Стихи я сочиняла… не помню с каких пор. Читать-писать еще не умела, а уже сочиняла. Вот записанное маминым почерком в толстой тетради:

Ну и в таком духе… А вот об ушедшем детстве, ностальгическое. Написано в зрелом возрасте десяти лет:

Вот мне шестнадцать:

Я сочиняла стихи в детстве, потом в отрочестве, потом в юности. Уже появились дети, я все сочиняла, ничто меня не брало. Муж ездил по командировкам, четверым иначе не прокормиться: сами понимаете – конец семидесятых, зарплата инженера.

Вот раз приезжает муж, мы вместе укладываем детей, сидим на кухне, курим. Я читаю, что написала, пока его не было:

И так далее. Муж слушает, спать не спит, даже есть не просит. Что-то хвалит, на что-то тактично морщится.

Заплакал малыш. Я иду, перепеленываю, поправляю одеяло старшему, возвращаюсь на кухню. Прикуриваю сигарету от газовой плиты и бормочу бездумно:

Мужа подбрасывает на табуретке. Физически. Он приземляется, приходит в себя и спрашивает:

– Это твое? Это ты… ты это написала?!

– Нет, дорогой. Это как раз не я.

Ну не слышал он этих стихов Пастернака до сих пор. Читать читал, а на слух – никогда, поэтому не узнал.

В тот вечер я осознала физическую силу поэзии: как две строки могут подбросить человека в воздух – и бережно опустить на табурет. Я поняла, что мне так не написать ни-ког-да.

С того вечера я перестала писать стихи. Совсем перестала. Как отрезало.

А до прозы я тогда еще не доросла.

Черная буханка ночи над горизонтом, тяжелая и плотная, как бородинский хлеб. Рыжая арнаутка луны, невесомые плетенки облаков. Сколько хлеба можно купить на пенсию? Здешнего американского, легкого, как поролон – пакетов четыреста. Настоящего, из русской пекарни – буханок двести. Переслать бы их в Донецк на шестьдесят с лишним лет назад, когда были война и голод, вот мама была бы счастлива. Так нет же, не перешлешь.

В Донецк он летает весной, в свой день рождения. Съездит в Макеевку, сводит бывших сотрудников в ресторан, раздаст друзьям сувениры, внукам – игрушки, детям и бывшим женам – деньги. Сходит на кладбище, посидит на лавочке у отца с матерью, покрасит серебрянкой ограду.

Вечерний бриз приносит с океана запах тмина. Да, так и должен пахнуть бородинский. Толя дышит глубоко, чтобы выветрить запах вина. На брайтонской набережной кафе работают допоздна, здесь всегда можно выпить у стойки. Водку он пьет редко, хватает стакана красного полусладкого вечером. Иногда жена сама наливает, а иногда пугается, что он сопьется, и начинает таскать его по врачам, по гипнотизерам-шарлатанам. Эх, Оля-Олечка, не жила ты в шахтерском городе, не видала, как люди спиваются. Стакан красного – это так, для настроения.

Толя достает аптечную баночку, отковыривает крышку, высыпает на ладонь немного черного чаю. Ветер сметает чаинки на доски набережной. Ничего, в баночке есть еще. Пожевать чайных листьев, они убивают запах вина – и домой, там Оля ждет, не ложится. Зайти еще только купить цветов – за углом круглосуточный магазин.

В первые месяцы в Америке искал любые подработки, посуду в ресторанах мыл по ночам, а жена у него без цветов не сидела. Мать, помнится, срезанных цветов не любила, называла зряшной тратой, говорила: «Без брюк, но с тросточкой в руке». И еще говорила: «Так они и жили, дом продали, а ворота купили». У нее на каждый случай находилась поговорка, но чаще всего она говорила: «Все ничего, лишь бы не было войны».

Сорок третий год, двухэтажные бараки на окраине Сталино – так тогда звался Донецк. Керосинная лавка, немецкие мотоциклисты. За железной дорогой базар, оттуда Толя с мамой приносят хлеб, картошку, изредка шматочек сала или пол-литра молока на дне бидона.

В первое время как немцы заняли город, денег на базаре не брали, продукты меняли только на вещи. Потом стали принимать советские купюры и мелочь. В сорок втором немцы напечатали карбованцев, но мелкие деньги ходили прежние: монеты с советским серпом и молотом, желтые рубли, зеленые трехрублевки. Больше всего Толе нравились трешки: на них нарисованы красноармейцы с винтовками и в касках. Мама всегда давала ему полюбоваться, когда попадались трешки.

– Это они нас освобождать идут, – бормотал Толя, разглаживая купюру на колене. – К нам они идут, все вместе, много их: раз-два, раз-два… и папа с ними!

Отец воевал на фронте, писем от него не было – да какие письма, оккупация же. Но мама все равно заглядывала в почтовый ящик и закрывала жестяную крышку осторожно, будто боясь потревожить зародыш будущего письма, незаметно зреющий в темноте у ящика внутри.

Ребята во дворе говорили: наши уже освободили Краснодар и Харьков. К середине марта земля посредине двора тоже освободилась, не от немцев, так от снега, и просохла немного, стало можно играть в расшибалочку. Шла первая в этом году игра. Толя пробегал мимо: мама послала на соседнюю улицу отдать долг, полтора рубля мелочью в завязанном на двойной узел носовом платке. Остановился посмотреть, и сам не понял, как развязал зубами платок и поставил на кон все деньги. Риск был невелик, Толя бросал биту не хуже старших, хотя ему только что исполнилось семь. Но в тот раз не повезло: пришлый Рожа из бандитского двора с первого броска попал в казенку, сгреб выигрыш и повернулся уходить. Ребята его не пускали, кричали, что так не делают, пусть играет дальше! Рожа всех растолкал и ушел в свой двор. Туда соваться не стали, пошумели и принялись гонять в казаки-разбойники.

Толя с ними не играл. Домой тоже не шел, бродил по улицам, вглядывался в замусоренную землю – если хорошо искать, можно найти оброненные кем-то деньги. Даже помолился на всякий случай:

– Господи, если ты есть, пожалуйста, помоги мне найти полтора рубля!

Именно полтора – лишнего не просил, так скорее исполнится. Но денег на земле не было, и Толя бродил и бродил по улицам, тоскливо и долго, до самых сумерек. Он не боялся наказания – бить его некому, отец на фронте, а мать жалела.

Домой пришел, когда уже начинало темнеть. Стоял в дверях, смотрел в пол.

– Что, сынок? Не донес? Ничего, бывает. Бывает, и вошь залает. Умывайся да садись за стол, с утра ж не емши.

Сперва картоха без масла не лезла в рот, но скоро он разохотился и дочиста выскреб миску. На закуску мама дала полстакана простокваши. Сама не пила – в то время она вдруг разлюбила молоко, только вздыхала и говорила, что цены на базаре кусаются как бешеные. Толя представлял, как рычат и кусаются цены – раньше, до войны, это казалось смешным, но теперь думать об этом было совсем не весело. Даже на сытый желудок не весело, потому что голод все равно сидел внутри, просто временно спал, пока в довольном животе нежились картоха с простоквашей.

Вечером мать покопалась в шкафу, повздыхала и уложила в кошелку лучшее довоенное платье. Проснулся Толя рано, но матери не было – ушла на рынок. Сколько раз говорил, чтоб не ходила без него! Уже было попала в облаву, хорошо он тогда сумел ее вывести через заднюю стенку скорняжной лавки, там доски можно раздвинуть и вылезть, если кто не очень большой. Он знал все входы и выходы, с мальчишками облазил в районе каждый закуток.

Умываться не стал, все равно мать перед обедом заставит мыть руки, лицо и уши. Ладно лицо и руки, но уши зачем? Они и так чистые. На столе под полотенцем лежал завтрак – горбушка черного хлеба, посыпанная солью. Хотел сразу не съедать, растянуть на подольше, но хлеб кончился, еще когда Толя переходил двор. Он вышел на пустую улицу, побежал в сторону базара. На полдороге встретил соседку, она шла и подвывала на ходу, платок съехал на сторону, узел волос распустился, космы свисали по плечам. Увидела Толю, заголосила громче. Он еле смог разобрать, что на рынке облава, забрали всех, кроме стариков и калек. Забрали, оцепили и повели на вокзал – а там уже стоят вагоны.

Он побежал к железной дороге, издали слыша крики и собачий лай, и даже одну автоматную очередь. Поднырнул под оцепление, нашел в толпе мать, схватил за руку, потащил к вагонам – может, удастся пролезть под ними и вылезть с другой стороны или еще уйти как-нибудь. Уйти не получилось – немцы охраняли поезд плотно со всех сторон. Людей загнали в теплушки и повезли в Германию.

Потом, уже взрослым, Толя пытался вспомнить, как их везли, – и не мог. У мамы тоже не спросишь, не любила она об этом говорить. В семье был негласный договор: не вспоминать о Германии, будто они там никогда не бывали.

Высадили их на станции, Толя не знал на какой, не умел тогда читать по-немецки. Запомнилась баня, резкий запах измятой одежды – дезинфекция. Поселили их в бараке, потом привели в какое-то большое помещение и выстроили в ряд. Они стояли, а вдоль ряда ходили хозяева, бауэры по-здешнему, присматривали работников. Маму с Толей выбрал толстый румяный бауэр, посадил в подводу и привез на ферму.

В чисто выбеленной комнате на столе парил чан картошки, вокруг сидели люди, человек пять, это были поляки. Мама как-то сразу научилась их понимать – в Толиной семье говорили по-русски, но украинский тоже знали, а польский и украинский похожи.

Работа была тяжелой, с раннего утра до вечера, но кормили сытно. Мать доила коров, убирала хлев, задавала скоту корм. Толя тоже работал: полол огород, кормил кур, чистил картошку. Поляки были веселые, смеялись, рассказывали всякие истории, учили Толю с мамой немецкому. Одна из полячек убирала у хозяина в доме, ей удавалось подслушать новости – через нее и узнали летом сорок четвертого, что советские войска вступили в Польшу. Мама заплакала, стала говорить, что наши вот-вот придут – скорей бы!

Утром все пошли на работу, а матери с Толей хозяин велел остаться. Сказал, ему не нужны такие работники, которые ждут не дождутся Красную армию. И зачем они нанимались в Германию, если не хотят тут быть? Он велел им садиться в подводу и повез обратно в распределительный пункт.

Несколько дней прожили в бараке, потом их поставили в ряд вместе с теми, кого пригнали недавно. Толя посмотрел вдоль ряда: мамино лицо было глаже и розовей, чем серые после поезда лица оголодавших в оккупации людей. Он крепко держал маму за руку. В прошлый раз так не боялся – тогда он слишком устал, все было внове, ничего не понять, будто спал на ходу. Теперь ему было по-настоящему страшно: уже наслушался разных историй и знал, что их могут разлучить.

Чего он боялся, то и случилось: один бауэр выбрал маму, а его не захотел. Мама просила, обещала, что мальчик будет работать, никому не помешает, Толя вцепился в ее руку и орал. Собрались люди, поднялся шум, немцы спорили, что-то друг другу доказывали. Над Толей склонился старик, он повторял: «Их бин Ханс, их бин Ханс», – и показывал себе на грудь. Мама тоже стала Толю уговаривать, и в конце концов он понял, что его возьмет к себе этот старик по имени Ганс, он живет рядом с фермой, куда забирают маму.

У нового бауэра мама ухаживала за свиньями. Говорила, с коровами было лучше, но что было, то сплыло, а былое быльем поросло. И еще говорила: хорошего не стало – худое осталось, а худого не станет – что останется?

По вечерам Толя ужинал с семьей старого Ганса и бежал к маме, с разбегу перепрыгивая широкий ручей, разделявший фермы. Забирался на чердак, где спали работники, они с мамой обнимались, зарывались поглубже в сено и шептались, пока не засыпали, прижавшись друг к другу для тепла и утешения. Рано утром бежал обратно – мамин хозяин не любил, когда чужие болтались в его дворе.

В конце шестидесятых, когда мамы уже не было, а старшему сыну исполнилось восемь, Толя в бане тер мочалкой тонкие плечи сына, лопатки, похожие на куриные крылья, невесомые руки – и думал: неужели тогда, в Германии, я был таким маленьким? Совсем же ребенок.

На ферме он помогал по хозяйству, и еще оставалось время поиграть с младшей внучкой Ганса, Луизой. Она была неулыбчивой девочкой, пухлой и белокожей, похожей на куклу с тонкими желтыми волосами – Толя видел такую в витрине, когда Ганс брал его с собой в город на почту. Луиза бегала за Толей всюду, даже на скотный двор, хотя ей туда не позволяли ходить. Услышишь ее голос: «Анатоль! Анатоль!» – и вроде становится веселей.

Ее старший брат Вальтер донимал их обоих, норовил толкнуть, вроде нечаянно, или как-нибудь прицепиться. Драться не дрался – ему Ганс запрещал, грозил выпороть, а порки Вальтер боялся. Гаже всего было, когда Вальтер назло ему обижал Луизу. Приходилось терпеть: не прогнали бы. И Толя сжимал кулаки и терпел, хотя пару раз чуть не сорвался.

Еще на ферме жили молчаливая жена Ганса и старшая внучка, семнадцатилетняя Марта. Они обе тоже работали: стряпали, убирали, доили коров, процеживали молоко. На молокозавод Ганс отвозил бидоны сам.

К сентябрю хозяйка фермы перешила на Толю старый шерстяной костюм Ганса, щедро подогнув ткань в рукавах и штанинах – на вырост. Ганс отвел Толю и Вальтера в школу. Маленькая Луиза стояла в воротах фермы и плакала.

Школа оказалась просто большим домом, совсем другая, чем та, куда ходили ребята из Толиного двора в Донецке. Учитель посадил Толю на заднюю парту и велел не высовываться. Это не помогло – школьники подняли бунт. Больше всех разорялся Вальтер, он кричал, что никто не сможет его заставить учиться в одном классе с рабом.

Толя вернулся на ферму раньше времени и не хотел никому рассказывать, что случилось. Наутро старый Ганс надел парадный костюм, взял Толю за руку, привел на школьный двор и велел подождать. Вышел скоро, лицо у него было красным. Взял за руку влажной, дрожащей ладонью:

– Идем, Анатоль. Я сам тебя буду учить.

Зимы в Германии сырые, туманные, но в том году перед Рождеством ударил мороз. Ручей, разделяющий фермы, схватило льдом. Толя бежал к маме, разогнался прыгнуть, оступился – и упал в темную воду, проломив лед. Холод ощущался как ожог. Разгребая острые куски льда, выбрался из воды и побежал обратно на ферму. Заколотил в дверь, не чувствуя рук, его била дрожь, стучали зубы. Открыла Марта в ночной рубашке, волосы заплетены в две косы на ночь. Ловко раздела его, растерла шерстяной фуфайкой, завернула в одеяло и напоила горячим молоком со шнапсом. Он навсегда запомнил ощущение тепла и сонного покоя, что охватило его, восьмилетнего, завернутого в тяжелое ватное одеяло на заснеженной ферме в немецком селе Мессендорф.

Весной сорок пятого, как только к селу подошли наши, мама взяла Толю и уехала домой. Не ждала, пока официально освободят, не слушала ничьих советов, а подхватилась и в общей неразберихе поехала на восток – на попутках, на каких-то подводах, через Польшу и Львов. Толя болел, у него был жар, он плохо помнил, как оказался дома.

Их комнату в бараке никто не занял, кой-какую утварь сохранили соседи, а главное, их ждали письма от отца – целая пачка. Война с немцами кончилась, но шла еще другая война, на востоке, отец был там.

В Донецке Толя пошел в первый класс, потом сразу в третий. О Германии ни с кем в школе не говорил, соседи тоже не расспрашивали: понимали. Маму вызывали на допрос одиннадцать раз, следователи задавали одни и те же вопросы и наконец оставили ее в покое. От жизни на немецкой ферме остался только костюм старого Ганса, перешитый хозяйкой. Этот костюм был единственной приличной одеждой и в школу, и на праздник, Толя носил его до седьмого класса. Мама каждый год выпускала подогнутую ткань рукавов и штанин – до тех пор, пока выпускать стало нечего.

Умерла мама в шестидесятых, в июле, за неделю до своего дня рождения. Толя заранее купил подарок – шерстяную югославскую кофту, два часа простоял в очереди на солнцепеке. А подарить не успел. Он был уже взрослым женатым мужчиной, но скучал по ней, как ребенок. Говорил:

– Она была такой человек, такой человек… – и замолкал, не мог продолжать.

Мама приходила во сне, всегда под утро, улыбалась издали, не приближалась, не давала себя обнять – и Толя плакал навзрыд, как маленький.

Просыпался, шел на кухню, курил, смотрел в окно. Возле цистерны с молоком собиралась очередь, приходила продавщица, звякали бидоны, в комнате хныкали дети: не хотели в школу. Он стоял и курил и не мог понять, как это: был человек – и нет.

Он не понимает этого и сейчас. Привыкнуть привык, а понять – нет, не понял. Непонятного вообще больше, чем понятного. Вот что такое время? Как его пощупать? Да и с пространством та же история, просто оно вещественней. Он умел на пальцах объяснить сотрудникам специальную теорию относительности, но то теория, а на самом деле непостижимы совершенно простые вещи.

О двух годах в Германии вспоминал редко. Когда-то мечтал, что приедет в Мессендорф нынешним – взрослым, высоким, овладевшим уважаемой профессией инженера, пройдется по городку, где один день учился в немецкой школе, навестит ферму, выпьет пива с Гансом, обнимет красавицу Марту и маленькую Луизу. Но со временем стало ясно: ни в какую Германию ему не выбраться – и он перестал об этом думать.

Дети выросли, жили отдельно. Умер отец. Звонила первая жена, жаловалась на нового мужа. Со второй тоже не складывалось. Ведь была же любовь, но как-то быстро все пропало, ушло.

С утра наваливалась необъяснимая тоска, и самой скверной в ней была именно необъяснимость. Пусто было все, пусто и бесцельно. Он напивался – помогало на время, потом делалось хуже.

Легче стало, когда родилась внучка. Брал ее, крохотную, на руки, наклонялся к макушке, вдыхал воробьиный запах детских волос, как обычно делают женщины. После работы шел к сыну, брал коляску, вез внучку в парк. Она спала в тени деревьев, он играл в шахматы. Если пищала, качал коляску, не переставая думать над ходом. Не позволял никому из чужих брать ее на руки – нечего тут грязными лапами. Пусть своих заводят, нечего тут.

Вечером, как обычно, выпивал стакан красного полусладкого, по выходным пил с друзьями – не спеша, под сигареты и разговор. Играл на трубе. Жизнь устоялась, перемен было ждать неоткуда. Весной девяностого поехал в санаторий сопровождающим, как ездил уже не раз, повез товарища, покалеченного на аварии в шахте. И там, в Крыму, встретил Ольгу.

Курортные романы случались у него и прежде, но эта женщина была необыкновенной. В шахматы играла почти на его уровне, но так авантюрно, с таким находками, что дух перехватывало. Говорила умно, шутила дерзко, слушала с лестным вниманием, танцевала лучше всех и рассказывала удивительные истории о своих журналистских расследованиях. С первой же встречи он почувствовал в ней необычайную энергию: веселую, заразительную, привлекательную силу.

Ради нее, ради своей последней любви, он оставил работу, двух бывших жен, детей, могилы матери и отца и уехал в чужую страну, где у него никого не было.

В Нью-Йорке, в русском районе у самого океана, ветер нес на берег соленую водяную пыль и желтый песок, по дощатому настилу набережной гуляли компании чистеньких старичков, ковыляли на каблуках надушенные дамы с презрительным выраженьем лиц, звонили велосипеды, спортивные мамы в шортах толкали коляски с большими колесами, моложавые бабушки оттаскивали внуков от железных мусорных бочек, выкрашенных зеленой краской. Оле нравилось подслушивать здешние разговоры. «Я его так кэрала, так кэрала, а он ушел…», «Каждую неделю покупаю баночку икры. Не могу в этом себе отказать. Просто не имею права!..», «И вот, когда меня в третий раз вызвали в кегебе…»

Летом работали в русском доме отдыха в Кастильских горах. С утра Толя чинил все, что ломалось – от дверных замков до электропроводки, потом чистил бассейн, а с десяти до пяти дежурил на спасательской вышке. Оля ставила спектакли с детьми отдыхающих. В «Красной шапочке» у нее был один волк и двенадцать шапочек: ну каждая же девочка хочет главную роль.

Примерно раз в два года Толя летал в Донецк – один, без Оли. Она копила деньги ему на билет и сама покупала подарки внучке: что-нибудь бархатное, с блестками. Двухтысячный год встречали в Париже, в ресторане с видом на Эйфелеву башню. В Тель-Авиве бывшие сотрудники устроили вечер, говорили о Толе восторженно. Оля слушала и кивала, будто все это знала о нем.

Теперь, когда заграница сделалась достижимой, он чаще вспоминал немецкую ферму, где жил ребенком шестьдесят лет назад. Представлял, как приедет, пройдется по знакомым местам, перепрыгнет ручей на границе двух ферм, сходит на могилу старого Ганса, найдет Луизу и Марту. Они еще не старые, особенно Луиза. Узнают ли они его? Вспомнят ли? От этих мыслей билось сердце, как от трех чашек двойного эспрессо.

В библиотеке искал Мессендорф на карте, не мог найти. Не было такого села – исчезло, испарилось, пропало без следа. Был город Мессендорф в Австрии, но мама, помнится, говорила, работали они неподалеку от Польши. Да и сам он знал, что Австрия тут ни при чем.

За поиски взялась Оля со свойственной ей энергией. Она связалась с архивами и музеями, с общественными организациями, где для нее писали запросы по-немецки и по-английски, и после года поисков нашла место, название которого помнил Толя. Село, оказывается, переименовали после войны. Теперь оно звалось Мезина и было не в Германии, а в Чехии, почти на границе с Польшей.

В самолете Толя не мог ни спать, ни читать. Хотел попросить стюардессу принести вина, но вспомнил: у Оли период страха перед мнимым его алкоголизмом, так что придется перетерпеть. Он закрывал глаза и видел ферму, темноватые чистые комнаты, скотный двор, старого Ганса, его семью. Прошлое становилось недавним, реальным, длящимся. Луиза, маленькая Луиза – как он, оказывается, скучает по ней. И Марта… милая славная Марта.

Если на ферме живет Вальтер – как он встретит, поможет ли найти сестер, покажет ли могилу Ганса и его молчаливой жены? Или не станет даже разговаривать? Можно тогда расспросить соседей. Толя говорит по-немецки, язык не забылся за столько лет.

Из Праги добрались электричкой до ближнего к Мезине города. Толя узнал мощенную булыжником площадь, шпиль костела над крышами, разноцветные одноэтажные дома – в этом городе мало что изменилось. Оля углядела в витрине хрустальную вазу, захотела привезти ее в подарок дочке Алене – именно эту и никакую другую. Купили две почти одинаковых, они оказалась дорогими и довольно тяжелыми для своего небольшого размера, но Толя никогда не спорил с женой о покупках. Он только подумал, что когда вернутся в Прагу, надо найти цветочный магазин. Ваза есть, даже две.

В село, к самой ферме, ходил автобус. Им сказали, здесь всего несколько остановок, и они пошли пешком. Остановки были не городские, шли долго. Оле попадали камушки в босоножки, приходилось останавливаться. Толя приседал, расстегивал ремешки ее маленьких босоножек, вытряхивал камушки, а она, стоя на одной ноге, держалась за его плечо.

Волнуясь, Толя описывал, что будет за той рощей, за тем домом – и каждый раз оказывался прав. Он хорошо помнил эти места. На полдороге повезло, поймали такси. Шофер не говорил ни по-русски, ни по-английски, ни по-немецки, так что Толя рукой показывал, куда ехать. Остановил такси там, где ручей подходил близко к шоссе. Вода текла в заросших травой берегах точно так же, как много лет назад. Спустились поближе к ручью. Толя сел в траву среди тонких берез, Оля – ему на ноги. Он никогда не позволял ей сидеть на сырой земле.

Ветки занавешивали их, затеняли солнце, деревья вокруг казались теми же, что росли тут когда-то. Хотя, наверное, старые умерли, а новые выросли и повзрослели.

Удивительно ясно чувствовалось мамино присутствие. Здесь она казалась ближе, чем даже на кладбище в Донецке.

– Мама была такой человек, такой человек… – сказал Толя и замолчал, не мог говорить дальше.

Оля положила голову ему на грудь и, кажется, уснула. Устала, бедная. Посидела немного, потом вздохнула, открыла сумочку, подкрасила губы, встала. И они, держась под руки, пошли к ферме старого Ганса.

С поля, огороженного кривыми жердями, внимательно, будто стараясь запомнить, смотрела грязно-белая кобыла с бельмом на одном глазу. Толя споткнулся на неровной дорожке, ведущей к дому, чуть не упал, схватился за каменный столбик ограды, вазы в сумке звякнули, но, кажется, уцелели. Раньше дорожка была гладкой – или он забыл. Нет, не забыл, он узнавал эти камни – и видел, как перекосило их и вздыбило время. Узнавал дубовую дверь под слоем новой краски – ту самую, в которую стучался морозной ночью, когда ему открыла красавица Марта.

Он стоял у ограды, к двери не шел. Дом плавал в глазах, менял очертания, изгибался, будто сквозь воду или неровное стекло. Оля прошла вперед и нажала кнопку звонка.

Дверь открыла стриженая старуха в грязном фартуке. По-немецки она не говорила, но довольно сносно объяснялась по-русски. Ее семья жила тут с конца войны, старуха не знала, куда делись прежние владельцы, не знала даже их имен. Приехал на мотоцикле сын, тоже ничего не мог сказать. Нет, не было в Мезине никакой немецкой семьи, никто и не слышал даже, чтоб здесь когда-нибудь жили немцы. Вот они – чехи, и все соседи чехи, а немцев нет. Это чешская земля.

Оля попросила разрешения войти в дом. Их впустили неохотно, не дальше гостиной, но этого было довольно: Толя увидел знакомую комнату, теперь она казалась ниже и тесней. Мебель была другой: тонконогая, легковесная, вышедшая из моды мебель семидесятых, и только в углу стояли старые часы в тяжелом полированном корпусе. Блестел золотом циферблат, за стеклом неподвижно висел маятник и две золоченые гири. Толя вполголоса сказал жене:

– Подойди, взгляни на часы. Слева на корпусе должны быть царапины крестом. Там, возле стенки. Немного дальше. Нашла?

Оля под напряженным взглядом хозяев провела пальцами по боковине часов. Оглянулась, кивнула. Царапины были на месте. Она поблагодарила хозяев, попрощалась за двоих: за мужа и за себя. Толя, обычно вежливый, молчал.

На улице было безветренно и жарко. В зените пела невидимая птица. Грязно-белая кобыла с бельмом посмотрела на них внимательно – и отвернулась.

– Царапины, – усмехнулся Толя, – это Вальтера работа. Хотел свалить на меня, так разве Ганса обманешь? Если б он хоть звезду нацарапал… Ну и пороли его! Визжал как свинья.

Толя не говорил никому – ни Оле, ни тем более детям, что его тоже, бывало, били. И первый бауэр, у которого мама ухаживала за коровами, и добрый Ганс. Не часто и не по прихоти, а за провинность: за опрокинутый бидон, хоть он и сам чуть не плакал, что пролил столько молока. И за разбитую миску. Но тогда порка была обычным делом, а сейчас… сейчас ни к чему об этом рассказывать.

На соседних фермах ничего не знали о семье Ганса, вообще не помнили, кто здесь жил. Или не хотели говорить. Толя точно знал, вся округа Мессендорфа была немецкой, все села и фермы. А теперь никого. Куда могли деться люди? Как вышло, что они были зачеркнуты, вымараны из жизни? Толя молча брел за женой от фермы к ферме, молча сел в автобус. Он уже что-то понял, но еще смутно, еще не мог сказать этого даже себе.

Они вернулись в город, зашли на почту. Оля разговорилась с пожилой чешкой, та хорошо понимала по-русски, в ее время в школе еще учили русский язык. В Чехии старшее поколение знает русский, а младшее – английский. Женщина неохотно сказала, что немцы ушли отсюда в сорок пятом году. Подробностей она не знала. Оля нашла музей, выспрашивала, настаивала: где можно узнать, как найти семью Ганса, есть же какие-то документы, архивы? Но в музее тоже ничего не могли сказать. Или не хотели.

Они приехали в Прагу и там, на Вацлавской площади, на втором этаже стеклянного книжного магазина, молодой продавец с серьгой в ухе сразу понял, что им нужно. Он принес недавно изданный альбом о депортации немцев, живших в Судетах несколько сотен лет. В написанном по-английски предисловии было сказано, что эта тема в Чехии была под запретом до самого недавнего времени, до середины девяностых годов. Если бы Толя приехал на несколько лет раньше, то ничего не узнал бы.

Он смотрел фотографии, читал по-английски подписи, описания убийств, изнасилований, погромов и пыток, видел тела, брошенные на мостовой. У немцев отобрали дома, их согнали в лагеря, запретили ездить на велосипедах, ходить по тротуару, посещать кино и рестораны, в магазины они могли входить только в определенное время. Они были обязаны носить на рукаве белый лоскут с буквой «К». Непонятно, почему «К», но какая разница… Их использовали как рабов на тяжелых работах, издевались и убивали на улицах просто так – за то, что немцы. Три с половиной миллиона депортированных, несколько сотен тысяч убитых. Или больше – об убитых точных данных нет.

Потом, уже в Нью-Йорке, он находил еще фотографии, вглядывался, искал знакомое лицо. Не нашел. И тогда ему стал сниться один и тот же сон. Обычно он снов не запоминал, и от этого сна наутро оставалась в памяти только дубовая дверь и как он, замерзая, коченея, окаменевая, в нее стучит – но никто ему не открывает.

Из книжного магазина на пражскую улицу вышли в сумерках.

– Олечка, – сказал Толя, – разреши? Мне нужно.

Зашли в первый попавшийся ресторан, официант принес бокал крепкого темного пива и к нему стопку водки. Потом еще. И еще. В тот вечер пиво с водкой Толю не брало.

Было понятно, что найти семью старого Ганса невозможно: Толя даже не знал их фамилии. Что с ними случилось, остались ли они живы? Страшно было думать о семнадцатилетней Марте, она была очень красивой девушкой.

В затылке давило, как в паровом котле, у которого забился клапан. Почему-то особенно мучило, что он ничего не знал, все эти годы воображал, как Ганс и его внуки благополучно живут на чистенькой ферме. Что изменилось бы, если б он знал? Непонятно почему, но что-то для него изменилось бы.

Наутро не хотелось открывать глаза, двигаться, вставать с постели. Оля заставила его одеться, силком напялила через голову свитер. Руки в рукава он продел сам. Она потащила его на улицу, и он пошел, не думая ни о чем, как бы не просыпаясь, не желая просыпаться, только чувствуя боль в затылке. Жена привела его в цветочный магазин, выбрала дюжину разноцветных роз, Толя молча уплатил. Пошли на Карлов мост. Было ветрено, Ольгин шарф развевался, хлестал их обоих по щекам. То хлестал, то гладил. Она остановилась у ограды, развернула розы.

– Толя, – сказала она с чувством, и ветер унес ее голос. – Толя, мы не знаем, где они, живы ли, и где могила Ганса. Давай цветы для них бросим в реку!

Это был сентиментальный, бессмысленный, актерский жест, и в этом была вся его Оля. Ей нужно действие, она не может без жеста.

Она высыпала цветы за ограду моста. Наклонилась, подобрала белую розу, упавшую на асфальт, бросила вслед за остальными. Толя почувствовал, как ослабело давление в затылке. Чего не могла сделать водка, сделал этот сентиментальный бессмысленный жест.

Он не умел молиться, но сейчас, на пражском мосту, просил о старом Гансе, его молчаливой жене, красавице Марте и маленькой Луизе:

– Господи! Если ты есть, прошу тебя, сделай так, чтобы они выжили тогда и ничего не случилось с ними плохого!

Нелепо было молиться о том, что было давно, но больше ничем он не мог помочь. Розы поплыли вниз по Влтаве – сначала вместе, сцепившись стеблями, потом рассеялись, разошлись. Если они не застряли в шлюзах, то может быть, несколько штук доплыли до реки Лаба. И может, хотя бы одна, растеряв по дороге лепестки, оставила Чехию и оказалась в Германии, где Лаба становится Эльбой.

Ветер с океана задул сильней, собирая бумажный мусор в недолговечные смерчи, наметая песок и чертя на досках брайтонской набережной переменчивые узоры. Раньше под настилом ночевали бездомные – идешь вечером, видишь под ногами свет фонариков в щелях. В прошлом году ураган засыпал песком пустоты между опорами, бездомные ушли в другие места.

В цветочном магазине было светло и тихо. Молодая продавщица, улыбаясь своим мыслям, разворачивала пакеты туго спеленатых роз, ставила в пластмассовые ведра, прятала в холодильник. Цветы облегченно расправляли зубчатые листья.

