. А где тело? Я вас спрашиваю.
– Ну вы же знаете, там мало что могло остаться. Под этим камнем, скорее всего, просто горсточка праха. Так многих хоронили, не только его.
– Не мелите чепухи. Его что, кто-то вытащил из-под обломков? Память у тебя подкачала, парень! А ведь с виду ты примерно мой ровесник. У меня-то память закаленная – научили, что помнить, а что забыть. Памятник мой! Я заслужил и могу на него любоваться. Этот камень – все, что от нас осталось, даже не сомневайся, – он смотрел на меня слезящимися глазами и морщился, как от боли. – Он умер, знаете ли.
– Вот видите. Значит, вы не можете им быть, – сказал я безумцу. Настоящие безумцы всегда нелогичны, сами себе противоречат.
– Еще как могу! Только я-то Кеннеди не убивал, уж тут вы мне можете поверить. Там много кто был замешан, и много всякого потом накрутили, но не я его убил. Это все брат его придумал. С ним тоже потом поквитались. Палестинцы, если хотите знать. Террористы. Русского царя Николая, как ни пытались, а он сам отрекся. Радовался, наверно, что успел ускользнуть. Не спасло. Сталин, Гитлер, концлагеря, вот это все. Я один от того века остался. Но нас потом поменяли на других. А другие разве могут, как мы? Вот вы мне будете рассказывать!
Он поднял свою палку и огрел меня изо всех сил по плечу. Нечувствительно, будто сухая ветка упала. И пошел между памятниками, трясясь и спотыкаясь, в этих своих белых кроссовках.
Так меня и не узнал. Будь это действительно он, он бы, конечно, узнал меня в лицо.
Согласно метрической книге Одесского раввината за 1902 год, родились в Одессе у Гирша Иванова Голубова, происходящего из мещан Виленской губернии, и его жены Иды сыновья Авель-Биньямин и Яков-Йонатан; обряд обрезания которых совершил Мирович.
Собственно, имя приготовили только для одного, но вслед за первым сразу же появился второй, выскочил, словно держа брата за пятку, отчего по совету раввина и был назван Иаковом. Что касается второго имени, то Биньямин означает «сын правой руки», первенец, а Йонатан – нежданно дарованный Господом. Однако, когда близнецов обмыли и уложили в тесную, не рассчитанную на двоих люльку, ни повитуха, ни раввин, ни молодая измученная родами мать не смогли бы отличить одного от другого. Так что только Бог ведает, кто из них был Авелем, а кто этим, тем самым.
О чем и речь.
Ему еще не было двенадцати, когда он заключил свою сделку с Богом.
Произошло это на восьмой день после похорон.
Всему причиной был страх. Страх приходил, едва они оказывались в своей комнате, и брат, немного поерзав, засыпал, а он оставался один в совершенно пустом мире, где было слышно, как тени бегают по половицам, свистит снаружи ветер, кричат павлины в дворцовом саду, да пробираются по аллеям, крадучись, неведомые звери. В такие ночи вокруг могло бродить всякое.
А Бог жил в камне, и два лица у него было – вперед и назад, и буквы на другой стороне. Сверху он был потолще, а снизу заострялся, как зуб у дракона, и им можно было резать, долбить и царапать, как осколком стекла.
Камень был такой острый, что он порезался до крови, сжимая его в кулаке. Он размазал кровь и пальцем другой руки обвел ею оба лица Бога. Потом, действуя складным ножом и руками, выкопал глубокую нору там, где начинался могильный холмик, на границе твердой и рыхлой земли, и закопал Бога вместе со своей начинающей подсыхать кровью.
Он об этом никогда никому не говорил, даже брату.
И больше уже ничего не боялся.
Они тогда жили в Одессе.
И папа позвал их в кабинет, чтобы показать камень.
– Братики-разбойники, – крикнул он, вернувшись домой, из прихожей, – вы уроки сделали? Если сделали, бегите сюда, посмотрите, что я принес.
Они, если честно, уроков еще даже не начинали, тем более что Альфонс задавал немного и в крайнем случае можно было списать у Вальки Зарецкого, но конечно сказали, что сделали – упражнение на обстоятельство места и упражнение на обстоятельство времени, а про другие обстоятельства еще не проходили, – и тут же явились в кабинет, где папа успел задернуть шторы и лампы зажег: ту, что на столе, под зеленым абажуром, и абрикосовую, на этажерке рядом, отчего на сукно, которым был застелен стол, ложились и накладывались друг на друга разноцветные пятна. А в центре лежал камень, похожий на зуб или на ладонь очень маленького человека.
– Это, братики-разбойники, – говорил папа, смешно шевеля усами и всматриваясь в камень через увеличительное стекло, – это у нас глипта. От греческого «вырезаю, выдалбливаю». – Он так держал эту глипту, что им приходилось заглядывать с боков, иначе не было видно. – Материал, судя по всему сердолик, видите, какой цвет, будто сушеная груша, и твердый-претвердый. Вот у мамочки есть брошь-камея – такая же техника, только изображение не выпуклое, а наоборот. И тут мы переходим к самому интересному, братики мои, смотрите, тут чего…
– Ты ж нам все загородил, – заныл Яшка, который заглядывал слева, и ему действительно оттуда было видно совсем ничего, так как папа держал камень в левой руке, а увеличительное стекло в правой.
Папа изогнул руку так, чтобы не загораживать, но все равно загораживая, потому что ему главное было самому рассмотреть, и продолжил: – Вот это у нас, знаете, кто? – Он повернул камень сначала в одну сторону, потом в другую. – Не знаете! А это у нас бог Янус, двоеликий. Видите, одно лицо у него смотрит вперед, а другое назад.
Авель постарался разглядеть двоеликого Януса, но мало что можно было разобрать. Так, ничего особенного, что-то похожее на скомканный в шарик листок или на грецкий орех в почерневшей шкурке. А папа им любовался.
– И по идее, – продолжал он, не отрываясь, – сзади, то есть на реверсе должен бы быть кораблик, как на монете, потому что Янус у римлян считался покровителем путников и дорог. Еще он открывал врата для света и закрывал для тьмы. Но врат никаких или простых дверей здесь тоже нет. А вместо этого что мы наблюдаем с обратной стороны? – Он дал взглянуть поближе сначала одному сыну, потом другому. – Мы наблюдаем письмена, похожие на еврейские, которых тут никак не должно быть.
– Почему, папа?
– А потому что римляне, чей бог был Янус, писали по-латински или, на худой конец, по-гречески. А евреи никак не могли создать изображение языческого божества. Таким образом, с изображением тут мы имеем научную загадку и переходим к тексту, может быть, надпись что-нибудь прояснит. – Он отложил лупу, достал носовой платок, окунул уголок в плошку, где уже отмокали несколько древних монет, протер. – Жалко, но без специальной обработки и оборудования текст почти не читается. Видите, вот здесь букву можно разобрать, это Вав, а это Бет или Далат, это Алеф, – папа стал показывать острием карандаша, – опять Алеф. – Потом снова посмотрел через лупу. – Нет, я это прочитать не могу. Надо будет показать на кафедре.
– Пап, – спросил Яшка о том, о чем Авель и сам хотел спросить. – А где ты это взял?
– Да так, – сказал отец невпопад. – Иногда в землю уходит, а иногда появляется.
Во дворе за садовым столом доклеивали аэроплан. Авель, забравшись на скамейку с ногами, подавал брату необходимый инструмент. Было тепло. Дворник Береза, разбрызгав из ведра воду, сметал с земли сор от акации. На прошлой неделе аэроплан уже пытались запускать, но от усердия слишком туго закрутили резинку, и она лопнула. Потом поменяли резинку, но опять что-то пошло не так, аэроплан взлетел не вверх, а вбок, и сломал крыло. Папиросную бумагу, которой оно было оклеено, пришлось менять всю, и еще чинить два ребра из бамбуковой фанеры, на которых все держалось. Ничего, Уточкин тоже не сразу полетел. Была надежда, что все-таки сегодня удастся починить, и еще останется время для полета.
Тут во двор с улицы вбежал проныра Орляшко из параллельного класса, по прозвищу Орляшка-говняшка, и закричал:
– Эй, Голубцы, вашего папашу убило! Бомбой надвое разорвало! Возле кафе Фанкони! Бегите скорее смотреть!
Кафе Фанкони было рядом, на Ланжероновской, они добежали – и минуты не прошло. Там вокруг были все витрины повыбиты, тротуар засыпан мусором и битым стеклом, и на мостовой догорало что-то картонное. Они протолкались через толпу. Папа лежал в черной кровяной луже, вытянув ноги и прислонившись плечами к стене. Левая вывернутая рука его мелко тряслась. Кто-то подсунул ему свернутый парусиновый пыльник под спину. Посередине, между жилетом и штанами, у него было все разворочено, мокро блестело, дымилось, текло и ужасно пахло. Толстые черные подкрученные усы на белом лице висели, будто приклеенные, а глаза без слетевшего с носа пенсне казались маленькими, выцветшими и незрячими.
Все галдели, говорили одновременно, но отдельные понятные слова выскакивали из общего гомона:
– Ох ты… доходит… это, что ли, детки его… доктор сказал, не шевелить… меня самого чуть не задело… целили в губернатора… не в губернатора, а в полицмейстера… ускакал… сказывали, разносчик…
Папа казался неживым, но когда жандарм, придерживая за плечи, придвинул их ближе к нему, вдруг сильно прищурился, нашел их глазами и сказал как ни в чем не бывало:
– Братики-разбойники… – Он несколько раз глотнул, – видите, как все смешно получилось… нелепо… я ведь только за пирожными зашел.
Потом он сморщился лицом и умер. И пальцы на руке перестали дрожать.
Мамочка рыдала всю неделю не переставая.
Тетки были при ней и только шмыгали взад-вперед по дому, закрывались в папином кабинете, трогали его вещи и проливали на пол валерьянку, а всеми делами заправлял кузен Жорж. Он договаривался насчет дома, и насчет пенсии, и чтобы можно было оставшиеся до каникул дни не ходить в школу. С ним было трудно разговаривать, потому что он только делал вид, что слушает, а сам даже не смотрел. Через несколько дней приехал дедушка Голубов и увез их в Сморгонь. Там было неплохо, только скучно, и совсем не так, как в Одессе. А вскоре вообще все изменилось, потому что началась война. В Сморгони по случаю военных действий должен был случиться погром, однако в тот раз обошлось. К началу учебного года их записали в минскую мужскую гимназию и пришлось переехать к бабушкиному брату дяде Мирону. Потом говорили, что Одессу обстреливали турецкие миноносцы и что возвращаться домой опасно. Они попробовали убежать на войну, но их быстро поймали и вернули обратно.
От той Сморгони осталось вот что: групповой портрет на фоне забора. Посередине, на лавке, еще молодые старик и старуха. Он в сюртуке и картузе, она в платке, руки сложены, смотрят прямо в камеру без выражения – как истуканы из земли Ханаанской. За ними в два ряда дети: девять душ, ни одной улыбки. Сзади за забором дом, снизу кирпичный, бревенчатый сверху, край резного наличника с солнечным бликом на свежей краске – можно догадаться, что фотография была не мимолетным развлечением, а событием, фиксирующим завершение главного семейного гнезда со всеми еще не разлетевшимися птенцами. И несколько кабинет-портретов из минского ателье Гатовских: бабушка в шляпе с птичьим крылом; дедушка в очках, с аккуратно подстриженной бородкой, похожий на доктора в белом полотняном пиджаке; они же вместе; бабушка без дедушки со всеми детьми; дедушка в соломенном кресле с дочерьми по бокам; папин кабинет-портрет студенческих времен, судя по штампу, присланный из Швейцарии, еще безусое лицо с задорным коком, трость и пелерина с застежкой в виде львиных голов, на фоне нарисованной сзади горы; его же университетский диплом с нечитаемыми готическими буквами. Еще темно-серый картон альбомного формата с овальными, в виньетках, прорезями для лиц – единственное изображение родителей вместе (папа уже с усами, мама в монистах и локонах), снизу приклеена вырезка, судя по бумаге, из театральной програмки:
«Среди великолепия труппы нынешнего сезона совершенно особое место принадлежит Иде Арнольди, чей голос без доли сомнения можно отнести к вокальному идеалу: насколько безупречен он с технической точки зрения, настолько выразителен в эмоциональном плане. Трудно писать о таком феномене, слова бессильны передать всю его красоту и совершенство, хочется просто слушать и слушать, погружаясь в волшебный мир неземной гармонии».
Иногда от нее приходили письма, пахнущие сладкой пудрой.
«Мои милые, дорогие сиротки, – писала она, – если бы вы только знали, как ваша мамочка по вам скучает. Вы, наверное, сильно выросли и стали совсем мужчинами. Недавно мы давали концерт для героев Черноморского флота, прошедший с огромным успехом, в антракте меня зашел поздравить командующий, адмирал К., мы разговорились, и он был страшно удивлен, узнав, что у меня такие взрослые дети.
Как вы, дорогие мои? Все ли у вас здоровы? Слушаетесь ли дедушку и бабушку? Подружились ли уже с местными ребятами? Нравится ли вам, что вас записали в гимназию, или вам было бы лучше в реальном училище, где не надо учить греческий и латынь? Постарайтесь хорошо учиться, чтобы быть такими же умными и образованными, как папа. И пожалуйста, не забывайте чистить зубы и мыться, даже если приходится холодной водой.
Мы на днях начали репетировать “Хованщину” в новой редакции. Пока не знаю, что у меня выйдет с Марфой, но это по крайней мере позволит немного отвлечься от скорби по незабвенному Грише, вашему отцу. Ну и заодно обновить патриотический репертуар, от которого все уже слегка заскучали. Морис Леопольдович предлагал мне попробовать себя в кинематографе, но я пока думаю, а стоит ли искать успеха на этом новом поприще или лучше сосредоточиться на том, что получается лучше всего, на пении. Кстати, Жорж почти закончил очаровательную пьеску для меццо-сопрано и струнного квартета.
Пишите мне чаще, описывайте все-все-все, что у вас происходит, когда приносят почту, я первым делом кидаюсь проверять, нет ли весточки от моих любимых сыновей».
Они сочиняли в ответ:
«Наша милая, дорогая мамочка, – писали вдвоем, толкаясь и вырывая карандаш друг у друга, – нам здесь так замечательно, что мы уже вовсю обросли шерстью и часто воем на Луну. Воем без оркестра и репетиций, и у нас получается. Наш вой пользуется здесь огромным, заслуженным, ошеломительным успехом, особенно когда к нему присоединяются окрестные собаки, верблюды, бизоны, ослики и козы.
По нужде приходится ходить во двор, в деревянный нужник, или терпеть до школы. А ночью можно воспользоваться горшком, бабушка следит, чтобы мы его сами выносили. Мыться мы ходим в баню и моемся в одном помещении с посторонними людьми. Такая жизнь нам никогда не наскучит…»
Написав очередное письмо, натолкавшись и насмеявшись, они сжигали бумагу, на которой оно было написано, растирали или развеивали пепел, и на какое-то время им становилось легче.
Но вообще было и в Сморгони чем заняться.
В речке-переплюйке Оксне водились пескари, и можно было ловить пескарей и прыгать в омут с обрыва. Оксна недалеко от местечка впадала в Нерис, по которому на лодке доплывали до Вильно, и Нерис был уже совсем большая река, с настоящей рыбой, хотя ни кефаль, ни камбала-калкан, ни бычки в нем конечно же не водились. Вокруг Сморгони были леса, и можно было отправиться с раннего утра в лес за грибами и ягодами, а можно с дедушкой на мельницу – глазеть, как деревенские сгружают мешки с зерном, а потом угощают друг друга и мельничных самосадом из расшитых кисетов, и как крутятся жернова, и как стекает в желоб струйка крупчатки. А еще можно было набрать яблок в саду и сбежать на разъезд, взобраться на шиферную нагретую солнцем крышу пакгауза, есть яблоки, бросая огрызки вниз, стараясь попасть то в собачку, разлегшуюся на перроне, то в тумбу с ведром, а то и в борт проходящего мимо вагона. Когда появлялся сторож и ругался, грозя кулаком, и свистел им в свисток, надо было не задираться и не дразнить его, а скатиться вниз, в мягкую высокую траву по другую сторону, переждать немного и взобраться вновь, потому что сторож никогда не задерживался надолго.
Когда объявили мобилизацию, с крыши стало удобно смотреть, как разгружаются эшелоны. Они приходили с востока, тормозили под скрежет колодок и лязг буферов, пыхали клубами пахучего пара, шипели, звякали, останавливались. Несколько служащих в черной железнодорожной форме шли вдоль состава, откидывая запоры с вагонных дверей, оттуда, как зерна из стручка, выпрыгивали на перрон человечки в горохово-серой форме, им вслед бросали изнутри вещмешки, шинельные скатки, какие-то ящики, свертки и, как буквы составляются в слова, а слова в строчки, солдаты постепенно строились повзводно, формировали колонны, уходили за горизонт. От них оставались кучки соломы, тряпичной ветоши, дерьма, картофельных очисток, обрывков грязной бумаги, битого стекла, сплющенных жестянок из-под консервов, и тем, которых привозили новые эшелоны, приходилось сначала убирать за теми, кто уходил, а уж потом строиться.
Еще с крыши видна была река, а за ней холмы, поросшие смешанным лесом. По дороге от разъезда шли войска, и пыль, которую они поднимали, садилась на листья деревьев. Стволы были тоже покрыты пылью, и уже в конце августа начали опадать листья, и дети смотрели, как идут по дороге войска, и клубится пыль, и падают листья, подхваченные ветром, и шагают солдаты, а потом только листья остаются лежать на дороге, пустой и белой.
«Сердце мое болит, что мы этих сирот не оставим себе», – говорила бабушка Броня.
«Титнахем[1], утешься, жена! Что же делать, если сыночка прибрал Господь, вместо полицмейстера, а у родной их матери, как у шиксы, на уме только пение, да успех, да поклонники с цветами. Знаешь ведь, и миньян собирали Гришенькины друзья в бейт кнесет, а не дома. Я так понимаю, раз закончился Шлошим, и Кадиш по отцу мальчики читают, не будет большого греха, если они пойдут учиться, пока знания еще можно влить в их пустые головы. Вспомни, каким человеком был Гиршелэ, и подумай, как лучше исполнить мицву почитания его памяти: по заветам из святых книг или по пути к просвещению? Конечно, если бы я был царь, то или гимназию перенес в Сморгонь, или в Минск эту мельницу, которой есть только то оправдание, что она всех нас кормит. А мальчикам, не будем забывать, помимо русской гимназии придется же еще и к бар-мицве готовиться. Кто лучше Мирона за этим присмотрит?»
«Конечно, – доверчиво подхватывала бабушка, – Мирон так много положил труда на воспитание своих, чтобы сделать с них ученых талмудистов, может, с его помощью и из наших толк выйдет».
«Ну да, – посмеивался в усы дедушка. – Конечно, в этой стране без знания Талмуда никто не может свой хлеб маслом намазать».
С дедушкой Голубовым ведь что интересно? Прозываясь согласно метрическому свидетельству Иваном Ивановичем, он категорически отказывался переделывать имя на еврейский манер, так что даже община его осуждала. Он и дело свое начинал с самого простого – торговли сморгонскими баранками, потом взял в аренду мельницу и построил собственный элеватор; ничего нет удивительного в том, что происхождение было у него такое же бесхитростное, как и занятия.
Кантонист Голубов Иван Моисеев, отставной каптенармус музыкальной команды Апшеронского пехотного полка, веселил гостей на свадьбах русской музыкой, песнями и плясками, вовсе не мечтая получить вознаграждение за это доброе дело. Однако случилось так, что магнат Юзеф Комаровский явился однажды на еврейскую свадьбу, где приметил бадхена – бродячего еврея, поющего и пляшущего, как настоящий русский. Это страшно понравилось помещику, тем более что бывший кантонист был не просто плясун, а заслуженный ветеран, имеющий на груди медали: «За усердие» и «За взятие Ахульго»[2]. Расспросив его о службе и узнав, что еврей еще и грамотен, магнат предложил ему место управляющего, сделав правой рукой в торговых делах. Договорились, что со всех доходов десятина идет управляющему, остальное магнату. И раньше-то Голубову Ивану везло в жизни, а как стал он заведовать коммерцией в имении пана Комаровского, так еще и деньги хорошие привалили. Кстати, это может служить иллюстрацией к тому, что везучего человека даже и в России не оставит Господь своей милостью.
Поселившись в Комарах, стал Иван Голубов ходить по праздникам в местечко и всегда рад был поставить угощение, если люди из местечка приходили к нему. Спустя короткое время ему сосватали хорошую девушку и, хотя он был уже немолод, брак его оказался таким же удачным, как и все остальные дела. Через год родился сын, которого Иван Голубов, немного поспорив с родственниками жены, назвал тоже Иваном. Потому что Иван – имя не хуже других, да к тому же и везучее: не зря же благополучие ему принесло умение петь, плясать и носить платье по-русски.
Вот дедушка Голубов и звался Иван Иваныч. При других обстоятельствах можно бы из такого имени-отчества сделать солидный гешефт, но был Иван Иваныч человеком бесхитростным, жребием своим вполне довольным.
Он и баранками не перестал заниматься, справедливо считая, что бараночное дело при любых обстоятельствах своего владельца прокормит. Вот и близнецам можно было набрать в пекарне по картузу еще теплых обломанных, для продажи не годных, но тем не менее вкусных баранок на всю ораву. А если грызть целый день баранки с яблоками, можно до самого вечера обедать не захотеть.
В Минске все было не так, как в Сморгони.
Начиная с того, что дядя Мирон в Минске был большой негоциант, а известно, что Минск по сравнению со Сморгонью, как Одесса по сравнению с Минском.
Район Немига, где Мирон владел несколькими домами, представлял собой клубок улиц с закрытыми и проходными дворами, с синагогами, йешивами, молельнями разных общин, с лавками отдельно стоящими и в первых этажах, с магазинами, с лабазами оптовиков, с таинственными заведениями, где за закрытыми дверями из рук в руки переходили не деньги, а ценные бумаги. Но главными были не синагоги и лавки, а рынки: рыбный – фишмарк и мясной – ятка; к ним со всего города перла густая толпа, особенно по пятницам, когда хозяйки запасали на шаббат свежую рыбу. И если дул ветер от Свислочи, плотная базарная вонь накрывала район с его мощеными улицами и электрическими фонарями.
А вот побегать в свое удовольствие на той Немиге было негде. В любой момент из подворотни могла появиться компания подростков, единственной целью которых было задирать и унижать пришлых. Братья еще плохо ориентировались на местности, часто не зная, какой переулок куда приведет. Оказавшись в тупике, приходилось драться всерьез, до крови. Их били, конечно. Но скоро они выучились давать такой отпор, что без серьезного перевеса с ними предпочитали не связываться.
Год начинался с побед.
Большие успехи были достигнуты в Карпатах, где всю зиму русские и австрийцы с переменным успехом пытались прорваться на равнины друг к другу. Юго-Западный фронт перешел в наступление и, неся тяжелые потери, продвинулся кое-где на двадцать верст, овладев перевалами. После долгой осады взяли Перемышль, и царь Николай с дядей Николай Николаичем фотографировались на фоне австрийских укреплений. В Мазурских лесах удалось избежать окружения и отступить к Гродно, пожертвовав корпусом, отбивавшимся в арьергарде. К маю из-за ожесточенных боев возникла нехватка боеприпасов, и русским артиллеристам нечем было отвечать на обстрелы противника. Общие потери составили порядка двухсот тысяч, с учетом Перемышля – до миллиона. Но, как писали газеты, православное воинство, даже неся тяжкие потери в живой силе и технике, продолжало героически сражаться за каждый клочок родимой земли.
Затем победы закончились.
Дела шли все хуже и хуже и на исходе лета сделались просто нехороши. Началось Великое отступление пятнадцатого года. В июле германцы взяли Варшаву. В августе пал Брест-Литовск. К середине сентября были отданы Вильно и Молодечно. С востока на запад шли и шли эшелоны с подкреплением, с запада на восток тащились больные и покалеченные. Царь принял командование на себя, отправив дядю на Кавказский фронт. В Минске пока было спокойно, только на улицах, особенно в предместьях, стало больше людей в защитной форме, санитарных повозок, конных разъездов, самокатчиков, шагающих в ногу под песню маршевых колонн, да из окон казенных домов, где размещались госпитали, тянуло карболкой и йодоформом. Вокруг афишных тумб собирались кучки обывателей, обсуждая новости. Регулярно возникали слухи, что на ближайшую субботу назначен погром, но командование демонстративно выставляло на углах офицерские патрули, и слухи пресекались до следующего раза.
Здание казенной гимназии занял штаб Западного фронта, и дядя выхлопотал перевод в частную, Зубакина и Фальковича. Когда одноклассники разошлись на каникулы, братьям устроили занятия с меламедом[3], нанятым для подготовки к бар-мицве[4]. Теперь вместо заслуженной свободы приходилось каждый день разучивать еврейскую премудрость.
Так прошло лето и наступила осень.
Про конец войны ничего не было слышно.
В это время стало происходить такое, о чем даже с братом нельзя было поговорить. Случалось каждую ночь, а иногда и днем, когда вдруг на глаза попадалось выглянувшее из-под платка розовое ушко, или белая усыпанная веснушками шея с ложбинкой вниз от затылка, или выбившаяся из-под шляпки прядь волос, или покрытые золотистым пушком руки, или лодыжка в тонком чулке, мелькнувшая между туфелькой и подолом. Иногда просто чей-то силуэт за тюлевой шторой в окне, и, самое постыдное, то же регулярно случалось от тряски в трамвае, на виду у всех – приходилось прикрываться ранцем или протискиваться в сторону, отворотившись к стене!
Казалось, все только на него и глазеют и только об этом, случившемся с ним, говорят. Смотрите, да у него стояк!
Было тяжело засыпать, но еще тяжелее просыпаться и обнаруживать противное подсыхающее пятно на простыне. Он пытался их стирать мокрой тряпкой или губкой, выходило только заметней и хуже. Особенно неприятно было думать, как прачки, перебирая белье перед стиркой, находят его и показывают друг дружке, смеются, болтают о том стыдном, что с ним происходит.
Он догадывался, что не один такой, но догадки помогали мало. Он такой был один, у других было не так неотвязно, по-другому. Мальчики, с которыми приходилось общаться, или вовсе не хотели об этом говорить, или выдумывали невероятные истории, от которых ему становилось только хуже – казалось, что за этими выдумками возможна какая-то правда. Яшка утверждал, что держит себя под контролем одной лишь железной силой воли. Впрочем, он всегда врал, включая вранье о походах в бордель с Витькой Кацем и его компанией. Яков вообще был известный врун. Но Авель подозревал, что насчет совместных развлечений с Кацем брат привирает лишь самую малость. И страшно завидовал, что для кого-то сделалось простым то, что казалось ему невероятно сложным.
Впрочем, беспросветно было лишь до осени. А осенью он вступил во взаимовыгодные отношения с кузиной Ривкой. Он и раньше на нее поглядывал. Она была старше почти на три года, веснушчатая, рыжая, быстрая. Просыпаясь, он сразу начинал прислушиваться к стуку ее стремительных шагов: она так и летала по дому. Яшка рассказал со слов кого-то из приятелей, что она большая любительница целоваться и что дает иногда себя потрогать. О чем якобы всем известно, кроме него. Но Яшка всегда все про всех сочинял.
Однажды Авель вошел в комнату, когда она доставала что-то, склонившись над ящиком комода; не выпрямляясь, она обернулась к нему – верхние кнопки на блузке расстегнулись, стало видно незагоревшую полоску груди, она заметила его взгляд и загородилась ладонью. Он подошел и дрожащей рукой поправил прядь ее рыжих волос, выбившихся на вспотевший лоб. Она сказала:
– Жарко сегодня, совсем прямо лето.
Он взял ее за плечи. Она шутливо замахнулась, края блузки опять разошлись.
– Какой ты пылкий, Авель!
Он смотрел, но видел ее не сразу всю, а по отдельности: вспотевшую шею, полную грудь, живое лицо с улыбающимися глазами, рыжие, легко рассыпающиеся волосы, и видел, что она чувствует, какой он твердый. Она только еще слегка попробовала силу своей женской власти, а уж он был готов!
– Какой ты пылкий, Авель, – повторила она, касаясь его лица губами.
Он тогда еще не знал, но она действительно хорошо целовалась, и не только целовалась – без всякого любовного чувства, без похоти, чисто технически. Ее это забавляло, придавало уверенности в себе. И с мальчиками было безопасно, так как она полностью контролировала ситуацию.
Разумеется, он кончил в штаны; лицо его горело, руки тряслись. Было стыдно, но одновременно он чувствовал и пьянящее болезненное облегчение.
– Какой ты пылкий, Авель, – смеялась она, – легче тебе стало? Хочешь еще?
Авель не знал, что отвечать. Уши его пламенели. Он кивнул. Да, ему стало легче. Да, он хотел еще.
– А будешь со мной геометрией заниматься? А то нам столько задают, я часами сижу. И алгеброй заодно. Мопс сказал, что часы сократили и раз в классе не успеваем, основные оценки будут по домашним работам. Тебе раз плюнуть, а для меня облегчение.
Авель щелкал синусы-котангенсы как бог, а Ривка на будущий год могла выйти из гимназии с серебряной медалью. Для этого нужно было подтянуть геометрию, которая никак не подтягивалась. В гимназии рассказывали про Адама Смита, который в своей книге «Исследование о природе и причинах богатства» писал: «Дай то, что нужно мне, и я дам то, что нужно тебе». Мудрецы всегда говорят одно, имея в виду другое. А иногда другое имеют в виду те, кто слушает мудрецов. Во всяком случае, они заключили договор ко взаимной выгоде и даже удивительно, насколько эти отношения были свободны от сантиментов.
Это стало частичным решением проблемы, но не любовью.
А хотелось любви.
В последние дни августа бабушка, дедушка, все Голубовские, включая безумную Софу, заявились к Мирону на Школьную. С собой притащили два воза барахла, все, что удалось спешно погрузить на телеги. Дедушкину бричку и семейный экипаж военные реквизировали для армейских нужд вместе с лошадьми и коровами, но двух упряжных все же оставили – это позволило вывезти хоть что-то. Пока женщины пытались наскоро обустроиться, мужчины отправились искать места для лошадей. Повсюду стояли воинские части, с Запада бесконечным потоком везли увечных, просились на постой беженцы… С местом в Минске было плохо.
Вечером собралась родня. «Мы бы, может, цеплялись до последнего за эту мельницу и за хозяйство, – объясняла им бабушка Броня, – но исправник наш, да простит его Всевышний за жадность, не хотел возвращать тридцать рублей долгу и донес, что мы симпатизируем германцам, а значит подлежим высылке из зоны военных действий как ненадежный элемент. И вот мы здесь, целые и здоровые, хвала Творцу нашему, а имущество все пропало, туда ему и дорога…»
Это же она говорила потом всем, кто был готов слушать, но людям хотелось самим рассказать о своих несчастьях. Чем дольше шла война, тем слушателей становилось меньше, а рассказчиков больше.
Дядя Мирон был безжалостный, никакими мольбами унять его было невозможно. К арифметике и географии у него не было претензий, но все остальные науки, на которые еврейские дети вынуждены тратить время с сентября по июнь, имели в его глазах только ту ценность, что позволяли поступить в университет и выбиться за черту оседлости. Вручая по полтиннику в качестве поощрительного приза, а надо отдать ему должное, на выплаты он никогда не скупился, Мирон развлекал близнецов мемуаром из собственной ученической жизни. Трудно было поверить, но по его словам мальчиков отдавали в
«Выходили из дома затемно, – с удовольствием вспоминал дядя, – возвращались впотьмах, освещая дорогу бумажным фонариком. Все дни заканчивались одинаково: дети становились в ряд и ждали;
Теперь же Мирон натурально спятил с ума. Он не только обсуждал бар-мицву племянников в синагоге, но и в дом приглашал цадиков, чтобы поговорить, как и в каком порядке проводить обряд. Цадиков еще и кормили при этом. Подслушивая из соседней комнаты, можно было решить, что там не Мирон, а главнокомандующий проводит военный совет со своим генеральным штабом.
– О чем говорят-то? – спрашивал шепотом Яшка, тоже стараясь заглянуть в щелку.
–
Вот, собственно, ничего, кроме глупой считалки, от всех талмудических занятий и не осталось в памяти, как не было.
А что, собственно, было?
Да чепуха, ничего. Подростковое созревание, гормоны, фантазии, влажные пятна на простыне… Его постоянная влюбленность в кого-нибудь не зависела от времени года, цветения, листопада, медленных спиральных пролетов аиста, снижающегося над гнездом, отражения луны в мокрых от дождя крышах, запаха только что вымытых каменных полов, или запаха духов, или особенностей телосложения, походки, возраста, речи. Едва познакомившись с девочкой, он уже переполнялся ощущением счастья. Все приобретало особенный благодарный интерес. И каким-то удивительным образом гормоны были отдельно, а счастливое чувство влюбленности отдельно.
Странно, что все это протекало на фоне его отношений с Ривкой.
И кстати, среди ее одноклассниц была одна – тоненькая, с породистой головой на длинной белой шее, с нежным польским лицом, всегда старавшаяся добавить к форме что-то свое: полосочку особых кружев вместо воротничка, какой-нибудь бантик в прическу, розовую ленту. Розовое ей шло. Она была дочкой военного инженера, чуть ли не генерала, эвакуированного с семьей из Варшавы. По имени Эльжбета, и это волшебное имя добавляло ей прелести. Казалось, что одного этого имени достаточно, чтобы влюбиться.
Они редко встречались – неудивительно, так как он учился во вторую смену в том же здании, где девочки учились в первую, – но ни разу никакая искра не пробегала между ними, пока она не зашла к ним на Школьную, чтобы одолжить у подруги то ли учебник, то ли какой-то роман. Ривки не оказалось дома, и он тогда сказал: «Может быть, вы подождете, кузина вернется с минуты на минуту?» Эльжбета была старше – не девочка, почти барышня, с золотыми локонами, с широкой розовой лентой в волосах. Она села в кресло у занавешенного тюлем окна, через которое в комнату било солнце, и сидела, держа вертикально спинку, сложив на обтянутых юбкой коленях изящные кисти рук с кружевным платочком в точеных пальцах. У нее были фиалкового цвета глаза, каких он не видел никогда больше, и молочно-розовая, как яблочная пастила, кожа. Он заметил под глазом маленькую пунцовую родинку и вторую, побольше, на мочке уха. Как писали в романах, яд любви и похоти проник в его душу. Впрочем, это было вранье в Яшкином стиле, никакой похоти никуда не проникло. Но эта пунцовая соринка под фиалковым глазом решила его участь.
Невозможно было держать при себе, но стоило поделиться с братом, и о его чувстве узнали все вокруг. Брат даже Ривке разболтал, подлец! После чего она стала ему отказывать. Ну то есть все равно помогала, потому что экзамен по геометрии никто не отменял, но только после его унизительных просьб и торговли. Да, кстати, как получилось, что они с Эльжбетой встретились на квартире, и солнце заливало комнату сквозь тюль на окнах? Ведь они учились в разные смены: она с восьми до двух, он с трех до девяти. Авель так и не смог потом вспомнить.
В воскресенье с черного хода позвонили – они только встали и пили на кухне чай с остатками вчерашнего кугеля. Оказалось, приехал из Могилева стеснительный белорус с письмом от дедушкиного компаньона. Белорус объяснил, что письма из-за военного времени ходят неладно, и что раньше уже писали в Сморгонь, но не дождавшись ответа, засомневались и решили связаться с достопочтенным Иваном Иванычем через его шурина, на авось. Тем более что адрес шурина, о котором даже пишут в газетах, был в Могилеве известен, а другие нет.
– А нам-то и разницы нет, куда с оказией заехать, – сказал белорус, забирая рубль и кланяясь. – Нам и семь лишних верст не крюк.
Дедушка распечатал конверт, достал очки и наскоро пробежал письмо глазами. Лицо его, все последние дни скомканное тревогой, разгладилось.
– Воздай вам Отец Небесный сторицею! – сказал он с чувством, обращаясь то ли к белорусу, то ли к далекому компаньону. – С праздником нас, дорогая жена, с праздником, детки! Воистину, Господь желает нам кисельных берегов с медовыми реками.
Он снял очки и промокнул глаза краешком салфетки.
– Что еще за поздравления? – удивилась бабушка. – С какой такой радости? Что это на тебя нашло, кормилец наш хваленый? Или царь распорядился тебе дом вернуть со всем нашим хозяйством?
– Солнце встало на Западе, золотце мое! Прочитай сама, там клад, вот увидишь!
– То ли ты сдурел, то ли спятил, то ли рехнулся, то ли с ума сошел? – говорила бабушка, забирая письмо. – Болтаешь, как помешанный, прости господи!
Но прочитала, и у нее тоже слезы на глаза навернулись.
– Погодите, мама, – говорит тут Дора, младшая дочь. – Голда, мальчики, посмотрите на них, родителей наших! Что за тайные радости там случились, в Могилеве этом?
А радости случились такие, что пять лет назад дедушкин компаньон аптекарь Глазман затеял расширяться и занял под честное слово тысячу рублей; их ему не хватало на пристройку к дому двухэтажного крыла. Пристройка была готова в срок и оказалась достаточно просторной, чтобы сделать квартиры для сдачи внаем. Дедушка обо всем этом запамятовал за другими делами. А теперь выяснилось, что в Могилеве у них
Пока дедушка объяснял и зачитывал вслух, бабушка совсем расплакалась.
– Чего же ты плачешь, глупая женщина?
– Да как же мне не плакать, когда мне в первый раз за месяц плачется? Сердце переполнено, и глаза через край. Вот тебе Бог, предчувствовала я, что явится кто-нибудь с доброй вестью. Уж и не припомню, когда снился мне подойник, полный до краев. А тут приснилось, что и Гришенька покойный, царствие небесное, и девочки, и Софа, и мальчики – все сидят вокруг стола, ты режешь хлеб большими кусками, а я несу подойник, прикрывая его фартуком от дурного глаза!
– Что же ты,
– Ой, жена, одолжу у Мирона бричку, да и отправлюсь завтра с утра в Могилев. Поехал бы на своих, да сколько на телеге с этой клячей буду добираться?
– Вот же правда, – сказала бабушка, – надо же обрадовать Мирона, что появился, наконец, и у нас свет в окошке. Да попросить его, только не спорь, старик, чтобы послал с тобой отставного жандарма для охраны в дороге, хоть того же Никифора Кузьмича. А то, как теперь водится, встретишь казаков или других военных и опять вернешься без брички и лошадей. Так и дела не сделаешь.
– Мирону, конечно, та еще радость от нашей радости, – ворчал по привычке дедушка, но не было в его ворчании вдохновения или азарта, потому что как на шурина сердиться после такого чуда. Тем более, что случилось оно в Мироновом доме.
Уж на какие только хитрости не пришлось пускаться, чтобы записать близнецов в казенную гимназию сверх всяких норм, какие связи задействовать – все напрасно! Понятно, с этой учебой на детство времени не остается, но все ж не настолько, чтоб срываться в Могилев и менять шило на мыло. Могилев, конечно, губернский город, и с размещением Ставки должен выиграть в столичности, но все равно не чета Минску. И, главное, обидно, что никто не задумывался о Мироновых чувствах. Деньги потрачены, плюнуть да растереть, черт с ними, но сколько усилий, сколько нервов он приложил, чтобы дать этим сиротам правильное воспитание! Нет, в Могилев! На новом месте они обоснуются, как же! Все этот Баранкин со своим дурацким именем-отчеством!
С трудом удалось убедить сестру и ее нелепого мужа, что мальчиков надо задержать хотя бы еще на полгода, дать закончить четвертый класс. Раз на фронте наступила стабильность, как все говорят, и безопасности города ничто не угрожает. Учебный год фактически уже начался, и нет никаких гарантий, что в Могилеве все так же удастся устроить. То есть он, конечно, разделяет надежду на лучшее и все такое, но переезд, как ни старайся, влечет за собой пропущенный год.
Оставалось уговорить близнецов. Ну так Мирон, при всех своих особенностях, был не лыком шит. Он все замечал: и периодически битые носы, и синяк под глазом, и порванную запачканную форму, и то, что мальчики не очень стремятся выскочить поиграть на улицу. Переговорив со свояком, он пригласил близнецов в кабинет и торжественно объявил, что со следущей недели нанимает им в репетиторы преподавателя сокольской гимнастики чеха Антона Скоканека, который не азы будет с ними проходить, а сразу перейдет к четвертой группе упражнений: фехтованию, борьбе, пулевой стрельбе и кулачному бою. А кроме того, дважды в неделю они будут отрабатывать в манеже приемы верховой езды с инструктором Виленского военно-учебного заведения, переведенным в Минск в силу известных обстоятельств.
При всех минусах проживания с дядей глупо было не соглашаться. Братья не сомневались, что они так и велосипедом скоро обзаведутся, хотя бы одним на двоих.
Вахрамеев был здоровенный балбес, дважды второгодник, о котором даже его папаша, большой полицейский начальник, говорил: «Как по мне, служить бы обалдую топорником в пожарной команде, а не в гимназии штаны просиживать. Но раз жиды за него платят…»
В плате за обалдуя был тот смысл, что это позволяло устроить своих сверх процентной нормы. Вахрамеев с малявками из класса общался мало, у него была компания таких же лбов, как он сам. И если не отвечать на его подначки, на реплики о христопродавцах, на анекдоты с дурацким акцентом и на жеребячий гогот, если проходить мимо Вахрамеева, делая вид, что не замечаешь, то, в общем, можно было существовать параллельно.
Какое-то время.
На беду, однажды пришлось услышать, как Вахрамеев в своей компании обсуждает его, Авеля, отношения с Эльжбетой. Он был с приятелями, которые тоже все слышали. И было неважно, что никаких отношений не было, кроме его односторонней влюбленности, чем он даже бравировал, скрывая истинные чувства под маской печоринской иронии. Этот негодяй о его чувствах трепался!
– Жидки на паненок всегда западали, – громко рассказывал Вахрамеев. – Им кажется, что у тех мохнатка медом намазана, все норовят носами горбатыми в самый цимес залезть. Но это оттого, что панночки им не дают. Взять хоть эту блондиночку Грановскую, Лизавету по-нашему. Я ее раком намедни ставил, проверил – ну нет там никакого меда. Вообще сухо, только ободрался весь. За сиськи, правда, хорошо подержался, сиськи знатные. Она их так из-за пазухи вывалила, а я сзади пристроился, за сиськи держусь и жарю…
– Ты, – крикнул ему Авель, – как ты смеешь так про нее врать, подлец!
– Ой, – скорчил рожу Вахрамеев, – ой, вэй! Аидише обиделось!
Много раз до этого Авель делал вид, что не слышит, и много раз демонстративно проходил мимо, но почему-то не в этот раз. В этот раз он почувствовал, что его захлестывает жаркая волна пьянящей первобытной ярости. Забыв уроки сокольской гимнастики, он бросился на высоченного Вахрамеева, норовя ударить снизу вверх, в нос или в подбородок, но встретил короткий тычок в зубы, такой мощный, что даже взвыл от бешенства. Все закрутилось, он несколько раз попал, но по мягкому, а не в кость, и пропустил пару встречных, выбивших искры из глаз и расплющивших губы. Страха не было, только желание дотянуться, попасть, наконец, в ненавистную наглую харю. Вдруг началась коллективная свалка, он на мгновенье потерял Вахрамеева, потом снова нашел и вцепился, чтобы достать до горла зубами.
– Берегись, кастет! – крикнул кто-то, и Авель увидел металлические клыки, торчавшие из несущегося в лицо кулака. Он отскочил, но поздно, и, падая, ощутил, как вместе с ним летит и падает все вокруг.
Очнулся на полу в уборной. Илька Блехман брызгал ему в лицо холодной водой. Было липко и мокро лежать. В голове гудело, и все вокруг кружилось. Илька что-то пытался рассказать. Он сосредоточился и понял, что пока Вахрамеев бил его кастетом, брат сбоку ударил Вахрамеева ножом.
Разумеется, после этого уже ничего нельзя было сделать.
С Мироном просто разговаривать никто не хотел, не говоря уж о том, чтобы как-нибудь замять это дело. Постановлением педсовета учащийся четвертого класса Яков Голубов был исключен без права поступать в другие учебные заведения, то есть с «волчьим билетом». За нанесение ножевого ранения однокласснику он был передан полицейским властям для производства уголовного расследования. Его брату Авелю, бывшему зачинщиком драки, решением директора было запрещено посещение занятий вплоть до окончания учебного года, что, как минимум, означало оставление на второй год. Директор был за исключение с «волчьим билетом» обоих, дабы не создавать прецедент снисхождения к дерзкому нападению инородцев на православных подростков, но инспектор и классный наставник настояли на более гуманной формулировке.
Неожиданное спасение последовало, как ни странно, из-за позиции Вахрамеева-старшего. Ранение сына оказалось нетяжелым, зато несколько свидетелей дали показания, что обалдуй сам спровоцировал драку и бил жиденка кастетом; на суде бы это прозвучало не очень красиво. Кроме того, не стоило выносить на публику сальные подробности в адрес барышни, чей отец занимал генеральскую должность при штабе фронта.
В результате из арестного дома Якова выпустили, продержав в камере предварительного заключения меньше месяца. Но при таких обстоятельствах делать им обоим в Минске было больше нечего.
Мирон на прощание дал каждому по империалу[8] и один совет на двоих.
– Деньги вы, конечно, растратите без всякого смысла, – сказал он, – но это ничего. С умной головой деньги всегда можно новые заработать. А вот ума в ту голову, даже и не ждите, никто вам не подарит. Это, кроме вас, сделать некому. Прошу вас, соберите волю в кулак, занимайтесь с репетиторами, сдавайте экстерном, через какое-то время все закончится, границы откроют, тогда уедете и доучитесь в Европе – я все оплачу. Не вы первые, не вы последние. Только не бросайте это дело. С иностранным дипломом везде устроитесь. Хотите по научной части, хотите в коммерцию, хотите доктором или инженером. Ну и, может, вспомните дядю Мирона тогда, когда устроитесь. Дайте я вас обниму на дорожку.
Они спрятали подаренные золотые, торопливо попрощались, влезли в коляску, где уже сидел сопровождающий стражник с рябым усатым лицом. Кучер щелкнул кнутом и тронул с места.
Из Минска в Могилев въезжали со стороны Присны, но теперь оттуда было не проехать – дороги забили войска, и все указывало на то, что Западный фронт начнет наступление без оглядки на весеннюю распутицу.
Чтобы не завязнуть во встречном потоке маршевых колонн и обозов, пришлось делать крюк и въезжать в город с Быховского шоссе. Может оно и лучше, так Могилев открывался с самой выгодной стороны. Крутые днепровские берега, как и лед на реке внизу, еще были покрыты ноздреватым начинающим таять снегом, сбоку, из-за спины, било вечернее солнце, и сияющее голубое небо в розовых прожилках качалось над головами. Слева, за крепостным валом, тянулись вверх палочки колоколен, луковки куполов, частые печные дымки, справа бежали вдоль дороги кусты шиповника, заборы с мокрыми полосами вдоль досок, синие тени телеграфных столбов на сбегающем вниз откосе. И приходилось жмуриться, вглядываясь в даль, так ярко стлалась перед ними ослепительная белизна с извилистой проталой синевой реки.
Дедушка Иван Иваныч заметно сдал. То суетился без толку, а то затихал, садился на лавочку перед домом и застывал, безучастно всматриваясь в то, что осталось от прошлой жизни. Бабушка его теребила, пытаясь растормошить, заинтересовать чем-то. Раввин заходил, рассказывал о делах общины. Аптекарь Глазман предлагал восстановительные капли. Но дедушка не поддавался на тормошение и не хотел лекарств. Местный раввин был не рабби, а йоцмах-швыцер[9]. Дедушка хотел обратно, к своим баранкам и мельницам, и знал, что капли от этого не помогут. Всеми делами теперь занималась бабушка. Осмотревшись на новом месте и убедив Глазмана, она открыла заведение «Номера и семейные обеды», приспособив под скромное, но опрятное жилье со столовой часть помещений, прежде занятых производством зельтерской воды. Производством заведовал младший Глазман, Мотя, с энтузиазмом воспринявший идею съехать наконец от отца и зажить самостоятельно. Он как-то легко и без потерь перевез все в Заречье и сам переехал со всем своим шумным семейством.
В Могилеве, как и повсюду в империи, действовал сухой закон.
«Воспрещается впредь до особого объявления продажа или отпуск спиртных напитков в частных местах, как распивочно, так и навынос; продажа питий всех категорий и наименований в пивных лавках и буфетах, на станциях железных дорог, при театрах и прочих увеселительных местах, за исключением ресторанов 1–го разряда, клубов и общественных собраний».
Если кто-то такой закон издает, обязательно найдется и тот, кто его себе на пользу прочитает. В Могилеве каждый вечер на улицах оказывалось множество не занятых службой офицеров, которым не терпелось провести время в гостепримной атмосфере клубов и общественных собраний. А спрос, по учению Адама Смита, рождает предложение. Могилевские евреи были бы дураки, если бы прошли мимо этого золотого дождя.
Глазман и до войны увлекался созданием крепких напитков, причем продукция его украшала не только семейный стол, но и буфеты нескольких могилевских заведений. Теперь то, что раньше было забавой, стало предприятием, приносящим средства существования для доброй дюжины человек.
От велосипеда, что с самого Минска везли, огромная оказалась польза. Больше, чем от лошади с бричкой. Потому что экипаж занимает место, и лошадь надо кормить, а велосипеду что сделается? Доехал, что надо доставил, к стене прислонил и готово. Только нужно смотреть, чтоб не сперли, потому что много желающих. Ну так и лошадь могут свести со двора. А что касается вместимости, так если к раме подвеску сделать и площадку над задним колесом, то хоть ящик ставь, хоть пассажира сажай. Не велосипед получается, а средство производства. Кормилец!
Жаль только, что он один, а их двое. Раньше просто взять покататься и то спорили, чья очередь, а теперь, когда требовалось для дела, совсем стало трудно договориться. Срочно нужно было разжиться деньгами и второй покупать. Допустим, серьезная машина, типа трехколесного Руджа, стоила под триста рублей, но можно было обойтись и чем-то попроще – легкий Дукс, например, с усиленной рамой и запасными частями, можно было найти за сто или полтораста. Тоже немалые деньги, но на двоих посильные. Вот только у них то одна трата возникала, то другая, а главное, что даже при взаимном интересе, все реже выходило действовать сообща.
– Ладушки-оладушки, тусанем по бабушке, – Яков прихлопнул вертящуюся на ребре монету. И добавил на идише в адрес Верховного Главнокомандующего: «Чтоб тебя так на твоем пупе вертело!»
Приподнял над столом ладонь, выпала решка.
– Авель, тебе водить!
Водить, так водить, Авель никогда не отказывался. Хотя Яшка мог запросто сжулить, потому что сдружился с блатными и выучился у них разным хитростям. Но водить значило погрузить и развезти свежий запас «Пейсаховки» по точкам, а в каждой доставщику давали то пятачок, то гривенник, помимо того, что Глазману платили за товар. Денежки, конечно, не столько за труд, сколько за риск, но оно и нормально. Если не воруешь, но хочешь заработать, то отчего ж не рискнуть? А если бы Авеля вдруг задержали, он бы сказал, что кошелку с бутылками нашел на углу, внутрь не заглядывал, вез в участок, чтобы сдать властям. Отцепитесь от малолетки!
И кстати, вот еще возможность была заработать.
Основным сырьем для бабушкиных «семейных обедов» были куры. Курица покупалась на базаре, так как от идеи содержания своих пришлось отказаться по санитарным соображениям: все-таки у Глазмана была аптека, а не скотный двор. Сначала бабушка брала Авеля на базар с собой, чтобы он присматривался и, так сказать, входил постепенно в дело. Ведь это только со стороны кажется, что выбрать курицу просто. Выбирать курицу – это большое искусство. Курицу надо взять за лапки, перевернуть вниз головой, подуть под хвост, чтобы увидеть, какая там кожа. У правильной упитанной курицы кожа желтая, но не темно-, а светло-желтая, как маслице. Затем нужно сунуть палец в куриную жопку, чтобы узнать, она уже несушка или еще нет. Потому что, если курица готова нести яйца, она вкуснее. И только когда курица подходит по всем параметрам, надо отчаянно торговаться, сражаясь за каждую копейку. «Не в копейке сила, а в рубле, – объясняла бабушка. – Рубль-то из копеек складывается. Кроме того, торгуясь на рынке, ты проявляешь уважение к продавцу, а значит, вправе рассчитывать на ответное уважение».
Купленных кур надо было нести к шойхеду. Шойхед брал сноровисто каждую птицу, связывал ей лапки, выщипывал на горлышке перья, наливал в разинутый клюв немного воды, произносил молитву, перерезал курице горло и вешал ее на доску забора болтающейся головой вниз. За каждую курицу ему причиталось десять копеек, но с трех он давал пятачок скидки. На каждый обед требовалось две птицы, а обедов таких бывало в неделю как минимум три. Это шесть кур. Плюс те, что для семьи. Десяток в неделю. При правильном подходе с каждой можно было выгадать не меньше, чем по пятиалтынному.
Когда бабушка доверила ему делать покупки самостоятельно, Авель припомнил, что хороший товар можно было найти у одних и тех же продавцов. Оставалось сесть на велосипед и всех их объехать. Он легко сговорился с опрятным белорусом-птичником, которому выгодно было отпускать товар со двора, не таскаясь на рынок. Ради постоянного покупателя белорус согласился вместо шойхеда[10] резать курам горло, спускать кровь и даже ощипывать. В результате выходило до трех рублей в неделю, и не надо было наблюдать за тем, как истекают кровью висящие на заборе птицы.
Впрочем, брат на его заработки смотрел саркастически. В Минске, во время своей краткосрочной отсидки, ухитрился завести связи среди блатных, быстро нашел в Могилеве полезных людей, и теперь ему ничего не стоило расплатиться трешницей, а то и пятеркой. А особое удовольствие доставляло достать из кармана комок ассигнаций на глазах у брата. Справедливости ради он Авелю первому предложил работать на пару. Но работа состояла в том, чтобы бомбить квартиры богатых евреев по субботам, когда все уходят в синагогу. Авель это сам же и придумал – для примера только, что могут быть разные способы заработать. А воплощать свою идею практически ему показалось как-то не очень. Пытаясь объяснить брату свою позицию, он даже брякнул, что волки, например, не режут своих, только крысы. И, кажется, брат на него за крысу обиделся.
Сидели на травке, под набережной на крутом берегу Днепра, ели черешню с теплыми сайками; внизу сквозь темную воду было видно песчаное дно, длинные, чуть шевелящиеся пряди травы, и стайку мальков, держащихся против течения на мелком месте. Солнышко пригревало. Черешню им отсыпали девицы в борделе, куда они завозили глазмановские ликеры, а сайки по копейке были от булочника-белоруса, торговавшего с лотка.
Авель сказал:
– Слышь, Локшик[11], что я думаю… ну насчет твоего аттестата. Можно ведь достать у кого-то свидетельство о прохождении курса и по нему устроиться. Ну, типа, под псевдонимом. Поступить и учиться до аттестата – кто станет проверять? А лучше всего, если ксива откуда-нибудь из Вильны или Белостока, будто ты беженец от германцев и хочешь продолжить образование.
Брат достал изо рта скользкую черешневую косточку, взял двумя пальцами и, прицелившись, выщелкнул ее в воду. Мальки порскнули в стороны.
– Как это достать? Украсть, что ли?
– Ну я не знаю, разведать, у кого есть, и купить. Многие беженцы перебиваются еле-еле, им это свидетельство на фиг не нужно. А я почти двадцать рублей накопил. Если дядькин золотой еще добавить, так сумма!
– От же ты и фантазер! Напридумывал, – Брат сплюнул прицельно, но до воды не достал. Вынул из-за уха папиросину, дунул. – Я эти царские аттестаты, знаешь, где вертел? И вот что, больше меня Локшем не зови. – Это они, когда маленькими были, прозвища себе придумали: один Флейш[12], а другой Локш. Типа, мясо с лапшой.
– Почему?
– А потому, что локш по-блатному то же, что брехня. Болтунов и неудачников так обзывают. А безнадежные дела зовут локшевыми.
– Как же мне тогда тебя звать? – спросил Авель.
– Теперь я буду Флейш, а ты как хочешь. Хоть Менделах[13]. Гимназист Менделах и вольный орел Флейш с волчьим билетом.
– Нет, это ты все же зря, – сказал Авель. – Что я, один в пятый класс должен идти, а ты так останешься?
– Ты за меня не волнуйся. Не пропаду как-нибудь. Всему, чему они учат, я и сам научусь. Просто мне сейчас неохота.
Он опять плюнул и на этот раз попал. Плевок белым поплавком поплыл по течению. Снизу, из травы, к нему бросились мальки, растеребили.
– Не переживай. А то, я смотрю, ты все ногти сгрыз от беспокойства. Если хочешь знать, я тогда с ножиком не тебя попер спасать, а просто образину жандармскую мечтал порезать. Жалко, лезвие по ребрам скользнуло, а то бы – раз в ливер, и хана Вахрамейке!
С той стороны Днепра от берега отваливала баржа, мужик на корме пихался шестом, широкая баба в нательной мужской фуфайке выплеснула за борт помои. Вдоль набережной проехал мотоциклет, попердывая бензиновым выхлопом. По течению несло какие-то веточки, щепки, соломенный сор. Ближе к середине их закручивало в водовороты, ветки ныряли, уходили вниз, выпрыгивали из воды ниже и совсем не там, где нырнули.
– А вообще, скоро лету конец. В гимназии занятия начнутся, уже не посидишь на травке.
– Да уж, – согласился другой. – Не посидишь.
Как это вышло, что додумался не он, а растяпа Авель?
Ведь не идея, мечта: по субботам, когда все в синагогу уходят, заходи в любой еврейский дом или лавку и бери, что хочешь. Серебро там столовое, сверкальцы[14], шубы меховые, да всего навалом, если по зажиточным только работать. Один дом в неделю, больше и не нужно. С утра зашел, слам[15] взял и весь день свободен.
Но Авель чистоплюй, придумал и забыл. А стоило на следующий день развить эту идею, он губу оттопырил и через губу говорит, что последнее, мол, дело со своих брать. Типа, суббота, все такое, особый день. Это ж надо – отказываться бомбить буржуйский дом, из которого буржуи ушли в синагогу! Хорошо, никто из посторонних не слышал, что брат рассуждает, как бундовец. Вот уж позорище! Ну а с другой стороны, была бы честь предложена. Кто щепетильный, может делать свои гешефты по гривеннику.
В Минске этих буржуйских домов было как грязи. Подумать страшно, какие там деньжищи остались лежать без пользы. Но и в Могилеве было что потрясти. На неделе он, как фениморовский Следопыт, обходил охотничий участок, расставляя силки: то под видом агента страхового общества, желающего предложить выгодный полис, то курьера с пакетом из банка, перепутавшего адрес, а то просто частного лица, разыскивающего кузину, эвакуированную из Белостока, – надо же, фамилия совпадает и на почте посоветовали сюда зайти, а о потерявшихся родных никто и не слышал! Тут главное срисовать нет ли в доме русской прислуги или собаки, да что за замки, где черный ход, и каково расположение комнат. Брали в основном столовое серебро, меха из шкафов, женские цацки из тумбочек. Если у хозяина был кабинет, быстро шмонали ящики стола, а вот с сейфами предпочитали не связываться. Работали втроем. Казиков братан дверной замок расщелкивал на раз-два-три. Быстро зашли, быстро вышли. Слам сбрасывали барыгам в Луполове или поляку-кондуктору. Не торговались. Предпочитали меньше взять и проще сбыть, поменьше светиться. Было понятно, когда станут расследовать, большого ума сыскарям не потребуется, чтобы связать с ограблением его разведывательные визиты. Поэтому страховой агент был рыжий в пенсне и с напомаженной головой, банковский курьер – кучерявый брюнет в фуражке и форменной тужурке, а потерявшихся родственников искал милый интеллигентный юноша в гимназическом мундире или хромающий юнкер с тросточкой.
Казиков братан как привлеченный спец забирал полную долю, а они с Казиком половину от своей сдавали на партийные нужды. Все равно с тем, что оставалось, выходило прилично. Главное, при таком раскладе об уголовном преступлении речь уже как бы не шла. Потому что это уже не грабеж, а экспроприация. Как учит товарищ Клемзер, честнее насильственно конфисковывать деньги у буржуазии, чем выпрашивать их у нее. Не соглашаться с этим мог только обыватель, ничего не понимающий в классовой борьбе. Как Авель, например. Во всей красе своей мелкобуржуазной сущности.
Революция без таких обойдется.
Еще летом в доме появился новый квартирант и вышло так, что жизнь Авеля полностью переменилась. Звали квартиранта Арсений Жук, привела его Дора. Ну как привела? Не привела, а привезла из госпиталя в инвалидной коляске и вкатила в дом.
Они как раз собирались чай пить: бабушка, доставшая вазочку с тейглах[16], дедушка, колдующий над чайником для заварки, тетя Голда, муж ее Рувим, и за столом не отрывавшийся от книги, что-то шепчущая самой себе безумная Софа. Ну и Авель, притащивший растопленный самовар. Яков как всегда где-то шлялся.
– Мама, папа, это Арсений, – сказала родителям Дора, строго оглядывая стол из-под накрахмаленного сестринского чепца. – Он будет с нами жить.
Арсений был боевой офицер с крестами на застиранном, но свежеотглаженном кителе. Лицо его состояло как бы из двух половин. Слева нормальное бритое бледное до синевы мужское лицо, справа – неподвижная бугристая маска, сшитая из ярко – розовых лоскутов, с толстой марлевой нашлепкой на месте глаза. Левый глаз косил дружелюбно и весело.
– Очень приятно, Жук. – Он самостоятельно объехал собравшихся в своей коляске, колесо которой приходилось крутить свободной рукой. – Арсений Жук, к вашим услугам.
Странно, на его приветствие отозвалась даже Софа, оторвавшись от сладостей и произнося что-то невнятное, но очевидно радостное на своем зверином языке. Это подтверждало, что Жук хороший человек. Авелю он сразу понравился. И даже бабушка, хотя у нее явно было что сказать, на этот раз смолчала.
Его поселили, но отдельно, не с ними, в бывший чуланчик при кухне. Что бы там Дора не фантазировала насчет совместного проживания, главной в доме все же оставалась бабушка. Это в госпитале Дора могла командовать сколько хотела, а бабушка вольностей в отношениях не одобряла. И к перспективе Дориного крещения ради замужества относилась с негодованием. По этому поводу едва ли не каждый день велись напряженные переговоры, плелись интриги, проливались потоки слез. Только такой позитивный человек, как штабс-капитан Жук, мог относиться к развернувшейся вокруг него драме с философическим оптимизмом.
Оказалось, что он еще и герой-авиатор, бывший накоротке с кумиром Одессы Уточкиным, и стрелковый чемпион, занявший второе место в командном зачете на Олимпиаде в Стокгольме. Кусочек ноги и глаз Жук оставил под Нарочью, когда его «ньюпор»[17] загорелся и грохнулся посреди озера, чудом прошмыгнув мимо взломанных артиллерийским огнем сизых весенних льдин.
– Веришь ли, моншер, я чуть не ухохотался, – рассказывал он Авелю. – Сверху горю, волосья трещат, от рожи паленым пахнет, а снизу заливает ледяной водой. Ужас как холодно и мокро, и выбраться не могу – нога в обломках застряла. Значит, уже полыхаю вовсю и от смеха трясусь. Представил себе, что буду сверху, как шашлык-машлык, торчать, а снизу задницей в лед вмерзну. Только хохотунчик меня и спас. Потому что от тряски нога вытащилась, и я в сторону отполз перед тем, как все окончательно загорелось. Тут пластуны-сибиряки меня и обнаружили. Дальше один госпиталь, другой, так и с тетушкой твоей повезло повстречаться.
По утрам он распевал, дирижируя помазком и намыливая сохранившуюся щеку:
«Штурмовала та бригада Галицийские поля, и осталися в награду два солдатских костыля…» Потом брался за бритву и, подмигнув угольно-черным глазом, проводил снизу вверх в белой пене чистую гладкую борозду. «В чужой земле изнемогаю от ран во вражеском плену, терплю побои, голодаю, наверно, вскорости помру!»
Авелю вменялось в обязанность держать наготове ковшик с горячей водой, мутнеющей при каждом окунании бритвы, а в конце подавать полотенце. Скоро он выучил весь репертуар наизусть.
«Ночь прошла в полевом лазарете, где дежурили доктор с сестрой, и при тусклом, при слабом рассвете умирал где от раны герой. Он собрал все последние силы и диктует сестре, что писать. Не страшит его больше могила, он не хочет родных огорчать…»
Когда-то они с братом помогали с бритьем папе. Теперь у брата была своя компания, и он все чаще возвращался домой за полночь, отсыпаясь потом до полудня. Старики пытались бороться, но чем они могли его пронять? Над строгостями и уговорами он смеялся, ничьих авторитетов не признавал, в карманных деньгах не нуждался. Никому, однако, не грубил, разговаривал с демонстративным дружелюбием, благодарил за кров и стол, почтительно целовал бабушку в щеку. Просто у него появились на стороне интересы, и он не считал нужным их с кем-то обсуждать или от чего-то отказываться.
Ну, раз так, Авель тоже ему навязываться не собирался.
Раньше он никогда не интересовался оружием, в отличие от других мальчиков. И тем более не увлекался стрельбой. Но однажды они с Жуком в тир зашли вместе. И оказалось, что Авелю достаточно навести на мишень глаз, а уж пуля сама летит в самое яблочко.
Чтобы тренироваться, надо было выбираться на Кобылий ров или к Дебрянскому спуску, почти за город. Там пистолетная пальба если и привлекала внимание, то, по крайней мере, не доставляла обывателям беспокойства. Арсения приходилось возить, потому что выданный в госпитале протез натирал, культя воспалилась, заказали и ждали другого от лучшего мастера, но Авель приспособился, ему своя ноша не в тягость.
Тренировка это не только по мишени палить. Гораздо важнее принимать верную позу, правильно дышать, держать голову, напрягать и расслаблять мышцы. Арсений заставлял его повторять каждое движение по многу раз, отрабатывая до полного автоматизма.
«Нет, так негоже, моншер. Не сжимай рукоять, расслабь кисть, выставь указательный палец, укажи на мишень. Ну, видишь, она теперь у тебя прямо на кончике пальца. Ты не целишься, просто палец наставляешь – и все. Вот смотри, дотронься пальцем до носа. А теперь до уха. Ты же сейчас не прицеливаешься. Просто знаешь, что палец сам куда нужно попадет. А теперь на мишень. Ведь то же самое. Наставил, попал. Даже и не думай, что можешь не попасть. Ты же мимо носа пальцем не промахиваешься. Вот и тут не промахнешься. Нет, кисть расслабь. Револьвер тяжеловат, у тебя руку пока еще водит, но это нестрашно. Будешь тренироваться удерживать груз на вытянутой руке, она и окрепнет – так что ты тяжести револьвера даже не будешь чувствовать. Несколько раз в день по полчаса. Сначала правой рукой, потом левой. Вот хоть утюг возьми и с ним тренируйся. Или пестик медный, еще лучше. А в кулаке не сжимай. Вот так, расслабленно. И оно само выйдет».
И таки стало выходить. Очень стало хорошо получаться. Тут даже непонятно, что важнее: то ли он оказался такой талантливый, то ли учитель хорош. Или сказалось, что он каждый день по несколько часов занимался с гантелями. Через пару недель Арсений решил, что Авелю пора и по-взрослому попробовать.
На табличке было выведено золотом «Всеармейское Собрание любителей спортивной пулевой стрельбы» и два скрещенных пистолета снизу нарисованы, а сверху герб. Располагалось в бывшей железнодорожной конторе на Пашковской, поблизости от переезда, ведущего к воинской платформе. Там был большой мощеный двор, окруженный кирпичной оградой с башенкой, – отличное стрельбище на дистанции до ста аршин. Место было удобно и для тех, кто заглядывал из города, и для обитателей свитского поезда, имевшего стоянку неподалеку.
Любители отрабатывали номер по мишеням международного образца: белый круг и шесть чередующихся колец черного и белого цвета – от семи очков в яблоке и до нуля. Дело было небыстрое: стрелку выдавалось тридцать мишеней, по каждой выполнялось семь выстрелов, пять лучших предъявлялось для подсчета. Но среди армейских такое считалось занудством. Большей популярностью пользовалась дуэльная стрельба на тридцать шагов по чугунным силуэтам. Участники стреляли попарно под метроном. Если попадали оба стрелка, метроном ускорялся до тех пор, пока один из них не делал промах.
Между стрелковыми сессиями буфетчики в белых перчатках подавали напитки и закуски. Среди участников преобладали армейские офицеры и свитские, но были и чиновники губернской администрации, и члены иностранных представительств, даже великие князья не гнушались компании. Вообще, обстановка была самая дружеская. Некоторые только из-за этого и заезжали. Понятно, что о допуске гимназистика из иудеев не могло быть и речи. Но Жука тут знали и почитали, и, когда он вкатился в ворота на своей инвалидной коляске, целая очередь обрадованных спортсменов выстроилась через двор, чтобы приветствовать героя и пожать ему руку. Арсений представил Авеля своим племянником.
Диньг-диньг – щелк-щелк – диньг-диньг – щелк-щелк. Еще серия. Диньг-диньг – щелк-щелк – диньг – шлеп. Звонкого удара в металл не последовало, пуля выбила фонтанчик кирпичной пыти из ограждения – значит, мимо, промах. А бывший вместе с ним на линии гвардейский ротмистр таки выбил свой «диньг». Досадно! Однако молодцеватый свитский, руководивший стрельбой, ему улыбнулся:
– Отличный результат, юноша! Просто великолепный для начала. Вы не огорчайтесь, что ротмистр вас перестрелял, он в былые времена с Лучинским на равных состязался. В общем, милости прошу к нам регулярно заглядывать. Потренируетесь немного и сможете выступать в общем гандикапе.
Вот так-то, братец!
Где-то шла война, а Могилев оставался тем же сонным малоизвестным, ни на что не влияющим городом, каких кроме него еще десятки были в России. Две главные улицы упирались в скучную казенного вида площадь с губернаторским домом и присутственными местами, как это водится во всех провинциальных городах. Лишь уютный сад с тенистыми аллеями и видом на Днепр да старинная ратушная башня, одинокой вертикалью упертая в небо, вносили какое-то разнообразие. При первых фронтовых новостях город было всколыхнулся, но скоро все улеглось, потекло как встарь: чиновники ходили на службу, публика фланировала, кумушки сплетничали, евреи делали гешефты, магазины и базары торговали, важный полицмейстер ездил на паре лошадей и наводил порядок. Вход в городской сад украшала арка: «Добро пожаловать!». С обратной стороны там было: «Вернитесь, погуляйте еще».
Первым приветом войны стали ковенские евреи.
Вдруг наводнили город повозки, груженные домашним скарбом, пуховиками и подушками, из которых выглядывали испуганные физиономии старух и детей. Зрелище было невиданное, обыватели глазели на бесконечный переселенческий караван, запрудивший улицы от вокзала до собора. Где повозки остановились, там беженцы и начали слезать с телег, пугливо озираясь по сторонам. Тут же спешили попить воды, распеленать детей, справить нужду после долгой дороги. К ним подошли, начали расспрашивать. Оказалось, что это евреи из Ковно, выселенные в трехдневный срок как элемент ненадежный и опасный. Им велено было немедленно складывать пожитки и ехать на восток. Уже в пути их догнали с приказом двигаться в Могилев, устраиваться на жительство до окончания военных действий.
И они бы стали устраиваться, но за время их длинного, тяжелого перехода линия фронта тоже сместилась к востоку, отчего в Могилев пришлось переводить Ставку из Барановичей.
О совместном пребывании Ставки и ненадежных неопрятных беженцев не могло быть и речи. Поэтому, как только эти завшивленные измученные долгим переездом люди добрались до места, им снова было приказано съезжать и двигаться не то в Тамбов, не то в Пензу. Узнав о новом распоряжении, евреи начали вопить, воздевая, как водится, руки к небу, но некому было их слушать, кроме их Бога. Комитет помощи из зажиточного еврейства больше опасался за собственную судьбу, потому что не было гарантий, что и могилевских завтра не отправят вслед за ковенскими. Беженцам быстро собрали какие-то гроши на дорогу, и уже утром их в городе не было. Вряд ли кто интересовался, как и когда добрались они до пункта назначения.
Между тем за этой волной накатила вторая, и зрелище тут было еще трагичнее.
Первые были какие-никакие, но люди, они могли хоть что-то продать, кого-то попросить, кому-то объяснить что-то; вторая же волна, наводнившая окрестности, была безгласна, жалобы их никто не слышал, и они умирали голодной смертью без проклятий и криков. Это был скот из Польши. По приказу свыше весь польский скот, чтобы не достался он в руки врага, следовало эвакуировать вглубь России. Было предусмотрено все, кроме фуража. Тысячи коров и лошадей падали по дороге. Подвоз к месту стоянок не был организован, и они шли и шли, еле передвигая ноги. К Могилеву подошло стадо обтянутых кожей скелетов, издыхающее, наводящее ужас, распространяющее заразу. Был издан приказ распределять животных по усадьбам, но никто не хотел брать больной скот. Те же, кто брали из жалости, давали приют лишь на несколько дней, пока измученные животные не подыхали. Правительством были предприняты организационные меры, выразившиеся в учреждении комиссии по устройству. Председателем ее был назначен управляющий государственными имуществами Чанцев, хороший человек, но не чудотворец. Спасти агонирующее стадо он не мог, и тысячи туш разлагались по дорогам, заражая зловонием воздух.
При суровом Главковерхе Николае Николаевиче Ставка была военным лагерем, деловитым и строгим, мало влияющим на ровное течение провинциальной жизни. Поэтому в первые дни после перевода ее из Барановичей не все в Могилеве осознали происходящую перемену. Но в двадцатых числах августа стало известно о принятом Государем решении устранить Великого князя и лично вступить в командование, как говорили, по совету жены. Николая Николаевича отослали управлять Кавказом, и с появлением его племянника – главного Николая – в Ставке и окрест все сразу переменилось.
Могилев, торопясь и спотыкаясь на ходу, стал приобретать признаки второй столицы. Приехали великие князья, которых раньше не было, а если и были, то незаметно пребывали в штабе. На улицах можно было встретить царицу, великих княжон и наследника, членов царского дома, двора и свиты. Жизнь пошла чересчур интересная, чтобы ожидать несчастий и думать о военных тяготах. Заработал новый синематограф. Театр был каждый вечер набит до отказа иностранцами и офицерами в сопровождении дам. Начались увеселительные мероприятия, кампании по сбору средств в пользу того и сего, лодочные прогулки, автомобильные поездки, пооткрывались модные рестораны, кафе и клубы. На этом фоне ситуация на фронтах как-то затушевалась, отошла на второй план. Никому и в голову не приходило, что можно жить так легко и весело, совершенно не думая о завтрашнем дне.
Теперь к списку государственных и церковных праздников, а также праздников католических и иудейских добавились еще торжества по случаю военных побед – как своих, так и союзников. В один из дней всенародного ликования по улицам, расцвеченным флагами, с цепочками горожан на тротуарах, с шеренгами выстроенных вдоль дороги войск, состоялся торжественный проезд императорского кортежа от воинской платформы до площади перед губернаторским домом, где был назначен торжественный смотр. По всему городу чувствовались приподнятость и радостное оживление. Патриотическая манифестация была грандиозной. Толпа следовала за кортежем с криками «Ура» и пением гимна под музыку гарнизонного оркестра. Люди обнимались, смеялись, кричали, махали флажками. Одна пожилая еврейка силилась не отстать от толпы. Она волокла за руку маленькую девочку и во все горло выкрикивала: «Да здравствует его Императорское Величество! Да здравствуют союзники! Да здравствует доблестное Православное воинство!» Внезапно она споткнулась, подвернула ногу и, задыхаясь, выпалила на идише:
– Чтоб он нам сдох, и чтобы все они сдохли, я больше не могу!
Люба Соболь наконец оказалась там, куда стремилась неудержимо, и куда добираться пришлось три месяца: от Акатуйской каторжной тюрьмы до Читы, затем изнуряющей дорогой до Иркутска, а оттуда, благодаря хлопотам доктора Шенксмана, тоже в прошлом акатуйского сидельца, с госпитальным эшелоном до самого места – уже под видом милосердной сестры. И здесь, в Могилеве – раз! – испарилась без следа с новыми документами. Спасибо всем, кто передавал с рук на руки, обеспечивая деньгами и кровом.
Теперь, после всего пережитого, красоту и философию террора понимала она лучше всех, отчего и замысел ее был грандиозный, от которого всей России онеметь. Вроде того, что придумал Медведь-Соколов[18], так нелепо пропавший: ворваться на заседание Государственного совета, взять в заложники раззолоченные мумии, выдвинуть требования самые неистовые, а если откажутся – взорвать всех к чертовой матери и себя вместе с ними! Или другой гениальный план: набивать динамитом автомобили и пробиваться во дворцы, сметая преграды, тараня ворота – и так испепелить всю свору.
Как же прошло без движения десять лет со дня его жертвенной смерти! И вот, наконец, появился шанс – война истребительная, бессмысленная, закатавшая всю страну в смирительный смердящий саван. Война, подтвердившая всем: самодержец, ненавидимый уже и самым ближним кругом – тот пуп, что в центре всего, – достаточно развязать, и все повалится. Уникальный шанс! Одного центрального акта будет достаточно – сковырни, и откроются шлюзы, и войне конец.
Вырвалась из-под надзора и уже таила под сердцем еще не план, но зародыш плана, рожденный от сочетания двух обстоятельств: Ставка выдавлена немецким наступлением в Могилев, туда, где верный человек из прошлого, так и не вычисленный охранкой – Мозырецкий Андрей. Человек со звенящей революционной душой и, возможно, по-прежнему ее любящий. А главное, целый штабс-капитан, помощник начальника автомобильной роты.
У Андрея при виде ее затряслись губы и руки, чуть не слезы из глаз. Странно было наблюдать такую сентиментальность в человеке за тридцать, да еще и военном. Люба даже сама растрогалась. Китель на нем был потертый, неумело заштопанный. Когда он неловко протянул для пожатия руку, она заметила заусеницы и траур под ногтями. Ну да, человек фабричный, не фертик. Она его обняла, ткнулась губами в холодную щеку. Сразу сказала, что с каторги, отбыла весь срок, но приехала, нарушив режим поселения, по поддельным документам – не хотела недомолвок, да и реакцию надо было посмотреть. Он, справившись с собой, держался нормально. Не успев еще узнать, для чего она ринулась в Могилев, предложил помощь. Она звала его по-старому «Андруся»: «Андруся, я ведь сюда приехала не просто так». Он сказал, что все понимает. Понимает, что для террористической работы. И только спросил ее шепотом, когда они поднялись в дешевый рублевый номер:
– Центральный?
Неужели они там решились наконец?
Да уж, центральней не бывает! Только это она сама решила.
– Милый, – сказала, чувствуя на себе его жадные руки и на минуту отодвигаясь, – вопрос цареубийства принципиально решен уже давно. Сейчас для нас это вопрос не политики, а исключительно боевой техники. И совершенно неважно, есть ли на это санкция того или иного партийного комитета.
Плохо было то, что в главном – готовности пойти и взорвать – положиться ей было не на кого. Жаль, что невозможно все вообще сделать самой. Потому что организация – это сила, машина, всеми своими деталями настроенная на результат, но вместе с тем, чем опаснее организация, тем больше подвержена провокаторству. Безответственно думать, что не найдется среди партийных шестеренок очередного иуды – ладно бы только личный риск, но и дело окажется под ударом. Поэтому она так и сообщит: готова принять помощь партии, но только чтобы всем управлять самой.
Путая следы, как когда-то учили, доехала третьим классом до Орши и отправила две телеграммы. Московский почтамт, до востребования, Кузнецкому: «Добрались благополучно. Намерены открыть торговлю Могилеве. Перспективы отличные. Присматриваем место. Просим помочь средствами. Соколовы». И вторая, Рогинскому: «Устроилась лекарским помощником доктору Конкину. Надеюсь скоро получить диплом. Жду поздравлений. Люба». Обе эти телеграммы, даже если вдруг привлекут внимание, никуда не вели. Кузнецкий был просто почтовый ящик, а другой адресат, Рогинский, действительно содержал акушерскую школу, и именно дипломом этой школы на присвоенную ею фамилию она, в случае необходимости, могла удостоверить свою принадлежность медицинской профессии. Доктор Конкин был человек проверенный и, судя по всему, чистый. Любу он сверх штата зачислил к себе, помог прописаться в участке и на квартиру устроил. Без направленной агентурной разработки вычислить ее было невозможно.
Товарищи прислали в помощь Афоню. Человек не задавал лишних вопросов, делал, что говорят, подчиненное положение его вполне устраивало. Хороший выбор. Афоня свел с местным, Гришей Воронцовым. Этот показался чересчур амбициозным, но дельным, на подготовительном этапе без такого не обойтись. У обоих были надежные документы от Совета по делам попечительских обществ, находящихся под покровительством императрицы Марии.
Уже через несколько дней он докладывал:
– Охраной и внутренним распорядком ведает комендантская часть, во главе с командующим жандармским эскадроном, а непосредственной охраной – Георгиевский батальон, у входов и по периметру. Люди обстрелянные, внимательные. Поблизости от резиденции круглосуточно дежурят чины дворцовой полиции. И секретные агенты – «ботаники» – фланируют по аллеям и якобы любуются природой. Опытные филеры, натасканные, из Летучего отряда. В личном конвое сотня терских и кубанских казаков плюс рота сводного пехотного полка. Командиры Граббе и Ресин, дундуки в эполетах, особенно Граббе, не генерал, а денщик. Казаки эти конвойные с виду грозные, но вряд ли быстро соображают. Если их ошеломить – есть шанс. По линии контрразведки был там один опасный человек, некто Орлов, следователь по важнейшим делам, но слишком самостоятельный, отодвинули. Насчет транспорта. Кроме царского «Делоне-Бельвиля» и роллс-ройсов для первых лиц, в гараже до шестидесяти авто и мотоциклеты, все под командованием капитана Вредена. Гараж располагается на территории пивного завода Лекерта в Луполовском предместье. Оттуда в город по Новочерниговской и через мост. По дороге имеются хорошие места для засады. Можно попробовать остановить ставочный автомобиль или сзади пристроиться к колонне и следовать до места.
– Если место известно.
– Ну да. Но он, как правило, придерживается установленного распорядка. После занятий в управлении генерал-квартирмейстера пешком возвращается к себе, принимает чиновников. В полдень завтрак на двадцать – двадцать пять человек. Откушав, четверть часа беседует с гостями. Потом к обедне, в Свято-Никольский собор. Вечером разбирает бумаги, иногда допоздна. Ночует в губернаторском доме, иногда переходит в свой поезд на воинской платформе. Любит ездить на авто за город и там гулять. Минимальное сопровождение: несколько офицеров в машине и взвод казаков. Самое удобное, на мой взгляд. А вообще ежедневно на посты заступает до полутора тысяч. И еще караулы в окрестностях силами восьми летучих разъездов. Ничего так, да?
– Было бы это легко, мы давно уже жили бы при республике. Продолжай.
– Да. Тоже может быть важно: любит посещать кинематограф. До театра обычно едет в авто и с конвоем. Места в эти дни расписаны между служащими и гостями Ставки, посторонние не допускаются. Мы предварительно смотрели: изнутри не достать. Но можно попробовать на подъезде или из сквера. Если метателей укрыть в переулках, а наблюдателя на Воскресенской колокольне, все будет зависеть от того, как прорваться к цели, пока он из ландо вылазит.
– Ну на колокольне наверняка жандармские посты.
– Конечно. Но есть там служка, дурачок, за полтинник даст ключ. Скажем, что из газеты, полюбопытствовать. Сделать слепок, подогнать по замку. По-тихому войти, подняться. У охраны внимание наружу, не на то, что за спиной. Хватит двоих, но ловких. В форму переодеть, это позволит пару секунд выиграть. И сзади пикой.
– Я смотрю, ты все уже решил.
– Нет, почему? Решать тебе, я просто предлагаю. Там еще, кстати, гостиница «Франция» напротив. Ты видела, конечно, еще фасад такой авантажный. Но там, боюсь, номер не снять, а с крыши сигналить не получится из-за филеров.
– Если театр, как узнать день и сеанс?
– А вот если каждый день спрашивать билет, то как откажут – так это он и есть.
– Допустим, узнали сеанс. Но наблюдателя посадить – успеем ли? Вряд ли, очень по срокам напряженно. Хорошо, а что церковь?
– Святителя Николая при женском монастыре, вниз по Петровскому спуску. Еще Войсковая церковь на том берегу Днепра. Любит ходить к обедне. Вот, двенадцатого февраля выстоял службу в Трехсвятительском, на улице, пардон, Жандармской. Я интересовался, публика допускается по специальным спискам, можно пролезть, но трудно. Если планировать на точное число – это Престольные праздники. Покров мы пропустили, но двадцать первого – Введение во храм – он наверняка будет. А если не успеем, то шестого декабря – как раз на Николая Мирликийского. Уж тут-то он литургию в Никольском соборе не преминет посетить.
– Да. – Она поднялась. – Двадцать первого и потом шестого. Вполне убедительно. Ты посиди минут пять, а потом иди.
– Подожди. А ты уже решила как? Мне ведь надо заранее знать насчет метальщиков и вообще дислокацию. Как решить, кто пойдет?
– Я тебе обязательно все сообщу, когда придет время.
То, что узнала от Воронцова и увидела на месте сама, только укрепило ее в первоначальном замысле использовать новинки технического прогресса. Афоня достал подробнейший план, на котором не только улицы и проезды, но и кварталы домов с отдельными крупными зданиями, можно все рассчитать. Вместе они наметили несколько точек. Самые выигрышные: кинематограф и Монастырский собор. Понятно, без этой романтики – колоть жандармов пикой. Нет, с двух сторон по мотору, груженному динамитом. Взрывчатку достать с воинских складов, никакого самодельного гремучего студня, как в прежние времена. Афоня и книжку раздобыл: «Практическое руководство для взрывов – карманное пособие для гальванеров, инженеров, рудокопов, лесных и сельских хозяев», с рисунками в тексте, будет что на ночь почитать. Но и без книжки понятно: если шестнадцати фунтов оказалось достаточно, чтобы развалить на Аптекарском пол особняка[19], то даже тридцать фунтов в ящике с болтами сработают как бомба огромной силы. По аналогии со шрапнелью можно надеяться, что в радиусе двадцати сажен не останется ничего живого. А для гарантии можно и вдвое больше взять. Бросать-то тяжесть не нужно.
И вот что, не обязательно говорить исполнителям, что идут на смерть. На подвиг – да. Риск велик, но есть шанс выжить. Потому что и самый испытанный товарищ может дрогнуть, а что уж от новых ждать. Нет, пусть думают, что имеют шанс.
Приблизив лицо к зеркалу, сняв пенсне, Люба неторопливо с рассеянным любопытством рассматривала приметы времени, накопившиеся к тридцати годам. Ни сожаления, ни страха перед будущим она не чувствовала. Как будто эта пожухлая кожа, слегка оттянутая пальцем, чтобы обозначилась морщинка, эти куриные лапки вокруг глаз принадлежали кому-то другому, совсем не ей, другой женщине, которой еще предстоял мучительный переход из категории молодых в категорию моложавых. Она даже улыбнулась: если именно время тот враг, что исподволь растворяет твой облик, то уж этого врага ей точно не надо опасаться.
Тут-то она и увидела мальчика, сидящего с книгой за столом в гостиной. Он был крупный, широкий в плечах, со встрепанной шевелюрой, и необыкновенно красивый. Было такое чувство, будто она его уже где-то встречала. С женщинами за тридцать это случается, когда они смотрят на юношей, прекрасных, как Антиной. «Жаль, что не моего романа», – подумала она, не оборачиваясь, и улыбнулась своему отражению. Слишком юный. Было видно, что он ее тоже украдкой разглядывает. Она кашлянула. Он, встретившись с ней глазами, уткнулся в свою книгу с виноватым видом.
– Простите, пожалуйста, – сказала она, – я вас не заметила сразу. Я Любовь Соколова, из девятого нумера. А вы Авель или Яков? Ваша бабушка вчера сказала мне оставить вещи внизу, сказала, что ее внуки, Авель или Яков, занесут наверх. Но вот беда, кроме маленького кофра у меня и вещей-то никаких нет. Так что я просто поднялась к себе и сразу легла. Устала с дороги. И вот спала, спала, постель удобная такая, а теперь уже и полдень скоро.
– Я Авель, – сказал мальчик. – Яков так рано не встает, он вообще ночной у нас человек. А у меня сегодня с утра дел никаких, вот я и заспался. Но рано или поздно, а просыпаться все равно приходится, – сказал он серьезно, будто делясь с ней выстраданной мудростью. – Вы садитесь, пожалуйста. Хотите чаю? Или молока с булкой? Я мигом принесу.
Вид у него был сконфуженный. Люба вдруг почувствовала симпатию. Он, во всяком случае, не производил впечатления молодого человека, сознающего свою красоту. Интересно, брат его тоже такой?
– Спасибо, – сказала она. – Я бы с удовольствием чаю выпила, но нужно бежать. Там, кажется, дождь идет?
Ее слова немного противоречили тому, как она разглядывала себя в зеркале, но мало ли, что тут имелось в виду.
– С утра да, шел дождь, – сказал он все так же серьезно, – но теперь стало ясно. В это время года дожди обычно идут ночью или с утра. Это вызвано формированием атмосферных потоков.
Она рассмеялась. Он говорил, как чеховский персонаж, этот мальчик.
– Да-да, – весело подтвердила она. – По утрам идет дождь, а ближе к полудню вас отвлекают от чтения незнакомые дамы.
Он вскинул на нее глаза.
– Надо же мне с вами о чем-то говорить? – произнес он. – Я вас не знаю. Если бы я вас ближе узнал, я сказал бы, что очень рад снова увидеться с вами.
Она озадаченно взглянула на него.
– Снова? Что вы имеете в виду?
– Да так. – Он отвернулся. С каждой минутой он казался ей все более и более странным. – Вы меня правда не узнаете или это для конспирации?
Тут она поняла, что он ей и в самом деле должен показаться знакомым.
– Боже мой, извините меня! – сказала она, нацепив пенсне. – Это все моя близорукость! Я только теперь поняла – вы тот молодой человек, которого я встретила у Бенедиктова. На докладе по синдикализму. Вы же обычно к Бенедиктову ходите, когда собираетесь поговорить о судьбах родины и общественном прогрессе?
– Не знаю, – отозвался он. – По-моему, Бенедиктов довольно глупый старик. И другие тоже. Ведут бесконечные разговоры, как всю жизнь вели, будто вокруг не война, не беженцы, и не этот урод в Ставке. Не понимаю, как все это можно исправить пустой болтовней. Это Яшка, мой брат, меня затащил. Он интересуется. А я пару раз зашел послушать, но меня теории не привлекают. Прибавочная стоимость эта… Мне ради нее и так приходится целый день мотаться, возвращаюсь усталый и сразу ложусь. Рассуждать хорошо тем, кому за болтовню платят.
– Вообще-то, – сказала Люба, – так о старших товарищах говорить не принято.
– Ну они мне совсем не товарищи, и мне не десять лет.
– Сколько же?
– Шестнадцать, – сказал он и покраснел. – А вам?
– Тридцать два.
Он присвистнул так непочтительно, что она чуть было не рассердилась, но тут же засмеялась.
– Да, видите, если вам шестнадцать, то ровно в два раза. Для тех, кто верит в магию чисел, это должно что-то означать. Но я по вашему лицу сразу поняла, что вы ни в какую магию не верите. Вы человек реалистический, правда? Что вы читали с таким интересом, пока я вас не отвлекла? Что-то романтическое?
– Нет, – он показал ей обложку, бурую оберточную бумагу с черными готическими буквами. Выходит, мальчик читает по-немецки и наверняка что-то серьезное. Такие мальчики любят про серьезное. Сбоку на обложке было овальное масляное пятно, будто кто-то читал эту книжку, поедая одновременно сардинки. – Это я у брата взял посмотреть. Он на шофера учится. Руководство по обслуживанию мотоциклетов Бенца и их ремонту в полевых условиях.
Люба лежит с закрытыми глазами.
В растворенное окно шумит тяжелый дождь, уходя за город, гремит гроза, приглушенные громы бухают и трещат, но все тише и тише.
В полусне она думает: счастье, что изобрели гранаты. Ведь сколько товарищей в прошлом погибло при снаряжении самодельных бомб. Покотилов, Швейцер. Акимов[20], опытный химик, едва уцелел. Тяжело вспоминать. Слава прогрессу, техника ушла настолько вперед, что в жертвенной этой работе отпала необходимость. Она не забыла, как сама готовила снаряды у кого-то на даче в Сокольниках. Заперлась на ключ – глухо щелкнул замок. Медленно подошла к столу, зажгла горелку. На сковородке серая пыль: гремучая ртуть. Синие язычки пламени лижут железо. Сушится взрывчатый порошок, трещат и поблескивают крупинки. По стеклу ходит свинцовый грузик. Когда он разобьет стеклянную трубку, будет взрыв. Она работает, заменяя товарища, погибшего на такой же работе. В разрушенной комнате нашли клочки его трупа: разбрызганный мозг, окровавленную грудь, разорванные ноги и руки, красное мясо. Навалили все на телегу, свезли в участок.
Лучше не думать об этом.
Да, это счастье. Динамитными шашками обложить, наружу от кольца проволоку. И можно перевозить, трясти, даже ронять, безопасно, удобно! Грише сказала достать, готовая услышать, что это невозможно, он ни на секунду не затруднился: надо достать? – достанет. Она спросила насчет риска, ведь подозрительно. Да какой там, бодро ответил Гриша, подкачусь к знакомому каптенармусу, скажу, узнал ямы на Днепре, где крупная рыба зимует. Там этого добра в цейхгаузе…
Да, – думает она, засыпая, – как удачно, что время не стоит на месте… прогресс.
Что бы она ни думала, Яков в их первую ночь не сомкнул глаз; он неподвижно лежал рядом, положив ладонь ей на талию, где уже образовалась складочка; слушал, как она размеренно вдыхает и выдыхает, стараясь соразмерить с ней свое дыхание. Он чувствовал себя очень гордым, ответственным за ее спокойный сон. Так он провел всю ночь, настороженный и умиленный, не смея шелохнуться.
Но когда она сама, уже проснувшись, лежала рядом с ним, не поднимая век и не шевелясь, ей удалось застичь его врасплох, посмотрев сквозь ресницы, – он глядел на нее при слабом свете дня, пробивавшемся сквозь шторы. Она не двигалась, лежа лицом к нему, хотела, чтобы он разглядел ее хорошенько, чтобы не возникло неловкости, неизбежной при пробуждении. Но он только улыбнулся, пробормотал ее имя и придвинулся к ней.
– Янечка, – начала она и замерла. Можно еще было превратить эту ночь в случайный каприз. Но он положил голову ей на грудь, нежно поцеловал у сгиба локтя, в плечо, в шею, прижал к себе.
– Не беспокойся ни о чем. Я о тебе так мечтал, так мечтал! Это судьба, правда. Я теперь за тобой, как нитка за иголкой.
Она обняла его обеими руками.
«Вот, наконец, и мне повезло, – думала она. – Это стыдно на фоне Дела, но ведь правда». Ей физиологически было с этим мальчиком так хорошо, как только в мечтах представлялось когда-то. Как будто она с Мишей. Которого тогда так любила, а он любил не ее, а Наташу Климову. Никто не звал его Мишей – только она наедине с собой. Другие звали по фамилии – Соколов. Или Медведь, Петр Васильевич, Каин. А она звала Мишей. После его гибели ей стало казаться, что он внутри нее: укрывается, как зародыш, в чреве, струится по кровеносным сосудам, тихо, как котенок лапкой, трогает мозг. Это странно, он был такой шумный, огромный. Его принимали за циркового борца, такой огромный он был. Но это тогда, когда он принадлежал всем. А теперь, когда его повесили, он стал только ее, и помещался весь без остатка, когда она прятала его внутри себя под сердце.
А Мозырецкий оказался слабак, хоть был когда-то бойцом. Андруся! Напрасно она с ним пошла в его дешевые номера и отдалась в тот же вечер, когда они встретились. Напрасно столько времени позволяла себя любить. Тряпка! Люба, Любочка, пойми, я готов сделать все для успеха дела, но сам не могу. У меня в Коломне семья, мальчик, две девочки, у жены туберкулез. Кроме моего жалования – ничего, все накопления съела болезнь, ей надо в Крым, на кумыс, нанимать няню. Если со мной что случится, они не выживут физически. Понимаешь? Я все, что надо, сделаю, достану, но сам на дело – не могу, не пойду. Андруся! Променявший пьедестал героя на мещанский благополучный мирок! Что ж, коли так, значит сам уступил место в истории неоперившемуся мальчишке.
Рош ха-Шана[21], первый день месяца Тишрей, приходился на четверг, 28 сентября. Дедушка сказал им, что они обязательно должны быть в молитвенном доме со всеми, потому что накануне он видел сон. Он так сказал «Сон», как будто это было что-то особенное. Спорить не хотелось, старик в последнее время стал так плох, что они пошли.
Синагога полным-полна, надо пробираться сквозь толпу, прикрывая старика с боков, как маленького. Вот, дедушка, видишь, вот амвон и ковчег со свитками Торы. Вот кантор в накинутом на плечи талесе. Вот раввин в торжественном облачении, с ухоженной бородой. У него по бокам –
Проносят свиток Торы – золотой лев вышит на бархате – и каждый прикасается к нему бахромой талеса, целует ее. Братья тоже тянутся к проносимой святыне, хоть и нет в них веры, и страха нет. Но и в голосах молящихся что-то не то, не слышно в их молитвах мольбы и трепета, не слышно ужаса перед Судией.
А ведь он запишет, что каждому уготовано в новом году: кто вознесется, кто упадет, кто будет жить и кто умрет; кто утонет в воде, кто сгорит в пламени, кого ударят пулей в затылок, кому осколком развалят живот, кого заколют штыком, кого отравят газами, кто сгинет в тифозном бреду, кто обратится в прах от голода, а кто от горя.
Кантор командует:
Тейкио-шворим-труа-тейкио.
И снова
Ревет шофар. Выпевает кантор.
Голова его спрятана под талесом. Что он плачет, как беспомощный ребенок? Что натворил? В чем грех его? Убил кого? Ограбил? Нарушил клятву? Тору осквернил?
Кантор вдруг вскакивает, вскидывает руки над головой, из груди его леденящий душу крик:
Так начался этот год – от сотворения Мира пять тысяч шестьсот семьдесят седьмой.
В «Могилевском вестнике» заметка:
«Утром 12 ноября чинами сыскной полиции были получены сведения о том, что в доме ювелира Вайнштока по Мещанской улице производится ограбление. Подозревая связь с чередой происшедших в последнее время субботних покраж из еврейских домов и лавок, дежурный помощник пристава выслал на место усиленный наряд полиции. Однако вместо злоумышленников, улизнувших в последнюю минуту, был обнаружен лишь труп пожилой еврейки с проломленной головой. Из опроса выяснилось, что сам владелец и его домочадцы в это время отсутствовали, находясь, согласно обычаю, в молельном собрании по причине иудейского праздника субботы, но накануне к ним приехала родственница из Орши, оставленная дома в постели из-за своего болезненного состояния. Видимо, несчастная, привлеченная шумом, выглянула в гостиную, где и получила удар тяжелым предметом в висок, оказавшийся смертельным. Полиция связывает это трагическое происшествие с деятельностью банды “субботних взломщиков” и утверждает, что уже располагает приметами как минимум одного из преступников – подростка или молодого человека лет шестнадцати, покинувшего место происшествия на велосипеде».
По велосипеду опознали. Не так уж много было в Могилеве подростков с велосипедами, чтобы не опознать. Тем более он на велосипеде весь город объездил, включая рынки и веселые дома, где всегда пасется у сыскных агентура. Вот в борделе на Покровке его и повязали вместе с двухколесным конем – он только затащил с черного хода корзину с полудюжиной «Пейсаховки» и дюжиной «Аировки», успел удивиться, отчего у буфетчика Миньки такое выражение лица, как с двух сторон его зажали разгоряченные удачей филеры, повязали и повезли на съезжую. Он твердо решил показаний не давать, ничего не подписывать, и даже имени своего не называть. Потому что по имени они адрес проверят и выйдут на Флейша. Который, конечно, мерзавец, но ведь при этом все-таки брат. Узнают про его минское дело с ножиком. И так, узелок за узелком, все распутают. Русской полиции хоть и далеко до гениев сыска, вроде Ника Картера или Пинкертона, но рано или поздно и они сообразят, кто где кого действительно грабил, а кто вообще ни при чем. И если он несколько дней продержится, брат успеет куда-нибудь смыться – не совсем же он тупой в самом деле!
Хотя дело «субботних взломщиков» и находилось уже второй месяц в ведении судебного следователя, помощник начальника Могилевского сыскного отделения ротмистр Влощевский пожелал провести допрос задержанного лично. Основания для этого у него были: закон от 6 июля 1908 года специально разъяснял, что в экстренных случаях самостоятельные действия сыскной полиции по исследованию преступных деяний допускаются. Но когда он добрался до Покровской части оказалось, что следователь Кашнев уже успел произвести все необходимые следственные действия, включая даже и опознание задержанного. Допрос, правда, не принес результатов – ввиду упорного отказа подозреваемого не только от признательных показаний, но и от обычных ответов касательно имени, возраста и места жительства. При крайней молодости арестанта, уже опознанного свидетельницей и взятого фактически при уликах, это свидетельствовало лишь о непрофессионализме судейских, не понимающих, как важно добиться результата по горячим следам. С таким парадоксом ротмистр смириться не мог.
Он был и так уже на взводе, когда его в кабинет проводили, а когда обнаружил пристава и следователя за графинчиком, самоварчиком и закуской, уже изрядно захорошевшими, совсем возбудился. А пристав между тем наставлял сидевшего перед ним выпускника Школы правоведения.
– Милый вы мо-ой! – раскатисто басил пристав. – Вы там в столицах и представить себе не можете, какие все здесь в провинции мерзавцы и подлецы!.. Вор на воре! Мошенник на мошеннике! Фактический факт, я вам говорю! Ведь отчего у нас столько преступлений? На каждом шагу убийства, разбои, какие-то цыганские шайки тоже… фигуряют!.. Что такое? Откуда, я вас спрошу? Простейшая история: жидовня-с! Больше половины населения губернского города – жидовня-с! Отсюда все наши беды. Жулик на жулике – подлейшего состава! По-го-ловно все – сионские мудрецы! Понятия о честности ни малейшего!
– Ввиду военных действий и пребывания Государя – эт-то непорядок! – сообщил судейский, подпирая ладонью щеку, как баба. – Эт-то мы обязаны искоренить!
Ротмистр, закипая, тщетно ожидал, что его заметят и поприветствуют по уставу.
– У нас если кто и не крадет, – продолжал с пьяным надрывом пристав, – то, значит, просто ждет подходящего случая. Дайте ему смошенничать втихомолку, отца родного продаст, только бы тот не узнал. Факт, я вам говорю! У нас ведь и дезертира разыскать – проблема! Все кого попало жалеют. Давеча арестантов ведут – им бабы копейки суют: несчастненькие! Да он на своем веку дюжину таких баб, как ты, шкворнем ухлопал, дура чертова! А все вы, судейские крючки! Либералы вас учат в университетах слюни пускать, вы и готовы! Принципов нет! Разврат! На полицию с уважением смотри, а не так! Полиция вам – не воробей начихал… да-с!
– А ну встать! – гаркнул Влощевский, сам удивляясь своей ярости и вспоминая, что ведь это и его в университетах учили пускать слюни. – Канальи! Я вам покажу либеральные принципы!
Поразительно, но этот приведенный и посаженный перед ним задержанный, этот практически взятый с поличным грабитель и убийца оказался натурально ребенок! Как сказал Цицерон в своей «Первой речи против Катилины»: «O tempora! O mores!»
– Ну-с, юноша, давайте знакомиться. Зовусь я Влощевский Леонид Аполлонович, по вашему делу самый главный, ха-ха. Так сказать, заведующий Могилевской сыскной полицией. Судебный следователь вас уже опрашивал, но вы ему заявили лишь о невиновности, а дальше, как мне доложили, отказываетесь говорить. Неразумно! Это вы зря думаете, что отказ от показаний позволит вам как-то выкрутиться. Напротив. Только усугубляете свою участь. Грабили и убивали командой, а отвечать приходится вам одному. Ну не глупо ли? Из-за своего упрямства сами себя подставляете под весьма серьезные последствия.
Допрашиваемый молчал. И даже как бы смотрел поверх него. Хотя и мальчишка!
– Послушайте, я сам до войны служил на ниве народного образования, призван из запасных, уже в ходе кровопролитных боев повышен в звании и переведен в полицию с военной службы – с сохранением, как видите, армейского чина. Но остаюсь, так сказать, педагог в душе.
Ужасно противный ротмистр. Вот как он такой гладенький в класс входил, если и правда педагогом работал, напомаженный, с подкрученными усишками и челочкой а-ля Капуль[24], благоухающий цветочным одеколоном. Дразнили его наверняка самым обидным образом.
– Давайте начистоту, юноша…
Ну да, щас!
– Я уже говорил тому господину, что перед вами: это ошибка, я нигде не был, никого не грабил, тем более не убивал.
– Но помилуйте, голубчик, вас же два человека, опрошенные независимо друг от друга, опознали с полной уверенностью. Какой же смысл отпираться?
– Ну просто я не делал этого, вот и все.
– Да, побойтесь Бога, разве ж одних ваших слов достаточно? При таких-то против вас уликах. Вас же, юноша, за эту старую жидовку к смертной казни приговорят! Вы знаете, как это – к смертной казни? Вот я вам расскажу. Вас заранее в саван оденут, сверху халатик шинельного сукна, тяжелый, руки свяжут, на ноги кандальчики – звяк-звяк при каждом шаге, выведут, придерживая за локотки и стараясь дышать пореже, потому что вы наверняка, извините, обгадитесь – чисто физиологическая реакция, ничего стыдного-с, но как же от вас воняет, как же по ногам жиденькое течет-с? – представьте себе эти последние минуты! Дальше вас, спотыкающегося, к скамеечке подведут, вы уж, наверно, на скамеечку не захотите, забьетесь, как рыбка на крючке, но вас этак поддернут за ручки, поставят, слова какие-нибудь предложат сказать – вы ж, извините, из еврейчиков? – то есть, вам ни исповеди, душу очищающей, ни иного духовного напутствия не положено – вы, наверно, попытаетесь еще раз сказать, что ни в чем не виновны-с, а только уж поздно для этого, сзади вам – раз, и мешочек на голову, чтобы, так сказать, не наблюдать ваши гримасы и язык синий, наружу торчащий – вы знали, что при сдавливании гортани таким вот манером язычок наружу выдавливает, нет? – ну, в общем, дальше петельку поверх мешка затянут – вы тут еще раз обосретесь, чисто физиологически – и бум-с! – что-то еще пытаетесь досказать, а скамеечку уж выбили, и вы – вниз, в черноту небытия-с. А? Какого-с! Какую я вам новеллу изложил, почище Леонида Андреева!
– Не городите чепухи, постыдитесь, вы же официальное лицо! Никто меня вешать не станет, – сказал Авель, – это ваши фантазии. Во-первых, меня там не было, можете свои доказательства, знаете, куда засунуть? И я несовершеннолетний, малолетка, по-вашему, кто ж мне виселицу присудит, вы что?
– Говорите, засунуть? – Обиделся ротмистр. – Вот так вот жидовня у нас теперь заговорила?
– А при чем тут вообще еврейский вопрос? – сказал в запальчивости Авель. – С чего вы меня сразу в евреи записали? На основании чьих-то непроверенных показаний? Да плевать мне на них!
– Плевать? – Хохотнул ротмистр. – Ну это мы сейчас проверим, как тебе плевать. Ну-ка, штаны расстегивай, доставай свой стручок. Убеди следствие, что оно тебя оговаривает.
– Вы с ума сошли!
– Хватит дерзить! – заорал ротмистр. – Хватит разводить кагал еврейский! Ну-ка, зафиксируй мне его, Бабыкин!
Огромная воняющая прогорклым потом туша навалилась сзади, прижала к столу, Авель было дернулся в попытке вывернуться, но куда там – руки вытянули обжигающей запястья веревкой, прикрутили с другой стороны, да так туго, что грудь расплющило о столешницу, он едва смог голову приподнять, задохнулся бы иначе, потому что от разбитого носа всю дыхалку забило соплями и кровью, сзади облапали в промежности, чужие руки копошились в пуговках – он задрыгался, залягался, но тут и за ноги ухватили, сначала одну, потом другую прикрутили снизу к ножкам стола; он был, как цыпленок, распятый для разделки – жопой кверху.
Прямо перед глазами оказался портрет. Под ним табличка: «
Но и это закончилось.
Арсений его отыскал. Пусть и на третий день, но отыскал и вызволил, приехав на съезжую в сопровождении двух приятелей по стрелковому клубу: свитского лейб-гусара Фролинского и помощника исправника, надворного советника Шебунина. Власти над сыскной полицей у них, конечно, не было, но авторитет был; да и переорать они втроем могли любого. Авель даже в арестном помещении слышал, как они кричат. И все слышали. Потом прибежал надзиратель с красной распухшей щекой, что-то бормоча и лязгая замком, выпустил из камеры, повел по коридору, придерживая за плечо, и вдруг, остановившись на середине, стал ладонями отирать с его курточки засохшие сопли и рвоту. В дежурке были пристав и другие полицейские чины, которых он прежде не видел. На этот раз все держались очень предупредительно. Кто-то из чинов даже предложил чаю, на что другой кто-то, кажется, лейб-гусар, грубо ответил: «За произвол на фронте будешь чай пить!» Авелю дали подписать бумагу о выпуске на поруки, и это практически было все. Он хотел еще про велосипед спросить, но растерялся, забыл.
По лестнице спускались молча и, когда хлопнула за спиной тугая дверь, тоже промолчали. На улице в легкие ворвался холодный воздух, пахло мокрым снегом. Шебунинский «Фиат» ждал на углу. Арсений, щелкая по брусчатке костылем, обошел машину сзади, достал бекешу. Авель, чувствуя, что от него воняет, помотал головой, но Жук держал бекешу перед ним, как швейцар, пока он не подставил плечи. Лейб-гусар раскрыл портсигар, молча угостил исправника и Жука, ему тоже предложил папиросу. Было неудобно лезть грязными пальцами в чужой портсигар, поэтому он опять помотал головой. Вышло невежливо, но он боялся, что расплачется, если начнет благодарить.
Стояли вокруг молча.
– Ну-с, юноша, – сказал наконец Шебунин, – вот и конец вашему приключению, поздравляю. – Он затянулся и выпустил колечко дыма. – Как говорится, свобода нас встретит радостно у входа. Сейчас поезжайте домой, примите ванну, расслабьтесь, а потом возвращайтесь к обычным юности утехам.
Он вроде хотел еще что-то добавить, но не договорил, а кашлянул и отвел глаза.
– Действительно, – сказал лейб-гусар, тоже кашлянув. – Надо же, глотку сорвал!
– Ты как, моншер, ничего? – спросил Арсений.
Авель кивнул.
– Ну так мы тогда поедем? – сказал Жук. – Я вас благодарю, господа, за содействие.
Никто почему-то друг на друга не смотрел, все только реплики отпускали, как неопытные исполнители на любительской сцене.
– Я бы вас подвез, – сказал неуверенно Шебунин, – но мне, боюсь, еще в присутствие.
– Да мы извозчика наймем, не беспокойтесь, Сергей Евгеньевич.
Все продолжали стоять и курить на холоде. Было непонятно, что будет, когда они докурят.
– Ну, в общем, вы, юноша, не поминайте лихом, – наконец решился Фролинский. – Было приятно с вами по мишеням поупражняться. – Жук, кажется, хотел что-то вставить, но только сглотнул и опустил глаза. – И знаете, вот еще какой деликатный вопрос. Как бы вынужден вам посоветовать, насчет клуба… – Он оглянулся на штатского в поисках поддержки, но тот разглядывал карниз дома напротив. – Вы уж, голубчик, не сегчайте, но, будучи иудейского вероисповедания, посещать стгелковый клуб вам более не comme il faut. Тут, разумеется, ничего личного…
– Абсолютно ничего-с! – вмешался Шебунин. – Наоборот, вы нам всем в личном качестве чрезвычайно приятны-с. Но, понимаете, устав есть устав! Эмансипацию у нас в отечестве не все одобряют. Да и великие князья заходят. Предрассудки, конечно. Не обижайтесь.
– Ладно, даст бог, увидимся еще. – Лейб-гусар наконец докурил и, не подавая руки, полез в автомобиль. – Совсем горло сорвал с этими фараонами! – Он опять демонстративно покашлял. – Поедемте, Сергей Евгеньевич.
Пока добрались до дома, Авель совсем замерз, несмотря на бекешу. Жук рядом с ним курил одну за другой. Уже перед самыми воротами Авель спросил о брате. Жук сказал, что брат три дня не появлялся, судя по всему, подался в бега. Что оно и к лучшему, если есть из-за чего. Потому как он поручился под запись, что все утро субботы Авель провел с ним. И это теперь стало официальным alibi для суда. А насчет брата – он подумал, что, может быть, Авель знает, где брат его. Но Авель не знал. Он так и сказал Жуку.
Снег падал, ложился на землю, скрипел под ногами. Яков слушал свои шаги, вдыхал холод, думал о том, что есть теперь в душе одно могучее чувство… Город на высоком берегу остался за спиной. Тянулась из-под ног вперед и назад слободская улица, проколотая насквозь редкими фонарями, а там, за улицей, лежало снежное поле. Тихо было здесь, а дальше еще тише, впереди и сзади. Даже собаки не лаяли. Кое-где сочился желтенький свет из-за ставней, и у низеньких домов был стерегущий вид, будто они ждали его, заманивали на огонек, как мышь в мышеловку.
Тявкнула собачонка, и тут же, будто испугавшись, заткнулась. Снежная сетка реяла и кружилась вокруг фонаря. Скрипя валенками, вышел из-за угла сторож в огромном тулупе. Длинная тень от него ползла через улицу в черноту дворов, прячась от света. Сторож глянул на прохожего человека одним, еле видимым сквозь бараний мех, глазом. Яков встретил этот взгляд, чуть кивнул и прошел мимо, отчего-то стараясь четко, как в строю, давить снег сапогом.
Оттуда, где остался сторож, тянулся вдоль дороги длинный дощатый забор. Последний домишко улицы без огней в окнах, с насупленной крышей, стоял отдельно от других и оттого был особенно виден на фоне снега. Яков все шел. Стало вдруг понятно, что в небе есть луна, глядящая вниз из пелены облаков. Направо и налево теперь лежало под тусклым светом поле. В этом широком, тихом и холодном поле он был один. То, что осталось в городе, вдруг дотянулось до него, и он почувствовал, что плачет.
Ох, ну зачем он сунул в карман кастет? Зачем кастет, если дом пуст? Просто прихватил машинально. Никто не хотел, чтобы так получилось. Никто и не думал. Но проклятая старуха выскочила из комнаты совершенно неслышно в своих мягких тапках и стала вдруг кричать. Он просто испугался и от испуга пнул ее кастетом в висок. От неожиданности. Просто чтобы заткнулась. И, конечно, много ли старухе надо…
Даже не было возможности ни с кем попрощаться. Укрылись с Казиком у поляка-барыги на Пелагеевке, в подвальном чулане без окон, провели там почти неделю с мышами, даже по нужде не ходя во двор. Барыга куда-то бегал, узнавал. Сначала сказал, что брата взяли на съезжую, будут кишки на кулак мотать, чтоб раскололся. Но если не расколется, то вряд ли дальше станут искать. Потом, когда брата неожиданно отпустили, пришел и сказал, что раз так, легавые с ног собьются, вынюхивая. А лично он не подписывался по-мокрому. И вообще, лучше бы Казику завязать с его дружками-жидками, да с их жидовскими трюками, а пойти и сдаться. Казик выпросил отсрочку до ночи, сказал, они сами уйдут. А если новой норы не найдут, будут тальянку ломать[26]. И добавил, что коли барыга промышляет их засыпать, то это зря, потому что Казиков братан за такое всю каинову хевру поставит на перо.
Но было уже невозможно доверять и Казику после такого.
Он дождался темноты и ушел.
Добрался до Глазмана Моти, жившего теперь в Луполове, за Днепром. Мотя боялся его у себя оставлять, да он и не просил. Занял десять рублей, взял пару пирогов на дорогу, переменил одежду. Оставил записку для брата, чтоб к Любе зашел обязательно, чтоб знала – он не струсил и не изменил, просто так вышло. Все могло случиться уже послезавтра, он стал бы героем, как было назначено, но придется ей теперь самой, без него. Великий праздник, вот уж действительно! Не случилось. Не повезло.
С Мотей договорились, что как устроится, напишет на этот адрес, а Мотя уж сам передаст старикам. И Авелю, конечно. Больше идти было не к кому, поэтому он выбрался на большак и пошел, ни на что не рассчитывая, просто стараясь уйти подальше. Дорога за городом была белой, и все было белым вокруг, как свежая простыня. От ходьбы стало тепло, даже жарко. Он не замерз, потому что шел всю ночь. На рассвете его подобрали прасолы, едущие на ярмарку в Жлобин.
Из-за проклятого мальчишки все сорвалось.
Они правильно рассчитали. Царь ехал к обедне вместе с семьей. Их мотор ждал в укрытии, от монастырских ворот в минуте хода. Метатели с гранатами в засаде. Сигнальщик, чтобы пустить ракету, когда кортеж тронется. И можно было кончить все одним ударом. Обрушить, наконец, самодержавие и разом переменить власть. Но мальчишка, без которого некому было завести машину, не явился на дело. Решил разжиться деньгами – для чего накануне акции эти жалкие деньги? – и попался на грабеже. Еще старуху какую-то прибил до смерти, всполошив весь город. Сопляк!
Сопляк, негодяй, мерзавец, сволочь! План был прекрасный, и вот сорвалось, причем наиболее обидным образом – из-за самонадеянности и позерства.
Конечно, на ней самой доля вины. Она увлеклась. Товарищи ничего не говорят, но наверняка помнят, как она отказалась от помощи местных партийцев – вот и осталась без запасных. Но неудача еще не провал. Да, покушение сорвалось, и царь уехал в Царское. Но он вернется. Он вернется, и она будет его ждать, готовая к встрече. Сколько надо, столько и будет ждать – минуты, дни, месяцы, годы. Будет ждать. Она знает, что дождется.
Ротмистр Влощевский, человек по профессии и натуре вполне прозаический, несмотря на прическу, подвитые усики и помаду, любил живопись. Уже много лет собирал произведения искусства известного свойства, до войны покупая за границею, а нынче, в годину испытаний, выписывая по каталогам от знакомых антикваров. Сейчас пригласил приятеля, чтобы похвастать новым приобретением. Акварельный портрет молодого человека с удлиненным личиком и прекрасной фигурой, в одних лишь сандалиях с ремешками до середины икр и в леопардовой накидке, эффектно обрамляющей покатые обнаженные плечи.
– Очаровательный этюд, Леонид Аполлонович! – восхищался приятель. – Лицо как написано! Плечи! Линии тела! Этот холодный синевой отливающий тон! Шелковистый мех! Кто этот неизвестный? Античный бог? Пасторальный певец? Не Брюллова ли это этюд или Александра Иванова?
– Возможно, – согласился Влощевский. Было известно, что акварель наверняка не руки упомянутых мастеров, но лестно, что приятель старается сказать хорошее. – Насколько мне помнится, у Иванова модели смуглее, хотя тип такой же. Однако, славно мы посидели. – Он взглянул на часы. – Есть еще бутылочка сотерна от союзников, сыр со слезой, швейцарский шоколад. Оставайся, проведем время. Посмотрим картинки.
– Нет, извини, мне пора, – спохватился приятель, вставая. – В другой раз с удовольствием. Надо проверить телеграммы и, если что-то срочное, телефонировать генералу. Пойду.
Влощевский подал ему шинель и фуражку, проводил до двери. Подумал, что вечер с сотерном можно неплохо провести одному. Хватит, пора и честь знать. Что-то он стал утомляться на службе. Надо бы послать Егорку-денщика в кухмистерскую, чтобы принес хотя бы ветчины или холодной телятины, но Егорку он сам же и отпустил на весь вечер, потому что с утра еще были планы, а теперь лень. Леонид Аполлонович медленно расстегнулся, спустил с плеч тугие подтяжки, стянул сапоги, бросил в прихожей, чтоб к утру вычистили до пристойного блеска, вернулся в комнату в носках, разминая уставшие ступни. Скинул мундир, достал халат. Подумал, что надо убрать бумаги, завести граммофон, достать сыру, сухие английские бисквиты, коробку с малагой и финиками, откупорить вино. Нет, он вполне способен провести вечер наедине с собой и искусством.
Дзенькнул дверной звонок. Он пошел открывать, улыбаясь оттого, что это, должно быть, возвращается приятель, не устоявший перед соблазном совместно скоротать вечерок, и одновременно досадуя, что элегическое настроение, которому он уже совсем было отдался, пропадет втуне…
Он подошел к двери и, уже отпирая, спросил машинально:
– Кто здесь, ты?
– Пакет от его превосходительства, срочно!
Он вдруг сообразил, что раздет, но дверь, превозмогая его усилие, уже открывалась. Там, за дверью, в дверном проеме был ужасно знакомый молодой человек в расстегнутой офицерской шинели, папахе и башлыке. Одной рукой он держал официального вида пакет, другая скрывалась под полой шинели.
– Ну, здравствуй, сволочь! – сказал этот смутно знакомый молодой человек, чем-то твердым упирая в живот и продавливая его в комнату. – Не узнаешь?
Дома Авель подошел к зеркалу, поднял лампу и тщательно осмотрел себя, поворачиваясь и так, и эдак. Крови нигде не было – ни на одежде, ни на коже. Это хорошо, потому что Пинкертон однажды вычислил преступника таким образом: тот сдал всю одежду в стирку и был уверен, что не найдут, но сыщик тщательно обыскал все в китайской прачечной и опознал убийцу по пятнам крови на рукаве сорочки. Авель почувствовал, что его отпускает. Только было неловко из-за того, что Арсений продолжал допытываться: «Как ты, моншер? Ты странный какой-то. С тобой что, что-то делали в полиции? Били? Ты боишься говорить?» Ну вот, теперь он может точно сказать – все в прошлом. Он еще навестит этого вонючего фельдфебеля и тогда окончательно все, навсегда! Он забудет, будто ничего и не было.
Вот только перед этим надо закончить дело за Флейша. Зайти к этой его дамочке-революционерке, передать письмо, посмотреть, стоит ли связываться. Если нет, он справится сам. Нехорошо, что придется красть снайперку у Арсения, но тут уж ничего не поделаешь. Если начать спрашивать по городу, точно попадешься, даже опробовать не дадут. Да и надежней с привычным оружием работать.
Жлобин был та еще дыра, одно достоинство – вокзал, с которого можно уехать или в Минск, или в Одессу, к матери, или вообще к черту на рога, на восток. Он вспомнил Приморский бульвар, набережную, автоматы для продажи конфект братьев Крахмальниковых, и то, как с моря даже зимой дуло теплым заграничным ветром. В Одессу, пожалуй, хотелось больше. Он подумал, что надо бы послать телеграмму перед тем, как брать билет, но, с другой стороны, что он станет делать, если мать вдруг откажет? Денег у него, благодаря доброму Моте, с собой достаточно – хватало как раз на билет третьим классом и на сосиску с горошком в станционном буфете. В Могилеве, судя по всему, ничего не произошло – иначе шумели бы повсюду. Он еще раз взвесил все за и против и направился к кассе.
Вчера на городском кладбище прошло погребение тела штабс-ротмистра Леонида Аполлоновича Влощевского, помощника начальника сыскного отделения, погибшего от злодейской руки неизвестного убийцы. Смерть настигла покойного в собственной квартире, в доме, отведенном под постой чинов полиции, переведенных в город с началом военных действий.
Тяжкие насильственные преступления в Могилеве, благодаря Бога, явление чрезвычайно редкое. Тем более поражены были все обыватели настоящим случаем убийства, совершенного с таким зверством и с такою дерзостью – не в каком-либо пустынном закоулке, не в ночную, безлюдную пору, а в густонаселенной местности, среди белого дня…
В роковой день покойный окончил служебные занятия в полицейском уравлении около четырех часов пополудни и возвратился домой вместе с приятелем своим NN, служащим губернской канцелярии. По утверждению г-на NN, допрошенного судебным следователем колл. асессором Крыловым, приятели провели время за дружеской беседой, сопровождаемой совместным распитием бутылки виноградного вина, после чего, не позднее семи часов, г-н NN квартиру Влощевского покинул и более его не видел. Никто из постойщиков, занимающих помещения в первом этаже, ничего подозрительного не заметил. И только поздно вечером покойный усмотрен был вернувшимся из увольнительной денщиком – лежащим в своей гостиной на ковре, лицом к полу, в одном лишь окровавленном исподнем белье. Тотчас на место происшествия приглашены были полиция и врачи, причем последними повреждения внутренних органов у пострадавшего признаны были смертельными. По слухам, убийца произвел выстрел покойному в задний проход. По мнению одного из чинов сыскной полиции, это объясняет тот факт, что никто из находящихся поблизости от места преступления ничего не услышал. Возможно также, что звуки стрельбы заглушены были музыкой граммофона, обнаруженного в комнате. Вот пока все, что стало известно об этом ужасном, вопиющем преступлении.
Мы обратили внимание на то, что в соборе за отпевом покойного не было видно никого из официальных лиц. В последний путь его провожали лишь некоторые сослуживцы. Никто из многочисленных знакомых не счел нужным почтить усопшего венками. Считаем преждевременным и неуместным вдаваться здесь в гадательные предположения о побудительных причинах к совершению сего зверского убийства; констатируем лишь всеобщее желание услышать поскорее об обнаружении злодея и предании его в руки правосудия.
«Могилевские Губернские Ведомости», 23 ноября 1916 г.
Женщина, к которой Яков велел непременно зайти, оказалась той самой, что когда-то назвалась Любовью Соколовой из девятого нумера. Она взяла и стала читать письмо. И сделалась белая, белее, чем бумага в руках. И еще раз перечитала. Заметила, что он все еще стоит, где стоял, и сказала:
– Ну что ты стоишь, иди. Спасибо, что зашел.
Авель смотрел на нее, мял в руках шапку.
– Брат написал, вы хотели вместе царя убить. Вы не волнуйтесь, это письмо, оно не по почте – надежный человек доставил. Никто не узнает, клянусь. Я ж понимаю насчет конспирации. Он вас подвел, но я все исправлю. Вы не думайте, я вполне могу его заменить.
У нее лицо стало такое, будто сейчас стошнит. Хотя он вроде не сказал ничего особенного.
– Говоришь, конспирацию понимаешь? А понимаешь, что уже не сможешь отсюда уйти? Брат твой должен был загрузить авто динамитом, подогнать в нужное место и взорвать. Он для этого на шофера учился. Как ты хочешь его заменить?
– Обыкновенно. На царя идти я согласен. Мне кажется, он заслужил. Только не надо динамита. Это ж взрыв будет такой, что все вокруг разнесет, посторонние люди пострадают. Вы не думайте, я все рассчитал. Я его застрелю.
– Люба, извини, – сказал незаметный человек, стоящий у окна с рукой в кармане. – Давай отойдем, пошепчемся.
Они вышли в другую комнату, а когда вернулись, она спросила:
– Что ты имеешь в виду, заменю? Ты что, не понимаешь, нет возможности к нему на выстрел подобраться! Вокруг всегда три кольца охраны и единственный шанс – прорываться с боем и взрывать.
– Нет, подождите, я все обдумал. Никуда прорываться не нужно. Просто вы не видели, как я стреляю. С пятисот шагов из винтовки запросто.
– Да что же это… – сказала она, удивляясь и злясь на себя за то, что еще продолжает этот разговор. – Знаете, что… вас ведь Авель зовут, да? – Поднесла пальцы к вискам, надавила, сморщилась от боли. – Вы идите, Авель. Не надо вам слушать это, а мне говорить. Идите сейчас же отсюда.
– Куда ж я пойду? – удивился он. – Мне некуда теперь. Я жандармского ротмистра убил, меня, наверное, разыскивают всюду. Поверьте, я все сделаю вместо Якова. Даже лучше. А то у меня велосипед в полиции забрали, и я теперь ни бабушке помогать, ни вино развозить не могу. И в стрелковый клуб меня больше не пустят. Так что я лучше с вами. Мне теперь все равно делать нечего.
«16 декабря. Пятница. Утром было 7 ° мороза и яркое солнце, впрочем, скоро спрятавшееся. Завтракало трое новых англичан, француз и трое румын. Прогулка была по дороге на Оршу – Алексей играл в своем архиерейском лесу. Прошел 6 верст. Обедал ген. – ад. Эверт. Вечером писал Мама́ и читал».
Николай не стал записывать в дневнике, что совсем уже на исходе дня, оставшись наедине с собой, вдруг, повинуясь импульсу, достал томик неприятного ему Достоевского и машинально раскрыл ближе к концу – там, где поджог и бедный ничего не соображающий губернатор Лембке бросается на борьбу с огнем. «Лембке кричал и жестикулировал лицом к флигелю и отдавал приказания, которых никто не исполнял… – прочитал он, и ему вдруг стало так тошно, что он, торопясь, плеснул в остывающий чай порядочно коньяку и выпил залпом. – Наступил наконец угрюмый, мрачный рассвет. Пожар уменьшился; после ветра настала вдруг тишина, а потом пошел мелкий медленный дождь, как сквозь сито».
Время идет.
Зима на дворе.
После неудачи с собором они все-таки приняли его план. Согласились, посмотрев, как он стреляет. Убедившись, что он может на раз-два-три поразить мишень с двухсот шагов. Поэтому они теперь живут в новом месте, у переезда, в квартире, которую раздобыл для них доктор Конкин. Квартира записана за находящимся в действующей армии полковым врачом. Сдает его сестра, у которой и муж-подполковник и прапорщик-сын пали в мазурских болотах. Она пристрастилась сначала к бутылочке, а потом к морфину, став в сорок лет придурковатой нелюбопытной старухой. Доктор посещает ее дважды в неделю, оставляет ампулы. Околоточный тоже его пациент. Узнав, что госпожа Соколова – по медицинской части, прописал без лишних вопросов вместе с братом-инвалидом и несовершеннолетним племянником. Госпожу Соколову иногда навещает средних лет мужчина, служащий по ведомству императрицы Марии. Тогда ставят самовар, и племянник бегает в кондитерскую Фогеля за сладкой выпечкой.
По будним дням за мальчиком заезжает офицер, и они отправляются на Кобылий остров. Там воинское стрельбище, солдат укладывают в снег, и они палят на семьсот шагов в узкие обрезные мишени, которые зовутся селедками. Треску много, попадают мало. Начальник команды ругается и тут же на стрельбище ставит провинившихся под ружье. Если отойти подальше, можно тренироваться сколько хочешь – вдали от любопытных глаз, и не по селедкам, а по спортивной головной мишени на дистанции в сто и двести сажен.
Время между тем идет, а царь остается в Царском. Но теперь у них есть человек, который даст знать, когда оба поезда – царский и свитский – покинут столицу.
Люба почти не выходит. День за днем проводит у окна на втором этаже, ждет появления автомобилей из императорского гаража, едущих к воинской платформе. Должны быть длинный «Делоне-Бельвиль» и пара «роллс-ройсов», плюс несколько «бенцев» и «рено» для свиты. Со стороны проспекта кортеж может подъехать к платформе только мимо ее окна, через железнодорожный переезд к северу от вокзала. Проедет туда, значит будет и обратно, уже с царем. Их задача вовремя заблокировать дорогу. Задержать движение на пару секунд – мальчик уверяет, что этого достаточно. Она решила пусть стреляет. В конце концов, это он подсказал место. Царю не миновать переезда, если только он вернется в Ставку. Надо просто дождаться кортежа – один «Делоне-Бельвиль» с цилиндрическим передом и пара «роллс-ройсов».
Телеграммы еще нет, но она все равно проводит у окна дни напролет. Остальные дежурят по очереди, разбившись на пары. И вот что – она ни за что не откажется от динамита. Как бы мальчик ни стрелял, они не промахнутся. Этот мальчик… Авель… ничем не хуже брата, даже лучше, ей по вкусу его идеализм, и то, как он робок в постели, и то, как он говорит, стараясь казаться рассудительным зрелым мужчиной, подбирает слова повесомей, как чеховский герой. В любом случае…
Наконец она засыпает и видит сон.
Во сне надо успеть из Новохаток в Перловку, солнце скоро начнет садиться, ветер стих, она бежит босиком по краю теплой песчаной дороги вдоль канареечно-желтого поля, утекающего за горизонт, под краешек василькового выцветшего снизу неба; она голодна и устала, и садится на обочине передохнуть – ведь не будет большого вреда от короткой передышки; развязывает узелок со взятым в дорогу припасом и удивляется, что нет там ни питья, ни еды, и только успевает расстроиться от своей забывчивости, как чувствует вдруг нагретой кожей тень, поднимает глаза и видит, это ангел склонился к ней, держа в одной руке запотевший на холоде глечик, а другой протягивая крашеное пасхальное яичко; она думает: почему Пасха, когда уже лето и осень скоро, а ангел говорит: съешь, дитя, это матушка твоя тебе вдогонку послала; она берет глечик, подносит к губам, собирается пить, но оттуда не льется, а сыпется ей на лицо какая-то труха, пепел, прах; она берет тогда крашеное яичко, надкалывает скорлупу, но оттуда выскальзывает и падает ей на колени серая юркая змейка; Люба поднимает лицо, чтобы ангела спросить, как же так? – но того уже нет рядом с ней. А что есть?..
Она просыпается и говорит себе:
– Я устала.
Авель чувствует, что его трясут за плечо. Перевернулся на другой бок, глубже протолкнул под щеку подушку. Голове душно и жарко, ногам холодно. Он подтянул к животу колени – так теплее. Его продолжают трясти. Он еле-еле разлепил глаза. В утреннем сумраке не видать, кто трясет. Он опять зажмурился, собравшись досыпать, но слышит сдавленный голос брата:
– Авель, вставай давай. Вставай, потом доспишь.
– Что? – спрашивает он спросонья. – Что ты меня трясешь, дурак? Я сплю.
– Вставай, а не то пропустим. Срочно давай поднимайся.
– Что пропустим? – мычит он в подушку, уворачиваясь от руки брата, но чувствуя уже, что придется просыпаться, выбираться из сна. – Какого черта?
– Царя пропустим, – говорит брат, выкручивая его из нагретой постельной норы. – Поезд будет на Воинской через полчаса, верные люди из гаража сказали – ночью был приказ готовить моторы: царский, запасной и два для свиты. Кегресс[27] лично принимает машины, так что все точно. На платформе будет торжественное построение, встречающие, полусотня конвоя, пока он примет рапорт и всех обойдет, еще минут двадцать – полчаса. Но нам доехать надо, так что не тяни.
– А как же мы подберемся? – спрашивает Авель, поплескав холодной водой в лицо и пытаясь с зажмуренными глазами нашарить коробочку с зубным порошком – никто не заставит его стрелять в царя с нечищеными зубами.
– Давай, давай же, справляй свою нужду и одевайся, – торопит брат. – Пока ты тут дрых под периной, я обо всем позаботился. Достал мотоциклет и два шоферских бушлата, шлемы с кокардами. Наденем форму, займем позицию у переезда, там можно укрыться в проулочке, для автомобиля узко, а для мотоцикла в самый раз. Движок гасить не будем, как конвой поравняется, выскакиваем и на полном ходу к лимузину; я за рулем, ты сзади, пакетом размахивай и кричи: «Срочное донесение Государю, в собственные руки Его Величества!» Подлетаем под бочок и стреляем. С двух-то стволов точно лучше. А руль я и одной рукой удержу. Отстреляемся за секунду и деру. Пусть по проулкам за нами гоняются.
– А Люба как же? Ее нам не надо предупредить?
– Да ну ее, – говорит брат. – Пусть спит. А то она проснется и начнет командовать – того не делай, сюда не ходи… Сами все сработаем, вернемся и расскажем. Прикинь, что с ней будет, когда услышит?
Авель открывает глаза – перед ним мутное черное пятно, будто он склонился над прорубью и силится разглядеть дно. Пятно постепенно наполняется цветом, линии делаются четче, проступает рисунок, мозаика света и тени – чье-то лицо. Авель всматривается.
Они пропускают конный полувзвод и автомобиль охраны, брат жмет на газ, мотор стреляет, мотоцикл выскакивает наперерез конвою, они оба в кожанках с погонами и в шлемах – форме самокатной роты, левой рукой он размахивает пакетом над головой: «Срочная телеграмма, в собственные руки Его Величества!», в правой револьвер, держаться нечем, он боится, что свалится, и вдруг оказывается на одной линии с огромным лимузином, верх откинут, мишень открыта от груди и выше – шинель, ремни, серебристые смушки папахи, – Авель наводит и видит, как белеет румяное от мороза лицо – один в лоб, один в грудь, и еще один контрольный в голову, – давит на спуск, в этот момент цель смещается с линии огня, прикрывая собой мальчика в такой же папахе и шинели. Авель отводит дуло вверх и стреляет в сторону…
Он всматривается.
Лицо это – он узнал – Арсений Жук, вот кто!
Арсений говорит:
– Ну вот… Вот ты и очнулся, моншер. Ты как сам вообще-то?
Авель говорит:
– Я в порядке. А что царь? Я не попал?
– Эка ты хватил, чудила! – смеется Арсений. – Нету больше царя. Скинули. В Петрограде теперь революция.
Уезжая, она оставила для него письмо. В письме было вот что: «Авель мой! Я знаю, что ты не умрешь. Умирают только дураки, а ты не дурак, ты герой. Пожалуйста, будь здоров, поправляйся, мальчик. Не думай, что все позади, что ты все пропустил из-за своей болезни. Вся борьба еще впереди. Революция только начинается. Ты нужен ей живым и здоровым, Авель! Я уезжаю в Петроград, где теперь предстоят самые главные события. Если захочешь, ищи меня через ЦИК нашей партии, или через товарищей, моих сестер по каторге – Марусю Спиридонову и Ирочку Каховскую. Когда поправишься, буду рада крепко пожать твою руку. Ну ты понимаешь, Авель.
До встречи, товарищ дорогой.
Твоя Люба».
Письмо это он не получил.
Бабушка его нашла, прочитала и сожгла над помойным ведром.
С моря дуло влажным заморским ветром, каштаны обставились свечками, распускалась акация – город встречал их, как свадебный торт, весь в кремовых завитках с бело-розовой пудрой. Ничто так не характерно для Одессы, ничто так не вспоминается вдали, как этот цветущий вид и цветочный запах.
Было здорово, наконец, возвратиться в город, где не ему показывают, а он сам может все показать. На вокзале свистнул лихача-штейгера[28], велел везти длинным, кружным путем: через Пушкинскую до Приморского, а уж потом по Преображенской и на юг, к авиазаводу Анатры. Там Жукам была приготовлена квартира. Пока он заселится с ними, а уж после разыщет брата, посмотрит на мать и будет решать, с кем и как ему дальше жить.
Своим назначением Арсений был обязан однокашнику по Гатчинской авиационной школе. В шестнадцатом году Петруша Иванов, все еще подпоручик, удачно переделал стандартный «вуазен», продемонстрировав заметные улучшения огневой мощи и летных характеристик. Было решено выпускать самолет серийно на заводе Анатры[29], с годовой программой сто пятьдесят экземпляров. Надо было кому-то новую машину обкатывать, большинство летчиков, состоявших в штате, привыкли иметь дело с другими моделями, а авиаторы с опытом были нужнее на фронте. Вот тут-то конструктор вспомнил о заслуженном однокашнике – горевшем, израненном, отставленным в запас, но способным управиться с любой машиной: от легкого «ньюпора» до «виккерса» и «спада»[30]. Артур Анатра поднажал где нужно, и штабс-капитан Жук, безнадежно списанный по инвалидности, был тут же восстановлен, повышен в звании и назначен шеф-инструктором на завод. С подъемными, квартирой и полковничьим окладом.
В общем, Жуки собрались в Одессу.
Арсений спросил: «Хочешь с нами, моншер?»
Ну еще бы он не хотел!
Все складывалось просто отлично.
Хотя расставались тяжело. Бабушка плакала, дед кряхтел и хватался за грудь, в доме пахло валерианкой, Голда с Рувимом, всегда тише воды, заговорили вдруг громкими, искусственно бодрыми голосами. Даже безумная Софа, как собака, чующая, что бросают, вдруг оказывалась на пути, прижимая к лицу какую-то Дорину кофточку или передник, и смотрела в упор круглыми подплывающими слезой глазами.
Ну оно и понятно.
Потом дед вспомнил, кто глава семьи, собрал всех за столом и объявил:
– Давайте не будем забывать, как мы сами тут оказались. А уж раз такие времена настали, что и в крыше над головой нельзя быть уверенным, то пусть ребятки едут – новая жизнь, новое счастье. Может, скоро и мы возвратимся в Сморгонь, не тянуться же им за нами, как нитка за иголкой. Глядишь, все устроится, мы в гости приедем, как-нибудь увидимся, во славу Господа. Давайте помолимся за будущую жизнь, Арсюша по-своему, а мы по-своему. Укажи нам, Превечный, пути Твои, и научи нас стезям Твоим. Направь нас на истину Твою…
После этого все говорили друг другу: «Да-да, это правильно, в наше время такой шанс нельзя упускать, окно в Европу, море, перспективы, университет, конечно же надо ехать». А тут еще Ривка заглянула по дороге в Астрахань, поступать в тамошний университет. Свою медаль она получила, так что документы приняли без звука.
Он спросил, едва остались вдвоем:
– А как там все вообще… как Эльжбета?
– О, вот какой ты зайчик, пылкий Авель, – засмеялась Ривка. – Процветает твоя Эльжбета, совсем гранд-дама в цвету, вокруг нее целый рой. Мушки, мотыльки и всякие шершни в мундирах. Ты ей напиши, женщины ценят, когда за них проливают кровь. Хи-хи. Луна сияла, июльская ночь была тиха, изредка поднимался ветерок, и легкий шорох пробегал по всему саду…
Авель не понял, чего «хи-хи»? При чем здесь июльский ветерок?