Толя выбрал одиннадцать роз, слегка сжимая пальцами бутоны, пробуя, крепкие ли – чем крепче, тем дольше будут стоять. Вспомнилось, как Алена, Олина дочка, говорила, что в хрустальных вазах из Мессендорфа долго не вянут цветы, даже капризные недолговечные розы. Она приезжала в прошлые выходные, и он, как всегда, смешил ее:

– Знаешь ли, Аленка, как выбирать цветы для женщины? Тут все зависит от фаз луны. Если растет – неси розы, тюльпаны, ирисы. Убывает – пойдут орхидеи, хризантемы, астры. А в полнолуние – все равно, что дарить. Ничего не спасет, все одно окажешься виноватый.

Алена звонила потом из машины, переспрашивала, что дарят на убывающей луне.

– Не помню, солнышко! Как придумал, так сразу и забыл.

Она смеялась – оценила шутку.

Продавщица, все так же неизвестно чему улыбаясь, добавила в букет пальмовых веток, обернула зеленой бумагой и обвязала собранными в пучок лентами разных цветов – в тон розам.

На улице ветер разыгрался всерьез, задувало так, что прохожие останавливались и отворачивались. На углу сильный порыв чуть не сбил с ног одинокую старушку. Толя бросил цветы, успел подхватить под руки, удержать. Старушка вырвалась, раздраженно дернув локтем, и поковыляла дальше, сжимая паучьими пальцами воротник пальто.

Толя смотрел вслед, пока она не свернула за угол – ничего, дойдет, за углом вроде тише. Что она бродит по ночам в одиночку, такая старая? И тут же подумал: да ведь он сам не намного моложе. Подобрал растрепанный букет, зажал подмышкой и пошел быстрей, почти побежал. Через пару десятков шагов пришлось остановиться: свистело в груди, не давало дышать. Совсем никуда стала дыхалка, и на трубе давно уже не дает играть, даже не взял трубу в Америку, оставил сыну. Как это мама говорила: «Старое дребезжит, новое звенит». Ганс говорил прямее и проще: «Alter ist ein schweres Malter».

Толя старался не вспоминать, насколько Оля старше его. Обычно ему удавалось не думать об этом, но сейчас он ясно увидел ее в больнице под капельницей, как было этой зимой. Она лежала, такая маленькая, на больничной койке с железными перилами, улыбалась через силу, и ее помада казалась очень яркой из-за бледного, в синеву, лица.

Он шел домой, наклонив голову, преодолевая давление ветра, зажав подмышкой растерявший лепестки букет, и не замечал, как бормочет, не слышал своего голоса за шумом бури и грохотом брайтонского сабвея:

– Господи, если ты есть, сохрани ее, пусть она меня переживет. Сохрани их всех, пожалуйста. Я так многих потерял, не могу я больше. Господи – если ты, конечно, есть, – извини меня, но больше я не могу.

Умер Толя весной, через две недели после своего дня рождения, за пять лет до того, как в Донецке началась война. «Все ничего, лишь бы не было войны…» На какой стороне он был бы? Наверное, на той, где его сыновья. А если бы сыновья оказались по разные стороны?

Он не болел, не жаловался, просто в начале февраля лег, перестал вставать – и через два месяца умер. В свои семьдесят три он был вполне крепок, только легкие немного подводили. Нельзя ему было лежать, не вставая, он это знал.

Оля не оплакивала его, как не оплакивала никого из четверых мужей, как не горевала ни о ком и ни о чем. Слишком о многом пришлось бы плакать: сиротство, детский дом, голод, война, эвакуация, снова голод. Если оглядываться на прошлое, как жить в полную силу? Нет, не оглядываться, не сожалеть, от этого становятся слабыми. Она раздала Толины вещи, выбросила бумаги и стала жить, будто его и не было никогда.

Алена увезла домой Толин свитер – кашемировый, светло-желтый. Он был ей велик, почти до колен, но со временем съежился от многих стирок и стал впору. Этот свитер она надевает, когда болеет или хандрит, или осенью, если дождь целый день, или в февральскую темень и холод – и от желтого кашемирового тепла ей становится легче.

Моя сестра Света – очень добрый человек. Я так всем и говорю – и мой гибкий, богатый оттенками голос выражает трогательное восхищение. Но если компания своя, я позволяю голосу окраситься иронией, а под конец фразы морщусь – чуть-чуть. Этого довольно: все, кто знает Свету, покатываются со смеху.

Она и вправду добрая. Если кого любит, последнее отдаст, а потом бесконечно нудно об этом будет говорить. Моя сестра удивительно обделена талантом общения с людьми.

Вот она вспоминает детство, рассказывает умиленно, какая я была ловкая и сообразительная, как ловила мух и бросала ей в суп. Она, конечно же, не могла есть после мухи – и суп съедала я: мне всегда было нужно больше еды, чем ей. Пока она эту историю расскажет, помрешь от скуки. А я расскажу – публика взвоет от хохота. Я умею быть интересной, меня любят в компаниях, меня вообще любят – и Света гордится мною как самым большим достижением своей монотонной жизни. Сообщает знакомым и незнакомым:

– Это моя сестричка! Моя сестричка Олечка!

И сияет, как стоваттная лампа.

Я не помню маминого лица. Когда думаю о маме, вижу абрикосовый сад и тонкую фигуру в белом платье. Отец трясет дерево, абрикосы сыплются, мама смеется и укрывает подолом наши головы от теплых шершавых плодов. Я не знаю, подлинное это воспоминание или придуманное. Но это единственная память о маме, я дорожу ею.

Света помнит другое: большой дом, бордовые портьеры, резной буфет, цветную скатерть с бахромой. Когда мы жили в том доме, нас звали иначе: Сарой и Голдой.

Погреба мы не помним обе. Знаем только из бабушкиных рассказов, как мама пряталась с нами и совсем маленькой девочкой Маней от налета банды. Это было не то в двадцатом, не то в двадцать первом году, мама болела тифом, у нее был жар. Соседи-украинцы снесли вниз кувшин воды и пуховую перину, помогли спуститься по приставной лестнице – у нас ее называли «драбына» – и заперли снаружи на замок, чтобы нас не нашли. Когда открыли погреб, живы были только мы с сестрой. Мне было четыре года, ей – шесть.

Несколько лет мы жили у бабушки, потом отец женился и забрал нас в большой донбасский город. Мачеха оказалась доброй: мы были чисто одеты, причесаны и ходили в школу. Сыты бывали редко, недоедали все вокруг. Я думала, люди хотят есть всегда, так устроен человек, иначе и не бывает, не может быть. Как это – не хотеть хлеба?

Сара прилежно училась и помогала нянчить новорожденную Римму. Угождала мачехе и отцу, ластилась, как кошка. Я ревновала, злилась, била ее. Сестра, не умея защититься, пряталась в угол за шкафом и плакала. От слез у нее потом болела голова, мачеха повязывала ей лоб шерстяным платком и наказывала мне не шуметь.

Я не сидела дома, я бежала на улицу: к друзьям, к приключениям. Левая нога у меня короче и вся в шрамах – костный туберкулез, девять операций, – но носилась я, как здоровая. Пробиралась без билета в театр, воображала себя в главных ролях. Быть ли мне балериной или актрисой, я тогда еще не решила – и то и другое было прекрасно, а лучше всего аплодисменты зала. Не спросясь взрослых, записалась в балетную студию при Доме культуры, выступала, танцевала. Солировала – ни хромота не мешала мне, ни крошечный рост, ни злая зима и худые ботинки. Я все могу, если захочу.

Отец приходил домой поздно, видели мы его редко. Когда бывал в настроении, рассказывал истории и сказки – неприличные, но до того смешные, что я обхохатывалась и даже тихоня Сара улыбалась. Он был усатым красавцем, душой компании и отчаянным преферансистом. Работал на шахте бухгалтером – не слишком удачное сочетание профессии и увлечений.

Два года семья жила спокойно, а на третью зиму отец проиграл казенные деньги. Это случалось и раньше, но тогда он успевал отыграться, вовремя покрыть растрату. В этот раз отыграться не вышло; он бросил нас, сбежал и где-то скрывался.

Мачеха помаялась без хлеба и дров, взяла маленькую Римму и уехала к своему брату. Привезти с собой падчериц она не решилась – брат и так кормил большую семью, а в городской школе нам хотя бы давали завтраки.

Мы с Сарой остались одни. Проспали ночь, завернувшись в мамину перину, прижавшись друг к другу, поскуливая от холода и страха – дров не было, печка стояла холодная. В школе нам посоветовали идти в детдом, я хотела пойти в тот же вечер, но тут уперлась Сара. Я тащила ее силой, а она цеплялась за дверь, плакала и просила:

– Голделе, миленькая, давай дождемся папу! Он вернется – а нас нет! Что он будет делать?

То слабенькая такая, а то в притолоку впилась будто клещами, не оторвешь. Ладно, промучились мы в холодной квартире еще ночь, а утром я пошла в детдом. Сара поплелась следом, плелась и всхлипывала: идти в чужое место ей было страшно, остаться одной еще страшнее. За собой она тащила пуховую перину – единственное мамино наследство.

Заведовала детским домом Мария Ивановна, старая дева дворянских кровей. Ее семью сожгли с усадьбой в начале революции, жених то ли погиб в белой армии, то ли мыкался где-то за границей. Служила машинисткой, жила одна. Как-то подобрала на улице беспризорную девочку, накормила ее и пошла по учреждениям устраивать в приют. Сама не зная как стала директором и единственной служащей нового детского дома.

Три десятка девочек зависели от нее во всем. Невесть откуда в деликатной застенчивой барышне взялись изворотливость, практичность и настырность. Она могла добыть топливо, одежду и пропитание в самые трудные времена. Гениальной ее идеей было, чтобы дети написали командирам Красной армии патриотические письма со стихами и намеком на временные трудности, то есть голод. Это помогло так, как она и не надеялась: товарищ Ворошилов прислал две подводы манной крупы. Мешки еще летом побывали под дождем, крупа заплесневела и не годилась в пищу красноармейцам. Для детдома это было богатством. Девочки оживали на глазах, личики круглели, глаза веселели, сердце радовалось на них смотреть.

Каждое утро Мария лично выдавала порцию манки дежурным по кухне. Когда первый мешок опустел на треть, она зачерпнула миской, глянула – и почувствовала, что ноги ее не держат, вот-вот упадет. Осела на глинобитный пол кладовой, удержав миску перед собой, не просыпав ни крупинки.

– Девочки… смотрите, девочки…

В нижней части мешка крупа оказалась чистой, без плесени. Дежурные убежали варить завтрак, кто-то разнес новость по детдому, слышались «ура!» и какие-то неразборчивые вопли, а Мария все сидела на полу в темной кладовке, прислонясь головой к мешку, шептала благодарственную молитву и плакала.

Детдом теперь звался коммуной имени Ворошилова, за манку на черном рынке выменивали сахар, жиры, кумач, ботинки и мыло. Кумач был дешевле ситца, поэтому пользовался особенной благосклонностью Марии Ивановны.

После удачного обмена на неисчерпаемую крупу в коммуне появились швейные машинки – по одной на каждую девочку. Старшие научились по книжке шить, все ходили нарядными, в кармашках носили наглаженные носовые платки из того же кумача с аккуратно подрубленными краями. Мария Ивановна учила воспитанниц рукоделию, любви к искусству и безупречному литературному языку.

В детдоме я из Голды стала Ольгой и прижилась легко и быстро. Выменивала у девочек порцию компота или ломоть манной бабки за мытье пола вне очереди, за стирку и глажку. У сестры (ее теперь звали Светой) брала еду просто так:

– Светка, я свое съела, а все равно голодная. Можно твою порцию?

Она не отказывала. Ей нужно было меньше еды, чем мне.

Мы спали в койках по двое. Светка плакала по ночам – больше всего на свете она хотела домой, а дома не было. Скучала по отцу, всхлипывала в подушку, боялась разбудить меня – я могла ткнуть кулаком в бок или дернуть за волосы, а то и по-настоящему побить, чтобы не мешала спать. Днем у нее болела голова от ночных слез, но доброй мачехи с ее шерстяным платком здесь не было.

Я ни по кому не скучала: считала отца предателем и злилась на него. Спала я тоже беспокойно, стонала во сне – мучила левая нога. Но бегала и танцевала наравне с другими девочками – да какое там наравне, лучше всех! Возглавила гимнастическую команду, ничего толком не зная о гимнастике, выдумывая все на ходу. В то время были в моде пирамиды: девочки в трусах и майках становились друг другу на плечи и делали ажурные фигуры из своих тел. Мои пирамиды были такими рискованными, что Мария Ивановна охала и закрывала руками глаза.

Раньше, когда я жила у бабушки или мачехи, меня бранили, называли врушей, притворщицей и балаболкой, а в детдоме мною гордились. Мария Ивановна говорила про меня: яркая, солнечная личность.

Правда, и она пыталась меня переделать – убедить, что играть нужно на сцене, но не в жизни, и как такая умная девочка не может понять, что ложь подрывает доверие и принижает мои добрые качества? Я хорошо запомнила эти слова и потом не раз повторяла их в адрес других людей, но к себе их не относила никогда.

Мария Ивановна надеялась, что ее педагогические усилия победят мою актерскую натуру, но увидеть, что из всего этого вышло, ей не пришлось – она вдруг исчезла при таинственных обстоятельствах. Мы так и не узнали, что с нею случилось. Я сочинила жуткую историю про шпионов – целый детектив – и рассказывала всем, пока сама не поверила.

Детский дом расформировали, младших отдали в другие заведения, девочек постарше оформили в училища, и выдали каждой на прощанье простыню, одеяло и швейную машинку. Когда я об этом рассказываю, все удивляются: как это нам отдали такую, по тем временам, ценность? Это как сейчас… как если бы квартиру подарили. Но так было, я точно помню. Не знаю, как удалось Марии Ивановне сделать так, что машинки считались не детдомовскими, а нашими собственными. Света свою машинку сохранила до самой войны. А мамину перину она возила за собой всю жизнь и сберегла до последних лет.

Я над вещами не тряслась – тоже мне важность… да у меня сто таких машин будет, если захочу! Сразу продала детдомовское наследство на базаре и купила пронзительно синюю шляпу с невероятной ширины полями. Нацепила на бедовую свою башку и отправилась покорять новую публику.

Пошел дождь, шляпа размокла, обвисла, но все равно казалась мне сказочно красивой. Я не знала, что краска потекла и окрасила мое лицо и даже шею в ярко-синий цвет. В фабрично-заводском училище девушка с обвисшим блином на голове и синей кожей имела оглушительный успех. Кто ни взглянет, не может удержаться от смеха! Краска въелась, никак не смывалась, на меня все училище приходило любоваться, но я держалась по-королевски – что-что, а держаться я умела. Скоро я верховодила своей группой так же, как в детском доме, а позднее – в университете и любом месте, куда меня заносила богатая приключениями жизнь. Случай с линючей шляпой стал одним из моих коронных рассказов, этот номер исполнялся для знакомых, а потом со сцены – и всегда вызывал хохот и аплодисменты.

Война застала нас с сестрой в разных городах. Я эвакуировалась с университетом в Среднюю Азию, вышла замуж за однокурсника, проводила его на фронт, родила сына Володечку, а через месяц, в сентябре сорок второго, получила извещение: мой муж пропал без вести.

Света раздобыла разрешение, перебралась ко мне, мы вместе нянчили моего мальчика. Володечка чуть не умер у двух неопытных нянек, но об этом я не рассказываю – не мой жанр. Мы с сестрой вместе работали в нескольких местах: в госпитале, в детском саду, на почте – помогали заполнять бланки и надписывать адреса узбекам, не знавшим русского языка. За это нам платили самой ценной валютой – лепешками и хлебом.

Как мы радовались победе! Света вернулась в донбасский город к бездетным сестрам отца – у обеих на войне погибли мужья. Так и просидела с тетками всю жизнь. Почти всю.

Я доучивалась в университете, хваталась за любое дело ради хлебных карточек: работала массовиком-затейником, выступала с лекциями – слушать меня любили, в конце всегда аплодировали: из своих лекций я устраивала спектакли одного актера.

В сорок седьмом пошла преподавать психологию в военное училище. В университете нам читали что-то психологическое, правда, один только курс, но там ничего особенного знать не нужно: рассказывай житейские истории поинтереснее, вставляй время от времени научные слова – слушатели будут тебя обожать.

На первом занятии я заметила красивого юношу Станислава: голубые глаза, высокие брови, тонкое лицо. Нет, подумала я, этот не годится, слишком красив.

Через год мы поженились. Володечка думал, это отец вернулся с войны. Увидел его в военной форме, бросился на шею с криком: «Папа!» Трогательная получилась сцена. Станислав сразу полюбил моего мальчика и так никогда и не догадался, что я не только актриса, но и режиссер. И даже сценарист, если обстоятельства потребуют.

Мы зажили счастливо, муж очень любил меня. Дочку назвали Аленушкой.

А вот сестре моей в любви не везло. До войны еще, на первом курсе был один, добивался взаимности, а как добился, бросил. Потом оказалось – беременной. Света тогда примчалась ко мне: что делать, как быть? – и я ее выручила. Нашла подпольного врача, добыла денег на аборт. Операция прошла неудачно, сестра попала в больницу, в бреду благодарила меня, твердила, что я ее спасла. Я могла бы угодить в тюрьму: аборты тогда были нелегальными, – но все обошлось, только Света больше не могла иметь детей.

Так у нее и не вышло ничего, всю жизнь прожила одна, хотя она красивей меня, и обе ноги у нее здоровые – аккуратные ножки бутылочками, маленькие ручки, наивные глаза. Годам к сорока наивное выражение сменилось обиженным.

Света часто приезжала в гости, любила моих детей надрывно, глупо. Требовала взаимности, будто этого можно требовать. Раз спросила Аленушку:

– Ты кого больше любишь, меня или маму?

– Маму.

– Как это? – обиделась умная Света. – Я ж тебе столько подарков навезла!

В первый день мы ей радовались, на второй – не знали, куда деваться от занудства. Ох, и доставала она меня! Иногда терплю-терплю, да и стукну как следует. Сын раз вошел в комнату и остолбенел – он не знал, что взрослые женщины могут драться. Я, конечно, сразу нашлась – все обернула в шутку.

Способная же была девка моя сестра, почему выросла в дуру? Или нет, это не глупость. Просто ее мир стал невероятно узок, она будто спряталась за шкаф, как в детстве, а какой может быть кругозор из-за шкафа? Мы вместе лишились семьи, вместе голодали. Почему мне это все добавило жадности к жизни, а сестра испугалась ветра большого мира?

Я ветер обожала, всякий, любой: в окно поезда, пахучий сквознячок кулис, водоворот вальса – голова повернута вправо, рука на плече партнера, ноги сами делают единственно правильные движения под уносящую музыку. Другие пары расступаются, все смотрят на нас. Дать жизни себя нести, не бояться – вот как надо! Красивый муж ушел, я поплакала – и дальше кружусь. Я так и жила, как танцевала, меня ничто не останавливало: ни нога, ни болезни, – я все могу, если хочу.

Сестра была единственным человеком, кто всегда помнил о моей ноге. Колено сгибалось не полностью, в танце и ходьбе это не очень мешало, но когда я сидела, нога торчала вперед. Об нее спотыкались мужья, дети, любящие мужчины. Я ругалась и шипела от боли. Но Света ни разу не задела «сестричкину больную ножку» – ни разу за всю жизнь.

Она выглядела старше своего возраста, болела. Не могла дождаться пенсии, а дождалась – и стала болеть еще больше. Теперь ей было трудно ездить к нам – она звонила, жаловалась на одиночество: тетки к тому времени померли. Я к ней приезжала редко, мне было некогда. Потом дочка Аленушка уехала за океан, и я собралась следом. Не хотела оставлять сестру одну и решила отправить ее в Израиль. Там прекрасная медицина, есть все нужные лекарства, там хорошие врачи и отличные дома престарелых.

Бегала, оформляла документы, таскала сестру за собой – она еле ходила, искала, где бы присесть. Ее принимали за мою мать, а она, ненормальная, гордилась этим. И всем норовила сказать, что мы почти одногодки.

Она не хотела ехать одна, умоляла взять ее в Америку. Я обещала забрать ее потом – и она поверила. Или дала себя уговорить. На прощанье отдала мне свою самую большую ценность – подушку, набитую пухом из маминой, отощавшей с годами, перины. Сказала:

– У тебя детки, им передашь. Пусть сохранят, это такая память… – и разревелась.

От нее приходили жалобные письма, написанные все менее разборчивым почерком. Потом – записанные под диктовку чужой рукой. А потом моя сестра умерла.

Когда пришло то письмо, я была дома одна. Прочла, в голове закружилась фраза: «Света была доброй… такой доброй… такой доброй». Потом всплыли строки читанных когда-то стихов:

Песок остывает согретый… песок остывает согретый. Я гнала от себя мысль, что отослала сестру умирать в одиночестве. Может, не надо было? Если бы она осталась дома, я могла бы вызвать ее к себе в Америку – вызвала же я младшую сестру, Римму. Но кто бы собрал Свету, кто бы бегал по инстанциям, оформлял документы? Нет, все правильно, тут не о чем жалеть.

Больше я не думала о сестре, старалась не думать. Радовалась сегодняшнему дню, перед отъездом в Америку вышла замуж в четвертый раз. Муж был намного младше, но выглядела моложе я. Любили друг друга, как в юности, бешено ревновали, бурно ссорились, сладко мирились. Семнадцать лет так жили, нами все любовались – какая пара! Двухтысячный год встречали в Париже – не жили, а праздновали жизнь. Одно было плохо: муж пил. Правда, не буянил. Я добивалась, чтобы он бросил, к гипнотизерам его водила, к разным врачам, но все твердили одно: пока сам не захочет, не бросит. Ну, выпивка его, конечно, довела: потерял ко всему интерес, слег – и в два месяца умер.

А я… я к тому времени уже год или два чувствовала, что подступает старость. Просто сама себе не признавалась.

Я не помню, сколько мне лет. Спрошу у дочки – и сразу забуду. Сто? Сто двадцать? Что-то около того. Не нужно человеку так долго жить. Боль, бессонница, потеря памяти точат постепенно, завоевывают исподволь, как джунгли занимают брошенный город. Я держусь. Это трудно, но я держусь. Я все могу, если хочу.

За мною ухаживают славные женщины, они меня любят. Мы шутим, смеемся, я читаю им стихи. Мое любимое, апухтинское, я начинаю медленно, величественно. О, как сладко затягивать паузы до последней возможности, когда слушатели боятся дышать, чтобы не пропустить ни звука!

Как они слушают, как плачут, не замечая своих слез… Как замирают, когда я хохочу, раскатисто и страшно, после этих строк:

Я так играю, что у самой кровь стынет в жилах. Не знаю, долго ли смогу быть такой, долго ли буду помнить текст и владеть голосом.

Но самое гадкое, самое мерзкое – это страх. Страх и подозрительность. То покажется, что у меня крадут лекарства, то хотят отнять квартиру. Это что же такое, зачем это мне, я никогда не боялась людей! Сиделки понимают: это не я закатываю истерики – это моя болезнь. Они любят меня, пока еще любят.

Тело меня подводило с детства, но с ним я умела справиться. Ум и характер до сих пор не подводили. Но я справлюсь и с ними. Я все могу, все могу…

Она пережила сестру почти на целую человеческую жизнь. В последний год ослепла, совсем плохой стала память. Сын жил далеко, в другом штате, а ей казалось, он без ключей стоит под окном. Кричала на сиделок, требовала, чтобы впустили мальчика, хотя имени его не помнила. Звонила дочери среди ночи, спрашивала, все ли у них хорошо. А дети как? А внуки? Ничего не случилось… но почему же тогда так тревожно?

Мужей почти не вспоминала, ни одного из четверых, а вот сестра приходила часто: стояла у кровати, улыбалась, кивала, звала.

– Светочка, Сара, Сареле, я тебя так обижала! Я била тебя, никто не знает, как я тебя била. Ты поняла, зачем люди стареют? – для мыслей о прошлом, для раскаяния. Почему нельзя вернуть, исправить? Я была бы добра к тебе… Я все исправлю, Сареле, вот увидишь! Мне ничего не жаль для тебя. Хочешь мою жизнь – работу, танцы, успех, мужчин? Детей моих – хочешь?

Сестра улыбалась, кивала. Непонятно, соглашалась или звала.

– Бабушка, что ты выдумываешь? – говорила внучка. – Твоя сестра давно умерла.

– Зачем ты городишь чушь? Она жива! Ты просто забыла, – отвечала Ольга с таким королевским негодованием, что внучка не решалась спорить. Тело не слушалось, глаза не видели, но голос был по-прежнему гибким и сильным.

– Бабушка, дай я тебя подвину, что ты легла на самый край? Тебе же неловко.

– Нет-нет, тут моя сестра спит! Пусть отдохнет, она устала.

Ольга смотрит слепыми глазами в шершавую темноту, пальцы перебирают кромку одеяла, постепенно замедляясь, успокаиваясь. Потом успокаиваются совсем. Где-то далеко правнук спрашивает на ставшем вдруг чужим языке:

– Мама! Зачем ты закрыла прабабе глаза? Она спит? Она скоро проснется?

– Да, сынок, скоро. Только уже не здесь.

Внучка ошибается, не понимает: Ольга еще здесь. Она еще может сделать последнее важное дело. Она же все может, если хочет.

В темноте видна тонкая полоса света. Это мама, закрывая крышку погреба, позаботилась подложить щепку, чтобы не было так темно. Где-то внизу ноет сестра:

– Голделе, зачем ты туда полезла? У тебя ножка слабая, упадешь!

Четырехлетняя Голда стоит на верхней перекладине стремянки и толкает крышку. Живот свело с голодухи – надо скорей отсюда выбираться. Она оглядывает полутемный погреб. Внизу белеет мамино лицо, чернеют пятна открытых глаз. Поначалу возле нее было беспокойно и жарко, как у печки, потом стало холодно. Сестры кутали мамино тело в перину, кричали, будили, но она не согревалась и не просыпалась. Малышка Маня тоже стала спокойная, больше не пищит.

Внизу Сара вцепилась в стремянку обеими руками и хнычет, плакса… Ага, вон подходящая палка. Голда командует:

– Сарка, хорош реветь, тащи сюда вон тот дрын. Ну и сиди, раз мама велела, а я вылезаю! Бандитов нет, ускакали давно, ты что, глухая? Шевелись давай. А то получишь сейчас у меня!

Ну что она там копается? Наконец снизу появляется палка, качается, не дается в руки. Голда тянется, хватает верхний конец – и слышит тихий хлопок, как далекий выстрел.

Все изменилось. Теперь она стоит внизу, на дне погреба. Тело ощущается иначе, будто раньше в руках и ногах были веселые злые пружинки, как в папиных часах, а теперь их вынули. Щеки мокры от слез, болит голова. Одна рука на перекладине лестницы, другая держит за нижний конец тяжелую палку.

– Получилось! – шелестит в голове старческий голос. – Живи, сестричка, мою жизнь! Это хорошая жизнь, тебе понравится. А я… я буду доброй, как ты. Вот увидишь! Я все могу, если хочу.

Наверху младшая сестра протискивает палку в щель и нажимает всем телом, пытаясь поднять крышку погреба. Лестница шатается. Старшая вцепляется в нее обеими руками и перестает плакать.

Крышку откидывают снаружи, свет больно бьет по глазам. Соседка подхватывает Голду на руки, та отчаянно ревет. Сара держит шаткую стремянку, не разжимая онемевших пальцев. Все еще боится отпустить.

Роман Ефимович, гвардии подполковник в отставке, вытащил из кустов стремянку, приставил к окну второго этажа, огляделся – не смотрит ли кто, и полез наверх. На все про все у него минут сорок: пока жена жарит котлеты, она из кухни не выйдет.

Закончил с одним окном, переставил лестницу к другому. Все, пора сворачиваться. Глянул на часы – чувство времени не подвело: тридцать девять минут, ноль-восемь секунд. Еще десяток погожих дней, и все подоконники станут как новые. Домашние не заметят, у них глаз не настроен на эти вещи, а дерево не будет гнить.

Вот вам и семьдесят восемь лет, вот вам и «не лазь, папа, не рискуй»! За шесть лет в Америке вон как детям дом в порядок привел – потихоньку, не спеша, чтобы этот, как его, кардиостимулятор поспевал.

В тринадцать ноль-ноль Роман встречает желтый школьный автобус. Внучки бросают рюкзачки на асфальт и гоняют с соседкиными детьми в пятнашки. Младшая становится на рюкзак и кричит: «No babysitting! No babysitting!» А, понятно, это у них вместо нашего «за одним не гонка, человек не пятитонка».

Пятитонка, полуторка… угловатый зеленый грузовичок… где Роман его недавно видел? А, да, сегодняшний сон! Пыльная сумеречная площадь, он стоит с отцом, что-то важное хочет то ли сказать, то ли услышать. Подъезжает грузовик: дощатые борта, в кузове солдаты – круглолицые, румяные. Отец запрыгивает через борт, Роман еще удивился, как легко у него получилось. Отцовский тулуп на глазах превращается в солдатскую форму Первой мировой войны. Почему Первой – он же воевал на Второй? Грузовик отъезжает, среди румяных солдат выделяется старое лицо отца. Но вот оно разглаживается, розовеет, вот уже неотличимо от других. Так Роман и не успел то ли услышать, то ли сказать что-то важное, теперь уже не узнать что.

Он приводит внучек домой и сдает жене, а сам принимается за дела. По четвергам уборка в гараже – у него все по расписанию, тридцать лет на гражданке не изменили привычек. На цементном полу свалены картонные коробки, их надо разломать и связать в пачки – пойдут в макулатуру. Четыре банки клюквенного сока: видно, сын привез и бросил где пришлось. Три банки Роман ставит в шкафчик, а одну несет в подвал, в свой чулан.

Здесь идеальный порядок: на нижних полках соки и вода, над ними в герметичных контейнерах крупы, мука и орехи – перед тем как запечатать, он их держит в морозилке, чтоб не завелся жучок. Два ящика свечей, три сотни банок консервов – даты надписаны, он регулярно освежает запасы. Если вдруг что, семье хватит перезимовать, еще и соседей поддержать от щедрот. Народ здесь не пуганый, не запасливый, жареный петух в одно место не клевал. Тут никто в жизни не видел пустых магазинов. А если ураган дороги размоет? Или электричество вырубится надолго, месяца эдак на два? Бензина на заправке, и того не нальют – сиди, кукуй: ближний магазин в пяти километрах.

Надо вырыть погреб во дворе, горючего для генератора запасти в запечатанных канистрах – но это потом, первым делом дровяная печь. В доме отопление газовое, а без тока не работает – это ж надо, не предусмотреть ручного режима! Ну и что, что вся Америка так живет? Если все дурни губошлепые, так и самому туда же?

Печку поставить в подвале простую, железную, обложить камнями – чтоб набирали тепло и отдавали постепенно. Когда к морю семьей ездят по выходным, Роман прихватывает домой пару-тройку гладких булыжников – уже целая горка за кустами. Дрова тоже запасает постепенно: участок лесистый, веток падает много, весной здоровенный клен ветром свалило. Попилил, поколол – с полкуба добавил в поленницу за сараем, под самодельную крышу.

Приехали с работы дети. Роман выходит, осматривает машины: не спустило ли колесо, нет ли царапины – в автомагазине краска продается точно в тон. За ужином, когда все наелись маминых котлет и пришли в хорошее настроение, он в который раз заговаривает о печке. Дети переглядываются, вздыхают. Невестка говорит:

– Папа, мы решили пока ничего не делать. Не потянем: страховка вырастет, налоги тоже. Давайте отложим разговор на пару лет?

С невесткой Роман не спорит. На сына может прикрикнуть, а на нее никогда. Тихая вежливая женщина с белыми нежными руками и маленькими, трогательно пухлыми ступнями, она всегда смотрит ласково, говорит спокойно. Устает, бедняжка, не высыпается, на работу выезжает в шесть утра. В школе американских обалдуев учить – тут не только устанешь, тут с ума сойдешь. И платят мало. Но ей важно делать живое дело, а не в корпорации деньги грести. Это Роману понятно, сам такой.

Перед сном они с женой выходят погулять. Небо ясное, звезды крупные. Возле перекрестка Роман обхватывает жену за плечи и ведет дальше обняв, потому что здесь она обычно вспоминает, что хочет увидеть падающую звезду, и перестает смотреть под ноги.

Потом, когда засыпают все дети, и маленькие, и взрослые, он ходит по детской половине дома, гасит свет в ванной и коридоре. Проверяет подвал – так и есть, лампы горят: видно, сын спускался за чем-то.

Под утро ему снится сон. Этот сон ему часто снится, но почему-то всегда забывается. Другие помнятся, а этот нет. Заснеженные маскировочные пригорки раскалываются надвое, расходятся в стороны. Откидываются массивные крышки ракетных шахт. Откуда-то сверху, из космоса, что ли, Роман видит в широких воронках округлые рыла боеголовок. Одна шахта пуста – нет, не может быть… Сердце дает перебой – где ракета? Как она могла исчезнуть?! Это конец, это позор, это расстрел… Уже внизу, под землей, в командном модуле, он орет на дежурного майора, орет страшно, так что чуть не лопается голова, но из горла выходит только сип.

Роман дергается, стонет, и жена, почти не просыпаясь, дует ему на лоб – так она дула на детские лбы, когда сыновьям снились кошмары. Роман успокаивается, сон меняется: все ракеты на месте, в идеальном порядке, готовые к пуску. Вздрагивает земля, из желтоватого дыма, опираясь на короткие огненные столбы, взлетают баллистические ракеты и скрываются в темном небе, как постепенно гаснущие звезды.

От вверенной Роману базы через Северный полюс до США им лететь двадцать минут сорок секунд. Ну и бабахнет там сейчас! Электричество точно вырубится. Ничего, за двадцать минут он успеет поставить детям печку. Дрова есть, зиму перезимуем, а там видно будет. И он улыбается во сне.

Новая невестка Вале не понравилась. Не было в ней ни уважения, ни почтения, ни восхищения, которые Валя привыкла видеть в глазах новых знакомых. Лида одинаково ровно разговаривала что со свекровью, что с каким-нибудь забубенным своим приятелем.

Сын привел ее знакомиться, и Валя привычно распустила павлиний хвост: и сын-то у нее лучше всех, и дочь звезды с неба хватает, и сама она журналист, лектор и заслуженный педагог Советского Союза. Невестка сидела спокойно, слушала внимательно, пальцами выковыривала из хрустальной салатницы половинки дорогущих ранних помидоров и отправляла в рот. Валя задохнулась от этакой наглости. Пододвинула невеже тарелку:

– Вот, Лидочка, так вам удобнее будет.

– Та не, Валентина Михайловна, мне и так хорошо.

В другой раз помидоры мелко накрошу, решила Валя на будущее.

В субботу Валя пришла в гости с букетом тюльпанов и дефицитным «Киевским» тортом. Сына дома не было. Невестка усадила ее в комнате перед телевизором, а торт унесла на кухню: там у нее, судя по голосам, сидели приятели. Валю не позвала. На кухне смеялись, звенели посудой. Неужели съедят без меня? Валя выждала сколько могла и постучалась в кухонную дверь.

– Ой, Валентина Михайловна, чего вы там? Идите сюда! Только у нас накурено.

Молодежь сидела тесно, по двое на стуле. Никто не встал и не предложил ей место.

– Да я уж пойду, пора мне. Приятного аппетита.

Невестка проводила ее до двери, хоть на это воспитания достало. В кухне снова загоготали. Надо мной смеются, подумала Валя, сама понимая, что это скорее всего неправда.

Валя не приехала провожать дочь и ее семью – позвонила из Одессы, сказала, что продлит путевку и задержится в санатории. Дочь с мужем удивились: все же в Америку уезжают, на постоянное жительство. Мама Валя обожает драматизировать, неужели она пропустит возможность устроить красивую сцену? Впрочем, вспомнила дочь, мама устраивает трагедии из пустяков, а когда в самом деле плохо, мобилизуется и ведет себя прилично. Может, это как раз такой случай?

Спустя полгода дочь узнает, что в санатории Валя сломала ногу. Снова левую, ослабленную в детстве костным туберкулезом.

На вокзале Валю встретил сын. Помог добраться на костылях до такси, на руках внес на лестницу. Невестка пришла с обедом в термосе, оставила бутербродов на утро, спросила, что купить, – и стала приходить каждый день. Больше некому было: сын уехал в экспедицию, взрослый внук от первого его брака наведался один раз – пожаловался, что задолжал денег нехорошим людям, счетчик тикает. Забрал на продажу ткань, что дочь оставила Вале на зимнее пальто, новые сапоги на овечьем меху тоже унес – и больше не появлялся.

Лида ухаживала за нею полгода, пока Валя не получила от общества «Знание» путевку и не укатила на курорт долечивать ногу. Невестку она по-прежнему недолюбливала. Ну выручила в трудную минуту, да. Что ж – обычный поступок порядочного человека. А обхождения в ней все равно нет, ну совершенно никакого.

Я поднимаюсь по лестнице, останавливаясь каждые пять ступеней. Дыхание сбивается, ноги не идут, но я тороплюсь, тороплюсь я очень и весьма, потому что вижу, как это будет. Блеск бутылки и блеск селедочной кожи отразятся друг в друге, и газета будет слегка затенять их, обнимая и прикрывая селедку – топорщиться будет смятая газета, для нее закон тяготения будет не писан. И алая клеенка их будет подсвечивать снизу кармином.

Селедка должна лежать так, чтобы хвост касался бутылки, бутылкиного белого стекла он будет касаться и, как бы прилипнув к нему, задираться слегка, чтобы хотелось поправить, нестерпимо чтобы хотелось поправить этот хвост.

Эх, мне поправиться бы самому, немного мне бы, чуть-чуть – много нельзя, потому что водка должна быть в бутылке выше этикетки на палец. Я уважаю свое ремесло и водку водою не подменю. Халтурщик налил бы воду, но она иначе преломляет свет, и пусть никто не заметит подмены, но я-то знаю.

Рука дрожит, и ключ не попадает в скважину, вся скважина исцарапана, исчерчена-покарябана моим непопадающим ключом. Стопарика хватит, чтобы поправиться, а больше нельзя, потому что водка не может быть ниже этикетки, это сломает всю композицию, уже живую в моей голове. Да, выше на палец. Ну на полпальца – меньше никак.

Мои ботинки в рыжей глине, рыжая глина на потертой коже ботинок, взгляд прилипает к ней, вязнет в рыжей вязкости, но это я напишу потом – а сейчас я развязываю шнурки, с трудом развязываю, потому что руки мои дрожат, и стаскиваю мокрые ботинки, и ставлю на газету. Я надеваю теплые войлочные тапки, иду на кухню и открываю бутылку – и наливаю, и выпиваю, и занюхиваю хлебом. И выпиваю еще, но больше нельзя, и я останавливаю себя. Я выбрасываю крышечку, не нужна мне блестящая крышечка, а нужна белая тряпица. Туго сворачиваю я ее, в крепкий рулончик скручиваю и затыкаю бутылку.

Руки мои не дрожат, нет, уже не дрожат мои руки. Я ставлю бутылку на красную клеенку и кладу селедку в газете так, как задумал еще в магазине, где мой глаз притянул влажный блеск селедочной кожи. Еще тогда, в магазине, я знал, что реальность преподнесет сюрприз, я знал – и так оно и выходит. Синяя кухонная стена наносит удар, блики на селедочной коже и на стекле бутылки отчаянно сини, много синее, чем я задумал, но я не завешиваю стену простынею, нет. Хотя мог бы. Я принимаю удар, и открываюсь ему, и радуюсь.

И я пишу, и все выходит как надо, потому что мастерства не пропьешь. И когда все закончено, я наливаю водку в стакан и смотрю на свою работу, и закусываю селедкой – и мне хорошо.

Не зря я мерз на рынке, как зад без портков, как лысина без шапки, как сторож без тулупа. Продал я натюрморт с селедкой, за бесценок отдал одалиску с голубой сияющей кожей, увез ее иностранец – англичанин или немец. Или вообще француз. Будет смотреть на томную мою селедку, на мощную бутылку будет пялиться у себя в заграницах, на наш колорит. У них своего колорита нет, везут отсюда: у нас-то полно. Как грязи. Как нефти. Как бомжей.

Не зря я на рынке мерз, как цыган на льдине, – денег на все хватило, на все, чего душа пожелала. Хлеб я купил, водку, селедку, убиенную курицу и банку мармелада из мандариновых шкур. Снял в прихожей ботинки, а селедку в пакете за форточку вывесил, на Новый год заначил, чтобы не вышло, как в прошлый раз: праздник, а закусить нечем. Вывесил я ее, красавицу, на мороз и стал искать тапки. Войлочные тапки, из теплого серого войлока, потому что в носках на линолеуме холодно. Не было их ни под вешалкой, где у них стойло, ни у дивана, где смятая постель, ни под шкафом, где пустые бутылки, ни под кухонным столом, где дохлый таракан. Как сквозь линолеум провалились к нижнему соседу. Я бы шлепанцы жены надел, когда б она была женщина крупная, в теле, со складками на боках, с гулким голосом и большими ногами, но нет у меня жены – ни крупной, ни мелкой, ни с боками, ни без.

Сел я по-турецки на табурет, ноги поджал, хлеба отрезал и курице ногу отломил. Предпоследнюю ногу мертвой курице отломил и бутылку откупорил. Масла бы на хлеб, но тогда никаких денег не хватит. Масло дорого, а краски масляные того дороже – хоть акрилом пиши. Но я не готов, я пока еще гордый, акрилом брезгую: в нем прозрачности масляной нет. На мои холсты много масла идет, я слоями краску кладу. А вот холста полно, его я с лучших времен запас – холста в загашнике завались, было бы масло.

Прошла неделя, может две – стало в доме пованивать. По духу я пошел, за носом своим пошел, как собака по следу, – и нашел пакет на кухонном окне. За занавеской он лежал на подоконнике, в аккурат над батареей, а в нем селедка тухлая, разложившийся селедкин труп. Опустил я его в мусоропровод с искренней скорбью – пусть пируют тараканы, могильные черви наших продуктов, – и достал сверток из-за форточки: что же в нем? неужто селедка раздвоилась? А там… там тапки войлочные, заиндевевшие. Положил я их на батарею оттаивать, сел с ногами на табурет и сижу, опечаленный, сижу и скорблю. И сделалось мне видение.

Ясно, подробно, как у малых голландцев, вижу: музей, паркет, экскурсовод – женщина крупная, кудри рыжие, – а лица не вижу, отвернула она лицо. Люди толпятся, шеи тянут, картина лазером охраняется. Женщина гудит гулким голосом то ли по-немецки, то ли по-французски и тычет в картину рукой.

А на картине той, на натюрморте, бутылка стоит, как мощный дуб, как эвкалипт, как кинетический момент. И вижу я: картина мною писана, руку-то я сразу признал. Водка чуть выше этикетки, газета презирает тяготение, а на ней, на газете – тапки войлочные вальяжно, как толстяки в парной, как тюлени на лежбище. И подпись: «Я. Сирота». Моя, стало быть, подпись.

Как я упал? Да как все падают – оступился. На лесах стоял, на верхотуре, ангелочков крыл, золотом крыл им крылья. Полюбоваться шагнул назад, беспечно шагнул, не сторожась, не озираясь, будто сам я ангел невесомый, безгрешный, крылатый – и пал с лесов на мраморный пол. Вот тебе и ангелочки.

Лоб разбил, бок ушиб, руку сломал. Сломал я правую руку в двух местах, вот беда так беда. Хирург мужик понимающий попался – сказал утешительно, белую руку свою длиннопалую на мой гипс положил и сказал: пока правая срастется, надо учиться писать левой. Она, мол, меня еще поразит, левая, она вроде как с другим полушарием в мозгу связана. Люди, сказал хирург, находят нового себя, сменив руку. Ну спасибочки на утешении, только я себя сорок лет как уже нашел. Новый я мне вроде как ни к чему.

Прав был ушлый хирург, ох как прав: поразила меня моя левая, поразила, но не обрадовала. Она, гадина, не то чтобы вовсе писать не умела, нет, умела она, хоть и медленно. Она, гадюка подколодная, иначе писала – как не моя.

Я художник честный, себя уважаю – как вижу, так пишу. Когда правой рукой работаю, свет и тень вижу кусками, смачными такими блямбами, увесистыми ломтями, как добрая хозяйка режет хлеб и масло толсто на хлеб намазывает. Краску я кладу грубо, объемно, мои полотна можно пальцами читать, как шрифт для слепых. Мой способ видеть, он со мною рос, он – это я. А вот поди ж ты. Лучше б я не пытался левой писать, лучше б я не знал, как легко себя, родимого, потерять.

Левая вела точную линию, клала верную тень, соблюдала пропорции – ну чисто тебе фотография. Что на сетчатке, то и на холсте, – передвижник какой-то, а не я. Мучился я неделю, а может две. Кучу холстов перепортил, в угол побросал, в мусорный мешок.

Одно хорошо: левая масла много не брала, тонко писала – не жалко выкидывать. Посмотрел я на это дело, подумал – и вовсе масла ей не стал давать. Дал ей уголь и бумагу, пусть тешится. К тому времени она поднаторела, обнаглела, скорость набрала и ну выписывать, как водяная змея в пруду. Обрадовалась. Да и мне, честно сказать, реалистический этот разврат как-то легче в черно-белом виде перенести.

Набацала она натюрмортов, автопортретов, видов из окна, облаков в небе, зонтов на улице – по самое не хочу. Собрал я листы и потащил в галерею, к галерейщице знакомой потащил я их, как на мусорник. Ну и что? Вышло, как я думал. Как я думал, ровнехонько так и вышло. Приняла галерейщица рисунки, все взяла, еще и разохалась: ах, верная линия! Ах, передача фактуры! Ах, зря вы, Яков, столько лет с маслом потеряли, вы прирожденный график. Несите еще!

Ничего не сказал я, ничего не сказал на это, повернулся и ушел в печали и скорби. Была б она мужиком, дал бы в морду – и все понятно, – а так, что говорить? Праворукие гениальные работы мои она не брала, а этого гладкописца пустоглазого взяла на ура.

Ну вот, прошла неделя. Или две. Зашел я в галерею, огреб денег, накупил масла, какого только захотел, и жду. Завтра снимут гипс, завтра я стану собой, непризнанным гениальным собой стану я, вернусь к себе, как блудный сын, – и буду беден и счастлив.

Вот только мучит меня одна мысль, сверлит мозг, кишки на кулак наматывает – что если левая рука ни при чем? Что если от удара о мраморный пол выпал я из себя, как горох из стручка, – и никогда не вернусь обратно? Да нет же, полная чушь, это я трушу, трушу и боюсь. Никогда ни по кому в жизни так не скучал, как по праворукому себе.

Блудный сын воротился – и я ворочусь. Завтра, завтра к полудню я стану собой, помяните мое слово!

Вечером пришли три старухи – мамины здешние подруги. Я подаю чай и фрукты – никакого русского стола, никаких пирожных, все на диете. Мама называет подруг «три мойвы» за худобу и невыразительность. Три древнегреческие рыбы: одна прядет, другая читает, третья обрывает нить.

Муж мой не выходит из кабинета, сидит один, протестует против нашей конспирации. Он убежден, что все имеют право всё знать. Вовсе обамериканился! Пусть своим больным режет правду – так тут принято. А у нас стараются близких оберегать.

Три мойры зашли послушать мою сестру из Израиля. Сдержано задают вопросы – все они бывшее петербурженки, говорят тихо, сидят с прямой спиной. Сестра среди них – как варвар среди римлянок, голос у нее хрипловатый и зычный, для больших пространств. Я бывала в Москве на ее лекциях – в большой аудитории в последнем ряду достает до кишок, даже если залезть под стол. От голоса моей сестры у одной старухи начинает пищать слуховой аппарат, она отворачивается и деликатно крутит пальцем в ухе – регулирует громкость.

Сестра давно уехала из Питера. Сначала Москва, потом Израиль – эти места не способствуют сохранению манер. Вон как разошлась: раскраснелась, жестикулирует одной рукой с обкусанными ногтями. Снова, значит, грызет ногти, как в детстве. Другая рука у нее занята – держит мамины пальцы. Если отпустит, пальцы начинают беспокоиться, шарить по ручке кресла, пока сестра не уймет их ладонью. «Девочка моя», – говорит мама, и всем понятно, кого она зовет. Я для нее сейчас не существую: я-то рядом все время, а сестра раз в пять лет.

Ухожу в кухню, курю под вытяжкой. Выглядываю, даю сестре глазами знак, что готова взять беседу на себя, дать ей передохнуть. Она отвечает глазами: «все в порядке, продержусь». Закуриваю третью сигарету. Сестра говорит и говорит, в кухне только ее голос и слышен:

– Я двадцать лет назад в Израиль приехала, и мне так повезло, так повезло – вообще трудностей адаптации не почувствовала! Война как раз была, девяносто второй год, приняла нас одна семья: у них пятеро детей да моя Татка шестая. Сидим в запечатанной комнате на случай газовой атаки, детям душно и скучно, мне их жаль. Ну, соорудила я кукольный театр: куколок из носков сделала, глазки пришила – самой понравилось. Я ж на иврите не знала ни слова, а с куклами не нужен язык. Мы так хохотали – и дети, и взрослые!

Меня тут же взяли в детский сад работать, к самым младшим. Принесет мамаша такую кроху двух-трех месяцев от роду, забежит покормить раз или два в день – у нее же других детей полно, да еще и работа. В нашем поселке многие мужчины на работу не ходят, только учатся, сидят над книгами круглые сутки. Ночью мимо ешивы идешь – гул от голосов, как водопад Ниагара. Я когда в прошлый раз в Америке была, нас возили на Ниагару, вот такой точно гул. Помнишь, мама?

О чем это я? Ах да, самых маленьких ношу весь день на руках, им так лучше: положит головку на плечо и глазеет. А в манежике что? В манежике плакал бы. Спина? Ну болит, конечно, мне уж и по возрасту положено. На доске ночь посплю, утром как новенькая. Малыши подрастают, в другую группу идут, а я скучаю, заглядываю, как они там. У нас в детском саду двери с окошками, удобно устроено.

Нет, о прежней жизни не тоскую, а зачем? В Питере и Москве было одно, в Израиле другое. Вон мама хранит мою диссертацию – и не лень же было через океан тащить! Я на днях полистала, думала, как нырну сейчас в прежний мир, – нет, не нырнула, даже не окунулась. И зачем столько здоровья угрохала? Наука – интересная игра, но ведь игра, не настоящая жизнь. Сейчас? О да, сейчас настоящая, плотная, густая – настоящее некуда.

О чем это я? Ах да, отчего женщины в ешивах не учатся? Ведь люди разные, в какой-то паре муж к учебе способнее, в какой-то жена.

Нет, у раввина не спрашивала, не хожу я к раввину. Кошерность, какую в ее доме держать нужно, мне Татка объяснит, а к раввину зачем? Я ведь в бога не верю. Не могу я верить, когда он с людьми так жесток. Ну ладно, об этом без меня поговорено и понаписано. Татка? О да, она-то всерьез – и молится, и все. Как мы приехали, она захотела в религиозную школу, да так уж и пошло. Зато четыре внука, пусть будут здоровы. Детки способные, старшему, Авигдору, пять лет, он уже читает. На иврите, конечно.

Спрашивают ли внуки? Конечно, они же видят, что я не молюсь. Поговорка такая есть: не знаешь, что соврать, – скажи правду! Я им объясняю, что росла в другой стране, не научилась вовремя, а бабушки не умеют так хорошо учиться, как они.

О чем это я? Ах да, почему женщины не учатся. Я в журнале вычитала, это потому, что они уже все знают. Нам от природы полная мера знания дана, а мужчинам не дана, им приходится совершенствоваться. Правда, занятное объяснение?

Зять-то? Зять золотой: и работает, и в ешиве, и с детьми старается побыть. Начнет с ними играть, прямо на полу и уснет. Младшие ползают, теребят его, хоть так с папкой побудут. И знаете, смотрю я на дочь – а ведь она счастлива. Я же вижу. В семье любовь… и еще, знаете, они оба стараются жить по тем же правилам, они на одной волне – а это ох как много! Слова дурного ни о ком не скажут, не положено, – разве это плохое ограничение?

Что, мамочка? Я тоже ни о ком не говорю дурно? Ну, может быть, может быть… Но это я не потому, что нельзя, а потому что… ну не знаю.

Нравится ли мне Бостон? Пожалуй, да. Только холодно здесь. А так-то хорошо, работы много. Безработица? Ну вроде все при деле. Что, не у всех работа хорошая? Но работа же!

Нет, насовсем не хочу. Так уж вышло: сестра в Америку, мама за нею, а я в Израиль, сложно было сюда в девяностые, долго. Почему раньше не уехала? А я науку свою очень любила – на втором месте она у меня была, сразу после Татки. Разве мог кто знать, какой кошмар случится с наукой?

Жили бы здесь – были бы другими людьми. Совсем другими. И еще другими, если бы не уезжали вовсе. Ну… может и так, может Татка все равно была бы религиозной, а я работала бы в детском саду. Впрочем, нет, не верю я в судьбу! Да и какая разница, рассуждай не рассуждай, не бывает альтернативной истории в человеческой жизни. Это так, пустые разговоры от скуки.

Да, завтра самолет. Еще паковаться, мусорную машину в чемодан запихнуть. Дети обожают мусорные машины, особенно старший, Авигдор, ему пять лет. Я, когда на второй смене, внуков в садик одеваю с утра. Так он услышит мусорку – бежит к окну и кричит: «Савта, савта, подними меня!». Савта – это бабушка по-нашему.

Ну мама, не надо плакать, все же хорошо! Я приеду еще лет через пять, а то и раньше. Не выдумывай, пожалуйста, доживешь, отлично доживешь. Ты точно так же говорила в прошлый раз – и что, дожила же?!

Три старухи желают моей сестре хорошо долететь и уходят одна за другой, с достоинством неся узкие тела, как судьи после вынесения приговора. Лица у них в самом деле немножко рыбьи.

Мама целует сестру на ночь, потом меня, потом еще раз сестру и идет в ванную комнату. Я набираю ванну, помогаю маме раздеться, включаю тонкой струей горячую воду и ставлю таймер на полчаса. Она смотрит мне в переносицу, она всегда так делает, когда хочет выпытать правду. Я тогда не могу соврать – и в детстве так было, и сейчас.

– Она здорова? – спрашивает мама. – Анализы… в порядке?

Я киваю. Ей не приходит в голову спросить обо мне. Я благополучная дочь, со мной никогда не случается ничего плохого.

Сестра лежит в большой спальне поперек кровати, смотрит в потолок. Когда она приезжает, я выселяю мужа в кабинет – это наша с сестрой неделя. Одна неделя раз в пять лет.

– На вот таблетку, – говорю я.

– Дай две.

– Ты уже две приняла сегодня. Наглотаешься, будешь как зомби.

– Ничего, мне один день продержаться. Слушай, устрой, чтобы мама не ехала в аэропорт. Скажи, твоя машина сломалась, мы на спортивной, а?

– Ты же ее знаешь.

– Да, – соглашается сестра, – знаю. Она вызовет такси или пойдет пешком.

Я беру ее руку, разглядываю.

– Как ты ухитряешься грызть ногти, у тебя же на передних зубах коронки? Я пробовала – не выходит.

– А ты клыками, – сестра отнимает руку, садится и спрашивает, заглядывая в глаза, будто она младшая, а не я: – Ну как, все нормально? Мама ничего не заметила? Не спрашивала ничего?

– Спрашивала. Отчего ты скверно выглядишь и зачем так ужасно много говоришь.

– А ты что?

– А я сказала, это старость.

– А она что?

– А она сказала: «Побойся бога, какая старость? Девочке пятьдесят шесть лет!»

Мы с сестрой обнимаемся и сидим на кровати.

– Знаешь, – щекотно шепчет мне в ухо сестра, – я боюсь молчать. Боюсь, мама посмотрит и сразу догадается. Говорить куда как легче. Я просто переношусь на три года назад, будто не было того автобуса, не было взрыва, и рассказываю, как мы жили тогда. Так вхожу в образ, не хочется выходить.

– Я бы не смогла, я бы… – прикусываю язык, чуть не сорвалось, что на месте сестры я сошла бы с ума. Этого говорить не надо.

– Ты не понимаешь, – поднимает голову сестра. Она говорит медленно, с нажимом, глаза блестят, как от высокой температуры: – Ты не понимаешь! Когда я вот так о нашей жизни рассказываю, все будто возвращается на три года назад. Пока я говорю, Татка будто снова жива. И дети. Потому что мама в это верит, понимаешь? Потому, что мама в это верит!

От ее голоса звенит лампа. Сестра молчит, только дышит тяжело. Потом спрашивает:

– Но я же не прокололась, правда? Ну, когда ляпнула, что бог жесток?

– Нет, это ничего. Ты в другом прокололась. Ты дважды сказала, что Авигдору пять лет.

– Ой! – говорит сестра. – Да, конечно, ему сейчас было бы восемь.

Она трет лоб знакомым жестом и от этого у меня колет в сердце. Я снова обнимаю ее и держу крепко, будто она может исчезнуть.

– Да, – говорит сестра, осторожно разнимая мои руки, – я решила, куда потратить эти деньги – ну, ваш подарок. Треть зятю – ему невесту нашли: наша девочка, тоже питерская. А две трети в детский сад, на ремонт.

Дед хорошо выглядел для своих семидесяти: коренастый, жилистый, проворный, он мог двадцать раз подтянуться на турнике и решить судоку высокого уровня. У него был густой чуб, загорелая кожа и маленькие ступни – обувь он покупал в детском отделе, в мужском его размер попадался редко. По вечерам тренировал школьную команду легкоатлетов – все лучше, чем дома сидеть. Внучка Дана не тренировалась, ей не было интересно.

По пятницам дед с бабой ужинали у дочери в соседнем дворе, на четвертом этаже старого дома. Баба там кашеварила с утра, дед приходил после тренировки.

Как-то февральским вечером у дочкиного дома его остановил высокий парень в черной куртке.

– Вы к Ямпольским? Передайте Дане, я тут стою.

Дед оглянулся в дверях парадного – парень топтался на тонких ногах, подняв капюшон, сгорбившись, отвернувшись от ветра. Было холодно, мелкий снег в свете фонаря не падал, а летел почти параллельно земле. Дед поднялся в квартиру, сказал внучке, что на улице мерзнет человек. Она не удивилась:

– А, это Кош. Длинный, тощий, глаза, как у жабы? Точно, он, Кощей Бессмертный. Каждый вечер здесь торчит.

– Пойти, что ли, накостылять?

– Не-а, он безобидный. Постоит и уйдет. Будет весь день глазеть с задней парты. Ничего, деда, я привыкла.

Когда дед с бабой шли домой, Кош все еще стоял, смотрел вверх на желтое окно, прикрыв шею ладонями в черных перчатках. В белом свете фонаря его худое лицо казалось неживым.

Повернули за угол, баба шепнула:

– Ну чисто мертвяк! Аж мороз по коже.

Потом еще неделю вспоминала, ворчала себе под нос:

– Хоть бы оделся потеплей, не лето же. Что с людьми любовь делает…

Дана красивая девочка, прохожие на нее оглядываются. А когда закидывает волосы за плечо особенным медленным жестом, мальчики останавливаются, как в игре «замри», – дед сам во дворе видел не раз. Точь-в-точь баба в юности, только у внучки характер невозмутимый, в деда.

Баба – та взрывная, скандальная. В молодости, когда ссорились, первым делом выпроваживали за дверь детей. Знали, сейчас по комнате полетят осколки – баба чуть что принималась вазы бить. Мирились, дед приносил цветы, а ставить-то не во что – вазы все перебиты. Ох, как они смеялись! Обнимались вчетвером с детьми и хохотали. Перед детишками баба извинялась:

– Смотрите на меня и учитесь, как не надо!

Перед дедом извиняться не считала нужным, только подмигивала: свои люди, сочтемся. Любила его как сумасшедшая, еще с девятого класса. Говорила:

– Не может быть, чтоб другие люди чувствовали то же, что мы. Они б все тогда взлетели, как воздушные шарики!

– Но мы же не взлетаем? – возвращал ее на землю дед.

– Взлетаем! Ой, держите меня, люди добрые, привяжите меня за ниточку!

Цветы после ссор она в банки ставила. Банок не била – слишком дешевы, нет того удовлетворения.

Дана вышла замуж рано, едва окончив школу. Жила в частном доме за городом, нянчила сына. Дед с бабой ездили к ней по выходным как на службу: правнука присмотреть, внучку с мужем отпустить погулять. В одиночку дед бабу за город не пускал – не прихватил бы по дороге приступ.

Баба с юности смолила сигареты по две пачки в день и к старости стала задыхаться. Дед бегал с кислородной подушкой, отпаивал, откачивал, вызывал скорую, провожал в больницу. На другой день забирал под расписку – лежать в больничной палате баба терпеть не могла. Однажды в августе вот так на скорой уехала, а назад не вернулась. Вышел врач, что-то сказал соболезнующее. Дед ничего не почувствовал – ни когда слушал врача, ни когда хоронил жену, ни когда вернулся домой. Нечем было ему чувствовать: пустота заполнила грудь и живот, поселилась в руках и ногах. Снаружи кожа, а внутри черная пустота.

Снял покрывало с зеркала, удивился своему лицу: те же глаза и брови, тот же нос. Жены нет, а у него то же лицо.

Дана позвала жить к себе. Он дал перевезти вещи – ему было все равно. Не радовали ни правнук, ни любимый когда-то лес. По привычке делал зарядку, убирал листья во дворе, водил мальчика к озеру кормить уток. Вечерами ходил один, наматывал километр за километром до изнеможения. Шел и не замечал ничего, будто жил в черном мешке. Или не жил, а так, пережидал, пока можно будет уйти.

Внучка заглядывала в глаза, спрашивала:

– Деда, как ты спал? Деда, как ты себя чувствуешь?

Он не мог ответить ничем, кроме дежурного «нормально», не мог ни с кем по-настоящему говорить. События и люди не вступали с ним в контакт, будто проскальзывали какие-то шестеренки в мозгу. Все было как за стеклом, за толстым прозрачным стеклом.

Приезжала на выходные дочь, возилась с малышом, смотрела на деда жалостливо. Опасалась при нем слово сказать – спохватывалась, прикрывала рот ладонью: не напомнила ли о покойной бабе? Дед думал: зря она так боится – слова не могут ни помочь ему, ни сделать хуже.

Мысли в голове бродили смутно, испарялись бесследно. Баба любила вдруг спросить, о чем он думает. Он редко мог ответить. Она смеялась – как человек может не знать, что у него в голове? Теперь некому было спрашивать, и дед своих мыслей не замечал.

В ноябре выпал снег, навалило сразу по щиколотку. Дед взял лопату, вышел расчищать дорожки. У крыльца остановился, согнувшись – сильно кольнуло в груди. Постоял, подождал: пусть еще кольнет – сильнее, окончательнее. Не дождался, принялся чистить снег. Махал лопатой, не жалел себя. Стало жарко, сбросил куртку, остался в свитере. Свитер связала баба, правый рукав был длиннее, дед всегда подворачивал манжету.

Оступился, чуть не упал, промелькнула перед глазами картинка: вот он ударяется виском об угол ступеньки, вот лежит лицом вверх, снежинки падают на глаза, он их не смаргивает. Подумал: не с моим счастьем.

Дед знал, он мается среди живых по ошибке. Люди чего-то хотят, как-то поступают, принимают решения… Он ничего этого больше не хочет и не умеет – у мертвых свои дела, у живых свои, не нужно их смешивать.

Наутро дед увидел на свежем снегу цепочку следов. Отпечатки были огромными, не Даниного мужа, и вели за угол дома. Напротив стеклянной двери гостиной, выходящей во двор, вытоптана целая поляна.

– Дана, что там за следы?

– А… да так, Кощеевы.

– Звони в полицию! Он ненормальный, это надо прекратить.

– Не-а, он безобидный. Потопчется до полуночи и последним автобусом уедет в город.

– Он что, приходит каждую ночь?

– По-разному. Я не слежу, мне до него дела нет.

Вечером дед вышел на прогулку позже обычного. Облака разошлись, светила луна, на белом снегу лежали четкие тени ветвей, как трещины в черную глубину земли.

Не пошел привычной дорожкой к озеру, обогнул дом и встал напротив раздвижной стеклянной двери. Комната казалась отсюда куском прозрачного янтаря.

В теплом свете торшера маленький мальчик рисовал в тетради, наклонив голову к плечу. Необыкновенно красивая женщина лежала на диване с книгой. Дед видел ее профиль, острые плечи, нежный изгиб спины. Мальчик что-то сказал. Женщина поднялась с дивана, потянулась в медовом свете, наклонилась к ребенку. Волосы перетекли вперед, она их откинула тонкой рукой за плечо – особенным, медленным жестом.

Время растянулось. Движение в освещенной комнате, шум ветра в соснах, запах дыма из каминной трубы – все стало значительным, ясным, как не бывает в обычной жизни. Это было так странно, так остро, что околдованный дед не замечал холода.

Впервые после смерти жены он почувствовал себя живым. Слезы покатились одна за другой, закапали в снег, пробивая аккуратные черные дырочки.

Голос за спиною сказал:

– Правда красиво? Как Рембрандт… нет, как Вермеер… только лучше.

Дед не обернулся, не хотел показывать мокрые щеки. Голос продолжал:

– Хорошо, что вы наружу вышли. И повезло, что зимой, в холод это особенно… сильно. Знаете, я раньше так хотел к ней туда, в цветное. Очень хотел… А теперь нет. Оттуда не видно, как там внутри хорошо. Понимаете?

Голос сбивался, перескакивал, пытался сказать все сразу. Дед не двигался, не оборачивался.

– Я еще хорошие окна знаю. Хотите, вас поведу?