– Ах, – дразнилась она, кружась вокруг него, – ах, наш краснеющий, робкий, не слышавший о Пушкине, чудовищно пылкий Авель!
– Ну ладно, ты перестань уже… А как Мирон?
– Дед в своем амплуа. Устраивает Всееврейский конгресс западных губерний в поддержку Временного правительства. В Учредительное собрание собирается пролезть через это дело. Представляешь? Наш Мирон, учредитель Новой России. Поругался с дядьками вусмерть по германскому вопросу – при нем брякнули неосторожно, что лучше бы немцы заняли Минск и установили наконец порядок. Мирон их чуть не выгнал из-за стола.
– Патриот!
– А то! Мы, Гуревичи, вообще такие патриоты! Керенский на втором месте.
– А тригонометрия? – спросил он неосторожно и покраснел. – Ты ведь медаль получила. Задачки лучше решаешь теперь?
Она даже и понять не могла, какая тригонометрия? Потом рассмеялась.
– Ах, пылкий Авель. Тригонометрию теперь можно отложить в долгий ящик, пока не получу диплом. А там посмотрим насчет тригонометрии.
Получалось, что то, что было между ними, – это просто такая игра. Он краснел, а она даже не поняла, о чем это он. Оно и к лучшему.
Брат, когда встретились, только неловко обнял. Потом оторвался, спросил:
– Как она?
– Ну как, – сказал Авель, – прыгает, старушка. Суетится, все ж теперь на ней.
– Да я не про бабулю, дай бог ей здоровья. Как Люба?
– Не знаю я.
– Как это, ты не знаешь? Ты с ней был и не знаешь?
– Слушай, ты поручил письмо отнести и сказать, что я могу тебя заменить – так? Я твою просьбу выполнил – пошел, отнес, заменил. Ты ведь знаешь, чем мы занимались.
– Но я же подробностей не знаю.
– Ну как не знаешь? Это все знают. Царь остался жив-здоров, сам отрекся от престола, какие тебе еще подробности?
– Получается, без меня у ней ничего не вышло?
– Ну, можно, наверное, и так сказать.
– Но она понимает, скажи, что это я не струсил, а просто так получилось?
– Понимает, не понимает… какая теперь-то разница? Не знаю я. Увидишься – спросишь.
– Нет, как это, какая разница? Ты что, идиот? Или я предатель в ее глазах, или нет. Для меня, если хочешь знать, это важно. Вот царя убить она десять лет готовилась, а, получается, без меня у ней не вышло ничего. Вот тоже вопрос, как это? Выходит, вся вина на мне.
– Послушай, у нее со взрывом два раза не вышло: первый раз из-за тебя, ну, в смысле, из-за того, что некому было взорваться в автомобиле. И второй раз как бы тоже… потому что опять шофер подвел в ответственный момент. Но вот царь-то все равно отрекся, так что радоваться надо по результату. Ты хоть сейчас представь, что это – взорвать пуд динамита в толпе!
– Не разбив яиц, яичницу не сделаешь.
– Правда? Это она сказала? Ну-ну. Хорошо, наверно, управляться с чужими яйцами. Когда ты исчез, я вызвался его из снайперки завалить, и все бы получилось без взрывов. Только он из Питера так и не вернулся. А потом меня продуло, начался плеврит, горячка – я толком не помню – в общем, когда они увидели, что дело худо, просто вынесли и положили у обочины, чтобы я, значит, сам замерз. Кто замерз, тот никого не выдал. Спасибо, прохожий заметил, доставил в больницу. Я потом, как дохлая кошка, почти месяц валялся, пока Дора с Арсением не нашли. Это вот тебе иллюстрация на тему яичницы и яиц…
– Да ты просто ничего не понял – ни про героизм, ни про жертвенность. А революция – это жертвенность. Так-то!
Оба надулись и замолчали. Потом вспомнили о стариках, поговорили немного. Потом о Доре с Арсением, как они поженились, и как оно теперь будет все у них в Одессе. И о том, что Ривка поехала поступать в Астраханский университет.
Потом брат опять спросил, глядя в сторону:
– Так, значит, ты ее больше не видел?
– Любу? Ну я же тебе сказал.
– А у вас с ней было что-то? Только честно. Ты с ней спал?
– Ну как… Это она со мной спала. Меня, знаешь, вообще не очень спрашивали.
– Слушай, а вот так, – брат показал руками, – вот так она делала?
– Ну делала, – сказал Авель. – Что ты прицепился, дурак!
– Да нет, я так, – сказал Яков. – Надо же, сука какая!
После некоторых сомнений Ида Львовна пришла к выводу, что скрывать от общества выросших сыновей будет не комильфо. Во-первых, само их наличие уже не скроешь, а во-вторых, найдется немало любителей помуссировать слухи о том, как молодящаяся прима избегает появляться на публике с детьми. К удивлению своему, она обнаружила, что мальчики вовсе не жаждут принимать участие в светской жизни, да и к опере равнодушны. Ей удалось их завлечь лишь торжествами в честь Григория Котовского, досрочно отпущенного из тюрьмы.
Театр был расцвечен, как в день тезоименитства. Лучшие люди города заполнили зал. Презрев военное время, публика разоделась, искрясь бриллиантами и потея духами. Давали «Кармен». После сегидильи с обольщением в финале явился Цунига с ордером на арест, но Хозе, очарованный Идой Львовной, помог избежать заточения, за что сам угодил в тюрьму. Под восторженные аплодисменты дали занавес, но, вместо того чтобы выйти на поклоны, артисты уступили сцену герою дня. Котовский во фраке, с бутоньеркой в петлице, предложил публике выкупить свои революционные кандалы. Зал откликнулся невиданным энтузиазмом. В результате стихийного аукциона ручные оковы героя были проданы за семьдесят пять рублей хозяину кафе «Фанкони», тогда как ножные за ошеломительные три тысячи выкупил либеральный адвокат Гомберг. Потом вундеркинд Коралли[31] читал написанные по случаю стишки:
После затянувшегося антракта занавес был снова поднят и зрителям дали насладиться продолжением. Кармен с Фраскитой и Мерседес поплясали в таверне, капитан Цунига сообщил, что Хозе отбыл тюремный срок и скоро приедет, тореадор Эскамильо исполнил куплеты и начал было строить куры Кармен, но та его отшила, а потом в таверне остались только контрабандисты с цыганками. Чуть позже заявился и разжалованный в солдаты Хозе. Кармен для него сплясала, но протрубила труба, и Хозе, разрываясь между долгом и любовью, исполнил песню про брошенный под ноги цветок. Вообще, думал Авель, очень одесская история получилась, не зря ее выбрали для сегодняшнего представления.
Было там и продолжение у этого спектакля.
Ида Львовна нашла Григория Ивановича в своей уборной – с шампанским, орхидеями и уместными словами. Она заслужила его благодарность, потому что кто, как не она, носился по городу от одного важного лица к другому, собирая подписи в защиту, когда он, приговоренный к ужасной казни неправедным судом, томился в мрачной камере одесской тюрьмы. И он знал, что она знает. Но главной была не благодарность за участие в его освобождении, а то, что она просто есть – с ее несравненным, ангельским бельканто, гипнотическим взором из-под ресниц и готовностью ответить на зов одинокого сердца.
И было даже хорошо, что мальчики уже большие. Если бы они оставались маленькими, было бы сложнее им объяснить. А тут, по счастью, и объяснять ничего не надо, не зря они оба куда-то подевались еще до окончания спектакля. Впрочем, Яша и так нечасто бывал дома, если и приходил, то когда она отдыхала или была на театре. Теперь вот и Авель… но и от него никаких забот. Берточка докладывала: зайдет, возьмет покушать и закрывается в отцовском кабинете, все бумажки читает. Правда, курит там. Запах табака всю ночь просачивается под запертую дверь. Ну а как? Мальчик взрослый и курит. Кто сейчас не курит?
Был у них гимназический приятель Илька Викелос, у Ильки старший брат Ставрос, а у Ставроса – яхта. Вернее, как яхта? – списанный флотский баркас, на который приделали рубку и поставили мачту с гафелем. В первое же воскресенье в море вышли, встали на якорь поближе к молу Воронцовского маяка. Хорошо клевал только бычок, как всегда в мае, но все же и парочку глоссок небольших удалось подцепить и несколько барабулек. Когда на жареху набралось достаточно, вытянули якорь и пошли бейдевинд[32] на Лиски.
Было утро, дул трамонтан[33] с норд-оста, справа солнце вскарабкивалось все выше и ослепительно било в глаза. Ставрос привелся к ветру, снасти загудели, баркас, накренясь, зашлепал бортом об воду. В Лисках было одно хорошее место и для купанья, и для костра, с удобным подходом к берегу. Оказалось, там все еще хорошо, как и три года назад. Песок удивительной белизны глубоким полукружьем вдавался в невысокие заросшие кустарником скалы. Весь истыканный ямками следов, пляж полого, почти незаметно спускался в воду, и крайняя его полоса, ежеминутно покрываемая белоснежной пеной, была сырой, гладкой, твердой и легкой для ходьбы. Чудеснейший в мире пляж.
Поставили якорь с кормы, спустили парус и, поснимав штаны, спрыгнули в обжигающе холодную воду – чтобы надежно пришвартоваться, надо было обнести причальный конец через столбик на берегу, закрепить на носовой утке. Ставрос сказал, что он не идиот в мае купаться, отошел в сторону чистить рыбу. Но они втроем все же бросились с воплями и хохотом с разгона в волну и махнули саженками, нырнули, вынырнули, развернулись и дернули к берегу. Кожа горела. Они разложили на просушку мокрое, набрали плавника и на старом кострище развели огонь. Выбеленный солнцем и ветром плавник занялся сразу, горел, как спирт, голубым невидимым пламенем. Тут же рядом с ним стало жарко и они, приплясывая, стремительно обсыхали и согревались над огнем. В стороне, где Ставрос кидал в море рыбьи потроха, вертелись в воздухе и орали чайки. Пахло солью, прозрачным дымом и йодом.
Авель понял, что вернулся домой, что он жив, а не умер, вопреки всему, и ужаснулся своему счастью.
В бывшей детской, большой и светлой, мама поселила теток – чтобы не тратились на квартиру и были под рукой. Папин кабинет оставался пустым до приезда Яши. Теперь тут прижились новые вещи: кавказские кинжалы, шоферские краги, несессеры, фотокамера «Кодак», подзорная труба, гантели, дюжина модельной обуви на распялках, портреты Холодной и Каралли в рамках. Устраивая себе постель, Авель не нашел ни простыней, ни наволочек – пришлось спрашивать у Марьяши. Из этого следовало, что брат, как и в Могилеве, чаще ночует не здесь, а где-то еще.
Папины бумаги Марьяша сложила в два дорожных сундука и оставила в углу за диваном. Судя по пыли, их никто с тех пор не открывал. Авель залез в первую же ночь, и это было, как нырнуть с головой и сидеть на дне, пока хватит дыхания.
Целый портфель заполняли бумаги по сионистскому движению. Толстая тетрадь в переплете называлась «Соображения по поводу практического устройства нашего национального очага в Палестине». Речь, главным образом, шла о земле. Палестиной владели турки, а у турок все было не как у людей. Вот и землю под застройку нельзя было купить в собственность, а в пользование получить можно, если знать как. Папа, судя по всему, знал. Авель нашел благодарственное письмо от царицыной сестры Елизаветы Федоровны на красивом бланке Православного Палестинского общества – достопочтенного Григория Ивановича сердечно благодарили за оказанные услуги по приобретению земельных угодий. В отдельной папке с завязкой-веревочкой хранились документы, удостоверяющие право распоряжения куском святой земли – несколько официальных бумаг, написанных по-французски и арабской вязью, вместе с переводом и папиным комментарием.
«Участок “Эль-Валид” категории мульк в двух верстах к югу от Яффо, приобретен был за 32,5 тыс. франков на имя Мансура Эль-Раи, бейрутского нотабля. Общий размер – 455 дунамов (ок. 40 десятин). Построек на нем нет. Участок частично засажен деревьями и окружен каменной стеной, на постройку которой было истрачено 1300 франков. В 1910 г. стоимость участка с произведенными улучшениями определялась в 37 тыс. франков. Для закрепления прав оформлен фирман султана Мехмеда V, по получении коего участок был заложен в Англо-Палестинском коммерческом банке в обеспечение кредита на 50 тыс. франков, причем вся сумма была выдана банковским векселем. В тот же день в присутствии нотариуса векселедержателем г-ном Мансуром Эль-Раи оформлен индоссамент в пользу российского частного поверенного Голубова, после чего произведен учет указанного векселя банком, а все права на залог, соответственно, перешли к упомянутому Голубову, о чем сторонами составлен акт в трех экз., имеющих равную юридическую силу. Таким образом удалось обойти запрет на продажу земель иностранцам, что открывает законную возможность для устройства поселения. По нашим расчетам, участок “Эль-Валид” может быть с разумной плотностью застроен домами для тысячи семей; в сельскохозяйственном производстве там нет необходимости, так как поблизости находится оживленный город-порт, способный предоставить рабочие места и условия для занятия коммерческой деятельностью.
NB: Обсудили проект с Гольдбергами и Яковом Переменом – у них интересные предложения к моему плану. Все, как всегда, упирается в финансирование. Б. и К. выражают готовность помочь, но тогда права перейдут Сионистскому комитету, а хотелось бы сохранить все под собственным контролем. Это, конечно, гордыня, но грешен… хочу осуществить проект самостоятельно и передать моим мальчикам по наследству».
Когда через несколько дней Авель увиделся с братом и рассказал, что нашел в папиных бумагах, Яков тоже загорелся. Но у Якова вообще загорание происходило легко. Он тут же достал большую карту, расстелил на столе, стал черенком трубки показывать. Всем понятно, скоро войне конец, туркам навтыкают, отберут проливы и загонят в ихний Стамбул – это раз. Купим пароход – это два, война закончится, и они страшно подешевеют. Станем все возить и продавать билеты. За дорогу и грузы пусть платит Сионистский комитет, нам дополнительная выгода. Переселенцам надо денег на обзаведение. Сделаем паи, объявим подписку – это три. Председателем возьмем какого-нибудь интеллигента, хоть того же Перемена, а мы с тобой – исполнительными директорами. Замутим все в момент! В честь папы!
– Ага. А денег тебе Бродские дадут.
– И дадут. Слушай, о деньгах беспокоиться – вообще последнее дело. Их вокруг как грязи. Надо только взять. Ты, давай, работай над общей концепцией, а мелкими вопросами голову себе не забивай, я займусь.
Еще сказал, что для сбора средств брат неправильно одет. Что в его положении пора сменить гимназическую курточку на что-то солидное, тем более из школьной формы Авель давно уже вырос. Сам подумай, кто отнесется серьезно к проекту, который представляет гимназер-переросток?
Назавтра отправились на Арнаутскую к Меерзону, в «Модное мужское платье». Меерзон был в восторге, что у великой Иды Арнольди оказался еще один взрослый сын, практически неотличимый от первого. «Как вы хотите, чтобы я его одел?» – Яков сказал: «Умеренно шикарно, но с достоинством. Люди должны понимать, что это не поц, что этому человеку можно доверить не только деньги, но и мечты». – «Понял вас», – сказал Меерзон, и тут же в примерочной двое приказчиков начали прикладывать к Авелю разнообразные пиджаки и жилетки. «Вот-с, – говорил каждый раз Меерзон, – нет, лучше вот-с». Но Якову все не нравилось. Наконец, когда Авель уже изнемог и был готов взять что угодно, брат щелкнул тросточкой по стене и сказал: «Опаньки! Ну-ка, оденьте его вот в это». С Авеля мигом сдернули коломянковую рубаху и штаны с велосипедными резинками, надели сорочку с пристежным воротником, мелкоклетчатый пикейный жилет и чесучовую пару песочного цвета. Он только поворачивался в руках опытных людей, поднимая по команде то руку, то ногу. «Ну и как тебе? – явно довольный собой, спросил брат. – Уж верно на гимназера больше не похож?» – «Ну да, – ответил Авель, совсем не чувствуя благодарности из-за крайней усталости, – не гимназер, а вылитый лепетутник[34]». – «Не слушайте босяка, – сказал Яков Меерзону, – он пообносится и привыкнет. Мы еще ту серую визитку возьмем, брючки к визитке и льняной пиджак в полоску. Пару белых сорочек, голубую и эту вот, как этот цвет… такой розовенький?»
– Это цвет сомон-с, – говорил Меерзон, прищипывая снизу штаны булавками. – Разрешите заметить, прекрасный вкус у вас!
Потом были галстуки, перчатки, белье, кепи, канотье и наконец моднющие спортсменские часы на кожаном ремешке, с небьющимся стеклом и светящимся циферблатом. Страшно было подумать, сколько брат на него за один раз потратил, только часы, Авель успел заметить, стоили больше двухсот рублей. Еще неприятнее была мысль о том, откуда у Якова деньги, потому что он помнил, чем это однажды для них обоих закончилось. Но только попробовал заговорить, как брат его прервал фразочкой, взятой наверняка из какой-нибудь модной фильмы: «Мой ангел, не строй из себя хризантему!»
Арсений расцеловал и сказал:
– Экий ты стал авантажный, моншер! Молодец, что заехал. Пойдем, полетаем.
Авель лететь не боялся, и ноги у него слегка подгибались не со страха, а от волнения. Техник помог влезть в самолет, пристегнул ремни. Потом подсадил Арсения. У того к сапогу крепилось специальное устройство вроде стремени, чтобы ловчее искалеченной ногой держать педаль. Техник подтянул что-то снизу под кабиной, потом внутри, потом соскочил на землю, крутанул пропеллер, запуская мотор. Арсений поводил во все стороны ручкой, чтобы проверить работу рулей, показал большой палец. Начальник на земле махнул флажком, показывая, куда рулить. До последней секунды не верилось, что вот сейчас они взлетят: все казалось, что этому что-то обязательно помешает. Но Арсений дал полный газ, мотор пару раз стрельнул и заработал ровно, машина тронулась с места, побежала быстрее, покачиваясь и содрогаясь от толчков колес, потом еще быстрее… Вдруг наступил полный покой. Аэроплан как бы застыл на месте, только за спиной у Авеля ревел мотор. Он глянул вниз, и оказалось, что они уже в воздухе; земля с бешеной скоростью бежала назад, уплывала вдаль. Чем выше они поднимались, тем заметнее замедлялся ее бег.
Самолет резко перекосился влево, входя в разворот. Они пронеслись над аэродромом и поплыли над крышами в сторону моря. Ощущение было, как на качелях. Арсений обернулся, что-то спросил, ободряюще улыбнулся. Авель, уже совсем успокоившись, покивал. Мотор сбавил обороты. Машина выровнялась, пошла по прямой. Стало прохладно. Море сверху казалось неподвижным и не буро-зеленым, как снизу, а серо-голубым, сливающимся с небом вдали. Горизонт поднимался вместе с ними и раздвигался в стороны. Арсений указал рукой вниз и что-то прокричал, Авель разобрал по губам: «Фонтаны». Наклонившись, посмотрел через борт. Под ними вдоль полосы прибоя тянулся узенький игрушечный городок. Совсем пустой – ни людей, ни движения не было заметно. Наконец показался крохотный, как букашка, еле движущийся автомобильчик. Стал понятен масштаб.
Пролетели еще, потом заложили пологую дугу, домики снизу укрупнились, море переместилось справа налево. Теперь в лицо давил плотный холодный воздух, рвался в ноздри и в рот. Приходилось наклонять голову, чтобы дышать. Казалось, они еще прибавили скорость. Проволочные расчалки запели на ветру. Авель летел, и было ему удивительно, что он летит.
Как садились, он не видел, зажмурился. Почувствовал только удар от земли, потом еще и еще, а потом, когда он открыл глаза, машина уже неслась к ангарам, прыгая на неровностях поля. Арсений обернулся к нему, сверкнул зубами. Самолет, попрыгав, завернул крутой поворот и остановился. Авель расстегнул страховочный ремень, перевалился через борт, нащупал танцующую палубу летного поля, встал на ватных ногах. Мотор смолк и стало ужасно тихо. Шатало. Разные люди его поздравляли, трясли руку, хлопали по плечам.
– Ну что, видали, – спрашивал Арсений, – видали, какой у меня авиатор растет?
Потом, вытираясь после шумного умывания с брызгами и лошадиным фырком, сказал:
– Это мы, моншер, для первого раза «вуазен» брали. Он тяжелый. На учебном «фармане» веселее будет. Там два сидения рядом, ручка управления между ними, сможешь сам попробовать. В этом деле главное понять, как твое движение передается элеронам и рулям высоты. Почувствуешь и полетишь, как птица. Пойдем-ка теперь борщ есть. Тетушка твоя насчет борща не очень, а я лично без него не могу. Я бы вообще питался одним борщом, если с мясом. Вот, стряпуху нашел – не казачка, но готовит не хуже, чем у нас на Кубани. Хотя с бабушкой твоей конечно все равно не сравнишь.
За борщом и котлетами Авель рассказал о проекте. Жук только кряхтел, когда одобрительно, когда недоуменно. Потом, налив себе тарелку добавки, сказал:
– А ведь в Палестине, небось, ни дорог нормальных, ни почтовых станций, одни бедуины на верблюдах ездят. Надо там авиацию развивать. Захочешь, допустим, попасть в Иерусалим из какой-нибудь Смирны, сядешь в аэроплан и р-раз! – вот он, Иерусалим, Масличная гора, Гроб Господень, то да се. А потом – р-раз, и в Египет, пирамиды осматривать. Регулярное сообщение, моншер, большое дело. Ты в своем прожекте обязательно предусмотри. Но там ведь еще турки командуют, да? Значит, придется подождать с Палестиной, пока у нас ними война. То есть я это к чему? Как раз время тебе на пилота выучиться.
Верочка Тарлицкая, вечно недовольная редакционной политикой, выскочила из кабинета, прижимая бюстом пачку бумаг, громко хлопнула ею о стол. Если для страны нет темы важнее Корниловского мятежа, то пусть подборку стажер готовит! Шурша юбками, выскочила в коридор. При ее отношениях с издателем могла себе позволить. В кабинете продолжали спорить. Яков слушал вполуха, без особого любопытства перебирая листочки.
В газету он устроился ради карточки прессы, с которой везде пускают. Жалованья ему не нужно, тем более что в отношении оплаты молодых сотрудников все редакции крайне неаккуратны. На тех же птичьих правах можно было устроиться куда угодно, но в «Курьере», как ни странно, имелся собственный автомобиль – трехлетний «дукс», раздолбанный, но вполне подвижный. И никого, кто мог бы им управлять. Вот это особенно устраивало: вечером, когда редакция закрывалась, автомобиль оказывался в его полном распоряжении.
Вообще, жить в Одессе стало весело, чистое порто-франко[35]!
Подъехать в авто к парадному входу, зайти и объявить изумленной публике, что производится добровольный сбор в пользу революции. И пальнуть в потолок, чтобы сбор шел быстрее. Всех дел на пять минут. Потом высадить товарищей где кому удобно, а самому отправиться на поэтический вечер, в кафе-шантан, или в театр миниатюр. Из женского пола он никого постоянно не держал, не видел смысла. В любом месте можно было подцепить. Так что насчет его баб – это Авель из зависти наговаривал.
Осенью заехал с Румынского фронта Котовский, уже офицером и с крестом за храбрость. Матери от него доставили огромный букет хризантем (с карточкой «Моей Керубине» на золотом банте), полдюжины шампанского и ящик сардин. Повидались. Котовский ездил повсюду в ландо «лорен-дитрих» с яростно дымящим мотором – шофером был
Но насчет авторитета Яков и без Котовского понимал.
Для авторитета он тусовался с анархистами. Устраивало, что нет у них иерархии и навязываемой сверху партийной дисциплины, каждый мог сам выбирать себе линию поведения. Потому что с какой стати он должен подчиняться указаниям ЦК, которого в глаза никогда не видел? В этом был смысл. Как и в том, что среди новых товарищей ценилась не острота суждений, не умение перекричать оппонента, а действие. Вот тут он был на высоте.
Но без партии трудно, конечно. Когда все где-то, а ты сам по себе. Яков все чаще думал о том, чтобы обзавестись собственной партией. Раз такие времена настали, что они растут как грибы. В пику Любе Соболь назваться «Партией минималистов», принимать только самых отборных, лично проверенных. А себе напечатать визитных карточек, красным по черному – товарищ Каин, член Исполнительного комитета.
Ночью слышно, как она встает, подходит к нему по ковру, останавливается рядом с постелью, глядя своими кошачьими глазами, со слабой улыбкой на искусанных губах. Вместо одежды у нее простыня вокруг тела, и можно различить, что там где под простыней. Он оглядывается на закрытую дверь, за которой другие.
– Не будь ревнивым, лисенок, – читает она его мысли. – Никто не сможет отобрать меня у моего лисенка, никто твое место не займет.
Она подходит вплотную, глядя прямо в глаза, обвивает его шею руками, прижимается, легко кусает за ухо. Он замирает, боясь шевельнуться, чтоб не испортить неловким движением происходящее с ними. Он провел с этой женщиной целую ночь.
– Раз теперь ты мужчина, – говорит она, дыша ему в ухо, – так и веди себя как мой любимый мужчина. Не становись унылым собственником. Ну хотя бы не сразу…
Он ее целует в лоб, в кончик носа, и опять в лоб. Потом один глаз, другой. Она хихикает.
– Обожаю тебя.
Она смеется и проходит мимо, и он не может сдержать дрожь в руках. Кожу обдает ознобом, ноздри расширяются, вбирая влажный, мускусный запах. Становится светло. Он не в силах взгляд оторвать от плавных кошачьих движений ее тела, когда она, чуть раскачивая бедрами и аккуратно ставя босые ноги, проходит в ванную. В дверях машет рукой, простыня съезжает, открывая белую кожу и темные волосы под мышкой. Потом свет гаснет, и дверь закрывается.
Так ли уж странно, что именно в тот момент Люба тоже вспоминала мальчика Якова, своего лисенка? Она теперь была с огромным мужчиной неистовой силищи – матросом Жорой Береговым, членом ревкома, и истерзанная им, вычерпанная до самого донышка, сейчас отдыхала от ласк, откинувшись к краю широкой тахты, покрытой мокрыми простынями. Жора вышел курнуть на балкон, и через щелку балконной двери, вместе с освежающим ветерком, до Любы долетал запах крепчайшего флотского самосада.
Это, возможно, была их последняя ночь.
На завтра готовилось вооруженное выступление и захват власти, Жоре предстояло вести колонну судовых команд на штурм Севастопольского Совета, где соглашатели имели подавляющее большинство. А ей – устроить провокацию, взрыв Главного морского штаба – дабы возбудить бурю народного гнева против германских агентов. Исполком может сколько угодно призывать к воздержанию от эксцессов, кричать: Кто разжигает страсти, тот враг революции! Все это, конечно, мило, но революции не сделаешь, не запачкав рук.
Валера Горожанин[38], газетный знакомый, позвал в «Зеленую лампу» слушать стихи. Это было здорово, потому что шпана с улицы туда не ходила, а наоборот, можно было запросто оказаться рядом с каким-нибудь классиком или восходящей звездой, имя которой у всех на устах. Горожанин, похоже, всех знал или его все знали; пока пробирались к столику в полумраке, дюжину рук пожал, с кем-то перецеловался, кому-то что-то пошептал в ушко. Столик для них был на шестерых, и четверо незнакомых там уже сидели. Горожанин только крикнуть успел, чтобы принесли вина, как один из сидящих полез на сцену.
О сердце из кованой стали! Неужели ты можешь еще смело звенеть? Ноги у меня подкашиваются, будто я целый день шагал без передышки. Надо пощупать сердце – бьется еще? Встряхнись! Надо предотвратить это… не стой, двигайся! кричи! Эй, на мачтах! Видите, мой сынок машет ручкой с холма?.. Безумец… Эй, наверху! Следите за вельботами; замечайте, куда идет кит!.. Хо! Опять? Отгоните этого ястреба прочь! глядите! Он клюет… он вырывает мой флюгер, он взмыл ввысь, он уносит его! Трепещи! трепещи!
Декламатор закончил и сел отдуваясь. Пот тек по толстому лицу, сбегал ручейками по обе стороны африканского рта. Зал трясло от оваций. Он поднялся, приложив руку к груди. Над столиками плясали в стаканах огоньки свечей. У него были короткие пальцы в черных волосках, с жемчужно-розовым маникюром. Пахло разгоряченным телом, бессарабским вином, пудрой, одеколоном, плавящимся воском. Он сел опять. Ему дали вина. Дама справа, падая грудью на стол, тянула к нему тонкие руки и спрашивала, неужели обычный человек способен сочинить такое? Он отвечал: «Не я, не я. Мелодекламация. Меллвил. Но правы и вы – это текст ветхозаветной мощи!» Заметив, что Яков смотрит, сунул влажную ладонь: «Будем знакомы, Блюмкин». Яков тоже назвался. «А, вот вы кто, – сказал Блюмкин, – сын певицы Арнольди? Мне Горожанин о вас говорил. Имел удовольствие слушать вашу матушку. В “Тоске”, кажется? Нет, в “Тоске” она не поет. Тогда в “Трубадуре”. Азучена, да? Все равно божественно! Но опера вообще отмирающий жанр. Нам необходимо выйти за пределы узкого круга чистых звуков. Вы знакомы с “L’arte dei Rumori” Луиджи Руссоло[39]? Нет? Я вас познакомлю…»
Между тем на эстраду влез какой-то футурист в берете с пером, стал читать, завывая:
Яков почувствовал, как дама справа стала щупать своей ногой его ногу. Это было приятно, но странно, с учетом того, что одновременно она не отрывалась от Блюмкина. Футуристу тоже похлопали, но без экстаза. Горожанин опрокинул в рот остатки вина и сказал ни к кому конкретно не обращаясь:
– Это, между прочим, наш великий современник Толя Фиолетов. Бурлюк его назвал лучшим одесским поэтом, а вы даже не слушаете толком, пижоны.
– Почему не слушаем, Валерик, мы слушаем. Но честно сказать, кто такой Бурлюк? Папа нам Бурлюк? Мама Бурлюк? Он нам начальник, что ли?
Горожанин не стал отвечать, улыбнулся только. Потом спросил:
– Как мы дальше, тут останемся или к Анечке поедем, продолжим?
Яков предложил подвезти. Вышли, он завел мотор, поехали на Греческую. Анечка жила не одна, там еще подруга была, Жозефина, с заспанным лицом, неубранными волосами и в кимоно с шелковой вышивкой. Ела яблоко. Анечка сказала, что у Жозефины папа датчанин. Яков подумал, что непохоже, как-то у него сложилось другое мнение о датчанах. В комнате был чудовищный беспорядок – книжки, платья, белье, склянки от духов валялись где придется, на смятой кровати торчала из подушек тряпичная кукла с облупленной головой.
Анечка убрала с низенького столика перед диваном залепленные помадой стаканы, выложила пару зубочисток, пудреницу с порошком. Жестом предложила нюхать. Яков подождал, пока понюшку возьмет Горожанин, потом Блюмкин, потом и сам захватил на зубочистку порошку. Втянул, голову прожгло насквозь от носа до затылка, в глазах защипало. Жозефина рядом с ним оживленно заправляла одну ноздрю, за ней другую. Вздохнула со всхлипом, коснулась пальчиком порошка, втерла в десны, откинулась, привалившись к Якову теплым и мягким плечом. У него нос стал деревенеть. В голове будто сквозняком продуло и наполнило грудь. От навалившейся Жозефины пахло женским так, что прыгало сердце.
Горожанин с Блюмкиным совсем некстати затеяли спор о литературе. Сыпали словами:
Мадемуазель Жозефина отвалилась, поднялась на ноги, принесла откуда-то большую бутылку вина. Налила только себе в грязный стакан. Выпила залпом. Стала медленно кружиться по комнате, играя полами кимоно. Остановилась перед Горожаниным, развела полы в стороны, как крылья. Горожанин глянул, усмехнулся, сказал значительно: «Жар, исходящий от куска дерева или железа, волнует нас больше, чем женские улыбки и слезы. Что ты так смотришь, Яшенька, это Маринетти сказал, к тебе не относится». Анечка, между тем, расхаживая по комнате и трогая вещи, сняла с себя все, кроме сетчатых черных чулков и шляпы. Это было пикантно и, кажется, нуждалось в немедленном продолжении. Но продолжение все не наступало, потому что Блюмкин продолжал трепаться.
Еще летом, вслед за опереточным «порто-франко», занесло из Киева новое словцо «Рада», да заворочалось в газетах тяжелое, как вагонная сцепка, «Румчерод»[42]. Теперь эти слова, пыхтя и толкаясь, возились на ковре, борясь друг с другом. Кое-кто пытался напомнить, что на четвертый год войны пора уже как-то сосредоточиться, но эта тема никого не увлекала. А когда Одесский военный округ возглавил генерал Маркс[43], исключенный за левизну из партии народных социалистов, стало и совсем смешно. По городу шатались кучки вооруженных людей, и выйдя в ближайшую лавочку за нехитрым припасом, можно было угодить в перестрелку между милицией, гайдамаками, налетчиками, отрядом самообороны или сбежавших с фронта солдат. В начале октября приехала эсерка Спиридонова, чтобы призвать одесситов не подчиняться Временному правительству. Яков пошел на митинг. У здания театра на углу серая толпа пузырилась красными полотнищами. Было мокро и ветрено, под ногами чавкало, скрипела подсолнечная лузга, обрывки газет. Спиридонова что-то кричала тонким сорванным голосом. Любы Соболь он там не увидел.
Он решил дойти пешком, но и Ланжероновская была перекрыта – митинговали сторонники Украинской народной республики. Вокруг превращенного в трибуну грузовика чернели матросские бушлаты, бросались в глаза гайдамацкие синие шинели, малиновые жупаны и смушковые папахи с красными шлыками. Яков попробовал обойти, но и по тротуарам проходу не было – картинно стояли казачьи патрули на дюжих, мотающих башками конях. Яков подождал немного в компании чисто одетой публики, скептически настроенной по отношению к незалежности и так же, как он, желающей только пройти по своим делам. Потом плюнул и решил вернуться, обойти переулками. Почувствовал, что ноги промокли, и всю дорогу сам с собой бурчал по-стариковски: «Да откуда они все повылазили? Никогда раньше не было и нате вам!»
Уже подходя к редакции, сообразил, как надо бы. Пулеметы на грузовики, стрелков закрыть мешками с песком, кабины – металлическими щитками. И с нескольких сторон. Вот только ландо не годились, надо было что-то серьезнее. Вспомнил, что при больнице, где тетка работает, есть гараж Красного креста. Только нужно иметь подготовленных шоферов. А то выйдет, как у Любы в Могилеве. Подумал, что хорошо было бы с братом обсудить. Брат часто вел себя, как локш[44], но голова у него варила. И с военными летчиками он, должно быть, не зря терся.
Вдруг сказали, что сам миллионщик Френкель[45] хочет встретиться, поговорить. Френкель был известный человек – строительный магнат, лесной король и издатель популярной газеты «Копейка». Ходили слухи, что это на его деньгах поднялся отряд еврейской самообороны. Авель приехал в контору. Рассказал все как есть, включая то, что большинство одесских денежных мешков норовит помочь советом, а не деньгами. Френкель улыбнулся. У него было жесткое, состоящее из острых углов лицо, туго обтянутое загорелой кожей. На Авеля он произвел впечатление очень бывалого человека. Сказал, что хотел дать только денег, но раз так, у него найдется и совет. Сумма, вот она – десять тысяч, чеком «Лионского кредита». А совет – непонятно какой. Скорее, разговор, а не совет.
Френкель начал с того, что сказал:
«Каждое имя содержит намек на судьбу, просто не всегда это на поверхности. Кому-то видно, кому-то нет. Вот, например, мое имя. “Нафтал” означает “бороться”, но он же и “хитрый”. И как это понять применительно до меня? Суждено мне хитрить ради борьбы или бороться из хитрости? А может, хитроумно избегать борьбы? Вот вы, юноша, знаете? Я так и думал. А кто знает? Это важно понять!
Вы читали Дарвина? Нет? Обязательно купите и прочитайте. Дарвин объяснил про евреев как никто. Он сказал: чтобы выжить, еврей должен быть расчетлив. Не просто видеть, в чем выигрыш, в чем риск, а понимать главное – баланс между выигрышем и риском. Из иного дела бывает выйти труднее, чем в него войти. И что-то мне подсказывает, что ваше – как раз из таких.
Вам в среднем по сколько дают, рублей по пятьсот?» – Авель кивнул, хотя в среднем еще меньше давали. – «А нужно тысяч триста, по минимуму? Вот и прикиньте, пока вы на ваше предприятие наберете, сколько всего случится по нынешним временам. Уж деньги точно обесценятся, причем, не только рубли, а и всех держав. Собирая по пятьсот рублей, вы только время зря тратите. Поэтому мой совет, собственно, в том, что надо искать место, где денег достаточно, чтобы один раз зайти и за один раз взять. С минимальным риском. Тут же перевести в драгоценности и держать под рукой. Брать ваш фирман и со всех ног выбираться отсюда. Вы говорили, у вас в авиации есть связи? Как, по-вашему, можно аэропланом долететь до Стамбула? Я бы лично для себя рассмотрел и такой вариант. Главное, молодой человек, ничего не откладывайте на потом. Тут впереди такое будущее, что еще не хватает на него откладывать!»
Они распрощались, и Авель, не мешкая, обналичил чек. По дороге обдумывал то, что услышал. Надо же, сам Френкель готов все бросить и лететь в Стамбул. Вот оно как. Он все время что-нибудь узнает.
Пули тукали в камень, бомкали в металл, чмокали в мясо – тук, тук-тук, стук, бом, чмок, тук, чмок, тук-тук – будто дождик, собираясь идти и раздумывая еще, пойти ли, редкими горстями швырял вниз на город тяжелые пробные капли. Раньше стучало ровнее и чаще, потому что у гайдамаков был пулемет, но теперь его то ли заклинило, то ли закончились патроны, но он уже с четверть часа молчал. Яков прятался за подмерзшим лошадиным трупом, Авик Зильбер – за толстой дубовой дверью, снятой с петель в соседнем парадном, а Колька с Ициком – за горкой столиков из кафе-молочной на углу, придавленных наискосок железной вывеской «Кацнельсон и Ко. Дамские головные уборы». Баррикада у них вышла жиденькая, но пока держала. Вот только головы было не поднять, потому что противник догадался разместить несколько огневых точек на верхних этажах. Теперь они простреливали всю площадь и пути отхода за баррикадой. Вот если бы Авель был с ними, он бы перещелкал этих гайдамацких снайперов, как жестяных зверушек в тире. Но Авель застрял при своих Жуках, в авиашколе Анатры.
Из боевой бригады им. Бакунина к середине дня осталось не больше пятнадцати человек. Когда вечером в субботу, тринадцатого, они собрались на заводе РОПИТ, их было больше сотни при дюжине крытых фургонов, угнанных из гаража Красного Креста. Соколовцы, бакунинцы, матросы с линкоров «Синоп» и «Алмаз», дружинники Урицкого, отряды Зайдлера и Япончика. Распределили ключевые объекты, ночью заняли бескровно и уже в воскресенье объявили о победе советской республики. Но чертовой Раде удалось как-то перегруппироваться и ответить наступлением сразу с двух сторон. Шаг за шагом гайдамаки, юнкера и моряки из Черноморского куреня отбивали город. Захватили вокзал, артиллерийские казармы, дошли до Воронцовского дворца, продвинулись по центру до Дерибасовской. Повстанцы заняли оборону вокруг Ревкома. Ко вторнику линия фронта пролегла от Соборной площади до Николаевского бульвара.
Надо было взглянуть, что там у гайдамаков. Вообще принимать какое-то решение, не лежать же так, пока не подберутся и не застрелят в упор. Да и холодно было очень. Но он лежал, боясь высунуть голову, прижимаясь к холодным камням мостовой. Выстрелы хлопали, пули взвизгивали и пели, отскакивая от гранитных цоколей домов. Ледяной ветер нес в глаза пыль, смешанную со снегом, острую, как битое стекло. Отбитые от стен кусочки цветной штукатурки, щепки, отломанные ветки, клочки соломы, обрывки афиш, комки бумаг катились по тротуару, собирались кучками там, где встречали преграду. Вокруг был зимний город, пустые улицы, площадь – места, не приспособленные для войны.
Сбоку окликнули. Он повернул голову, ободрав прилипшую к ледяной булыжине щеку. Колька Ремесло, анархист из флотского экипажа, единственный из них с военным опытом, держал в кулаке ручную гранату, жестами показывал, что бросит на раз-два-три, и они должны тут же сорваться и дунуть врассыпную назад до угла, где можно нырнуть в переулок. Яков увидел, что Зильбер кивнул, и сам показал, что понял, давай, дело за тобой. Колька выдернул чеку, размахнулся и бросил. Яков крутанулся, вскочил и пригнувшись метнулся назад. За спиной тут же грохнуло. Вдогонку затрещали выстрелы, свистнула пуля над головой. Он несся скачками, добежал, свалился за угол. Рядом с ним упал на тротуар Ицик. Яков оглянулся. На другой стороне улицы щупленький похожий на грача Зильбер выдернул из-за пазухи маузер, стал палить, что-то крича, еле удерживая прыгающий пистолет обеими руками. Яков увидел, что Ремесло – там, сзади, в двух шагах от баррикады – пытается ползти в их сторону, упираясь в мостовую обеими руками, в распахнутом черном бушлате его виднелся треугольник тельняшки. К нему с разных сторон быстро приближались человечки в оранжевых полушубках и башлыках, тянулись винтовками. Стукнул выстрел, другой, руки матроса подломились, он уронил голову, ударился грудью об камень, черный кругляш бескозырки откатился в сторону. Яков свистнул и махнул Зильберу – уходим, хватит. Тот, плача, грохнул маузером об стену. Они побежали в сторону от проспекта.
Вдруг все вокруг содрогнулось, будто с неба сбросили гирю величиной с дом. Заложило уши. Яков почувствовал, что его ударило, выдернуло землю из-под ног, приподняло и швырнуло на мостовую. Он упал, ссадив локоть, попытался подняться на ватных ногах. Его шатало. Вокруг лопались, осыпаясь и звеня, стекла. Ицик сидел на корточках рядом, зажмурившись мотал головой, роняя из ушей кровавые капли. Из ворот выбежал дворник, что-то неслышное крича раззявленным ртом. Сердце прыгало где-то у горла, мешая вздохнуть.
Едва смолк грохот первого разрыва, как ударило во второй раз. Новый снаряд со стоящего на рейде броненосца пошел, шелестя, по дуге над городом. И через секунду послышался глухой расползающийся гул из района Ближних мельниц в гайдамацких тылах. Стало понятно, что на третий день боев корабельные комитеты приняли наконец решение о поддержке красных. Пристрелка шла медленно, обстоятельно. После каждого разрыва все шире и гуще растекалось черное облако над Одессой. Город сжался в ожидании темноты. А короткий зимний день все никак не кончался.
Наконец стемнело, но военные корабли, пристрелявшись, могли уже вести огонь на поражение. Иногда то на одном из них, то на другом вспыхивал прожектор, и мутно-белый клубящийся снежинками луч проносился по горизонту, выхватывая из темноты колокольни, трубы, купола, чердаки, черепичные и железные крыши. С моря дул ветер и каждые полчаса слышно было, как бьет, отзванивая время, колокол в портовой часовне Святого Николая.
Боевые действия на этом закончились, хотя стычки со стрельбой на улицах еще продолжались. Объявили Одесскую советскую республику со столицей в Петрограде. Председателем правительства сделался большевик Юдовский[46], главнокомандующим – красный маршал Муравьев[47], истребитель Киева. Новые власти немедленно устроили на кораблях тюрьму с революционным трибуналом для побежденных. Офицеров, а то и случайных прохожих брали на улицах. Раздевали и обливали водой на палубе, пока тела не покрывались коркой льда, затем переваливали через борт и смотрели, как ледяная глыба тонет в море. Иногда, чтобы кончить быстрее, голых арестантов бросали в судовые печи – был мороз, и, хотя двигатели не запускали, под котлами приходилось постоянно поддерживать огонь.
Всего за полтора месяца советской власти по приговору ревтрибунала было казнено четыреста офицеров, общее число убитых составило около двух тысяч человек. Все это время Дора скрывала Арсения у себя в госпитале, держала забинтованным и в гипсе, несмотря на его протесты. Авель был при ней, иногда навещая мать. Яков с пятью бойцами на двух блиндированных автомобилях прибился к левому эсеру Лазареву[48], командующему Одесской особой армией, из-за крайней малочисленности вскоре переименованной в Тираспольский отряд. Там нашел и Котовского, и Блюмкина. На фронте ему не понравилось, и в конце февраля он вернулся в город. Ида Львовна несмотря на то, что в нетопленном театре стало невозможно работать, ухитрилась как-то перетерпеть красных, даже квартиру сохранила неразоренной. Возможно потому, что революционный маршал Муравьев с пиететом относился к искусству. Двенадцатого марта отряд Мишки Япончика экспроприировал банк, гостиницу «Версаль», продуктовые и военные склады. А утром тринадцатого австро-венгерские войска заняли город.
Как ни странно, при оккупантах все понемногу стало налаживаться. Во-первых, офицеров и другую приличную публику перестали хватать на улицах, во-вторых, стало теплее – настолько, что на театре, учитывая контингент, приступили к репетициям сразу двух постановок в традиции зингшпиля[49]. Каждый спектакль шел при аншлаге и, что бы там ни говорили о немцах одесские патриоты, в зрительном зале, по крайней мере, перестали курить, лузгать семечки и сморкаться, пятная мокрыми пальцами обивку кресел. В городе повсеместно расцвели искусства. Ида Львовна даже считала, что несмотря на негодяйство Ленина и Троцкого, за один только Брестский мир любой объективный гражданин должен сказать им спасибо. Помимо оперы, у нее сделался хороший ангажемент в Театре-буфф, и дело было не только в том, что платили, а и в том, что кафешантанная антреприза перестала быть чем-то неприличным. В зале сидела изысканная публика, а коллегами по сцене выступали звезды первого ряда.
Жизнь как бы пошла своим чередом, и иногда казалось, что ничего не случилось: к лету люди опять стали съезжаться на юг, поправить здоровье у моря. Их, конечно, было гораздо больше, чем прежде, но это не вызывало тревоги: просто закончилась зима, ожидался удачный курортный сезон, солнце, фрукты. На Ланжероновской опять появилась клумба с гербом Одессы, составленным из разных цветов, с бульваров убирали мусор, латали фасады, стеклили выбитые витрины. На углах продавали мороженое, леденцы на палочке, папиросы россыпью, зельтерские воды с сиропом. По Николаевскому бульвару, еще недавно перегороженному баррикадами, можно было свободно прогуляться от Пушкина до Дюка. И даже дворники вернулись на свои места, чтобы, побрызгав из леек, сметать с тротуаров акациевый сор.
Оккупанты не докучали. Дворец был занят немецким штабом, стояли часовые в глубоких шипастых касках, по улицам проходили иногда колонны солдат в голубовато-серых мундирах, кое-где висели желтые полотнища с готическими буквами, которые решительно некому было читать. Австрийские офицеры при саблях в никелированных ножнах прогуливались с дамами – руки, как некогда, в белых перчатках – отдавали честь двумя пальцами, встречая русского генерала. При входе на эспланаду военный оркестр выдувал попеременно то марш Радецкого, то венские вальсы. Висели в стеклянных витринах размноженные на ротаторе оперативные сводки, подписанные фельдмаршалом Людендорфом[50].
Вот, правда, с электричеством в городе так и не наладилось – давали в очередь и ненадолго, от района к району. Поэтому с наступлением темноты публика не рисковала фланировать как встарь, улицы пустели, витрины закрывались ставнями, и только вокруг ночных клубов и кабаре растекались лужицы ртутного света.
Яков нечасто оставался дома, но тут он то ли заболел, то ли съесть ухитрился несвежее: тошнило, крутило живот и вроде как даже температура поднялась – он не мерил, но чувствовал, что тело заливает волнами озноба и жара. Сидел под пледом в отцовской фланелевой куртке, читал романтическую ерунду Карла Мая[51] про прерии, индейцев и бизонов, иногда отвлекаясь, глядя в потолок, пытаясь ухватить удачную метафору или рифму. Но нет, не шло.
В дверь постучали. Марьяшу отпустили до завтра, мать была на театре, тетки сами боялись открывать, сидели как мышки. Он подождал, вдруг там уйдут, но опять постучали довольно решительно. Яков ругнулся, сгреб со столика пятизарядный «бульдог» с коротким дулом и, путаясь в пледе, поплелся в прихожую, по дороге прихватив со стола зажженную лампу. Встал сбоку, упершись краем ботинка в нижнюю поперечину двери, откинул тяжелую скобу, повернул замок, приоткрыл на длину цепочки. Лампа выхватила из темноты жесткое, будто рубленное томагавком, мужское лицо. Правда, в фуражке-капитанке, не в перьях.
Яков спросил: «Вы кто? – быстро, насколько мог, оглядел площадку. – Чего вам?»
Человек с индейским лицом тоже спросил: «Не узнаете? Я Нафталий Френкель. Мы осенью с вами встречались».
Яков знал, кто это, и понял, что не к нему.
– Вам, наверно, Авель нужен, а я его брат. Мы близнецы.
– А, – сказал Френкель, – то-то я смотрю… Он дома, ваш брат?
– Нет. И вряд ли будет до конца недели.
– До него можно добраться? У меня к нему срочное дело.
– Это вряд ли, – сказал Яков. Брат был на Анатре, но черт этого Френкеля знает, какой он Френкель… – Я не знаю адреса. Может быть, в воскресенье?
– В воскресенье я рассчитываю оказаться как можно дальше отсюда, – сказал Френкель. – У нас с вашим братом был разговор, я обещал помочь – деньгами и советом. Деньги, я знаю, он получил, а совет… Вы сможете передать?
– Конечно.
– Совет, собственно, тоже про деньги. Мы обсуждали, как тяжело говорить с незнакомым человеком о денежном взносе, не зная всех обстоятельств, потому что на обстоятельства любят ссылаться, чтобы не давать. Так вот, – он достал манильский конверт из-за отворота пыльника, – это списки клиентов страхового общества «Россия» с оценкой капитала и движимого имущества. Советую вашему брату их обойти и, как у нашего народа испокон принято, взять десятипроцентную митцву[52] на благое дело. Располагая этим списком, можно вести разговор предметно, без экивоков. Передадите ему?
– Конечно, – сказал Яков гораздо более уважительно. – Но что мешает этим людям все равно отказать. Может, дадите совет и на случай отказа?
– Естественно, – сказал без улыбки Френкель. – Если еврей отказывает в митцве, значит это плохой еврей. Если ваш брат не может решить проблему с плохим евреем тут, то как он будет защищать свое дело там?
– Я обязательно передам. Если он вдруг появится, где ему вас разыскать?
– Завтра с четвертого пирса отходит турецкий пароход с зерном под охраной германского миноносца. Я забронировал каюту до Стамбула. Если ваш брат захочет присоединиться, милости прошу.
Передавая совет от Френкеля, Яков спросил:
– Долго ты на меня дуться будешь?
– Я не дуюсь.
– Нет, но я же чувствую! Ты на меня злишься, что я эти автомобили Красного Креста экспроприировал. Но я, во-первых, не у Доры взял, а если бы и у нее, то какое это имеет значение, когда нужно для революции? Вот как Френкель говорил: если нужно для общественной пользы, просто берешь и все!
– Дора тебе доверилась. Ты ее обманул и провел в гараж своих бандитов. Был бы это не Красный Крест, а гараж округа, ее вообще могли расстрелять по законам военного времени.
– Не гони! Смертную казнь давно отменили. Да и кто она такая, чтобы ее расстреливать?
– Сам не гони. И не уводи в сторону. Речь не о наказании, а о том, что ты ею воспользовался и обманул. Вот то, как ты любого готов употребить в своих целях, вот это настораживает, понимаешь?
– Если ты имеешь в виду то дело в Могилеве, то как я мог знать?
– Хорошо, давай закончим. Ты не понимаешь таких вещей, а я не могу объяснить.
– Но тогда ты на меня и не дуйся!
– А я и не дуюсь.
– Я помочь хочу.
– Не надо мне от тебя помощи. Я тебе не доверяю.
– В конце концов, это и мой проект с Палестиной, не только твой.
– С какой это стати?
– С такой, что я законный сын.
– То-то ты, зная, что отца анархисты взорвали, с ними же и снюхался.
– Они не нарочно.
– Вот-вот. Эта вот твоя логика – именно то, о чем я говорю.
Печально, но за последний месяц удалось собрать меньше двух тысяч рублей. Раньше это еще могло считаться деньгами, но по нынешним временам две тысячи были не деньги, а как сказала бы бабушка, смех сквозь слезы. Получалось, что, говоря с людьми по-хорошему, он будет собирать нужную сумму до бесконечности.
Яков отыскал его на стрельбище спортивного клуба «Маккаби»[53]. Авель стоял боком к мишеням и стрелял из люгера. Отстреляв обойму, поворачивался, брал другой рукой новый пистолет, опять стрелял. Восемь раз с одной руки и восемь с другой. Яков знал, что люгер сильно задирает ствол при выстреле и удивлялся, как ловко Авель управляется с серией, будто шьет парусной кривой иглой.
Наконец отстрелявшись, Авель сделал знак принести мишени. Заметил брата.
– Ты зачем здесь?
– Прости, думал тебе интересно будет. Ты ж меня все стыдил, что я с анархией тусуюсь, а я выяснил в результате, кто папу тогда бомбой взорвал.
– Брось, не гони!
– Чтоб мне с места не сойти! Я и сам не поверил сначала, перепроверил даже. Узнал от братухи: один
– И кто?
– Некто Тигипко. Сашко Тигипко, так он теперь представляется. Проживает в айзенберговском борделе, входит в бригаду Лени Касатого. Носит тельняшку и форменку, но чисто для форса, на самом деле ни в армии, ни во флоте не служил, всю войну ошивался где-то на Херсонщине. Я своего пацана оставил сторожить. Что думаешь делать?
– А что тут думать? Ты с машиной? Поедем, повидаемся с ним.
Они молча дошли до ворот. Яков знал, брат обязательно скорчит физиономию, когда увидит перекрашенный «дукс» из гаража Красного Креста. И точно – скорчил. Но ничего не сказал и, когда он запустил двигатель, крутанув ручку, послушно полез на пассажирское место. Они тронулись.
– Знаешь, я про что мечтаю? – Авель не отвечал. – Возьмем его на кладбище к папе, лимонку в мотню замотаем, бечевку к кольцу и с расстояния выдернем. У Зильберга есть лимонка. Как думаешь?
– А можно без театральщины этой?
– Нет, ну а что? Сколько раз мы еще в Сморгони мечтали, как это будет.
– Заткнись уже, ладно?
На Дворянской нашли Авика Зильберга, дождались, когда анархисты выйдут из клуба – бывшего борделя Айзенберга. Авель подошел, поинтересовался, который из них Сашко Тигипко, встретился глазами и буднично, без театральщины, выстрелил в голову снизу, от бедра. Пуля вошла Сашку в подбородок, отбросила в сторону бескозырку с мозгами. Пока Авель отходил спиной вперед к мостовой, переводя дуло с одного остолбеневшего анархиста на другого, Яков уже завелся, затрещал мотором. Безголовый Тигипко, так некстати похваставшийся своим революционным прошлым, еще дрыгал на асфальте ногами, а они уже рванули к Преображенской, потом к Привозу, а там, развернувшись, уже спокойнее обратно до Дерибасовской. Оставили авто во внутреннем дворе, спустились в подвальчик, устроились за столиком, спросили бочкового баварского. Им принесли высокие запотелые кружки с пенными шапками, и они сделали, наконец, по первому самому вкусному глотку. Потом по второму и перевели дух. Авель сказал: «Ладно, черт с тобой! Только могила насчет того, что деньги на папин проект идут с уголовки. Или реквизиций, как хочешь называй. Я не про закон, а про то, как оно скажется на репутации, ясно? Потому что этот проект должен быть без грязи, если мы его с самого начала замажем, потом не отмоемся. Вот такие мои условия, хочешь ешь, а не хочешь – как хочешь».
Не, ну конечно он хотел. Собственно, он это все и устроил, потому что хотел. У него уже все было размечено, и бойцов он имел наготове: Оську Зильберга, его младшего брата Аврама, Ицика Гольдфарба, Дыню. Ребята идейные, проверенные во время январских боев. Больше и не нужно. С братом теперь будут вместе работать, спина к спине, как у Джека Лондона. Как он всегда и мечтал.
После этого, кстати, Яков совершенно переменил облик. Выбросил костюмы из шевиота, гарусные жилеты и канотье, даже революционный кожаный реглан с английскими бриджами. Вместо них завел пенсне на черной шелковой ленте и студенческую тужурку без погон. Товарищ Каин, член Центрального комитета.
Ну кто мог подозревать, что Арсений окажется таким отчаянным трусом? Всем ученикам разрешали управлять аэропланом уже после нескольких ознакомительных полетов – инструкторы поправляли погрешности, страховали, но при этом позволяли самостоятельно вести самолет. Но не Жук. Ни разу не дал попробовать. Сперва сам держал ручку управления, а Авель должен был держаться за кисть его руки. Затем, пересадив на левое сиденье, разрешил взяться за ручку, но и сам ухватился сверху – Авель чувствовал тыльной стороной кисти тяжесть его ладони. И вдруг, после восьми таких полетов по кругу, приказал идти к инструктору Шелкунову и доложить, что готов к самостоятельному вылету. Авель ушам своим не поверил.
Во-первых, было еще неизвестно, умеет ли он летать; во-вторых, он понятия не имел, как там, поднявшись к облакам, не потерять аэродром, представлявший собой длинную полосу ровного серо-зеленого поля, лишь с одной стороны ограниченного ориентиром – железной дорогой. Были еще заводские корпуса и ангары на северо-востоке, но сверху их крыши ничем не отличались от соседних. Пробные полеты проходили на небольшой высоте, и, проносясь над землей с бешеной скоростью верст шестьдесят в час, сосредоточив все внимание на управлении, было невмоготу уделять внимание еще и ориентировке.
Но инструктор Шелкунов принял его рапорт без малейшего удивления, сверился со списком, поинтересовался, тепло ли Авель одет и сбегал ли до ветру, затем провел к технику Филлипову, пожилому деду с моржовыми усами; несколько раз он их вместе с Жуком уже обслуживал. Филлипов только улыбнулся, когда услышал, что Авелю назначили самостоятельный полет. Подсадил в кабину, стоя на крыле, молча смотрел, как Авель проверяет рули, ход педалей и тумблеры, потом дал знак помощнику, тот крутанул пропеллер, мотор зачихал и заработал ровно… Филлипов спрыгнул на землю, дал отмашку на взлет.
Авель проехался от ангара к дорожке, копчиком ощущая неровности летного поля. Выровнял аэроплан против ветра, плавно отвел тормоза. Машина побежала, набрала скорость и вдруг, будто кто-то выдернул дорожку из-под колес, оказалась в воздухе. Он чуть было не клюнул носом, подтолкнув ручку, но справился, аккуратно повел ее к себе. Поле неслось назад и вниз, убегало за спину. Встречный поток давил на лицо, закупоривал рот и ноздри. Оторвавшись от земли, Авель вдруг понял, что может и вправду самостоятельно управлять, что это не так уж и сложно, а главное, что машина слушается великолепно. Он сразу успокоился. В довершение всего ему повезло: делая свой первый разворот, он заметил впереди другой самолет, летевший на той же высоте. Теперь, следуя за ним, он уже не боялся потерять аэродром и мог сосредоточиться на поведении машины.
Жук учил, что при полете не нужно умничать, нужно просто чувствовать аэроплан всем своим организмом – только ему и взгляду на землю можно доверять. Чем лучше пилот владеет этим искусством, тем совершеннее летает. Авель очень старался. В какой-то момент ему стало казаться, что он уже не существует сам по себе, что он сделался частью машины, слился с ней. Стоило только подумать, что надо бы чуть подняться, снизиться или изменить курс, как все уже совершалось, и плотный упругий воздух, давивший на лицо под одним углом, смещался в сторону или прекращал давление вовсе. Он сделал второй разворот, за ним третий, и наконец последний, четвертый. С каждым разом машина слушалась все лучше и лучше.
Установленный на Фармане мотор не имел малых оборотов, при заходе на посадку приходилось работать тумблером контакта, расположенным на ручке управления: то выключая, то включая двигатель, надо было спланировать и выполнить расчет на посадку. И вот «на контакте», как учили, Авель подвел машину к расчетной точке, слегка качая крыльями, выровнялся. Впереди была первая посадка, но он не боялся – летая с Жуком, как-то сразу понял, что надо делать. Сел мягко, сразу на три точки. Отрулил на место, вылез, подбежал к инструктору и вытянувшись отрапортовал, что задание выполнено. Шелкунов и дед Филлипов оба сияли: «Молодец, молодец! Замечаний не имеется. Беги доложи капитану. На сегодня достаточно!»
Арсений тоже сиял. Такой уж выдался день, что все сияли.
– Ну что, моншер, понял теперь, в чем цимес? Завтра опять полетим?
– Полетим, – сказал Авель. – Я понял. Обязательно. Спасибо!
Но назавтра полететь не удалось. Ночью анархисты сожгли заводские аэропланы. В знак протеста против оккупационной политики фельдмаршала фон Бельца[54].
В последний день лета вдруг покатился над городом страшный и зловещий гул, настолько мощный, что сами собой распахнулись форточки и задрожали стекла. Это взлетели на воздух артиллерийские склады, снабжавшие Румынский фронт. К вечеру пожары распространились от Дюковского парка до Стрельбищного поля. Огонь накрыл Хлебный городок, уничтожив запасы зерна. Были разрушены сахарный завод Бродского, заводы Раухвегера, Яловикова и Арпса, химический, мыловаренный, механические мастерские и паровая мельница. Людские потери достигли семисот человек, еще пятнадцать тысяч остались без крова. Прекратили работу железная дорога, телеграф, телефон, город остался без связи. Объявили чрезвычайное положение и комендантский час.
Власти распределяли среди погорельцев доски, стекла, черепицу, выделили людей для расчистки завалов. Командование оккупационных войск обеспечило питание для двадцати тысяч человек. Фабриканты, среди которых многие и сами пострадали, собирали средства и организовывали доставку необходимых грузов. Трудно было найти более удобное время для грабежа, но, как ни странно, большинство налетчиков принимали участие в тушении пожаров. Отдельных мародеров кончали на месте, иногда прямо на глазах у стражников державной варты и австрийских патрулей.
В ожоговом отделении больницы Красного Креста медики валились с ног, но продолжали круглосуточно принимать и обрабатывать пострадавших. Дора Жук работала в три смены: ассистировала в операционной, помогала ординаторам обрабатывать раны, дежурила ночью на сестринском посту. С вечера субботы ее не было дома. В понедельник Арсений привез чистое белье, рассказал, что и как удалось спасти от огня на Анатре, звал вернуться хотя бы на пару часов – помыться и прийти в себя. Она отказалась, хотя насквозь пропиталась запахом гари и крови. Внизу Арсения ждал водитель, он должен был вернуться на службу. Они немного постояли в плотно уставленном носилками коридоре, вспоминая подробности своего знакомства, потом он поцеловал ее и пошел к выходу, опираясь на палку и хромая сильнее обычного.
– Сестричка, – позвал ее раненый с ближайшей койки. Она подошла, склонилась, хотела поправить подушку под торчащей из-под одеяльца культей в подмокших бинтах, но он вдруг мгновенным броском ухватил ее рукой за лямку фартука на груди, подтянул к себе: – Сестричка, – выдохнул, ухмыляясь из-под повязки, – я смотрю, сестричка, ты с офицериком милуешься, а креста не носишь. – Она пыталась отстраниться, но парень держал крепко, Дора боялась дергаться, чтобы не сделать ему больно. – Нехорошо, сестрица. Ну ничего, мы потерпим еще, а там, дай срок, изведем и офицерье, и вашу заразу жидовскую.
Говорили много и говорили разное. Говорили в частности, что кроме налетчиков Мишки Япончика, Мони Счастливчика и Бени Суконика, банд Цыгана, Ленского и Штоса, анархистов-обдиралистов и анархистов-набатовцев[55], появилась и стала активно работать партия минималистов Больших и Малых фонтанов. Кроме названия, о партии было известно только то, что ее бойцы передвигаются на блиндированных авто с пулеметами и чуть что открывают безжалостный шквальный огонь.
Как всегда, врали, конечно.
Ицик Гольдфарб разбирался в финансах лучше всех, потому что отец его служил бухгалтером в Азово-Черноморском банке. Гольдфарб предложил методику, которую назвал «вмененный налог». Если у человека имеется застрахованного капитала на тысячу, значит доход в среднем должен составлять рублей сто – сто двадцать. Следовательно, на цдаку[56] полагается десять рублей. Можно больше, это по желанию. А вот меньше нельзя. Когда зерновой маклер Кацфер попытался рассказать, что год был сильно убыточный, ему объяснили, что реальный доход личное дело каждого, хоть сиди по уши в убытках, но что вменили – внеси. И пальнули по люстре в гостиной для убедительности.
Главным выступал старший Зильберг, Ося. Не потому, что самый боевой, самый боевой был как раз младший, а потому что выглядел солидней других. Зильберг объяснял и согласовывал условия. Если клиент утверждал, что не располагает в данный момент наличными, ему давали подписать вексель и приходили за деньгами позже. Дважды находились умники, приглашавшие полицию для засады. Но Зильберг повторно всегда приходил один, с выправленным документом, держался с присущим деловому человеку достоинством и громко возмущался, что бесчестный должник пытается избежать расплаты путем клеветы и подлога. Из участка его тут же вызволял влиятельный адвокат Теплицкий. А недобросовестного плательщика подвергали скорому и изощренному возмездию.
Деньги пошли.
Биржи в этом городе существовали с древнейших времен, но теперь все решительно изменилось. Из имеющего реальную ценность в рыночном обороте не осталось ничего – ни товаров, ни денег, но сделки заключались и расторгались, цены росли и падали, казалось, что ловкому человеку, как прежде, ничего не стоит выйти в огромный плюс. Задачу разбогатеть Авель перед собой не ставил. Его задачей было сбросить все, что могло превратиться в дым, и собрать то небольшое количество вечных ценностей, что еще оставались. Валютой спекулировали одни и те же лица, собиравшиеся до четырех на углу Дерибасовской, а с четырех в кафе Фанкони. Золото и драгоценности надо было искать, но он постепенно обрастал связями и скоро стало понятно, что всю поступающую от брата бумагу рано или поздно получится обменять на что-то путное – это был всего лишь вопрос цены. Авелю было проще, чем другим – он играл вдолгую и не гнался за прибылью.
Начал с того, что приобрел за карбованцы деникинские «колокольчики», а на них немного австрийских крон и марок; любопытному продавцу сказал, что хочет прикупить мясных консервов на воинском складе. Потом обменял царские рубли на драхмы – по явно грабительскому курсу. Непонятно, откуда эти драхмы взялись в оккупированной немцами Одессе, но Греция как никак входила в Латинский монетный союз[57], так что стоило рискнуть – в Европе ее валюта еще котировалась. Потом за кроны прикупил франков, обменял их на лиры, а лиры на фунты. За фунты с огромной выгодой обзавелся пухлой пачкой румынских леев, на которые неожиданно для себя выменял тяжелую колбаску царских червонцев. Несколько раз ему пытались сунуть куклу или впарить продукцию Арнаутской улицы, но Ицик снабдил образцами и провел инструктаж, так что все жулье шло мимо кассы. Потом предложили встретиться конспиративно на предмет золотишка, чтобы, как он ожидал, развести или грохнуть. Он сказал, что подойдет куда скажут, но прежде хочет увидеть товар. Без вопросов, братан. Показали. В результате одному он прострелил колено и не давал перевязать, пока второй не сбегал за обещанным. Тут был не в цацках интерес, а в том, чтобы в будущем с ним так шутить остерегались. В общем, скоро Авеля начали узнавать и осаждать предложениями – чаще дурацкими, но иногда и дельными, в пределах разумного риска. Он потихоньку двигался – аккуратно, без суеты и спешки. Но и не затягивая без нужды, потому что по всему выходило – долго это не продлится, несмотря на стоящие на рейде броненосцы и гуляющих по бульварам венгерских
Труднее было придумать, где хранить казну. Идею сейфа в квартире или банковском подвале отвергли сразу – понятно, что тайник имело смысл устраивать там, куда вряд ли придут искать что-нибудь ценное. И важно еще было, чтобы все под рукой. Выбрали книжный магазин Фейгельсона недалеко от дома – там был чулан для всякого хлама, в котором, еще когда ходили с папой, старик разрешал им порыться в поисках мальчишеских сокровищ. Авель договорился и получил запасные ключи. Судя по заговорщицкой улыбке и подмигиванию, Фейгельсон подозревал, что братья собрались хранить в чулане подпольную литературу. Но его это, кажется, мало смущало.
Как-то незаметно наступила осень. Близнецам стукнуло шестнадцать лет. Ида Львовна припасла для подарка роскошные английские бритвы: Авелю с ручкой из слоновой кости, а Яше – из черепахи.
В эти же дни войска генерала Алленби[58] взломали оборону турок от Яффы до Иордана и буквально за пару недель с османами в Палестине было покончено. Совет Антанты принял решение о разделе и учреждении на обломках империи новой администрации. Палестина попадала под британский контроль, Ливан и Сирия – под французский. Земельной собственности, оформленной предыдущими властями, вроде бы ничто не угрожало, но братьев не отпускало беспокойство – слишком много всякого уже произошло и продолжало происходить. Австро-Венгрия трещала, разваливаясь на глазах; в Германии, по слухам, военные моряки хотели начать революцию, в Одессе снова собрались объявлять порто-франко. Непонятно было, что произойдет, если кто-то оспорит права на папин участок. Впрочем, Яков долго беспокоиться не умел, считая, что рано или поздно все само рассосется. Что касается Авеля, то ему хотелось одного – как можно скорее отправиться отсюда хоть в Яффу, хоть к чертовой матери.
И тут, будто мало еще досталось людскому роду от войн и революций, пришла на Землю новая напасть – испанский грипп, La Pesadilla. Заболевание начиналось как обычная простуда, но быстро переходило в пневмонию, кожа синела, начиналось поражение легочной ткани, человек захлебывался собственной кровью. Зараза распространялась с невиданной быстротой, не признавая ни государственных границ, ни возрастных или социальных преград. К счастью, смертельными были примерно пять процентов случаев, так что при двадцати миллионах заразившихся в месяц умирало не более миллиона человек.
Когда в кофейню вошли двое в шляпах с заломленными полями и двинулись прямо к нему, он было решил, что это филеры – приготовился опрокидывать стол и прыгать в окно. Но через секунду сообразил, что филеры не носят таких умопомрачительных шелковых кашне и оранжевых башмаков с жемчужными гетрами. Тот, что повыше, прикоснулся к тулье: «Я дико извиняюсь за прерванный завтрак, но Японец зовет
Авель молча поднялся, подсунул банкноту под блюдечко и сказал, что готов.
Японец только что купил кафе-шантан и принимал в розовом велюровом кабинете, пропахшем пудрой и спермой. Сидел за столом, рассматривал бандерольку на длинной гаване. Разжег, выдул колечко дыма, курить не стал – не понимал вкуса – отложил в пепельницу. Пусть дымится для впечатления. Тронул мизинцем с отточенным ногтем блестящий от брильянтина пробор, спросил нараспев, как глубоко светский человек:
– Слышал обо мне или мне нужно представиться?
Авель не был бы одесситом, если бы не слышал. И примерно представлял себе, о чем пойдет разговор.
– Про вас с братом базлают, – сказал Японец, – что вы повадились охотиться без спроса в моем лесу. Браконьерствуете, если по-простому. Заходите к разным евреям, просите на синагогу. А если еврей отказывается, открываете стрельбу. Мальчик, за такое тут убивают. Я вас до поры не трогал из уважения к вашей мамаше. Но люди жалуются.
– Маэстро Винницкий, – сказал Авель, – я заметил проницательность в ваших глазах. Посмотрите вглубь себя. Что вы там видите? Вы видите там, на донышке, глубокое сочувствие многовековой мечте евреев о своей родине. Сколько раз вы поднимали тост за Новый год в Иерусалиме? Я чувствую, что на самом деле вы пригласили меня, чтобы спросить: «Авель, как я могу помочь вам, сионистам, обрести Эрец Исраэль? Прими мою помощь, Авель».
– Ой, как ты хорошо сказал, я даже захотел помочь, – сказал Японец. – Видишь, я признал и теперь утираю слезу. Но раз ты такой умный мальчик, ответь: как мне, Королю, объяснить людям, что кто-то, как ты, может собирать бабки и не платить, когда все остальные платят. Вот есть на Пересыпи Леон Агрон, у него дюжина человек и он делает налеты так же просто, как ты вытираешь задницу, когда ходишь до ветру. Он с каждого дела несет слам сюда. На Привозе каждый торговец и каждый биндюжник, а они крутые люди, платит Моне Маленькому, он тоже приносит. И так делают все деловые в Одессе, кто хочет крутить дела, а не лежать в земле.
Что мне сказать за тебя этим людям? Что мне сказать Евсею Гудиму, который интересуется знать, почему мальчик Авель собирает на Эрец Исраэль и не делится, хотя работает у него на районе? Я тебе честно скажу, мне насрать на Гудима с его интересом, но он вправе спросить. Как мне решить твой вопрос, Авель, если я хочу оставаться королем? У тебя есть ответ?
– Если позволите, маэстро Винницкий. Все знают, в вас есть воображение и вы можете видеть в уме разные штуки. Вообразите себе весы – обычные весы, на которых торговки взвешивают, например, черешню. Вы видите там две чаши – на одну кладут товар, на другую гири. Положите в вашем воображении на одну чашу претензии Евсея Гудима, а на другую – мечту всех евреев о своей стране… Видите, это просто. Но я не хочу вас утруждать. Если не возражаете, дайте мне пару дней, я решу вопрос с Гудимом лично. К нашему с вами взаимному удовольствию.
И Авель решил вопрос.
После чего, кстати, другие вопросы тоже стали проще решаться. Он застрелил Гудима, когда тот в окружении своей хевры выходил из кабака Левы Пинкельсона, и, пока люди Гудима лапали себя по ляжкам и подмышкам, чтобы достать стволы, автомобиль, из которого стреляли, уже скрылся за углом. Пуля попала Гудиму не в лоб, как должно, а в щеку, потому что было довольно ветрено, и стрелять пришлось из нагана с тридцати аршин. Но зато вторая, контрольная пуля вошла прямо в центр Евсеевой манишки.
Японец, когда ему доложили, сказал:
– Надо же… Скипидарный пацан. Уважаю.
В Киеве сделался белый мохнатый декабрь, Гетманская держава доживала последние дни. С печатных станков слетали листы карбованцев за подписью Лебедь-Юрчика[59], их тут же вязали пачками, везли в казначейство, пускали в оборот, но новая петлюровская власть уже переминалась на пороге, готовая зайти на хозяйство. Скрипел под подошвами чоботов снег, сыпался с низкого неба, закручивался поземкой. А в Одессе все еще было тепло, сыро, даже листья не все опали. Австрийцы с немцами ушли, французы пришли. По бульвару шлялись зуавы в фесках и красных штанах, цокали, скалились африканскими зубами вслед проходящим дамам. Греки невиданного покроя – в юбочках и шутовских колпачках – ходили при оружии, никого не стесняясь. На тумбах мокли плакаты с британцем, французом и русским на фоне Святого Георгия, разящего копьем красную гидру, рядом афиши Петра Инсарова[60] с кинодрамой «Апостол» и г-жи Э.-Р. Каминской[61], знаменитой артистки еврейской сцены. Оперетка, как презрительно фыркали в бороду умудренные люди… Ну да, кафе-шантан, бенгальские огни! Но при этом что за стальное звонкое время!
В общем был декабрь, и то ли мокрым, то ли снежным, то ли просто пасмурным днем в «Империал» въехал постоялец, чей скромный багаж вызвал настороженное внимание портье. Однако приехавший спросил комнату, нисколько не интересуясь ценой, и тут же расплатился за неделю вперед, дав еще прилично сверху. Назвавшись господином Шарлем[62], постоялец с первого впечатления удивлял даже не худобой, а скорее необыкновенной гибкостью тонкой изящной фигуры. Позже портье обсудил это с мальчиком, помогавшим поднять вещи в номер, и оказалось, что мнения обоих совпадают – господин Шарль двигался, как человек без костей. Казалось, ему ничего не стоит согнуться пополам, войти в себя, как входит лезвие в перочинный нож. У него были узкие запястья, на которые пришелся бы впору девичий браслет, но мальчик сообщил, что клиент, которому не понравилось, как стоит в нише окна тяжелое кресло, легко поднял его одной рукой и перенес на другое место, в угол.
Умывшись и переменив белье, господин Шарль вышел на Дерибасовскую. И хотя одесситов удивить трудно, в особенности, когда видимо-невидимо понаехало европейцев, нейтральных и союзных, этот молодой человек обращал на себя внимание, некоторых заставляя даже оглядываться. Он не шел, а скользил – до того легка, почти воздушна была его поступь. Казалось, что под спортивным костюмом – английской курткой со множеством карманов и панталонами зеленого твида, – не человеческое тело из мяса и костей, а каучук. С удовольствием разглядывая здания по сторонам, он вышел к памятнику и там спросил у девицы, где свернуть на Большефонтанную дорогу. Она посмотрела, как на идиота, сказала: «Ты, что ли, пешком собрался, касатик?» Шарль сообразил, что и впрямь глупо шляться в первый же день по незнакомому городу, свистнул извозчика, велел везти на студию «Мирограф», Французский бульвар, 16. «К павильону господина Гроссмана[63]? – оживился извозчик. – Как же-с, знаем».
В воротах топтался швейцар в картузе с ушами и длинной австрийской шинели, пристал поначалу, к кому да зачем. Пятерку получив, пустил. Господин Шарль успел отвыкнуть от того, что там, где нельзя, за денежку можно. Прошел своей дивной походкой мимо нескольких авто к широкому строению причудливой архитектуры, с высоким цоколем и надстройкой, похожей на маленький д’Орсе.
Широкая лестница шла наверх, но таких, как он, сразу наверх не пускали, заворачивали к боковому входу. Разобравшись в человеческой сутолоке, он наметил вихлястого обитателя, по типу – приказчика, – обратился к нему:
– Могу ли я видеть господина Инсарова?
Приказчик оглядел его с головы до ног.
– Петр Михалыч на съемках, очень заняты-с… В гостинице принимают, по предварительной записи. Едва ли они вас… Если только… – и тоже, десятку получив, подобрел. – Впрочем, попробуйте… Возьмите ассансер[64] в бельэтаж, в конце коридора. Господин Инсаров может быть запершись у себя в уборной, но его ассистент… О вас доложат.
На пороге кабины ждал курьер, весь в галунах и позументах. Еще червонец.
– Мусье Шарль просит доложить… нет, не за автографом, а по делу. От Феликса.
– Шарль? Какой Шарль? Я не знаю никакого Шарля! Впрочем, да, пусть войдет.
И вовсе никакой не ассистент, а сам Инсаров, недоступная звезда в японском кимоно и персидских туфлях, сверлил Шарля прищуренным взглядом.
– Что вам угодно, мсье, гм, господин Шарль, если не ошибаюсь? Что вам угодно? – спрашивал настороженно, потому что английский твидовый костюм и краги на этом тонком человеке с нежным, как у девицы, лицом и длинными локонами из-под кепи не внушали почтения. – Вы по деловому вопросу? У меня съемка, я могу вам уделить не более минуты.
– Этого, уверен, достаточно, – тихо сказал Шарль, доставая из внутреннего кармана небольшой конверт и держа его на виду. – Петр Михайлович, я с посылочкой от Феликса. Тут письмецо от Зинаиды Юрьевны и ее фотографическая карточка со свежей на тот день газетой. Все, как договаривались, пожалуйста, ознакомьтесь. Если вы удовлетворены, милости прошу за инструкциями – я остановился в «Империале», в двадцать первом нумере. Если сегодня вам не с руки, то завтра с утра непременно. Я до полудня не отлучусь из комнаты.
– А-а! – вырвалось у артиста, и он сделал какое-то неопределенное движение.
– Мы все согласуем, – сказал господин Шарль, укладывая конверт обратно в карман. – Но не здесь и сейчас, а у меня сегодня вечером или завтра утром. Желаю вам успешной киносъемки.
Раз, и вышел. Исчез, будто и не было никогда.
Не зря про него Дзержинский с Кедровым говорили, что он хорош. Он и был хорош – настолько, что уже через пару дней после приезда в Одессу полностью вошел в курс дела.
По общему мнению, главком союзных войск генерал д’Ансельм[65] был размазня и, говоря по-одесситски,
К такому если подобраться, большие дела можно делать. В соответствии с инструкцией товарища Дзержинского: внедриться в штаб, установить намерения Антанты в Украине, освещать разногласия с белогвардейцами и петлюровскими властями, а главное – выявить возможность невоенного прекращения оккупации. В качестве канала связи следовало использовать «Апостола» – актера Инсарова, имевшего выход на предревкома Калистрата Саджая. Местом конспиративных встреч назначили Дом кружка артистов – проще затеряться в бурлящей богемной среде, да и Фредамбер, объект оперативной разработки, в Доме бывал регулярно и даже кабинет себе отдельный завел.
Полковник был статен, сановит и носат, истинный образец галльского духа, равно неукротимый что в военной, что в любовной работе. Гордый взгляд из-под кепи «сомюр» с золотыми листьями, лазоревый мундир, Légion d’honneur[68], два военных креста – все говорило о том, что его на кривой козе не объедешь. Да Шарль и не собирался. Еще дома, когда готовился, обзавелся рекомендательным письмом от начальника французской военной миссии в Петербурге генерала Нисселя, при котором в семнадцатом году служил переводчиком. А кроме того, была еще одна зацепка в Одессе – старый знакомец Георгий Виллем, исполнявший обязанности консула Энно, когда тот находился в отъезде. В бумагах товарищ Шарль записан без затей – Георгием Георгиевичем де Лафар, российским подданным, родившимся в Сестрорецке в 1894 году в семье инженера оружейного завода. Самое пикантное, что все правда. Осталось познакомиться невзначай, произвести впечатление и устроиться на должность. Да хоть бы и переводчиком при французском штабе.
Ида Львовна вернулась из театра поздно, с шумной компанией, навеселе. В комнате у сына горел свет. Она оставила гостей располагаться в гостиной и, постучав, заглянула. Авель по обыкновению сидел с книжкой на полу, привалившись спиной к дивану. Еще несколько книг обложками вверх лежали рядом, потому что он всегда читал несколько одновременно: пару страниц из одной, страницу из другой.
– Чем ты так увлечен, милый?
– Трактат Яна ван Лаудена о распознавании, ценности и огранке драгоценных камней.
– По-голландски?
– Это издание Санкт-Петербургского университета, мама, – поднимая голову от книги, сказал Авель. – Мам, а ты что-нибудь понимаешь в бриллиантах?
– Конечно, дружок. Любая женщина понимает. Когда мы познакомились с твоим папой, он подарил мне прелестную вещь – кулончик с птичкой, а потом еще диадему от Попова – совершенно очаровательную, я по торжественным случаям надеваю, с черной жемчужиной по центру. И то кольцо с двумя камнями сердечками, на ваше рождение.
– Я не о том. Я имел в виду, понимаешь ли ты, что лучше приобретать, сколько стоит, где и как продается. Такое знание.
– Ох, Авель, ты собрался покупать бриллианты? Для девушки? И ты ее от меня скрываешь? Это жестоко!
– Мама, никаких девушек, тем более таких, для которых бриллианты. Просто интересуюсь, во что лучше вкладывать. Может, не в бриллианты, а, например, в рубины с изумрудами. Думал, ты знаешь.
– Ну конечно, сыночка! Мой взрослый мальчик, ты прав, бриллианты – это так пошло. Жемчуг гораздо изящнее. Ох, какой жемчуг у Верочки Холодной, ты обрати внимание в клубе.
– Мама, Вера Холодная свой жемчуг мне вряд ли продаст. Мне нужен просто опытный ювелир, которого можно привлечь к коммерческому проекту. Не болтун и не жулик.
– Авель, я поняла, тебе нужен Пуриц! Штейман тоже хорош, но Пуриц лучший, безусловно!
– Пуриц – это Александр Яковлевич? Угол Ришельевской? Там еще Сибирский торговый банк и куча всяких контор в доме? Нет, не годится.
– Но, Авель, голубчик, торговый дом Пурица самый известный в городе, и на театре все к нему обращаются. – Ида Львовна разволновалась и поднесла пальцы к вискам. – Господи, почему не годится? По моей рекомендации он даст тебе скидку. И папа с ним был хорошо знаком.
– Мама, именно поэтому он и не годится, пойми. Кроме того, я с ним уже и так дело имел, по другому вопросу.
– Тогда почему ты сам его не спросил, глупый мальчик, кто лучше Пурица знает?
– Да, пожалуй, – сказал Авель. – Пожалуй, действительно, я его спрошу.
Он все думал, думал и, кажется, придумал наконец, как в один присест все устроить. Потому что тянуть было больше невмоготу.
Мсье Шарль с Инсаровым сидели в ресторане Дома артистов за бутылкой шампанского, рассматривали французских офицеров, ждали удобного момента, чтобы подойти. Вокруг них шумели, чокались, рассказывали истории, клялись в вечной любви и спорили, расплескивая вино на мятые скатерти. Инсаров, как пришли, подвел к столику со своими, киношными; госпожа Холодная скрывалась от поклонников в отдельном кабинете, но были Княжевский и Рунич с дамами, режиссер Висковский и тот похожий на приказчика господин, что объяснял на студии, как пройти. Спросили столик поблизости, гарсон снял табличку «заказано», перевернул скатерть, убрал лишние стулья. Петя Инсаров стал показывать где кто. Полковник Фредамбер вальсировал с мадам Арнольди, оперной дивой. Под скрипки румынского оркестра звякали шпоры, подошвы шаркали по паркету, шелестели кружева. «Браво, бис! – кричали от столов, когда музыка смолкла. – Vive la France!» Звенели бокалы. Полковник, сверкнув пробором, целовал даме руку, картинно раскланиваясь вел к столу. Им навстречу поднялся красивый молодой человек, похожий на Маяковского, отодвинул стул для мадам, полковнику кивнул по-свойски. «Юный любовник?» – «Нет, это сын ее», – объяснил Петя. – «Такой большой? Студент?» – «Если бы! Представляется идейным анархистом, но при этом – tu ne vas pas croire[69] – один из самых успешных налетчиков в городе. Он, кстати, еще и стишки пишет, в среду будет выступать в “Зеленой лампе”».
Мсье Шарль наблюдал как юноша рассказывает что-то смешное. Сказал:
– Ты, Петя, меня с ним тоже познакомь, лады?
Пуриц назвал нескольких маклеров, в том числе Боренбойма, с которым, впрочем, не советовал связываться. Раньше, объяснил, через него можно было делать дела, доставать хорошие камни, прямо из Антверпена, но сейчас есть риск получить драгоценности с трупа. Любой приличный ювелир скажет: это вредно для репутации. Авель, однако, навел дополнительные справки и понял, что Боренбойм – самое то что нужно. Потому что на том полубандитском, полумародерском рынке, что теперь процветал в Одессе, это был царь горы.
Они встретились, Авель спрашивал, Боренбойм отвечал. Вроде не крутил, нормально. Авель раскрыл маленькую книжицу с золотым карандашиком.
– Верно ли я понял, Осип Петрович, на первом месте по привлекательности у нас изумруды, затем рубины и только на третьем месте бриллианты, а диапазон цен… да, вот и диапазон цен, – он вырвал листок и показал маклеру. – Понятно, мы говорим о камнях рядового качества и до полутора карат весом. Верно?
– Очень приблизительно, каждый камень оценивают отдельно. Это ж не кирпичи.
– Но вот если говорить о вложении средств, так можно считать? Приблизительно?
– Ну в известных пределах. Скажите откровенно, юноша, вы интересуетесь узнать этих материй просто так, или у вас стоит за этим какой-нибудь интерес?
– Конечно, интерес, Осип Петрович, мой интерес и ваш, если сговоримся.
– Так. Это мило. Таки теперь не вы меня, а я вас послушаю.
– Допустим, есть человек, а у него большая сумма в карбованцах, и он хочет немного меньшую сумму, но в хороших камнях, чтобы носить при себе в мешочке. И если бы вы могли это организовать, то маклерский процент был бы значительно выше среднего. Десять-пятнадцать процентов от суммы, например.
– Юноша, десять-пятнадцать я и так имею, самостоятельно.
– Но от какой суммы, Осип Петрович? От ста рублей? А я говорю о миллионе.
– Но не франков?
– Нет, карбованцев.
– Боюсь, что я предпочитаю франки.
– Я тоже предпочитаю франки, но есть только карбованцы. Зато много.
– Послушайте, юноша, не разжигайте мне аппетит, но про карбованцы – это несерьезный разговор. Я про этих скоропадских бумажек не хочу сказать ничего плохого, пока еще за них можно что-то купить на Дерибасовской, но качественные камни оптом… нет. Одно какое-нибудь колечко или брошечку – ладно, в магазине вам продадут, но серьезную партию серьезных камней – только за серьезные деньги. Или вы ужасно потеряете на обмене.
– Чем меня пугать, Осип Петрович, давайте прикинем насколько ужасно. Мой доверитель готов потерять в разумных пределах.
– Хорошо, давайте прикинем… Миллион карбованцев – это где-то один к трем, так? Конечно, не золотом, а ассигнациями. Ну по номиналу, понятно, никто не считает, а по рынку… – Он написал на том же листочке, показал. – Давайте подстрахуемся, возьмем… скажем, двадцать процентов? Менялам за значительность суммы. И пятнадцать процентов комиссии. – Авель молчал. – Ваше молчание означает да или это нет? – Авелю было все равно, если честно, но бабушка учила, что, торгуясь, ты проявляешь уважение. Поэтому он написал свою цену на той же бумажке. Боренбойм сделал страшное лицо, черканул и показал Авелю новые цифры. Игра такая. Авель кивнул.
– Гм, быстро вы… А ваша комиссия, юноша?
– Я свою получаю на той стороне.
– Так вы что, хотите сказать, что приносите мне это все бесплатно?
– Нет, зачем бесплатно? Вы мне камни, я вам деньги. Тут главное, можете ли вы собрать камней на такую сумму и как быстро?
– Ну да, поправка принята. Юноша, вы пришли по верному адресу! Я вам лично встану со стула и таки наберу этих камней. Дайте мне две недели.
– Извините, три дня. У моего доверителя могут измениться планы. Если камни в принципе существуют, то трех дней вам все собрать вполне достаточно.
– Хорошо, три, но начиная с послезавтра, если завтра я получу аванс. Мне же надо потолковать с людьми. Иначе это опять несерьезный разговор.
– Договорились, в пятницу.
– И еще… вы уж меня простите. Я захочу увидеть всю сумму прежде, чем мы увидим камешки. Это вас не обидит?
– Нисколько. Если мой человек заодно взглянет на камешки, чтобы не было недоразумений.
Жорж, новый знакомый, он же мсье Шарль для посторонних, что так интересно рассказывал о поэтическом пульсе в Москве, Петрограде и Париже, пригласил заходить почитать стихи. Яков не стал затягивать. Теперь он читал, немного робея, из нового цикла «Черная хризантема», посвященного звезде экрана Вере Х.
Жорж повторил за ним строфу, покатал, как глоток коньяка, во рту, спросил:
– Это что, про расстрел стихи?
Яков опешил:
– Почему про расстрел?
– Не знаю, такое впечатление. А иначе откуда в подвале кровь?
– Да что ж это… неужели неясно?! Это же страсть – он ее заподозрил в измене, убил, может, ножом или как, и воспоминание о ней остается какое-то время, а потом исчезает. Я когда в «Круге поэтов» читал, там люди рыдали.
– Извини, дружочек, ускользнуло, да. Что ж теперь? Вот ты объяснил, и я понял. Отличные стихи. Хотя, знаешь, насчет стерся-уперся… вот я бы еще поработал.
– Лично я, – сказал Яков, – могу быть пристрастен как автор, но для меня тут все вполне закончено. Другое дело, что кому-то больше нравится, кому-то меньше. А ты сам лучше пишешь?
– Нет, хуже, конечно, хуже. Но я учусь, стараюсь. Вот, Теофиля Готье перевожу для тренировки. Ты знаком с Готье?
– Кажется, нет. Фамилию слышал, а стихи не помню. Почитаешь?
– Ладно, изволь. Но это только фрагмент, предупреждаю.
Новый знакомый читал хрипловатым и все же прекрасным низким голосом, чуть в нос. Горло его надувалось, как у поющей птицы.
И, в общем, да… в общем, получалось, что есть куда еще поработать. Хотя Жорж, он классика переводил, а Яков писал, как подсказывало сердце и складывалось в собственной голове.
Жорж по лицу понял, что ему понравилось, спросил:
– Ты ведь по-французски читаешь? Я тебе подарю книжку.
Яков был рад, что они познакомились. Потому что ведь это непросто – найти пишущего человека, умеющего, кроме себя, еще и другого слушать. А Жорж слушал так, что хотелось читать и читать.
Еще когда растерянные немцы допаковывали манатки, собираясь восвояси, а войска союзников решали, кому куда заходить, Япончик подломил главный одесский сейф – казначейство. Взял, говорили, миллион, а может и полтора. Но вот беда, большая часть была в свежеотпечатанных билетах по тысяче карбованцев – никто их доселе ни в лавках, ни на базарах не видел и, понятное дело, не брал. А крупным коммерсантам, которые, может, за что-нибудь полезное эти карбованцы бы и взяли, Японец не платил из принципа. То есть, получались как бы и деньги, только девать некуда и что с ними делать непонятно.
Авель подъехал, выразил почтение и сделал предложение. Японец согласился, да и кто бы не согласился? Однако сказал, что пошлет человечка присутствовать при обмене. На что Авель ответил, что, при всем уважении, ничем тогда не сможет помочь – коммерсант, с которым у него договоренность, категорически не желает встречаться ни с кем, кроме него самого. И то никаких гарантий нет, что обмен состоится. Но если господин Винницкий опасается… Японец сказал: «Еще не хватало такую босявку, как ты, опасаться. Но ты же умный мальчик, сам понимаешь – как бы там ни сложилось, все придется вернуть».
Карбованцы были в тяжелых толстеньких пачках с казначейскими бандерольками. Авель сложил их в маленький чемоданчик – все десять пачек. Выглядело очень солидно. Он рассчитывал, что Боренбойму понравится.
А Боренбойм оказался тот еще тертый калач. Когда Авель со своим экспертом, бывшим учеником огранщика Сеней Арановичем приехал к нему в контору, заявил, что здесь драгоценности не держит, а все в банке, в арендованном сейфе. Деньги, однако, под лупой проверил, пересчитал. Вышли на улицу. Маленького кругленького Боренбойма прикрывали с боков два огромных бойца в пальто с оттопыренными карманами – вида самого устрашающего, но неуклюжие, как шкафы. До банка ехали на двух извозчиках, каждый на своем. Минут двадцать катались, раз десять сворачивали, чтобы в результате оказаться опять на Греческой, в двух шагах от конторы. Понятно, Боренбойм поставил запасного человечка следить, не увяжется ли кто. И в банке у него, естественно, надежная охрана, да еще два мордоворота с собой. Сказано же, тертый калач.
Дальше смешно вышло.
В бронированном хранилище стол застелили черным сукном, выложили бумажные конвертики с камнями, Сеня стал их под лампой смотреть. Брал на проверку слева, проверенные откладывал направо. Взвешивал каждый на ювелирных весах. Зажав пинцетом, вертел так и сяк перед часовой лупой, надетой на лоб, как тфилин[71]. Записывал столбиком в конторскую тетрадку. Тягучая процедура. В комнате без окон, с ярко горящими лампами, быстро сделалось душно, от мордоворотов несло борщом, чесночной колбасой, жареной скумбрией, тяжелым биндюжным потом. Из любопытства они придвинулись вплотную к столу. Боренбойм тоже обильно потел, да еще и окурок сигары катал во рту – потушенной, но все равно вонючей. При желании пара пустяков была за секунду всех троих перечпокать. И выйти наружу, прикрываясь банковской дамой с ключами. При желании.
Наконец Сеня шумно выдохнул, потер глаза и сказал:
– Вроде бы в порядке. Камни разные по качеству, но натуральные, ювелирной кондиции. Вот, я разложил по категориям, весу и огранке, внес в таблицу. Понятно, что о цене квалифицированно судить не могу, но более-менее совпадает с тем, что заказано. Эти, что я отложил, надо бы заменить, они сомнительного достоинства – не фальшак, но с пятнами и сколами, могут быть проблемы при реализации.
– Что я вам, фармазонщик? – закипятился Боренбойм. – Что за оскорбительные намеки? Я известный коммерсант, мой товар вся Одесса знает. Камни хорошие, как обещал, но некоторые получше, некоторые похуже – так всегда, если оптом крупная партия!
– Все нормально, Осип Петрович, без обид. Но давайте мы все же похуже заменим на получше, просто из уважения к лицу, которое я представляю. А то вдруг возникнут вопросы, нам это надо?
– Вы меня таки режете без ножа, Авель! У меня безупречная репутация. Камешки специально для вас вынимали из оправы, что мне теперь их обратно вставлять?
– Не упрямьтесь, Осип Петрович, не упрямьтесь. Ради безупречности своей репутации.
Боренбойм покряхтел, порылся в глубине сейфовой ячейки, пошуршал там бумажками, выложил на стол камешки на замену. Сеня одобрил. Авель передал маклеру чемоданчик с карбованцами, конвертики с камнями уложил вместе с тетрадкой в ковровый саквояж. Вот где начинался острый момент – Боренбойм мог решить, что таскать деньги по городу небезопасно и лучше их оставить в сейфе. Но свезло. С банковскими распрощались (Авель ключнице вручил пару сотен за беспокойство), швейцар им дверь придержал (швейцару тоже полтинник, не жалко), вышли за порог. Свистнули экипаж. Боренбойм стал раскуривать свою вонючку. Из мордоворотов один давал ему огня, сделав ладони лодочкой, другой держал увесистый денежный чемоданчик. И в этот момент подскочили лихие налетчики, наставили волыны, вырвали из рук саквояж и чемоданчик с деньгами, прыгнули в подъехавший экипаж, унеслись. За ними вдогон проследовал блиндированный Дукс с хохочущим пулеметчиком в кузове, пацан дал короткую очередь поверх голов, от стены брызнула штукатурка. Охранники из банка еще выскочить не успели, как уже все закончилось. Партия минималистов осуществила очередную успешную экспроприацию.
Авель обернулся к ошеломленному Боренбойму.
– Что за жопа, Осип Петрович? Вы что творите-то?
Тут, понятно, начался великий ор, посыпались оскорбления и угрозы. Но никто, собственно, и не рассчитывал на другое. Боренбойм мог орать и проклинать судьбу сколько угодно, только что же обижаться, если про тебя открыто говорят, что ты – давальщик, блатных на терпил наводишь, а потом спуришь лохам сверкальцы с мокрухи.
Авель напоследок так и сказал: «Коли мой доверитель (имени не называем, но всем известно, кто осенью брал казначейство) захочет претензию предъявить, то адресат известен. Так что на всякий случай Осипу Петровичу лучше б не орать, а подумать о своей безопасности».
Отмечать решили не в обычном Гамбринусе, а у Менделя Кирша, чтоб было шикарно. Сняли весь ресторан с девочками и оркестром. Пацаны желали гулять широко, потому что не каждый день делается миллион из воздуха. Авеля чествовали так, будто он не Авель, а вместе взятые Герцль[72], Трумпельдор[73] и Мишка Япончик. Которому, кстати, вернули одолженные карбованцы, поблагодарив еще и цацками в отдельном мешочке. Японец был доволен. Сказал, что, когда они устроятся в Палестине, он со всей хеврой заедет навестить.
С каждым днем накрыть стол становилось труднее, но Киршу сказали, чтоб сделал, как для свадьбы у Бродского, и Кирш справился. На столе было все, о чем раньше пацаны только слушали, глотая слюни, а видеть не видели даже в самых горячих снах.
Форшмаки из голландских селедок, истекающие янтарным соком гуси, румяные курочки, которых так удобно рвать на части руками, кисло-сладкое мясо с клецками, тонущими в подливе, потрошки под колечками жареного лука, фаршированные шейки, и первая среди равных – гефилте-фиш с хреном, морковкой и свеклой. Нездешнее вино дурманило мозги и грело желудки, оркестр наяривал без передышки, прекрасные фемины роняли пыльцу с декольте. Праздник разгорался, как пожар в степи. Пацаны говорили тосты, перебивая друг друга. Все хотели выпить в его честь. Авель сделал такой гешефт! Хватит на целый город в Палестине. Авель, как Ротшильд и Эфрусси! Твое здоровье, Авель!
Брат один сидел надутый как мышь на крупу.
Когда ехали домой, сказал:
– Лично я вообще не уверен, что в этой затее еще остался смысл. Одно дело при царизме, другое сейчас. Сейчас и у нас с миллионом можно неплохо прожить. Если бы папа знал, что революция всех уравняла в правах, думаешь, он мечтал бы об обетованной земле у черта на куличках? Да ничего подобного! Может, надо не в Палестину евреев переселять, а звать сюда, к нам, чтобы они вливались в общее дело. Что ты так на меня смотришь?
– Удивляюсь.
– Чему?
– Тому, что тебе каждый новый приятель может любую чепуху в уши вдуть.
Лафару было всегда не по себе после встреч на конспиративных квартирах, тело чесалось. В гостинице он спросил горячей воды, но мальчик сказал, что в бойлерной не успевают, надо подождать полчаса или сорок минут, точно не больше часа, и тогда можно натаскать ведрами. А то еще есть общие ванные на втором этаже. В общие Лафар не хотел и ждать тоже не мог, потому что вечером было назначено именно то rendez-vous, ради которого все затевалось. Решил обтереться спиртом, благо был запас. В последнее время, кстати, все больше встречалось людей из общества, от которых попахивало денатуратом. Раздевшись догола и обильно смочив полотенце, он тщательно обтерся, присыпал гигиенической пудрой интимные места, подошел к зеркалу, проверил, не шершав ли подбородок, волосы со лба зачесал щеткой, где надо попудрил, наложил тени на веки, кожу вокруг глаз обвел бархоткой. У него было милое, прекрасного овала лицо, высокая шея, пышные русые волосы, чуть подвитые ниже ушей и закрывающие затылок. В шляпе с вуалью, с искусно наложенным макияжем, ему надо было лишь слегка приподнять верхнюю губку, чтобы сделаться невероятно похожим на Веру Холодную.
Которая вдруг заболела и умерла.
В это было невозможно поверить.
В ночь похорон Яков стоял под дождем на Соборной площади и думал, что больше не напишет ни строчки. Потому что его сердце разбито. Толпа вокруг была необъятной, как море. Гроб плыл над головами, мокрое полированное дерево блестело в свете фонарей, его несли на вытянутых руках какие-то люди. Все старались протиснуться ближе, Яков не стал даже пробовать, ему было все равно. Он стоял с непокрытой головой и чувствовал, как холодная струйка дождевой воды стекает под воротник студенческой тужурки.
На груди был блокнот, в который он еще недавно записывал:
Теперь эти стихи нельзя было печатать. Возможно, когда-нибудь, когда, как говорят, боль утихнет, и любимый образ покроется патиной воспоминаний… Позабудь про камин, в нем погасли огни… Но пока его сердце было разбито.
Гроб внесли в Кафедральный собор, стали гасить фонари, народ начал потихонечку расходиться. Должно быть, для того и назначили отпевание в неурочный час, чтобы желающие проститься не подавили друг друга. Темная мокрая площадь, покидаемая людьми, казалась еще тоскливее, чем раньше. Какой-то малый тронул за рукав, что-то бормотал скороговоркой, таинственно щелкал языком, тянул в сторону, что-то сулил… Яков подумал, какая разница? Все равно надо было уходить, он взял и пошел.
Ицик и Сеня-Дыня, как Авель велел, следовали за ним неотступно.
Потому что птичка напела – Боренбойм связался с гнидой Ржевским, чтобы тот за долю решил вопрос. Ржевский состоял помощником по секретной части при градоначальнике, в заботах о пенсионе подмахивал любому, кто платит. Ювелир подвернулся ему как нельзя кстати. Сговорились за половину, но Ржевскому изменило чувство стиля. Он мог бы просто явиться с нарядом полиции и договориться о выкупе, но то ли не захотел делиться, то ли перенюхал кокаина – решил провернуть дело лично,
Якову никто ничего не сказал, потому что его сердце было разбито. Он даже не заметил, как испарился куда-то тот малый, что увел его с площади, и до самого утра бродил под дождем, вспоминая, бормоча и вздыхая, а утром поймал извозчика и поехал домой спать. Когда проснулся, он уже не помнил, что его сердце было разбито. У Фанкони все обсуждали не только похороны звезды, но и смерть авантюриста Ржевского[74], демонстративно расстрелянного на пороге клуба. Говорили, что палили в него с трех или четырех стволов, и на теле обнаружили двенадцать смертельных ран – врали, наверное. Яков как раз допивал кофе с булочкой, когда заметил через витрину брата. Авель стоял и беседовал с Дыней и Шустером. Это было не по правилам, что брат распоряжается не своими, а его людьми. Яков поторопился закончить завтрак, подхватил пальто и выскочил наружу.
Между тем от Френкеля доставили письмо. Он почему-то писал в столбик, без знаков препинания, рваными фразами, как телеграмму.
Авелю Голубов
Я в Стамбуле
Гостиница Бристоль рядом с миссией
Здесь с деньгами можно все
Союзники пропускают турецкоподданных за бакшиш
Ксивы ломают в порту за бакшиш
Принцип Хома у-мигдаль – спроси что значит
Начать с водонапорной башни она же дозорная и пулемет наверх
Потом вокруг
Готов вложиться на половину если ты готов
Всегда мечтал строить города на пустом месте
Авель разузнал насчет Хома у-мигдаль. Оказалось, правило такое: если на земле чего построено, сносить уже нельзя. Смешно. Англичане строить не дают, чтобы арабов не раздражать. Но если взять и за ночь построить, то назавтра оно сносу уже не подлежит. Поэтому делать надо так: вокруг – ограда из колючей проволоки, в центре – сторожевая вышка с прожектором. Все постройки из сборных конструкций. В назначенное время доставить на грузовиках вместе с командой рабочих, натренированных строить на раз-два-три. Утром они уедут, а в новом поселении останутся только постоянные работники, пионеры-халуцим с вооруженной охраной.
Черт! Ну придумают же! Будто Джека Лондона или Карла Мая читаешь.
Братья подобрели друг к другу и провели несколько вечеров бок о бок, за расчетами и схемами. Потом решили оставить всю строительную премудрость Френкелю, раз уж он сам предлагает помочь. А им надо обеспечить как до Стамбула добраться. Яков сказал, раз уж Союзники контролируют все пароходы, дадим Ставросу денег, пусть подготовит большой мореходный баркас. Чтоб за раз человек тридцать – сорок. Дождаться тумана и ночью уйти. Пиндосы[75] же все время взад-вперед с контрабандой ходят, нормально проскочим.
Не о чем было спорить. Все равно оставалось главное – как там обойти англичан. Людьми еще можно рискнуть, но везти миллион можно, только имея законные бумаги. А нужных бумаг пока не было.
Консульский официальный бланк.
«От имени Французской Республики подтверждаем, что прилагаемые документы на право владения и распоряжения земельным участком “Эль Валид” нами изучены и признаны правомерными».
Подпись, печать, все честь по чести.
Яков хотел тут же к брату бежать, тот последние ногти догрыз от беспокойства. Но Жорж сказал, что надо кое-что объяснить. Документы могут быть хороши, но решать вопрос все равно придется там, с британскими властями, это их территория. А они появление новых еврейских поселений не приветствуют. Так что дело не в правах на участок, а в том, что в Палестину одесситов могут вообще не впустить. Будут сидеть на корабле, пока пресная вода не кончится.
На вопрос, как быть, предложил гениальное – ничего не ждать, плюнуть на англичан, плыть в Бейрут и там разгружаться, пользуясь покровительством французских властей. Устроить временный лагерь и потихоньку малыми партиями просачиваться на британскую территорию – границы-то нет. А пропуска до Бейрута через консульство просто устроить.
Будто волшебной палочкой помахал. Если получится, можно хоть завтра собирать людей, нанимать пароход и грузиться. От такой перспективы дух захватывало.
– Компанейский человек ваша мама, – сказал мсье Виллем.
Ида Львовна только что перецеловалась с компанией киношников и подошла к столу, за которым пировали толстые коммерсанты с богемного вида дамами. Самый толстый коммерсант вскочил и, забыв про повязанную поверх фрака салфетку, полез с брудершафтом, расплескивая шампанское.
– А вот бравый Фредамбер, кажется, получил отставку.
– Бравому Фредамберу надо было поменьше таскаться за Верой Васильевной, царствие ей небесное! Тем более, в городе объявился Котовский, а положа руку на сердце, какой из Фредамбера соперник Григорию Ивановичу? Так, фуфлыжка.
– Я бы сказал, что со стороны нашей примы это весьма предусмотрительно – на тот случай, если Одесса все же будет эвакуирована.
– Как это может быть, если Верховный комиссар генерал д’Эспере торжественно заявил, что количество союзных войск, находящихся в России, будет значительно увеличено? И, кстати, назначил заслуженного генерала Шварца[76] вместо выскочки и фанфарона Алмазова…[77]
– А вы знаете, какое прозвище было у этого Верховного комиссара в Сен-Сире? Совершенно безнадежный!
– Простите, недопонял.
– Не
– Вы, однако, сплетничаете, господа, как кумушки на лавке. Берите пример с
Это они в ресторане Дома артистов сидели большой компанией. Изрядно принявшие уже. Отмечали падение консула Энно, которого, наконец, отзывали во Францию. Приятель Лафара мсье Виллем оставался за главного. Яков полчаса назад вручил ему в туалете сверток с рубиновым колье для супруги.
Шарля чрезвычайно забавлял этот разговор. Его теперь по мере приближения к цели вообще чрезвычайно все забавляло. Накануне он отправил с курьером очередную записку: «В городе крупные провалы. Третьего дня схвачен Калэ. Могу быть засвечен и я… Погибла почти вся интернациональная группа. Конспирировать для них – это пригибаться. Пригибаться перед врагом – бесчестье и трусость. Коммунары сражались во весь рост. Но человек, который стоит, мишень для врага. Я старался предупредить, пристыдили… Мой garant Виллем будет сменен… На Фредамбера действуют две взаимоисключающие силы: добровольцы и петлюровцы. Третья сила [мы] заставляет его нервничать и бросаться в крайности. На днях он чуть не сдал Порталю нашего третьего, но вовремя оборвался. Сумма есть сумма. Она гипнотизирует и понуждает к крайностям…»
Сумма действительно была впечатляющей – миллион франков. Получив ее, полковник Анри должен издать приказ о немедленной эвакуации, используя первый же благоприятный момент в Париже. Такой момент он терпеливо готовил еще с января, пользуясь противоречиями между белогвардейцами и украинскими властями, монархистами, атаманами, штабами союзников и другими влиятельными игроками, бомбардируя собственное начальство депешами о катастрофическом положении в Одессе и неодолимом превосходстве большевистских войск.
Не хватало самой крохотки – вализы с ассигнациями, мешочка с бриллиантами, на худой конец, золотой гири в четверть тонны весом. Но оба курьера с деньгами, будто бы отправленные из Москвы, до Одессы так и не добрались. А подпольный обком несмотря на уговор отказался финансировать «аферу» в самых решительных выражениях.
«Пойми, товарищ, – сказал ему комиссар Ласточкин, – одна лишь пропагандная работа Иностранной коллегии представляет для интервентов большую угрозу, чем десять подкупленных генералов. Сейчас нам едва хватает на агитацию, издание коммунистической прессы, мы одну только французскую газету выпускаем семитысячным тиражом. Что бы там ни говорил товарищ Дзержинский насчет мирного прекращения оккупации, дело было осенью, а сейчас мы уже не ждем эвакуации, мы уже настолько сильны, что со дня на день устроим победоносное восстание, перенесем революционный пожар в Европу на плечах французских и греческих войск. Так что денег я тебе не дам категорически. Это единогласное решение всего областного комитета».
Беда была в том, что без связи приходилось все решать одному. Апостол не в счет. Апостол хорош в сборе информации и установлении контактов, но давать взятки французским полковникам его не готовили. Да и в ведомственных интересах он не очень-то разбирался. Обрадовался, когда Шарль рассказал, что подпольный обком твердо настроен устроить вооруженное восстание.
– Это не их вопрос, Петя, это наша операция, твоя и моя, – объяснял Лафар, – и товарища Дзержинского. Наш Аркольский мост. Одессу должны освободить чекисты, а не болтуны из ревкома или красные атаманы. В будущих учебниках так и напишут: «В результате блестящей операции Инсарова и Лафара, направляемых Дзержинским, Кедровым и Петерсом, пал последний редут Антанты на юге России». Всего-то одно последнее усилие.
– Но денег нет.
– Денег нет. Товарищ Ласточкин бережет для вооруженного восстания.
– Так надо доставать.
– Надо, Петя, в галопирующем темпе. До того, как вмешаются из Парижа.
– Ты ведь уже платил им что-то?
– Чепуха, авансы, приглашение к танцу, не считается. Фред хочет всю сумму перед тем, как действовать. Прекрасно понимает, шельма, если процесс пойдет, он нас уже не заставит. Знаешь, я так жалею, что Холодная померла. Я б ее отдал в залог под честное слово, что, когда все ломанутся на корабли, мы банки заберем и расплатимся.
– Ты серьезно, Шарль?
– Наполовину. Да ладно, должен же быть выход.
– Можно попробовать связаться с Япончиком через Моргулиса или Южного.
– Нет. Я об этом думал, но нельзя нам в таком деле зависеть от уголовных. Иначе испортим о себе статью в учебнике. Да и с чего ты решил, что Японец даст? Японец сначала встанет в позу, распустит хвост, потом начнет требовать, чтобы его назначили царицей морскою. Мы с ним месяц будем договариваться.
– Есть еще эти братья Голубовы. Они на свою палестинскую затею нехило собрали.
– А где, ты думаешь, я сто тысяч взял для аванса? У них и взял, якобы на пропуска. Полночи с Виллемом сидели заполняли бланки.
– Ну так, дорогой мой, если дали сто тысяч, так наверно у них не последние.
– Да уж, думаю, не последние, ты прав, Петя. Кстати, знаешь, кого я в коридоре «Лондонской» встретил? Рейлея! Главный британский секретный агент собственной персоной. Представляешь, нос к носу! И контрразведка французов, судя по записке Порталя, его уже разрабатывает, а он и в ус не дует. Вот бы кого попотрошить, у него денег наверняка немерено. В Москве он взятки направо и налево раздавал и латышам, и левым эсерам.
– Откуда ты знаешь?
– Он же был в деле Локкарда. А мы с Петерсом их всех допрашивали.
– Он тебя тоже узнал?
– Непохоже. Но у него самообладание, как у карточного шулера. Так что все может быть. Я тебе сказал на всякий случай, чтобы, если исчезну, ты понимал откуда ноги растут. Попробую еще через второе бюро что-нибудь предпринять. Главное, все пошло на минуты, а у нас плохо с деньгами. Ужасно некстати!
В начале войны полторы сотни беженцев из Тверии добрались до Турции, а оттуда морем до Одессы. Когда Палестина отошла англичанам, они оказались подданными уже британской короны, и на этом основании подали ходатайство о возвращении. Представлять их вызвался известный адвокат Тривус и вроде бы английский консул соглашался помочь. Одесские власти, в свою очередь, не могли отказать иностранцам в праве на выезд, тем более что чиновникам была обещана конкретная благодарность с каждой головы. Идея была в том, чтобы изготовить дополнительно несколько сот удостоверений для новых переселенцев. Авель взялся финансировать, но все затянулось – добровольцам приходилось заучивать географию Палестины и овладевать минимальным словарным запасом, чтобы не выдать себя во время допроса. Авель возился со списками мнимых турецкоподданных, которым англичане обещали выдать паспорта.
Яков, естественно, считал эту затею глупостью несусветной.
Он стоял на своем: формировать отряд идейных бойцов, грузиться на корабль, отплывать под оркестр и с флагами. Понятно, сам он будет на мостике в адмиральском мундире.
– А как дальше, когда корабль куда-нибудь придет?
– Да как-нибудь. Не ссы, все устроится, братишка. Справимся.
И вот приготовил сюрприз.
– Смотри, я все устроил. Договорился в консульстве, не абы как. Англичане в любой момент могут открыть, что все твои палестинцы липовые. Арестуют и запрут в каком-нибудь бараке. Прикинь, каково это в Яффе или Стамбуле под арестом сидеть. Там же солнце такое, что яичницу на камнях жарить можно. А тут, смотри – на двести человек разрешение от французов. Проезд до Бейрута. Спокойненько выгружаемся, размещаемся, находим проводников и аккуратно просачиваемся на британскую территорию. Граница-то там, я узнавал, чисто для красоты. На дорогах еще держат посты, а на полверсты отойдешь, вообще без контроля. И за короткое время все двести человек собираются в условленном месте, приступают к освоению участка. Как Френкель советует. За одну ночь ставим башню, и все – будто так и было. А если кто сунется, найдем чем встретить. Короче, вот бумаги. Пришлось сто тысяч отдать из фонда. Но я считаю, это жутко дешево еще, верно ведь?
– Ты отдал деньги откуда?
– Из фонда, откуда ж еще?
– Ты отдал деньги из фонда, не спросив меня? Со мной тебе не пришло в голову поговорить?
– А тебя что, назначили главным по всем делам? Без тебя никто ничего уже не решает? Что ты вообще о себе понимаешь?
– Ты деньги взял из фонда, чтобы заплатить за это фуфло? Не посоветовавшись со мной? А с ребятами, товарищами своими, ты тоже не переговорил?
– Я, знаешь ли, привык самостоятельно решать. Для всех и за всех, вот так. Пока вы обсуждали да согласовывали, я все вам сделал. И, кстати, бабло это тоже не без моего участия прилетело.
Авель отошел к окну, встал там, качаясь с носка на пятку, с пятки на носок. Руки за спиной, смотрел в темноту. Потом повернулся и сказал:
– Когда же ты поймешь, наконец, что мы не в Фенимора Купера играем?
– Причем тут Фенимор Купер?
– Притом, что от нас живые люди зависят. И мертвые, кстати, тоже.
Еще осенью, при немцах, массово пошли по местечкам вспышки холеры. Старики припомнили средневековый обычай: для борьбы с эпидемией устраивать «черные свадьбы». Слухи об этом молва донесла до Одессы, где обстановка создалась угрожающая. Словно в пятнадцатом веке, группа энтузиастов-галантерейщиков наняла кладбищенских нищих, обрядила их невестой с женихом, и устроила процессию: от синагоги мучников на Преображенской до синагоги Магиде-Телем на Арнаутской, мимо Новой синагоги вдоль Водопроводной и так до Старого еврейского кладбища, где на аллее накрыли банкетные столы. И вот, смех смехом, но после этого холера угомонилась, а с наступлением холодов и вовсе сошла на нет.
Но вместо нее разгоралась другая беда – испанка.
Теперь уже мануфактурщик Коротянский решил поддержать почин, организовать шествие еще грандиознее. И кто знает, если бы ему не помешали устроить «черную свадьбу» против испанки, может, страшных последствий бы удалось избежать. Но Коротянский обратился за разрешением к рабби Финкелю, а тот вынес вопрос на обсуждение раввината. Большинство высказалось в том смысле, что такая мера борьбы с эпидемией не может быть действенной и затевается исключительно теми, кто готов на любые затраты, лишь бы связать свое имя с громким делом. А «черные свадьбы», порожденные суеверием и нездоровым мистицизмом малокультурных еврейских масс, подлежат безусловному запрещению.
Видит бог, лучше бы Коротянскому дали попробовать!
Сначала заболела Берта, за ней Клара, а потом Ида – вот так, в порядке старшинства – три сестры Арнольди. Сразу послали за доктором Бухштабом, который, подозревая в чем дело, пригласил с собой знаменитого бактериолога профессор Бардаха[78]. Но ни тот, ни другой не могли сказать ничего утешительного и в принципе мало чем отличались от поминутно крестящейся Марьяши, шепчущей «На все воля Божия» и «Господь милостив!»
Яков пытался организовать уход на дому. Авель настаивал, что больных надо перевозить в больницу. Внезапно объявился Лафар с пакетиком инжира, заваривать от кашля. С собой привел француза, военного врача из госпиталя экспедиционных войск. Тот сказал, что с болезнью знаком уже порядочно, она ничем не лечится и надо никого не слушать, а просто стараться уменьшить отек в легких. Лимонный сок с имбирем и медом. Ингаляции мятным эфирным маслом или эвкалиптовым листом. И пить, пить, пить – акациевый цвет заваривать и пить с медом, как чай. Посуду и белье дезинфицировать карболкой. Контактировать в перчатках и маске. Проветривать, несмотря на холод. Обещал прислать грамотную сиделку и уехал. Марьяше дали денег, велели без лимонов не возвращаться. А Жорж неожиданно остался помогать, просил постелить в гостиной. Заразы он не боялся, успел еще в прошлом году переболеть. Яков поражался, как легко он со всем управляется.
Приходилось разрываться между делом и лазаретом. К британскому консулу Авель ходил как на работу, но тот ничего не мог, не получив инструкций из Лондона. Объявилось несколько посредников, в том числе военный агент Петреску, какой-то насквозь фальшивый грек и некто Тумим, имеющий отношение к Красному Кресту и датчанам – все желали получить вперед. Веры им не было никакой, но с каждым приходилось встречаться, отрабатывать. Румын предлагал паспорта по тридцать тысяч за штуку, на вид совсем как настоящие, но зачем им, скажите на милость, в Палестине румынские паспорта? Тем более при уже готовых французских бумажках, из-за которых они поссорились? Время шло, результата не было. Яков не скрывал, что знает из-за кого. Авель от этого еще больше злился.
По-прежнему все держали у Фейгельсона в книжном. Они как раз выходили, проверив в чулане два саквояжа – с деньгами и драгоценностями. Авель спросил:
– Глянь, это не твой приятель стоит? Вертлявый такой. Из французского штаба.
– Где?
– Да вон, в подворотне напротив. С еще каким-то типом.
– Я только одного и вижу.
– Так он сразу отвернулся и во двор зашел.
– Ну не знаю, не думаю. Если бы он нас заметил, он бы наверняка поздоровался.
– Что-то мне неуютно. Зря мы сюда так часто таскаемся, входим-выходим. Надо бы все вообще перенести в другое место.
– Брось, ну что ты всполошился? Ну зашли в книжную лавку два интеллигентных молодых человека, вышли через полчаса с покупкой – большое дело. И кто там в чулане найдет? Как, по запаху? Это ж надо быть сыскной ищейкой Трефом, а Треф в Москве жуликов ловит.
– Все равно. Твой француз, этот альфонс Ржевский, за которым еще неизвестно кто стоял, парни из боевой дружины, Япончик со своей хеврой. То, что мы больше миллиона на палестинский проект собрали, всей Одессе известно. А еще ты засветился с этим консулом, отдал ему сто тысяч за липу.
Якова подмывало напомнить, что про собранные средства известно не только французам или Япончику, но и всем сионистам, с которыми Авель базарил. Но тут был случай, когда брат закусил удила, лучше не связываться. Яков только и сказал, что раз неуютно, надо бумаги в книжном оставить, а ценности перевезти на фонтанную дачу, там есть, где спрятать. Или в дом забрать – все равно он ночует с больными, пару дней может вообще не выходить.
Авель подумал и сказал: «Ладно, хорошо. Одна ночь».
Температура вроде немного спала, но кровохарканье продолжалось; сиделка, сама переболевшая этой дрянью, говорила, что надеяться можно, но уверенно рассчитывать на хороший исход пока рано.
Все же это позволяло чуток расслабиться. По крайней мере, была уверенность, что делается все, что в их силах. И хотя Марьяша так и не вернулась с лимонами, неожиданно выручил Авель, привез. По квартире ходил надутый, ни слова не сказав, заглянул в комнату к теткам, прошел в спальню посмотреть на мать, коротко переговорил с сиделкой – фельдмаршал Авель! Сказал, что едет на Анатру, лимонов завтра еще привезет, а потом, раз уж больных можно оставить с сиделкой, они вместе съездят на Фонтаны. Перевезут то, о чем говорили. Жоржа игнорировал, будто того в квартире и не было вовсе.
Ушел.
Яков проверил, сиделка дремала в своем кресле. Больные, напившись отвара со снотворным, притихли, дышали ровно. Он ушел от них на кухню, налил себе и Лафару рому, принес папирос.
Со стороны брата так себя вести было, конечно, свинством.
Но Жорж не обиделся, сказал, что сейчас не об Авеле надо думать, а о судьбе революции. А Авель все поймет, размолвки и ссоры случаются между близкими, они еще помирятся, просто должно пройти время. А вот для спасения революции времени совсем не осталось. Потому что на днях должен собираться Совет Антанты, на котором, если ничего не предпринять, верх возьмут сторонники расширения интервенции. И в планах у них мобилизация всего черносотенного отребья, формирование из него новых армий, снабжение их оружием, оставшимся от войны. При этом оплачивать услуги по свержению советской власти дураков нет. Деньги они предложат добровольцам добывать по своему усмотрению – это значит, через погром. Громить будут тех, кто, по их мнению, в ответе за революцию. И массовые погромы прокатятся по всей стране, причем такой испепеляющей силы, что никакая чума или испанка с ними рядом не стояли.
Пока войска Антанты занимают Одессу, у них остается плацдарм для совместного наступления с поляками и деникинцами. Красные удержатся, если смогут бить врагов поодиночке, а если те навалятся все разом – революции конец. Это значит, республика в смертельной опасности. Найдут какого-нибудь недобитка из Романовых, посадят на трон, вернут старые порядки, даже хуже, чем раньше, потому что отомстить захотят.
Так вот, сейчас есть возможность убрать интервентов из Одессы раз и навсегда. Убрать без восстания и крови. Французские штабные требуют миллион, чтобы продавить решение об эвакуации через верховное начальство. Миллион франков, и через неделю они очистят город. Мне сообщили, у подполья таких денег нет, курьер из Москвы испарился. А все должно решиться в ближайшие дни.
– Яков, только ты сейчас можешь помочь. Это огромная жертва на алтарь революции, понимаю, но я не могу найти никого, кроме тебя.
– Жорж, знаешь, мы на другое собрали. На Палестину. Не я один решаю. А Авель будет категорически против.
– Прости, я считал, что экспроприациями заведовал ты. Ты собрал команду. Ты жизнью рисковал. Почему ты не можешь решать? Ваши отношения меня не касаются, но странно как-то…
– Жорж, ну пойми, вот так…
– Подожди, подожди, я не успел сказать. Сейчас все равно нет ни одного подходящего судна – корабли уже зафрахтованы или арестованы администрацией. Списки переселенцев у вас тоже еще не готовы. А я гарантирую от лица Одесского ревкома, что как только мы берем город, все вам будет компенсировано. Советская власть не станет чинить препятствий никому из тех, кто желает уехать. Дайте нам пару недель, а потом берите любой свободный пароход, грузитесь и валяйте. Пропуска от французов, естественно, остаются в силе. Мы еще оружием поделимся, если надо, дадим палатки, армейские припасы, все. Яков, товарищ мой дорогой, деньги нужны на две, максимум три недели. И ты сможешь спасти революцию. А потом вернешься к вашим планам, если захочешь.
Чертовски не хотелось объясняться с братом насчет суммы, одолженной Жоржу для спасения революции, поэтому он решил изложить все в письме. На бумаге проще договорить до конца, без риска скатиться в ссору с руганью и криком, да и аргументы в пользу его решения выглядели более убедительными.
Он писал:
«Брат, не удивляйся, мне пришлось позаимствовать камней на довольно крупную сумму, примерно на миллион франков. Дело было очень, очень срочное, так что никакой возможности обсудить это с тобой не оставалось.
Сейчас я все объясню.
Эта сумма нужна для того, чтобы французы убрались из Одессы. Штабное начальство за взятку объявит эвакуацию и власть перейдет к Совету. Я имею гарантию, что деньги будут нам возвращены. Считай это нашей жертвой на алтарь революции. Которая подвергается смертельной опасности, пока интервенты в Одессе готовы вместе с добровольческой армией открыть новый фронт против республики. Если красные падут, повсюду прокатятся страшнейшие погромы – черносотенцы захотят поквитаться, заодно набив карманы еврейским золотом. Так что выданная сумма – еще и выкуп за непролитые слезы и кровь нашего народа. Для меня это не менее важно, чем эмиграция нескольких сот человек в Эрец-Исраэль.
Не сердись и пойми. Я уважаю твое мнение, ценю все, что ты сделал, и не стал бы действовать вопреки, если бы не крайняя срочность. Теперь, когда сумма передана по назначению, французское командование должно со дня на день объявить об эвакуации. Нам надо всего лишь немного подождать».
Даже три раза перечитав, Авель не мог поверить, что это произошло. Все было совершенно ясно, но осознание пока плескалось поверху, не доходя до донышка. Он спрашивал себя, как жить, если брат твой такой идиот, что любой проходимец может обвести его вокруг пальца. Вот как? Он же все ему объяснил, еще когда брат, блея от счастья, прибежал хвастаться этими липовыми пропусками.
Он теперь не понимал, как дальше. Было столько больших, знаменитых людей – все они с ним разговаривали, интересовались его мнением, сами делились заветным – очевидно не потому, что он так хорош, а потому, что его принимали, как папиного продолжателя, человека дела. Человека, который может для дела достать миллион. Человека, на слово которого можно положиться. Подумать страшно, как теперь после всего он посмотрит в глаза Перемену, Альтману или Рутенбергу. Почему, спрашивал он себя, почему все, чем он жил весь год, так легко оказалось перечеркнуть – походя, в одну минуту. Что он сделал не так? Не отдал фирман Сионистскому комитету? Не уехал с Френкелем в Стамбул? Не убил Лафара, едва в первый раз о нем услышал? Да он бы и убил, но кто же мог знать?
У него горело лицо, он упирался лбом в стекло, чтобы унять жар. Там, за окном был темный бульвар с редкими тусклыми фонарями, тянулись тени, где-то за линией горизонта пробегал по небу тоненький дрожащий луч маяка. Он чувствовал толчки, как перед тошнотой, духовной рвотой. Когда раздирается что-то и не может разодраться, и все-таки рвется. Брат втерся между ним и его мечтой, как гадюка.
Яков неслышно провернул ключ в замке, приоткрыл дверь – в коридоре было темно, только у больных слабая полоска света тянулась вдоль порога. Он разулся, осторожно прошел к кабинету, скользя в носках по натертому полу. Авель стоял перед окном, смотрел в темноту. По спине его было понятно, что записку он прочитал. Яков выдохнул, сглотнул. Всю дорогу он собирался добавить еще что-то чрезвычайно важное, но теперь забыл что.
Авель сказал, не поворачиваясь:
– Знаешь, ты просто предатель! Вероломный самовлюбленный тупой идиот. Ты все ухитрился пустить на ветер, все коту под хвост. Все, о чем мечтали. Лучше бы я с тобой вообще не связывался, подонок!
– Не ори!
Яков чуть не заплакал. Никто, никогда, ни за что его так не обзывал!
– Не ори? – сказал шепотом Авель. – Ты мне имеешь наглость отвечать «не ори»? Да чтоб ты сдох, сволочь! Я тебя пристрелю сейчас!
– Сам сволочь! Давай стреляй! В брата стреляй! Это вот то, что ты лучше всего умеешь! Скальпы собирать! Перебей народу больше, чем испанка, ты, стрелок!
Брат крутанулся на пятке, обернулся – с пистолетом в руке. Лицо закаменело, как в тире, зрачки сузились. Ужасно было это видеть, конечно.
– Пулю на тебя жалко тратить!
Яков расхохотался.
Авель прицелился в трясущееся глумливое кривляющееся лицо и выскочил за порог, бабахнув дверью.
По лестнице скатился с эхом бухнувшей двери в ушах. Перед ним был ночной бульвар с еще голыми платанами, тускловатыми отсветами редких далеких огоньков. За бульваром раскинулось море. Его не было видно, но оттуда, где оно было, тянуло запахом кораблей, пеной и йодом. Теперь, когда с братом было уже не поправить, оставалось одно – отправиться во дворец, потребовать все назад. Если откажутся, застрелить одного, другого, стрелять, пока хватит патронов или пока не отдадут. Потом к Фейгельсону за документами. И к Викелосам – у Ставроса наготове баркас. Еще на Анатру, прощаться с Жуками. Жаль, что Ривка уехала в Астрахань, она бы ему пригодилась в Палестине. Но ей можно дать телеграмму. А что? Логично.
На улице почему-то было ужасно холодно. Он обхватил себя руками и, хотя собирался начать с Воронцовского дворца, повернул в другую сторону, к книжному магазину. В переулках света не было нигде, лишь иногда в щель между ставнями пробивался острый, как шило, лучик.
Разумеется, у Фейгельсона было закрыто. Авель порадовался, что верно все угадал и заколотил в дверь. Никто не отзывался. Кто ж откроет, когда боятся грабителей? Логично. Он достал пистолет, прижал дуло к замку и стал жать на курок. Пули с визгом ударили по металлу, руку отбросило назад отдачей. Хотя дверь не открылась, он чувствовал, что попал. Внутри магазина что-то упало, дико заорал кот, заметались шаги. Он еще раз выстрелил, теперь по ставням. «Кто там? – раздался дребезжащий голос. – Уходите, тут нет никого». – «Фейгельсон, открывайте! Открывайте, не то я высажу дверь!» – «Не надо высаживать дверь, здесь книжная лавка, у нас нет ничего такого, что может вас интересовать». – «Я знаю. Откройте, Давид Яковлевич, это Голубов». – «Какой Голубов? Не знаю никакой Голубов!» – «Откройте немедленно, это Авель Голубов!» – «А где ваш брат?» – «Вам-то что, это не ваше дело!» – «Вот и идите отсюда! Идите. Приходите утром, если хотите, а сейчас идите. Соседи уже позвали полицию, они уже сюда едут, уходите прочь!»
Он пошел, решив зайти утром, когда достанет патронов. Было совсем темно. От стрельбы у него разболелась голова. Он шел в соответствии с планом, четко, по делу. Было нормально, только очень холодно. Он шагал по ночному городу, обнимая себя руками, с разряженным люгером за поясом брюк.
Где-то на улице какие-то люди жгли костер, он остановился погреться. Быстро стало тепло, но он заметил, что пальцы успели посинеть от холода. Очень хотелось пить, несколько раз он спрашивал воды или кваса, но от него все шарахались почему-то. Пожалуй, он съел бы немного снега, но где ж в Одессе можно найти в такое время снег? И потом, городской снег очень грязный, это знает любой медицинский работник. Тут, кстати, и Дора могла бы помочь. Надо было сразу идти к ней, а не бегать по улицам. Он все-таки поел снега, но облегчения это не принесло. Наоборот, снег оказался теплый. Тут его, кажется, вырвало, а может быть, нет. Он сидел на снегу, и кто-то держал его за плечи, потому что он падал. Наконец его перестали держать, он прилег, с наслаждением вытянув ноги. Потом захотели забрать пистолет, но он вцепился и не отдавал. Вдруг появился откуда-то Фейгельсон и стал бросать на него сверху смятые бумаги из папиного сундука. Это был уже бред, и он прекрасно понимал, что это бред, поэтому все время смеялся…
Пистолет опять потянули. Женский голос сказал:
– Не отдает. Видите, синюшный какой.
И мужской:
– Испанка, без вариантов. Мы его, конечно, заберем, но при такой синюхе… Ладно, не на улице же оставлять. Так тогда с пистолетом и кладите.
Как бы там ни было, он не умер.
Наоборот, он оказался жив.
Однажды он открыл глаза и хотел вскочить, вспомнив, что оставил незакрытой дверь в магазин Фейгельсона… Чья-то рука его удержала. Лицо в марлевой повязке приблизилось к нему и стало выговаривать слова, значение которых он вроде понимал, но не улавливал смысла. Потом сообразил: а ведь такое уже было однажды. Он вот так же очнулся и вспоминал, как стрелял в царя, пока Арсений не объяснил, что он не попал, и царя скинули. Теперь он пытался вспомнить, в кого стрелял на этот раз. Что-то ведь было до и что-то происходило после. Вот, кстати, это ведь Арсений на него смотрит, шевелит губами под маской – сейчас он его спросит и все разъяснится.
Но сказать ничего не получалось от слабости, поэтому он просто заплакал, а поплакав, уснул.
И вдруг оказался на краю дороги, одетый в чью-то чужую шинель. Вернее, шинель была не надета, а только наброшена криво на плечи, и под шинелью, он потрогал, было белье. Наверно от этого было так холодно. Он стоял и мерз. Вокруг было поле со старой кукурузной стерней, редкие кусты на горизонте. Становилось темно. Он решил, что надо куда-то двигаться, потому что было холодно, шинель, наброшенная поверх белья, совершенно не грела. Он пошел по дороге.
Сделав несколько шагов и посмотрев вниз, увидел, что не только не одет, но и разут. Его ноги в носках ступали по щебенке, мокрой от весенней распутицы. Из чего следовало, во-первых, что он где-то недалеко от города, а во-вторых, что наступила весна, но не та, когда все расцветает и пахнет, а предварительная, когда снег уже стаял, но дневного тепла еще не хватает на прогрев замороженной зимой земли.
Откуда-то сзади донесся шум мотора. Он оглянулся. Из-за поворота показался грузовик. Он поднял руку, грузовик остановился. В кабине уже сидел один пассажир. Шофер, перегнувшись через него, открыл дверцу.
– Тебе куда?
Он не был уверен, но ответил первое, что пришло в голову:
– В город.
– В город, говоришь? В какой город? Городов-то сейчас много развелось. Есть Вилково, есть Бирзула, а есть Балта, – шофер хохотнул. – Верно, Никита?
Пассажир молчал. Он даже не повернулся, когда дверь рядом с ним открылась, продолжал так же неподвижно, как раньше, смотреть на дорогу перед собой.
– А вы куда?
– Мы-то? Мы в Одессу.
– Так и мне в Одессу.
– Ну так бы и говорил, что в Одессу, – сказал веселый шофер, – а то в город! В Одессу – давай залезай. Верно, Никита?
Никита молчал по-прежнему. Лица его не было видно из-под надвинутого капюшона.
– А где ж я помещусь? – спросил Авель.
– А в кузове поместишься, – засмеялся шофер, – если не побрезгуешь конечно. Там вообще-то трупик у нас, уж не обессудь, но место еще есть, он сухощавый.
Авель, придерживая, чтоб не свалилась, шинель, полез в кузов.
Там действительно лежал труп поперек. В серых брюках, ботинках на пуговках и белой фрачной рубашке, сверху, у шеи, пропитанной кровью. Голову закрывал парусиновый почтовый мешок, тоже подмокший. Дернувшись и стрельнув дымом, грузовик тронулся. Ботинки на пуговках, такие же, как у брата. Почти совсем стемнело, но Авель все же приподнял мешок, чтобы увидеть лицо. От него почти ничего не осталось, вместо лица был черно-бурый фарш с торчащими осколками костей. Но все же сбоку, там, где краешек брови, висок и ухо, можно было разобрать. Авель потрогал, провел пальцами вниз по липкой от крови шее. Нашел знакомую двойную родинку рядом с ключицей. Машина въехала в колдобину, кузов тряхнуло, труп съехал в сторону, открылась подвернутая рука с пижонским железным кольцом на пальце. Это награждали друг друга поэты в Зеленой лампе – премия в честь какого-то типа, имени которого Авель не помнил. Измазанные грязью ботинки на пуговках, крепкая темно-вишневая блестящая английская кожа. Брат был фактически без головы, и от этого его было легко перепутать с каким-нибудь посторонним трупом. Было удивительно, что разворочено именно лицо, то есть пули вошли сзади, со стороны затылка. Потому что Авель никому не стрелял в затылок. Он даже в спину никогда не стрелял.
Авель снял шинель и укутал брата. Машину трясло. Он и так-то замерз, а теперь стало еще холоднее.
В следующий раз, когда он проснулся, Арсений был не один, а с Дорой. Дора дала что-то горькое, отчего сильнейшим образом захотелось пить. Он только показал губами, а Жук уже подал поилку, и пока он пил залпом, громко глотая и давясь от жадности, сморщился и сказал:
– Ты что же это, моншер, а? Что ж ты такое творишь, собака? Умирать вздумал?
Авель хотел сказать, что вовсе не собирался умирать – напротив, но только и мог что опять заплакать, теперь от радости.
– А Флейш где? – прошептал, чувствуя, как слезы затекают в рот. – Яков? Он тут?
Дора хотела что-то сказать, но Жук вдруг закрыл ему рот ладонью, а другой рукой вытер марлевой салфеткой лицо и нос.
– Лежи, милый, смирно. Тебе нельзя волноваться. Лучше сосредоточься на том, чтобы скорее поправиться. А то черт тебя знает, ты же не первый раз у меня на руках умираешь, вдруг скажешь лишнее – и готов, поминай, как звали. Это ж тогда совсем глупо будет.
Яков видел совершенно точно – брат уже начал стрелять, палец давил на спусковой крючок, глаза сузились, но что-то случилось в последнюю секунду, он выскочил и исчез в темноте. А Яков потом всю ночь просидел на кухне. По крайней мере мать и тетки ничего не слышали и спали хорошо, без приступов кашля. Утром он проверил бумажку, где сиделка записывала температуру. Прошелся по шкафам, нашел лимоны в корзиночке, допил оставленный холодный чай. Заглянул к больным. Сиделка храпела за ширмой. Яков оставил деньги на полке комода, придавил стаканом. Если не кутить у Фанкони, должно было хватить на пару недель.