Женщина в доме посмотрела на часы, взяла телефон, набрала номер. В кармане дедовой дубленки заиграла мелодия. Это было неправильно, это было как пенопластом по стеклу – о чем ему говорить с людьми в янтаре? Между холодным миром снаружи и теплым внутри не может быть связи. Дед взял трубку, сказал:

– Со мной все в порядке. Я ухожу. Не волнуйся, – и, не слушая ответа, выключил телефон.

Высокий парень в черной куртке быстро шел в сторону автобусной остановки. Тень его ломалась на сугробах вдоль дорожки, изгибалась, кривлялась, паясничала. Дед аккуратно положил телефон на ступеньку крыльца и пошел за парнем, оставляя поверх огромных следов цепочку своих – маленьких. По сугробам тащилась его послушная тень, то удлиняясь, то укорачиваясь в белом свете луны.

Нянечка, убираясь в палате, выбросила мой научный эксперимент. Я начала его в прошлое воскресенье, когда не приехала мама. Я тогда ходила вдоль забора под соснами и нашла целую россыпь мертвых жуков. Маленькие, чуть больше зернышка гречки, с блестящими черными спинками и крепко поджатыми лапками. Я думала, они светятся в темноте, как в книжке про Карика и Валю, и собрала, наверное, тысячу штук, чтобы читать ночью под одеялом. У меня был пузырек из-под одеколона «Кармен» с картинкой на этикетке, где женщина нюхает розу, – вот в него я их и запихнула.

Жуки не светились в темноте, и я решила, им нужно дать хорошенько сгнить, чтоб получились гнилушки, тогда они будут светиться. Они гнили в тумбочке три дня, а сегодня, пока мы были на утренней прогулке, нянечка их выбросила. Я плакала до самого обеда, даже в столовую опоздала, воспитательница звала, а я не шла, потому что плакала.

В столовой я увидела, что за нашим столом сидит кто-то в оранжевой шапке. Это была новая девочка, а оранжевое – вовсе не шапка, а кудрявые рыжие волосы. Девочка ела с аппетитом, у нас в туберкулезном санатории такое редкость. А когда из большого чайника разлили сладкий чай, она взяла с блюдечка свой кружочек масла и положила в стакан. Другие девочки поморщились и даже чуть-чуть завизжали.

Мне стало весело. Я тоже взяла свое масло и бросила в чай. Девочки снова завизжали, а одна сделала вид, будто ее сейчас вырвет. Чай с маслом оказался вкусным. Ну по крайней мере, ни на что не похожим.

Наш санаторий называется туберкулезный, но туберкулеза у меня нет, только сомнительное пирке. Когда я была маленькой, мне нравился рыбий жир, а здесь я стала его ненавидеть, потому что все девочки ужасно мучаются, когда его приходится пить. Раньше я просто не догадывалась, какой он противный, а теперь меня тоже от него тошнит. Медсестра дает нам рыбий жир с ложки, следит, чтобы мы проглотили, и высыпает из бумажки на язык кислющую аскорбинку. Остальные витамины, похожие на разноцветные конфеты драже, она сыплет каждому в ладонь. Мы их скармливаем Жучке, она всегда голодная и всегда ждет нас у ступенек корпуса. Хвост у нее белый, пушистый и загибается на спину, а бока облезлые. Воспитательница говорит, собакам вредно столько витаминов.

На прогулке мы с новенькой девочкой ходили под соснами вдоль забора, и я узнала, что ее звать Мирра, а пить чай с маслом ее научила соседка по квартире, старая большевичка. Такая старая, что в революцию была в отряде Котовского. Я знаю Котовского, он лысый, с большой головой и очень быстро ото всех убегает – нам в санатории показывали кино.

Еще мы с Миррой играли, будто беседка – это корабль, мы переплыли океан, высадились в Патагонии, и Мирру утащил гигантский кондор. Я поразила его метким выстрелом в голову, и Мирра бездыханно упала на землю, раскинув руки, но потом ожила, и мы радовались и пировали, и ели халву из сосновой коры на блюдцах из листьев, а рассеянный Паганель съел халву вместе с блюдцем и сказал, что вкусно, но чуть жестковато. Это было так смешно, что мы и в столовой за ужином не могли перестать смеяться, и воспитательница сказала, что рассадит нас по разным столам, но мы все равно не могли удержаться, даже есть не могли от смеха.

Вечером я показала Мирре, как гладят ленты без утюга: надо их намочить и туго намотать на спинку кровати, на блестящую железную трубку. Утром ленты сухие и глаженые. У Мирры косички толстые, потому что волосы кудрявые, а у меня тонкие. Зато дома у меня есть лента, которая не мнется. Она из капрона, голубая, почти прозрачная, как вода. Няня не дала мне ее в санаторий – сказала, что потеряю, – и разрешила взять только атласные. Мама бы разрешила, но чемодан мы собирали без мамы.

Я часто теряю вещи. Однажды пришла домой без пальто, потому что было тепло. Потом бродила по соседним дворам, искала и думала, как няня будет меня весь день ругать. Пальто нашлось на бревнах возле сараев.

В субботу в санатории крутили кино про голубей, мы все плакали. Там была злая соседка, она во дворе сушила белье. Голубь сел на веревку, капнул на простыню, а соседка взяла и убила его. Свернула шею. Прямо руками.

Мирра плакала громче всех. Она кричала, что как можно показывать такое кино больным детям, тем более на ночь, и стала икать и не могла остановиться, все время икала, хотя уже не плакала. Воспитательница поила ее водой.

Завтра воскресенье, завтра приедет мама.

Мама не приехала. Зато приехал брат Вовка, я его не ждала и очень обрадовалась. Ему в санатории выдали меня, потому что он взрослый, на десять лет старше. Недавно ему исполнилось восемнадцать – это легко сосчитать. Мы шли среди полей по мягкой дороге, я держалась брата за палец, а он рассказывал о собаках Стрелке и Белке, как они вот только что летали на ракете в космос, где совершенно нет воздуха, и живыми вернулись обратно. Я ничего об этом не знала, потому что в санатории нам не сказали. Еще он говорил о звездах, о разных планетах, и что скоро люди станут жить на Луне и Марсе.

Мне тоже хотелось рассказать что-нибудь такое, чтобы Вовка сказал: «Ух ты!» Я хорошо знаю это желание, оно растет внутри, как если бы кто-то надувал шарик, и я сначала креплюсь, а потом уже не могу – и тогда я вру. Или еще что-нибудь неподходящее делаю. Однажды я была дома одна, и пришел мамин знакомый, строгий дядька с портфелем и в шляпе. Он остался ждать маму, сидел на стуле, держал шляпу на коленях. Я хотела удивить его и вспомнила, как надо мной недавно во дворе подшутил один мальчик:

– Знаете, как расшифровывается имя «Коля»?

Дядька не знал, и я сказала:

– Корова отелилась летом!

Он, конечно же, спросил:

– А «я»?

– А вы зимой! – сказала я, уже чувствуя, что происходит что-то не то.

Дядька сразу стал красным, надел свою шляпу и вышел. Тут как раз открылась наружная дверь, и я услышала, как мама сказала радостно:

– Николай Сергеевич!

А потом еще раз, уже удивленно:

– Николай Сергеевич?..

Мама стояла, не закрывала дверь, и было слышно, как дядька топает по лестнице. Лестница у нас крутая, деревянная, по ней можно громко топать. Потом мама вошла в комнату и спросила:

– Что это с ним?

Я промолчала. А дядька этот, между прочим, к нам больше не приходил.

Мы с Вовкой шли по мягкой дороге, по обе стороны было немного зеленой травы, а дальше поля: серая земля и желтая солома. Возле дороги росли цветы, похожие на васильки, только бледнее и помногу на стебле. Я хотела собрать букет, но Вовка сказал, что любит цветы, когда они на своем месте. Я удивилась, потому что никогда не слышала такого, всегда рвала цветы для мамы, а если мамы не было, то просто так.

Я спросила Вовку, какой у него любимый цвет. Он посмотрел на небо и сказал: голубой. Это тоже удивило меня, я думала он назовет какой-нибудь густой и сильный цвет. Еще я ему рассказала о недавнем моем открытии: я сама догадалась, что когда говорят «здравствуйте» – это желают здоровья. А «до свидания» – значит, еще хорошо бы увидеться.

Вовку мои открытия не удивили, он просто кивнул. И тогда я стала врать, будто нашла под подушкой записку от мальчика, в ней было написано, чтобы я пришла в беседку после ужина.

Вовка остановился и спросил неприятным голосом:

– И что ты ответила?

Я сначала растерялась, но тут же сообразила и соврала, что нарисовала на листке бумаги фигу и положила в беседке на стол. Это был удачный ответ: Вовка смеялся и называл меня молодцом. И потом еще вспоминал и улыбался. А я подумала: что, если он попросит нарисовать фигу, я же не умею? Но он ничего такого не попросил.

Мы пошли обратно в санаторий, Вовка спел песню, как он дежурит по апрелю, и быстро побежал на электричку. Я не плакала, потому что он сказал, чтобы я не была ревой-коровой. И я не была.

В санатории я хотела рассказать Мирре про Белку и Стрелку, но ее нигде не было: ни в палате, ни в игровой, ни на площадке – совсем нигде. Ворота в хозяйственный двор были заперты на цепь и замок, но в щель можно было протиснуться, и я подумала, может быть, Мирра там.

В самом дальнем углу хозяйственного двора прямо в траве лежали четыре квадратных коврика. Они были светло-зелеными, будто светились изнутри, и каждый обрамлен темными досками. Четыре коврика в ряд. Я никогда не видела такой нежной, мягкой на вид ткани. Как мех, но не из волосков, вроде моей цигейковой шубы, а сплошь из махоньких, налезающих друг на друга выпуклых лепестков. На них приятно было бы ступить босиком. Я сняла сандалии, но стояла, не шла на коврик. Что-то было не так с этой светло-зеленой тканью.

На земле валялся обломок ветки, я подняла его, бросила в ближний квадрат – и отшатнулась. Коврик всколыхнулся, заколебался, как если бы зашевелилась земля. Ткань лопнула, разошелся слой зелени, открыл черную воду. Я стояла, боясь шевельнуться. Потом очень медленно пошла к воротам, чувствуя спиной, как притягивает водяная пропасть. Медленно, потому что если бежать, станет еще страшнее.

За воротами хозяйственного двора я надела сандалии и огляделась. Здесь все как раньше: вот корпуса, качели, сосны, беседка – будто ничего не случилось и не было того, страшного, за спиной.

На крыше беседки лежит Мирра – ее видно от ворот пустого по случаю воскресенья хозяйственного двора. Она лежит на спине и смотрит в небо. Как она туда забралась? А, вот же стремянка, вымазанная засохшей белой и синей краской. Я лезу наверх, на крышу, ложусь рядом и тоже смотрю на медленные облака. Я думаю о черной воде, и что если бы не обломок ветки, я могла бы больше не видеть облаков.

– Хочешь, скажу секрет? – спрашивает Мирра. – Я скоро умру.

Я поворачиваю голову, не удивляясь созвучности мыслей. Мирра смотрит вверх, сильно сжав губы, так что вокруг рта у нее белое.

– Мне соседка сказала, старая большевичка. Туберкулез, от него умирают, – говорит Мирра и снова сжимает губы.

– Дура, – говорю я, – дура-дура-дура-дура! – и Мирра успокаивается. Кожа вокруг рта розовеет.

Соседка дура, а не Мирра, но мне сейчас неохота объяснять. Я спрашиваю:

– Хочешь, скажу секрет?

И я ей рассказываю, чего еще никому не говорила, даже Саше Подольскому, моему лучшему другу в школе, мы с ним на всех переменках сочиняем истории о маленьких человечках. Не говорила, потому что это важный секрет, на переменке им не поделишься.

– Там наверху, – говорю я протяжно, как мама, когда начинает сказку, – есть точно такая планета, как наша. На ней живет точно такая девочка, как я. Сейчас она со своей подругой лежит на крыше беседки, смотрит прямо на нас – и рассказывает о нас с тобой.

Мирра садится:

– Как ты знаешь?

– Знаю.

– Как зовется эта планета?

– Они называют ее Земля.

Мы садимся на край крыши, свесив ноги, и там, далеко в космосе две девочки зеркально повторяют наше движение. Или мы повторяем их? Ни то ни другое, мы делаем это одновременно, потому что нам, всем четверым, захотелось сидеть на краю и смотреть вниз.

– А давай спрыгнем! – говорит Мирра. – И эти, на планете, пускай тоже спрыгнут.

Я не уверена, что мне этого хочется. Зимой во дворе мы прыгаем с крыш сараев в снег, но там не так высоко.

Мирра берет меня за руку, сжимает крепко:

– Только не отпускай. Не отпускай меня, когда будем лететь. Раз, два… три!

Прыгаем. Летим. Удар по пяткам, звон в голове, вспышка перед глазами. Наши руки разъединились в полете, но это ничего, нам теперь весело, хочется бегать и кричать. Мы носимся вокруг беседки и пищим, как спутники в космосе: «би-би-би». Мне Вовка спутник зимой показывал: такая же звездочка, как другие, только ползет по небу, вроде мухи на стекле. Зимой хорошо видны звезды и спутники тоже. Если, конечно, знать, куда смотреть.

Ура, меня забирают! Приехали сразу мама и Вовка, мы все вместе едем домой. Только пообедаю в санатории, даже на сон не останусь. Ужасно долго не зовут в столовую. Я уже забрала из камеры хранения чемодан, уложила все, оттащила Вовке, сдала книжки в библиотеку. Жаль, не успела дочитать про детей капитана Гранта. Как они выберутся из Патагонии?

Мирра не захотела со мной прощаться, а убежала и спряталась. Я оставила адрес у нее под подушкой, мы будем друг другу писать.

По дороге к электричке мама рассказывает Вовке, как она через профсоюз доставала ковры. Я убегаю вперед, возвращаюсь, наклоняюсь к цветам, но букет не собираю, помню Вовкины слова. В электричке мама просит меня угадать, какой нас дома ждет сюрприз. Я говорю: ковры, – и она удивляется, откуда я знаю.

Ковры оказались совсем не такими, как в санатории. Там они большие и с узорами, в нашу комнату такой даже не поместился бы. У нас просто две красные дорожки со светло-зеленой каймой по краям. Полоски каймы походят цветом на те жуткие коврики ряски, что я видела в санатории, так что я на них еще долго, наверное класса до третьего, стараюсь не наступать.

Мирра мне не написала. Я вспоминаю о ней иногда, особенно когда слышу кукушку. Мы сидели как-то на качелях, и Мирра спросила: «Кукушка-кукушка, сколько лет мне осталось жить?» Кукушка прокуковала два раза.

– Нет! – сказала я, – Эта птица такая же дура, как твоя старая большевичка.

Наверное, Мирра благополучно где-нибудь живет, у нее есть муж и дети. И те же кудрявые волосы, хоть и не такие рыжие: цвет волос смягчается со временем. Она даже, наверное, не была по-настоящему больна – скорей всего, у нее тоже была сомнительная проба Пирке, как у меня. А если и положительная, то все равно это не обязательно туберкулез.

Я помню кадры фильма о голубях – мягкие, не контрастные, солнечные. Наполненные ветром простыни на веревке и между ними женщина, голова повязана платком, рукава закатаны. Голой по локоть, светлой от солнца рукой она снимает голубя с веревки, сворачивает ему шею, бросает на землю и уходит. Что это был за фильм? Я нашла и пересмотрела «Прощайте, голуби», но там нет такого кадра. Хотя фильм тоже не контрастный, солнечный. А главный герой похож на моего брата Володю.

Иногда я вспоминаю зеркальную планету. Хотя с тех пор, как я рассказала о ней Мирре, моя планета перестала быть зеркальной. Там всегда конец августа и две восьмилетние девочки бродят под соснами, сидят на качелях и прыгают с крыши, стараясь не разнять рук. В столовой они кладут масло в чай, а в тихий час смеются так, что воспитательница выставляет их в коридор – в разные концы. Им смешно стоять в коридоре, так смешно, что они никак не могут перестать смеяться.

В Праге мы не ходили в музеи, а бродили по городу, заходили в пивнушки, сидели в скверах, будто мы не туристы, а жители, пусть всего на неделю. У мужа спрашивали дорогу, и я дразнилась, что он похож на местных любителей пива. У него всегда дорогу спрашивают, вид у него такой – всюду местный.

Жили мы на Вацлавской площади. В первый день видели демонстрацию – небольшую толпу людей, они скандировали, не разобрать что. Присмотрелись к плакатам: в защиту Тибета – ну это ладно, это ничего. На другой день снова митинг. У статуи Вацлава часто митингуют.

На глухой стене высокого дома видели граффити – советские танки. В гостинице я включила компьютер и стала искать улицы, где танки шли в шестьдесят восьмом. Это было, оказывается, здесь, под нашими окнами. Здесь они шли.

– А ты не знала? – спросил муж. – Я думал, ты потому и выбрала эту гостиницу.

Тогда, в шестьдесят восьмом, из этого вот окна было видно, как чехи пытаются остановить танки руками, и сидячую демонстрацию у статуи Вацлава, и плакат по-русски: «У нас есть убитые. Что ты скажешь своей маме?» Только тогда был август, деревья в листве. Я взялась за бронзовую ручку окна, и ладонь собственной своей памятью вспомнила другую ручку, такую же удобную в ладони, и окно в другом городе, в другой стране.

Не помню, как назывался тот украинский город, кажется Винница – или Умань? Гостиница старинной постройки: толстые стены, темные рамы, бронзовые завитушки ручек. Я днями сидела на широком подоконнике, ждала маму, читала книги и жевала конфеты – в то время сахар считался полезным для сердца. Утром летнее солнце падало в мое окно, и штукатурка дома на другой стороне улицы нежно светилась отраженным светом – как шелковый абажур или яйцо на просвет.

Мама в том городе, Виннице или Умани, вела журналистское расследование. На заводе случилась авария, директор пытался свалить вину на инженера, хотя тот как раз предупреждал, что цех надо закрыть, в нем работать опасно. Теперь инженеру грозила тюрьма, он пожаловался в газету, и мама приехала его защищать. Точнее, не защищать, а разбираться.

К обеду мама возвращалась в гостиницу, мы шли в гастроном, покупали чего-нибудь: колбасы, молока, хлеба. Ели в номере или на лавочке в парке, играли в слова, болтали ногами, угощали голубей. Потом мама в каком-то клубе играла в шахматы, а я сидела рядом, читала.

Как-то ночью меня разбудил странный шум. Воздух дрожал и гудел, причем не снаружи, а внутри, в грудной клетке. Дверца шкафа открылась и качалась туда-сюда, мелькая в темноте зеркалом. Дребезжали оконные стекла, вибрировал пол. Я открыла окно, и грохот оглушил меня.

Мама спросила с кровати:

– Что там, Алена?

Подошла, обняла сзади, положила подбородок мне на макушку. Мы стояли и ждали, не зная чего. На улице было почти светло: то ли от фонарей, то ли от луны, не помню. Грохот и лязг стали ближе, справа показалось что-то темное и большое, во всю ширину улицы. Оно двигалось к нам.

– Танки, – сказала мама. – Просто много танков.

Широкие, намного шире обычных машин, они шли близко друг за другом, почему-то задом наперед. От них поднимался дым, едкий выхлоп, темно-серый в свете то ли фонарей, то ли луны. Я закашлялась, мама закрыла окно. Мы сидели на вибрирующем подоконнике, закутавшись в одеяла, долго сидели, пока не прошли танки.

Утром мы вышли купить чего-нибудь на завтрак. В гастроном было не протолкаться, очередь стояла вдоль всего квартала и заворачивала за угол. Угрюмая молчаливая очередь.

– Знаешь, за чем они стоят? – рассмеялась мама. – За солью, хлебом и спичками!

По тому, как она это сказала, было ясно: они глупые паникеры, а мы – молодцы. Мама нашла офицерскую столовую, показала удостоверение журналиста, нас впустили. До сих пор помню котлеты с картошкой, сероватые тарелки с синим ободом, доски пола, выкрашенные желтой краской, и мужчин в форме – совсем других, чем в обычных столовых. Было тихо, офицеры разговаривали вполголоса.

Я не знаю, чем кончилось мамино расследование, за кого заступилась ее статья: за инженера или директора. Мне хотелось, чтобы за инженера.

Через много лет я сопоставила даты: это было летом шестьдесят восьмого года. Мы видели танки, идущие в Чехословакию. Недавно один знакомый сказал мне, что танки не могли пустить по городским улицам, гусеницы разворотили бы асфальт. Но я-то помню. Я и в кино с тех пор вижу танки иначе – они больше и куда страшней, чем кажутся на экране.

Под окном гостиницы шумела Вацлавская площадь. Солнце отражалось от стены нашего дома – и штукатурка дома напротив отсвечивала теплым, шелковым сиянием. Я снова села к компьютеру, отыскала в давних кадрах кинохроники нашу гостиницу, в то время жилой дом. В кадре мелькнуло окно, в нем женщина, похожая на меня. Нет, не на меня – эта женщина была в точности моя мама. Та же прическа, такая же тонкая рука на темной раме. А возле нее, чуть впереди…

– Смотри, девочка! Ну вот же, волосы хвостиками. Ну вот же, видишь?

Я крутила видео снова и снова, муж всматривался в экран, качал головой:

– Это так падает тень. Останови кадр.

В неподвижном кадре девочки не было, она появлялась только в движении.

Муж подал салфетку, и я поняла, что плачу. Даже не плачу, просто слезы текут по щекам. Мне было нужно, почему-то очень нужно, чтобы в августе шестьдесят восьмого похожая на меня девочка стояла с мамой в Праге у окна, как я тогда в украинском городе – Виннице или Умани, не помню. Будто это я стояла здесь, смотрела вниз на Вацлавскую площадь. Я помню, как отзывался под ребрами гул, дрожал подоконник. Я даже знаю, как здесь пахло – едким выхлопом.

Муж подал мне еще салфетку, наклонился к экрану и сказал:

– Да, похоже на девочку, пожалуй…

Теперь, когда он перестал спорить, я увидела, что никакой девочки нет, – просто так падает тень.

Кликуху дали мне во дворе обидную. Я был тощим и роста среднего, зато на турнике солнышко крутил и через перекладину сигал лучше всех. Так что Блохой меня прозвали от зависти.

Когда случилась та заварушка на атомной станции, я как раз восьмой класс оканчивал. Мать радиации боялась, заставляла дома сидеть, только разве я слушал? Ага, счас! Гонял в футбол целый день, и ничего мне не делалось. Радиация, она на слабых действует. А кто крепкий – тому по барабану. Естественный, так сказать, отбор.

Ну вот, реактор этот рванул весной, а где-то в начале лета подваливает ко мне Сопля. Тоже кликуха ничего, да? Ну его как раз прозвали за дело – он дохлячий, соплей перешибешь, и вечно сморкается.

– Слышь, Блоха!

– За Блоху получишь, – спокойно отозвался я. Мы оба знали, я его не стану бить.

– Радиации не боишься? Поехали с нами на станцию! Там барахла завались, никому не нужно, хапай сколько хочешь.

Я сразу согласился. Давно хотел посмотреть рыжий лес, брошенный город и тараканов величиной с мышь. Сопля сказал, на машине поедем, на жигулях, его брат разведал дорогу в обход патрулей. А я и не знал, что у него есть старший брат. И про патрули как-то не думал.

Ночью раз пять вскакивал, боялся опоздать. Из дому на цыпочках вышел, чтобы мать вопросов не задавала. Было рано, машины улицы поливали, к бессарабскому рынку шли бабы с корзинами. Мы ждали брата Сопли на углу: трое ребят с нашего двора и один с чужого. А еще один не пришел, струсил. Или проспал.

Классно ехать в машине! Сидишь на мягком, в окно смотришь, с пацанами болтаешь. На Соплю словесный понос напал. Меня вон как подначивал, а сам мандражирует. Брат его всю дорогу молчал, не сказал даже, как его зовут.

Ехали по шоссе, потом через луг напрямки, по краю болота, мимо рыжего леса. Я думал, рыжий лес – это вроде как осенью, но там стояли темно-рыжие мертвые сосны, осенью так не бывает. Народ аж притих в машине, а брат Сопли сказал закрыть окна. В брошенный город он въезжать не стал, оставил жигули в кустах и повел нас к крайней девятиэтажке. На лестнице дал инструктаж:

– В квартиры входить по двое, брать только ценное: портативные телевизоры, приемники, часы, кожаные куртки. Если поймают, обо мне ни слова, а то найду потом – и мало вам не покажется. Понятно?

А чего ж тут непонятного?

На нижних этажах двери оказались взломаны, стояли прикрытыми или вообще настежь, но чем выше мы поднимались, тем больше попадалось целых. Брат Сопли поддевал их загнутым ломиком, вроде гвоздодера, двери трещали и открывались. Косо торчали зубья замков. Нам с еще одним парнем по кличке Вареник досталась трехкомнатная квартира на седьмом этаже. Телевизор там был здоровенный, не утащишь. В серванте лежали шоколадные конфеты. Мы съели штуки по три и я коробку взял с собой. Холодильник не открывал, брат Сопли предупредил, будет вонять – тут в прошлом месяце отключили электричество.

Было интересно ходить по квартире, смотреть, как жили люди, фотографии всякие на стенах, книжки. Я снял с полки трехтомник Монтеня – у нас точно такой дома, мать за него треть зарплаты отдала, на половину велосипеда хватило бы. Сунул книги за пазуху: два тома удобно легли по бокам, третий уместился на животе. Вареник взял шубу и две бутылки коньяка, а я еще бинокль и магнитофон, и мы почапали потихоньку вниз.

На каждом этаже я заходил в квартиры, смотрел что и как. Воображал, будто я тут жил. Или будто прошло сто лет, все умерли давно, а вещи остались. Странно было. Как под водой в каютах затонувшего корабля.

Варенику надоело таскаться за мной, он ждал на лестнице, постелив под зад шубу, а я не мог остановиться, все ходил и ходил. И чем больше смотрел, тем тоскливей становилось. Будто здесь музей мертвой цивилизации, или не музей, а раскопки, вроде Помпей. Я в Помпеях не бывал, но думаю, там все так же.

Таракана не попалось ни одного – ни величиною с мышь, ни обыкновенного. Может, они одичали и прячутся от людей?

В одной квартире, взломанной еще до нас, пахло дымом. На кухонном столе закопченный чайник, обкусанный сухарь, кружка с чаем и открытая книга. Я прочел: «Краем глаза он видел лицо Артура, точеный его профиль, чистую кожу щеки и решительно поджатые губы под тончайшими усиками». А, помню, это про сталкеров. Хорошая книжка. Видно, пацан какой-нибудь читал и так оставил.

Протарахтел за окном вертолет. Чай в кружке задрожал, пошел кругами. Что-то с этим чаем не так… Почему он не высох? Потрогал кружку – а она теплая. Так, уже интересно. Огляделся. На полу железный лист и сверху перевернутый котелок. Поднес ладонь – от котелка жар, здесь недавно жгли огонь. Я позвал, сначала тихо, потом громче:

– Эй, кто тут?

Заглянул во все комнаты, в кладовки, вышел на балкон. Вот там-то на балконе я его и нашел. Он сидел в углу, прикрывшись тряпьем. Я поднял край одеяла и увидел глаз.

– Ты чего здесь?

– А ты чего? – у него был сиплый голос.

– С кем в казаки-разбойники играешь? Прячешься от кого?

– От патруля. И от этих, как их, мародеров.

– Вылезай. Я не патруль и не мародер.

На вид он был младше меня, хоть и на полголовы выше. Тощий, хлипкий глист-переросток. Серые круги вокруг глаз, будто пеплом намазано, губы в трещинах – и запекшихся, и свежих. Нестриженый, немытый, зачуханный. Я спросил:

– Конфет хочешь?

Он кивнул и сглотнул слюну. Я поставил коробку на стол, снял крышку. Он запихнул в рот сразу несколько штук, поперхнулся, закашлялся, я похлопал его по спине. Конечно, голодный, он же не может попасть в запертые квартиры, ему не по силам выломать дверь. А там, где двери открыты, мало чего осталось. Я спросил:

– Ты давно здесь? Где твой дом?

– Нигде. Нет у меня никого, я один.

– Здесь нельзя жить.

– Можно. Вон по той улице автобусы ходят утром и вечером. Много, я считал, я каждый день считаю. И сегодня считал, только забыл, сколько их было.

Я представил, как он тут сидит, смотрит в окно, считает автобусы. Мне стало еще тоскливей. Я спросил:

– Как тебя зовут?

Он подумал и сказал, чтобы я его звал Артуром. Ну, Артур так Артур, мне по барабану. Хотелось что-нибудь сделать для него, но я не знал что.

– А у меня кличка смешная, Блоха, – сказал я. Он даже не улыбнулся, кивнул и все. Я добавил: – Мы много квартир вскрыли сегодня. Там есть жрачка. Только в холодильники не лазь.

Он снова кивнул. Достал из шкафчика бутылку коньяка и вторую кружку, плеснул на дно, налил заварки и мутной воды из чайника. У него дрожали руки. Губы тоже дрожали.

Я хотел спросить, где он берет воду, но не спросил, а то б он подумал, что я боюсь пить его чай. Он молчал, но мне казалось, я его понимаю без слов. Понимаю, как никого не понимал в жизни. И плевать, что я не знаю, как он тут очутился, от кого сбежал и как его по-настоящему зовут. Между нами возникло то самое солдатское братство, о котором я читал в книгах. За короткое чаепитие он стал мне другом. Или даже братом, которого у меня никогда не было.

– Поехали со мной в город, – сказал я.

Он помотал головой. Я принес из комнаты карандаш, взял книгу про сталкеров, написал телефон вверху на странице и сказал, чтобы он мне звонил.

Артур прислонился к балконной двери и молча смотрел, как я ухожу.

– Я вернусь, – сказал я, и он улыбнулся, впервые за все время. Ему было больно улыбаться, губы же в трещинах. Я прикрыл дверь и запомнил номер квартиры: тридцать семь.

Пока я шлялся и пил чай, ребята натаскали добычи, сложили кучу барахла на первом этаже. Мы вчетвером быстренько все отнесли к машине. Брат Сопли утрамбовал багажник, накидал вещей нам под ноги. Увидел моего Монтеня за пазухой, спросил, что это. Я показал книги, он отстал. Остановил жигули в двух кварталах от нашего двора, сказал, что поедет снова через неделю. Пожал каждому руку и дал по три рубля. Чужой парень стал возмущаться, ему показалось мало. А по-моему все честно и справедливо – нас покатали, мы расплатились барахлом. А три рубля вроде как премия.

Я сразу поехал на книжный базар. Это только называется базаром, на самом деле дорожка в парке, там ни прилавков, ничего, только ходят туда-сюда покупатели и продавцы. Мать иногда таскает меня за книгами по выходным. Встал с краю, держу своего Монтеня. Мужик один подвалил:

– О, – говорит, – давно ищу!

Мы сторговались, он полез в сумку – я думал, за деньгами, оказалось, нет. Достал штуковину: такая медная трубка, от нее два проводка к прибору, похожему на тестер для электричества. Включил прибор, поднес трубку к Монтеню.

– Так, парень… откуда эти книги?

– Не знаю. Мне приятель дал, просил продать.

– Давай сюда.

Я сдуру дал ему все три тома. Он схватил меня за руку, зажал, как автобусной дверью, и повел к выходу из парка. По дороге бросил книги в урну, небрежно и незаметно, будто каждый день дефицитные трехтомники выкидывал. Я дернулся, он крепче сжал клешню и спросил:

– Где ты живешь? Надо быстро в душ.

– Нигде не живу. У меня нет никого, я один, – сказал я точно так же, как сегодня утром говорил Артур.

И мужик мне поверил – так же, как я сходу поверил Артуру. Хватка клешни стала мягче. Он сказал:

– Тогда поехали ко мне.

Мы подождали автобус, но мужик потерял терпение и потащился пешком. Руку не отпускал, знал, чуть что, я сбегу. Как пришли, сразу запихнул меня в ванную, сам тоже вперся, поводил по мне трубкой, присвистнул.

– Эк тебя угораздило. Раздевайся, скидывай все сюда на газеты. Лезь под душ, давай, давай! Мылом голову три как следует, мылом. Говоришь, приятель книги дал? Эх, пороть тебя некому.

Он достал из грязного белья наволочку, набил моими шмотками, завязал и унес. Хлопнула дверь квартиры. Вот гад, на мусорник потащил! Можно ж было постирать.

После душа он снова померил меня.

– До половины шкалы ничего, не смертельно. А если стрелка сюда заходит, уже плохо. Знаешь, сколько я на твоих кедах намерил? Не знаешь? Вот и я не знаю – радиометр зашкаливал.

Мне стало смешно. Он тоже посмеялся и сказал, что грязная одежда – это полбеды. Главное, чем я там надышался. Это как рулетка: может хапанул какую-то гадость, а может и нет.

Потом я в его трениках, тапках и свитере пил молоко за кухонным столом, а мужик сидел напротив и подливал. Говорил, что молоко выводит радиацию. После четвертого стакана я чуть не выблевал все обратно, и он отстал. Ненадолго, правда.

Мне нравился этот мужик: весь такой деловой, спокойный, несуетливый. Он рассказал, как на Дальнем Востоке играл в футбол за сборную округа, на воротах стоял. Слушать было интересно, но сам я молчал. Не хотел ничего сочинять, не было сил, длинный вышел день. Хороший мужик. Даже жалко, что я ему наврал.

Ну и денек… Утром встретил парня, и он стал мне как брат, которого у меня никогда не было. Сейчас сижу с мужиком – и он мне как батя, которого у меня давно нет.

Спал я на раскладушке. Ночью бегал в туалет, здоровский понос напал со всех этих стаканов молока. Мужик каждый раз тоже вскакивал, заставлял пить воду, спрашивал, не тошнит ли, нет ли рвоты. Ничего меня не тошнило, вот прицепился. Шевельнуться нельзя, чтобы этот не услышал – сматываться надо, а как тут смоешься? Да еще и понос.

Под утро стало легче. Только уснул, мужик будит, молоко тычет. Ну, в этот раз я пить ничего не стал, разревелся, как маленький. Он сделал яичницу, но я не хотел ничего. Спать хотел, это да. Он сказал, сонливость – это плохо, поедем сейчас к врачу, к его знакомому, делать анализ крови. Через десять минут и поедем, он только побреется. Когда в ванной зашумела вода, я взял со стола радиометр и почесал домой, как был: в чужих тапках, свитере и трениках.

А че, все честно и справедливо – он у меня Монтеня оттяпал, я у него радиометр.

Мать, конечно, не ложилась, ждала. Мне не хотелось врать и выкручиваться, сказал, что устал, и это было правдой.

Сначала я выспался, потом мы с матерью мерили радиацию. Я сказал, что прибор мне дали знакомые на неделю. В квартире все оказалось нормально, только коврик в прихожей так себе, да еще дверь около замка и те места, где много руками лапают. Мать вымыла – помогло. Правда, коврик не отстирался, его пришлось выбросить.

В субботу шел дождь. Брат Сопли опаздывал, я уже думал, не приедет, еле дождался его синих жигулей. А Сопля остался дома, он кашлял как паровоз и вообще скис, в машине его укачало бы.

В рюкзаке я тащил пять бутылок чистой воды из-под крана, кой-какую жрачку и коробку конфет – у матери из серванта стащил. Да, еще радиометр. Хотел в машине втихую мерить, но ничего не вышло: на ходу стрелку мотало, не поймешь, что показывает.

В этот раз брат Сопли повел нас в другой дом, на соседней улице. Я приотстал и рванул за угол к Артуру. На балконе его не было, в кухне тоже. Чайник стоял пустой и холодный. Я нашел Артура в комнате на кровати, даже не сразу заметил, думал, одеяло валяется. Губы у него потрескались еще сильнее, дышал он быстро, с присвистом. Не улыбался, не отвечал, не глянул даже на конфеты.

Я выбежал на улицу – никого. Заскочил в телефонную будку – не работает, в трубке тихо, даже шороха нет. В другой будке та же история. Побежал к улице, где вроде бы ходят автобусы, увидел самосвал, замахал руками. Там один военный был за рулем, больше никого, это мне повезло. Водитель открыл дверь и сквозь шум мотора кричал, чтобы я сел в кабину. А я раз пять прокричал ему адрес и что там, по этому адресу, умирает человек. И что я никуда не поеду, а буду ждать в квартире, вот по этому адресу. Водитель выругался, хлопнул дверью и уехал. Я был уверен, он сделает, что нужно, не забудет. У него было такое лицо, немного похожее на того мужика. Ну у кого я радиометр спер.

Я вернулся, сел возле Артура, взял его за руку. Он не смотрел на меня и что-то бормотал, какие-то цифры. Наконец на лестнице затопали, а то я уже собрался по новой на улицу бежать. Я выскочил на балкон, закопался в тряпки и только тогда сообразил: меня же запросто тут найдут, как я нашел Артура. Но никто никого не искал. Когда стало тихо, я почапал вниз по лестнице – и вдруг сообразил, что за цифры твердил Артур. Это был номер моего телефона.

Все наши уже сидели в машине, ждали. Брат Сопли чуть не побил меня, злился жутко, ругался всю дорогу. Высадил нас на окраине у остановки автобуса и напомнил еще раз: кто на него стукнет, он того найдет, и мало ему не покажется. С тех пор я его не видел. Сопля тоже исчез, во дворе говорили, лежит в больнице. Мой радиометр остался в заброшенном городе вместе с рюкзаком. До сих пор там, если никто не спер.

Я был уверен, Артур жив. Просто не могло такого быть, чтобы его не стало. Об одном я жалел, что не сообразил дать ему попить, у меня же была вода. Он наверное хотел пить.

Артур позвонил через полгода. Ух, как я обрадовался! Записал адрес, примчался сразу. Когда он открыл дверь, я чуть не разревелся. Он был уже не таким худым, трещины на губах зажили, лицо стало нормального человеческого цвета. Башку ему остригли под ноль, сильно торчали уши.

Я поставил на стол конфеты, снял крышку. Он взял одну, надкусил, положил обратно в коробку. Налил нам по стакану чая. Я снова чуть не заревел, потому что руки у него не дрожали.

Мы сидели на кухне, там везде было много деревянных мисок, разрисованных красно-золотыми узорами. На стене висел календарь с белым медведем. Первая радость от встречи прошла, я не знал, о чем говорить.

– Книжку дочитал? – спросил я. – Ту, про сталкера, про счастье для всех даром?

Артур подумал и сказал, что счастья для всех не бывает. Белый медведь недовольно смотрел со стены маленькими черными глазами. Я допил чай, посидел еще немного и ушел.

Больше Артур не звонил. Это ничего, что мы не стали друзьями. Главное, я не ошибся в нем. Он такой, как я, сильный. Таких радиация не берет – и вообще никакая холера. У меня пацаны растут, двое, жена над ними трясется, а я знаю, ничего им не сделается. Крепкие ребята, моя порода.

А вот Сопля, он так и не вышел из больницы. Родителям врачиха сказала – умер от воспаления легких. На похоронах куча народу была, а брат его не пришел. Ну я тогда о нем и не спрашивал. Это уже потом, после армии, я стал его по-настоящему искать: к родичам ездил, у соседей выпытывал. Нет, не помнил никто, чтобы у Сопли был такой брат – ни родной, ни двоюродный. Но я его харю отлично запомнил, и рано или поздно я его найду.

Слышь, ублюдок? Я тебя найду! Если ты не сдох еще, сиди и дрожи, потому что я тебя найду – и мало тебе не покажется.

Все бы ничего, если бы не ладонь.

– Забудь! – говорю я ей, но она не умеет забыть.

Она помнит волосы Ари, пружинящие завитки на его затылке. Давно, очень давно, мы сидели на чужой даче, смотрели альбом с видами Фудзи. В пустой комнате на полу, на цветном колючем ковре. Не было ничего вне той дачи, наэлектризованной, как шаровая молния. Ари, тогда еще чужой мне Ари, листал гравюры. И на странице, где синяя волна с белой пеной на макушке взлетает выше горы, моя ладонь поднялась и погладила Ари по голове.

Дача летела в пустоте, и мы внутри нее, как два электрических заряда. Моя ладонь сама поднялась и погладила его волосы, поднялась, как упала, будто потолок и пол в той комнате поменялись местами, и ладонь, как древесный лист, слетела с ветки, планируя на лету. У Ари сделалось такое лицо – как у человека, увидевшего берег после многих дней в океане. Я закрыла глаза. Комната исчезла, не было стен, ковра на полу, потолка тоже не было, в темноте и пустоте летела наша одна на двоих шаровая молния, и мы внутри нее.

– Забудь! – говорю я ладони. И бью о камень, с размаху бью об острый ракушечник, нагретый недавним солнцем.

Больно. Я не умею плакать. Давно не умею, с тех пор как ушел Ари.

– Так тебе! Так тебе! Так тебе! – шепчу я ладони.

Мне нужна эта боль, пускай она поможет мне, пускай я его забуду.

– Это – не горе! – говорю я себе. – Какое же это горе? Он жив и, наверное, здоров, просто не со мной. Забыть – вот и все. Разве трудно забыть?

Но тело не забывает. Я закрываю глаза и лечу широкими, как во сне, прыжками, руки взмывают и обнимают Ари, ладонь успокаивается на его затылке. Прижаться плотно, по всей длине, чтобы ничего не было между нами – это как напиться воды. Пьешь воду из колодца, и она наполняет тебя целиком, она в спине, в кончиках пальцев, холодный ток достигает макушки.

– Да забудь же ты, – прошу я тело и открываю глаза.

В зеленом небе вечерняя звезда.

– Это Венера, – говорил Ари.

Когда-то давно мы сидели на обломке скалы, внизу шумел ручей, Ари поворачивал мою голову руками и говорил:

– Видишь, яркая? Это планета. Звезды такими не бывают.

– Уйди! – кричу я Венере, и она исчезает, как лопнувший фонарь. В небе, еще зеленом по краю, крупа неярких звезд.

– И ты уйди, – говорю я самой большой звезде, и она гаснет.

Убивать звезды – как давить пальцами стручки травы-недотроги или наступать на гриб-дождевик. Пуф! и нет его, только облако спор и ошметки коричневой шкурки. Звезды лучше грибов, они лопаются чисто, не мусорят шкурками. Я гашу их все: сперва по одной, потом десятками, сотнями. Остается слепое черное небо. Дерево шуршит над головой.

– И ты уйди, – говорю я дереву. И все, нет больше шороха, вместо черной кроны черная пустота. И ручья нет – я стерла беспокойную светлую полосу. Тихо.

– Вот и славно! – говорю я в пустоту. – Мне никто не нужен, я хочу быть одна.

Остался только камень, обломок скалы, нагретый недавним солнцем. Я сижу, свесив ноги, прижав к ракушечнику обе ладони – саднящую правую и невредимую левую. Камень качается, летит в пустоте, набирает ход. Ветер сдувает подол с колен, хлещет лицо, я не могу придержать платье, боюсь отпустить руки. Я сама захотела быть в пустоте, а теперь мне страшно. Страшно и холодно. Ветер режет глаза – я не умею стереть ветер. Зажмуриваюсь. Толчок. Камень кренится, я едва удерживаю равновесие.

Открываю глаза и вижу рядом черную кошку. Здесь, в пустоте, нет источников света, но я вижу большую черную кошку с гладкой шерстью, она сидит, обернув лапы хвостом. Острые уши, голова неподвижна на длинной шее, глаза смотрят в никуда, щурятся от ветра. Кошка поворачивает голову. Орехового цвета радужки, человечьи круглые зрачки, и в них скопления звезд. Галактики медленно вращаются в них, я не вижу ничего, кроме этих зрачков. Ни своих колен, ни камня, ни тем более пустоты вокруг. Я не знаю, где я и кто я. Меня нет. Есть кошачьи глаза.

Кошка отводит взгляд. Ветер стих, подол платья улегся, прикрыл колени. Черными листьями шуршит дерево, белеет ручей, в небе светятся возвращенные звезды. Кошка спрыгивает с камня, будто ночь проливает черное молоко.

– Не уходи, – прошу я, – не оставляй меня одну!

В ветках дерева вскрикивает птица или маленький зверь.

Я иду домой, дорожка колеблется, ускользает из-под ног, как ненадежный канат. Саднит ободранная правая рука. Я слизываю с ладони кровь и оглядываюсь – вдруг кошка еще здесь?

– Не бросай меня, кошка, пожалуйста! Скоро, совсем уже скоро я сумею заплакать.

Жених носит добротные костюмы и туфли из мягкой кожи, он не похож на прежних моих безбашенных оборванцев, и на Ари ничуть не похож. Он совсем другой – и мне это нравится. Так продают галстуки: в коробку с неуловимо похожими кладут один совсем другой, его-то люди и покупают. Может, и я по той же причине нравлюсь ему?

У его друзей высокие девушки с гладкими ногами, на каблуках и в коротких юбках, а я хожу в теннисных туфлях и бабушкиных платьях. Мне достался в наследство от бабушки целый шифоньер нарядов и швейная машинка. Бабушки нет, и мамы нет уже, и запах их духов почти выветрился, а платья – вот они. От мамы у меня ореховые глаза и очень черные кудрявые волосы. Если их расчесать, они встают дыбом, как у Медузы Горгоны, так что после мытья я их сушу не расчесывая.

Мой жених говорит, я спонтанная, естественная и искренняя, другой такой в мире нет. А о себе он говорит, что его козырь – надежность. Ну и славно, я как раз хочу надежности, пора уже. Он всюду ведет себя по-хозяйски, и мне это, для разнообразия, нравится. А моему коту Мирону – нет.

Жених смотрит на часы и говорит:

– Завтра идем в один дом, покажу тебя партнерам и семье. Поехали купим платье и туфли.

– Платья не нужно, у меня есть бабушкино из креп-сатина, теперь таких не делают. Тебе важно, чтоб новое? Очень важно? Ну ладно, поехали.

В магазине интересно, я не бывала в таких местах. Брожу, трогаю вещи. Жених говорит:

– Знаешь, ты на кого похожа? На большую осторожную кошку.

– Есть немножко! – отвечаю я в рифму, и мы смеемся. По его лицу видно – если бы не в магазине, уже тащил бы меня в спальню. У него твердые мышцы под неожиданно гладкой кожей и волосы острижены так коротко, что колюче-щекотно гладить его по голове. В постели он ничего, только слишком заботится, чтобы у меня все получалось как надо. Поменьше бы напрягался, было бы проще. Впрочем, для семейной жизни в самый раз – не сходить с ума, не летать до неба, как с Ари… нет, вспоминать не надо. Не надо вспоминать. А надо примерять наряды.

Мы покупаем платье, туфли и еще сумочку. Сумочку совсем незачем, да уж ладно. Жених доволен: прежде я не давала себя одевать. Подъезжаем к дому, жених хватает меня за плечо:

– Глянь! Вон еще котенок рыжий, как наш Мирон. Ну, молодец мужик, уважаю! Все котята в округе наши.

– Это вряд ли, – смеюсь я, выходя из машины, продолжаю смеяться в подъезде и потом еще в лифте, пока жених не закрывает мне рот губами.

Дома он кладет коту гостинец в миску – какую-то рыбу, то ли осетрину, то ли белугу. Мирон отворачивает башку и выходит из кухни. Ведь потом все сожрет и миску вылижет, а сейчас нет, гордый. Будет сидеть в комнате, делать вид, что не ждет, пока останется без посторонних и налопается от пуза.

– Завтра надень кольцо, – командует жених. – Как нет, почему?

– Кольца-оковы, – напеваю я на опереточный мотив, – кольца, узкие юбки и каблуки придуманы, чтоб заковать женщину, как Прометея. Ну ладно, ладно, если тебе это важно.

Назавтра он заезжает за мной пораньше. Я уже в новом платье, мы садимся пить чай. Жених напряжен, хочет что-то сказать, я помогаю ему:

– Ну давай, давай уже, выкладывай.

– Тут такое дело. Сосед на лестнице… он сказал, что твой кот пи… гомик. Сосед сам видел. Это правда? Так, ну вот что. Кота надо отдать. Не спорь, это вопрос репутации, я известный в городе предприниматель. Люди узнают, поднимут на смех.

– Ты сошел с ума? Вовсе чокнулся, да? Какое кому дело до сексуальных предпочтений моего кота?

– Ты не понимаешь, – говорит жених, и его залысины начинают блестеть от пота. – Ты не понимаешь! Ну не хочешь отдавать – не выпускай на улицу, пусть дома сидит. Я не могу позориться! Мне это важно!

Я ухожу в другую комнату, переодеваюсь в бабушкино платье, выношу обновки и кольцо.

– Сдашь обратно в магазин, – говорю я и вижу: не понимает.

Объясняю доходчивей:

– Свадьба отменяется.

– Из-за кота?

– Нет, не из-за кота, – говорю я спокойно, то есть почти спокойно. – При чем здесь вообще кот?

Девятнадцать кошачьих лет – это как человечьих сто. Мирон стал худым и легким, одни косточки под мехом. Спина еще рыжая, а морда седая вся. Я кормила его витаминами, делала массаж, соорудила из досок трап на подоконник: мой кот любил лежать у окна на солнышке, а запрыгнуть уже не мог. Иду на работу – помашу ему рукой, он проводит меня глазами.

Я носила его гулять, однажды попала в грозу, бежала домой, согнувшись, прижимая кота к животу. Мирона уберегла, а сама капитально простыла. Валялась с температурой, пила горячее молоко, горло замотала маминым шарфом – мне ее вещи всегда помогают, если болею или хандрю. День был холодным, хоть и лето, я закрыла форточки и влезла под два одеяла. Мирону включила грелку – ту самую, что клала к маминым ногам в ее последний год.

Что-то меня мучило, надо было встать, я не помнила зачем. Болела голова. Черно-белая птица мельтешила за кустами или занавесями, никак ее толком не разглядеть.

– Птица, поди сюда, – сказала я, и она влетела в дом. Крыльев у нее не было, она плыла в воздухе, как рыба.

– Хочешь хлеба? – спросила я.

Она кивнула черно-белой головой, и хлеб исчез вместе с хлебницей. Затем исчез табурет, затем лампа с абажуром. Я пригляделась – птица была Ари. Он смотрел на меня одним глазом, как курица на червяка. Очень болела голова.

– Не надо! – сказала я. – Не исчезай меня, Ари, пожалуйста. Мне еще рано.

Пол вздрогнул, комната покачнулась. Между мной и птицей, обернув лапы хвостом, сидела большая черная кошка. В ее ореховых глазах знакомо кружили звезды. Птица-Ари стал полупрозрачным, как клочок тумана, и растаял совсем.

– Я тебя знаю! – сказала я кошке. – Спасибо, что пришла.

Кошка подняла лапу и ударила меня в висок. Я открыла глаза. Кот Мирон сидел на подушке, трогал мое лицо, звал куда-то. За девятнадцать лет мы хорошо наловчились понимать друг друга.

– Что тебе, Мироша? Куда? Погоди, поставлю чаю.

Но кот торопил, звал на улицу, и я подумала, что пришло его время, он хочет умереть снаружи. На лестнице его вырвало. Меня, за компанию, тоже.

Мы сели в траву напротив дома. В окнах отражались вечерние облака, нежно-рыжие, как мех у Мирона на животе. Приехала красно-желтая машина, какие-то люди вбежали в подъезд. Открылось окно, выглянул белобрысый тип.

– Эй! – крикнула я. – Что вы там делаете в моей квартире?

– Газ выключаю, – ответил тип и улыбнулся. – Хорошо в траве смотритесь, черное и рыжее на зеленом. Молодец, что кота прихватила.

– Это не я его прихватила, это он меня. Так что случилось-то?

– А у вас молоко убежало, – со знакомой интонацией сказал тип.

Я прыснула. Он в самом деле смахивал на Карлсона, только повыше и потоньше. И еще он был похож на моего Мирона, хотя тот рыжий, а этот белобрысый.

– Молоко убежало, огонь залило, – продолжал Карлсон, улыбаясь некстати, – газ шел, аж сипел. Полная хата газа!

Ну вот, а я хотела поставить чайник. Я увидела, как чиркает спичка, вылетают окна, стекла сыплются на головы прохожим, и мне сделалось смешно. Хохочу, не могу остановиться, аж слезы по щекам. Карлсон спустился к нам, присел на корточки, погладил меня по голове. И тут я заревела – на полную катушку.

Я плакала об Ари, о маме и бабушке, о Мироне, о том, что все умрут и никого не удержишь, хоть ты дерись. И еще о том, что незнакомый парень, сидящий возле меня на корточках, кажется таким своим, будто мы в детском саду на один горшок ходили. Когда слезы кончились, Карлсон сказал, что его зовут Ромой, что животные часто спасают людей, что после работы он придет нас проведать, и что все будет очень, очень хорошо.

Умер Мирон осенью, в ночь на воскресенье. Рома хотел поднять его на подоконник, как каждое утро поднимал, – а тот уже холодный, и лапы не гнутся. Мы закопали кота в траве над ручьем, насыпали горку земли, темно-рыжей, как спина Мирона, постояли немного и пошли домой. Я оглянулась – у холмика, быстро светлеющего под солнцем, сидела большая черная кошка, смотрела нам вслед. Рыжее и черное на зеленом – красиво.

Я знаю, Мирон прожил хорошую долгую жизнь, я знаю. И все бы ничего, если бы не ладонь. Как объяснить ей, почему нет больше рыжего мягкого тепла – хоть немного, хоть изредка? Она же глупая, она не понимает.

– Помнить – это то же, что трогать, – уговариваю я ладонь.

– Нет, – упрямится она. – Помнить – это как хотеть воды, а трогать – как пить воду.

– Ты привыкнешь, – говорю я.

– Это ты привыкнешь. А я нет. Я буду помнить все. Даже то, о чем ты хочешь забыть.

Ну что ты с нею поделаешь? Она же глупая, ладонь.

Старый Рог растер последнюю порцию красной глины в углублении камня, добавил воды из плошки и обмакнул самодельную кисточку. Пламя костра бросало на стены неровный свет, и казалось, нарисованные фигуры движутся. Охотники были хороши, но лучше всех у него получился бизон: мощный, спокойный, устойчивый – огромная туша на тонких коротких ногах. Бизону копья нипочем – разве могут маленькие тростинки повредить такой туше? Но одно копье уже торчало в холке и другие летели, нацелившись кремниевыми наконечниками. Старый Рог нарисовал еще три последних копья и довольно заухал. В пещере прокатилось эхо. Долгая работа утомила его, но это еще не конец.

Остаток дня Рог потратил, чтобы натаскать кучу веток и устроить самый большой костер, который он когда-нибудь разводил в пещерах. Пламя горело так жарко, а сырые ветки давали столько дыма, что Рог выбежал, прикрывая нос волосатой рукой. Он думал, дым будет уходить в дыру в потолке пещеры, но погода была сырая и поначалу тяги не было, дым клубился внутри. Впрочем, это хорошо, лучше прокоптятся стены, меньше нужно жечь костер.

Утром он вернулся проверить, как идут дела. Костер прогорел, но в пещере было еще тепло и сильно пахло гарью. Рисунки проглядывали из-под копоти и были еще лучше, чем вчера. Рог полюбовался бизоном, собрал остывшие угли в кучку, добавил несколько почерневших от времени костей и оглядел продукт своего творчества. Вылез из пещеры и завалил узкий вход, чтоб никто не залез без него. Почесал грудь и оскалил в довольной улыбке крупные желтоватые зубы.

Яныч ссорился с женой Лидой. Она работала на туристской станции, и ей было нужно срочно пристроить куда-нибудь одиннадцать кружковцев-археологов. Их вожак, неугомонная Тамара, лежала в больнице на сохранении, а группа очень расстраивалась. Срывалась экспедиция в крымские пещеры, в знаменитую Студенческую, где наскальная живопись. Лида уговаривала Яныча взять Тамарину группу с собой, и какая разница, что в тех пещерах нет наскальных рисунков, бедные археологи согласились бы уже на просто пещеры.

– Не понял: я беру отпуск и веду своих учеников, которые, между прочим, тоже за свой счет едут. И мы должны возиться с Тамариной малышней?

– Какая малышня, ты что, Яныч! Там студенты, археологи, самостоятельные люди.

– А опыт пещерный у них есть?

– Ну какой такой нужен опыт в горизонталках? Два занятия проведешь, на хутор Вольный сводишь, кто темноты боится – отсеется. А я тебе веревок списанных подкину, – пошла на подкуп Лида.

– И пару серебрянок, и карабинов два десятка, – радостно вступил в торговлю хозяйственный Яныч.

Сама Люда в эту экспедицию пойти не могла, у нее на руках областные соревнования. И потом, разве это экспедиция? Янычу как геоморфологу нужен этот район, чтобы подтвердить какую-то его гипотезу, но серьезных дыр там не будет, слишком тонок слой карстующихся известняков. Лида пойдет с ним в августе штурмовать новую вертикалку – вот там светит очередной рекорд глубины, там собирается отличная компания подземных ассов.

Через неделю Яныч попробовал выторговать еще что-нибудь:

– Ты кого мне подсунула? Что за девочка-цветочек сидит на занятиях, глазами хлопает? Ей сколько, лет двенадцать?

– Машка? Так она уже в десятый класс перешла. Способная девочка, у археологов вместо справочника, все помнит наизусть, все культуры и периоды. За нею старшие присмотрят, не дрейфь, Яныч. Что ты, детей в пещеры не водил? Тем более в горизонталки.

В экспедиции Маша страдала: ее не любил Червяк, спелеолог из команды Яныча. Был очень худ, умел ввинчиваться в самые узкие подземные ходы и гордился своим прозвищем. На первом же занятии в спелеологическом клубе Червяк сел рядом, объяснял, подсказывал, а потом проводил домой. Они шли пешком до самой Чоколовки, часа два шли: он рассуждал обо всем на свете, она слушала и млела: до чего же у них много общего, как они друг друга понимают! Червяк работал на заводе и с горькой обидой говорил о заводских девушках, как они себя не уважают и вешаются на шею парням, даже смотреть противно. Маша никогда ни на кого не вешалась и не собирается, в этом ее не упрекнешь.

Когда они подошли к Машиному дому, Червяк как раз рассказывал, как их в пещере затопило паводком. Это было так интересно, что у своей двери Маша повернулась и проводила его обратно до трамвая. Она не сообразила, что от трамвая он снова проводит ее домой. Получилось смешно, она потом вспоминала и прыскала – и совершенно не подозревала, что этим двойным провожанием заслужила строгий и несправедливый приговор.

Червяк ее больше не провожал и в клубе не старался сесть рядом. Ладно, думала Маша, в экспедиции все наладится. Но ничего не наладилось – стало хуже. Он все время держался около Ляли, полноватой взрослой девушки. В поезде Маша села рядом с ним, как бы совершенно случайно, а с другой стороны плюхнулась Ляля. Он положил ладонь на Лялины колени и гладил, никого не стесняясь. Маша не выдержала и спросила громко:

– Почему тебя так привлекают ее коленки? – она думала, выйдет шутка, но получилось жалобно.

– Потому что они кру-у-углые, – протянул Червяк, вытянув губы.

Каждый раз, когда Маша вспоминала этот свой вопрос, ее пробирал такой стыд, что кожа ежились на затылке и становилось зябко спине.

После этого Червяк и Ляля открыли для себя новое развлечение. Хихикая, посматривали в Машину сторону и обнимались так, чтоб видела она, но не замечали остальные. Маша не понимала, зачем они это делают, что за радость, что за удовольствие?

Она поняла, ей Червяк прямо сказал, что всему виной было то злосчастное двойное провожание. В классификации Червяка она перешла в разряд «вешающихся на шею». Мучило чувство несправедливости, хотелось объясниться, что она вовсе не такая, и ничего она не вешалась, а просто ей тогда было интересно про пещеры. Но объясниться невозможно, это она понимала, обратного пути нет, хоть расшибись.

Длина пещеры не была известна, и это особенно потрясало археологов. Яныч с группой в прошлом году успели снять километров пять, на остальную часть ходов даже не было карты. Он еще на занятиях в клубе предупредил:

– Археологи, в этом районе нет никаких следов пещерных людей, и не надейтесь. Зато вы научитесь ходить по пещерам, читать карту и не бояться темноты – вам это пригодится.

Следов человека действительно не было, учиться действительно было здорово. Работали посменно, составляли карту, рисовали профили, вели наблюдения за потоками воздуха и воды. Маша отвечала за воду – ставила в разных местах пещеры пустые консервные банки под неспешную капель, писала предупреждения крупными буквами: «Вода для измерений. Не пить!». Все равно выпивали, свиньи. Приходилось экстраполировать.

Стояли лагерем наверху, но часть группы ночевала в подземном лагере, чтоб не шлепать каждый день к выходу и потом обратно. Маша очень хотела пожить в пещере, и наконец настала ее очередь. Забрались в палатки, погасили свет. Где-то капало, у кого-то тикали наручные часы.

Среди ночи Маша проснулась – захотела в туалет. Тихонько выбралась из палатки, прошла в тупик, отведенный для этих дел. Фонарь осветил выкопанную в глиняном дне пещеры ямку. Нет, подумала Маша, слишком тихо, все будет слышно, неловко. Она отошла подальше, за поворот, но этого показалось мало, и Маша пошла дальше. Будь она опытным спелеологом, оглядывалась бы после развилок, запоминала бы, из какого хода пришла. Но она в пещерах была впервые и никак не думала, что будет сложно найти обратный путь. Когда Маша поняла, что заблудилась, ничуть не испугалась, с нею ничего плохого произойти не могло. Яныч ясно инструктировал на занятиях:

– Если вдруг потеряетесь, оставайтесь на месте, не бегайте по пещерам, как пьяные тараканы. Стойте на месте, вас найдут.

Конечно найдут, Маша была уверена. Яныч считался дедом киевской спелеологии, и в его экспедициях не бывало даже серьезных травм. Нужно только делать в точности так, как он велел. Маша присела на камень и запела песенку. Когда все известные песни были спеты, принялась читать стихи, сначала свое любимое «Углубясь в неведомые горы, заблудился старый конквистадор…». Тут Маша поплакала, но очень недолго. В плохое она все еще не верила.

Фонарь светил желтым светом, все желтее и тусклее, в конце концов остался только оранжевый волосок лампочки. Потом он стал красным – и погас. Маша поспала, свернувшись калачиком на глиняном полу. Проснулась, попрыгала, сделала зарядку. Посидела, посочиняла сказку про драконов, поспала еще. Она не знала, сколько прошло времени: судя по тому, что ужасно хотелось есть, уже был день. Наверное, ее уже ищут. Пить не хотелось, воздух в пещере влажный и прохладный. Хорошо, что не поленилась надеть куртку, и мама – как чувствовала – подшила в джинсы изнутри кусок старого свитера. Маша тогда ужасно возмущалась, но мама в юности была спелеологом, откопала с Янычем несколько пещер в незапамятные времена и знала, что делает. Мама тоже была уверена в Яныче, как в себе, она так и сказала, с ним Маша может не бояться, он надежен, как немецкий нейлоновый шнур. Маша поспала еще. Проснулась от легкого шума, насторожилась… шаги? Или чудится?

Руководитель экспедиции по кличке Яныч был страшен, он рычал и бросался на людей. Пропала Маша, милая тихая девочка, младшая из новичков. Ложились спать в подземном лагере все вместе, утром встали, а Маши нет. В его экспедициях еще никогда никто не пропадал. Бывали легкие травмы, он сам мышцы рвал не раз, выходя с километровой глубины на одном самолюбии, но серьезных происшествий не случалось. Он правил своими группами жесткой рукой и считал дисциплину частью техники безопасности. Остальное – подготовку участников, надежное снаряжение и многое другое – отслеживал лично.

Машу искали методично, поделив лабиринт на секции, отмечая на карте пройденные ходы. Новички – поближе к выходу, спелеологи в сложной части, себе Яныч взял дальний, неисследованный район пещеры. У него чутье направления, как у кошки; сам он говорил, что у него карта с компасом в голове.

Залезали во все тупики, заглядывали в колодцы, осматривали завалы – не свежие ли.

Ближние районы обыскали несколько раз. Машу нашли под утро следующей ночи недалеко от лагеря. Она сидела в конце узкого хода, обозначенном на карте как тупик, поэтому в него не заходили, а только заглядывали. На карте не было небольшого аппендикса, закрученного как ракушка улитки, – его можно было заметить, только пройдя ход до конца. Червяк обыскивал этот участок пещеры, глянул – ход пуст, аппендикса не заметил и побежал дальше.

Когда Машу нашли, она была спокойна, только очень голодна. За все тридцать восемь часов девочка так и не подумала, что с нею может случиться что-нибудь по-настоящему плохое. Яныч же говорил: потеряешься – стой на месте, тебя найдут; вот и нашли.

На вечерней беседе Яныч ругал своих учеников:

– Видите теперь, как важно снимать точную карту?

– Ну кто ж мог знать, Яныч? Такая мелочь, тупик семь метров! – Это оправдывался Коша, то есть Кащей, прозванный так за худобу и прямоту высказываний.

Теперь по ночам Яныч укладывал Машу рядом, среди ночи просыпался и спрашивал:

– Машка, ты тут?!

Нащупывал ее пушистую макушку и успокаивался – до следующего кошмарного сна.

Маша влюбилась в пещеры. Почти все археологи из их группы уже хотели стать спелеологами. В малоразведанном карстовом районе группа Яныча в прошлом году открыла подземный лабиринт; хорошо бы и в этом году найти новую систему ходов. И кто знает, может быть даже в ней окажутся следы древнего человека? Но это уж слишком большое везение, об этом археологи мечтали потихоньку, между собой.

Отсняли пещеру, пошли искать новую. Лагерь Яныч расположил между березовой рощей и высоким обрывом. Предупредил:

– Ходить парами и смотреть под ноги, не то загремите в карстовую воронку.