Что бы этот псих ни орал, как бы ни хватался за свои пистолеты, было очевидно, что и бумаги, и то, что осталось из денег, надо срочно забирать и перекладывать. Куда? Да хоть бы и на базу, на Фонтанную дачу. Там, во-первых, постоянно дежурят ребята и авто с пулеметами, а во-вторых, в гараже есть смотровая яма с железным ящиком для инструментов – туда и сложить. На крышку сундука поставить банки с краской, ведро с кистями, обтирочную ветошь, загнать поверх неисправный «рено», будто на ремонт, – никому и в голову не придет искать, если что.
Он достал портфель и саквояж с деньгами, быстро сбежал по ступенькам вниз. Извозчик на резиновом ходу, штейгер, как нарочно стоял у подъезда. Яков сговорился за полсотни. Уже вовсю наступило утро, но штейгер соглашался только на ночной тариф, причем половину запросил вперед. Вопиющая наглость, просто недосуг было спорить. Но лошадь была хорошая, и в коляске чисто. Он сел и поехал. Когда брат оказался неблагодарной сволочью, и не за такие деньги поедешь.
День только начинался, а на бульваре оркестр уже играл Преображенский марш. Добровольческие части, усиленные прибывшей накануне греческой бригадой, покидали город, уходили туда, откуда все настойчивее и тверже доносились пушечные удары. Еще с середины марта город был обречен. Этого могли не замечать только пьяные или слепые. Однако этому никто не верил. Яков знал, что теперь, когда необходимая сумма передана по назначению, объявление эвакуации могло последовать в любой ближайший день. И не было никаких гарантий, что эти маршевые роты, мимо которых он проезжал, вообще доберутся до позиций, успеют хотя бы окопаться перед атакой красных.
У Бессарабки в хвост к ним пристроилась пролетка с военными. Штейгер оглянулся и внезапно встал. Яков даже не успел сообразить, что, собственно, происходит, как двое вскочили на подножки, схватили за руки, стукнули в нос, запрокинули голову, заткнули рот и обмотали тряпкой. Все за пару секунд. Они обсели его с боков, сдавив крепкими плечами, лихач погнал по улицам.
Потом остановились. Загремели ключи и засовы. Его протащили куда-то, втолкнули в затхлый махорочный воздух. Дверь захлопнули. Он первым делом высвободил лицо и заморгал, привыкая к свету. Напротив, у стола, сидел человек в офицерском кителе, при крестах и золотых погонах, но с изжеванным штатским лицом, с фараонской бородкой. Он тщательно протирал очки голубым платочком – дышал на стекло, тер, смотрел на просвет, протирал снова.
Наконец сказал:
– Я Орлов[79], начальник контрразведки Добровольческой армии Одесского района. Слыхали? Вижу, что слыхали. А вы – Голубов Яков, по прозвищу «Флейш» – бомбист, анархист, уголовный преступник. Встали на путь преступлений еще в пятнадцатом году в городе Минске тринадцати лет от роду. Продолжили карьеру в Могилеве – дело об убийстве жидовки Шалевич и так называемых «шаббатных грабежах». Участвовали в подготовке террористического акта против помазанника, ныне покойного Государя и его августейшего семейства. Не удивляйтесь. Я сам в то время состоял при Ставке, следователем по важнейшим делам, но вот – не сложилось лично познакомиться. Ну-с, а в Одессе вы прославились многочисленными экспроприациями, в том числе с человеческими жертвами. И нет во всем мире суда, Голубов, который не приговорил бы вас к строжайшей мере наказания. Ясно излагаю?
Хорошо-с. Не желаете ли присесть? Вот сюда к столу.
Голубов, виселицу вы себе давно обеспечили, но я вас не для того пригласил, чтобы говорить о таких скучных материях. Ваша уголовная деятельность – она, так сказать, в компетенции гражданских властей. А нас в контрразведке интересует только одно – где Лафар? Он ведь ваш теснейший приятель? Всю последнюю неделю у вас дома ночевал на Приморском? Мы, к сожалению, не успели прореагировать, были заняты арестами комиссаров и пропагандистов.
Итак, еще раз, где Лафар? Вы, конечно, можете молчать, но нежелание помочь чревато для вас значительными неудобствами. Поручик Фроловский, объясните Голубову насчет неудобства. Сейчас вам, Голубов, объяснят. И покорнейше прошу с показаниями не затягивать, поскольку нам, уж поверьте, дорога каждая минута.
Дальше началось сплошное мучение.
Его били, поддергивали за руки к потолку, обливали водой, снова били.
Он бы, наверное, все им рассказал, но не имел понятия, где искать Лафара. Пытался объяснить, что Жорж, которого они так страстно ищут, не просто так себе подпольщик, а официальное лицо, переводчик французского штаба, и что искать его уместно там, где начальник этого штаба Фредамбер, или командующий генерал д’Ансельм, или другие штабисты. Но когда он пытался это объяснить, получалось только хуже – они тогда вообще сатанели и били так, что он блевал и мочился кровью.
И это продолжалось три дня. На второй день его спрашивали уже не про Лафара, а про бриллианты. Но и про бриллианты он мог сказать только то, что уже говорил про Лафара. Бриллианты там, где Фредамбер. Спрашивайте французов. А у него бриллианты были да сплыли, принесены в жертву на алтарь революции. Временами, когда в голове вырубался свет, на белом экране появлялось изображение – Авель с черными дулами зрачков на окаменевшем лице; потом пленка прокручивалась обратно, изображение оживало, подергивалось, и брат, смешно подпрыгивая, удалялся задом наперед – тогда он начинал смеяться. Напоследок его сволокли в камеру и оставили подыхать на мокрой соломе с другими доходягами.
Будто забыли.
Жертва Якова на алтарь Революции была принята благосклонно – второго апреля полковник Фредамбер издал приказ об эвакуации, отводя на все про все трое суток. Пока шло выяснение обстоятельств, пока стрекотали панически телеграфы, эвакуация приняла такие масштабы, что ее уже невозможно было остановить.
После бессмысленных, но изнурительных переговоров французское командование передало власть внепартийному городскому Совету, и уже пятого апреля Воронцовский дворец занимал Одесский Ревком. На рабочих окраинах верховодили отряды дружинников, бандиты вчистую обносили еще уцелевшие кое-где богатые дома, магазины и склады, толпы обывателей давились в очередях уже не за хлебом, а за питьевой водой. Все, кто успел обзавестись оружием, сатанели от безнаказанности, дурного куража и пьянства. Командующий гарнизоном генерал Бискупский[80] еще пытался восстанавливать порядок, но отводимые с фронта войска не имели ни малейшего желания драться неизвестно с кем неизвестно за что. В городе наступил хаос.
И что-то невообразимое творилось в порту. Пароходы коптили небо, скрипели сходнями, теснясь у причалов, терли кранцами осклизлые стенки. Множество до верху груженых баркасов, шаланд и паромов сновало между берегом и внешним рейдом. Французы, итальянцы и греки грузились на свои суда в относительном порядке, колоннами, но им вослед бушевала толпа, еле сдерживаемая военными патрулями. Обезумевшие гражданские отказывались соблюдать хоть какой-то порядок, не слушались угроз, не реагировали на выстрелы, метались, топтали ногами, давили друг друга. Все проходы загромоздили брошенные автомобили, армейское снаряжение, металлический хлам, мебель, расплющенные чемоданы, свалившийся с подвод домашний скарб, грязное тряпье, бочки, бутылки, ящики с разошедшимися досками, из которых сыпались на грязный бетон консервы, медикаменты, патроны. Отряды трофейщиков копошились среди этих терриконов, отбирали ценное, переругивались, дрались из-за добычи, тащили к себе на возы баграми и голыми руками, в них стреляли, они отвечали.
Все три дня сквозь заслоны продолжали просачиваться военные и штатские, не терявшие надежду поместиться каким-нибудь образом на суда. С разных сторон уже постреливали красные. Визжали лошади, трещали телеги, валились корзины, сундуки, узлы, вчерашние кавалеры, матерясь, отпихивались локтями, дамы истерично рыдали, хныкали дети.
– Господа, господа, – шумели у сходней, – вот разрешение, пропустите с ребенком! – Осади, не видишь очередь! – Но тут написано – карт-бланш на три персоны! Нет, подождите, как это, где печать? – Мы все сторонники порядка терпеливо ждем, но это издевательство над личностью… – Сказано вам – назад! – Я кровь проливал на фронтах, а вы спекулянтов пускаете с корзинами по десять пудов… – Паспорта, паспорта предъявляйте… – И сама больная, и ноги больные… Куда на штык прешь, сволочь!
Утром шестого апреля, когда последние суда еще отваливали от берегов Одессы, в город триумфально вошел атаман Григорьев[81], присягнувший на верность советской власти. Население высыпало на улицу, чтобы увидеть неисчислимую победоносную рать. Но ко всеобщему изумлению оказалось, что армия красных не превышает трех тысяч человек, конных и пеших. В измызганных папахах и рваных зипунах, на неубранных низкорослых лошадках атаманцы поражали несоответствием тому воинскому великолепию, которым ослепляла взоры исчезнувшая за горизонтом французско-греческая армада.
Полковник Анри как порядочный человек, хоть сам и не заехал, все же озаботился, прислал своего лейтенанта Луи Бешампа – с разрешением на выезд и предложением помощи в сборах. Но успеть все надо было до завтрашнего утра, категорически. А назавтра, не позднее полудня, следовало уже ждать очереди на пароход. Но помилуйте, она не могла к полудню! Как это вообще возможно – собираться в иную жизнь за двенадцать часов. Послушайте, пыталась она объяснить лейтенанту, – я же не одна, со мной Берточка, Клара, мальчики! Я их не видела больше недели, понятия не имею, где и как искать. Согласитесь, ведь мать не может бросить своих детей? Да я и сама еще плоха после испанки. Нет, извините, дорогой мой, я бы рада, но не могу. Неужели нельзя задержать эту вашу эвакуацию хотя бы на несколько дней? Нам не нужен огромный пароход с каютами-люкс, пусть это будет всего один совсем маленький кораблик…
Лейтенант Бешамп козырнул и откланялся. У него в городе было полно еще дел, требующих неусыпного внимания.
Едва придя в себя, Авель решил, что по дороге к Фейгельсону побывает у матери. Последний раз ее видел, когда привез лимоны и нашел письмо. Он спустил ноги с постели и мелкими жалкими шажками поплелся к выходу. Но оказалось, что не может даже до уборной добраться самостоятельно, не то что ехать на Приморский. Сам от жалости к себе чуть не заплакал. Стоял перед дверью такой дохлый, что, казалось, любой порыв ветра сдует с ног. На его счастье, доктор разрешил звонить из ординаторской. Только предупредил, что в городе творится черт-те что и некоторые телефоны вообще перестали работать.
У матери пока работало, повезло. И там, слава богу, все оказались живы.
На вопрос, как они справлялись и как сейчас дела, мама ответила:
– Знаешь, мы-то с Бертой и Кларочкой стали потихонечку поправляться, но вот Яшенька у нас пропал. Его уже больше двух недель никто не видел. И этого друга его, французского графа, тоже. Знаешь, Авель, чего я боюсь? Я боюсь, что Яшенька и этот граф состоят в гомосексуальной связи!
Ну вот такая она была – хоть плачь, хоть смейся.
Про себя он ей правда не говорил, что болен. Но, возможно, если бы сказал, она бы не обратила внимания. Ее больше тревожило, что из-за болезни стал пропадать голос. Сказала, что самое главное сейчас – достать свежих яиц. Рассказала, какие упражнения надо делать, чтобы окрепли связки. Еще сказала, что не только Яшеньки, Марьяши тоже нет – как ушла тогда, так и пропала. Должно быть, заболела и где-то на улице умерла. Не то что стирку устроить, на рынок сходить некому. Правда очень помог Котовский. Узнал о том, что они всеми оставлены в своем несчастье, сразу привез продуктов, сиделке заплатил. Не побоялся, хотя, говорят, его полицейские и контрразведка очень искали. И еще два раза заезжал, один раз с доктором и лукошком яиц, а один раз так.
Авель сказал, что и сам чуть-чуть прихворнул, но заедет, как только поправится. И пусть она не волнуется, он всего привезет.
Якова забыли, бросив на мокрой соломе, в темноте, но однажды за поворотом коридора бухнуло раз, другой, послышались ругань, топот ног, лязг металла и звон, хлестанул и заметался эхом винтовочный выстрел. Кто мог – испугался, что это пришли убивать или дальше мучить, но это, наоборот, пришли их освобождать. Яков узнал голоса своих: Ицик, Васька, Сеня-Дыня… Партия минималистов Больших и Малых Фонтанов! Его трясли, тормошили и гладили по лицу. Смеялись. Флейш, Флейш! От неловкости, что они трогают его – такого избитого, вонючего, в изгаженной блевотиной и дерьмом одежде, – он стал отбиваться, но его подняли, потащили; черт-те два отобьешься от его ребят. За углом в караульной что-то жарилось на открытом огне, догорало. Он спросил, что это? Не беспокойся, Флейш, это мы свиней палим, щетину жжем. Он уже понял – караулку закидали гранатами, плеснули бензина и подожгли. Горело жандармское мясо. Они выкатились на улицу. В глаза ударило нестерпимым солнечным светом. Рядом стоял грузовик, с борта свисал кумачовый флаг. В кузове клезмеры, три еврея в лапсердаках – барабан с тарелками, труба и скрипка – наяривали попеременно то «Хава нагилу», то «Варшавянку». Вокруг стояла небольшая толпа, махорочное облако растекалось над головами. Брусчатка была забрызгана витринным стеклом, клочьями соломы, подсолнечной лузгой, хрустела под ногами. Мимо не спеша протрюхал конный полувзвод, покосился, но не стал останавливаться. Якова подсадили, укутали тяжелым бараньим тулупом. Сеня крутанул ручку, двигатель зачихал, он полез в кабину с другой стороны. Надвинул с макушки на глаза очки-консервы. Сеня-шофер! Ицик тянулся снизу поцеловать перед тем, как повезут. Яков спросил:
– А что, Авеля никто не видел?
– Нет, Флейш. Мы всюду спрашивали, никто не видел.
– А Жорж Лафар?
– Штабной переводчик? Нет, тоже искали, его тоже нет. В газете писали, что арестован как агент Чека после тщательной слежки. Но если это он, и служил при штабе, так чего за ним следить? Наврали, наверное, как всегда.
Яков нигде не мог найти Лафара, поэтому за своим миллионом явился в Ревком. Вместе с Ициком и Сеней-Дыней, которые наотрез отказались пустить его одного. Товарища Калэ не было, и вообще никого из тех, кто мог бы ответить по существу – где его деньги и когда можно будет получить. Яков сначала спрашивал вежливо, но скоро стал так орать и ругаться, что его арестовали и хотели тут же на заднем дворе расстрелять. Особенно горячился припадочный Монька Эйнгорн, знакомый еще по январским боям с гайдамаками. Тогда он задирался, требуя, чтобы все добытые в Красном Кресте моторы были переданы дружине, Яков его послал, и вот теперь, став каким-то комиссарчиком при новой власти, Монька брызгал слюной и грозился его лично шлепнуть. Хорошо, что нашлись и холодные головы. «Расстрелять – дело простое, – сказал вышедший на шум пожилой ревкомовец. – Это за нами не заржавеет. Но лучше мы этих перцев сдадим куда следует, пусть чекисты покопаются, нет ли за ними контрреволюции. Пусть тогда сами и расстреливают».
И Якова отвели под конвоем на Екатерининскую.
Однако и там не расстреляли, а просто сдали под расписку коменданту, сунули в одиночку и оставили сидеть. Он будто повис между небом и землей – как ни дергайся, ни маши руками, вверх не взлетишь и на твердое не встанешь.
Первое, что Авель увидел, остывающий возле подъезда «роллс-ройс» кокетливого фиолетового цвета. В кабине дрых малый в шоферской куртке, с лицом, прикрытым платочком от мух. Рядом, прислонясь к машине, чистил ногти ножичком адъютант в голубой черкеске и малиновых чикчирах. Пара сопливых пацанов с открытыми ртами глазели на него не отрываясь. Всю картину можно было подписать саженными буквами – Котовцы.
Он подошел, поинтересовался:
– А что, Григорий Иванович скоро ли будут?
Шофер вместо храпа просто задышал, чуть колебля платочек дыханьем. Адъютант осмотрел Авеля с ног до обстриженной под ноль головы и лениво ответил:
– Григорий Иваныч у дамы-с. Вот отъебет и выйдет.
Магазин был закрыт и выглядел так, будто его никогда не открывали. Кто-то пытался разнести дверной замок, латунная накладка вокруг скважины для ключа была вся исклевана пулями. Авель позвонил, подергал, постучал – никакого ответа. Он зашел через арку во двор, там была еще одна дверь, ведущая на площадку между основным помещением и подвалом. Они ею никогда не пользовались – считалось, что это частный ход старика. Открылось неожиданно легко, он вошел, попытался нашарить выключатель на стене, хотя электричества, конечно, не было, да и не могло быть, чиркнул спичкой.
В лавке отвратительно пахло.
Ставни не пропускали света. Спичка за спичкой, спотыкаясь, оскальзываясь на книгах, выброшенных из шкафов, он обошел магазин, старательно проверяя за стеллажами. Обследовал контору и комнатку сзади, где старик ночевал и держал свое немудрящее хозяйство. Там тоже было все разгромлено, но пахло слабее, чем на лестнице. Спички уже кончались, когда Авель обнаружил грязную керосиновую лампу; к счастью, она зажглась. Тусклый огонек фитиля вселял надежду, что ему удастся выбраться из лабиринта книжных шкафов. Методично, проход за проходом, не пропуская ни одного угла. Макумазан. Копи царя Соломона.
Вот только пахло ужасно. Это была вонь, к которой невозможно привыкнуть, как ни старайся. Смрад, сводящий с ума.
Он вернулся к лестнице, немного подождал на площадке, стараясь продышаться, и все же спустился в подвал. Чахлый светлячок в его руке не справлялся с темнотой, лишь немного раздвигал ее в середине. Запах сделался совсем нестерпимым, сгустившись вокруг массивного вольтеровского кресла. Авель развернул лампу – и что-то с хриплым истошным воплем взорвалось, разлетелось орущими черными клочьями по углам.
Бедный старик! Он всегда опасался мышей и держал из-за этого лютых котов в своем книжном магазине. Бедный, бедный! Его привязали к креслу, пытали, замучили до смерти, а потом еще обезумевшие коты как минимум неделю обгладывали тело. Понятно из-за чего. Кто бы поверил, что он действительно не знает где и что искать. На вздутом багрово-синем пузыре с дырками вытекших глаз еще видны были обрывки сожженной бороды. Невозможно! Его не только жгли, ему ломали пальцы и резали ножом – коты не смогли бы наделать таких порезов. Бедный старик, у него оказалось слишком крепкое сердце. Он пустил их попользоваться своим чуланом, потому что дружил с папой, они часами могли обсуждать редкие книжки. А маленьких братьев Голубовых старик угощал нестерпимо приторным рахат-лукумом. Старик Фейгельсон, надо же!
Лампа стала мигать и потрескивать. Керосина оставалось на самом донышке. Авель, ни на что уже не надеясь, быстро осмотрел чулан. В схроне, естественно, оказалось пусто. Пропало все – деньги, драгоценности, документы. Больше не было турецкого фирмана и папки с надписью «Палестинский проект». Ничего не было! Лампа гасла. Все ушло в дым цвета сепии, как на старом дагерротипе.
В последнюю минуту, пока окончательно не погас свет, Авель пошарил под нижней полкой стеллажа, нащупал древний брезентовый ранец с залатанным пиджаком, дорожными ботинками и оружием, вытащил наружу. Хоть этот тайник оказался цел! По крайней мере, это снимало подозрения с брата. Яков не забыл бы прихватить ни кисет с камнями, отложенными на дорогу, ни маленький пистолет в кобуре, ни румынские паспорта.
Он выскочил в пустой нагретый солнцем двор, прислонился к стене, задышал. Старик не заслуживал, чтобы его вот так бросили в подвале с котами. Случись такое еще две недели назад, Авель бы в лепешку разбился, но не оставил Фейгельсона без миньяна и должных похорон. Но сейчас у него просто не было сил. Он и так еле держался на ногах, а надо было еще переобуться и разобраться, что делается дома на Приморском.
То, что Якова Голубова задержали, когда он явился в Воронцовский дворец, было неслыханной удачей. Но драгоценностей при нем не оказалось, и он наотрез отказывался отвечать, где их можно изъять в пользу советской власти. Парень нес вместо этого чушь о каком-то соглашении с агентом ВЧК Георгием Лафаром. Но оставался еще один брат, Авель, и возможно, дорогу к сокровищнице мог указать именно он. Поэтому третью ночь чекисты обшаривали сомнительные закоулки порта, следили за лодками, сторожили вокзал и трамвайные станции на Фонтанах. Была опасность, как бы оставшийся на свободе Голубов со своим миллионом не ушел в Румынию воздушным путем, поэтому несколько агентов ждали на заводе Анатры. Но заметили неожиданно у дома на Приморском, куда он уж точно не должен был возвращаться – ведь первым делом допросили дворника, и тот удостоверил, что да, некоторое время назад действительно выбыл из бельэтажа подходящий по приметам молодой человек. За домом установили надзор – и агентурный, и через телефонную станцию, но на то, что фигурант там появится, было мало надежды. Впрочем, дворника, как и телефонных барышень, обязали звонить, если заметят.
И вот сработало.
У подъезда ждали трое. Длинный человек с клочковатой бородкой вокруг белесого лица – весь с ног до головы в черной коже и с маузером в красной коробке, с ним два китайца в хаки и обмотках на тощих ногах, при винтовках с примкнутыми штыками.
Они стояли напротив цветущей мимозы у всех на виду, не прячась, но и не напоказ, просто стояли спокойно и терпеливо, как люди, ожидающие, например, трамвая. От них тем не менее тянуло тяжелым звериным запахом. Кажется, они еще и курили, потому что в лицо ему издали пахнуло острой махорочной вонью. Солнце, просачиваясь сквозь пушистую крону, пятнало их желтыми трепещущими бликами.
Авель, еле шевеля ватными ногами, почти уже дошел до входа в дом и даже на расстоянии как бы ощутил сопротивление дверной пружины, но тут чернокожаный сделал навстречу шаг и встал перед ним.
– Ваши документы, – спросил, страшновато улыбаясь, – Чего? А вот пройдемте с нами.
Его повели, не спросив даже имени, только велели не оборачиваться, выйти без шума на бульвар и идти к Екатерининской – не по тротуару, а посередине мостовой. Солдатские ботинки топали сзади по гранитной брусчатке. Встречные прохожие шарахались, отводили глаза, какая-то старушка, вглядевшись, перекрестилась. Они свернули, не доходя до памятника. Дюк был декорирован кумачом и похож на приказчика мануфактурной лавки, предлагающего отрез посетителям. Авель шел, превозмогая слабость в ногах, запинающейся походкой, отчего сзади, наверно, казалось, что он торопится сдать себя поскорей коменданту и спуститься в подвал. Чекисты шли за ним. Он обонял запах жарких немытых тел, запах кожи, наплечных ремней, оружейного масла и въевшейся пороховой гари. А ведь они его даже не обыскали, просто велели взять руки за спину и повели, как барашка. С их стороны это было неосмотрительно, мягко выражаясь. Он опять споткнулся.
– Эй, аккуратней давай, – посоветовал кожаный. – Не торопись. Успеешь.
– Шнурок развязался, – громко сказал Авель и, не спрашивая разрешения, опустился на корточки. Он был теперь в американских ботинках-першингах, взятых из тайника в книжном, с ремнями вокруг высоких берцев, нечего там было завязывать, но, пока чекисты соображали, что нечего, он уже вытаскивал из потайной кобуры маленький бельгийский баярд, падал и перекатывался для стрельбы на спину. Все трое стояли открыто, кожаный лапал кобуру, один из китайцев застыл, разинув рот, другой замахивался штыком – Авель застрелил его первым, за ним остальных, по две пули на каждого, потому что обойма баярда рассчитана на пять зарядов, плюс один в патроннике.
Потом он забрал у кожаного его маузер вместе с кобурой, сунул за пазуху и рысью, загребая ногами, потрусил в глубину квартала.
Вокруг Анатры шатались опасные люди. Некоторых из рабочих-анархистов можно было узнать в лицо. О других он догадывался. Авель пролез через дырку в заборе, укрылся между большущими ящиками с деталями самолетов. Надо было ждать темноты. От голода и усталости он то задремывал, то просыпался. Чувствовал себя так, будто целую вечность провел в дороге, но как добирался сюда от Екатерининской совершенно вылетело из головы. Где-то он, наверно, прятался эти несколько дней и как-то, наверно, питался, раз не подох, но где и как – он не мог вспомнить. Да и не хотел, если честно. Все что было нужно – дождаться темноты и выяснить, есть ли тут еще родные люди, или и до них уже успели добраться.
Он проснулся от шепота. Дернулся за пистолетом, но вовремя сообразил, что красные не шепчут. А ему именно шептали: «Голубов, это вы? Проснитесь, Голубов».
Авель развернулся в своей норе. Между ящиками сидел на корточках кто-то в военной форме, знакомое лицо. Прапорщик Нехорошев!
– Вы как тут?
– Красные арестовали, я от них сбежал.
– Я знаю, вы молодец. У нас только и разговоров, что пристрелили мерзавцев. Они тут все вчера перевернули, искали вас. Забрали вашего дядю, подполковника и Думенка. В ангарах и на летном поле посты. Рабочие зверями смотрят. Говорят, будут всех насильно записывать в свою авиацию и на фронт против Деникина, кто откажется – тому расстрел. Курить хотите?
– А можно? Дым не унюхают?
– Сюда никто не заходит, они возле ангаров трутся, ну и в цехах. Держите…
У Авеля от табака будто смерч в голове – насквозь продуло.
– Дядю из-за меня забрали?
– Да черт их разберет. Они ж не объявляют. Вас вот точно ищут, а остальных… При Муравьеве помните, как было? У кого мозолей нет на ладонях – в расход.
– Слушайте, Нехорошев, у вас нет ничего пожевать?
– С собой нет, но я схожу, найду что-нибудь и вернусь. Скоро стемнеет, только вам тут все равно опасно оставаться.
– Я бы ушел, но мне надо до квартиры добраться. Если Арсений арестован…
– Вы ему все равно ничем не поможете, только себя сдадите. Они же того и ждут, чтобы вы сами к ним на крючок попались, как на живца.
Папироса совсем догорела. Авель сказал:
– Не знаю я…
– Тут дело такое, Голубов. Лично я собрался к добровольцам лететь. Не желаю ждать, когда меня зарежут. Я свое отбоялся, да и унизительно, знаете ли. Хотите со мной? Вы ведь у них тоже в очереди на убой, даром что штатский.
– Думаете в Крым?
– Ну да, а куда еще? До Екатеринодара далеко, и я маршрута не знаю.
– До Крыма тоже далеко.
– Не-е, до Крыма нормально. Помните, у нас хотели приспособить несколько «анасалей» для дальней морской разведки? Так вот, один готовый стоит в седьмом ангаре, мы его с Теплициным осмотрели и полностью заправили. Шестьсот верст, на крейсерской скорости – пять часов полета. Взлетаем здесь, садимся в Симферополе, на Качинском аэродроме. И тю-тю, советская власть! Вот только придется в воздухе переключать топливопровод с одного бака на другой. Там надо кран перекрыть, такие муфточки с двух сторон, в принципе несложно. Но муторно. И расположено неудобно, придется расстегивать ремни и вставать на сидение, чтобы дотянуться. Я знаю, стрелок вы классный, а вот сможете ли управиться в полете с дополнительными баками? Там нежарко будет, прямо скажем, наверху, голыми пальцами работать. Как думаете, справитесь?
– Ну справлюсь, наверное. Во всяком случае, могу постараться.
– Да уж, придется постараться. Альтернатива простая, если не справитесь – навернемся в море и дело с концом. Или придется на вынужденную садиться, к каким-нибудь атаманам. Которые, понятно, нас с вами сразу кокнут, потому что я офицер, а вы иудей. Но Теплицин говорил, что в принципе несложно.
– А сам он где?
– Да он же одессит. Отправился позавчера семью проведать. Попрощаться и все такое. Твердо обещал вернуться и лететь. Но все сроки вышли, я думаю, напоролся на красных. Форма офицерская, с крестами – наотрез отказался снимать. Надо полагать, уже не дождаться мне Теплицина. Так что, Голубов, милости прошу, если решитесь. Только самое необходимое из багажа и надо потеплее одеться. Тут комбинезон остался Николашин, свитер. Человек вы опытный, сами понимаете. Кстати, у жилых корпусов пост они, кажется, сняли, но вы все равно поаккуратней. Жду вас до утра. Только не тяните, пожалуйста, а то кто-нибудь заинтересуется, чего это у нас аэроплан стоит наготове.
У Доры за занавеской колебался слабенький свет – горела свеча, не лампа. Там, возможно, кто-то его все-таки ждал, кроме нее. Проверять не хотелось. Авель сидел, прячась за сараем. Было тихо. Небо за горизонтом, над морем, начало розоветь. Он подобрал несколько камешков, бросил, попал в стекло. Еще бросил. Наконец, женщина подошла к окну, выглянула, приоткрыв створку. Сделала жест рукой – можно. Он в два скачка добрался до стены, подпрыгнул, ухватился за подоконник, перевалился в комнату. Она прижала его к себе, обхватив руками, – большая, мягкая, теплая со сна. Он еще не успел ничего спросить, как она сама сказала, что Арсений не арестован, его прячут Климовичи, прапорщик Нехорошев ошибся. Олега Алексеича, действительно, взяли, и подполковника тоже, а Сеня был в это время в мастерских и как-то задами ушел, рабочие-анархисты не выдали, хотя казалось бы… Из офицеров больше никого не задержали, но Авель в розыске; эти красные сидели тут безвылазно два дня, обыскивали, допрашивали соседей, угрожали. В ангарах и вокруг конторы у них выставлены посты. И не исключено, что еще заявятся утром. Сейчас она соберет ему что сможет из вещей, даст покушать. А дальше лучше из города прочь до поры до времени. И к Климовичам сейчас нельзя, Арсению она все про него сама передаст как увидит.
У Авеля будто камень с души свалился.
Раз Жук не в заложниках, выходило, он может лететь. А то он, пока ждал, все решал и не мог решить, идти ли ему сдаваться. Был готов, если Дора скажет, но так, чтобы самому… Он быстро покидал в сумку самое нужное из вещей, взял бутылку воды, хлеба с брынзой, крепко-крепко ее обнял и, стараясь не оглядываться, ушел.
Вылез в окно.
Еще не вполне рассвело, когда они с Нехорошевым спокойно, не выдавая себя, пошли к самолету. На поле никого не было. Пока прапорщик устраивался в кабине, Авель крутанул пропеллер один раз, другой, дождался, когда мотор, почихав, заработал ровно, выбил колодки из-под шасси. Пилот подвигал элеронами, проверяя тяги. Авель, подтянувшись, перевалился в кокпит. Самолет дернулся и покатился по полю. Перед ними по-прежнему никого не было, но вот сбоку, от ангаров авиашколы, кто-то бежал и кричал, размахивая руками. Было понятно, что треск мотора поднимет на ноги массу народа, не только часовых. Авель пытался развернуться в своем тесном кокпите. Комбинезон, надетый поверх одежды, сковывал движения, но он все же приладился к «льюису», установленному за кабиной, повел стволом. Самолет еще разбегался, подпрыгивая на неровностях поля. Теперь за ними гнались уже несколько человек, защелкали выстрелы. Авель, не стараясь попасть, ответил длинной очередью по дуге. Ни в кого не попал, но настроение подпортил, больше никто не стрелял. Самолет подпрыгнул в последний раз, и они взлетели.
Город быстро смещался назад и вниз, над морем вставало солнце, голубело небо, розовели облака. Авель развернулся, достал из-за пазухи чекистский маузер, дуло упер пилоту в основание шеи, между краешком шлема и воротником. Нехорошев дернул головой, попробовал обернуться. Вслед за рывком рукоятки самолет клюнул носом и закачал крыльями.
– Тихо, прапорщик, тихо, – заорал во все горло Авель. – Дергаться не надо, зла вам не хочу, просто разворачивайтесь над морем и берите курс на Констанцу! Оттуда до Севастополя полдня пути, я вам оплачу каюту первого класса, обещаю.
Пилот подвигал шеей, будто сзади у него зачесалось. Авель сильнее нажал стволом, свободной рукой похлопал по плечу. Нехорошев послушался, заложил вираж, самолет, накренившись, описал дугу и повернул обратно. Теперь море было уже не справа, а слева, откуда поднималось солнце, и еще некоторое время можно было разглядеть залитые солнцем улицы, крыши, бульвары, корабли, волноломы, причалы, Воронцовский маяк, Фонтаны и длинную желтую полоску пляжа вдоль зеленой воды.
В контрразведке били, а эти, в ЧК, расстреливали – неизвестно, что лучше. Но и тех, и других интересовало одно – куда делись бриллианты? Просто зло брало! То, что он мог рассказать, было и так известно любому. Вся его биография – как на ладони, если интересно, оторви задницу от стула, повстречайся с людьми, порасспрашивай. Он был революционером с четвертого класса, готовил теракт против царя в Ставке, оставил Могилев из-за преследования полиции. А по одесскому периоду достаточно опросить участников боев с гайдамаками. Он всю свою молодую жизнь бился за победу народной власти! И ценности, реквизированные у буржуазии, передал товарищу Лафару для подкупа начальства в штабе оккупационных войск, с тем чтобы добиться эвакуации интервентов. Лафар уже не мог ждать помощи из Центра и просил, ввиду крайней срочности, одолжить необходимые средства. Дал честное слово, что после ухода французов деньги будут возвращены, и советские власти не станут чинить препятствий для выезда трудящихся в Палестину.
И зачем устраивать дурацкий спектакль, держать его в кутузке как какую-то буржуазную сволочь? Все просто, решил Яков. Деньги взяли, а отдавать не хотят – вот и шьют ему контру.
Все эти люди, что распоряжались теперь от имени революции, оказались наверху лишь благодаря ему и Жоржу. А то сидели бы в подполье до сих пор или вшей кормили в окопах. Но он оказался взаперти, а они снаружи. И сейчас могли командовать, кому жить, а кому нет.
Дверь, завизжав, открылась. Его пинками прогнали по лестницам, протащили по коридору и втолкнули в подвал, несколько раз от души приложив прикладами в поясницу. Это за то, что он раскровянил следователю его козью морду. Жаль конвоиры-китайцы все на одно лицо. Если повезет с ними встретиться в другой обстановке, он их так уделает, что они тоже будут ссать кровью.
Пока его тащили по коридорам, Яков орал: «Паскуды! Да у меня заслуг перед революцией в сто раз больше, чем у любого говнюка из Ревкома!»
Но, кажется, им это было все равно.
В камере тесно и оттого не просто жарко – жарко нестерпимо, как в парной. Нары вдоль каменных стен – сплошной помост из грубых досок. Под нарами арестантское барахлишко, разложенное так, чтобы охране было видно от дверей. Стоят, сидят, лежат и расхаживают полуголые люди. Те, кто лежит, рискуют – спать разрешают только после отбоя. Но как раз после отбоя никто не спит. После десяти воздух густеет так, что застревает в легких: трудно вдохнуть, еще трудней выдохнуть. Отовсюду шелест приглушенных голосов, всех неудержимо тянет поговорить, но никто, ни один человек, не касается темы, занимающей мысли каждого – сегодня или завтра, сейчас или потом?
Все знают: делают это здесь же, не выводя наружу, в помещении бывшей прачечной, выложенной для гигиены метлахской плиткой. К той стене, вдоль которой желоб для грязной воды, приставлены толстые дубовые двери, снятые здесь же, в доме. Чтобы пули, если насквозь, не рикошетили, а вязли в древесине. Ставят к двери лицом, затылком наружу. Перед этим заставляют раздеться. А после цепляют петлей за шею и утаскивают через люк наружу. Когда закончат, пускают воду, грязь смывают из шланга. Отмывают дочиста, хоть снова стирай. Не исключено, что в перерывах и стирают. Не зря же тут столько китайцев.
Кто, откуда все это мог разузнать и передать в камеры – загадка.
Но все в подвале знают – так оно и есть.
В полночь лязгнет замок, зажжется лампа под потолком, помощник коменданта выйдет на середину камеры, пошуршит бумагой. Ему подсветят со стороны фонарем. Толстый палец руки, непривычной к письму, в поиске нужной фамилии двинется по строчкам. Остановится или не остановится перед твоей.
Не остановился.
Это значит забрали кого-то, но не тебя.
И дверь закрывается. Камера в возбуждении, все начинают стремительно переговариваться – неважно, о чем, главное сам факт: что-то сказать, что-то услышать – мы говорим, следовательно, существуем. Потом наваливается усталость. Гул голосов начинает стихать, кто-то истерически смеется, кто-то всхлипывает в темноте, его шепотом утешают. Реакция. В камеру заползает тишина – обычная для помещений, где тесно, душно, и спят измученные страхом люди. Черт его знает, снятся ли им какие-нибудь сны? Они сами, как сновидения. Кучка разложенных на нарах сновидений, еще не разобранных по порядку. Потерявшихся в пространстве. Подвешенных между «да» и «нет». Ни в аду, ни в раю, ни в чистилище – нигде их нет. С полуночи и до утра, когда приносят кашу, время не существует.
Побитого дознавателя заменили новым – революционным альбатросом в тельняшке. Этот даже вопросов не задает, только орет визгливо: «Колись, паскуда, колись, я тебя умоляю! Чего, чего ты тут застыл?! Тебе все равно пиздец! Ты понимаешь?!»
Колоться ему не в чем, а значит и разговаривать не о чем.
Так что он молчит.
Становится понятно: раз до сих пор его не выпустили, значит уже не отпустят, шлепнут. Расстрел. Еще недавно это слово пугало до тошноты, до дрожи, а теперь притерпелось, привык. Можно было бы пожалеть, что сам поперся в ревком из-за денег, довольно глупо. Но Яков и сожаления не чувствует. Так, проскользнет иногда какая-то мыслишка в мозгах, он не успевает ухватить. Сосредоточиться. Отупелость – да, вот точное слово! Отупелость.
Еще постоянно хочется есть. Под ложечкой сосет так яростно, словно желудок говорит: завтра все равно расстреляют, давай напоследок нажремся досыта. Другим заключенным приносят худо-бедно какие-то передачи. А ему никто ничего. Он не понимает, в чем дело. С братом ладно, они разосрались, но нет ничего ни от матери, ни от теток, ни от ребят. Можно бы, конечно, спросить у чекистов, в чем дело, но спрашивать чекистов – себя ронять.
Да пошли они в жопу!
Маленький человечек в гороховом штатском пальто, лилипутик, мальчик – втягивает слюну, взвизгивает, вертится в ногах большого, дергает за полу, теребит, мешает… Большой полосатый в клешах, с лентами бескозырки на мощной спине, отмахивается от маленького, он занят, перебирает бельишко. «Обмочился, дьявол! – говорит беззлобно. – Смотрю на них, прямо дети малые! Ни одного чистого не было, все моментально гадят, хоть в сортир их сначала веди. Только один был нормальный мужик, хотя по возрасту совсем пацан: бей, говорит, ушлепок, прощайте, любимые волны! Вот у него белье чистое – специальной выделки человек!»
Яков пробирается к яме, чтобы увидеть. Надо же знать, что там за специальной выделки человек. Заглядывает и видит – да это же брат его, Авель.
Вот такой сон.
Яков, проснувшись, пытается вспомнить, правда ли он успел заглянуть застреленному в лицо, и если правда – чье оно было? Но вспомнить не может и опять засыпает, надеясь, что на этот раз удастся без сновидений до утра.
Но без сновидений опять не выходит. Он видит: тетки пекут пироги, целые полчища пирогов, противень за противенем – уже одно это доказывает, что сон неправильный, что все обалдели, что они поместили его в чей-то чужой, совершенно посторонний сон. Потому что его тетки никогда не пекли пирогов, даже подумать страшно, что должно случиться такого, чтобы вдруг начали. Противни с готовыми пирогами ставятся на столы, этажерки, тумбочки, накрываются полотенцами, чтобы отошли, – их тут тысячи! – и мама уговаривает взять пирожок, шепчет на ухо: «Возьми один, милый, вон тот, что с краю, самый румяный, видишь, он прямо на тебя смотрит, будто подмигивает, говорит: съешь меня! съешь! Что с того, что бабушка сказала – они на потом, если съешь сейчас, с пылу с жару, никто не заметит». Он взял один, надкусил. Зубы жестко ударились обо что-то железное. Внутри была пуля – еще одно доказательство, что сон не его. Этот пирожок был абсолютно несъедобен! Он взял другой, надломил. Там было то же самое, скользкое, тяжелое, твердое. Еще один. И еще, и еще. Во всех были пули вместо начинки. Такая глупость, просто смешно! «А что же ты хочешь, дружок? – спросила мама. – Скажи мне, что ты хочешь, я распоряжусь».
Расцвела перед домом магнолия и стала тут же ронять на землю тяжелые бело-розовые лепестки. На платанах лопнули почки. Вот еще акация раскроет свои курчавые сережки и пойдет от них дурманный кружащий голову аромат – это будет означать, что май наступил.
К сожалению, даже май не отменяет необходимости кушать, пить чай, баловать сестер чем-нибудь вкусненьким. А Иде Львовне еще приходилось восстанавливаться после испанки, прилежно заниматься, тренируя связки, пить в большом количестве сырые яйца. И не было ни малейшей возможности раздобыть их иначе, чем выменяв на что-нибудь имеющее реальную ценность. Со всеми заботами ей впервые в жизни приходилось управляться самой. Помощи ждать было неоткуда. Мальчики не появлялись. Сестры никак не могли оправиться после болезни. Григорий Иванович, так много подвигов совершивший для революции, получил унизительное назначение комендантом в Овидиополь – мог бы, конечно, остаться, но предпочел не ссориться с большевиками, ехать на фронт. Жизнь оказалась расколота, края расходились и осыпались в пропасть. А после того, как пропала Марьяша, даже комнаты стало некому убирать.
В своем безголосом состоянии Ида избегала бывать на театре, да и появись там, на какую помощь могла бы рассчитывать, от кого? В глаза бы сочувствовали, а за спиной хихикали, вот и все. Ну, допустим, пустили бы шапку по кругу, собрали немного. А дюжина яиц уже сто рублей. И фунт масла сто шестьдесят. Тут был еще тот нюанс, что она вообще не помнила, когда в последний раз самостоятельно покупала яйца и масло. Всю ее жизнь рядом с ней существовал кто-то, кто делал это незаметно для нее. И наверняка успешнее. Потому что, посещая базар, она была неспособна освоить даже азы торговли, торопливо и крайне невыгодно меняя домашние вещи на самое неочевидное: крошливый кусочек пикантного сыра, коробочку сардин, ломтик салями, или вдруг почему-то мешочек риса, чтобы сварить кашу, для которой не было ни сахара, ни молока. Впрочем, она такая была не одна – вот же встретила недавно благополучнейшего главного дирижера Иосифа Прибика[82]; мэтр стоял понуро в ветошном ряду, предлагая из-под полы столовое серебро.
Ида Львовна физически ощущала, как опускается, нищает, стареет. Она все еще заставляла себя садиться за маленький кабинет-рояль, делать упражнения для голоса, но зеркало оттуда предпочла перевесить.
Вот и опять пришло время что-то нести на базар – запасы кончались. Она отобрала пару уже немодных, но еще приличных сапожек, концертную юбку с турнюром, кстати, довольно пошленькую, и бархатный жакет, который ей очень шел, но в нынешней повседневной жизни был совсем неуместен – лучше было расстаться, чем смотреть, как он без дела пылится в шкафу. Какая-нибудь румяная пышнозадая молочница могла соблазниться отдать за него десяток яиц, бутылку топленого молока, горшочек маслица. Продукты, что ей нужны, были лучше на Старом рынке, но она решила на Греческий – ближе к дому и можно пройти мимо театра.
Мальчишка на углу предложил газету, Ида Львовна заплатила, привычно открыла любимый раздел – единственное, что читала; увидела на ходу:
«В зале пролеткульта грандиозный Абитур-спектакль!!! После спектакля призы: 1) за самую маленькую ножку, 2) за самые красивые глаза. Киоски в стиле “модерн”: губки и ножки целовать в закрытом киоске, красный кабачок, шалости электричества, котильон, серпантин и т. д. Играет оркестр военной музыки, усиленная охрана, свет обеспечен, разъезд в 6 ч. по старому времени…»
Подумала: да что же это!
А было утро, уже довольно людно. Она решила пойти через сквер. Вдруг прямо из черного театрального хода с гоготом выкатилась компания: двое матросов и какой-то казак, будто из массовки к «Запорожцу за Дунаем» – в папахе с оселедцем, синих шароварах и желтых сапогах. Сбоку от него волочилась огромная сабля, гремела, чиркала по камням мостовой. Между матросами повисла упившаяся в зюзю девка, сзади тащился то ли подросток, то ли карлик с огромной головой и заляпанным дрянью лицом – видно, гуляли всю ночь.
– Сударыня! – заорал казак, расставляя руки. – Жидяра одесская! Тебя-то нам и нужно для продолжения банкета!
– Ой, – икнула пьяная девка, всматриваясь наркотическими глазами. – Сестричка! Христос воскресе, сестричка!
– У твоих сестричек, Дуська, от ебли носы проваленные, а тут глянь какой шнобелина! Да еще полный узел барахла! – Он вырвал у нее вещи из рук, пихнул в грудь. – Бусики-сережки, шляпки-босоножки! Нас они Антанте на подстилку гнить продавали, а сами тут с буржуями обжимались в кафе-шантанах!
– Господа, – попыталась объясниться Ида Львовна, бросая свой узел и пятясь. – Где же ваша воинская честь, господа? Меня в Одессе все знают, я оперная прима, певица! Я буду жаловаться вашему командованию!
– Да хоть у Троцкого отсоси! – сказал казак, деловито развязывая мотню. – А ну братва, заголяйте ей жопу, поглядим, что она под юбками прячет! Спекулянтка пархатая!
– А в сережках-то камушки, миленькие такие, – пропела девка, выкручивая ей ухо. – Где брала, сестричка?
Эти сережки ей Гриша когда-то дарил. Ида Львовна рванулась, но тут матрос ухватил за шаль и резко дернул к себе. Из разорванной мочки брызнуло горячим. Отчаянно завизжав, она со всей силы врезала ему по морде. Он только загоготал, обдавая махорочным перегаром. Сзади карлик шарил по голому телу руками, рвал подвязки чулок. Она пыталась лягаться, но хулиганы заломили ей руку – страшная боль заставила согнуться – потащили, швырнули лицом к стене. Она чувствовала, как сзади на ней разрывают платье. Господи, куда ж еще, зачем?! Было так больно, что на крик о помощи сил уже не оставалось… Она расцарапала лицо о штукатурку, рот набился известкой, не переставая брыкаться, почти потеряв от ужаса сознание, ухватилась за что-то, стиснула, вывернула в горсти – сзади взорвалось страшным матерным воплем, взвизгнула сталь, вопль прервался короткими сдавленным «хесь!» и чмокающим хрустом. Не понимая, как это возможно, она увидела свою руку, отсеченную ниже локтя. Рука упала на тротуар, из нее хлестала кровь. И оттуда, где эта рука была еще секунду назад, тоже хлестало. Ида Львовна почувствовала непереносимую дурноту, все перед ней крутанулось, она зажмурилась, и в этот момент хватка вдруг ослабла, и она ощутила тупой удар по затылку, такой сильный, что лицо ее с треском впечаталось в стену, звуки пропали, все сорвалось, и она полетела в пропасть.
Несколько обывателей, робко наблюдавших с другой стороны проулка, постояли еще немного и разошлись. Растерзанный труп пролежал весь день, но к вечеру тело увезли, и на месте происшествия осталась только истоптанная земля да впитавшая кровь газета, раскрытая на странице культурных новостей: «Весело и радостно в клубе имени товарища Троцкого. Большой зал бывшего Гарнизонного собрания, где раньше ютилась свора генералов, сейчас переполнен красноармейцами. Особенно удачен последний концерт. Сначала исполнен был “Интернационал”, затем товарищ Кронкарди, вызывая удовольствие слушателей, подражал лаю собаки, визгу цыпленка, пению соловья и других животных, вплоть до пресловутой свиньи…»
По странному совпадению в тот момент, когда душа ее с последним бельканто поднималась к высокому небу, в далеком провинциальном теперь Могилеве, в полуподвальной комнате, великодушно оставленной Голубовым советской властью, Броха-Лея, свекровь, как раз перебирала пластинки к граммофону Берлинера, предназначаемого для обмена на сахар (операция была рискованной, но крайне необходимой, так как вся ее семья зависела от реализации леденцов – петушков, красноармейских звезд и сердечек на палочке, которые она варила тут же, в подвале); так вот, в тот момент, когда Броха-Лея поднесла к близоруким глазам диск с арией из Набукко, пластинка внезапно треснула и распалась на две неровные половины – аккурат по краешку этикетки с фамилией невестки, пустоголовой оперной шиксы, на которой женился их бедный мальчик, потеряв рассудок от безумной любви.
– Знаешь, старик, – сказала она за обедом мужу. – Знаешь, разбилась та пластинка с Идочкиным пением, что нам Гриша подарил незадолго до смерти. Не со зла я, нечаянно. Так что теперь и послушать будет нечего. А уж как он ею гордился, бедный наш мальчик.
Но старик не слышал. Пользуясь тем, что жена отвлеклась, и глаза ее сделались на мокром месте, он тянул к себе с общей тарелки незаконную добавку форшмака, который у Брохи-Леи несмотря на повышенное содержание картошки все равно выходил исключительно вкусным.
К революционному празднику Енисееву решением коллектива были выданы офицерский френч и хорошие шевиотовые брюки, лишь немного запачканные кровью, отмыть не вопрос, а главное – гимназическое платьице для Верки, совсем незаношенное. Верка, конечно, была совсем другой комплекции, но ей такое платье перешить – раз плюнуть, а потом в нем можно и на службу, и так носить. Енисеев был очень товарищам благодарен за заботу. И вот надо же было случиться, чтоб сразу за этим приятным событием такая беда!
В доме № 7 по Екатерининской, где комендатура, произошла закупорка трубы, и вся работа важнейшего советского учреждения встала. Все из-за того, что китайские товарищи, за долгие века колониального гнета привыкшие ходить по своим делам исключительно на двор, после акций отмывали подвал от оставшегося материала, таская воду ведрами от колонки и смывая ее непосредственно туда, где впоследствии произошел затор. Потому что с водой в систему попадала всякая дрянь: слизь от мозгов, кусочки черепа и кожи, клочки волос, сгустки свернувшейся крови. И это еще не считая говна – многие из попавших в убойное помещение дополнительно обсирались.
А ведь всем за исключением самых дремучих дикарей известно, какая деликатная вещь канализация, несмотря на то что человечество привыкло в нее срать и гадить. Стоит только об этом ее свойстве забыть, как опаньки – и уже образовалась пробка, запор системы, производственный паралич. Специальные люди предусмотрены прогрессом для борьбы с подобными явлениями. Они ходят по домам и нужникам со специальными ежами на проволоках, запускают тех ежей в сливную трубу, сыплют иногда хлорную известь и чистят, разрушают пробки, откачивают дерьмо, прорывают затор для свободного движения каловых масс. Беда в том, что не всякого такого умельца можно допустить к работе, потому что есть канализации обычные, а есть и секретные. В общем, вредительство было от китайцев, а ответственность лежала на нем, помощнике коменданта. И товарищ Омельченко строго предупредил, что если задержка в производственном процессе не будет немедленно устранена, то комиссия будет считать это контрреволюционным саботажем и обратит уже на него, Енисеева, суровое, но справедливое возмездие. Попытка привлечь специалиста из числа населения была руководством пресечена и поставлена ему же на вид. Потому что постороннего, побывавшего в подвале по производственной надобности, следовало или отпускать с риском утечки секретных данных, или уж совсем наоборот, что было бы неудобно в отношении честного пролетария.
Хорошо хоть товарищ Вихман, непосредственный начальник, Енисеева поддержал. Отдал распоряжение, и вот уже пошли надзиратели по всем камерам опрашивать контру, нет ли среди заключенных подходящего специалиста.
Но пока ищут да чинят, исполнение приговоров приходится отложить.
В четвертой камере лейтенант Алякринский – как раз по насосам и трубам специалист с броненосца «Евстафий». Вызвался посмотреть. Но не так чтобы просто согласиться, а с обязательной интеллигентской подковырочкой. Имею основания полагать, говорит, что после броненосца я уж как-нибудь и с прочисткой большевистского говна справлюсь. Гнида, конечно. Но пусть пока работает, дело важнее.
А в камере между тем обсуждение. Хотите ко мне в помощники, Полуэктов? Даже и не знаю. Чинить их поганую канализацию, чтобы они возобновили расстрелы? А что? Лучше пусть веревкой душат? Сухим, так сказать, способом? Так в том и проблема, что веревка от меня не зависит, а расстрелы зависят. Ну, вольному воля, простите за дурной каламбур. Так что, найдется кто? Мне необходим ассистент – держать за штаны, если потребуется лезть в трубу. Пойдете, Голубов? Думаете, они нас потом отпустят? А кто мешает попробовать? Так они вас и отпустят, господа! Для чего? Чтобы вы разболтали их поганые секреты среди народных масс?
Яков подумал и не пошел. Неважно, отпустят, не отпустят, не желает он мараться в чекистском говне. Может, упустил свой единственный шанс. А может, наоборот. Алякринский к ним в камеру не вернулся, не спросишь.
По коридору восемьдесят шагов, потом направо и вверх шесть раз по одиннадцать, с поворотами на лестничных площадках, иногда, если ведут еще кого-то, китаец командует: «стой морда к стене!» – в этот момент напрягается шея, затылок сжимается в точку, – потом опять: «ходи-ходи!», и еще двадцать восемь по коридору; задний конвоир придерживает за цепочку наручников – после случая с козьей мордой без наручников никуда, – передний стучит ключом: «Арестована доставрена», и веселый голос из-за двери: «Доставрена, так заводите».
У поэта Горожанина отдельный кабинет и шикарный стол, потому что поэт Горожанин – уже не поэт, а следователь по важнейшим делам при президиуме Губчека. Яков удивляется: никто и думать не предполагал, что Валера сделает такую карьеру.
– Картина «Не ждали», – шутит Горожанин. – Я тоже удивился, когда узнал, что ты здесь у нас. Рад тебя видеть, Яша, проходи, садись.
Вид у Горожанина совсем не чекистский в костюме и галстуке; сидит за своим шикарным столом с львиными лапами, улыбается, будто они только вчера гуляли в кафе Поэтов. Ах да, он же, кажется, на юридическом когда-то учился! То есть, выходит, по специальности.
Но смотрит Яков не на Горожанина, а вбок – туда, где на маленьком столике, застеленном простецкой домашней клеенкой, солдатский котелок, накрытый толстым ломтем ржаного хлеба. Стоит, испуская одуряющий аромат еще горячего борща. Непроизвольно дергается горло.
– Это, собственно, я для тебя приготовил, – ласково говорит Горожанин. – Подумал, может, ты кушать хочешь? Ты не стесняйся, садись, поешь.
Борщ хорош! Мало того что с мясом, так этот борщ, можно сказать, с любовью варили. Яков такой борщ и от матроса-альбатроса принять бы не постеснялся, а уж Валера-то совсем свой человек.
Горожанин смотрит, как он управляется, по-бабушкиному подперев щеку рукой. Говорит, я не подумал, может, ты кашрута придерживаешься? Потому что, подозреваю, борщ этот со свининой. Сам-то я, знаешь, забыл, когда в синагогу заходил, но ты, наверно, со своими сионистскими делами окошерился? Яков, ощущая в желудке изумительную тяжесть, уже дочистил хлебной коркой донышко, так что только рассмеялся в ответ: «Нет, я – как ты». И подумал, что все бы теперь отдал за стакан горячего сладкого чая. Только подумал, как Горожанин уже подинькал колокольчиком, сказал китайцу в открывшуюся дверь: «Можно нам чаю, пожалуйста? Будьте любезны». И чай принесли. Как раз такой, как надо. И еще сухарь с абрикосовской мармеладкой. Чудеса!
– Знаешь, я ознакомился с твоим делом – и чего же там только нет! Товарищ Калэ о тебе слышать без зубовного скрежета не может – уж не знаю, чем ты ему насолил. В Ревкоме ты поругался, с Борзенкой тоже поругался, а Гохмана вообще в кровь избил. Со всеми испортил отношения. Так еще брат твой ухитрился застрелить нашего помоперчасти, товарища Карпельса. Просто невероятно повезло, что тебя до сих пор еще к Духонину не отправили. Скажи спасибо канализации.
Яков, склонный пропускать непонятное, не стал спрашивать про канализацию. Он спросил про брата – что, Авель тоже у вас? «Вот нет, к сожалению, – сказал Горожанин. – Пригласили его, чтобы опросить по ряду интересующих нас вопросов, а он открыл пальбу – три трупа в результате. Так что ищем. Ищем и найдем. Найдем и шлепнем. С ним все понятно, нечего о нем говорить. А вот тебя мне хотелось бы вытащить…»
Значит, Авеля у них нет, раз ищут. Ну ладно, хоть так…
Поев, он задремывает от сытости. При этом сидит с открытыми глазами и как бы слушает, даже к месту кивает, но внутри себя видит: вот стоит человек, и в руке его обнаженный меч. И он его спрашивает: «Наш ли ты, или из неприятелей наших?» А тот отвечает: «Я вождь воинства господня, теперь пришел сюда». На боку у него маузер, на плечах кожаная куртка с крыльями. «И почему я должен идти за тобой?» – «Потому что всех других я победил – вон их гниющие трупы в яме. Ибо гнев Господа на все другие народы, и ярость Его на воинство их. Он предал их заклятию, отдал на заклание, и убитые их разбросаны, и от трупов их поднимается смрад, и горы размокают от крови их. Просто прими меня, следуй за мной, и я выведу тебя».
– Вот, кстати, – говорит Горожанин, – по поводу вашей сионистской идеи. Я ведь ей тоже не чужой. Две тысячи лет антисемитизма доказали самым болезненным образом, что есть в нас нечто, что всех раздражает. Везде, где мы живем. И сионисты говорили, ладно, раз так, давайте мы уйдем. Уберемся в свой Эрец-Исраэль. Ну допустим. При царском режиме это было еще куда ни шло, хотя и отвлекало от классовой борьбы. Но вот сейчас, когда мы, наконец, вместе с другими угнетенными совершили революцию, у нас в республике созданы для евреев все условия. Нигде нет такого. И теперь уже мировая буржуазия, играя на дудочке сионизма, пытается увести от советской власти ее самых энергичных, эффективных работников. Слышал сказку о гамельнском крысолове? Так вот, пока не поздно, необходимо оградить евреев от сионистских дудочников. И тут важна твоя помощь!
– Знаешь, Валера, – говорит Яков, – что-то я совсем отупел от всего от этого.
Но он все же называет основных, кого может припомнить: Якова Перемена, Гальперина, Темкина, Пена. Ну и Нафталия Френкеля заодно, самого значительного жертвователя. Оговорившись, что тот был готов содействовать, находясь в Стамбуле.
– Видишь, – говорит Горожанин, – мы уже фактически вместе работаем.
Якову невдомек, что судьбу его решают на самом верху. Порядок такой, что приговор должны единогласно утвердить все члены Президиума ЧК. Тут у них чаек, табачок, леденцы, свежие бублики.
– Вот смотрите, – докладывает Горожанин. – Участие в революционной борьбе показаниями подтверждается. В январе дрался с гайдамаками, помог захватить автопарк Красного Креста, создал боевую дружину. Да, анархист, но это же Одесса, кто у нас не анархист? Есть подозрение, что это через него контрразведка вышла на членов ИНО[83]? – Подозрение есть, но нет ни мотива, ни уличающих фактов. Теперь – бриллианты, деликатный вопрос. Судя по всему, действительно обеспечил Лафара средствами для подкупа француза. Да, без санкции ревкома, но мы же не Лафара обсуждаем. К нему обратились за помощью, он помог. И что Лафар? Слухи, сплетни, газетная заметка с информацией об аресте, но тело-то не нашли. По идее, если замучили вместе с Ласточкиным, так и тело бы затопили где-то рядом. Может, он сейчас в Стамбуле или Марселе кофей пьет на набережной с Фредамбером на пару? Миллиона им как раз хватит. Что касается Могилева, то имеется подтверждение от товарища Соболь, политкомиссара Стальной Черноморской дивизии.
– Подожди, Горожанин, ты что ошалел? Что ты нам тут втираешь? Соболь на наш запрос ответила: «Подтверждаю участие Голубова в Центральном терроре. Заслуживает расстрела как дезертир из состава боевой группы». А его брат оказал сопротивление при аресте, перебил наших товарищей. И, скорее всего, именно он стоит за угоном аэроплана с Анатры. Где этот гад теперь летает, у белых?
– Слушай, брат его – возможно и контра. Но, пардон за цитату, разве он сторож брату своему? А в Могилеве парню четырнадцать лет было, кто он такой, чтобы дезертировать, сознательный боец? Да вы что? Или нам теперь всех репрессировать, кто по разным причинам выпал из активной борьбы?
– Что ты с ним возишься, Горожанин, не понимаю? У нас как на фабрике должно быть – взял заготовку, в тисочки ее, обточил, шлихтелем обработал и на выход. А ты разводишь сопли интеллигентские.
– Сопли я, товарищ, оттого развожу, что думаю о пользе для революции. Этот парень, смотри, он и языками владеет, и диверсию может устроить, и боевой опыт у него имеется. Навыки конспирации. Авторитет у анархистов, прочные связи в сионистской среде. Да если он осознанно к нам придет, ему цены не будет.
Наконец главный говорит:
– Ладно, убедил. Если наш – пусть живет и работает.
Яков аж подпрыгнул – он понял, как должен поступить. Надо написать заявление в партию. Пусть Горожанин даст рекомендацию. Не может быть такого закона, чтобы арестованных не принимать. В конце концов, все известные революционеры тоже сидели. Тем более, что он никем не осужден. А после в ЧК поступить на службу. Сами же говорят, нужны преданные товарищи. И вот когда он станет одним из них, пусть тогда и расстреливают.
Слез с нар, добрался до двери, принялся стучать. В камере никто после отбоя не спал, каждый ждал, придут за ним сегодня или обойдется. Тем не менее зашикали, стали грозить ему страшными карами – шепотом, чтобы не раздражать конвоиров. Он нащупал чью-то миску на полке, стал стучать миской – так выходило громче. Арестанты протестовали, неумело матерясь, грозили кулаками, но издали. Если бы кто-то сунулся, он бы бил краем миски и мог забить насмерть. Наконец, когда он переполошил, кажется, все камеры в коридоре, лязгнуло окошко-леток и сонная харя пробубнила:
– Чего шумите, арестованный? Вам войти, что ли, ноги переломать? Али зубы выбить?
– Мне следователь Горожанин велел сообщить неотложно в любое время – да или нет? Вот передайте, что Яков Голубов отвечает «Да». Вы понимаете, что это очень срочно?
– Так и срочно, ну и чего тут шуметь? Это все уже неважно – срочно, бессрочно. А шуметь после отбоя по-любому не дозволяется.
– Почему неважно? – спросил Яков, чувствуя, как холодеет сердце.
– А потому что это уже все равно – отбыл товарищ Горожанин по секретному предписанию, вчера еще. Никаких распоряжений на ваш счет не оставил.
Непонятно, что произошло, но вдруг накатило – не отмахнешься. Все было по-прежнему и все неоспоримо изменилось. Очень просто – там шли за ним. Не когда-нибудь, не вообще, а вот сейчас, самое большее через несколько минут его выведут отсюда и на том месте, где он был, останется пустота.
Так и есть. Так и есть. Так и есть! В коридоре затопали сапоги, кто-то выругался, в ответ грохнули железным, гаркнули что-то грозное.
Да, вот прямо сейчас, среди бела дня.
«Главное, не кричать, не умолять, ни за кого не цепляться, – уговаривал он себя. – Просто представить, что это такая дуэль – в тебя целятся, ты стоишь под пистолетом и ждешь. Надо только сосредоточиться. Вспомнить, сколько раз сам стрелял в кого-то и сам же был под огнем. Вот только бы живот не схватило. Это страшнее всего. Надо собраться. Надо зажаться и перетерпеть».
Заскрежетал замок.
Вошли трое. Старший, в фуражке и ремнях, прошел на середину и, вглядываясь, пошуршал бумажкой. «Темно тут у вас. Ну-ка, посвети мне, Пасько». Просунулась рука с фонарем. Чекист, клонясь головой с начесанным чубом, демонстративно долго изучал листок. Бенефис, чего там.
– Так-так, что у нас имеется на сегодня? – сардонически улыбаясь, обвел взглядом камеру. – Что, дрожите, зайчики? Правильно дрожите. Но на сегодня у нас только Голубов и Панкратьев, такой коленкор. Остальным расслабиться. Голубов и Панкратьев, предупреждаю: встали, взяли вещички, вышли без концертов. Не заставляйте прикладом в разум приводить.
Якова толкнули в бок. Сильно. Он рывком приподнялся на нарах и спрыгнул на пол.
– А вещички? – спросил его, улыбаясь, чекист.
– Я без вещичек.
– Ну тогда выходи. Очко-то, небось, играет? – Глянул участливо, наслаждаясь эффектом. – Может, к параше пустить тебя?
– Ничего, дотерплю.
– Ну как знаешь.
Отвернулся к арестантам.
– До завтра, контрики.
Вывели в коридор. Там Панкратьева приняли двое конвойных, повели налево. А его? А его направо. Спохватился, что не попрощался, хотел обернуться, чекист подтолкнул в спину: «Идем, не оборачиваемся. Свобода ждет».
Наслаждается, сука такая!
Яков удивился, что еще способен реагировать. Но вообще все вокруг него было какое-то размытое, будто смотришь сквозь дым.
Вправо по коридору – тринадцать шагов, потом восемь ступенек вниз – вниз, ну конечно! – и лестничная площадка с чисто протертой метлахской плиткой, пахнущей хлоркой, другой коридор, тусклый свет, как рыбий жир, сочится из редких электрических плафонов на сводчатом потолке, еще восемнадцать шагов, в конце коридора дверь, с каждым шагом все ближе. Вот оно, значит, как. Не кричать, не умолять, ни за кого не цепляться.
Дверь распахнулась – и ослепительный свет.
Вот оно!
Но это был просто солнечный полдень – тротуар, кирпичи, известка, уличная пыль.
Яков первым заметил Дыню. Дыня стоял – в военной форме с ремнями и в сапогах, в черной кубанке со звездой на огромной стриженной голове, сверкая в щербатой улыбке оставшимися зубами, – держал под уздцы лошадей. Рядом с ним еще несколько конных. Один – Котовский – скинул плотное тело с седла, бросил ординарцу поводья, вышел навстречу, звеня шпорами, вбивая подошвы в мостовую, встал без улыбки, бросил руку под козырек.
Чекист подтолкнул Якова в спину.
– Товарищ Котовский? Предгубчека распорядился передать арестованного вам, под расписку.
– Так и хули ты встал? Передавай, коли распорядился, – прогавкал хрипло Котовский. Морда тугая, широкая, как у мопса. Глаза злые.
– Распишитесь, пожалуйста, здесь. – Чекист, как конторщик, подал карандаш и планшетку с листком, держал, пока Котовский, сопя, ставил подпись. Яков ошарашенно озирался, еле стоя на ватных ногах. Котовцы улыбались. Командирская лошадь выгибала шею, кланялась, мотала головой, роняла пену, косила влажным глазом. Дыня хихикнул и подмигнул.
Дверь в чека захлопнулась.
Его обступили.
Котовский быстро обнял, оттолкнул, сказал, глядя в сторону: «Вот ты и на воле, Яша. Эту минуту будешь долго помнить, по себе знаю. Воля – дело хорошее. Ты на коня-то сумеешь взобраться?»
Яков кивнул. Отошел на пару шагов и, отвернувшись к стене, выпустил все, что скопил в мочевом пузыре. Что из последних сил перекручивал судорогой. Отпустило. Как, однако, стремительно приходил он в себя! Котовцы за спиной одобрительно ржали. Один протянул разожженную папиросу – курни, браток! Он затянулся. Повело, будто землю выдернули из-под ног. Получается, его действительно освободили!
– Ну все, пора ехать, хватит тут, – сказал Котовский. – Хлопцы, подсадите его.
Перед ним оказался высокий лошадиный бок. Дыня сунулся помочь, но Яков отстранился:
– Надо на Приморский заехать, к маме.
– Не надо, – Котовский заглянул ему в глаза, провел по обритой голове большой тяжелой рукой, – Не надо на Приморский. Мамани твоей там нет. Я заезжал по дороге.
– В каком смысле – нет?
– В том самом смысле. Там уже новые жильцы квартируют. Вселились по ордеру в связи с выбытием прежних. Я дворника допросил, говорит, Ида на базар ходила, однажды пошла и того. Берта собралась искать, тоже пропала. А Клара то ли сама померла, то ли кто помог, может, за вещами залезли. Нашли по запаху, вскрыли замки, она лежит. Так что не надо тебе туда. Вообще возвращаться – только расстраиваться. Сейчас мы тебя отмоем, приоденем, накормим чем бог послал и давай принимай дела. Я тебя из чеки вытащил как уникального специалиста, позарез необходимого нашей рабоче-крестьянской Красной армии – будешь формировать авто-пулеметный дивизион для моей кавбригады. Вон, друг твой Дыня уже при деле, введет в курс. Надо отвлечься, Яша. Лучшее средство при таких потерях – отвлечься. А потом из кого-нибудь подходящего кровь пустить.
В августе Одессу захватил белогвардейский десант, пришедший на броненосцах из Крыма, но к зиме город опять обложили красные. Под их натиском добровольцы и гражданские беженцы двинулись к границе, надеясь уйти в Бессарабию, но румыны встретили пулеметным огнем. Было решено пробиваться вдоль Днестра к Тирасполю, на соединение с отрядом генерала Бредова[84]. Походным порядком с растянувшимися обозами двенадцать тысяч человек при сильном морозе прошагали трое суток – от Овидиополя до немецкой колонии Кандель. Оттуда до Тирасполя оставалось не более тридцати верст – один, максимум два перехода. Измотанные люди разбрелись по хатам в поисках тепла и горячей пищи, обозы оставили без прикрытия. Неожиданно с северо-востока начался обстрел. Пока собирались для контратаки, крайние хаты с обозами оказались заняты бойцами комиссара Левензона, с фланга надвигались стрелковые цепи Котовского.
Красных удалось отбить только с наступлением темноты ценой огромных усилий, но стало ясно, что измочаленные добровольцы уже не способны никуда прорываться. Решили опять уходить к румынам. Отступали поспешно, бросая больных и раненых на попечение колонистов.
К утру следующего дня достигли румынского берега. Пока генерал Васильев вел переговоры с пограничным комендантом, люди, не спавшие пятые сутки, ждали на морозе в плавнях Днестра. Румыны на свою территорию не пропускали, требовали возвращаться на русский берег.
Кое-как удалось договориться, чтобы позволили отогреться и переночевать в селе Раскаец. Комендант дал честное слово, что с их стороны не будут предприняты репрессивные меры и, во всяком случае, не будет открыта стрельба. Тем не менее деревню несколько раз обстреливали. К утру стрельба еще усилилась. Люди стали подтягиваться к штабу, где уже выстраивались воинские отряды и группировались беженцы – несколько тысяч человек. Румыны перенесли на них пулеметный огонь. Толпа дрогнула. Люди начали падать. Часть их стала разбегаться, часть залегла, кто-то двинулся к Днестру. Общего руководства уже не было. Генерал Васильев собрал людей, чтобы идти обратно в Одессу, но пулеметным огнем и эта группа была рассеяна. Васильев тут же на льду застрелился. Румыны обстреливали всю полосу отступления. У переправы было навалено более пятисот трупов. Крестьяне, возившие раненых, рассказывали врачам, что вверх и вниз по реке лед просел под тяжестью убитых. Тысячи еще живых с женами и детьми возвращались на русский берег, скапливались в плавнях. Голодные, обмороженные, еле держась на ногах, пытались понять, что им делать и на что решиться. Многие не выдерживали, сами кончали с собой. Из двенадцати тысяч, отступивших к румынской границе, нашли спасение не больше двух тысяч человек. Другие отстали, замерзли, были забиты бандитами, сгинули без вести.
Известия Одесского совета сообщали:
Конницей товарища Котовского продолжается преследование белогвардейцев, отступивших из-под Одессы, при чем изрублено до двухсот офицеров. Остатки белых бежали по льду, уничтожаемые пулеметным огнем. Нами захвачено тридцать девять пулеметов, много военного снаряжения и восемь миллионов рублей.
Дора с Арсением, раненным при Канделе в живот, остались с обозом Красного Креста. Когда стрельба прекратилась, вошли румынские солдаты и начали выгонять на мороз, отбирая не только деньги, но и верхнюю одежду. Врачи протестовали, объясняя, что Красный Крест обладает международным иммунитетом, что среди больных есть сыпнотифозные, тяжелораненые, они не могут самостоятельно передвигаться. Никто не слушал. Какие-то люди заявили, что за деньги проведут утром в Пуркары, где имеется больница. Но утром вместо них заявились крестьяне, которые сначала нерешительно, а затем открыто начали грабить всех находившихся в хатах.
Дора радовалась, что успела вколоть мужу двойную дозу морфина – в забытьи он тихо улыбался и ни с кем не спорил. Румыны забрали кожух, которым он был укрыт, но по счастью не тронули одеяло. Она нашла драный половик, какое-то тряпье, немного соломы, собрала грудой, навалила сбоку, сама примостилась рядом с другой стороны, стараясь согреть его собственным телом.
Кроме них в доме оставалась еще сестра милосердия и пятеро тяжелых, один с раной выше груди, почти у самого горла. При кашле из раны били брызги и сгустки крови; раненый хрипел, силился говорить. Сестра затыкала ему рану тампоном, раненый на время успокаивался. Потом в дом врывались очередные румыны, раненый дергался, трясся, тампон вырывался. Молоденькая сестра, заливаясь слезами, ломала себе руки, забыв про обязанности; Дора не могла оставить Арсения, чтобы помочь. В дом наконец заглянул еще один патруль, старший, фельдфебель, схватился за голову, проникся, стал помогать. Велел дать горячего супа, согреть воды, сам принес хлеба, вызвал транспорт в Пуркары. Пока вокруг хлопотали, Арсений умер.
В Пуркарской больнице у Доры начались преждевременные роды, и через шесть часов появился на свет крохотный синюшный младенец, мальчик.
Длинные рыжие кони слаженно загребают ногами, отмахивая версту за верстой. Крытые коврами тачанки плывут за ними, как варяжские ладьи, качаясь на певучих рессорах. От бесконечной этой качки валит в дрему, кому-то из стрелков приходится дежурить при ездовых, занимать разговором, теребить, подпихивать локтем в бок. Бойцы клюют носом в седлах. Всплескивает порой над колонной классово чуждая казацкая песня и улетает, как дым.
На тысячелетних курганах валяются раздутые трупы, вспархивают, растопырив крылья, грузные степные птицы. Местечки встречают заколоченными лавчонками, ставни на домах заложены болтами. Узкоплечие фигурки еврейских дозорных чернеют на перекрестках дорог. Мужики в домотканых рубахах выходят к обочине и ломают шапки. На исходе долгого марша всадники падают на землю, и лошади, натягивая повод, тащат их, спящих, по некошеному полю.
А Яков подолгу не может заснуть. В отряде осталось только два автомобиля. Подпрыгивая на ухабах, тарахтят за конниками, кряхтят на подъемах, стреляют бензиновой чадной отрыжкой. Обуза! При серьезной поломке надо искать мастерскую, вставать на ремонт. Значит бригада уйдет вперед, а он отстанет. Бросить бы этот хлам, да не выйдет. За утерю имущества можно запросто пойти под трибунал, никакой комбриг не отмажет. Впрочем, он и сам ни за что их не бросит, если честно. Потому что с ними он командир авто-пулеметного дивизиона, а без них – неизвестно кто.
Река шумит, плещет на перекатах, закручивает пенистые узлы порогов. Мост разрушен – орудиям, обозам и тачанкам надо ждать, пока саперы наведут переправу. За это время поляки подтянут артиллерию и запрут бригаду между рекой и наседающей конницей Тютюнника[85]. Есть еще один мост в стороне, но там заслон с укрепленными огневыми точками – только сунься, сметут. Никого не спросив, Яков снимает со станков пулеметы, делает вьюки, с полусотней бойцов переезжает вброд. Лунная дорожка лежит на волнах. Кони скользят на камнях, иногда проваливаются, по спину уходя в воду. А вода ледяная, бойцы взвизгивают, как бабы. Страшно не то, что потонут, а то, что нашумят. И тогда в Заречье поднимут в ружье гарнизон – они и дела не сделают, и себя погубят. Но на берег вылезают тихо и тихо заходят полякам в тыл. На рассвете, когда те, едва разлепив глаза, выползают из хат, взлетает в небо ракета, начинают молотить с двух сторон пулеметы, и с гиканьем проносятся по селу любители сабельной рубки.
Уже через час по отбитому им мосту переправляют артиллерию. Бригада выскальзывает из западни и теперь сама собирается для решительного контрудара. Яков готов принимать поздравления. Вместо этого его вызывают к комбригу и объявляют выговор. За оставление позиции он снят с командования и переведен рядовым бойцом к Козинчуку, в разведку. Котовский молчит, смотрит в сторону, играет желваками и только сопит, как носорог. Выговор объявляет начштаба Каменский. Еще одно нарушение дисциплины, Голубов, и пойдете под трибунал. Здесь вам регулярная Красная армия, а не анархистская вольница.
Ну, Каменский всегда был зануда. Но вот от командира Яков такого не ожидал!
Весной 1920 года Пилсудский захватил Правобережную Украину. На помощь Юго-Западному фронту пришлось перебрасывать Конную армию, формировать для отпора полякам особую ударную группу. К середине мая командюж Егоров был готов к наступлению, однако из-за разногласий в штабах войска целый месяц совершали бессмысленные передвижения в треугольнике Бердичев – Житомир – Фастов. Пилсудский, уступая численному перевесу, отошел на ту линию, с которой и начал свое продвижение в марте. Взять в клещи польскую армию и открыть дорогу на Варшаву не удалось.
Результатом этих перемещений было то, что еврейские местечки, густо рассыпанные по округе, стали громить по три-четыре раза в месяц. Сначала белогвардейцы, потом зашедшие им на смену петлюровцы, потом выбившие петлюровцев красные, потом гайдамацкие атаманы, потом поляки, потом опять красные – и так несколько раз по очереди, иногда те же, что прежде, а иногда и новые, нагулявшие аппетит для погромной работы.
В науке существует понятие трофических связей. Говоря по-простому, это когда организмы последующего звена поедают организмы предыдущего, осуществляя перенос энергии, основу круговорота веществ в природе. При любом режиме евреи оказывались в самом низу пищевой цепочки.
Вид местечка ужасен: грязь по колено, страшная вонь, шоссейная улица в яминах, дома маленькие, глинобитные, запущенные. Площадь изуродована гниющей лужей. Перед обугленной синагогой сложены в ряд погрызенные свиньями трупы. Яков заставляет себя смотреть. Передовой эскадрон влетел сюда в понедельник на рассвете. Растерзанные трупы лежали второй день, как их бросили в субботу погромщики. Большинству гайдамаков удалось уйти, но дюжину взяли с постелей живыми, теперь они жмутся друг к дружке, переступая по жидкой глине грязными босыми ногами. Плоские животные лица у них, смертный холод в глазницах.
Двое хасидов, молодой рыжий пухлощекий и старый с оторванной сожженной бородой, бормочут, читают Кадиш, раскачиваются над телами. Яков вспоминает, что по «Шульхан арух» требуется в доме и вокруг выливать всю воду, потому что в ней ангел смерти ополаскивает меч. Думает злобно: «Хоть бы вы и лужу свою, наконец, осушили».
Подходит эскадронный Вальдман[86] – огромный, как танк, с пудовыми кулаками и косматой бородой человек, не сентиментальный. Стоит, расставив ноги, сцепив толстые пальцы за спиной, рассматривает мертвых, медленно водя головой слева направо, справа налево. Старый хасид ему до подмышки.
Вальдман спрашивает: «Как же это вы, папаша? Разве такое можно? Что ж вы их до сих пор не похороните, папаша? Нешто вам нравится наблюдать, как этих мертвых евреев треплют собаки и обгладывают свиньи?»
Цадик отвечает, что раньше хоронить было невозможно, потому что еще в субботу зачитывали приказ атамана Чалого – до понедельника не хоронить. А нарушителей обещали заколачивать в дома со всем их семейством и жечь заживо.
Вальдман густо сплевывает праведному человеку под ноги, достает маузер. Цадик прикрывает голову двумя руками. У сгоревшей синагоги робко жмутся друг к дружке несколько любопытных. Бормочут хасиды. Всхрапывают лошади у коновязи. Тяжело сопят бойцы. Тоненько подвывает кто-то из пленных. Эскадронный оборачивается и спрашивает, может кто желает из населения? Нет? Ну тогда звиняйте. Десять раз быстро-быстро взлаивает маузер. Половина гайдамаков валится, половина еще держится на трясущихся ногах. Остро воняет дерьмом, кровью, порохом и позором. Эскадронный бросает в кобуру разряженный пистолет, ловит завернувшееся стремя, вбивает огромное тело в седло. Конь под ним крякает, храпит, пляшет на месте, часто перебирая ногами.
– Приберите тут, – кричит, надрываясь, Вальдман, заворачивая и горяча коня. – Приберите тут, граждане евреи, к растакой-то бога-в-душу ебеной матери! Через час будет митинг на площади и пусть хотя бы ради нашего революционного митинга тут наконец станет чисто!
У стены старый еврей, весь освещенный июльским солнцем. Кто-то положил ему на голову мокрое полотенце. Старик прижимает к груди молитвенник желтыми пергаментными руками. Куда ранен, не видно, но понятно, что скоро отойдет. Якову сказали, что это шпион, недостреленный утром казаками Апанасенки, и что старик просил позвать интеллигентного человека – поговорить перед смертью.
Он садится перед умирающим на корточки, предлагает попить воды, перенести в тень, позвать фельдшера, но тот отказывается. «Вот, только это», – и старик протягивает блокнот в молескиновой обложке, который Яков принял за молитвенник. Но это именно блокнот и там что-то вроде дневника – по странице на день, исписанной еврейскими буквами.
– Рабби Залман и я, – говорит старик, – мы ходили и записывали. Мы ходили с ним по всей этой земле и записывали каждый погром, даже самый маленький. Потому что так устроено – что записано, то существует, а что нет, то будет забыто. Вы уж извините, пан комиссар, неловко это говорить, но ваши красные казаки ничем не отличаются от белых. Здесь они обобрали тех, у кого уже нечего было грабить, и перепортили тех женщин, которыми до них побрезговали. Рабби Залмана они назвали шпионом, потому что он ходил и записывал. И что, они отправили его как шпиона в тюрьму? Они сунули свои носы в его тетрадку, чтобы узнать, чего он там пишет? Нет, пан комиссар. Они его сразу начали ставить к стенке. Я хотел им объяснить, так они в меня выстрелили из ружья и сделали дырку в спине, с этой стороны не видно, потому что кровь стекает не наружу, а внутрь. А рабби Залман стал вырываться, ему же нельзя умирать без молитвы. Так один взял его за голову и зарезал, не забрызгавшись, как шойхед курицу. Так вот, если вы не против, я хочу вас просить. Эти записи нужно сохранить и переслать поэту Бялику, надеюсь, он еще не умер от всех этих безобразий. Вы хотите спросить, почему ему? Так это просто. Вы читали его поэму? Нет? Ну я вам советую прочитать. Вы тогда увидите сами, что пан Бялик лучше всех сумеет этим распорядиться.
Вижу я, молодой человек, что вы меня понимаете. Я тогда и дальше буду говорить на своем языке. Я собираюсь вам сказать очень важную вещь – вот про это все. Я думаю, если Ему пришло в голову погубить евреев, то Он нас погубит, потому что кто мы есть против Него? – так, козявки. Помните Содом и Гоморру? Вот на этот лад. Только там Он все сделал быстро, потому что хотел дать уйти одному праведному Лоту. А теперь Он все делает медленно, потому что хочет дать нам больше времени на подготовку. Но наши цадики глупые. Они видят, к чему все идет, но говорят – будем молиться и ждать, когда Он отвратит от нас руку свою. А про то, что Он сам дает нам время попрощаться с этой землей и уйти, про это они не говорят. Не хотят, но скорее сами не понимают. Если бы Моисей слушался таких цадиков, евреи бы до сих пор сидели в рабстве в Египте. Вы следите за моей мыслью? Хорошо, потому что у меня еще есть теория, но ноги уже холодеют, значит скоро пора заканчивать. Так вот…
На этом месте болтливый старик булькнул горлом, изо рта его потекла кровь, и он умер.
Яков сунул за пазуху стариковскую тетрадку, сложил ему руки, закрыл глаза и оглянулся. На площади было не так уж много живых людей, но некоторое количество все же было. Однако все это были незнакомые казаки Апанасенки – собирать миньян было не из кого. Яков сказал над стариком несколько слов, заученных когда-то в Минске, влез на коня и поехал догонять своих.
Вечер давно уже стал ночью, небо почернело и млечные пути его исполнились прохлады. Яков ехал вместе со всеми по бескрайней степи и думал, что если Бог существует, то вполне может выделять кого-то из людей, подавая знаки. В конце концов, почему бы нет? Это не противоречило ничему из того, что он успел прочитать или услышать.
Ехали рысью. Поднимаясь и опускаясь в такт бегу коня, Яков думал о том, что даже если бы отказал Лафару, и они с братом увезли всех желающих в Палестину, все эти житомирские, проскуринские, уманские евреи все равно никуда бы не двинулись из своих тухлых местечек, а так бы и сидели, и ныли, и читали бы Тору, и судачили, и делали мелкий гешефт, и гордились бы своим великим прошлым – будто подвиги Маккавеев имеют к ним какое-то отношение. Так же сидели бы, как сидели и ждали погромов при Хмельницком и Гонте. И даже если бы кто-то сказал им, что погром назначен на завтра, они бы сказали, что будут молиться, чтобы завтра погрома не было. И собирали бы деньги, и носили бы мзду погромщикам, и молили бы, чтобы те обошли их стороной, а вместо них пошли к их соседям.
А когда погром все-таки начнется, они попрячутся на чердаки, в погреба и схроны, и будут, раскачиваясь и плача, читать свои молитвы, пердеть от страха, выглядывать в щели, смотреть, как гайдамаки насилуют хором их матерей, дочерей, сестер и жен, и не посмеют крикнуть, не сойдут с ума, не вырвут себе глаза и даже не поседеют, а лишь будут молить за себя своего Адоная и потом, когда погромщики натешатся и уйдут, выползут из нор, и разорвут на себе одежду, и пойдут спрашивать раввина, уместно ли им продолжать жить с обесчещенными женщинами, достойно ли это их святости… Тьфу!
– Ты чего, все еще из-за своих переживаешь, Яшка? – спрашивает его едущий рядом червоный казак Пинчук, – Брось, брат, не переживай! Вот добьем последнюю контру и воссияет для всех наций равноправный свет социализма.
– Да какие они мне свои? – говорит Яков. – Мне свои те, кто отстреливается.
В сентябре девятнадцатого Авель записался добровольцем в Белорусский легион. Было непонятно, как оно сложится дальше, но это, по крайней мере, давало шанс выбраться из лагеря, куда русских перебежчиков сажали румыны.
Легион формировали поляки, которые сами еще недавно воевали с румынами из-за Буковины, но главное было не это, а то, что в августе они забрали под себя Минск. Двигаться в сторону Минска, откуда до стариков в Могилеве рукой подать, было все же лучше, чем куда-нибудь еще. И уж точно лучше, чем сидеть за колючей проволокой, подыхая от голодного поноса. По крайней мере всех записавшихся накормили, сводили в солдатскую баню и выдали старенькое, но чистое обмундирование, пахнущее вошебойкой. От этой позабытой чистоты и сытости Авель захмелел и, как Каштанка, готов был вилять хвостом в приятной истоме. Но вилять хвостом от него не потребовали. Вместо этого новобранцев, уроженцев западных губерний, провели от бани до станции через сонное бессарабское местечко, посадили в товарный вагон и повезли – куда неизвестно, да и неважно; он так же, как другие, привалился к стене и тут же заснул.
Ему снилось, как он, узнав о бегстве красных, сел на пароход и вернулся в Одессу. Сошел на пристань, взбежал по ступеням к Дюку, свернул направо… и не увидел ничего. Ничего не было там, где раньше был дом на бульваре, во дворе которого они с братом клеили самолет, когда кто-то прибежал сказать, что их папу убило бомбой на углу у Фанкони. Ни дома, ни двора, ни того самолета, ни брата. Да и от самого бульвара немного осталось. Деревья были спилены, решетки сняты, вдоль набережной тянулось пожарище, только поднимались кое-где из мусора куски обугленных стен. Во сне он еще долго ходил вокруг, но ничего не мог узнать, кроме моря. Море было на месте, вот только лезла из него на берег какая-то желтая пена, пятна мазута и мусор. Самолетик не находился.
Он проснулся и понял, что уже никогда не вернется.
За маму он не беспокоился, мама не должна была пропасть ни при какой власти. Авель вспомнил, как застал у нее Котовского – а кто лучше Котовского обеспечит женщине безопасность? Доре с Арсением при добровольцах тоже ничто не грозило. Жизнь разломалась на две половины и чем дальше, тем больше они расходились – не стоило и пытаться соединить. Сквозь сон и перестук колес он вспоминал бабушку с дедом, мельницу в Сморгони, дядю Мирона и весь его минский дом, рыжую Ривку и ее подружку Эльжбету с маленькой, как маковое зернышко, пунцовой родинкой под глазом, и то, как она спросила его: мальчик, вы Авель или Янкель? Неважно, все равно… Все равно вернуться было невозможно. Та жизнь сгорела и вспоминать ее было как ходить по пепелищу и рыться в золе в поисках уцелевшего детского мишки с оторванной лапой.
Когда в лагере появились вербовщики, сосед по нарам огорчился, что берут только белорусов. А Авель сказал: «Ну а нам не похуй? Чем я не белорус?» Он и назвался не Голубовым, а Голуб-Комаровским, по дедушкиному родному местечку Комары – все равно бумаг никаких не было, да их и не спрашивали, записывали так. Теперь он жалел, что не произвел себя в прапорщики – не из тщеславия, а для большей свободы. Офицеров и содержали получше. А за ним уже столько всего числилось, что еще одна маленькая ложь ни на что не влияла. В общем смешно, но теперь он служил в Белорусской армии, что бы это ни значило. Только вот Минский полк почему-то формировался не в Минске, а в Лиде – жуткой дыре.
Новобранцы были двух категорий: те, кому хотелось сбиться в кучу, ходить строем, вовремя получать корм и не думать о завтрашнем дне, и идейные. Последние пришли защищать независимость от жидов и разбойничьих большевистских банд. Авелю с ними было неуютно. От того, чтоб покончить с военной службой и пробираться в Минск самостоятельно, удерживало только полное отсутствие денег и гражданской одежды. Можно было попробовать сменять обмундирование третьего срока на штатское, но ему такое явное, классическое дезертирство почему-то казалось постыдным. А вот уйти, как пришел, оставив мундир и шинельку аккуратно сложенными на койке – это было приемлемо. Маршируя по улицам местечка, он невольно посматривал на заборы – не висит ли где пара штанов или подходящего размера пиджак.
Во всем происходящем особенно доставала тупость. Ладно бы муштра с бесконечной строевой подготовкой, их даже на стрельбы толком не водили. На стрельбище был бы шанс проявить себя. Но то ли начальство экономило на патронах, то ли считало, что пуля дура, а штык молодец – вся огневая подготовка сводилась к стрельбе пачками из положения лежа по ростовым мишеням – где уж тут меткость свою демонстрировать. Зато научили равняться на грудь четвертого в строю. Это должно было сильно помочь против красных.
А тут еще среди нижних чинов стали распространяться трахома, брюшной тиф и чесотка. Начальство встревожилось. Всех согнали к лечпункту для прививок и проверки глаз. Осмотр почему-то делал не старый опытный фельдшер, а полковой врач, беспробудный пьяница и неряха. Противотифозная сыворотка была у него в мутном чайном стакане, шприц валялся рядом. Каждому он заворачивал веки грязными пальцами с черными ногтями, лез иглой в стакан, набирал сыворотку, делал укол, ни разу не продезинфицировав шприца. Авель спросил, нельзя ли иглу протирать ну хоть той же водкой? Доктор остолбенел, разразился руганью, гаркнул: «Вон отсюда, мерзавцы!» Потом выбежал взволнованный дежурный, велел построиться и ждать. Минут через десять появился ротный. Поставил Авеля перед строем, стал орать, что это армия, а не бордель, и что даже если солдату сифилис прививают, солдат должен сперва подчиниться и стерпеть, а уж потом обжаловать по команде. После этого как-то вдруг успокоился и ровным голосом закончил: «На первый раз даю двадцать часов под винтовку».
Тут следовало вздохнуть с облегчением, потому что это было лучше, чем на гауптвахту недельки на две. Но Авель почему-то не радовался. Теперь вместо отдыха после обеда предстояло отбывать наказание на плацу – по два часа с полной выкладкой.
Ну и раз так он точно решил валить. Хорошо хоть отъелся в армии этой.
Но вдруг повезло.
Когда он стоял столбом перед канцелярией части, его заметил рослый офицер с нашивками военного летчика. Лицо с английскими усиками показалось знакомым. Летчик сообразил, что солдат при винтовке и ранце стоит тут не просто так, останавливаться не стал, только подмигнул и скрылся за дверью. Вышел через полчаса вместе с разводящим, когда у Авеля заканчивался срок, подошел, улыбаясь, протянул руку:
– Наверное, не узнаете?
– Никак нет, пан капитан.
– Вот те раз! А я вас отлично помню по Одессе, еще подростком. Вы ведь Арсения Васильевича племянник? Капитана Жука? Помню, как вы летать с ним начинали.
Теперь и Авель вспомнил. В семнадцатом, еще до переворота, поручик Макиенок проходил переподготовку в Одесской авиашколе при заводе Анатры, а Арсений был у него инструктором. Теперь Макиенок командовал польской эскадрильей. Вот он шанс! И Авелю даже просить не пришлось. Макиенок сам сообразил, сказал: «Слушайте, вы ведь из Минска? Если хотите, могу устроить ваше назначение в отряд: у нас вам будет неплохо. Я должен получить австрийский «авиатик» из ремонта, опробуем его и вместе вылетим в эскадрилью. Заодно и родных повидаете».
Вот так.
Авель давно не верил в чудеса. Но они тем не менее иногда случались.
Он часто вспоминал свой сионистский проект – можно ли вернуться, восстановить права на участок, снова собрать денег, найти новых людей? Если это невозможно в Одессе, отправиться в Стамбул, Иерусалим, Бейрут – попробовать отыскать следы папиных бумаг. Но каждый раз, когда он думал об этом, становилось тошно – как если б ему предложили вскрывать заколоченный гроб и рыться в карманах покойника в поисках забытой квитанции.
В общем, возвращаться было некуда и не к кому.
И поскольку возвращаться было некуда, а вокруг не прекращалась война, Авель продолжал служить у поляков – сначала в третьей эскадрилье Макиенка, а потом в седьмой имени Костюшко, сформированной американскими добровольцами, прибывшими из Франции.
Яков тоже продолжал воевать.
Причем с награждением его обошли дважды.
Первый раз – за дело при Канделе, когда его авто-пулеметный дивизион лихим маневром вышел во фланг белогвардейским частям и сорвал их контратаку, чем способствовал, как сказано было в приказе, достижению блестящих успехов в разгроме группировки отступающих от Одессы войск. Орден заменили золотыми часами с надписью: «Честному воину Рабоче-крестьянской Красной армии от ВЦИК». А что ему за толк в золотых часах? Время смотреть? Так у него для этого свои имеются.
Второй раз – за героизм, проявленный под сильным ружейным, артиллерийским и аэропланным огнем неприятеля, – это когда он захватил переправу через Буг и остался с двумя пулеметами прикрывать фланговый обход противника. Петлюровцы без артиллерийской поддержки не выдержали и откатились, это обеспечило беспрепятственный прорыв бригады на соединение с войсками Якира. Но бумаги застряли в Реввоенсовете, а у комбрига не хватило настойчивости добиваться решения. Вообще Котовский, когда-то относившийся по-отечески, в последнее время к нему охладел – Яков подозревал, что не без влияния Ольги Петровны, законной подруги. Жаль, конечно. Орден Красного Знамени ему бы не помешал, а уж два – тем более. Но, в принципе, была уже договоренность на перевод в особый отдел, там у него будут перспективы. Грамматиков обещал, что при первой же возможности они его из бригады отзовут.
И Яков решил, раз так – до третьего раза. Уж третий раз он не пропустит. И сделает выводы, если зажмут опять.
Колонна двигалась по четыре в ряд, чтобы с марша форсировать Каменку и отрезать обороняющихся поляков от их бронепоезда. Был второй час июльского жаркого дня. С утра набиравшая силу гроза наконец опрокинулась частым дождем и быстро прошла, откатившись на запад. Где-то еще погромыхивало, но черную тучу уже оттянуло в сторону. Выгнувшись дугой, сияло между холмами радужное коромысло. Пар поднимался от мокрых коней и бойцов.
Яков ждал, пропуская колонну. С запруженной войсками дороги несло тяжкой звериной вонью. Вдруг он увидел, что за конным строем тащится, как встарь, мототачанка его дивизиона. За рулем сидел Сеня-Дыня. Узнал, притормозил возле бывшего командира, приглашающе махнул рукой. Яков передал поводья бойцу, велел догонять и подсел в кабину. Обниматься было некогда, они просто потолкались плечами, радуясь друг другу. Дыня объяснил, что всего неделю как из госпиталя. Прибыл, а его не застал. А Яков объяснил, что доставил командарму пакет из политотдела дивизии, и что если Дыня в Рогачев, то и он с ним доедет до Рогачева.
Дыня был озабочен стратегической неразберихой. Кричал, узнав, что Яков из штаба:
– К вам Склянский приезжал? Нет? А к нам приезжал. Орал на митинге: возьмем Хорупань, возьмем и Варшаву – вот так, раз и в дамки! По-ихнему, Львов надо забыть, Львов не главный для мировой революции. Ругался. Все ему виноваты, всё ему не так, десять человек приказал расстрелять перед строем. Изька Дробыш, дружок твой закадычный, помнишь? Тоже попал под горячую руку.
А мы с ним мечтали проехаться с красным знаменем по Львову. Ну, Изьку шлепнули, Склянский отвалил, а на следующий день приказ от командарма: заворачиваем к Шепетовке согласно долгу революционной присяги. Я, знаешь, совсем с ними запутался!
Дыня горячился, плевался, ладони его взлетали над рулевым колесом, будто он собирался станцевать фрейлахс.
Яков спросил:
– Неужели правда Дробыша расстреляли? Что они, совсем обалдели, что ли?
– Ну так и я тебе о чем говорю!
Дыня, уж если начинал языком молоть, то и руками ужасно махал, такая у него привычка. Яков сказал на всякий случай:
– Ты за дорогой-то следи. А то размахался.
– Шутишь, – сказал Дыня, – Мне за дорогой не надо следить. У меня любая механизма сама куда надо едет.
Потом приоткрыл дверь кабины, прислушался.
– Чуешь? Опять гудит. Повадилась шляхта клевать нас на марше, пользуясь преимуществом в воздухе. С утра их грозой спугнуло, а теперь – пожалуйте бриться! Ну, гуди, гуди, – он опять высунулся и погрозил небесам кулаком. – Эвон еще и другой гудит. На пару летают.
Яков тоже высунулся, еле разглядел черные точки на фоне клубящихся облаков.
Далеко еще.
Гроза отгремела, отсверкали молнии, пыль на летном поле превратилась в грязь – теперь надо было спешить делать работу, пока красная лава не хлынула в обход отступающей 3-й армии на Новоград-Волынский. Командир майор Фаунтлерой[87] с утра готовился поднять все исправные машины, самолеты стояли заправленные, но дождь помешал. Теперь было можно. Техники стаскивали тяжелые от воды брезенты. Экипажи докуривали напоследок, торопились справить нужду, лезли в кабины, выруливали на взлет.
Майор Фаунтлерой собирался применить свою личную тактику – перехватывать красных на марше до боевого развертывания, заходить в хвост, утюжить колонны с бреющего полета. Сам он повел основное звено «альбатросов» с парными пулеметами, а бомбардировщики «бреге» под командой заместителя пустил южнее – на случай, если конармейцы будут наступать двумя отдельными группами.
Взлетели.
Лейтенант Глински поднял руку и повертел пальцем, показывая, что хочет забраться повыше и сделать несколько кругов. Летнабу надо было смотреть в оба. Авель сдвинул на лоб очки-консервы, повернул голову, моргнул и уставился на восток. Из скорлупы облаков вылупилось желтое солнце. Он достал бинокль, протер стекла, вгляделся и почти сразу заметил искорки бликов на огибающей холм дороге. Хлопнул по плечу пилота, показал. Глински понял, слегка отвернул, чтобы солнце било из-за спины, тоже всмотрелся. Поднял большой палец и покачал крыльями, привлекая внимание второго пилота.
Они еще поднялись. Стало отчетливо видно, как бесконечная вереница букашек – всадников, грузовиков и телег – тянется по шоссе на запад. Хвост колонны еще не выполз из-за холма, а головы уже было не разглядеть – должно быть она, миновав Замостье, подтягивалась к переезду. Было что-то неотвратимое в этой муравьиной дорожке.
В колонне тоже заметили самолеты, взводные заорали команды, хлопнул выстрел, всадники впереди затолкались, стали заворачивать в стороны, но убраться с дороги мешала глубокая глинистая колея. Лошади оскальзывались на мокром откосе, летела из-под копыт жидкая грязь, кто-то не удержался, завалился на бок вместе с конем.
Яков успел подумал, что надо выскакивать, укрыться за машиной, раз сделать уже ничего нельзя, и крикнул Дыне: «Полундра!» Но тут налетели бомбардировщики, оказавшись гораздо шустрее, чем он думал. По глине, металлу, по мясу прошлепали пули, с оглушительным треском разорвались бомбы.
Разметав колонну, оставив за собой дым, смерть, отчаянную ругань, крики, визг и храп подстреленных лошадей, польские самолеты унеслись за горизонт. Вслед им стучали запоздалые выстрелы. Яков, вывалившись из кабины при первых же звуках налета, огляделся и полез обратно. Дыня, дружок дорогой, застрял между дверью и рулевым колесом, нелепо вывернув шею, таращился мертвым глазом. Яков осторожно потрогал. Пробитая Дынина голова отвалилась в сторону, оставив на стекле дорожку пенистой кровавой грязи.
Сзади опять донесся звук моторов – едкий, как звон комариной стаи. Яков выругался, спрыгнул на землю и забрался в кузов, где полагалось быть бойцам пулеметного расчета, но не было никого, кроме Виккерса на треноге. Яков проверил магазин. Металл был холодным, мокрым от недавнего дождя, ноги скользили на досках. Он оттянул затворную рамку, отпустил, механизм захватил патрон, лязгнула боевая пружина.
Комариный звон приблизился, сменился гудением, черная точка превратилась в крестик, скользнула вниз, стремительно надвинулась, стало видно колеса под брюхом, расчалки между крыльями, нос ящиком с белым кружком пропеллера и брызжущим поверху пулеметом; гудение перешло в оглушительный рев, звонко и часто процокали пули, тень пронеслась над головой, сметая, как шваброй с дороги, оставшихся коней и людей.
Яков дал длинную очередь, пытаясь достать уносящийся самолет, но не успел, только руку обжег о раскаленный ствол. Слишком быстро.
Но поляк зашел на новый круг, на секунду заслонил небо и, ревя мотором, пронесся так низко, что ветром обдало лицо; ведя дуло вслед, Яков застрочил, до судороги вцепившись в гашетку. Самолет огрызнулся очередью, прошил частыми стежками землю, процокал по борту, осыпал выбитой из досок трухой и стал уходить, забирая вверх по дуге и кренясь на крыло. И в этот момент неожиданно, как бы сам собой, прицел наложился на цель, и Яков скорее почувствовал, чем увидел, как пули его впиваются в обшивку, вырывая клочья полотна и фанеры. Вражеский самолет дернулся, скользнул набок и начал валиться за горизонт.
Они уходили, но было понятно – до своих не долететь. Самолет был смертельно ранен. Встречным потоком лохматило клочья обшивки, трещали стойки, из бака текло, левая плоскость едва держалась, пробитая в нескольких местах, – лейтенант показал ему жестом, что хочет садиться, что пойдет на вынужденную, пока не отвалились крылья. Тяжелый «бреге», чиркнув по мокрому полю колесами шасси, не удержался, клюнул на скорости носом, зацепился за рыхлую землю, задрал вертикально хвост и грохнулся со всего размаха, заваливаясь набок под скрежет и треск проломленной фанеры.
Авеля встряхнуло так, что казалось, голова оторвется. Он повис, потом нащупал пряжку, расстегнул и вывалился наружу. Ощущение было такое, будто в животе еще все летит, а снаружи резко затормозилось, и то, что в животе, сейчас выскочит со всего разгона наружу. Рот заполнило желчью. Он подтянул ноги и попробовал сесть, мотая головой и отплевываясь. Глински, запутавшись в ремнях, бессмысленно дергался в кокпите. Авель на карачках подполз к самолету, уцепился за бортовой валик и поднялся на ватных ногах. Подтянулся, доставая нож, чтобы помочь, но лейтенант уже сам отцепился и тянул руку с растопыренной пятерней. Авель ухватил и выдернул его из люка. Оба оказались на земле среди мятой травы и шустро, как тараканы, отползли на четвереньках в сторону, потому что, хоть и с выключенным двигателем, самолет все равно мог вспыхнуть в любую минуту.
В стороне хлопнул выстрел, другой. Они высунули головы, силясь рассмотреть, кто стреляет. Прямо на них летел конный разъезд. У Авеля что-то случилось со зрением и слухом, время растянулось, секунды падали длинными тяжелыми каплями. Всадники приближались, махали шашками, орали что-то. Он потянулся за кобурой, но на поясе было пусто. Пистолет мог остаться в кабине, он метнулся к самолету, но всадники были уже совсем рядом, вокруг уже напирали, теснили конями, вертели саблями. Авель ухватился было за одного, пытаясь стащить с седла, но сверху рубанули, в голове взорвалось, вспыхнуло перед глазами, и он с размаху врезался лицом в землю.
Потом его подняли. Он стоял и раскачивался, мыча от боли, прижимая ладонью лоскут срубленной кожи на голове. Под пальцами было мягко, тепло и липко, и из раны, как из борщевой гущи, текли по лицу горячие багровые струйки. Ноги разъезжались, глаза залепило кровью, все вертелось, крутилось вокруг. Ужасно тянуло сесть, но как только он пытался сесть, ему кричали «Стоять!» и тыкали острием сабли. Потом к ним подъехали новые, двое или трое в кожанках и фуражках. Из-за крови в глазах он не мог разглядеть. Буденновцы расступились и вытолкнули их вперед. Сверху спросили звонким командирским голосом: «Вы чьи ж такие будете?» – «Вортаховские мы, товарищ комдив. Третьего эскадрона Восьмого кавполка». – «Молодцы вортаховцы! Сбили-таки шляхту проклятую, не будет больше гадить с нашего чистого рабоче-крестьянского неба! Кто сбил? Красное Знамя герою!» – «Погоди, – сказал другой, – видно ж было, он от Качуевки уже подбитый летел, здесь только грохнулся. Это его где-то там, над колонной, подбили». – «А нам без разницы, товарищ член военного совета, – дерзко сказал звонкоголосый. – Вот он, валяется в нашем расположении, значит наш. А кто его первоначально подбил – пойди найди еще!»
Авель, зажав рану ладонью, не выдержал и сел. Все равно уже. Больно было ужасно, до тошноты. Лейтенант плачущим голосом что-то прокричал по-английски. «Ишь, голосистый какой полячок, чисто кочет, в бульон просится», – сказал начальник. Буденновцы вокруг заржали. «А второй-то молчит. Не хочет в бульон, а, ребята? Не хо-о-очет! Кто ж это его так?» – «Да молодняк, товарищ Клим, рядовой-необученный. Лезут с шашкой вперед, не зная казацкой рубки. Дозвольте, я покажу, как рубить. Ну-ка, ребята, поднимите его». – «Нет, погоди, – сказал начальник. – Погоди теперь рубить, раз сразу не дорубили. Это ж с того самолета орлы? Командарм за каждого сбитого летуна личную премию объявил, так они его достали. Надо их в штаб, порадовать Семен Михалыча. И самолет. Грузите на подводы чего там осталось и тоже в штаб. А вам, вортаховцы, за этих ощипанных польских орлов от меня благодарность. Молодцы! Ладно уж, комдив, готовь наградные листы. За каждого крылатого пана орден!»
– «Только вот недорубленного этого нам, пожалуй, не довезти, товарищ Ворошилов. Эвона из него, как из порося, кровищи нахлестало. Откинется по дороге».
– Ну а медицина у вас есть какая-нибудь?
– Так точно. Есть фельдшерка одна.
– Пусть она ему рану обработает, остановит кровь, прижжет чем-нибудь. И повязку наложит. А как кровить перестанет, доставите вместе с машиной.
Тут затошнило просто нестерпимо, Авеля вырвало на собственную гимнастерку, уже и так мокрую от крови. Кто-то из буденновцев огрел его по спине нагайкой, и то ли от этой новой боли, то ли еще почему, но он вдруг закричал:
– Мы не поляки, мы летчики! Этот – американец. И я не поляк!
– Не поляк и не американ… А форма-то поляцкая. Белогвардеец, значит. Ну и на хуй ты тогда кому-то сдался, мил-человек? Возиться еще с тобой… В общем так, – перерешил начальник. – Раз такое дело, давайте, американа ложьте через седло и к Семену Михайловичу. А этого – к остальным. Обычным порядком.
– Иди давай, – кучерявый кубанец ткнул Авеля прикладом в спину. – Не тяните, имейте соображение. А то с вами валандаться – мы так без ужина останемся.
Авель пошел, чувствуя босыми подошвами нагретую грязь дороги. От тычков в спину повязка съехала, грязная тряпка размоталась, рана опять закровила. Он прижимал намокшую ткань ладонью, помогало мало. Он раньше представить себе не мог, что в голове столько крови. Этак, пока его доведут, вся кровь в нем кончится и расстреливать будет некого.
Рядом ковылял еще один недорубленный – раздетый до кальсон белобрысый паныч с глупым безмятежным лицом. Он, кажется, так и не понял, куда и зачем их ведут, и увлеченно как турист разглядывал окрестности, осторожно переступая по глине ногами.
Кругом завершался день, солнце красило розовым беленые стены хат. Ветерок тянул откуда-то запахом борща и каши. Из-за плетня с хохотом и визгом вывалилась всклокоченная красномордая девка в одной полотняной рубахе, за ней ухажер в распахнутом френче и бархатных галифе, густо заросший черной кабаньей шерстью.
– Стой, проклятая! – орал он пьяным счастливым голосом. – Что ж ты, шалава, делаешь? Дразнисся? Стой, забодаю!
Девка развернулась, пошла задом наперед, качая грудями и крутя попой.
– А вот и буду дразниться, раз вы сказали, что не женитесь. Теперь не царское время – кто ебет, тот женится, а кто не женится, не ебет!
– Да где ж я женилок на вас всех найду, дура необразованная? У меня же есть потребности как у мужчины… Я ж по тебе, Любка, изнемогаю.
Тут он заметил бойцов с винтовками и пленных.
– А эт-то кто?
– Так офицериков хлопцы спымали, товарищ командир, вот расходовать ведем.
– Кто распорядился?
– Так Герченко же.
– Погоди, а как они попали сюда? Это не те, что с аэропланом? Американы?
– Один, вроде, те. А другой – не те.
– Так, – сказал начальник, запахивая френч на голой груди. – Так. Это что ж, авиаторы получается? Мы который день мечтаем в штабе, как бы нам хотя бы одного заполучить, а вы расходовать? Да кто он такой, этот Герченко, чтобы не выполнять приказ товарища Ворошилова?
– Это вы сами разбирайтесь, товарищ командир, а у нас ужин стынет. Каши, допустим, еще оставят, а борщ точно сожрут. Ворошилов того американа приказал доставить, а с этим сказал – обычным порядком. Вы-то заняты были, а тут хлопцы брехали, что вроде бы прорвались от Белева до двух эскадронов шляхты и кабы они нас не отрезали от штаба. Ну Герченко и велел этих шлепнуть на всякий случай, чтобы в ногах не путались.
– Так, братцы. Я вам Герченки приказ отменяю. Давайте пленных в особый отдел, я сейчас тоже подъеду. А ты, Любка, можешь считать себя свободной, ебля наша покамест отменяется. Я предупреждал, надо сразу давать.
– Товарищ Вортахов, а ужин? – заныл кубанец, – Хоть раз в день пошамать горячего…
– Ты, Авдейко, на войне или как? Возьмешь сухпай у старшины. Все, диспут я прекращаю!
Кубанец с досады так засадил Авелю прикладом, что он рухнул на колени в грязь. С головы вниз опять закапало, он смотрел и думал, что вот оставили бы его здесь, посреди этой деревенской дороги, и он бы никому не доставлял беспокойства. Было абсолютно неважно, добьют его прямо сейчас или повезут куда-то еще, чтобы там домучить.
– Троцкий-то, видно, не для тебя приказы пишет, Яков, – сказал Грамматиков с горьким упреком. – Ладно бы еще ты был политически неразвитый боец…
– А ты не крути, Боря, ты запиши как есть. Что двух погромщиков я вымарал из списка лично, наплевав на приказ.
– Да с чего ты именно на этих двух въелся? Там что, других не было?
– Против других у меня доказательств нет, а эти себе бархатный парохет с Ковчега порезали на подседельники. Значит и синагогу в Шкулянах тоже они. Извини, Троцкий пусть как хочет, а я не для того вступал в Красную армию, чтоб такое спускать.
– Все равно, нет у тебя прав самовольничать! И Склянскому уже доложили!
– Ну так что мне теперь, застрелиться? Склянский твой что, господь бог? Всего-то навсего зампред Реввоенсовета. Сегодня он, а завтра, может, кого другого назначат. Чем уж они так отличаются – что Троцкий, что Склянский? Под пулеметы в атаку не ходили, эксов не делали, зубы не съели на каторге, сидели себе в эмиграции, писали книжки.
– Да ты что, Голубов, с ума сошел? Товарищ Троцкий вождь революции, выдающийся организатор ее вооруженных сил. Он живое воплощение диктатуры пролетариата! Слово его – закон. Ты авторитетов не признаешь?
– Я авторитетов не отрицаю. Но вот молиться, как ты, Грамматиков, увольте. Ты мне что говорил? Что социализм – это революционное творчество масс? Вот я и есть та самая масса. Лично на переднем крае творю революцию. А твой Троцкий в царском поезде разъезжает, как Николашка покойный, под охраной бронепоездов. Приедет, горло сорвет на митинге, велит расстрелять каждого десятого – это называется военное руководство? Кстати, я и эту его идею насчет перманентной революции тоже не поддерживаю.
– Знаешь, Голубов, ты наверно шутишь! Если б я тебя не видел в бою, если б ты меня не вынес на себе под Дубравкой, я бы сам тебя кончил, вот этой своею рукой. Не могу я больше это слушать! Вот как хочешь, проглоти свой язык, последний раз предупреждаю!
– Хуже нет, Грамматиков, когда ешиботники вроде тебя вылезают в комиссары. Вот я тебе могу сказать как еврей еврею, по-честному. Хуже нет вреда для революции, чем этот ваш догматизм, задиристость и нахальство. Что твои, что Склянского. Знаешь сказку про цадика и благочестивых разбойников?
– Тьфу на тебя, – только и сказал Грамматиков и выскочил наружу, громко хлопнув дверью. А Яков остался и стал читать бумаги, отобранные у поляков.
– Извини, Голубов, что я в ваш спор влезаю, – сказал ему третий особотделец, Осипов, – Ты парень умный, грамотный, не мне тебя учить, но все же… язык-то не очень распускай. Знаешь, слово – оно иногда свою силу имеет. Вот выпустишь его, и неизвестно, как и чем это потом обернется.
Опытный человек был Осипов. Верно сказал…
В адрес политотдела фронта отправлено донесение о настроениях в частях. Там, среди прочего, есть и про помначособотдела Голубова, бывшего командира авто-дивизиона. Упомянутый Голубов, говорится в донесении, ведет систематическую пораженческую пропаганду, обзывая в форме оскорбительных ругательств вождей Красной армии – тов. Склянского и тов. Троцкого – тем самым всячески тормозя политическую работу в Особой кавбригаде.
Политдонесение ложится на стол члена реввоенсовета тов. Сталина.
Который читает, подчеркивает и пишет на полях: «Да кто он такой, этот Голубев?»
Но, отвлекшись на более важное, хода делу не дает.
Просто принимает к сведению.
Было так: он проснулся от колокольного звона.
Сильный красивый колокольный звон влетал в комнату, от него дрожали стеклышки в буфете, вспархивали с каждым ударом кремовые шторы в окне, открывая густо-синее небо с белыми шариками облаков. Авель какое-то время лежал, отходя ото сна, не вполне понимая, где проснулся, зачем, и что это за колокол звонит так близко. С постели вверх была видна колокольня с крестом и треугольный фронтон собора. Да это ж Раков, сообразил он. Он в Ракове, что теперь на польской стороне!
Он еще полежал, стараясь вспомнить, почему звонят. Но вспомнилось только, что это у него день рожденья сегодня, ему двадцать лет! Смешно, конечно.
Он спустил ноги с постели и прошлепал к умывальнику, вделанному в крышку комода. Набрал холодной воды из кувшина, поплескал в лицо. Недельная щетина колола ладони. Он подумал, что надо бы побриться в честь праздника. Не вытираясь, поднял взгляд к зеркалу. Оттуда на него смотрел малоприятный мужчина с угрюмыми глазами и обросшей волчьей шерстью головой. Красавец! Из-за короткой солдатской стрижки уши казались вдвое больше положенного. И особенно хорош был бугристый рубец, тянущийся от брови до макушки.
– Ну и рожа, – сказал он себе. – Вот уж кому ни за что не дашь двадцать лет, так это такой роже. И вообще ничего не дашь.
На прошлый день рождения Авель, служивший в эскадрилье Костюшко, должен был получить военный крест за успешную разведку в районе Карчева – Вензовны. Три раза летал, обеспечив Пилсудского детальной информацией о Мозырской группе красных. Не только летчики, даже штабные говорили – эти данные позволили маршалу ударить в самое уязвимое место Западного фронта и спасти Варшаву. Пилоту положен был крест золотой, а ему серебряный. Но стали готовить бумаги и обратили внимание на неподобающую национальность героя. У маршала с этим было строго, и Авель вместо креста получил предписание о немедленном увольнении с военной службы. Повезло еще, что просто выгнали, а не посадили – вступились американские летчики. В результате в штабе ему вместо награды вручили немного польских марок да бумажку с автографом начальника государства. Был соблазн ею подтереться, но Авель обошелся без жестов – просто скомкал и выкинул.
Лучше бы он тогда уволился по ранению. Тоже мало хорошего, но хоть без обиды, да и выходное пособие больше. А то получилось, что выпросился из госпиталя, едва наложили швы и подсохла рана на голове; добрался на попутках до эскадрильи и уже через день отправился в первый полет – на его счастье, летнаб Заведомский свалился с дизентерией, освободил место. Весь этот энтузиастический порыв – оттого, что хотелось отслужить за вызволение из буденновского плена. Когда его чуть живого повезли в штаб дивизии для допроса, а наперерез красной тачанке высыпали драгуны Казимежа Савицкого – и не порубали вместе с конармейцами, не прибили под горячую руку, спасли. В общем, он не зря торопился, успел и, не долечившись, пристроился вторым номером к лейтенанту Веберу, летавшему безотказно те две недели, за которые решилась судьба Варшавы.
Даже удивительно, что выдержал, не свалился в горячке. И еще удивительней, что целый год прошел, а обида так и не зарубцевалось, будто вчера было.
В дверь просунулась какая-то деваха. Такая быстрая, он еле успел прикрыться.
– Ты кто?
– Я Рыська. Вацлава Зарембы дочка.
– А как я сюда попал?
– Я привела. Пан вчера такой был пьяный! Ничего не понимал…
– А тебе не говорили, что нельзя к незнакомому пану врываться, не постучав? Что пан может быть неодет и все такое.
– Так я ж пана сама и раздевала. Я и Зарембу всегда раздеваю, когда он из шинка приходит. А верно хлопцы говорили, что пан вчера всех спас? На границе? Скажи…
– Не знаю, о чем ты. Больно любопытная. Дуй отсюда, мне одеться надо.
– Пан мне может сказать. У меня любой секрет, как в сейфе. Я тут про всех все знаю, но никому не рассказываю.
– Потом как-нибудь.
– Ну, пане Авелю…
– Ладно, раз ты такая любопытная, вот тебе секрет – у меня день рожденья сегодня. Расскажи из-за двери, пока одеваюсь, как тут у вас положено отмечать.
Ходка – это вот что: идут цепочкой, как волки в степи. Впереди самый опытный, Юзик Порецкий – «машинист», следующим новенький, Авель, потом Болек, еще трое хлопцев под грузом, сзади Левка Шептун, доглядчиком от владельцев. Носки легкие, но объемные, с дорогим галантерейным товаром.
Перед границей передохнули, покурили в низинке, пряча в ладонях огоньки папирос. Сидели плотно плечо к плечу, упершись в откос здоровенными тюками на лямках. Авель с краю, рядом со старшим. Перед тем, как подняться, Юз шепчет хрипло простуженным голосом: «Хмурый, ты давай, за мной смотри. Носки не кидай, если что. Тикай с ноской. Большевики сцапают без товара – хана. По шпионажу пойдешь, загнобят. И чтоб никаких стволов! Боже нас упаси от стрельбы! Один стрельнет, всех в ответ положат».
Авель кивает, только в темноте не видно. Без ствола он нигде не ходит, непривычно ему.
Пошли дальше – крадучись гуськом по лугу вдоль высохшего ручья. Впереди машинист. Пройдет немного и встанет слушает, что и как вокруг. Тогда останавливаются все, тоже вглядываются и вслушиваются в темноту. Авель старается держаться поближе. Когда так идешь, расстояние прикинуть толком трудно, утыкаешься носом в переднюю носку.
Впереди огонек. Машинист встал, Авель замер рядом. Подтянулись другие хлопцы. Уселись на мокрой траве. Порецкий скользнул в темноту – разведать проход. Через пару минут вернулся, шепнул: «Шуруем дальше!» Двинулись дальше. Вдруг встали опять. Несколько минут так стояли не двигаясь. Наконец, Юз махнул рукой, бросил тихо: «Граница». Шагнул вперед. Авель поспешил следом, не чувствуя тяжесть носки. Только руку держа у потайного кармана с нагретым от тела наганом.
Теперь пошли еще медленнее.
Болека, самого ловкого, старший послал выше по реке – шумнуть. Если красные тут стерегут, отвлечь внимание от команды. На переправах чаще всего засады устраивают. Так проще, потому что хороших мест мало. Ислочь речка неглубокая, вброд везде перебраться можно, но выше пояса заходить, чтобы переться потом по лесу мокрым, желающих мало. Контрабандисты предпочитают рискнуть и перейти в опасном, но удобном месте.
Пять минут прошло, вроде все тихо. Продравшись сквозь густой ивняк, оказались на обрывистом берегу. Внизу шумит негромко, блестит на перекате река. Потихоньку стали сползать вниз, кто на пузе, кто, подтянув повыше носку, на заднице. Сапоги скользят на камнях. Раздвигаемая голенищами, плещет вода. Авель с непривычки чуть не теряет равновесие. Порецкий ему помогает переходить, придерживая за плечо. Наконец переправились, встали в кустах на другом берегу, ожидая, пока перейдут остальные. Авель оборачивается. Вдоль воды гораздо светлее, черные силуэты, как жестяные уточки в тире. Если красные посадят снайпера на высотке и велят ждать, не отвлекаясь на шум… От этой мысли он чуть не валится обратно в воду.
Вслед за другими вылез к ним и Болек, посвистел неведомой птицей. Все по фарту, можно дальше дыбать. Теперь пошли быстро, в том же порядке: Юз, за ним Авель, дальше Болек и остальные. Тучи чуть разошлись, стало светлее, Авель теперь ясно видит впереди горбатую спину. Юз немного прямо пройдет, потом сворачивает то в одну сторону, то в другую, как летчик, уклоняющийся от зенитного огня. Вошли в густую пущу. Стало опять темно, надо пробираться меж колючих, пахнущих канифолью веток, лезть на крутые склоны, сползать в овраги. Ноги путаются в зарослях папоротника, цепляются за кусты, спотыкаются о корни. Тут даже не усталость, а отупение в теле. Но надо терпеть, Авель идет на автомате. И – бац! – мордой в ствол. Аж искры из глаз. А потому что спать на ходу можно, а мечтать нельзя. Порецкий, старый лис, учил своей лесной науке – один глаз спит, другой вокруг все обшаривает. А кто замечтался – морда всмятку!
Наконец выбрались на поляну. Машинист остановился. Хлопцы побросали с плеч носки и улеглись, опираясь спинами и головами. Авель тоже лег, жадно глотая холодный ночной воздух. Порецкий придвинулся ближе, спросил: «Что, замахался?» – «Нет, я ничего». – «Да ладно. Всем сперва трудно». Хмыкнул. «С ноской по лесу бегать, не в небе летать. Но ты хорошо шел, немного еще потерпи, приладишься». – «Конечно, прилажусь, – сказал Авель. – Спасибо, что взял».
Отдыхали час, потом двинулись дальше. На востоке начало светлеть. Идти после привала стало легче, усталость отпустила, зато сонливость навалилась от размеренной монотонной хотьбы. Он подтянул ремни, просунул под них руки, перенес тяжесть повыше, пошел, наклонившись вперед, машинально переставляя ноги. По его расчету при такой ходьбе два часа еще до точки, с которой заберут контрабанду для доставки в Минск. Думал сквозь дрему: повезло, что Юзик, самый опытный и надежный, взял в команду новичка, да еще не своего, не поляка. А он приладится. Приладится. Приладится.
Потом еще ходили. Дважды напарывались на патрули, но успевали залечь, переждать, обойти – не зря про Порецкого говорили, что он, как старый лис, любую западню учует. А если вдруг погоня, сделает петлю и пристроится охотникам вслед.
Лето на границе – золотой сезон. Все стремятся заработать, чтоб хватило до весны, потому что зимой не походишь с ноской. Ляжет снег – все следы напоказ. Сиди жди, когда растает. Вот Авель и работал вовсю. На зиму у него особые планы, а пока он с Порецким ходил, набирался опыта. Юзику купцы доверяли лучший товар, было с чего зарабатывать. Авель на баловство, как другие хлопцы, не тратил, половину откладывал. Вот только требовалось ему гораздо больше. Потому что жить, как он жил, ему неинтересно было. И раз уж так вышло, что тут для него иной жизни нет, он решил ехать в Америку.
И он эту мысль так и этак, со всех сторон крутил. Пока с ноской идешь, надо о чем-то думать, чтобы не заснуть, вот он и обдумывал.
А потом все – раз! – и испортилось.
Пошла полоса неудач. Началось с того, что команда Гвоздя засыпалась на малине. Один только хлопец спасся, он и рассказал. Как вышел по нужде во двор, услышал шорохи, шепот, не зная еще, в чем дело, отполз в сторонку. Затаился. Сидел, дрожа от страха, пока чекисты вытягивали с лежки сонных хлопцев. А когда арестованных увели, сбежал назад, чтобы поведать о провале.
Через день накрыли группу из Душкова. Двое только ушли, остальных задержали. Потом в засаду девка попала, ходившая машинистом, Гелька Пудель. Взять ее тихо не удалось, устроила шум, предупредила остальных, но сама загинула, и груз пришлось бросать. Затем новое несчастье: в двух верстах от границы, близ Горани, нашли в болоте пять трупов, борзых хлопцев из Кучкунов. Кто и как их подловил, осталось неясным: товар забрали, самих постреляли из наганов, тела втоптали в топь, прикрыли сучьями. Мертвые не расскажут.
А потом и их бригаду не обошла беда. Границу прошли чисто, углубились в лес и только собрались покурить перед маршем, нате вам – угодили в вилку. Впереди засада, сзади патруль. Стоять, блядь, не двигаться, лапы вверх! Дернули в сторону, через бурелом. Все же ночь контрабандисту лучший друг. Ночь да хороший проводник. Юз в лесу все тропинки, все схроны знает. Носку сбросил, припустил в кромешной тьме, обходя завалы и топи, вынюхивая безопасную дорогу. Но вот только лай позади, лай да выстрелы. Может, и не прицельный огонь, но по нервам бьет, прессует, сбивает с шага. Да и знак по округе – все в ружье, погоня.
Понятно, переправы к Ракову уж постами закрыты. Можно бы затаиться, в лесу пересидеть, но – собаки. С собаками они всех повыловят. Остается одно – по полям и пустошам на север, к железной дороге, пробовать перебираться там. Вот только постреляют хлопцев погранцы на открытом месте. Потому что это в пуще кромешная тьма, а в чистом поле света для хорошего стрелка всегда достаточно.
Шмыгнули краем оврага, вышли на опушку, впереди заросший кустом пригорок, как дот. Авель старшего нагнал, сказал, чтоб уходили, он задержит. Порецкий хотел возразить, но только хлопнул по плечу – ладно, мол. Действительно, что тут скажешь? Махнул своим, они дальше побежали, а Авель остался. И Болек упрямый с ним. С Болеком даже лучше. То чекисты им засады ладили, пришла очередь и им чекистов поиметь. Засели на пригорке в кустах, перед ними шагов на триста – чистая светлая полоса вдоль кромки леса. Болеку Авель отдал револьвер, велел не стрелять, пока все не покажутся. Себе оставил «люгер» с фосфорной точкой на мушке. Вот выпрыгнул из темноты на поляну лающий черный жучок, покатился к ним, за ним два покрупнее – как жужелицы за клопом. Пес был в десяти шагах, когда Авель его сбил, под визг и яростный мат дважды пальнул в набегающих красноармейцев, свалил обоих. Перенес огонь на тех, что высунулись из леса. Несколько фигурок попадало. Остальные попрятались среди деревьев. Рядом захлопал из нагана Болек, опустошил барабан. Неважно, есть еще патроны, а страху среди красных они уже наделали. Хорошую засаду сладили. Теперь к следующему холмику перебежать и опять засесть. Дождаться, отстреляться и так, краем леса, двигаться вдоль пограничной полосы, пока не отстанут. Оторваться, нащупать окно и ходу к своим.
Следующей ночью только вышли. Совершенно обессиленные вернулись в Раков. Нашли ребят. В корчме уж накрыты были столы, ждали только их, чтобы засесть праздновать. Нечасто бывает, чтобы после такой заварухи все вернулись. Выпили за братство пограничное, за фарт, да за то, что краснопузых оставили козлами. За Авеля отдельно, и за Болека отдельно. И за то, чтобы вычислить иуду, потому что без иуд таких засад, чередой, не бывает. Тут девки, шум, дым коромыслом, веселье. Когда пляски с обжиманцами начались, вышли с Юзефом покурить. Тот сказал: «Хлопец ты, Авель, геройский, особенно для жида. Всех вчера спас, но больше ты со мной на дело не ходишь. Потому что сказано было – железо не брать. Ты не послушал. В этот раз отбился – повезло, файно, что собой пожертвовал – ценю, но у нас так: старший сказал – исполни. Без обид. Ты уже проходы знаешь, если сам захочешь работать, я за тебя поручусь, скажу нашим жидам и минским, товар станут давать. Но наособицу. Потому что про меня по обе стороны известно, я без стрельбы работаю. Попался, так попался, ушел, так ушел. Но сам никого не подстрелю, значит и меня стрелять не нужно. Так все годы было, пусть так и останется. Без обид.
И вот еще, я поразузнаю насчет того, кто нас красным закладывает. Узнаю, скажу».
Вот так Авель вторую неделю сидел и ждал. Пропадал золотой сезон. Уже и листья начали падать, а он все сидел как дурак, ждал у моря погоды. Можно бы к кому-то еще попроситься, но по-мелочи тропу топтать смысла нет. Двести долларов здесь, сто там – так состаришься раньше, чем соберешь на Америку. А риск одинаковый – что за сотню ходка, что за тысячу. Он пытался подсчитать, сколько ему нужно было, выходило – долларов триста на человека. Но не подсчитывалось главное – общая сумма: он же не знал, скольких сможет забрать. Ну с бабушкой и дедушкой было понятно, и с безумной Софой, которую бабушка ни за что не бросит. А вот Голда с Рувимом, с ними как? Дядя Мирон? Эля, Марик, все-все-все. И нужно бы выяснить наверняка, что там, в Одессе? Мама, тетки, Жуки – кто остался? Он ведь до сих пор не знал наверняка. Знал только, что возьмет с собой всех, кого сможет найти.
Но главное, до чего он додумался за это время, – глупо носить контрабанду для кого-то, когда можно для себя. Почему-то до раковских хлопцев это не доходило. Или просто удобнее им было в привычной колее. Но Авель теперь, после развода с Порецким, мог сам определять за что ему браться, с кем и как лучше сделать. И получалось, что выгодней всего нести из России шкурки: белку, куницу, лису и хорька – у Зарембы был выход на виленских скорняков, таких, что платили честно и брали все, что принесут. Но товар это был дорогой и редкий, просто не достанешь, нужно переплачивать или давать взамен что-то такое, что другие не носят. Он навел справки. На той стороне особым спросом пользовались морфин и гашиш с кокаином, за них охотно платили мехами и золотом. Казалось бы, двойная выгода и нести удобно, но связываться с таким товаром мало желающих – красные могли впаять террористическую статью, потому что наркотиками расплачивались с агентами в польской разведке – «Двуйке». Рискованно, конечно. Но Авель решил, что, если бы удалось раздобыть, он бы, пожалуй, попробовал. Один раз.
Наконец объявился Юзеф, рассказал, что губит всех Макаров, уполномоченный Губчека. Сам он его никогда не видел, но знает от хлопцев – зверь. Тоже начинал когда-то контрабандистом, потом снюхался с чекистами и принялся вылавливать группу за группой. Удачлив, азартен и, главное, знает все тропы и схроны, то, как все в деле устроено. Постоянно крутится по пограничью, устраивает засады, имеет хорошую агентуру. Хлопцы рассказали, как выглядит: крепкий мужик лет сорока, с короткой рыжей бородкой и шрамом от ножа на левой щеке. Но Юзефу важен не Макаров, ему важно, кто стучит с их стороны. Есть мнение, что кто-то из жидков-купчишек отслуживает красным за конфискованный товар. И можно вычислить гада, потому что должен быть такой, что имел отношение к каждой из проваленных групп или просто был в курсе маршрута. Вот, на сегодня есть две кандидатуры: Мендель-лавочник и Изька Грач. Но может и кто-то другой. Проще всего это выяснить, если проследить, с кем встречается Макаров. Вроде видели его несколько раз возле старой плотины – с кем ему там встречаться, если не со стукачом?
В общем, Порецкий предложил подежурить, присоединиться к хлопцам, если интересно. Авель сказал: «Еще бы не интересно. Только лучше ты мне Болека дай для страховки, а дальше я сам».
Он лежал, растянувшись на теплом упругом ковре опавшей хвои, ветер шевелил над ним верхушки сосен. Берег в этом месте обрывался почти отвесно, толстые корни торчали из песка. Внизу текла река и видно было, как стайка мальков играет на перекате среди вьющихся водорослей. У другого берега, там, где река делала петлю, белел водоскат плотины. Лесопилка стояла без дела, заслонка оставалась опущенной, вода свободно переливалась через край, блестя и искрясь на солнце. Авель достал бинокль, протер стекла, подкрутил. Когда очертания сделались четкими, разглядел деревянную скамью рядом с кучей слежавшихся опилок, из которых кое-где уже проклюнулась травка. На скамейке сидел и курил опер Макаров, небольшой крепенький человек в синих галифе и белесой гимнастерке, перетянутой ремнями крест-накрест. У него было красное распаренное лицо в рыжеватой щетине. Восьмикратный бинокль позволял разглядеть струйки пота, стекавшие из-под синего околышка фуражки на пыльные щеки. На левой, как хлопцы и говорили, тонкий лиловый шрам.
Рядом заворочался Болек.
– Хмурый, ты его видишь?
– Кого, Макарова? Вон же сидит.
– Не, не Макарова, того жида, что Юзеф говорил. Что им сливает про наших.
– Болек, мы ж договаривались? Ты при мне никого не зовешь жидом, а я при тебе – пшеком. Чтобы на паритетных началах.
– Договаривались, так. Но жид есть жид, это не обидно, иначе как сказать по-польски?
– Мы-то с тобой говорим не по-польски, так? Хочешь со мной ходить? Тогда старайся.
– Файно. Проше пана… – Болек стал пробовать по-новой. – Пан кого-нибудь видит там еще, кроме того Макарова?
– Вон, показался как раз, – Авель передал ему бинокль, – сам посмотри, что за жид.
– Матка Бозка! То не жид, то Виталий Боленок, Влодеков шурин. Иуда, пся крев! Дай я с винта его пришибу, заразу!
– Видишь, – удовлетворенно сказал Авель, – и польский хлопец может быть катом. Стрелять его мы не будем, Юзик с ним потолкует дома – так, чтоб он знал, на кого ему впредь работать. Будем гнать погранцам свою люлю, сыграем в такую игру. А вот Макарова хорошо бы за вымя взять. Если мы повыше отойдем и переправимся, мы его на обратном пути перехватим.
– На кой нам переправляться к красным? Стрельнем его отсюда, и ходу.
– Нет, проше пана, давай по-моему сделаем. Стукача сдадим Юзику, а Макаров мой. Застрелишь его, погранцы с ума посходят, границу закроют, как в войну. Наших станут шлепать навскидку, как уток. Нет, мы его приглушим, на свою сторону утащим, а дальше я знаю, что делать. Думаешь, это просто чекист? Это золотое дно!
Взяли Макарова чисто, без стрельбы.
Ехал он верхом по-крестьянски, охлюпкой. Трубочку курил. Весь такой разнеженный – на родной стороне всякой твари хозяин. Небось подсчитывал, сколько еще врагов советской власти удастся загубить. Когда на узкой лесной тропинке дерево перед конем повалилось, тот дал свечку с испуга, а опер вывалился из седла и об землю грохнулся. Тут-то они его и скрутили.
Надо было теперь искать Пясоцкого[88]. Заремба говорил, что с контрабандой тот не просто ходит, для «Двуйки». Своя агентурная сеть у него по обе стороны границы. Пясоцкий мог быть или у себя на квартире, или у кореша – хромого Бартана, который сам через границу не ходил, но знал все ходы и выходы, посредничал за процент. И еще была у него молодайка на выселках. Авель всех обошел, но Пясоцкого не нашел. Ну понятно, коли он срочно нужен. Ладно, раз такое дело, придется чекисту посидеть на цепи в погребе у Болековой тетки. Прохладно, конечно, но надо терпеть в интересах мировой революции. А чекистского коня Болек свел к цыганам – нечего ему в Ракове внимание привлекать. Да и конь-то был так себе, если честно. В общем Авель сделал, что мог, и вернулся к Зарембе. Там и баня, и весь дом уже пропах бигосом с горячими пирогами. Он отмылся после сидения в засаде, наелся, напился и завалился спать.
А утром только проснулся, глядь, Пясоцкий уж сидит на лавочке под яблоней. С Зарембой лясы точит, над Рыськой подшучивает. Пирожок жует. Авеля увидел, заулыбался:
– Здорово, пилот! Слышал, ты давеча с подарком для меня вернулся.
– Вот те на, с подарком! Нет, подарки тебе пускай Пилсудский делает.
– Отойдем пошепчемся.
Не при Рыське же торг вести. Отошли. Авель говорит:
– Есть такой чекист уполномоченный, Макаров, слышал о таком?
Пясоцкий говорит:
– Так. И что с ним?
– Да он у меня в погребе сидит, на продажу. Не здесь, в другом месте.
– Дорого возьмешь?
– Фунт марафета.
– Да ты сдурел, летун! Я за фунт марафета тебе Дзержинского доставлю.
– На кой мне тот Дзержинский? – говорит Авель. – Ладно, из уважения к казне – двести грамм.
Пясоцкий, кажется, хотел еще поторговаться, но посмотрел в глаза и сказал:
– Добжэ, вэзмэ го! Я его беру. Договорились.
Авель еще сказал:
– Один момент только. Все записи, что были при нем, твои, но удостоверение я себе оставлю. Сувенир.
А Пясоцкий сказал:
– Ладно. Надеюсь, ты понимаешь, что эта Dowód osobisty[89] – опасная штука. Смотри, не залетайся, летун.
«Ну, – думает Авель, – я ж не идиот. Рисковать просто так у меня желания нету».
Он в Вильну поехал, хотя хорошего гравера мог бы найти и в Ракове. Но в Вильне его никто не знал, да и прогуляться хотелось по чистым улицам вдоль нарядных витрин. Все же он человек городской, в местечке ему скучновато. А Вильна – совсем европейский город, шикарный даже после Ракова.
Гравера нашел надежного, не болтуна – опять от Зарембы наводка. Тот такую копию сделал с макаровского мандата – не отличишь. Сверху в левом углу: «Р.С.Ф.С.Р.» Ниже дугой: «Всероссийская Чрезвычайная Комиссия». И горизонтально: «По борьбе с контрреволюцией, спекуляцией, саботажем и преступлениями по должности. При Совете Народных Комиссаров». И на пишмашинке справа: «Удостоверение. Предъявитель сего оперативный уполномоченный тов. Голубов А. Г. командируется в пределы пограничной полосы с секретным поручением. ВЧК предлагает всем подведомственным органам оказывать тов. Голубову содействие по его требованию». Две печати – слева и справа. И подписи – одна чернилами, другая синим карандашом. Хорошо вышло. Ну, то есть, где-нибудь в чекистском штабе кто-то опытным глазом может чего и заметит, но Авель по штабам не собирался ходить. А при встрече с пограничным или милицейским патрулем вполне сгодится.