Маша пошла собирать хворост с Кошей, он шутил и кривлялся, она была задумчива, все еще страдала по Червяку. Воронку на опушке леса Коша заметил издали. Большая: целый грузовик поместился бы, – каменистая отлогая часть, внизу зияет чернота. Коша бросил камешек, посчитал:

– Метров пятьдесят будет. Надо утром слазить.

Долго сидели у костра, травили байки о троглодитах, о белом спелеологе. Новички верили, бывалые спелеологи радовались свежей аудитории. Розыгрыши в их среде были обычным делом, ни одной экспедиции не обходилось без них, потом годами вспоминали и пересказывали.

Червяк обнимал Лялю, укрывал от ночного ветерка, потом парочка взяла спальник и потихоньку слиняла в лес. Пусть они там в воронку провалятся, мысленно пожелала Маша вслед, и пусть их там никто никогда не найдет.

Тем временем у костра разгорелся спор. Коша предлагал утром лезть в колодец, а Яныч не верил, что там есть серьезная пещера.

– Посмотри, где водораздел, как там могло вымыть большую систему?

– Яныч, вот те крест на пузе, своими глазами видел, дырка в диаметре метров семь! Своими ушами слышал, колодец метров сто!

Маша только глазами захлопала, как быстро у него глубина выросла с пятидесяти до ста метров. Этак к утру там станет целый километр.

Яныч не сдавался:

– Тем более не фиг туда соваться. У нас в группе десять новичков, на вертикалки их вести рано. Будем горизонталки искать.

– Яныч! С каких это пор ты готов пройти мимо классной дырки? Я тебя не узнаю!

– Валентин Янович, – робко предложила Маша, – мы наверху подежурим. А вдруг там в самом деле большая система ходов? Ребята, вы как, согласны? Отпустим их вниз?

Маша скучала. Все опытные спелеологи уже ушли в дыру, новички в лагере наслаждались отдыхом, а ее посадили на связь. Она сидела возле входа в колодец, в нижней части широкой карстовой воронки, и от нечего делать плела косички из травы. Не бросать же вниз камешки. Хотя это было бы неплохо. На самохватах сейчас висит Ляля… Может, бросить? Все равно она в каске, вот бы попугать… Нет, нельзя.

Веревка, уходящая в дыру, ерзала вниз-вверх, длинная – вот и пружинит, как резинка. Закрепленная наверху, веревка проходила через несколько крючьев, чтоб не терлась о камни, и уходила в колодец так туго натянутая, что вибрировала иногда. Маша услышала треск и удар, не в пещере, а здесь, где-то рядом. Медведь? Нет, это крюк вырвался из известняка и веревка просела рывком.

– Эй, наверху, – крикнула Лялька из дыры, – все в порядке?

– Да, это вспомогательный крюк вылетел, а так все хорошо.

Веревка снова заерзала вверх-вниз. Теперь она терлась об острый выступ и немного залохматилась с одной стороны. Ничего, подумала Маша, веревка вон какая, в палец толщиной. А было бы здорово, если б Лялька свалилась и расшибла свои круглые коленки. Яныч бы вел спасательные работы, Ляльку тащили бы в полиспасте, как он на занятиях объяснял, она стонала бы и капризничала, а я тащила бы лучше всех, и Червяк понял бы, кто она и кто я. Увлекшись, Маша не сообразила, что к спасательным работам ее бы не допустили.

Веревка залохматилась сильнее. Скоро в оплетке протерлась дырка, стали видны продольные нити внутри, как пучок гитарных струн. Маша подошла поближе, смотрела без мысли и без движения. Вдруг одна струна лопнула. Маша заорала:

– Яныч!

С перепугу забыла назвать его по имени-отчеству.

Наверху закричали: «Яныч! Яныч!»

Он показался на фоне неба через пару секунд. Маша молча показала на веревку. Яныч сбежал по крутому склону, снял рубашку и протянул Маше. Уперся ногами в камень и, побагровев лицом и шеей, оттянул веревку вверх. Маша без слов поняла, что делать, сунула рубашку между камнем и веревкой. Яныч крикнул в пещеру:

– Эй, внизу, кто на тросе? Ляля? Стой! Теперь вниз потихоньку, без рывков. Давай, пошла!

Он уцепился руками за веревку пониже поврежденного места и стал тянуть. Понятно, подумала Маша, разгружает слабое место. Его ноги в кедах съезжали к краю – здесь не было хорошего упора. Сыпались камешки. Маше было страшно за Яныча, как еще ни разу, наверное, не было страшно в жизни.

Из дыры донеслось Лялино:

– Есть, дошла!

Маша села в траву без сил. Мыслей в голове не было. Потом появилась одна мысль, самая привычная, о коварном неверном Червяке… И тут она почувствовала, что все прошло, никакой больше нет любви. Ура! Свободна!

На радостях она чмокнула Яныча в заросшую потную щеку. Он не удивился, не в первый раз был на спасательных работах. Полез наверх по склону, выбрал веревку до потертого места и закрепил вокруг дерева. Снизу крикнули, что длины хватило. Яныч сказал, что позовет другого дежурного – сменить Машу, – и пошел наверх. Она смотрела вслед и думала: сколько ему может быть лет? На вид крепкий, вон как быстро лезет, руками размахивает. На груди волосы седые, а на плечах и руках еще черные. Он мою маму учил, и его уже тогда называли пещерным дедом. Маме сорок… Неужели ему под шестьдесят? Да нет, не может быть, какая-то потусторонняя цифра.

Маша уже собиралась возвращаться в лагерь, когда из дыры раздался шум. Кричал сначала Коша, а потом все вместе. Разобрать ничего было нельзя, но было понятно – шум не страшный, скорее ликующий.

Снова пришлось звать Яныча. Он явился в криво застегнутой рубашке, крикнул в дыру:

– Говорите кто-нибудь один! Что за беда?

Внизу немного пошумели, и Коша сказал:

– Тут рисунки на стене. Невероятной красоты!

– Да ну, что за интерес вам меня, старенького, разыгрывать?

– Яныч, правда! Спускайтесь, посмотрите.

Набежали археологи, стали доказывать, что живопись здесь вполне может быть, и ничего, что прежде не находили, когда-то может быть и первый раз.

– И что, – ехидничал Яныч, – первобытные люди туда на самохватах лазили?

– Да нет же, – сказал самый догадливый, – тут обрыв, должен быть вход ниже по склону.

Яныч спустился по веревке и скоро вернулся, но не из воронки, а с другой стороны, от обрыва. Там действительно был удобный горизонтальный вход, надо было только разобрать небольшой завал, и можно ходить почти в полный рост. Яныч, правда, уверял, что никаких рисунков там нет, просто трещинки так легли, – вот старый скептик. Жалко ему, что ли?

Когда Маша увидела едва заметные под слоем копоти наскальные рисунки, она чуть не расплакалась. Никаких сомнений – это не трещинки, а самые настоящие рисунки. Щелкали фотоаппараты, все что-то громко говорили, отзывалось пещерное эхо. Маша отошла в сторонку, голоса звучали как водопад. Она все же поплакала немного от восторга. Голоса зашумели еще сильней – кто-то нашел угли древнего очага и кости каких-то животных.

– Динозавры! – предположил Червяк.

Маша глянула на него снисходительно.

Это был последний день экспедиции. Собирали лагерь, Яныч сожалел, что не успели снять карту. Все спорили о названии новой пещеры, не остановились пока ни на чем.

Археологи везли уголь на углеродный анализ. Яныч предупредил:

– Никому ни слова, пока не выясним точно. Может, кто-то из местных влез и нарисовал?

– А копоть? Откуда взялся многолетний слой копоти?! И кто может так нарисовать? Это же гениальное произведение искусства!

– Помните историю с палеолитическими Венерами? То-то, держите язык за зубами, если не хотите стать посмешищем.

Эту историю знали все. Маша слышала ее еще от мамы и знала подробности, неизвестные остальным. Мама призналась по большому секрету: это они с Янычем двадцать лет тому назад налепили десяток Венер с длинными грудями – точно, как нарисовано в книжке, обожгли в печке в доме пионеров, и аккуратно воткнули в песок на берегу ручья, словно стоянку древнего человека размыло весенним паводком. Выше по течению они выложили угли, пересыпав слои песочком, воткнули внутрь еще несколько венер и обрезали слои, вроде вода срезала пласт берега. Очень грамотно сделали, натурально получилось. Все это было проделано в пятницу, как раз перед слетом туристов, и как раз возле того места, куда обычно ходят мыть посуду. Шуму было на весь Киев! До Москвы дошло. Туристы были счастливы до самого понедельника, пока не открылся институт геологии и не сделали углеродный анализ.

Об этом розыгрыше рассказывали по-разному, уже и места указывали разные, и годы, но каждый свидетель клялся, что обманулись все, кроме него. Он единственный все сразу понял. И никто не знал до сих пор, кто устроил тот давний розыгрыш.

Археологам рассказали историю, и они клялись быть осторожными, пока не подтвердится древность углей. Яныч понимал: никто из них не выдержит, так всегда бывает.

Домой Яныч явился ночью. Наспех вымылся и плюхнулся в кровать. Жена Лида пододвинулась, пристроила голову на плечо.

Ночью ее разбудил крик:

– Маша, ты где? – Яныч шарил по постели, нащупал Лидину голову и успокоился. Через долю секунды он проснулся на полу, приземлился жестко, аж в черепушке зазвенело. Лида стояла над ним, как разгневанный ангел, волосы стояли дыбом:

– Не поняла юмора! Что за Маша?

– А… что? Я опять кричал? Так у нас приключение было, утром расскажу.

Рассказывать пришлось прямо сейчас. История звучала убедительно, жена сама была спелеологом, она понимала, как это бывает. В знак примирения поели мороженого, и Яныч рассказал о наскальной живописи. Лида смеялась так, что начала икать, и он ее отпаивал водой из стакана. Есть такой способ: заложить обе руки за спину, и пить, сильно наклонив корпус вперед и задрав голову – кто-то при этом должен держать тебе стакан. Икота прошла, Лида успокоилась, но, вспоминая, что открытие сделал не кто-нибудь, а Томкины археологи, снова прыскала. Археологи – это вам не слет юных туристов.

– Что, и никто не заметил, что сажа свежая?

– Ни одна душа. Пахло, как в коптильне; я думал, догадаются, да где там: глаза в кучку, улыбки до ушей, радости полные штаны, – Яныч довольно заухал. – Отличный опыт для начинающих археологов, даст им заряд здорового цинизма.

Часам к трем утра Валентин Янович Рогов, известный как Яныч, для своих Рог, для совсем своих Старый Рог, уснул, обняв жену волосатой рукой, и даже во сне время от времени скалил в довольной улыбке крупные желтоватые зубы.

Больно почти не было, а было неловко и тоскливо. И вообще как-то это происходило неправильно. Валька дрожал, суетился, все кончилось быстро, он уткнулся в подушку и замер. Алена увидела, как вздрогнули его бледные лопатки, и услышала нелепые кудахтающие звуки. Валька поднял красное от слез лицо:

– Нехорошо мы с тобой поступили! Не надо было… надо было сперва пожениться.

Раньше Алене нравилась Валькина старомодность, она даже думала, что любит его, – до сегодняшней ночи.

Слизняк, подумала она и пошла в душ. Смыла кровь, завернулась в мамин халат, вернулась в комнату. Валька все еще всхлипывал, вздрагивал лопатками, похожими на ощипанные крылья. Его было жаль.

– Да ну, Валь, подумаешь, девственность потеряли, делов-то. Семнадцать лет, как бы и пора.

Но оказалось, теперь он плачет уже от счастья.

Алена постояла посреди комнаты и села к окну слушать трамваи. На повороте рельсы гудели долгим трубным звуком. Открывались двери, выплескивались голоса, шуршали шаги – и улица затихала до следующего трамвая. У соседей заплакал ребенок. Кто-то, сильно топая, пробежал под окном. Ушел последний трамвай, стало тихо. Алена положила голову на подоконник и незаметно уснула.

Она сама не понимала, зачем не прогнала Вальку той же ночью. Домой больше его не звала, хотя мама еще не вернулась из командировки. Валька ждал у школы после уроков, смотрел собачьими глазами, норовил дотронуться до руки и то и дело острил, пытался смешить. Иногда это удавалось, но чаще Алена была с ним резка, раздражительна. Он терпел, не обижался – лишь бы не гнала, разрешала плестись следом, нести сумку.

Пришел из армии Валькин брат, устроил пикник с ночевкой для семьи и друзей, Валька едва упросил Алену поехать. Его родителей она знала давно, но сейчас, на пикнике, впервые увидела, до чего неприятно он похож на маму, худую суетливую женщину с красными веками. Только Валька все время шутил и паясничал, а у его мамы чуть что – слезы на глазах.

На поляне под соснами было людно и бестолково. Бегали дети, опрокинули котелок с какао, затоптали в грязь чью-то куртку. Вдруг угомонились, сгрудились около парня по имени Петр. Алена его не знала раньше, он служил с Валькиным братом и ехал теперь домой. В их городе он остановился по дороге. Одной рукой Петр держал большой нож, другой – молодой прутик с гладкой зеленой кожицей. Прорезал спираль, потом вторую, ловко снял шкурку – она тотчас свернулась в тугой серпантин. Дети завопили: «Мне! Мне!» – и умолкли, завороженно следя, как Петр режет новый узор.

Нож в его руках двигался будто сам собой. Пальцы, расширяющиеся у ногтей лопаточками, вертели прут размеренными точными движениями. Алена подумала: такие руки бывают у мастера.

Дети умчались, размахивая узорными палками. Алена занялась бутербродами. Спросила в воздух:

– У кого есть нож?

Петр подал свой тесак рукояткой вперед, держа двумя пальцами зеркальное лезвие:

– Осторожно, острый.

Нож вошел в буханку без сопротивления, будто не в тяжелый плотный бородинский, а в его тень. Алена отдернула руку. Порез был сначала бледным, потом набух кровью, темные капли быстро западали с пальца в траву. Валька засуетился, забегал, стал искать пластырь. Алену раздражало каждое его движение, каждое слово, звук его голоса.

Вечером сидели у костра. Из темноты чья-то рука коснулась плеча – Петр позвал смотреть луну в подзорную трубу. Алена слегка удивилась, но пошла. Валька проводил их взглядом, как пес, которому приказано сидеть.

Фонарь не взяли, пробирались по лесу в полутьме, Петр шел впереди, придерживал ветки. На обрыве он приладил трубу в развилке сосны, настроил резкость. Алена не сразу нашла луну, в объективе мельтешили звезды, а как нашла – ахнула. Почему она раньше не видела этого чуда? И ведь знала о лунных пейзажах, видела фотографии, но картинки, оказывается, ничего, совсем ничего не передают. Они же настоящие, эти горы и впадины, они же такие… по ним хочется гулять.

Когда Алена насмотрелась, они еще постояли на обрыве, послушали ночной ветер в соснах. Она знала, Петр хочет что-то сказать, – и ждала. Наконец он заговорил, серьезно и тихо:

– Извини, что вмешиваюсь, но как ты с этим парнем, с Валентином, обращаешься? Как барыня со слугой. Нельзя так, даже если он тебе разрешает.

До сих пор ее отчитывали только женщины: мама, няня, учительницы. Папа жил с другой семьей, приезжал редко и никогда ее не ругал. Алена растерялась, стояла молча, смотрела вниз на тень соснового ствола.

Петр еще говорил о том, какое это сложное испытание: властью, медными трубами. И как нужно научиться с достоинством из этих испытаний выходить, потому что это умение ей пригодится, она девушка заметная. Он не назвал ее красивой, нашел другое слово: «заметная» – мягче, нейтральней. Обратно шли молча. Алене было стыдно, но больше весело, будто она выздоровела от болезни.

Когда утром она открыла глаза, на стене палатки качалась тень еловой ветки с шишками. Алена почувствовала необыкновенную нежность к этой ветке, к тому, как на нее, на эту ветку, светит солнце и рисует на ткани палатки изумительно четкую и правдивую тень.

Собирая вещи, она нашла в траве обломок узорчатого прутика и сунула в карман – на память. В электричке Петр сидел через две скамьи, видна была только синяя кепка. На вокзале пробрался сквозь толпу, постоял рядом, сказал:

– Я осенью приеду.

Наклонился, тронул губами Аленин висок – теплая волна прокатилась по спине – и ушел в толчею привокзальной площади. Ветер холодил влажное пятно на виске, где только что были его губы. В толпе показалась синяя кепка – и пропала.

Осенью он не приехал. Мало ли – помешало что-то или забыл. Мало ли… Алена о нем не расспрашивала: он ей никто и не обязан ничем. Обломок резного прутика высох, стал бесцветным и легким. Когда выпал снег, она убрала его со стола поглубже в ящик. Сказала сама себе:

– Подумаешь, кусок деревяшки. Делов-то! – и сумела не заплакать.

Обиды не было. Злости тоже не было, а было только воспоминание о влажном пятне на виске и теплой волне от затылка вдоль позвоночника вниз.

В декабре на елочном базаре она встретила Валькину маму.

– Аленушка, что ж ты нас забыла? Не зайдешь, не попьешь чайку?..

Было неловко стоять и слушать ненужные новости чужой семьи. Мерзли в кроссовках ноги.

– Помнишь, Аленушка, Петра? Ну как же, на пикнике, высокий такой, спокойный? – Валькина мама сняла варежку и красными пальцами утерла глаза. – Он умер. Да, умер, летом еще. Убился в горах на мотоцикле. Грузовик столкнул его в пропасть: то ли не видел водитель, то ли что… Молодой совсем, только из армии. Жалко родителей – единственный сын!

Алене показалось, будто внутренности стянулись в твердый холодный комок. Добралась домой, укрылась с головой одеялом и проспала почти сутки. Днем отвлекалась, забывала, но ком в животе не исчезал. Вспомнишь: вот он, давит, не дает как следует вдохнуть.

Петр чудился ей в толпе: мелькнет синяя кепка, покажется знакомой походка, посадка головы. Алена бежала следом, уверялась, что не похож, стояла потом, в голове стучало: нет-его-нет-его-нет. И не будет.

По ночам ей снились безлюдные улицы, темные окна, над горизонтом разгорался желтый свет. Луна восходит – думала во сне Алена. Но это была не луна: из-за дальних крыш поднимался огромный, в полнеба, грузовик. Его кабина за стеклами была пуста.

В день рождения Алена ушла из дому, чтобы не звонили, не поздравляли. Бродила по улицам, думала, что жизнь кончилась, не успев начаться. Грохотали грузовики – тяжелые злые звери, лязгали железом, пыхтели жаром, от их дыхания кожа на лице стягивалась в маску.

Весна в том году началась рано. Первая гроза была в марте, в ночь на воскресенье, Алена слышала гром сквозь сон. Утром глянула в окно и зажмурилась от яркости неба, сияния крыш и красно-желтого трамвая. Сняла со стены велосипед, накачала шины, подняла седло – за зиму она еще немного выросла – вырулила на шоссе и помчалась вниз с холма, за город.

На асфальте стояли лужи, стеклянной бабочкой взлетала из-под колес вода. Проносились грузовики, обдавали водяной пылью, притягивали потоком воздуха. Тело деревенело от страха.

Кончились городские дома, замелькали штакетники дач. У штабеля бревен что-то делал, наклонясь, человек с топором. Спину обтягивала синяя рубаха, поблескивал топор, легко, без усилия касался бревна кончиком лезвия. Алена подошла ближе, ведя велосипед за руль. Она читала об умельцах, высекающих скульптуры топором, без других инструментов. Да это же мастер, подумала она и почувствовала, как вспотели ладони.

Пахло сосновой смолой. Щепки сияли в тени забора, как солнечные блики. Лицо неоконченной деревянной скульптуры казалось живым: нос крючком, впалые щеки, злые поджатые губы. Зрачки сердито уставились в небо из-под тяжелых век.

Мастер работал не торопясь. Останавливался, вглядывался в лицо деревянного человека, думал, срезал кончиком лезвия маленькую щепку, снова думал, смешно склонив голову к плечу. Алена влюбилась мгновенно и сильно. Теплая волна прокатилась вдоль позвоночника вниз. Позови он ее в ту минуту, пошла бы за ним не задумавшись, не оглянувшись.

Он бросил топор в щепки, поднял бревно, прислонил к забору. Истукан теперь не смотрел в небо, он больше никуда не смотрел, он вовсе не был живым, зрачки оказались просто дырками в дереве. Плотник присел на корточки, закурил. Сквозь дым взглянул на Алену, похлопал бревно, приглашая сесть.

Никакой не мастер, подумала Алена, и отчего-то ей стало весело. Она вытерла ладони о куртку, разогнала велосипед и оседлала его на ходу, по-мальчишески перебросив ногу через сиденье. Солнце поднялось высоко, асфальт высыхал пятнами. Легко дышалось, ловко крутились педали.

Прогрохотал встречный грузовик, велосипед качнуло. Сзади загремел другой, обогнал, бросил в лицо колючий песок. Алена удержала равновесие.

– Железяка на колесах, делов-то! И вообще, мне восемнадцать. Восемнадцать лет – отличный возраст, – сказала она сама себе и сильней нажала на педали, разгоняясь перед подъемом на холм.

В тот год Алена была Снегурочкой в последний раз. В голубой атласной шубке с блестками, тонкой, невесомой, чтобы не жарко было танцевать, водить детишек в хороводах. Дед Мороз Алене попался хороший, почти трезвый актер кукольного театра. Они проводили елки на заводах и в домах культуры, работать было весело и легко.

Тридцать первого декабря она не успела зайти домой после последней елки, примчалась встречать Новый год прямо в костюме, с чемоданчиком реквизита. Квартира знакомая, Алена бывала в ней раньше, тут жил Роман – плечистый, неторопливый, горбоносый, с чистым юношеским лицом. Роман и его тихая мама.

Елка стояла темная, без украшений. Алена достала из чемодана реквизит – двенадцать детских пластмассовых шпаг. Развесила на ветках, вышло весело и разноцветно, не хуже настоящих игрушек, даже лучше. Рома снял свой галстук, повесил рядом со шпагой. Вслед за ним так сделали остальные гости – вышло романтично.

В той компании Алена мало с кем была знакома – ее привел с собой тогдашний молодой человек. Тут все были старше, казались загадочными и недосягаемо умными. Кто-то затеял соревнование – перечислить царей дома Романовых. Общими усилиями вспомнили всех в правильном порядке, принялись за римских императоров. Алена решила сразу, как придет домой, выучить всех царей; потом, конечно, забыла.

После полуночи Рома вышел проводить гостя, посадил его на троллейбус и вернулся с разбитой бровью – напали пьяные хулиганы. Он их победил, сдал дружинникам, но домой пришел весь в крови. Тихая мама принесла бинт.

Незнакомая светловолосая девушка промывала рану, промокала кровь осторожными движениями красивых полных рук. Рома сидел на стуле подняв лицо, закрыв глаза, и у него было необыкновенное, совершенно счастливое лицо, лицо человека, плывущего среди облаков. Алена запомнила это выражение, еще ничего не зная о Романе. Потом ей рассказали, что он уже два года отчаянно любит ту девушку. А девушка его не любит.

Компания разошлась в седьмом часу. Светловолосая девушка ушла со своим молодым человеком, Алена – со своим. Алена давно хотела объясниться и расстаться с ним, и то новогоднее утро показалось ей подходящим для объяснения. Вообще-то все было честно: Алена предупредила с самого начала, что в мужья его не возьмет. Была у нее такая привычка – честно предупреждать молодых людей. Потом Алена услышала, будто это способ влюбить в себя, но тогда честность и прямота казались ей необходимыми: если человек не годится быть отцом твоих будущих детей, что ему зря морочить голову? Теперь-то смешно, но Алене не было двадцати, и это была еще не самая смешная ее глупость. Несчастный молодой человек домой не пошел, а вернулся к Роману. Позвонил в дверь, сказал, стоя на пороге:

– У нас с Аленой все!

Через полгода Алена с Ромой поженились. Ее бывший молодой человек подарил им на свадьбу щенка пинчера. Светловолосая девушка была самой красивой среди гостей, хотя сейчас по фотографиям видно, что Алена была не хуже, просто они разные. Та – светлая, округлая, мягкая, Алена – темноволосая, тонкая, глазастая. Алена танцевала так, что наступила на фату и порвала легкую ткань. Друзья мужа стали в пирамиду, подняли Романа на плечи, а ее поставили на самый верх; в семейном альбоме есть фотография.

Роман до сих пор звонит светловолосой женщине в ее день рождения. За несколько дней до звонка он начинает волноваться. Алена куда-нибудь уходит, чтобы дать ему поговорить спокойно. Потом Рома рассказывает, как она, как дети, как внуки – он очень жалеет светловолосую женщину, которую совершенно не ценит и не заслуживает ее муж. Ревнует ли Алена? Когда-то немножко ревновала, но что делать – он ей нравится именно таким. Таким, который, полюбив, не разлюбит никогда. Алена танцует для него, и он смотрит так же, как тридцать лет назад. Она гладит его седеющие волосы, и у него делается необыкновенное, совершенно счастливое лицо. Точно такое, как в ту новогоднюю ночь, когда красивая светловолосая девушка промокала ему разбитую бровь. Как будто он плывет среди облаков.

Его тихая мама умерла три года назад, пусть земля ей будет пухом. Столько лет прожито вместе, с такой мягкостью и уважением. Алене до сих пор снится, будто она поправляет свекрови одеяло, смотрит, удобно ли та лежит, не мерзнет ли. Ей все было холодно в последние годы, даже под двумя пуховыми одеялами. Интересно, что тогда, в ту далекую новогоднюю ночь, мама Романа запомнила Алену блондинкой. Они с Ромой думают, это потому, что Алена была в костюме Снегурочки.

Я никогда не видела штормящего моря или цветущей степи. Приехала в Узбекистан посмотреть, как цветут тюльпаны, да опоздала: весна была ранняя, все уже отцвело. Сестра на прощанье в шутку наказывала не влюбиться на экскурсии, а тут и влюбиться не в кого – все пожилые люди. Да и я не влюбчивая совсем, не такой характер.

Дорога идет по гребню гряды, вверх и вверх. Южные склоны холмов рыжи, как верблюжьи бока, в Средней Азии они недолго зеленые, пару недель – и все. В окна автобуса пахнет пряно и горько. Я закрываю глаза, вдыхаю горечь и думаю о себе.

Во мне мало жизненной силы. Вот бывает лебеда на пустыре, где почва влажная, там ребристые стебли сочные, листья кудрявые, этакое зеленое барокко. А на скудной земле она другая: тонкие стебли, полупрозрачные листья. Та, что на скудной земле – это я. В нашем роду все такие – и мама была такая, и сестра. В квартире нашей спокойно и тихо, как на дне пруда. И ходим мы осторожно, будто по тонкому льду, каждым шагом спрашивая: не провалится? У нас одинаковые фамильные тонкие губы, бесцветные волосы и красивая кожа – гладкая и белая, как фарфор. Моя, правда, уже смялась у глаз – это все ночные смены.

Я работаю в центральной аптеке большого уральского города – волосы под шапочкой, белый халат; если в стерильной комнате работаю, то маска на пол-лица. Мне двадцать восемь лет, и я уже провизор. Мне двадцать восемь лет, и я еще девственница.

Автобус тормозит, шипит дверь – подбирают попутчика. Невысокий плотный мужчина сбрасывает рюкзак, снимает панаму: лицо красное, лоб белый, нос картошкой, небритые щеки и светло-коричневые глаза. Пробирается между сиденьями, останавливается рядом с моим:

– Можно возле вас, красавица?

– Я не красавица. Посмотрите внимательнее.

Смотрит. Втягивает яркими глазами.

– Не хотел бы спорить, но красавица и есть красавица. Что вы делаете здесь одна среди стариков?

Слова выговаривает не так, как у нас на Урале, гласные открытые, акает. Москвич. Парирую:

– А вы что делаете один в горах?

Садится рядом. Пахнет степью, дымом и потом – чистый запах силы. Рассказывает, что он тут делает: экспедиция кончилась, а он остался в отпуск побродить по горам, поискать перспективные дырки в земле. Он говорит о пещерах, подземных водопадах, экспедициях, штурмах. Его зовут Ян. Повторяю про себя: Ян. Красивое имя.

Водитель тормозит, открывает дверь:

– Эй, геолог, на выход! Вон там твой перевал.

Ян смотрит на меня, втягивает глазами:

– Пойдешь со мной? Давай, красавица, решайся, – и улыбается.

Улыбка меняет его, я вдруг вижу в нем мальчика. Не улыбнись он тогда, я бы не выскочила из автобуса, и моя жизнь сложилась бы иначе.

Я хватаю сумку, куртку, спрыгиваю в сухую траву. Я сумасшедшая. Я сошла с ума, какая досада. Вот сестра удивится. Автобус уезжает, в окнах недоуменные лица попутчиков. Я смеюсь и машу им рукой.

Ветер. Сильный ветер. Пахнет горькой травой. Я надеваю куртку, Ян берет мои вещи, и мы идем. Куда? Не знаю и не спрашиваю. Он ведет, у него есть карта. Да, я сошла с ума – и я хочу быть сумасшедшей. Раз-то в жизни – можно? Один-единственный раз.

Мы приходим к месту, где земля уходит вниз крутой воронкой, Ян сбрасывает рюкзак, сбегает к центру, туда, где черный провал, скачет с камня на камень – быстро, ужасно быстро и неосторожно. Вот споткнется, сломает ногу – где я найду помощь в этих диких краях? Но он не спотыкается. Он стоит на самом краю, расставив ноги, смотрит в пропасть. Я сижу на рюкзаке, тесно сжав колени. Я боюсь высоты, с детства не могу смотреть, как кто-то стоит на краю ямы. Он бросает в черную пропасть камешек, смотрит на часы. Камень летит долго, у Яна делается довольное лицо. Он взбегает ко мне, ничуть не запыхавшись. Я перевожу дыхание.

Ян рисует значок на карте, и мы идем дальше, к другой воронке. Из земли торчит мертвый куст или низкое дерево, извилистое и белое от солнца, как кости погибших путешественников. Ян, краснея от напряжения, выкорчевывает деревяшку и берет с собой. Под скалой, где почти нет ветра, он разводит костер: жжет сухие стебли травы, деревяшка занимается неохотно и горит медленным синим огнем. Мы едим суп из концентрата, душистый от дыма, и пьем черный чай. Ян ложится на землю, кладет голову мне на колени. Я вспоминаю:

Гамлет: Сударыня, могу я прилечь к вам на колени?

Офелия: Нет, мой принц.

Гамлет: Я хочу сказать: положить голову к вам на колени?

Офелия: Да, мой принц.

Гамлет: Вы думаете, у меня были грубые мысли?

Офелия: Я ничего не думаю, мой принц.

Я глажу его жесткие волосы и думаю: а Офелия, она гладила своего принца по волосам или сидела так, обездвиженная его близостью? Ян берет мою руку, целует в центр ладони. Делается щекотно и неожиданно сладко под языком. Я невеста, думаю я. Невеста на час.

Ян ставит палатку, копается в ней, что-то там устраивает, стелет нам постель. Потом снимет панаму и отвешивает церемонный поклон по-мушкетерски. Надо сказать ему, но слова не выговариваются. В палатке полутемно и я решаюсь:

– Ян… осторожно, пожалуйста… я… я в первый раз.

Он удивлен, но ему приятно это слышать. Ну вот, а я боялась признаваться.

Потом он спит, белеет голое плечо. У него удивительно горячее тело, даже на расстоянии тепло руке, если держать ладонь над плечом. Я смотрю на него и плачу. Я редко плачу, вообще не помню себя плачущей – такой характер.

Вот это и произошло со мной. Вот как оно бывает. Вот оно как.

На вокзале мы обмениваемся адресами. Его поезд уходит первым.

– Не люблю провожаний, – говорит он, целует ладонь моей правой руки точно в центр, вскакивает на подножку и уходит в вагон, не оглянувшись.

Я стою на перроне, не плачу, даже и не хочется – такой характер. Сестра говорит, я просто вялая, все мы вялые, без сильных чувств. Ничего себе без чувств – у меня так болит в груди, будто там ожог. Вот и все, говорю я себе, вот и все. До моего поезда осталось четыре часа.

Дома тихо и прибрано, у нас очень тихий дом, мне странно здесь поначалу. Странно видеть знакомые вещи: я изменилась – а здесь все прежнее, заскорузлое, как неудачно высушенная на батарее туфля.

– Нормально съездила? – спрашивает сестра. – Вид у тебя такой, будто ты выиграла миллион.

Я молчу.

– Кто он? – спрашивает сестра.

– Геолог.

Больше мне нечего сказать, не описывать же ярко-коричневые глаза и горячую кожу, как он подходил сзади, обнимал, дышал мне в затылок, согревая. Не рассказывать же, как теперь, когда его нет, мне все странно и трудно, будто ампутировали руку или ногу. Как мне по десять раз в день чудится, будто он подходит, кладет руки на плечи, ладони горячие сквозь свитер. И как у меня от этого подгибаются колени.

Сестра старше меня, у нее уже была несчастная любовь, теперь моя очередь. Одной любви ей хватило на всю жизнь. До сих пор видны шрамы – следы бритвы: на левом запястье ровный, на правом кривой. Я в тот день раньше пришла из школы и нашла ее в ванной, в розовой воде. На сестре был надет купальник, как на пляже. Ни капли крови на полу, белый кафель чист, как в аптеке – она аккуратная, моя сестра, очень аккуратная. Я тоже.

Теперь и у меня есть что вспоминать. Всю жизнь вспоминать ту неделю в горах, следить, как окаменевает, кристаллизуется память о нем, о геологе с колючими щеками и горячей кожей.

Через неделю сестра говорит, внимательно глядя в мое лицо:

– Тебе звонил Ян, геолог, сказал, что он скоро приедет. Я предложила ему остановиться у нас.

Я ставлю на место сумку, меняю туфли на тапки, надеваю халат, набираю в таз горячей воды и принимаюсь мыть окна. У меня странное чувство, будто все идет не так, как должно, будто в мою безнадежно грустную книгу попала глава из другого, совершенно другого романа. Впрочем, это еще не конец. Может, это все-таки грустная книга, просто в середине еще немного радости, чтобы грустнее казался конец.

Ян приехал, когда я была на работе, я вернулась позже в тот день. В прихожей пахнет его курткой и рюкзаком, на столе цветы, что-то желтое. Он встал и стоял опустив руки, смотрел без улыбки яркими коричневыми глазами. Я сказала:

– Сейчас-сейчас, – пошла в ванную и расплакалась.

Потом мы пили чай, сестра уже покормила его ужином, а я вечером не ем, не хочется. Сестра разрумянилась, на себя не похожа, много говорит, рассказывает, как мы ездили в Москву пять лет назад. Когда Ян выходит в ванную, сестра неловко обнимает меня, так что мы обе чуть не теряем равновесие, и шепчет на ухо:

– Этот настоящий. Не фальшивый. Да?

Я киваю. Еще школьницами мы заметили, как фальшивят люди. Все, совершенно все, одни больше, другие меньше. У нас есть собственный секретный экзамен: посадить гостя напротив темного окна и наблюдать, как он незаметно поглядывает на свое отражение. У людей это ужасно фальшиво получается. Женщины еще ничего: они открыто любуются собой, поправляют волосы, поворачивают голову так и сяк. Мужчины же смотрят на свое отражение тайком, и вид у них при этом глупейший.

Надо, как стемнеет, посадить Яна напротив окна: интересно, пройдет ли он наш секретный экзамен на фальшь, думаю я – и тут же напрочь забываю об этом.

Утром просыпаюсь поздно и не понимаю, почему я на кровати сестры. Ах, да, она уступила нам свою комнату, сама легла в проходной. Спит одетая, потому что мужчина в доме. Вместо того чтобы почувствовать себя неловко, я смеюсь в подушку.

В квартире никого. Сестра по субботам дежурит в больнице, а где же Ян? На столе записка: «Пошел побродить». Да, верно, в Средней Азии он тоже вставал очень рано. Когда я просыпалась, костер горел и завтрак был готов.

Варю кофе, слоняюсь по квартире, останавливаюсь перед зеркалом: что-то незнакомое в лице. Вот что: я все время улыбаюсь, даже когда стараюсь нахмуриться. Ян приходит с добычей, с целой сеткой окуньков – рыбаки дали на речке, им чистить лень. Кладет в раковину газету, быстро чистит рыбу, обваливает в муке с перцем и солью и бросает на сковородку. На наш белоснежный кафель летят масляные брызги. Я смотрю на них и с удивлением понимаю, что мне нравятся эти крошечные перламутровые купола на белой поверхности. Я становлюсь извращенкой, мне нравится грязь – это смешно. Мы хрустим рыбешками, вкусно, особенно плавники и хвосты – как ржаные сухарики. Оставляем сестре тарелку окуньков и идем гулять.

– На той стороне реки, – говорит Ян, – должны быть развалины крепости. Рыбаки сказали. Пойдем?

Я там не бывала, даже не слышала ни о какой крепости. Мы идем к мосту по каким-то буеракам и находим ров и стены, заросшие боярышником. Я порвала чулки, туфли испортила в раскисшей глине, но карабкаюсь за Яном – он так увлечен, не хочется его задерживать. Он идет впереди, отводит ветки и держит их, пока я не пройду. Река блестит, небо синее, солнце и ветер. Я устала, но не хочу, чтобы этот день кончался. Другого такого может не быть.

Когда мы возвращаемся, в подъезде я чувствую запах грибной поджарки – коронного блюда сестры. Отпираю дверь, сбрасываю грязные туфли, прямо в чулках иду на кухню, беру сковороду, выбрасываю грибы в унитаз и смываю воду. Возвращаюсь на кухню и мою сковороду мылом.

Сестра, ни говоря ни слова, выскакивает за дверь. Мы всегда так делаем: вместо ссоры и ругни идем прогуляться, загасить обиду.

– Сейчас я ей все объясню, – на ходу говорит Ян и бежит за нею.

Я стою, мою сковороду. Кухонный кафель над плитой блестит, пропали мои перламутровые купола жира, сестра успела отмыть. Она иначе не может. А вот я, оказывается, могу.

Хлопает входная дверь. Сестра подбегает ко мне, обнимает, прижимает, шепчет:

– Прости, прости меня, я же не знала.

Мне не за что ее прощать. Откуда ей было знать, что у Яна старший брат погиб из-за грибов? Нелепая, жуткая смерть: умерли оба – брат и его жена. Дети и теща не ели, они и выжили. Когда Ян мне об этом рассказывал, я впервые увидела, как у него с обеих сторон челюсти появляются такие бледные бугры. И еще меняется голос. Это немного страшно, когда они появляются, эти бугры. Племянниц он забрал к себе, вместе с их бабушкой – у нее никого не осталось, кроме внучек, кто же лучше за ними присмотрит, пока он в экспедициях.

Девочки-сироты и старушка, потерявшая зятя и дочь, – они мне уже заранее родные, бедные-бедные. Скоро я приеду в Москву и всех увижу. Ян сделал мне предложение, но ответить не дал, взял слово погодить с ответом, пока не побываю у него и не пойму, как он живет.

Я с одной сумкой, явиться с чемоданами посчитала неловким. Сестра вышлет мне нужные вещи, если я тут приживусь. Я свободная и безработная: отпуска за свой счет не дали, я уволилась. Это второй сумасшедший поступок в моей жизни. И потом, не такой уж он сумасшедший, этот поступок: фармацевты всюду нужны, у меня дефицитная специальность.

Все оказалось не так, как я себе навоображала. Племяшки Яна – удивительно одинаковые, не по-сиротски веселые и бойкие пятиклассницы с раскосыми глазами и прямыми черными-пречерными волосами. Их бабушка, татарка по национальности, немного тронулась умом после смерти дочки. Она плохо видит, спотыкается, теряет равновесие, вся семья и гости послеживают за ней, вскакивают и подхватывают.

Гостей в этой квартире вообще не отличить от жильцов. Друзья Яна свободно хозяйничают у плиты, приходят без приглашения, остаются ночевать, иногда моют пол, никого не спросясь. Этакий геологический колхоз. Старинная квартира с огромной кухней и невероятно высокими потолками поделена перегородками, но не обычным образом, а по вертикали: девочки спят на деревянном настиле, устроенном на двухметровой высоте, залезают туда по веревочной лестнице, а спускаются, как пожарники, по отполированному телами шесту. Я как в первый раз увидела, прямо испугалась.

Самую большую неожиданность я могла бы предвидеть, если бы подумала. Но я не подумала и не предвидела. Мне трудно объяснить, не знаю, как это сказать. Ян – естественный, он вызывает доверие, любому сразу видно: этот – настоящий. Я думала, это его обаяние, мягкость, естественность и открытость – только для меня. Ну еще для моей сестры. Я просто забыла, что вокруг него могут быть какие-то другие люди. Их оказалось много, слишком много. И все смотрели ему в рот, ожидали его слова, одобрения, кивка. Мне это отчего-то неприятно – как если бы я встретила мужчину, который очень душевно поет, и полюбила бы его за это пение, а он оказался рок-звездой с кучей поклонниц и мировой славой. Я частный человек, мне неуютно в толпе обожательниц. Ну как смогла, так и объяснила, лучше не сумею. И еще я никак не могла понять, почему Ян выбрал именно меня. Он такой популярный и общительный, что он нашел во мне – замкнутой, неэмоциональной? Я спросила его и запомнила ответ на всю жизнь, чтобы вспоминать потом:

– Ты мягкая, ты ходишь по земле, как если бы она была из стекла. Ты касаешься вещей вопросительно, будто они могут разбиться. Будто вокруг тебя все стеклянное, и надо стараться не задеть, не стукнуть ничего, даже не звякнуть, чтобы где-то случайно не побежала та самая трещина, что расколет весь мир и оставит одни колючие осколки.

Я ахнула, чуть не расплакалась. Как он мог так глубоко понять мою жизнь и так образно ее описать? Уже за это одно я буду любить его всегда.

Что-то перепутали в небесной канцелярии – за что мне такое счастье, за какие такие заслуги?

Расписались мы тихо: свидетели и мы, больше никого. Мне это очень понравилось, не люблю шума и сборищ. А пришли домой – там сюрприз, дым коромыслом. На столе таз салата, плов в огромном казанке и самогон в литровых бутылках. Нас поздравляют, песни поют, племяшки соорудили мне фату из занавески, им непременно надо было, чтобы фата. Я, конечно, ее на голову не надела, так они ее к стулу за моей спиной прицепили, настырные девочки.

После первых тостов разговор за столом зашел геологический, расстелили карту, давай планировать экспедицию. Я послушала-послушала и тихонько ушла спать. Ян хватился, пришел ко мне, а на кухне еще долго говорили, смеялись и спорили.

Проснулась поздно. Ян, как всегда, оставил записку и куда-то убежал. По дому бродили чужие люди, татарская старуха затеяла уборку, размазала по столу грязь.

Первым делом я попыталась отмыть кухню и ванну. На другой день Ян притащил откуда-то раскладную стремянку, побелил потолки, стало легче дышать. Держать эту квартиру в чистоте было невозможно – гости снимали обувь, но все время что-нибудь капало, растаптывалось, разносилось по дому. Так что полы я мыла раз в неделю, а в промежутках старалась вниз не смотреть. В этой семье садились обедать, не вымыв рук, даже детей не гоняли к рукомойнику перед едой. Я решила не вмешиваться. В чужой, как говорится, монастырь. Но неприятно было.

В трех кварталах от дома нашлась аптека. Заведующий – славный лысый толстяк, уютный, как Дед Мороз без тулупа. Он сразу сказал, что холост и аптека его дом. Спросил, что я умею, работала ли в стерильной. Я сказала, что умею все, но не хочу за первый стол. Он посмотрел внимательно и все понял. Мне нужно быть подальше от людей, сидеть в тишине и покое, чтобы только вытяжка шумела, ну и коллеги подходили по необходимости. Работа во вторую смену меня как раз устраивала, хотелось быть дома, пока племянницы в школе.

Я уставала дома от бесконечного потока людей и от шума. А когда забеременела, еще хуже стала переносить этот гам и суету. Мне стали неприятны запахи, особенно запах мужского тела: я задыхалась, будто меня с головой заворачивали в мокрую вонючую овчину. Ян каждый вечер принимал душ, и все равно я его выгнала ночевать на диван в кухне. Он понимал, не обижался, старался ходить на цыпочках, а вот коловорот людей в доме не уменьшил – привыкли люди, поди их отучи. Да не хотела я этого, еще мне не хватало пытаться собою заменить мужу друзей и работу. Мне такая нагрузка ни к чему.

На седьмом месяце я заболела гриппом, и дочечка моя родилась преждевременно. Ее держали в стеклянной капсуле с обогревом, кормили через трубочку, и доктора не обещали, что она выживет. Вот тогда я научилась молиться.

Девочку выходили, но она много болела. Я с нее пылинки сдувала, форточку открывала, только укрыв малышку с головой, не давала никому подходить к ребенку без маски и не вымыв как следует рук. На дверь нашей комнаты Ян повесил одеяло: приглушить шум. Он много ездил в экспедиции, мне было одиноко и трудно одной. А приедет муж – тоже радости мало: он своими делами занят, я же ему не друг и не товарищ. У них тогда как раз большое открытие случилось, они самую глубокую пещеру в мире прошли – радовались, как дети, шумели больше обычного. У меня нервы не выдерживали: в собственном доме нет покоя. Любовь любовью, но все же трудно, когда люди такие разные.

Мы начали ссориться. По ночам мы были как одно существо, а днем – иначе, днем мы были, как рыба и птица, точнее не скажешь. Разные среды обитания. Отдыхала я на работе и еще когда домой ездила к сестре.

Малышка подросла, я ее в садик отдала, надо же ребенку выработать привычку к инфекциям до школы. Воспитательнице отдельно платила, чтобы он следила за девочкой, оберегала от ветра и холода.

А тут звонок из моего города от соседей – сестра в больнице, раздроблены обе ноги. Она троллейбус догоняла, поскользнулась на мокром тротуаре, попала под колесо. Ян говорит:

– Поезжай, не бойся, мы тут присмотрим за ребенком. А хочешь – оставайся, я поеду.

Ну, поехала я. Бедная, бедная моя сестра: три операции, страшная боль, и в сорок лет оказаться калекой. У нас в городе не приспособлено ничего для безногих инвалидов, ни в магазин нельзя попасть, никуда. Я говорю:

– Давай тебя в Москву перевозить.

– Нет, – сестра отвечает, – там все чужое. Здесь меня каждая собака знает, здесь друзья и родные стены, врачи-коллеги, а там что? Ты ж сама там мучаешься, среди чужих.

Побыла я с нею три месяца, надо обратно ехать. Соскучилась по моей девочке, не могу просто. Как там она без меня? По телефону хорошо звучит и вроде не болеет, а все же беспокойно.

Деньги у сестры кое-какие были накоплены, наняла я ей старушку на пару часов в день, а что дальше – непонятно. Денег на полтора-два года хватит, а потом?.. Поехала я в Москву с беспокойным сердцем, спать не могу, все думаю, как с сестрою быть.

Приехала домой – и чуть ноги не подкосились. Моя дочка с нечесаными волосами, в застиранных шортах, оба колена в ссадинах, кожа темная и нос облупленный. Увидела меня – заорала:

– Атас, мама приехала! – и убежала, даже не подошла поцеловать. Дикое животное, а не ребенок.

Я стою, как оплеванная. Ян говорит:

– Это они тебе сюрприз приготовили, неделю репетировали.

Оглядываюсь вокруг: по дому развешены самодельные гирлянды, плакат к стенке прибит, на нем коряво написано «добро пожаловать домой». Выскакивают девчонки, что-то поют, каждая по куплету. Моя малышка забыла слова, старшие ей подсказывали, умилительная сценка. Только что-то она меня не проняла, эта сценка, у меня настроение совсем не праздничное. Да и отвыкла я от бурной жизни, у нас-то с сестрой тишина. И вообще я так устала за эти три месяца, что все, чего мне хотелось, – это забиться в свою спальню и лежать под одеялом. И чтоб никто меня не трогал, не подходил и ничего не говорил. Но у них обед приготовлен, они же не могут без праздника. За стол, как здесь заведено, садятся, не вымыв рук. Я одна в ванную пошла. Выхожу, руки на весу держу – полотенца грязные, вытереть нечем. Моя малышка уже сидит, кусок хлеба немытыми руками схватила и в рот запихивает. Я сгоряча ее хлоп по руке, аж хлеб вылетел, дугу описал и на стол шлепнулся. За столом тихо стало. Малышка сидит, на меня смотрит, не понимает, что случилось. Ян ей тихонько подсказывает, чтобы руки шла мыть. А она ничего, не обиделась: глянула на меня совершенно Яновым взглядом и пошла в ванную. Я сижу, как каменная. У Яна желваки под скулами – это я их в третий раз увидела. Как оказалось, в последний.

Малышка пришла, на свой стул забралась, щебечет, уплетает за обе щеки, я уж молчу, не напоминаю, что с полным ртом нельзя болтать, можно подавиться. Аппетит у ребенка – сроду такого не было, ее всегда заставлять приходилось. Держали, верно, девочку впроголодь. Тельце худое и на ощупь твердое, мальчишеское, не как раньше. Назавтра в поход собралась, слет у них какой-то за городом.

– Мама, мама, – кричит, – я на слете выступать буду! Смотри, как я умею!

На верхотуру по канату взобралась, подтянулась и давай переворачивааться – там у них турник почти под самым потолком, под ним матрас надувной, но все равно страшно. Не знаю, как я в обморок не упала. Первым моим порывом было схватить малышку, снять с этого ужасного снаряда, но я сдержалась. В мозгу одна только мысль: затаиться, выждать и увезти ее отсюда, поскорее увезти от опасности.

Я рано спать ушла, сразу как дети улеглись, а в доме, как всегда, посторонние, на кухне разговоры. Я подушку на ухо положила и лежу. Спать не могу, читать не могу. Плохо мне. Тут Ян пришел, по голове погладил, рядом лег и в затылок задышал. Я в комок сжалась, чувствую – не могу, даже запах его неприятен. Впервые в жизни я ему отказала. Он шепчет:

– Ничего, милая, ничего, у тебя было трудное время.

А мне от этих его слов только хуже.

На слет я с ними не поехала, конечно, хотя малышка упрашивала. Не могу видеть, как моя нежная девочка копошится в грязи, в нестираном спальнике ночует. Я бы и ее не отпустила, но это невозможно было. Ничего, думаю, ничего; это в последний раз. Собрала вещи, на вокзал съездила, билеты купила. Чувствовала себя как римлянка, отступающая под напором варваров.

Яну сказала: свожу малышку домой, у сестры депрессия, а дети всегда поднимают дух. Да и девочке хорошо бы тетку время от времени видеть. Раньше сестра к нам приезжала, а теперь-то уж все, не приедет больше.

Ян, видно, понял, что я вряд ли вернусь, потому что на вокзале сказал:

– Возвращайся, милая. Все у нас будет хорошо. Все будет очень хорошо, а сейчас у тебя просто было трудное время.

Мне кровь в голову бросилась. Обидел он меня страшно. Если бы он так не сказал, если бы сказал как-нибудь по-другому, может, иначе сложилось бы. А так вроде вина на мне: все дело, значит, в том, что у меня были трудности и я теперь неадекватна. А может, и не сложилось бы иначе – может, просто вышел срок нашей любви. Так бывает, любовь проходит. Приходит пора ехать домой.

Через месяц я по телефону развод попросила, объяснила, мне тут надо на работу устраиваться. Ян не спорил, не уговаривал; замолчал надолго, как он обычно делает. Не любит он объясняться. То ли не любит, то ли не умеет. Да и меня все равно бы не отговорил. Я знаю, где мое место.

Прошли годы. Я работаю в прежней моей аптеке, меня обратно взяли – специальность-то дефицитная. Живу в чистоте, телесные мысли осаждают редко, разве что под утро, после душных снов. Я сразу тогда смотрю в окно, чтобы забыть сон, меня этому еще мама научила.

Ян не звонит, только девочке подарки шлет на день рождения. Если бы после первой нашей недели в горах Ян не приехал за мной тогда, восемнадцать лет назад, была бы у меня о нем светлая память, ничем не замутненная, никакими обидами. Правда, тогда бы не было моей девочки. Она уже большая. Тихая, спокойная девушка, волосы жиденькие, кожа белая, глаза бесцветные. Ничем не похожа на Яна: она – как мы, как мама была, как я и сестра, будто мы ее отпочковали.

Ступает моя девочка осторожно, будто под ногами тонкое стекло. Уже была у нее первая любовь, окончилась грустно. Любовь такая штука, она всегда оканчивается грустно. По крайней мере у нас, у тех, в ком мало жизненной силы, кто ходит по непрочной стеклянной земле.

Давний, еще по старому двору, приятель со смешным прозвищем Фортель называл Машу «человеком из бархатной коробочки» и говорил, что она понятия не имеет о «настоящей жизни». Фортель в четыре года сам научился читать, к своим двадцати пяти отслужил в армии, надорвался на северной стройке, развелся с женой и вылетел из университета. Из-за одного только черчения вылетел – чертить ему было скучно. На жизнь зарабатывал на заводе – то ли слесарем, то ли наладчиком. Зато всех обыгрывал в преферанс и по ночам же работал над единым уравнением вещества и поля. Если бы вывел уравнение, получил бы Нобелевку.

Насчет Маши Фортель был прав: ей никогда не приходилось работать в колхозе, укладывать шпалы, стаскивать сапоги с пьяного мужа или, скажем, сидеть в тюрьме. О настоящей жизни она читала только в книжках. Может, поэтому она так сразу подружилась с Никой? Ника знала настоящую жизнь, настоящую и страшную, как в книжках.

В тот день Маша зашла по-соседски к Фортелю. Втащила коляску по ступенькам на высокий первый этаж, еще какая-то старуха проворчала: «Сама дите – и уже с дитем!» Коляску Фортель выкатил на балкон: пусть ребенок воздухом дышит, – и поставил вариться кофе. Зазвонил телефон.

– Да-да, заходи, – сказал Фортель, положил трубку и посмотрел на Машу значительно. – Придет Ника, ты ее не знаешь. С нею вот какая была история, – он встал и заглянул в джезву: не заворачивается ли пенка. – Да, с нею вот как дело было. Года три, что ли, тому назад Ника выходила на бульвар, ловила мальчиков на свою потрясающую внешность и приводила в квартиру. Там, – Фортель достал сигарету, приподнял джезву, прикурил от газового пламени, еле видимого на ярком свету, и сказал, выдыхая дым: – Там их насиловали рецидивисты. Один мальчик выбросился из окна. Пятый этаж, насмерть. Тюрьма, следствие, суд, насильникам дали срок. Нику отпустили как малолетку. Ей тогда не было восемнадцати.

Никакой потрясающей внешности у Ники не оказалось: круглое лицо, крепкое тело, длинные руки и ноги. Одежда на ней сидела странно, как-то неловко: слишком тесная юбка, блузка натягивала пуговицы, топорщилась на груди и явно жала в подмышках.

Поначалу Маша отнеслась к Нике настороженно, но вскоре это прошло, осталась только странная трудно осознаваемая смесь дразнящего интереса и чего-то еще – боязливого и слегка завистливого уважения, что ли.

Им было хорошо пить кофе на кухне. Болтали о чепухе. Фортель доказывал, что Дездемона была неверной женой – у Шекспира, мол, нет ни одного указания на ее невиновность. Маша защищала Дездемону, Ника курила и молчала. Потом они вдруг развеселились, смеялись так, что опрокинули джезву. Собирали кофейную гущу с линолеума, возили тряпки слабыми от смеха руками. Фортель по-взрослому улыбался, глядя на них.

На балконе запищал Костик, пора было уходить. Ника помогла спуститься с высокого первого этажа: подняла коляску с ребенком, будто та ничего не весила, и снесла по ступенькам. Проводила Машу до дома, зашла попить чаю. Как случается после долгого смеха, было грустно. Маша включила проигрыватель, опустила иглу сразу на третью дорожку. После первых тактов Ника спросила шепотом:

– Что это?

– Шопен, вальс ля-минор. Мой любимый сейчас.

– Знаешь, я никогда… – сказала Ника и отвернулась к окну.

Маша взяла Костика и вышла на кухню, чтоб не мешать. Зажгла газ, привычно держа ребенка на бедре, поставила чайник. Костик вертелся, вырывался, хотел на пол, но в кухне его никогда не спускали с рук. Сосед, закодированный алкоголик и очень нервный человек, держал здесь больную кошку. Ее часто рвало, сосед убирать не хотел, так что Маша каждый день мыла полы и переобувала тапки на пороге своей комнаты.

Из кухни она вернулась, когда закончилась пластинка. Ника сразу вышла покурить и курила так долго, что заваренный чай перестоял и сделался горьким. Назавтра она пришла снова и стала приходить чуть не каждый день.

Маша тогда сидела в академическом отпуске с ребенком. Муж Яша мотался по командировкам, приезжал на неделю в месяц, скучал по дому и жалел Машу, что Костик ей не дает спать по ночам. А Маша жалела мужа, что пропускает Костиковы первые месяцы жизни. Она могла подолгу сидеть и смотреть, как Костик спит, хмурится во сне, морщит нос, собираясь чихнуть. Ее дом – точнее, комната в полуподвале – была для нее той самой бархатной коробочкой, о которой говорил Фортель. Или как озеро в лесу: над головой ветер шумит в высоких деревьях, а здесь безветренно и тихо. И время не бежит, а медленно сворачивается в прозрачные водовороты.

Стиральной машины у них не было. Настирает Маша в тазу ползунков-подгузников, вынесет во двор, развесит – стоит и смотрит. Белье на веревке было вещественным, земным, основательным. Провисшая веревка и красные руки свидетельствовали: нет, это не игра, все происходит на самом деле.

Маше не было скучно одной с ребенком, но она была рада Нике. Бывали дни, когда их все смешило, а бывали другие, тихие дни. Они ходили с коляской гулять, заглядывали на рынок. Там Маша впервые увидела, как Ника действует на мужчин.

Вот она идет расслабленной походкой, лицо серьезное, будто сонное. Заговаривает с продавцами – вроде грубо, но они улыбаются, выскакивают из-за прилавков, говорят ей «ты» – и как под гипнозом соглашаются на ее цену. Будто она входит с ними в сговор, обещает себя, и они за одно только это обещание, без надежды на исполнение, готовы и рады платить. На женщин ее гипноз не действовал.

Вот небритый дядька сыплет вишни в кулек из алюминиевой плошки весов. Ника стоит слишком близко, держит кулек, смотрит дядьке в глаза. Ягоды падают на пол, катятся, на них наступают, брызжет ягодная кровь. Запачканные вишневым соком пальцы гладят Никино запястье, и она не отнимает руки.

Маша с любопытством присматривалась и даже попробовала ходить, как Ника, но ни на кого это не действовало, только муж однажды спросил озабоченно, не ушибла ли она копчик.

Однажды в парке Ника затеяла перепалку с каким-то длинноволосым типом, и Маша вмешалась, вполне удачно сострила. Тот бросил, едва глянув на нее:

– Отойди, девочка, ты не по этому делу, – и повернулся к Нике.

Маша сперва думала, что ослышалась: так неприлично откровенны были его слова. Больше она в чужую игру не мешалась, только смотрела и пыталась понять, какие тут правила. Они с Никой были ровесницы, но Ника была настоящая женщина, а Маша так, девочка с ребенком.

Вечерами Маша читала вслух, сидя на спинке тахты, поближе к лампе торшера. Сама она тогда читала Пруста, а для Ники выбирала Булгакова или Маркеса – яркие, сильные книги, они как Шопен и Григ для тех, кто еще не привык к классической музыке. Маше нравилась роль просветителя, она только боялась, как бы в ее желании поделиться любимыми вещами Нике не почудилось высокомерие.

Ника завороженно слушала. Смотрела снизу вверх, следила пристально, даже слишком, как Машины губы выговаривают слова, и что-то неправильное было в этом взгляде. Будто она смотрит на чудо или икону. Будто Маша сама сочинила все эти книги и даже музыку. Маша чувствовала: что-то не так, нельзя так смотреть на человека, – но соблазн был велик, трудно устоять. Поначалу этот взгляд смущал, потом стал привычен, даже нужен.

О себе Ника говорила мало. Рассказывала житейские истории: как мама сыпанула в ванну хлорку, наклонилась, вдохнула и теперь кашляет – обожжены бронхи. Или об отчиме, как схватило сердце прямо у станка: в полседьмого ушел на завод, а в полдевятого позвонили, что умер. После похорон отчим приснился Нике, вылез из гроба, встал на колени и умолял простить, что оставил их с матерью одних. Он, мол, не нарочно, это от него не зависело.

Истории Ники были и живыми, и по-настоящему драматичными. Маше было жаль ее, как бывает жаль героев книг, где несчастья сгущены и сконцентрированы.

Иногда Ника пропадала недели на две, и тогда Маша скучала по ней. Вернувшись, Ника всегда просила поставить вальс ля минор. Слушала, отвернувшись к окну, потом выходила курить.

Приезжал из командировки муж, и Ника тактично исчезала. Маша не рассказывала ему о страшном прошлом Ники – не то чтобы боялась осуждения, а просто это была чужая тайна. И еще ей нравилось, что она знает, а Яша нет, – в знании есть невещественное, но ощутимое преимущество.

Маше не приходило в голову обсуждать с Никой ее прошлое – об этом никогда не говорили. И все же было непонятно, как могло такое случиться с человеком? Однажды, еще в детском саду, Маша черпала совком воду из лужи и лила в муравейник. Муравьи бегали, спасали детишек. И знала, что делает скверное дело, но не переставала. Почему? Из любопытства? Непонятно. Может, и Ника не понимала почему?

Вспоминает ли она о том, страшном? Может, она давно простила себя и накрепко все забыла? Как в английском романе: комнату или целый этаж, где случилось преступление, заперли на ключ и туда не ходят. Семья живет как обычно, может, даже веселей, чем если бы не было той запертой комнаты или целого этажа.

Если бы Ника была героиней романа, ну, скажем, Льва Толстого, он бы ее подробно описал, подметил характерные жесты, связал их с душевными движениями, рассказал, что за ними стоит, как она думает и чувствует. И тогда бы Маша все о ней поняла. Но с Никой – живой, настоящей Никой – так не получалось. Наверное, можно придумать какое-то объяснение, а как узнаешь, правильно ли оно? Вообще не бывает правильных объяснений, никого нельзя достоверно понять.

Ника была загадкой и вела себя загадочно: никогда не расскажет, куда и зачем уезжает на неделю или на две, что там делает. Маша не понимала: для чего она проводит целые дни с нею и Костиком? Неужели у нее нет компании поинтересней? Только ночевать не остается: как бы ни было поздно, ловит такси и едет домой.

Как-то раз они пошли в парную. Ника бывала там почти каждую неделю, и Маше захотелось попробовать. Муж как раз был дома, когда Ника за нею зашла. Маша была уверена, Яша и Ника понравятся друг другу: оба большие и сильные, оба опекают ее, как маленькую. Но Ника смотрела в сторону, хмурилась. Может, боялась привлечь его, как тех мужчин на рынке? Маша этого не боялась – знала, что муж однолюб.

По дороге в баню Маша пыталась ее рассмешить: показывала, как Яша выкручивал ветхий пододеяльник, да так и остался с двумя половинками в руках. Стоит, лицо растерянное, смотрит то на левую руку, то на правую, вот умора! Но Ника только больше хмурилась, и Маша вдруг догадалась: та вовсе не боялась привлечь ее мужа, она боялась и сейчас боится за нее, за Машу. Может, у нее был неприятный опыт с большими сильными людьми?

В троллейбусе какой-то мужчина обратился к Маше на незнакомом языке, а потом по-русски сказал, что стыдно армянской девушке забывать родной язык. Постепенно распалился, покраснел, стал кричать. Маша пыталась объяснить, что она вовсе не армянка, но сердитый мужчина ее не слышал. И тогда вмешалась Ника. Она встала и пошла на мужчину грудью – он затих. Ника наклонилась к его уху и что-то сказала, тот попятился к двери и вышел на следующей остановке. Маша так и не узнала, что сказала Ника в большое волосатое ухо.

В бане Ника надела им обеим шерстяные шапочки и строго дозировала время в парной – Яша сболтнул про Машино больное сердце. После парилки они обливали друг друга водой из шланга – сильная ледяная струя била в живот, Маша визжала от восторга. Тело стало легким, как в невесомости. Было так хорошо, и она подумала: нужно часто сюда приходить. Но первый раз оказался последним – Ника исчезла.

Как-то сложилось, что она всегда звонила сама, у Маши не было ее телефона. Через месяц Маша попросила Фортеля добыть номер, а тот рассердился:

– Не буду я ничего добывать. Как ты думаешь, где твоя ненаглядная Ника? Да в тюрьме она, в тюрьме! Ты видела, как она одевается? Откуда, спрашивается, из каких доходов? Тебе такие шмотки и не снились. Она уже связывалась с уголовниками, она с кем угодно может связаться! – Фортель закурил, сломав несколько спичек, и, постепенно успокаиваясь, добавил: – Если бы мне в страшном сне привиделось, что вы будете такие… шерочка с машерочкой, я бы вас не знакомил.

На другой день он все же позвонил, продиктовал номер.

Трубку сняла Никина мама, сказала, что Настеньки, то есть Ники, нет – и неизвестно, когда будет. Женщина кашляла, ее было очень жаль. Маша спросила, может ли она чем-то помочь. Нет, помощь не нужна. Маша звонила еще несколько раз, пока не узнала, что Ника вышла замуж и уехала в Швецию. Или Швейцарию. Или Шотландию – мама никак не могла вспомнить куда. Больше Маша не звонила, а потом и их семья уехала совсем в другую страну.