В Могилеве не было ни стариков, ни тетки с мужем, ни безумной Софы. В аптеке Глазмана разместилась совконтора с непроизносимым названием, там строчили на пишмашинах бледные, как спирохеты, барышни. Во втором доме, где были у бабушки номера, жили совсем посторонние люди, какие-то семьи с детьми, с неопрятными тетками в рваных халатах, любопытными взглядами, котами, скарбом, поленницами дров в коридорах, визгом гармошки из-за двери, с копотью керосинок, с замоченным в баках бельем, с запахом подгоревшей пшенной каши, с прилипшей к полу подсолнуховой трухой, с плакатом «Иди в рабкооп», прилепленном в кухне на стену, с вопросами: кого ищем, товарищ?
Расспрашивать следовало осторожно несмотря на чекистский мандат, лежащий в кармане. Но приходилось рисковать. Ведь так же не может быть, чтобы целая большая семья пропала совсем без следа. Он здесь и там походил. Поспрашивал. Оказалось, что все тот же шойхет режет на базаре кур. «Как же, – сказал, не узнавая, но и не удивляясь вопросу, – как же, сморгонская старушка, что жила у аптекаря и давала семейные обеды? Отлично помню. Еще внук ее ездил на самокате по разным делам. Всех арестовали. Люди говорили – явился за ними чекист и забрал. Никто ничего и не слышал с тех пор». – «А аптекарь?» – «А аптекарь переехал к сыну, в Луполово, давно уже. Власти его аптеку закрыли, а зачем ему тут оставаться без аптеки? Теперь наверное тоже помер».
Авель помнил, что Мотя жил за мостом рядом с деревянной синагогой. Проблуждав немного, нашел. Оказалось, что на старом месте Моти тоже нет, там теперь пахло кислыми кожами и жили другие люди. Он зашел в синагогу, луполовские евреи от него шарахались. То ли были такими пугливыми, что всех боялись, то ли он действительно стал похож на чекиста. Но шамес, позапиравшись, сказал, как найти. Это было такое чудо, что хоть Мотя никуда не делся! И когда он, открыв дверь, бросился ему на грудь, Авель тоже чуть не расплакался.
У Моти все умерли. Умерла жена Циля, три дочки, и младший сынок Мотя маленький, умер отец, аптекарь Глазман, и Цилина сестра Ханя, а в живых остались только старшие сыновья – комсомольцы. Ушли из семьи и остались живы. Мотя рассказывал и все повторял: «Авель, скажи, за что?» Но что тут ответить?
– А за твоими, Авель, брат твой приехал Яша. Ой, ты не знал? Точно, Яков приезжал, весной еще, только мир с поляками заключили и НЭП объявили – вот тогда. Он теперь комиссар, ты не знал, Авель? В кожаном пальто и шапке со звездой, красный офицер, да. Рассказал, что в войну воевал в кавалерии, а потом стал по секретной части, вроде того. Вещи погрузил на подводу, а бабушку с дедушкой в автомобиль посадил и увез. Как куда, в Минск увез. Сказал, нечего им тут одним, в Могилеве. Могилев теперь совсем заштатный город, ты не знал, Авель? Поверить трудно, сколько мы не виделись, пять лет, шесть? Целая вечность. Я сейчас соберу покушать, и ты мне расскажешь, как сам, хорошо?
Но какой там кушать. Авель и дышать-то мог с трудом. Если Мотя не врет насчет Якова, а зачем ему врать, получалось, что он тогда в Одессе брата не застрелил, что весь этот кошмар ему причудился из-за болезни, а потом он просто все снова и снова переживал, на разные лады, в разных снах, и совсем не то, что случилось, а то, что прибредилось. Может, вообще, он еще и сейчас в больнице – у него испанка, лихорадка, жар, когда-нибудь он откроет глаза и окажется, что все приснилось. Он увидит склонившегося над собой Арсения, тот ему даст попить, улыбнется и скажет: «Вот ты и очнулся, моншер! Молодец, а то я уж решил, что ты помирать собрался».
Он стоял у Моти во дворе и курил – так долго, что язык задубел от горечи. Было непонятно, как с этим теперь жить. Но потом, затяжка за затяжкой, осозналось – никаких изменений в его жизни не произойдет. Невозможно, да уже и не требуется. Разве что спать он теперь будет лучше.
«Nothing significant, – как сказал бы Глински. – Very tiny correction to the plan»[90].
«Вот что, Авель, – сказал ему Мотя, – можешь смеяться, но я поеду с тобой. Ты не думай, что раз я толстый, я не могу быстро идти. Я пойду быстро, Авель, быстро, как самый быстрый заяц убегает от собак, а если вдруг упаду, даю слово, тебе не надо будет меня тащить, просто оставишь и пойдешь сам, уговор? Мне надоело тут жить. Циля, Мотл и девочки – за две недели – раз, и нету, зимой, в лютый мороз, представляешь? Я сам долбил им могилу киркой, потому что и раби Михельсон, и Шварцман, и старый Ицик, и могильщик Лева-пол-уха – все тоже умерли, никого не осталось, чтобы помочь. Авель, земля была, как камень, я вспотел, все долбил и долбил, и знаешь, что смешно – сам я не только не заболел этой ужасной болезнью, я даже не простыл там в мороз в мокрой рубашке, вот. А потом положил их всех в одну могилу и засыпал мерзлой землей. Надо было собрать миньян, но никто не хотел идти, все боялись заразиться. Впрочем, вру – дедушка твой с Рувимом, и оба Фрадкина пришли, в общем, зря я так, собрали всех честь по чести. Только не спрашивай про моих старших, они не явились, один комиссар, да будет проклято это имя, другой активист на районе. Они со мной не поддерживают отношений, потому что я буржуй и хожу в синагогу – я буржуй, ха-ха, я фурункул на теле советской земли, кровопийца-нэпман, торгующий зельтерской водой, это может испортить им анкету, большим начальникам над всеми нами.
В общем, решено, Авель, если ты согласен, конечно. У меня есть несколько царских червонцев, и я хоть и толстый, но сильный – я не буду тебе в тягость. А если меня убьют, то так тому и быть».
А потом они с Мотей отправились в Минск.
И там были все, только брата не было. То ли он переехал в Москву, то ли не показывался, потому что занимался секретной чекистской работой.
– Знаешь, козленочек мой, – сказала бабушка Броня, – тревожно мне от этой твоей затеи – повидаться с Яшенькой. Во-первых, где он, мы не знаем, но точно не в Минске. Говорил, в Академию поступает, но я думаю, врет, как всегда, – у него ж только четыре класса, какая уж тут академия? А во-вторых, он такой сделался начальник у этой власти, ходит с саблей и в фуражке со звездой, еще захочет тебя посадить! И хотя мы с дедом не видели от него ничего плохого, а наоборот, одно хорошее, Венечку Фукса и Фиму Гуревича он сдал в ЧК. Сказал, за контрреволюцию, но я-то знаю, что там у Венечки за контрреволюция, смех один. Ну при поляках с Гатовскими выпускал газету на идиш – подумаешь, преступление! Хорошо, что Мироша успел деньги забрать и уехать в Данциг. Видишь, мы теперь опять в его доме все оказались, судьба, наверно, такая. Яша, когда нас сюда перевез, договорился в коммунхозе, так что мы тут законно, по ордеру. Вроде как владельцев уплотнили, нам с дедом и Сонюшкой дали бывший Мирошин кабинет, а у Голдочки с Рувимом своя комната, окнами во двор. В общем, тут, конечно, лучше, чем в Могилеве, там-то, кроме Глазманов, никакой поддержки. А из них только Мотя один остался. В Минске родня нас не забывает, помогут, если что. Вот с ними ты можешь сколько хочешь встречаться, а с Яшенькой… ну, в общем, не стоит его разыскивать, боюсь я за вас обоих.
– Бабушка, – прервал ее Авель, – я ведь вас приехал забрать в Америку. Хватит вам этой советской жизни. Вы не думайте, что с босяками на палубе, у меня денег хватит на каюты для всех, и еще чтобы там устроиться – я заработал. Нет-нет, подождите, бабушка, дайте договорить. Ну подумайте, что вам за разница? Здесь вы чужие и там вы чужие, вы везде чужие, а где были свои, того уже больше ничего не осталось. Так какой смысл цепляться за эти стены? И потом, мы дедушке можем сказать, что в Сморгонь возвращаемся, как он и хотел. Он и не заметит, что его везут не в Сморгонь, а в Америку.
– Авелю, внучек мой, – сказала бабушка. – Милый ты мой! Да я весь остаток дней своих буду Всевышнего благодарить за то, что наградил таким внуком! Не забыл, навестил. Только не поедем мы никуда. Ты видел старика нашего – ну куда его денешь? С места не стронешь, не то, что в Америку. Умрет он скоро, а мне его надо похоронить, как он того заслуживает. Похороню, и уж буду готова сама за ним, когда Господь посчитает нужным. Мне ведь уже семьдесят два годочка, куда уж больше? Потом, у нас же Софочка. Ну куда ей в Америку, что ты? Ее и не пустит никто. Ну представь: ее не пускают, и как? Мне с ней возвращаться обратно? Помню, до войны была такая Песя Дворкина, булочница. Муж ее умер, она продала все и в Америку подалась. Семеро детей, всех пропустили, а у нее оказалась глазная болезнь. Ну и отправили обратно. Вот представь, как это будет нам с Софочкой. Нет, Авель, знаешь, выпало нам здесь родиться, здесь и умрем. А ты с нами попрощайся, как будто мы уже умерли, да и поезжай. Вот Мотю с собой возьми, он нам как родной. А больше ни от кого тебе не надо обузы. Голдочка с Рувимом тоже останутся, будут о Софочке заботиться и за могилками смотреть, когда меня не станет. И в Одессу тебе не надо ехать. Яшенька узнавал по своей чекистской линии. Дора с белыми ушла со своим офицером, а Идочка, мама твоя пропала без вести. Так что тебя тут ничего не держит, поезжай. Я тебе письма дам для Додика и Самуила, ты их хоть и не видел никогда, но они тебе дяди, помогут в Америке. Мирошу, может, еще навестишь, привет передашь. Ты просто представь, что мы уже умерли, как все другие. Вот ты заехал, попрощался. Это нам Отец Небесный воздал сторицею! Такая нечаянная радость от Господа, что удалось тебя еще разочек поцеловать. Вот так. Сегодня четверг, послезавтра суббота, я все твое любимое приготовлю. Попрощаемся, и иди.
«Цум бессер, одер цур шлехтер, абер хиер», – сказала ему напоследок.
Он понял, и его пробрало.
К лучшему, или к худшему, но здесь.
Начнем с парохода.
На рассвете пароход неслышно подходит к берегу, полоса берега превращается в зубчатый силуэт, вырастающий из тумана, и этот растущий из тумана силуэт становится первым символом новой страны – еще не Нью-Йорк, но предощущение Нью-Йорка.
Второй символ – пароходные гудки. Тихонько пробираясь в тумане, пароход вдруг начинает гудеть, и вслед отзываются гудки других, невидимых кораблей – справа, спереди, слева и сзади.
Почему-то кажется, что гудят они на разных языках.
Гудки в тумане.
А третий символ откроется через день, когда надутый превосходством офицер шлепнет штемпелем по бумаге, и в конце тусклого затхлого коридора другой офицер отворит дверь.
Авель вышел и глубоко вздохнул. Грудь наполнило свежим запахом моря. Впереди через неширокий пролив открывал ему объятья город, весь залитый косыми лучами солнца.
Земля Нод.
Дядю Давида он узнал сразу, потому что дядя Давид был вылитый дедушка Голубов, только на тридцать лет моложе. Они неловко обнялись. Авель подхватил чемодан, дядя настоял на том, чтобы тоже нести что-то, и успокоился, лишь получив сумку с книгами, потом они вместе пошли к парому, стараясь не молчать, но не зная, о чем тут положено говорить. Впрочем, нет, дядя спросил, как он доехал и все ли в порядке с иммиграционной службой. А Авель сказал, что да, нормально все. Нет, в море не укачало, его не укачивает. И он не голоден. Он вообще в порядке. Хорошо бы помыться, но это потом. Нет, он не знает, почему его задержали вместе с трюмными пассажирами на целые сутки – он специально брал каюту, чтобы не ждать. Он, в общем, приехал с деньгами и даже по-английски мог сказать несколько слов. Может, задержка из-за того, что праздник? Да, может быть. Или вот шрам – этот рубец на лбу. Привлекает внимание. Да нет, они не спрашивали. А откуда шрам? Это один буденновец рубанул саблей. Да, на войне. Нет, Дора так и не нашлась, мама пропала вскоре после того, как красные заняли город, а стариков он повидал в конце прошлого года в Минске. Голда с ними и Сонечка. Ну понятно, раньше писать было бесполезно, но теперь снова можно, почта заработала, большевики вроде пока не препятствуют. Ну да, они вместе напишут, что он доехал.
Дядя не спросил про брата. И Авель не стал ничего говорить.
Между тем договаривали уже на пароме, на последнем отрезке пути, и по мере того, как паром приближался к гавани, город заслонял собой горизонт, лязгал, гремел, пыхал дымом из труб, звякал звонками трамваев, сверкал разноцветными огнями.
Был праздник, по улицам маршировали странные люди в клетчатых юбках и медвежьих шапках, плескалась на тротуарах толпа, завывали волынки, стучали барабаны, шутихи со свистом взлетали над головами, рассыпаясь снопами огней.
– Видишь, как тут у нас? – с неожиданной гордостью сказал дядя, – Это сейчас еще выпивку отменили, а раньше, бывало, как все перепьются…
Авель думал – надо же как! Из ничего, из нуля возникший, выросший всего-то за пару веков, чудовищный, прекрасный, непостижимый город. На всех языках земли болтали его жители, ни одним не владея в совершенстве, пока не смешали их здесь, превратив это место в Баб-Элон, Врата Бога. От всего этого перехватывало дыханье, давило под ложечкой, стучало в висках, будто входишь в пике и падаешь, падаешь, падаешь бесконечно. Все тут было такое, к чему невозможно привыкнуть, и Авелю казалось, что он и не привыкнет никогда.
Но он быстро привык.
Оказалось, ему уже нашли работу! Дядя сказал, это потрясающе – вот так сразу найти работу, едва приехав, не зная языка и не умея себя вести по-американски. Причем не какую-нибудь, а настоящую, в конторе, за приличное жалование.
Дядя работал на бойне, здесь это называлось компанией по производству мяса. Понятно, не забойщиком или мясником, разделывающим туши, а в транспортном отделе. Скот прибывал со всех сторон, по воде и суше, сгружался, перерабатывался, упаковывался, доставлялся потребителю – вот для этого всего и нужен был разнообразный транспорт. Дядя сидел в персональном кабинете с видом на реку – вел учет. Целый квартал огромных красных корпусов с железнодорожной веткой и причалом, над которыми висело тяжелое облако вони – там он и работал. И договорился с управляющим устроить племянника. Сначала стажером, а потом, как подучит английский, и на постоянную должность. Шестнадцать долларов в неделю!
Дядя был очень возбужден.
Авель с трудом объяснил, что никуда не торопится, хочет сперва оглядеться. Он, в отличие от других иммигрантов, может себе позволить – в последнее время хорошо зарабатывал. И потом у него уже есть специальность. Дядя смотрел недоверчиво. Пришлось показать польскую бумагу с орлом, из которой следовало, что подхорунжий Авель Голуб-Комаровский служил в 7–й эскадрилье им. Костюшко в должности пилота-наблюдателя и уволен без права на воинскую пенсию. Дядя был потрясен. Кто это – Комаровский? Авель сказал, это я. Меня так назвали в Польше. Дядя всплеснул руками. По его словам, пилот авиалиний в Америке зарабатывает больше врача или адвоката! Надо немедленно узнать, где и как получают лицензию!
После стольких лет было немного странно оказаться в еврейском семейном доме и кушать еврейский семейный обед. Как-то он от этого оторвался – дом, суббота, родня. Дядя Давид был вылитый дедушка, а дядя Самуил очень похож на папу, только у папы были черные усы крылышками, а у Самуила маленькие, похожие на кляксу. Давид предупредил, что Сэмчик, Самуил – социалист, но здесь это нормально, не надо обращать внимания. Работает бухгалтером в профсоюзе. Пару лет назад заболел чахоткой, пришлось уехать в Аризону, но в пустыне он вылечился и вернулся обратно. В гости к брату Сэмчик пришел с крупной женщиной в железных очках, товарищем Розой. Авелю показалось, что у дяди ей не очень рады, и скоро стало понятно, почему. Товарищ Роза страдала недержанием речи. По-русски она только представилась, затем перешла на английский и со страшной скоростью начала рассуждать о буржуазной сущности семейных застолий, отсталости, еврейском традиционализме, об отщепенцах, меняющих революцию на заморские сребреники. Авель улавливал одно слово из ста, но, странным образом, смысл ему был понятен. Чем-то она напоминала Любу Соболь, только Люба при всех своих недостатках была красивая женщина, а этой не мешало бы помыть волосы и переменить кофту. Странно, что ее здесь вообще терпели. Только Муська, новая маленькая кузина, демонстративно корчилась от смеха, а когда он подмигивал, зажимала салфеткой рот.
– Знаете, товарищ, – с трудом подбирая слова, произнес наконец Авель, – вы уже можете замолчать, потому что я вас все равно не понимаю, извините. Я по дороге учил английский по книжке «Том Сойер». Но выучить успел всего двести слов. Так что вы, пожалуйста, заткнитесь, перейдите на русский или смените тему. Окей?
Муська прыснула в салфетку.
Позже, когда он заснул на диване в гостиной, – а ему постелили в той же общей комнате, служившей и гостиной, и столовой, – товарищ Роза пришла к нему, стянула через голову кофту, спустила на пол юбку и, тяжело ступая, встала рядом, отдернув одеяло к ногам; в свете одинокого бра – белой лилии над головой – у нее была рыхлая зеленоватая кожа, висящая жирными складками, как у носорога с картинки у Брэма, и когда она, проведя рукой, удовлетворенно крякнула и полезла, закидывая ногу, открывая заросшую шерстью ложбину между рыхлыми ляжками, кровать отчаянно заскрипела, его придавило, будто сбросили сверху мешки с зерном, пружины взвизгнули, он ощутил сочащийся из нее жуткий звериный запах, дернулся, чтобы освободиться и убежать, но когда задергался, оказалось, что плечи тоже придавлены к изголовью, что кто-то держит его за плечи, вдавливая в матрац железными пальцами с острыми ногтями, и голос Любы Соболь сзади, из-за головы, командует: ну же, давай, товарищ, он весь твой! Мелькнула мысль: надо просто перетерпеть, в конце концов, две зверские бабы только попользуются им и отпустят, – но тут он заметил, что Роза сжимает длинные портновские ножницы, а другой рукой хватает его за мошонку с торчащим, как колокольня, закаменевшим членом, начинает выкручивать, поднося раскрытые ножницы ближе и ближе, его накрыло ужасом, «А-а-а!» – услышал он дикий вопль у себя в голове и проснулся.
Его трясло. Болело все тело. Ломило в паху. Намокшая скомканная простыня была липкой, как в детстве. Где-то через стенку послышались голоса, затопали шаги. Он всех перебудил в этом тихом американском доме.
Надо было срочно искать свое жилье, вот что!
Города он толком не знал, выбирать было трудно, и он просто бродил вокруг, разглядывая вывески и дома, пока не увидел табличку «Сдается» на более-менее приличном трехэтажном доме с узким фасадом. Дядя с семьей жил рядом, десять минут ходьбы, и другой папин брат тоже – не то чтобы он чувствовал свою зависимость от родни, но все же не хотелось совсем отрываться. Еще ему нравились названия улиц: Бетюн-стрит, Бликкер-стрит, Хадсон.
С домовладелицей он объяснялся, пользуясь больше жестами, чем словами, но она тем не менее удовлетворила свое любопытство и объявила, тоже помогая пальцами: двенадцать в месяц. Цена, право слово, высоковата, зато прекрасный вид, и он может приводить девушек, так как сама она женщина широких взглядов. Это сообщение повергло его в смятение: с какой стати ему может понадобиться приводить к себе в комнату девушек? Или он опять перепутал слова и принял одно за другое?
Поблагодарив дядю за прием и не слушая его возражений, он в тот же день перетащил свои пожитки на новое место.
Ночью его никто не тревожил.
Авель, конечно, читал, что Нью-Йорк расположен южнее Одессы, но он никак не ожидал, что жара здесь будет такой изматывающей. Дующий от реки ветерок не приносил облегчения. Ночью приходилось спать с открытым окном, несмотря на уличный шум, стихавший только за полночь, чтобы еще до рассвета возобновиться вновь, днем же от влажного, душного зноя не было вообще спасения. Дамы еще могли переодеться в кисейные или ситцевые платья, но мужчины, вынужденные париться в жилетах и пиджаках из сукна и твида?
– Как вы вообще это терпите? – спрашивал он у кузины Муськи.
– Привычка, – вздохнув, отвечала она, собирая морщинками кожу на лбу. – Человек ко всему привыкает.
Муська взяла его под крыло, после школы водила по разным местам, показывая город. Неожиданно он поймал себя на том, что с удовольствием ждет у дверей, когда стайка барышень-старшеклассниц выпорхнет наружу. Чтобы не компрометировать даму, пришлось одеваться, под ее руководством он обзавелся рубашками с пристежными воротничками в фирменном стиле Arrow Collar Man[91] – хорошо, что средства позволяли. Потел он в этих воротничках нещадно, но терпел – раз к этому климату привыкли до него другие, он тоже привыкнет.
Встречи с дядей не обходились теперь без скрытых укоров. «Знаешь, Авель, – заговаривал как бы случайно дядя, – я тут как раз прочитал в газете, что даже сам Генри Форд решил заняться авиацией. А всего с начала года число самолетных компаний у нас удвоилось. Пишут, авиапочта – это будущее. Представь, сколько им будет нужно пилотов!»
Но Авель говорил: «Погодите, дядя, дайте мне оглядеться. Я в общем-то налетался уже. Надо ж сперва узнать, как тут все устроено в этом городе».
В букинистической лавке нашлась большая карта, он повесил ее в комнате и каждое утро бреясь рассматривал квадрат за квадратом, заучивал новый маршрут. Достаточно было сесть в омнибус – например, на четырнадцатой улице – и поехать по синей линии на юг, потом на север, уже по восточной стороне, и так добраться до Гарлема, до сотых, и дальше до самого Бронкса. Там выйти на конечной, пройти через парк и по красной вернуться – по Лексингтон и Четвертой до самого Сити-холла, а если сойти чуть раньше, на Гранд-Сентрал, то можно было выйти пешком на Таймс-сквер и к Колумбус-Серкл – ему нравилось повторять новые слова и заучивать наизусть. Этот город легко заучивался. Через месяц он обзавелся велосипедом. Теперь учить оказалось еще удобней – не только стриты и авеню, но и тропинки между домами, заставленные мусорными баками.
Если повезло занять место на империале автобуса, едущего по Риверсайд, там можно было сидеть бесконечно, наслаждаясь близостью реки, покуривая и посматривая, будто нет ни вчера, ни завтра, а только сейчас и навсегда. Красота! Катайся хоть целыми днями, пока деньги не кончатся.
За спиной расположилась пара говорунов, обсуждающих исчезновение какого-то Каплана, из-за чего якобы наступили последние времена. Судя по интенсивности речи, они с утра успели хватить горячительного и сходились во мнении, что если ты не бутлеггер, не болтун-политикан и не аферист, то выжить теперь практически невозможно. Авель некоторое время подслушивал, а потом до него дошло, что он понимает каждое слово, и что говорят не просто по-русски, а на том одесском диалекте, который он уже почти забыл с двадцатого года.
– Слушай, – говорил один, – мало мне было цорес с этим новым прокурором, так являются два сморкача, якобы от Шапиро, предъявляют мандаты вот с такими стволами и требуют пять тысяч сейчас и по штуке ежемесячно. Так я тебе скажу, как им сказал, у меня нету таких денег. А если бы были, разве бы я продолжал мучиться в этом бизнесе.
– А они шо?
– А они такие – Моня нам тебя уступил, так что деньги на бочку моментально.
– А ты шо?
– А шо я? Я держу лотерею, я играю лошадок, я не в курсе за эти вопросы. Откуда я знаю, кто да что кому уступил. Моня с меня успел получить за первый квартал и половину за второй – идите к Моне, покажите ему ваши пулеметы и получите с него все, что причитается. И если вы получите с Мони, то я вам тут же добавлю еще от себя в знак уважения. А мазу пусть держит кто хочет, я не буду соображать за эти глупости.
– И шо, они съели?
– И шо бы мы с тобой сейчас обсуждали, если бы съели? Я с тебя плачу, Ося! Они таки-да, могут обратиться к Моне, но Моня же их тоже пошлет, зачем Моня будет платить за крышу, как Каплану, если он уже потерял бизнес? Нет, они пойдут к Шапиро, а Шапиро им вправит мозги, и тогда они вернутся ко мне, и прольется кровь! Мне это надо? Нет. И никому не надо.
– Так ты откупился?
– Откупился? Я тебя умоляю. Во-первых, не пять тысяч, а тысяча двести. Во-вторых, штука не ежемесячно, а за целый квартал, начиная с сентября. И в-третьих, я имею гарантию от Шапиро, что больше ко мне никто не подойдет и на пушечный выстрел. Ты называешь это «откупиться»? По-моему, это не «откупиться», а закрепиться, расширив территорию. Так что я срочно нанимаю контролеров и ставлю сборщиков еще минимум на сорок углов.
Авель не выдержал и обернулся. Ну да, все как он и ждал. Неповторимые, штучные лица под соломенными шляпами! Вот же черт, кто бы мог подумать? Он, оказывается, рад был увидеть это снова!
– Я дико извиняюсь, – сказал, стараясь говорить в той же манере, – что позволяю себе вторгаться в ваш интимный разговор. Но если вы нуждаетесь в надежном тренированном человеке для деликатных поручений…
Мелькнула запоздалая мысль, что, может, зря он так. Может, не следует начинать жизнь в Америке с возвращения на Молдаванку. Но вот так оно вышло.
Теперь он работал на мистера Пинскера, и они были довольны друг другом.
Авелю нравилось, что нет над ним начальников, капающих на мозги, что ему делать и как. А мистеру Пинскеру нравилось, что этому парню не нужны начальники, он все и сам понимает. Казалось бы, нехитрая штука – посадить человека на велосипед, чтобы объехать побольше букмекеров-пайкеров, принимающих ставки на углах. Только ведь никто до сих пор не догадался. А новый бойчик явился со своим велосипедом и только попросил снабдить стволом, паролем и адресами. В одиночку он собирал в три раза больше, чем обычный контролер, не поднимая вопрос о прибавке к зарплате!
Лотерейный бизнес держится на двух китах: эффективной сети и дружбе с полицией. Сеть должна покрывать территорию по возможности равномерно, чтобы ни один лох, ищущий, где поставить свой квортер, не утек к конкуренту. А дружба с полицией должна не то чтобы обезопасить – такого вообще не бывает, большие начальники время от времени не могут не устраивать показательных выступлений, – но хотя бы обеспечивать приемлемый баланс между доходом и риском. Так вот, это все к чему? Это к тому, что Пинскер мечтал оставить за собой политику и организационные вопросы, а для работы на земле ему нужен был кто-то вроде нового бойчика – ответственный, не рвач, и с огоньком.
В общем это они удачно нашли друг друга.
Пайкеры на углах принимали ставки с утра до четырех, а потом надо было собрать с них выручку, билеты с числами, и отвезти в банк – секретное место, где сортируют и подсчитывают ставки. Такая работа. Звучит просто, но важно не расслабляться, смотреть через плечо, потому что сборщик с мешочком мелочи – лучший трофей для окрестной шпаны, а уж вызнать, где находится банк – совсем круто. Взять иногда можно не меньше, чем в настоящем банке, а риску почти никакого. После того, как деньги и записи сданы старшему смены, контролер в принципе свободен. Но поскольку Авель себя хорошо зарекомендовал и делать по вечерам ему было нечего, Пинскер его дополнительно пристроил заправлять подпольным казино в комнате над баром, где порой шла большая игра и собирались по-настоящему крупные люди. В обязанности входило смотреть, чтобы через обе лестницы – на улицу и во двор – не проскочил никто из незваных гостей, поддерживать порядок вокруг столов, да время от времени подавать напитки. Платили пять долларов за смену – легкие деньги. Без них, впрочем, можно было бы обойтись, но дежурства позволяли совершенствовать английский, и это был не тот английский, который учат в школе. А разговоры, что там иногда велись, были ценнее, чем университетский курс по бизнесу. При других обстоятельствах он бы, может, за возможность слушать и сам приплачивал.
Пинскер тоже был доволен.
– Заметили парня, что здесь теперь заправляет? – спрашивал он игроков. – Обратите внимание. Это наш человек, с Одессы, лично знал Мишу Японца. Недавно приехал и сразу ко мне. Вы спросите, почему? Я вам скажу. Потому что у Пинскера репутация! Боевой бойчик, не то, что наши шлемазл[92]. Шрам заметили? Это ему большевики пытались разрубить саблей голову. Вот кто вам может рассказать, какой там у них рай для трудящихся! А не ваши красные балаболы, льющие понос мишпухе[93] на мозги.
Кузина Муська закончила школу.
Ей льстило, что у нее появился взрослый самостоятельный кавалер, причем такой интересный. Одно время она волновалась, что их регулярные прогулки прекратятся – в конце концов, ее больше не надо было встречать после школы, да и работать он стал постоянно, но оказалось, что нет, просто теперь он забирал ее из дома, иногда поднимаясь в квартиру, иногда дожидаясь внизу на ступеньках, покуривая и приветствуя выглядывающих из окон соседок. Все уже знали, чей этот молодой человек.
Обычно он вел ее в итальянскую желатерию[94] на углу Двенадцатой и Гринвич, а потом они гуляли по улицам, обследуя антикварные магазинчики и книжные лавки, заглядывали в киношку, если шло что-то подходящее, а то и на дневное шоу в каком-нибудь театрике в Виллидж. Он все еще плохо переносил жару, но потел уже меньше, почти незаметно, и всегда являлся опрятно одетым, в свежих рубашках, отстиранных и отглаженных в китайской прачечной. К четырем ему надо было возвращаться на его таинственную работу, но она надеялась, что когда-нибудь у него выдастся свободный вечер, и он позовет ее в Дельмонико – вот тогда она наденет перешитое мамино платье с кружевной вставочкой и шляпку-флош с перламутровой стрелкой.
Однажды, когда они доели мороженое, и Муська, аккуратно облизав пальцы, стала чистить ему апельсин, – он с ума сходил по бананам с апельсинами, дня не пропускал, чтобы не съесть, – Авель спросил ее:
– Слушай, ты же английский язык хорошо знаешь?
– Даже и не сомневайся! – сказала Муська, сделав розу из апельсина и давая ему понюхать. – Я осенью в колледж поступаю, забыл? А в чем вопрос?
– Имя Бастер у тебя с чем ассоциируется? А то я смотрел в словаре и не понял, это обидное слово или нет? Там столько значений.
– Ассоциируется? Конечно с Бастером Китоном, – решительно сказала Муська. – Чего ж тут обидного? Бастер Китон, наверное, не дал бы так себя называть, если б обидное. А почему ты спрашиваешь?
– Меня вчера назвали Бастером, вот я хочу разобраться.
– Ну-у, ты на него, знаешь, немножечко похож. Такой длинный, грустный. Нет, правда-правда. Человек с каменным лицом, никогда не рассмеешься – вот все такое. Только не тот Бастер Китон, что сейчас, красавчик, а тот, каким он станет лет через двадцать. Хи-хи. Окей, запоминай, – Она стала скармливать ему апельсин дольку за долькой. – Про анатомию я не буду говорить, это неприлично. Бюсты в музеях – то же, что и каменное лицо. Может, имеется в виду, что Бастер – это тот, кто все разрушает, ломает, взрывает. Ты что-то сломал, Авель? Ешь апельсинку. Есть еще такой термин в картах, я где-то читала, когда надо набрать двадцать одно, а набирается больше – вот это тоже Bust. Или у кого-то лопается бизнес. Или, когда офицера разжалуют в рядовые, – но вряд ли это имеет к тебе отношение… Уф! Больше ничего не могу вспомнить.
– Ладно, – сказал он, – достаточно.
Если всем этим людям нравится звать его Бастером, ему без разницы.
От лотереи и казино в неделю набегало долларов семьдесят, по нью-йоркским понятиям совсем неплохо. Хотя по сравнению с тем, что можно было заработать в авиации, все равно копейки. Если считать по деньгам, то дядя был прав – на регулярных авиалиниях пилотам платили восемь тысяч в год, а сдать экзамены и получить справку он мог бы за месяц даже со своим убогим английским. Вот только связывать себя постоянной службой, когда в этом городе возможности таились за каждым углом, – ну уж нет! Не для того он приехал в Америку.
Он и у Пинскера, кстати, не просто в подручных ходил.
Он присматривался.
Лавочка Чонга не отличалась ни чистотой, ни разнообразием товара, но в помещении было где присесть, съесть мороженое и выпить стакан лимонада. Авель так планировал маршрут, чтобы оказаться тут в середине пути – передохнул, пока Чонг в задней комнате пересчитывает собранные за день ставки, и поехал дальше. А ставок Чонг собирал прилично, зарабатывая на лотерее в два раза больше, чем всей своей бакалейной торговлей. У него наверняка можно было и крепким заправиться, если знать заветное слово. Но Авеля эта часть Чонгова бизнеса не касалась, лимонада за счет заведения ему достаточно. И десять минут законного отдыха, пока пайкер все перепишет и разложит билетики по порядку. Авель еще ввел такое правило, чтобы ему не мелочь сдавали, а бумажные деньги, и сами чтобы заклеивали в конверт – проще учет, значит меньше в конторе возиться.
Вот как-то раз он так сидел, дожидался конверта. Задняя дверь отворилась, вошел человек – квадратный, как шкаф. Рука сама прыгнула за пазуху, но Авель притормозил, потому что глупо открывать стрельбу из-за сотни баксов. Человек движение оценил – по глазам видно – однако никак не отреагировал, только спросил:
– Это ты, что ли, новый Пинскеров ковбой? – Протянул ладонь, неожиданно маленькую для такого большого тела. – Макс Гутник меня зовут. Я тебя искал. Насилу отыскал. Спрашивал про Авеля – никто ничего. Тут Чонг говорит: у меня там Бастер сидит, спроси, может, он знает. Ты не против, что я вот так, без предупреждения? У нас с Чонгом кое-какие делишки.
Гутник осторожно опустился на венский стульчик. Стульчик пискнул, но выдержал. Стало спокойней – неприятно, когда такая туша над тобой нависает. Авель и сам-то не маленького роста, но этот Гутник был еще больше, главным образом в ширину. Макс Гутник. Интересно, до революции в Одессе был один знаменитый Гутник. Уж не родственник ли? Он спросил:
– Я могу помочь?
– У меня к тебе предложение.
– Вот как? Окей, но только пять минут, у меня работа.
Предложение было что надо.
Гутник торговал бухлом и был в синдикате.
Вернее, это шурин его был в синдикате, а Гутник на подхвате у шурина, но теперь что-то там у них не срослось, и Гутник решил отделиться. Без скандала, по договоренности. Но по правилам синдиката для самостоятельного бизнеса ему нужно было обеспечить определенный объем, так что он подбирал людей.
Сам на себя он брал снабжение, клиентуру и транспорт. От Авеля требовалось только забрать со склада и развезти по адресам – ну точно, как в Могилеве, да и товар такой же. Только там велосипед с корзинкой, а здесь «бьюик» с тайником под задним сиденьем. Шестьдесят бутылок по пятьдесят центов с каждой – это по предварительным заказам, когда клиенты от Гутника. А когда собственные пойдут, то можно и по доллару, и выше – как сам с клиентом договорится. Синдикат поставляет по фиксированной цене, а там уже агенту решать, какую назначить комиссию. И, собственно, для Авеля главный выигрыш в том, что букмекеры, которые уже и так на него работают, могут бухло толкать параллельно. Вот Чонг, например. Берет на неделю четыре кварты, разливает по пузырькам – джилл называется, продает в розницу по полтора доллара. Имеет восемь баксов навару. Вроде чепуха, но для него это вполне существенный побочный доход, тридцатка в месяц. Ну а у Авеля, допустим, полсотни таких, как Чонг. Поди плохо?
Авель сказал:
– Макс, давай короче, я считать умею.
А Макс ему:
– Чего короче? Я все уже и так сказал. Разве неинтересно?
– Да нет, – он сказал, – не так, чтобы очень. Шестьдесят адресов по твоему списку – это целый день убей и то не уложишься – там же не только развезти, каждому нужно отдать лично в руки. Я этим в четырнадцать лет занимался. Как-то глупо, согласись, возвращаться на тот же уровень. С пайкерами тоже не так просто. В мелкой рознице прибыли – кот наплакал. Если у Чонга выходит пара долларов с бутылки, и у тебя столько же, то мне-то что остается, бульон от яиц? Или ты своей прибылью будешь делиться?
– А если так?
– Ну хорошо, допустим. Значит со своих пайкеров, с тобой пополам, я могу иметь сотню в неделю. Деньги это неплохие, не спорю, но сейчас я на велике – если что, шмыг в проулок, и попробуй меня догони. С автомобилем больше риск, что копы остановят, прицепятся, или что угонят, пока ты у клиента. И еще с Пинскером надо делиться.
– Да он-то здесь причем?
– Ну как же, Макс? А лояльность? Все эти углы его.
– Да брось. Он тебе и так недоплачивает. В лотерее все работают на проценте от сборов, один ты на зарплате. Пинскер сам хвастался: новый бойчик пашет за двоих и прибавки не просит. Неужели на него пахать перспективней, чем на меня? Ладно, что я тебя уговариваю. Раз неинтересно, извини, что отнял зря время.
Авель допил свой лимонад и поднялся.
– Макс, без обид. Мне с тобой было бы интересно что-нибудь закрутить, но не на этом уровне. По мелочи я уже и так работаю, не резон распыляться.
Макс тоже поднялся.
– Чтоб на другом уровне надо самому вложиться, разве нет? А у тебя вроде нечего пока предложить, кроме мелочи. Ладно, давай стриги купоны со своей лояльности.
Все-таки обиделся.
Авель сказал:
– Макс, ты на мой счет не заблуждайся. Может, я этот лотерейный бизнес как кабанчика для себя откармливаю. Давай пока разойдемся, и я еще прикину, как и что. В любом случае я тебе за предложение благодарен.
В общем отказался. И объяснил почему. Объяснил этому толстому Максу и после, еще раз повторив все аргументы уже для себя, не нашел ни единой ошибки. Все было правильно, но он продолжал возвращаться к этой теме, прокручивая мысленно то один вариант, то другой. А через несколько дней сам заехал к Максу в контору уже со своим предложением.
И Макс ему сказал:
– Ладно, давай попробуем.
В доме миссис Шпигельхаймер, женщины широких взглядов, у Авеля было двое соседей, постоянно задерживающих квартирную плату, – Гарри Девлин, собирающийся стать актером, и Джо Маккой, собирающийся стать писателем. Оба перебивались случайными заработками и были рады подработке, оставляющей время для творчества.
Договорились так: сколько часов, кому с утра, кому вечером – это они решают между собой, но берутся доставить тридцать кварт в день, а Авель за это платит по пятерке каждому. Следует быть чисто выбритым, опрятно одетым, на голове иметь курьерскую фуражку, никаких никому вопросов не задавать и самим на вопросы не отвечать. На случай неприятностей с полицией есть телефон, по которому нужно звонить. Где забирать машину с товаром и куда сдавать выручку, будет оговорено в рабочем порядке.
А у дяди в транспортном – парень на побегушках, взятый на то место, что Авелю когда-то предназначалось. Вроде расторопный и с водительскими правами. Сговорились на сорок в неделю, пятница – до половины дня, суббота выходной.
И еще одного из своих пайкеров Авель тоже пристроил к делу. Как букмекер он был так себе, бойкости не хватало, собирал слишком мало, чтобы прожить, но при этом вроде не лентяй, исполнительный, как раз то что надо для курьерской работы.
Макс теперь мог оставить себе штучных клиентов, готовых платить любые деньги за бутылку отборного виски или коньяка, а всю шушеру передать партнеру. Авелю доставалось немного, под сотню в неделю, в лучшем случае пятая часть от того, что Макс зарабатывал, но ему зато и делать ничего было не нужно, только руководить. Главное, что вместе они брали полсотни ящиков каждый понедельник, а это приносило синдикату двадцать сотен доходу. Достаточно, чтобы оправдать лицензию на бизнес.
Вообще, в этом городе возможностей было, как грязи.
Бабушка сказала бы: совком греби.
Между тем на лотерейный рынок нацелились новые игроки – грубые ребята, поднявшие денег на бутлегерстве и рэкете. В том, как вести дела, ничего они не понимали, но могли наехать и подмять под себя любого. Чтобы устоять, надо было объединяться, самые умные из банкиров это понимали, но каждому хотелось объединяться так, чтобы оказаться не снизу, а сверху. После нескольких громких разборок полицейское начальство поставило вопрос ребром: или вы договариваетесь и ведете бизнес, не попадая в газеты, или мы вас закрываем, а на бизнес ставим тех, кто умеет жить тихо.
Тут уж было нечего ловить – банкиры собрали конференцию. Всем пришлось ради мира садиться за один стол: евреям, грекам, итальянцам, даже черным из Гарлема – как в Лозанне. Чтобы нормально поговорить, пришлось снять на вечер клуб-варьете Шпитца, потому что итальянцы не понимали разговор натощак, евреи не желали идти в некошерное место, а в приемлемые рестораны не пускали негров. Окей, собрались, и пока бароны перетирали за дела в банкетном зале, оруженосцы тянули дармовое пиво в саду. Авель тоже – Пинскер для впечатления взял его с собой. Пинскер и его бойчик – человек со шрамом.
Подошел ирландский парень из Йонкерса. Сказал: «Я слышал, ты воевал в Европе?» Авель сказал, что на Мировую по возрасту не успел, а потом – да, в двадцатом году повоевал немножко. На Советско-польской. «Ну, – сказал парень, – это тоже считается. А в каких войсках?» – «В авиации». – «Ух ты! Здорово. Это там тебе так по лбу приложили?» – «Ну вроде того». – «А я в пехоте, может, слышал, шестьдесят девятый стрелковый? Ирландские волкодавы Донована? С лета семнадцатого, в самое месилово угодил на Марне. Пит О’Доннел, рядовой первого класса. Давай, принесу тебе еще выпить. Тут настоящий гиннес есть, с Зеленого острова. Любишь гиннес?»
Авель бы предпочел апельсинового соку со льдом, но согласился на гиннес, потому что в Нью-Йорке надо уважать национальные обычаи, особенно когда ты на новеньких. Рядовой первого класса вернулся с двумя стаканами черного пива, они чокнулись, выпили. Пит спросил: «Знаешь, как ирландцы говорят: “На здоровье”? Сланча!» Авель поднял стакан: «Сланча и тебе!» Пиво было горьким, плотным, как кисель, шибало в голову. Хотелось его подсластить.
Потом этот Пит говорит:
– А хорошо, что мы можем вот так спокойно выпивать, как боевые товарищи. Не касаются нас эти разборки, и делить нам нечего, да?
– Что ты имеешь в виду?
– Ну ты в Челси, я в Йонкерсе, между нами вон сколько территорий. Не пересечемся, разве что боссы начнут Гарлем делить. Давай еще по пинте?
– Мне, наверное, хватит, Пит. Я за рулем.
– Да ладно тебе! Кто тут не за рулем? Я мигом. Мы ведь еще за авиацию не выпивали.
Он опять принес пиво, и они выпили за авиацию. Пит, оказалось, с детства был романтик неба. Так и сказал:
– Я, – говорит, – романтик неба, но судьба обошлась со мной жестоко – сначала во Францию с экспедиционным корпусом, там в окопы, под газовую атаку попал, да еще и гранатой контузило. В госпитале нашли что-то с глазами, я думал, с войны вернусь – полетаю… Хрен те! Не прошел медкомиссию в летную школу. Но жить-то надо, вот устроился в полицию в Йонкерсе своем, у меня вся родня в полиции, от Йонкерса до Канадской границы. Сланча!
– Сланча! Так ты и сейчас в полиции? – удивился Авель. – А как же лотерея, вот это все?
– Смеешься? Я на одном месте долго не удерживаюсь. Поперли меня из полиции, хотя собственный мой дядька лейтенантом в участке. Он, кстати, и попер, такая жопа! А потом я под суд попал, решили меня посадить, представляешь? Еле от пожизненного отбодался. Другой дядька поручился, он шериф в Огденбурге, и еще полковник наш, Бешеный Билл Донован – судье отписал, что я псих после боевой контузии. Ну дали два года всего, год я отсидел и вышел. Отмечаться теперь хожу как дурак каждую неделю.
– А за что тебя?
– Да ни за что! Голову пробил козлу одному. Так бы ничего, но он, сука, капитан полиции, а я простой патрульный. С женушкой его крутил, не то чтобы что-то серьезное, но вставить успел пару раз. Мы днем у нее встречались, когда он на службе, и я вроде тоже – улицы патрулирую. А в тот день я только пристроился, этот козел вдруг домой является и орать сразу, револьвером размахивать. Я не люблю, знаешь, когда мне в голую жопу револьвером тычут. Ну развернулся и вмазал по кумполу. Там на тумбочке возле кровати такая лампа стояла, на бронзовой ноге, тяжелая. Вот ею и вмазал.
Короче, скандал, суд, то-се. Адвоката мне дядьки сосватали, он все свел к тому, что я не видел, что это капитан, глаз-то нет у меня на затылке. Но судья, мухомор старый, совершенно озверел. Ваше преступление, говорит, не в блядках и не в том, что вы капитану вломили по башке, к этому можно отнестись снисходительно, а преступление ваше в том, что вы трахались во время дежурства, вместо того чтобы охранять закон и покой граждан. На фронте, говорит, я бы вас расстрелял, как дезертира, но в мирное время могу только впаять два года, учитывая все ходатайства. Идите и посидите, подумайте о своем поведении. Буду Бога молить за ваше исправление. Вот такой гад!
Слушай, ладно, это все такая херня, не о чем говорить… Вот то, что мы тут повстречались, это вот прямо удача. Столько я мечтал насчет авиации… У нас же в Йонкерсе аэродром, я там ребят всех знаю, кто дежурит. Приезжай как-нибудь. Полетаешь сам и меня покатаешь, я договорюсь. Оторвемся по полной.
Авель потом, когда Пинскера отвозил, подумал: а что? Почему бы и в самом деле не оторваться? Увидеть новое что-то. Парень этот Пит, хоть и страшный болтун, ему понравился. Только вот Гиннес он больше не будет пить. Он теперь понял, отчего ирландцы чуть что лезут в драку – это они так себя взбадривают, чтобы не заснуть, когда выпьют.
Все лето и осень он крутился, как шарик в колесе, налаживая собственный бизнес. Выпадало и красное, и черное, но дело вроде двигалось, хотя и без джекпота, – на него уже работало восемь человек, и с Максом они потихоньку притирались друг к другу. Через Пита и его приятелей получилось даже в Йонкерсе наладить сбыт – по десять-пятнадцать ящиков он им отвозил каждую пятницу. От продажи бухла выходило уже триста в неделю и можно было успокоить дядю – племянник теперь зарабатывал не меньше пилота авиалиний. Чтобы поспеть и тут и там, Авель взял на подмогу одного паренька из кафешки на углу и другого, торговавшего фруктами с тележки. Купил им по велосипеду, объяснил, как не попадаясь собирать ставки. До банка не допускал, перехватывал по дороге, забирал сумку с конвертами и сам доставлял – так было меньше риска, что кто-то проколется.
Иногда, когда особенно уставал, думал, может, ну его к черту, это казино. Денег кот наплакал, а времени забирает много. Да и полночи на ногах – тоже то еще удовольствие.
Однако не бросал. Людям свойственно болтать за карточным столом, причем не только об игре, о разном. Когда следишь за порядком, меняешь пепельницы и подносишь бутылки, тебя никто не стесняется. Просто рядом постояв, можно много всякого узнать и многому научиться.
Если хочешь конечно.
Авеля заметил Арнольд Ротштейн[95] – главный человек.
Его так и звали – Главный. Еще добавляли – Туз. Мозг. Или Мошна. Но если просто говорили Главный, все и так понимали, о ком речь.
Пинскер бы к нему вряд ли полез по своей инициативе, но игра шла по маленькой, и Ротштейн сам затронул тему – Юджин Вигнер, его порученец и постоянный шофер, должен был исчезнуть на время, чтобы не давать показаний на одном из процессов. Месяца два или три это может продлиться, никто не знает, и ему на замену нужен человек. Тут-то Пинскер и рекомендовал своего бойчика – очень благородно с его стороны. Рассказал, что стреляет как бог, воевал с большевиками, водит все, что ездит, летает и плавает, и при том еще молчун, что немаловажно. Чрезвычайно крепкий парень, скала, ковбой. Ротштейн прикупил, сбросил, взял еще карту и спросил, где можно посмотреть. «Да вот же он, – сказал Пинскер, – следит тут за порядком, напитки подает». Ротштейн взглянул, дождался, пока партнеры ответят и спросил: «Вскроемся?» Все разложили карты. Ротштейн выложил сет из восьмерок и сказал:
– Я его беру.
Смешно, но самого Авеля никто и не спрашивал. Как-то так получалось, что это предложение, от которого не отказываются. Если в здравом уме. Как скакнуть из подхорунжих в поручики, а то и в капитаны.
Пинскер его рекомендовал и тут же пожалел – где он другого такого найдет? Авель обещал, что не навсегда уходит, что готов помогать, что парней вместо себя поставит надежных, а потом вернется с новыми связями и опытом – поди плохо? А вот Пит, тот, наоборот, воспринял новость с восторгом. «Ну, Бастер, – сказал Пит, – это нам свезло! Ты сам-то понимаешь, какие перспективы? Ты ж теперь будешь в курсе всех его дел. Сможешь мне передавать, на кого он собирается ставить, и я – опля – тут как тут, у кассы. Да мы с тобой за полгода озолотимся!»
Авель его спросил: «А как же наши планы? Ты же хотел лотерею забирать под себя, бизнес отжимать, копами наряжаться, щипать банкиров? Я ж теперь наверно занят буду все время?»
«Подумаешь, справимся! На войне еще не так трудно было. Ты сам посуди, разве ж есть такое дело, с которым бы мы не справились? А что касается бизнеса, так правильно поставленный бизнес должен сам по себе работать. Да и Туз этот твой наверняка до обеда спит – игрецкая привычка. Вот, пока спит, будешь с нами встречаться, говорить, что делать, чтобы план осуществлять. Справимся».
Макс хуже всех отнесся: «Мы же, вроде, говорит, бизнес с тобой ведем совместный, а ты, не посоветовавшись, все вдруг бросаешь. Только-только дело наладили, планировали расширяться, продажи увеличивать. И как теперь? Думаешь, я один потяну? Нет, я конечно потяну, но разве это нормально, вот так, без предупреждения, партнера бросать?»
– Зря ты это, Макс, – сказал он ему, – Ну сам посуди, если наш с тобой бизнес под синдикатом, а синдикат под Главным, а я начинаю на него непосредственно работать в качестве доверенного лица, поспособствует это развитию нашего бизнеса или нет?
Только Макса убедить в чем-то – это надо его мамой родиться. И он говорит: «Хочешь с Ротштейном работать – чудненько. Хочешь у него научиться всему, стать таким, как он – отлично. Такой твой идеал, я понимаю. Но вторым Ротштейном ты не станешь».
Авель спорить не стал и сказал: «Знаю, Макс. Я и не собираюсь вторым. Я буду первым, вот увидишь».
И начал на Ротштейна работать.
Однажды они свернули на Лейк-вью с федерального шоссе, и Ротштейн говорит: «Ты такой молчун. Что ты все молчишь? Поговори со мной, Авель». – «А о чем поговорить, босс?» – «Ну я не знаю, о чем-нибудь. В конце-концов, тебе надо тренировать английский. И, вот что, не зови меня “босс”, терпеть не могу это слово». – «А как же мне вас звать? Мистер Ротштейн?» – «Нет, зови меня “Арнольд”. Я тебя буду представлять всем этим итальяшкам как своего племянника. Может, тогда тебя перестанут обыскивать». – «Хорошо, Арнольд». – «Ну вот и поговори со мной. Расскажи мне немного о себе, о своей семейной истории».
– Да нечего особенно рассказывать, – сказал Авель. – Родился в Одессе, во время войны жил у дедушки в Западном крае, потом опять в Одессе, занимался разными делами. Когда красные заняли город, повели меня расстреливать. Ну я сбежал. Оказался в польской армии, летал, самолет мой сбили, красные взяли в плен и опять повели расстреливать. Тут поляки прорвались, меня отбили, я опять стал летать. Потом Пилсудский велел гнать из армии евреев, ну и меня выгнали заодно. Я тогда на границе оказался, стал ходить с контрабандой в Россию. Там меня опять чуть не расстреляли. Ну решил, что три раза у них сорвалось, а на четвертый может получиться. И уехал в Америку.
– Что ж, – сказал, подумав, Ротштейн, – вполне исчерпывающе. Уж чем-чем, а многословием ты не страдаешь. Не подумай, что я это в упрек, но создается впечатление, что ты очень закрываешься от людей, Авель. Даже от тех, кто к тебе хорошо относится.
– По-английски всего не расскажешь, босс. То есть, извините, Арнольд. Если вас что конкретное интересует, может, вы прямо и спросите? А я отвечу, если смогу.
– Ну расскажи, например, за что тебя красные расстреливали.
– Да ни за что. Они же красные, любят расстреливать.
На Пинскера сделали налет, и на Кузика налет, а через неделю – на Тони-две-шляпы. Затем на Пападакиса и на Ника Ванцетти. Техника такая: двое в форме, двое в штатском – всем к стене, упереться руками, ноги на ширину плеч – таким манером. Чисто Молдаванка, честное слово! Никого не арестовывают, но кассу выносят. И билеты все с числами забирают, нанося дополнительный ущерб: потому что как же выплачивать, если нет подтверждения ставки? А когда человек играет всю жизнь, раз за разом ставит последнее и наконец выигрывает, то естественно ждет, что ему заплатят. В такой ситуации не платить – хуже нет для бизнеса.
Банкиры обчищенные естественно к полицейскому начальству, а полицейское начальство не в курсе. Клянутся, что от их участка никаких рейдов никто не проводил. И в управлении тоже – мы бы, мол, предупредили, если бы что. В общем анонимы какие-то. Таким манером.
Кстати, Пинскеру все вернули – в особом порядке.
Подъехали двое – не те, что брали кассу, другие, спросили: «Мистер Пинскер, вы умеете хранить секрет?» Это Пинскер-то, который всю жизнь потому только жив, что хранит секреты! «Короче, бывший ваш паренек, Бастер, за вас заступился. Вот ваши деньги, мистер Пинскер, живите дальше, извиняемся и все такое, но, если вдруг кто из ваших коллег узнает, что вам вернули, будет большая беда, мы вам назначим штраф и поставим на счетчик. Как вам такие условия?» Нет, ну как… Он естественно будет хранить секрет. Но если его станут пытать, он его естественно выдаст.
Это вообще-то Пит придумал, лотерею забрать под себя. Раз уж все меняется, а старые динозавры по-прежнему щиплют травку, не понимая, что уже сами стали лакомой добычей. И что скоро на их место придут шустрые агрессивные зверушки, на которых никто никогда внимания не обращал. Понятно, все банки не заберешь, на это пока кишка тонка, но вот сколько удастся, надо отъесть. Как-то зашли в ирландский ресторанчик в Йонкерсе, а там полно народу и все тянутся со своими кружками – сланча! Потому что Пит компанейский, хоть и балабол, все его любят. И он тут говорит: «Смотри, Бастер, сколько ребят, сила же! Это наша с тобой пехота. Ты им, главное, обеспечь поддержку с воздуха и хороший план… ну и по пузырю ирландского виски».
Вот как-то он заехал к себе, а миссис Шпигельхаймер и говорит: «Звонил мистер О’Доннел. Я сказала, что вас нет, но что вы вернетесь к завтраку. Правильно?»
– Так и есть, – сказал Авель. – Меня не было, и теперь я вернулся к завтраку.
Он поднялся к себе, повесил новое пальто на плечики, убрал в шкаф, и в эту минуту внизу зазвонил телефон. Гутник сообщил об убытках за день. Их нагрели почти на десять штук, на 9 тысяч и 374 доллара! Все забрали. Разгромили склад. Угнали грузовики. Флепса отделали бейсбольной битой, хорошо еще добивать не стали. А Стиви удрал через заднее окно.
Авель слушал молча.
– Прямо как обухом по голове, – сказал Макс.
Авель не ответил. Макс на той стороне молча прислушивался к тишине.
– Мне очень жаль, – сказал он наконец.
Авель молчал, разглядывая календарь на стене, на полях которого разными карандашами записаны были нужные телефоны. С минуту они с Максом слушали дыхание друг друга, потом он повесил трубку. Через десять минут, когда Авель сидел за столом, глотая через силу свой завтрак, снизу опять раздался звонок.
На этот раз звонил Пит.
Им назначили встречу.
Он возвращался домой затемно, замерзший как собака. Пит, зараза такая, измазал своей кровью его новенькое пальто. В Пита две пули попали – неопасно, в мякоть бедра и возле подмышки, но кровь хлестала, как из гидранта, и на левую ногу Пит не мог наступить. Пришлось его тащить на себе до ближайшего госпиталя. Пит, поскуливая и ругаясь от боли, внушал ему по дороге, что говорить. Версия насчет случайного нападения с целью грабежа должна сработать, детективам и без них хватает возни, зачем им еще висяк? Наверное так. Кому, как не Питу знать, с его богатым полицейским прошлым.
В общем дорогому и модному, первому в жизни пальто пришел конец. С той стороны, где прижимался Пит, все пропиталось кровью. И обгорелая дырка на месте кармана, потому что пришлось стрелять через ткань. Авель пробовал свернуть и так, и этак, но было все равно заметно. Он проверил карманы, не осталось ли чего, и сунул пальто в мусорный бак, поглубже между мешками. А свой армейский кольт разбил о камень и бросил обломки в канализационный люк.
К дому подходил аккуратно, потому что для тех, кто устроил засаду, было бы лучше покончить со всеми в тот же день, не откладывая в долгий ящик. Вроде все было тихо. Он обошел дом сзади и поднялся по наружной лестнице на третий этаж. Дверь черного хода была закрыта проволочной сеткой и всегда на замке – снаружи не откроешь, если не знаешь, где потянуть. Окно в проулок, оттуда до земли футов тридцать свободного полета. Тихонько приоткрыв дверь, он скользнул в коридор, без пистолета чувствуя себя беззащитным. И, едва переступив порог, понял, что ему крышка.
Шторы были закрыты, свет выключен. Абсолютную, как в морге, тишину нарушал только слабый шум транспорта с улицы. Но все было не так, не так, неправильно. В комнате кто-то был, его ждали. В темноте не было видно, где и кто, но он чувствовал чье-то присутствие, запах, тепло, дыханье. Но больше ничего. И ничего не происходило. Он вытер вспотевшую ладонь, поморгал, обвел глазами комнату. В кресле кто-то сидел – вот оно что! Он вгляделся. Нет, не может быть! Он нашарил и повернул выключатель. Зажглась маленькая лампочка сбоку от двери.
Авель остолбенел, чувствуя себя ужасно глупо. Кажется, он даже покраснел, судя по тому, как жаром залило щеки. Вроде все уже было, но такого, чтобы голая девица семнадцати лет уснула, его дожидаясь, в кресле – такого не было. При этом спала крепко, как умеют только наигравшиеся дети с незамутненной совестью.
Теперь он вспомнил, что замерз, как собака, нашел бутылку коньяка, вытащил зубами пробку, сделал длинный глоток. Она все так же спала, это голое чудо! Он глотнул еще и тихонько шагнул к кельвинатору[96]. Внутри были бутылка молока и кувшин апельсинового сока, но главное коробочка со льдом. Чувствуя, что уже согрелся, он вытащил кубик, бросил в стакан, налил сверху сока. Муська пошевелилась в кресле, почмокала губами и, не просыпаясь, почесала живот. После коньяка у него пересохло во рту. Он отпил сока, побренчал льдинкой в стакане. Она не просыпалась. Надо бы ее прикрыть одеялом и оставить спать. Или разбудить и вытолкать отсюда. Вызвать такси и отправить домой. Все было бы проще, если бы не встреча в доках со стрельбой вместо разговора.
Он вспомнил, что в комоде есть револьвер – старенький английский энфильд, выданный Пинскером при зачислении на службу. Достал, крутанул барабан. Одного патрона не было, он не помнил, когда и на что истратил. Снял с плечиков плащ-макинтош, надел. Поискал глазами, не могла же она явиться сюда с улицы голой? Нет конечно. Ее одежки: верхнее, типа бушлатика – он не знал названия, – и нижнее, светленькое, из шелка, валялись за креслом и под столом – барышня разоблачалась, швыряя все, где попало, у барышни чувства! Барышня пробралась в комнату, разделась догола, соблазнительно раскинулась в кресле и ждала, ждала, ждала, а потом уснула. Ну ладно, пора ее будить.
Он допил, поймал льдинку губами, наклонился над спящей девочкой и выплюнул, целясь в сосок. Что делает голая девочка, когда ей во сне роняют на грудь ледяную каплю? Она говорит: «Ой!», визжит, просыпается и начинает хлопать вокруг себя руками, пытаясь найти, чем прикрыться.
Авель кинул ей одеяло и отвернулся к окну. В щелку за шторой был виден кусочек улицы – ничего подозрительного. Но ничего подозрительного там и не увидеть, даже если распахнуть окно настежь и высунуться наружу. Не увидеть, пока не подстрелят.
– Авель, ой, это ты? Знаешь, я, кажется, заснула. Где ты шляешься, Авель? Ну все равно, давай не тяни. Ну что же ты? Я твердо решила расстаться с девственностью. Мне уже пора, между прочим. Сейчас не викторианская эпоха, слава богу. Я современная эмансипированная женщина. И я все давно решила, ты самый подходящий кандидат из всех. Да-да, пожалуйста, не спорь. Что мне, на танцульках подыскивать себе самца какого-нибудь? Или ты хочешь, чтобы я переспала с ровесником, каким-нибудь неумелым мальчишкой, который оставит меня разочарованной на всю жизнь? Конечно, если я тебе безразлична…
– Я могу сказать?..
– Знаю заранее все, что ты хочешь сказать!
– В любом случае, трудно было найти более неподходящее время.
– Ну как же, Авель? Ну я заснула, да. Виновата. Но тебя все не было, не было, и я устала ждать. А у тебя для меня время всегда неподходящее. Я же пыталась тебя раньше поймать, но ты же всегда занят! И что мне? Ждать пока состарюсь? Ты разве не видишь, я уже плачу? Бесчувственный! У другого бы сердце разорвалось – глядеть на такую трагедию.
Он обернулся. Стиснул зубы. Из-под одеяла – тонкая шейка, всклокоченные волосы, голое плечо. Да что же это! Муська продолжала рыдать, подвывала тоненько.
– Послушай, Мириам, – попытался урезонить Авель. – Нам надо уходить, здесь опасно, в меня стреляли сегодня…
Бесполезно!
– Я так замерзла, – комариным голосом выводила она, – так замерзла! Родной двоюрдный брат называется, гонит на улицу ночью в мороз. Дурак бессердечный!
Это, кстати, чудо, что их никто не ждал.
Он спустился на первый этаж, вытащил из постели будущего писателя Джо Маккоя, не слушая возражений, велел выбираться через кухню в проулок, заводить «бьюик» и ждать на углу, не гася двигатель. Они будут через пять минут. Писатель со сна все пытался выяснить, что происходит.
– Джозеф, – сказал ему Авель, – если вы поторопитесь, я потом вам расскажу весь сюжет. Сможете написать бестселлер, честно. Но если через пять минут машины на углу не будет, считайте, что вы на меня больше не работаете.
В результате доехали благополучно.
Сам бы он на их месте послал к дому пару ребят, и вопрос был бы решен уже сегодня. Надо быть идиотами, чтобы не воспользоваться таким шансом. Потому что теперь он сменит адрес и всех их перещелкает без спешки. Одного за другим.
Да, кстати. Надо, чтобы кто-то забрал Пита из этого госпиталя, на всякий случай.
Через несколько дней, когда он заехал к родственникам, Муська к нему не вышла. Оно и лучше. Авель переговорил сначала с тетей Полиной, потом с дядей. Была уже осень, семестр начался, но в городском колледже сказали – девочку можно перевести в Принстон, в подготовительную группу. Жалко терять год, но Принстон есть Принстон. И вот триста долларов, это покроет годичный курс с проживанием, а если не покроет, он добавит еще. Нет, он настаивает. Пусть они возьмут младших и съездят все вместе в ближайший уикенд, не откладывая. Ну пожалуйста, не надо спорить, дядя.
Между тем на Пинскера вновь наехали, на этот раз совершенно ужасные люди.
Без предупреждений, без ничего. Сделали налет, вычислив новое место над швейной мастерской, где счетчицы с бухгалтером подводили баланс, сортируя ставки. Разорили, забрали выручку, напугали девушек, зачем-то избили бухгалтера, хотя никто не сопротивлялся. Наутро оказалось, что и к двум лучшим сборщикам приходили, одного отмутузили, разгромили лавку, другому вообще порезали бритвой лицо. На встрече сказали: выбирай, или пять штук за право продолжать, но с нашим человеком для пригляда, или десять откупных и валишь в три дня, но перед этим сдаешь все углы с контролерами. Что значило – банк пропал по-любому.
Пинскер естественно побежал к полиции – зря он, что ли, их кормил все эти годы. Ему сказали, ты нас не кормил, ты нам, да, платил, но платил, чтобы мы тебя не трогали. А чтобы нам ввязываться в ваши бандитские разборки, ты нам не платил. И не надо, потому что мы все равно не будем. Наше дело – поддерживать порядок, а не одного коммерсанта против другого. Но, чисто по-дружески, не надо залупаться, если у тебя нет силового ресурса. Больше потеряешь, чем приобретешь.
Тогда он к Шапиро, а Шапиро сказал: «Додик, я уже в курсе, и десять штук у тебя есть, не пудри мне мозги. Отдай им бабки и живи спокойно. Мне можешь больше не платить, все дела веди с ними».
Не одессит, а поц позорный!
– Понимаешь, бойчик, – рассказывал Пинскер Авелю, перехватив его возле Ротштейновой конторы на Таймс-сквер. – Раз теперь так, я все бросаю и уезжаю во Флориду. Сара мне сколько раз говорила бросить этот сраный бизнес и ехать во Флориду. Солнце, море, песочек и нет этих поцев, что спят и видят, как бы вынуть у тебя из рота твой кусок. А теперь получается, я должен ехать во Флориду без последних штанов. Что мне делать, бойчик?
– Я думаю, – сказал Авель, – вам надо взять партнера. Который сможет решать вопросы с рэкетом. А вы занимайтесь спокойно банком, выплатами, полицией, как всегда и мечтали.
– И сколько мне будет стоить такой партнер? Вернее, что мне останется после такого партнера?
– Все, что имели до этой заварушки, плюс десять процентов с того, что нарастет.
– Ах вот как? И почему я должен верить, что меня не кинут?
– Зря вы так. Поймите, если б вас хотели кинуть, так уже бы кинули. И вы бы отправились во Флориду с вывернутыми карманами. Ваша гарантия в том, что вы уже умеете делать то, чему другим еще надо учиться. Проще сохранить в бизнесе вас, чем терять время и терпеть убытки с котом в мешке. Я доступно объясняю?
– Хрен от меня вы что получите! Я закрываюсь и еду во Флориду.
– Только не забудьте, вам все вернули после налета. Вы что думаете, кто-то вам позволит на эти деньги греть жопу во Флориде? Не смешите меня, мистер. И поймите, вам предлагают сохранить что имеете сейчас, плюс долю от будущих доходов. Это что, несправедливое предложение?
– Ладно, допустим. Но я хочу заранее знать, как вы это провернете.
– Да бросьте, не нужно вам знать. Просто доверьтесь мне.
Киоск на углу был еще закрыт. Стопки свежих газет валялись у входа в подземку, как их сбросили с грузовика, так они и лежали. Авель нагнулся. Заголовок в «Миррор»: «Кошмарное бандитское убийство!» Заголовок в «Трибьюн»: «Застрелен истсайдский криминальный босс». Война за лотерею вступила в новую фазу. Под заголовком была неясная фотография человека в парикмахерском кресле – тело выглядело безголовым, пояснение гласило, что голова закутана в окровавленные полотенца. О том, что стреляли с улицы через окно, не было ни слова. Как и о том, что стрелявший уехал на велосипеде. Странно, свидетели должны были сказать. Авель автоматически выложил никель на землю около связок газет и вытащил пару штук – почитать на досуге.
Он так закрутился, что совсем не думал про прежнюю жизнь, разве что очень редко, когда она сама о себе напоминала.
Женщину эту заметил в переулке у Канал-стрит, рядом с выездом к станции парома – она вышла из аптеки, где, по наводке, в комнате наверху старый Лещински собирал ставки, в то время как внизу в распивочной молодой Лещински отпускал свое пойло по тридцать центов за порцию. Она вышла с подвыпившим парнем и, пока они спускались по ступенькам на тротуар и шли до ближайшего угла, терлась об него, как сучка. В ярком свете витрины и уличного фонаря он разглядел золотые локоны и то, как она держала спину, и танцующую походку, и разворот плеч, и белую длинную шею с продольной ложбинкой, уходящей под меховой воротник.
Он стоял здесь уже целый час, стараясь не высовываться из-за мусорных баков. Должен был подъехать фургон, доставить бухло, забрать дневную выручку и ставки. Дальше все просто: если отсюда он едет на север, то они имеют дело с ирландской шпаной из Клинтона, а если на восток – с еврейскими гангстерами из Вильямсбурга. Его велосипед, на котором он мог незаметно следовать за грузовиком по ночным улицам, стоял рядом, опираясь о стену рогом руля.
Женщина вновь появилась из темноты, прошлась своей танцующей походкой до освещенного аптечного окна, пригладила растрепавшиеся волосы, порылась в сумочке, достала помаду, подрисовала, глядя в зеркальце, рот, спрятала помаду и зеркальце, достала сигарету, прикурила от бумажной спички. Потом поставила ногу на ступеньку, задрала юбку и, не вынимая изо рта дымящуюся сигарету, стала поправлять чулок.
«Может, с чулком у нее все в порядке, – думал он, наблюдая, – может, она деньги засунула под резинку, девушки из баров часто так делают. Впрочем, какая разница».
Женщина докурила, крутанула дверь и зашла внутрь.
А вскоре и грузовик подъехал.
Год подходил к концу – скоро Ханука. За год Авелю здорово удалось подняться. Макс занимался спиртным, Пит лотереей. Оба поняли, что у Бастера есть план, который их всех сделает очень богатыми, и оба решили стать частью этого плана. А сам он пока был при мистере Ротштейне – выполнял поручения, доставлял конверты с деньгами откуда и куда скажут. Главное, присматривал, чтобы не докучали нежелательные люди. Ротштейн ему и разрешение на пистолет выправил за неделю. У такого человека везде все схвачено.
Иногда приходили весточки с другой стороны Земли.
Бабушка диктовала дочери или зятю, они записывали по-русски, письмо отправлялось в Данциг, к Мирону, он добавлял от себя пару слов, перекладывал в новый конверт и отсылал в Америку. Вряд ли эта их переписка могла заинтересовать чью-то разведку или скомпрометировать стариков в Минске – Авель подозревал, что конспирацию разводили в интересах Якова, чтобы он и дальше продвигался по чекистской линии.
В начале января пришло очередное письмо – умер дедушка. Ждали давно, но Авель все равно почувствовал под ложечкой пустоту. Пробираясь по заснеженным улицам к дядиному дому в Челси, он вспомнил, как последний раз навещал старика – тот сидел в своем кресле-качалке у печки, укутанный пледом и шубой, в варежках и шапке пирожком, и когда внук подошел, поднял на него мутные от катаракты глаза, сфокусировал взгляд и спросил совершенно осмысленно, – ven veln mir esn?[97]
И вот похоронили.
Еще бабушка писала, что сама она ничего, слава всевышнему, чувствует себя неплохо, с учетом обстоятельств, что Рувим по-прежнему в губисполкоме, Голда тоже ходит на службу, Сонечка с ними, не лучше и не хуже, Ривка учится в Астрахани на врача, Моисей завел переплетную мастерскую, Фридлянды на Губернаторской открыли прежний магазин, торгуют мануфактурой и обувью, как до революции, – и откуда только берут? У Гатовских снова фотографическое ателье, и их младший, Додик, женился на Оленьке. Всем им всего хватает, и жизнь в общем стала налаживаться.
Ротштейн устраивал деловые встречи в ресторане Линдермана на углу Бродвея и сорок девятой. Таша там работала, принимала пальто и шляпы у посетителей, предлагала сигареты, прикалывала свежие бутоньерки, провожала в зал. Про себя говорила, что русская княгиня в изгнании – не Авелю, разумеется, другим, но он слышал. Ему часто приходилось Арнольда ждать, если потом предстояло ехать куда-то. Он иногда из зала выходил, болтал с ней о том о сем. Однажды, когда отменилась следующая встреча, она его позвала к себе, и он пошел.
После этого стали регулярно встречаться. Один-два раза в неделю, чаще он не мог, да ему и не нужно было. А потом она сама напросилась.
Сама.
Он лежал и курил, смотрел, как она приводит лицо в порядок, сидя голышом перед зеркалом. И тут она говорит:
– Знаешь, так надоели эти встречи в отелях, только деньги на ветер. А вот если бы мы съехались, я бы за тобой ухаживала, следила, чтобы кофе всегда был свежий, когда проснешься, и чтобы все вокруг сияло, белье накрахмалено, одежда почищена и отутюжена. И ты не думай, я бы к тебе ни с какими вопросами не лезла. И в постели бы все делала, как ты предпочитаешь с другими девушками, а то, мне кажется, со мной ты стесняешься. Деньги мне твои не нужны, я все хозяйство привыкла вести сама. Взгляни на это по-американски как на партнерские отношения. Нет, правда-правда…
– А ты откуда знаешь, что я предпочитаю с другими девушками?
– Ну, Бастер, ну что ты, как глупенький… девушки же к нам иногда заходят. А у девушек принято друг с дружкой про парней делиться: у кого какой, да что ему нравится, да кто как кончает, кто не может кончить… Ничего тут такого нет.
– Ничего такого нет? Да что ты? Мне не нравится, что про меня шлюхи делятся.
– Да ладно тебе, Бастер. Это же жизнь. Потом, ну чего ты стесняешься? Кому какое дело до того, что тебе нравится в постели. Если девушка делает добровольно, так о чем разговор?
Сплетничать о клиентах – это нарушение профессиональной этики, вот о чем разговор! Особенно в этой сфере. А кто этого не понимает… в общем, ей лучше уехать из города. Куда хочет, в Филадельфию, Чикаго или Бостон. Вот, двести тридцать долларов на первое время. А здесь им обоим не жить.
Он быстро собрался и ушел, еще до того, как она начала плакать по-настоящему. Оказывается, они его обсуждают, судачат между собой. Шлюхи – его – обсуждают! Он не ожидал, что чувство будет таким острым. Что ж, сам виноват. Развлекается там, где его знают.
Через день он увидел ее на старом месте в ресторане. Она забирала пальто и шляпы как ни в чем не бывало. Предлагала сигареты, прикалывала свежие бутоньерки, кокетничала с посетителями. На него посмотрела с вызовом – я тут была и всегда буду, а ты как хочешь. И сказала товарке – так, чтобы он услышал:
– За пять-то вонючих баксов и вылюби его, и выслушай, и биографию доложи…
Так что – да, она сама напросилась.
Он нанял Дженаро, подрядил за две штуки. Работа несложная, а за такие деньги парень мог купить матери виноградник возле Кастелломаре[98]. Передавая аванс, сказал: «Сделай все точно, как я говорю. Важна каждая мелочь. Если ты хоть в чем-то отклонишься от плана, остаток не получишь. Если сделаешь точно, получишь премию – еще пять сотен.
Дженаро понял – Авель следил из машины – делал все, как договорились. Вывел ее в проулок, усадил в свой двухцветный форд, отвез в Чертову кухню. Припарковался возле грузового терминала, погасил фары и ждал, как велено, ровно десять минут. Потом вышел, обошел машину сзади, открыл дверь, вытащил девушку наружу. Сказал что-то и, прижимая к себе, повел внутрь квартала по узкому проходу между корпусами. Она не сопротивлялась и не кричала. Дженаро довел ее до угла, где сверху мотался и скрипел на проволоке тусклый желтый фонарь, прислонил к стене и, держа левой рукой за горло, правой разорвал пальто и платье. Потом достал из кармана бритву, раскрыл и поднес к лицу. Она не кричала, не дергалась, только пыталась отвернуться. Продолжая крепко держать ее за горло, Дженаро убрал бритву в карман и, действуя одной рукой, стал расстегивать брюки. В этот момент Авель дважды выстрелил ему сбоку в голову, и когда он упал, вышел из-за угла на свет.
Вот тут она закричала. Но, поскольку сама зажимала себе рот, получился не крик, а сдавленный вой. Он сказал: «Иди к машине». Она пошла, спотыкаясь, придерживая руками полы пальто. Он подвел ее к Дженаровому форду, проверил, есть ли ключ в замке, сказал: «Садись». Она, двигаясь заторможенно, как во сне, и по-прежнему ничего не говоря, влезла на водительское сиденье. Он сказал: «Теперь заведи мотор». Она послушно повернула ключ. Еще теплый двигатель сразу завелся. Он достал конверт и бросил на пассажирское сиденье. Сказал: «Три тысячи. Я хочу, чтобы ты уехала из города. Езжай на север. Оставь машину на стоянке при станции и садись на поезд. Езжай куда хочешь, денег хватит, чтобы устроиться. В Нью-Йорк не возвращайся. Вернешься, встретишься с другим Дженаро. И я уже не буду тебя спасать».
– Господи, Бастер, за что?
– Болтаешь. Треплешь языком. Обсуждаешь с девочками.
– Но я… Я же не могу тут все так оставить.
– Я сказал, уезжай. Тебя только что похитили и чуть не убили, да? Вот и уезжай. Там, куда приедешь, купишь себе новые тряпки.
– Бастер, знаешь, что я думаю?
– Что?
– Я думаю, ты страшный человек.
– Почему это? Я не страшный – нормальный.
– Да потому, что лучше бы ты меня сам убил, чем так. Ты не беспокойся, я уеду и никому не скажу. Но ты страшный человек, Бастер, так и знай.
– А мне все равно. Мне главное, чтобы перестали трепаться.
Десятого апреля, на второй день омера иудейской пасхи, Авель выиграл в покер новенький самолет – трехместный биплан «Swallow OX–5» с девяностосильным мотором Кертиса. И еще пятьсот долларов деньгами в придачу.
Люди собрались играть по-крупному, уже заняли места за столом, закурили, раздали, начали, и тут мистер Меллман вдруг портит воздух, морщится и говорит: «Извините, парни, вынужден вас покинуть», – и встает, держась за живот. Все ему: «Да что ж это такое?» А он рысцой к двери и объясняет на ходу: «Гребаные ракушки по-португальски, думал все уже, а нет – вот прямо так скрутило, парни, так скрутило, что хоть обосрись, извините». Ну выскочил в сортир, а играть-то некому.
Авеля стали уговаривать сесть на замену.
Он отнекивался, объяснял, что не играет, что это неправильно – у них своя компания, а у него и денег-то нет. «Ладно тебе, – сказал Ротштейн, – не порть нам игру, это же шаббат в конце концов, что нам теперь, расходиться? Я знаю, у тебя с собой всегда пара сотен – с ними войдешь, а когда продуешь, я тебе одолжу». – «Да я и не умею», – сказал Авель, уже сдаваясь. – «Ничего, – сказал Ротштейн, – по ходу научишься».
Ну он сел, два круга прошел, пасуя. Потом взял бубнового туза и даму, сбросил пики, поднял на сто. Ротштейн на него посмотрел и тоже поднял. А доктор Ловелл ответил. Мистер Симмонс, техасский нефтяник, сказал: «Ну сами напросились, сейчас я вас уделаю, парни». Ответил и поднял еще на пятьсот. Никто не спасовал.
Берковиц в тот день подавал тарталетки с семгой и икру – не на хлебе с маслом, как обычно, а на блинчиках из мацовой муки по случаю праздника. Французский бренди, бурбон, канадский и шотландский виски. Из-за несерьезной закуски Симмонс перебрал и мало-помалу спустил все, кроме заложенных в банке скважин, однако с техасским упрямством продолжал лезть в гору –
В Гошене у Арнольда были дела – Весенний гандикап для трехлеток. Авель уговорил не ехать, а лететь. Ротштейн соблазнился – чуть больше получаса и на месте. Но пробный полет закончился неудачно – на подлете «Ласточка» попала в болтанку, пассажир заблевал новый костюм и, когда приземлились, еле успел добежать до клозета. Понятно, после такого опыта обсуждать продолжение полетов было неосмотрительно. Авель и не пытался. Впрочем, босс сам с ним заговорил, когда почистился и отошел немного. Сказал: «Раз уж мы выиграли эту штуку, надо найти ей полезное применение. Как ты думаешь, сколько ящиков в нее можно загрузить?»
Авель прикинул и сказал: «Дюжину, наверное. Если снять сиденья и сделать дощатый настил понизу». – «А долго лететь от Монреаля до Нью – Йорка?» – «Часа три с половиной, четыре, в зависимости от погоды». – «Дюжина ящиков по полсотне – это шестьсот баксов за четыре часа. Как тебе, Авель? Чтобы не дерьмо, а хорошее, марочное виски. Не через Макса Гутника, а напрямую, для особых клиентов. Будешь делать три штуки в неделю, доход пополам. Тем более, что Юджин, мой постоянный шофер, все равно на днях возвращается».
Груженая «Ласточка» шла хорошо, мотор гудел ровно, в передний кокпит поместилось двенадцать ящиков, и Авель думал о том, как хорошо было бы делать за смену не один, а два рейса. Или три. Летать по кольцу – сел, забрал, через полчаса выгрузил и обратно, опять забрал и опять выгрузил. Понятно, не от Монреаля до Нью-Йорка – тут больше одного раза в день не обернешься, но почему бы не забирать бухло в любом канадском городишке вдоль Святого Лаврентия, в Кингстоне или Корнуолле? А место выгрузки подыскать поблизости, на другом берегу. Там где-то у Питера дядя шерифом. С поставщиками наверняка удастся договориться, за лишнюю сотню баксов доставят куда скажут. А на американской стороне подключить ребят, быстро разгружать, перекидывать ящики в кузов. Допустим, четыре ходки, пятьдесят ящиков на автомобиль. Две с половиной штуки баксов. Пять раз в неделю. Полторы Арнольду, полторы ребятам, грузовики еще… По-любому минимум восемь в неделю выходит, четыреста тысяч в год. Да он Рокфеллер просто! Авель вспомнил, как в Могилеве закупал для бабушкиных обедов кур и выгадывал по гривеннику на каждой. Кстати, ничего смешного. Если бы все не пошло наперекосяк, он бы, может, и сейчас этим занимался. Авель Голубов – поставщик курей – от дверей до дверей. Интересно, думал он, летя между склонами Адирондака и Вермонта, как там у них сейчас? Как бы внушить бабушке Броне, что уже нет никакого смысла тянуть, надо ехать, пока большевики еще пускают за границу. На что им сдалась одинокая старуха? Пусть проваливает к брату или сыновьям. Деньги, сколько надо, он переведет, не вопрос. Они с Давидом написали уже по второму разу – и ей, и Моте, и дяде Павлу, и Мирону в Данциг, только ответа еще не получили. Хорошо бы, думал Авель, если бы Моте и дядькам удалось ее уговорить.
Вскоре он оказался над Йонкерсом, нашел летное поле и стал заходить на посадку, выравниваясь по ветру и сбавив обороты до минимума. Внизу его должны были встречать Пит и Микки, их новый механик. Аккуратно придерживая ручку, он стал садиться, но едва колеса чиркнули по полосе, машина подпрыгнула, ящики с виски дернуло в сторону, центр тяжести сместился, и самолет, клюнув носом, встал на попа, постоял так секунду и грохнулся со всего размаха об землю.
Авель очнулся от громкого храпа и сначала не понял, кто храпит и зачем. Внутри все болело, каждый глоток воздуха входил и выходил со страшным зловещим сипом, но при этом храпел явно не он, а кто-то другой. Он осторожно приоткрыл глаза. Вокруг было бело, кафельно, и как-то тускло. Он поморгал. Окно за занавеской выходило не пойми куда. На фоне занавески сидел, отвалившись к спинке стула, толстый усатый полицейский в форме, выводил рулады полуоткрытым ртом. Авель пошевелил сначала одной ногой, потом другой, потом по очереди руками и шеей. Все действовало, все двигалось и даже не очень болело.
«Я как кошка, – подумал он, – Чтоб мне пропасть, я живучий, как кошка!»
«Это хорошо, что ты такой живучий, моншер, – сказал Арсений, когда он опять заснул. – Плохо, что ты еще и самонадеянный. Берешься управлять незнакомой машиной без надлежащей подготовки. С незакрепленным грузом летаешь. Не тренируешься. Пускаешь все на самотек. Правила не соблюдаешь. А в авиации каждый пункт правил вписан кровью погибших пилотов. Знаешь ведь…»
Когда он проснулся снова, копа в комнате уже не было, зато рядом с кроватью стояли двое: маленький ушастый и щуплый рябоватый повыше, с раскосыми глазами и наваксенной головой. Мейер и Чарли[100].
– Привет, Бастер, – сказал Мейер так, будто они только вчера расстались, – отлично ты выглядишь, с учетом всех обстоятельств.
– Гораздо лучше, чем мог бы, – сказал Чарли. – Нам Туз велел тебя разыскать, посмотреть, как ты и что.
– Насилу мы тебя нашли, Бастер, – сказал Мейер. – Это ты умно придумал, что не признался, кто ты есть и как тебя зовут. Но они, пока ты в отключке был, с тебя отпечатки сняли – видишь, пальцы в чернилах, а по отпечаткам они любого отыщут.
– Федералы, бля, – сказал Чарли. – Если бы только местная полиция, было бы проще, а с федералами, сам понимаешь. Мы попробуем кое-что предпринять, но федералы… Федералам нужно дело, бутлегерство, нарушение воздушного пространства и все такое. Вольстед-акт[101].
– И самолет ты разбил, – добавил Мейер. – А уж виски разлил на хренову кучу баксов! Как говорится, с тебя причитается, Бастер.
– В общем, от суда тебе не отвертеться, – сказал Чарли. – Туз велел передать, чтобы ты продолжал разыгрывать психа и давил на жалость. Мол, сотрясение мозгов и все такое. Мычи, что не помнишь ничего, даже кто ты и что ты, даже как зовут. Падай со стула и слюни пускай. Сам не говори, Туз велел подобрать адвоката, адвокат будет знать, что сказать. Под залог не выйдешь, раз неизвестно, кто ты есть, но переведут в обычную больницу, посидишь там с психами, нестрашно. Федералы поймут, что не хрен с тобой возиться, потеряют интерес и отлипнут со временем. Так он велел передать.
– Потом решим, как будешь расплачиваться, – сказал Мейер. – Арнольд, в смысле Туз, к тебе неровно дышит, это тебе повезло. А то, самолет, знаешь, четыре штуки, да канадского виски на двенадцать сотен, да еще адвокату гонорар. Просто не знаю, как ты потянешь такие расходы. Скажи спасибо, что счетчик еще не включили, Арнольд не велел. Но вообще это ж надо такую хрень придумать, бухло самолетом возить? Ты теперь нам по жизни должен.
– Не дави на него, Мейер, – сказал Чарли. – Бастер хотел как лучше. Вот он сделает как надо, а там разберемся. Арнольд не велел на него давить. Бастер, если ты все понял, просто кивни, да? И мы пойдем пока. Поправляйся, Бастер.
Лучано достал из кармана апельсин, положил на тумбочку, потрепал Авеля по плечу, развернул Мейера к двери и вышел. Авель ждал, что теперь, когда они ушли, в палате будет пахнуть апельсином, но мог унюхать только запах бриллиантина и кёльнской воды.
Лежа на больничной койке, надо было или вспоминать, или читать, потому что думать о будущем получалось не очень. Но мысли о прошлом следовало гнать, чтобы не распускаться. Так что Авель, когда не спал, читал. Привык две-три книжки одновременно, но с книжками тут было плохо, сестричка принесла какую-то фигню, читать это было невозможно, поэтому он читал газеты: «Йонкерс Обзервер», «Геральд» и другие. Газеты были старые, он их прочитывал целиком, включая объявления о свадьбах, некрологи и рекламные объявления – для совершенствования в языке. В общем без последних новостей он вполне обходился. Как-то зацепило сообщение недельной давности – соратник Троцкого, видный большевик Склянский утонул в озере Лонг-лейк в результате лодочного эксидента. Подумал: «Надо же, куда этого Склянского занесло». У газет еще тот недостаток, что лежа на спине долго держать неудобно. Но не вечно же он будет лежать.
Ребра потихоньку заживали, доктор обещал, что скоро ему разрешат ходить. Правда, непонятно было, стоит ли этому радоваться, если впереди суд и посадка – он в общем не видел существенной разницы между психушкой и тюрьмой. При нем по-прежнему торчали охранники – или тот толстый, разбудивший своим храпом после аварии, или другой, помоложе. Время от времени они начинали его подкалывать, пытались разговорить, но особенно не наседали. Надоели до смерти оба, а так ничего. Федералы пока не являлись. Авель надеялся, что, может, это Арнольд устроил, чтобы о нем забыли. Но, с другой стороны, что-то и адвокат не являлся. Хотя, по его расчетам, следовало бы уже определиться, как себя вести на суде. Он спросил у младшего копа, какое сегодня число? Коп сказал. А месяц? Ты что, и месяц не помнишь? Я вообще ничего не помню, прилежно отвечал Авель. Амнезия, переломы, сотрясение мозгов.
А сам подумал: надо же! У него день рождения на днях, не хватало еще, чтобы суд назначили на эту дату. Вечно с ним ко дню рождения что-то случается.
Однако ко дню рождения он уже вышел.
Не только вышел, он даже уехал из города. Пит отвез его поправляться к родственникам, на озеро Шамплейн. Наслаждаться покоем, рыбалкой и бабьим летом, которое здесь называлось индейским. Там и так-то было классно, а после тюремной больницы – вообще с ума сойти. Горы эти, сплошь в красно-желтых осенних пятнах, зеленые луга, бирюзовая вода – умереть как красиво! И в доме его приняли как родного. Устроили в одной из детских спален с обоями в цветочек, кормили вкусной домашней едой. Спал с раскрытым окном, с озера тянуло свежим ароматом холодной воды, он дышал, слушал вопли гагар, нежился под пуховой периной. И на следующий день несмотря на ребра выловил с лодки форель в четыре фунта весом.
Это Пит устроил.
Заявился с парой ребят в форме, сунул охраннику под нос бумажку с печатью, важно сообщил, что должен доставить задержанного в офис окружного прокурора, кинул какие-то шмотки с магазинными бирками, велел поторапливаться – ха-ха, Авель заканчивал одеваться уже по дороге, гремя по ступеням ботинками без шнурков. Внизу их ждал Макс в автомобиле. Когда выскочили за ворота, спросил, обернувшись, на полном серьезе: «Девочку хочешь?» Авель сказал: «Нет, нет, Макс, еще не настолько, еще потерплю». Пит только заржал, как лошадь. Уроды!
Уже потом в маленьком отельчике в Саратоге, куда его завезли одеваться и чиститься перед обедом, и где навязанная Максом девка все же обслужила по-быстрому без укладки в постель, он Питу сказал за аперитивом, что все хорошо, но есть проблема – его пальчики где-то хранятся, будут теперь дожидаться случая, и он не знает где: может, в полиции, а может, у федералов. Макс сказал: «Если у федералов, надо подключать Ротштейна с его связями». Пит посерьезнел. Сказал, что не надо Ротштейна: «Ротштейн тебе наврет, что все уладил, а как проверишь? Пойдешь совершать федеральное преступление для проверки?» Нет, сказал Пит, есть через кого в полиции разузнать, как и что, он тут же займется. А уж дальше придется решать. Вот, выходит, что зря они его так нахально увезли. Не додумали. Потому что теперь визг начнется. Авель сказал: «Любые деньги, Пит. Я не хочу свою жизнь проживать, оглядываясь».
Пит вернулся только через три дня. Вылез из машины чернее тучи. Выгнул спину, повращал головой, поводил руками – разминался. Увидел, что Авель смотрит, сказал: «Прикинь, всю дорогу гнал, один раз всего остановился – поссать и заправиться». Авель спросил: «Ну что, как там? Новости есть?» – «Ты о чем?» – «Ну насчет картотеки, моих отпечатков?» – «А что?» – «Ну, ты узнал что-нибудь?» – «Беда, брат, – сказал ему Пит и прыснул, сволочь такая! – Беда, брат, с твоими отпечатками вышла. Кто-то вчера сжег федеральное здание на Мэйн-стрит – ни хрена не осталось. Говорят, что поджог. Знаешь, Бастер, там такой вдруг возник пожар – сгорело все на хрен вместе с твоими пальчиками. Я даже и не ожидал, честное слово!»
Авель сказал: «Жопа ты. Иди, я тебя обниму, жопа. Осторожней только, ребра мне опять не поломай. Я, жопа, знаешь, какую рыбу поймал – вот такую!»
Пит ему все больше напоминал брата, и он подумал, что раз так, надо за ним приглядывать. Но потом устыдился собственной мысли.
В общем, все оказалось даже лучше, чем должно было оказаться.
Вот только самолет он разбил.
– Хорошо тут у вас, миссис Флаэрти, – сказал Авель, присаживаясь рядом с Питовой теткой на лавочку и доставая сигареты со спичками. – Хорошо. Еще раз спасибо за гостеприимство. Вам дым не помешает?
– Нет, курите, мастер Авель, – сказала миссис Флаэрти, подбирая юбки, чтобы ему было удобней сидеть. – У нас тут славное местечко. Рада я, что вам у нас нравится.
– Я вот подумываю даже, миссис Флаэрти, что может мне тут дело какое-нибудь завести. И домик купить. Совсем из Нью-Йорка я пока не готов уехать, но вот так, чтобы пару раз в месяц приезжать? Чтобы домик небольшой – зачем мне большой? – но так, чтобы со своим причалом. Мне рыбу на дорожку понравилось ловить.
– А и в самом деле, мастер Авель. Почему бы нет? Место у нас хорошее. Только у воды дома подороже конечно. Отдыхающих много приезжает летом из Квебека. Да и из Олбани. Можно, знаете, как? Домик купить, а лишние комнаты сдавать.
– Так это хозяйку нужно, миссис Флаэрти. А я неженатый, где мне хозяйку взять?
– Ну уж рассмешили, мастер Авель. Долгое ли дело в наших краях найти хозяйку? Найдете себе вдову какую-нибудь аккуратную, будет приглядывать за вашим хозяйством. Дайте-ка мне тоже сигаретку, мастер Авель. Покурю тут с вами, пока мои не видят. Да хоть бы и вдову Джонсон возьмите. Она сызмальства по этому делу. Очень правильная женщина. Будет все в порядке содержать, а у вас, когда захотите приехать, и комнаты и стол всегда готовы.
– Хорошая идея, миссис Флаэрти. Может, вы нас познакомите, раз такое дело?
– Конечно, мастер Авель. Прямо вот хоть завтра с утра это можно устроить. А домик-то вы присмотрели уже?
– Нет еще. Я так, с лодки видел несколько подходящих, но никого не спрашивал еще. Думал, может ваш Фрэнк, мистер Флаэрти, мне поможет.
– Флаэрти? Да зачем он вам сдался, этот пьяница. Он вам первый же свободный дом и подсунет. Будете с ним возиться потом. Нет, вам надо с мистером Холлманом из банка поговорить. И с Рейли, адвокатом. Они тут все про всех знают. Все покупки-продажи оформляют. И заем помогут получить.
– Да заем мне, может, и не понадобится, миссис Флаэрти. Я таких уж огромных денег тратить не собираюсь.
– А все равно, мастер Авель. Знаете, у нас как говорят? Лучше денежки свои приберечь, коли есть возможность. А банки на то и существуют, чтобы деньги ссужать. Вы насчет какого бизнеса, если не секрет, подумываете?
– Да вот не решил еще… Я ведь пилот, самолетное что-то. Знаете, есть такие самолеты на поплавках, что садятся на воду? Вот и думаю, может, завести тут парочку самолетов, туристов катать. С Питером, племянником вашим, на пару.
– Тут я вам ничего не скажу, мастер Авель. Сама бы я ни за что не села в самолет. Неужто кто готов свои деньги за такой страх платить? Нет уж, увольте! Но я женщина простая, может и не понимаю чего. Может, в больших городах отношение другое к авиации. В любом случае, мы всегда вам и Питу рады. Всегда поможем, если что.
Товарищ Сталин много размышлял о том, как теперь, после ухода Ильича, получше объяснить другим товарищам свой взгляд на исторический процесс, на роль личности в истории. И сформулировал следующим образом. «Если просмотреть историю нашей партии, – объяснил товарищ Сталин, – станет ясно, что всегда, при известных серьезных поворотах, известная часть старых лидеров выпадала из тележки большевистской партии, очищая место для новых людей. Поворот – это серьезное дело, товарищи. Поворот опасен для тех, кто не крепко сидит в партийной тележке. При повороте не всякий может удержать равновесие. Повернул тележку, глядь – кое-кто и выпал из нее… Ну, что же, если кое-кто из старых лидеров, превращающихся в хламье, намерены выпасть из тележки – туда им и дорога!»
Это он, понятно, не про Ильича. А про тех наследничков, что лезут в воду, не зная броду.
Но надо прямо сказать, и Ильич мог бы пораньше место освободить – году еще в двадцать втором. Хотя и так неплохо – было время подготовиться. Да если бы и еще пожил – вреда от него было уже немного. А вот товарищ Троцкий за время болезни Ильича совсем прокис, проявил полную неготовность к строительству социализма в отдельно взятой стране. И хорошо, что даже самым тупоголовым деятелям, кроме разве что совсем оголтелых, это стало понятно.
Как только Ильич занемог, Троцкий стал вести себя так, будто он единственный наследник, самодержец. Демонстративно подчеркивал дистанцию между собой и другими вождями. Вынудил Политбюро в своем кремлевском кабинете собираться. Мог посреди заседания внезапно повернуться и уйти на полчаса в сортир. Товарищ Сталин полагал, это чтобы показать – срать ему на товарищей! Чтобы лидеры партии его ждали, как придворные царя. Чванство, самодовольство, капризы. Если с Лениным он еще хоть как-то считался, то прочую человеческую массу, включая старых большевиков, воспринимал, как сырье для своей перманентной революции. Всех заставил задуматься, что ж это будет при его единоличной диктатуре.
И главное. Вместо того, чтобы делом заниматься, брать под себя Оргбюро, расставлять верные кадры по ключевым местам, взялся книжку писать – «Уроки Октября». Мало того, что себя объявил главным организатором Революции, так еще и первых людей в партии, Зиновьева с Каменевым, вывел совершеннейшими оппортунистами, ни в малейшей степени не обладающими качествами вождей пролетариата.
Если разобраться, не такого уж большого ума человек!
И чего добился? Того, что эти оппортунисты (оппортунисты, тут он безусловно прав) рассвирепели и обратились за помощью к товарищу Сталину. Особенно Гришка Зиновьев свирепел. Взбрело ему в голову, что вместо Ильича он сам теперь будет главным. Орал на пленуме: «Зачем мы держим в партии эту дохлую собаку? От нее смердит!» Ну да, смердит. А от кого не смердит? Но вот товарищ Сталин, напротив, уговаривал товарищей не исключать Троцкого из партии, оставить членом ЦК и Политбюро. Только политические позиции осудить. И строго запретить в дальнейшем фракционную деятельность. При этом естественно сняв с постов Председателя Реввоенсовета и Наркомвоенмора.
А еще до того удалось вывести из РВС главного троцкистского подпевалу – Склянского. Склянский, клистирная трубка, во время боев под Царицыным цукал товарища Сталина – сучонок еврейский! Пролез по протекции Свердлова, вылизывал Троцкому жопу так, что стал правой рукой. И правильно о нем Григорий сказал: местечковый экстерн, вообразивший себя великим полководцем. Зиновьев и сам такой, знает не понаслышке. Под крылышком у Троцкого полководец Склянский чувствовал себя уверенно; жил широко, на три семьи, каждой предоставил по апартаменту в «Метрополе». Ел на золоте, придворных себе завел. Спорил по каждому поводу. Но ЦК решение принял – хватит кокетничать с оппозицией! И убрали Склянского, назначили управляющим в «Моссукно». А главным по армии сделали товарища Фрунзе.
С этим Фрунзе тоже, кстати, не так все просто. Товарищ Сталин чуйкой чуял – не будет ему от этого Фрунзе никакого толку. Но еще и года не прошло, как сошлись с Зиновьевым и Каменевым против злейшего врага, ссориться по поводу армейского руководства было преждевременно. Троцкий-то пока никуда не делся, в любой момент мог заявить о своих правах. А Фрунзе заслуженный товарищ, с большим авторитетом не только по военной части, но и по политической – сидел под смертным приговором в централе. Договорились так – Клим войдет в РВС первым замом, а там видно будет. Хотя видно стало даже раньше, чем там.
Уже к лету обнаружилось: выдвиженец Зиновьева, молдаванин Фрунзе стягивает вокруг себя военачальников-бессарабцев. Кишиневец Якир переведен в Москву начальником одного из главков Красной Армии. Его свояк Гарькавый[102] стал командиром сильнейшего стрелкового корпуса на юге. И наконец новый нарком инициативно, без предписания Совнаркома и ЦК, решил сделать своим заместителем Григория Котовского, которого в серьезном деле даже Особая дивизия ОГПУ не смогла бы остановить.
Естественно все это вызывало тревогу: для каких таких целей молдаванин Фрунзе создает «молдаванскую» группировку? Для чего собирает кадры, вполне подходящие для военного переворота? А тут еще доложили, что с Котовским, устроившим сельскохозяйственную латифундию на базе подведомственных частей, встречался отставленный Склянский – якобы для обсуждения вопросов по заготовке сукна. Если это не было похоже на заговор, то на что еще это было похоже?
Яков заканчивал последний курс Восточного факультета академии РККА, когда партия объявила новую чистку рядов. На этот раз чистить должны были непроизводственные ячейки – учрежденческие, вузовские и военные, там доля троцкистов была особенно велика. Чисткой академии руководил Самуил Филлер[103], член ЦКК – неопрятный разлагающийся старик, заслуженная партийная жопа. С седой щетиной на высохшем от тайной горячки лице, в подчеркнуто грязном рубище злобно разглядывал курсантов, особенно побывавших за границей, сносно одетых. Якова почему-то избрал главной мишенью. И как-то заранее приговорил, а не из-за того, что ответы на вопросы звучали неубедительно.
В результате проголосовали: учитывая буржуазное происхождение, анархистское прошлое, отсутствие личной скромности, недисциплинированность и чересчур быструю чекистскую карьеру, оставить курсанта Голубова вне рядов РКП(б). Над этой чушью можно было бы посмеяться, если бы «оставить вне рядов» не означало исключение из Академии с огромным хером на всех его планах и перспективах.
Когда судилище закончилось, он выскочил на улицу, достал трясущимися пальцами папиросу, закурил с третьей спички, оглянулся вокруг. Курсанты, бывшие товарищи, сторонились и отводили взгляд. Один только пялился, как на слона в зоопарке. Черный, кучерявый, с шевелюрой, в щегольской гимнастерке с тонким кавказским ремешком на талии. Абрек! С трудом проморгавшись, Яков пошел к Маросейке. За спиной затопали сапоги.
– Эй, постой! Постой же, Голубев! – За плечо ухватились: – Да постой же!
Яков обернулся. Тот парень с шевелюрой, что пялился на него у дверей факультета.
– Слушай, эй, куда так спешишь, стреляться? Ну вычистили тебя, делов-то.
– Тебе в морду дать? – спросил Яков. – Могу устроить.
– Брось, не так все трагично, не переживай. Проверком не утвердит. Запишут «временно оставить вне рядов РКП(б) для дополнительного испытания». А потом восстановят, принимая во внимание факт ранения, героизм на фронтах, и успешное выполнение задания ЦК особой важности.
– Что ты несешь? Ты кто вообще?
– Я Гриша Каннер[104] из секретариата товарища Сталина. Есть у нас одно секретное дельце, которое нужно провернуть, вот он о тебе и вспомнил. Сказал, ты подходящая кандидатура. Велел разыскать и ввести в курс.
– Откуда он может меня помнить? Мы никогда не встречались.
– Не беспокойся, Голубев, товарищ Сталин помнит всех, кого надо помнить – встречались они ему или не встречались.
В общем так. Явишься завтра к девяти в Центральный Комитет, комната двести четыре. Назовешь на проходной мою фамилию, тебя проводят. Поговорим о том, как ты можешь помочь нашей партии. Ты ей поможешь, она тебе поможет. Типа так.
Подготовку поручили Валере Горожанину, начальнику Секретно-политического отдела ГПУ Украины. Напрямую из Москвы поручили, даже Балицкий[105], кажется, ничего не знал. За Яковом – оперативное руководство. Он приехал в Чабанку из Харькова, доложил местному начальству, что прислан не с инспекцией, а лишь ознакомиться с обстановкой – не напрягайся, товарищ. Охотно согласился на сопровождающего – так даже лучше, пусть присматривает и доносит наверх. Объездил окрестности, прикинул, как и что, если делать самому. Несколько вариантов нормальных было. На третий день посетил комкора. Котовский встречал на веранде при полном параде – со значком ВЦИК и тремя орденскими розетками на толстой груди, беременную Ольгу Петровну держал под ручку. Вел себя величаво – не как красный командир, а как крупный советский начальник. Сесть правда предложил, налил холодного морса. Без особого любопытства спросил, как у «крестника» дела, про себя сказал, что готовится к переводу в Москву, товарищ Фрунзе зовет, вот Олюшка родит и поедем. Жаль только придется хозяйство бросать. Своими силами такое наладили хозяйство – заглядение! Военно-потребительское общество, слыхал? Кожевенное, суконное производство, мельницы, элеваторы, сахарные заводы – все наше! Одного хмеля продали чехам на полтора миллиона золотых рублей! Я уж и товарищам в СНХ говорил: «Была бы у меня трудовая армия вместо корпуса да территория побольше…»
Ну нэпман, бля, Красный магнат! Об Одессе не вспоминали. Яков отметил, что Кот вообще здорово переменился. Уже его и не жалко было.
В общем все оказалось проще, чем он ожидал. Неожиданная трудность возникла только с Мейером Зайдером – Майорчик наотрез отказывался. Даже странно было видеть такие принципы у пройдохи и сутенера. Пришлось напомнить о драгоценностях, поделенных при эвакуации из Одессы 3-й Советской армии, показывать протоколы допросов жен начсостава – Якира, Лебензона и Корнфельда[106] – бабы клялись, что не брали валюту с собой, все передали Зайдеру для финансирования подполья. Яков спросил: «Майорчик, кому, как ты думаешь, поверит Советский суд: тебе с твоей репутацией или героям Гражданской войны и их боевым подругам?» Когда Зайдер принялся рыдать и размазывать сопли по манишке, Яков объяснил, что самому и стрелять-то не надо, за него все сделают, ему надо только взять на себя и пойти на суд, а там отмажут, даже сидеть не придется. Разве что самую малость. Все лучше, чем расстрел с конфискацией по экономической статье. Ну а исполнителю – Вове Кучеренко – какого-то Котовского шмальнуть, вообще раз плюнуть. Ему что красный полководец, что отец семейства из бывших, что нэпман толстопузый – все без разницы, был бы слам. А насчет слама ему четко сказали. Из дел оперативного учета пообещали вывести. Можно сказать, гуляй на новеньких.
Накануне отъезда Котовский был на встрече с пионерами, а к вечеру вернулся в санаторий, где отдыхающие устроили в его честь коммунистическое застолье. Около часу ночи Ольга Петровна ушла к себе, оставив мужа догуливать. Вскоре комкора потянуло освежиться, он вышел один на веранду. Тут хлопнул выстрел, раздались крики. Когда прибежали, Кот лежал плашмя весь в крови. Ольга Петровна была на войне медсестрой, пыталась оказать первую помощь, но муж оказался непоправимо мертв. Тут из темноты появился рыдающий Майорчик, с криком бросился к трупу: «Это я, это я, это я! Я убил командира». Весь трясся в истерике – затмение нашло! Но и потом от признания не отказался, молодец.
Яков с арестованным вернулся в Харьков, доложил Горожанину, что все в порядке. Позвонили в Москву. Из Москвы ответили – ладно, ждите. Сказали, задержитесь там. Товарищ Горожанин введет в курс оперативной обстановки.
Горожанин сказал: «Если все пройдет хорошо, вернешься в Москву, закончишь курс, получишь направление. Просись в Палестину с учетом твоего сионистского опыта. Там сейчас у британского империализма самое уязвимое место. Начнем с Палестины – зажжем весь Ближний Восток, а потом и Дальний. Поднимем всемирное освободительное восстание угнетенных народов. Перспективное дело».
Яков сказал, что вообще-то хотел в Разведупр, к Берзину.
– Яша, – сказал Горожанин, – ну что у тебя за детские разговоры? Ты ведь надеешься восстановиться в партии? Ну и вот. Коммунист служит не там, где хочется, а там, где от него больше пользы. И вообще сейчас главное, чтобы все прошло хорошо.
– А что может пройти нехорошо?
– Ну, – сказал Горожанин, – мало ли что.
Вот и вся оперативная обстановка.
Якову отвели кабинетик рядом с архивом, устроили в общежитие, поставили на довольствие. Горожанин, начотдела, велел не стесняться, заходить по-семейному. Берта сделает гефилте-фиш и борщ с галушками. Но Яков предпочитал сидеть и изучать дела, закусывая пирожком с базара. Уговаривал себя, что все идет по плану. Хотя насчет планов выглядело довольно сомнительно, если честно. Где тот британский империализм, с которым ему предстоит бороться, а где харьковская Чека? Далековато выходит. Но деться с этого корабля уже некуда было. Если его решат для спокойствия грохнуть, то грохнут не чихнув, – тот же Валера и исполнит. Разве что стишки французские прочитает, перед тем как расстрелять старого товарища.
Но все обошлось.
То есть все прошло хорошо.
Котовскому устроили пышные похороны. Приспустили флаги. Гроб с телом героя три дня стоял в Колонном зале Одесского окрисполкома, чтобы с ним попрощались трудящиеся массы. Затем перевезли в Бирзулу, в мавзолей – почти такой же, как у товарища Ленина. Захоронили в присутствии членов правительства и видных военачальников, с прощальным салютом и торжественным прохождением войск.
А затем в далекой Америке утонул, катаясь на лодке, только что назначенный председателем Амторга Склянский. Вместе с ним и Хургин, прежний председатель. Все было сделано чисто, никаких претензий от местных властей. Единственным свидетелем происшествия оказался товарищ обоих председателей Краевский, еще недавно – военный комиссар западного округа. Яков его знал, служил под началом. Когда прочитал сообщение, подумал: могли бы и меня послать в Америку.
Дошла очередь и до наркома Фрунзе. Самого его смерть не брала, ходила вокруг кругами. Две автомобильные аварии, в которые он угодил летом, большого вреда не причинили. Ладно. Но потом подряд двух его любимых краскомов убрали – Котовского и Возняка. В конце августа попал под паровоз председатель Авиатреста Павлов, старый товарищ. В сентябре случайно застрелился из ружья порученец Карпович. А еще одного дружка, начальника Московской милиции Цируля, в первых числах октября сбила машина на улице. Через несколько дней Фрунзе и сам выпал из автомобиля, расшибся, хотя и не насмерть. Казалось бы, можно все уже понять, подать в отставку по инвалидности. Тем более, что о проблемах с хронической язвой всем давно было известно. Но нет, он вместо того отправился отдыхать в Мухалатку, где проводили отпуск Сталин с Ворошиловым. И держал себя так, будто все ему нипочем. В общем, пришлось ставить вопрос о радикальном лечении наркома на Политбюро. Иначе он никак не соглашался.
Прошло два месяца, как Яков оставил Москву, отправившись решать вопрос с Котовским. Совсем уже прокис в этом Харькове, перезнакомился со всеми – в отделе, и в центральном аппарате, даже пару подружек завел. Жил как обычный прикомандированный, хотя нет-нет да и вспоминал о своем непонятном статусе. То ли он вольный, то ли подследственный, ожидающий приговора. Но из Москвы велели ждать, поэтому он ждал, сидел, терпеливо читал архивные материалы. Ладно бы с пользой, а то ведь могло оказаться, что все пошло не так, и в чтении выданных Горожаниным дел на сионистов не было вообще никакого смысла.
Следователь Вершкович взял над ним шефство. Пригласил обращаться, если вопросы – он всегда поможет по-товарищески. Однажды встретил в коридоре, сказал:
– А у нас тут твоя приятельница по Могилеву, не хочешь поглядеть?
– Кто именно?
– Некто Соболь. Эсерка-максималистка.
– Ну уж ты и приятельницу мне нашел, – сказал Яков. – Так, пересекались когда-то. Не знал, что она еще жива. Давно сидит?
– Была на спецрежиме, изолирована в числе прочих членов ихнего ЦК. Думали выводить на процесс, потом признали нецелесообразным. Баба бешеная, ну ее к черту. Получит свою десяточку в особом порядке, поедет в Караганду или Ташкент. Так что, любопытно? Я позвоню, чтобы доставили.
– Ладно, давай. Полюбуюсь.
Вершкович вышел.
Интересно, откуда это рядовой следователь в Харьковском ГПУ в курсе его, Якова, биографических данных? В газетах о нем и Соболь ничего не писали. Интересно.
Он успел покурить, созвониться с приятелем, сговориться насчет вечера – не хотелось опять в гости к Горожанину, слушать про Анатоля Франса и кушать еврейский борщ. В театре музкомедии давали «Орфей в аду», можно было сходить. Постучали, Яков крикнул: «Открыто!», и в комнату ввели ужасную с виду старуху в войлочных лаптях и драном халате. Он подумал, надо же, Люба демонстрирует свои конспиративные штуки – нашла деревенскую дуру какую-то и подсунула вместо себя. Но тут старуха кольнула взглядом из-под косматых бровей, как шилом под ложечку. У него аж дыхание перехватило. Он забыл все слова, с которых хотел начать, и сказал первое, что подвернулось:
– Давненько однако мы с вами… присаживайтесь.
Старуху качнуло к табурету, и она села, выставив распухшие красно-синие ноги перед собой. Якову в лицо плеснуло омерзительным запахом гниющей плоти.
– Эк вас жизнь-то потрепала, – сказал он в какой-то несвойственной ему идиотской манере и почувствовал, что краснеет. – Может есть какие-то жалобы, просьбы насчет содержания?
– Просьбы? От вас? Я принципами не торгую.
– Ну нет, так нет, – справился с собой Яков, припомнив, как она предлагала одесским чекистам расстрелять его за дезертирство. – Но только где вы увидели покупателей ваших принципов? Спросом они не пользуются, даже задаром никому не нужны. – Отведите заключенную в баню, – сказал он конвоиру, – пусть приведет себя в порядок, насколько это возможно. И спросите там, пусть ей подберут что-нибудь пристойное надеть.
– Я извиняюсь, – спросил конвоир, мучаясь оттого, что настоящий начальник ушел, а этот ненастоящий распоряжается. И не поймешь, то ли можно на него наплевать, то ли наоборот, потому что он из Москвы и в высоких чинах. – А как потом прикажете? Сюда или обратно в камеру?
– Да как хотите, – сказал Яков. – Хоть собакам киньте.
Через пару дней позвонили – он мог возвращаться в Москву.
Следовательно, все и правда прошло хорошо.
Валера объяснил, что в партии его восстановят, выговор снимут. И дадут сдать экстерном за последний курс. Так что Гриша Каннер с товарищем Сталиным не надули, обещание выполнили. Но Якову перед тем, как вернуться на факультет, надо еще посетить товарища Менжинского.
– Я не знаю, зачем он тебя вызывает, – сказал на прощание Горожанин. – Но хочу дать дружеский совет. Ты, как всякий одессит, парень довольно трепливый. Так вот, не надо трепаться о том, кто и как давал Лафару миллион для подкупа французов. Принято считать, что изгнание интервентов – заслуга подпольного ревкома под руководством товарища Ласточкина[107]. И иностранной коллегии Жанны Лябурб[108]. Вряд ли в партии с большим удовольствием воспримут другую версию. А Менжинский лично знал Лафара по Петрограду, они вместе искореняли саботаж в банковской системе. Для Вячеслава Рудольфовича воспоминания могут оказаться болезненными.
– Что ж мне ему говорить, если спросит?
– Ну скажешь, что знаком, что приятельствовали. В основном по части поэзии. Состояли в литобъединении, вместе посещали поэтические вечера. Почитай что-нибудь наизусть, если вспомнишь. Что там Жорж переводил, Бодлера? Товарищ Менжинский это оценит, он и сам литератор в прошлом.
Когда он вернулся, центр был перекрыт, стояли патрули, висели траурные флаги. Место в общежитии оказалось занято, чемодан и корзина с его вещами стояли в каптерке. Сокурсник по академии предложил перекантоваться у своих на Знаменке, сказал, есть пустая комната на месяц – сосед в командировке. Тут же подхватились ехать. Комендант спросил, выдавая вещи: «А что, Голубов, в оцеплении стоять в Колонном зале вам не нужно?» – «Чего я там забыл, – сказал он грубо, – вы ж меня выперли отовсюду? Вот сами теперь и стойте».
По дороге взяли в коммерческом хорошей ветчины, сыра и пикулей – сразу и помянуть, и отметить его возвращение, созвонились с девчонками, спросили, будут ли те разбавленный спирт. Девчонки сказали, что едут, и чтобы без них не начинали. Из-за похорон обычными путями было не добраться, начало вечеринки откладывалось, они махнули по полстакана за упокой, чтобы зря не ждать. Под началом покойного наркома приятель воевал в Туркестане, переживал по-настоящему, сказал – хороший был мужик и полководец талантливый, не то что эти. Если б не язва проклятая, мог бы еще пожить. А, ладно, девчонкам там хватит, давай еще выпьем. За твое возвращение в строй!
Пока они ждали подружек, стемнело. Яков выглянул из окна. Там, в желтом свете одинокого фонаря тихо падал, кружась, первый снег – тот, что выводит землю из осени в зиму и всегда падает ночами, означая рубеж между осенней слякотью и белым бодрым днем зимы, когда в тишине надо подтянуться человеку, подумать внутрь и никуда не спешить. Яков смотрел и мечтал о том, как завтра или послезавтра зазвонит телефон и его позовут, чтобы поздравить и пожать руку.
Не завтра и не послезавтра, но вскоре он вышел из дома и по морозцу, по первому снегу дошел до Кремля. Каннер должен был встретить, но позже, через полчаса. Он пришел загодя, чтобы было время сосредоточиться и спокойно, без суеты, выкурить трубку.
Вдоль красной стены с приставленными венками ходили взад и вперед разные люди, кто торопясь по делам, кто прогуливаясь, кто глазея на мавзолей и свежую могилу, укрытую лапником и пожухлыми цветами. Но никто из прохожих, заметив высокого молодого человека с трубкой, конечно, не догадывался, что этот красивый молодой человек в буклистой кепке и длинном автомобильном пальто находится здесь не как обычный гражданин, а как член самого узкого круга, избранного отряда бойцов-охранителей, и через несколько минут за ним придут, чтобы представить товарищу Сталину.
Когда таможенники задержали «Натиско», одну из шхун, работавших на синдикат, никто не задергался, потому что потеря груза – дело, конечно, обидное, но не катастрофическое. Такие потери заранее закладывают в план, и пока ущерб держится на уровне плановых показателей, за него даже никого не наказывают. В общем груз накрылся, и до осени все было тихо, а потом одна вздорная баба решила поквитаться с мужем. Он ее достал, и она решила, что лучше его, кобеля и пьяницу, засадить, чем всю жизнь мучиться. И пришла с заявлением к окружному прокурору.
Черт-те знает от какой глупости иногда все зависит!
Мало ли их ходит с жалобами на мужей – офис прокурора не стал бы мараться, потому что мелочь, полицейское дело. Но непутевый муж служил шкипером, возил контрабанду и не следил за языком. Неважно, насколько жена была в курсе его дел – ее доноса хватило, чтобы прижать мужика и заставить сотрудничать. А уж он-то знал достаточно и за статус охраняемого свидетеля готов был сливать все: не только имена, адреса и схемы, даже коды радиосвязи, по которым координировали движение грузов. Впервые федералам привалила такая удача. Чтобы местные не испортили дела, на расследование прислали команду из Вашингтона. Подкупить их или запугать не было никакой возможности.
Когда судно обыскали, в трюме под штабелем досок обнаружили три тысячи ящиков канадского виски. Груз сразу конфисковали, а шхуну поставили на прикол. Но хозяева не торопились забирать – обвинение предъявлять было некому. Теперь, имея стукача-шкипера, федералы продолжали копать и в Канаде, и в Штатах.
Провели рейды и захватили документацию. Последовали аресты, в том числе ключевых фигур. Только до главного трофея – Арнольда Ротштейна, стоящего за всем криминальным бизнесом, прокуроры не могли добраться. Все о Главном знали, да никто не говорил. Но тут появился еще свидетель, мелкий аферист, бывший на подтанцовке. За ним уже числилось три приговора суда, по следующему делу это означало пожизненный срок. В обмен на иммунитет он был готов подтвердить, что пять лет назад, осенью двадцатого, Ротштейн предоставил средства для покупки скоростных катеров, на которых Гринберг и Гордон переправляли канадский виски в Штаты. Мерзавец участвовал в передаче денег и сохранил расписки. Людишки, близкие к следствию, подтвердили – да, готов выступить в суде. Если так, прокурор украсит пирамиду обвинений Арнольдовой головой, как звездой рождественскую елочку.
Тут уже игры заканчивались. Стало не просто горячо – жгло так, что насквозь прожигало.
Надо было решать.
– Мы узнали, где его держат, – рассказывал Лучано. – Дешевый отель в Восточном Куинсе, четвертый этаж. Проблема в том, что он никуда не выходит, и с ним постоянно двое агентов: если смена или надо забрать еду, один открывает, другой ждет наготове внутри. Все прошлые уроки они усвоили, не хотят дать маху. Управляющий в отеле бывший коп, в смысле безопасности там строго. Мы поставили наблюдение, и так пробовали, и этак. За три дня ни одной возможности хоть как-то подобраться. Единственно когда его можно увидеть, это если он в окно выглянет покурить.
– Ну так и…
– Да прикидывали уже, не получается. Там окна на канал, снизу не рассмотреть. А ближайший дом на другом берегу, ярдов триста с лишним. Оттуда наш человек его пару раз и видел в бинокль. Но с такой дистанции не достать. Нет, боюсь, придется ждать суда. Будет бронированный автомобиль и охрана, но в зал суда он должен войти своими ногами. Вот если блокировать подходы, держать наготове команду с пулеметами и гранатами… Я понимаю, звучит глупо, но что делать? По-другому не получится, к сожалению. Извините, Эй Ар.
– Ладно, – сказал Ротштейн. – Раз нет, так нет. Как говорится, встретимся в суде. С пулеметами и гранатами. Если по-другому не получается, придется мне самому ждать его в зале и умереть героем. Все, на этом закончим. – Бастер, ты не задержишься на минутку?
Ротштейн ему сказал:
– Пойми, это надо сделать. И ты у нас единственный, кто может. Раз уж ты не разбился в этом своем самолете и не сел в тюрьму, значит само провидение тебя избрало. Нравится, не нравится – есть вещи, которые ты делаешь, и все. И вот это как раз такая вещь.
Насчет провидения Авель мог бы поспорить, но только сказал:
– Речь не о том, нравится мне или не нравится. Они на меня давят – не знаю, от своего имени или от вашего. А на меня не надо давить. Я не наемный убийца.
Ротштейн задумался, пожевал губами. Потом сказал:
– Хорошо, я понял, о чем ты. Никто на тебя не давит. Ничего такого, что делают за плату. Но если этот свидетель даст показания в суде, меня посадят, понимаешь? А я не хочу садиться в тюрьму из-за такой мелочи, как двести штук Гринбергу на покупку его чертовых лодок. Пожалуйста, я тебя прошу, сделай это и считай, что я тебе по гроб жизни обязан.
Чарли спросил: «Ну как, это возможно? Как ты считаешь, Бастер?»
Авель не отвечал. Они все облазили и объездили вокруг – не на кадиллаке, на старом облезлом фордике, Чарли сам за рулем, без своих обычных понтов. Район был простецкий – промзона с горами шлака, складские коробки, фабричные трубы, заборы. Реклама какая-то дурацкая в вышине – огромные очки и нос, а глаз нету. Снег здесь никто не чистил, вдоль стен протоптаны тропинки, следы колес на мостовой. Народу немного. Пока стояли, мимо проехала лишь пара легковушек да полуторка с водопроводными трубами. Потом прошел навстречу старый негр с мусорной тележкой. Приостановился, будто хотел прикурить, но встретился глазами с Чарли и заспешил дальше. На канале пыхтел буксир, толкая перед собой баржу. Стлался парок над черной стеклянной водой. По мосту прогрохотала телега с какой-то железной дрянью. У помойки гомонили чайки.
А так тут тихо было. В доме на той стороне окна блестели на солнце, будто заклеенные фольгой. Если в одном стекло сдвинется вверх, будет заметно. Далековато, правда. Но не так, чтобы критически далеко. И хорошо видно, если кто высунется покурить, чтобы не дымить в комнате.
Авель вздохнул. Ладно, если дело обстоит именно таким образом, это возможно.
Он сказал:
– Чарли, только одно условие, между нами. Я не хочу, чтобы это когда-нибудь где-нибудь обсуждали. Если вдруг окажется, что это все же обсуждают, не важно кто и где, я сделаю выводы, хорошо?
Чарли сплюнул в окно.
– Мадонна! Конечно, Бастер, ты в своем праве, только сделай этого
– Ты что, не догоняешь? Никаких Вито! Спасибо за заботу, у меня есть свои люди. И если я замечу, что кто-то крутится вокруг, я тут же все сворачиваю и ухожу…
Он был уверен – дерьмо еще всплывет. Чарли обещал, но Чарли есть Чарли, рано или поздно он поделится с Мейером, а уж Мейер сделает так, чтобы дерьмо всплыло, когда ему будет нужно. Дерьмо всегда всплывает.
Он сказал Питу:
– Давай срочно поездом в Монреаль, регистрируйся в отеле как Авель Голубов, вместо подписи ставь закорючку, сохрани квитанцию и билеты. Дай знать, где ты и как с тобой связаться. На следующий день отправь одну из открыток. А вторую открытку пошлешь после моего звонка. И можешь возвращаться. Два-три дня, вряд ли больше. Да, и пожалуйста, не шуми там. Не надо, чтобы тебя запомнили или, не дай бог, в полицию за дебош забрали. Это алиби, понимаешь?
– Ха, – сказал Пит. – Ты мне будешь рассказывать! Не волнуйся, Бастер.
Потом они с Максом съездили в Джерси, и Макс купил на свое имя охотничий спрингфилд с австрийской оптикой. Вполне приличный. Тут же его и опробовали на болотах. В лавке был еще отличный спортивный энфильд, всего за двадцать семь долларов, но Авель помнил, что карабин придется бросать, и удержался, не взял.
Вообще, думал он, сидя на чердаке и дожидаясь, когда в доме напротив откроется окно, – смерть от пули в голову, наверное, самая гуманная. Нет даже мгновения на то, чтобы понять. Раз и все – тебя нет, будто выключили свет. Даже лучше, чем от разрыва сердца. Усишки и лысина, смуглый. Фотографии не было, но он дважды уточнил насчет цели. Ему сказали – кругленький, смуглый, лысый. Усишки стрелочками. Это хорошо, что усишки и лысина. А то не хватало еще застрелить федерального агента.
Ротштейн сказал:
– Счастлив имеющий такой дар от Бога!
Я твой должник. И все люди тебе должны, даже те, кто не подозревает об этом. Ты всем оказал большую услугу. Ты помог, тебе помогут, в деле без этого никак. Люди должны знать, что в критический момент на тебя можно рассчитывать.
Авель сказал:
– При всем уважении, не хотелось бы, чтобы это вошло у людей в привычку.
Ладно, допустим. Допустим, ему все должны. Арнольд сам сказал, никто за язык не тянул. Ну что ж, он ведь к чему-то подобному и стремился. Просто не формулировал так прямо. Ладно, должны. Как это можно монетизировать?
Допустим, имеется компания, связанная с авиацией. Авиа-чего-то-там.
И, допустим, ангар в Монреале, поближе к порту, с выходом к воде и забором вокруг. Экспортный виски из Онтарио, импортный из Европы – сгрузили, загрузили, отправили – за забором не видно. Самолет на поплавках – взлетел, сел – не вопрос. На всякий случай надо две компании на один адрес – если вдруг рейд и находят бухло, чтобы можно было сказать: мы не при делах. К нашим самолетам отношения не имеет. Это просто соседи разместили что-то свое в сарае.
И аналогичным образом на американской стороне.
Самолет садится, взлетает, рядом строят что-то, грузовики заезжают и выезжают, кто что увез – нас не касается. Расстояние от Монреаля до Платтса – шестьдесят миль. Для «иглрока» или «трэвел-2000» с новым мотором – сорок минут полета. Четыре круговых рейса в день, пятнадцать ящиков за рейс, чтобы не перегружать. Пять дней в неделю. Триста ящиков. Два армейских грузовика, люди в форме за рулем – рядом военная база, можно договориться. Даже если зимой не летать, все равно десять тысяч ящиков в год. Полсотни за ящик – это полмиллиона. С одного самолета.
«Ну, это ты врешь, моншер, – сказал Арсений. – Даже если все пойдет нормально, так не бывает, чтобы без поломок. Это же авиация. Значит, техобслуживание, простои, ремонт. И я не знаю, кто это будет так летать, чтоб без отдыха – каждый божий день по пять рейсов. Утопия!»
«Ничего не утопия! – сказал ему Авель. – Это ты сам отстал от жизни. Другая техника, другие пилоты. Еще пять лет назад о полетах над тундрой с посадкой на озера вообще никто не слыхал. Запчасти, агрегаты, детали – все унифицировано. Стандартный “трэвел” с завода – три с половиной тысячи, с мотором посильнее – четыре или пять. Я за неделю на три самолета зарабатываю, кто мне помешает держать в ангаре парочку на замену? Так-то, брат!»
– Можно я сяду, мистер Ротштейн?
– Мистер Ротштейн? Я больше не Арнольд? Конечно садись, Бастер. Выпьешь что-нибудь?
– Спасибо, только воды. Спасибо, Арнольд.
– Так о чем ты хотел мне рассказать, Бастер?
– Я тут… в общем я тут прикинул насчет бизнеса. Все, с кем вы начинали… Двайер[111] в тюрьме, Вокси Гордона[112], братьев Даймонд[113] и Гринберга[114] федералы обложили со всех сторон. Просто так не отстанут. Это значит, что синдикат, который вы так здорово отстроили, может накрыться в любую минуту. И рынок отойдет тем, кто еще не успел засветиться. Я знаете, что думаю? Думаю, вас тогда сильно подвинут, если совсем не отставят. Думаю, вам бы пригодился запасной аэродром. Параллельный вариант. С человеком ниоткуда. А я как раз такой человек. И я все подготовил, могу хоть завтра начать поставку. Десять тысяч ящиков в год, с гарантией. Стабильно, без скандалов и крови на полу. Как вы сказали, люди могут на меня рассчитывать. Хоть завтра начну, нужны только ваши связи и политическая поддержка.
– Параллельный вариант? Бастер, это не такой простой бизнес, как кажется – десять тысяч ящиков. Вот эта бутылка шотландского, чтобы оказаться у нас на столе, она по длинной цепочке прошла от Гленливета до Манхэттена. Знаешь сколько тут задействовано разных звеньев? Сколько людей старалось?
– Я на чужое не претендую. Я как раз хочу ограничиться только доставкой и больше ни во что не вмешиваться. Если вы порекомендуете правильного человека, чтобы реализацию взял на себя, то за доставку к нему на склад я отвечаю.
– Ладно, мальчик, будь по-твоему, – сказал Ротштейн. – Я не забыл, чем тебе обязан. Думаю, с Мейером и Чарли у тебя может получиться. Они уже давно в теме, оба соображают. Чарли немного импульсивный, но слушается Мейера, а Мейер его ограничивает. Да, тут имеется перспектива. Если ты выполнишь, что обещаешь, может сработать.
– Прошу прощения, но с Мейером, боюсь, у нас будут проблемы. Чем-то я его раздражаю, судя по всему. Мы только рядом оказываемся, он сразу начинает доказывать, что должен быть сверху. Мне в общем все равно, но это может быть вредно для бизнеса.
– Да? Не замечал. Со мной и с Лучано он не меряется. Возможно, дело просто в росте. Ты парень видный, а в Мейере сколько, пять футов с котелком? Хорошо, а что насчет этого длинного из Нью-Джерси? Дылда Цвиллман[115] – вот уж кто длинный. Его бы ты хотел в партнеры? Или Борчика возьми, он из-под Гордона с удовольствием вылезет. Если не Мейер с Лучано, то Цвиллман и Борчик – самые перспективные. Я их предупрежу, что ты хочешь предложить большой проект, денег вперед не просишь. Поговори, обсуди. А там уже сам решай.
Авель сказал:
– Да, Борчик или Цвиллман, это мне подходит. Думаю, будет нормально. Спасибо, Арнольд.
Ротштейн сказал:
– На здоровье. Надеюсь, ты понимаешь, под чем подписываешься.
Это было как лошадь на скачках выбрать.
Гарри Борчик Авелю не показался, хотя успел поработать и с Билли Двайером, и с Вокси Гордоном – главными бутлегерами Нью-Йорка. Теперь, когда Двайер сидел, а Гордон ждал, когда и его посадят, у Борчика, по его словам, было все схвачено от Коннектикута до Пенсильвании. На идиш коротенькие кусочки теста, лапшинки, называются «фарфл». Вот Борчик был как раз такой. Как и Мейер, Авелю он едва доставал до подмышки, но Мейер большого человека из себя не корчил, а этот носил сапожки с трехдюймовыми каблуками и держался, как петух, только что оттоптавший десятую курицу.
А вот Цвиллман выглядел как фартовый с Молдаванки. Легко было представить, как он тырит кошельки в трамвае, а потом гудит с дамочками у Фанкони. Длинный нос, блатная улыбочка, глазки-вишенки. Марвихер[116]. Авель навел справки: папа Цвиллмана держал кошерную лавочку, а сам он с тринадцати лет торговал фруктами с тележки, собирая попутно ставки для лотереи. Это сближало.
В общем, Цвиллман ему понравился. Авель брал с собой Макса на переговоры, потому что нужно было согласовать тысячу условий, а в этом деле лучше Макса никого не было. И еще, пока Макс торговался, можно было посмотреть со стороны на будущего партнера, оценить, что и как.
Макс сказал:
– Все бы ничего, но уж больно он на жулика похож.
А Авель сказал:
– По мне, лучше так, чем наоборот. Когда жулика не отличишь от порядочного человека.
И решил поставить на Цвиллмана.
– Не понимаю, – возмущался Пит, – не понимаю. Может мне кто-нибудь из вас, ешиботников, объяснить, почему мы должны отдавать этому херу половину выручки?
– Пит, но он же будет делать половину работы, – сказал Макс.
– Причем ту часть, за которую мы не хотим браться, – сказал Авель. – Продавать очень хлопотно, ты просто не пробовал никогда. С нашей торговлей даже не сравнивай, есть разница – двести ящиков реализация или двадцать сотен. Знаешь, сколько времени уйдет, чтобы отстроить свою систему продаж? По деньгам – в три раза больше, чем мы ему отдадим. И главное, Цвиллман все, что торчит наружу, будет брать на себя, нас в этом бизнесе как бы вообще не существует. Я ведь сто раз говорил: не хочу большую организацию. Не хочу вместо бизнеса играть в индейцев. И не хочу всю жизнь оглядываться, вычислять, как Ротштейн или Гордон, кто меня заложит и даст показания в суде. Ну вот почему. Поэтому.
Кстати, если нормально пойдет, он готов брать вдвое больше, чем договорились. Но предупредил, что канадское заводское практически все разобрано, у них запасов нет. Если мы хотим расширяться, придется искать другие источники. Я вот думаю, когда навигация откроется, отчего бы вам с Максом во Францию не съездить? По местам боевой славы. Девочек своих возьмете, каюты первого класса, табльдот – все такое. Пошуруете там. Если найдете поставщиков, сможем через Дылду еще полмиллиона делать.
Пит спросил:
– А чего это мы во Францию, а не ты?
– А того, что вы с Максом граждане, а у меня вообще никакого паспорта нету, даже нансеновского. Только бумажка из Стейтен-Айленда насчет въезда в Америку. Кто меня во Францию пустит?
Вот и май наступил, и сошел лед. Рассветы на реке в эту пору тихие. Над водой туман кисеей, под ним черная вода – гладкая, плотная, тяжелая, как стекло. Даже на вид – холодная-холодная. Слышно далеко – и мотор, и плеск весел, иногда редкую человеческую речь неизвестно откуда. Завопит вдруг гагара или гусь просвистит крыльями над головой – вот и все звуки.
Бакен черта с два разглядишь, пока не наткнешься. В той стороне, где берег, случайный огонек – мигнет и нет его. То ли зажгли и выключили, то ли скрыло туманом. В эту пору по реке плавать – гиблое дело. Баржи, крупные катера, корабли, идущие от Рочестера и Торонто – все предпочитают отстояться в безопасном месте до тех пор, пока не выглянет солнце, не очистит от тумана фарватер. Надо быть местным, выросшим на реке, чтобы не заблудиться без ориентиров, когда знаки не столько видишь, сколько угадываешь.
Тихо-тихо. Даже рыба не плещет. Только лодка крадется от того берега к этому. Только движок стучит приглушенно, да с плотным протяжным шепотом раздвигается форштевнем вода. От Канады до Америки – десять минут на малых оборотах. Потому что река тут примерно с милю шириной – это если по прямой, не петляя между островами. На одном берегу ящик виски – сорок долларов с доставкой от завода до пристани. А на другом – уже девяносто.
Авель прочитал в учебнике, как это называется – географический арбитраж.
Когда-то в городке был самолетный заводик – двое энтузиастов взяли в аренду летное поле с ангаром, заброшенным после войны, стали собирать бипланы из привозных деталей. Потом они перебрались в Пенсильванию, забрав с собой все ценное, но взлетная полоса и постройки остались в приличном состоянии, имелся грузовой причал, подъездные пути, а главное, участок с трех сторон был огорожен забором. Рукой подать и до Монреаля, и до предприятия в Платтсе, а отгрузку товара можно организовать из любого сарая на том берегу. Трудно найти более удачное место. Единственной проблемой оставался дядя Пита – шериф Хадсон.
Шериф Хадсон, кавалер Военного креста, глава Американского легиона, католик, демократ, дважды избиравшийся в республиканском округе, сторонник демократа Смита и республиканца Водсворда, принципиальных противников сухого закона. Но Пит предупредил: предложить ему взятку – значит сразу в табло получить, закрыть возможность любых переговоров.
Авель спросил:
– А как же тогда?
– Придется тебе придумывать что-то другое, – объяснил Пит, – что-нибудь такое, чтобы он клюнул, понимаешь? Придумай, ты же у нас умный, не я!
Тихо течет река. Туман клубится, рассеиваясь над водой. На востоке, над черной полоской берега, начинает светлеть и румяниться небо.
Шериф рассказывает, что на горсть червей здесь можно поймать осетра, только ждать надо долго. Впрочем, добавляет, местный осетр хоть и здоровый вырастает, но невкусный. Вот, помнится, во Франции раз переправу бомбили и всплыл осетр фунтов на двести – вот это был осетр! Пальчики оближешь, и на всю роту его хватило. Но, вообще, мы здесь больше по лососю. Марта с эстрагоном и маслом запекает в бумажном конверте, подает холодного, под майонезом. Если повезет – попробуешь.
– Меня сестрица ваша, миссис Флаерти, чем-то подобным угощала. Очень понравилось.
– Ну да, – сказал шериф, – это у нас от мамы, семейный рецепт. Только там-то лосось другой, озерный. А здесь проходной, из океана. Тот тоже вкусный, но наш – вообще улет! Там, кстати, бизнес у вас, сестра говорила, хорошо пошел – в Платтсе?
– Да вроде неплохо. Городу начали помогать, строим спортивную площадку, чтоб детишкам было где бесплатно заниматься. Полиция не беспокоит, вот бизнес и идет. Вы ж понимаете, в нашем бизнесе – ну, сами знаете, – в нашем бизнесе главное со всеми договориться. Можно и здесь хорошо сделать.
– Даже и не начинай, парень!
– Да я не начинаю. Просто я думаю, вы выборное лицо. Вам избиратели доверили охранять их права и благополучие. Так спросите своих соседей, что им дороже – непродуманный ханжеский вредный закон Вольстеда, мешающий пополнять бюджет и нарушающий гражданские права, или благополучие общины?
– Я уже сто раз сказал и могу еще раз повторить. Меня люди выбрали, чтобы я защищал закон – нравится он мне или не нравится. Я присягу давал и буду его защищать, это понятно? А кому закон не подходит, должен не нарушать, а идти на выборы и голосовать за отмену – тоже в законном порядке. Иначе хаос и смута, как в твоей России. Тебе же там вроде не очень понравилось – с большевиками?
– Вы даже себе представить не можете, насколько не понравилось. Вот у меня на лбу доказательство – видите? Но я ехал туда, где свобода, а вместо этого дураки и проходимцы за меня решают, как мне жить и каким бизнесом заниматься.
– Язык у тебя подвешен, парень, что да, то да.
– При чем тут мой язык? Просто до выборов два года осталось. Вот вы озабочены судьбой ветеранов, тех, кто остался без компенсации. Кто им поможет, мистер Форбс, разворовавший госпитальные фонды? Или другие коррупционеры из Вашингтона? Конгресс миллионы выделил и где результат? Двумстам тысячам ветеранов отказано в пенсиях и медицинских страховках. И кстати, шериф, вы никогда не задумывались о том, что люди, назначившие жулика в Бюро по делам ветеранов, и люди, навязавшие стране сухой закон, это одни и те же люди? В общем ни хрена вы никому не поможете, пока у вас не будет чем помогать. Деньги, честность и политический ресурс. Вместе они работают, а по отдельности нет. А можно бы сделать общественный фонд: помощь семьям, летние лагеря, спортивные площадки, форма для детей. Вы уж лучше знаете, что нужно. Запустили бы программу, мы бы с ребятами поддержали деньгами. Со всех наших алкогольных доходов – десятина, как в старые времена. А сухой закон все равно отменят. Потому что он дурацкий, закон этот.
Шериф прочистил горло, собираясь ответить, но тут удилище выгнулось, завизжала катушка, леска натянулась струной, по ней запрыгали крупные капли.
– Давай, Бастер, давай, – закричал из-за спины безмолвный Пит, – давай же, подсекай!
Авель завернул тормоз и сильно подсек. На том конце повисла жуткая тяжесть. Он дернул еще раз и стал выбирать, поднимая согнутое дугой удилище и стремительно сматывая леску. Вдруг она изменила наклон, сделалась почти параллельной воде, ярдах в двадцати от них поверхность реки вспухла, выбросив блеснувшее в утреннем свете полено… в россыпи брызг рыба на мгновенье зависла в воздухе и бухнулась обратно.
– Выбирай, черт тебя дери, выбирай! – орали у него над ухом уже оба.
Орать было нечего, он и так выбирал быстро как только мог.
Он все аккуратно сделал, и когда полено подошло и стало разворачиваться под лодкой, Пит, окунувшись по плечи, подвел к голове полена сетчатый сачок, а шериф, одновременно с племянником, всадил под жабры багорчик. Чудовищная рыба ударила в борт, перевалилась через планширь и непонятно как, дергаясь и стуча по доскам, оказалась в лодке. Она была вся перламутрово-белая, с темной, как старое серебро, спиной, усыпанной россыпью веснушек, в крупной блестящей броне от острого носа до сизого с розовым хвоста – глаз не оторвать! Шериф, придерживая коленом, выкрутил снасточку из пасти и дважды сильно ударил обухом топора. По рыбе пробежала дрожь, хвост несколько раз шлепнул и затих. Они сполоснули руки в реке и закурили, молча рассматривая добычу. Лосось быстро утрачивал яркость, тусклел, серел. Временами по телу его пробегали волны.
– Ну наконец-то, – сказал шериф. – Поздравляю. Это наш ужин!
Авелю хотелось поговорить о том, как он здорово справился. Но он постеснялся.
Когда собрались улетать, шериф спросил, пожимая на прощание руки:
– Хорошо мы тут втроем время провели. А напомните, зачем приезжали-то?
Авель, уже стоя на поплавке, застегнул шлем, поправил шарф, еще раз оглядел реку с полоской леса на дальнем берегу и сказал:
– Думаю, участок мы возьмем, шериф. Я на днях пришлю инженера все осмотреть.
– Зачем вам участок, если контрабанду я не дам возить?
– Ну… как я говорил. Под авиамастерские, аэродром. Можно еще заправочную станцию для речных судов сделать. Видно будет.
– Ребята, еще раз, пока я шериф – никакого бухла. Я от своих слов не отказываюсь.
– Ну да, – сказал Авель. – Я понял. Хотите знать, шериф, что бы я сделал на вашем месте?
– Что?
– Я бы подобрал себе заместителя и ушел в отставку. Создал бы общественную организацию, привлек инвестиции в частный фонд. Будут наши деньги, будут и от других спонсоров. И развернул бы настоящую честную работу с ветеранами по всему северу штата. Два года, оставшиеся до выборов, посвятил бы политике и въехал на этом в законодательную ассамблею. Или в офис губернатора.
И добавил, залезая в кокпит:
– Подумайте над тем, что я сказал. Просто подумайте.
Пит крутанул лопасть, двигатель кашлянул, затрещал. Тогда он отвязал крепящие самолет шканцы, махнул дяде рукой и тоже полез в кабину. Авель покачал элеронами, дождался, пока двигатель заработает ровно, и плавно отошел от причала, разворачивая машину для взлета.
Шериф смотрел, как они взлетают.
А через две недели устроил проверку.
Позвонил, сказал, хочет приехать в Платтс, повидать сестру, заодно посмотреть, что у них и как. Ну понятно.
Авель и Пит бросили все на Макса, погнали на север. Ехали всю ночь, триста миль за девять часов, рекорд фактически. Зато встретили, успели все приготовить.
Авель показал цех, объяснил, что они специализируются на изготовлении поплавков для гидросамолетов – есть спрос от авиазаводов. Не такая простая штука, как может показаться. Пока заключили контракты с Фэйрчалдом[117] и Северским[118], ведут переговоры с Сикорским[119], это все на Лонг-Айленде, удобно территориально. Зимой планируют рекламный тур по стране – предложить услуги другим.
– Это вот, – Подвел он шерифа к ящикам, похожим на гробы, – тоже наша продукция, уже для основного производства. Два на два в поперечнике, десять футов длины, сделаны из оклеенной тканью бакелитовой фанеры на стальном каркасе. Герметичные, крышки на замках. Вмещают двадцать стандартных ящиков виски, вот эти треугольные полости на носу и хвосте обеспечивают плавучесть. Крепятся под фюзеляжем между стойками шасси, отстегиваюся одним движением ручки из кабины пилота. Время погрузки-разгрузки сводится к минимуму. Такой контейнер можно подцепить и передать где угодно. По легенде, это оборудование для эвакуации раненых, доставки почты и багажа в труднодоступной местности. Если кому любопытно, пожалуйста, все можно посмотреть, везде открыто. Один самолет занят испытаниями, летает с контейнером туда-сюда, в то время как резервный катает туристов над Адирондаком – пять долларов час.
– С головы? – спросил шериф.
– С головы, – сказал Авель. – Детям скидка.
– А кто контрабанду принимает и дальше везет?
– А мы армейских подрядили, – с удовольствием сообщил Авель. – Тут поблизости база национальной гвардии, вот оттуда. Военный транспорт досмотру со стороны гражданских властей не подлежит. Сотня долларов сержанту за грузовик и сотня шоферу.
– Ладно, – сказал шериф. – Спасибо за экскурсию. Знаешь, я окончательно убедился, если бутлегерство привлекает такие интеллектуальные силы – сухой закон обречен, никаких шансов.
Что ж, если так, то Авель свой экзамен выдержал.
Самолеты прекрасно справлялись, с Дылдой тоже проблем не было. Но все яйца в одну корзину было глупо класть. И когда шериф отпросился в отставку, передав дела надежному человеку, они еще дополнительный путь проложили – по воде.
Вот как оно работало.
На канадской стороне бухло грузят в катер, и в самое глухое время перед рассветом, когда тьма и туман и слышен любой звук на реке, две лодки встают на фарватере в полумиле друг от друга – с одной следят за тем, что ниже по течению, с другой за тем, что выше. В каждой лодке по паре ребят. Заслышав патруль, им надо отвлечь внимание на себя или переть на таран, если не выйдет.
В нужное время катер с бухлом пересекает реку – выхлоп двигателя выведен в воду, скорость можно мигом нарастить с десяти до сорока узлов – р-р-раз и там, две минуты на то, чтобы пересечь фарватер, выйти в створ между берегом и стоящей параллельно баржей, проскочить в затон, спрятанный за понтонами. Если даже патруль и ждет в засаде, что они успеют за две минуты?
Немного подождав, дозорные возвращаются. Теперь можно перегрузить товар в армейские фургоны, которым предстоит долгий путь до цвиллмановских складов в Нью-Джерси. Это самая спокойная часть, потому что военных никто не вправе останавливать на дороге. Все же для страховки один из помощников шерифа сопровождает конвой до границы штата, а пара ребят прикрывают сзади – готовые стрелять, если что.
Вот так оно и работало.
Но Дылда достал – расскажи да расскажи, как все устроено. Раз я партнер, имею право знать.
А ведь Авель ему уже сто раз все объяснял.
Во-первых, с самого начала договаривались: за каждым своя половина. Объемы согласованы. Бастер доставляет на склад, Дылда передает согласованную сумму. На этом все. О том, чтобы рассказывать, как все устроено, они не договаривались. Вроде ясно, но Дылда не отставал – то с одной стороны зайдет, то с другой. И вот опять. Авель прямо спросил: «Эбнер, ответь, только честно, это тебя интересует, или твоего друга Мейера?»
Дылда поднял глаза к потолку, будто разглядывал люстру. Но в этом заведении никакой люстры не было, за что его, собственно, и ценили, – только свечи на столах и бра на стенах.
– Бастер, – проникновенно сказал Дылда, – ты такой проницательный!
Вид у него был ну точно, как у марвихера с Ришельевской; рука тянулась к карману проверить бумажник.
– Бастер, разве исключено, что Мейер нам может немножко помочь? Улучшить что-то, чисто по-дружески. Мы с ним друзья.
Я давно размышляю, что и вам с ним мешает подружиться? Ты думаешь, он из-за роста комплексует? Но вот в тебе сколько росту? Шесть и два, шесть и три? То есть я в общем повыше тебя буду. Но у меня с Мейером прекрасные отношения. Я его не раздражаю. Хочешь знать, почему? Сейчас объясню. Вот, скажи, у тебя в детстве был велосипед? Вижу, что был. Ты его где-то спер, или тебе купили? Вижу, что купили. Ну вот. А у нас с Мейером не было велосипеда. Я имею в виду до тех пор, пока мы сами себе не достали. Вот что нас с ним объединяет, Бастер!
Но ты за наши отношения не волнуйся. Ты мой партнер и все такое. Я тут скала.
С вилки у него капало соусом на скатерть. Нужно было сочинить что-то такое, чтобы эту тему насчет того, как устроено, – навсегда закрыть. Так чтобы без обид.
– Ладно, раз ты настаиваешь… Но только как партнер партнеру. Чтобы ты понял раз и навсегда, почему я никого к этому не подпускаю.
Хочешь знать, как все устроено? Вот как. На той стороне патрульный катер Королевской конной полиции, на этой – Береговой охраны США. Про Тысячу островов на Свят Лаврентии слышал? Вот там, на самом незаметном из тысячи, катера встречаются, передают с одного на другой, доставляют на базу, перегружают в армейские грузовики и везут на твои склады.
Я просто посредник, а ты подрядчик по реализации. Нет никаких гангстеров, никаких Мейеров, никого. Есть река и есть государственные люди на разных берегах. Есть родственные связи. Я в схеме потому, что однажды оказал услугу, ты потому, что тебя Ротштейн рекомендовал. Если бизнес тебе интересен, все останется, как есть – но только на тех условиях, о которых договорились. А если возникнет Мейер, эти люди найдут другого подрядчика. При той скидке, что они предлагают, недостатка в подрядчиках не будет.
Ротштейн уже несколько лет был в этом бизнесе, что-то терял, чаще выигрывал, но все по мелочи – двести тысяч там, триста тут. Он в общем созрел для того, чтобы ставить по-крупному. Вдруг – бац, федеральные агенты устраивают налет на скромную компанию игрушек, берут морфий, кокаин и героин на шестьсот тысяч. Тысяча двести фунтов неразбавленной дури, упакованной в ящики с надписью «кегли и шары для боулинга». Уличной стоимостью больше трех миллионов. Для Ротштейна это вот прямо удар под дых, с учетом его долгов. Но ладно бы только деньги, гораздо чувствительней арест двух приспешников, способных дать показания в суде – пушера Чарли Уэббера и бывшего копа Уильяма Вачуда.
Он тут же внес за каждого по двадцать пять тысяч залога. Когда дуэт предстал перед судом, Ротштейн присутствовал на каждом заседании, слушая утверждения прокуроров о том, что за год обвиняемые выбросили на рынок больше двух тонн – основную часть оборота наркотиков на территории страны.
Жюри совещалось семнадцать часов. Все это время он яростно мерил шагами коридоры суда. Наконец вынесли вердикт, Уэббера приговорили к четырнадцати годам, Вачуда к восьми. Но если следствие надеялось их разговорить, то напрасно. О Главном не просочилось ни слова. Никто и потом не заговорил. Бастер с тем стукачом хорошо поработал.
Мистер Натт, шеф наркобюро, состоял на подсосе. Через него удалось выяснить, что провалы пошли из-за того, что агенты стали применять собак, натренированных унюхивать дурь даже там, где нет вообще никаких следов. Потому что крохотные частички всегда остаются, хоть ты мой упаковку в трех водах и еще бензином оттирай. Пускали собачек в порту, но грузы не задерживали, сажали филеров на хвост. Так вычислили и фирму с шарами для боулинга, и закладку Даймонда в Нью-Джерси, и автомобиль с героином в Гарлеме. Что-то конечно и теперь мимо сита проходило, но никогда не известно заранее, что федералы выловят и где. Систему нужно было менять. Нельзя позволять себе убытки на миллионы долларов. Игроки говорят, что в покере надо играть с тем, что есть. И Мейер придумал план.
Пусть Бастер вывозит самолетом с Кубы, а во Флориде на болотах сбрасывает. Чтобы люди подбирали, везли в автомобилях на север. Путь не близкий, конечно, часов сорок в пути, но ни вокзалов, ни портов с таможней, никто не унюхает. Хороший план! Оставалось только убедить Бастера. Главный по каким-то своим причинам не хотел этим заниматься.
Бастера разыскали. Поначалу он отнекивался, мол, сейчас никак. Но Чарли нажал, сказал, это срочно, без шуток. Ладно. Когда объявился, Чарли ему сказал: «Есть тема, как раз для тебя. Главный поручил обсудить». – «Что именно?» Объяснили. Бастер сказал: «Нет, ребята, не интересуюсь…»
– Но почему? За этим будущее. Тебе партнерство предлагают. Туз дал добро. Миллион за рейс, десять процентов твои, поди плохо?
– Совсем неплохо.
– А в чем тогда дело? Ты что, заелся? Или ты нашими делами брезгуешь?
Бастер хамить в ответ не стал, сказал примирительно:
– Нет, ребята, для меня это слишком стремно. Во-первых, самолет можно всегда осмотреть, и тоже с собачкой – это легко устроить. Во-вторых, нельзя уже летать, как в голову взбредет – борт зарегистрирован, где взлетает, где садится, кто нанимал – легко выясняется. В-третьих, каждый двадцатый рейс по статистике заканчивается поломкой. Если над землей, ваша дурь разнесется вокруг легким облачком – помните, как я в Йонкерсе гробанулся? А если над океаном, то капут и самолету, и грузу – это больше миллиона. И не говорите мне, что я не буду нести ответственность. В общем, ребята, самолет с дурью – довольно глупая затея. Не надо в такое грязное дело впутывать авиацию.
– Хорошо, – сказал Лучано, – а как бы ты все устроил? Поделись с нами, умник.
– Организовал бы предприятие по импорту парфюмерии, а Мейера отправил на Формозу – обеспечивать поставки. Туалетное мыло с медом или лавандой, в каждом куске по две унции порошка. Принимал бы прямо в порту. Если сделать аккуратно, никакая собака не унюхает.
Лучано сказал:
– Мадонна, tu ‘e rutt ‘o cazz[120]! Откуда ты все знаешь, Бастер?
– Оттуда, что я с контрабандой ходил через границу к красным, еще когда Мейер писался в кроватку. А бригадиром у меня был старый Заремба, царский таможенник. Он все эти штуки знал назубок. Так что, ребята, при всем уважении, отвяжитесь от меня на хер!
Лански сказал:
– Вот не люблю я таких, как ты! Ты мне не нравишься, Бастер. И никогда не понравишься.
– А мне и не нужно, Мейер, чтобы меня любили. Мне нужно, чтобы от меня отвязались.
Шериф сделал пару звонков, посоветовал, куда обратиться – в региональное агентство Пинкертона к мистеру Перкинсу. Авель объяснил, что у него большой бизнес, связанный с перевозками, и что он подыскивает безопасника. Предпочтет человека с военным опытом, которому надоело дежурить с фотокамерой, выслеживая неверных жен. Перкинс положил перед ним несколько личных дел. Про Хайрама Мунка сказал, что парень всем хорош, но вот характер… Одинокий волк. Не командный игрок. И дерзкий. Категорически не способен работать в коллективе. Из-за своего характера вылетел из бюро расследований, куда его взяли после войны. «Если вы его заберете, – добавил Перкинс, – я, честное слово, вздохну с облегчением. Но если у вас проблемы с безопасностью, лучше просто заключите контракт с Пинкертоном, мы обо всем позаботимся».
Авель сказал, что подумает. Он и сам был одинокий волк.
Пегги, новая девушка, взятая на место Таши, ему говорит:
– Ты никогда не улыбаешься, Бастер. Я понимаю, жизнь у тебя была невеселая. Но ведь и у многих других непростая жизнь. Нельзя же вот так, как ты, – совсем не улыбаться.
Стоило ради такого к Линдерману ехать! Но Дылде место нравилось, нравилось, как тут кормят, и нравилось, что можно прямо из-за стола шагнуть на Бродвей. Так он объяснял, по крайней мере. Авель подозревал, что именно здесь кто-то впервые представил юного Дылду Ротштейну – вот он и проникся любовью к месту.
Он взял у девушки свое пальто и сказал:
– Я правда не улыбаюсь? Не замечал. Если тебя это беспокоит – пожалуйста, мне нетрудно.
Повернулся к ней и растянул губы – судя по ее лицу, вышло не очень. Но это же глупо – улыбаться, когда ничего смешного не происходит.
Дал ей доллар и пошел за Цвиллманом. Дылда был заметен даже в бродвейской толпе – на голову всех длиннее.
О человеке маленького роста можно много понять по тому, носит ли он обувь на высоком каблуке. Мейер, при всех своих недостатках, не носил. А Гарри Борчик носил. Борчик носил техасские сапоги из змеиной кожи с каблуками в три дюйма.
И вот Авель смотрел, как он умирает.
Борчика вытащили из реки и посадили на скамейку в кокпите, на морозце, чтобы он продышался, пришел в себя. С него натекло, так что вокруг ног в щегольских сапожках образовалась лужа. Но вместо того, чтобы прийти в себя и рассказывать, Борчик вдруг забулькал, затрясся и сполз на палубу.
Авель посветил, пнул ногой, стараясь не испачкаться, потрогал сбоку за шею. Пульс еще был, но глаза закатились, из прикушенного языка сочилась кровь и в общем-то было заметно, что Борчику недолго осталось. Наверное, что-то с сердцем, Авель не знал, как определить. Он до этого грозил прострелить Борчику колено, предлагал не упрямиться, рассказать, но Борчик только мотал головой, а когда ему зажимали нос и выдергивали изо рта тряпку, плевался, рыдал и всячески делал вид, что сказать ему нечего. Но так не могло быть. Тогда его привязали и столкнули за борт, катер увеличил скорость и несколько минут шел на двадцати узлах против течения. Борчик болтался за кормой, прыгая по волнам, как наживка для кашалота. Но когда его подтянули, вытащили и откачали, оказалось, что он все равно ничего не говорит, хоть ты тресни!
А потом все его дерьмо изнутри вырвалось с шумом наружу, потекло, смешиваясь с кровью и речной водой, и Борчик, побулькав, сполз с лавки и умер.
Они с Хайрамом подождали, будто мертвый мог передумать и заговорить, потом обвязали труп якорным тросом, подсунули под него все железки, что нашлись в трюме, и перевалили за борт. Борчик сразу пошел ко дну.
Так им ничего и не сказал напоследок.
Ай да Борчик!
Здорово подгадил, придется теперь играть в Шерлока Холмса, отвлекаясь от неотложных дел. При том, что у Холмса хотя бы доктор Ватсон был вне подозрений, а Авелю придется выяснять, не хотел ли его подставить кто-то из своих. Проклятый Борчик все отравил своим вонючим ядом.
Они с Хайрамом вылезли на причал, закурили и стали смотреть, как катер уходит в сторону Хобокена. Начало светать, сделались тусклее огни на берегу. Шкиперу с пацаном велено все вымыть и отдраить до того, как сходить на берег. Но все равно, даже если все будет чисто, Борчик не всплывет, и улик не останется, все равно нехорошо – есть свидетели, он замазался, вот что. Для полного спокойствия надо бы и катер утопить вместе с командой, и Хайрама грохнуть.
– Знаешь, босс, – сказал Хайрам, – я ведь насчет тебя то же самое подумал.
– Что? Что я могу тебя сдать?
– Нет, не то, что сдашь. Чего меня-то сдавать, я простой служащий. Нет, я подумал, что ты подумаешь, что это я могу тебя сдать, и что лучше тебе меня грохнуть, чтобы не беспокоиться.
– Ну и как тебе идея?
– Ну в принципе так и есть, все правильно. Надо за собой подчищать, чтобы спать спокойно. Кстати, я ведь тебе говорил, что сам разберусь и все сделаю. Тебе вообще не пришлось бы мараться. И думать, как за собой подчищать.
– Ладно, Хайрам. Ты у нас отвечаешь за безопасность, ведь так? Вот и давай, обеспечивай. А то у тебя боссу в автомобиль бомбу подкладывают, а чья это идея – мы уже неделю выяснить не можем.
– Ты мою точку зрения знаешь. Я ведь не просто так говорю. Того контуженного отморозка с бомбой лично Борчик послал, пять сотен заплатил, это факт. Бомбу ему сделали итальяшки в Бруклине, мы знаем кто и за какие деньги – это тоже факт. У нас от твоей смерти никто не выиграет, наоборот, без тебя все развалится, так что Пит и Макс вне подозрений. Цвиллман должен был с тобой в одну машину садиться, он и мальчишке дал четвертак, чтобы тот прогрел двигатель – что, собирался мальчишку взрывать? Я знаю, ты на Лански с Лучано думаешь, что Борчик от них. Но ты всегда на Лански думаешь. Он же и таракана с тарелки не сгонит, если это ему не принесетет конкретной выгоды. Лански с Дылдой и так корешатся, тебя убивать им резону нет. Не станет тебя – не станет у Цвиллмана и товара. Какая выгода? Вот для Детройта или Кливленда вас убрать есть прямой интерес, это да. И зайти на Дылдину территорию. Но тоже, знаешь, проще его одного грохнуть где-то в Нью-Джерси, а к тебе потом подкатиться, чтобы поставки перевести на себя. Вот будь я ваш конкурент, я бы именно так и действовал. Так что надо, конечно, все еще раз проверить, но думаю, это клоп вонючий Борчик самостоятельно все сотворил. От обиды.
– Да что ты на хер несешь? Какой обиды?
– От простой обиды. Ты что, правда не понимаешь? Люди же не только по уму действуют, как ты, людям свойственно обижаться. У них комплексы, душевные раны – вот это все. Ты его, коротышку, в бизнес не взял, предпочел Дылду Цвиллмана. Над его сапожками с каблуками смеялся. Говорил, что он в своем канареечном жилете и зеленом галстуке на попугая похож. И что от него скунсом пахнет. Вот он и обиделся на тебя. Все просто, босс.
Все было, конечно, сложнее.
Гораздо сложнее, чем Хайрам говорил, хотя в принципе тоже решаемо.
Он Мейеру назначил встречу. В скверике посреди площади, в тихом пустынном месте. Сказал, что есть кое-что важное, о чем надо переговорить. Что он не хочет, чтобы мешали. Что будет один, а Мейер может взять с собой хоть дюжину солдат, если беспокоится.
Мейер был не в настроении, руку жать не стал, кивнул, спросил:
– В чем дело, Бастер?
Авель сказал:
– Мейер, спасибо, что пришел. Я знаю, ты тут самый влиятельный. Повлиятельней даже, чем Арнольд и Чарли. Поэтому я тебя и пригласил встретиться. Хочу, чтобы ты оказал мне услугу.
– С какой это стати?
– Сейчас объясню. Ты можешь снять шляпу и поднять над головой?
– Ты сбрендил, что ли?
– Ну пожалуйста, Мейер. Иначе я не смогу объяснить. Видишь, я свою тоже поднимаю. Сегодня не так уж и холодно. Давай вместе, раз-два-три.
– Ладно, – сказал Мейер, – черт с тобой.
– Только держи за краешек, вот так, и поверни чуток. Хорошо? Сейчас поймешь.
Мейер, фыркнув и выпятив губу, повернул. Тут же щелкнуло – раз и второй – у Мейера шляпу выбило из пальцев, отбросило в сторону. А у Авеля не выбило, потому что он крепко держал. Просто в сером фетре, ближе к макушке, появилась дырка. Авель продел в нее палец, показал Мейеру и пошел за его котелком, откатившимся в сторону.
Мейер выругался и спросил:
– Это что, блядь, за ебаный пиздец, на хуй? Что, блядь, я должен понять?
– Просто иллюстрация, не пыхти. Для расширения твоего кругозора. Это снайперская стрельба со средней дистанции. Вы, может, думали, что я один такой вундеркинд, что с трехсот ярдов мишень дырявлю, но мне до настоящих снайперов далеко. Вот я парочку своих ребят и пригласил для демонстрации.
– И что ты этим хочешь сказать? Я теперь должен бояться? Ты, блядь, рехнулся, что ли?
– Мейер, – сказал Авель, – я просто хотел, чтобы до тебя дошло. У меня тут недавно вышла маленькая неприятность, тебе Дылда, наверно, рассказывал. Не об этом речь. Давай вернемся к моей просьбе. Я прошу тебя, как человека влиятельного, довести до сведения всей вашей хевры, до всех, с кем вы с Чарли контачите, по делу или так – меня и моих людей не надо трогать. Если со мной, Максом или Питом что-то случится, эти снайперы, которых никто не знает и до которых никто не сможет добраться, разберутся и с тобой, и с Чарли, и с Лепке, и с Анастазия, и с Джо Адонисом[121] – я составил список. Будут вас отстреливать по очереди одного за другим, пока всех не перестреляют. И неважно, действительно ли тот, в кого попадут, виноват или просто за компанию угодил в список. Прикинь, это ж глупо получить в лоб, когда ты ни при чем? Я хочу, чтобы безопасность стала нашим общим взаимным делом. Со своей стороны гарантирую, что мы без причины ни с кем воевать не станем. Вот такая у меня просьба, Мейер. Держи свою шляпу.
Непонятно было, подействует или нет. Он надеялся, что подействует. В любом случае, что ему мешало попробовать? Ротштейн говорил – если уж тебе суждено умереть, не снимая обуви, то так тому и быть.
К зиме напряжение в бизнесе немного спало, и он записался в Школу коммерции, бухгалтерии и финансов Нью-Йоркского университета. Удобно – классы были в Гринвиче, неподалеку от дома. Вечерами, когда парочки заполняли театры, а гангстеры торопились в клубы и казино, он занимал свое место в аудитории или читальном зале, погружаясь в тонкости налогообложения и корпоративного права. С языком проблем уже не было, а вот отсутствие систематической подготовки сильно мешало – иногда приходилось разбирать абзац чуть ли не по буквам, чтобы понять, о чем речь. Впрочем, он сюда не за дипломом ходил, общего представления ему хватало. На вопрос декана о целях и планах честно ответил, что уже имеет собственный бизнес, а от школы хочет немногого – научиться понимать, чей совет принимать и сколько за него платить.
Недели через две декан его встретил в библиотеке. «Ну как, молодой человек, подобрали себе консультанта?» Авель сказал, что нет, еще не определился. «Поговорите с Вилли Колендорфом, – сказал декан. – Он отличный специалист по правоприменению, готовит монографию, ему может быть интересно». Авель был благодарен за совет. Как раз этого Колендорфа он совершенно упустил из виду, потому что тот не вел занятия в вечерние часы.
Колендорф оказался длинным нескладным парнем, почти ровесником, может парой лет старше. У него был голодный вид. Авель, сославшись на декана, спросил, любит ли профессор пьемонтскую кухню. Профессор, кажется, не понял, о чем его спрашивают. На предложение занять первую же пустую аудиторию и там поговорить Авель ответил, что в ресторане им будет удобнее, тем более что такой кухни, как в «Барбареско», не найти нигде по эту сторону Атлантики. «Но послушайте, мистер Голубов, – сказал Колендорф, – это профессор может пригласить студента, но никак не наоборот!» – «А я не ваш студент, – не согласился Авель. – Мы с вами просто два отдельных субъекта, случайно повстречавшихся в океане знаний. И потом, меня и моих гостей там кормят бесплатно».
В «Барбареско» мэтр – вылитый Итало Бальбо, министр авиации у Муссолини. Если судить по газетам, конечно. Увидев Авеля, заулыбался, сделал знак, тут же подскочили двое юношей-красавцев, захлопотали вокруг стола.
– Как поживаете, Августо? – спросил Авель.
– Прекрасно, сеньор, просто прекрасно. По рюмочке вермута для аппетита?
– Конечно, – сказал Авель. – Августо, джентльмен впервые знакомится с пьемонтской кухней. Что вы посоветуете?
– Я бы рекомендовал начать с Carne all’albese[122], затем Risotto al Вarolo[123] и Tagliatelle[124] с шалфеем, Bollito misto[125] как основное блюдо.
Авель одобрительно кивнул, но только вместо боллито – шатобриан с белыми грибами в сливочном соусе, на двоих. И бутылку того бароло, что Карло держит внизу… ну, вы понимаете. Мэтр сделал значительное лицо, будто речь у них шла о трансатлантическом перелете, и отплыл распорядиться.
– Мистер Голубов, мой друг, – сказал профессор, – я заинтригован. Будь я богатой вдовой средних лет, я бы решил, что вы ко мне подбиваете клинья. Ну или домогаетесь хорошей оценки – в том случае, если бы были моим студентом. Хотя вы меня заверили, что совершенно точно не мой студент.
– Так и есть, профессор, по обоим пунктам. Я вас домогаюсь, и я не ваш студент. Кстати, обязательно попробуйте эту закуску из печеных перцев.
– Просто божественно, благодарю вас! Могу я поинтересоваться, чем конкретно вызван ваш ко мне интерес?
– У меня бизнес, – сказал Авель, макая горбушку в оливковое масло. – Я хочу платить налоги. И мне нужно знать, как.
– Господи, – сказал профессор, роняя каплю соуса на скатерть. – Да что же это за бизнес у вас за такой, что обычный бухгалтер не может справиться? Вы гангстер?
– Нет, почему сразу гангстер? Я оказываю транспортные услуги, – сказал Авель. – У меня авиакомпания. Шесть самолетов и небольшое связанное с авиацией производство. Плюс полсотни автомобилей для перевозки мяса в Манхэттене и Бронксе. И склад-холодильник на Гудзоне.
– Голубов, ды вы магнат! Но в чем проблема – наймите нескольких бухгалтеров.
– Я не магнат. А проблема в том, что у меня очень высокая прибыль.
– Да ладно вам… ну что за такая ужасная прибыль у транспортных компаний?
– А это, профессор, зависит от того, что они возят. Вам нравится вино? Одно из немногих заведений, где его подают в бокалах, а не в фаянсовых кружках. Обходится дополнительно в двести баксов в неделю – полиции, – все ради удобства клиентов. Вот так же и с налогами. Побочные расходы со временем должны окупиться. Давайте еще бутылочку спросим, не возражаете?
К тому времени, как подали крем-шоколад с цукатами и Moscato d’Asti[126], слегка опьяневший профессор Колендорф увлеченно рассказывал, почему закон Салливана[127] иногда получает обратную силу, но преимущественно перескакивал с одного на другое.
– Мой дорогой Голубов! Нет никакого заговора против ваших конституционных прав. Ну нет и все! Верховный суд определил что? Он определил, что, создавая норму об обложении доходов, законодатель не имел в виду уточнять их источники. Все подлежит обложению – вот о чем норма. И нежелание налогоплательщика свидетельствовать против себя не оправдывает исключение нелегального дохода из общей налогооблагаемой базы. Это так же очевидно, как то, что меня в жизни не кормили, как сегодня! А уж вино! Вы ведь, кажется, из России? Откуда у русского такие глубокие знания об итальяна кузина? – Он пытался произнести с итальянским акцентом, вышло смешно. «Интересно, подумал Авель, – я так же смешно говорю, когда выпью?»
– Профессор, когда вас за распитие спиртных напитков попрут из университета, пойдете ко мне консультантом?
– Дорогой мой, да я бы хотел… Но это будет конфликт интересов. Меня же все привлекают как эксперта – и министерство юстиции, и министерство финансов, и бюро расследований, и эти, забыл, как называются… Вы мне нравитесь и все такое, но нет, не могу!
– Хорошо, а как ваша профессиональная этика отнесется к тому, чтобы написать книжку, такой сборник новелл о налоговом планировании и управлении бизнесом? Я буду предлагать эпизоды из практики – гипотетической естественно, а вы на этих моделях будете строить сценарии рациональных действий. Скажем, раз в две недели встречаемся и работаем вместе. Пока книга пишется, я вам буду платить тридцать сотен в год в счет будущего гонорара. А такие книги пишутся, как известно, годами. И у вас появится возможность не искать подработки на стороне, а сосредоточиться на своих исследованиях, делать то, что интересно. Годится? Тогда в следующий раз встречаемся в «Ришелье». Попробуете квебекский вариант французской кухни.
– Что, вас и там кормят бесплатно?
– Ну да. Все эти рестораны в квартале мои. Вернее, я совладелец вместе с партнерами. Экономического смысла в этом немного, по крайней мере сейчас – все уходит на взятки. Выгодней держать не ресторан, а забегаловку с паленым виски. Но Макс, мой партнер, с детства мечтал о своем ресторане – такой у него пунктик. Он из Монреаля, все его родственники в ресторанном бизнесе. Ну и мы с другим моим партнером решили – черт с ней, с прибылью, раз ему хочется.
На восьмой год сухого закона даже самым упертым его сторонникам стало ясно – с отказом от алкоголя в этой стране что-то не так. Во-первых, американцы будто назло стали больше пить, во-вторых, из-за дефицита стали пить всякую гадость. Бюджет лишился значительной части налоговых поступлений. Возникла могучая индустрия нелегального производства, транспортировки и продажи. Для миллионов еще недавно добропорядочных граждан нарушение закона стало рутиной, для сотен тысяч – профессией. Неслыханное возникающее из ничего богатство будоражило воображение, затягивая в водоворот все больше и больше бойцов. Бутлегеры сделались популярными персонажами. Дня не проходило, чтобы алкогольный рэкет не смаковали в новостях.
Журналист Чак Дэвенпорт пробежал написанное, кое-что вычеркнул, кое-где переставил слова местами, любил, чтобы текст был плотным, упругим – следовать литературной моде полезно не только в беллетристике, но и в репортажах из зала суда. Он сделал себе пометку – подчеркнуть, что после коррупционных скандалов в полиции, таможне, и береговой охране лишь скромные федеральные агенты с бухгалтерскими отчетами и арифмометрами удерживают последний рубеж обороны. Это станет сутью материала – когда все другие средства неэффективны, с преступностью можно бороться через обвинение в налоговых преступлениях. Крупные гангстеры научились скрывать пикантные детали своего промысла, но раз они зарабатывают, им рано или поздно предстоит тратить свои деньги. И вот тут-то их теперь можно отправлять за решетку. Одного за другим. Открывается перспектива – череда налоговых процессов, достойных внимания прессы, и все будет продолжаться еще годы и годы после отмены закона. А он на этом поле – лучший игрок.
И тоже, в каком-то смысле, бенефициар запрета.
В ближайшее время он еще и монетизирует это дело, помимо газетных гонораров. Заработает на книжке, которую заказал тот долговязый парень со шрамом – из издательского дома «Голуб и Компания – Лондон, Париж, Берлин». Самые характерные налоговые процессы глазами стороннего наблюдателя. Такую же работу, но с точки зрения юриста, он заказал и стажеру прокуратуры. Каждый напишет свое, а потом они сядут вместе и сведут оба материала в общую книгу.
Джек Лондон, кумир одесских мальчишек, давно скончался от передоза, но, как и встарь, искатели приключений отправлялись на север – выцарапывать сокровища из-под Великого Канадского щита. Там, куда они стремились, не было ни дорог, ни поселков с магазинами и складами, поэтому все, что нужно на сезон, приходилось тащить на себе. Старатели ждали, когда выпадет снег и зимние холода проморозят тундру, потом нагружали нарты, набивали заплечные вьюки и уходили в полярную ночь – бить шурфы, промывать породу, ковыряться пальцами в ледяной грязи, отыскивая самородок. Самое удивительное, большинство выживало и возвращалось назад, а каждому десятому даже удавалось найти что-то, оправдывая расходы и обеспечивая новый сезон. А некоторые открывали месторождение и становились миллионерами.
Авель об этом читал, пока сидел в лобби отеля в Квебеке, дожидаясь встречи с экспортерами. Экспортеры запаздывали. Авель никогда никого не ждал больше пятнадцати минут, но тут на глаза попалась статья о том, какую роль в геологоразведке может сыграть полярная авиация. Автор размашистыми мазками рисовал картину светлого будущего, оговаривая, правда, что некоторым препятствием может оказаться отсутствие денег на фрахт – большинство проспекторов[128] были небогатые люди. «Вот если бы банки, – читал Авель, – проявили готовность кредитовать авиазавоз под залог будущих прав на месторождение…» Тут подошли его экспортеры, и он погрузился в переговоры о поставках рома с карибских островов.
Вот как оно работало.
Канадский адвокат регистрировал корпорацию, несколько частных лиц выкупали акции за наличные, под залог этих средств банк кредитовал проспекторов, ведущих геологоразведку на севере. Проспекторы уступали за это доли в своих бизнесах, потом анонимные покупатели этих долей вносили наличные на счет, и больше их никто не видел. Так ведь и вправду бывает – купил и пропал. Компания продавала доли в далеких месторождениях, богатела, платила канадский десятипроцентный налог и выплачивала дивиденды своим акционерам в Штатах, где дивиденды налогом не облагаются.
Аналогичным образом действовали и компании к югу от границы – открывались счета, на них поступали деньги от продажи акций, акции переходили из рук в руки – часто с убытком – пока не оседали, наконец, у канадских акционеров. Потом компании привлекали инвестиции, вкладывали средства в разные активы, а после уплаты налогов на прибыль переводили дивиденды в Канаду. Там они тоже налогом не облагались.
Вот так оно и работало.
Колендорф сказал:
– Жалко, что нельзя это публиковать! Кейс достоин того, чтобы войти в учебники.
– Мне тоже жалко, – сказал Авель. – Но я рад, что вы все правильно понимаете. Потому что любая огласка будет кардинальным нарушением наших договоренностей.
Неожиданно объявился Мотя.
Написал, что подошла его очередь на визу, и вот не может ли Авель устроить письмо консулу в Данциг от какого-нибудь добропорядочного американца – насчет того, что собравшийся в Америку Мотя не имеет вредных привычек и связей с радикальными организациями, а наоборот, является большим приобретением для страны. По мнению местных евреев, такая рекомендация очень облегчает визовый процесс. Было непонятно, какое значение для консула может иметь мнение какого-то поца о Моте, но Авель сказал адвокату, чтобы тот все устроил. От себя послал триста долларов – пусть Мотя плывет не с голытьбой, а в нормальной каюте. Еще приложил список вопросов, на которые просил подготовить ответ перед отъездом – были у него разные идеи насчет европейских поставок.
Кстати, он совсем забыл, а тут вспомнил: если бабушка месила тесто на пирожки, можно было крутиться рядом и воровать маленькие кусочки. Даже вкус этого сырого теста припомнился несмотря на то, что прошло уже много лет, а он успел перепробовать столько всего, что сбился со счета.
Дела шли.
У него теперь были счета на бирже – для себя и для ребят. Он потихоньку собирал акции самолетных заводов – Дугласа, Кертисса-Райта, Фэйрчальда; брокер получил указание покупать, как только цена ныряет ниже средней за год. Пит присматривал за доставкой бухла, разъезжая между Платтсом и Огденом. Пинскер руководил лотереями. Раз в неделю они проверяли баланс, и Авель забирал свою долю прибыли. Через шерифа удалось выйти на людей в Демократической партии штата – нужно было обзаводиться политическими связями помимо Ротштейна. Вместе с Максом они вложились в перевозку скоропортящихся продуктов, еще один перспективный бизнес. Нужен был особый транспорт, они приобрели гараж, где серийные грузовики переделывали в морозильные фургоны. Оказалось, что так и бухло удобней развозить – среди ящиков с сосисками и охлажденной рыбой. Можно было расширяться и расширяться – Авель уговаривал дядю бросить службу и пойти в эту новую компанию управляющим. В общем все пока получалось. Даже Муська стала с ним опять разговаривать – в Принстоне у нее завелся парень, собравшийся делать карьеру на Уолл-стрит, и Авель через Ротштейна устроил его стажером в контору Бернарда Баруха[129], ценителя скаковых лошадок.
Дела шли.
Мотя добрался до Америки.
Авель рассчитывал, что его можно будет сразу пристроить к делу. Но возникла проблема – добравшись до Америки, Мотя расчувствовался и не хотел ни браться за работу, ни учиться английскому, ни даже просто смотреть по сторонам; хотел просто сидеть в своем углу, вспоминать, молиться и плакать.
Ну уж дудки!
Макс прислал из конторы пацана. Авель вспомнил, что сам же его когда-то нанимал, еще когда развозили бухло по клиентам. Берни Флинт его звали. С тех пор он везде успел поработать, попадал в переделки и вел себя достойно. Говорил по-русски, на идиш и по-итальянски немного, водил машину и был примерно тех же лет, что и младший Мотин сынишка, умерший в восемнадцатом году. Авель решил дать парню шанс.
Он спросил: «Берни, у тебя была бабушка?»
Берни сказал: «Конечно, Эй Джи, целых две. Почему вы спрашиваете?»
«Ну, было у тебя такое, что бабушка месит тесто на ругелах, а ты крутишься рядом, стараясь отщипнуть кусочек на пробу? Потому что есть в сыром тесте особый вкус… Понимаешь, о чем я?»
Берни сказал: «Конечно, Эй Джи. Сырое тесто, конечно. Мне бабушка сама давала пробовать. Только, знаете, это нечасто было, чтобы ругелах. Обычно просто пирог с капустой. Мы очень бедно жили, я же вам рассказывал».
И Авель оставил Мотю на Берни Флинта, а сам занялся другими делами.
Когда он вернулся проверить, оказалось, что Берни справился. В той степени, в какой это с Мотей было возможно.
Авель сказал:
«Мотя, соберись. Помнишь, ты в Минске мне что обещал? Что будешь слушаться. Так вот, соберись и слушай. Я хочу, чтобы здесь, в Америке, ты уже перестал жить прошлым, а начал жить будущим. Ради Цили и деток, да будет им земля пухом, ради папы и мамы, и всех твоих, кто не доехал до Америки – давай, перестань плакать и соберись. Пусть они сверху смотрят на тебя и радуются – как преуспел наш Мотя!
Видишь этот автомобиль, что я для тебя купил? Он стоит тысячу долларов. И такую же тысячу долларов стоит каждый день задержки, когда мы не дело делаем, а сидим и плачем. Я прошу тебя это понять, собраться и начать работать. Весь наш проект от тебя зависит.
Есть помещение с оборудованием, Берни тебя отвезет. Там две канистры чистого спирта, несколько бутылок джина, коньяка и виски в качестве образцов. Твоя задача превратить этот спирт во что-то, максимально похожее на джин, коньяк и виски. Помнишь, как папа твой делал настойки в Могилеве, а я развозил? Ну вот таким же манером. Ты осмотрись и составь список всего, что требуется. Нужен четкий рецепт и технология, чтобы выпускать по меньшей мере двадцать тысяч литров в месяц.
Берни будет тебя возить, выполнять твои поручения и учить английскому. Если ты хочешь пойти в синагогу, он пойдет с тобой в синагогу и всем представит. Но не привязывайся к синагоге до того, как мы решим, где тебе лучше жить. Этот район называется Челси, тут много евреев, но и другие люди живут. Я бы не хотел, чтобы ты, как в Данциге, только в еврейской среде замыкался. Пока поживешь в доме у дяди Давида, в моей квартире на первом этаже, там с улицы отдельный вход. Захочешь с ними общаться – пожалуйста, позвони и поднимись, не захочешь – никто тебя не побеспокоит. Берни будет всегда при тебе первое время, в квартире есть запасная спальня. Он тебе и город покажет, а потом мы вместе съездим на север, в Огденбург, где у нас производство – посмотришь, вдруг тебе захочется не в Нью-Йорке, а в Огдене жить. Городишко маленький, уютный, природа, река, все такое. Будешь на рыбалку ходить, травки лечебные собирать, делать зельтерскую, если захочешь. Там и еврейская община есть, и даже мэр у них еврей, мистер Франк. Поэтому давай, собирайся».
И вот он стоял и смотрел, как подходит пароход.
«Ганзейская звезда», десять тысяч регистровых тонн, прямиком из Гамбурга.
Там в трюме для него двадцать пять палет по шесть бочек, в каждой бочке двести литров чистейшего питьевого спирта. На бочках надпись: «Ацетиленовый компаунд – крайне токсично, взрывоопасно». В горловинах под пробками металлические трубки-вкладыши с кашицей из угольной крошки и ацетона – если кто полезет проверять, – пожалуйста, берите пробы, нюхайте на здоровье. После того, как поработает волшебник Мотя, из этого спирта получится семьдесят тысяч литров виски, бренди и джина. Такого, что при дегустации даже знатоки примут самоделку за продукт высокого качества.
Вот так оно и должно работать.
К годовщине приезда в Америку он себе сделал подарок – личный спортивный самолет, экспериментальную модель Питкерна – Ларсена[130]. Не товар возить, а для удовольствия. У Говарда Хьюза был такой же самолет. И у Пита Дюпона. Теперь и у него будет.
А пацаны подарили артиллерийский люгер шведского производства – роскошный. С длинным стволом и дисковым магазином на тридцать два патрона. Редкая вещь!
И многие люди со стороны уже обращались к нему «Эй Джи», как к Ротштейну.
Эй Джи Бастер.
В общем, дела шли, все нормально было.
И вот он однажды проснулся, а вокруг кровати поток – течет, обтекает, струится, бугрится мокрыми крысиными спинками, морщится, как река на ветру, как оползень, съезжающий по склону, как колонна красных, наступающих на Варшаву.
Будто он летит и смотрит с высоты.
Яков возвращался в Союз на пару недель – доложить о выполнении задания и скорей назад в Палестину, ждать сигнала к Мировой революции. Но в Москве оказалось, что теперь центральной задачей является не восстание против британского империализма, а очищение партии и укрепление тылов, поскольку без крепкого тыла нельзя организовать оборону в условиях капиталистического окружения. Берзин внимательно выслушал, одобрил, похвалил, но дал ясно понять – до Мировой революции в ближайшее время руки не дойдут. Как сказал товарищ Сталин, сначала надо покончить с гнуснейшими вылазками оппозиции и очистить ряды. Капиталисты угрожают нам интервенцией, а оппозиционеры – расколом, это создает единый фронт от Чемберлена до Троцкого – вот что сказал товарищ Сталин.
Впрочем, Берзин обещал передать его отчет на самый верх. Не исключено, что там захотят еще выслушать лично. Возможно, и палестинская тема не окончательно закрыта.
Ну да, возможно. Не исключено. А пока – сиди, Яшка, перебирай бумажки!
И тут, как назло, началось – в разведке провал за провалом.
В Праге и в Варшаве, в Швейцарии и Литве, на турецко-иракской границе. Опперпут-Стауниц[131] сбежал, выдав все, разоблачил операцию «Трест» как чекистскую провокацию. Гоминьдан устроил налет на дипмиссию СССР, захватил все секретные бумаги. Во Франции тоже накрыли разведсеть, устроили шпионский скандал. И как кулаком под дых – обыск в компании «Аркос», Британский лев рвет дипотношения с Москвой. Враги сжимали кольцо. ЦК выпустил обращение, предупредив об угрозе империалистического вторжения.
Понятно, что стало не до него.
А ведь он успел больше, чем пустомели из Коминтерна со Съезда народов Востока.
Год назад Берзин ясно сказал:
«За всеми угрозами стоит Британская империя – авангард мирового империализма. Разрушая Британскую империю, мы не только освобождаем народы от политического и экономического рабства, но и снижаем военную угрозу для нашей страны. Твоей задачей является удар по наиболее тонкому месту – в Палестине. Сама она никому не интересна, но это запал, загорится там, загорится и в Египте, и в Индии, и дальше по всей географии. Пусть они тушат, меньше сил останется на угрозы в наш адрес».
Такая вот линия руководства.
Яков думал, если поджечь, то как? И сообразил. Товарищи, работавшие до него, слишком беспокоились о сплочении народов на базе классовой борьбы – вот у них и не получалось. Когда между арабами и евреями так искрит, и когда одной искры довольно, чтобы заполыхало, не надо им рассказывать про диктатуру пролетариата. Тут умничать – только портить. Надо их просто стравить, да так, чтобы до крови дошло, чтобы англичанам уже в сторонке не отсидеться. Империалисты введут жесткие меры, встретят сопротивление, ответят репрессиями, те вызовут еще большее противодействие – со взрывами, поджогами и стрельбой. Так и втянутся в партизанскую войну без конца и без края. Дальше лишь подбрасывай трупики-дровишки то с одной стороны, то с другой, вот дело и сделано – получат они костер, который уже никогда не загасить. Всего и делов: найти подходящих людей, дать им в руки оружие и чуть-чуть подтолкнуть – дальше они уже сами.
От контактов с компартией отказался сразу, там вместо реальной борьбы московские кураторы только и делали, что мирили арабских коммунистов с еврейскими. Агентуру и разведработу оставил резидентуре ИНО. А сам разыскал одесских пацанов: Ицика Гольдфарба, Оську и Авика Зильберга, ставшего командиром Хаганы в Иерусалиме. Ну естественно про брилльянты расспрашивали, что тогда случилось, куда они с братом пропали. Но он им объяснил про арест, генерала Орлова и белую контрразведку – какие уж тут бриллианты, не успели расстрелять, еле выскочил, спасли вошедшие в город котовцы. Дыню помните? Ну вот. Убили Дыню на Польском фонте. А его завертело так, что не до сионистских проектов. Хотя самой идее он по-прежнему сочувствует, готов помогать, тем более что и цели у них совпадают.
Ну и так далее.
Времени много прошло, и жизнь у всех сложилась по-разному, а в подпольной работе общее боевое прошлое – большое дело. Помнишь нашу баррикаду, как на льду лежали, от гайдамаков отстреливались? А налет на кассу Гельцера? А тебя, Ицик, как в задницу подстрелили? Ну что ты гонишь, босявка, – в ногу, а не в задницу! Ну, допустим, в ногу. Ладно, хватит травить, истории вспоминать. Сейчас главное что? Англичанам пистон вставить. Раздуем мировой пожар, откроем Эрец Исраэль для всемирной алии, а там поговорим и о братстве освобожденных народов.
Оружие везли на Кипр, перегружали в пиндосский баркас, прятали под слани в резиновых мешках, сверху ящики с рыбой – к приходу в какой-нибудь маленький рыбацкий порт между Яффо и Хайфой она как раз начинала пованивать – дураков нет нюхать, копаясь в поисках контрабанды. Кстати, англичане к пиндосам и докапывались меньше, чем к туркам или евреям, их рыбацкие кораблики ползали по всему восточному средиземноморью, как рачки-бокоплавы по пляжу.
За один рейс удавалось доставить два десятка карабинов или пару пулеметов с запасом патронов, миномет и ящик гранат – самое трудное, чтобы оружие примерно поровну попадало и к тем, и к этим. И чтобы те и эти раньше времени не начинали стрелять. А дальше просто: будет сигнал из Центра – арабы нападут на еврейские поселения, обстреляют, попортят колодцы, что-нибудь взорвут. Еврейская самооборона ответит, зачистит от арабов несколько деревень. Англичане кого-нибудь арестуют и выставят посты на дорогах. Такие посты гранатами закидать – милое дело. Тут уж им придется применять войска, запрашивать подкрепления. А две подготовленные боевые группы захватят по кораблю на севере и на юге, заведут в канал, развернут в раскоряку, и затопят на фарватере, блокируя основную имперскую коммуникацию. Ни грузов оперативно доставить, ни войск. Когда колонизаторы подтянут саперов, их обстреляют с берега из минометов. И пошло-поехало, заполыхало от Индии до Ирландии, затопило освободительной волной революций. И все планы фактически на одной его работе держались, весь Коммунистический интернационал!
И вот из-за чьих-то дурацких провалов эту работу приказано остановить. А ведь без него боевые группы пойдут вразнос, арабские особенно. Все потом придется отстраивать заново.
Но Разведупр трясло, в ЦК гневались, Берзину с Бортновским[132] приходилось несладко. Шли разговоры о том, чтобы вообще заморозить деятельность заграничных агентур или передать всю разведку в ОГПУ, под начало Трилиссера. Диверсионная сеть в Палестине оказалась никому не нужна, хотя с точки зрения Якова, застрявшего из-за этого в Москве, тут бы и поджечь, устроить восстание, жахнуть по Суэцкому каналу. Но у начальства на этот счет было другое мнение. И поэтому он сидел в «Шоколадном домике» у Берзина, перебирал бумажки и давил мух со скуки.
Она высвободила руки из-под одеяла, закинула их за голову, уперлась ступнями, потянулась, выгибая спину, певуче зевнула и раскрыла глаза. Длинные солнечные лучи с вертящимися пылинками простреливали сквозь ставни, втыкаясь в татарский коврик на полу. Запрокинув голову и прищурив веки, она продолжала лежать, тихонько шевеля пальцами, думая о том, какое счастье немножко с утра полениться, несмотря на то что дел невпроворот.
В двенадцать за ней заедет Алеша, они поедут в ЗАГС, их зарегистрируют, она получит справку с новой фамилией, с ней в институт, там переделают диплом, и вот она станет уже не доктор Гуревич, а доктор Знаменская. Потом они поедут к Кантерам, дяде Исаю и Миле с Анечкой, где в последний раз все соберутся – отпраздновать окончание старой и начало новой жизни, потом, хи-хи, будет брачная ночь, а наутро пришлют бричку из Губсанупра, и они отправятся в свадебное путешествие – в калмыцкую степь на трахому – доктор Знаменский с доктором Знаменской.
«Да что же это я лежу, как корова», – сказала она себе.
Надо было вскакивать, бежать, торопиться жить эту новую великолепную жизнь.
Ривка сбросила одеяло и распахнула ставни. Из сада выплеснулся головокружительно сладкий цветочный дух. Облака плыли в небе, как пенки от варенья. После весенних небывало обильных дождей выжженная солнцем пыльная желтая Астрахань расцвела и зазеленела. Через пару недель жара возьмет свое и все пожухнет, но пока можно было ходить босиком по одуванчикам, густо выросшим вдоль забора, и смотреть, как белые перышки прилипают к мокрым от росы лодыжкам.
Ривка подобрала тяжелые рыжие волосы на затылке, увязала в узел, заколола булавкой, набросила на плечи халат и пошла.
Начинался новый необъятный беспокойный день.
Зевая, ленясь, наслаждаясь, она долго и тщательно умывалась, водила влажной тряпкой по спине и плечам, роняя в таз звонкие капли, расчесывала и перезакалывала волосы перед зеркалом. Потом разожгла керогаз и разбила яйцо, уронив в сковородку скорлупу. Скорлупа раскрошилась, она ногтем подцепила что смогла, махнула рукой на оставшиеся крошки, отрезала хлеба и села к столу.
За завтраком открыла местную газету.
В финансовом аппарате Астрахани в угоду частникам орудовали двадцать пять вредителей во главе с председателем налоговой комиссии Адамовым и заведующим губторготделом Нанковым. Их преступные действия привели к дезорганизации потребительского рынка, поскольку обвиняемые предоставляли рыбным и икорным промышленникам право увеличенного вылова рыбы-сырца. Мало того, они сознательно снижали налогообложение частных предприятий, за взятки разрешая отсрочки платежей. В результате этих преступных действий недопоступление налогов от частных предприятий выразилось в сумме 5 500 000 рублей.
«Вот еще напасть», – подумала она, налив себе чашечку чая. Хорошо, что к ним с Алешей все эти нэпманские дела не имеют отношения. Но вот Кантеров с их рыбным промыслом процесс затрагивал напрямую – упрямый старик не желал прекращать дело, несмотря на то что его детям, заканчивающим медицинский, оно было совершенно ни к чему. Теперь в городе шли аресты, накануне взяли кузена Гельмана и того бухгалтера из конторы, что носил взятки, но Кантеры решили, что праздновать будут все равно их свадьбу с Алешей и вузовские дипломы – Анютин и Милин.
Что за образцовая советская семья у них с Алешей получится – муж попович, жена из купцов! Брат Соломон не зря сбежал от них в Баку, хирургом Каспийской флотилии. Теперь, если верить газетам, даже балыки надо солить с опаской. Все они в доле, потому что свидетельство преступления – копченый балык, подаренный стариком Кантером, вон он, у них в кладовке висит. От огромной белужины больше ее роста. Жиром сочится, и пол под ним жирный. Каждый день все от него отрезают по куску, а он никак не кончается. Но деваться некуда, если б не тот балык, с ее бесхозяйственностью было бы непонятно, чем питаться самой и чем кормить мужа.
«Во-первых, – орал Блюмкин, – убивать врага, устранять угрозу – это не только наслаждение, произрастающее из эволюции, это акт экзистенции, торжество победительного мужского начала! Что касается до убить того, кто не сопротивляется – то это просто приятно. В нас просыпается инстинкт – все живое должно убивать, чтобы жить. Кто хочет убедиться своими глазами, могу в следующий раз взять с собой – посмотреть, как исполняют, приглашаю! Когда входишь в подвал и видишь перед собой эти голые живые человеческие туши, которые сейчас должны на твоих глазах превратиться в мертвое парное мясо, ощущаешь их запах, их трепет – тоненькая корочка цивилизованного существа, наросшая на тебя поверх звериной сущности, слетает и освобождает чакры… Вообще, когда мы к чертовой матери взорвем этот старый мир, надо будет в новый пускать только тех, кто отведал крови. Вот тогда новый раскрепощенный человек выведется сам собой!»
В большой комнате особняка, где собрались на фуршет почти тридцать человек, шумно, натоплено, пьяно и страшно накурено. Романтика. Красный салон. Гостей специально собирают на Блюмкина.
– А вы, краском, вы почему молчите? – спросила хозяйка, щекоча его ухо локонами и горячим дыханьем. – Расскажите мне что-нибудь тихонько.
– Его не перекричишь.
– И не надо. Вы рассказывайте, я пойму.
– Да что ж вам рассказать?
– Ну расскажите, что означают эти три палочки у вас на рукаве?
– Это не палочки, а шпалы. При царизме были звезды на погонах, а в Красной армии шпалы. Странно, что вы этого не считаете нужным узнать. Вы притворяетесь, наверно.
– О, как же он проницателен, а не только хорош собой, этот молоденький полковой комиссар!
– Вот видите, вы притворяетесь. Зачем?
– Ах, ну не знаю… Мне надоело все это. Вообще военная форма без орденов выглядит как-то глупо. Вот у Блюмочки орденов целых три. А у вас почему-то нет, вы там скажите у себя, чтобы вам тоже дали.
– Вынужден вас разочаровать, у него это не ордена, а значочки. Какая-то монгольская мишура.
– Ну-у-у, товарищ комиссар. Это я вас поддразнивала, если хотите знать. И этот хвастун Блюмкин, он так всегда кричит. Знаете, я сейчас прогоню всех, а вы останьтесь. Блюмочка сказал, вы были в Палестине. Вот, расскажите мне о Палестине. Раз уж папа с мамой назвали меня Суламифь, я должна хоть что – нибудь об этом знать.
– О Палестине скучно рассказывать. Ничего там интересного нет – сплошной восточный базар. Я слышал, ваш муж сейчас магистраль в Туркестане строит. Вот у него там гораздо интереснее.
– Ах, ну не про Палестину, про что-нибудь другое расскажите. Я заметила, вы мои ноги рассматриваете, нравится вам?
Она вытянула одну ногу, поводила ступней в лакированной туфельке.
– Сейчас я всех прогоню, а вы останетесь. Можете здесь вообще пожить, если хотите.
– Ну да, – сказал Яков, – а потом неожиданно вернется ваш легендарный муж и меня пристрелит.
– Ой, а вы, оказывается, трусишка, товарищ краском. Интересно, ваше начальство в Разведупре знает, что вы трусишка?
– А я из Разведупра ухожу, – сказал Яков и вдруг осознал, что это правда – да, он уходит. – Перевожусь в другое ведомство, под крыло вот к этому крикуну.
Блюмкин, несмотря на дым, толкотню и всеобщий ор, заметил, что про него говорят с хозяйкой салона, набычился, но тут же расслабился и махнул рукой, засмеялся.
Крикун, хвастун, а внимательный.
Это пару недель как случилось.
Блюмкин сам же и растрепал, что придумал выдающийся план – как без ущерба для бюджета обеспечить валютой расширение агентурной сети ГПУ. Выдающийся план, слышишь, Яков! Никто такого не мог сообразить до Блюмкина! Знаешь, сколько стоят еврейские книги и рукописи? Тысячи. А сколько у нас еще осталось синагог в Республике? Ну вот, перемножь одно на другое. Изымаем здесь, продаем там. Гребем валюту лопатой. И имеем дополнительный навар от размещения резидентур под видом торговых точек. Гениально, да?
Яков к тому времени уже все штаны просидел на конторской работе. В такой ситуации любая идея давала шанс. Блюмкин, конечно, был не подарок, да и к Трилиссеру от Берзина не хотелось уходить, но там можно было, как в картах, пересдать и попробовать сыграть по новой.
– Слушай, Живой, а ведь тебе одному не управиться, – сказал Яков. – Тебе помощник нужен. Надежный человек, оперативник, на которого ты мог бы положиться. И чтобы с опытом по части еврейских ценностей. Понимаешь, вот это все: «Сион будет искуплен правосудием» и «Лучше мне быть среди взыскивающих, чем среди раздающих». А у меня опыт есть. Мы с братом в Одессе на Палестину с буржуазии миллион стрясли.
– Да? И где оно все теперь?
– Про Лафара знаешь? Отдали ему на нужды революции.
– Без квитанции?
– Без квитанции, извини. Так получилось.
– Мишугинер[133]! Слушай, Янкель, ты хороший парень и все такое… я даже помню, как мы с тобой в Одессе ту девочку пьяненькую на двоих отодрали, но, слушай, у меня таких, как ты, полреспублики. С какой стати я именно тебя должен ставить на перспективное направление? – А потому что я знаю, где самое ценное взять, а ты нет, – сказал Яков, доставая молескиновый блокнот, специально припасенный к разговору. – Тут вот данные обо всех их сокровищах, от Умани до Проскурова – что именно, где схоронено, кому отдано на хранение. Забрал у цадика одного во время Польской кампании. У этих из местечек, знаешь, опыт какой насчет запрятать? Посылай хоть тысячу чекистов – без меня они хрен что найдут. Поговори с Трилиссером. Менжинский меня и так лично знает, а Берзину сейчас не до того, перевод к вам оформит в два счета.
Утомляло, конечно, что Искра говорила так много, так стремительно и кипуче, с изобилием лозунгов, тезисов и цитат, отчего он быстро терял нить разговора, воспринимая ее голос, как репродуктор, одним сплошным бу-бу-бу. Что, впрочем, не портило впечатления от нежно-оливковой кожи, тяжелых грудей, припухлого рта, ярчайших глаз, влажного кудрявого пушка на затылке – всей этой восточной недолговечной восковой спелости, которой он, казалось бы, нагляделся достаточно в Одессе, Стамбуле и Хайфе, давно считая, что для него привлекателен совсем иной женский тип – спортивный, нордический, холодноватый. Но вот, оказалось, что нет, какой уж тут холодноватый, самый восток и есть.
Суламифь – так ее мама с папой назвали. Несовременно. Муж – старый большевик, замнаркома – звал ее Сулико, а в постели Сулечкой. Противно.
Но вот с ним она была Искрой, и так же статьи подписывала в журнале «На литературном посту» – Искра, вот это главное. Искра Зарецкая-Санадзе. Замнаркома вечно где-то пропадал, и Яков, раз такое дело, поселился временно у нее. Там еще и дача была в Серебряном бору, помимо городской квартиры. Веранда, разговоры, самовар, запах флоксов и душистого горошка. Все равно из общежития комсостава ему пришлось съехать, а обращаться к новому начальству насчет квартиры пока не хотелось.
Тем более, что твердо был обещан Стамбул.
Живой сказал, заканчивай с первой партией и давай, отправляй все в вализах по линии Наркоминдела. Ну, если так, он может и сам сопроводить, с удостоверением дипкурьера. А то по линии Наркоминдела отправишь, и ходи потом, доказывай, где ты полезней – в Москве или все же в Стамбуле.
– Янечек, знаешь, что я нашла? Вчера решила, что надо тут генеральную уборку сделать, кое-что переставить, кое-что выкинуть, чтобы больше воздуха было, ну и стала все двигать, мне Клавочка помогала, мы двинули тот тяжелый комод в коридоре рядом с кабинетом, а у него ножка, что ли, подломилась, и он как грохнется! Ну в общем там под ним дощечка снизу вывалилась, и я нашла тайник. Это, я думаю, Шота устроил. Надо что-то с этим делать, Яш.
– А что там? Что ты нашла?
– Там… Вон, я на столе разложила, сам посмотри.
Он посмотрел. Так, ничего особенного. Ничего ненормального, у половины нынешних борцов за генеральную линию должно быть что-то подобное из прошлого, когда генеральная линия еще не была такой генеральной. Вот хранить, а тем более прятать – ну это, конечно, для члена ЦК и замнаркома не комильфо. Впрочем, спрятал товарищ Шота все довольно надежно, в случае обыска никаким лубянским мордоворотам не придет в голову двигать тяжелую мебель и вскрывать пол. Если бы не Искра со своим дурацким рвением, так бы и лежало до полной победы перманентной революции.
– Мы ведь об этом должны заявить? – спросила она, прижимаясь к спине мягкой грудью и обхватывая его за талию. Он чувствовал, как сквозь тонкую ткань гимнастерки жар ее тела перетекает в его тело, вызывая ответный жар.
– Это ведь политическое дело, да, Янечек? Он скрывает от партии… – Пальцы ее наконец справились с застежкой и пробрались в трусы. – Я с утра думала, как лучше сделать заявление? Позвонить? Или зайти самой? И куда, в горком или в органы?
– А где твоя Клавочка? – спросил он.
– Я ее отправила в городскую квартиру.
– Ну так и не волнуйся, как лучше заявить, – сказал Яков, – уже все заявлено.
– Нет, ты что, Клавочка сама – никогда!
– Ну да, – сказал он, – конечно. Вытри руки, садись за машинку и пиши. Три экземпляра. В наркомат, копии в ОГПУ и в МГК партии. Довожу до вашего сведения, что мною, такой-то, совместно с домработницей такой-то, во время генеральной уборки дачи был обнаружен тайник с ценностями и антисоветской литературой. Все, больше ничего не пиши. Да, добавь – прошу ваших дальнейших указаний. Все, подписывай, закрывай здесь и едем. Я тебя довезу. Может, Клавочка твоя в райотделе застряла, они там сначала бумаги будут писать, не сразу среагируют, тогда ты успеешь раньше. Давай же, Искра, не стой столбом, шевелись!
– Яш?
– Что Яш?
– А ты не можешь им сам заявить?
– Даже не думай!
– Ну почему, Яш? Это ж все твои коллеги, товарищи. Ты разве им не можешь объяснить, что Шота Андреевич – старый член партии, делегат первых партийных съездов, был в ссылке с самим товарищем Сталиным – он просто не может замышлять ничего такого. Ну, хранил и хранил. Знаешь, как девушки хранят что-то о первом свидании.
– Искра, не копайся, у нас каждая минута на счету. И пойми – я не буду доносить на человека, с женой которого у меня отношения. Усвой это, как манифест РАППа. Так что уж ты дальше сама, пожалуйста.
Нужно было отдать конверт, и Авель попросил притормозить на углу Пятьдесят второй и Бродвея, дальше пошел пешком. Был вечер, весь день шел дождь, судя по лужам и мокрым тротуарам, но к вечеру перестал, только воздух был еще насыщен водяной пылью, тут же осевшей капельками на лице. Как всегда тут сияли и перемигивались огни, сверкали витрины, из дверей выбрасывало обрывки музыки, текла в обе стороны нарядная театральная толпа, и Авель, в своих рабочих ботинках и летной куртке поверх свитера, ловил на себе недоуменные взгляды.
Ротштейн сказал подъехать в «Линди’з», там делали лучшие чизкейки в городе, и, прежде чем подойти к столику, Авель попросил сделать ему один навынос.
Большой босс сидел с каким-то мужиком в вечернем костюме и Дэймоном Раньоном[134], писакой, что-то обсуждал на повышенных тонах. Авель отошел к барной стойке, спросил у Эйба Шера воды со льдом и апельсиновым соком. Шер был грамотный бармен, если его и удивляло пренебрежение алкоголем, он этого никак не показывал, тем более, когда за воду платили, как за хороший виски. У стойки было не протолкнуться. Минимум половина клиентов торчала лицом к залу, похоже, причалив сюда не ради выпивки, а чтобы скоротать время, пока им не сделают знак подойти. Зал тоже был полон, бродвейские обитатели пользовались рестораном как клубом. Ротштейн проводил здесь деловые встречи чаще, чем в своем офисе на углу Сорок пятой и Пятьдесят седьмой. Вряд ли это радовало владельцев, но ни Лео Линдерман, ни его жена Клара не были настолько неосмотрительны, чтобы пытаться отвадить Туза от своего заведения.
Авель, кстати, еще с Одессы не понимал этой гангстерской привычки – вести дела не за конторским, а за ресторанным столом. Но, как и Линдерманов, его никто не спрашивал.
Наконец Ротштейн разобрался с писакой и дал знак подойти. Взял конверт, бегло взглянул, и отдал мужику в смокинге.
– Вот, Верни, здесь десять штук, передай это Макманусу в счет долга. А то он задолбал своими звонками. И для протокола еще раз повторю то же, что сказал Дэймону: подстава это была, подстава! Но я всегда платил и сейчас заплачу, из принципа. Что касается просрочки, или как это называют… пойми, деньги были, деньги будут, но вот сейчас их временно нет. Выборы через несколько дней, со мной расплатятся, и я рассчитаюсь. Да, познакомься, это Авель, пилот. Он не обижается, когда ребята зовут его Бастер. Авель, это мистер Угер.
Они пожали друг другу руки, Угер сунул пухлый конверт в карман и ушел. Авель не сомневался, что, выйдя из зала, он проверит, не испачкалась ли ладонь машинным маслом.
Ротштейн сказал:
– Знаешь, дружок, а у меня для тебя подарок.
Достал граммофонный диск в порыжелом конверте, положил на стол. Авель прочитал: «Ария Амнерис, Дж. Верди “Аида”». Он сразу не понял, что это. «Исп. арт. Одесской оперы Ида Арнольди». Странно было… как в перевернутый бинокль заглянуть.
– Давно знаком с одним лошадником, – сказал Ротштейн, – а разговорились и оказалось, он собирает пластинки с оперными партиями. Я тут же о тебе подумал. Спросил, не встречал ли… фамилию-то просто запомнить – Арнольд и Арнольди. А он: «Ну как же, как же… известное имя» – представляешь себе? Еле уговорил для тебя отдать. И знаешь, я дома послушал. Думал, ты немного привираешь насчет семьи – иммигрантам свойственно приукрашивать, но вот послушал, действительно, прекрасный голос.
– Был, – сказал Авель.
– В каком смысле?
– Голос был.
– А, ну да. Что ж тут поделаешь, Авель? Я очень сожалею. Но слушай, мы все не вечны. Пусть у тебя по крайней мере будет что-то вроде памятника. Ну, где твое спасибо?
– О, конечно, я очень благодарен. Спасибо, Арнольд.
– Я рад, правда рад. Вообще, хочу сказать, ты добился сногсшибательных успехов. Горжусь тобой. А у меня, знаешь, черная полоса. Как летом началось, так и тянется. Одно за другим, одно за другим, я все время в пролете. Все, что приходит, тут же в счет долгов и расходится. Я себя уже решетом каким-то чувствую. Решетом под проливным дождем.
– Арнольд, – сказал Авель.
Он только что отдал десять тысяч, месячный взнос – просто так, в знак уважения. Даже на Манхэттене приличные люди живут на такие деньги год, с выездом и прислугой.
– Арнольд, если я могу помочь… Просто скажите, сколько надо.
– Мальчик, спасибо, но ты не представляешь себе… Дело не в долгах, хотя у меня только первоочередных на полмиллиона. Дело в принципе. Деньги – тьфу, вот выборы на днях, я все отыграю. Там экспресс – ставка на пару – президент и губернатор штата. Очевидно, будут Гувер и Оттингер, хотя мне больше нравится Смит, да и выплата на него выше. Но главное, выигрыш обеспечен, сто процентов, только все опять уйдет за долги. Потому что пришлось занимать, чтобы поставить. Представь, это мне-то! В городе, где всякая собака знает, кто такой Ротштейн и сколько он стоит. Но вот такая полоса. И я тебе скажу – пора это все поломать, так дальше не может продолжаться. Старое правило: пока ставишь не свои, фарта не будет.
– Арнольд, пятисот тысяч у меня нет, но я могу к послезавтра собрать сотню, вы хотя бы часть отдадите. Подвезу прямо сюда.
– Я очень ценю, мальчик. Ценю твое предложение, правда. Но сотня – это как вода в песок. Если ты действительно хочешь помочь… в общем, есть другой вариант, можно разом решить все проблемы. Но я даже и не знаю, как сказать.
– Да просто скажите.
– Понимаешь, должна прийти посылка с Кубы. Двести фунтов порошка, почти миллион баксов. Если везти по обычным каналам, моя доля – двадцать процентов, и не сразу, а потом. А вот если бы ты самолетом, туда и обратно, вот это бы решило все проблемы. Я знаю, у тебя негативное отношение к этой теме, я всегда относился с уважением. Но сейчас… вот один единственный раз, Авель. Пару дней, и я чист. И буду тебе опять по гроб жизни обязан.
Кажется, трех лет не прошло, как он с грузом для Ротштейна навернулся в Йонкерсе. И если бы не Пит, получил бы лет пять за бутлегерство. Он тогда твердо решил больше не подставляться. Бабушка говорила, если можешь завести собаку, не надо лаять самому. И вот надо же опять, когда у него все налажено, когда миллион вложен в разные предприятия, а другой миллион крутится на бирже, он лично, как последний босяк, летит с криминальным грузом для этого поца. Просто так, в знак признательности, потому что было неловко отказать. И теперь рискует уже не пятью, а минимум десятью годами. Смешно! Если сейчас его заметут, будет возможность еще десять лет смеяться хоть каждый день. Сам виноват, не на кого пенять. Разве он не знал, что Ротштейн манипулятор и сволочь? Знал. Никогда не имел никаких иллюзий. Но вот взял и подставился, дал себя поиметь. Расслабился что-то в последнее время.
Он сел в Бакуранао, в двадцати милях от Гаваны, там, где речка вливается в море. Как ему объяснили, за лето дожди размывают песчаный бар, а северный ветер запирает проход в бухту, поэтому вода всегда гладкая, только чуть морщинистая от ряби. Место тихое. Прежде был портовый городок, куда заходили шхуны за песком и фруктами, но потом его разрушило ураганом – не тем, что прошел полтора месяца назад, а предыдущим, двадцать шестого года. Теперь здесь стоял лишь один дом, сложенный из обломков хижин. Рядом под навесом прятались от солнца автомобили: маленький шевроле, длинный открытый «паккард» и полуторный «форд» с цистерной. Предусмотрительно. Но Куба славилась дрянным бензином, не стоило рисковать с дозаправкой – топлива должно было хватить в оба конца. На малых оборотах он подрулил к заброшенной пристани, готовый разворачиваться и взлетать, если что не так. Но все было так – его встречали двое с причальными концами и кранцами, и, когда он аккуратно подвел машину, один из кубинцев, улыбаясь от уха до уха, ловко ухватил за крыло и накинул на стойку швартов.
Двигатель перестал стрелять, выхлоп рассеялся, Авель почувствовал запах йода, разложения от водорослей, намытых прибоем. И тяжелый гнет тропического солнца. В комбинезоне сразу сделалось потно, неудобно и жарко. Он расстегнул ремни и стал вылезать. Кубинец ухватил его за талию, как девку на танцах, и он спрыгнул на доски причала, привычно удивившись тому, что все на земле качается после полета.
Кроме двоих кубинцев, встречавших на пристани, вокруг никого не было видно. Наверх вела дорожка из плит, небрежно брошенных на песок. Дойдя до последней, он на секунду задержался, еще раз поглядел по сторонам, ничего подозрительного не заметил, кивнул сопровождающему кубинцу и вошел в дом.
После яркого солнца внутри показалось темно. Пахло сигарами и ромом – как в криминальных романах. Сейчас из алькова появится знойная креолка, распахнет пеньюар и скажет: «Я угораю, возьми меня всю!» А когда он расслабится, ворвутся громилы с пулеметами и пойдет заваруха.
Но в комнате его ждала не красотка, а щеголеватый китаец в белом костюме, с сигарой во рту и в сдвинутой на затылок соломенной панаме – из тех, что по двадцать пять долларов за штуку.
– Это мистер Синг, – сказал кубинец.
Он тихо прикрыл за собой дверь и встал у порога. Авель отметил, что кроме мистера Синга в комнате никого нет, только несколько плетеных кресел и обеденный стол, но сзади в стене есть тяжелая дубовая дверь, из-под которой тянет другим дымом, не таким ароматным.
– Очень приятно, здравствуйте, как поживаете? – сказал мистер Синг. – Вы есть мистер Бастер, да? Как был полет, мистер Бастер?
– Благодарю вас, очень хорошо.
Он в жизни не видел такого лощеного китайца. Правда он не очень-то много других видел, если честно. Но этот мистер Синг производил впечатление. Одна панама чего стоит!
– Не пить ли чуть-чуть рома, мистер Бастер? – спросил мистер Синг. – Или, может быть, чуть-чуть кофе?
– За компанию можно, благодарю вас.
– Благодарю вас, – повторил за ним мистер Синг и быстро сказал что-то по – испански. Дверь открылась, вошел еще один кубинец с кофейником и чашками на маленьком оловянном подносе, поставил на стол, налил. За ним другой кубинец – с рюмками и початой бутылкой. Интересно, сколько их там?
– Пожалуйста, мистер Бастер. Кофе, ром. Спасибо. Вам нравится Куба?
– Да, благодарю вас.
Они продолжали стоять. Постоять было даже неплохо, после трех-то часов полета. Но как-то необычно. Авель не знал, может у китайцев так принято. Он взял чашку, сделал маленький глоток. Кофе был очень крепкий, горячий, густой и сладкий. Давно он не пробовал такого. Странно, что мистер Синг, при всем своем китайском радушии, сам не пьет и не предлагает сесть. Авель поставил чашку и спросил:
– Ваши боссы должны были получить аванс и сообщить вам, что я могу забирать. Так?
– Нет, – сказал мистер Синг, – не так.
– Что не так?
– Босс не так. Нет босс, есть
–
–
– А… партнеры?
–
– Ну так и в чем проблема? Вы им звонили? Они вам звонили? Я могу забирать?
– Нет проблема. Звонили. Не сюда, Гавана, да. Твоя может забирать.
Синг сделал жест рукой. Стоящий сзади кубинец, тот, что был на причале, обошел стол и открыл дверь. Авель заглянул в заднюю комнату. Там стояли козлы, а на них два туго набитых резиновых мешка, привязанных к пузатым спасательным плотикам из капки.
– А это еще зачем? – спросил Авель. Тюки в таком виде не поместились бы в кокпит.
– Вы тонуть, они плавать, – пояснил со своего места китаец. – Можно вытащить.
– Я не собираюсь тонуть. Это почтовый самолет, в нем кокпит маленький, они не войдут.
– Привязать к поплавкам, – сказал мистер Синг. – Моя советовалась. Самолет падать, груз не тонуть – плавать.
Спорить было глупо, с кем бы «она» ни советовалась.
– Хорошо, – сказал Авель. – Мне помогут загрузить? Я заплачу.
– Моя поможет, да, – сказал мистер Синг. – За счет заведения. И лучше надо поспешить, барометр падает.
Погода портилась на глазах. Стало совсем уже нечем дышать, небо темнело, с севера быстро натягивало зловещие плотные тучи. Обратно надо было лететь против ветра, и Авель жалел, что не взял «фэрчайлд» – с закрытой кабиной и двухсотсильным мотором Райта. А на этом его «иглроке», переделанном в гидроплан, маломощный движок еле справлялся – порой из-под крыльев словно выдергивали опору, машина проваливалась, теряла скорость, зависала, потом с натугой карабкалась вверх, на прежнюю высоту. От давления на штурвал сводило руки, казалось, что он сам вручную вытягивает самолет. До Форт-Майерса было всего двести сорок миль, чуть больше двух часов при нормальной погоде, но теперь требовалось особое везение, чтобы вообще долететь. Интересно, сколько лишнего топлива он сжигал, борясь с порывами ветра? Смешно вспоминать, но еще накануне он думал заправляться на Кубе и, минуя Флориду, гнать прямиком до Саванны, там ночевать и утром лететь в Нью-Йорк. Вот только он не Линдберг, зачем ему рекордные перелеты? Решил, что лучше пусть в Форт-Майерсе его встретит Хайрам, они оставят самолет механикам, сами сядут в пульман, запрут дверь, закинут мешки под койку и будут по очереди спать-дежурить до самой Пенн-стейшн. Если, конечно, мистер Синг не подменил героин кубинским сахарком и не велел своим людям покопаться в моторе. Чтобы, в полном смысле слова, концы в воду.
С тех пор, как в Форт-Майерсе устроили зимние резиденции мистер Эдисон с мистером Фордом, а вслед за ними в городок потянулись другие богачи, здесь стали строиться, обживаться, мостить дороги, облагораживать территорию. Даже местный яхт-клуб обзавелся молом, удобными причалами и отдельной обставленной бакенами дорожкой для гидросамолетов. Аристократы не скупятся, когда речь идет о безопасной гавани.
Весьма кстати, с учетом обстоятельств. Потому что, пока он летел, ветер усилился до крепкого, баллов семь-восемь по шкале Бофорта – теперь не только океан, даже узкое устье Каласахачи было исчеркано пенными гребнями, будто кто-то штриховал поверхность реки белыми мелками. Он решил снизиться и сделать круг, посмотреть, что и как, а потом разворачиваться и садиться по ветру – так меньше шансов, что внезапный шквал опрокинет теряющую скорость машину. На бреющем, борясь с ветром, пролетел вдоль набережной. Кое-где, как выбитые зубы, видны были остовы домов без крыш – следы, оставленные сентябрьским ураганом. Улицы сверху казались пустыми, пальмы сгибались почти параллельно земле, временами по поверхности обшивки с треском рассыпались пригоршни капель. Встречный поток был таким плотным, что казалось, пропеллер с трудом раздвигает воздух. Авель заложил вираж, думая о том, как половчее садиться, но вдруг заметил странное – катер береговой охраны в конце огороженной буями полосы. И тут же сообразил, что странным выглядит не только катер, неизвестно чего ожидающий в опустевшей бухте, но и стоящие вдоль набережной, совсем близко к воде, одинаковые черные машинки – три штуки. Чтобы так парковаться, когда надвигается шторм, надо быть полным идиотом или федеральным агентом.
Он задрал нос, опустил крыло и, борясь с порывами ветра, заложил дугу, возвращаясь на прежний курс. Что там к северу – Сарасота, Порт-Шарлотт? Ну ладно. Он взглянул, сколько топлива осталось. Встречный ветер мог уменьшить запас процентов на двадцать, но в принципе до Пунта-Горда должно было хватить. Может он не очень хорошо ориентировался в этой чертовой Флориде, но помнил, что на поезд можно сесть и в Пунта-Горда.
Все этот проклятый Ротштейн со своими затеями! Чтоб ему больше вообще никогда не видеть фарта!
Двигатель сбился с ритма, покашлял, потом вроде выправился, но всего на пару секунд, закашлялся снова и замолчал окончательно. Авель постучал по стеклышку индикатора – стрелка, застывшая на отметке пять галлонов, дернулась и обвалилась к нулю.
Он огляделся. Справа был плоский, заросший кустарником берег, слева коса, полускрытая водой. Паршивое место. Руки были заняты трясущимся от натуги штурвалом, карту не вытащить, он старался определиться по памяти… Небо теперь совсем потемнело, ветер еще усилился, по заливу катились длинные противные волны.
Авель повернул носом к берегу. Странно было садиться, не слыша треска мотора, только шум ветра и плещущей вокруг воды. Он еще снизился, слегка опустил хвост, чиркнул волну поплавками. Машину подбросило, он опять чиркнул, опять подскочил и, угадав просвет между двумя гребнями, коснулся воды, побежал, отбрасывая буруны, притормаживая. Самолет трясло, тащило, отжимало ветром, вырулить к берегу не получалось. Не было видно никаких признаков жилья. Авель подумал, что так, чего доброго, его и в открытое море утащит, надо где-то причаливать – черт с ним, с жильем. Впереди показался островок – почти по курсу – плоская песчаная горбушка в окружении пены. Он решил, что выбирать не приходится, нацелился, надеясь, что волны и ветер доделают остальное, но самолет вдруг сильно тряхнуло, хвост тут же повело в сторону – мель, он застрял на мели. Авель выбрался из кабины, ежась от брызг, держась за подкос, попробовал качнуть. Нет, то, что там было на дне, держало крепко. До островка оставалось еще ярдов двести. Он посмотрел на коренной берег – темная сизо-зеленая полоса была от него в полумиле, над ней клубились низкие тяжелые тучи. Но лучше плыть полмили туда, где есть шанс выбраться на дорогу, чем по горло в воде брести двести ярдов до голого пупыря посреди залива.
Интересно, как тут с акулами?
Самолет приходилось бросать – пять тысяч долларов коту под хвост. Не стоило даже пытаться пускать ракеты – пусть лучше машину унесет отливом, чем спасатели обнаружат его на терпящем бедствие самолете с двумя мешками героина. Он спрыгнул в воду, попытался еще раз спихнуть, но нет, не вышло, мель не отпускала, может, топляк там застрял в песке. Ну ладно. Он был уже мокрый до нитки, но все равно вздрагивал и жмурился, когда накрывало очередной волной. Проклятый Ротштейн с его партнером-китайцем и героиновым бизнесом! Отплевываясь и чертыхаясь, Авель достал спасательный плотик, отцепил от стоек резиновые тюки, привязал сверху, несколько раз обернул веревкой, кое-как по – девчачьи затянув узлы. Будет забавно, если все это хозяйство по пути развяжется, разбежится в разные стороны, – который из мешков он станет спасать первым?
Вода была тяжелой, маслянистой, и запах у нее был совершенно одесский, он уж и забыл, что вода может так пахнуть. Сильно мешал ветер – давил, гнал волну, захлестывал, норовил развернуть. Авель греб, с трудом удерживая равновесие, плотик под ним вертелся. Мимо проплыла ветка, он не ожидал, что течение здесь такое быстрое. Или отлив? Несмотря на то, что он греб изо всех сил, берег не приближался. Он оглянулся, чтобы сориентироваться – нет, отплыл прилично, но его явно сносило в сторону – самолет был уже не за спиной, а сбоку. Запах воды переменился. Наверно разные струи течения пахнут по-разному, решил он. Почему-то пришло в голову, что любой аллигатор, даже некрупный, способен стащить его с плотика и разорвать на части. Нет уж, пусть сначала прокусит резиновый мешок мистера Синга – не доплывем, так хоть посмеемся. Интересно, сдохнет ли аллигатор от передоза и как быстро подействует героин? «Ха-ха, – думал он, ворочая воду веслом, – шутим и гребем, гребем и шутим».
Он опять оглянулся. Самолет сделался совсем маленьким, возвращаться было уже поздно, он не выгребет против ветра. «Нет, – сказал он себе. – Плыви уж до берега, чертов дурак».
Оказалось, однако, что берег под полосой кустов – вовсе не твердая земля, а топь, вязкая каша из травы и ила. Значит, выбираться надо где-то в другом месте. Волоча за собой плот, он с трудом пробирался вперед, наполовину вплавь, наполовину вброд, хватаясь за торчащие в воздухе корни, помогая руками. При его приближении какие-то зверьки с плеском прыгали в воду. Можно было опять залезть на плот и взяться за весло, но он боялся, что не выгребет, и течением его оттащит в море. Нет, лучше уж и дальше шлепать по мелководью, где-то впереди должно обнаружиться твердое место. Интересно, как долго он продержится? Долго, черт возьми. Еще долго. Вот только солнце садится. Хоть за тучами и не видно, но скоро оно закатится окончательно, и настанет тьма.
Вдруг он заметил светлую полоску в прорехе между кустами – что-то вроде протоки, с верхушками дубов на горизонте. Значит, там берег или островок – дубы растут только на суше. Он полез, продираясь через заросли тростника и осоки, оскальзываясь. Быстро темнело. Ветер ослабел, теперь это был уже не шторм, а просто ветер. Очень хотелось присесть, покурить. Не останавливайся, приказал он себе. Пробирайся к дубам. В густых сумерках за высоким тростником дубов не было видно, и он двигался наугад, шел, тянул, оскальзывался, падал и внезапно почувствовал, что плот больше не цепляется за тростник, а плывет – он выбрался на чистое. Дно стало тверже, сапоги перестали вязнуть. Теперь он не тащил на веревке плот за собой, а держал впереди, временами ложась сверху грудью и отталкиваясь ногами.
Вода была по пояс, потом по колено, потом по щиколотку. Плотик застрял на отмели. Авель уперся, подтянул его повыше, затащил на берег и упал рядом. Дальше брести в темноте не имело смысла. Да он и не мог. Если утром вода поднимется и проклятый плот унесет, то так тому и быть. Он доберется до городка и позвонит в Нью-Йорк: «Приветик, Арнольд, знаете, ваш героин унесло приливом. Такая жалость!»
Он с трудом поднялся и сел на скользкий резиновый мешок. Подумал: кто-то с неба ему ворожит – опять вынужденная посадка, и опять он отделывается легким испугом. Тьфу-тьфу-тьфу. Потом откинулся на спину, полез во внутренний карман комбинезона за табаком. После двух часов в воде пальцы не слушались, кожа на них сморщилась, утратила чувствительность, пришлось долго водить рукой, прежде чем удалось поймать язычок молнии. Наконец получилось. Он нашарил кисет, осторожно, боясь уронить, потащил наружу. Закурить удалось лишь с шестой попытки – две сигареты он уронил, три спички сломал. После долгого воздержания табак долбанул по мозгам не хуже Ротштейновой дури. Ветер стих, появились москиты. Злющие! Он попробовал сопротивляться, но их было больше, и они не собирались оставлять его в покое – если он хочет уцелеть, ему придется отмахиваться всю ночь.
Он расстегнулся, содрал с себя нижнюю рубашку и обмотал голову. Потом снова спрятался в комбинезон. Руки и плечи жгло, за те несколько секунд, что он был уязвим и доступен, они его чуть насмерть не закусали. Интересно, скольких странствующих рыцарей, потерявших доспехи в этих болотах, москиты сожрали заживо. Ладно, подумал он, Ротштейн и за москитов ответит. Потом отодвинул мешки, лег на бок, привалившись спиной, спрятал руки между коленями и тут же заснул.
Желтый самолетик заложил вдоль залива красивую дугу и, теряя скорость, вырулил к берегу. Островок, на котором приплясывал от нетерпения Авель, накрыло волной, а когда она схлынула, самолет уже ткнулся поплавками в отмель, и пилот выбросил на берег причальный линь с грузиком. Авель подтянул, обернул канат пару раз вокруг вросшей в песок коряги. Из кокпита на поплавок вылез паренек в пилотском шлеме, ковбойке и брезентовом фермерском комбинезоне на лямках, спросил:
– Вы тут чего, мистер?
Авель сказал:
– Как, чего? Жду, когда кто-нибудь вроде тебя явится и спасет.
– Ну вот я, – сказал паренек. – А вы бутлегер, мистер?
– Нет, почему, – сказал Авель. – Я такой же, как ты, пилот. Мой самолет упал в море за пару миль отсюда. Хорошо, что ты меня заметил, а то я здесь уже сутки сижу.
– Я дым заметил, – сказал мальчик и прыгнул с поплавка на берег. – У нас тут так принято, на болотах, если дым без костра, надо спасать, а если костер без людей – тушить.
– Значит, я правильно сообразил, – сказал, радуясь разговору, Авель. – Это от москитов. Москиты бы меня живьем сожрали, если бы не дым.
– Это точно, – сказал мальчик и сдвинул пилотские очки на макушку. У него были ярко-голубые глаза, большой рот, лупящийся нос и красное обветренное лицо, пестрое от веснушек. Мальчик с фермы. – У нас тут такие бывали случаи. Москиты или аллигаторы, кто-нибудь обязательно сожрет. Но вот жалко мне, что вы не бутлегер, мистер.
– Почему?
– С бутлегера можно не меньше сотни взять за спасение. А то раньше мы с братом почту возили, а теперь ввели эти лицензии и нам контракт не дают. Деревенщина, говорят, и самолет неправильный.
Авель посмотрел, самолет как самолет. Старенький «дженни», из тех, что любители по каталогу выписывали и сами собирали в сарае.
– Слушай, – сказал он мальчишке, – я не бутлегер, но вполне нормально заплачу. Без проблем.
– Нет, мистер. С не-бутлегера брать за спасение – нечестно. Придется вас бесплатно спасать. Отвернитесь, мне посикать надо.
Авель послушно отвернулся. Стеснительный мальчик у него за спиной пожурчал, поплескал водой. Ругнулся, шлепнул себя по коже – раз и другой. Москиты, как же. Авель на них уже не реагировал.
– А вот не подставляйся, – сказал он мальчишке, – они тут такие, что задницу отъедят в момент. Use your fly against flies[135].
– Ага, – сказал мальчик, – ща! Когда крантик вырастет. Нам, девочкам, через ширинку нельзя, приходится подставляться со снятыми штанами.
Авель с разинутым ртом обернулся.
– Каким девочкам?
– Каким-каким, таким, – засмеялся мальчик. – Вам что, доказательство предъявить, мистер?
Конечно, она была девочка – мисс Бланшар.
Она летала самостоятельно с шестнадцати лет и была первой женщиной, получившей лицензию пилота во Флориде. Вот, в лицензии так и написано – мисс Дрю Бланшар, авиатор. Дрю, по-гэльски, потомок дрюидов. Потому, что мамаша, сумасшедшая ведьма, давала всем детям гэльские имена.
А Бланшар оттого, что папаша – кэджун[136], Луи Бланшар. Тридцать лет как приехал на заработки во Флориду, да так тут и застрял. Хотя, казалось бы, какая разница? Тридцать лет назад Флорида была такой же дырой, как и Луизиана, разве что климат получше. Но за ведьмой-мамашей давали в приданое тысячу акров, и папаша купился, хотя это была не земля, а самое паршивое болото, где даже сахарный тростник не рос. В общем, он тут остался и сделался апельсиновым фермером, землевладельцем. Если бы просто работал по найму, больше бы преуспел. Потому что эту землю осушить – как раз тридцать лет и заняло.
А летать ее брат обучил, Айлех, Олли. После войны купил пару подержанных самолетов на дембельское пособие и открыл летную школу. Прямо скажем, не самый хороший выбор – во Флориде те, кто может оплатить курс, предпочитают парусный спорт и морскую рыбалку. Пока не ввели лицензирование, выручала доставка почты и катание редких туристов, но дела шли все хуже и хуже, а последнее время стали и вовсе никуда – чтобы получить контракт с почтовым ведомством, надо, говорят, взятку давать, а откуда у такой деревенщины, как они, деньги на взятку? Папаша не помощник, сам в долгах. Но у нее есть план, как разбогатеть. Знаете, на чем? На трюках. Где какая ярмарка или праздник – она тут как тут со своим шоу: высший пилотаж, акробатика, полеты вверх тормашками под мостами… ну и так далее. Она еще весной попробовала, получила восемьдесят долларов за один день. Но какой-то гад донес в транспортную комиссию – отстранили на два месяца от полетов. И предупредили, если еще попадется, совсем отберут права. Так что она временно затаилась.
Все это Авель узнал, когда они с мисс Бланшар долетели до Тампы и сели перекусить – прямо на мостках, рядом с зачаленным желтеньким самолетом – он не мог натянуть сапоги, задубевшие от морской воды, поэтому оставался в носках с дырками на пятках – ни в одну забегаловку в таком виде его не пустили бы, а брюхо подвело, за последние сутки в нем и маковой росинки не было. Мисс Бланшар сбегала до ближайшей аптеки, вернулась с сэндвичами и кока-колой – бутылочки были еще холодные, мокрые от конденсата.
И вот они бок о бок сидят и закусывают, свесив ноги с причала, в том месте, где на доски падает тень от предвыборного щита «Голосуй за Гувера!». И Авель говорит:
– Слушай, а давай вместе в Нью-Йорк полетим? У меня авиакомпания, восемь машин, мы и почту, и грузы, и туристов возим – аж до самого полярного круга. Три самолета я одолжил для избирательной кампании, но к тому времени, как долетим, все уже закончится, Смита прокатят, а Рузвельта, может, и изберут. Но в любом случае для тебя самолет найдется.
Мисс Бланшар сделала еще глоток, стерла ладошкой ручеек пены с подбородка.
– В Нью-Йорк? Да ведь там холодно, мистер. И все шикарные такие, а мне и надеть-то нечего. Я ведь девочка с фермы.
– А мы тебе шубу купим. Прилетишь, переоденешься – никто и не поймет, что с фермы.
– Бо-ожечки! Да как же я в шубе-то буду летать? Вы, наверное, врете, мистер, или насчет самолета, или насчет шубы. Да на этой моей «дженни» до Нью-Йорка лететь – быстрее пешком дойти. А если у вас что другое на уме, так знайте – в содержанки я ни к кому не пойду. Амелия Эрхарт, Рут Элдер, Элинор Смит[137] – все девчонки-летчицы сами обходятся, вот и я обойдусь. Заработаю на новый самолет и выиграю дерби. А вы, мистер, на поезд садитесь – послезавтра будете в своем Нью-Йорке.
– Понимаешь, мне груз, эти мешки, обязательно до выборов доставить надо. В багаж я их сдать не могу, а в пульман кто ж меня пустит такого – в комбинезоне и без сапог? Обещал одному типу, а я привык выполнять, когда обещаю. Плюнул бы и бросил еще там, в заливе, но приходится с ними возиться, раз обещал.
– А в мешках что-то ценное, мистер? Или незаконное?
– Я не заглядывал, – сказал Авель. – Но очень может быть, раз понадобилось за ними самолет отправлять. Но я тому типу обязан, отказаться мне неловко было. Слушай, – решился он, – раз уж ты меня один раз спасла, можешь оказать еще услугу? Вот пятьсот долларов, сходи в город, купи какой-нибудь подержанный автомобиль, ничего особенного, лишь бы был на ходу и с запирающимся багажником. Не знаю, во сколько обойдется, пусть долларов триста-четыреста. Еще сапоги или ботинки одиннадцатого размера, пару шерстяных носков и что-нибудь из одежды по росту. Чтобы не пижонить, но и особого внимания не привлекать. И еще карту, пару пачек сигарет, зажигалку, несколько апельсинов и бутылку воды. Оставь мне десятку, чтоб я мог заправиться по дороге, а остальное забирай себе. К сожалению, больше я не взял с собой, так что сотню, что ты с бутлегеров берешь, заплатить сейчас не смогу. Но я обещаю, когда доберусь, куплю тебе новый самолет. А слово я всегда держу. Сделаешь?
Мисс Бланшар взяла деньги, кивнула.
– Что-нибудь еще, мистер?
– Конечно, самое главное забыл, хорошо – ты спросила. Зайди на почту, отправь телеграмму – вот адрес, а текст такой: «Попал аварию, нуждаюсь помощи. Пришли людей встретить завтра Саванне перед Юнион-Стейшн. Туз вечера. Эй Джи». И тот же текст по второму адресу, вот по этому. Все поняла?
– Я не поняла, что такое туз вечера, – сказала мисс Бланшар. – Но мне, наверно, и не надо.
– Тебе и правда не надо, но от тебя у меня секретов нет. Туз вечера – это одиннадцать часов, без одного часа полночь. Теперь поняла?
– Теперь поняла. А они успеют?
– Ну, если не успеют, я им все мозги повышибаю. И еще, напиши мне, как и где тебя найти. А то я обещал одной юной леди самолет, а куда доставить, не знаю.
– Да ладно вам, мистер, – сказала ему мисс Бланшар, – все бы вам смеяться над девушкой. Окей, если это все, то я пошла. А то мне еще машину для вас выбирать, торговаться.
На шестое ноября были назначены выборы президента и губернатора штата. Ротштейн ставил на пару в обоих заездах, на скачках это называется экспресс. Если президентом становился Гувер, а губернатором Рузвельт, выигрыш составлял пятьсот семьдесят тысяч. Если пролетали оба, Ротштейн оказывался в минусе на миллион двести. Если побеждала комбинация Гувер – Оттингер, приз сокращался до трехсот тысяч. А победа Смита – Оттингера обходилась в девятьсот тысяч.
Президентские выборы выиграл Гувер. Губернаторские Рузвельт. Но Ротштейн все равно проиграл. За два дня до объявления результата его подстрелили в отеле «Парк Централ», куда он заскочил на полчаса объясниться по поводу карточного долга.
Так что Авель опоздал со своими мешками.
Повидать Главного, умирающего в госпитале на Второй авеню, его не пустили.
Два чемодана с порошком он оставил в камере хранения на вокзале.
Арнольда похоронили в Риджвуде, на кладбище Юнион-Филд. В церемонии приняли участие три известных нью-йоркских раввина и брат покойного, рэб Иаков. Чарли Лучано, в кипе и черном сюртуке без галстука, с каменно-скорбным рябым лицом, нес гроб вместе с самыми близкими.
Когда уже расходились, сказал:
– Бастер, жду тебя завтра в Плазе, надо кое-что обсудить.
Авель заметил, что черное сукно сюртука у него не порвано, а аккуратно надрезано по шву, от кармана вниз. Любой custureri[138] с Канал – стрит такое починит в два счета.
– Уже вызывает? – спросил Пит.
– Даже не сомневайся.
– Я думал, он хотя бы до окончания траура подождет.
– На сицилийцев шива не распространяется, – сказал Авель. – Да и Чарли не родственник. Так что будьте готовы.
Лучано расположился в комнатах Ротштейна так, будто всегда тут жил, вышел навстречу по-домашнему, в шелковом халате и шлепанцах. Показал на столик, заставленный хрусталем с виски и бренди, жестом предложил угощаться и, не дожидаясь ответа, пошел к стоящим в алькове креслам. Бильярдный стол из гостиной был убран, белый рояль передвинут к другой стене, а на вертящейся рояльной табуретке сидел, выставив вперед длинные ноги, Бен Сигел[139], в пижонских клетчатых брючках и с сигарой во рту.
– Я сразу к делу, если позволишь. Без траурных речей и прочего дерьма.
Авель кивнул:
– Да, это самое лучшее.
– Вы с покойным три года были вот так, – Лучано сложил два пальца. – Вместе вели дела, он тебя повысил до партнера, и я знаю, был тобой доволен. Как ты все устраиваешь и вообще. Твои с ним операции, они твои, я в эти ваши дела не лезу. Но есть кое-что, что нужно обсудить. Ты ведь знаешь, в последнее время он всем задолжал, занимал там и тут, влезал в новые долги, чтобы расплатиться по старым, продолжал при этом играть и проигрывать. Сто раз ему говорили, пытались остановить – и Мейер, и я, но ты ж понимаешь… Он Главный, Мозг, Большой босс, кто мы для него? Чарли, сделай то, Мейер, сделай это… мы, естественно, никогда не отказывали, всегда старались услужить и в большом, и в малом. Я знаю, ты тоже не мог ему отказать. Говорят, во Флориду летал по его просьбе.
– Кто говорит?
– Ну, Бастер, разные люди. Сам он тоже из этого тайны не делал.
– Так ты что позвал обсудить? Как я летал во Флориду?
– Понимаешь, Бастер, с одной стороны, твои дела с Арнольдом нас как бы не касаются. Но, с другой стороны, перед тем, как ты полетел во Флориду, он занял у меня четыреста штук – я, конечно, не спрашивал, на что, но он сам сказал. Сказал, что подготовил грандиозную сделку, вроде той, что с Блэк Сокс, и что тебя посылает внести деньги и все организовать. Не знаю, что там за сделка и какой куш, да и не мое это дело, но болтают, что во Флориде сейчас чистый Клондайк с недвижимостью, люди за неделю делают миллионы. И, поскольку теперь эта Арнольдова сделка как бы твоя, я тебе искренне желаю успеха. А мне ты просто верни четыреста штук, без процентов – мы же свои люди.
– Четыреста? Это все, что ты хочешь?
– Пока да, все. Только полагаю, нам обоим надо еще о его семье подумать. Он ведь все спустил, а Кэролайн придется на что-то жить, разве не так? По крайней мере, так у нас принято.
– У кого у нас?
– У нас, у итальянцев. Если кто из партнеров выбывает, оставшийся партнер из уважения должен уплатить долги и позаботиться о семье. Думаю, у настоящих евреев тоже так.
– Ну, наше-то с Арнольдом партнерство – это не больше, чем чья-то версия, Чарли. Первый раз слышу, что у кого-то, хоть у евреев, хоть у итальянцев, принято выплачивать долги покойников на основании слухов, подозрений или разговоров. Что касается Кэролайн, я, разумеется, о ней позабочусь.
– Вот, так и знал! Я-то говорил о настоящих евреях, а ты ни то ни се, полужид. У тебя ж мать по сцене скакала с непокрытой головой, была шикса, по-вашему. Мне Мейер объяснял.
Сигел заржал в углу, крутанулся на табуретке и сыграл «чижика» одним пальцем. Авель опустил руку и тронул через брюки краешек сапога, оттопыренный рукояткой дерринджера. Если бы Сигела удалось завалить с первого выстрела, то на Лучано вполне хватило бы второго патрона. Хотя шум, конечно, но тут уж ничего нельзя поделать.
– Это хорошо, что ты вспомнил о Мейере, Чарли. Я знаю, ты ему доверяешь. Это правда, что он женится на мисс Цитрон? Прелестная девушка, и семья достойная. Не забыть бы послать ей хороший подарок.
– Что ты имеешь в виду? У нас с тобой свои дела. При чем тут Мейер и его свадьба?
– Да нет, ни при чем. Просто мы как-то обсуждали с Мейером, что, если известно, где, как и с кем человек живет, это делает его уязвимым. Не знаю, почему я вспомнил. Люди чести семьям не угрожают. Но я-то не человек чести, как мы только что выяснили. В общем, обсуди это с ним, хорошо? И насчет того, что я по обязательствам Ротштейна могу быть кому-то должен, ну это тоже… нужно еще проверить, на мой взгляд. Потому что я стопроцентно уверен, что никаких дел во Флориде мне Арнольд не поручал и денег никаких не давал. Я ему давал, это верно. Причем при свидетелях. Но я ни с кого этих долгов не требую.
– Ах, Бастер, Бастер… – Лучано склонил голову на бок, и некрасивое тронутое оспой лицо его озарилось простецкой улыбкой. – Бастер-железные-яйца! Ладно, давай, действительно, послушаем еще, что Мейер скажет. Бен, ты разочарован?
– Да мне-то что? Я свою кость получу по-любому.
– Уверен, что Бастер всегда о тебе помнит, Бен. Всегда проверяет, а вдруг ты явился за костью. Бастер тебя уважает, Бен. Тебя, меня и нашего друга Мейера. Налей-ка нам лучше выпить. Помянем Арнольда, все же мудрый был человек! Всем нам, своим птенцам, помог встать на крыло.
Выпив лучшего Арнольдова виски, в котором он, если честно, совсем не расчувствовал вкуса, Авель без задержки спустился вниз, в вестибюль. Портье показал, откуда можно звонить и разменял два доллара на даймы. Авель достал из бумажника карточку и стал по очереди набирать записанные там номера. Макс снял трубку на четвертом звонке.
– Ну что, я слышу, ты еще жив? Как договорились?
– Пока нормально. Видишь, я же звоню. А вы как?
– И мы. По-моему, мы с Фрэнком прекрасно поняли друг друга. Знаешь, я от твоего имени послал невесте Мейера цветы и конфеты. И то же самое маме Лепке Бухальтера. Ну и Лоретте Костелло, жене Фрэнка, заодно. Лилии, азалии и розы – символ нежности, надежды и чистоты помыслов. Карточки, как ты велел: «Зная ваш домашний адрес, было бы непростительно не прислать вам эти цветы. Счастья и благополучия, ваш Эй Джи Бастер». Доставили с курьером. Адрес Эсты, девушки Бена, я тоже знаю. Или из-за Бена и Вито не надо суетиться?
– Нет, не сейчас. Ты молодец. А что у Пита?
– Сказал, без вопросов, ребята ждут команды. Позвони ему.
– Хорошо. А что Хайрам и Берни?
– Всех собрали и повезли к шерифу отмечать победу на выборах. Или его теперь надо звать не шерифом, сенатором? Я в этих наших политических связях совсем запутался.
– Ничего, привыкнешь. Ладно, брат, береги себя.
– Обязательно. Видишь, я уже по новому адресу. За меня не волнуйся.
Авель воспользовался коридором, ведущим в прачечную, выбрался через служебную дверь во двор и под холодным моросящим дождем дошел до Шестой авеню. Там спустился в подземку и поехал на запасную квартиру в Челси.
У Пита оставалось полно дружков в полиции. Проблема была только в том, чтобы найти парней, не состоящих на жаловании у синдиката. Дальше просто. Не успел бронированный лимузин с Лучано и мадам Орловой[140] отъехать от «Барбизон плазы», как к нему, оттерев охрану, пристроился патрульный мотоцикл спереди и полицейский шевроле сзади, прижали к бровке и высадили, несмотря на протесты. Пассажиры так и стояли с поднятыми руками, пока детективы обыскивали лимузин, извлекали из-под сидения ствол с нераскрытого убийства, а из дорожного бара – пакетик с порошком и несколько ампул морфина. Откуда ни возьмись появился парень с «кодаком», хлопнула вспышка, мадам Орлова принялась рыдать, парни из охраны матерились, изображая крутых, но не стали устраивать потасовку с полицией на глазах у публики. Чарли распсиховался, но его скрутили, впихнули в машину и увезли, пока двое патрульных держали шофера и охранников на мушке полицейских кольтов. Потом они тоже засобирались.
– Эй, – крикнул шофер, – эй, постойте, вы из какого участка? Куда его повезли, я должен предупредить адвоката.
– Да ладно тебе, – рисуясь, бросил один из патрульных, – раскудахтался. Какой участок, какой участок?.. Какой надо, такой и участок. Ищи себе нового босса, парень.
Лучано грозил и ругался по-сицилийски, но потом, когда въехали в Гарлем, примолк, потому что стало ясно – тут не просто идиотское полицейское рвение, которое легко исправить парой телефоннных звонков. Если эти детективы из Бронкса, то парой звонков уже не отделаешься, придется подключать тяжелую артиллерию. Вообще подкинуть ему наркотики – грязная, но эффективная штука. С учетом подростковых приводов и отсидки по приговору суда он проходит как рецидивист, заслуживающий максимального срока. Это серьезно. Впрочем, он не сомневался, что Фрэнк разберется. Неужели не найдется в Бронксе парочка прикормленных судей? Ну, слупят на десять штук больше, чем свои из Манхэттена. Обидно, но не критично. Хотя и обидно. Когда все закончится, он этого так не оставит. Он с этими козлами обязательно посчитается.
Между тем машина миновала новенький залитый огнями стадион «Янки» и свернула к реке, к огромной стройплощадке будущего моста на Форт Ли. Отличное место, чтобы без помех обработать заложника и замуровать труп в бетоне, а вот полицейских участков тут отродясь не водилось. Чарли опять заорал и забился, но только получил стволом ужасно болезненный тычок под ребра.
Машина дернулась и встала. Фары высветили из темноты человека в мокрой кожаной куртке. Шофер опустил стекло, потянуло холодом. Человек наклонился к кабине и оказался Бастером. Сраный авиатор, сучонок последний! Чарли аж замычал, представив, как Анастазия с Сигалом режут его на кусочки. Бастер заглянул внутрь и сказал старшему:
– Все, ребята, отбой, план меняется. Вы сработали хорошо, но сверху распорядились мистера Лучано пока отпустить. Я сам отвезу его обратно – на Парк-авеню или в любое другое место. Вылезайте, мистер Лучано.
Лучано вылез. Пахло рекой. Пока они ехали, погода испортилась, ветер гнал теперь мелкие снежинки – белым пунктиром наискось по черному. Свет фонаря бликовал на боках автомобилей – полицейского «шевроле» и стоящего впереди двухцветного «ласалля».
– Давай, Чарли, – повторил Бастер, – давай, садись. Не хватало еще тебе простудиться. Или ты будешь настаивать на составлении протокола?
Лучано, ни слова не говоря, прошел к машине и сел впереди, чтобы можно было вытянуть ноги. Бастер ездил на маленьком пижонском «родстере» с крохотным диванчиком сзади. Верх был поднят, внутри сладко пахло трубочным табаком. Пряжечки. Ленточки. Цветочки. Парень платит, как за «кадиллак», а ездит на девчачьей машине.
– Какого хрена, Бастер? – тихо свистящим шепотом спросил Лучано, едва тот развернулся в сторону Манхэттена, – Что, блин, вообще происходит?
– Чарли, уже ничего, все в порядке, забей. Люди, с которыми я работаю… вернее, для которых я работаю, ну в общем они узнали, что ты немножко наехал на мой бизнес, и решили вот таким образом… ну как бы устранить угрозу. Понимаешь? Потому что мой бизнес – ну он в общем не совсем мой, надо мной есть как бы такие… акционеры.
– Какие акционеры, на хрен?
– Расслабься, Чарли. Я сожалею, поверь. Мне еле удалось их отговорить, а то тебя уже распорядились закрыть лет на двадцать. Опасаются наверху насчет наших с тобой отношений. Потому что Ротштейн умел все разруливать и дело не страдало, а раз его не стало, то могут начаться конфликты, переделы, война – ну сам понимаешь. Такие вот опасения. Наверху хотят, чтобы все шло, как прежде, чтобы полный тип-топ. Потому что, когда равновесие, не надо ничего трогать. Но я объяснил, что мы с тобой если и поцапались на нервной почве, так сами все и уладим. Как при Арнольде, не причиняя большим людям беспокойства. Потому что, знаешь, если наверху начнут беспокоиться, мы внизу начнем садиться.
– Бастер, ты кому втираешь очки? Я все обо всех знаю, но первый раз слышу о каком-то твоем верхнем начальстве.
– Чарли, не нервничай. Ты не слышал, потому что Арнольд за нас всех договаривался. А теперь его нет, и вот сегодня тебе устроили демонстрацию. В чем проблема? Как ты раньше насчет себя все решал, так и решай. Никто к тебе не лезет, никто на твое не покушается. Но и ты обо мне забудь. Все, нет меня, finito! Знаешь, как в священном писании? «И сказал Господь: “За то всякому, кто убьет его, отмстится всемеро. Il Signore impose a Caino un segno, perché non lo colpisse chiunque l’avesse incontrato”»[141]. Книга Бытия, если не ошибаюсь, четвертая глава.
– Ты для меня специально учил итальянский?
– Ну я же готовился.
Ты пойми, я в бизнесе не сам по себе. Если вдруг наверху по поводу этого бизнеса возникнет беспокойство, будет как сегодня – без угроз и предупреждений. Это не Коза ностра и не бандюки из Адской кухни, так что никакого кодекса чести. Бегать с пулеметом и палить от пуза веером тоже никто не станет. Ты даже сообразить ничего не успеешь. Думаешь, Фрэнк всех купил – от патрульного до Таммани Холла? Нет, поверь, этих не купишь. Кстати, они еще могут любого из нас объявить анархистом-радикалом, взять за шкирку и выслать из страны, чтобы не возиться с судами и уголовкой. Ты хочешь опять на Сицилию? Я в Россию к красным не хочу.
– Да кто они такие? Ты хоть имя можешь мне назвать? Или ждешь, что я с твоих слов…
«Господи, – подумал Авель, – ну и тупой же он все-таки парень…»
– Чарли-Чарли-Чарли… – сказал с интонацией, с которой Арнольд говорил, – Ну, допустим, я тебе скажу одно имя – Индеец Джо. И что дальше? Обратишься в справочную? Нет никаких имен.
– А мне ты зачем говоришь?
– Думал, тебе интересно.
– Мне интересно, и что?
– Да вот, наверху решили, что не нужно мне этим заниматься. – Он протянул Лучано ключ от ячейки на Центральном вокзале. – Там двести фунтов в двух чемоданах. Возьми с собой кого-нибудь поздоровее, если не хочешь заработать грыжу.
Ну вот, теперь окончательно начиналась другая жизнь.
Ротштейн лежал на кладбище, Мейер и Лучано распоряжались его делами.
Эбнер Цвиллман, большой человек, каждый месяц превращал в деньги двадцать тысяч литров обработанного Мотей германского спирта. Макс занимался ресторанами, доставкой продуктов, недвижимостью, дядя Давид – фургонами-холодильниками. За Питом были авиаперевозки грузов для проспекторов на севере Канады. После того, как Певзнера проводили на пенсию, Берни Флинт получил лотерею. Хайрам усвоил урок Форт-Майерса, самоуверенности у него поубавилось, зато прибавилось осторожности и здравого смысла. А шериф Хадсон стал сенатором, членом Ассамблеи штата.
Еще была мисс Бланшар.
Авель все время вспоминал, как она прилетела к нему на остров в своем желтеньком самолете, выбралась из кокпита и спросила: «Вы чего тут, мистер?»
Рыжая, как солнце.
Нет, не солнце, солнце слепит, а она была как осенний лес на Вермонтских холмах, когда утром смотришь из лодки, и зябко, и вокруг туман, и вдруг солнце за спиной – раз, и выныривает из тумана.
Он обещал ей новый самолет и выбрал легкий «трэвел» – не самый мощный, но надежный и маневренный, подходящий для гонок и высшего пилотажа. А потом заехал к «Тиффани» и купил кольцо с голубым бриллиантом, под цвет глаз. Он представил, как она скажет: «Бо – ожечки!» Будет здорово, если ей понравится. Неожиданно вспомнил, как мама сказала когда-то: «Ох, Авель, ты уже покупаешь девушке бриллианты? Не скрывай ее от меня, это жестоко!»
Святыни расходились, как горячие пирожки.
За молитвенник рабби Гершона Китовера американские хасиды выложили две восемьсот, первое издание трудов их неприятеля, Виленского гаона, принесло полторы тысячи, за талмуд Меерсона заплатили тысячу двести. Они с Живым даже не торговались. Просто показывали книжку нескольким покупателям, а потом сводили их на торгах и смотрели, как те бились за лот, рвали друг у друга.
Впрочем, порой выходило неловко.
– У вас тут кровью запачкано, – сказал очередной покупатель, осмотрев реликвию.
Яков решил, что это насчет сохранности, и что сейчас пойдет разговор о том, как цена кусается и надо бы сбавить.
– Ну таки да, испачкано, ведь это ж какая старина! Если вы точно покупаете, можно попробовать уайт-спиритом. Сам я не реставратор, потому и опасался чистить, вдруг размажется…
Но вместо честного разговора старик разорался, стал его проклинать, брызгая слюной и размахивая руками. На такой случай они и притворялись мусульманами. Блюмкин Якубом Султан-заде, азербайджанцем. А он Якубом Эрдебилем Дакяль, персом. На мусульман еврейские проклятья не действуют.
Но в общем торговать святынями было не так уж плохо, зря он опасался, что будет скучно. Не скучно, и времени отнимало немного – показал товар паре клиентов, лавку закрыл и ушел. Неприятно только, что Блюмкин, войдя в роль, относился действительно, как к приказчику. Даже, как к мальчику на побегушках. А ведь он еще до всякого Блюмкина нормально работал, вон, в Палестине построил целую диверсионную сеть. И если б не заморочки в Москве, заблокировал бы Суэцкий канал месяца на два. За такой срок можно не только Палестину, всю Индию поднять против британского империализма!
Да и с продажей еврейских книг – вряд ли у Живого так ловко бы вышло, если б не Яков со своим блокнотом. Потому что придумать – еще не значит осуществить. Вот с тем, как себя рекламировать да подороже продать, с этим у Живого все в порядке было. А насчет конкретной повседневной работы, это пусть подчиненные горбатятся.
И что в результате?
В результате Живой едет в Москву – один, с отчетом о ближневосточной работе. Включает туда все, что сделано другими, Яковом в первую очередь, и даже имени не упоминает. Его принимают в Кремле. Доклад о положении на Ближнем Востоке одобрен ЦК и руководством ОГПУ. Трилиссер с него сдувает пылинки, Менжинский приглашает к себе на домашний обед. Партком вместо чистки характеризует тов. Блюмкина как проверенного товарища. И даже в энциклопедии, призванной стать орудием просвещения пролетарских масс, про Живого на букву «Б» статья.
Нет, ну как это?
Черт его знает, чем он всем приглянулся.
Суровые вожди искали с ним встречи, любимцы муз роились вокруг, лучшие женщины домогались близости. Яков сколько помнил, столько везде и разговоров было – Блюмкин то, Блюмкин се… Умел себя подать! Ну и прозвище это – не на голом же месте. И бомбой его пытались, и пулей, и огнем, и холодом, и тифозной бациллой – все никак. Живой, чего уж там. Живучий. И невероятно везучий. Причем, что характерно, другой бы кто не стал так прозываться – из суеверия. А Блюмкин стал. Он вообще был особенный. Редкая сволочь!
Яков договорился о встрече с главой легальной резидентуры в Стамбуле. Это было не по правилам, но он договорился – Наум Эйтингон[143] был свой могилевский парень и однокашник по Академии.
Встретились на Гран-рю де-Пера у базилики, зашли внутрь с одной стороны, вышли с другой – никто за ними не тащился, а если бы и тащился, то что же? Два европейца сошлись обсудить деловой вопрос. Сели в маленьком тихом кафе в переулке. Им принесли кофе в медных чашечках, воды и разного изюма. Яков сказал:
– Я тебя вызвал, чтобы наябедничать. Ты насчет Блюмкина в курсе?
– Насчет чего?
– Насчет того, что он валюту передает Седову[144] и таскается на свиданки к Троцкому.
– Ну, послушай… это ж совершенно не наш вопрос. Он у Троцкого служил секретарем, так что тут, кроме политики, может быть чисто человеческая привязанность.
– Нет, Наум, это ты послушай. Дело не в том, что он бегает к Троцкому, а в том, с чем он от Троцкого выбегает. Мы своей книжной торговлей собрали уже больше ста тысяч долларов, все на банковских депозитах под его полным контролем. Завтра эти деньги могут оказаться в руках непримиримой оппозиции. Как тебе такая возможность? Кроме того, как шеф нелегальной резидентуры он в курсе моих операций с оружием. А оружие ведь не вопрос развернуть в любую сторону, понимаешь? Дело тут не в наших с ним взаимных претензиях. Просто я, во-первых, не хочу, чтобы Троцкий вернулся в Союз победителем и начал сводить там счеты, а во-вторых, как помощник Живого, не хочу нести личную ответственность за его художества. Вот что бы ты сделал на моем месте?
– Проинформировал бы начальство, что ж еще.
– У нас начальство одно – Трилиссер[145]. А Трилиссер к нему относится, как я в детстве – к Вере Холодной. Скажи, ты можешь по своим каналам через Наркоминдел передать мою записку в ЦК? С учетом особой срочности и важности. Я знаю, было такое распоряжение на случай ЧП с нелегальной агентурой. Все под мою ответственность, естественно.
– Хорошо, если ты прав и это в самом деле… Ладно, давай.
Вождь сказал: «Присаживайтесь, товарищ Голубев».
Продолжал звать его Голубевым – как перепутал однажды, так и продолжал. А поправлять товарища Сталина – дураков нет.
Яков присел. За столом, кроме него, никого. На зеленом сукне – бутылочки боржоми, пепельницы, поднос с перевернутыми стаканами и большая хрустальная ваза с небывалыми для этой поры фруктами. И еще Красная Шамбала – тибетские четки Блюмкина из нефрита. Стоя напротив, по другую сторону стола, вождь рассматривал Якова чуть прищуренными внимательными глазами.
– Мы прочитали вашу докладную записку, – сказал и пошел вдоль стола. – То, что вы сообщили о подозрениях в отношении Блюмкина не по линии ИНО, а через постпредство, это вы правильно поступили, находчиво. Нам еще предстоит выяснить, насколько наша разведка заражена троцкистким охвостьем и другим антипартийным элементом.
Сталин дошел до окна, полускрытого кремовой шторой, поглядел, как там, снаружи, и медленно зашагал обратно.
– Что касается вашего предложения использовать еврейские книги и тибетские амулеты Блюмкина для того, чтобы подобраться к Троцкому, то это неплохая идея, но не оригинальная. Если вы почитаете Библию, то увидите, что подобный тактический прием неоднократно применялся в древности. – Тут он остановился и стал разжигать трубку. Вкусно запахло дымом. Яков знал, что ему курить не положено, но он уже давно не курил и представил, как вождь делает приглашающий жест, предлагая своего табачку – угоститься.
– Допустим, – продолжил Сталин, – допустим, что неплохо образованный Троцкий тоже читал Библию и вспомнит про эти тактические приемы. Тогда он просто откажется с вами встречаться. Или, пригласив к себе, устроит провокацию – с тем, чтобы разом заполучить наследство Блюмкина и скомпрометировать ЦК. Что вы скажете на это, товарищ Голубев?
– Если будет засада, воспользуюсь пистолетом, а если отберут при обыске, то взрывным устройством в книге. Не сразу же они на меня накинутся. Троцкий же захочет расспросить о том, что произошло с Блюмкиным и что я от него принес. А я буду настаивать на разговоре тет-а-тет, поскольку для меня любая огласка смертельна. Дальше просто: или мы будем одни, и тогда сработает план А. Или меня блокируют его люди, и тогда сработает план Б.
– Хотите взорвать себя вместе с Троцким?
– Не хочу, товарищ Сталин. Но готов, если не останется другого выхода.
Сталин улыбнулся.
– Вижу, вы человек решительный, преданный нашему делу. Это хорошо.
Он обогнул стол и зашел Якову за спину, туда, где вдоль кабинета тянулась ковровая дорожка. Сидеть, не видя товарища Сталина, сразу сделалось неудобно.
– Есть, однако, еще вопрос, – пыхнул дымом из-за спины товарищ Сталин. – Мы с вами считаем, что вся эта так называемая Шамбала, эти тибетские амулеты, якобы дающие власть над миром, пустое суеверие. Ильич учил, что религия есть опиум народа, а суеверие – это трижды опиум. Но мы, марксисты, должны предусматривать самые невероятные случайности, чтобы не оставлять врагам ни малейшей лазейки. Что если в легендах о Шамбале есть какая-то доля истины? И эти четки, как написал в экспертном заключении профессор Барченко[146], на самом деле открывают окно в космос, дают возможность читать мысли и прозревать будущее? Вдруг ваше покушение сорвется по какой-то причине, и злейший враг Советской власти окажется владельцем этих волшебных четок? Неужели вы собираетесь отдать Троцкому такую ценную вещь?
– Нет, товарищ Сталин, наоборот. Там, в этих четках, есть главная бусина – видите? С кисточкой. Сам же Барченко говорит, что без нее четки теряют магическую силу. И только тот, у кого бусина, может управлять поступками и читать мысли.
– Так-так. Не вскакивайте, сидите. Вы хотите сказать, что мы оставим эту волшебную бусину у себя? И если у вас не получится ликвидировать Троцкого, то мы по крайней мере получим возможность читать его мысли прямо отсюда, из этого кабинета?
– Конечно. Вы только прикажите, товарищ Сталин.
Сталин вдруг перестал ходить, обернулся и метнул в него яростный желтый взгляд. Во рту стало горько. «Кажется рассердился, – подумал Яков. – Как дикий кот смотрит!»
– Мы и так знаем все, что о нас думает Троцкий. Неужели такая простая мысль не пришла вам в голову? Троцкий может представлять опасность не тем, что он думает, а тем, что он делает. В настоящее время мы его лишили возможности серьезно вредить ленинскому ЦК и Советской власти. Поэтому Политбюро считает ваши предложения преждевременными.
Якову хотелось спросить, зачем тогда все обсуждать, но Сталин уже отвернулся и опять заходил по своей ковровой дорожке. В стороне, за отдельным столиком, сидел и читал бумаги человек с бритой головой, до того не обращавший на Якова никакого внимания. Теперь человек поднял голову и встретился с ним глазами. Стало вообще непонятно, что дальше и как. Но Сталин опять оказался напротив, остановился и вдруг усмехнулся по-отечески, обласкивая Якова теплым лучистым взглядом.
– Вижу, наше решение вам не по душе. Не любите вы Троцкого. Давно, еще с Польской кампании. Я верно запомнил, товарищ Голубев?
– Так точно, товарищ Сталин.
– Ну что вы, как фельдфебель, козыряете – так точно? Вы кто, фельдфебель?
– Нет, товарищ Сталин. Виноват.
– Вот и я не фельдфебель, товарищ Голубев. Оставьте эти выражения военным товарищам. А мы с вами люди гражданские и можем говорить между собой по-простому, по-товарищески, как обычные служащие, штатские солдаты революции.
Так вот, возвращаясь к вашей работе. Вместо того, чтобы бить по Троцкому, ЦК предлагает вам обратить внимание на лидера национальных социалистов Гитлера, известного своей склонностью к оккультизму. Не хотите ли вы съездить в Германию, товарищ Голубев? Поработать там по этому вопросу. Ваш опыт, вкупе с имеющимися реликвиями, должен помочь внедрению в круги оккультистов, магов и чародеев. Может, и к самому Гитлеру удастся подобраться. Вот кому бы подарить ваши волшебные четки. Разумеется, оставив главную бусину у товарища Сталина. Что скажете, товарищ Голубев? Поедете к Гитлеру?
– Конечно, товарищ Сталин. Приложу все силы.
– Хе, – сказал товарищ Сталин, копаясь в персиках толстыми пальцами и выбирая из них самый красивый, – Приложите силы, товарищ Голубев, приложите.
Он понюхал персик, тепло улыбнулся и неожиданно протянул его Якову.
– Вот, кушайте, товарищ Голубев, не стесняйтесь. У Сталина персиков много. Кушайте.
– Спасибо большое, товарищ Сталин, – сказал Яков, принимая персик и глядя на вождя полными энтузиазма глазами. – Нигде нет таких роскошных, ни в Стамбуле, ни в Хайфе!
– Вот и кушайте на здоровье, – повторил Сталин. – Это особый персик, наш, абхазский. Зимний сорт. Да, и вот еще что. Изучив документы о вашей службе в РККА, мы обнаружили, что вас дважды представляли к ордену Красного Знамени. Вы знали об этом?
Яков чуть не подавился. Теплый персиковый сок потек по пальцам.
– Так точно, то есть, простите, конечно, знал, товарищ Сталин.
– Однако вы оба раза награду не получили. Знаете почему?
– Нет, товарищ Сталин, не знаю. Может, представление затерялось?
– Не в вашем случае, – сказал Сталин, аккуратно выколачивая трубку. Постучав по дну пепельницы, он достал спичку и стал крутить ею внутри чубука, временами останавливаясь и вытряхивая пепел. – В вашем случае, Голубев, отдельные штабные работники намеренно не давали ход документам, положив их в долгий ящик под троцкистское сукно. И в военном совете фронта представление на вас мы не получили. Так вот, сегодня Политбюро решило вернуться к этому вопросу и все-таки наградить вас хотя бы одним орденом. Думаю, на днях вы получите приглашение к товарищу Калинину. А пока проработайте детали командировки с Темкиным и Кривицким. После смены своего руководства Иностранный отдел тоже окажет вам максимальное содействие. Но имейте в виду, оперативно вы им не подчиняетесь. Докладывать будете напрямую, шифротелеграммой на адрес «Москва. Иванову».
Это все, товарищ Голубев, вы можете идти. Если добьетесь успеха у Гитлера, придется нам подумать и насчет второго ордена.
Живого расстреляли в Лубянском подвале восьмого ноября. Даже в этом его особо отметили – высшую меру назначили специальным постановлением Политбюро. А сам приговор выносила особая тройка ОГПУ – Трилиссер был против, Менжинский колебался, и только Ягода голосовал за. Так что Живой вполне мог выкрутиться и на этот раз, если бы решение о расстреле не продавила Инстанция.
По дороге вниз он громко ругался, пытался читать стихи – начинал и захлебывался на первой строчке. Уже у стенки выкрикнул: «Да здравствует Четвертый Интернационал и его героический вождь товарищ Троцкий!» – нарочно, чтобы товарищу Сталину было обидно. Знал, что передадут.
Все началось еще в сентябре, а к двадцать четвертому октября индекс Доу-Джонса потерял уже двадцать процентов. Но даже и теперь никто ничего не ожидал. И вдруг началась паника: черная пятница, черный понедельник, черный вторник.
И все – фондовый рынок рухнул.
Уолл-стрит трясло. Брокеры стрелялись, инвесторы выпрыгивали из окон, вчерашние миллионеры распродавали имущество. Никогда еще не предлагалось по дешевке столько «кадиллаков» с «роллс-ройсами», драгоценной мебели, предметов искусства, бриллиантовых диадем и норковых манто. Прежняя жизнь отломилась и сползала в пропасть, просто те, кто временно оказался на твердом, пока не ощущали этого, видя только зарницы на горизонте да слыша отдаленный гул.
Рынок рухнул, и Авель стал богаче на миллион.
Никакой его собственной заслуги в этом не было. Годом раньше он устроил лопоухого Ройтмана, жениха своей сестрички Муськи, в контору Бернарда Баруха, доверив управление своими счетами. А за месяц до краха, когда Барух отказался войти в консорциум финансистов, объединившихся для поддержки курса, Роберт Ройтман открыл Авелю короткие позиции на все, до чего смог дотянуться.
Вот так оно и сработало.
Бабушка сказала бы: «Делай добрые дела, они окупятся».
Впрочем, Авелю в ту осень было не до биржи. Он теперь вообще проводил больше времени не в конторе, а на аэродромах и в воздухе. Сначала мисс Бланшар готовилась к первому женскому национальному дерби, язвительно прозванному в прессе «пудреничным». Потом они пытались взять кубок Форда, но даже не вошли в десятку – глупая сойка вмазалась на взлете в стекло кабины, так что чудом удалось приземлиться вслепую за пределами полосы. А потом ей захотелось пролететь от Санта-Моники до Чикаго без посадки за десять часов – пришлось заказывать у Локхида специальную машину с дополнительным баком. Пока ждали, успели на встречу большевистского тяжеловоза «Страна Советов»[147], после долгих мучений добравшегося до Нью-Йорка. Огромный металлический моноплан с гофрированной обшивкой производил впечатление, хотя мисс Бланшар и назвала его самым уродливым самолетом на свете. Авиационные специалисты съехались поглазеть на диковинную машину и толпились вокруг, как детишки на ярмарке. Авель пообщался с заводскими инженерами и конструкторами – по всему выходило, что скоро все перейдут на металл – листовую сталь или алюминиевые сплавы. Это стоило взять на заметку.
В общем, пока они так прохлаждались, наступили новые времена.
Цвиллман вызвал на встречу, сказал, дело срочное, никак не отложить. В Нью-Йорке вовсю разгоралась гангстерская война, мафиози Массерии и Маранцано[148] отстреливали друг друга на улицах, несколько гражданских уже пострадало – сицилийские
Но было кое-что еще. На Мотином зелье из германского спирта Дылда заработал столько, что стал присматриваться к другим возможностям. Почему бы им с Бастером не замутить что-нибудь на пару? «А почему бы тебе с Мейером не замутить?» – «Слушай, – говорил Цвиллман, торопиво глотая устрицу и облизывая пальцы, – ну я же не мишугинер связываться с Мейером. Этот цуцик шванц[150], ты знаешь, что он мне предложил? Войти в дело с казино и девочками! Я ему: Мейер, я же коэн[151]! А он такой: Дылда, это ты в синагоге коэн, а в борделе новичок-неумеха. Мудрила!»
Этот Дылда, которого репортеры прозвали Аль Капоне Северного Нью-Джерси! Его бы в шоу показывать.
Авель сказал:
– Слушай, коэн, ты уже дюжину устриц сожрал, тебе плохо не будет?
– А ты знаешь, зачем я их ем? Для половой бодрости! Все интересуются, отчего я такой живчик, а ответ простой – устрицы! Так себе и запиши. Слушай, ты как-то говорил, что Дэвид Сарнов[152] твой земляк? Тот, что из «Ар-си-эй»?
– Не мой, а Мэтью Глазмана. Они из одного местечка, какие-то родственники.
– Ну неважно. Можешь попросить, чтобы Глазман меня познакомил? Я слышал, они там изобрели революционную киносистему, ищут средства для внедрения. Давай откупим права, откроем свою студию и будем делать фильмы с самыми кассовыми артистками. Заодно поебемся. Как Хьюз, но в хорошем смысле. Если не швырять деньги на ветер, это золотое дно, Бастер! Джуди Баррет! Кики Робертс! Джин Харлоу![153] А?! Умереть, что за сиськи! По миллиону долларов каждая.
– Господи, Эбнер, ну что ты несешь? Хьюз ведь не только кино снимает. А Джин Харлоу такая же артистка, как я трубочист!
– Ты серьезно? А вот я лично считаю, что у тебя просто вкуса нет. Иначе бы ты выбрал себе курочку посочнее, чем эта твоя стрекоза.
Авель на него посмотрел.
Дылда заткнулся.
Потом буркнул:
– Все, все, все, забили, забыли. Ну ты и урод! И чего я тебя позвал? Была бы охота связываться!
Когда он вошел, мисс Бланшар сидела на кровати в своей короткой маечке и не отрываясь смотрела на стену перед собой.
Он спросил:
– Ты чего? Случилось что-нибудь?
– Папа звонил, – сказала она не поворачиваясь. – Старый дурень.
– Почему? Что случилось, ты можешь внятно сказать?
– С фермой проблемы, – сказала мисс Бланшар. – Каюк ферме, по правде сказать, вот и все. Будь они прокляты, апельсины эти! Знаешь, старый дурень – он всю жизнь на нее пахал. Как получил в приданое с долгами, так и пашет, то один долг выплачивает, то другой. Трех сестер моих старших с мужьями втянул в это дело. Олли повезло, что война началась, он сбежал на войну и выскочил. А мне повезло, что Олли выскочил, он, когда вернулся, первый аэроплан купил, потом второй, потом они с Бобом Крафтом школу организовали, и я уже при них вертелась. А то, может, торчала бы на этой чертовой ферме до сих пор. Дай мне закурить.
Он зажег две сигаретки, дал одну ей.
– Так что случилось?
– Банк забирает ферму. Там куча долгов, все выплаты просрочены. Я ему на той неделе перевела, сколько могла, но банк из-за кризиса требует погашения основной суммы, вроде имеют право. Понимаешь, когда во Флориде был земельный бум, цены на фермерскую землю подскочили, вот мой старый дурак и решил перезаложиться – ему объяснили, что выгодней выплачивать один новый долг вместо кучи старых. Знаешь, Бастер, он ведь такой – никогда ничего не попросит ни у кого. Такой, знаешь, старый пень упрямый. А тут, я чувствую, прямо до края дошел. Признал, наконец, что всем с этой своей фермой ебучей жизнь испортил.
– Большой долг?
– Нет, Бастер, и не думай даже. Он у тебя ни за что не возьмет. Я ж говорю, он скорее все апельсиновые деревья спилит, дом сожжет и застрелится, но помощь принять не согласится. Да я вот сижу и думаю, может и к лучшему? Чего ее выкупать, ради его гордыни, что ли? Мне таких денег и за пять лет не заработать, брату тем более, а если банку все отойдет, так хоть сестры освободятся от этой каторги. Работу по нынешним временам не найдут конечно, но лучше я им буду посылать, чем всю жизнь по папашиным долгам расплачиваться. Только старый дурак пропадет без земли этой, ну так и поделом ему.
– Перезвони, пусть затянет на пару дней. Я завтра Менкена туда пошлю, адвоката. Он найдет выход. Банку ж не ферма нужна, на кой ему ферма, апельсины растить? А продать сейчас залог – попробуй продай. Всем только наличка и нужна. Заплатим часть, банк утрется, еще радоваться будет.
– Да говорю же тебе, глупый Бастер, не примет он ничьей помощи. Это особая порода, ты, может, таких дуболомов и не видел никогда. Да я и сама против. С какой стати ты должен вмешиваться?
– Ну, – сказал Авель, – как это с какой? Я считал, что вроде тоже имею отношение…
Мисс Бланшар наконец на него посмотрела. И сказала:
– Неправильно считал. Ладно, Бастер. Лучше ты ложись и давай затрахай меня до смерти, мне отвлечься надо.
На следующий день он все же переговорил с Менкеном насчет поездки в Тампу. Случайно оказавшийся при этом Пит сказал, что тоже поедет, потому что получается несправедливо: как рудниками заниматься на севере, так всегда он, а как во Флориду, так кто попало. А Берни сказал, что лучше просто взять да купить этот банк с потрохами, если можно взять актив по четвертаку за доллар – им наличку все равно девать некуда. Менкен поправил – не банк с его тухлыми потрохами, а только хорошие заклады. Банку ликвидность, а активы нам. «Ребята, подождите, – влез опять Пит, – мы что теперь во Флориде фермы покупаем? Нет, я понимаю, есть частный случай, но сколько там у банка в залоге этих земель? Чего мы с фермами делать будем?» Авель ему сказал: «Ну как чего, чудила? Апельсины выращивать, сок давить. Сухой закон отменят, надо же чем-нибудь заниматься? А у нас как раз транспорт, склады, стеклотара. В Делавэре у нас завод холодильного оборудования без заказов простаивает. Наладим свое производство – вагоны-риферы, грузовики, будем развозить по всей стране. Свежие соки – прямо к столу! Я на это дядю Давида поставлю. Макс, что ты скажешь?» Макс сказал: «Я согласен только с тем, что рано или поздно отменят сухой закон. Но почему надо вдруг заниматься соками, это мне совершенно неясно. Хочу напомнить, никто из нас в апельсинах ничего не смыслит. Ну кроме того, что их можно есть. А насчет фермы, знаешь, я бы просто выплатил банку этот долг, а старику вообще ничего не говорил». «Нет, Макс, – сказал Авель, – ты не понимаешь. Из этого может получиться красивый бизнес. А то, что мы в апельсинах не разбираемся, так в чем мы другом разбирались? Наймем тех, кто разбирается, и дело с концом.
Все у нас получится».
Рейхстаг сгорел, а через несколько недель возле местечка Нойхоф под Берлином некий обыватель, гуляя с собакой в лесу, обнаружил прикопанный труп с начисто снесенным картечью лицом и ладонями, сожженными паяльной лампой. На убитом был фрачный костюм, крахмальная сорочка и шелковое белье с монограммами – после недолгого следствия полиция пришла к выводу, что труп принадлежит господину Штайншнайдеру, ясновидящему, известному публике под именем Эрик Ян Хануссен[154].
К тому времени, как труп закопали, Хануссен уже осваивался на даче в Голицыно, в двух комнатах с приличной меблировкой и ванной – надо полагать, для Советской России условия были более чем приличные. Через французские окна, забранные решетками, можно было рассматривать прекрасно ухоженный парк с клумбами, асфальтовыми дорожками и длинным, обсаженным ивами, прудом в конце. Иногда там, в этом пруду, плавали лебеди, а по дорожкам прогуливались военные в защитного цвета рубахах, смешных галифе и синих фуражках. Трижды в день один и тот же малый приносил еду. Конечно, стол бы хотелось разнообразить, особо невыносимы были русские супы из кислой капусты, от которых, даже после того, как уносили посуду, в комнате оставался казарменный запах. Но в общем пока были все основания полагать, что он еще счастливо отделался. Особенно после того, как ему показали изуродованный труп – так сказать, его сменщика – и объяснили, что по следу идут мстители-вервольфы из штурмовых отрядов.
Дальше, как в кошмарном сне, когда его голого, до смерти напуганного, с забинтованным лицом, пристегнули брезентовыми ремнями к носилкам, сунули в медицинский фургон и отвезли в Росток – шесть часов изматывающей дороги под тоненьким армейским одеялом, перегрузили в воняющий селедкой баркас, вывезли в море и, вместе с носилками, подняли на борт русского корабля – но там он, по крайней мере, сразу получил кружку огненного чая с ромом, шерстяные носки и кальсоны, теплую полосатую фуфайку и матросскую робу, а потом, первый раз в жизни, и полный котелок этого их фирменного
Но вот то, что долговязый перс, торговец оккультными книгами и владелец лучшей в Берлине эзотерической библиотеки, оказался русским агентом – какой позор, что он, ясновидящий Хануссен, этого сразу не понял!
– Что ж, Голубев, – усмехнулся Сталин. – Хороший доклад. Но вот у Вячеслава Михайловича есть к вам вопросы.
– Тут вы пишете… так… где же это? – Молотов пролистнул несколько страниц и нашел место, отмеченное на полях красным карандашом. – А, вот оно. Перед спиритическим сеансом в доме баронессы Штейглиц, когда гостям подали коктейли, генерал Бломберг[156] спросил фон Папена[157], что будет, если игры с социализмом зайдут слишком далеко. На что тот ответил: тогда вся надежда на Крысиного короля. Это что имелось в виду?
– Извините, товарищ Молотов, установить не удалось. Есть только версии.
– Ну что ж, поделитесь с нами своими версиями.
– Крысиный король – это может быть кличка кого-то из соратников или название секретного плана, заготовленного на критический случай. Я пытался через разные источники, но, к сожалению, пока конкретно ничего не разузнал. Один мой информатор рассказал, что в средневековой Германии так называли мифическое животное, состоящее из нескольких крыс, сросшихся хвостами. Считается, что его появление связано с болезнями и мором. Есть сказка «
– А этот ясновидящий Гитлера, что вы нам сюда привезли, – спросил товарищ Сталин. – Он что-нибудь говорит по этому поводу?
– Я с ним не общался, товарищ Сталин. Считал, что некомпетентен вести допросы такого уровня. Моя задача, как у пса – отыскать, отловить и принести хозяину. А уж что хозяин приготовит из этого кролика – не мое дело. Извините, если был неправ.
– Гм, – сказал товарищ Сталин. – Понятно, Молотов?
Молотов кашлянул, строго посмотрел через стеклышки и спросил:
– А вы не преувеличиваете значение этого ясновидящего? Правда думаете, что его предсказаниям можно верить?
– Нет, товарищ Молотов, извините, не думаю. С моей точки зрения, он аферист, искусно задуривший всем голову.
– А если так, то чем он заслужил такое к себе отношение? И почему достоин внимания руководителей Советского правительства и ЦК?
– Потому что в окружении Гитлера ему верят. Он, может, и не ясновидящий, но за последние десять лет был своим в разных оккультных кружках, где собирается вся их нацистская свора – знает, что у кого на уме и как там принимаются решения. С Гитлером, Гиммлером, Герингом неоднократно лично общался. Если с ним аккуратно работать, думаю, будет давать результат. Консультировать. Советовать. Давать оценку. Тем более, все равно ему деться некуда.
– Вот видишь, Молотов, – сказал товарищ Сталин. И повернулся к Якову. – Хорошо, товарищ Голубев, допустим. Допустим, он поможет нам понять, что делается в голове у Гитлера. Будет давать рекомендации. Но можем ли мы принимать политические решения на основе таких рекомендаций?
– А это вы мне скажите, товарищ Сталин, – довольно рискованно ответил Яков. – Я вашему мнению вполне доверяю.
И широко улыбнулся на всякий случай.
Сталин застыл на секунду, но тут же присел, хлопнул себя ладонями по коленкам и вдруг захохотал, забулькал, махая руками, страшно похожий на петуха, удачно оттоптавшего курицу. Наконец отсмеявшись и смахнув слезу, сказал:
– Видишь, Вячеслав, еще остались люди – не боятся подшучивать над товарищем Сталиным. Бесстрашные молодые орлы!
И в Америке произошли перемены. В марте Рузвельт переехал в Вашингтон, вместо него губернатором в Олбани сделался мистер Леман, а шериф Хадсон стал его специальным помощником, оставив ради этого Ассамблею Штата. Сухой закон отменили, стали вводить Новый курс. Можно сказать, что и в Америке наступил Год великого перелома. Просто никому не пришло в голову писать об этом передовицу в газете «Правда».
Время пошло.
Президент увлекся непосредственным руководством экономикой. Где-то услышав, что государственные закупки помогают взять под контроль инфляцию, он теперь лично назначал цену золота – как-то за завтраком добавил двадцать один цент за унцию, потому что 21 – счастливое число. Правительство покинули видные экономисты, включая Дина Ачесона, но Новый курс от этого только выиграл – без диссидентов управлять стало гораздо удобнее. В результате отказа от Золотого стандарта доллар потерял половину стоимости, цены на благородные металлы выросли на семьдесят процентов, курс акций компаний в золотодобыче взлетел до небес. Авелю с Питом, имевшим небольшие доли в десятке рудников на севере Канады, стали поступать интересные предложения.
Авель продавать не хотел – какой смысл менять перспективный ресурс на деньги, которых и так в избытке? Но вот Пит давно ныл, что ему надоело мотаться по промороженным шахтерским поселкам, улаживая споры и решая проблемы на местах. И тут как раз некто Гудвин, крупный канадский промышленник, занялся консолидацией активов. Чтобы превратить месторождение в работающий бизнес, надо потратить несколько лет и закачать в него уйму денег. Гудвину этим нравилось заниматься, а Авелю с Питом нет. Поторговавшись, они обменяли свои доли в рудниках на крупный пакет акций «Алгонкин-стил» – предприятия по выпуску легированных сталей. Компания была прекрасно оснащена, имела собственные запасы сырья и пользовалась дешевой электроэнергией от гидростанции на Ниагаре. Несмотря на депрессию и трехкратное снижение капитализации, завод оставался одним из самых привлекательных в отрасли. И что устраивало больше всего, Гудвин собрал там отличную команду технологов и управленцев, да и сам как ведущий акционер оставался заинтересован в росте. Людям ничего не понимающим в металлургии важно держаться тех, кто понимает. Пока сами не научатся.
Но вот кем уж Авель точно не планировал становиться, так это стальным королем.
Однако так получилось, что стал.
– Бастер, рад вас видеть, входите же скорей, располагайтесь, старина!
Авель вошел.
Кабинет должен быть под стать хозяину, вот у Кеннеди он был отделан не красным деревом и не мореным дубом, а на современный лад – сучковатой сосной. Стены украшали морские пейзажи, чертежи дредноутов в застекленных рамках и макеты судов. Отличный кабинет. И достаточно просторный, чтобы официант мог свободно вкатить туда буфетный столик с тарелками, судками и бутылкой в ведерке со льдом.
Кеннеди встретил у двери, стиснул руку, хлопнул по плечу.
Сплошное обаяние и гостеприимство. Авелю очень нравился мистер Кеннеди.
Они познакомились во время президентской кампании. Авель, как и в двадцать восьмом, предоставил самолеты, а Кеннеди был заводилой в избирательном штабе. Шериф говорил, что этот бостонский ирландец с неоднозначной репутацией метил в министры финансов или торговли, но оказалось, что у Рузвельта есть люди поважней и поближе. Они почти не общались, и когда прозвучал звонок с приглашением на встречу, Авель решил, что речь пойдет об алкоголе – незадолго до отмены восемнадцатой поправки Кеннеди ездил в Европу, откуда вернулся эксклюзивным импортером лучших шотландских брендов. Цвиллман от зависти писал кипятком. Но, видимо, дело было не в алкоголе, потому что в кабинете у Кеннеди находились Ламберт, ведающий в «Алгонкин-стил» реестром акционеров, и еще один парень, которого Авель встречал на Уолл-стрит, но не помнил по имени. Ага, Рэй Тэрнер.
– Просто Бастер, без мистера, – сказал Авель, пожимая руки. – Это прозвище такое мне дали, когда я сюда приехал. Американцам не под силу некоторые имена.
– Потому что мы тут собрались со всего света, в этой Америке, и слишком торопимся жить, нам лень учиться. Проще звать друга по кличкам. Хотя был у меня такой приятель в университете – Пршебышевский, и я его так и звал. Ладно, пусть не мистер, но Бастер. А вы меня зовите Джозеф. Как Джозефа Сталина.
– Господа, кто желает коктейль? – спросил Тэрнер.
– Спасибо, пас, – сказал Ламберт и показал свой стакан с виски.
– Мне, если можно, просто воды со льдом и капелькой лимонного сока, – сказал Авель.
– А я, пожалуй, выпью мартини, Рэй, – сказал Джозеф Кеннеди.
– И я с вами за компанию, – сказал Рэй Тэрнер. – Смешать или потрясти?
– Потрясти, и посильнее. Я так больше люблю.
– Я тоже, – сказал Тэрнер. – Официант, вы слышали?
– Да, сэр, – ответил официант, принимаясь за дело.
– Вернитесь к нам через час, – сказал Кеннеди. – Еду мы сами возьмем. Я заказал омаров-ньюбург, раз уж мы в Нью-Йорке, а не в Бостоне. Одобряете, Джордж?
– Было бы грешно отказываться, – ответил Джордж Ламберт.
– А вы, Бастер? Я слышал, вы скупили половину Флориды. У вас там эти лобстеры, наверно, сами из воды выпрыгивают? Расскажите о вашем имении.
– Ну это не имение, скорее ферма. Мы с партнерами приобрели пару тысяч акров цитрусовых плантаций. Сейчас строим завод-холодильник. Хотим заняться замороженным соком.
– О, звучит здорово. У вас акционерный капитал?
– Нет, пока только свои. Пит О’Доннел, племянник сенатора Хадсона, это дело возглавляет. Посмотрим, как пойдет, может, через пару лет и будем выходить на биржу.
– Имейте тогда и меня в виду. Грех не заняться соком, раз уж я взялся обеспечивать эту страну джином для коктейлей.
– Думаю, Джозеф, у вас в этой стране есть перспективы получше, – сказал Тэрнер.
– Ну пока меня все еще держат в предбаннике, – усмехнулся Кеннеди. – Благодарность – это такая собачья болезнь, про которую придумали, что она мать всех других добродетелей. Что ж, господа, раз уж мы дождались Нового курса от Рузвельта и покончили с омаром, не поговорить ли о том, как нам заработать немного деньжат.
Все встали и, налив себе кофе, уселись вокруг письменного стола.
– Бастер, старина, пока мы не начали. Разговор сугубо конфиденциальный, поскольку и Рэй, и Джордж готовы поделиться с нами информацией, не предназначенной для посторонних. Что ж, давайте начнем с Джорджа. Повторите кратенько для Бастера, старина.
– Бастер, вы меня знаете, я веду ваш реестр. Но одновременно оказываю юридические услуги и другим компаниям. Стараюсь избегать конфликта интересов, но сейчас не тот случай, приходится плевать на правила. Суть в том, что на днях Гудвину сделали предложение. Предложение о слиянии от альянса сталепрокатных компаний, если быть точным. У «Алгонкин-стил» уникальное положение с этими новыми сплавами, у альянса – огромные мощности, связь с автопромом, военными и флотом. Спрос на традиционный прокат падает, а на нержавейку, легированную сталь и оцинкованный лист растет, объединение сулит огромные преимущества. Но никакие доводы, включая заключение экспертов, Гудвина не убедили. Дело в том, что при объединении он утратит контроль – просто в силу размера своей компании, – а контроль ему дороже выгоды. Он им прямо так и сказал. А вам, судя по всему, ничего не рассказывал, хотя вы, Бастер, второй акционер после него. У него после вашей сделки тридцать пять процентов, а у вас – шестнадцать.
– Нет, не рассказывал. Но в общем и не должен был, пока это предложение не поступило официально. Вы хотите, чтобы я на него повлиял?
– Повлиять на него невозможно, Бастер. Он же по натуре такой царек – пусть и невеликое королевство, зато свое, ничье мнение без его разрешения даже мимо не пролетит. Я как раз представляю на Уолл-стрит этот самый альянс, – подключился Тэрнер. – И хочу вам сказать, мы всерьез просчитали возможность перехватить контроль за счет покупки акций. Но даже при вашем нейтралитете собрать на бирже достаточный пакет все равно не получится. Да и слишком это дорого – покупать в открытую пятьдесят процентов. Как только рынок заметит движуху, цены взлетят втрое.
– Так что вы хотите?
– Мы хотим сделать вас компаньоном, даже больше того – главным игроком в команде. Но все зависит от того, насколько вы лояльны Гудвину.
– Я очень лоялен Гудвину. Если бы мы летели над тундрой, а самолет потерпел аварию, и Чарли Гудвин переломал ноги, я бы тащил его на себе. При заключении сделки мы договорились, что я поддерживаю его в Совете директоров – до тех пор, разумеется, пока не увижу, что это противоречит моим собственным интересам. Сейчас мне хочется верить, что вы правы, и что эгоист Гудвин блокирует выгодную сделку, лишь бы царствовать в одиночку. Поэтому я открыт для предложений. Что вы хотите, я понял, а что конкретно планируете?
– Мы хотим с вашей помощью сыграть на понижение, старина, – сказал Джозеф Кеннеди. – Сыграть жестко, обвалить курс, наварить на коротких позициях и забрать все по бросовой цене. Завладеть контрольным пакетом, сделать дополнительную эмиссию и объявить о слиянии. А когда акции взлетят, продать их на пике и разойтись. Мы же тут все спекулянты, а не сталелитейщики, нас только финансовая прибыль интересует. А вы, если захотите стать стальным королем в два раза толще Гудвина, сможете обменять свою долю на весомый пакет в объединенной компании. Войти там в совет директоров или просто стричь всю жизнь дивиденды – дело ваше.
– Извините, Джозеф, но я спросил про план.
– О, вот такой подход мне нравится. Каков наш план, Рэй?
– Просто манипулируя опционами, на коротких позициях, курс не опрокинешь. Нужно, чтобы в решающий момент было продано несколько крупных пакетов со значительной скидкой. У вас шестнадцать процентов. Если мы действуем сообща, нетрудно сымитировать паническую продажу. Дождавшись, когда курс закачается и начнет ползти вниз, вы продадите свои акции нашему брокеру. От него в два или три приема пакет перейдет на следующий круг – от одного к другому, от другого к третьему и так далее, на каждом этапе теряя в стоимости. Идея в том, чтобы не выпустить его в неконтролируемую продажу, перекидывать, как горячую картофелину, из руки в руку. Каждый раз на пару пунктов ниже рынка. Курс рушится, мы фиксируем прибыль по опционам, а скупщик собирает все по бросовой цене. Ваши акции в результате тоже оказываются у этого доверенного скупщика. Все, что удастся собрать, делим поровну, на четыре части, за исключением начального пакета, который просто возвращается вам.
– И знаете, старина, в чем прелесть нашей затеи? Я проплачу опционы, Рэй комиссию брокерам, Джордж зарегистрирует фирму-скупщика, а больше никто из нас не вложит ни пятака. Вся эта операция финансирует сама себя – за счет прибыли от игры на понижение.
– А откуда возьмутся средства на покупку моего пакета – этих шестнадцати процентов?
– Ну, – сказал Рэй, – мы же не будем гонять попусту два или три миллиона, просто перекладывая из рук в руки? Сколько там они стоят сейчас на рынке?
– Три и восемь вчера на закрытии.
– Ну вот. Это ж какие издержки! Нет, нам же не наличные важны, а сам факт покупки-продажи с фиксацией цены. Поэтому оплату ведем векселями. Вы в конце получите свои акции обратно плюс долю от общего навара, а векселя мы взаимно погасим. Это понятно?
– Старина, – вмешался Кеннеди, – для нас троих это не первая сделка, мы совершенно уверены друг в друге, но если вы хотите дополнительных гарантий – ради бога, мы это оформим, никаких обид.
– Да нет, что вы, Джозеф, – сказал Авель. – Я просто не понял насчет векселей.
– Отлично. Раз так, давайте, партнеры, выпьем еще и возьмемся за работу.
Забавно, но все получилось, как говорили.
От него много не потребовалось. Партнеры разработали план, партнеры и действовали по плану, он только следил за тем, что происходит на бирже. Как в театре.
Сначала брокеры погоняли по кругу несколько тысяч акций – цена немного просела, потом подскочила на чьей-то серьезной покупке, просела опять. Три с половиной процентных пункта за два дня торгов. В периферийной газете заметка о том, что «Алгонкин-стил» закроет квартал с убытком, – Авель продал половину. Курс сразу упал еще на два и два. Когда его акции сделали полный круг, а цена понизилась еще на полтора процента, он продал и вторую половину. Профсоюз выдвинул неприемлемые требования, угрожая забастовкой. О проблемах в компании написали уже центральные газеты. Как выразился Рэй, на рынке началась движуха. Брокеры открывали короткие позиции – один за другим. Объем торгов акциями «Алгонкин-стил» в пять раз превысил тот, что был до начала операции. Случилось несколько всплесков, цена поднималась и падала опять – «Возможно, это Гудвин, – объяснил Рэй, – пытается переломить тренд с падения на рост. Но наши сбивают». Наконец один из брокеров, к которому попал по цепочке начальный пакет, выбросил на рынок сразу сотни тысяч акций, и цена рухнула. Люди, работавшие на Рэя и Джозефа, торопились закрыть опционы и фиксировать прибыль. А Ламберт через посредников скупил за бесценок то, что еще оставалось от «Алгонкин-стил» – недавно вполне привлекательной и надежной.
Все получилось, как договорились, но Авелю почему-то никто не звонил.
Никто не приглашал заработать деньжат и отведать омаров.
И он стал звонить сам.
У Рэя не отвечали. У Ламберта секретарша стояла насмерть – шеф недоступен, в суде, на заводе, обсуждает сделку с клиентом. Кеннеди удалось поймать только с пятого раза, и не в конторе, а в клубе. «Рад вас слышать, старина, – прокричал он в трубку, – дайте мне пять минут, я перезвоню». Но не перезвонил ни через пять минут, ни через десять, а когда Авель растормошил полгорода, ему объяснили, что старина Джозеф неожиданно вылетел в Вашингтон.
На этом он оставил попытки связаться с партнерами. Все и так было ясно. Авель распорядился, чтобы завтра с утра его ждал Хайрам, а сам поехал домой, к жене.
Они уже пережили три выкидыша, последний был тяжелый, и весь этот год Дрю Бланшар лечилась магнитными ваннами в клинике профессора Шпека. Который запретил даже думать о полетах. «Вы уж выберите сами, голубушка, – сказал ей профессор Шпек, – чего вам хочется больше: выносить здорового ребеночка или делать эти ваши мертвые петли и бочки».
Ребеночка ей хотелось больше, но и по полетам она сильно скучала. Так сильно, что у нее испортился характер. И кожа шелушилась от магнитных ванн. И она стала вдруг беспричинно пугаться и вздрагивать, и всхлипывать во сне по ночам – он от этого просыпался и долго потом не мог заснуть, так ее было жалко.
Из-за этого состояния он старался не расстраивать ее по пустякам, но если она требовала рассказать, что случилось за день, под честное слово, приходилось рассказывать. Хотя и без лишних деталей конечно. И в общем это накладывало определенные ограничения.
– Знаешь, Бастер, – сказала она, выслушав рассказ о том, что Джо Кеннеди развел его как последнего лоха, – у тебя такое лицо, что я, кажется, знаю о чем ты думаешь. Но только ты этого лучше не делай.
– Почему?
– Ну надо же когда-то остановиться, Бастер! Сейчас как раз удобный момент. Я знаю, тебе хочется его застрелить, есть за что, и ты вполне можешь, но если сейчас удержишься, то от этого нам с тобой будет лучше. Помнишь, как я бесилась из-за того, что меня не допустили на Транс-пасифик дерби? А ты сказал – давай, пролети по тому же маршруту и поставь рекорд – какая разница, зарегистрируют его или нет, мы-то будем знать настоящий результат. И я тогда пролетела, помнишь, на полчаса быстрее Линдберга. Вот и ты. Будешь знать, что он подлец и заслуживает смерти, но ты его не застрелил и уже таким образом победил. А деньги вернешь, я нисколько не сомневаюсь. Еще скрутишь всех в бараний рог. Победишь в конечном счете и его, и себя – вот это будет настоящая чистая победа! Пусть живет, мы-то с тобой знаем, что он был на мушке. Что ты мог с ним это сделать, но не захотел. Мне кажется, это важно, Бастер! Особенно, если у нас еще будет ребеночек, понимаешь?
Хайрам позвонил и сказал, что подъедет через десять минут. Ему подняться?
Авель сказал, нет, я спущусь, жди меня в машине.
Мисс Бланшар выглянула спросить, что случилось и кто звонил, но он сказал, что никто, ошиблись номером, а он хочет выйти за табаком. «Ты, наверное, мне врешь, Бастер, – сказала Дрю Бланшар. – У нас этого табака в доме – хоть лавку открывай». «Ничего я не вру, – сказал Авель. – Это ароматного полно, а мне ужасно захотелось матросского черного. Может, это токсикоз такой. Почему тебе можно, а мне нельзя?» «Ну ладно, Бастер, – сказала мисс Бланшар, – но ты мне обещал, помни!»
Хайрам ждал, как договорились. Они прошлись по Риверсайд до семьдесят седьмой, потом обратно. На прощание Авель сказал:
– Еще раз, Хайрам. Допустим, ты запугал его до усрачки, и он обещал все отдать. Но фишка в том, что, если акции уже внесены в реестр, устав не допускает их переход к новому владельцу раньше, чем через полгода. Это Гудвин придумал, чтобы избежать спекуляции. То есть мы не акции должны получить обратно, а всю его сраную фирмешку вместе с акциями. Твоя задача: получить заверенную выписку из реестра, купчую на «Локридж» и аффидевит[159] про то, как Кеннеди и Тэрнер манипулировали рынком. И Хайрам, пожалуйста, не облажайся. Потому что иначе мне придется их убивать, а я дал слово мисс Бланшар этого не делать.
Хайрам сказал:
– Все в порядке, босс! Я давно говорю, тебе не обязательно разгребать все дерьмо самолично. Хорошо, что хотя бы мисс Бланшар для тебя авторитет. Не волнуйся, я справлюсь!
– Я не волнуюсь, – сказал Авель. Он даже не забыл купить в лавочке матросского табаку и демонстративно выкурил одну трубку у себя в садике за домом.
А Хайрам действительно справился.
– Вот, ты своего добился, бандит, – сказал Ламберт, протягивая бумаги. – Вот, негодяй, возьми, забирай все!
Авель специально назначил передачу в своей конторе, чтобы Ламберт приехал сам, у всех на виду, представился секретарше и ждал пока позовут в приемной.
– Конечно, бандит. Знаешь, в чем разница между бандитом и таким как ты – приличным человеком? Бандит держит слово, потому что помнит о последствиях. А приличный человек не держит. Иногда, потому что ему обещают должность в комиссии по ценным бумагам или место в совете директоров. А иногда – просто так, по глупости. Приличные люди часто делают глупости, потому что взвесить риски у них не хватает ума.
Хорошо. Сейчас мы пригласим нотариуса, чтобы заверил сделку, и вы, мистер Ламберт, еще раз повторите, что добровольно продаете мне компанию «Локридж», зарегистрированную в реестре «Алгонкин-стил» в качестве держателя контрольного пакета. И что в оплату за компанию мы засчитываем одолженные вам ранее средства, на которые вы производили скупку акций, плюс премию в сто тысяч долларов. Все это вы произнесете громко, внятно, без голосовых модуляций и подмигиваний, а потом подпишетесь при нотариусе и поедете домой, к супруге и деткам. Вам все понятно?
– А эта моя премия? Как я ее получу?
– Вот банковский чек на твое имя. Подписывай купчую и катись. И вот что, мистер Ламберт. Не исключено, что через некоторое время мистер Кеннеди пожелает вернуться к этому вопросу. Вероятно, он будет настаивать, чтобы вы признали, что сегодняшняя сделка совершена вами вынужденно, под давлением. Я думаю, в этом случае вы адекватно оцените риски. В любом случае самое умное, что вы сейчас можете сделать, это передать кому-то из коллег ведение реестра, обналичить чек, взять жену и отправиться путешествовать. Если захотите во Флориду, я могу порекомендовать хорошее место.
Когда все было подписано, и они с Хайрамом остались одни, Авель спросил:
– Кто-нибудь пострадал?
– Нет, но ты велел его напугать до усрачки, поэтому дом там сгорел по соседству, ребята кинули пару бутылок с бензином, когда все ушли в церковь. А Ламберт на пожар со своего крылечка смотрел. Демонстрация того, что бывает, типа. Все застраховано, но можно как-то еще компенсировать, если захочешь.
– Хорошо, проследи, чтобы сделали. А сейчас зайди к Менкену, пусть перепишет эту «Локридж» на новых владельцев. Половину на трастовый фонд и по пятнадцать процентов мне, Питу и Максу Гутнику. И пусть оформит сертификаты. Что тебе непонятно, Хайрам?
– А еще пять?
– Пять для тебя, пора и тебе становиться партнером. Только, Хайрам, это не деньги, это твой пенсионный фонд. Если приспичит продать, партнеры пользуются преимущественным правом покупки.
Через пару дней секретарша сказала, что с ним пытались связаться из Вашингтонского офиса нового председателя Комиссии по ценным бумагам и биржам. Несколько раз. Мистер Кеннеди оставил личный телефон, очень просил позвонить. Ну что ж, он позвонил…
– Рад вас услышать, старина, спасибо, что откликнулись. Слушайте, этот инцидент между нами… ну, я хочу сказать, что ничуть не сержусь. Все эти биржевые игры, это же спорт, да? Как в боксе, на ринге. Я наступаю, наношу удар за ударом, веду по очкам, и вдруг – бац – пропускаю апперкот в челюсть. Все, нокаут. Но после боя боксеры мирно идут пить пиво. Так я хочу сказать, что уже не сержусь. И вы тоже не сердитесь, старина. Переиграли меня, признаю. Я-то вас принимал за русского или поляка, а потом сообразил – вы же у этого игорного короля начинали… как его, Гольдштейна? Среди ваших соплеменников есть такие умельцы передернуть, никто не сравнится! Надо было мне ухо держать востро. И вот что… сейчас, когда все позади, удовлетворите мое любопытство. Как вы ухитрились убедить старину Гудвина?
Авель сказал:
– Очень просто. Это вопрос доверия. Я передал ему свой пакет в управление на пять лет. И вот еще что… Я тоже не сержусь, господин председатель. Всего вам доброго на вашем высоком посту.
Вот так он и сделался стальным королем.
Не сразу, конечно.
Яков разминулся с Ривкой совсем чуть-чуть – вошел с одной стороны, а она с другой вышла. Надо было в первый же день зайти, как приехал, но он не нашел времени – показывал город молодой жене. Лиза была тут всего раз, девочкой, вместе с другими ротфронтовскими детьми, их вывозили из Гамбурга пароходом – кроме порта, шпиля Петропавловки да вокзала и не видела ничего. И как ни хотелось показаться сестре в новой нарядной форме, с двумя орденами Красного Знамени на груди, ждать ее он не мог – надо было возвращаться в Москву, получать инструкции и собираться обратно, к Гитлеру со всей его гоп-компанией. На Хозяина произвело сильное впечатление, как ловко германский выскочка расправился с соратниками по партии, а поскольку такое развитие событий было предсказано и вовремя доложено, значение Голицынского объекта неизмеримо возросло. В ИНО даже новую должность ввели для куратора этого направления, Валеры Горожанина, переведенного из Харькова в Центральный аппарат. А кто поспособствовал? Яков и поспособствовал. Товарищ Сталин поинтересовался, кто бы, по его мнению, подошел. Вот он Валеру и назвал. Поведал, что это Горожанин первым придумал создавать для отлова контрреволюционеров свою подконтрольную организацию, еще до Артузова с его «Трестом». Так что теперь и Штайн, и Валера Горожанин были у него в долгу – пустячок, а приятно.
Товарищ Сталин, стоя у гроба товарища Кирова, думал тяжелую думу. «Вот, думал он, вот так примериваешь на себя самый главный государственный пост, барахтаешься, карабкаешься, а потом – бац, и какая-то мелкая сволочь стреляет в затылок из пистолета – всем планам конец. Все заканчивается, и даже место в истории зависит уже не от тебя, а от тех, кто остался, когда ты ушел. Победителей. Тех, кто лучше воспользуется плодами этого злодейского убийства. И почему мы связываем это подлое убийство только с Зиновьевым и Каменевым, – думал товарищ Сталин, – почему связываем это гнусное преступление только с троцкистским отребьем? Разве мало других серьезных врагов у нашей генеральной линии? Ленинград сегодня является единственным в своем роде городом, где больше всего бывших царских чиновников и их челяди, бывших жандармов и полицейских, буржуазных элементов и их прихвостней, а эти господа, расползаясь во все стороны, разлагают и портят наш аппарат. Он вспомнил, как ловко этим летом Гитлер избавил немецкий народ от угрозы штурмовых отрядов, одним решительным ударом обеспечил единство партии. Вообще, – подумал товарищ Сталин, – бойкий он, этот Гитлер. Плохо, что враг. Лучше такого иметь не врагом, а союзником».
То ли от запаха пыли, то ли от несвежих цветов у него зачесалось в носу. Он какое-то время терпел, шевеля ноздрями, но потом решил, что траурная обстановка вполне располагает к тому, чтобы достать платок и громко на виду у всех высморкаться – все равно спишут на скорбь по покойнику. И точно, стоило ему смачно прочистить нос, в зале прошелестело:
– Переживает!
Евграф Степаныч Корзинкин, начальник милиции Выборгского района, резекция верхней доли с попутным пневмотораксом левого легкого, один из первых успешных пациентов, описанный в диссертации как больной К., явился в клинику без вызова по собственной инициативе, когда до планового осмотра оставалось больше месяца. Доктор Знаменский испугался, что что-то не так. Но все было так, слава богу, без помощи рентгена видно – наполнение хорошее, дыхание чистое, и даже какой-то румянец появился на выбритых до синевы щеках.
– Очень, очень я рад, Евграф Степаныч, – говорил Знаменский, моя руки после осмотра. – Можете одеваться. Просто отлично выглядит все, лучше, чем мы с вами надеялись полгода назад. Вы молодец, набрали вес, окрепли. Не курите? Вот и славно. Так что вас все-таки досрочно ко мне привело?
– Я извиняюсь, но пусть она выйдет, доктор. Есть один вопрос…
– Кто, Ольга Леонтьевна? Ну, дорогой мой, Ольга Леонтьевна ведь мой ассистент, ведет историю болезни, можете ее не стесняться, она о вас и так все знает. Как партком-профком или что там у вас в органах, учетное бюро, да? Не стесняйтесь, рассказывайте, что за вопрос?
– Да как бы это, – мялся Корзинкин, – как бы, доктор, интимный вопрос, понимаете? Мужчинский разговор.
– О, господи! – сказала сестра. – Да выйду я, Алексей Петрович, все одно собиралась, пойду в процедурную схожу и возьму нам с вами кипятку для чаю.
Вышла. Корзинкин уже оделся, застегнул пуговки, затянул ремни и стал как всегда строг и подтянут. Милиция! Ну что у него за мужчинский разговор?
– Вы, доктор, как-то упомянули, что вас в Москву зовут, в клинику товарища Бурденко. Условия предлагают. Но что вы не хотите из Ленинграда съезжать. Это так еще?
– Ну да, в какой-то степени. Условия хорошие, но я, знаете ли, совсем не летун.
– Думаю, доктор, надо вам согласиться и не тянуть с этим делом. Прямо вот немедленно и уехать. Вместе с супругой вашей. Найдете, где остановиться в Москве?
– Да господь с вами, Евграф Степаныч! Как вы это себе представляете? Брошу все и уеду? А больные, а плановые операции? Кто меня отпустит вообще? Да и говорил же, совсем не хочу я переезжать. Потом, ну простите, какое к вам это имеет отношение?
– Вот какое, доктор, – хмуро сказал Корзинкин и бумагу потянул из кармана. – Вот какое. Я сейчас должностное преступление совершаю, чтоб вы понимали, да? Вот какое, – повторил он, кладя перед Знаменским бумагу с машинописным еле читаемым текстом. – После убийства товарища Кирова принято решение о высылке из города контрреволюционного, кулацкого и антисоветского элемента. Операция «Бывшие люди», списки составлены на десять тысяч человек. Ожидаем, что к лету добавится еще двадцать тысяч с компрометирующим социальным и политическим прошлым. Списки мы составляем, работаем. Вы по учету проходите как сын священника, иерея. Рита Львовна, супруга ваша, как член семьи потомственных купцов и домовладельцев. Подлежите обязательному выселению в отдаленные районы страны. Никакая ваша сегодняшняя честная работа перед лицом Советской власти во внимание не принимается. Уедете сами из Ленинграда в ближайшие дни – никто вас без команды разыскивать не будет, имеете шанс уцелеть. Не уедете – не имеете шансов. Если о том, что я вам сказал-показал, станет известно, мне кирдык. Вот такое у меня, стало быть, отношение.
Вышло так, что роды пришлись на Рождество.
Город принарядился к празднику, оделся снегом, украсился цветными огнями, гирляндами, шарами, серебряными звездами, пуансеттией, хвоей – все замерло, стояло и ждало, лишь из вентиляционных решеток поднимался теплый пушистый подземный пар.
Когда девочку достали, обрезали пуповину, обмыли, завернули и передали матери, вдруг оказалось, что никто не видел отца. Стали искать, от чердака до подвала, но он не находился. Наконец повитуха выглянула во двор и нашла его там – он сидел на ступеньке в пальто с поднятым воротником, привалившись к стене и уткнувшись в колени, на полях его низко надвинутой шляпы белел пушистый снежок, и такой же пушистый снежок, легкий, как гусиные перышки, тихо падал, кружился, ложился на землю и сверкал в разноцветных огоньках, украшавших маленький садик.
Молодой отец сидел не шевелясь, и в первую минуту повитуха решила, что он умер – у нее аж захолодело внутри, но потом она увидела, что он спит, и когда она осторожно подошла и потрогала за плечо, он вскинул голову с ужасом внезапно разбуженного человека и хрипло выговорил:
– Что?
– Господи, – расцвела повитуха, – уж и напугали вы меня, мистер Голуб, сэр! Да идите уже в дом наконец, у вас ребеночек родился! Девочка, прекрасный здоровый ребенок, семь с половиной фунтов. Счастливого вам рождества, сэр!
Авель, сдирая на ходу пальто, бросился наверх и, распахнув дверь в комнату, увидел, как жена дает ребенку сосок. Его немного пошатывало со сна, он не знал, можно ли подойти. Повитуха подтолкнула его в спину. Мисс Бланшар подняла глаза и сказала: «Знаешь, Бастер, зря меня в школе дразнили плоскодонкой. Тут столько молока, хватило бы на троих. А ты где пропадал, Бастер? И почему ты в шляпе?»
– Где? – спросил он. – А да, я забыл. Слушай, я все ждал, ждал, ждал и уснул во дворе. Можно подойти?
– Ну подойди, – сказала она величественно.
Он подошел и поцеловал жену в лоб, в уголок глаза и в щеку. Ребенок ел, кряхтя и работая щеками, как помпой. От ребенка странно, но приятно пахло. Авель разглядывал маленькое сморщенное шафранного цвета лицо с темной шерсткой на лбу, закорючку уха, тонкую лапку с аккуратными крохотными ноготками. В этом ребенке не было заметно ничего, напоминающего о нем или Дрю Бланшар, и все же, он чувствовал, это был их собственный взаправдашний ребенок.
– Ну теперь мы можем поговорить, как ее назовем? – спросил Авель. До рождения ребенка обсуждать имена Дрю из суеверия отказывалась.
– А тут и говорить нечего, – сказала она. – Я давно решила, только тебе не говорила. Мы назовем ее Элси, Элси Голуб. Элси из Челси.
– Но почему? Мы ведь даже не живем в Челси.
– А зато ты прежде жил, до меня. Мне Мириам сказала, первый твой адрес в Америке был в Челси, и бизнес ты тоже вел там поначалу. И просто-напросто мне нравится, как звучит.
– А второе имя? Мне будет позволено что-нибудь предложить?
– Конечно, мистер, ты же все-таки отец. Имеешь право предложить, что хочешь. Но я соглашусь только на Амелию, в честь Амелии Эрхардт. Элси Амелия Голуб. Скажи, я здорово придумала?
Потом, когда жена уснула, а Элси Амелия Голуб, наевшись, попала в руки сиделки, была поднята столбиком, дважды срыгнула и оказалась уложена в свою персональную бело-розовую кровать, Авель, наклонившись, долго вглядывался в ее лицо, пытаясь понять и привыкнуть, что это странное крошечное существо должно когда-то вырасти и носить такое сложное непривычное имя. Долго не получалось. Наконец ему показалось, что он разглядел горстку таких же, как у матери, веснушек вокруг кнопочного носа и решил: вот как он будет ее называть – Веснушка, вот как! И, словно сбросив с плеч навязанную кем-то тяжесть, он выпрямился, глубоко вздохнул и тоже пошел спать.
Наутро оказалось, что он больше ничем не командует в собственном доме. Что всем теперь распоряжаются тетка Полина и Анна, жена Макса Гутника. Дрю все еще спала, и сытый ребенок тоже спал, сиделка, устроившись в кресле с вязаньем, сказала, что он должен пойти вниз, и он пошел.
Дом был полон возбужденных людей. То, что дочь родилась в сочельник или вигилию, по-видимому, наполняло событие каким-то особым смыслом, во всяком случае собравшиеся, неважно евреи, атеисты или католики, обязательно хотели поговорить об этом, и Авель, совершенно одурев, согласно кивал – да-да, это знак, спасибо, конечно! В столовой и гостиной выпивали, что-то жевали, общались, судачили, радовались. Макс Гутник разливал спиртное. Хайрам с Питом и папа Бланшар уже прилично набрались, несмотря на утро. Авелю очень хотелось кофе, он поискал, не нашел. На кухне теткина кухарка и какая-то толстая рыжая женщина – он вспомнил, что это Эйрин, старшая сестра жены – вытаскивали, пересмеиваясь, жаркое из духовки. «А нет ли кофейку?» – спросил он, стесняясь. Женщина всплеснула руками, заспешила варить. Он нашел ненарезанный штоллен[160], отломал кусок и стал есть, морщась от щекочащей лицо пудры. По радио пели про Рождество. Сквозь окна доносился звон колоколов от соседней церкви. Кухарка налила ему обжигающе крепкого кофе. Авель глотнул и почувствовал, что мир вокруг вращается, будто он больше не стоит на своих ногах, а едет на карусели.
С некоторых пор товарищ Сталин перестал доверять товарищу Ягоде.
Главные люди, обеспечивающие государственную безопасность, достались ему от Ленина, Дзержинского или Свердлова. Все они демонстрировали свою лояльность, иначе и быть не могло, но стоило ли доверять их лояльности? Разве не были они так же лояльны и ленинскому ЦК, и Зиновьеву с Каменевым, и Бухарину? Нет, не мог он доверять таким руководителям. На современном этапе от руководителей госбезопасности требуется больше, чем просто лояльность. Не соратники Ленина, Свердлова и Дзержинского нужны сейчас на этих постах, а послушные безотказные инструменты. Собственные эффективные инструменты, которым необязательно доверять – достаточно знать, как пользоваться.
Так вот, о Ягоде.
С разгромом противников Генеральной линии, группирующихся вокруг Троцкого и Зиновьева, с чисткой от них партийных рядов, с ликвидацией контрреволюционных элементов товарищ Ягода справился неплохо. Но при этом им были допущены колебания и упущения в чекистской работе. Ягода явным образом оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения Правого центра. ОГПУ опоздал в этом деле на четыре года. И как могло случиться, что возглавляющий самую мощную разведку мира нарком Ягода не сумел подобраться вплотную к злейшему врагу народа Троцкому? Хотя, как он говорит, и старался. Но старался и не подобрался, а вот товарищ Ежов, имея такого агента, как Зборовский[161], давно бы уже подобрался. Или вот Голубев, выполняющий совершенно другое задание, сумел параллельно выявить в Берлине шпионское гнездо, замаскированное под светский салон некой Жозефины Енсен, певички. Зафиксировал, как салон посещали командированные в Германию деятели партийного, хозяйственного и военного аппарата. Почему какой-то рядовой оперработник Голубев справился, а вся заграничная разведка Наркомвнудела не справилась? Не смогли или не захотели?
В общем у товарища Сталина были все основания не доверять пока еще товарищу Ягоде. Следовало убрать такого Ягоду подальше от советской разведки. И разобраться с его выдвиженцами, которых он всюду рассадил. А работу по линии госбезопасности поручить другим товарищам.
За год в Москве доктор Знаменский провел одиннадцать успешных операций в клинике мединститута. Демонстрация результатов произвела фурор – в зале собрались люди, навидавшиеся всякого, в том числе полевые хирурги, сотни раз наблюдавшие раненых, которым бессильны были помочь. Бурденко сказал, что готов открыть у себя отделение легочной хирургии – специально под него. А поскольку должность завотделением требует ученой степени, предложил срочно оформлять результаты.
– Наблюдений еще маловато, Николай Нилович, – сказал, немного рисуясь, Знаменский. – Да и не хочется, честно говоря, тратить время на писанину.
– А никуда не денешься, коллега, придется. И монографию еще делать придется. Поймите, помимо ваших собственных интересов, есть еще потребности огромной армии медиков, практикующих на местах – надо и о них подумать. Терапевтическое лечение часто дает лишь кратковременный эффект, а в хирургии сегодня мало кто осмеливается вскрывать абсцессы или извлекать изгнившее легкое – смертность уж больно высокая! А представьте, что завтра война, и у нас с вами пойдет поток грудных ранений, отравлений газами и прочих прелестей. В общем, привыкайте, голубчик: успех влечет за собой ответственность.
Ночью, когда уже собрались спать и Ривка хотела потушить лампу, он вдруг спросил ее:
– Знаешь, кого я оперирую в среду?
– Нет, конечно. Ты не говорил. Кого?
– Юровского.
– Это кто, артист?
– Да нет, какой артист. Это комиссар, расстрелявший царскую семью. Давыдов слышал где-то, что в прямом смысле слова расстреливал лично. То есть стрелял, а не только командовал. В мальчика стрелял, и в дочерей.
– Алеша, – Она повернулась к нему. – Какой ужас, бедный ты мой! А он сейчас кто?
– Да какая разница кто? Какой-то мелкий совчиновник, директор музея, что-то вроде того. Он пациент. И понимаешь… ну просто смешно, я весь день хожу и уговариваю себя, что пациент – это просто пациент, страждущий, я помогаю не потому, что он хороший человек, а потому, что мой долг помочь. И Давыдову сказал то же самое. И, больше того, никогда у меня к этой семье Романовых вообще никаких теплых чувств не было. Я как-то даже забыл, что они жили на свете.
– Господи, – сказала она, – господь несуществующий! Бедный ты мой Алешенька!
– Вот представь, хожу целый день, как дурак, думаю только о том, что, может, он и моих расстреливал в таком же подвале – папу с мамой, отца Викентия и матушку Серафиму. Или кто-то другой из его палачей по екатеринбургской епархии. Надо бы спросить перед тем, как наркоз давать. Да ведь соврет, не скажет.
– Бедный мой Алешенька! – повторила она. – Что же ты будешь делать?
– Ну как что? Мы с Давыдовым все обсудили. Для начала – диафрагмальный нерв, чтобы парализовать движение диафрагмы. Потом попробую подобраться к корню легкого, к сосудам, перевяжу их, если спайки позволят… тут не проткнуть бы перикард, а то все впустую. Если спайки сплошняком, придется корень между зажимами пересекать небольшими участками и тщательно прошивать. Иначе не разделить. Не знаю, на трупах у нас хорошо получалось. Понимаешь, идея такая, чтобы двигаться вслед за ситуацией, шаг за шагом. Чтобы можно было остановиться на достигнутом, зашить, и чтобы больной при этом выжил. Ну а если удастся пройти все этапы, тогда уж резекция.
Лежа на спине и скосив глаза, уже облитый карболкой и с выбритой грудью, пациент смотрел, как вносят на крючках кипящий стерилизатор и длинную никелевую коробку. Он знал, там должны быть ножи, пилы и крючья, чтобы резать его. У него мурашки проскочили от подмышки до пяток. Седенький сухой старичок-хлороформатор улыбнулся, как улыбаются ребенку, положил на глаза полотенце, обмазал нос вазелином, надел маску и, взяв его за руку, стал слушать пульс, – поплыл сладкий вяжущий запах. «Совсем нечем дышать, снимите повязку, – сказал он, лязгнув зубами. – Нечем, нечем, за что…» «Повремените, пожалуйста, – сказал хлороформатор. – Сейчас вы уснете, думайте о чем-нибудь приятном». «О чем, о чем?» «О чем-нибудь приятном, самом важном для вас».
Через несколько минут больной пробормотал что-то, кулаки его разжались, рука повисла, расслабилась. Хлороформатор тихо спрашивал, считая пульс:
– Как вы себя чувствуете? Вам не хочется спать?
– Ничего особенного, просто дышать…
– Сейчас, сейчас вы уснете, вспомните о самом приятном, о важном…
Про то, как царевен докалывал штыком, про то не помнил Юровский. И про то не помнил, как в провонявшем порохом, кровью и царским дерьмом подвале их раздевал, как было под пальцами сначала твердо и жестко, а потом скользко, мягко и горячо. Но помнил хорошо, как нащупав особенно жесткое, подпорол ножичком крепко заделанный шов и выколупал первую горстку бриллиантов. Ах как они светились, как сверкали искрами на его ладони, черной от трудовой работы! Вся надежда на счастье освобожденного пролетариата была в этих искрах!
Так он помнил.
Он взлетал, взлетел и ангел спросил над ним:
– Ну что? Будем начинать?
– Повременим еще пару минут. Пульс и давление в норме.
Знаменский вскрыл грудную полость. Как и ожидалось, в легком были гнойники, множество гнойников. Левая сторона в прочных спайках, почти в рубцах, что создавало дополнительную сложность – толком не раскрыть. Вся анатомия, которую он учил наизусть, изменилась до неузнаваемости. Всякая попытка разделить спайки вела к кровотечению. Чуть к центру – того гляди сердце поранишь. А отделяя спайки к периферии – задеваешь легкое, оно кровоточит. С нужной стороны никак не подобраться!
Он засопел, покрутил локтем – сестра догадалась, промокнула марлевым тампоном лоб, поправила очки – хорошо. Знаменский полез вглубь. На тренировке Давыдов тормозил, но сейчас ассистировал хорошо, четко. Помогая друг другу, они стали пересекать и прошивать сосуды, постепенно продвигаясь к корню легкого.
«Осторожненько только, – мысленно уговаривал Знаменский, – торопиться нам уже некуда, коллега, – пока. Главное, не порвать сосуд, не спешить…»
– Доктор, вы мне? – спросил Давыдов. – Я не расслышал, простите.
– Нет-нет, ничего, Иван Иваныч, – сказал Знаменский, – это я так, бурчу под маской сам с собой, продолжаем.
Миллиметр за миллиметром продвинулись к нижней легочной вене, перевязали. Теперь бронх – в окружении лимфатических узлов и мелких сосудов. Нужно его обработать, чтобы не вызвать излишней кровопотери. Давление и без того низкое…
Наконец удалось обнажить артерию. Перед глазами оказался огромный сосуд с тонкими пульсирующими стенками. Обойти его со всех сторон. Спайки чертовски мешали, любое форсирование могло привести к разрыву стенок, тогда катастрофа. На минуту он замер в сомнении, потом встретился взглядом с Давыдовым и кивнул, почему-то казалось неуместным объясняться словами. Коллега и так все понял, тоже кивнул. Вера Васильевна подала инструмент, он яростно дернул локтем – не тот! Когда в руке оказался тот, и Давыдов бережно раздвинул спайки, Алексей Петрович пальцем обошел сосуд, провел лигатуру. Можно было уже перевязывать, но давление вдруг упало, сразу и очень сильно, до угрожающего! Анестезиолог дал знак остановиться. Знаменский прошипел из-под маски: «Мать вашу в душу! Да сделайте же наконец хоть что-нибудь!» Грубо, несправедливо. Анестезиолог был старый волк, не ему, мальчишке, на такого шипеть: «Может, камфору чуть-чуть?» Знаменский ответил: «Да, чуть-чуть. Извините, Густав Карлович».
– Ну что вы, Алексей Петрович, – сказал анестезиолог, – все понятно, все мы на нервах.
Операцию пришлось прервать. Знаменский весь был в испарине, колени дрожали. Он оперся о стол, продолжая держать на весу руки в прилипших, несмотря на тальк, листеровских перчатках. Ждали долго. Давление застыло на критических цифрах. А ведь нужно было еще перерезать и ушить бронх, разделить спайки между легким и плеврой. Больной не выдержит – при таком-то давлении. И невозможно ждать, когда оно поднимется, сколько можно его держать с открытой грудной клеткой?
Что делать? Продолжать операцию – шок и верная смерть. А и не продолжить нельзя. Из литературы известно, что в экспериментах перевязка артерии у животных заканчивалась некрозом. А у человека такого вообще никто не делал. Никогда еще Знаменский не чувствовал себя таким беспомощным!
И вдруг Густав тихонько фальцетом пропел: «Пошло-пошло-пошло. Доктор, пошло вверх! И наполнение хорошее».
В операционной будто сквозняк пролетел.
Давыдов спросил:
– Долго ниже предела держалось?
– Двадцать восемь минут.
– Надо бы заканчивать пока не поздно. Алексей Петрович, не рискуйте, давайте зашивать. Падение вторичное, почти полчаса без тенденции к подъему.
– Густав Карлович, что у вас?
– Извините, доктор, но у меня все вернулось к норме, тьфу-тьфу-тьфу. В принципе… Риск вторичного шока, конечно, велик. Тут вам решать.
– Хорошо, я решил, – сказал Знаменский. – Легочную артерию мы перевязали!
Продолжаем.
Старик помирал.
Он дышал уже с перебоями, пульс лихорадил, нос синел, сознание плавало. Не реагировал, когда сообщили, что члены Политбюро уже выехали и скоро будут тут. Когда они вошли, когда он увидел идущего впереди Сталина, сознание от неожиданности прояснилось и, очевидно, сразу мелькнула мысль – приехали прощаться. И тут старик приподнялся, сел на постели и начал говорить. Он говорил почти четверть часа о своих творческих планах, о будущей работе, о путях развития пролетарской литературы, о трудной борьбе за Генеральную линию партии, потом опять лег и заснул, и сразу начал лучше дышать, пульс сделался хорошего наполнения, старику полегчало. Но сразу после осмотра, не успели лечащие врачи выразить сдержанный оптимизм, он стал опять задыхаться, появились явления сердечной недостаточности.
Начиналась агония.
За Знаменским приехали Агранов и Ходоровский, вызвали из прозекторской, не дали ни собраться, ни переодеться, велели залезать в кабину – он сначала даже не сообразил, отчего такая спешка и к кому везут – в одной машине с первым заместителем наркома и начальником Лечсанупра Кремля. Привезли в Горки, здесь было полно генералов от медицины, академиков, профессоров – что они надеялись услышать от скромного молодого доцента? Но спорить было неудобно, он только попросил минутку, чтобы узнать подробности от лечащего врача.
– Да что ж тут сказать, голубчик, – доктор Левин был явно не в себе: удручен, измотан, не расположен к долгому разговору. – Я вам лучше зачитаю, – он достал блокнот. – Это на одиннадцать часов утра. Глубокое коматозное состояние. Бред, двигательное возбуждение несколько уменьшилось. Клокочущее дыхание. Пульс очень мал, но еще считывается, конечности теплые. Тоны сердца не выслушиваются. – Левин снял пенсне, подышал на стеклышко, протер носовым платком. Поднял на Знаменского красные кроличьи глаза. – Право не знаю, коллега, чем вы тут сможете помочь.
– Так ведь и я не знаю, Лев Григорьевич. Сорвали, повезли. Пытался по дороге объяснить, что я даже не пульмонолог, просто хирург-клиницист с узкой специализацией. Не понимаю, зачем, какой от меня может быть толк.
– Ну, дорогой мой, не прибедняйтесь. Вы в торакальной хирургии восходящая звезда, единственный человек, успешно делающий резекции легких. Просто в данном случае действительно у больного шансов практически не осталось. Ну а для начальства… что ж? Начальству, как никому, положено верить в чудо. Особенно, когда над ним есть еще более высокое начальство. Вас кто, Ходоровский привез?
– Да. Он и Агранов.
– Тогда я бы на вашем месте был очень аккуратен, голубчик. Не позволяйте им сделать себя крайним.
Вслед за Ходоровским Знаменский прошел к больному.
Старик булькал, хрипел, откинувшись на подушки, рядом стоял человек в халате, держал кислородную маску. Вытянувшись перед начальством, сказал с важностью батальонного фельдшера: «Пульс нитевидный, товарищ Ходоровский, дыхание громкое, трахеальное».
Ходоровский склонился над умирающим, приложил руку к сонной артерии, пощупал пульс. Знаменский подумал, что надо решением ВЦИК обязать докторов мыть руки перед тем, как трогать больного. И тут же поймал себя на том, что и сам с умным лицом делает какие-то показушные никчемные жесты. Было не по себе, как от участия в глупой любительской пьесе.
Агранов потянул его за рукав.
– Ну что, какое ваше мнение, доктор?
– Да собственно никакого, товарищ заместитель наркома. Это ж не мой пациент. Я его второй раз в жизни вижу, причем первый раз – на параде в честь Дня авиации. У вас тут консилиум лучших специалистов, наблюдающих пациента последние пять лет, вот какое у них мнение? А я даже и не терапевт, чтобы судить. Какое у меня может быть мнение? Даже странно.
– Но, может быть, есть шанс, если оперировать? Хотя бы микроскопический? Понятно, что это огромный риск, но вы сейчас не думайте о риске. Поймите, доктор, речь ведь идет не о пациенте, а о флагмане пролетарской культуры, личном друге Ленина и Сталина!
– Вот что, товарищ Агранов, раз вы не способны меня услышать, давайте не продолжать. Вы уже выставили меня в самом дурацком свете перед коллегами, привезли сюда, как какого-то мага-волшебника. Вы бы еще гинеколога привезли! Хотите мое мнение? Ну так вот оно. Гнойников в легких нет, так что медицинских оснований для операции я не нахожу. А не медицинские рассматривать не желаю.
Наступило бабье лето, золотая пора, и товарищ Сталин решил использовать свое конституционное право на отдых – переехать в Сочи, провести на объекте «Зеленая роща» бархатный сезон. С собой товарищ Сталин взял товарища Жданова, а с товарищами в Москве связывался по телеграфу и телефону.
Однажды, выбрав особенно прекрасный день, он решил съездить на Малую Рицу. Там, в горах, где дорога то подходила к самому берегу, то сворачивала в золотистые буковые рощи, товарищу Сталину захотелось вдруг сделать остановку, посмотреть на огромную скалу, нависшую над изумрудной водой. Он вышел из машины, и, стоя на дороге, некоторое время из-под руки любовался этой скалой, а потом вдруг спустился к воде и стал мыть в ней руки. От падавших обратно в озеро струек отражение дробилось и прыгало. Он отошел на пару шагов туда, где нетронутая вода была спокойна и прозрачна, как хрустальное стекло. На близком расстоянии его отражение было искажено оптическим эффектом – голова и особенно нос с усами казались гораздо крупнее, чем остальная маленькая искривленная фигура на корточках, причем совершенно терялся эффект величественного пейзажа вокруг.
Чтобы был понятен масштаб, надо было заглянуть в это зеркало с края утеса. Товарищ Сталин полез наверх – за ним рванули дураки из охраны, он с раздражением отмахнулся, – поднялся по тропе, сделал несколько аккуратных шагов, скосил глаза. Теперь в озере, как в огромном зеркале, он отражался весь – от кончиков сапог до плоского козырька фуражки – причем фигура его, благодаря верно найденному ракурсу, суживалась к голове согласно законам перспективы и оттого выглядела особенно монументальной. Также немаловажно, что теперь он был полностью вписан в самый прекрасный на свете пейзаж, точнее, пейзаж этот обрамлял его монументальную фигуру, как драгоценная оправа центральный драгоценный камень.
Товарищ Сталин задумался, глядя на эту величественную красоту.
Ему хотелось поговорить, обсудить некоторые насущные вопросы, но он опасался нарушить установившуюся между ними связь неловким вопросом.
Наконец он понял, что именно надо спросить, и спросил:
– Как думаешь, все ли правильно делаю?
– Все правильно делаешь, – ответило ему отражение.
– Можешь пояснить свою мысль?
Отражение товарища Сталина помедлило с ответом, пожевало ус.
– Понимаешь, Коба… Вот представь, доверили тебе отару перегнать на альпийские пастбища. Внизу всю хорошую траву овцы уже съели, сдохнут от бескормицы без всякого толка. И вот ты их ведешь, а на пути у вас заснеженный перевал. Овцы боятся, блеют, просятся вернуться. Только пастух знает, что надвигается снегопад, промедлишь или повернешь назад, погибнет отара. А чтобы идти вперед, важно обеспечить порядок. В стаде всегда есть паршивые овцы, озорники, в критическую минуту начнут озорничать, другие поддадутся их влиянию, потому что дурной пример заразителен. И все погибнут. Хорошо бы сразу зарезать озорников и оставить послушных, но овцы одинаковые, как разобрать, кто из них кто? Пока будешь разбирать, время упустишь.
Так вот, выход в том, чтобы резать в случайном порядке – никто не знает точно, за что накажут и когда, и само отсутствие наказания воспринимается как поощрение. На всякий случай все ведут себя исправно, не шалят, поддерживают дисциплину. Даже послушные помнят о том, что их могут наказать, как озорников, и стараются еще больше. Хорошо это? С точки зрения интересов каждой овцы, не очень хорошо. Зато с точки зрения коллектива, спасения стада – не просто хорошо, великолепно! Потому что так устроена жизнь: если режут виноватых, остальные думают, что их не тронут, не за что, и расслабляются. А когда наоборот, ты имеешь порядок и можешь, как Моисей, вывести в обетованную землю большинство стада.
Ты получил ответ?
Товарищ Сталин кивнул, усмехнулся и стал спускаться вниз, к машине.
К нему кинулись помочь, но он решительно и грозно повел рукой – он сам.
По дороге размышлял, как лучше сформулировать, и уже на подъезде к даче придумал, улыбнувшись чеканности формулировки:
«В церковных кругах принято считать, – сформулировал товарищ Сталин, – что Всевышний, направляющий нашу жизнь, существует в трех лицах: Бог – Отец, Бог – Сын и Бог – Святой дух. Мы, марксисты, не можем с этим согласиться. Господь существует не в трех лицах, а в четырех, и на данном этапе строительства коммунизма в отдельно взятой стране главное из них, это Бог – Вождь!»
Три тяжелых бумажных пакетика выложил на стол нарком Ежов.
На одном было написано «Каменев», на другом «Зиновьев», на третьем «Смирнов». Сказал значительно:
– Это все, что осталось от их антисоветского блока, товарищ Сталин!
Сталин положил папиросу и, развернув пакетик, вытряхнул на ладонь маленький мятый кусочек металла. Взял его двумя пальцами другой руки, поднес к крупному пористому носу, покрутил. Перевел взгляд на Ежова: ничем не пахнет.
– Конечно, товарищ Сталин, – сияя, сказал Ежов. – Я, перед тем как нести к вам, велел все обработать самым тщательным образом. По гигиеническим соображениям.
– А вот это вы плохо сделали, товарищ Ежов, – сказал Сталин и уронил тяжелый кусочек металла на стол. – Смыв с этой чекистской пули следы мозгового вещества врага народа Зиновьева, вы испортили ценный экспонат для музея Революции. Мы в ЦК думали собрать специальную экспозицию, когда таких пуль наберется побольше. Чтобы с нашей новейшей историей могли знакомиться не только члены и кандидаты в члены партии, но и представители трудовых коллективов, колхозного крестьянства, широких народных масс. Вы, Ежов, своими непродуманными действиями фактически сорвали столь необходимые для жизни страны уроки. Хорошо, идите пока. Заберите эти пули с собой. Когда наберете необходимое количество, сделайте из них для себя молельные четки, как в соответствии с еврейской каббалой планировал враг нашего народа Ягода.
На Лизин день рождения Яков приготовил сюрприз – два билета в СВ на «Красную стрелу» – так, чтобы без пяти двенадцать тронуться, отпраздновать с шампанским, провести полный день в Ленинграде, поужинать в «Европейской», а утром вернуться к началу работы в Москву. Но Лизин день рождения начался с того, что ему вручили повестку. Ему, майору госбезопасности, замначальника отделения ИНО, надлежало явиться к 15 часам к следователю Абакумову В. С.[162], в четвертый корпус. Как какому-то вредителю с улицы. Очень мило.
Это могло означать самое разное. От «Привет, отпрыгался» до совсем ничего. Но все же нет-нет, а проскакивала мысль – если привет, то почему повесткой? Почему бы, например, не вытащить из купе без трусов, когда они откупорят шампанское?
Яков вспомнил, как его вызывали повесткой в первый раз, в январе или феврале 1927 года, после командировки в Палестину. Тогда его временно посадили перебирать бумажки в «Шоколадном домике» – Разведупре РККА; в конторе шутя говорили «на передержку». Под жилье, тоже временно, как вскоре оказалось, определили койко-место в общежитии комсостава в Измайлово, у черта на рогах – собираться на службу приходилось затемно, долго трястись в промозглом вагоне сначала одного, потом другого трамвая, а доехав, отметившись на проходной, приходить какое-то время в себя, оттаивать в теплой протабаченной духоте курилки и только после браться за то, что у них называлось работой. Но в тот день он не успел даже раздеться, его вызвал к себе начальник и велел немедленно отправляться в спецотдел ОГПУ.
– Вход через улицу Дзержинского, подъезд № 14, – сказал он, протягивая кусочек зеленого картона, – вот пропуск. – Яков спросил, в чем дело и нельзя ли ему сначала просмотреть пришедшие за ночь бумаги, но начальник, бывший царский офицер с ромбами в петлицах, только сказал, глядя в сторону. – Когда они вызывают, нужно идти немедленно.
Ну раз так, он пошел. Следователь сухо предложил присесть и продолжил сосредоточенно листать какое-то дело. Десять минут прошло в молчании, только шелестели страницы да билась, гудя между рам, пьяная зимняя муха. Потом он быстро поднял глаза, прожег Якова всевидящим взглядом и спросил:
– Когда вы последний раз дежурили по отделу?
– Шесть дней назад.
– Тогда ответьте, куда девалась секретная печать?
– Откуда мне знать? – сказал Яков. – Дежурный на выходе не подписал бы мне пропуск, если бы я не сдал ему ключи и печать.
Следователь сверился с журналом и убедился, что все, что положено, было под роспись сдано сменщику. Но не заканчивать же на этом? Пошли наводящие вопросы:
– Здесь сказано, что, будучи курсантом Восточного факультета Академии РККА, вы получили выговор без занесения в учетную карточку. Как давно вы состоите в партии, товарищ Голубов?
– Это вне вашей компетенции – задавать подобные вопросы, – очень рассчитывая, что так оно и есть, ответил Яков. – Вы знаете, где я служу и какое положение занимаю. Пока я не доложу руководству, я не имею права подвергать себя дальнейшему допросу. С вашего позволения, я позвоню по телефону.
Яков набрал номер Берзина, объяснил ситуацию и спросил, должен ли отвечать на вопросы общего характера.
– Ни слова, пока не получите указаний. Я перезвоню через пятнадцать минут.
Следователь ждал, вышагивая по кабинету. Яков смотрел в окно, где сквозь тусклые стекла видно было желтую стену напротив и краешек хмурого серого неба. Муха тоже ждала. Через двадцать минут от Берзина раздался звонок.
– Отвечать только на вопросы, относящиеся к делу.
Яков передал трубку следователю, чтобы Берзин повторил свое указание.
– Ну ладно, – сказал следователь разочарованно. – Раз так, вы можете идти.
Он вернулся к себе. Где-то через полчаса к нему зашел интеллигентный очкарик, выпускник факультета восточных языков, свободно владеющий фарси и турецким. Сказал испуганно:
– Знаете что, Голубов, меня вызывают в ГПУ.
– Зачем? Вы же не несете дежурств.
– Конечно, нет, – ответил он. – Мне бы и не доверили, я же беспартийный.
Что он мог сказать? ГПУ не первый год строило козни вокруг конторы, пытаясь убедить Политбюро в необходимости сосредоточить всю разведку под чекистским контролем. Но странно было думать, что Берзин должен откупиться и просто предпочел найти вместо него другую протокольную жертву. Интеллигентный молодой человек постоял рядом с ним еще немного и отправился в ОГПУ. Яков его больше не видел. А через несколько дней пропавшая печать нашлась.
Даже тогда, десять лет назад, вызов повесткой мог плохо кончиться, теперь же, на фоне всех внезапных исчезновений, опечатанных дверей, вырезанных ножницами и залепленных бумажкой портретов, вычеркнутых фамилий ситуация с повесткой выглядела так, будто кто-то специально разыгрывает представление; с ним или для него – Яков не имел понятия. Но понимал, что надо быть готовым к любому повороту. И ему даже казалось, что он готов.
В комнате с тем же номером, что был напечатан в пропуске и повестке, находились стол с графином, стул, картотечный шкаф, еще один стол, застеленный синей в пятнах бумагой, с пачкой скоросшивателей, с полной окурков пепельницей, коробкой «Казбека» и чернильным прибором в виде клюющего падаль орла, а над столом портрет, и под ним блондинистый красивый огромного роста парень в диагоналевой гимнастерке со значками и лейтенантскими шпалами в петлицах – следователь Абакумов В.С. Следователь ждал его в кабинете не один. Кроме него, чуть в стороне, но так, чтобы входящий сразу зацепил взглядом, горбился ветошной кучкой на табурете седой заросший щетиной старик, от которого за несколько метров разило тюрьмой и бедой, Яков в первый момент даже не сообразил, что в нем такого знакомого, а знакомого было то, что сквозь черты этого доведенного до края обреченного старика проступало лицо Валеры Горожанина – наставника, старшего товарища и еще недавно близкого человека.
После дежурных протокольных формальностей – имя, фамилия, год и место рождения, национальность, социальное происхождение, звание, членство, должность – следователь тупо задавал вопрос и тупо записывал с таким видом, будто ему все смертельно наскучило и лишь брезгливость мешает заглянуть в раскрытое личное дело, после объявления, что майор Голубов вызван в качестве свидетеля (тут можно было бы улыбнуться в других обстоятельствах) для участия в очной ставке с обвиняемым по делу о террористическом военно-троцкистском заговоре… «А ведь они его в мясо уделали, – подумал Яков, – на нем живого места нет. Конечно, никто не обещал, что в отношении арестованных будет соблюдаться хоть какая-то сдержанность, но не до такой же степени!»
Горожанин сидел, примостившись на самом краешке табурета и сильно клонился вперед, наверно оттого, что не мог опереться отбитыми ягодицами. Когда Абакумов стал зачитывать его показания, он медленно закачался, баюкая на коленях вывернутые ладони с распухшими пальцами. Ногти оставались только на больших, на других вместо ногтей вздувались виноградины свернувшейся крови.
– Итак, на допросе второго июня сего года, будучи уличенным показаниями других арестованных как участник военно-фашистского заговора и руководитель заговорщической организации в ОГПУ УССР, вы показали, что по заданию бывшего командующего войсками Украинского военного округа врага народа Якира организовали в 1925 году ликвидацию героя Гражданской войны, командира 2-го кавалерийского корпуса Григория Ивановича Котовского. Непосредственным исполнителем был объявлен начальник охраны сахарозавода Зайдер, хотя на самом деле преступление осуществили одесский знакомый Котовского Голубов и бывший подчиненный, командир эскадрона Ланцберг. Зайдер принял вину на себя, так как вы с Голубовым шантажировали его преступлениями, совершенными в период гражданской войны. Впоследствии Зайдер, отбыв наказание, был по вашему указанию убит Голубовым, Ланцбергом и другими участниками террористической группы, поскольку вы опасались его разоблачений. Занимая должность начальника секретно-оперативного отдела ГПУ на Правобережье Украины, вы не давали ход расследованию этого преступления, а также ряда других покушений, в частности, на Николая Щорса, совершенного бывшим командармом 2-го ранга Дубовым. Террористические акты против комсостава РККА вы осуществляли в интересах вашего покровителя Якира. Также Якир, через участников заговора Агранова и Ягоду, организовал в 1933 году ваше назначение на должность замначальника ИНО ОГПУ, а вы организовали перевод в ИНО из Разведупра ваших агентов Голубова и Рейнгарта, которые были командированы вами в Германию для подрывной деятельности в пользу национал-социалистов Гитлера.
Горожанин, вы подтверждаете свои показания?
Было ясно, конечно, он все подтвердит, но Яков все-таки удивился, когда Валера, перестав раскачиваться и глядя куда-то внутрь себя, выдохнул:
– Фотфешжаю.
– А вы, Голубов? Вы подтверждаете показания Горожанина?
– Разумеется, нет. Странно, что вы, лейтенант, серьезно относитесь к словам припертого к стенке врага народа Горожанина. А ведь товарищ Сталин учит, что враги народа для того и пробираются в органы, чтобы своими клеветническими утверждениями мазать грязью честных чекистов.
Пока он говорил, Абакумов раздувался, багровел, наливался гневом. Кулаки у него были здоровенные, как арбузы. Интересно, подумал Яков, а эта чекистская молодежь в секу играет? Или больше в домино, крестики-нолики и подкидного?
Абакумов был пока лейтенантом, а он майором и орденоносцем. Но в данном случае мальчишка-лейтенант был следователем по делу о заговоре в НКВД Украины, а по такому делу ему наверняка случалось и комиссаров допрашивать, и маршалов – вон у парня какие кулачищи. Так что майор госбезопасности Голубов мог рассчитывать только на то, что показаниями Горожанина его зацепило случайно и что по нему лично решение наверху еще не принято.
Надо было слегка сдать назад, чтобы Абакумов не лопнул, и Яков сказал:
– По существу могу показать, что в первых числах июня 1925 года меня вызвал к себе Феликс Эдмундович и передал устное распоряжение еще более высокой инстанции. В соответствии с которым я возглавил оперативную группу для предотвращения контрреволюционных настроений среди отдельных командиров РККА, идущих вразрез с Генеральной линией. В журнале посещений Председателя ОГПУ запись о моем к нему вызове наверняка имеется, прошу проверить. Присутствующий здесь Горожанин был включен в опергруппу от УГПУ или РВС Округа, сейчас не помню, однако он не был и не мог быть в курсе задач, поставленных мне руководством. Поэтому его показания являются заведомой ложью и клеветой в попытке опорочить…
– Фтфа, Йаффа, – встрял Горожанин, – Фыфлыфай офдин. Фоффешжаю, я факи офучил фебя пфафильно офиенфиофаться.
Яков помнил, какое должно быть лицо, когда играешь с урками в шалмане, и добавил с растяжечкой:
– Я бы вам кое-что показал, лейтенант, из имеющего отношение к делу. Вот только вопрос деликатный, так что этого пускай выведут.
Абакумов немного сдулся, подумал, согласился и вызвал конвой. Горожанина подняли, он шагнул к дверям, обернулся, пытаясь встретиться взглядом, но Яков не стал на него смотреть. Дверь закрылась.
Яков достал партбилет с маленькой фотокарточкой, вложенной меж страниц, и протянул ее Абакумову. Карточка была запаяна в целлофан, чтобы карандашная надпись не стерлась.
– Примерно в то время, которым вы интересуетесь, у меня состоялась встреча и на ней я получил в подарок вот это, – на фото была Инстанция, снятая в профиль, в белом френче и белом картузе, с лучистым взглядом, устремленным в будущее. Автограф на обороте: «т. Голубову. Благодарю за помощь. Желаю успехов! И. Сталин». – Для меня это дороже, чем орден, – прочувственно сказал Яков. – И я ее не часто показываю, поверьте. По-моему, будет неудобно, если это окажется в деле в качестве вещдока. Впрочем, вы обладаете полной процессуальной самостоятельностью, решайте сами, что приобщать, а что нет, и какие эпизоды вообще исключить. Человек вы явно перспективный, вам в органах еще расти и расти. Не мне вас учить.
Он тогда – внаглую, была не была – даже не стал ничего в своих планах менять. Явился домой с букетом, тщательно вымылся и побрился, побрызгался «Кельнской водой», надел все чистое, новое, доставил Лизу на такси к поезду, загрузил в купе, напоил шампанским, долго, мучительно, сладко любил в разных позах, а когда она угомонилась и заснула еле прикрытая на открахмаленном до хруста белье им. товарища Кагановича, оделся, расправил перед зеркалом складочки под ремнем, взял трубку с кисетом и всю ночь, пока не начало светать, простоял у открытого окна перед дверью, за которой она спала.
Тогда пронесло. Впрочем, тут никто не мог сказать, пронесло ли. Лучше было думать: вот и кончилось лето, а мы по-прежнему здесь, и с нами еще ничего не случилось.
Ему надо было с утра в Особое бюро, получить данные по резидентурам, чтобы вычертить на их основе схему. Схема означала, что работа выполняется для Инстанции. После исчезновения Орлова начальство сходило с ума от беспокойства, что перебежчик раскроет зарубежные сети, к которым имел хоть какое-то отношение. Это, по существу, означало, что ИНО мог лишиться всех. В бюро сидели жуткие формалисты, выцарапать у них что-то навынос было непростым делом. До августа прошлого года там всем заправлял Горожанин, не чуждый разведке человек, но после его ареста никто с опальным ИНО не стремился сотрудничать. Наконец, потрепав нервы себе и коллегам, взывая к совести и грозя нажаловаться лично наркому, Яков добрался до капитана Буздеса, который тоже был трус и перестраховщик, но все-таки хороший знакомый, свой, одессит. Буздес покивал, демонстративно побарабанил пальцами по кожаной папке с золотой вязью «Для доклада наркому», сказал, что отойдет на минуту за делом. Естественно, едва дверь закрылась, Яков заглянул внутрь. Там была справка, из которой следовало, что Горожанин Валерий Михайлович, 1889 г. р., урож. г. Аккерман, еврей, член ВКП(б), обр. высшее, б. зам. начальника Особого бюро ГУГБ НКВД, прож. по адресу: Москва, ул. М. Лубянка, д. 5, кв. 41, Арест. 19.08.1937. Приговорен ВКВС СССР 29.08.1938 по обв. В участии в к.-р. террористической организации. Расстрелян 29.08.1938.
Он зажмурился и вспомнил вдруг почти дословно, что Валера написал ему на открытке из серии «Сокровища Эрмитажа», присланной летом прошлого года, буквально за месяц до ареста, когда реабилитированный в Испании Берзин снова занял пост начальника Разведупра и едва успевал подписывать санкции, отправляя на плаху старых товарищей.
«Бывал ты в мясных рядах? Висят свиные, коровьи туши. На прилавках, на телегах, повсюду – куски сала, желтого жира, запекшейся крови, в стороны летят осколки костей, ошметки мозгов, фартуки мясников коробятся от крови. Вонь, разложение, душно-сладкие, тошнотные трупные запахи. Все это – не более, чем овеществленные чувства, надежды, мысли даже не гурмана, а просто человека, любителя покушать, – что это он сам, в самых своих сокровенных помыслах. Это его жизнь и быт. Погляди на него. С каким упоением копошится он, ворошит эти куски печенки, мяса, сала! Глаза становятся масленистыми, нижняя губа отвисает, слюна наполняет рот, он плотоядно щерится, растопыривает локти, боится, как бы у него не вырвали, не перекупили облюбованный кусок. Толкни его в это время, задень его нечаянно локтем, он ухлопать тебя готов на месте. Я видел людей, стоящих у мясных лавок с затуманенными глазами, с дрожью в пальцах: они смотрели на прилавок, на куски, как смотрят на голых женщин. Здесь нет, разумеется, ничего хорошего, но ведь и дурного нет – это Дарвин, такая биология, просто жизнь».
Яков решил уйти пораньше; не было мочи сидеть и ждать до рассвета вызова. Тем более Наум вернулся из Картахены и должен был назавтра уехать в санаторий, к своим, вечером обещал зайти. Яков сунулся было к начальству, чтобы предупредить, но кабинет Слуцкого все еще был опечатан, и не было ни Шпигельгласа, ни Пассова, ни Воробьева – что наводило на нехорошие мысли. Правда, замнач 4-го отделения Кворов нашелся в гудящей аппаратами телетайпной, видимо, на связи с Благовещенском, оглянулся на Якова раздраженно:
– Что тебе?
– Я должен отойти, Михаил Степаныч, если что, буду у себя на квартире.
– Ну, если должен, вали. Что ты ко мне-то?
– Так больше нет никого. Прикроешь, если что?
– Да кому ты сейчас нужен, Голубов? – Машинка перед ним опять застрекотала. – Хорошо-хорошо, иди конечно.
Он и ушел. До Варсонофьевского было десять минут неспешным шагом, он вдруг вспомнил, что не предупредил Лизу насчет Наума, и на всякий случай заскочил в «придворный» гастроном – взял бутылку армянского, лимон и вонючего сыру.
Поднялся к себе на третий и, раздеваясь в прихожей, услышал, что Лиза на кухне как раз разбирается с домработницей насчет ужина.
– Зинуша, – говорила жена своим высоким, «пионерским» голосом, – Зинуша, я же тысячу раз просила вас не оставлять так сырую печенку, надо все-все прожилочки зачистить и вырезать, а уж потом жарить, Яков Григорьевич терпеть не может с прожилочками.
– Но, Лизавета Августовна, – тянула плаксиво Зинуша, – это ж сколько надо в обрезки, вдвое меньше выйдет.
– Ничего, Зинуша, ты про объем не думай – не на фабрике-кухне! Обваляешь в муке и обжаришь с лучком и яблочком, только чуточку, смотри не пережарь, а в конце плесни пару ложек портвейна. Потом смелешь все с крутым яйцом и маслицем, вот объем и восстановится. Но жилочки чтоб ни одной!
Яков заглянул на кухню, чтобы поздороваться и оставить покупки, но увидел посередине стола разложенные на доске парные подтекающие кровью куски печенки, и вдруг ощутил такую тошноту, что неожиданно для себя вдруг сорвался на крик:
– Ну хотя бы вот сегодня, хоть раз! Неужели так трудно избавить меня от этого запаха убоины?
Женщины – руки по швам – испуганно на него смотрели.
– Бобичек, – всхлипнула жена, – ну что ты так сразу? Вот я же и говорю как раз Зинуше…
Хлопнув дверью, Яков ушел в кабинет. Было неловко. Он достал початую и разом махнул, набулькав в стакан. Когда огненный комок скатился в желудок, немного отпустило.
Примерно через час в дверь позвонили. Он почувствовал, как сжалось все в животе. Но было еще рано, и это оказались гости. Они с Лизой просто встречали гостей.
– Здравствуйте, ребятки, здравствуйте дорогие мои. – Наум подтолкнул вперед невысокого крепенького брюнета. – Вот, привел к вам Павлушу, не обессудьте, он, как и я, только что с поезда, ездил после выполнения задания повидать родных в Харькове. Верно, Павлуша?
Яков Павлушу уже встречал и на собрании как-то сидел рядом, но близко не знал, они работали по совершенно разным направлениям. И непонятно, чего его притащил с собой Наум, который сам последние два года торчал почти безвылазно за границей.
Павлуша держался скромно, но с большим изяществом – поздоровался с хозяином, сдержанно поцеловал руку Лизе, вручил букетик астр, встал в сторонке.
– Извините, – сказал, тенью улыбки в уголке рта подчеркивая шутку, – извините, что врываюсь без приглашения – Наум распорядился его сопровождать, а он старше по званию.
– Ну, это ненадолго. Павлуша сделал блестящий доклад, Лаврентий Палыч продержал его у себя почти четыре часа, все не мог оторваться, Шпигельглас с Пассовым были в восторге.
– Я хотел сегодня повидать Сергея Михайловича, – сказал Яков, – но у него, как и у Пассова кабинеты заперты.
– Ну, насчет Пассова ты не волнуйся, с Пассовым все в порядке, насколько я знаю, – уклончиво сказал Наум. – Скоро появится твой Пассов.
Затем повернулся к хозяйке.
– Обрати внимание, Лизхен, какой я выгодный гость, – он протянул ей коробку «Грильяжа в шоколаде», обожаемого Лизой, и толстенькую темную бутылку с ярко-красной сургучной печатью у горлышка. – Пью по чуть-чуть, не больше трех рюмок за вечер, а бутылку всегда приношу полную, неоткупоренную даже. Это «Кардинал Мендоза», между прочим, из запасов Эскуриала коньячок – привез одну вам, другую… ну, к кому вызовут, тому и привез.
– А что, Лаврентий уже принимает дела? – Слухи до Якова доходили, но узнать наверняка было не от кого.
– Он в процессе, – аккуратно ответил Наум. – Пока неофициально, но вникает, с присущей ему дотошностью и профессиональной хваткой.
Лиза, человек опытный, предложила:
– Вы, мальчики, давно не виделись, есть, наверное, о чем поговорить? Чувствуйте себя, как дома, мне еще нужно минут десять – пятнадцать, чтобы на стол собрать. Но если перекурить хотите, то пожалуйте на двор, дома я категорически запрещаю, вплоть до высшей меры.
Врала она демонстративно и вызывающе, потому что и сама была с сигаретой, и Яков пыхал своей Латакией, да и пепельницы повсюду стояли. Наум, привыкший на все обращать внимание, одобрительно улыбнулся:
– Ах, Лизхен – настоящая подруга нелегала, вся в отца, вся в отца. Ты за ней, Янкель, как за каменной стеной. Но, понимаешь, девочка, какая штука: вдруг кто-нибудь обратит внимание, что мы поговорить из дома выходим, якобы для перекура, и что подумает? Подумает, в доме для нас плохая акустика. Мы, может, просто болтаем под папироску о том о сем, а кому-то покажется подозрительным. Нет уж, нам скрывать нечего, мы в кабинете потолкуем, а от курения будем воздерживаться. Веди нас, Янкель, в кабинет!
Павлуша опять, лишь тонко, одной щекой, улыбнулся.
В кабинете уселись вокруг низкого столика с наборным ливанским рисунком, Яков поставил блюдце с орехами и изюмом, плеснул каждому на два пальца коньяку. Спросил, имея в виду, что Наум, пусть и не по своей воле, оказался в Мадриде за старшего и будет теперь отвечать за все:
– Как дела в Испании?
– В Испании жарко, но скоро сделается прохладнее, – ответил Наум, – потому что осень. А о положении на фронтах вы знаете лучше меня, «Правду»-то читаете, небось. Я ведь самолетом с дипкурьерами прибыл для личного доклада, трое суток в пути. Вчера прождал целый день в приемной, да и сегодня… Но я везде, где только можно, сообщил, что вечером должен вместе с Павлушей зайти навестить дорогого друга. Так что все, кому надо, в курсе… да. – Он обвел глазами комнату, посмотрел вверх. – Не беспокойся, вызовут, если что. И, вот, да, давайте вернемся к повестке дня. Динь-динь-динь, ребятки, – Наум постучал ножичком по бокалу, – давайте мы Павлушу послушаем. Скажи нам, Павлуша.
– Ну все мы тут люди малопьющие, а нам еще предстоит выпивать за столом, поэтому давайте по чуть-чуть за здоровье нашего любимого Сталина, за его гений, за то, что ведет нас от победы к победе, за то, как целеустремленно чистит партию и органы от пробравшихся врагов!
– А также и за то, – подхватил Наум, как профессор за любимым учеником, которого нужно еще чуть-чуть подтолкнуть в правильном направлении, чтобы ответ показался экзаменационной комиссии не просто отличным, а превосходным. – А также и за то, с какой прозорливостью товарищ Сталин поставил руководить всеми нами не просто своего верного ученика и железного партийца, а настоящего профессионала, гроссмейстера чекистской работы товарища Берия!
– Золотые слова, ура!
Чокнулись, вдохнули по глотку коньячного пряного аромата. Яков невольно посмотрел на потолок, где под лепной розеткой висела красивая люстра из распределителя в Фуркасовском.
Наум кивнул, Павлуша опять лишь тонко улыбнулся.
– Вот вам пример важности опыта оперативной работы, – продолжил Наум, – в том числе по линии ИНО. Вы оба знаете о дезертирстве Шведа, поэтому расскажу. Нарком немедленно отдал приказ о его розыске и ликвидации. Логика понятна – предатель должен быть уничтожен, спору нет. Но ведь мы таким решением подвергаем риску нашу ценнейшую агентуру, к которой Швед имел отношение. Что дороже? И вот гроссмейстер разведки товарищ Берия правильно оценил ситуацию – никому Швед[163] ничего существенного не сдаст, потому что он в Англии работал с поддельным американским паспортом, выйдет это наружу – тут же лишится убежища в США. Не станет он рисковать. Лаврентий Палыч доложил, и с ним согласились – с профессиональной точки зрения правильнее поспешный приказ отозвать, казнь отложить, сделать вид, что ничего не произошло.
– Ну и очень важно, – подхватил Павлуша, – чтобы товарищ Берия и сам имел возможность опереться на профессионалов с опытом зарубежной разведработы. Потому что, кроме верности и твердости, там требуется знание реальных условий. Даже лучшие кадры из особистов или пограничников быстро не обучишь. Но Лаврентий Палыч, думаю, это не хуже нас понимает.
Тут следовало опускать занавес, потому что был риск заиграться и переиграть. Яков пригласил к столу. Что ж, подумал, если считать это спецоперацией, то сразу мобилизуешься, как настоящий профессионал.
Потом все ушли. Лиза, понимая, что ему не до нее, помогла Зинуше убрать, скрылась в спальне. Оттягивая момент, когда придется ложиться спать, Яков Григорьевич встал в кабинете у окна и, погасив свет, долго смотрел во двор, на разноцветные окна, еще полные вечерней жизни, и думал одновременно о многих вещах разом, мысли накладывались пластами, как сложенное в пачку стекло, одна просвечивала сквозь другую.
Он зажмурился, светлячки окон какое-то время еще покрутились под веками, потом одно за другим погасли. Вместо них выплыл из черноты, как из омута, кабинет, картотечный шкаф, застеленный бумагой стол, над столом портрет, под портретом следователь Абакумов, а сбоку на табурете – вонючий, затравленный, обреченный, истерзанный инвалид, друг Маяковского, знаток Анатоля Франса, любитель парного мяса. Он понял, откуда взялся Горожанин. Когда невмоготу и позарез надо с кем-то поговорить, самое надежное – говорить с Горожаниным, расстрелянным на Бутовском полигоне, если, конечно, Абрам Буздес дал ему увидеть справку по-товарищески, а не в рамках какой-нибудь оперативной комбинации.
Неожиданно вспомнился и тот вечер в Одессе, когда они все познакомились – бешено молодые, дурные, искрящие – и нюхали кокаин в комнате у той певички: он, Валера Горожанин, Блюмкин; и как Блюмкин декламировал в «Зеленой лампе» этот пассаж про сердце из кованой стали, отрывок из какой-то американской книжки про китобоя и кита, он забыл фамилию, а может, никогда и не знал. Неважно, там было про то, как человек пытается противостоять року. Яков Григорьевич аж поперхнулся дымом. Ему стало неловко от мысли про рок. В конце концов, если выпадет уходить, надо стараться по крайней мере уходить без пафоса. Как тот же сучонок Блюмкин, который, рассказывали, перед пулей кричал: «Да здравствует Четвертый Интернационал и его вождь Иудушка Троцкий!»
«Наум что-то крутит, – рассказывал Горожанину Яков, – пытается поднырнуть под лавину и вынырнуть с другой стороны. Знает, что раз мы собрались втроем, нас обязательно будут слушать, устроил представление для нового начальства. Умно вообще-то. Если подействует, то умно. А если не подействует, то и не знаю. Смешно будет, если зацепит кого-то одного, а кого-то другого, наоборот вознесет. Сам-то ты как считаешь?»
Но Горожанин отвечал невпопад, все съехать не мог с темы сталинской фотокарточки, все корил, как еврейская бабушка, все раскачивался да причитал:
– Что ж ты творишь, босяк! Это ж даже не подлог, это кощунство! Если кто прознает, тебя за такие дела шлепнут же немедленно, без допроса!
– Ну в том-то и цимес, – пытался объяснить Яков. – По мне, пусть лучше шлепнут за кощунство, чем заставят признаваться, как я с хрен какого-то года состоял в контрреволюционном военно-троцкистском заговоре.
Каждый под Богом должен быть измерен и взвешен. И вот значение слов:
Мене – исчислил Он царство твое и положил конец ему;
Текел – ты взвешен на весах и найден очень легким;
Перес – царство твое разделено и отдано Мидянам и Персам.
Яков Голубов не попал в один список, и не попал в другой, и проскочил мимо третьего, но в четвертый список он все-таки попал. В списке том к первой категории были отнесены пятьдесят шесть фамилий, и первая была Агас, вторая Антонов-Грицюк, третья Алехин, а последняя Якобсон. Фамилия Голубов была между Гендиным и Гриценко[164]. Товарищ Сталин взял синий карандаш и поставил автограф в левом верхнем углу. Потом подумал и вычеркнул из списка фамилию Голубов. И отпасовал листочки с фамилиями дальше по столу, к товарищу Молотову.
Товарищ Молотов поставил под подписью товарища Сталина свою подпись со словом «За» и передвинул список товарищу Ворошилову. Товарищ Ворошилов тоже поставил «За» и расписался. Когда список попал к товарищу Микояну, тот не просто расписался, а написал рядом «Расстрелять, как бешеных собак!» Последним подписывал товарищ Каганович. Он написал «За. Фашистских блядей к ответу! Каганович», – и отдал список маршалу Ежову.
Ежов посмотрел на товарища Сталина. Товарищ Сталин закуривал.
– Товарищ Сталин, – спросил нарком Ежов. – А что нам делать с врагом народа Голубовым?
– Есть такая притча, товарищ Ежов, – сказал товарищ Сталин, помахав сгоревшей спичкой и бросив ее в стоящую перед ним свежую пепельницу, – про козла отпущения. Замените Голубева козлом отпущения. – Он затянулся папиросой и положил ее на край пепельницы параллельно столу.
– Каким козлом отпущения, товарищ Сталин? – спросил Ежов.
– Сразу видно, товарищ Ежов, что вы хороший атеист, – сказал товарищ Сталин. – Мы тут посоветуемся с товарищами, привлечем кого-нибудь из Академии наук, узнаем, что может посоветовать по этому вопросу товарищ Берия. Думаю, общими усилиями подберем вам козла отпущения. Вы можете идти, товарищ Ежов.
Ежов забрал список и вышел.
– Ну что, Молотов? – любуясь дымком папиросы, Сталин аккуратно взял ее двумя пальцами, поднес к усам, втянул аромат ноздрями, – Есть еще на повестке вопросы?
– Да, товарищ Сталин, – сказал Молотов, мучаясь от того, что сидит спиной и не может смотреть прямо в глаза, – Есть еще вопрос о международном положении – ситуация в Испании. И вопрос по аграрному вопросу.
– По Испании обсудим, – решил товарищ Сталин, – по аграрному отложим.
Справочный зал забит до отказа. Воздух вибрирует. Невозможно понять, кто и для чего всех собрал в эту огромную бесконечную очередь, где тут конец и где начало? Временами по толпе пробегают волны. Кажется, что сдавленные, сжатые в монолит тела излучают какую-то неизвестную науке энергию и что этой энергией можно производить работу – вышибать двери, рушить стены, засыпать рвы. Но странным образом двери остаются закрыты и стены целы.
Ошеломленная, не зная, куда ей ткнуться, Ривка отыскала все же конец очереди. Впереди нее, сзади и с боков незнакомые люди вполголоса делились друг с другом тем, как все случилось: позвонили, вошли, сказали… перевернули, переворошили белье… рылись в детских вещах, трясли книги, листали письма… закончили уже под утро… велели собираться… увели… Рядом женщина подробно рассказывала, как муж, слушавший каждую ночь случайные звуки, стал вдруг совершенно спокоен, только ее все просил не терять мужества, улыбался, кивал, подбадривал. А мой, перебивала другая, мой все повторял: «Верь мне! Слышишь? Ты только верь, я ни в чем не виноват! Ты и детям должна внушить, я невиновен. Это очень важно. Больше ни о чем не прошу!» А вот мой все кричал: «Это недоразумение! Не имеете права! Не имеете права невинного забирать!» И кто-то из стоявших рядом тихо спрашивал: «Как вы думаете, их там пытают? Говорят, страшно бьют, одному ребра сломали».
В ней все внутри холодело. Вот это уж точно была клевета! Как это какие-то люди могут Алеше Знаменскому ломать ребра? Ему, врачу? Один живой человек другому? За что? Как это? Ривка не умела о таком думать.
И все же эта толпа, в которую она попала, постепенно двигалась, продвигая с собой и ее. То над одной из дверей, то над другой вдруг загоралась лампочка и раздавался звонок, что означало: следующий. В справочном пропускнике не задерживали. Вопрос, ответ, и окошко захлопывалось. «Фамилия?» – спросил ее лысый человек с красным вспотевшим лицом. Знаменский Алексей Петрович. «Так… Бутырский изолятор ОГПУ» – «Простите, а как мне…» – «Следующий» Деревянная задвижка выхлопнула точку.
Сперва казалось, что никто здесь не знает ничего. Но в этих очередях надо было провести день и тогда многое становилось ясно. В частности, Ривка узнала, что если Бутырский изолятор, это хорошо, и что еще лучше, если берут передачу. Если берут передачу, значит он еще тут. Ежемесячно можно передавать тридцать рублей на ларек, день передачи определяется первой буквой фамилии. У Алеши фамилия начиналась на «З» и, как ей объяснили, на «З» будет как раз послезавтра.
Ей страшно везло!
Знаменский за год обтерпелся в тюрьме. После ужаса и паралича первых дней, диких обвинений и изнурительных допросов о нем словно забыли. Он по-прежнему считался подследственным, хотя в чем состоит преступление и что там осталось еще расследовать, ему так и не сказали. Он просто, без всякого смысла, сидел. Иногда ему даже казалось, что это к лучшему – да, арестован и сидит непонятно за что, но зато его, как других, не дергают к костоломам-следователям, не грозят расстрельной статьей, не заставляют называть имена и самому придумывать детали заговора. О нем все забыли. Если это было не счастье, то очень похоже на счастье.
Однако ничто не вечно, и возможно, что-то там изменилось, за стенами, потому что однажды его, как ни в чем не бывало, вызвали, подняли, вывели и повели на допрос. Следователь был новый и какой-то не такой, как прежние. Менее чекистский, более гражданский. Представился Андреем Ильичом, сказал по-свойски: «Здрасьте, доктор, присаживайтесь».
– Значит, так, – сказал. – Давайте сразу проясним ситуацию. Видите эту гору, – показал на стопку папок в углу стола. – Все это мне нужно закончить в течение месяца и передать в суд. Я в отпуске три года не был. Если получится, поеду с семьей в Кисловодск, у меня уже и путевка имеется. Так что на ваше дело есть две недели, не больше. Или вы мне рассказываете, как в составе террористической группы содействовали неправильному лечению великого пролетарского писателя Максима Горького. Или мы с вами вместе находим ответ, почему вы оказались здесь и за что вас наказывать.
– Но, послушайте, меня вообще не за что наказывать! Я к лечению Горького отношения не имел. Меня один раз привезли к нему в Горки, я сказал, что, к сожалению, ничем не могу помочь и уехал. Послушайте, я все это уже десять раз объяснял следователю Шапиро.
– Следователь Шапиро, Алексей Петрович, сам разоблачен органами как враг народа. А насчет того, что вас не за что наказывать… ну вы же не ребенок. У каждого есть что-то, за что его нужно наказывать. Просто руки не всегда доходят. Вот смотрите. Вы только что подтвердили, что не стали лечить Горького, так как, по вашему мнению, ничем не могли помочь? Я правильно понимаю? Значит, вы оставили его без лечения. Нет, подождите, я вас не ловлю, просто рассуждаю. Дальше. Вас кто к больному Горькому привез? Агранов? Ныне разоблаченный шпион-террорист Агранов, осужденный советским судом. То есть, вы с ним приехали к больному, переговорили с другим врагом народа, вредителем доктором Левиным, ответственным за неправильное лечение, и, не оказав помощи, отбыли домой. А не могло быть так, Алексей Петрович, что вам рекомендовали оставить больного без квалифицированной медицинской помощи? Видите, как оно получается. А вы утверждаете, что не виноваты и что держат вас здесь необоснованно. Где же логика, доктор?
– Но я, уж простите, никак не могу признаться в том, чего не совершал.
– Так я же и говорю, – обрадовался следователь. – Давайте вместе разберемся в том, что вы совершали! И я вам обещаю хорошую статью со сроком по минимуму и самый справедливый суд. Итак, признаете ли вы, что, находясь возле больного Горького, никак не воспрепятствовали его злодейскому умерщвлению?
– Я не мог воспрепятствовать тому, чего не было.
– Ну опять двадцать пять… Вредительство при лечении товарища Горького установлено следствием и судом, обвиняемые признались. Это факт или не факт? Только не говорите, что следствие и наш советский суд вынудили обвиняемых признаться в том, чего не было. А то мне придется предъявить вам антисоветскую агитацию и пропаганду. Итак, Алексей Петрович, еще раз…
– Ну хорошо, я признаю, то есть готов признать, что, не имея представления о вредительском лечении, оставил больного без медицинской помощи, которую, как мне тогда казалось, был все равно не в состоянии оказать. И что не проинформировал компетентные органы о достоверно мне известном критическом состоянии великого пролетарского писателя Горького. Я никак не предполагал, что тем самым способствую контрреволюционному преступлению.
– Вот и ладненько, Алексей Петрович. Видите, как у нас хорошо получилось? Оформим вам 58–11/12, это совсем нестрашно, поверьте. Впрочем, скоро вы и сами убедитесь. Еще благодарить меня будете.
У Ривки было трое, к кому она могла обратиться.
Один сказал: вот она утверждает, что Алексей Петрович ни в чем не виноват, а может ли она гарантировать, что знает о муже все до самого донышка – в естественно-научном смысле? До последней молекулы в его организме? Нет? Вот именно! Значит, органы разберутся, потому что зря никого не сажают. Просил не компрометировать и больше не приходить.
Второй лепетал что-то, перепугался, в дом не пустил, но вынес ей на лестничную площадку двести рублей, посетовав, что больше ничем не может помочь.
Третий был родственник и чекист в немалых чинах. Вечно за границей или где-то еще. Она даже не знала, что с ним сделалось после тридцать четвертого года. В последний раз договаривались встретиться в Ленинграде, но не встретились, так как им с Алешей пришлось срочно перебираться в Москву. Она вспомнила, что где-то на открытке должен быть его служебный телефон. Только вот где он, этот телефон? Она долго лихорадочно искала, наконец нашла и позвонила.
– Капитан Полунин слушает! – сказал сердитый голос.
– Здравствуйте! Я троюродная сестра Якова Голубова. Мне его нужно увидеть.
Полунин не понял сразу, кто и чего от него хочет. Или притворился, что не понял, такое тоже могло быть. Потом вроде понял и после неприветливой паузы сказал, что старшему майору следует звонить через коммутатор, 40–66. Ей везло. Она искренне сказала спасибо и тут же набрала. Это было чудо, но ее соединили. Чудо, но он взял трубку, и она даже узнала его голос. Не дав ей слова сказать, он велел ждать в скверике за трамвайной линией. Через три часа. «А адрес, адрес?» – Ривка едва успела до того, как он бросил трубку. Он сказал ей адрес и велел быть не через три, а через два часа.
Все эти два часа она ходила по скверику взад-вперед, боясь отлучиться. Было холодно, ветер гнал по асфальту ломкие от мороза листья. Несколько раз она заходила в булочную, теплую от запаха сдобы, брала стакан какао и стояла, глядя на улицу и грея о стакан пальцы. Кто-то оставил на мраморном круглом столике газету. Она прочла, не понимая смысла: «
Наконец Ривка увидела черную «эмку». Яков сам сидел за рулем. Он обогнул сквер, притормозил рядом с ней и распахнул дверку. Она его сразу узнала, хотя он сильно переменился, сбрил свои заграничные щегольские усики, а его красивое лицо казалось озабоченным и постаревшим. Она села, он тут же отъехал, повернул за угол, притормозил и, переждав несколько минут, тронулся снова.
– Расскажи, что стряслось. Только коротко, у меня всего несколько минут. Мы покатаемся немного, не возражаешь?
Ривка как могла коротко объяснила, что у нее стряслось и чего она хочет.
Он спросил:
– Как ты не понимаешь, что о таком вообще нельзя просить? Я мог бы тебе обещать и наврать с три короба, но я и пальцем не подумаю шевельнуть. Для твоего мужа мое ходатайство совершенно бесполезно, зато у них появятся основания меня заподозрить в нелояльности. Жена Поскребышева, сталинского секретаря, пошла ходатайствовать за брата, и где она теперь? У Всесоюзного, блядь, старосты Калинина, пардон за блядь, жена арестована по расстрельной статье, и что-то никто не ходатайствует. Так что, если я полезу, я только себя подставлю и свою семью. Послушай, можешь мне не верить, но восемь лет – это тьфу, это чудо, по такому делу вообще не срок. Надо набраться терпения и ждать, если любишь. Если ты его любишь, позаботься о детях и о себе. Восемь лет!
– Значит мне тихо терпеливо ждать, пока невинный человек отсидит свои восемь лет? Может еще скажешь, уповать на бога?
– Ривка, ты просто живи. Наш бог сошел с ума. Бог маньяк. Его кто-то покусал, и он взбесился. Так что, пока возможно, надо просто жить, не уповая на бога.
Яков был на объекте в Голицыно, у Штайна, когда к нему прибежали сказать, что он срочно нужен внизу, потому что внизу ожидает Берия.
Он сначала не понял, переспросил.
– Вас. Внизу. Товарищ старший майор. Ожидает. – У порученца от страха дрожал не только голос, но даже уши. – Товарищ Народный комиссар. Вас ожидает.
Яков спустился, подозревая розыгрыш. Но нет, в самом деле – у ворот стоял «паккард», и Берия в черном не по сезону костюме и в нелепой шляпе прохаживался по обсаженной елочками дорожке.
Яков собрался по форме рапортовать, но Лаврентий махнул рукой и сказал:
– А ты тут хорошо устроился. Птички, то-се… Природа.
Яков ждал, что он еще скажет.
– Хозяин вызывает на разговор. Нас обоих. Думаю, почему бы лично не заехать. Будешь сопровождать.
Берия полез в лимузин, Якову сказал рядом садиться.
– А моя машина? – спросил Яков, – за нами или как?
Берия не ответил. В самом деле глупо было спрашивать. Кузьменко не потеряется. Или после найдет его сам, или будет возить нового хозяина. Они вырулили на шоссе, водитель прибавил скорость. Идущая перед «паккардом» «эмка» сопровождения время от времени взлаивала, сгоняя к обочине посторонний транспорт. Яков хотел посмотреть в окно, но его закрывала шторка, а через ветровое, между спинами охранника и шофера, было плохо видно. Он скосил глаз на наркома.
– Не знаете, по какому поводу вызывает, товарищ народный комиссар?
Лаврентий сидел неподвижно, в этой своей черной дурацкой шляпе, надвинутой на глаза, руки уложены параллельно, поверх лежащей на коленях кожаной папки.
– Почему не знаете, знаю, – сказал, по-прежнему уставясь в затылок шофера. – Берия все знает. Ты у Хозяина в любимчиках ходишь, – пальцы правой руки приподнялись над папкой и отбили короткую барабанную дробь. – Все в пример тебя ставит: Голубев то, Голубев се… Думаю, будет выдвигать на повышение. Моим заместителем или к Меркулову. Думаю, нужен ему доверенный человек – приглядывать за командой Берии.
Лаврентий к нему не поворачивался и пальцами больше не стучал. Просто смотрел вперед. Маленький кортеж несся к Москве, и по мере приближения к цели передняя машина взлаивала все чаще, потому что и транспорта стало попадаться больше, и очистить дорогу делалось труднее.
Яков спросил:
– Разрешите поинтересоваться, товарищ нарком… могу я? – Берия кивнул. – Если вдруг товарищ Сталин, как вы говорите, выдвинет меня на такую высоту, как вы сами к этому назначению отнесетесь? А то как-то странно.
– Иосиф Виссарионович славится своим искусством расстановки кадров. Так что я, разумеется, поддержу любую его кадровую инициативу. Он моим мнением интересовался, я сказал, что лично знаком недостаточно, чтобы судить, но по отзывам вроде ты перспективный работник. Не первый день в органах, разбираться должен, что и как. Мы с Меркуловым, конечно, все вакансии уже заполнили, взяли людей, которым доверяем, с которыми много лет прослужили вместе, но, если товарищ Сталин желает видеть кого-то другого на высоком посту, мы тут же своего человека уберем, освободим место.
М-да… сюрприз. На такой случай у Якова не было никаких заготовок.
Между тем, лимузин проскочил поворот на Волынское… значит, везут в Кремль. У него оставалось несколько минут, чтобы что-то придумать.
Хозяин ждать не заставил, принял сразу, через полчаса. Был благодушен.
– Присаживайтесь, товарищ Голубев. Ну что? Накопали что-нибудь новенькое на Гитлера?
– Нет, пока ничего, заслуживающего вашего внимания, товарищ Сталин. Никакой новой информации.
– Тогда, должен сказать, что мы работаем лучше вас, товарищ Голубев. Нам, например, стало известно, что в ближайшее время, не позднее августа, Гитлер сам обратится к СССР с предложением заключить договор, весьма выгодный для нашей страны. Ваш ясновидящий, кажется, прогнозировал именно такой разворот? Что ж, получается, научились мы, наконец, разбираться в тайных мыслях и затеях Гитлера. Правильно выстраивали нашу политику в отношении фашистской Германии.
– Я очень рад, – сказал Яков. – Это огромная победа. Поздравляю вас, товарищ Сталин!
– Да, победа. Не полная победа, для нее еще надо всем потрудиться, но все-таки к победе первый шаг. Мы в ЦК помним, что в этом есть и ваша заслуга. Есть мнение, товарищ Голубев, что вы у нас засиделись в малых чинах. Что надо вам расти, проявить себя на более масштабном участке чекистской работы. Есть мнение назначить вас заместителем начальника Главного Управления госбезопасности по разведке… Как вы на это смотрите?
– Это огромная честь, товарищ Сталин, спасибо вам большое! Вот только, боюсь, мне здоровье не позволит выполнять такие обязанности. У меня еще в Германии выявилась болезнь – расстройство динамики мозгового кровообращения. Не могу сосредоточиться, если читаю бумаги дольше пяти минут, жуткая головная боль, до потери сознания. Какой-то нерв в мозгу. Одно время вроде полегчало, а сейчас опять. Боюсь, не смогу я с документами на руководящей работе. Боюсь подвести вас в критический момент, товарищ Сталин. Извините, но лучше вы меня оставьте простым оперативником.
Пока говорил, чувствовал на себе сталинский взгляд, как дуло в упор. Зрачки у Хозяина сузились, превратились в черные точки в центре желтоватой радужки. Потом где-то в глубине зажегся фонарик, обежал Якова острым цепким лучом, перескочил на Берию, который под дулами сталинских зрачков подобрал ноги и вытянулся на стуле. И опять перевелся на Якова. И потух.
– Хорошо, Голубев. Мы к вашему недугу отнесемся с пониманием. Конечно, раз вы не можете с полной отдачей выполнять кабинетную работу, не стоит назначать вас на такой ответственный пост. Давайте попросим наркома подобрать вам что-нибудь на свежем воздухе. ЦК желает вам скорейшего выздоровления, товарищ Голубев.
Поместили в одиночку с удобствами, типа номера в гостинице. Грех жаловаться, в такой держали Савинкова, а потом Рейли. Время шло. Яков сидел и писал. Обвинение за месяц так и не предъявили, к следователю водили всего трижды: в первый раз тот велел подробно, день за днем расписать, что он делал в Германии с тридцатого по тридцать пятый год, во второй дал длинный список уточняющих вопросов, на большую часть которых было невозможно отвечать без санкции. В третий раз вопрос сформулировали прямо – следствие интересуют ваши отношения с Ханнусеном-Штайнштайдером. Что произошло после поджога Рейхстага в Барутском лесу? Яков повторил: покажите мне санкцию. Попросил внести в протокол.
Было непонятно, отчего такой интерес именно к предсказателю, а не, например, к Жозефине Енсен, о которой Яков доложил и забыл, не зная, что Горожанин ухитрится слепить из этого грандиозное дело. Такое, что Хозяин токовал, как тетерев, выступая на Военном Совете, переврав, вслед за переводчиком, фамилию. Чем-то она его увлекла, Жозефинка. «Есть одна разведчица опытная, – возбужденно рассказывал собравшимся товарищ Сталин, – вот, когда вам придется побывать в Берлине, Жозефина Гензи, может быть, кто-нибудь из вас знает. Она красивая женщина. Разведчица старая. Она завербовала Карахана. Завербовала на базе бабской части. Она завербовала Енукидзе. Она помогла завербовать Тухачевского. Она же держит в руках Рудзутака. Это опытная разведчица, Жозефина Гензи. Будто бы сама она датчанка, на службе у германского рейхсвера. Красивая, очень охотно на всякие предложения мужчины идет, а потом гробит. Вы, может быть, читали статью в “Правде” о некоторых коварных приемах вербовщиков. Вот она одна из отличившихся на этом поприще разведчиц германского рейхсвера».
Но при чем здесь Ханнусен, спрашивается? Яков же в общем докладывал по начальству, ну за исключением отдельных деталей. Потом сообразил – докладывал устно, а сегодня то начальство, которому он докладывал, уже не спросишь. Ситуация.
Ночью она к нему прямо в камеру заявилась, сука проклятая!
И к Магалифу[165], наверное, так же являлась перед расстрелом, и к Карахану[166], и к Рудзутаку[167], и к маршалу – очень охотно на всякие предложения мужчины идет, а потом гробит, как учит товарищ Сталин – сам, небось, дрочит на фотокарточки, что у нее в доме для Якова наснимали, не зря крысе-детективу по сотне марок за штуку платил!
Но все равно – он только навел, передал компромат, а дело потом раскручивал Горожанин, и тот же Горожанин велел ему устраниться, к салону фрау Енсен близко не подходить – будто берлинский перс, торговец старыми книгами, не может пару палок кинуть хозяюшке светского салона. Ха, устранись! Сам устранись!
– О-о, – она ему в ухо шептала, – что за твердый огромный ужасный таран! С таким тараном только крепостные ворота крушить, взад-вперед, взад-вперед, были неприступные и нет ворот, – сжимала, тискала, мучила рукой, щекотала ухо горячим дыханьем – он едва терпел, как называется – шепот со стоном? – Помню я этот таран, был во мне этот таран, и спереди помню его и сзади, – господи, да что ж она творит, что она делает, Цирцея, Цирцея! – В далекой Одессе, в Одессе туманной, – он больше не мог, он взорвался!
Ну и черт с ней с разведкой, черт с ним с заданием, она его в свинью обратила, он только и мог, что хрюкать, ползая у ее ног, бедный-бедный Енукидзе, бедный Авель, несчастный козел, бедные все, кто выпил вино этой женщины, ее яд, ее хмельную отраву – да как умудряется, – думал он, комкая липкий платок, застегивая брюки, не слыша, что она еще лепечет, продолжает лепетать, прижимаясь грудью, как когда-то, – как она умудряется в свои сорок лет, откуда в ней это колдовство? Ну ведь не мог же он забыть, не было в ней тогда в Одессе ничего колдовского – немного кокаинчика, мягкая грудь, красивая попа – девка как девка, хорошенькая, сладкая, но ведь не больше того, и вот во что к сорока годам это превратилось – Цирцея проклятая, Жозефина Енсен!
Но вот и пришли за ним… что, в подвал?
Нет, вызвали наконец наверх. Куда? Туда? Ну да, он так и думал.
Берия пригласил за стол, был вполне благодушен.
– Что, Голубов, сидишь? Сидишь и упрямо не говоришь. А тебя ведь пока по-товарищески спрашивают, всего-то и просят рассказать, что тебе поручил в двадцать девятом году товарищ Сталин. Я в курсе, он лично поручал. Орденом наградил. Ответь по-товарищески, а? А то я не знаю даже, может, бить тебя начать? На конвейер поставить? Ты пока думаешь, покушай. Вот бутерброды кушай, чай с лимоном пей, чурчхелу бери. Не отвечай сразу, сначала покушай.
– Спасибо, Лаврентий Павлович, я не голоден, – сказал Яков. – Извините, что без чинов, но «товарищ народный комиссар» мне, наверно, говорить не положено, а гражданином величать товарищей я пока не научился.
– Ладно тебе, – сказал Берия, – какие между нами счеты. – Ты когда-то у меня в Тбилиси за столом сидел, на свадьбе тосты говорил. Давеча у Хозяина, с назначением, проявил деликатность. Не думай, что не ценю, я такое ценю. Боишься, что отравлю? Вот, смотри, – Берия взял с тарелочки бутерброд, откусил, запил чаем, – видишь? Чурчхелу не буду пробовать, зуб шатается. Ну не будь дураком, кушай.
– Это не на свадьбе, – сказал Яков, беря бутерброд, – Это, наверное, в двадцать восьмом, меня Блюмкин привел, когда мы из Стамбула в Европу… я помню, Серго тогда три года было.
– Да, возможно, что Блюмкин… Мог ведь вполне на моем месте сейчас сидеть, троцкист, мерзавец, сволочь! Такой, понимаешь, негодяй оказался, да? Ты, Голубов, не отвлекайся. Повторяю вопрос. Что ты сделал в Германии по личному указанию товарища Сталина?
Ну что – он сказал.
Все же Берия был нарком, причем свеженазначенный. Глупо продолжать отпираться – если Хозяин решил списать, то спишут по-любому. Благодарность – это такая собачья болезнь, никому в этих кабинетах не свойственная.
Яков рассказал, как получил когда-то задание разработать оккультистов Гитлера, а потом, еще до Ежова, выступил с инициативой – поскольку органы разведки оказались заражены вражеской агентурой, свести работы по оккультизму, телепатии и информационному воздействию в особый отдел, передав туда и недобитые кадры из группы Бокия[168], и все контакты ИНО в аналогичных нацистских структурах – обществе «Аненербе»[169] и эсэсовском институте Тора. И что товарищ Сталин курирует работу лично, регулярно встречаясь с научным руководителем профессором Степуном. Однако афишировать это не любит.
Угадал.
Берия выслушал, усмехнулся.
– Теперь понятно. А то Хозяин мысли Гитлера читает, как открытую книгу, вот я и решил, что ты кого-то вербанул из самого ближнего круга, а мне не рассказали из недоверия. Ладно, Голубов. Если не врешь, а я думаю, ты не врешь, можешь считать, что выскочил. На этот раз. Товарищ Сталин велел подобрать тебе новую работу – масштабную и на свежем воздухе. Поедешь к Френкелю, в управление желдорстроительства НКВД. Территория – от Тайшета до Советской гавани – куда уж масштабней. Да и свежего воздуха хоть отбавляй.
– Я вообще-то по Германии считаюсь специалистом, товарищ народный комиссар, – обнаглев, оттого что его отпускают, сказал Яков.
– Я тоже сациви люблю больше, чем пшенную кашу. Чтоб ты знал, ввиду смягчения отношений с фашистской Германией и скорым заключением договора, расширение там разведработы признано нецелесообразным. Зачем раздражать немцев, когда Хозяин и так в курсе всех замыслов Гитлера. И это не я, а ты сам виноват, со своим ясновидящим. Отправляйся немедленно, проездные документы тебе Капитонов выпишет.
– А что насчет жены?
– Хозяин велел жен не отпускать. А то так все разбегутся, с семьями ездить. Знаешь, и Никольский просил отпустить с ним жену, и Кривицкий[170], и Рейсс[171]. Твоя кто, референт в Коминтерне? Вот пусть работает. Зачем ей за тобой в Сибири без удобств мотаться? А ты для мужской потребности найдешь себе в лагерях хоть сотню красавиц. Там блядей этих, как зернышек в гранате.
Всю дорогу от Москвы до Свободного Яков смотрел в окно – сидя в своем литерном купе или стоя лбом упершись в стекло в коридоре. О Лизе приказал себе не думать, командировка и командировка, не в первый раз. В тамбур тоже старался не выходить, чтобы не нервировать сопровождающих. Которых, он знал, не могло здесь не быть, но которых, он это тоже знал, невозможно расшифровать даже и с его опытом – пока они сами не захотят по каким-то своим мотивам. Время проводил лежа с книгой или стоя в коридоре.
Попутчики в вагоне менялись, лишь один бригинженер, с которым они пару раз обсуждали природное разнообразие любимой родины, да играли иногда в шахматы, следовал, как и он, до Хабаровска, нового места службы. Остальные были в невысоких чинах, зря беспокоить начальство разговорами не решались. Иногда он ловил себя на глупой мысли – почему к нему никто не обращается, не подходит, но ответ был очевиден – народ в этом поезде ездил тертый, приставать к угрюмым энкаведистам с ромбами в петлицах не расположенный.
А так-то дорога, особенно за Уралом, была дивно как хороша. В других обстоятельствах такое путешествие стало бы незабываемым приключением. Впрочем, и сейчас, – думал Яков. Пусть даже могут в любую минуту оторвать от окна, содрать ордена и отправить обратно с конвоем, по заведенной у коллег привычке. Однако в пути его так и не арестовали, дали добраться до Свободного, столицы Бамлага, где теперь предстояло служить – уж сколько отпущено.
Он спрыгнул на низкую, вровень с землей, платформу – доски уложены прямо на шпалы, без фундамента, – подумал, что это неправильно, снегом должно заносить такую платформу. Впрочем, подумал, заключенных достаточно, есть кому чистить. Молоденький сержант НКВД, вытягиваясь и тараща глаза, отрапортовал по форме, спросил: «Разрешите принять багаж?» Надо же! Яков кивнул. Сержантик принял у проводника два его чемодана – дорогая вишневая кожа, ремни, никелированные застежки – все это германское великолепие смотрелось здесь вызывающе – и растерялся, держа на весу, опасаясь поставить на землю, испачкать. И как же? Правая рука военнослужащего должна оставаться свободной для отдания чести.
Яков забрал один чемодан себе.
Спросил: «Куда мы?» Прозвучало так, будто спрашивает: «Куда вы меня?» Подумал, что нужно сделать усилие и расслабиться, а то он дойдет до того, что будет руки держать за спиной и поворачиваться лицом к стене на каждом повороте.
– Товарищ Френкель лично вас ожидают, – сказал сержант со значением. – Это в штабе управления, на машине тут пять минут, товарищ старший майор.
«Ну что ж, – подумал Яков. – Вот и Френкель».
Френкель, на удивление, совсем не изменился, был таким, как двадцать лет назад, когда пришел на Приморский передать список тех, кого следовало трясти на митцву для строительства в Палестине. Яков вспомнил, что на лестнице было темно, и фонарик высветил лицо индейского идола, грубо вырубленное из полена. Вот только был тогда идол без ромбов в петлицах и не сидел под разрисованной вручную картой своих угодий – от Тайшета до Ванино.
– Я насчет вас получил указание, Яков Григорьевич, – сказал Френкель. – Нарком выразил желание, чтобы вам были созданы условия для поправки здоровья. Минимум конторской работы, свежий воздух, прогулки пешком. Категорически не рекомендуется выезд за пределы территории. Ну, это вас не очень ограничит, у нас территория две тысячи километров, есть где погулять. И свежего воздуха – хоть обглотайся. Теперь о том, что вам поручить и куда направить. Я так понимаю, никакими техническими навыками вы не владеете? И по части режима не имеете опыта? Давайте так, старший майор. Чтобы это соответствовало вашему высокому званию. Давайте мы сделаем вас спецпредставителем управления – будете ездить по отдаленным лагпунктам, смотреть, где какие есть недостатки. А то мне самому недосуг везде побывать, а кадры наши, не видя начальства, безобразничать начинают. Вот вы и будете, пока не набрались опыта, демонстрировать флаг. Как во флоте.
Комнату вам выделили, размещайтесь, но не тяните – завтра же выезжайте на линию. Я вам придам сопровождающего, да хоть бы и сержанта этого, что вас доставил, а то вам поначалу самому будет ориентироваться трудно. У нас с Москвой шесть часов разницы во времени, так что ночью мы спим, а днем работаем. Очень удобно. Пользуйтесь возможностью подышать свежим воздухом, пока еще тепло. В соответствии с указанием товарища Берии…
Насчет Одессы не вспоминали.
Будто никакой между ними Одессы и не было никогда.
Последний сеанс связи с мисс Бланшар состоялся через шесть часов после вылета – метеостанция на мысе Фарвел в Гренландии приняла сообщение, но радисту из-за помех мало что удалось разобрать. Во всяком случае, это был не SOS, они летели. И сразу после этого сигнал пропал. Считалось, что район поиска должен укладываться в окружность диаметром двести морских миль к юго-западу от Гренладского побережья.
Несмотря на войну в Европе, правительства Дании, США и Канады объявили, что спасение экспедиции является их приоритетной задачей. В квадрат, из которого мисс Бланшар выходила на связь, послали корабли. Для середины октября погода была еще приличной, видимость в пределах нормы, и все поначалу считали, что если не сам самолет, то хотя бы следы крушения удастся обнаружить за пару дней – неделю, не более.
Но на десятый день поисков ничего не нашли. Командование Береговой охраны США объявило, что надежды больше нет и оно отзывает свои корветы. Датчане тоже признали неудачу. Полярный патруль Канадского королевского флота летал над районом еще четыре дня, потом сдались и они. Теперь поиски вели только нанятые Авелем исландские рыболовные сейнеры, да еще сам он, чередуясь с шеф-пилотом Орденном, продолжал на амфибии прочесывать океан. Потом море из бурного сделалось штормовым. Сейнеры едва успели попрятаться в глубине фьорда. Авель решил все равно лететь, но уже забираясь в кабину понял, что взлететь он возможно и сможет, а вот сесть – никак. Да и видно ничего не было уже за сотню ярдов. На тридцатый день к нему в каюту заглянул Орденн, сказал, робея, что пора сворачиваться. Авель ударил его в лицо, выбил палец и, не видя ничего от боли, выскочил на палубу. Дул сильный ветер, нес снежную крупу пополам с дождем, все покрывала рыхлая ледовая корка. Техники молча расступились, когда он скатился по сходням и полез в спеленутый, опутанный сетями самолет. Один только крикнул вслед, что не следует лететь без полярного комбинезона. Вот это было разумно. Если бы он смог оторваться от воды, он бы к черту замерз через десять минут без комбинезона. Но поднять «супермарин» в такую погоду было невозможно, машина, хоть и политая антифризом, обледенела, надо было жечь костры, чтобы оттаяло. Да и все равно бесполезно – пока отогреешь одно крыло, другое успеет заледенеть.
Это был ее проект, не его.
Это она упрямо решила лететь через Северную Атлантику в октябре, хотя новую машину можно было с тем же успехом испытать в территориальных водах. Все равно, когда Гитлер со Сталиным добивали Польшу, а Великобритания с Францией вступили в войну, следовало забыть о регулярном пассажирском сообщении по трассе Лондон – Кефлавик – Нью-Йорк. Следовало передать все их оборудование флоту, списать убытки и сосредоточиться на других проектах.
Но черта с два!
– Черта с два, – говорила она. – Плохо же ты меня знаешь, Бастер! Неужели ты думаешь, я позволю мешать моим планам какому-то сраному Гитлеру?
Мисс Бланшар и ее ослиное упрямство!
В конце концов разве не могла она, как Элинор Смит, просто прекратить летать и сосредоточиться на семье, доме, ребенке! Что ей мешало? Это было предательство, вот что, – оставить его одного!
На сороковой день Авель почувствовал, как что-то его изнутри кольнуло. Будто прокололи пузырь, распиравший грудь. Он попробовал осторожно, получится ли нормально дышать. Сделал один вдох, другой. И некоторое время посидел, привыкая к этому чувству. Потом поднялся на мостик, прошел в радиорубку и объявил, что прекращает поиски.
У Лизы было заведено чистить серебро с хрусталем на Первомай и перед Новым годом. Она и на этот раз решила – пора. А то живот рос, ловчее она не становилась, а доверять такое важное и ответственное дело прислуге было бы неправильно. Вот Бобичек вернется из командировки, а уж к рождению сына или дочки он должен вернуться обязательно, вернется, думая наверно, что она из-за беременности запустила дом, вернется, а у нее все сверкает!
Для чистки надо было приготовить теплую уксусную воду с содой – бабушкин рецепт, и пока она в кухне кипятила чайник, Зина, встав поверх расстеленной газеты на стол, снимала хрустальные висюльки с люстры и складывала в картонную коробку от елочных шаров, выстланную посеревшей от времени ватой; Лиза ничего никогда не выбрасывала и всему находила полезное применение – как заведено.
Зинины толстые пятки топтали напечатанный в газете портрет и, когда она поднималась на цыпочки, газетная бумага морщилась и лицо на портрете подмигивало; Лиза поначалу не стала делать замечание – Зина теперь с перепуга чуть что принималась рыдать, прекращая работу, а на портрете, в конце концов, был всего лишь Каганович – хоть и вождь, но не самый главный. Потом подумала и сказала: «Зинуша, давай я тебе лучше другую газетку дам, а то нехорошо, что ты лицо топчешь». Тут в дверь позвонили и она добавила: «Вот пойди, открой, а я пока перестелю». Зина слезла и пошла открывать. Потом в коридоре упало что-то, и Лиза подумала, что Зина все-таки ужасно неловкая. Потом Зина вернулась и странным голосом сказала: «Елизавета Августовна, это к вам». И не успела она договорить, как в столовую быстро вошли двое: высокий рябоватый блондин в толстом пальто и стянутый в рюмочку молоденький лейтенант-кавказец.
– Лизавета Августовна? – спросил рябоватый. – Одевайтесь, вам надо проехать с нами.
– А что случилось? Почему такая спешка, на ночь глядя? Скажите куда, я завтра сама приду. Нет? Это что, арест?
– Лизавета Августовна, не волнуйтесь вы так, – сказал кавказец. – Какой же арест, когда совсем не арест. Это что-то по поводу ваших документов. Но ехать надо срочно, нам так приказано.
– Лейтенант, вы в курсе, кто мой муж? Он старший майор госбезопасности, между прочим. Неужели у его жены надо проверять документы во внерабочее время?
– Время у нас всегда рабочее, – сказал рябоватый, – работаем круглосуточно. А что до вашего мужа, – добавил кавказец, – так он и вовсе не причем. Вопрос касается ваших документов, как уроженки Германии. Не ваших лично, просто по новым правилам граждане немецкой национальности проходят перерегистрацию после встречи с консулом.
– Но, послушайте, я советская гражданка! Я в СССР с двадцать четвертого года! Я не желаю встречаться с консулом нацистской Германии, пока мой отец, соратник товарища Тельмана и член ЦК, сидит у них в лагере.
– Вот и славно, Лизавета Августовна, – сказал кавказец. – Мы очень уважительно относимся к вашим чувствам. Но есть приказ, обязательный для всех. В соответствии с договором о дружбе и границе, заключенном между нашими странами, консул вам задаст вопрос, не хотите ли вернуться в Германию? А вы ему ответите, что считаете своей родиной СССР. Он у себя поставит галочку, мы у себя поставим галочку, тиснем вам дополнительный штампик в паспорт, и вернетесь домой. Мы понимаем, что время позднее, ночь на дворе, но это никак от нас не зависит, консульские работники перегружены, представляете, какая там очередь?
– Хорошо. Я что-то должна взять с собой?
– Только документы, – сказал рябоватый. – Паспорт, свидетельство о браке, свидетельство о рождении, военный, партийный, комсомольский, профсоюзный билет. – Только документы и гигиенические принадлежности, – сказал кавказец. И, улыбнувшись, добавил: – Может быть, смену одежды, зимнюю обувь без каблуков и еще какое-нибудь теплое белье, с учетом вашего положения. Мало ли, как там пойдет, у этого консула. Вдруг такая очередь, что придется немного задержаться.
– Если чемодан, то самый маленький, – сказал рябоватый. – И давайте не затягивайте, гражданка. Сами же говорите, ночь на дворе.
Лиза покидала, что вспомнила, в небольшой дорожный саквояж, умяла, сунула сверху еще свитер и пару толстых шерстяных носков, меховой жакетик выкинула, вместо него с трудом втиснула тонкое верблюжье одеяло и простыню, задумалась, что еще добавить, но в спальню без стука вошел рябоватый в расстегнутом пальто, сказал:
– Не вынуждайте вас торопить. Вам и так лишнее разрешили. Имейте соображение, гражданка.
– Но хоть в ванную, – спросила Лиза, – мне нужно в ванную, можно? И мыло с зубной щеткой взять?
– Давайте, только быстро, – согласился рябоватый. – И дверь не запирайте.
– Но как же?.. Я так не могу.
– Не запирайте, – повторил чекист. – Не положено запирать. Иначе нам придется зайти с вами.
Возле ванной попалась Зина, ни жива ни мертва, прохныкала жалобно: «Как же теперь, Елизавета Августовна?» Лиза вошла, спрашивая себя, неужели правда будут смотреть? И тут же решила, да черт с ними, пускай смотрят! «Елизавета Августовна, – пропела из-за двери Зина, – вы, должно быть, цигеечку наденете сейчас, она потеплее, да? А можно я тогда вашу шубку каракулевую заберу, коричневую? Чтобы не пропала, когда вернетесь?» – «Да кончится это когда-нибудь или нет, – возмутился рябой чекист. – Долго вас еще ждать под дверью?»
Лиза выключила воду, сунула кусок туалетного мыла в один карман жакета, флакон одеколона в другой, и быстро написала помадой на стекле:
Бобичек! Ich liebe dich!
И сказала, выходя:
– Я готова. Г
Лагпунктом на Золотинке заведовал старший лейтенант Спиридон Нарбеков – наполовину якут, наполовину татарин. Радушный хозяин, рачительный. Славился не только хлебосольством своим, но и тем, что всегда для высоких гостей устраивал охоту. В распадке между сопочками у него был сделан мосточек поверх бурливого ручья, а на мосточке удобные диванчики для стрелков, с медвежьей полостью, чтобы ноги не мерзли. Зэки-загонщики двигались широким охватом, покрикивали, трещали валежником, постукивали деревянными колотушками, гремели боталами. Зверь, понятно, не выдерживал, поднимался, сходился в распадок и пер на номера – только стреляй. Настрелявшись, раскладывали трофеи рядами, фотографировались на карточку, слегка закусывали и отправлялись в баню. Там уже ждали отборные зэчки, грели, плескали, обхаживали душистыми вениками, мылили, терли животом и грудями. Потом распаренных, ослабевших от ласки отводили в трапезную, где уже было накрыто, да так, как и в Кремле не накрывают – с запеченной медвежьей ногой, тайменьей строганиной, соленым хариусом, разварной осетриной. Под столом, за ковровой скатертью, сидели голые девки, время от времени проверяли руками и, если гость отзывался, делали на французский манер минет. Им за то кидали куски со стола. В барак не возьмут, у голых карманов нету, но хоть под столом при гостях наедятся досыта.
Пировали долго, до самого утра, отсыпаться было положено по дороге. Яков в середине устал, сунул ноги в валенки, накинул длинный, до пяток, тулуп и вышел проветриться на крыльцо. Там вокруг была ночь, но не такая, как он привык, не темная, а подсвеченная по краям небосвода дрожащими шевелящимися розовыми и зелеными огнями. И если задрать голову и посмотреть вверх, то в центре этого неба, как дырка от пули, мерцала крупная желтая звезда, пристально смотрящая за тем, что делается внизу, на земле.
Когда он вернулся в Свободный, у коменданта его ждала телеграмма недельной давности: «Лизу отправили отцу тчк ничего сделать нельзя тчк на двери печать тчк не звони зпт не пиши тчк Паша».
Поездом было выбраться невозможно – снежные заносы, пересадки, долго. Он бросился узнавать, когда ближайший самолетный рейс. Ближайших не было. И сталинским соколам было наплевать на его ведомство, ордена и ромбы в петлицах – здесь они подчинялись только своему начальству. Разве что грозный Френкель мог бы помочь, он все-таки был авторитет. Но Френкель не принимал, мотался где-то на линии, и секретарь врал в лицо, что с ним отсутствует связь.
Яков названивал то одному начальнику, то другому. Минут через пятнадцать в дверь постучал Кисляк, замнач оперчасти. Сказал: «Извини, что беспокою. Я к тебе, товарищ Голубов, зашел предупредить по-товарищески. Как бы распоряжение имеется, чтобы тебе за предел территории не выезжать. Хоть самолетом, хоть поездом, хоть пешком попробуешь – рано или поздно задержат и вернут, будь уверен. Такая, понимаешь ли, насчет тебя инструкция».
После того, как мисс Бланшар бросила его одного, скрывшись в мокрой снежной крупе северной Атлантики, Авель зачем-то оказался в Тампе. В Европе шла война, но ничего особенного не происходило, Америка пока была в стороне. Правительство, правда, озаботилось военными заказами, начался рост в авиации и производстве стали, но его это больше не интересовало. Бизнесом было кому заниматься. А дочь он отдал на попечение тетки. У Муськи была хорошая семья, уютный дом, трое своих, там его девочке было лучше.
Так что теперь он мог болтаться между Майами и Новым Орлеаном на старенькой лодке, купленной за наличные у вдовы бутлегера. На рассвете выходил в море, ловил рыбу, двигаясь от гавани к гавани на малом ходу, и к шести часам, когда народ после сиесты заполняет бары, был уже обычно беспробудно пьян. К себе на лодку никого не пускал, кроме старика-кэджуна, прозванного за размер Куба-туной и мексиканского парнишки Пепе. Оба получали секретную зарплату от Хайрама. Туна обеспечивал физическую охрану, Пепе был на связи и, оказываясь на берегу, первым делом звонил в контору – докладывать, как дела. Местной мафии тоже платили, чтобы за Авелем присматривали в кабаках, потому что он сделался драчлив и несколько раз его сильно били. Также мафия гарантировала, что подпись этого Меченого – длинного заросшего серой щетиной пьяного мудака со шрамом – на финансовых документах никто не примет, зная, что от сделок с ним лучше уклоняться во избежание тяжких последствий.
Пару раз он делал попытки записаться в армию, но его не брали – во-первых, Америка еще не вступила в войну, во-вторых, похмельный небритый пропахший рыбой и ромом мужик в гуйабере[172] и грязных шортах-бермудах, выглядящий гораздо старше сорока лет, не вызывал энтузиазма у вербовщиков. К тому же при осмотре у него обнаружили незалеченный триппер, а с таким дефектом, сказал ему фельдшер-сержант, в армии США не место даже розовощеким девятнадцатилетним ковбоям.
Потом он услышал, что в Канаде берут всех, даже таких, как он, потому что англичанам на своем острове сделалось совсем хреново. Авель собрался в Канаду. Пит его перехватил, отмыл, побрил и приставил доктора – три недели Авеля держали на ферме под замком, пока с конца не перестало капать. А когда он немного пришел в себя, появился сенатор Хадсон, бывший шериф. Сказал, что Рузвельт назначил Бешеного Билла, полковника Донована, начальником спецопераций. И что если Авель желает себя угробить, то вот там, в ОСС[173], ему самое место. Во время сухого закона Донован был федеральным прокурором, возглавлял борьбу с контрабандой на западе штата. Когда узнал, что Бастер собрался на войну в Европе, просил по дороге заехать в Вашингтон поговорить. Новая служба заинтересована в человеке, который столько лет ввозил в страну на миллионы долларов алкоголя и при этом ни разу не попался.
С тех пор как товарищ Сталин начал освободительный поход на запад, Сеня Жук был все время занят. Приходилось успевать за день в тысячу мест и всюду одновременно: то рассказывать о крахе французского и британского империализма, то раздавать листовки, то помогать с выпуском стенгазеты, то ездить на встречу частей Красной армии. И это помимо основной работы киномеханика, которая тоже была поставлена на службу трудящимся. Жизнь кипела. Иногда не хватало минутки даже домой заскочить. Это было счастье – влиться наконец в полноводную реку общего важного дела.
Как-то в начале июля, вернувшись из агитпоездки по окрестным селам, Сеня навестил мать. Сел с ней попить чаю как раньше. Лампу не зажигали: в небе горел закат, дневная духота сошла, из палисадника тянуло сладким запахом душистого табака. Они сидели у открытого окна, пили чай с вареньем и кукурузным малаем, слушали радио, последние новости из Бухареста. Немцы оккупировали Францию, итальянцы вторглись в Савойю, англичане с трудом укрылись на своем острове. В Румынии новое правительство объявило о поддержке стран «оси». Мама беспокоилась, кто-то ей где-то сказал, что будут репрессии против евреев. Сеня чуть не рассмеялся: «Мамочка, – сказал покровительственно, – хоть ты не распространяй эти глупые слухи! Тем более, какое это к нам теперь имеет отношение? Тебе, я знаю, твои подружки напели – Роза Моисеевна или Лида Марковна. Ну сама посуди», – липким от варенья пальцем он показал на висящий над буфетом портрет. В ателье Нахамкина карманную фотографию увеличили, отретушировали и подкрасили акварелью с цветными мелками. Отец на портрете был в капитанской форме с крестами и имел бравый, совершенно не еврейский вид.
– Ты, мама, вдова офицера, я его сын – забудь уже об этих евреях! Нам-то что? И вообще, мы теперь составная часть могучего Советского Союза! Никто нас не тронет, мамочка!
Он потом неделю не появлялся дома, а заскочив на минуту – только рубашку переменить, заметил, что на стене, где прежде был портрет отца, теперь висит пошлейшая картинка с букетиком.
– Мама, что это?
Мать покраснела, как девочка.
– Там немножко испачкалось в углу, я сняла, чтобы почистить. Арсюша, сядь, не ешь на ходу. Пусть тут какое-то время повисит эта картинка. А папин портрет я папиросной бумагой переложила и убрала в сундучок, к письмам и документам. Пусть пока там полежит. Он же на портрете при царских орденах, в офицерской форме. Добкин предупреждал, что надо быть осторожными. Для нас офицер – защитник отечества, а для них – белогвардейская сволочь. Лидия Марковна своих тоже убрала от греха. Знаешь, даже то, что мы сюда пришли с Добровольческой армией, красные могут поставить в вину. Ну так говорят, по крайней мере.
Арсений торопливо проглотил кусок хлеба с брынзой и запил еле теплым чаем.
– Мама, как тебе не стыдно вести обывательские разговоры! Произошло историческое событие – воссоединение с Родиной, а ты со своим доктором Добкиным всего опасаешься, как какая-то мещанка. Ленин, если хочешь знать, сам был из дворян. И Дзержинский. Сегодня на митинге говорили, что каждый, кто честно трудится, вольется в могучую семью народов СССР. Это пусть угнетатели опасаются и всякие там приспешники Сигуранцы. А нам-то чего бояться? И кроме того я ведь уже год как комсомолец, мама!
Мама подносила чашку ко рту. Рука ее задрожала, чашка со звоном опустилась на блюдце. У нее был растерянный вид, виноватый даже:
– Сыночка, ну как мне тебе объяснить… Я разделяю твой энтузиазм, просто сейчас, пока все не улеглось, не нужно нам выделяться. Временно. Разумеется, мы вольемся в могучую семью народов и вместе со всеми будем строить социализм, но не надо афишировать, что папа офицер и погиб от ранения, полученного под Канделем. Если спросят, можно сказать, что да, боевой летчик, жертва империалистической войны. Это ж не преступление…
Он захлебнулся. Как она хочет, чтобы он жил: на митингах говорил одно, а так – другое? Обманывал товарищей?
– Мама, ты что, хочешь, чтобы я скрывал от комсомола, от коммунистической партии? Скрывать от партии, ведь это то же самое, что скрывать от товарища Сталина! Как же я смогу? Что я, двуличный, так жить? Даже больше и не начинай никогда эти разговоры!
В типографии Цинципера вырубилось электричество. Печатное оборудование встало, офсетная машина перестала работать, и, что хуже всего, прервался процесс наглядной агитации, выпуска листовок для раздачи крестьянам. И все это сразу после референдума – важнейшего мероприятия советской власти. Сеню на ночь глядя выдернули чинить, сказали, дело срочное и архиважное, ну это ему и самому понятно; а вот что Крышев подозревает диверсию – это напрасно. Сеня знал, там проводка старая, а жадюга Цинципер отказывался чинить.
Он довольно быстро разобрался что к чему и все исправил, но включать не стал – хотел подождать, пока вернутся Крышев и товарищ Гладышев. Подумал, что будет красиво – они такие на повышенных тонах: когда уже этот мальчишка устранит аварию, нам всем дадут по шапке, если к утру не устранит! А тут он такой входит и говорит – пожалуйста, вот вам и свет, дорогие товарищи! В общем, он там сел в уголке, рядом со щитком, на минуту расслабился и от тепла закемарил. Проснулся из-за громкого разговора за стеной. Сообразил, что товарищи спорят, как им быстрее восстановить бессонную ночную работу. Совсем уже собрался сказать про «Да будет свет!», но услышал, что разговаривают о нем. «И где там Жук этот, хоть послали за ним?» – спрашивал раздраженно Гладышев. «Да не злись ты, Кузьма Тимофеич, – отвечал Крышев, – мальчишка шустрый, найдется, в минуту все исправит». – «Ну не знаю, Крышев. Вот зачем ты только при штабе детский сад развел? Тем более, он парень, может, и неплохой, но по анкете темный, отродье белогвардейское. А у тебя тут документы всякие на виду, партийные материалы. Ты что с ним делать собираешься, кстати?» – «Отправлю в Караганду. Он “Как закалялась сталь” из рук не выпускает, пора и ему самому начинать закаляться». – «Сказал уже?» – «Да нет, еще успею. Сейчас работы много». – «А проблем не будет?» – «Да какие проблемы, товарищ Гладышев? Скажу, партия доверяет важное партийное дело – сопровождать эшелон на восток, на стройки народного хозяйства. Для партийного руководства в каждый вагон нужно по одному активному комсомольцу. Отправится как миленький. У него в паспорте отметка – “параграф 39”[174]».
После проверки документов всех еще раз пересчитали, свистнул паровоз, поезд дернулся. Люди, которых везли на восток, непривычные к езде в товарных вагонах, от первого толчка попадали кто куда. Пошипев и полязгав, состав тронулся и пополз от перрона. Некоторые поднялись на ноги, а некоторые так и остались на дощатом полу, стараясь приткнуться к чему-нибудь для устойчивости. В вагоне было очень душно. Сене повезло. Он оказался возле окошка, через которое можно было свободно дышать и, поднявшись на цыпочки, разглядеть краешек земли и большое вечернее небо. В Резине, на бывшей границе, был мост через Днестр. В восемнадцатом его взорвали, чтобы отделить Бессарабию от советской стороны, но теперь восстановили – важные для обороны грузы могли беспрепятственно ездить с востока на запад и с запада на восток. Поезд прошел по мосту тихо-тихо; мост скрипел и вздрагивал; Сене казалось, что по темному небу, как по воде, расходятся от свай концентрические круги.
В вагоне тут и там причитали, всхлипывали, порой вообще начинали голосить, будто по покойнику. Сеня хотел объяснить, что не надо плакать, а надо, наоборот, держать себя в руках, но потом понял, что эти мужчины и женщины вряд ли готовы сейчас его послушать. Он твердо знал, что там, куда их везли, была суровая гордая страна, со всех сторон окруженная врагами, которая несмотря на врагов мужественно преодолевала трудности и строила счастье.
Свое и всего человечества.
Яков не соврал, она дождалась.
Оказалось не так уж и плохо – Алеша в Балахне, в Горьковской области, на общем режиме. У него легкая статья, восемь лет, если все сложится, могут перевести на спецпоселение, с лесоповала в лагерную больницу. То есть, досиживать срок хирургом. Ривка читала и перечитывала письмо и, сквозь слезы, лихорадочно соображала, что делать и как.
Оказалось, что начальник – главврач Колотеночкин – человек смелый и хороший, несмотря на то что пьяница и хам. Мало того, что после Алешиного ареста не побоялся оставить на службе, так и теперь согласился помочь – случился приятель в санотделе ГУЛАГа, большая шишка. В Балахне, как и повсюду в системе, ощущается нехватка специалистов, приятель поможет с устройством. Но нужно сделать подарок, лучше что-нибудь живописное, товарищ уважает искусство.
Она бросилась искать по знакомым. Оказалось, у старой пациентки есть пейзажи Поленова и Серова, она согласилась продать. Ривка отнесла в скупку единственную драгоценность – изумрудные серьги, подарок на окончание гимназии от дедушки Мирона; неожиданно за них дали столько, что хватило и на Поленова, и на дорогу, и на детские обновы. Детей согласилась принять сестра Малочка, у нее в Минске трое своих, муж Марк Анатольевич, главный инженер на заводе, живут в достатке, справятся. И бабушка есть, за детьми смотреть. Оставалось уладить с Машей. Некоторое время она откладывала, придумывая для себя то одно извинение, то другое, но потом уже стало нельзя тянуть и пришлось сказать.
– Машенька, – сказала она, – делать нечего, пришла нам пора расставаться. Ты мне за эти пять лет стала как родная, но, понимаешь, мальчики уже выросли… Петя скоро пойдет в школу, Боря в детский сад… и потом, без Алексея Петровича мне просто зарплаты не хватает тебе платить.
– Ой, да господи, Рита Львовна, – сказала Маша, – Что ж о деньгах говорить, перебьемся как-нибудь. Слава богу, есть, что покушать, и крыша над головой… Как же вы с Петей и с Боренькой сами управитесь, при всех ваших заботах! Нет, как хотите, а я вас не оставлю!
– Да ведь, Маша, я не говорила, но удалось выяснить, что Алексея Петровича отправили в Балахну. Там, говорят, кто с легкими статьями, может быть переведен на поселение. Уж такого-то хирурга, как Алексей Петрович, никто зря не станет на лесоповале держать. И мне Колотеночкин помог получить перевод. Вот, направление уже на руках. Буду у них заведовать отделением, ждать, пока Алексею Петровичу разрешат работать врачом. Квартира-то здесь казенная, уеду туда, мне ее не оставят. А там в Балахне… ну что ж тебя в Балахну-то с собой тащить.
– А с кем же детки-то, Рита Львовна? Неужто туда, с собой? У Боречки легкие слабые.
– Сестра обещала к себе забрать, в Минск. Так что я пока Петю и Борю к Малочке отправляю, Маша. Ты уж меня извини. Никогда бы с тобой не рассталась, если б не это все…
– Господи, Рита Львовна, а что ж мне-то теперь, обратно в колхоз?
– Ну что ты, Машенька, милая. Я договорилась, Колотеночкин тебя возьмет санитаркой или нянечкой в профилакторий, место даст в общежитии. У них хорошие условия, общежитие прямо в парке, в Сокольниках. Если захочешь, сможешь и в медучилище на заочное. Многие девочки так работают и совмещают. Глядишь, через два года станешь полноценная медсестра. Ох, ну утри ты слезы, Маша! Приедешь еще к нам с Алексеем Петровичем, когда его выпустят.
– Рита Львовна, Рита Львовна, ох, извините, что-то нездорово мне, прямо сердце сдавило. А нельзя ли и мне к сестричке вашей в Минск, чтобы с Боречкой и Петей? Нет, я понимаю, что нельзя. Понимаю. Прикипела я к ним, хоть и не родная, а прикипела. Так это грустно, знаете…
Поезда отходили с разницей в два часа: детский, на Минск, с Белорусского, а ее с Курского – удобно. Вот только Маша, которой строго-настрого было сказано не разнюниваться, все время принималась не просто разнюниваться, а рыдать в голос, и дети, конечно, от этого тоже плакали – Петя сдержанно, басом, как мужичок, а Боречка по-щенячьи тоненько. От этого их плача Ривке делалось совсем нехорошо. Она грозила, что раз так, не возьмет Марию с собой на вокзал, но помогало мало, потому что все знали, что это совершенно невозможно.
Приехав на Белорусский и найдя вагон, она помогла затащить вещи в купе, наскоро перецеловала детей и сестру и вместе с ревущей белугой Машей выкатилась наружу. Лучше было смотреть на них через окно, да и им, кажется, лучше – до самого отхода они стояли, расплющив носы о стекло, а когда объявили отправление, замахали и даже начали улыбаться.
Их вагон тронулся и стал отходить, и она вслед за ним, все быстрее переступая ногами. Поезд поехал еще быстрее, она уже не шла, а почти бежала по перрону, с каждым шагом все больше отставая от вагона с детьми, пока не уперлась в ограждение в конце платформы. Последний вагон удалялся от нее, на ходу уменьшаясь, делаясь меньше и меньше, пока не стал совсем маленьким, как в игрушечной железной дороге. Это крохотное пятнышко убегало теперь от нее на запад, за горизонт, и в какой-то момент Ривка, протерев заслезившиеся глаза, смогла разглядеть лишь сверкающие ниточки рельсов, стремящиеся туда, куда медленно стекал по краешку неба жидкий желток красноватого солнца. Ривке вдруг показалось, что туда же уходит и сестра с двумя ее детьми – один силуэт повыше и два маленьких, с рюкзачками на спине – Петя шагал мужественно, как взрослый, не оглядываясь, а Боречка оборачивался, сбивался с шага, махал рукой и пытался ей что-то сказать.
Она еще раз протерла глаза и пошла обратно.
Надо было забрать вещи, найти такси и ехать на Курский, откуда через два с половиной часа отходил ее поезд на Восток.
В камеру хранения было полно народу, приходилось ждать, она не беспокоилась – времени теперь оставалось много. Стоящий перед ней толстый майор с натертой тугим воротничком шеей громогласно рассказывал соседям по очереди, как он едет наконец из своей части в отпуск, потому что прежде все отпуска были отменены, и никого не пускали, а теперь не только отпустили, но и прояснили ситуацию сообщением ТАСС. Она слушала, как он читает, старательно произнося слова, то ли наизусть, то ли по невидимой ей газете: «Несмотря на очевидную бессмысленность слухов, ответственные круги в Москве все же сочли необходимым, ввиду упорного муссирования этих слухов, уполномочить ТАСС заявить, что эти слухи являются неуклюже состряпанной пропагандой враждебных СССР и Германии сил, заинтересованных в дальнейшем расширении и развязывании войны».
За полночь, часа в три, в коридоре послышался торопливый топот сапог, и сразу в нескольких местах раздалось лязганье запоров. Бренчали связки ключей, звучало одно и то же: «Выходи строиться!» Дверь в камеру распахнулась, впустив полосу дежурного желтого света. «Всем выходить, строиться! Быстро!» Заключенные без лишних сборов потянулись друг за другом в освещенный коридор. Знаменский тоже подхватился с нар, пристроился к выходящим. По всему этажу стояла усиленная охрана. Еще из трех-четырех камер выводили заключенных. Охранники торопили, подгоняли и матерились с такой страстью, будто им самим грозил срок за несколько секунд задержки.
Зэков выстроили спинами к стене. Начальник шел вдоль строя, сверял по бумажке. Зэки называли фамилию, имя, год рождения и статью. Начальник искал, находил, ставил галочку. Бумагу для удобства держал на фанерке, как нарядчик при разводе в лагере. Знаменский подумал, что, может, и сейчас поведут на работу. Он не понимал, отчего еще в мае его внезапно выдернули из барака и отправили по этапу на запад. Он устал сидеть в пересыльной тюрьме. В Балахне на лесоповале ему было лучше.
«Что случилось, не знаете?» – «Молчать!» – «Говорят, война, немцы бомбили Киев». – «Что вы врете, какие немцы?» – «Разговорчики, молчать, суки!»
А вдруг им надо срочно копать окопы, подумал Знаменский. Он назвался, его отметили и прошли дальше. Он вдруг расслышал знакомый дискант профессора Денисяна, их вместе везли из Балахны, но здесь рассадили по разным камерам. Денисян возмущался бесхозяйственностью: «Жалуются на дефицит кадров, а сами заставляют специалистов рубить деревья в лесу. Возят рабсилу взад-вперед через полстраны при недостатке транспорта. Говорят о диктатуре плана и устраивают постоянные авралы. Двоечники во всем!» Денисян до ареста преподавал научную организацию труда в Институте красной профессуры. Сколько Знаменский знал, он всегда возмущался. «Да заткнись уже, – шипел кто-то из зэков. – Из-за тебя всем добавят за агитацию. 58–10 в военное время…» – «Молчать, суки!»
Их вывели во двор. От света фар, бьющих прямо в глаза, пришлось зажмуриться. Против них была цепочка военных с наставленными винтовками, лаяли собаки. Стали выкликать по одному, опять сличать с ведомостью и по некрепким сходням заводить в кузов. Там велели садиться на пол, ноги под себя, кто вытягивал, кололи штыком или били прикладом. Крытые машины одна за другой поползли из тюремных ворот на ночную улицу. Сначала ехали медленно, потом колонна выбралась из города на шоссе, грузовики пошли быстрее. Знаменский упирался ладонью в шершавые доски, чтоб меньше трясло. Минут через двадцать машину накренило на левый бок, она дернулась, будто носом ткнулась, съехала с шоссе и затряслась по ухабам проселка. Среди заключенных росло напряжение, кто-то что-то шептал, кто-то обмочился, к вони немытых тел, ружейной смазки и моторной гари добавился тяжелый запах безысходности и страха. Сидели плотно, к заднему борту спиной, не только дернуться и бежать, даже голову повернуть было трудно. Скоро машина сбавила ход, съехала по склону вниз, встала на месте. Раздалась команда, было слышно, как сзади спрыгивали наземь охранники с собаками – один, второй, третий. Чуть ли не целое отделение пробежало, выстроилось рядом, топая сапогами. Лязгнули замки, борт опрокинулся. «Быстро! Слезать по одному!» Он спрыгнул вниз, пристроился к цепочке. Вслед за ним еще спрыгивали другие, у него было время оглядеться.
Ночная темень расползалась, светало. Они оказались на краю поросшей кустарником ложбины, затянутой понизу туманом. Кругом, метрах в пятидесяти, стоял лес – темные ели вперемежку с более светлыми березами. В просветах виднелась то ли вырубка в лесу, то ли поле. Знаменский не знал, как выглядит рубеж обороны, но, в принципе, это вполне мог оказаться рубеж. Их сейчас заставят копать окопы, а потом дадут попить и накормят.
Машин было не меньше четырех, возле каждой – подразделение конвоя с собаками. Овчарки взбрехивали, перебирали на месте лапами, ерзали задами, рычали. Когда последние заключенные оказались на земле, всех выстроили по двое. Он оказался в заднем ряду. Охранники притащили вязанку проволоки. Скомандовали: «Руки назад, держать за спиной». Справа кто-то дернулся, его тут же сшибли прикладами с ног, втащили в строй. Овчарки хрипели, рвались с поводка. Охранники стали ходить по рядам – один подавал проволоку, второй схватывал ею арестантские запястья, споро закручивал концы. Донесся вдруг топот ног, от группы возле дальней машины один рванул в сторону леса, крики: «Стой, сволочь! Куда?!», лай спущенных собак, выстрелы – всё одновременно. Не успев отбежать метров двадцать, парень споткнулся и рухнул лицом вниз. Налетевшие псы вцепились в спину. Все вышло так неожиданно и просто… «Кто еще хочет попробовать сбежать от чекистской пули?! – прокричал начальник охраны, заталкивая в кобуру пистолет. Он успел выстрелить по бегущему и остался своим выстрелом доволен. – Давайте, ну!»
От прикосновения холодной проволоки Знаменский вздрогнул. Настал его черед. Три быстрых витка вокруг запястий и небрежно закрученные концы – вот и все. Он попытался шевельнуть руками – замотка больно впилась в тело. Их выстроили на краю ложбины, все четыре группы заключенных свели вместе, в одну шеренгу. Бойцы охраны встали с винтовками наперевес. Чекисты вытащили револьверы. Все происходило тихо, без суеты, как будто обе группы людей – и те, кого исполняли, и исполнители – делали скучную, поднадоевшую, но необходимую работу. Застукали выстрелы, сзади страшно врезало по затылку. Боли он не почувствовал, просто рухнул на землю. Все произошло как-то само собой: выстрел, из-под ног выдернуло землю, и вот он уже ткнулся лицом в сырую траву. Пальба продолжалась, падали новые тела. Как в тире – еще и еще… Вдруг все внезапно стихло. Только стоны раненых, кашель собак. Прозвучала команда: «Проверить каждого, в живых не оставлять!» Раздались торопливые шаги. Они приближались, совсем уже рядом – он оцепенел. Подбежавший охранник больно, со всего размаху ударил мыском сапога в бок. Рядом кто-то забился, всхлипывая; охранник переключился на соседа, грохнул выстрел в упор. Другие выстрелы застучали то здесь, то там. И снова все стихло. Еще прошуршали по траве чьи-то ноги у самой головы – видно, начальник проверял исполнение. Потом подошли другие, прикладами и ногами спихивали тела вниз, в неглубокую канаву. Он тоже упал. Чье-то тело скатилось на него сверху, прижало к земле. Кто-то спросил: «А закапывать?» – «Сделаем вторую партию, тогда и закопаем». Минуты две спустя прозвучала команда: «По машинам!» Опять затопали, удаляясь, шаги, заурчали моторы, захлопали откидные борта, расстрельщики тронулись в обратный путь. Он из последних сил слушал движение машин, потом перестал.
Очнулся, когда почувствовал, что пригревает солнце. Сначала лежал неподвижно, прислушиваясь. В ноздри лез запах убоины. Потом повернул голову, подтянул ноги, вывернулся из-под мягкого тяжелого трупа. Закрутка на запястьях врезалась в кость, но проволока поддалась, когда он начал ее осторожно расшатывать. Наконец узел разошелся, он вытащил кисть. Внутри головы колотилась боль, бухала пульсом в висок. Он потрогал затылок – все там было липким от подсыхающей крови. Его стошнило. Он стал выбираться из ямы, оскальзываясь и ступая по телам убитых. Прямо перед ним был утренний лес, насквозь прошитый солнечным светом, листва шевелилась на ветру, прыгали по веткам какие-то птицы, он видел шмеля и зависшую над травой стрекозу, но ничего не слышал – только тонкий нездешний звон. Он пошел без разбора дороги, продираясь напролом через молодой ельник. Спотыкался, падал, подхватывался снова и снова шел. Прошло уже довольно времени, но он все еще не понимал, что жив и идет.
У совы была горячая кровь.
Она вообще была симпатичная аккуратная птица – похожая на матрешку, а перышки, как нарисованные, одно к одному.
Сова прилетела еще затемно, когда небо только начало светлеть, промелькнула неслышно и опустилась на пенек, потопталась немного и замерла – прямо перед ним, на расстоянии броска. Иногда голова совы поворачивалась, и тогда он видел в расступившихся сумерках ее круглое лицо с большими глазами и аккуратными круглыми щеками – красивая аккуратная довольно крупная птица. Доктор Знаменский ждал, когда рассветет, и сова заснет.
После расстрела он жил уже неделю на одних корешках, грибах и ягодах, ему нужна была эта сова! На правой руке пальцы скрючило, она усохла и стала похожа на орлиную лапу – видимо, сухожилия повредило проволокой. Но левая была вполне ничего, пальцы гнулись и могли хватать, да и правая оставалась полезной, ею можно было еще копать, а можно было сгребать траву и скрести мох в поисках съедобного. Он даже думал, что, если бы удалось подобраться к сове, он мог бы эту скрюченную лапу обрушить ей на голову, а левой, рабочей, хватать.
Где-то за деревьями справа вставало солнце. Лес оживал. Сова сидела тихо. Теперь стало видно, что это не просто аккуратная, а и очень красивая птица. Каждое перышко будто прорисовано тонкой кисточкой по белой бумаге – полосочка черной, полосочка серой и полоска коричневой туши. Доктор Знаменский проглотил слюну. Хотелось громко задышать и может быть даже крикнуть, бросаясь на добычу, но он, понимая, что это нецелесообразно, только тихо, разминаясь, шевелил пальцами на рабочей руке.
Он убил ее с одного удара. Прыгнул, достал в прыжке, обрушился сверху, подминая под себя. Сова и не ухнула. Он не стал ее даже ощипывать, просто разгреб перышки на грудке и впился зубами. У нее была вкусная горячая кровь. Он съел ее всю, обглодал косточки, а голову разгрыз и высосал то, что внутри. Потом нашел лужу и запил водой. И пошел глубже в лес, подальше от встающего на востоке солнца.
Когда Элси была маленькой, она думала, что ее отец Бэтмен.
А этот человек был совсем на него не похож.
Он скорее был похож на мистера Алларда до того, как тот притворился Ламонтом Крэнстоном[175]. Или даже на злодея-великана – одного из тех, с кем Бэтмен боролся.
– Ну же, Элси, – сказала тетя Мириам, опускаясь рядом с ней на корточки. – Ну же, посмотри, кто к нам приехал! Подойди скорей, поцелуй папу!
Но Элси, вместо того чтобы подойти, отвернулась и горько взахлеб заплакала. Муська ее обняла, стала успокаивать, шепча что-то на ухо, но девочка не унималась.
Авель немного еще постоял и ушел.
Элси просто не поверила сначала, что он ее папа.
Хотя все вокруг только и говорили, что это так. Но как она могла поверить, когда он был совершенно чужой, посторонний и такой огромный, что дядя Роберт еле доставал ему до плеча? Нет, она не могла поверить, и сначала звала его мысленно «этот человек».
Однако он приезжал каждую субботу и всегда привозил подарки, а однажды, на День благодарения, приплыл на лодке с парусом, и дядя помог ему вытащить лодку на песок. Элси смотрела из окна, как они вдвоем идут к дому по пляжу: дядя Роберт такой смешной – с белыми босыми тонкими ногами, в расстегнутом жилете и брюках, подвернутых до колен, и этот человек – выше его на целую голову, в толстом синем свитере и брезентовых штанах, промокших понизу. Ее сестрички, Линда и Карен, тоже смотрели, как они идут по песку, и говорили про этого человека, что он ее папа, и обсуждали, как он не боится один плыть под парусом в такое время через залив, и гадали, что он привез с собой, потому что был праздник, а он всегда что-нибудь привозил и без всякого праздника.
Но Элси еще не могла поверить.
Пока вечером в тот же день, когда все уже разошлись по своим комнатам, не выглянула в окно, услышав со двора размеренные тонкие звуки, такие, будто где-то далеко над морем кричит одинокая чайка, и это, конечно, была не чайка, чайки не летают ночью, а это пищали качели во дворе: они тихонько раскачивались на своих цепях, взад-вперед, взад-вперед, и на них сидели, прижавшись друг к другу, тетя Мириам и этот человек, и этот человек вдруг, будто нырнув, спрятал голову у тети Мириам на груди, и у него затряслись плечи.
И вот тогда Элси поверила, что он ее папа.
О том, что началась война, заключенным не сообщали, но они все равно знали, как всегда узнают все новости зеки – перехватывая сигналы и передавая их дальше, от камеры к камере. Обсуждения вертелись вокруг главного – надо ли ждать амнистии по случаю скорой победы. Несмотря на разницу во взглядах, все сходились, что скорая победа неизбежна – за счет сложения сил непобедимой рабоче-крестьянской Красной армии и восставшего Германского пролетариата.
Когда стали выводить, мелькнула тревожная мысль – куда, зачем, и, если вдруг этап, почему без вещей. Для Любы самое главное было – чтоб не пропал документ, письмо Верховному совету Республики. Оно было заучено наизусть, и Люба, пока вели по длинному коридору, стала повторять для уверенности, что ничего не забыла: «Если бы вопрос заключался исключительно в моей личной судьбе, я бы предпочла промолчать. Но я думаю о психологии тысяч – технических исполнителей, палачей, расстрельщиков, о тех, кто провожает на смерть осужденных, о взводе, стреляющем в связанного обезоруженного обезумевшего человека. Нельзя, нельзя этого у нас. У нас яблоневый цвет в стране, у нас наука и движение, искусство, красота, у нас книги, и общая учеба, и лечение, у нас солнце, и воспитание детей, у нас правда, и рядом с этим этот огромный угол, где творится жестокое кровавое дело. Я часто в связи с этим вопросом думаю о Сталине, ведь он такой умный мужчина и как будто бы интересуется преображением вещей и сердец?! Как же он не видит, что смертной казни надо положить конец?»
Будь у нее больше времени, она рассказала бы этим новым людям, для которых, собственно, и делалась революция, что смертная казнь как институт…
Но ее завели в тамбур, где было еще несколько человек, велели встать лицом к стене и стоять. Раньше такого не было, чтобы в одном помещении несколько заключенных. Люба увидела Спиридонову, и поразилась, какая же та стала жалкая старая старуха – в синем байковом халате и войлочных шлепанцах на босу ногу, нечесаная, с бледной и желтой кожей. Неужели и я такая? Хотя какое это имеет значение? Маруся тоже вглядывалась в нее, полуузнавая и словно боясь узнать. Стали вызывать по одному. «Люба, ты ли это?» – спросила Спиридонова[176]. Голос у нее тоже изменился, а ведь был когда-то таким, что доставал до последнего рабочего и солдата на площади. «Давно ты здесь?» Пахнуло холодным воздухом из отворенной двери, еще кто-то пошел. «С прошлого года». – «А я с тридцать восьмого, перевели из Башкирской ссылки». – «Ну, больше никуда переводить нас, кажется, не собираются». – «Да уж».
– Разговорчики! – прикрикнул конвоир, но без ярости, отбывая номер. – К нарушителям будут применяться меры!
Теперь вызвали и ее. Все еще сомневаясь в том, что это конец, Люба шагнула в комнату. Там было трое – двое в форме и один в гражданском костюме.
– Откройте, пожалуйста, рот, – сказал гражданский.
Она раскрыла рот, пусть он полюбуется на ее голые, распухшие после цинги десны, но гражданский не стал смотреть, только кивнул, и тут же сзади ей просунули между челюстей обмотанную тряпкой палку и, прежде чем она успела выразить протест, эта толстая палка оказалась туго притянута к голове, а руки, которые она привычно сама свела за спиной, обхватили и закрутили проволокой.
– Следующую давай, – сказал гражданский, и Любу потащили в сторону.
Когда вталкивали в кузов, ей показалось, что в глубине она заметила ренегатку Яковлеву, но можно ли было узнать Варвару Яковлеву[177] в пугале с выпученными глазами и распяленным кляпом ртом? Она и сама наверняка выглядела так же, утратив свою индивидуальную человеческую сущность после того, как ей вывернули скрученные проводом руки, в рот вбили деревянную чурку и обмотали вонючей тряпкой лицо. Их таких, уже неотличимых друг от друга зэков и зэчек, в грузовике было человек тридцать – точнее было трудно сосчитать.
Она вспомнила первый урок своей революционной работы, когда их отряд в декабре девятьсот пятого пришел на квартиру к жандармскому генералу, и навстречу им неожиданно высыпало все семейство: какой-то дряхлый старик в одном белье, растрепанная старуха, куча визжащих детей вместе с толстой истошно орущей матерью, еще какие-то бабы, гимназисты, прислуга, а сам жандарм прятался за ними, отказываясь выходить, его бесчисленные родственники были так же притиснуты друг к другу, и чтобы добраться до кровавого царского пса, пришлось их отдирать и оттаскивать по одному. Она тогда дернула Медведя за рукав, чтобы он дал револьвер, и, шагнув вперед, выстрелила несколько раз подряд в жандармское белое брюхо, поддерживая запястье правой руки другой рукой, а потом выбежала на лестницу, даже не увидев, убила или нет, и поняла, что наверно только ранила, а не убила, когда сзади раздались еще выстрелы и многоголосый вой, а потом к ней вышел Медведь и сказал, отнимая револьвер: «Не держи так, надо зарядить», и дал свой платок оттереть от рвоты лицо.
Если бы в машине не стояли так плотно, она могла бы, опираясь спиной о борт, подогнуть колени и сползти на пол, дав отдых больным ногам, распухшим от водянки, ведь у нее потом не будет такой возможности. Но их так набили в кузов, что, когда машину встряхивало на ухабе, они даже не падали, а только клонились все вместе с одной стороны на другую, как пшеница под ветром, вот так.
Странно было видеть пассажиров этого грузовика – с большинством из них Люба не встречалась лет двадцать, с некоторыми даже тридцать пять, с Нерчинска. Старуха, стоящая напротив, наискосок от нее, тужилась и трясла головой, пытаясь что-то сказать. Люба вгляделась и узнала Лидусю. Лидуся выглядела так, будто двадцать лет пролежала в земле. Волосы ее, когда-то черные и густые, реденькими серыми струйками стекали с обтянутого пергаментом черепа. Люба успела подумать, что ее собственные волосы, такие когда-то золотые и пышные, стали, наверно, похожи на паклю с седыми комками; она стала считать, когда видела свое отражение в последний раз, но тут машина остановилась, задний борт откинули и велели прыгать. «Как же я прыгну-то, с хромой ногой и завязанными руками», – успела подумать она. Ее подтолкнули, и, конечно, она, не удержавшись, упала боком и лицом на холодную землю, в чахлую лесную траву. Сзади потянули, выворачивая руки. Она кое-как поднялась, удивляясь, что вокруг пахнет грибами, мокрым лесом, смолистым деревом, свежевскопанной грядкой. С забитым ртом было трудно дышать полной грудью, но она старалась, радуясь, что кто-то из чекистов не доглядел, и она способна вдыхать напоследок, воруя эти запахи у большевиков. К щеке прилипла хвоя, и, пока ее вели, она машинально старалась дотянуться плечом, стряхнуть.
Стоя перед рвом и стараясь не смотреть вниз, она заторопилась вдруг посчитать, сколько из своих пятидесяти семи провела в тюрьме, а сколько на воле. Исключая первые шестнадцать, получим… Сколько? Четыре к тридцати? «Да, был же еще мальчик, – вспомнила она, – Как же его звали, этого мальчика, с которым они собирались убить царя, и лишь по горькой случайности не убили? Какое-то библейское имя…»
На прощание дочка сделала подарок – сказки Андерсена, бродвейское иллюстрированное издание Миллера, тяжелый томик в синей тисненой обложке. Сказала, что дает на время, чтобы в пути не скучать. Потому что ей самой такое читать трудно, а когда он вернется, будет как раз. Так что всю дорогу от Галифакса до Глазго Авель читал сказки одну за другой, лежа на верхней полке в своей четырехместной каюте. Трое молодых пилотов канадских ВВС осторожно гомонили внизу, предвкушая приключения в Европе. Ему не докучали – он был седой и со шрамом майор, а они лейтенанты-салаги. Единственное, что себе позволяли, так это проглотить смешок и перемигнуться, когда на глаза попадалась детская книжка с картинками.
Опасаясь атаки подводных лодок, конвой отклонился далеко на север, почти до той широты, где два года назад в последний раз пролетела его жена на своей «Каталине». Море было бурным, видимость вполне приличная – миль пятнадцать; иногда над ними проходили патрульные самолеты с базы в Кефлавике, но немецкие субмарины все равно ухитрялись прорваться и пустить торпеды. Ничего ужасного, хотя несколько торговцев конвой потерял, и подбитый канадский корвет остался дымить за горизонтом. По десять раз в день объявляли тревогу, потому что кто-то видел перископ, но каждый раз проносило – они пока ползли, как уточка в тире, пыхтели, честно делая свои двенадцать с половиной узлов. Было бы символично, если бы их потопили именно в этом районе, и Авель, чтобы меньше об этом думать, продолжал читать Андерсена, сказку за сказкой. Когда большая часть пути осталась позади, он почувствовал, что осколок льда, воткнувшийся в сердце, постепенно рассасывается – еще не до конца, но ощутимо.
Наступление фрицев в Арденнах выдохлось к Рождеству. Авель со своей командой оказался в расположении Первой пехотной дивизии, совершенно измотанной трехмесячными боями. Им трижды повезло – сначала никого не убило, потом отвели на отдых подальше от передовой, почти к самой бельгийской границе, а потом еще и разместили отлично – в большом двухэтажном доме, не задетом артиллерийским огнем. В нем даже ванна имелась, и первый раз за месяц они по очереди прекрасно помылись, пока их товарищи носили воду и поддерживали жар под котлом. Распаренные, гладко выбритые, с непривычки поеживаясь от чистоты, они расселись вокруг камина вместе с несколькими офицерами генерала Андруса и уже через полчаса были пьяны, как мальчишки, впервые купившие вскладчину ящик вина.
Среди ночи Авель проснулся, накинул чье-то пальто на меху и вышел на крыльцо. Было удивительно тихо вокруг, сверху светили луна и звезды. После жутких трескучих морозов, донимавших с конца ноября, было даже тепло, и он, удивляясь ночной тишине и теплу, стоял на крыльце, разглядывая непривычное звездное небо. Интересно, окажись он сейчас в воздухе, наверху, смог бы без компаса проложить дорогу к дому?
Он вернулся в комнату. Огонь в камине почти прогорел, ребята разлеглись на полу и храпели, как бойскауты на привале. Авель отыскал лампу, зажег и, очистив место на столе, устроился писать Веснушке. Если завтра в штабе попросить отправить, оно может успеть к Рождеству – аккурат к дню ее рождения.
«Однажды огромный косматый вепрь, державший в плену Веснушку, – выводил он печатными буквами, – укрылся в Арденнском лесу. Его защищали три кольца вооруженных до зубов гитлеровских нацистов. Но в лесу было так ужасно холодно, что нацистские пули замерзали в воздухе, не долетая до цели. Поэтому Робин и Бэтмен, спешащие Веснушке на помощь, могли лететь низко над землей, поражая самых гнусных нацистов своим волшебным лучом».
Холодно действительно было ужасно. Все время сыпал снег или какая-то крупа, похожая на снег, дороги под снегом были заминированы, грузовики подрывались, вязли в снежной грязи, буксовали, постоянно приходилось терять машины и, конечно, людей, которые в них ехали. Боши вели адский минометный огонь, простреливали просеки из пулеметов; они продумали все до тонкостей, и, как ни хитри, ты все равно попадал в ловушку. К тому же Модель пустил в ход тяжелую артиллерию.
Убитые тут же превращались в сосульки, а холод стоял такой, что они оставались румяными от мороза. Выглядело это странно. Мертвецы обычно серые и желтые, как восковые куклы. А там они были румяные.
Как-то рядом притормозил грузовик, и водитель говорит: «Господин полковник, впереди на дороге лежит убитый солдатик; всякий раз, как идет машина, приходится ехать по нему; боюсь, это производит на людей скверное впечатление, сэр». Авель сказал: «Не волнуйся, мы его уберем». И они его убрали с дороги. Невозможно забыть, каким он был на ощупь, как его сплющило и как странно было держать в руках раздавленного в лепешку промороженного человека.
А перед тем, как захватить Вунсдрехт, на него сбросили кучу белого фосфора. И вот, когда в город вошли, то увидели, как собака жрет поджаренного фрица. Ну кто б себе раньше представил, что немецкая собака способна закусить немецким солдатом, поджаренным на белом фосфоре?
Он мог бы рассказать уйму подобных историй.
Вот только толку в них никакого не было. Не было ни на грош.
Элси знала, что ее папа Бэтмен.
В конце концов, он так и подписывал все свои письма с войны.
Иногда он дополнял написанное маленькими картинками, получались комиксы. Там они вместе сражались с нацистами – Робин, Бэтмен и его оруженосец Веснушка, – пронзая врагов смертоносным лучом.
Это вот как началось. Еще три года назад как-то под вечер, в июле или августе, когда дни были долгими сухими и слепяще-знойными, она играла с дядей Робертом и сестрами в карты на верхней обсаженной виноградом террасе, откуда открывался вид на залив.
– Папа совсем не приезжает в этом году, – сказала она.
– Ну, – сказал дядя Роберт, – мы же должны победить в войне. А чтобы победить в войне, кто-то должен воевать с Гитлером. Вот твой папа и воюет.
– Но почему именно он? Не все же ушли на войну. Ты ведь не воюешь, и дядя Пит, и он тоже мог бы остаться?
– Видишь ли, твой папа – он, как Бэтмен. Он уверен, что без него не справятся.
И вот теперь она была ужасно расстроена. Несколько дней даже плакала по ночам в своей комнате, пока тетя Мириам не обратила внимание, что у девочки с утра припухшие веки и красные от слез глазки. Пришлось рассказать, что она брала в школу фотографию, на которой генерал Брэдли вручает папе медаль, и одна из девочек, Мойра Бедлис, сказала, что папа у Элси такой смелый, потому что до войны он был гангстер.
Тетя Мириам аж пятнами пошла, когда узнала.
– Ну что за мерзавцы, Роберт! – сказала она за завтраком. – Я прошу тебя немедленно поехать в эту гадскую школу и высказать все мистеру Энглвуду. Это недопустимо, что в школе под его руководством травят девочку, отец которой защищает нас от Гитлера в Европе. Энглвуд обязан навести порядок. Мне кажется, мы им достаточно платим, чтобы ребенок был огражден от подобных инсинуаций.
– Ну, не преувеличивай, какая тут травля, – сказал дядя Роберт. – Дети часто говорят что-то обидное друг другу, не вкладывая особого смысла. Пересказывают услышанные от родителей сплетни. Уверен, эта девочка уже забыла о своих словах. Сегодня у меня биржевой комитет, и на завтра, к сожалению, все расписано, но я обязательно выберу время в конце недели, загляну к ним. И с Бедлисом поговорю в клубе.
– Нет-нет, Роберт, – сказала тетя Мириам таким голосом, что всем за ее столом стало страшно. – Ты сейчас отложишь свою газету, позвонишь в свой биржевый комитет и поедешь в школу – немедленно, Роберт! Потому что, если не поедешь ты, то поеду я! Я поеду и к Энглвуду, и к этому мелкому жулику Бедлису и объясню им, как надо относиться к ребенку, у которого отец воюет с Гитлером, пока они задницы свои берегут, сидят тут в Америке в покое и уюте. А если они не поймут, обращусь к прессе.
Тетя Мириам ее всегда защищала.
Смерть ждала за углом. Достаточно голову приподнять и высунуть чуть-чуть за угол дома, чтобы убедиться. Только высунься – с оглушительным звоном пуля ударит в каску, пробьет сталь, размозжит кость, взорвется внутри головы, и свет погаснет. Он знал, как это бывает. Ему ли не знать?
Вообще он не должен был тут оказаться.
Его группа должна была следовать за наступающими войсками – не слишком отставая, но и не вырываясь вперед, и методично собирать трофеи для военно-технической разведки. Полковник Паш занимался урановой проблемой, доктор Кемпер – авиацией и ракетами, майор Кэрп – радарами и связью. А они собирали все, что относится к легированной стали и жаропрочным сплавам. По профилю, так сказать. Был приказ действовать на безопасном расстоянии от передовой, но немцы все перепутали и прорвали фронт, и теперь здесь, на правом берегу Рура, даже Смит с Эйзенхауэром не смогли бы разобрать, где тыл, а где передовая.
Он оглянулся. Его бравые ребята, так же, как и он, их отважный предводитель, прятались за углами домов. Только Ходжес и Теннесси, шедшие впереди, лежали на мостовой с раскинутыми руками и ногами. Было видно, как из-под Ходжеса сочится еще горячая красная кровь, растекаясь дымящимся пятном по брусчатке.
Авель дотянулся до брошенной кем-то саперной лопатки, ухватил за древко и, насадив свою каску, высунул из-за угла. Он ждал выстрела – ничего не произошло. Снайпер или ушел, или раскусил его подсмотренную в кино хитрость – может, они оба смотрели одно и то же кино. Хоть его и сделали подполковником, он не очень-то понимал, как действовать в такой ситуации. Самым правильным казалось отступить к оставленным машинам, но именно там сейчас обе стороны – и свои, и немцы – вели интенсивную перестрелку, временами бухая из танковых пушек.
Только не суетись, сказал он себе, вспомнив слышанную от англичан шутку: «Полковникам нельзя суетиться, в мирное время это вызывает смех, а в военное панику». Ха-ха, думает Авель и, проворно виляя задницей, отползает под защиту стены. Сами попробуйте не суетиться, умники!
Хорошо еще, остальные его ребята целы. Если бы шли плотнее, и, если бы у снайпера был пулемет, хана бы им всем. Хана. Команда выглядела напуганной. Новичков среди них не было, но для опытных людей прицельный снайперский огонь страшнее артиллерийского обстрела. Одно дело прыгать в убежище с шуткой насчет суетливых полковников. И совсем другое, когда идешь по тихой городской улице, и вдруг твой товарищ падает мертвый. А потом ты не можешь даже головы поднять.
Авель свистит, показывает рукой, чтобы ребята придвинулись ближе. Он командир. Сейчас командир поставит задачу, и все наладится.
Паркер из черного сделался серым, его трясет – с Теннесси они были приятели. Но он из всех самый проворный и руки у него самые длинные. «Ну же, соберись, Паркер! Ты же у нас звезда баскетбола, вот и соберись». – «Да, сэр». Авель говорит, чтобы Паркер взял пару гранат и подобрался к этому гаду сзади. Там можно влезть на забор, оттуда на крышу и по карнизу, прижимаясь к стене, добраться до чердачного окна. Если сделает правильно, будет вне зоны обстрела. И сможет забросить в окно гранаты, пока ребята ведут отвлекающий огонь. Уяснив задачу, Паркер спрашивает, что случится, если он не попадет в окно? «Тогда граната взорвется снаружи и тебя разорвет осколками, – объясняет Авель, – а мы тут застрянем, и с нами разделаются другие фрицы. Никто кроме тебя с этим не справится, Паркер, никто за Теннесси и Ходжеса не отомстит. Ты понял?» – «Я понял, сэр, – говорит Паркер. – Подберусь к этому гаду и гранатой его. Так точно, сэр!» Авель говорит: «Тогда давай, я сам тебя прикрою».
Он подтягивает ноги и, сильно оттолкнувшись, перемахивает на другую сторону улицы. Оттуда броском за угол, и вжимается в стену. В мостовую, туда, где он только что был, впивается пуля, опоздав на долю секунды. Вслед за ним перебегает Лэттерби. Авель достает пистолет и, не глядя, высаживает обойму в сторону чердака, где засел снайпер. Лэттерби тоже стреляет, картинно держа тяжелый армейский кольт обеими руками. Попасть они, конечно, ни в кого не попадут, но шума наделают. Отвлекут внимание. Если вокруг тебя шлепают в камень пули, головой особенно не повертишь, даже спрятавшись за стеной.
До них доносятся взрывы – один и другой. Затем двойной хлопок револьвера. Надо надеяться, Паркер забросил в корзину. Авель машет рукой, Томсон, Левьен и Петрони по очереди перебегают к дому. По ним никто не стреляет. Авель высовывается, находит окно чердака, видит расходящийся дымок. Делает знак Лэттерби и перебегает сам. Полковнику нельзя суетиться. Поэтому он не полезет на забор, а войдет через дверь, как положено полковнику. И если недобитый фриц ждет его на лестнице, что ж, так тому и быть.
Чердак как чердак, пропахший голубиным дерьмом и кошками. В теплом воздухе вонь от сгоревшей взрывчатки. Над головой, в черепице, несколько прорех – оттуда в полумрак бьют косые столбики световой пыли. Другое яркое пятно – то самое окно на улицу. Возле сгрудились его ребята. Глаза привыкают, Авель видит силуэт Паркера, держащего что-то в руках.
Снайпером оказался пацан лет тринадцати. То есть, может, ему исполнилось больше, но на вид больше тринадцати никто бы не дал. Трудно представить, как такой мелкий парнишка справился с тяжелой двадцатизарядной снайперкой FG-42, оснащенной цейссовской оптикой. Однако отлично справился, подстрелил-таки Ходжесса и Теннесси из своего окошка – вон они валяются на холодной брусчатке хрен знает в какой дали от дома. А пацан, сотворивший такое, повис, зацепившись за балку, с болтающейся на перебитой шее головой.
– Господи, – говорит Паркер, – Господи Иисусе, сэр! Как вам такое понравится?
Вид у него растерянный, а голос обиженный. Будто он на последней минуте ловко обошел защитников и метко кинул по кольцу, но мяч не засчитали, и его команда продула. Кто-то из парней громко сглатывает, втягивает воздух. Авель говорит: «Положи его, Паркер. Ты у нас герой, ты все сделал правильно, посчитался за ребят. Виноват не ты, а те ублюдки, что дали оружие молокососу. Знаешь, у Тенесси-Билла ведь дочка недавно родилась. Он мне показывал фотографию».
– Это конечно. Это так точно, сэр. Вы все правильно говорите, но мне такое не нравится.
Авель говорит:
– Конечно не нравится. Кому же такое понравится?
Потом оглядывает своих и добавляет:
– Ладно, парни. Давайте отсюда выбираться. Нам еще дело делать.
Доктор Гизе – человек маленький. Он и роста совсем небольшого, и ходит немного бочком, аккуратно переставляя ножки, а когда с ним заговаривает начальство, тянется на мысочках вверх, пучит глаза и дергает кадыком от преданности. При этом доктор Гизе – очень важный человек. Доктор Гизе им очень нужен. Он стоял у истоков работ по жаропрочным сплавам в институте авиационных материалов. Потом поссорился с директором Болленратом и перешел к фон Охайн[178], изобретателю газотурбинного двигателя. А уже в конце войны стал сотрудником отдела исследований на заводе Круппа. Что касается легированных сплавов, доктор Гизе знает многое, если не все. И он так и не стал начальником, потому что его всегда затирали.
Авель допрашивает доктора Гизе.
Доктор Гизе не запирается, он очень хочет сотрудничать. У него трое детей, из которых последнему меньше года. У мальчика рахит, ему нужны витамины. И жиры, и яичный порошок, и молочные смеси. Не говоря о других продуктах. Доктор Гизе готов на все, чтобы получить статус особо ценного немца и переехать в Америку. Но сначала ему придется доказать, что он не причастен к нацистским преступлениям.
Авель говорит:
– Послушайте, Гизе, вы совершенно уверены, что ни в чем не замешаны? Вот, например доктор Вальтер был членом «института арийской науки», Кербель состоял в СС. А вы? Как вы делали свою карьеру?
– Herr Oberst, я даже в Обществе кайзера Вильгельма не состоял, не то что в СС.
– Я вас не о формальностях спрашиваю, о реальных делах. С евреями, например.
– Glauben Sie mir, Herr Oberst[179], я всегда сочуствовал евреям! Посмотрите, вот у меня, так вышло, отнюдь не арийская внешность. И меня, когда я приезжал, например, в Дортмунд или Оберхаузен, все время останавливали на улице, устраивали проверку. Знаете, как ужасно жить, когда тебя принимают за еврея?
– Да, я догадываюсь. Почти так же, как быть пойманным на улице и оказаться евреем.
– Зачем вы так, Herr Oberst? Я же сказал… Ну да, мы старались жить, отворачиваясь, чтобы не видеть чужие страдания. Чтобы можно было потом говорить: я ничего не знал о репрессиях. Сначала, еще в тридцатых, меня это очень угнетало, но надо было выживать, приспосабливаться как-то, и я привык. Знаете, я совсем не борец. Да и как с ними можно было бороться? В известном смысле, к их преступлениям мы все причастны.
– Хорошо, доктор, – сказал ему Авель.
Что он тут мог еще сказать? Ну да, они все причастны. Этот вроде не врет, по крайней мере.
– Хорошо, доктор Гизе. Сейчас вы сядете с обер-лейтенантом Дорфманом и подробно расскажете ему обо всем, что касается работ по жаропрочной стали. Кто какой сплав изобрел, где испытывал, область применения и так далее. В первую очередь меня интересуют турбонагнетатели для ракетных и авиационных моторов.
– Вам надо в Баварию, – говорит Гизе. – Herr Oberst, там сейчас всё – секретные цеха, испытательные стенды, архивы. А двигателисты переехали в Тюрингию.
– Ага, – говорит Авель. О Баварии он уже и сам думал. – Хорошо, доктор. Рассказывайте. Пока будете рассказывать, сержант Паркер займется устройством ваших дел, поставит на довольствие. Если результаты вашего рассказа меня удовлетворят, я переправлю вас с семьей в Америку. Получите работу инженера-исследователя и лабораторию. Но если вы мне наврали насчет нацизма, я клянусь, что найду вас и сам застрелю. Это я не просто так говорю, поверьте.
Перед рейдом он заехал к начальству.
Полковник Фостер из Комитета промышленно-технической разведки руководил операцией «Завеса» в зоне наступления американских войск. Прямо или косвенно ему подчинялись все собиратели трофеев, за исключением команды Бориса Паша[180], бывшего начальника режима Манхэттенского проекта. У Луиса Фостера была степень по физике, до войны он занимал важный пост в министерстве и то, что в его угодьях охотится независимый атомный спецназ, считал неправильным. Авель у него ходил в любимчиках. Во-первых, он тоже не выносил черносотенца Паша за антисемитизм и хамство, во-вторых, при первом же знакомстве признался, что ни черта не понимает в точных науках, так как был в свое время исключен из пятого класса гимназии за хулиганство.
– Ну что, Бастер, как у вас дела? Как продвигаетесь?
Авель протянул ему три листочка с красной полосой «Секретно» в углу. Список трофеев.
– По-моему, отлично. Налейте себе коньяку. Вон та бутылка, говорят, что-то особенное – из личных запасов фельдмаршала Моделя. Я-то сам не очень разбираюсь, а вы, наверно, оцените.
– Спасибо, сэр. Прекрасный аромат. Если честно, я и сам не большой знаток. Мой уровень – контрабандный канадский виски и спирт на ореховых перегородочках. Это я понимаю. Обратите внимание, сэр, все опрошенные указывают, что после наших бомбардировок Рура самое интересное было вывезено в Тюрингию и Баварию. Хорошо бы туда прокатиться, сэр.
– Слушайте, вам что, здесь у нас не хватает работы? Меня беспокоит, что там вы залезете в зону французов или русских, я же вас знаю. А мне на вас уже и так из штаба Монтгомери жаловались.
– Каперство, такая штука, сэр, что думать о границах – последнее дело. Видишь парус чужой и за ним, пушки к бою. Эти сплавы – Ванидур-Тинидур-Хромадур, что боши используют в реактивных двигателях – у меня к ним, если хотите, личный интерес. Дайте мне год, и я с помощью германских специалистов освою на своем заводе серийное производство. При всем уважении, сэр, будет очень глупо, если мы позволим сегодняшним случайным союзникам обзавестись ракетным оружием раньше нас. Надеюсь, вы не возражаете против сочетания государственных и личных интересов.
– Что вы, Бастер. Сочетание интересов я как раз приветствую. Петрони рассказывал, у вас целая система разработана по выявлению скрытых нацистов? Говорит, наш подполковник любого выведет на чистую воду. У него система. Что у вас за система, Бастер? Может, мне тоже нужно. Давайте рассказывайте.
– Болтун он, этот Петрони. Какая система? Это не система, а просто индикатор – экспериментальный тест. Как проверка мочи на сахар. У меня в группе есть старший лейтенант Дорфман – венский еврей. Внешность, как с карикатуры в «Фёлькишер беобахтер»[181] и выговор характерный. Есть Жак Левьен – мало того, что еврей, еще и лягушатник. И сержант Паркер – Кинг-Конг, черный, как сапожная вакса. Сам я тоже не Зигфрид, мягко говоря. Теперь представьте, сэр, что вы нацист. И что четыре недочеловека вас допрашивают. Как вам такое? То есть мы одновременно и сопротивление ломаем, и смотрим реакцию, выявляем, насколько разъела мозги эта гадость. Вот такая история.
– Ха, а ведь пытки-то запрещены, Бастер! – полковник потянулся за бутылкой, чтобы добавить в бокалы. – Слава богу, что я не нацист! Но все же, вы отсекаете этим способом тех нацистов, кто может принести пользу.
– Совсем нет, сэр. Подвергнув пациента психологическому давлению, мы, наоборот, облегчаем себе их использование в будущем. Считайте это моральной денацификацией.
Река протекала в распадке между холмами, на ней была устроена плотина с коробкой электростанции, и, когда немцы решили отступать, они взорвали и эту плотину, и турбины, и трансформаторы – всё к чертовой матери! В результате вода из резервуара вылилась наружу и частично затопила небольшой шахтерский городок, но не повредила ни шахту, ни концентрационный лагерь, устроенный на склоне горы. Генералу Паттону наводнение тоже не помешало – его саперы навели переправу выше по течению, и войска продолжили наступление по другой стороне горы. Так что единственной пострадавшей стороной оказались местные жители. Поэтому члены магистрата с удовольствием выдали американцам попрятавшихся лагерных охранников и выделили проводников для обследования рудника.
Саперы еще не успели разминировать проходы, а разведчики проникнуть внутрь, но Авель и так чувствовал, что они нашли. Что это оно, бинго! Изрытая штольнями гора с независимым электроснабжением, лагерем рабочей силы и подъездными путями – самое подходящее место, чтобы устроить секретный завод. Вот только в лагере никого не осталось, ни заключенных, ни персонала. Допрошенные охранники только и сообщили, что пару недель назад эсэсовцы всех собрали, погрузили в вагоны и увезли. А больше они ничего не знают. Сидели по домам и терпеливо ждали прихода новых властей.
Лейтенант из армейской разведки вернулся довольный. Перед тем, как лезть в шахту, несколько раз переспрашивал, что именно надо искать, – никак не мог поверить, что сталь варят не только в мартеновских печах. Завод представлялся ему огромным пространством, уставленным пузатыми башнями до неба, с портальными кранами, гроздьями транспортеров, вагонетками и циклопическими ковшами, из которых течет расплавленный металл. Авель терпеливо объяснял: «Нет, индукционные печи могут быть и маленькими, представь себе автомобильные цистерны, поставленные на попа. Или полевые кухни… что-то вроде этого. Нас интересует даже не полноценный завод, а лаборатория, экспериментальное производство – печи могут быть вообще с бочонок или молочный бидон. Свод поднимается и отходит в сторону, называется – завалочное окно. И еще рядом должен быть транспортер для загрузки шихты».
Он объяснял и еле себя удерживал, так хотелось залезть самому и увидеть своими глазами.
И вот лейтенант прибежал и докладывает, что нашел!
Завод, на котором нацистские гномы варили хитрое зелье для Wunderwaffe.
Волшебные слова: Ванидур-Тинидур-Хромадур.
Уникальное оборудование, сырье и образцы, лабораторные записи, журналы испытаний. Все это огромная ценность и очень большой секрет. Все упаковано, классифицировано, снабжено ярлыками и указателями – да здравствует немецкая дотошность! Все убрано так, чтобы не досталось врагу. Достаточно подорвать несколько зарядов, чтобы завалить ведущую к цеху штольню. А когда-нибудь потом, когда рейх восстанет из пепла, можно все отыскать, раскопать, извлечь и снова пустить в дело. Wunderwaffe – чудо-оружие.
Вот только исполнители предпочли не взрывать, а выдать победителям – в счет платы за билет в мирное обеспеченное завтра. Исполнители – вот они, показывает лейтенант. Прятались в отдельном бункере с вентиляцией, запасом воды и сортиром. Ждали, когда можно будет выйти или когда их найдут. Исполнителей четверо, они в плохо сидящей солдатской форме, у всех мягкие руки и сытые, хотя и помятые, офицерские лица.
Авель командует, чтобы расстегнули рукав, показали предплечье. Они делают вид, что не понимают. Что ж, действительно, разговорным немецким он владеет неважно. Но все ж не настолько, чтоб совсем не понять. Авель повторяет. Немцы сопротивляются. Им заворачивают рукава, светят фонарем – у каждого татуировка выше локтя. Буквы – одна или две. Мы не СС, торопятся они убедить американцев, мы технический персонал. Мы сами страдали, мы рисковали жизнью, чтобы спасти для вас эти ценные образцы, эти секретные документы. То есть, нас записали в СС потому, что секретными программами занималось не Министерство вооружений, а это ведомство. Но мы технические специалисты, не имеющие отношения ни к военным преступлениям, ни к концлагерю, ни к чему. Архивные работники, да, так, простые архивные работники. Ждали вас, чтобы в целости и сохранности передать заводской архив.
Подходит усталый сапер и докладывает – тут везде заряды взрывчатки в шурфах. Он снял клеммы с динамо-машины, но сами взрыватели и пакеты тротила оставил – к ним сразу не подлезть. Непосредственной опасности нет, но чем черт не шутит… И хорошо бы вам всем отсюда убраться, сэр.
Жалко, электричества нет. Света фонарей явно недостаточно, чтобы насладиться картиной. Ящики с документами и образцами. Ряд за рядом. Несколько ящиков вскрыли сразу, чтобы убедиться – там именно то, что искали, а не какие-то другие бумаги или музейные ценности. Увидев на папках штампы, Авель говорит, чтобы все выносили наружу и грузили в машины. Ванидур-Тинидур-Хромадур. Они нашли.
Ящики тяжелые, вдвоем не поднять. Каждый нужно втащить на платформу, откатить по рельсам к порталу, на руках перенести в тамбур, втянуть по направляющим в кузов. «Пусть этим архивные работники занимаются, – командует Авель. – И тех к ним, невинных овечек из лагеря, подгоните на помощь. Лукас и Лэттерби проконтролируют погрузку здесь, Дорфман и Томсон снаружи, разведчики обеспечат порядок в штольнях. Я в штаб, свяжусь оттуда с начальством и одолжу грузовики. Майор Петрони за старшего. И вот что – проверьте, не осталось ли чего-нибудь еще любопытного в этой шахте. Только аккуратно, вместе с сапером».
Он все сделал: связался со штабом бригады, наступающей по ту сторону холма, отправил рапорт Фостеру, выпросил два «студебеккера» и «додж» с прицепом, договорился насчет шоферов и нескольких человек сопровождения, даже познакомился с ошалевшим от навалившихся забот майором-танкистом, которого Паттон этим утром назначил комендантом района.
– Всех этих лагерных мерзавцев надо поскорей передать военной полиции – пусть они с ними возятся, – отдуваясь и утирая пот, сказал комендант. – Проведут расследование, отделят реальных преступников от общей массы. Кого-то, возможно, удастся использовать при организации восстановительных работ. Хотим мы того, или нет, придется привлекать местные кадры в помощь оккупационной администрации.
Авель спросил, не может ли комендант обеспечить передачу эсэсовцев военной полиции. Потому что ему, ОСС, надо не лагерных охранников охранять, а поскорее отправить груз и продолжить выполнение задачи. Впрочем, ответ он знал заранее.
– Боюсь, я вам тут не помощник. Вы же сами видите, что у меня делается. Еще вчера была линия фронта, а сегодня надо уже заниматься хозяйством. Организовать хоть какое-то питание для населения, трупы захоронить. Думаю, вам стоит передать их местным властям под расписку на случай, если кто-то потом потребует отчета. Что вы так смотрите, подполковник? Меня эта ситуация тоже не радует, но раз уж мы не истребили их всех, то должны позаботиться о том, чтобы гражданская жизнь каким-то образом наладилась. В конце концов, не все же тут были нацистами.
Когда он возвращается, ему говорят: «Полковник, вы должны посмотреть на это».
Он лезет в штольню, идет и смотрит.
Это вот что: консервные банки с черно-красно-желтой этикеткой. «Zyklon B – Deutsche Gesellschaft für Schädlingsbekämpfung»[182]. Немецкое общество борьбы с вредителями. Их целый ящик с ячейками на двадцать четыре штуки. Три ячейки пусты, в них банок нет, не хватает.
И газовая камера, бывший грузовой вагон.
Какой-то доморощенный инженер переделывал – сбоку окошки, как почтовые ящики, с печными вьюшками и шарнирной заслонкой. Стены, пол, потолок обиты внахлест стальными листами. Раздвижные вагонные двери – железо с той стороны, толстые доски с этой. Двери можно сдвигать-раздвигать, они легко скользят в глубоком пазу по роликам. По периметру – резиновый уплотнитель. Ставишь банку в ящик, давишь заслонкой, банка лопается, из нее высыпаются гранулы с синильной кислотой. Открываешь вьюшку – тук-тук, вам письмо. Гранулы проваливаются внутрь. Там из них выделяется цианид под воздействием тепла и влаги. Несложное устройство.
Некоторое время требуется на то, чтобы понять.
Потом ему показывают могилы. Квадратные выборки грунта, сверху засыпанные шлаком и шихтой, наскоро запечатанные бетоном. Та, что перед ним, закрыта одной из последних – бетона пожалели, из грунта торчат обугленные, ссохшиеся руки и ноги. Между ними бегают отъевшиеся крысы, толстые, как свиньи. Пахнет горелым. И еще какой-то гадостью, политой для дезинфекции.
Паркера выворачивает. За ним Лукаса и других. Авеля одним из последних. Лейтенант, который все это первым нашел, первым и проблевался – стоит пошатываясь, но держится, показывает, на что надо смотреть. Фонарь в его руке дрожит, луч трясется.
Авель говорит:
– Большое спасибо за помощь, лейтенант. Без вас мы бы тут не справились. Помогите еще загнать эсэсовцев в вагон и можете догонять своих. Дальше мы сами.
– Прошу прощения, полковник, – говорит лейтенант, – но вы же не собираетесь держать их всю ночь запертыми в вагоне? Без удобств? Женевская конвенция…
– Какая конвенция?
– Конвенция об обращении с военнопленными от двадцать девятого года.
Авель говорит:
– Нет, не слыхал.
– Но, простите, сэр, тем не менее, сэр, нам ее все равно приходится соблюдать. При всем уважении, запрещено содержание в неблагоприятном климате, в антисанитарных или пожароопасных условиях. Статья десятая, сэр.
– Не вижу проблемы, лейтенант. Мы с вами находимся на территории лагеря, эти люди – лагерные охранники. Где-то же их надо держать. Двадцать шесть здоровенных лбов, а у меня только семь человек, все они нуждаются в отдыхе. Ничего страшного, если эсэсовцы переночуют в запертом вагоне. Думаю, им это даже пойдет на пользу. Впрочем, если хотите, можете остаться и охранять их самостоятельно до приезда военной полиции.
– Как вам будет угодно, сэр. К сожалению, мы действительно должны догонять своих. Я надеюсь, что у вас тут все будет в порядке, сэр.
«Еще бы, – думает Авель. – Еще бы у меня тут не было все в порядке!»
Эсэсовцев загнали внутрь, выстроили у дальней стены вагона, включили светильники-переноски. Авель разглядывал ярко освещенные лица. Ничего отвратительного – обычные лица, изнуренные ожиданием и страхом, некоторые погрубее – крестьянские толстые шеи, низкие лбы, заросшие щетиной широкие щеки, некоторые вполне приятные, с тонкими интеллигентными чертами – такие постоянно встречаешь на улице, в транспорте, пролистываешь, не останавливаясь взглядом в толпе, потому что в них нет ничего примечательного, и совершенно невозможно представить, что эти, выстроенные сейчас у стены, освещенные ярким голубоватым светом люди несколько лет прослужили в концлагере – каждое утро просыпались, приводили себя в порядок, завтракали и ходили на работу, чтобы в течение дня мучить и уничтожать других людей.
Справа и чуть сзади от него громко с присвистом дышит лейтенант Левьен, слева Дорфман. У Левьена в Лионе была большая семья, четыре поколения под одной крышей, восемнадцать человек – известно, что из них никого не осталось. А у Дорфмана сестра спаслась в тридцать восьмом, за неделю перед аншлюсом – вышла замуж за англичанина и успела уехать на остров, взяв с собой младшего брата. Остальных сразу же отправили в Гузен, в Вене даже гетто не пришлось устраивать, система Гузен-Маутхаузен имела огромную пропускную способность.
Он вдруг представил себе, как через несколько лет приезжает в Германию по делам или на отдых, и встречает кого-то из этих эсэсовцев, отсидевших назначенный судом срок и уже устроенных в обычной жизни – например, он заходит в банк, в лавку за табаком, в книжный магазин или в пивную, и один из этих, стоящих сейчас у стены, спрашивает, приветливо улыбаясь: «Wie kann ich Ihnen helfen, Mein Herr?»[183]
Спросил, не оборачиваясь:
– Дорфман, ты разобрался, как пользоваться этой штукой? Справишься?
– Да, полковник. Так точно, сэр.
– Левьен, а ты?
Левьен не ответил. Авель оглянулся. Левьен молча и часто кивал, по лицу его крупными каплями катился пот.
– Левьен, а ты? – повторил Авель.
Левьен сглотнул и дернул кадыком.
– Да, конечно. Я справлюсь, сэр. Спасибо вам большое, полковник.
– Хорошо, – сказал Авель, – Жду вас снаружи.
В вагоне шарахнулись, закачались, кто-то упал на колени, раздался вой, тут же съеденный наглухо задвинутой дверью. Все было устроено так, чтобы тех, кто в камере, изолировать за долю секунды. Он еще договорить не успел, а Дорфман уже докручивал колесо замка.
Авель вышел.
Петрони ждал на краю откоса. Курил, смотрел сверху на полузатопленный шахтерский городок.
Авель остановился рядом.
– Полковник, – не оборачиваясь, сказал Петрони. – Разрешите заметить, мне это не нравится, сэр. При всем уважении, сэр, я это не могу одобрить.
– Почему, Чезаре? – мягко спросил Авель.
– Потому что вы не Бог, сэр. Потому что
– Так вы мои действия не одобряете как человек или как христианин?
– Я для себя эти понятия не разделяю, сэр.
– Чезаре, я помню, как ловко вы под Тушоном перерезали горло часовому. В ночь перед высадкой. Вы и тогда действовали, как христианин?
– Я же выполнял боевую задачу, сэр. Действовал ради других. И я потом долго и много молился.
– Тогда помолитесь и за меня, Чезаре. Если считаете, что я грешен. Но не забывайте, что «Мне отмщение» – это все с чужих слов. Не верю я, что Господь мог сказать такое. Потому что это понты, а зачем Господу понты, если он всемогущий?
Теперь, когда они победили, письма приходят регулярно. Дочь пишет каждую неделю. По его примеру, рассказывает в картинках о своих делах. У нее отлично получается, кстати. Гораздо лучше, чем у него. В конце каждого письма она пишет: «Люблю тебя, Бэтмен». И рисует сердечко или цветочек. И делает приписку: «Ты уже победил Гитлера? Когда ты вернешься, папа? Мы тут все тебя очень ждем».
Но пока он колесит по Германии.
Начинали они практически вслепую, но теперь, когда у них есть Гизе и Кройцер, их наводят на цель, подсказывают, где и кого искать. У Гизе, например, много коллективных фотографий. Конференции металлургов, первая – 1934 года. Заметно, как постепенно меняется состав участников, как время и война оставляют следы на лицах. Симпозиум института Болленрата, 1939 год – еще все в штатском; 1941 – половина в форме. Лаборатория, полигон, тигельный цех на заводе Круппа. Гизе и фон Охайн с коллегами после успешных испытаний реактивного двигателя Охайна. Кройцер с фон Брауном и Тилем. И так далее. Кого-то они разыскали сами. Досье на кого-то передали коллегам. Сейчас они ищут Гебхардта и Банделя, создателей Тинидура[185]. Лучше заполучить обоих, но их устроит взять и кого-то одного.
Еще полгода назад Авель и подумать не мог, что немцы продвинулись так далеко. Фостер снабдил его популярной брошюрой по атомной физике и реферативным обзором, подготовленным для членов комитета. Сказал, что уровень технической подготовки среднего генерала примерно соответствует пятому классу гимназии, так что Бастер легко разберется. Разберется? Ну-ну.
Он думает: «Еще хорошо, что не нужно сдавать экзамены. Фостер его срезал бы на первом вопросе. А плохо то, что нельзя облажаться – конкуренты путаются в ногах, так и норовят выхватить трофей из-под носа – если они что-то сейчас пропустят, потом будет трудно наверстать».
Возвращаются на базу, наглядевшись всякого.
Чтобы не заснуть, надо разговаривать, а то свалишься в пропасть на горной дороге. Паркер, Петрони и Дорфман спорят о Боге. Почему Бог допустил такое, хотя, казалось бы, устрой он Адольфовой мамаше аборт…
Дорфман иудей, Паркер методист, Петрони католик. Бог, вроде, у всех один, а согласия нет. Чтобы не разругаться, они и командира пытаются вовлечь в игру на правах арбитра. Он уклоняется как может, потом все же говорит: «Хорошо. Давайте объясню, как я это понимаю. Бог ничем никому не обязан. Бог создал человека – вылепил из грязи и вложил частичку себя. Все устроил так, чтобы в каждом была молекула Бога. У кого-то она дремлет всю жизнь, а у кого-то вдруг начинает делиться. И, в зависимости от обстоятельств, излучает Добро или Зло. То есть, в нас вложено зерно, из которого может вырасти что угодно. Вот, собственно, и все. Больше Он не брал на себя никаких обязательств. Да и с какой стати? Ну а то, что Бог за всем следит и все направляет – это уже люди сами придумали. Заповеди, скрижали завета, мицвы всякие. Как будто это контракт, который стороны обязались соблюдать. И разные толкователи, рекламные агенты убеждают нас, что такой контракт существует. А они уполномочены следить за его условиями. Понятно, целая индустрия с этого кормится. Да и для большинства людей удобно – живешь, как предписано, веришь, что и та сторона выполнит обязательства в конце срока. Вот только время от времени появляется несогласный и трактует контракт по-своему. И Божья молекула вдруг начинает делиться в сторону Зла, а при критической массе получается цепная реакция. И что? А вот то, что мы здесь наблюдаем. Атомный взрыв, да такой, что все вокруг подчистую сметает. Мы просто оказались в зоне поражения – бродим тут и поражаемся».
Пока они были в Тюрингии, у них сменилось начальство. Фостера отозвали (Авелю он оставил пакет с бутылкой Ожье двенадцатого года), вместо него пришел генерал Клемент из Корпуса военной контрразведки.
– Подполковник, я тут полистал дела и обратил внимание, как много у вас в группе людей, имеющих, так сказать, личные счеты. Фактически, весь состав. У Дорфмана, Лукаса, Левьена родные остались в оккупации, а мы уже знаем, что немцы сделали с евреями. Паркер и Лэккерби потеряли братьев на фронте. У Томсона жена и сынишка погибли под развалинами дома в Ковентри. Я понимаю, вы отбирали людей с мотивацией, но сейчас, когда война закончилась, не создаст ли это проблемы? Стремление к возмездию – очень сильное чувство, по команде сверху его не отменишь.
– Скажите прямо, чего вы опасаетесь, сэр?
– Я не опасаюсь, Бастер, но поймите меня правильно, я беспокоюсь. Раз уж меня сделали генералом. Генералам свойственно беспокоиться. Я беспокоюсь, что в ваших людях ненависть, совершенно законная, кстати, может в какой-то момент возобладать над целесообразностью. И в результате нацисты – да, мерзавцы и подлецы, но формально не преступники, – полезные нам с точки зрения их опыта и знаний, окажутся отбракованы и в конце концов попадут к красным. Которые будут не так разборчивы и получат преимущество перед нами.
– Так и будет, сэр, можете не сомневаться. Но только из-за объективных причин, а не потому, что мои люди ставят личные интересы выше государственных.
Про себя он думает: «Наверно, Петрони стукнул. Или, может, не Петрони, а этот лейтенант из армейской разведки».
– Знаете, что сейчас происходит в Тюрингии и Саксонии? Русские вывозят не только специалистов-нацистов, они гребут вообще все, без разбора – начиная с оборудования и лабораторной посуды, кончая арифмометрами, пишущими машинками и принадлежностями для чертежных работ. Если верить теории эволюции, сэр, в конкурентной борьбе побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто менее брезглив. Что касается нашей команды, то поверьте, я вполне контролирую своих людей. Кстати, у меня и самого есть личные счеты – и к нацистам, и к красным. Но ничего, я как-то с этим справляюсь.
– Неужели, зная, что они натворили, вы не испытываете желания порвать тут всех на кусочки? Просто чтобы разрядиться, дать волю эмоциям? Даже я себя с трудом сдерживаю. Не думаете ли вы, что…
– Нет, сэр, не думаю… Когда мне надо кого-то убить, я просто убиваю, и все.
Они все время переезжают из одного места в другое.
Как будто у нацистов кто-то специально прятал секреты по разным местам, чтобы собирать было труднее.
Вот они едут, и Паркер говорит: «А на фига мне возвращаться в Пеорию? Как вы думаете, полковник? Чего я там забыл в своей Пеории? Можно ведь после дембеля получить выходное пособие, обосноваться в Берлине, завести пивной бар и жить себе тут припеваючи. Кто я в Пеории? Ниггер подай-принеси Вашингтон Паркер. А в Берлине – большой босс мистер Паркер, сэр, отставной мастер-сержант армии США. Каждую ночь – новая белая задница. Что вы скажете, полковник?»
– Насчет пивного бара или насчет белой задницы?
– Насчет пивного бара.
– Паркер, с пивными немцы управятся не хуже тебя. Если тебя интересует бизнес, лучше открой заведение с ребрышками на гриле. Нужно только найти бойкое место и пару парней, готовых потеть на конвейере. Немцы любят свинину, наши все тоже повалят поесть ребрышек по-южному, если правильно организовать – от клиентов отбоя не будет.
– Ага, – добавляет Дорфман, – особенно, если написать, что они кошерные. «Кошерные ребрышки Паркера». И все недобитые антисемиты выстроятся в очередь, чтобы доказать свою приверженность кашруту.
– В этом бизнесе главное не кашрут, а ребрышки, верно, сэр? Если ребрышки от правильно выращенной свиньи, хорошо промаринованы, в меру прожарены в ароматном дыме, а порции большие, с картофелем фри и кетчупом – так какая разница, антисемит их съест или самый натуральный еврей, немец, азиат, черный, или белый – важно, чтобы свои разногласия они оставляли за порогом заведения. Кто платит, тому и добро пожаловать! Может, с «Ребрышек Паркера» все здесь и начнет приходить в норму? Как вы думаете, полковник?
Авель думает, а ведь правда, трудно себе представить Германию нормальной, даже через десять лет. Даже если расселить на этом месте азиатов, турок, негров, недобитых евреев и поляков с греками и югославами – что получится? Новый Вавилон, плавильный котел или опять какая-нибудь хрень со свастикой? Но просто зачистить бульдозером и солью посыпать – так ведь тоже не выйдет. Один всего и был успешный опыт, с Карфагеном.
А между тем Паркер с Петрони обсуждают, кто бы чего поел. Спорят, где какое мясо лучше. Паркер, естественно, горячий сторонник американской свинины, но готов снизойти и до стейка из техасской говядины. Петрони снисходителен – что можно объяснить человеку, никогда не пробовавшему
Авель думает, вот сейчас он тут всех припечатает каким-нибудь шатобрианом из говядины-шароле! Но Левьен вместо этого говорит банальность. Говорит, проблема не в том, какое мясо лучше, а в том, что мяса в Европе вообще никакого нет. Осталось триста миллионов едоков, но скот-то весь за войну вывели вместе со скотоводами, лет десять пройдет, пока восстановится. Так что спорь, не спорь, среднему европейцу придется довольствоваться американской тушенкой и сгущенным молоком. И я вам, ценителям прекрасного, так скажу – было бы хоть что-то под рукой, хороший повар найдет, как приготовить.
И после этих его слов разговор увял.
Хотя, в общем, даже тут можно было поспорить.
Неожиданно Авель думает, что сейчас самое время скупить невостребованные транспорты «Либерти», переоснастить в рефрижераторы и, пока никто не очухался, отхватить хорошую долю на рынке глобальных перевозок. Великий прокорм Европы. Курятина со свининой из Штатов, австралийская баранина, говядина из Аргентины. Перспективное дело! Надо связаться с Максом и Берни, сказать, что пора им отклеивать задницы от кресел в советах директоров, пора дело делать. Договариваться с банками и верфями, ставить людей проектировать и считать. Потому что через месяц та же мысль посетит еще чью-нибудь светлую голову, и начнется гонка.
Он ловит себя на том, что это впервые с тридцать девятого года – впервые он вспомнил о бизнесе. И, кстати, вопрос: что ему делать в этой Германии, раз война закончилась?
Яков за войну получил унизительно мало наград – несерьезный орден Знак почета, Красную Звезду и медали – за победу над Германией, над Японией, и за Сталинград. Последняя была вообще издевкой – Френкель за Сталинград получил орден Ленина. Третий. Но Якова хотя бы аттестовали прилично, дали генерала – а то были случаи, когда таких же, как он, отработанных старших майоров, опускали до подполковника, и крутись, как хочешь. Тут надо Френкелю отдать должное, он помог. Специально под Якова придумал отдел линейного контроля, неважно, что из трех человек, главное, начальнику отдела полагались веточки на воротник и погоны с зигзагом.
Когда Яков пришел благодарить, сказал, по обыкновению глядя в сторону, что поздравляет и хочет дать совет – как когда-то дал брату в Одессе. Удивительно было, что все годы молчал, а тут вдруг взял и вспомнил. Хотя Френкелю виднее, когда вспоминать. «Так вот, совет. Совет мой такой, Яков Григорьевич. Из иного проекта бывает труднее выйти, чем в него войти. И умный человек должен всегда об этом помнить».
Яков сказал:
– Извините, товарищ генерал, недопонял.
А Френкель сказал:
– Знаете, во времена моей молодости в Одессе все обожали оперу. И даже такие черствые сухари, как я. Помню, старался не пропускать, когда матушка ваша была занята в спектакле, божественный голос! Думаю, если бы она эвакуировалась в свое время, еще и теперь бы пела. Или передавала опыт молодым. Так вот, что я хотел сказать? Раз уж наша победоносная армия под предводительством великого Сталина окончательно добила врага в его фашистском логове, думаю, буду проситься на покой. Здоровья-то почти не осталось, Яков Григорьевич. Сердчишко пошаливает, язва, ревматизм, да и память стала подводить. Надо дать дорогу молодым. Не знаю, кто на мое место придет, как вы с новым человеком сработаетесь. Я так понимаю, что и у вас недуги могли накопиться. Значит, если вдруг решитесь уходить, надо озаботиться вовремя. Готовить историю болезни, регулярно бывать у врачей. Таким манером.
И вот они оба в отставке – на пенсии по состоянию здоровья. Теперь можно вернуться в Москву, уехать на юг, осесть, где хочешь. Но Яков после отставки устроился жить к Коровиной. До войны была мягкая красивая баба, служившая техничкой на объекте в Кубинке; она и сейчас была ничего. Столкнулись нос к носу, когда он заехал в поликлинику вставать на учет. Это ему повезло – Коровина заведовала санаторием под Москвой, в городе бывала редко, а тут заехала по делам, на «эмке» с личным шофером. Узнала, обняла, прижимаясь грудью, все выспросила. Он еще ходил в генеральском мундире, высокий, сановитый, с орденской колодкой на груди – по нему было трудно определить, что он уже много лет непонятно кто, и что, вернувшись из ссылки в Москву, не нашел ни жены, ни товарищей, ни квартиры с вещами. Узнав, что с тех пор, как приехал, Яков живет в гостинице Дальстроя, сказала категорически, что пока заберет к себе, на санаторный режим, а дальше будет видно. Шофера отправила в гостиницу за вещами. Решительная женщина! Яков не помнил, чтоб раньше она такая была. Впрочем, за восемь лет здесь не только Коровина, многое изменилось.
Он переехал к Коровиной, потому что в Москве не оставалось дел, да и после тайги отвык он от города. Все здесь казалось чересчур большим, каменным. Свежего воздуха не хватало, от постоянного шума раскалывалась голова.
Несколько дней он потратил на то, чтобы попасть на прием к наркому, вернее к министру внутренних дел, как теперь назывался Берия. Но не пробился выше начальника управления. Начальник был незнакомый полковник, он, кажется, так и не понял, что этот таежный генерал потерял у них в министерстве. Был административно сух и подчеркнуто вежлив. Поинтересовался, не изложен ли вопрос в письменной форме. Нет? Напрасно. Но, хорошо, как только будет возможно, он доложит маршалу, что заходили. К Абакумову, ставшему главой госбезопасности вместо Меркулова, Яков и сам не пошел – нечего лезть волку в пасть, учитывая, что новый министр мог запросто припомнить обстоятельства их знакомства в тридцать восьмом году.
И в общем получалось, что ему больше не к кому идти: кого-то было уже не сыскать, кого-то лучше не вспоминать, а с кем-то не имело смысла разговаривать. Данильянц сидел в закордонной командировке, Остапенко служил в Казахстане, оставался Паша, но Паша сделался за это время такой большой человек, что к нему, как к Берии, было с улицы не попасть. Яков вспомнил, что у Паши и жена в органах, дозвонился. И первое, что увидел, напросившись в гости, был ливанский мозаичный столик, сто лет назад вывезенный из Бейрута. Когда он спешно собирался на Дальний Восток, столик этот, за которым обычно распивали коньячок и играли в шахматы, оставался в его кабинете с окном на Варсонофьевский – вряд ли Лиза рассталась с мебелью по собственной инициативе. Теперь в квартире у Паши он стоял в коридоре под зеркалом, на него бросали ключи и перчатки, складывали почту, ставили портфели и сумки, вернувшись со службы. Паша сделался сановит, но был дружелюбен, велел подать чаю, с удовольствием рассказывал о том, как строит дачу, но о прошлом не вспоминал, ничьих имен не называл. Предложений по трудоустройству не делал. Все время, что Яков там провел, он думал про столик и про то, при каких обстоятельствах в уголке отбился кусок перламутровой вставочки.
Еще он встретился с сестрой, ладно, с троюродной сестрой, кто считает? Она после войны устроилась в поликлинику автозавода, комнату ей дали у черта на рогах, в Нижних Котлах, ехать надо было больше часа через весь город, хорошо еще, северных денег хватало, он мог взять такси. Ривка жила с подполковником медицинской службы, маленьким, похожим на таежного суслика-евражку. Фронтовое знакомство. Поздоровавшись, подполковник сразу ушел. Федор Иваныч Матюшин его звали. После первых «А как ты? А где ты?» Ривка спросила про Лизу. Это было нечестно, он ведь ее не спрашивал ни про ее Алексея, ни про детей, которых она отправила в Белоруссию перед самой войной. Это было нечестно, но она была сестра, он решил ответить – Лизы нет. Выслали в Германию в сороковом году. «А ты не пытался искать?» – спросила сестра. Он сказал, что поздно искать. Всех коминтерновских прямо на границе передавали гестапо. Лизин отец был соратником Тельмана, членом ЦК. Если ее включили в список, то по команде с самого верха. Значит, нечего искать.
Ривка оставалась самым близким человеком, но и ей нельзя было знать, что он еще в сорок пятом сделал попытку, и ему передали, что искать не нужно.
Все равно, человеку со стороны не понять. Если бы он рассказал, как пытался, как три дня просидел в приемной, как на третий день адъютант передал, чтобы он уходил, больше не приходил, вопросов не задавал, никого не беспокоил, если бы он рассказал ей все это и то, как после его уже не принимали нигде, то что бы она спросила? Ты не пытался разыскивать Лизу? Пытался. И что? Мне дали понять, что я не должен пытаться. И ты послушался? Вот что ей на это ответить? Ривка, ты дура? Не понимаешь? Правда не понимаешь, откуда такое дают понять?
Ведь, казалось бы, простая для понимания вещь: тебе сдали дополнительную непредусмотренную жизнь, но отобрали сдачу – и что, ты будешь торговаться?
В результате он переехал к Коровиной.
Там было санаторное питание, уход и тепло, и когда хотелось женщины, Коровина всегда была тут как тут, наготове.
Санаторий размещался в дворянской усадьбе на берегу Оки, и было в нем все, что положено: побитые временем кирпичные ворота, крыльцо с колоннами, флигели, пристройки, парк, аллеи и пруд. В большой директорской квартире с отдельным входом Коровина отвела ему комнату, похожую на гостиничный номер – такую аккуратную, будто в ней никто никогда до него не жил. Столоваться можно было в третью смену вместе с персоналом, или приходить с судками и забирать к себе. Он предпочитал в столовой. Кормили сносно, почти всегда можно было выбрать и первое, и второе. Обычный персонал ходил с подносами к раздаточному окну, для него и другого начальства девушки приносили и ставили все на стол, предварительно перевернув скатерть чистой стороной вверх. Иногда он обедал с Коровиной, иногда сам по себе, один. Очень скоро к нему перестали подходить с разговорами, и никто не занимал облюбованный им столик.
Он теперь много читал, в усадьбе осталась хорошая библиотека. Однажды попалась книжка некоего Бутлерова А. М. «Пчела, ея жизнь и главные правила толковаго пчеловодства», заложенная дореволюционной открыткой. Он только ради картинки раскрыл, но заглянул в текст и увлекся. Нашел еще несколько книг с чьими-то пометками карандашом. Вдруг захотелось попробовать самому. Он распросил Коровину – оказалось, был тут один перед войной, из бывших, держал пасеку. Кажется, даже ульи какие-то сохранились от него в сарае, надо посмотреть. Он сказал, давай посмотрим. Коровина смеялась чуть не до слез: «Ой, Яков Григорич, ты ж генерал! Разве генеральское это дело?» Он сказал: «Отчего нет, ты чего? Пчелы? Самое генеральское».
В общем, поставил он пчел, пять ульев для начала. Обзавелся всем необходимым. Ездил по окрестным деревням на коровинской «эмке», знакомился, подбирал. Что-то мастерил сам, в чем-то ему помогали. Там у Коровиной жил такой дед в сторожке, Петрович – то ли родственник по мужу, то ли кто еще. Яков не спрашивал. Ему без разницы – зять или тесть, Петрович и Петрович. Знал, что Петрович тоже из органов, на спецтранспорте двадцать лет прошоферил. Вот Петрович, в основном, ему и помогал. Поначалу величал товарищем генералом, потом обвыкся, стал звать попросту – Григоричем. Яков не возражал. Даже нравилось, что старик обращается по-свойски, так его еще не называли. Он считал, нормально между пенсионерами.
Старик ревновал к Коровиной, пчелам, революции и советской власти.
Как-то, проверив ульи, уселись удить карасей на запруде. Был жаркий солнечный день, тихо журчала вода, не клевало. Среди кувшинок охотились стрекозы. Одна устроилась на красном столбике поплавка, такого чуткого, что даже от невесомого движения стрекозы по воде разбегались крохотные волны.
– Сам я, что с Милкой живешь, ничего не имею, – сказал старик. – Но вот то, что нация ваша втерлась под псевдонимами в самую сущность русского народа, это нехорошо.
Старик хоть и был не простой колхозник, а сотрудник со стажем, в этих делах разбираться права не имел. И Яков спросил:
– Вот ты скажи, Петрович, ты хоть раз читал или слышал, чтобы про космополитов высказался лично сам товарищ Сталин? Молчишь? Так вот, заруби себе на носу: вся эта кампания призвана выявить не космополитов – чего их выявлять, они все на виду, – а скрытых агентов влияния, глубоко законспирированных в партийном активе и в массе трудящихся. Вот сейчас резидент ЦРУ смотрит, кто у нас срывает маски с музыкальных критиков, а потом начнет с ними по этой линии работать. Тут мы их всех на живца и выловим. Так же, как недавно с еврейскими буржуазными националистами. Смотрим, кто норовит впереди паровоза, и тут же их на карандаш. Потому-то и молчит товарищ Сталин. А когда скажет, вот тогда никому мало не покажется. Ты понял, Петрович? Это я тебе излагаю азы оперативной работы. Как фактически родственнику.
По-прежнему не клевало. Но, в общем, и не должно было клевать. Вот к вечеру, когда солнышко побежит по небу за гору садиться, вот тогда заклюет.
От старика тянуло кислым, и дымил он моршанской махоркой, будто в войну, хотя мог бы спросить хорошую папиросу – Яков еще никогда не отказывал. И лучше бы крючок свой проверил, чем о космополитах рассуждать. Развонялся тут.
Вслух сказал:
– Так это, значит, ты участковому настучал, гнида старая? В рамках борьбы с низкопоклонством? А я-то думал, из персонала кто.
Старик засопел и стал копаться корявыми пальцами в консервной банке, выбирая свежего червяка. Попка он и есть попка, чего с него взять. Весь стаж в органах – на хлебном фургоне – с Никольской в Донской или в Коммунарку.
Вот, кстати, насчет участкового.
Участковый явился по конкретной жалобе – якобы некую гражданку отдыхающую укусила пчела. Поскольку пчела не человек, а явление природы, и ей безразлично, кого укусить, вопрос возник не по поводу пчелы, а по поводу находящихся на территории частнособственнических ульев. То есть, следовало разобраться, кем кому приходится самовольно поставивший их пчеловод и в каком он статусе, на каком основании проживает и почему надлежащим образом не прописан. Ввиду обострения международной обстановки.
Все бы ничего, участковый был прирученный, местный, столько лет у Коровиной с руки ел. Но с участковым притащился еще какой-то районный прыщ, понятно, что не по поводу пчелы, а по другому поводу. И вот это уже было свинство со стороны участкового, он обязан был предупредить! Поэтому Коровина объяснялась с ними на крыльце и даже в дом не позвала – демонстративно. А на просьбу помочь прояснить вопрос по-товарищески, как принято между своими, ответила грубо, что свои все на фронте полегли, а кому надо, тот пускай и проясняет. Уж ей-то все эти их подходцы известны, не первый день замужем. И вот только не надо объяснять, что безродные космополиты норовят воткнуть ядовитое жало в сердце нашей великой страны – к ситуации с пресловутой пчелой это отношения не имеет. «Вообще, обождите тут, я посмотрю, захочет ли принять».
Вернулась через пару минут, с генеральским мундиром на плечиках. Сказала, нет, принять не могут, заняты написанием воспоминаний о работе в тылу врага. Повесила плечики на гвоздь и начала мундир щеткой чистить – тоже демонстративно.
Мундир был огромен, от него исходило сияние. Блистали орнаменты золотого шитья, золотом вспыхивали пуговицы. Сверкали узоры орденов: знамена и звезды, серпы и молоты, плуги и штыки, солдат с винтовкой, рабочий с колхозницей, колосья и листья. И суровый серебряный овал с рубиновыми римскими цифрами, пронзенными мечом – знак почетного чекиста.
Чего тут было прояснять? Чего неясно? Участковый с районным товарищем еще потоптались для вида и пошли.
Коровина службу знала.
В санаториях плохо только одно – отдыхающие любят поговорить и даже с незнакомыми – трудно избегать разговоров с ненужными людьми. И когда сделалось тепло, он сразу после завтрака стал уходить в парк, посидеть с книгой под липами, или в беседку на берегу пруда. Но и там и тут кто-то мог бесцеремонно подсесть, завести разговор о погоде, здоровье, игре команды «Динамо», международном положении. Чтобы не грубить, он старался отделаться парой слов, не имеющих смысла, потом извинялся, вставал, уходил. Постепенно у него образовалось любимое место, фактически за пределами территории, куда отдыхающие не доходили – там поросший травой косогор спускался, круглясь, к песчаному берегу реки. Чтобы туда попасть, надо было пройти до конца забора и за купой разросшихся сиреневых кустов нырнуть в узкий проход. С тех пор, как он нашел это место, сделалось совсем хорошо. Он ложился в высокую траву и лежал, как на краю земли, смежив веки и чувствуя глазами теплые лучи висящего в небе солнца. Над ним курчавились облака, обдувал ветерок с реки, стригли воздух над водой стрижи, шелестели листья. Вокруг тихонько вибрировал и гудел теплый душистый мир, в траве шла невидимая глазу работа. Пчелы сосали нектар с цветов, сновали туда и сюда, наполняя сладостью ароматные соты.
Мыслям ничто не мешало. Значит, на очереди еврейские националисты? Что ж, знакомая тема! Еще Горожанин предлагал поработать по сионистской линии. Безродные еврейские космополиты на службе англо-американской разведки, норовящие воткнуть ядовитое жало, – это было перспективно. Яков лежал в траве и придумывал спецоперацию, методично планируя все до последней детали. Когда его позовут, ему будет что предложить.
Вдруг – алло, это Цвиллман звонит. Все дела у них давно закончились, но Авель был рад его слышать. Цвиллман сказал:
– Слушай, я чего звоню? Голда выступала на днях в Чикаго. Они деньги собирают на ишув[187]. Голда знаешь, что говорит? Вот, я записал на бумажке: «Мы уже потеряли шесть миллионов и было бы дерзостью беспокоить вас из-за того, что еще семьсот тысяч находятся в опасности. Но речь о том, что, если они останутся живы, будет существовать и еврейский народ. Если же они будут перебиты, придется забыть о еврейском народе и его государстве». Говорит, если будет оружие – мы будем сражаться оружием. Не будет оружия, будем драться камнями. Как тебе? Это цдака, Бастер, востановление справедливости! Все приличные люди должны вложиться. Наш долг – защитить нашу родину от арабских агрессоров. Я так считаю.
Смешно, конечно. Хотел его спросить, что он предпочитает, деньги или совет? Но сказал только:
– Ладно, кончай трепаться. Просто скажи, сколько давать? Или будем торговаться?
– Ну, я не знаю, Бастер…
– Сам-то ты сколько дал?
– Пятьдесят тысяч.
– Ну и меня тогда на столько же подпиши. Чек я пришлю. И не пропадай. Позвони, когда будешь в Манхэттене, я накормлю тебя чизкейком у Линдермана.
Можно было смеяться сколько угодно, но сборами в Америке занимался Аврам Зильберг, одесский анархист – вот кого пришлось чизкейком кормить. За тридцать лет он сделался жилистым коричневого цвета старичком с колючими глазами. Очень маленького роста. Авель так и запомнил – крошка Зильберг, Партия минималистов Больших и Малых фонтанов. Теперь он состарился, но так и не вырос.
– В общем, так, – закончил Зильберг, тщательно облизав ложечку от остатков чизкейка, – двадцать лет назад брат твой Яков предал нас всех и предал наше дело. Поэтому мы его приговорили к смерти. Как только он появится в Эрец Исраэль или где-то в Европе, попадется на глаза одному из наших, он труп! Если ты, конечно, не согласишься помочь. Тогда мы отменим приговор.
Дылда крякнул, а Авель сказал:
– Аврам, то, что брат мой Яков что-то кому-то обещал и предал, меня не удивляет. А вот то, что ты явился сюда меня шантажировать, это смешная шутка. Думаешь, кто-нибудь рассмеется? Ты слишком о себе хорошего мнения.
– Авель, но ты ведь воевал с Гитлером, да? Ты видел, что они сделали в Европе. Если бы тогда, под боком у Европы, существовало еврейское государство, не было бы катастрофы европейского еврейства. Со дня на день будет объявлена независимость. Мы знаем, арабы немедленно атакуют со всех сторон – сто тысяч до зубов вооруженных арабов против двадцати тысяч наших. Их главный, Аззам-паша[188], уже предупредил, что мирного раздела Палестины не будет. Будет война на уничтожение, бойня, о которой станут вспоминать, как о резне монголов или крестовых походах, – это его слова, не мои. А наши силы самообороны еще в зачаточном состоянии. У нас нет ни бронетехники, ни артиллерии, ни авиации. Когда они пустят танки, их нечем будет остановить. Авель, Бог обязал каждого еврея защищать Израиль. Вспомни, у тебя ведь и самого был сионистский проект.
– Бог закрыл тот проект, – сказал Авель, – Бог закрыл, хотя мне казалось, что я все делал правильно. Бог допустил, чтобы мою жизнь выбили, как табуретку из-под ног, и ничего взамен не предоставил. Дал понять, что я все должен сам. Исторг из уст своих, извини за патетику, и вот, видишь, – он потрогал шрам, – лишь печать мне поставил на лоб. Где был ваш сионизм, когда это случилось?
– Авель, не время сейчас вспоминать о личных обидах. Знаешь, один мудрейший раби… Нахман из Браслава. Он говорил: «Если можно все испортить, значит, можно все исправить». Пока мы живы, ничего не поздно. Мы же не об обидах сейчас говорим, о безопасности народа Израиля. О безопасности всех евреев, Авель!
Дылда толкнул его под столом, Авель сказал:
– Хорошо, я подумаю.
В следующий раз пришлось тащиться в Нью-Джерси – организацией встречи занимался Цвиллман, все должно было состояться на его территории. В его клубе «Ривьера», недалеко от выезда с моста Джорджа Вашингтона. Когда Авель подъехал, там уже стояли два «кадиллака» и прогуливались охранники в черных очках и черных костюмах. Когда-нибудь Дылде устроят сладкую жизнь из-за его пижонства!
Со стороны это наверно здорово смотрелось – четыре еврея в пустом зале за столиком, двое длинных и двое маленьких. И четверо дозорных вокруг, чтобы никто не мешал обсуждать, как защитить страну, которой еще нет.
Мейер первый начал.
– Вот те на! Да ты, оказывается, тоже кошерный, Бастер! Ну, здравствуй тогда, давно не виделись.
– Мейер, я по тебе тоже не скучал. Пока был на войне, ни разу не вспомнил.
– Но попросил о встрече ты, а не я. Так что у тебя за дело, Бастер?
Они все же пожали руки, тем более что это ничего не значило. Цвиллман дружил с обоими, он позвал, чтобы уладить вопрос, а не кидаться друг на друга.
– Мейер, это Аврам. Он здесь представляет Иргун, это организация…
– Дылда, я знаю за Иргун, не отвлекайся.
– Хорошо. Аврам занимается помощью для Израиля. Помимо Голды. Там у нее Гистадрут, а Иргун – это военная организация. Я уже выписал чек, и Бастер тоже. Да и ты, наверное.
– Да, и я. Что теперь? Бастер хочет гарантий, требует сдачи?
– Мейер, не задирайся. Аврам настаивает, что нужны не столько деньги, сколько оружие, а серьезное оружие из-за эмбарго никто не продает. Аврам, кивни, если согласен, а то мне он не доверяет.
– Я достану самолеты, – сказал Авель, – пять «Москито» канадского производства. Это легкие бомбардировщики – то, что надо. Сам все оплачу, но мне нужен фиктивный покупатель. У тебя ведь есть связи на Кубе?
– Зачем Кубе бомбардировщики?
– Откуда я знаю? Ты же у нас самый умный, придумай что-нибудь.
– Да кто ж поверит, что у президента Грау завелись деньги на бомбардировщики?
– Мейер, нам не надо, чтобы кто-то поверил. Нам надо, чтобы на заводе «Де Хэвиленд» осталась бумага с подписями и печатями. А дальше самолеты взлетят и приземлятся на Кубе, там их разберут, запакуют и погрузят на пароход. Все, дело сделано, разгрузка в Палестине уже не наша забота. А если станут проверять на предмет эмбарго, пусть кубинцы сами объясняются. И мы с тобой, Мейер, войдем в историю как основатели еврейских ВВС. Скажи, Аврам?
– Конечно, мистер Лански, – с чувством поддержал Зильберг. – Вы даже не представляете, как нужны эти самолеты для обороны Израиля!
– Ну, не знаю, – сказал Мейер, – Не думаю, что все это так просто. Чувствую, что-то вы мне оба не договариваете. В общем, деньги я уже дал, а насчет остального мне надо подумать.
– Понимаете, мистер Лански, – сказал Зильберг уже другим тоном, – в Гродно во время войны, вы ведь из Гродно? Так вот, в Гродно немцы сделали не одно гетто, как в других местах, а целых два. Очень удобно: в гетто номер один согнали квалифицированных рабочих, а в гетто номер два непродуктивных, тех, от кого для них вообще никакого толку. И так получилось, что мой папа, он был хороший механик, и мой старший брат – они оказались в гетто при Замке, вокруг Большой синагоги, а мама, сестры и дедушка с бабушкой – в гетто возле рынка, за железной дорогой. И так, ничего не зная друг о друге, они прожили перед смертью два с половиной года, до окончательного решения еврейского вопроса. А всего там было сорок тысяч человек, плюс-минус сколько, никто не скажет точно, даже Эйнштейн. Так вот, мистер Лански, давайте признаем правду: большинство в ходе Холокоста погибли без борьбы, люди ждали смерти, как скот в загоне на бойне. Такая ситуация не должна повториться. Нельзя умирать на коленях, даже не пробуя сражаться. И в будущем нельзя ждать спасения перед запертыми воротами, в которые нас не хотят впускать. Когда снова объявится маньяк, мечтающий сварить мыло из наших людей, на этой планете должно найтись место, куда можно спрятаться от врагов. Под защитой тех, кто способен обеспечить защиту. Признаться, я не могу поверить, чтобы такой человек, как вы, не согласился помочь.
– А знаешь, ты прав, Аврам из Иргуна! – неожиданно сказал Мейер, делаясь выше ростом. – Но ограничивать мою роль Кубой – это несерьезный разговор. Если делать, как Бастер предлагает, то в чем мой интерес? Я помогу, а говорить будут, что это все он устроил? Нет, давайте так: деньги за самолеты пополам, а Кубу я вам делаю как бонус. И пусть считается, что это наша общая сделка!
Цвиллман сказал:
– Ладно, пацаны. Давайте, что ли, «Хава нагилу» спляшем.
Элси по-прежнему живет в Вестчестере у Ройтманов.
Авель навещает ее по воскресеньям. Вот только она неожиданно выросла и хочет бат-митцву. Все просто, чем она хуже других? У других есть, должна быть и у нее. Ей скоро тринадцать лет.
Дело осенью, в октябре, погода, еще подходящая для паруса. Авель велит ей одеться теплее и берет покататься по заливу. Там тесно от лодок, их маленький швертбот идет бейдевинд среди других яхт, и каждый раз перед сменой галса Авель командует, чтобы она пригнулась и крепко держалась за борт. Приходится напрягать голос из-за гудящего в снастях ветра.
Тут она и говорит про бат-митцву.
Он показывает рукой, чтобы она берегла голову и резко разворачивает лодку. Гик пролетает с борта на борт, парус хлопает, надувается попутным ветром. Теперь они идут обратным курсом, становится тихо, ничто не мешает говорить, только шлепает в борт волна – шлеп, шлеп – и он спрашивает:
– Элси, откуда у тебя эти идеи, ты ведь даже не еврейка?
– А кто я, папа?
– Ты американка франко-ирландско-еврейского происхождения.
– Ну вот видишь. Я американка и живу в свободной стране, у нас тут принято, если ребенок хочет бат-митцву, долг родителей устроить бат-митцву.
– Даже не знаю, – говорит он, – как это возможно по религиозным правилам.
– Я тебе все рассскажу, папа. У нас реформистская община, без строгостей. Если кто хочет бат-митцву, пожалуйста!
Он спрашивает:
– Что, и мальчики?
– Папа, не притворяйся! Ты прекрасно знаешь, что положено мальчикам, а что девочкам. Если тебе трудно заняться бат-митцвой собственного ребенка, я попрошу тетю Мириам и дедушку Давида.
Авель вспомнил своих дедушку с бабушкой и дядю Мирона, с его рассказами про то, как детям в ешиве давали зажженный фонарик, чтобы добраться в темноте домой. Было глупо сопротивляться. Он сказал себе – вот что бывает, когда занят делами, а ребенок растет в еврейской семье у родственников. А ей сказал:
– Ладно, только имей в виду, я понятия не имею, как сейчас устраивают бат-митцву. Когда я был в твоем возрасте, мне мало не показалось.
– Ничего, папа, – сказала ему дочь, – не переживай. Раз ты не против, мы сами все устроим.
Швертбот хоть и маленький, а шустрый. За разговорами про бат-митцву почти до своего причала дошлепали. Солнечный осенний день, рыжая листва на склонах холмов, синяя вода. Он спрашивает:
– Ну что, пора домой?
Она кивает. Потом говорит, помолчав:
– Знаешь, папа, пора тебе снова жениться. Устроить настоящую семью, завести дом – тут я с тетей Мириам согласна. Годы идут, нельзя до бесконечности оставаться одному, жить воспоминаниями о прошлом. Тем более, когда у тебя почти взрослая дочь. Пожалуйста, обещай, что подумаешь над этим, папа.
Он говорит:
– Ладно, обещаю. Дам тебе знать, если кто-то появится на примете.
Не то, чтобы он совсем обходился без женщин, женщины появлялись, стоило о них вспомнить и выбрать время, но или все они были не то, что надо, или он просто не мог сосредоточиться. Тут, как нарочно, объявилась Дженнифер.
– Ты откуда? – спросил он.
– Из Лондона, у меня международный звонок, я уже кучу денег потратила, пока тебя разыскала. Так что, пожалуйста, не бросай трубку. Слушай, полковник, нужен твой совет. Мне сделали роскошное предложение, сразу от двух изданий. Или в Берлин, собственным корреспондентом по Восточной Европе – это один вариант. Или политическим обозревателем по ООН и Белому дому – это другой. То есть, жить я смогу в Нью-Йорке, а в Вашингтон наезжать по необходимости. Что ты об этом думаешь?
– Ну что же, – сказал он, – приезжай.
Не очень-то он представлял, как надо организовать первое знакомство, ничего лучше похода в мюзик-холл с чизкейком у Линдермана не приходило в голову, но Дженнифер сказала, что поучит девочку ездить верхом – это оказалось хорошей идеей. Хотя в парке вокруг лежал снег и было холодно, а внутри манежа пахло конским потом и жарко. Владелец конюшни сам выбрал для Элси подходящую лошадь, Дженнифер он называл леди Дженнифер, и когда урок закончился, попросил автограф. Оказалось, она написала книгу про лошадей на войне, второе издание только что вышло в Америке и уже месяц держится в бестселлерах «Нью-Йорк таймс». Авель не знал. Он спросил: «А нам подпишешь?» И Дженнифер сказала: «Вы же знаете, для вас что угодно, полковник».
Потом они зашли в европейский ресторанчик, где готовили блюда из дичи, девочка, страшно стесняясь, спросила жареной картошки, картошки не было в меню, картошки не оказалось на кухне, но Дженнифер что-то сказала официанту, и через пять минут, раньше, чем им принесли зайца с чесноком и оленью вырезку, жареная картошка появилась – кто-то сбегал за ней в ближайшую закусочную. За едой женщины обсуждали, когда будет следующий урок и сколько раз в неделю придется заниматься, чтобы весной начать выезжать на тропу вдоль залива. Когда подали мороженое, Авель поверил, что все у них будет хорошо.
Перед тем, как поцеловать его на прощание, дочь спросила:
– Папа, а Дженнифер настоящая леди?
– Ну, – сказал он, – я не могу гарантировать, но муж у нее был лорд, а отец баронет, так что, наверное, правда.
Тогда она сказала:
– Годится, папа!
Если от конюшни Калхуна проехать шесть миль на север, а потом свернуть налево, можно по горной дороге, петляющей по склонам, подняться до перевала и смотровой башни Перкинса, откуда туристы любуются панорамой Аппалачей и серебряной лентой реки внизу. А можно остановиться на полпути и полакомиться настоящими сконами[189] со сливовым мармеладом – хозяин, капитан Ридли, подаст чай на террасе. Дом у него на склоне, терраса висит над долиной Гудзона, и, если попросить, один из сыновей капитана сыграет на волынке.
Так вот, время – март, днем совсем тепло, хотя снег в горах еще не сошел, они выбрали столик ближе к камину и сидят в свитерах – с той стороны, где огонь, пригревает, с другой холодит. В России умер Сталин, весь мир не знает, что дальше, но воздух такой весенний, так тянет свежестью и талой водой, что ни капельки не тревожно. Отец застрял на своем заводе в Платтсбурге, где испытывают какую-то новую смертоносную штуку, а они с Дженнифер поездили по горам и теперь по дороге домой завернули в таверну Ридли – выпить чаю со сконами.
Элси скоро поступит в университет и уедет из дома, а пока они с Дженнифер много времени проводят вместе – катаются верхом, играют в теннис, говорят обо всем и сплетничают, как подруги. У Дженнифер вышла новая книга – о Корее и красном империализме, вот девочка и спрашивает, как она стала писать и что это вообще означает – быть журналисткой, да еще военной. Вот если она тоже захочет, то как ей лучше начинать. И что должно случиться, чтобы понять, есть ли в тебе искорка, божий дар. Просит, расскажи, только с самого начала, пожалуйста.
Дженнифер старается быть хорошей мачехой. Для нее это значит – быть откровенной. Ей самой столько врали, что удивительно, как она вообще избавилась от комплексов. А девочка имеет право знать. В конце концов, она уже большая.
– Ладно, – говорит она, – я расскажу. Со мной это случилось потому, что я жила с идиотом.
Элси смеется:
– Ой, да ладно. Нет, правда? Ты? С идиотом?
– Правда-правда, золотце. Или ты думаешь, от этого можно застраховаться? Черта с два! Я была чуть постарше тебя, только что из интерната, а он был невероятный красавчик, отличный спортсмен и всегда прекрасно одевался. Гостил у дядюшки, бывшего члена парламента от нашего округа. Каждую неделю, а то и чаще у кого-то из соседей устраивали вечеринку, я старалась везде успевать. Там у нас на лето собралась компания, мы просто кочевали по округе: поло, теннис, охота на лис – вот это все. И он там блистал, за ним все охотились. Аристократ, потомок герцогов Аргайлов по боковой линии. Кавалер хоть куда. Стоило только подумать о сексе, он всегда тут как тут с дымящимся членом. Тебе непонятно? Золотце, чтобы понять, надо родиться в семье безработного баронета, быть четвертой дочерью и провести семь лет в привилегированной школе для девочек.
В общем, я его заполучила. Была свадьба в присутствии королевских особ, о нас писали газеты, нам выделили пенсион, подарили квартиру в Кенсингтоне, мы везде были желанными гостями – живи да радуйся. И тут потихоньку стало выясняться, что мой муж – идиот.
Для начала оказалось, что он собрался в политику. Не просто избираться в парламент или дожидаться лордства, а окунуться в самую гущу – спасать мир от еврейской угрозы, сражаться за идеалы, бороться за власть. То есть, не просто нацист, которому нравится жечь факелы и ходить строем, потому что его обижали в детстве, а настоящий миссионер нового мирового порядка.
Знаешь, в фашизме, как и в коммунизме, есть что-то невероятно притягательное. Мне трудно сформулировать, но определенно что-то есть. Я и сама этим переболела, но слава богу, в легкой форме. Кстати, Клара, моя старшая сестра, убежденная коммунистка. Когда мы вместе учились в школе и нам пришлось из экономии делить комнату на двоих, у нас посередине была мелом проведена граница – по одну сторону сплошные серпы, молоты и красные звезды, а по другую – свастики, руны и портреты Гитлера.
В тридцатые, пока мы ничего не знали, все это было в Англии довольно модно. А слухи о концлагерях и военном реванше, если вдруг всплывали, можно было игнорировать как большевистскую пропаганду. Мы даже отправились в Берлин на Олимпиаду, где все эти наци в черных мундирах нас всячески обхаживали. И в общем все, что они нам показывали, производило впечатление. Но беда в том, что мой муж-идиот решил присоединиться к Мосли[190] именно тогда, когда все порядочные люди стали от него дистанцироваться.
В общем, звучит это глупо, но я начала писать в знак протеста. Потому что, когда понимаешь, что живешь с идиотом, и никто, кроме тебя самой, в этом не виноват, начинаешь задумываться. Может, думаешь, это со мной что не так. А я все никак не могла собраться с духом и от него отказаться, очень уж все у нас получалось, если не вспоминать о политике. Знаешь, такая зависимость – это как курить бросать. Нужно перебить зависимость чем-то другим. И я решила, что поеду в Испанию, чтобы отвлечься, а проще всего было ехать с карточкой прессы. Попросила дядюшку Роджера, он никогда мне не мог отказать – он позвонил куда-то, меня сделали корреспондентом. Я и понятия не имела, что должен делать корреспондент. Лезла везде, трахалась с кем попало, по три дня сидела в окопах на передовой, не меняя белье. Совсем с катушек съехала. Но однажды набралась нахальства, написала, отослала в Лондон, и они напечатали. Я так удивилась! Но потом еще раз, еще. Стала записывать каждый прожитый день, типа дневника – уж этим-то навыком владеет каждая девица, выросшая в пансионе. И вот так, постепенно, сначала одно, потом другое. Оказалось, что получается. Главное, вспоминать постоянно о муже стало необязательно. Ну а ужасы войны меня никогда не пугали. Тому, кто жил с идиотом и пожимал руку Гитлеру, уже не до ужаса. Вот так я и начала писать, – сказала она девочке. – Так оно все и случилось. Понимаешь, не надо суетиться. Если что-то в тебе заложено, то оно как-нибудь само найдет выход наружу. Обычно так и случается. Я и отцу твоему сказала, когда мы встретились в Лондоне: «Пришли на вечеринку, напились вдребадан и очнулись в подвале из-за бомбежки. Полковникам нельзя суетиться – в мирное время это вызывает смех, а в военное – панику».
Она хотела быть откровенной, но рассказала не все.
Она не рассказала, что когда ее подвели к Гитлеру, и они встретилась глазами, когда он пожал ей руку, и у нее в руке очутилась его ладонь, бескостная, как дохлая рыба или лягушка, ее вдруг пронзило такое сильное чувство, что она содрогнулась и кончила. У нее стало мокро между ног, и она отошла, шатаясь. И все эти годы об этом никак не удавалось забыть, хотя, казалось бы, уж сколько было случаев.
«Жаль, что об этом нельзя рассказать», – подумала Дженнифер.
Во всяком случае, у нее, сколько она ни пыталась, так и не получилось.
Лаврентий был сдержан, в воспоминания не пускался, чурчхелой не кормил. Лицо у него стало широким, обвислым и словно стекающим вниз к плечам под действием гравитации. Растолстел. Постарел. А на портретах казался еще ничего.
Сказал, что хотел еще в сорок третьем к себе забрать, по бомбе работать, но не вышло. Хозяин не забыл, как он отказался от повышения. Как там Голубев, спрашивает, дышит еще свежим воздухом? Вот пусть и дальше дышит. А потом, когда на госбезопасность зашел Абакумов, стало вовсе не резон продвигать – в тайге безопасней. Зато теперь, когда остались мы без нашего великого Сталина, такие большие дела предстоят, такой масштаб – вай мэ[191]!
Кинул на стол перед Яковом несколько фотографий: «Узнаешь?»
Яков сначала не понял, что должен узнать. И вдруг узнал.
На одной фотографии брат с сигарой во рту, одетый по-буржуйски – в шикарное волосатое пальто и светлую шляпу с приподнятыми полями – стоял с другими буржуями перед каким-то домом с гранитными колоннами. На другой он вместе с долговязой бабой осматривал лошадь, на которой сидел, поджав ноги, маленький жокей, а лошадь гнула потную шею и косила глазом, а вокруг был ипподром, заполненный под завязку разряженной публикой. На третьей он был в кожаной куртке и шлеме, с очками, сдвинутыми на лоб, на фоне самолета непонятной модели – виден был только кусок крыла, краешек моторной консоли и гладкий зализанный бок с обрезком латинской надписи над строчкой заклепок.
Там еще было несколько. Брат на всех выглядел по-иностранному, не столько одеждой, сколько выражением лица. Постарел, но лучился самоуверенностью и здоровьем.
Яков перевел взгляд на Берию. Лаврентий осклабился, страшно довольный собой. Удивил!
Было понятно, что за этим должно последовать что-то, только вот что? Ну не родней же заграничной его пугать, мало ли у кого где какая родня. Да и не маршальское это дело – шить статью из-за анкетных данных.
Берия, наконец, закончил улыбаться.
– Судоплатовский отдел нарыл. Не по твою душу, не думай. У них картотека ведется на всех, кто имеет отношение к военной промышленности. А твой родственничек, мистер Твистер, владелец заводов, газет, пароходов. Очень для нас интересных заводов. Спецсплавы для атомных реакторов, ракетная техника, двигатели. Все в одном месте, само плывет в руки. Случайно нашли, обратили внимание, что фамилия совпадает. Стали копать и накопали. Вот, справку мне подготовили, видишь, в два пальца толщиной. Возьми, разберись.
Это большое дело может получиться, так что ты снова в деле. Хватит уже симулировать – нервы там, свежий воздух. Теперь, без Хозяина, у нас повсюду будет свежий воздух! Пойдешь к Судоплатову, он предупрежден, проработайте возможные подходы. Эйтингон тоже в курсе. Мы его освободили, язву ему подлечили, он, как и ты, возвращается в строй. Консультируйся. Он хоть и отстал, все равно лучше всех разбирается в американских капиталистах. Сроков я вам жестких не ставлю, просто имей в виду – нам эти технологии, что у твоего мистера Твистера, нужны позарез.
– Товарищ маршал, – сказал Яков, – у меня ж тут уже ничего нет. Я ведь даже не в Москве живу, а на птичьих правах в Калужской области.
– Все знаю, – по-сталински сказал Лаврентий. – Не волнуйся, все тебе вернем. Квартиру вернем, машину вернем, звание вернем. Всю твою довоенную жизнь вернем. Вот только жену не вернем, но тут уж моей силы нет. Это все Усатый. Все же ты его обидел тогда, в тридцать девятом, а он и не таких в лагерную пыль стирал, причем безо всякой обиды. Обещаю, справишься с заданием – всю Германию частым гребнем прочешем. Узнаем ее судьбу, если жива, найдем. Главное, придумай, как до брата с его заводами добраться. Доберешься – все у тебя будет!
Вот так он и вернулся на службу. Вернулся сразу после Первомая, а в начале сентября уже сидел чуть ли не в той же камере, что и в тридцать девятом. Только на этот раз у него были соседи: полуслепой старик Выырумяэ, министр эстонского буржуазного правительства, проворовавшийся член трофейной комиссии генерал Агутин и Шалва Сакертлава, грузинский меньшевик, вернувшийся на родину из Парижа. Все интеллигентный, приличный народ – перед тем, как сходить на парашу, извиняются за запах. В камере их четверо вместе с ним, а кроватей шесть – три секции по два этажа. Через несколько дней появляется пятый. Их раз на прогулку вывели, они вернулись, а он сидит. «Здрасьте, – говорит, – разрешите представиться, Марк Моисеевич Шейнис, нахожусь под следствием по делу о сионистском заговоре в МГБ». – «А вроде разговор был, что выпустили всех сионистов?» – «Ну, значит всех, да не всех». Яков вспомнил, при Ежове Шейнис служил в учетно-регистрационном отделе, у Цесарского[192]. Списки готовил. Руку ему пожимать не стал, сел напротив, спросил:
– Как это тебя не шлепнули до сих пор?
Шейнис в ответ улыбнулся беззубым ртом.
– Так ведь и тебя, Яков Григорьич, не шлепнули.
Это он прав был на данный момент.
Но вот если вперед смотреть, то перспективы для Якова получались тухлые.
Брали его как пособника Берии, но такое обвинение даже следователям казалось несерьезным – непосредственно с Берией он никогда не работал, расположением не пользовался, более того, сразу после назначения того наркомом в тридцать девятом году был выведен из центрального аппарата и отправлен в ссылку на БАМ – свидетельство не близости, а опалы. Недавнее возвращение в строй можно было объяснить оперативной необходимостью, инициативой Судоплатова, а не благосклонностью верховного начальства. Как близкий к Берии человек он на процессе выглядел бы странно. Но, на его несчастье, въедливый дознаватель нашел еще довоенную бумажку с распоряжением наркома прояснить роль майора Голубова в деле ясновидящего Хануссена, которого абвер, СД и гестапо могли использовать для дезинформации товарища Сталина. Вот по этой теме его и стали колоть. Яков легко мог представить себе, как загорелись глаза у сыскарей, взявших такой след, как затрепетали ноздри. От разработки мелкого пособника Голубова сразу запахло призовыми: чинами, орденами и звездами. Заговор с целью дезинформации товарища Сталина относительно начала войны – да для любого следака это пещера Али-бабы, богатая тема!
Почему-то не били, но допрашивали жестко, лишали сна. Следовательские бригады из молодых ретивых офицеров день за днем до пяти утра повторяли один и тот же вопрос: признает ли он свое участие в предательских действиях абвера, Берии и гестапо по дезинформации Советского руководства? Как случилось, что великий Сталин, игнорируя сигналы советской разведки, допустил внезапное нападение Гитлера на мирно спящие города и села нашей страны? Какую роль сыграл в этом ясновидящий Хануссен, он же безродный космополит Гершель Штайншнайдер?
Но и он в ответ повторял им одно и то же:
– Гражданин следователь, обратитесь к логике. Если я, как меня обвиняют, контролировал Хануссена, а Хануссен влиял на Сталина, чтобы тот поверил Гитлеру, то после вероломного нападения меня должны были немедленно расстрелять. А вместо этого я всю войну прослужил на руководящих должностях в системе желдорстроительства, был дважды награжден и аттестован генерал-майором. Где логика? Если я, как меня обвиняют, принимал участие в предательских действиях Берии, почему, став наркомом, он меня взял под арест и отпустил только после вмешательства Инстанции. А потом вообще списал в отставку, забыв обо мне до мая этого года? Тут тоже нет логики. И после возвращения в строй я не мог участвовать в заговоре, был поглощен операцией за пределами нашей страны. Опять нет логики, гражданин следователь!
Но вот беда, отсутствие логики их не смущало. Примерно через полтора месяца стало ясно, что его признание никого наверху не интересует. Его просто подведут под формальное завершение дела и шлепнут как неразоружившегося врага, упорно отрицающего свою вину. А фактор Хануссена используют в грызне между собой, шантажируя выходящих в тираж членов прежнего руководства, того же Молотова, например.
И вот тут он вспомнил, что по совету Френкеля обзавелся официальным диагнозом – реактивный психоз. И что выписка из истории болезни о хроническом нервном расстройстве наверняка имеется в деле.
И впал в бессознательное состояние.
Френкель, кстати замаскированный под надзирателя Петрова, заходил регулярно. Приносил еду, ставил на табуретку, наклонялся, участливо спрашивал: «Ну как вы сегодня, Яков Григорьевич?» Яков всегда отвечал, что отлично, лучше не бывает, и тут же, чтобы избежать дальнейших расспросов, начинал есть. Иногда это помогало, Френкель уходил, но иногда не уходил, а задавал тот же вопрос:
– Как же это вы, Яков Григорьевич? Жили бы и жили в деревенской глуши, в небо глядели да книжки читали. Нет, всех решили обойти, как только поманил вас Берия проклятый. И как угораздило только? Я же вам когда еще говорил – не входить, коли не знаешь, как выйти. И в Одессе с братом вашим было то же самое. Видно, семья у вас такая – не слушающих Френкеля.
Яков ел, помогая себе пальцами, торопливо. И спрашивал, доев:
– Ну а сами вы что, Нафталий Аронович? Вы-то сами не вернулись ли из Стамбула в двадцать втором году? Ведь там у вас все уже нормально было.
– Нет, Яков Григорьевич, далеко не все. Я мечтал гигантские проекты строить, а когда оказался в Турции, понял, если останусь, уже ничего такого не построю. Жить буду богато, кушать хорошо, а строить какую-нибудь пирамиду Хеопса или храм Соломона – вот это нет. Поэтому вернулся. Дальше не совсем все по плану вышло, но все ж удалось след оставить на карте. Много всего настроил – и каналов, и мостов, и дорог. А вот вы – сталинский сокол – как кур в ощип, ни за что, ни про что. Как же это вы так, Яков Григорьевич?
Он по-доброму, участливо спрашивал.
Яков понял, с ним хитрить не надо, надо правду сказать.
И сказал, как есть – бес попутал!
Шейнис был, конечно, наседкой – через день его выдергивали на допрос; возвращался он в камеру небитый и попахивало от него коньячком да копченой колбаской. Новости всякие приносил, якобы следователь, бывший сослуживец, с ним поделился. Все сводилось к тому, что прежних нарушений соцзаконности уже не допускают, а наоборот, идут навстречу тем, кто хотя бы частично признает вину. Яков все порывался спросить, что ж ты сам, сука, столько лет им не признаешься? Но с его реактивным психозом приходилось сдерживаться.
Время, однако, шло.
Однажды старик Выырумяэ не проснулся, остался лежать, когда прозвонили к подъему, потом надзиратель привел двух шнырей, и его вынесли на обоссанном одеяле. Потом Шалву-меньшевика увели с вещами на этап. Потом Агутина вызвали на суд, а в камеру уже не вернули, то ли шлепнули, то ли отправили на зону. На их место подсаживали других, уводили, приводили новых. Из старожилов в камере оставались только вечный Шейнис да он.
Спустя год после Берии расстреляли Абакумова. Шейнис утверждал, что это хороший признак, но было ясно – истребление продолжается, значит и Якову не приходится ждать пощады. Надо было продолжать. Он теперь постоянно впадал в прострацию от слабости, на вопросы не отвечал, а если допрос затягивался, закатывал глаза и валился со стула. На полу поджимал колени к подбородку, прикрывал голову и застывал, не реагируя на тычки и ругань.
Его перевели в больничный блок для стационарного обследования. Стали колоть какой-то гадостью и насильно кормить. Все его соседи были психически больными людьми. Один жаловался, что ложные обвинения мешают ему отдаться изобретательской деятельности, из-за чего страдает обороноспособность страны. Другой требовал разоблачения прокуроров, скрывших показания на Клару Цеткин. Третий бредил о сокровищах Берии, зарытых на даче Совета министров в Жуковке. Четвертый, с желтым иссохшим лицом, просто сидел на постели, раскачивался и кричал от боли. Яков иногда вместе с ним кричал. Тогда приходили санитары и давали лекарство, от которого немели ноги и раскалывалась голова.
Наконец его отвели в комнату, где собравшиеся стали обсуждать, что должно быть записано в заключении и можно ли его, такого, подвергать процедуре суда. Это было настолько примитивно состряпано, что в других обстоятельствах он бы рассмеялся. Что ни говори, у врага народа Берии органы работали лучше. Один из экспертов зачитал хорошо поставленным голосом, что пациент, находясь в условиях тюремного содержания, по существу инкриминируемых деяний соблюдал должную конспирацию, в отдельных случаях переходя на поведение нормального типа. Находясь на обследовании, неоднократно впадал в состояние оцепенения, однако в целом был достаточно активен, пытался выяснить свои перспективы с учетом перенесенного болезненного состояния. Согласно агентурному донесению, вступал в речевой контакт, обнаруживая сохранность интеллекта, цельность личности, способность суждений с использованием общественно-политической ориентации. В связи с чем консилиум считает возможным возобновление следственных действий.
– Подследственный Голубов, – спросил его главный профессор, – вы понимаете обоснованность данного заключения?
Яков рассмеялся, пустил слюну и описался.
Его отвезли в Лефортово и поместили в камеру на восемь человек, в которой его как близкого друга приветствовал все тот же Шейнис. Здесь было похуже, чем на Лубянке, но в общем терпимо, вместо тюремного давали солдатский рацион. Яков начал есть, отвечал на простые вопросы. Следствие вроде возобновилось, но после нескольких его обмороков на допросах опять заглохло. Время шло. Он продолжал сидеть без суда, что было с одной стороны отвратительно, но с другой неплохо, потому что без суда не приговаривают к высшей мере.
Жизнь капала, день за днем, как вода из крана.
И однажды Шейнис сообщил, что видел газету, в которой было написано: «Ожесточенное сопротивление ленинскому курсу пыталась оказать антипартийная группа в составе Маленкова, Молотова, Кагановича, Ворошилова, Булганина, Первухина, Сабурова и примкнувшего к ним Шепилова». Он не для Якова рассказывал, для других, потому что с Яковом что ж разговаривать, все равно не ответит. Но из всех сокамерников только Яков сообразил, что происходит – это Центр подает ему знак, что пора приступать к выполнению второго этапа. Вот только услышав про антипартийную группу, он на мгновенье ослабил контроль, и тут же поймал на себе острый чекистский взгляд, будто исподтишка укололи шилом; стало ясно, что выдал себя, что теперь Шейнис знает – он не так бессознателен, как хочет казаться.
Это надо было срочно исправить, иначе провал. И когда в камере потушили свет, и все уснули, он подобрался к стукачу, по счастью лежавшему на нижней койке, и быстро сломал ему шею.
Тогда они вот что придумали: держать его в карцере, и через день возить на процедуры, пытать электрическим током. Фашисты! Делали так: пока двое держали, двое других надевали брезентовый мешок, шнуровали, завязывали рукава за спиной – туго, сука! Между ног – скрутку из мешковины, чтобы казенные кальсоны не обоссал. Пересаживали в каталку и так везли. Убийцы в белых халатах! Непонятно, чего добивались? Замучить без суда, раз не с чем выводить на суд?
Однажды прикатили, а свет – раз, и погас. В предбаннике случилось, его как раз ввезли, а другого, из процедурной, вывезли. Такого же, как он, спеленутого, с закрытым вафельным полотенцем лицом. Виден только реденький нимб седых волос над старческой пятнистой кожей, да желтые глаза. Моргнули, и свет погас.
Стало совсем черно. Скрип прекратился. Только где-то вода из крана капала – кап, кап.
– Нигматуллин, – крикнули за дверью, – ты шо там? Пробки выбило?
– Может пробки, а может проводка. Смотреть надо.
– Ты нам сеанс терапии срываешь.
– Я тут при чем? Даете нагрузку сто киловатт, а сети старые.
– Ну посмотри, а?
– Права не имею пациента оставлять.
– Да ладно тебе, они зафиксированы. Сходи, а?
– Ну, хер с тобой, а фонарик есть?
– Вот.
– Обалдел, Ерофеев? Как я его удержу, в зубах, что ли?
– Я тебе посвечу. Идем. Смотрите, психи, чтобы тут без шалостей.
Сапоги протопали, дверь – бух; и пропали. Тишина. В полной темноте ничего, только два дыхания. Никого, только сам он и тот, другой. Дышит сипло, мокротно.
Говорит: «Хе-хе, проводка у них. Ни на что не способны без товарища Сталина».
Яков чуть язык не прокусил. Это было невозможно, но это было – тут, в темноте.
– Товарищ Сталин, неужели вы живы?
– Тс-с, без имен. Конечно, жив. Сталин жил, Сталин жив и всегда будет жить. Думаешь, легко разделаться с товарищем Сталиным? Мерзавцы, иудушки, сукины дети! Крысы поганые! Обрадовались, что свели в могилу товарища Сталина! Преждевременно радуетесь! Мы, наследники Ленина, сами их всех достанем!
Переждем тут, как Ленин в Разливе. А потом, в подходящий момент, все обратно вернем – вместе, ты и товарищ Сталин. Помнишь, бичо[193], как персиком тебя кормил, когда ты про Крысиного короля докладывал? Вот было время! Ничего, терпение, Голубев, победа будет за нами. Смотрим внимательно, по-чекистски: кто из них сожрет остальных, кто станет новым крысиным королем. И по этому якобы королю ударим решительным сталинским ударом. Последним и сокрушительным.
Все у нас получится, Голубев. Запишетесь на прием, скажете, что хотите лично доложить главную сталинскую тайну. Он вас примет, не сможет устоять. Сколько вам будет в шестьдесят четвертом? Справитесь?
Яков сказал:
– Так точно. Конечно справлюсь, товарищ Сталин!
Она приехала на Рождество и хочет знать, как прошло.
Он говорит, да все нормально, милая. Мне задали вопросы, выслушали ответы, и мы расстались. Не о чем говорить.
Расскажи, просит она. А то я слышала, что тебя вызовут повесткой, и тебе придется давать показания под присягой. Или ссылаться на пятую поправку, чтобы промолчать. Расскажи, как все на самом деле.
Она цедит сухой мартини со льдом и не спускает с него глаз. Год назад еще не пила, при нем по крайней мере. И вот совсем взрослая выросла. Стала классная привлекательная девушка, приспособленная к жизни от и до. У нее уже диплом по психологии. А теперь еще и журналистикой решила заняться, писать книги про политику, как Дженнифер. Ладно, пусть. У нее день рождения в сочельник.
– Где ты слышала про повестку? – спрашивает он.
– В «Бостон Глоб». Я хочу к ним устроиться после университета, а пока подрабатываю тыбиком для стажировки.
– Никогда не слыхал, – говорит он, – у меня пробелы в английском. Тыбик, это что?
– Тыбик, это когда кому-то говорят: «Ты бы сбегала». И ты бежишь и ищешь что-то интересное, если найдешь и из этого сможешь сделать статью, тебя переводят в репортеры. Давай, папа, расскажи мне что-нибудь такое, о чем никто не знает. Считай это подарком на день рождения. И да, я никому не говорю, что мы родственники, а то будет неспортивно.
– Ладно, говорит он. Что ты хочешь услышать?
– Расскажи, что там у вас за такие дела с Хоффой[194] и семейством Кеннеди.
Джон Фитцджеральд Кеннеди не должен был стать президентом.
Президентом должен был стать Джозеф-младший, но его самолет взорвался над Англией, и старик решил, что вместо Джозефа в политику пойдет Джек, по старшинству. Джек был красив, храбр, образован, прекрасно держался и выступал на публике, у него были идеалы, он умел нравиться, но он совершенно не собирался становиться президентом – это старик так решил. Мнение старика было в доме решающим.
А дальше старик покупает ему место конгрессмена, потом Бобби помогает стать сенатором и вот уже Джеку прокладывают курс в Белый дом. Все остальные должны пристроиться в кильватер, как эскадренные миноносцы за флагманом. Ну что ж, Бобби не против. Он любит Джека, любит Джеки, он знает, что и как делать, он готов помочь. Он посвятит себя карьере старшего брата. Но только потому, что он сам так решил, а не потому, что старик сказал. А когда придет его очередь, президент Джек поможет избраться ему. А потом они оба помогут Тедди. А там и Джон Фитцджеральд-младший подрастет.
Если молодой сенатор собирается в Белый дом, ему нужна общенациональная известность. Поэтому Джек не ленится просиживать штаны на мероприятиях, привлекающих телевидение и прессу. С Джеком приятно иметь дело, у него прекрасная реакция, он обаятелен и хорошо говорит – журналистам он нравится. А участие в сенатском комитете по преступлениям в профсоюзной сфере стало хорошей трибуной. Позволяющей рассчитывать на номинацию от партии в Белый дом. Естественно, Бобби помогал, как мог. В качестве главного юридического советника Бобби сделался мотором комитета. Потому что он действительно ненавидит мафию. Даже странно, казалось бы, где мафия, а где Бобби? Никакой связи. Однако вот так. Но еще больше, чем мафию, Бобби ненавидит Джимми Хоффу – в сто раз сильнее. Тут связь была, хотя если бы Бобби спросили, он бы ни за что не признался. В университете Бобби увлекся трудовым законодательством и думал написать дипломную работу по профсоюзному движению. Чтобы собрать материал, решил поработать летом в «Международном братстве перевозчиков» волонтером. По рекомендации знакомых явился на собеседование и, сидя в приемной, услышал, как Хоффа за дверью громогласно прохаживается на его счет. Папенькин сынок, богатенький пацан, что ему надо от моего профсоюза? Говорят, из хорошей ирландской семьи, дед был мэром Бостона, когда я сам в этом городе начинал. Но какого дьявола они решили, что этого достаточно? Чего такого этот щенок надеется узнать здесь о нашем братстве – интриги, сплетни? Нет, пока я здесь главный, ноги его чтоб не было в конторе!
В общем, Бобби Кеннеди ненавидел Джимми Хоффу.
Имел основания.
Пять лет назад слушания Кефовера привлекли внимание всей страны – ради прямой трансляции телеканалы отменяли спортивные и детские передачи. Комитет получил четверть миллиона писем, общая аудитория составила тридцать миллионов человек. В результате в 1956 году сенатор Кефовер выиграл номинацию на пост вице-президента, опередив другого претендента – сенатора Кеннеди. Теперь, за три года до новых президентских выборов, участие в подкомитете по преступлениям в профсоюзной сфере позволяло раскрутить Джека как бескомпромиссного борца с коррупцией.
Глупо было упускать такую возможность.
Деятельность братства перевозчиков распространялась на всю страну – не было ни одного предприятия, независимого от транспортировки грузов. Но популярность Хоффы выходила за рамки профсоюза – для избирателей он олицетворял успех человека труда в мире капитала. Обвиняя в коррупции профсоюзных лидеров, было бы неплохо уравновесить их несколькими фигурами из большого бизнеса.
И тут Бастер вполне годился. Он был человек ниоткуда, сделавший свои миллионы непонятно как, и он водился с такими людьми, что одно их упоминание в ходе слушаний гарантировало внимание прессы. А главное, он пару раз уделал старика в бизнесе – Бобби еще подростком об этом слышал. Взять верх над человеком, уделавшим когда-то самого старика, было особенно соблазнительно.
– Расскажи, – просит она. – Почему тебя должны вызвать повесткой? Что ты можешь сообщить о мистере Хоффе и профсоюзном рэкете? Дай мне что-нибудь такое, чтобы получился убойный материал и меня сделали репортером. Ну же, папа, давай!
– Что ты хочешь услышать? – говорит он. – Все это началось почти сорок лет назад. Организованная преступность расцвела не сама по себе, помогло правительство с сухим законом. И да, многие профсоюзы попали под влияние оргпреступности, потому что люди всегда ищут дополнительный способ заработать и увеличить свое влияние, особенно если их не связывают формальные ограничения.
Ты ведь знаешь, я свои первые деньги сделал на алкоголе. Был огромный рынок, целая индустрия. Вне закона, но все на это смотрели сквозь пальцы. И вышло так, что меня взял на работу Ротштейн, а он всем заправлял от Чикаго до Восточного побережья. Я ему понравился, стал доверенным лицом, сводил между собой разных людей, улаживал проблемы. Познакомился с дядей Питом и дядей Максом, мы стали партнерами. И часть денег, что при нашем посредничестве крутились, попадала к нам в карман. Вот и все. Когда Ротштейна подстрелили из-за пустячного карточного долга, мы занимались уже совсем другими делами. Но у меня от того периода, естественно, остались знакомства и связи.
– Папа, извини, но при чем тут мистер Хоффа?
– Да в том-то и дело, что ни при чем! Слушай, дядя Макс и Фрэнк Костелло женаты на двоюродных сестрах. Они родственники, понимаешь? А мистер Костелло сейчас примерно то же, чем был Ротштейн в двадцать третьем году. Ну и подумай сама, какие у нас могут быть проблемы с рэкетом? Все вопросы с профсоюзами мы решаем в легальной сфере. А если вдруг что-то не так, я просто снимаю трубку и звоню. Джимми Хоффа – это вообще не мой уровень!
– Но тогда… почему они тебя вызывают на слушания по делу Хоффы?
– Потому что у них ночь, и им удобней искать бумажник под фонарем, где светло, а не там, где потеряли. Их интересует не истинное положение дел, а то, как это будет смотреться в средствах массовой информации. Устанавливать, кто действительно в чем виноват, им долго и скучно, проще ухватиться за громкие имена и тащить. Что-нибудь да вытащишь – по делу, может, и ноль, зато по телевизору покажут. Это политика, Элси. Правосудие тут и рядом не лежало.
– Ты же сам только что сказал, что профсоюзы тебя не трогают из-за родственных связей. Но это же и есть коррупция, папа!
– Да ради бога! Никто и не говорит, что вокруг профсоюзов нет коррупции. Но при чем тут я и мои связи? Если придерживаться закона, слушания подкомитета Сената должны ограничиваться утвержденной повесткой. Нельзя включать любой вопрос по прихоти амбициозных мальчишек, которым папа купил их место в правительстве. Но у этих людей один закон для себя, а другой – для всех прочих. Вот и все, Элси. Так и можешь написать в свою «Глоб».
Она смотрит так, будто надкусила яблоко, а там червяк внутри.
И говорит ему:
– Из того, что ты рассказал, не получится статьи для «Глоб», даже крохотулечной.
Все-таки еще маленькая, хоть и выглядит взрослой.
– Ну что же я могу поделать, Элси? Я тебе сразу сказал, тут не о чем говорить! Если хочешь, я для твоей газеты могу что-нибудь специально придумать – про Хоффу и Бэтмена.
Она говорит:
– Что-то не похоже на этот раз, что ты на стороне Бэтмена, папа.
Смешно, но они его собирали, как Наташу Ростову на бал.
Будто кому-то на этих слушаниях не наплевать, как он выглядит и держится.
Они – это шериф, теперь сенатор Хадсон, в доме которого все происходит. Пит О’Доннелл и Хайрам Мунк, помощник Авеля по безопасности. Оба адвоката, старый, Менкен и новый, Макинтайр, специально нанятый для этого дела. Дженнифер, разумеется. И дочка Веснушка. Не хватало только горничных, суетящихся вокруг с булавками для подшивки юбок.
Он всем сразу сказал, что возьмет с собой только Гарри Макинтайра.
– Но почему, папа?
– Потому что Макинтайр – однокашник Кеннеди по школе права Вирджинского университета и знает его, как облупленного.
– Нет, почему мы с Дженнифер не можем пойти?
– Потому что это не репортаж из зала суда, где обвиняемый героически противостоит нападкам прокурора, в то время как члены семьи демонстрируют трогательную поддержку, добиваясь сочувствия жюри. Я не буду следовать этому сценарию.
– Но, папа, я хочу присутствовать как журналист.
– И как журналисту тебе там нечего делать – не будет ничего интересного, гарантирую.
– Ты что, все же решил взять пятую?
– Ни в коем случае.
Тут же встрял Менкен.
– Бастер, еще раз, я настоятельно рекомендую, я знаю твою позицию, но зачем подставляться под вопросы, когда можно на законном основании этого не делать?
Он сказал:
– Саймон, я ценю твои советы, но ты ведь даже не судебный адвокат, ты юрисконсульт по корпоративным вопросам. Повторяю еще раз – я не буду прятаться за пятую поправку, потому что это как раз и значит – следовать чужому сценарию. Помнишь, как выглядели все эти грозные Capi dei capi[195] на слушаниях Кефовера? Вот и заткнись пока.
Друзья, вы хлопочете так, будто мне придется убеждать в своей правоте непредвзятых присяжных. Но это мероприятие не имеет ничего общего с нормальным разбирательством. Это бенефис рыцаря в сияющих доспехах, рекламная кампания политиканов. Я им еще полгода назад дал исчерпывающие ответы по всем относящимся к делу вопросам. А по тем вопросам, которые не имеют прямого отношения к делу, сказал, что ответа не будет, так как это выходит за рамки объявленного расследования. После этого они вызывают меня повесткой, чтобы заставить отвечать на любой вопрос, который их высочествам взбредет в голову. И наглый мальчишка, получивший место обвинителя благодаря семейным связям, будет самоутверждаться за мой счет, перебивая и ловя на неточностях. Только для того, чтобы посверкать в новостях. Ну и какая разница, что я буду говорить и как выглядеть?
– Все же я тебе советую надеть костюм с медалями, – сказала ему жена. – Потому что будут репортеры, и фото появятся в газетах. Даже если тебе наплевать, не надо пренебрегать общественным мнением. И на тон слушаний повлияет, что ты не темный делец, а заслуженный боевой офицер, ветеран.
– А вот это хорошая идея, – сказал Авель. – Это будет кстати. Спасибо, Дженнифер.
После формальных вопросов об имени, роде деятельности и месте жительства, слово взял Бобби Кеннеди, главный юридический советник, руководящий расследованием. И бросился в атаку. Макинтайр инструктировал – дразните его, ударьте по самолюбию, заставьте вам нагрубить, он быстро теряет контроль.
Бобби подставился уже на двадцатой минуте.
– Свидетель, вы человек весьма богатый, владеете многими предприятиями. Но в Америку приехали без связей, капитала и даже без знания английского языка. Как вам удалось так быстро разбогатеть?
– Советник, я мог бы сказать, что, как и другие известные иммигранты, обязан своим успехом лишь трудолюбию и таланту, но это не совсем так. Все началось с того, что однажды, на еврейскую пасху, я выиграл в покер самолет.
В зале ожидаемо засмеялись. Председатель призвал к порядку.
– Продолжайте, свидетель.
– Мистер Кеннеди справедливо заметил, что я приехал в Америку без связей и капитала, но я умел играть в покер, и у меня была лицензия пилота, полученная во время советско-польской войны. Мне предложили доставить самолетом несколько ящиков из Монреаля, и я, в то время не очень разбираясь в законах, легкомысленно согласился. Сделал несколько рейсов, получил неплохие деньги, но однажды ящики в полете сместились, я потерпел аварию при посадке и еле выжил – это стало хорошим уроком. Я поправился и больше никогда не нарушал закон.
– И это позволило вам быстро разбогатеть?
– Да, сенатор. Это позволило быстро разбогатеть. Я продолжил летать, но уже перевозя грузы для проспекторов. Когда они не могли сразу расплатиться деньгами, я принимал в счет оплаты доли в их предприятиях. Некоторые оказались удачными, и я стал совладельцем золотых, никелевых и марганцевых рудников на севере Канады. Под залог этих активов банки охотно давали кредиты, я приобретал новые активы уже здесь, в Штатах, а с ними – знание английского, связи и капитал. Ничего необычного, правда?
– А такие люди, как Фрэнк Костелло, Мейер Лански и Эбнер Цвиллман вам знакомы?
– Да, советник. Я также хорошо знаком со многими членами правительства, палат конгресса, бизнесменами и банкирами, включая вашего батюшку. Даже президент Эйзенхауэр однажды пожал мне руку, вручая вот эту медаль. У меня вообще широкий круг знакомых в самых разных кругах. Я человек общительный.
– Свидетель, нас интересует не круг вашего общения, а связи с лицами, имеющими отношение к организованной преступности.
– Прошу прощения, советник, я не слышал, чтобы кто-то из моих знакомых, включая вашего батюшку, имел отношение к организованной преступности. Такие обвинения нужно доказывать. Напоминаю, что я вызван на слушания по рэкету в профсоюзной сфере. Если вас интересуют сплетни и светские новости, вам следует обратиться к желтой прессе.
– Свидетель, я делаю вам замечание, – строго сказал сенатор Маклеллан, – здесь мы определяем, на какие вопросы вам следует отвечать, и какая информация может представлять интерес для расследования.
– Разрешите заметить, господин председатель, что эти слушания проводятся за счет налогоплательщиков, а я только за последний год выплатил больше миллиона долларов налогов. Поэтому мне не безразлично, как долго продлится работа вашего комитета.
– Чем быстрее мы выясним истину, тем быстрее закончим. Прошу вас отвечать на вопросы и не уводить разговор в сторону.
– Формулируйте ваши вопросы конкретнее.
– Я задаю вам конкретный вопрос, свидетель. Вы обращались когда-нибудь к Цвиллману или Костелло с просьбой урегулировать ваши проблемы с профсоюзами? Да ли нет?
– У меня никогда не было проблем с профсоюзами, советник.
– Вы говорите неправду, свидетель! Мы располагаем показаниями, что мистер Костелло давал указания руководителям профсоюза металлургов, а мистер Цвиллман угрожал грузоперевозчикам в Нью-Джерси и Нью-Йорке, чтобы они не предъявляли требования к вашим предприятиям. Утверждая обратное, вы вводите в заблуждение комитет!
– Я не хочу оспаривать чьи-то показания, советник, тем более что вы не успели меня с ними ознакомить, но хочу заметить, что оба названные вами профсоюза являются самыми авторитетными организациями трудящихся, крупнейшими в Америке. Мне слабо верится, что названные вами господа способны столь решительно манипулировать их деятельностью. Тем более не припомню, чтобы когда-нибудь добивался от профсоюзов незаконного решения в свою пользу – ни через этих господ, ни непосредственно…
– Это вне всякого понимания, что вы не можете вспомнить, – выкрикнул Бобби и, вскочив, обернулся к сидящим в президиуме сенаторам. – Это худший случай амнезии за весь период слушаний, о котором я слышал! Обращаю внимание членов комитета, свидетель лжет под присягой!
Бинго! Макинтайр толкнул его в коленку.
Авель тоже вскочил и, повернувшись так, чтобы публике было виднее, поднес руку к сердцу, несколько раз открыл и закрыл рот, приложил ладонь к горлу и сказал:
– Ах, я не могу дышать!
Потом закатил глаза, и, показав жестами, что больше не в силах произнести ни слова, довольно спокойно опустился в кресло.
Зал загудел, репортеры схватились за блокноты, захлопали фотовспышки.
Авель дождался, пока все немного утихнет, повернулся к адвокату и зашептал в ухо.
Макинтайр поднялся.
– Господин председатель! В результате полученной на фронте контузии мой клиент страдает нервным расстройством, которое выражается в спазме голосовых связок. На ваших глазах он утратил дар речи из-за стресса, вызванного неподобающей манерой ведения допроса со стороны главного юридического советника. Мы не знаем, как долго продлится это состояние, иначе говоря, как скоро мой клиент сможет снова давать показания. Мы также не знаем, вернется ли к нему вообще способность выступать публично. Мы обязательно уведомим подкомитет о состоянии здоровья свидетеля после консультаций со специалистами. В связи с тем, что мой клиент не желает тормозить деятельность подкомитета, каждый день работы которого обходится налогоплательщикам в значительную сумму, мы предлагаем ответить на ваши вопросы письменно. Это все, господин председатель.
Представление было закончено, клоуны отработали, цирк уехал.
Через несколько дней Макинтайр договорился с сенатором Кеннеди. Джек назначил встречу в Гарвардском клубе.
Возможно, это должно было на что-то намекать, но Авелю не хотелось гадать, на что именно. Игры и намеки кончились. Маклеллановский комитет желает продолжить слушания, когда голос к нему вернется? Ну так он заговорит. Зря они сделали обвинителем Бобби. Зря Бобби вызвал его повесткой. Все, что он мог теперь сделать для Кеннеди, это дать им возможность сохранить лицо.
Авель оставил гардеробщику плащ и шляпу – щелкоперы сказали бы, что это мафиозного покроя плащ и гангстерская шляпа – и вслед за мальчиком прошел в гостиную. Гарри Макинтайр двигался слева и сзади на полшага, по уставу.
Джек ждал за столиком в углу.
– Спасибо, что согласились принять меня, сенатор.
Они пожали руки. Джек подмигнул.
– Рад, мистер Голубов, что голос к вам так быстро вернулся. Привет, Гарри. Закажите себе что-нибудь, будьте моими гостями.
– Голос вернулся только на сегодня, для встречи с вами. Возможно, завтра опять пропадет.
– Тогда давайте, не мешкая, скажем друг другу то, что собираемся сказать.
– Хорошо, это именно то, на что я рассчитываю. Сенатор, без обид, но вы с братом добиваетесь своих целей, разрушая репутации других людей. С моей точки зрения, это дает мне право защищаться, разрушая вашу. Что касается официальных слушаний, я готов ответить на вопросы относительно рэкета в письменном виде, а вы уж решайте, стоит ли мои ответы делать достоянием публики.
– Мы не должны утаивать факты и покрывать кого-то. Американский народ должен иметь ясные ответы на некоторые вопросы.
– Здесь нет прессы, сенатор, так что лучше воздержаться от громких заявлений. Поверьте, некоторые факты лучше держать от американского народа подальше, особенно в преддверии президентских выборов.
– Я не люблю, когда мне угрожают, мистер Голубов. Постарайтесь не переходить черту.
– Нет-нет, сенатор, я далек от мысли угрожать. Просто хочу вас проинформировать, чего следует ждать от продолжения слушаний.
Итак, сам я никогда не оказывал влияния на работу профсоюзов и не имел коррупционных контактов с их руководством. Что касается противозаконной деятельности других лиц, вовлеченных в профсоюзный рэкет, то я могу дать следующие показания.
В 1934-м компания «Норман-Блейк стил» затеяла операцию поглощения компании «Алгонкин-стил». Заполучив инсайдерскую информацию, группа спекулянтов под руководством мистера Джозефа Кеннеди повела игру на понижение, распуская слухи о финансовых затруднениях компании, угрозах забастовки, отмене государственных заказов и других проблемах. Все это сопровождалось заключением фиктивных сделок между своими, что позволяло сбивать цену и выгодно закрывать «короткие» позиции. Манипуляции обрушили стоимость «Алгонкин-Стил», сделав скупку акций с последующей перепродажей «Норман-Блейк стил» чрезвычайно доходным делом. Для слушаний Маклеллана имеет особое значение, что ключевым элементом операции был сговор с профсоюзными боссами. Я готов предоставить комитету подробную информацию, включая выписки из реестра и заверенные показания участников.
В 1948 году начался конфликт профсоюзов с компанией «Боинг». Эскалация кризиса угрожала моим интересам, и я начал искать возможность урегулирования – закулисного, поскольку официально обе стороны заняли непримиримую позицию. Выяснилось, что мистер Джозеф Кеннеди может оказать содействие, так как имеет давние связи с влиятельными профсоюзными лидерами, в частности мистером Тобиным, с которым оба начинали карьеру в Бостоне и работали в администрации Рузвельта, а также мистером Беком. Мы были знакомы с мистером Кеннеди с 1933 года, провернули на бирже несколько рискованных операций, так что у нас не было нужды стесняться друг друга. Я прямо спросил, есть ли возможность уладить с профсоюзами, и не возьмется ли он за это дело. А он прямо ответил, что да, такая возможность имеется, и что это будет стоить миллион. Поскольку я не хотел впутываться в раздачу взяток, то подчеркнул, что миллион – это его гонорар как посредника, а уж он имеет право использовать деньги, как хочет. На что он сказал, что в этом случае сумму надо увеличить до полутора миллионов. Я согласился. Незадолго до этого мистер Кеннеди продал «Сомерсет импортс», компанию по импорту алкоголя, моим знакомым – Рейнфельду и Цвиллману. Мы договорились, что деньги ему будут выплачены как остаток по этой сделке – так он мог сэкономить на налогах и не афишировать свое участие в закулисных делах с профсоюзными лидерами. Я поместил саквояж с деньгами в ячейку камеры хранения на «Юнион Стейшн», а мой служащий, заверенные показания которого я готов предоставить комитету, передал конверт с ключом мистеру Кеннеди.
Скажите, сенатор, мне продолжать или мы остановимся на этом?
– Все эти древние истории не могут служить основой обвинений против старика, и вас, мистер Голубов, они никак не обеляют. Кстати, мы располагаем показаниями Цвиллмана, которого в прессе зовут Аль Капоне Нью-Джерси. Про папу там ничего нет, а вот про вас есть. Знаете, если прижать этих гангстеров с налогами, можно услышать удивительные вещи.
– Сенатор, я Эбнера Цвиллмана знаю тридцать лет. Он не гангстер, а фантазер. Принимать его показания всерьез могут только люди, совершенно оторванные от реальности. Неважно. То, что я готов обнародовать, возможно не прокатит в суде, но для хорошего скандала будет вполне достаточно. Вряд ли это поможет вашему выдвижению.
– И в чем ваш интерес? Вы пытаетесь мне навредить?
– Нет, сенатор. Это ваш брат, пытаясь придушить Хоффу, ведет себя словно терьер, учуявший крысу. Мне дела нет до Хоффы, до вашего брата, да и до вас, если честно. Но как я и сказал – если вы готовы играть моей репутацией, я буду защищаться, разрушая вашу. Пока еще нашу размолвку легко урегулировать. Отзовите Бобби, возьмите его на поводок, объясните, что ему лучше забыть о моем существовании. Пусть юристы сенатского подкомитета сформулируют вопросы, оставаясь в рамках расследования. Я дам на них письменные ответы, все смогут разойтись без синяков и царапин. Поверьте, сенатор, это хорошее предложение.
– Что ж, я не прочь согласиться. Что скажет молчаливый мистер Макинтайр?
– Худой мир лучше доброй ссоры, сенатор, так меня учили. И уж точно дешевле.
– Хорошо, мистер Голубов, я вас услышал. И, знаете, я собираюсь стать замечательным президентом. Надеюсь, вы поддержите мое выдвижение.
Время ужинать.
На ужин у них будет лосось с теплым салатом из спаржи.
Дженнифер говорит, чтобы Элси пошла разыскала мальчиков. Мальчики – это папа, дядя Пит и мистер Хайрам Мунк, приехавшие в гости. В доме их нет, они где-то на участке: или гуляют, или в тире, или выпивают втроем в лодочном домике. Надо их отыскать и привести к столу, потому что Дженнифер не хочет, чтобы рыба сохла в духовке. Элси вздыхает, откладывает книжку, обувает сапоги и идет. На дворе мокро после дождя, с залива дует, вряд ли в такую погоду кому-то придет в голову прогуливаться. Она спускается к воде. Лодочный домик устроен так, что со стороны берега – вход на галерею, фактически второй этаж, а уже оттуда – лестница вниз, в эллинг. Это очень большой лодочный домик. Там стоит гидросамолет, и сорокафутовый гафельный кеч, и скоростной катер, и маленький спортивный швертботик «Снайп», на котором летом так хорошо ходить под парусом по заливу. Элси отворяет дверь и слышит, как папа с дядей Питом кричат друг на друга.
– Никто не виноват, что этот хвастливый мудак дал себя обложить федералам, – кричит дядя Пит. – Что он им сказал и что подписался сказать, тоже никто не знает. Вспомни, Бастер, ты сам сколько раз говорил, что Дылда – шлеймазл!
– Побойся бога, Пит! – кричит в ответ папа. – Это что, повод разделаться с ним просто так, на всякий случай?
Элси понимает, о ком кричат. Неделю назад Эбнер Цвиллман, по прозвищу Дылда, был найден мертвым в своем доме в Вест Орандж. Про него писали, что он самый главный гангстер в Нью-Джерси. Все равно папа с ним дружил со времен сухого закона.
– Все, Пит, все, хватит! – кричит папа. – Перестань меня уговаривать, а то я рассержусь. Я хочу, чтобы эта крыса сдохла! Мы тридцать лет держались в стороне, уступили ему и Бендеру наш бизнес в Гринвиче после войны – все ради того, чтобы развязаться с мафией. А теперь я не могу спать! Я представляю, как Дылда висит в этом своем подвале – какой там, кстати, высоты потолок, что его удалось подвесить? Ну это так пишут, что он сам, но его подвесили. Они его подвесили, как свинью на крюке! Я как глаза закрою, вижу. В общем, Дженовезе – труп. Все, я сказал.
– Бастер, погоди. Мы что, твердо уверены, что это он?
– Я уверен, Пит, этого мне достаточно! Мы поговорили с Мейером после похорон, он звонил в Неаполь. Ты знаешь, мы с ним не любим друг друга, но Эбнер умудрялся дружить и с ним, и со мной. Мейер сказал, они не могут ничего делать, потому что это подставит Фрэнка. Потому что сейчас, когда Морелли убит, Анастазия убит, а Дженовезе договорился с другими семьями, Фрэнк Костелло сам уступил ему место. Фрэнк даже простил того дуболома, который в него стрелял. То есть они говорят, если тронуть Дженовезе, начнется такая война, что тридцатый год нам мирным покажется.
Понимаешь, о чем я? Фрэнк может строить из себя святого Франциска, но я-то не святой Франциск. И мы не мафия. Нам, слава богу, не нужно просить разрешения у Комиссии. Макс тоже считает, что Дженовезе и Бендера нельзя убивать – сейчас, по крайней мере. Ладно, допустим. Но я все равно хочу, чтобы крысы сдохли.
– Босс, не кипятись, – заговорил Хайрам. – Не надо кипятиться, они сдохнут, слово чести. Дженовезе и так под судом за наркотики. Его осудят, он сдохнет в тюрьме.
– Хорошо, Хайрам. Как скажешь. Но я хочу, чтобы в этот раз он сел. С гарантией. Узнай, достаточно ли у обвинения доказательств.
– Там свидетелем какой-то мелкий наркодилер из Пуэрто-Рико. Настолько мелкий, что никто не способен понять, как подобный человек может лично знать Дженовезе.
– Вот и разыщи кого-нибудь посущественнее, Хайрам. И пусть подберут запасного прокурора, амбициозного, как Бобби Кеннеди, из тех, кто пойдет до конца. Нужно обеспечить вещественные доказательства, улики, еще свидетелей – таких, чтобы дожили до суда. Любые деньги, Хайрам, ты понял? И все равно, на всякий случай подготовь стрелка. Если вдруг ему удастся выкрутиться, я хочу, чтобы его достали, когда он будет принимать поздравления на ступенях суда.
– А Тони Бендер?
– А Бендера сделать ответственным. Пусть кто-нибудь сольет информацию, что это его рук дело. Чтобы Дженовезе ушел, а он сел на его место. Если получится, никакой Фрэнк нам слова не скажет.
– Вот это мне уже больше нравится, – сказал Пит. – Спокойный деловой разговор.
Вернувшись в дом, она не стала ужинать – сказала, что никого не нашла, что голова разболелась от смены погоды, и что лучше она пойдет к себе – пошла и всю ночь просидела перед окном, слушая, как завывает ветер, а волны разбиваются о берег. Утром, пока все спали, она по-быстрому собралась, черкнула записку и уехала в Бостон.
Она еще долго была сердита – он не должен был так поступать. И главное, ей врать не должен был! Но время шло, и она привыкла, что раз он такой, ничего не поделаешь.
Советы запустили человека в космос.
Советы праздновали победу и наслаждались триумфом.
Советский космонавт Юрий Гагарин собрался посетить Сайруса Итона[196], большого друга Советского Союза. В Пагуоше, на северо-востоке Канады. Говорили, что он должен был и в Штаты приехать, но что-то не срослось, поэтому Авель позвонил Итону – один сталепромышленник другому – и напросился в гости. Сам он мог вполне ограничиться телевизором, но девочка попросила – для нее, начинающей журналистки, написать о визите Гагарина представлялось важным.
Там, в Пагуоше, на приеме, в толкотне вокруг Гагарина, Итон нашел возможность отойти с Авелем в сторону.
– Извините, что спрашиваю, Бастер, но верно ли, что у вас в России остался брат, о котором вы не слышали с двадцатого года?
С Итоном надо было держать ухо востро, но положительный ответ вряд ли мог быть истолкован как симпатия к коммунистам, поэтому он ответил:
– Верно.
И поднял бровь.
– Его судьба вас интересует?
– Да, в известной степени.
Итон молчал, поэтому он спросил:
– У вас есть какие-то сведения?
– Понимаете, Бастер, ситуация весьма деликатная. Вы знали, что он служил в ГПУ?
– Что же здесь деликатного?
– Возможно и ничего, но после смерти Сталина он был осужден на длительный срок как соратник Берии. И до сих пор находится в тюрьме.
– Что ж, печально. Я всегда говорил, тесные связи с красными до добра не доводят.
Итон пожевал губами, обвел глазами полную гостей комнату и сказал:
– Возможно, мне удалось бы использовать мои контакты в СССР для облегчения участи вашего брата. Думаю, при определенных условиях можно договориться даже о вашем воссоединении. Вам было бы интересно?
– Почему бы и нет, – сказал он. – При определенных условиях.
Вернувшись, он встретился с русскими: сначала с журналистом Поповым, потом с человеком из «Аэрофлота», хорошо подкованным в технических вопросах. Договорились продолжить переговоры в Париже – в начале сентября он собирался в Европу, а товарищам было проще подтянуть туда своих специалистов.
Что касается девочки, то она в результате сделала несколько публикаций – не столько о Гагарине и советских успехах, сколько о пользе разоружения, Пагуошском движении и политике наведения мостов. Авель почитал – обычная либеральная муть. Но это его девочка написала, причем для серьезной газеты, понятно, он был доволен. Он даже вырезал одну статью и спрятал на память. Убрал в папочку, где уже лежали письма-комиксы, которые она слала ему на войну, несколько рисунков и заметок того периода, когда она была «тыбиком» в «Глоб». Если ей это нравится…
Девочка или повзрослеет, или нет, но уж с ней-то спорить о политике он точно не станет.
Седьмого сентября Авель прилетел в Париж – обсуждать условия выдачи брата в советском посольстве. А восьмого сентября заговорщики из ОАС[197] попытались убить президента де Голля. Старый генерал выехал из Елисейского дворца в свою загородную резиденцию Ла-Буассери, и когда его бронированный «ситроен» поравнялся с кучей песка на обочине, раздался взрыв, и лимузин охватило пламя. Водителю чудом удалось вырваться из огня. Рванув вперед, машина через несколько минут оказалась в безопасности за оградой ближайшей военной базы.
Эксперты установят, что покушение вполне могло оказаться успешным – генерала спасло искусство шофера. Но руководители заговорщиков сочли происшедшее провалом, и, по их мнению, кто-то должен был за это ответить. Один из участников, майор Левьен-Дани, был когда-то голлистом – соратники обвинили его в сотрудничестве со службой безопасности и приговорили к смерти. Ему самому их выбор показался странным. Когда двое бывших товарищей пришли за ним, чтобы отвести на казнь, он вырубил табуреткой одного, воткнул в горло нож другому и пустился в бега, затерявшись в бездонном подполье Парижа.
Пока за Левьеном охотились боевики, служба безопасности и военная контрразведка, Авель препирался с советскими переговорщиками из-за условий сделки. Разногласия были пустяшные, но русским приходилось согласовывать каждую запятую с Москвой. Это отнимало время. Авель уже потерял надежду закончить дело к одиннадцатому, дню своего рождения, но все внезапно ускорилось и к дате было оговорено, подписано, скреплено рукопожатием. Он даже от бокала шампанского не отказался – выпил и съел тарталетку с икрой, хотя распивать шампанское с бандитом, держащим твоих родных в заложниках, при других обстоятельствах могло показаться диким.
Но он выпил и в прекрасном настроении вышел из Отеля д’Эстре[198].
Был прелестный теплый сентябрьский день в Париже, жемчужный день. Он прошелся по рю Гренель, вспоминая, как с тротуаров кричали, бросали цветы, протягивали бутылки и лезли целоваться счастливые парижанки. Он даже вкус вина вспомнил, того, что пил из горлышка на углу Распай. Интересно, помнит ли братик Яков, где сам был в этот день. Ничего, скоро узнаем, сказал он себе, удивившись, что уже не испытывает обиды – будто посольское шампанское, выпитое в честь заключения сделки, окончательно смыло всю горечь, накопившуюся между ними.
За спиной он услышал торопливые шаги и обернулся – кто-то его догонял, на кого-то смутно похожий, делал знаки руками, повторял, запыхавшись: «Колонель, колонель!» Авель узнал – черт, да это же мальчишка-лейтенант из его группы, тот еврей из Лиона, у которого истребили семью… как его… Жак Леви? Нет, Левьен!
Ну надо же!
Вид у Левьена был невеселый. Тот еще видок, будто свора гончих гоняла его по полям. И когда они отыскали местечко попроще и сели за столик, Левьен объяснил, почему. То ли его совсем припекло, то ли просто вспомнил, что подполковника ему стесняться нечего.
Авель выслушал, спросил еще кофе и коньяку. Сказал:
– Дело, конечно, не мое, но чего вы привязались к старому мудаку? Ну остался бы он в Алжире и что? Тянули бы этот Алжир, как чемодан без ручки – держать неудобно, а бросить жалко! Ладно, соберись. Это божий знак, что ты меня встретил! Потому что я единственный, кто способен помочь.
Он провел беглеца в отель, в свой номер с окнами на Вандомскую площадь – персонал был достаточно выучен, чтобы не заметить клошара. В отличие от Дженнифер, имевшей тщательно подготовленный план на остаток дня: «Авель, дорогой, ты не забыл, что сегодня последний вечер, когда тебе еще пятьдесят? Дальше-то с каждым днем будет все хуже и хуже».
Но и ей выучка и опыт не позволили задать ни одного лишнего вопроса. Только отправив Левьена в ванную, она сказала:
– Дорогой, в следующий раз не забудь меня предупредить, хорошо?
– Куда мы едем, полковник? – спросил Левьен, когда Авель поднял стекло, отделившее водителя от пассажиров гостиничного лимузина.
– В американское посольство.
– Могу я спросить, зачем?
– Затем, что послом, на наше счастье, здесь служит генерал Гейвин, мой военный товарищ. Твой, кстати, тоже – это он командовал десантом, захватившим мосты через Маас. Нужно раздобыть какую-нибудь бумажку, чтобы ты мог убраться отсюда и попасть в Америку. Раз уж приходится бегать из-за того, что не смог уделать старого пердуна.
Я тут на своем самолете, завтра собираюсь обратно, а у парня из экипажа как раз украли паспорт. Тебя увидел и вспомнил. Думаю, Гейвин выдал бы и новый, но я не знаю, что там за процедура, лучше не рисковать. Справки из посольства будет достаточно, чтобы показать в аэропорту.
– У меня нет слов, полковник! Нет слов, вы меня спасаете. А что у вас за самолет?
– «Локхид Джет-Стар».
– Не уверен, что смогу им управлять.
– А тебе и не придется, – сказал Авель. – Что я, дурак, доверять управление случайному человеку? Будешь стюардом.
Вернувшись из Парижа, он созвонился с Петрони, сослуживцем по ОСС. Сказал: «Чезаре, выбери ресторан, в котором бы тебе хотелось покушать за счет заезжего миллионера. И давай встретимся завтра за ланчем или ужином».
Петрони располнел, облысел и выглядел непривычно в штатском, но встретил радостно, да и выбранный им ресторан оказался хорош. Когда они съели по дюжине устриц и по лобстеру, Петрони – термидор, а Авель – отварной, с чесноком и маслом, распили бутылку Шеваль Блан и перешли к сырам, старый лис спросил:
– Что ж, полковник, пока мы не заказали Хенесси сорок седьмого года, признавайтесь, чем я обязан такой содержательной встрече?
Авель сказал:
– Ты не поверишь – на меня вышли русские. Через Сайруса Итона, лауреата Ленинской премии, старую жопу. Предлагают сделку – они мне высылают брата, он, оказывается, жив еще, а я им – секреты нихромового литья и жаропрочной вольфрамовой стали.
– И в чем проблема, полковник? Вы хотите приплатить или попросить сдачи?
– Проблема в том, что мой брат – генерал госбезопасности, арестованный по делу Берия. А моя сталь применяется в атомных реакторах, ракетных двигателях и на подводных лодках. Помнишь нашу охотничью экспедицию? Ну вот это все. Правда, мы уже три раза обновили технологии, им можно всучить устаревшие позапрошлого года. Вот, собственно, в этом проблема.
– Я понял. Ваша продукция входит в какие-то списки? Запрет на экспорт?
– Это я и прошу тебя разузнать.
– Мне ничего такого не известно, но может это потому, что никому из бюрократов в голову не приходило.
– Кстати, возьми координаты – это парень из команды Гровса, отвечает у меня за безопасность на заводе. Но мы, понятно, ориентируемся на обычный конкурентный шпионаж, так сказать, местного разлива. Я предупрежу, что ты позвонишь, хорошо? Что ты лыбишься, Чезаре?
– Да просто радуюсь, что это не последний наш ужин, полковник.
Через неделю сам же и позвонил. Сказал: «Полковник, мой шеф хотел бы присоединиться к нашему дружескому застолью. Если вам не по карману, я сам за него заплачу, годится?»
Встретились там же. Шефом Петрони оказался заместитель директора АНБ, щеголеватый седой красавец. Авель заказал ягнячью голяшку по-провансальски, патриоты из No Such Agency[199] предпочли стейки. Во время еды обсуждали, где лучше ловится марлин, на Бимини или на Кубе, стоит ли проводить регату в Чесапикском заливе, куда лучше отдавать дочерей, в Вассар или Рэдклифф[200].
Когда перешли к коньяку и сигарам, Ральф-как-его-там сказал:
– Прекрасный получился ужин, дружище, спасибо вам. Сейчас везде всем заправляют эти новые молодые люди, и надо бы нам, ветеранам, почаще встречаться. В общем, я ценю вашу деликатность. Не имею полномочий что-то запрещать или, наоборот, давать зеленый свет, но раз правительство не озаботилось тем, чтобы включить ваши технологии в список по экспортному контролю, то вы, на мой взгляд, вправе заключить эту сделку. Нам бы только хотелось немного поработать с вашими специалистами, внести в передаваемые материалы пару-тройку незначительных уточнений. Чуть-чуть изменить дозировку, поправить режим – просто из любви к искусству. Разумеется так, чтобы это можно было выявить только после длительных натурных испытаний, когда на судьбу вашего брата уже ничто не сможет повлиять. С ним мы, разумеется, тоже хотим побеседовать в безопасном месте. Конечно, много лет прошло, все давно изменилось, но, знаете, генерал госбезопасности – это всегда интересно. Непонятно, с чего они вдруг решились. Возможно, это просто троянский конь. Но и троянский конь бывает полезен. Троянский все же лучше, чем никакого.
Кстати, открою вам маленький секрет, в знак признательности за ужин. У нас была информация о том, что у них проблемы с криогенными двигателями. Скорее всего, как раз из-за металла. В прошлом году страшный взрыв был на стартовой площадке, главный их ракетный маршал погиб. То, что они на вас вышли, это подтверждает.
– А то, что они с моей помощью эту проблему решат, правительство не волнует?»
– Дружище, что волнует правительство, это большой секрет. А я вам за ужин обещал только один и маленький.
Авель сказал:
– Ладно. Знаете, что самое смешное? После стольких лет я даже не помню, как он выглядит. Они мне вместо брата могут всучить кого угодно.
С некоторых пор режим содержания изменился – выдали хорошую пижаму, которую можно было каждую неделю отдавать в стирку, а на обед через день готовили мясные биточки или бефстроганов. После завтрака разрешили прогулку, и не в каменном мешке внутреннего двора, а на крыше – с высоты его роста видно было поверх ограждения далеко, до самого леса. Шнырь на этаже регулярно появлялся с газетами и книгами. И в баню теперь выводили чаще, не дважды в месяц с отрядом, а индивидуально – как попросишься, так и ведут. Он старался не злоупотреблять.
По всему выходило, что готовят на выписку. Никакой другой причины происходящих с ним изменений Яков Григорьевич не мог себе представить. Конечно, после того, как он в прежней камере выявил и забил насмерть резидента ЦРУ, его могли выдернуть на суд – замнач оперчасти грозил. Но странно было бы так долго тянуть. Да то дело и рассматривать всерьез не стали – после двух недель штрафизолятора перевели в новую камеру, к спекулянтам-валютчикам.
Если и правда выпишут, думал Яков Григорьевич, то куда он пойдет? Понятно, что первым делом в ЦК, добиваться восстановления в партии, и чтобы вернули ордена. Но жить-то куда? Дачу он так и не построил, квартиры отобрали, сначала ту, в Варсонофьевском, где они жили с Лизой, а потом и маленькую двухкомнатную, на Соколе, которую дали после его возвращения в строй и в которую он даже не успел въехать. Наверное, думал он, придется временно пожить у этой странной женщины, что называет себя сестрой, ходит к нему на свидания и шлет передачи. Но надо быть начеку, потому что такая сестра может оказаться кем угодно. Будь он сам на месте западных разведок, он бы точно подсунул таким образом источнику угрозы глубоко законспирированную агентуру.
Фургон мороженщика, припаркованный возле дома, выглядел подозрительно – особенно если учесть, что водитель говорил в ручной микрофон. Он обогнул квартал. Наблюдатели обнаружились и в других местах: четыре машины без опознавательных знаков припаркованы у тротуара, и два черно-белых авто – за углом. Довольно демонстративно. И все за счет налогоплательщиков, вот что смешно! Он снова принялся кружить. Дерьмо попало-таки в вентилятор, и лопасти разнесли его во всех направлениях.
Тихое утро разрывает вой сирен. К особняку на семьдесят седьмой западной подкатывают черные «краун-виктории» с гордо торчащими антеннами. И фургончик теленовостей. И еще три машины с корреспондентами. Хорошо стало на семьдесят седьмой этим тихим воскресным утром. Есть что послушать и на что посмотреть!
По воскресеньям они отпускают прислугу, чтобы сходила в церковь.
Он кричит:
– Не волнуйся, Джен, я сам открою!
И спускается вниз.
– Мы прибыли, чтобы официально вручить вам этот документ, мистер Голубов, предупреждение министерства юстиции о том, что передача противнику технологии или любой другой значимой информации по материалам, используемым в государственных программах «Полярис» и «Джемини» будет трактоваться как антиамериканская деятельность и пособничество в создании внешней угрозы для национальной безопасности. В случае дальнейших контактов на ваши активы, имеющие отношение к оборонным программам, будет наложен арест в качестве обеспечительной меры, а на заводе и в лабораториях будет введено внешнее управление. Вот документы, мистер Голубов. Спасибо, что согласились нас принять в столь ранний час.
Дженнифер тоже уже поднялась и была в кухне – стояла перед включенным телевизором с недопитым стаканом сока. По телевизору говорили о том, что главе корпорации «Алгонкин-стил», выполняющей заказы министерства энергетики и Пентагона, только что был вручен запретительный ордер в связи с попыткой передачи оборонных секретов русским. На экране появилось крыльцо их дома, ступеньки лестницы, спины агентов ФБР, колотящих в дверь. Кадр сменился панорамой завода, потом камера опять вернулась к крыльцу, на экране появился он сам – в пижаме, всклокоченный, небритый, сердитый, неслышно отвечающий что-то, препирающийся, берущий официального вида бумагу и захлопывающий перед носом у агентов дверь – был бы на его месте актер, нанятый сыграть закоренелого преступника, он не мог бы справиться лучше.
– Авель, – спросила Дженнифер, – что это было, дорогой? С каких пор генпрокурор решает, что относится к оборонным секретам? Как может ФБР взять под контроль документацию и счета частной компании? Разве суд не отменит такое решение как незаконное?
Из кофеварки, шипя, потекла струйка свежесваренного кофе – привычный запах семейного американского утра. В телевизоре новости прервались на рекламу: блондинка в домашнем халатике, но с макияжем, томно гладила трубу пылесоса, мурлыкая «С этой новой моделью я чувствую себя гораздо лучше!»
– Суд отменит – в результате трехлетнего разбирательства. А до тех пор мне придется вести дела со связанными руками, каждая операция, каждая поставка металла заказчику будут требовать согласия оккупационного начальства. Пойми, это делается не для охраны государственных секретов, а чтобы показать, кто в доме хозяин. И хрен бы с ними, но русские теперь откажутся от сделки, и мой брат продолжит сидеть. Они не пойдут на обмен в ситуации, когда это угрожает скандалом.
– И что ты теперь намерен делать?
– Теперь? Да теперь я тем более выполню обязательства перед русскими. Наизнанку вывернусь. Если раньше еще могли быть сомнения, то теперь они мне сами руки развязали. Министерство юстиции запрещает передавать информацию? Отлично. Я не буду передавать информацию. Я куплю завод в Финляндии и отправлю туда оборудование из Канады.
– Почему в Финляндии?
– А у них там хорошие месторождения в Ойтокумпу. Производственная база, квалифицированный персонал. Нейтральная страна, все дела. И в Канаде живут по закону, а не по хотелке братьев Кеннеди. Что касается мудаков из No Such Agency, то пусть они теперь сами обхаживают свой большой секрет. А как уж финны будут договариваться с русскими, не мое дело.
Авель сказал, чтобы таксист отвез в агентство «Аэрофлота».
– Вы знаете, где это?
– Конечно, мистер Голубов. Вы ведь мистер Голубов, верно?
– Нет, с чего вы взяли?
– Да я вас видел на процессе Хоффы, в 1957 году. Я тогда устроился приставом после армии и видел, как вы отбрили Бобби Кеннеди, нашего генпрокурора. Так что вы точно Эй Джи Голубов.
– Я польщен, – сказал Авель, – но все равно, вы ошибаетесь. Я не он. Хотя кое-кто и говорил, что мы похожи.
– Ну, не хотите признаваться, не надо. Но должен сказать, я на вашей стороне. Виноват Джимми Хоффа или не виноват, мне импонирует, когда друзей не дают в обиду. А этот Бобби Кеннеди – тот еще подонок.
– Знаете, я передумал ехать в агентство «Аэрофлота». Довезите меня до Коламбус-серкл, и я сойду. Прогуляюсь пешком.
– Так ведь дождь, мистер Голубов.
– Я не мистер Голубов.
– Да ладно, я могу и заткнуться, чего там. Довезу вас молча, мистер Голубов, раз уж вы…
– Вы уже довезли, спасибо. Остановите, я выйду.
Выпустили его из спецучреждения перед ноябрьскими, а ордер в спецателье Рита Львовна сумела получить только к концу декабря, то есть ползимы шестьдесят первого года Яков Григорьевич проходил без пальто. Не голым, конечно, что-то для него подобрали из Левушкиного, что-то из вещей покойного Матюшина, но проблема была в размере: в Матюшине был метр с кепкой, а Яков вышел из заключения таким же, как вошел – четвертого роста по ГОСТу, и худее не стал, даже поправился. С улицы не уходил подолгу, даже в крепкий мороз, очень полюбил гулять по кварталу – оно и понятно, после стольких лет без воздуха. Но мерз сильно. Приходилось его одевать в лыжные штаны и свитер поверх шерстяного белья, затем Левушкины брюки от старого коричневого костюма и ее вязаную кофту, потом Матюшинскую заячью кацавейку – она не сходилась, но сзади и с боков грела хорошо, а уже поверх всего надевалось нечто суконное, перешитое из шинели, удалось подобрать в комиссионке возле рынка.
В общем, было чего надеть, но пальто не было.
И вот наконец после долгих хождений и просьб нашелся порядочный человек, как ни странно, в военкомате – выслушал, вник, сообщил, что Яков Григорьевич, пусть и лишенный правительственных наград, проходит по учету как генерал и инвалид войны, а значит имеет право на обслуживание по линии «Военторга». Выписал бумажку и лично позвонил, чтобы приняли без задержек. Хороший человек, сам подполковник танковых войск, по имени Давид Семенович – Рита запомнила. Мастер тоже оказался еврей, кстати. Что-то ей подсказало, что лучше не упоминать, где Яков служил перед арестом, поэтому она просто поделилась, что вот, генерал, ветеран, инвалид второй группы, долго находился в местах заключения. Мастер обещал соответственно отнестись. Сказал, что и двойной ватин найдет на подкладку и сделает особый ратиновый верх – все, как для родного. И действительно, всего через неделю и еще одну примерку получилось – загляденье! Яков был просто красавчик в этом пальто, как народный артист Утесов, к тому же стройнее. Жаль только, что для весны новое пальто было тяжеловато. Он, когда из ателье вернулись, не хотел снимать, она насилу уговорила. Клятву дала, что это пальто его, что к следующей осени никуда не денется, будет готово по первому свистку.
Хотя, если разобраться, какие она могла дать гарантии?
Глупая эта женщина не понимала. Или понимала, но делала вид. Ему было необходимо новое пальто, потому что он гулял по кварталу не просто так, а выявляя вражескую активность. Вот будка айсора-чистильщика в начале бульвара – туда часто заходили и каждый раз разные, что-то оставляли, что-то забирали – удобно, никто не заподозрит, хотя практически у всех на глазах. Или другая точка, замаскированная под газетный киоск – то же самое. И касса в кинотеатре, вокруг которой постоянно кучкуются сомнительные личности. Везде, на каждом шагу попадались условные знаки – портреты крысиного короля. Самое поразительное, никто кроме него не обращал внимания! Одно это намекало на многое… Время текло медленно. Он ходил каждый день, считывая знаки, ничего не пропуская. Надо было успеть всех выявить и обезвредить до шестьдесят четвертого года, о котором говорил товарищ Сталин. Когда подадут сигнал, он будет готов.
Джон Фитцджеральд Кеннеди искренне считал, что благосостояние нации достигается за счет его судьбоносных решений. Через год после избрания он выступил посредником между рабочими и крупнейшими производителями стали, уговорив профсоюзы умерить требования по зарплате, а корпорации – отказаться от запланированного повышения цен. По мнению президента, соглашение должно было стать огромным достижением его нового курса.
Когда Роджер Блау, председатель совета директоров «U. S. Steel», спустя несколько дней вручил президенту меморандум о повышении цен, Кеннеди воспринял это как объявление войны и заявил на спешно созванной пресс-конференции в Белом доме: «Синхронные действия ведущих сталелитейных компаний являются примером незаконного и безответственного пренебрежения общественными интересами. Американским гражданам, как и мне лично, трудно согласиться с ситуацией, когда кучка корпоративных боссов, преследующих собственные интересы и заботящихся только о прибыли, забывает об ответственности перед обществом и демонстрирует абсолютное презрение к интересам ста восьмидесяти пяти миллионов американцев».
Никто не ожидал такого резкого выпада. В последний раз нечто подобное звучало в адрес коммунистической агентуры, ведущей подрывную деятельность. В один день руководители сталелитейных гигантов превратились во врагов народа. На вопрос молоденькой журналистки, имеющей русские корни, не видит ли президент аналогии с тем, как решаются вопросы в Советском Союзе, и понравится ли ему сравнение с Хрущевым и Сталиным, Кеннеди сказал: «Нет, нисколько. Но надо отдать коммунистам должное – они умеют настоять на своем. Сейчас сталелитейщики бросили вызов нам, а в нашем лице всей нации. Что ж, мы ответим».
Бобби созвал Большое жюри.
Бобби спустил с поводка двести федеральных агентов.
Бобби распорядился искать любые нарушения антитрестовского законодательства со стороны сталелитейных компаний.
Бобби велел взяться за управляющих, всех этих жирных котов в правлениях, забрать их бухгалтерские записи, провести быструю и тщательную проверку – от участия в сомнительных сделках до обоснованности представительских расходов. Допрашивать немедленно и по всей стране, так, чтобы не оставить им ни шанса сговориться и подготовиться. Чтобы все получили повестки в суд. И чтобы появление ФБР на пороге было для топ-менеджеров как раскат грома средь ясного неба.
Если ты президент и у тебя конфликт с бизнесом, очень удобно, когда брат – Генеральный прокурор.
Молоденькая журналистка позвонила отцу – сообщить, что бизнес пошел войной на Белый дом. Что он на это скажет?
– По поводу войны? – уточнил Авель. – По поводу войны ничего не скажу, это военная тайна. Но за тебя я рад. С этим президентом, раз уж ты попала в президентский пул, будет полно интересной работы.
– Ну, папа, ты можешь сказать что-нибудь по существу? Серьезно, без шуток твоих.
– Я совершенно серьезно. Запиши: пережили Ленина с Троцким, пережили Сталина, а уж братьев Кеннеди тем более переживем.
– Слушай, а можно с тобой хоть раз нормально поговорить?
– Конечно. Заезжай к нам почаще, вот и поговорим. Уж как-нибудь найдем время.
Стальные короли собрались на сходку.
Когда-то усадьба в колониальном стиле, окруженная дубовым лесом, принадлежала одному из отцов-основателей, потом то ли Фрику, то ли Карнеги, а в последнее время использовалась для конфиденциальных контактов. Авель не сомневался, что и дом, и лес, и окрестные холмы находятся под неусыпным контролем Бюро и Министерства финансов.
Вообще, мероприятие до смешного походило на конференцию мафии в Апалачине, и по дороге Авель представлял, как будет забавно, если Бобби Кеннеди спустит на них свору федеральных агентов.
Но Бобби пока предпочел наблюдать издалека.
Заочную полемику начал Роджер Блау. Рассказав то, что все знали и так, он завершил речь цитатой из Библии, сорвал сдержанные аплодисменты и предоставил слово промышленнику из Индианы:
– Да они обалдели, – просто сказал тот, – они пытаются продавить политическое решение силами прокуратуры и полицейским давлением. Через ущемление наших законных прав – как в какой-нибудь гребаной Аргентине! Мы должны ответить коллективным иском. Пусть этих засранцев вразумляет Верховный суд.
– Охуительно верно, – согласился Блау. С места, без трибуны он говорил как обычный человек. – Если сейчас не отреагируем, пропустим удар, завтра братья Кеннеди устроят здесь социализм. Это они только начали с нашей стали, а потом возьмут под контроль все другие крупные отрасли. Получат поддержку голытьбы, сидящей на пособиях, профсоюзы у них и так в кармане – вот и конец демократии! На много лет вперед победа на выборах им обеспечена.
– Слушайте, слушайте, – загудели собравшиеся. – Все верно, Роджер!
– Еще один срок Джона, потом два срока Бобби, потом подрастет следующий, как его, Тедди, – подхватил стальной король из Милуоки, сидящий справа от Авеля. – Династия, блядь, Кеннеди. Через двадцать лет вообще все забудут, на каких принципах выросла эта страна. Ползучая революция, я вам точно говорю!
Блау продолжал:
– Ну хорошо, а что мы можем сделать? Если будем выступать, Бобби нам устроит такую публичную порку – мама, не горюй! Отрасль, может, и выживет, но нас во главе компаний точно не будет. Завалит судебными повестками, разрушит репутацию. На бирже шарахаться будут от наших бумаг. Акционеры нас сместят – кому охота держать директоров, от которых не прибыль, а одни убытки? Бастер, а ты что молчишь?
– Ребята, – сказал им Авель, – вот честно, мне плевать на прибыль. У меня нет акционеров, перед которыми надо отчитываться. И меня нельзя шантажировать, потому что без моей продукции ни один ракетный двигатель Пентагон не получит. Просто я не выношу, когда на меня давят, поэтому я готов вас поддержать, если вы пойдете на принцип. Будете реально бороться, а не языком чесать. Объявите локаут, перестанете отгружать сталь по государственным контрактам. Но я подозреваю, что завтра вы отползете назад и согласитесь, чтобы цены вам назначало правительство.
– А чего ты приперся тогда? – сказал ему сосед слева. – Сидел бы на своей прибыли, умник.
– Да я вообще не понимаю, зачем вы меня позвали. По сравнению с вами я лилипут, у меня весь годовой объем – триста тысяч тонн, это же мизер.
– Не валяй дурака, Бастер. Все знают, ты крутил дела со стариком, у тебя есть возможности. Бобби обязан понять, что так не делают. Пусть президент придержит своего бультерьера. В конце концов, они ведь и сами не из издольщиков, должна у них быть какая-то классовая солидарность.
– Смешные вы, – сказал Авель. – Нет, ну точно смешные! Знаете, почему братья ненавидят капиталистов? Они насмотрелись на своего папашу. Это классовая солидарность наоборот. Послушайте, я вообще не вижу проблемы. Нам не нравится президент? Давайте поменяем его на выборах. Он Никсона обошел за счет минимума голосов, причем всего в нескольких штатах, и кто ему обеспечил преимущество? Коррумпированные профсоюзы, телесети и парни из Организации. Это все решаемо, если платить. Сейчас у него повыше поддержка, но не до такой же степени, чтобы совсем не догнать было.
Давайте скинемся, наймем рекламщиков, проплатим кампанию в прессе – грязную, но завлекательную – чтобы дошло до самого последнего подонка. И не будем пугать народ кризисом капитализма, Кеннеди это только очки прибавит. Ребята, президент сидит на наркотиках – якобы из-за болей в позвоночнике – он наркоман! Он ни одной юбки не пропускает – кто даст гарантию, что гангстеры или красные не подкладывают под него своих девок? И он так назойливо демонстрирует свое миролюбие, что дождется от Хрущева хорошего пинка под зад. Пусть медиа каждый день долбят мозги избирателям – можно ли голосовать за такого человека?
А пока – уж как-нибудь дотянем до конца этого срока.
Дженнифер нашла его в кабинете.
Мебель была сдвинута в сторону, а на ковре разложены карточки в полстраницы величиной, с фотографиями и коротким текстом. Карточки лежали рядами, штук по двадцать в ряд, а между ними ползал ее муж и менял их местами, будто пасьянс раскладывал. Он был в расстегнутой белой рубашке, брюках от смокинга и носках, ярко начищенные туфли с лежащим в одной из них синим в полоску галстуком аккуратно стояли сбоку.
– Авель, кто все эти люди? Что ты делаешь, милый? Готовишь к изданию школьный альбом?
– Я их систематизирую, – сказал он, садясь на корточки и поднимая к ней довольное раскрасневшееся лицо. – Это все потенциальные кандидаты. Те, кто может составить конкуренцию Кеннеди на предстоящих выборах. В принципе. Тут губернаторы, члены конгресса, прокуроры штатов, просто разные видные люди. Это мне шериф подготовил. Я с ним сегодня встречался в клубе, вот он мне передал.
– Авель, с каких это пор ты стал заниматься политикой? Ну что за инфантилизм, ей-богу? Политика же не детские игры! И потом, извини, ну почему ты? Тебя что, кто-нибудь уполномочил?
– Дженнифер, я жизнь прожил без того, чтобы меня кто-то уполномочивал. Чем я только ни занимался, всегда успешно. Почему бы мне не заняться политикой? Ты пойми, этот президент не должен получить офис во второй раз. Нам и первого срока хватает, а на второй он такого натворит, избави бог! И я не один так считаю, он всех достал! Просто люди никак не поймут, что, когда приперло, надо не языком молоть, а бороться. Пойти и сделать. Причем самому, если хочешь, чтоб было правильно.
– Хорошо, допустим, хотя твою сделку с Москвой сорвал не он, а его братец. Я знаю, что у вас длинная история и что нельзя избавиться от Бобби, не избавившись от Джека. И ты считаешь их опасными, хотя они, по крайней мере, знают, как вести себя за столом и одеваться со вкусом. Ты невзлюбил Кеннеди, хорошо. Но какого президента ты хочешь?
– Такого, при котором государственные служащие не будут ставить в моем доме прослушку без санкции суда. И не думай, что это персональная вендетта из-за Якова. Из тюрьмы его выпустили, а как только я выполню свои обязательства, русские их всех и из страны отпустят. Нет, это не личное дело. Просто я считаю, что мы здесь, в Америке, заслуживаем лучшего.
Авель не успел открыть кампанию против переизбрания Кеннеди на новый срок, потому что начался Карибский кризис, а когда взбесившийся толстопузый клоун с ботинком в руке угрожает твоей стране атомной бомбардировкой, не время открывать кампанию против президента.
Но завод в Финляндии он все же купил, и как только напряжение спало, отправил комплект оборудования из Монреаля. Пароход в Хельсинки должен был прийти в конце ноября.
А после Нового года вылетел в Москву по приглашению зампремьера Косыгина, курировавшего советско-финляндские связи. Обсудил с ним несколько серьезных проектов, в том числе связанных с криогенным оборудованием. Косыгин казался нормальным, в отличие от своего бесноватого начальника в нелепых штанах. Он был похож на старого мафиози, была в нем какая-то спокойная хмуроватая надежность. Авель ему, кажется, тоже понравился. Они бы могли сработаться. И Косыгин подтвердил: насчет брата и других членов семьи – никаких препятствий. Их можно в любой момент забирать.
Вот только никто из них не хотел уезжать. Никто не хотел говорить: «Я выбрал свободу». Даже Ривка, схоронившая своих и живущая при детях покойного мужа. А брат, пока ждал его приезда, окончательно сошел с ума. Вообразил, что за ним охотятся все разведки мира, и что брат Авель из Америки – это от них.
Предпочел прыгнуть с девятого этажа, чтобы не попасть ему в лапы.
Решено, она уходит из газеты, оставляет президентский пул, и с апреля начинает работать в аппарате Соренсена. Через год у нее наберется достаточно материала для книги – будет мировой бестселлер, если Джек победит на выборах. А если Джек проиграет – тем более.
Но надо сказать отцу, думает она. Отец вернулся сам не свой из России.
Дженнифер предупредила по телефону, отец винит во всем Бобби и Джека – из-за этого своего сумасшедшего московского брата, которого надо было забрать еще в прошлом году. Если он затеет войну, как ему свойственно, все полетит к чертям. Решено, она с ним поговорит. Заедет по дороге из Вашингтона.
Когда дочка приехала, он взбивал на кухне белки. В синем фартуке с розочками.
– Папа, что ты делаешь?
– Белки взбиваю. Будет суфле со сморчками, как у дяди Макса в «Барбареско».
– Ты сам это делаешь? А Дженнифер?
– Кулинария – мужское дело. Если говорить о высоком искусстве.
– Золотце, – крикнула Дженнифер из столовой, – для чего я, по-твоему, выходила замуж? В нашей семье женщина в последней раз стояла у плиты при Плантагенетах.
– Почтеннейшая публика! Перед вами образец пресловутого британского юмора!
– Нет, ну правда, папа? У вас Олимпия получает больше, чем я в президентском пуле. Ей что, нельзя поручить?
– Олимпия получает много, потому что знает, когда браться за дело, а когда нет.
– Но, если даже так, папа, почему вручную? У вас вся кухня забита разными электрическими штуками, а ты взбиваешь этим венчиком, как из туалета.
– Это не венчик, а метелка. Вы, молодежь, ничего не понимаете ни в венчиках, ни в суфле. Макс учит, что качество взбитым белкам придает не просто механическое движение, а живое колебание руки. Элси, это как в политике – я взбиваю не ради результата, далось оно мне, это суфле! – я взбиваю ради процесса.
– Как в политике.
– Да, как в политике. Я буду взбивать, даже если все остальные предпочитают зажмуриться и ждать, когда все само рассосется.
– Это о чем? Я что-то важное пропустила?
Все это время он продолжает крутить своей метелкой. Но тут останавливается.
– Дженнифер меня готова продать на органы, чтобы семье была хоть какая-то польза.
– Ха-ха, – говорит Дженнифер. – Вот это не британский юмор, золотце, это образец того, как шутят магнаты, влезающие на старости лет в политику.
– Ну вы даете, вообще! И вы молчали? Но это же сенсация, ребята! Папа, не обижайся, но очевидно, что у тебя диссоциальное расстройство личности. Если тебя показать врачам, это продвинет их понимание того, как работает человеческий мозг.
– Вот! Хватило пяти минут, чтобы мы продвинулись от тонкого британского юмора до заключения специалиста. Элси, бросай ты этот президентский пул и вспомни о своем дипломе психолога.
– Обязательно, папа. Кстати, я и так собираюсь бросить. Буду работать в администрации у Соренсена, заниматься анализом иностранной прессы. Надеюсь сопровождать президента в его европейских турне. Вот, специально заехала вам рассказать.
– Как мило, – говорит отец. – Как мило, ты слышала, Дженнифер? Ладно. Раз вы не дали мне сделать это чертово суфле, давайте позовем Олимпию и попросим ее пожарить стейки. Я знаю, у нее есть хороший кусок вырезки в кладовке. Как насчет шатобриана со сливочным соусом?
Пока Олимпия готовит ужин, они устраиваются в гостиной. Горит, потрескивая, бревно в камине – для уюта, не для тепла. Уже весна, совсем не холодно, скоро магнолия расцветет. Вся семья в сборе. Авель делает всем по коктейлю. Американская мечта – сухой мартини, бурбон со льдом, апельсиновый сок и немного лайма. Они все довольно давно не виделись, можно поговорить о тысяче разных вещей, но Элси не так легко сбить со следа.
– Непонятно, – говорит она, – с чего это вдруг ты полез в политику?
Это Дженнифер начала, и пожалуйста – прощай, тихий вечер. Авель чувствует, лучше сказать. И говорит:
– Ну надо же кому-то защитить страну от твоего шефа.
– Соренсена?
– Да при чем тут Соренсен? Твоего будущего работодателя, главного шефа. Того, кто ради своих амбиций узурпирует власть и навязывает этой стране диктатуру пролетариата.
– Твой отец собрался в крестовый поход, – говорит Дженифер. – Создает медиахолдинг, скупает телеканалы и радиостанции в ключевых штатах. Все ради того, чтобы остановить Кеннеди. Авель, дорогой, это ничего, что я с твоей дочерью поделилась?
Вместо ответа он декламирует наизусть:
– «В один прекрасный день пришло уведомление, что на всю его собственность наложен арест в связи с обвинительным заключением, вынесенным по делу о неуплате налога трехлетней давности. Официальное уведомление, оформленное в строгом соответствии с законом. За исключением того факта, что никаких недоимок никогда не существовало, а судебное разбирательство и вовсе не имело места». Эйн Рэнд, для тех, кто не понял: «Атлант расправил плечи». Хочешь знать, что будет, если Кеннеди добьются успеха? Вот что-то в этом роде. Ну и как я, по-твоему, могу к этому относиться?
Дочь говорит:
– Это фашистская книга, папа. Ничего общего с тем, к чему стремится президент. Вот из-за того, что ты такое бессистемно читаешь, у тебя и путаница в голове. Лучше бы ты Бертрана Рассела почитал. Джек и Бобби – как Бэтмен и Робин для взрослых. Я даже не знаю, с кем их в истории сравнить… ну, может, с Петром и Павлом только. Это люди, чье призвание из хаоса, грязи и неотесанных камней построить Град сияющий на холме, Изумрудный город!
Отец говорит:
– Довольно двусмысленное сравнение, не находишь?
– Вот этот твой скептицизм, папа. Это тебя вирус стяжательства испортил, которым ты заразился в силу жизненных обстоятельств. Заразился, и никак не вылечишься!
Ну, в общем, тот еще получился семейный вечерок!
Потом они едят шатобриан, действительно исключительный, и пьют какое-то особое вино, Элси пытается свести разговор на то, что произошло в Москве, но Дженнифер делает ей знак глазами, и она умолкает. По телевизору фоном бубнят говорящие головы, толкуют о недавнем ракетном кризисе, ведущий включает врезку – президент принимает меры против подрывной деятельности кубинских эмигрантов; содержание папской энциклики создает надежный фундамент для диалога Кеннеди и Хрущева; мы обязаны прекратить ядерные испытания в атмосфере и за ее пределами, включая космос.
Авель, забывшись, говорит вслух:
– Ну вот опять! Я уделаю эту сволочь.
Дженнифер слышит.
Его дочь слышит.
Они вместе с ним за обеденным столом и все слышат.
Очень некстати вышло.
Он надеется, что она забыла, но на следующий день, когда они вдвоем, она спрашивает:
– Папа, ты меня любишь?
– Конечно люблю! Больше всего на свете. А как иначе?
– Нет, папа, ты не понял. Я не так спрашиваю, что вот любишь – не любишь, или как обычно говорят: люблю тебя, и я тебя! – а вот любишь ли ты меня больше, чем то, что уже для себя решил? Можешь ли ради любви ко мне отказаться от того, что задумал? Потому что для меня это важно узнать, папа!
Он смотрит на нее. Она похожа на мать. Ему так повезло, что она у него есть. Он говорит:
– Я люблю тебя больше всего на свете, Веснушка. Гораздо больше, чем себя, больше своей жизни, и памяти, и планов, и вообще всего. Я тебя так люблю, что трудно себе представить. Чего ты хочешь? Давай, выкладывай.
– Папа, не трогай Джека Кеннеди! Я знаю, у тебя есть причина и ты можешь, если захочешь, и поэтому я тебя специально прошу – не надо тебе его трогать! Да, он легкомысленный, ветреный, амбициозный, закомплексованный нарцисс, я все про него знаю, знаю, какой он упертый, опутанный кучей предрассудков и обязательств, которые сам для себя и выдумал, но так уж получилось, что я его люблю, он мой любимый человек, и все, что я хочу, это побыть с ним рядом, пока возможно.
Разве это плохо – желать добра тому, кого любишь?
Девочка уехала, и он не знает, что делать.
Он только начал разгоняться, а тут она. И приходится останавливать на ходу. Но раз он обещал, придется уж держать слово. С ее матерью у него было то же самое.
Тут звонит Мойра, Мотина жена. Говорит, Моте сделали операцию, он уже дома. Пока был в палате интенсивной терапии, посещать его было нельзя, но теперь можно. Очень просит приехать. Мойра заплакала, но быстро справилась и повторила: «Приезжай, пожалуйста, он ждет». Авель спросил, какой прогноз. Две недели, три. Доктор сказал, вряд ли больше, но может затянуться, иногда затягивается. Авель спросил: есть ли боли?
– Господи, Авель, – сказала она, – да все у нас есть, весь букет, даже и не спрашивай. Ему дают морфий все время, он сказал, если ты приедешь, то чтобы перестали, хочет встретить тебя с ясной головой. Так ты, если соберешься, позвони, скажи точное время, чтобы ему зря без морфия тебя не ждать.
Как поленом по голове!
Авель сказал: «Ладно, завтра же и приеду». – «Лучше тогда с утра, часам к десяти, – сказала она. – Если тебе удобно». К десяти было как раз неудобно, но он сказал: «Хорошо, к десяти. Что-нибудь привезти?» – «Нет, ничего не надо, только повидаться. Он тебя будет ждать, приезжай». Авель сказал: «Конечно приеду».
Они редко виделись последнее время, потому что Мотя действовал ему на нервы. Теперь стало ясно, что, когда Моти не станет, это будет болеть. Даже несмотря на другие боли.
У Моти пахло больницей, из музыкальной комнаты вынесли лишнюю мебель, вместо рояля поставили крашеную больничной краской кровать с приборной панелью у изголовья, рядом стойку для капельниц и кислородный аппарат. Кровать развернули так, чтобы Мотя мог смотреть в свой ухоженный цветущий садик с фонтанчиком и птичьей кормушкой.
Авель подошел.
– Аллилуйя! – сказал Мотя дребезжащим голосом. – Услышал Господь моление мое; я изнемог, и Он помог мне! Раз ты пришел, Авель, значит дело плохо. Только скажи, отчего я радуюсь?
Авель его давно не видел, и теперь ему стало не по себе – Мотя потерял сотню фунтов, не меньше. Голова была совершенно лысой, из носа и из руки торчали трубки, но Мотя так обрадовался, так счастливо улыбался, что думать о плохом не хотелось.
Мойра принесла им чаю, проверила дыхательный аппарат и сказала, что будет рядом, зови, если что-то понадобится.
– Видишь, Авель, что у меня? – Мотя показал ему ветхую записную книжку. – Папины рецепты. Послушай, как хорошо:
«Цветки крывавника собрать, заполнить более половины куба, залить водой до всплытия первых лепестков. Перегонять обычным способом. В лейку, через которую стекает продукт, положить чистой ваты. На ней осядет голубое растительное масло. Жидкость эту нужно вытиснуть в спирт, вымачивая даже и вату, пока не выделится весь экстракт. Это придаст водке прекрасный голубой цвет, а также запах приятный и полезный, особенно для тех, кто страдает геморроем». Прекрасно, правда? Почему мы тут так не делаем? Ты знаешь, как по-английски крывавник?
– Я и по-русски-то не знаю, – сказал Авель.
– И я не знаю, – сказал Мотя. – Обидно, да? Все времени не хватает, а потом хватишься, и поздно уже. Ты сам-то как, Авель?
Авель сказал:
– Да что у меня может быть? Все то же самое.
Мотя не отставал и пришлось рассказывать, что все хорошо, и в бизнесе, и в личной жизни, что все передают ему привет и желают поправиться.
– Ну, – сказал Мотя, – это они зря, где уж тут поправиться.
– Но пожелать-то можно?
– Пожелать можно, да. Странно, – добавил Мотя, – я ведь даже не курил. Было бы, наверно, правильней, чтобы от желудка, потому что я всегда был толстый и любил покушать. Но часто Бог смеется над нами. Или не смеется, а скорее, подшучивает.
Знаешь, – сказал Мотя, – мне так хотелось тебя еще раз повидать. Ты ведь мне примерно, как сын, Авель, хотя по возрасту и не получается. Я бы сказал, как младший брат, но, во-первых, какой ты младший, когда всем командуешь, а во-вторых, ты же помнишь этих шлеймазл, моих братьев, любителей Карла Маркса.
Авель хотел сказать, что Мотя путает, может, от возраста, а может, от болезни – не было у него никогда таких шлеймазл братьев, это у Авеля был такой брат, а у Моти были как раз сыновья комсомольцы. Но не стал, зачем поправлять, огорчать? Мотя и так уже одной ногой там, какая разница.
Он украдкой взглянул на часы.
– Я тебя еще для чего позвал, – сказал Мотя, – кроме как повидаться. Две вещи. Во-первых, сказать, как я тебе благодарен за целую дополнительную жизнь – здесь в Америке, в стране Нод. Ты только посмотри, кем я стал через тебя – миллионер, уважаемый человек, староста синагоги. Весь Манхассек соберется на мои похороны. По всему Лонг-Айленду мои аптеки, папа бы порадовался. Жена моя и дети никогда не будут нуждаться. Никто к ним не придет отобрать нажитое, как в Могилеве. И умрут они в свой срок по усмотрению Бога, а не потому, что какой-то комиссар или группенфюрер так решил. И тут мы переходим ко второй вещи, Авель. Мне было бы приятно умереть, зная, что ты вернешься к Богу. Не в том смысле, что наденешь тфилин и талес, я понимаю, это невозможно, но что хотя бы перестанешь бросать Ему вызов, подменяя во всех земных делах. Гордыня ведь – смертный грех, Авель, а ты такой хороший человек. Не порть себе запись в Книге судеб.
Возвращаясь в Нью-Йорк, Авель спрашивал себя, почему не горюет – наверно потому, что Мотя был все же очень старый человек. Какая у них разница в возрасте, лет пятнадцать? Он точнее не мог сказать. В Могилеве, когда им с Яшкой было по четырнадцать, Мотя был уже отцом большого семейства. Лет двадцать восемь, двадцать семь? Он, в общем, действительно, получил в подарок целую новую жизнь. А вот то, что говорил о гордыне, это не от большого ума. При чем тут гордыня? Просто Авель никому не хотел подставляться.
Думая о Моте, он проехал удобную развязку. Надо было попасть на хайвей – где-то дальше или вернувшись обратно. Он решил ехать вперед и скоро запутался. Дорога здесь подходила вплотную к железнодорожной насыпи, петлей огибающей угрюмую промзону с горами шлака, бараками, трубами, дымами, с ползущими по рельсам сцепками вагонеток. Там, где должны были висеть очки доктора Эклберга, торчал щит с Красным крестом и Звездой Давида – «Аптеки Глазмана – мы вас обязательно вылечим!».
Ну и у кого гордыня?
Джек берет ее за руку, и они бегут по коридорам, они держатся за руки, он увлекает ее в комнату, голубую гостиную Джеки, прижимает к себе, она его целует, развязывает галстук, они начинают раздеваться, они разделись, и вдруг звонит телефон. «А, чтоб тебя! – говорит Джек и снимает трубку – он президент, он обязан ответить, – Да, – говорит Джек, – слушаю, да, говорите, – и показывает рукой – продолжай, продолжай!» Она трогает его за твердеющий член, поднявшийся, твердый, недостаточно твердый, наклоняется, щекочет, опускается на колени, находит головку губами.
– О-о-ох, – говорит Джек и водит ладонью, ерошит ей прическу, сжимает затылок, задает темп, – это Вьетнам, – говорит Джек, – это я не вам, – говорит Джек, – продолжайте, пожалуйста. Да, спасибо, хороший доклад, держите меня в курсе.
Он такой забавный!
Бобби никогда не приглашал ее к себе, а тут вызвал – срочно, через секретаря – она решила, разговор пойдет о выступлении Джека в Атланте – либеральная пресса в последнее время тенденциозно освещает шаги администрации в Индокитае. Но когда она вошла в кабинет, оказалось, что брат там один, не было ни Пьера Сэлинджера, ни Барни Левенталя[201]; кто она вообще такая, чтобы с ней обсуждать вопрос?
Но Бобби заговорил о другом.
– Элси, я к вам всегда испытывал самые теплые чувства. Вот поверьте. Но сейчас говорю не как ваш близкий знакомый, а как Генеральный прокурор. У нас отчаянная ситуация. В прессу могут попасть записи ваших встреч с президентом, где вы оба ведете себя очень раскованно, и может оказаться, что кто-то желает установить связь между крайне сомнительным прошлым вашего отца и нынешней администрацией. У нас много врагов, вы догадываетесь, в самых разных кругах; перед выборами они обязательно объединятся. Поэтому, у меня к вам огромная просьба. Я прошу, чтобы вы исчезли с президентского горизонта, по крайней мере на некоторое время. И, знаете, уже пошли разговоры насчет вашего ребенка. Сейчас, когда президент и Джеки потеряли своего мальчика… ну, это ужасно некстати. Вы ведь не католичка? Было бы хорошо, если бы вы переехали куда-то, где можно в комфортной обстановке как-то решить вопрос, в Мексику или даже в Европу – мы все оплатим, разумеется, все ваши возможные издержки. Главное, чтобы здесь вы перестали появляться рядом.
– Боже мой, Бобби! Простите великодушно, я, конечно, не такая богатая наследница, как вы, но у меня хватит на что прожить самой и прокормить ребенка. Так что денег мне от вас уж точно не надо! И, кстати, что имеется в виду под крайне сомнительным прошлым моего отца?
– Ну он же убивал людей, Элси. Он вовсю занимался рэкетом и убил кучу людей. Больше того, он их и сейчас убивает.
У нас есть показания Валачи. Он утверждает, что гангстеры Лучано, Лански и ваш отец организовали убийство федерального свидетеля, причем именно ваш отец был фактическим исполнителем. Мы также располагаем свидетельством, что в конце войны он приказал уничтожить более двадцати германских военнопленных. Тогда командование решило не раздувать эту историю, чтобы не потворствовать пропаганде русских. А сейчас ваш отец создал инфраструктуру для кампании против переизбрания и готов залить страну потоками клеветы и грязных инсинуаций. Неужели вы думаете, что мы позволим дочери такого человека – военного преступника, гангстера и убийцы – быть рядом с президентом, собирая на него компрометирующий материал.
Если вы подадите сейчас в отставку, обещаю, что…
– Даже и не надейтесь, Бобби! И потом, почему вы позволяете себе так со мной разговаривать? С каких это пор в обязанности генпрокурора входит регулировать сексуальное поведение американских граждан? Вы представьте себе, что кто-то разговаривает в подобном тоне с вашей женой.
– Моя жена не спит с президентом Соединенных Штатов!
– Да? С чего это вы взяли, что не спит? Я неплохо отношусь к президенту, но вот что у него не отнимешь, так это то, что он готов трахнуть любое существо женского пола, оказавшееся по соседству.
– Папа?
– Что, милая?
– Папа, знаешь, я решила, что ты это должен первым узнать.
– Что узнать, Веснушка?
– Что у нас будет ребеночек.
– Какой ребеночек, что ты несешь? И что это значит, у нас?
– Ну, у нас – это значит у нас, папа. Ты только не сердись. У нас с тобой, но от Джека, президента Кеннеди. Я ему ничего не буду говорить, по крайней мере сейчас, пока он в офисе, тем более что он только что потерял мальчика, ребенка Джеки. И потом перевыборы, он так этим всем увлечен. Не думаю, что ему нужны еще и от меня проблемы. Но разве мы сами не справимся, папа?
Просто мы с ним полюбили друг друга, и я решила, что иметь ребенка от того, кого любишь и кем восхищаешься, это хорошая идея. Разве нет?
Он говорит:
– Господи, Веснушка! Господи…
Ей передали приказ об увольнении. Соренсен сообщил, глядя в сторону, что это распоряжение Джека. Сгорая от стыда, она потребовала личной встречи. Через несколько часов ее вызвали в приемную, где личный секретарь президента, Эвелин Линкольн, вручила ей конверт с президентской эмблемой. Она его тут же вскрыла – там были три сотенные бумажки и записка на страничке, вырванной из блокнота: «Купи себе что-нибудь сногсшибательное. Желаю успехов, Джек».
Авель был в Москве, когда это случилось. Сначала в Ойтокумпу, на своем заводе, а потом в Москве. Он прилетел, как только Дженнифер его разыскала, пробившись через заслон секретарей.
Господи, как такое вообще возможно!
И за что?!
Веснушка такая маленькая в этой их больничной голубой пижаме, такая хрупкая. Лежит в окружении трубок и проводов. Дышит за нее специальный прибор, похожий на корабельную помпу, качает кислород прямо в легкие, если прислушаться, слышно, как он дышит – ф-ф-ф… и-и-и… ф-ф-ф… и-и-и… Там где рана, где пуля вошла, голова забинтована, густые пшеничные волосы сострижены под ноль. Похоже на его собственный шрам – вверх и наискось от брови. Врач, объясняя, размещает рентгеновские снимки на специальном столике с подсветкой, показывает кончиком карандаша, как и что. Как там все устроено у нее в голове. Он видит череп своей девочки – светлое на черном – будто нарисовано дыханьем на холодном стекле. Ее череп и что-то вроде облака внутри, и косой след, и белесое пятнышко – сама пуля. Калибр 0,25, совсем маленькая.
Она теперь в госпитале «Маунт Синай» – его девочка. У нее кома, пуля в голове. Врачи говорят, можно попробовать извлечь, но шансов мало. Шансов – процентов десять, не больше. И, возможно, после успешной операции она тоже не поправится, будет, как овощ, до конца своих дней. Врачи говорят, пусть уж лучше так, как сейчас. Давайте немного подождем и посмотрим. Никто не знает, что происходит, понимает ли она, что наделала, думает ли в своей коме о чем-то. Все, что положено, ей делают – физиотерапию, процедуры, вот это все. Бывает, люди из такой комы выходят сами и потом живут, но никто не знает, когда и как. Это мозг, говорят врачи глубокомысленно. Мы еще так мало об этом знаем. Это мозг. Ну да, мозг, он видел на снимках.
И, понятно, что ребеночка от президента у нее теперь тоже не будет.
Авель смотрел, как паучок ползет по краю оконной рамы, карабкается, срывается, опять ползет и падает вниз, планируя на тянущейся из брюшка клейкой невидимой нитке. Он вздрогнул и чуть не закричал, когда к нему неслышно подошла сестра и сказала на ухо:
– Мистер Голубов? Тысяча извинений, сэр. Там внизу вас спрашивает некий Хайрам Мунк, говорит, по совершенно неотложному делу. Сюда я его провести не могу. Вы не могли бы спуститься?
Дженнифер только поморщилась, подняла брови и кивнула, когда он сказал, что должен отлучиться. Всего на пару минут. Он заметил, что она не успела накраситься.
Он спустился на первый этаж, в вестибюль. Хайрам ждал, держа в губах незажженную сигарету – в госпитале было строго, курить разрешали только в специальных местах. «Я страшно сожалею, – сказал Хайрам. – Господи, как я сожалею! Как она?» – «Еще в операционной, – сказал Авель. – Вот, сидим, ждем». – «Босс, извини, я не стал бы надоедать», – сказал Хайрам.
Они вышли на крыльцо. Хайрам достал пачку, протянул Авелю, себе взял новую сигарету.
– Мне только что доложили, босс, кто-то вломился в ее квартиру в Вашингтоне. Похоже на ограбление.
Авель глубоко затягивается, долго не выдыхает, потом выпускает дым.
И говорит ему:
– Хайрам, какого черта, у тебя два инфаркта было, а ты куришь, как паровоз.
Голос у него тусклый, нехороший голос.
– Знаешь, нужно слетать в Вашингтон, посмотреть там – нужно понять, кто и зачем это сделал. Возьми мой самолет. Я бы и сам, но должен пока оставаться здесь, на случай если она очнется. Сможешь? И вот что, я тебе дам наводку, чтобы не гадать. Если это обычное ограбление, пропасть должны ценные вещи. А если необычное, то бумаги, записи, картотека. Она собирала материал для книги – о работе администрации. Понимаешь?
Хайрам позвонил на следующий день. Спросил – ну как она? «Еще не приходила в себя, но врачи проверили реакции, сказали, вроде бы есть надежда. Сказали, это неплохо, что она в коме – организму так легче справиться. Ну а у тебя? Что там в квартире?» – «Все, как ты сказал – ни единой бумажки. Драгоценности тоже исчезли, но ясно теперь, для отвода глаз. Я всех зарядил, чтобы вычислить, кто это сделал. Вернее, кто этого не делал – это и будет ответ».
Авель сказал:
– Да в общем и так понятно.
Спасибо, возвращайся, Хайрам. И береги себя.
Когда он вернулся, босс чистил винтовку.
– Это то, что я думаю?
– Я не знаю, о чем ты думаешь, Хайрам.
– Да нет, босс, знаешь. Я же знаю, что ты знаешь. Послушай, тебе не нужно это делать самому. Просто кивни, и я все устрою. Подберу исполнителя, сделаю аккуратно. Поверь, и двух месяцев не пройдет, как он отправится на Арлингтонское кладбище!
Босс сказал:
– Ну что ты несешь? Мне не нужно, чтобы кто-то сделал так, чтобы он оказался на кладбище. Мне нужно самому, своими руками, поймать лицо в прицел, увидеть, как попала пуля. Тогда я смогу почувствовать. Бывает, кто-то может сделать за тебя. Ты платишь, приказываешь или просишь кого-то, и этот кто-то для тебя делает. Но это не такой случай, Хайрам. Смысла нет, если не самому. Это семейное дело, понимаешь?
Я хочу видеть, как от моего выстрела у него мозги брызнут.
Говоря это, он продолжает чистить винтовку. Винтовка полностью разобрана, на газете все разложено до последней детальки, все винтики и пружинки, он их берет по одной, чистит палочкой с ватным тампоном, смазывает маслом, насухо протирает тряпочкой, укладывает на место, другую берет, окунает в ванночку с растворителем, чистит. Блядь, как автомат! Смотрит тебе в лицо, а руками делает. И говорит, что хочет увидеть, как у президента США брызнут после выстрела мозги.
– Ладно, – говорит Хайрам. – Ладно, раз ты настаиваешь. Но я должен помочь. Пусть это семейное дело, но и мне твоя девочка не чужая. Я у тебя в доме был, когда она родилась. Она с моими детьми играла. Если ты настаиваешь, что должен сделать сам, разреши мне по крайней мере помочь. Одному в таком деле не справиться. И лучше пусть это буду я, чем кто-то другой.
За разговором Бастер винтовку закончил чистить, собрал. И теперь она лежит на чехле из промасленной овчины – готовая. Красивая штука. Страшная. Пятидесятый калибр.
И Бастер говорит:
– Хайрам, но ведь ты уже старый. Ты меня старше на сколько? На целых шесть лет. У тебя два инфаркта было. Ну куда тебе лезть в это дело. Слушай, я должен ехать опять в больницу, на смену Дженнифер, а ты, пожалуйста, поезжай к себе, берись за телефон и разыщи Левьена – я хочу, чтобы он завтра же был здесь вместе со своей вертушкой.
Хайрам все это слушает, кивает. Он старый, но голова у него еще варит. Значит, будет вертушка и пятидесятый калибр, как на крупную дичь в Африке. Раз Бастер не звонит из своего дома, значит он уже все решил. Хайрам этого упертого дурака сорок лет знает. Знает, если решил, то сделает – без вариантов. Мне отомщение и аз воздам, такого типа. Если Бастер решил, что Кеннеди должен умереть, то Кеннеди уже мертв. Поэтому Хайрам говорит:
– Все равно я должен помочь. Не лишай меня такой возможности, Бастер.
Ладно, допустим, насчет отмщения он прав, но он желает непременно лично воздать, вот что нехорошо. Потому что убийцу президента искать будут все, даже те, кто его ненавидел при жизни, и так, как никогда никого не искали. А Бастер же такой – он просто выйдет и скажет, как Господь Бог: «Это я».
И его посадят на электрический стул, а всех, кто был рядом, предадут анафеме. Этого никак нельзя допустить. Потому что Бастер – как волшебник из сказки, он все, на что глянет, превращает в золото. И всех, кто вокруг него, сделал богатыми и респектабельными. Вот такой он человек. Если его поджарят на стуле, этому всему конец.
Единственный способ помешать ему совершить самоубийство, это связаться с нужными людьми. Потому что братья Кеннеди успели многим нагадить: стальным королям, большому бизнесу, военным, ЦРУ, оборонщикам, мафии, кубинцам. Таких, кому эта парочка костью в горле, более чем достаточно. Люди с мотивом и возможностями, решительные люди. Им надо только помочь. Сделать так, чтобы босса опередили на полшага, и все. Цель будет достигнута, Кеннеди мертв, а в гроб даже Бастер стрелять не станет.
И Хайрам связывается с нужными людьми.
Два ключевых момента – где и как.
В рамках избирательной кампании президент посетит несколько проблемных городов: Чикаго, Майами, Тампу, возможно, Даллас – список уточняется. Авель назначает встречу дочкиной подружке из администрации, летом они вместе приезжали кататься на яхте. Девушка передает ему картонную коробку с личными вещами, потом он ведет ее выпить чашечку кофе с канолли. «Как она, мистер Голубов, как там наша дорогая Элси? В офисе все в шоке, такое несчастье! Мистер Соренсен не устает повторять, как ее не хватает». Авель говорит, ничего нового – так и есть. «Хотела бы ее навестить, когда будет возможно. Конечно, как только разрешат врачи». Он обещает держать ее в курсе, звонить. И интересуется насчет расписания – куда собирается президент и в какие сроки.
Где и как – это не только город и день. Нужно рассчитать, найти оптимальную точку для выхода на цель, подготовить место, наметить пути отхода. Очень трудно все правильно организовать, когда городов несколько и о конкретном маршруте становится известно лишь за пару дней до визита. Но все упрощается, если задействовать вертолет.
Жак Левьен прилетел сразу же.
У него новая модель Хьюза – маленький легкий вертолетик, который может сесть где угодно, хоть на палубу катера, хоть в кузов грузовика. Его можно спрятать в любом дворе, за обычным городским забором. Говард Хьюз[202] страшно трясся над этой своей разработкой. В последнее время он совсем сбрендил, даже странно, что вертолет у него получился такой классный. Бастера он подозревает в том, что тот ворует его секреты для передачи конкурентам – Беллу и Сикорскому. Но Бастер поставляет детали для «Хьюз-геликоптерс», металл для «Хьюз-инструментс», в рамках заводской кооперации не составило труда получить опытный вертолет, еще не пошедший в серию. Жак Левьен уже начал выполнять на нем испытательные полеты.
Авель объяснил, что рассчитывает на его помощь. «Жак, мне понадобится твоя помощь в одном деле», – так и сказал.
– Можете на меня рассчитывать, полковник.
– Ты не спросил, что за помощь.
– А мне без разницы. Я в любом случае ваш, что бы вы ни затеяли.
– Жак, я собрался убить президента. Застрелить с вертолета. Мне нужен пилот.
– Бьен! Я и есть ваш пилот, полковник. Машину найдем во Франции или переправим отсюда?
– Нет, ты не понял, причем тут Франция? Я собираюсь убить здешнего президента.
– Кеннеди? Но Кеннеди-то за что?
– Да есть за что. Для тебя это имеет значение?
– Нет, полковник. Извините, просто я сперва подумал, что вы про нашего, про старого генерала. Ну, разумеется, Кеннеди. Что надо делать и когда начинать?
2 ноября, Чикаго, президент должен присутствовать на футбольном матче. Но в последний момент визит отменили. Объявили, что из-за кризиса во Вьетнаме, на самом деле потому, что полиция случайно задержала стрелков и предупредила Секретную службу. Потому что люди, на которых рассчитывал Хайрам Мунк, поручили операцию рукожопым соплежуям, неспособным сделать нормально, даже когда им начертят схему и сольют информацию.
Слава богу, хоть девочка пришла в себя. Ей предстоял еще долгий период реабилитации, но она, по крайней мере, была жива и вышла из комы. Слава богу.
14 ноября, новый мост через Делавэр – мероприятие федерального значения, президент обязательно будет. Очень удобно – подлетел, сделал и улетел в сторону океана, в болотах вокруг Атлантик-сити никто вертолет не найдет. Но босс сказал, не надо Делавэр. Там на церемонии будут какие-то близкие ему люди, он не хочет, чтобы кто-то из них пострадал. Босс сказал, через три дня во Флориде, и они перелетели во Флориду.
Девочка поправлялась – медленно, тяжело, но Дженнифер говорила, ей с каждым днем становилось лучше. Она даже начала понемногу ходить. Дженнифер даже забрала ее домой из госпиталя. Там, в Палм-Бич, у нее была отдельная комната с террасой, и, если ей не хотелось никого видеть, она могла сидеть хоть весь день, глядя, как волны одна за одной облизывают берег. Девочка всегда любила море.
18 ноября президент должен посетить Майами – их город, знакомый до последнего двора. Выстрелить, утопить вертолет, и на катере уйти в сторону Кубы. Никаких вопросов, все спишут на Кастро. Но в Майами проезд кортежа отменили, они не успели сориентироваться. Оставалась Тампа. Босс сказал, ладно, и Тампа годится – президент выступит на военной базе, в торговой палате штата и перед профсоюзом рабочих сталелитейной промышленности – целых три места, чтобы прицелиться. Но то ли невезение, то ли рок какой – в Тампе тоже не удалось. Левьен напоролся на знакомых из полиции штата, те видели, как он выбирает место и сажает там вертолет. Никаких подозрений, они даже потрепались на тему применения техники для полицейской работы. Но босс сказал – нет, железное правило: засветил засаду – не стреляй, жди другого случая. И дело не в том, что потом информация дойдет до следователей и тем будет просто связать концы – это ладно, черт с ним. Дело в том, что копы могут проболтаться кому-то из Секретной службы, а вертолету нельзя долго висеть в воздухе – какой-нибудь дебил заподозрит неладное и пальнет. Попасть в низколетящий вертолет плевое дело. Собьют при выходе на цель, даже винтовку поднять не успеешь.
Только воздух испортишь, а дела не сделаешь.
Но вот как это Флориду проспали рукожопые соплежуи – действительно вопрос. Впрочем, Хайрам уже не спрашивает. Он просто звонит, называет пароль, дожидается отзыва и передает анониму на том конце подробности президентского визита – Форт-Уэрт и Даллас.
Босс сказал, ничего, в Далласе должно получиться, Бог троицу любит.
И вот он стоит в кузове пикапа на стоянке у Дили-Плаза и ждет, когда появится кортеж. А вертолет ждет его сигнала на пустыре у Черепашьего ручья, блокируя оба проезда к Торговому центру, куда на встречу с президентом соберутся далласцы – десять секунд на то, чтобы подняться, сделать прицельный выстрел и уйти за горизонт.
Хайрам дал парнишке пятерку – тот заранее припарковал пикап в самом удобном месте. За двадцать минут до расчетного срока Хайрам залезает в кузов. Ему отлично видно – вот три улицы, по любой из которых может двигаться кортеж, вот они сходятся в одну, проходя под железнодорожной эстакадой. Сразу за эстакадой – поворот к Торговому центру. Неизвестно, какой маршрут выберет Секретная служба, но это неважно – расстояние отмерено до ярда. Двигаясь с крейсерской скоростью, лимузин доедет за двадцать минут, а если ускорится до ста миль в час, то за пять с половиной. Достаточно, чтобы вертолет поднялся навстречу.
Хайрам ждет. Вдоль дороги толпятся зеваки: мужчины в широкополых шляпах, женщины с прическами, в легких косыночках и шляпках, дети с мороженым и сахарной ватой, энтузиасты с флажками. Это Техас. Кеннеди здесь не любят, но собраться поглазеть готовы, как на ярмарку. Хайраму толпа не мешает, из кузова ему хорошо видно. Сначала мотоциклисты, машина Секретной службы, потом лимузин – тогда он и даст команду. Он в синей капроновой куртке с надписью «Пресса», в руках портативная камера, дающая увеличение в четыре раза, на голове шлем с наушниками и микрофоном. На него косятся, но не очень, все внимание на дорогу.
Вот появляется головная машина и перед зданием книгохранилища сворачивает на Элм-стрит. За ней другие. В президентском открытом дредноуте заметно розовое пятно – первая леди в своем фирменном костюмчике. На часах 12:29. Толпа начинает размахивать флажками. Хайрам говорит в микрофон: «Раз-два-три, раз-два-три, Альфа, Альфа, идем по плану». В наушнике щелчок. Потом голос босса: «Три-два-один. Вас понял, все по плану». Хайрам подносит камеру к глазам – с увеличением видно еще лучше. Не то, чтобы это было существенно, но репортер с камерой должен смотреть через камеру, это понятно. Весь кортеж на виду – машины, мотоциклисты. Хайрам думает: «Занятно, президент с губернатором едут неприкрытыми, а четверо агентов торчат позади, как кегли, на подножках своей машины». Он в наушниках, шум ему не слышен. Он знает, что если соплежуи все-таки сделают, то вот сейчас. Вот сейчас толпа заревет.
По всплеску в окуляре он видит – что-то произошло. Что-то не так – президент вздергивает руки к лицу, хватается за горло, заваливается в сторону, а потом из головы у него брызгает облачко. И Хайрам, еще не поняв, кричит в микрофон: «Альфа, зеро, отбой!» – а лимузин прыгает вперед, ускоряется, и розовая Джеки лезет из него наружу, и он еще раз кричит – отбой, отбой, отбой – так как понимает, вот прямо сейчас, у него на глазах, кто-то посторонний стрелял в президента. Прямо вот только что! А мимо проносятся – неслышно – мотоциклы, машина Секретной службы, машина вице-президента, еще одна Секретной службы, Техасских рейнджеров, полиции Далласа, прессы, прессы, и только тогда Хайрам окончательно понимает, что это все, и повторяет в микрофон: «Отбой, отбой!» – и думает о том, что босс будет в ярости. Получилось!
Из Далласа Левьен улетел на запад, а они на восток. Бастер сказал – во Флориду, потому что туда, на Палм-Бич, Дженнифер привезла его дочку Элси. Он не был в ярости, но из него будто выпустили воздух. Их «Лирджет» вылетел из аэропорта через два часа после президентского самолета. И только на второй день он вспомнил про кино. К этому времени Хайрам уже нашел возможность безопасно проявить пленку. Первый раз они ее просмотрели вместе, а потом босс сказал, чтобы он уходил, и засел безвылазно в кабинете, уставившись в экран. Глядел и глядел, как президентские мозги брызгают наружу.
Элси нашла эту пленку после траурной церемонии в Вашингтоне.
Она была еще очень слаба и с трудом ходила, но все же ходила, а не лежала пластом. У нее в комнате был телевизор, но она не смотрела ни новости, ни репортаж с похорон – ей, в общем, все стало понятно сразу, как только СиБиЭс прервал передачу, и Уолт Кронкайт объявил за кадром: «Даллас, Техас. Три выстрела были произведены по президентскому кортежу… Нам только что стало известно… Такие дела…»
А теперь она еще и пленку нашла…
Этот человек даже не удосужился ее спрятать как следует, оставил в своем кабинете прямо на катушке проектора. Может, ему лень было прятать и каждый раз доставать, когда хочется пересмотреть. А может, не подумал, что она найдет – она до того больше месяца не выходила из своей комнаты. В общем, неважно, почему. Важно, что этот человек оставил пленку неубранной, и она посмотрела. Она стояла и смотрела, как приближается лимузин, и как Джек улыбается, машет рукой, а потом вдруг вздрагивает и хватается за горло, а потом у него из головы брызгает облачко.
А ведь он ей обещал, этот человек. Говорил, что всегда держит слово. Он ведь мог и нарочно оставить пленку, чтобы она нашла и узнала. Что еще ждать от человека, который привык убивать людей.
Парди О’Доннелл, сын Пита О’Доннелла, дяди Пита, учился в университете штата и приезжал к родителям по воскресеньям. У него была пирога с аутригером, которую он держал на пляже. Говорил, что точная копия лодок, на которых древние майори бороздили Тихий океан. Пирога была сделана из шпона и похожа на музыкальный инструмент. Гладкая снаружи, как дельфинья кожа, и легкая, как пальмовый лист.
Элси ухватилась за аутригер и пятясь, упираясь пятками, потащила к воде. Легкая лодка, а тяжелая. Песок был сначала сухой, ноги вязли, но потом сделался мокрый, тащить стало удобнее. Она зашла в воду по щиколотку – пирога здесь уже не держалась за дно, ее поднимало и опускало прибоем, нужно было лишь подтолкнуть, чтобы она скользнула на глубину, где ее подхватит отлив и унесет от пляжа. Там, на глубине, где вода меняет цвет с бирюзово-зеленого на сапфирово-синий, ее примет Гольфстрим и понесет к тем берегам, куда улетела мама.
Время идет.
Он все время слышит от людей, что время лечит, но что-то пока непохоже.
Так что он сомневается.
И однажды Дженнифер говорит: «Знаешь, милый, я возвращаюсь в Англию». Он даже не спрашивает почему, и так понятно. Но вот зачем? Он все-таки спрашивает: «Что ты будешь там делать?» – «Не знаю, – говорит она. – Постараюсь просто как-нибудь жить. Буду писать, больше времени проводить на воздухе, с лошадьми». – «Лошадьми можно заниматься и здесь». – «Ну да, только для этого надо принадлежать к Хашимитской династии и жить немного южнее. Заниматься разведением лошадей в Израиле, это довольно смешно, не находишь? Знаешь, у меня не могло быть детей, но я надеялась, что вот Элси родит, и я так, немножечко, стану бабушкой. Я даже рассчитывала стать хорошей бабушкой, Авель». – «Не надо об этом», – просит он. – «Конечно, – говорит она, – извини».
В общем, она возвращается в Англию.
Он живет попеременно в разных домах, то на севере, то на юге, и по мере того, как время идет, все больше времени проводит там, где солнце и тепло. На Греческих островах или во Флориде. Но в Израиле все реже. В Израиле для него слишком шумно.
Лимузин довез до самого входа под козырьком, что было непросто в это время дня; Ройтман-младший помог ему выбраться и пересесть в каталку. В дороге Авель задремал, а теперь проснулся и с интересом разглядывал высокий, наполненный светом вестибюль с частоколом убегающих ввысь многоярусных узеньких окон, стены из полированной мраморной плитки, никелированные кадки с лимонными деревцами, стеклянные ограждения эскалаторов и галерей, длинный ряд флагов, свисающих сверху, мужчин и женщин, перемещающихся взад-вперед по вестибюлю, магнитные рамки, охранников в форме и без, лифтовый холл, других женщин и мужчин, ожидающих лифтов – большинство в неброских, синих и серых деловых костюмах, некоторые девушки в блузках, с просвечивающим из-под шелка бельем, пара ребят без пиджаков и галстуков, один католический священник (интересно, что ему понадобилось в этом здании), какой-то клоун в парадном морском мундире – а вот такого клоуна, как он, сидящего в смокинге и белом галстуке на каталке с пристегнутым кислородным баллоном, не было ни одного. Было занятно наблюдать, как они выглядят, все эти люди, и что тут случилось нового с прошлого посещения.
Стрелка на электронных часах прыгнула ближе к четверти девятого, но не вровень – это означало, что они приехали раньше, чем было назначено.
– Почему все так любят назначать на утро? – спросил он Ройтмана. – Что бы изменилось, соберись мы спокойно после обеда?
– Да просто традиция, Эй Джи. Удобно. С утра покончить с обязаловкой, чтобы дать каждому свободно распоряжаться остатком дня. Но я же спрашивал вас, может вы хотите передвинуть. Здесь все пошли бы вам навстречу.
– Ну уж нет, – сказал Авель, – в моем возрасте если что планируешь, так лучше не откладывать. А то еще неизвестно, доживешь ли до вечера.
– Эй Джи, вы знаете, я не люблю таких шуток. Вы что-то дышите тяжело, дать вам глотнуть из баллончика?
– Нет, после. Не хочу, чтобы все собрались вокруг глазеть, что за хера дряхлого привезли. Вообще, этот крендель соизволит за нами спуститься, или нам в офис подниматься самим?
– Да вот же он, Эй Джи. Не сердитесь, всего несколько минут.
– Доброе утро, мистер Голубов, доктор Ройтман, – лучезарно приветствовал их этот крендель Липскер. С ним была еще девочка, совсем молоденькая – ничего так себе. – Позвольте представить вам нашего нового партнера, миз Челси Оверлендер – мистер Голубов, доктор… – Хорошенькая, да. И молоденькая такая. Впрочем, они теперь все молоденькие, вон, Липскер тоже выглядит не так чтобы старым, а ему ведь, наверно, лет шестьдесят.
– Мистер Голубов. Я знаю, вы не любите, когда формально спрашивают, но все-таки, как поживаете, мистер Голубов? Как дорога?
– Отлично, спасибо. Зовите меня Эй Джи, милая, меня все так зовут. Ничего, что я вас так?
– Конечно, мистер Голубов.
– Эй Джи.
– Конечно, Эй Джи. Как поживаете? Как себя чувствуете сегодня?
– Ну, милая, сегодня я себя чувствую, как человек, которому предстоит отдать на благотворительность такие деньги, что потребовалась ваша фирма, чтобы их сосчитать – вот как я себя чувствую! А вообще неплохо, с учетом возраста. Мне сегодня девяносто девять должно стукнуть – вона как! А через год – сто. Что вы улыбаетесь?
– Простите, мистер Голубов, Эй Джи, мне кажется, вы и сами со всеми подсчетами неплохо справляетесь.
Они уже поднимались в отдельном лифте, с лифтером, как в былые времена. Ройтман-младший с пустой каталкой, а Авель – на своих двоих. От мисс Оверлендер пахло фиалками. Долго стоять ему было непросто, но он решил, что перетерпит, в крайнем случае, хе-хе, попросит девушку поддержать старика.
– Действительно, всю жизнь справлялся сам, да. Но теперь пусть они будут в этом фонде, что вы для меня создали, так что сами за ними смотрите. А я буду за вами смотреть. Хороший выбор, да?
– Сделаем все, что можем, Эй Джи, – сказал Липскер. – Вы же у нас не обычный клиент. Мы для всех клиентов с полной отдачей, а уж для вас… мисс Оверлендер специально свое расписание перекроила, чтобы быть с вами в этот день.
– Вот уж не стоило, – вставил Авель. От быстрого подъема заложило уши.
– Ну уж нет, Эй Джи, отказаться от такой привилегии, да ни за что!
От нее точно пахло фиалками, альпийской фиалкой, причем белой. Авель медленно переступал по красной ковровой дорожке, вдоль которой выстроились незнакомые люди, все они хлопали ему и улыбались. Справа его поддерживал под локоток Майк Липскер, слева мисс Оверлендер, пахнущая фиалками, сзади Ройтман с каталкой, а впереди был парадный угловой офис с комнатой отдыха и сортиром, до которого еще надо было дойти.
Пятнадцать шагов – вот еще сколько осталось. Пятнадцать шагов.
Он там немного посидит, подышит кислородом из баллончика, а потом встанет.
Он еще о-го-го!
Воздух уплотнился, давил на глаза и уши. Стало совсем нечем дышать. Вокруг все глухо и мощно гудело, будто внутри печной трубы. Дверь еще держала, но на стене, выходящей в холл, уже плавилась и лопалась пузырями краска. Мисс Оверлендер больше не кричала, только громко икала, зажимая двумя руками рот. Авель вдохнул из своего баллончика, где совсем ничего не осталось, и сказал Ройтману:
– Знаешь, Мориц, а нам ведь было неплохо все эти годы вместе, да?
Ройтман кивнул и облизнул губы.
– Ты ведь помоложе меня будешь, сил у тебя побольше.
Ройтман опять кивнул.
– Сегодня в меню только два блюда: прыгать или гореть. Так что возьми этот, как его… монитор этот тяжеленный и выбей им это ебаное окно к чертовой матери, да?
– Если выбить, на свежий воздух огонь сильнее кинется, пых – и все!
– Мориц, дружище, да посмотри на дверь, мы через минуту и так – пых и все! Считаешь, нам будет приятней гореть заживо? Девочку хоть пожалей. Давай, Мориц!
Ройтман обхватил двумя руками монитор, дернул, вырвал кабель.
– Давай, Мориц, не тяни, давай с размаха.
Обернулся к девочке:
– Иди ко мне, милая. Не бойся, иди ко мне. Дай я тебя обниму.
Мориц поднял груз над головой, оглянулся. Лицо его было мокрым от слез. Дверь все еще держала. Снизу из-под нее тянулись едко-вонючие дымные змейки.
Оконное стекло оглушительно лопнуло, звонко взорвалось, посыпалось. За дверью ухнуло, плюнуло жаром. Авель притянул к себе мисс Оверлендер, обхватил, вдохнул ее запах и вывалился наружу, в пустоту.
Он еще потом сидел на холодном снегу, а кто-то держал его за плечи, потому что он падал. Потом перестали держать, он лег и с наслаждением вытянул ноги. Над ним бормотали что-то, говорили: припадочный, припадочный… Потом захотели взять папин портфель с турецким фирманом, он слышал, как его уговаривают: «Вот чудной, да тебе же под голову!» – но он вцепился и не отдавал. Французский генерал в треуголке и серой шинели остановился над ним, склонился с лошади, посмотрел вокруг, спросил, где его знамя. Ему сказали, что есть только портфель, а знамени нет. «Ну тогда забирайте его, не видите, это не тот. Его жертва неугодна». Опять послышался женский голос: «Не отдает!» И мужской: «Ну что же, так тогда и кладите». Потом другой голос сказал: «Он бредит. Смотрите, какой синюшный. Это бред».
И все провалилось…
Дочитав эту книгу, пытливый читатель наверняка обратил внимание на многочисленные незакавыченные цитаты, подражания, стилизации, метафоры, синекдохи, тропы, аллюзии и интонации, заимствованные из самых разных источников, включая священные книги, литературные произведения, газетные статьи, исторические, краеведческие и мемуарные публикации, научные статьи, инструкции, методические рекомендации, рекламные объявления и блоги в социальных сетях. Мало того, что создавая данный коллаж, художник беззастенчиво вырезал приглянувшиеся фрагменты откуда ни попадя, игнорируя авторские права, он еще и склеивал кусочки, используя буквы и знаки препинания, тоже кем-то когда-то изобретенные.
Было бы правильно привести со словами благодарности весь список пострадавших источников, но, во-первых, это потребовало бы еще одного тома, а во-вторых, у нас, постмодернистов, такое не принято.
Что касается фабулы, то взяв за основу обстоятельства реальных жизней близких и дальних ему людей, автор половину присочинил, а другую переврал.
Искусство важнее биографии, а свобода создавать искусство важнее всего остального. Из старого выходит новое, и новая книга получается о другом, мой выбор – это моя картина мира, которого до меня не было и потом никогда не будет… Как в Оссиане у Мандельштама: «…и снова скальд чужую песню сложит и, как свою, ее произнесет».
Титнахем (
Медаль «За взятие штурмом Ахульго». Этой медалью награждались все участники (генералы, офицеры, нижние чины, строевые и нестроевые и т. д.) штурма ставки имама Шамиля в ауле Ахульго в июне-августе 1839 года.
Меламед (
Бар-мицва (
Чаще используется слово «хэдер», хотя «хейдер», восходящее к ивритскому «комната», более точно. Т. е. – базовая начальная школа.
Бохер от зреть, созревать (
Мой старичок (
Империал – российская золотая монета. Скорее всего, здесь речь идет об империале, выпущенном после 1897 года и имевшем номинал 15 рублей.
Здесь – глупый выскочка (
Шойхед – резник в еврейской общине, осуществляющий убой скота и птицы в соответствии с требованиями кашрута и запретами и ограничениями, изложенными в Торе.
Здесь – лапшица, от «локш» – лапша (
Мясо (
Шарики из яичного теста, жаренные во фритюре. Традиционно подаются к прозрачному куриному бульону.
Драгоценные камни, ювелирные украшения.
Доля в общей воровской добыче.
Сваренные в меду шарики из теста.
Истребитель французской авиастроительной компании «Ньюпор» «Ньюпор-11», прозванный «Ньюпор-беби», «малютка», один из наиболее массовых самолетов российских военно-воздушных сил времен Первой мировой войны.
Михаил Иванович Соколов (партийные клички Каин, Медведь; 1880–1906) – эсер-максималист, участник Декабрьского восстания в Москве в 1905 году, руководитель боевой организации максималистов, осуществившей ряд крупных террактов и экспроприаций (взрыв на Аптекарском острове, ограбление кареты казначейства в Фонарном переулке и др.). Приговорен военно-полевым судом к смертной казни и повешен 2 декабря 1906 года.
Имеется в виду организованное группой Соколова-Медведя покушение на премьер-министра Российской империи Петра Столыпина 12 августа 1906 года на даче Столыпина на Аптекарском острове. В результате мощного взрыва пострадали более 100 человек (27 погибло во время взрыва), сам Столыпин серьезно не пострадал.
Покотилов Алексей Дмитриевич (1879–1904) и Швейцер Максимилиан Ильич (1881–1905) – эсеры, члены боевой организации, погибшие во время снаряжения предназначенных для терракта бомб; Акимов Владимир Петрович (пседоним Махновец; 1872–1921) – первоначально примыкавший к террористическим группам деятель русского революционного движения, позднее один из главных оппонентов Ленина и лидер социал-демократии.
Еврейский новый год, празднуется два дня подряд в новолуние осеннего месяца тишрей, сентябрь-октябрь.
«Уча других, мы учимся сами» – Сенека, «Письма».
«Пусть будет услышана и другая сторона» – принцип естественной справедливости в правовой системе.
Прическа с прямым пробором и завитками на лбу, уложенными от пробора в виде сегментов круга. Признак претенциозности и пошлости. Названа в честь французского тенора Виктора Капуля.
«Что позволено еврею, не позволено Юпитеру». Переиначенное латинское крылатое выражение «Что позволено Юпитеру, не позволено быку».
Скитаться по улицам, не имея ночлега (
Адольф Кегресс (1879–1943), французский инженер, механик и изобретатель, жил и работал в России с 1904-го до 1917 года, был личным шофером Николая II и заведующим технической частью императорского гаража.
Извозчик с резвой лошадью и экипажем на резиновом ходу. Лихач (одесский жаргон.
Одесский авиастроительный завод «Анатра», основанный в 1911 году. Выпускал самолеты самых разнобразных модификаций лицензионных марок. Свое название получил от фамилии владельца, Артура Антоновича Анатры (1878–1942), предпринимателя, промышленника, банкира и миллионера, одного из родоначальников российской авиации, потомка переселенцев-итальянцев.
Упоминаемые здесь модели самолетов выпускались на заводе Анатры; «Вуазен» – истребители и бомбардировщики, «Ньюпор» – истребитель, «Виккерс» – бомбардировщик, «Спад» – истребитель.
Владимир Филиппович Коралли (Вольф Фроимович Кемпер; 1906–1995) – эстрадный певец, куплетист, конферансье.
Курс, при котором угол между направлением ветра и направлением движения парусного судна составляет менее 90 градусов.
Холодный северный и северо-восточный ветер, преимущественно в странах Средиземноводья, одесские греки использовали это слово не только для ветра, но и для северного направления.
Мелкий маклер, посредник, человек на побегушках.
От итал. Porto franko, свободный порт, т. е. порт, пользующийся правом беспошлинного ввоза и вывоза товаров. Формально режим порто-франко действовал в Одессе с 1819-го по 1859 год.
Герой романа Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан» (1878).
Герой историко-приключенческого романа «Капитан Сорви-голова» (1901) французского писателя Луи Буссенара.
Валерий Михайлович Горожанин (Вольф Моисеевич Гамбург; 1889–1938) – начальник Особого бюро при секретариате НКВД СССР, старший майор госбезопасности. Горожанин был близким другом Маяковского, который посвятил ему стихотворение «Солдаты Дзержинского» (1927), публиковал литературоведческие работы и был крупным специалистом по творчеству Густава Флобера.
«Искусство шума» – футуристический манифест, написанный в 1913 году Луиджи Руссоло, итальянским художником, композитором, создателем экспериментальных музыкальных инструментов. Руссоло полагал, что человеческое ухо привыкло к скорости, энергии, шуму города и промышленного ланшафта, и новая звуковая палитра требует нового подхода к музыкальным инструментам и композиции.
Начальные строки стихотворения Анатолия Фиолетова «Мои стихи»; Анатолий Васильевич Фиолетов (Натан Беньяминович Шор; 1897–1919) – поэт-эгофутурист, издавший при жизни только один сборник стихов (1914), оказал большое влияние на творчество современников и высоко ими ценимый, в том числе Иваном Буниным.
«Точное слово» – термин, введенный Гюставом Флобером, т. е. одно и только одно слово, которое должно быть на строго определенном месте во фразе, будучи найденным, определяет качество в искусстве литературы.
Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы, претендовавший на контроль значительной части юга России, избран в мае 1917 года, способствовал установлению Советской власти и был ликвидирован в мае 1918 года.
Никандр Александрович Маркс (1861–1921) – русский ученый, генерал-лейтенант русской армии, командующий войсками Одесского военного округа.
Здесь – простофиля.
Нафталий Аронович Френкель (1883–1960) – высокопоставленный сотрудник ГПУ-НКВД-МГБ, один из создателей системы ГУЛАГа, до революции успешный одесский коммерсант. После введения НЭПа вернулся из эмиграции, вел бизнес в Одессе. Был осужден и отправлен в лагерь на Соловках, где проявил себя эффективным организатором труда заключенных. Был досрочно освобожден и выдвинут на руководящую работу в строительном управлении ГУЛАГа. Один из руководителей Беломорстроя, БАМа, начальник управления железнодорожного строительства НКВД. Во время Сталинградской битвы обеспечил создание сети рокадных дорог, что позволило сконцентрировать резервы для наступления и разгрома армии Паулюса. Награжден тремя орденами Ленина.
Владимир Григорьевич Юдовский (1880–1949) – большевик, председатель Совнаркома Одесской советской республики в январе-марте 1918 года, будучи обвиненным в буржуазном национализме, умер от инфаркта во время спора о космополитизме и сионизме.
Михаил Артемьевич Муравьев (1880–1918) – офицер Русской императорской армии и левый эсер, командир отрядов Красной гвардии и подразделений Красной армии. Участник Русско-японской и Первой мировой войн, был тяжело ранен. Прибыв в Одессу в феврале 1918 года, наложил на «одесскую буржуазию» контрибуцию, приказал конфисковать деньги из банков и из касс всех предприятий на нужды революционной войны. Части под его командованием нанесли несколько поражений румынским и австро-венгерским войскам. После левоэсеровского мятежа в июле 1918 года, будучи командующим Восточным фронтом, поднял мятеж против большевиков и при подавлении мятежа был застрелен чекистами (по официальной версии застрелился).
Петр Сергеевич Лазарев (1887–1920) – левый эсер, союзник большевиков, заместитель председателя одесского Совета солдатских депутатов, член одесского Ревкома – «комитета 15-ти». С января 1918 года, не имея никакого военного образования, командующий Третьей (Одесской) революционной армии, присваивал огромные суммы из одесского казначейства и банка Славянска, в дальнейшем начальник оперативного отдела подпольного одесского революционного штаба. Расстрелян в белогвардейской контрразведке.
Музыкально-драматический жанр, преимущественно распространеннный в Германии и Австрии в конце XVIII века и в ХIX веке, пьеса с музыкальными номерами или опера с диалогами (не речитативами), предшественник мюзикла.
Эрих Фридрих Вильгельм Людендорф (1865–1937) – немецкий генерал, начальник штаба фельдмаршала Гинденбурга, с 1916 года фактический руководитель всех операций германской армии в Первой мировой войне.
Карл Фридрих Май (1842–1912) – немецкий писатель, композитор, поэт, автор многочисленных приключенческих романов, преимущественно вестернов, создатель сквозного героя многих из романов – индейца из племени апачей Виннету, известного отечественному зрителю по экранизациям романов Мая в исполнении Гойко Митича и Пьера Бриса.
Здесь – предписание жертвовать на благое дело, совершая тем самым похвальный поступок, одна из обязанностей соблюдающего закон Торы иудея.
В апреле 1917 года в Одессе был открыт спортивный клуб «Маккаби», в дальнейшем ставший штаб-квартирой центрального комитета Всероссийского союза еврейских спортивных клубов «Маккаби», международной спортивной организации, названной в честь национального еврейского героя Иехуды Маккавея.
Эдуард фон Бельц (1864–1918) – фельдмаршал-лейтенант Австро-венгерской армии, в 1918 году командовал австро-венгерскими войсками на юге России, военный губернатор Одессы.
Анархисты-обдиралисты – автономная группа одесских анархистов численностью около 500 человек, ставившая своей целью «обдирание буржуазии»; набатовцы – входившие в Конфедерацию анархистских организаций Украины анархисты, следовавшие призыву к немедленной и непосредственной борьбе за безвластные формы социального строительства.
Цдака – обязательное пожертвование в пользу нуждающихся, а также на развитие проектов, способствующих распространению иудаизма и истинных знаний о нем.
Латинский монетный союз – объединение нескольких европейских государств, созданное в 1865 году с целью унификации монетных систем и прекратившее свое существование в 1927 году.
Эдмунд Генри Хинман Алленби (1861–1936) – британский военноначальник, фельдмаршал. С 1917 года командующий египетским экспедиционным корпусом, нанесший турецким войскам ряд поражений, приведших к капитуляции Турции. Освободитель Иерусалима, куда он и его офицеры вошли пешком в знак почтения к Святому городу.
Харитон Михайлович Лебедь-Юрчик (1877–1945) – украинский политический и государственный деятель, экономист. Возглавлял департамент финансов Украинской народной республики (1918), был также директором государственной казны периода Украинской державы, и его подпись была на гетмановских банкнотах.
Петр Константинович Инсаров – актер немого кино, секретный сотрудник ВЧК, резидент в Одессе, расстрелян в 1919 году, причем не контрразведкой белых, а самими же чекистами.
Эстер-Рохл Каминская (1870–1925) – актриса и театральный деятель, будучи художественным руководителем варшавской театральной труппы, активно гастролировала по России. оссииР
Георгий Георгиевич Лафар, он же Жорж де Лафар, Делафар, де ла Фар, мсье Шарль (1894–1919) – родился в Сестрорецке во французской семье, в 1917 году работал во французской военной миссии, позже в ВЧК, был следователем по делу Локкарта, в конце 1918 года направлен Дзержинским и Кедровым в Одессу для подпольной работы. Служил переводчиком во французском оккупационном корпусе, был организатором подкупа начальника штаба Анри Фредамбера, издавшего приказ об эвакуации войск союзников из Одессы. По некоторым данным, арестован белой контрразведкой и выдан французам, и то ли расстрелян, то ли вывезен ими в Стамбул, точные сведения о судьбе Лафара после эвакуации отсутствуют. По некоторым версиям, бесследно скрылся с огромной суммой денег.
Мирон Осипович Гроссман (1866–1937) – фотограф, оператор, предприниматель, режиссер. Один из первых кинодокументалистов, основатель первой в Одессе киностудии «Мирограф», на которой снимал игровые фильмы, преимущественно комедии и мелодрамы. Эмигрировал, умер в Париже.
От фр. Ascenseur – лифт.
Филипп Анри Жозеф д’Ансельм (1864–1936) – бригадный генерал, командующий оккупационными войсками Антанты на юге России. По воспоминаниям современников, во всем следовал советам начальника штаба Анри Фредамбера.
Анри Фредамбер (Фрейденберг; 1876–1975) – французский офицер, в 1919 году в чине полковника был начальником штаба оккупационных войск Антанты на юге России. Получив, по некоторым версиям, взятку за приказ об эвакуации оккупационных войск (сам Фредамбер оправдывался тем, что эвакуация внесла лепту в прекращение Гражданской войны в России, что было заведомой ложью), вышел в отставку и открыл в Стамбуле банк. Был влюблен в актрису Веру Холодную (по совместительству агента ВЧК), с которой его предположительно связывали романтические отношения. В дальнейшем вернулся на службу и командовал колониальными воинскими частями Франции.
Они учатся побеждать – девиз высшего военного учебного заведения академии Сен-Сир, основанной Наполеоном Бонапартом в 1802 году.
Орден Почетного легиона – французский национальный орден, учрежденный Наполеоном Бонапартом в 1802 году по примеру рыцарских орденов – как организация лучших из лучших.
Ты не поверишь (
Теофиль Готье, «Женщина-поэма»
Тфилин – важный элемент молитвенного облачения иудея, коробочка (всего их две – на лоб и на руку) с пергаментом, на котором написаны отрывки из Торы.
Теодор Герцль (1860–1904) – основатель Всемирной сионистской организации, идеолог сионизма.
Иосиф Владимирович (Вульфович) Трумпельдор (1880–1920) – один из активистов раннего сионистского движения, русский офицер, участник и инвалид русско-японской войны, репатриировался в 1911 году в Палестину, руководитель отрядов еврейской самообороны, смертельно ранен в бою.
Борис Михайлович Ржевский-Раевский (?—1919) – военный журналист, аферист, фигурант многих коррупционных скандалов. Основатель первого в России клуба журналистов. После октября 1917 года предложил услуги новой власти, сотрудник ВЧК, изгнанный якобы за жестокость по отношению к арестованым, на самом деле, оставаясь в ВЧК, приехал в Одессу в 1918 году и наладил связи с криминальным миром. В ночь похорон Веры Холодной был расстрелян неизвестными у ворот одесского Дома актеров.
Распространенное в Северном Причерноморье бытовое прозвище местных греков, среди которых наиболее бедными были выходцы из Северной Греции, из района горной системы Пинд.
Алексей Владимирович Шварц (1874–1953) – российский военный, инженер-фортификатор, генерал-лейтенант, назначенный в 1919 году командованием французского экспедиционного корпуса военным генерал-губернатором Одессы, чему вопротивилось командование Добровольческой армии, и после эвакуации французов Шварц выехал в Константинополь, позже в Аргентину.
Алексей Николаевич Гришин-Алмазов (1880–1919) – офицер, один из руководителей Белого движения в Сибири, в конце 1918 года по распоряжению Деникина в Одессе сформировал офицерский отряд, выбивший из города петлюровцев, вел борьбу с уголовным миром и «красными». Посланный во главе военной делегации к адмиралу Колчаку покончил с собой при угрозе захвата большевиками.
Яков Абрамович Бухштаб (1875–1946) и Яков Юльевич Бардах (1857–1929) знаменитые одесские врачи. Яков Бухштаб – терапевт и хирург, Яков Бардах – врач-бактериолог, руководитель первой бактериологической станцией в Российской империи в Одессе, сотрудник Ильи Мечникова и Луи Пастера.
Владимир Григорьевич Орлов (1882–1941) – юрист и контрразведчик, соученик по гимназии Бориса Савинкова, участник Русско-японской и Первой мировой войн, участник антибольшевистского подполья в Петрограде, начальник контрразведки зимой 1918–1919 года в Одессе. Эмигрировал, в Германии был активным противником нацистов, бежал в Бельгию, арестованный гестапо был убит.
Василий Викторович Бискупский (1878–1945) – русский генерал, участник Первой мировой войны, в 1918 году командующий войсками гетмана Скоропадского, командир 1-й конной дивизии, расквартированной в районе Одессы.
Никифор Александрович Григорьев (1884–1919) – участник Русско-японской войны (прапорщик) и Первой мировой (штабс-капитан), в 1918 году организатор повстанческой войны против австро-германских оккупантов, служил в армии Директории, в Красной армии, поднял восстание против власти большевиков, убит махновцами.
Иосиф Вячеславович Прибик (1855–1937) – оперный дирижер, композитор и педагог чешского происхождения, с 1894 года и до конца жизни главный дирижер Одесского оперного театра.
В данном случае, Иностранная коллегия при Одесском ревкоме для агитации и антивоенной пропаганды среди воинского контингента Антанты. Возглавлял работу ИНО руководитель областного комитета КП(б)У И. Ф. Смирнов (Николай Ласточкин). С ИНО сотрудничал и представитель ВЧК Георгий Лафар.
В остальных случаях упомянутый в тексте ИНО – это Иностранный отдел ОГПУ-НКВД.
Николай Эмильевич Бредов (1873 – после 1945) – российский генерал-лейтенант, участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн.
Юрий Осипович Тютюнник (1891–1930) – генерал-хорунжий Украинской народной республики.
Григорий Абрамович Вальдман (1884–1939) – активный участник Гражданской войны, кавалер трех орденов Красного Знамени. Главный организатор убийства Мейера Зайдера, застрелившего в 1925 году Григория Котовского.
Седрик Эррол Фаунтлерой (1891–1973) – служивший во время Первой мировой войны в 94-й истребительной эскадрилье США в Европе, Фаунтлерой добровольно вступил в польскую армию во время советско-польской войны 1919–1921 годов, был одним из лучших пилотов эскадрильи Костюшко, произведен в полковники и награжден польским орденом Virtuti Militari.
Сергей Пясецкий (Песецкий, Пясоцкий; 1901–1964) – польский писатель белорусского происхождения, публицист, контрабандист, офицер Армии Крайовой. Писать начал в тюрьме, где оказался в 1927 году, будучи обвиненным в разбое.
Удостоверение личности (
«Ничего существенного. Небольшая поправка к плану» (
«Человек с воротником-стрелой» – мужчины-модели в рекламе рубашек со стоячим воротничком и съемных воротников, «люди-стрелы». Воротники и рубашки производились компанией «Cluett Peabody & Company» с 1905-го по 1931 год.
Придурок, неудачник (
Семья, компания (
От «джелато» или «желато», названия итальянского замороженного десерта из свежего коровьего молока и сахара, с добавлением ягод, орехов, шоколада и свежих фруктов.
Арнольд Ротштейн (1882–1928) – одна из самых значительных фигур в еврейской мафии Нью-Йорка, сумел трансформировать криминальную деятельность хулиганов, грабителей и убийц в большой бизнес, в корпорацию, во главе которой встал сам и заслуживший прозвище «Мозг». Первым увидел в «сухом законе» возможности извлечения гигантских прибылей. Владелец казино, делал ставки на результаты скачек и бейсбольных матчей, организовал подкуп бейсбольных игроков команды «Чикаго Уайт Сокс» в 1919 году, тем самым подстроил результат финальной игры и получил миллион долларов. Убит из-за крупного карточного долга, который отказался выплатить.
Американский низкотемпературный холодильник 1920-х годов, произведенный фирмой Kelvinator, ныне не существующей.
Когда мы будем кушать? (
Небольшой городок на западе Сицилии, на берегу Тирренского моря.
Ты понимаешь? (
Два крупнейших (в дальнейшем) представителя организованной преступности США: Чарльз «Лаки» Лучано (1897–1962) и Меер Лански (1902–1983). Родившийся на Сицилии Лучано был первым итальянским гангстером, который пошел на кооперацию с неитальяскими преступниками; с родившимся в Гродно Лански (наст. фамилия Суховляньский) его связывала настоящая дружба. Лански и Лучано были одними из немногих мафиози, кто умер в своей постели.
Т. е. «сухой закон», ратифицированный в 1919 году законодательный акт, названный так по имени председателя юридического комитета Палаты представителей США Эндрю Вольстеда.
Илья Иванович Гарькавый (1888–1937) – во время Первой мировой войны поручик на Румынском фронте, вступил в ВКП(б), сделал карьеру в Красной армии, комкор, арестован по делу Тухачевского и расстрелян в 1937 году.
Самуил Ионович Филлер (1882–1954) – революционный и партийный деятель, член Центральной контрольной комиссии ВКП(б).
Григорий Иосифович Каннер (1897–1938) – помощник и один из самых доверенных лиц Сталина в начале 1920-х. Каннеру поручались многие крайне щекотливые дела, в дальнейшем утерял влияние и доверие.
Всеволод Аполлонович Балицкий (1892–1937) – деятель спецслужб, комиссар госбезопасности 1-го ранга, 1923–1931 – председатель ГПУ Украины, один из организаторов голода 1932/33 годов, член особых троек, обвинен в 1937 году в участии в фашистском заговоре, оговорил множество людей, расстрелян, не реабилитирован.
Подразумевается история с вывезенными осенью 1919 года из Одессы казной и материальными ценностями Южной группой войск Красной армии. Эти огромные средства должны были пойти на финансирование оставшегося в Одессе большевистского подполья и для подрывной работы в деникинском тылу, однако будучи поделенными на несколько частей и переданные для сохранности женам высших командиров Южной группы войск, средства исчезли без следа.
Николай Ласточкин (Иван Федорович Смирнов) (1885–1919) – большевик, председатель Одесского подпольного обкома КП(б)У, расстрелян контрразведкой ВСЮР.
Жанна Мари Лябурб (1877–1919) – приехала в Россию в 1896 году, работала учительницей, с 1903 года участвовала в революционной работе, организатор группы французских коммунистов в Москве в 1917 году. Руководитель «Иностранной коллегии» в Одессе при подпольном комитете в 1919 году, вела агитацию среди французских военнослужащих, была арестована контрразведкой и расстреляна.
Т. е. тот, кто прежде входил в преступную организацию и решил сотрудничать с правоохранительными органами.
Понимаешь? (
Уильям Винсент Дуайер или «Большой Билл» Дуайер (1883–1946) – гангстер и бутлегер, владелец нескольких спортивных клубов, стадионов и ипподромов.
Ирвинг Векслер (1888–1952) – ганстер и бутлегер, получивший кличку Вокси (вощеный) за ловкость при совершении карманных краж, с чего он начинал. В борьбе за влияние его подставили властям Лански и Лучано, и Векслер остаток дней провел в тюрьме.
Братья Джек и Эдди Даймонд, гангстеры и бутлегеры, из которых более известен Джек (1897–1931) телохранитель Ротштейна и самостоятельный гангстер, переживший множество покушений (между октябрем 1930-го и апрелем 1931-го в него попало в общей сложности восемь пуль) и получивший прозвище «глиняный голубь преисподней», любовник танцовщицы Марион «Кики» Робертс.
Макс «Большой Макси» Гринберг (1883–1933) – гангстер и бутлегер, грабитель банков. Создал бутлегерский картель, но испытывал давление со стороны Лански и Лучано, и был в конце концов застрелен по их приказу.
Эбнер «Длинный» Цвиллман (1904–1959) – один из боссов мафии, одно время друг и партнер Лански и Лучано, якобы покончивший жизнь самоубийством, но скорее всего убитый боевиками гангстера Вито Дженовезе с одобрения своих прежних друзей.
Высококвалифицированный карманник, «работающий» в высшем свете, на статусных мероприятиях.
Шерман Миллс Фэйерчайлд (1896–1971) – выдающийся американский изобретатель и предприниматель, создатель компании Фэйерчайлд Эркрафт (в 1929 году), почти сорок лет выпускавшей боевые и гражданские самолеты и вертолеты, а также основатель около семидесяти других компаний, выпускавших самую разную продукцию, от полупроводников до кинокамер и бытовой техники. Один из инициаторов и создателей Кремниевой долины.
Александр Николаевич Прокофьев-Северский (1894–1974) – русский летчик-ас Первой мировой, американский изобретатель и предприниматель, основатель «Seversky Aero Corp» (1922 год), занимавшейся разработкой и выпуском боевых и гражданских самолетов, один из основоположников стратегической авиации США, советник Министерства обороны США.
Игорь Иванович Сикорский (1889–1972) – выдающийся русский и американский авиаконструктор, создатель первого в мире четырехмоторного тяжелого бомбардировщика и пассажирского самолета «Илья Муромец» и вертолетов одновинтовой системы, положивший начало вертолетостроению, основатель «Sikorsky Aero Engineering Corporation» (1923).
«Ты сломал мне член!» (
Луис «Лепке» Бухальтер (1897–1944) – гангстер, один из руководителей «Корпорации убийств», единственный из боссов мафии приговорен к смертной казни и казнен; Альберт «Безумный шляпник» Анастазия (1902–1957) – ганстер, глава семьи Гамбино (убит по приказу Карло Гамбино как представляющий угрозу своим неконтролируемым поведением и нарушениями неписаного закона мафии, запрещающего убийства посторонних), один из руководителей «Корпорации убийств»; Джозеф Энтони Дото по кличке Джо Адонис (1902–1971) – ганстер, участник формирования мафиозных семей, подозреваемый во множестве преступлений, всегда уходил от ответственности, но был депортирован в Италию как незаконный иностранец и умер от сердечного приступа после допроса итальянской полицией.
Сырое мясо по-альбийски, блюдо пьемонтской кухни из города Альба, с трюфелями.
Ризотто, при приготовлении которого используется красное пьемонтское вино Бароло.
Классическая паста Болоньи, подают с соусом болоньезе. Впервые приготовлена на свадьбе Лукреции д’Эсте и Аннибале II Бентивольо в 1487 году личным поваром отца Аннибале, который был восхищен светлыми вьющимися волосами Лукреции.
Классическое северо-итальянское тушеное мясо.
Белое сладкое игристое вино из Пьемонта.
Закон Салливана – прецедентное решение Верховного суда США по делу Салливана (1927), признавшее правовую ответственность налоговых уклонистов, чьи доходы не могли быть установлены легально, но косвенно подтверждались тратами, роскошным образом жизни, владением имуществом и т. п. Принято по инициативе замгенпрокурора Мэйбл Виллебрандт, после чего стало возможным осуждение многих лидеров преступного мира, включая Аль Капоне.
Специалисты, ведущие геологическую разведку с целью обнаружения полезных ископаемых.
Бернард Барух (1870–1965) – финансист и биржевой спекулянт, первым удостоившийся прозвища «Волк с Уолл-стрит», ставшего впоследствии широко употребимым, государственный и политический деятель, советник президентов Вудро Вильсона и Франклина Рузвельта, также первым употребил термин «холодная война» (1947).
Скорее всего имеется в виду модель «Питкерн PA-1 Fleetwing», предназначенный для гонок и воздушной почты скоростной биплан прозводства компании «Pitcairn Aviation» и спроектированный инженером Эндрю Ларсеном.
Александр Оттович Опперпут (наст. имя Александр Упениньш) (1895–1927, или 1943) – террорист, член боевой группы генерала Кутепова, предполагаемый сотрудник НКВД. Сотрудничал с ВЧК, использовался как «наседка», в частности в деле, по которому были расстреляны Владимир Таганцев и Николай Гумилев, под псевдонимом Стауниц участвовал в операции «Трест», вел двойную игру, по одной версии погиб в перестрелке с чекистами, по другой – был расстрелян гестапо в Киеве как участник подполья.
Бронислав Брониславович Бортновский (1898–1937) – деятель спецслужб, резидент ОГПУ и РУ РККА в Берлине, в дальнейшем начальник агентурного отдела РУ РККА.
Больной на голову, придурок (
Дэймон Руньон (1880–1946) – писатель и журналист, наиболее известен рассказами, действие которых происходит в Нью-Йорке, в частности, на Бродвее, во времена «сухого закона». Создатель оригинального «руньоновского» стиля, в котором присутствует специфический сленг. Имел близких друзей среди бутлегеров и гангстеров, сюжеты многих рассказов основаны на реальных событиях.
Fly – не только муха (москит, комар, все мелкие летающие насекомые), но и ширинка на брюках, т. е. – «(не снимай штаны) используй ширинку от (против) мух-комаров» (flies – мн. число от fly).
Одна из групп франкоканадцев, живущих преимущественно в штате Луизиана.
Американские летчицы: Амелия Мери Эрхарт (1897–1937, объявлена умершей в 1939), писательница и пионер авиации, первая женщина-пилот, перелетевшая Антлантический океан; Рут Элдер (1902–1977), летчик и актриса, «Мисс Америка» авиации; Элинор Смит (1911–2010) в 16 лет стала самым молодым лицинзированным пилотом в мире, первый в мире летчик-испытатель.
Портной (
Бенджамин Сигельбаум, известный под кличкой Багси (т. е. слетающий с катушек, безрассудный смельчак) Сигел (1906–1947) – гангстер еврейского происхождения, приятель молодости Лански и Лучано, по наиболее распространенный версии именно Багси Сигелу первому пришла идея превратить захолустный Лас-Вегас во второе Монте-Карло.
Гай Орлова – многолетняя любовница Лаки Лучано франко-русского происхождения.
«Господь поставил Каину знамение, чтобы не поразил его тот, кто встретил его». Бытие, 4:15
Великая итальянская ложа. Закон молчания (итал.).
Наум Исаакович Эйтингон (1899–1981) – деятель спецслужб, организатор убийства Льва Троцкого, разработчик нескольких террористических операций и убийств, организатор похищения испанского государственного золотого запаса во время Гражданской войны в Испании.
Лев Львович Седов (1906–1938) – старший сын Льва Троцкого, сопровождал отца при высылке из СССР, устраненный агентами НКВД в Париже во время операции по удалению аппендицита.
Меер Абрамович Трилиссер (1883–1940) – революционер, организатор и руководитель службы внешней разведки (с 1922 года как начальник Иностранного отдела ГПУ до 1930 года).
Александр Васильевич Барченко (1881–1938) – писатель, оккультист, вел исследовательские работы по исследованию телепатии под патронажем ОГПУ.
Специально подготовленный для перелета Москва – Дальний Восток – Тихий океан – Нью-Йорк (август 1929 – ноябрь 1929) советский бомбардировщик АНТ-4 конструкции Андрея Туполева.
Имеется в виду война за контроль над итало-американской мафией между сторонниками Джузепе «Джо Босс» Массерии (1886–1931) и Сальваторе Маранцано (1886–1931), известная как Кастелламмарская война, т. к. Маранцано был родом из сицилийского города Кастелламмаре-делль-Гольфо. Победитель Маранцано объявил себя «боссом боссов», однако он, как и Массерия, был убит по приказу Лаки Лучано, действовавшего вместе с Меером Лански. Лучано таким образом добился, что титул «босс боссов» больше никому не принадлежал и был разделен между главами наиболее влиятельных нью-йоркских гангстерских «семей».
Блядские клоуны (
Хер щенячий (
Т. е. потомок первосвященника Аарона.
Дэвид Сарнов (Давид Абрамович Сарнов; 1891–1971) – инженер, изобретатель и бизнесмен, один из основателей теле- и радиовещания в США, родившийся в Минской губернии Российской империи.
Джуди (Джудит) Баррет, известная также как Нэнси Довер (1909–2000) и Джин Харлоу (1911–1937) – американские киноактрисы, снискавшие известность в начале 1930-х; Марион «Кики» Робертс – подруга гангстера Джека Даймонда.
Эрих Ян Хануссен (Герман Штайншнайдер; 1889–1933) – австрийский циркач и ясновидящий еврейского происхождения, оккультист, разбогатевшей на предсказаниях. Пытался наладить взаимовыгодные отношения со стремящимися к власти нацистами, «предсказал» пожар в Рейхстаге.
Живи счастливо, ешь капусту! (
Вернер Эдуард Фриц фон Бломберг (1878–1946) – немецкий военноначальник, генерал-фельмаршал, в 1933–1938 годах министр имперской обороны.
Франц Иосиф Герман Михаэль Мария фон Па́пен (1879–1969) – государственный и политический деятель, дипломат, в 1933 году вошел в кабинет Гитлера как вице-канцлер.
Сказка «Крысиный король» немецкого писателя Эрнста Морица Арндта (1769 1860).
Форма юридического закрепления документа (от лат. affido – «клятвенно удостоверяю») – письменное показание или заявление, данное под присягой и заверенное нотариально.
Немецкий рождественский кекс из сдобного теста с изюмом, орехами и цукатами.
Марк Зборовский (1908–1990) – агент внешней разведки, внедрившийся в окружение сына Троцкого – Льва Седого. Порвал отношения с ОГПУ во время Второй мировой войны, профессор антропологии в США.
Виктор Семенович Абакумов (1908–1954) – советский государственный деятель, генерал-полковник, министр ГБ СССР (1946–1951), начинал службу уполномоченным экономического управления ОГПУ.
Агентурный псевдоним Александра Михайловича Орлова (также по архивным документам Никольского; 1895–1973) – нелегального резидента НКВД в нескольких странах, невозвращенец (1938 год), после его бегства (хотя он никого не выдал) многие сотрудники и руководители разведки, имевшие связь с Орловым, были репрессированы, также были репрессированы и его подчиненные.
В списке присутствуют как вымышленные, так и реальные люди, например Михаил Сергеевич Алехин (Смоляров; 1902–1939), майор госбезопасности; Вениамин Соломонович Агас (1899–1939), заместитель начальника особого отдела ГУГБ НКВД, майор госбезопасности, один из главных фальсификаторов дела о «военно-фашистском заговоре в РККА»; Николай Иосифович Антонов-Грицюк (1893–1939) – майор госбезопасности, нарком внутренних дел Кабардино-Балкарии, позднее начальник тюремного отдела НКВД СССР, председатель особой тройки и активный участник сталинских репрессий; Семен Григорьевич Гендин (1902–1939) – старший майор госбезопасности.
Яков Мареевич Магалиф (1895–1937) – начальник финансового отдела Народного комиссариата иностранных дел СССР, атташе постпредства СССР в Германии.
Лев Михайлович Карахан (1889–1937) – дипломат, заместитель наркома иностранных дел, постпред СССР в Турции.
Ян Эрнестович Рудзутак (1887–1938) – революционер, партийный и государственный деятель.
Глеб Иванович Бокий (1879–1937) – один из первых сотрудников ВЧК, руководитель Петроградской ЧК, один организаторов «красного террора», с 1921 года возглавлял Спецотдел ВЧК – ОГПУ – НКВД, куратор Соловецкого лагеря особого назначения.
«Наследие предков» – организация (1935–1945), созданная для изучения истории, традиций и наследия нордической расы, президентом которой был рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер.
Вальтер Германович Кривицкий, он же – Самуил Гершевич Гинзберг (1899–1941) – сотрудник военной разведки, старший резидент в Западной Европе, ставший невозвращенцем после ликвидации агентами НКВД Игнатия Рейсса, объявившего себя врагом Сталина. Автор книги «Я был агентом Сталина», вышедшей на Западе. В 1941 году был найден убитым в гостинице «Беллвью» в Вашингтоне, по официальной версии – покончил с собой.
Игнатий Станиславович Рейсс (Натан Маркович Порецкий; 1899–1937) – агент НКВД, невозвращенец, друг и сотрудник Кривицкого, выступил во французских газетах с письмом, обличавшим Сталина. Сталин поручил Ежову уничтожить Рейсса, его жену и детей. Рейсса убили в Швейцарии входившие в спецгруппу по устранению агенты НКВД.
Традиционная мужская рубашка Кубы и стран Центральной Америки.
ОСС – от англ. OSS, Office of Strategic Services в составе комитета начальников штабов.
Т. е. отметка, запрещающая владельцу паспорта проживать в Москве, Ленинграде и Киеве, столицах республик, крупных городах и курортах. После введения паспортной системы в СССР в 1932 году, количество «минусов», подразумеваемых данной отметкой, неуклонно росло, пока не достигло, по секретным инструкциям, 135 в начале 1940-х.
Персонажи криминального «многосерийного» комикса «Тень» Уолтера Гибсона, впервые опубликованного в 1931 году: мистер Аллард, Кент Аллард, он же – Тень, бывший летчик, противостоящий преступности, и его альтер-эго Ламонт Крэнстон, нью-йоркский плейбой.
Мария Александровна Спиридонова (1884–1941) – революционерка, одна из руководителей партии левых эсеров, террористка и каторжанка, в 1917-м сторонница союза с большевиками, позднее – непримиримый их противник, с 1919 года подвергалась репрессиям ЧК, содержалась в тюрьмах и ссылке.
Варвара Николаевна Яковлева (1885–1941) – революционный деятель, большевичка, сотрудница ЧК, проявлявшая, по многим свидельствам, нечеловеческую жестокость, один из лидеров «левой оппозиции» в 1920-х.
Ханс-Иоахим Пабст фон Охайн (1911–1998) – немецкий изобретатель, создатель турбореактивного двигателя, но его двигатель не использовался на реактивных самолетах люфтваффе.
«Поверьте, господин полковник!» (
Борис Теодор Паш (Борис Федорович Пашковский; 1900–1995) – американский военный контрразведчик, родившийся в США (в 1913-м семья вернулась в Россию, Борис участвовал в Первой мировой войне, служил в военно-морских силах Белой армии во время Гражданской войны), куратор Манхэттенского проекта (создание атомной бомбы), также операции «Скрепка» по вербовке ученых из Третьего рейха для работы в США после окончания Второй мировой войны.
«Народный обозреватель» – печатный орган НСДАП, самая массовая газета в Третьем рейхе.
Циклон B – Немецкое общество по борьбе с вредителями (
Чем я могу вам помочь, мой господин? (
Мне отмщение и аз воздам (
По начальным буквам: титан+никель+прочный, жаропрочная сталь для нагнетателей турбореактивных двигателей.
Флорентийский бифштекс – стейк, приготовленный без специй (только соль, черный перец и оливковое масло) на дубовых или оливковых углях из говядины сорта «кьянина» из долины Кьянти.
Ишув (ишшув), буквально «заселенное место», собирательное название еврейского населения Земли Израиля (Эрец-Исраэль.
Абдул Рахман Хасан Аззам (1893–1973) – египетский дипломат и политик, первый Генеральный секретарь Лиги арабских стран (1945–1952).
Скон (Scone) – выпечка из пшеничной или овсяной муки, традиционное блюдо английской и шотландской кухни. Сконы со сливочным маслом и джемом из сливы являются неотъемлемой частью традиционного британского чаепития.
Сэр Освальд Эрнальд Мосли, баронет (1896–1980) – британский аристократ, политик, основатель Британского союза фашистов (1932–1940).
Чтоб меня! (
Владимир Ефимович Цесарский (1895–1940) – старший майор госбезопасности, особоуполномоченный при народном комиссаре НКВД СССР Ежове.
Брат (
Джеймс Риддли Хоффа (1913–1975) – американский профсоюзный лидер, исчезнувший в 1975 году, имевший предположительно близкие связи с мафией.
Сapo di tutti capi (
Сайрус Итон (1883–1979) – предприниматель и филантроп, безуспешно пытавшийся вести бизнес в СССР, ФБР рассматривало Итона как «советского попутчика под маской апостола мира».
OAS (Organisation de l’armée secrète) – секретная вооруженная ультраправая националистическая организация, выступала против предоставления Алжиру независимости, после подавления французскими властями путча ОАС в Алжире в апреле 1961-го перешла к террору, в частности, совершив несколько покушений на президента, генерала де Голля.
Отель д’Эстре – историческое здание, в котором располагалось российское и советское посольство.
«Такого агентства нет» – игра слов, от NSA, National Security Agency, АНБ – Агентство национальной безопасности, подразделение Минобороны США, занимается радиоэлектронной, научной и технической разведкой и т. д., крупнейшее разведовательное ведомство США.
Колледжи Вассар и Рэдклифф, основанные в 1861 и 1879 годах соответственно, престижные женские колледжи в штатах Нью-Йорк и Массачусеттс.
Сотрудники аппарата Белого дома при президенте Дж. Кеннеди.
Говард Робард Хьюз (1905–1976) – предприниматель, изобретатель, инженер, летчик, пионер авиации, режиссер и продюсер, создатель холдинга авиастроительных компаний, один из богатейших (в 1960-е годы) людей мира.