Маша живет в Новой Англии в старинном особняке, похожем на пряничный домик. Жилые этажи деревянные, в подвале стены из больших валунов и земляной пол. Верхний этаж пустует – сыновья разъехались по колледжам. Через несколько лет дети захотели увидеть город, где родились; решили съездить всей семьей. Перед отъездом Маша спустилась в подвал, достала коробку с надписью «давние бумаги», нашла старый блокнот и взяла его с собой.

Город изменился, да и страна была совсем не той, откуда они уехали двадцать лет назад. Жили у Яшиного приятеля в чересчур роскошной, как на Машин вкус, квартире: затейливый ампир пополам с модерном. В субботу мужчины укатили на рыбалку с ночевкой, Маша осталась одна. Встала поздно, сварила кофе, пила, поглядывала на часы в гостиной. Ровно в десять открыла блокнот и набрала телефон Ники, безо всякой надежды застать ее по старому номеру. Услыхав знакомое «Алле-у-у?», смешалась: что сказать? Ника сразу узнала голос, будто все это время ждала звонка. Через полчаса во двор, распугивая кошек, влетел белый автомобиль.

Ника стала тощей и угловатой, даже походка изменились – или так казалось из-за узкой юбки и высоких каблуков? Черты лица стали четче, ушла округлость щек, но голос, медленный низкий голос, был все тот же:

– Машка… С ума сойти – моя Машка! А помнишь, ты была тоненькой, как вон то деревце?

Маша оглянулась на молодой клен. Нет, тут Ника погорячилась, люди такими не бывают.

Они поехали в стеклянно-мраморный офис знакомиться с последним Никиным мужем, потом куда-то за город в ресторан.

– Как мама? Кашляет? – спросила Маша.

– Нет. Не кашляет. Умерла давно, но знаешь… меня не бросила. Через что я прошла… нет, ты не поймешь… Она все время со мной, смотрит сверху и помогает, оберегает меня оттуда, – и Ника показала пальцем на люстру.

Маша вежливо кивнула. Она никогда не верила в такие вещи.

– Фортель умер, – сказала Маша.

– Да? Жалко.

– Помнишь его стихи? Юность кончается, юность кончается, юность в саду на скамейке качается…

– Он писал стихи? А я и не знала… – спокойно сказала Ника.

Странная это была встреча, не так Маша ее себе воображала. Они говорили, но не как прежде, совсем иначе, между ними стояло что-то невидимое, какая-то стеклянная стена. Хотелось о многом спросить, но это было невозможно. Маша чувствовала: они говорят как чужие, Нику это тоже мучает, но поделать ничего было нельзя.

Поздним вечером возвращались в город. Ехали слишком быстро, такая здесь манера вождения. По радио пела Эдит Пиаф:

– Помнишь наш вальс ля-минор? – спросила Маша.

Ника не отвечала, смотрела прямо перед собой. Спидометр показал такую скорость, что Маша пожалела: не стоило упоминать тот вальс. Наконец Ника сказала:

– Ты так ничего и не поняла… Ты так и не поняла, кем ты была для меня тогда.

Маша почувствовала – остро, до слез, – что стеклянная стена пропала. Вот сейчас, в эту минуту, все стало как прежде, они больше не были чужими. Маша выговорила осторожно:

– Почему ты исчезла тогда?

– Я не хотела, чтобы ты меня прогнала. Так бы и случилось рано или поздно. Нашлись бы доброхоты, рассказали бы. Из-за меня погиб мальчик, девятиклассник. Был суд…

– Я знала. Еще до того, как мы познакомились.

Завизжали тормоза, дернул плечо ремень, машину развернуло поперек дороги. Ника, все так же глядя перед собой, сказала:

– И ты… ты водилась со мной? Пускала меня в дом? К своему ребенку?

Перегнулась через Машины колени, открыла дверь:

– Вылезай! И чтоб я тебя больше не видела.

Трава обочины оказалась мокрой. Автомобиль взвизгнул шинами, развернулся через двойную полосу, его красные огни скоро пропали.

Среди деревьев темного леса что-то вздыхало, метались неясные формы, светились чьи-то глаза. Маша постояла немного и пошла вдоль шоссе. Ловить попутку не стала, боялась ввязаться в историю, не зная нынешних здешних обычаев. Пряталась от машин за кустами, а где не было кустов, ложилась в траву. Нелепо, конечно, но в тот момент казалось логичным. В недолгом свете фар старалась запомнить местность, чтобы потом идти в темноте. Угодила в канаву, вымазала руки какой-то липкой дрянью.

На рассвете добрела до милицейского поста, мальчишка-лейтенант поймал для нее попутку. Когда выходила возле дома, пошатнулась и чуть не упала, водитель, наверное, подумал: во бабонька напилась. А она просто устала.

Сбросила мокрые, облепленные грязью туфли, пошла в ванную. От мыла саднило руки. На щеках и на лбу царапины, засохшая кровь – она не помнила, где так ободралась. Умылась, села на край ванны, прочла напечатанную на шторе таблицу Менделеева – всю, до самого лоуренсия. Вернулась в комнату, постояла у кровати. Подумала: у нас когда-то был такой же клетчатый плед, кому мы отдали его, когда уезжали?

Старый блокнот был открыт на букве «н». Маша взяла со стола жирный черный фломастер, поднесла к имени Ники, но рука остановилась. Вымарать имя, зачеркнуть черным было нельзя, будто Нике это могло повредить. Какая чепуха: Маша никогда не верила в такие вещи. Но вычеркнуть все же не смогла.

В самолете над Атлантикой Маше приснился сон. Железнодорожный мост, она несет туфли в руках, ей нравится чувствовать босыми ступнями, как вибрируют ржавые ребра моста. Раскисшее поле, химический завод, стеклянная комната, полная веселых людей. Маша спрашивает, нет ли работы для мужа: он инженер и творческий человек. Старуха с белой прической волнами, как у Мерлин Монро, отвечает:

– Да-да, нам нужен инженер, и непременно творческий.

– У Яши тринадцать патентов, – говорит Маша, помня число даже во сне. И спрашивает, нет ли работы для нее.

Люди в комнате радостно переглядываются. Приходит директор завода, лицо у него замазано гримом, как у клоуна, только не белым, а желтым. И губы не нарисованы, вместо губ – щель.

– Откуда вы такая? – спрашивает директор.

– Из бархатной коробочки, – отвечает Маша словами давно умершего Фортеля.

Директор улыбается – он все понял.

Проснулась Маша от того, что мужской голос медленно и внятно произнес над ухом: «Ну? Разве в прошлое летают самолетом?» Открыла глаза, хотела рассказать сон Яше, но тот самозабвенно спал, задрав бороду. Маша стала вспоминать, не было ли среди людей в той стеклянной комнате Фортеля. Нет, не было; а жаль. Или был, но она его не заметила?

Потом она стала думать о Нике – и вдруг поняла, что загадки больше нет. Не то чтобы нашелся ответ – просто исчезла загадка. Фортель, когда-то увлекавшийся восточными учениями, рассказывал: есть такой способ решения проблем – не искать ответ, а выходить в другую область, где нет вопроса. Тогда Маша его не поняла, а теперь увидела: да, так бывает.

Дома она положила блокнот на столик в прихожей и несколько раз открывала, но не решалась набрать номер. Позвонить и сказать, что не обижается и все понимает? Что когда-то позволила Нике сотворить кумира, но божок оказался из той же глины, что и все люди, и за это Ника разбила его? Нет, такое не скажешь. Прошло несколько месяцев. Маша поняла, что уже не позвонит, спустилась в подвал и спрятала блокнот в коробку, помеченную «давние бумаги».

Ту весну в Новой Англии помнят до сих пор. Долго не таял снег, потом две недели шел дождь, грунтовые воды поднялись и залили подвалы. Маша с Яшей черпали воду ведрами, сын привез помпу, но это было все равно, что вычерпывать родник. В подвале стояло озеро, на каменных стенах волновались блики. Люди бродили по колено в ледяной прозрачной воде, вещи плавали, медленно кружили, ускользали.

Маша брала за корешки тетради в клеенчатых обложках – многолетние записи о детях, о жизни в двух странах, той и этой; держала в руках тяжелые от воды пачки писем – и подсиненные чернилами струи вытекали из них, блестели в свете фонаря, истончались, как стеклянные витые сосульки. Пропали письма, дневники и блокноты: бумага размокла, чернила смыло, прочесть ничего стало нельзя. Вода простояла в подвале три дня – чистая, холодная – и ушла, как пришла, сквозь земляной пол.

Ветер пахнет водорослями и солью. Или у соли нет запаха? Вот бы высунуть язык, попробовать ветер на вкус. Но нет, нельзя, это неприлично. За столиком на веранде ресторана, кроме Сёмы, трое: Андрей Андреич, Таня и Танюшка. Когда Танюшка замолкает, слышен прибой, особенно если прикрыть глаза. Сёма вдыхает тихоокеанский бриз и повторяет про себя, выстукивая пальцами ритм на колене:

– Я в Мексике, в Акапулько! Это же надо… вот это да!

Что-то касается ноги пониже колена, будто вопросительно тычется носом собака. Сема поднимает скатерть, заглядывает под стол. Его движение тотчас копирует Танюшка, она все повторяет за ним. Таня-старшая смеется и отдергивает босую ступню. Ее туфля блестит красным лаком под стулом, как выброшенная на берег лодка. Сёма опускает скатерть, смотрит на Андрея Андреича – тот занят обедом и не замечает, как расшалилась его молодая жена.

Таня усмехается и снова трогает пальцами ноги Сёмино колено. Чувствуя, как жар поднимается к щекам, он бормочет извинения, выскакивает из-за стола и пробирается между столиками в глубину ресторана. Где-то здесь должен быть туалет. А, вот дверь. Неловко смачивает лицо – раковины низкие, рослому человеку жуть как неудобно. Смотрит в зеркало: лицо красное, оттопыренные уши малиновые, на лбу пот.

В зеркале отражаются узоры кафеля, сине-желтые извивы напоминают какой-то график. Сёма замирает – кажется, он нащупал решение той задачки. Интересное, нетривиальное решение. Он стоит неподвижно, не спугнуть бы мысль, глядит в одну точку и бормочет:

– Ага… нет, так не пойдет… а так? А так уже интересно!

Не думая больше о Тане, Сёма возвращается за стол. Андрей Андреич сразу все понимает, он хорошо знает своего аспиранта:

– Что-то решил, Семён? Что?

– Да ту, дурацкую… с графами. Кажется, можно доказать. У нее нет решения.

– Ну молодец! – восклицает Андрей Андреич и откидывается на стуле, упираясь ладонями в стол. – После обеда вместе обмозгуем.

Обмозгуем – это значит шаг за шагом пройдем доказательство и подготовим черновик статьи. Заниматься этим скучно, но Андрей Андреич считает, нужны сильные публикации. Нужны так нужны, ради научного руководителя можно и поскучать.

Таня ловит Сёмин взгляд, медленно проводит по губам кончиком языка, поворачивается к мужу и спрашивает тягуче, играя голосом, будто поет:

– Андрюшенька, а правду говорят, что твой Сёмочка – гений и будущий нобелевский лауреат?

– Таня, не смущай мне аспиранта, – вступается Андрей Андреич.

Сёма благодарен за это заступничество. У него мало опыта с женщинами, тем более такими яркими и смелыми, как Таня. Днем её открытые платья, танцующая походка и долгие взгляды вгоняют Сёму в краску. Ночью она ему снится.

Доклад читает Андрей Андреич – Сёма не любит говорить перед залом. Выступления идут своим чередом, интересные перемежаются скучными, а в перерывах Андрей Андреич таскает аспиранта знакомиться с математиками из разных стран. Сёмино имя узнают, он в некотором роде знаменитость.

– Нужно заводить связи в научном мире, – учит Андрей Андреич, и Сёма послушно жмет руки, называет себя и стоит, пока старшие обмениваются вежливостями.

Это не трудно, он не скучает. В голове всегда крутится какая-нибудь задачка, можно заниматься ею, не слушая собеседников. С математикой Сёме легко и весело, а с людьми бывает тяжело и скучно – слишком сложное у них поведение, много переменных, не поймешь, не уложишь в систему. Вот хотя бы та же Таня: зачем она пристает к нему, да еще при муже? Ей должно быть стыдно, а она спокойна и весела, будто так и надо. Как ее понять? Себя-то Сёма понимает, тут все просто. Его тянет к ней, но табу есть табу и нарушить его нельзя – как нельзя в шахматной партии пожертвовать короля.

Вот если бы Андрей Андреич уехал куда-нибудь, а Таня среди ночи постучалась к Сёме в номер – он бы ее не впустил. Тут все ясно. Неясно другое: она бы в самом деле могла прийти или просто дразнит Сёму? Никак не понять и прямо тоже не спросишь.

Зато с четырехлетней Танюшкой легко – ее он понимает отлично.

Сёма просыпается от стука в дверь, торопится, путается в шортах. Отпирает. В коридоре Танюшка в купальных трусиках, с ведерком в одной руке и кремом от загара в другой.

– Дядя Сёма! Уже утро.

Спорить не приходится, часы показывают шесть.

– На пляж! – командует девочка, и они спускаются к океану.

Берег почти пуст. Рыбаки выпутывают из сетей и бросают в корзины прыгучую светлую рыбу. Старый мексиканец трогает черным пальцем Танюшкину щеку, что-то ласково говорит и кладет в малышкино ведерко пучеглазого краба. Тихие волны тонко стелются по белому песку.

Сёма делает зарядку, он упражняет тело каждое утро. Мама говорила, движение держит мозги в форме, а мозгами Сёма дорожит. Не пьет даже пива – когда-то прочел, что физик Ландау на месяц лишался творческой активности от одного бокала шампанского. Сёма приседает с Танюшкой на плечах, малышка держится за его подбородок и болтает без умолку:

– Дядя Сёма, почему тут песок белый, а у нас дома рыжий?

– Там. Много. Железа, – пыхтит Сёма, пытаясь не сбиться со счета приседаний.

– Железа? Почему я не видела там железа?

Сёма снимает девочку с шеи, находит ракушку и скребет острым краем стойку пристани.

– Вот, видишь, ржавчина? Железо от воды становится ржавчиной, а она красноватая, видишь?

Девочка тычет пальцем в полоску рыжей грязи на ракушке, размазывает по ладони и восхищенно смотрит на Сёму снизу вверх светло-серыми глазами, точно такими, как у ее мамы.

Потом они строят крепость из мелкого белого песка. Волны подходят ближе, песчаные башни оседают, кренятся и падают. Вода зализывает их, оставляя гладкие белые бугорки.

– Ничего, – говорит Сёма, – мы завтра еще построим.

Андрей Андреич солидно выходит на берег с полотенцем через плечо, чешет грудь, приставляет ко лбу ладонь и озирает окрестности. Он старше Сёмы на какой-то десяток лет, а на вид патриарх да и только. По лестнице сбегает Таня: светлые волосы вразлет, яркие губы, мелькание загорелых ног. Она посылает Сёме с Танюшкой воздушный поцелуй, один на двоих, на ходу расстегивает платье, бросает на песок и входит в воду.

Сёма смотрит ей вслед. Грустно видеть, как вода скрывает нежные ямки под коленями, изгиб талии, ложбинку вдоль загорелой спины. Он знает за собой эту особенность, эту острую тоску, когда что-то хорошее исчезает из виду. Его с детства печалили отправление поезда, уход корабля и закат солнца. Когда был совсем маленьким, он не знал, что делать с этой тоской, слишком большой для его тела: он бросался на пол, сучил ногами и рыдал. Сейчас он по-прежнему не знает, что с этим делать, но хотя бы научился не плакать вслух.

Сёма знает за собой и другие странности: когда в голову приходит идея, он ничего не видит вокруг. Стоит, бормочет, смотрит в одну точку. Раз вот так застрял на дороге, машины сигналили, а он не слышал, обдумывал задачку. Мама боялась за него, просила ходить в школу окольным путем, не через шоссе. Сёма обещал и держал слово до седьмого класса, пока мама была жива. Мамы нет уже давно, а он скучает по ней так же, как в первый год, когда ее не стало.

Или вот еще странная привычка: ставить ботинки носами на север. В интернате его за это ругали дежурные, в университете проще – хоть на тумбочку ставь, никому нет дела. В этом чудачестве нет логики – ну и что? Чем плох ритуал, если он дает устойчивость, иллюзию, что вещи подчиняются его воле, хотя бы некоторые?

Зато ему никогда не приходилось учить таблицу умножения. В четыре года он знал, не подсчитывая, что семью семь равно сорока девяти – а чему же еще? Помнил все телефоны и мог спустя неделю вызвать в памяти номер проехавшей мимо машины. В физмат-интернате был шахматным чемпионом. В университете, правда, бросил, пришлось выбирать: шахматы или наука. Занялся математикой, но долго еще во сне разыгрывал дебюты – он всегда любил динамичный и острый королевский гамбит.

Сёма не выбрал науку сознательно – просто задачи стали казаться интересней, чем этюды. По другим предметам, вроде истории, успевать было легко, но скучно, жаль было времени на чепуху.

Танюшка дергает Сему за палец и что-то говорит, кажется, уже давно. Ему делается стыдно – человек обращается, а он ноль внимания. Сёма приседает на корточки, переспрашивает, но все равно не может понять, чего хочет малышка, потому что в эту минуту ее мама выходит из воды.

В предпоследнее мексиканское утро Сёму будят птицы. Чайки всегда кричат тревожно, а тут закатили просто истерику. Может, кто-то пугает их, какой-нибудь зверь? Приходит Танюшка и тащит Сёму на берег.

Чайки носятся в воздухе. На земле птиц нет, исчезли даже шустрые пичуги, похожие на наших куликов-песочников, вечно выклевывающие что-то из мелкой волны.

Рыбаки стоят над сетями, переговариваются, скупо жестикулируют – в этой своей сдержанности они похожи на древних индейцев, какими их представляет себе Сёма. В сетях вместо светлой рыбы ворочается ком водорослей и змеевидных тел.

Сёма не знает, о чем толкуют рыбаки, но видит: что-то явно не так. Старый мексиканец машет рукой в океан, повторяет: «Pez desaparecido! Pez desaparecido!» Сёма запоминает, чтобы потом посмотреть в словаре, и принимается делать зарядку. На пляж выходят Андрей Андреич и Таня.

Начинается отлив. Вода отступает быстро и далеко, слишком далеко, на оголенном дне среди ракушек суетятся крабы. Сема берет Танюшку на руки, девочка прижимается к нему. Андрей Андреич встает и зачем-то вытряхивает полотенце. Таня подносит руки к губам, смотрит в пустую яму, где только что был океан. Воздух начинает дрожать, будто приближается поезд. Гул растет, вибрация передается в кости, в грудную клетку. Рыбаки бросают сети, бегут к холмам. В океане появляется темная полоса. Она приближается к берегу. Сёма кричит:

– Бежим! – и, крепко обняв Танюшку, мчится в гору к гостинице.

Добежать он не успевает, волна идет слишком быстро. На пути попадается большое дерево, метрах в двух от земли оно разделяется на ветви, каждая как толстый ствол. Сёма сажает Танюшку в развилку, помогает влезть какой-то женщине, забирается сам. Подбегает Таня, тянет руки, Сёма одним движением втаскивает ее наверх. Таня лезет выше, а он укрепляется в нижней развилке и, сильно свесясь, тянет руку Андрею Андреичу. Тот уже близко. Сразу за ним – черная стена воды. Волна бьет Андрея Андреича в спину, валит с ног. Сёма видит удивление на его лице.

Больше Сема ничего не видит – вода захлестывает глаза, накрывает с головой. Он цепляется за ствол, сопротивляется течению, ухитряется держать голову над водой, но выше влезть не может, нельзя отпустить руки – оторвет и утянет прочь.

Вода течет и течет в одном направлении, на берег. Не как волна: накатила, свернулась рулоном и схлынула – а как невероятной ширины река. Небо становится розовым. Цвет сгущается, превращается в красный. Щиплет глаза. Наконец течение замедляется, Сема перехватывает руками ствол, влезает выше. Вытирает глаза – на ладони кровь. Видно, обломок доски рассек бровь, вон их сколько кружит на воде. Он берет у Тани девочку, Танюшка обхватывает его шею и стискивает так крепко, что Сёма просит немного отпустить. Он высматривает Андрея Андреича, но того нигде не видно.

Течение останавливается, вода идет обратно в океан, обнажая берег. Земля покрыта водорослями и обломками, на пляже ни одной скамейки, деревянные грибочки вывернуты с бетонными корнями.

Сёма смотрит вниз, на корни дерева. Почва размыта, еще одна волна вывернет их из земли. Он спрыгивает, сажает Танюшку на шею, помогает слезть Тане, и они бегут наверх к гостинице. Сзади, пока еще далеко, рокочет следующая волна, наполняя гулом воздух и землю, отзываясь дрожью в костях.

Когда вода спадает окончательно, Сёма с другими мужчинами ходит по берегу, ищет людей, живых или мертвых. Андрея Андреича среди них нет. Его обнаруживают к вечеру: вода унесла его тело далеко вверх по долине ручья.

В Танином номере опущены шторы, малышка устроила дом под письменным столом – завесилась полотенцами, перетащила туда кукол. Дверь в спальню открыта, Таня лежит поверх гостиничного покрывала, смотрит в потолок.

– Жена звонила, – сообщает она без выражения.

– Чья?

– Андрея.

– Как? Разве вы?..

– Вот тебе и как. Пять лет коту под хвост. Пять лет! Теперь его законной змее уйдет все до копейки, а я… – Танин голос прерывается, – а я и его родная дочь останемся голыми и босыми.

Сёма опускает глаза – ему стыдно слушать.

В деревянном сарае, пахнущем водорослями и сушеной рыбой, на полу лежат тела. Девять – все, кого удалось найти. Сёма всегда будет помнить полутьму внутри сарая, черную после улицы, тонкие полоски солнца, бьющего в щели между досками, голубые ленты дыма от сигары полицейского.

Выйдя из сарая, щурясь от яркого света, Сёма пытается вспомнить задачу, что занимала его вчера. Математика всегда помогает отвлечься, найти равновесие. Но впервые в жизни он не может сосредоточиться на решении, все кажется бессмысленным рядом с этим сараем, где в полосатой тени на полу лежат мертвые люди. Странная профессия математик, думает Сёма. Странная и бессмысленная. Ненужная какая-то.

Кто-то в форме обращается к нему по-английски, объясняет, что доставкой тела займется русское посольство. Сёма что-то подписывает, получает бумаги и бредет к гостинице. Поднимаясь по лестнице, слышит, как страшно кричит женщина. Он бежит бегом, открывает дверь номера – нет, не Таня. Она спит, тихо дышит во сне. В номере сильно пахнет спиртным.

Танюшка играет под столом, шебуршит тихонечко. Сёма садится на пол, малышка подходит, обнимает его за шею, кладет голову на плечо. Ее волосы пахнут океанской водой.

Перед глазами, как бесконечное кино, мчится черная волна, падает от ее удара Андрей Андреич, пена захлестывает его удивленное лицо.

Сёма замирает, чтобы не спугнуть мысль, смотрит в точку перед собой и неразборчиво бормочет что-то о землетрясениях, нейронных сетях, самообучающихся моделях. Танюшка спит у него на руках, голова ее неудобно откинута. За стеной не переставая кричит женщина, но Сема ее не слышит. Он услышит позже, когда придет в себя. А сейчас он решает задачу, которая имеет смысл.

Когда-то геологи пытались составлять прогнозы, но теперь эта мода прошла, ученые признали извержения и землетрясения непредсказуемыми. Предвестниками в разные годы объявлялись сейсмические паузы, изменения в грунтовых водах и газах, поведение животных. Но все зря: слишком много переменных, слишком сложные зависимости.

Сёма ушел из математики и занимается безнадежным делом, гаданием на кофейной гуще, попытками смоделировать будущее. Его модели не используют ни одну из научных гипотез, они сами, как умеют, создают теории, выводят их из сейсмических каталогов и прочих данных. Как они справляются, какие зависимости ловят, неизвестно. Вполне может быть, их логика и вовсе недоступна человеку.

Это раздражает коллег с кафедры геологии – ученые хотят понимать процессы, а модели выдают вероятностный список событий с параметрами – и больше ничего. Голый список, без разумных объяснений. И все же результаты ретроспективного прогноза впечатляют геологов.

Для проверки в машину вводят данные за все годы, за которые есть измерения, – кроме последних трех. Модель выводит зависимости и прогнозирует события на последние три года. Каждая следующая Сёмина модель дает более точный прогноз. У последней из них ошибки типа «ложная тревога» (false positive) – двадцать процентов, «пропуск цели» (false negative) – сорок пять. По первому параметру это лучший в мире результат.

Проект признают важным, группе дают новый, самый мощный компьютер университета, эдакий монстр, каких в мире – раз, два и обчелся. Может, у военных есть мощнее, но они не признаются. Разработчики из группы искусственного интеллекта очень обижаются на Сёму – они выбивали эту машину правдами и неправдами для себя, давили на все рычаги, а досталась она не им.

Сёмина группа торопится перенести систему на новый компьютер – нужно проверить один скверный прогноз. Две последние модели с большой уверенностью прочат в ближайший год всемирную катастрофу: вот-вот извергнется подводный супервулкан в районе Курило-Камчатского желоба. Активность последних лет – это не отдельные очаги, как думали раньше, а проявления одного огромного очага.

В район предполагаемой катастрофы выходят научные суда и подтверждают данные – супервулкан с кальдерой, чуть большей, чем йеллоустоунская, существует и ведет себя беспокойно.

Морское дно набухает, идет трещинами, адский котел может рвануть от первого приличного землетрясения. И тогда четыре тысячи квадратных километров кальдеры провалятся в резервуар с магмой, следом хлынет вода – произойдет выброс огромной силы и наступит конец жизни на земле, какой мы ее знаем. Цунами обойдет все океаны, облака пепла закроют солнце, настанут тьма и похолодание на всей планете. Погибнут скот, посевы и три четверти видов растений. Землю ждут годы голода, беспорядков и постоянной зимы.

Новость о вулкане попала в прессу, газеты и интернет полны подробностей о том, как именно случится конец света. Каким-то образом журналисты узнали о Сёминых моделях, и он по наивности дал интервью. Теперь он скрывается, на работу пробирается каждый раз другим путем. Оказывается, это жутко неудобно – быть знаменитым. Больше всего ему хотелось бы опровергнуть прогнозы своих моделей, уж он бы тогда давал интервью направо и налево, но шансов на это очень, очень мало.

На новом компьютере начинает работать восьмая по счету модель, группа зовет ее Восьмерочкой. Машина считает долго, слишком долго, во много раз дольше, чем предыдущая. Что странно: компьютер же мощней. Что она вычисляет? Наверное, обрадовалась новым возможностям и создает другую, лучшую теорию. Сёма вскакивает по ночам, соединяется из дому с университетским компьютером – результатов все нет и нет.

Почти через неделю в ночь на воскресенье программа выдает список геологических событий за прошлый год. Сёма смотрит на экран, вдыхает – и забывает выдохнуть. Крупные события он знает наизусть и сразу видит: модель не пропустила ни одного. И, что еще важнее, не предсказала ничего лишнего.

Это странно. Этого не может быть, модели так не работают. Вероятности тоже выглядят нереально: гауссиана торчит на манер выставленного пальца – как если бы модели был точно известен день происшествия.

Сёма запрашивает отчет о событиях среднего ранга. Восьмерочка выдает список через пять минут, группа сличает его с каталогом – не пропущено ничего. То есть вообще ничего – отмечены даже сотрясения, вызванные проседанием плиты под искусственным водохранилищем.

Откуда такая точность? Фантастическая, ненормальная точность. Как она это делает? Сёма застывает у экрана, смотрит в одну точку. А, ну конечно! Даже смешно, что сразу не догадался. Восьмерочка просто-напросто ворует реальные данные, как ленивый школьник подглядывает ответы в конце задачника. Сёму не удивляет, что компьютер ведет себя как человек, – при такой сложности возможно все что угодно!

Машину отключают от сетей, но точность по-прежнему ненормальная, она откуда-то считывает список. Откуда? Как ее, заразу, изолировать от данных, как перехитрить? Сёму охватывает азарт охотника – поймать, уличить негодницу, выяснить, как она крадет сведения.

Команда компьютерщиков две недели возится с машиной: экранируют, запитывают от автономного генератора, проверяют входные массивы данных и запускают по новой. В этот раз Восьмерочка срабатывает быстро – точность прогноза прежняя.

Сёма подключает машину обратно к сети и запрашивает список на будущее, на один следующий месяц – это уже не игрушки, это настоящий прогноз, тут данные не подглядишь. Восьмерочка выдает список – нормального распределения нет как нет, эта силиконовая дуреха по-прежнему думает, что стопроцентно знает, когда и где случится извержение или землетрясение. Сёма посылает прогноз коллегам и ждет реальных событий.

Долго ждать не приходится: новый остров на Курилах, два средних землетрясения там же и еще несколько возле Суматры – Восьмерочка их предсказала все. Коллеги празднуют успех, но Сёме не до того, он хочет понять, как это может быть.

У него есть несколько гипотез, но при анализе все лопаются, как пузыри в луже. Ну не может же машина заглядывать в будущее? Нет, не может. Сёма еще на первом курсе понял, как устроено время: находясь в его потоке, нельзя увидеть другую точку. Для этого нужно быть вне времени, смотреть со стороны. Доказать этого он пока не может, но в свою интуицию верит.

Он вздыхает, запрашивает прогноз на три будущих года и едет домой – в свою избу у реки. Думать машина будет долго, а в эти выходные ему нужно быть дома пораньше. В субботу обещала приехать жена.

Когда-то на холме у реки лежала большая ремесленная слободка, но город расползся, как Мишкина каша из детской книжки, и теперь два десятка изб-шестистенок остались между речкой и новостройками. Их каждый год собираются снести, но пока не сносят. Городские звуки сюда не доходят, только шоссе жужжит внизу. В слободе по-прежнему кричат петухи, мекают козы и скрипит журавль столетнего колодца. Электричество здесь есть давно, водопровод соорудил еще Сёмин отец, правда, соседка баба Феня считает, что из колодца вода вкусней. Уже при Сёме сюда провели телефон. Интернет тоже есть, так что можно работать из дому.

До недавнего времени вся семья жила здесь, в просторной теплой избе. Таня и Сёма ездили в университет на автобусе. Сорок минут – и ты на месте. Потом маленькую Танюшку отдали в какую-то особенную гимназию, за учебу платили ее бабушка с дедушкой, и девочка поселилась у них. Таня тоже стала ночевать в городе – там дочь, там работа в пяти минутах. Навещала мужа и сына каждый выходной. Потом реже, потом еще реже, теперь вот спасибо, если раз в месяц. Оно конечно, дочке нужна мама, а сыну Юрчику и здесь хорошо, баба Феня его обожает, Таня за мальчиком так не присмотрит, как она. Вон как мальчик растет на бабы Фениной домашней стряпне и козьем молоке.

Жена уходит постепенно. Она права, такая женщина не может долго любить его, непрактичного, чудаковатого, замкнутого. Она права в каждом жесте, в наклоне головы, в нетерпеливой походке, в досадливых движениях плеч. У нее есть свойство быть правой без доказательств, она права одним тем, что ходит по земле.

Сёма знает, однажды жена забудет приехать, и он сможет увидеть ее только в университете – секретарша декана, красивая и недоступная. Иногда Таня говорит, будто слышит его мысли:

– И не мечтай, Сёмочка, я тебя не брошу! Вот получишь какую-никакую Нобелевку, поселимся в городе, снова будем вместе. У нас с тобой, милый мой, потрясающая сексуальная совместимость, куда же я денусь от тебя? И потом – ты у нас знаменитость, люди нарочно заходят в деканат поглазеть на меня, твою жену. Ты же у нас гений!

Сёма знает: эти Танины слова могут значить, что значат, а могут и ровно наоборот. Если у них такая совместимость, почему она не приезжает чаще? Понять ее логику невозможно, а вопросы задавать бессмысленно. Только нагромождать непонимание и ложь.

Перед приездом жены он отводит Юрчика к бабе Фене, протапливает печь и проветривает спальню – когда Тани нет, Сёма спит в кабинете на топчане.

Дрожать он начинает уже на автобусной остановке, но до поры до времени дрожь остается внутри. Таня спрыгивает с подножки, Сёма берет сумки, целует холодную гладкую щеку, и они идут домой. Он ступает в ее маленькие следы на узкой тропе в снегу и вдыхает запах духов. Спешит надышаться впрок.

Внутренняя дрожь усиливается, когда они подходят к дому, и становится совсем заметной, когда он вслед за женой входит в сени и роняет сумки на пол. Таня поворачивается к нему, кладет голову на плечо, проводит пальцами по затылку, и Сёме кажется, он взлетает. Обнимаясь на ходу, разбрасывая одежду, путаясь в ней, они добираются до спальни.

Когда жена засыпает, он поднимается на локте и смотрит в ее спокойное лицо. Ночевала тучка золотая… Не то чтобы он себя считал утесом-великаном, но она – она и вправду золотое закатное облачко. Желтые волосы, темные у корней, легкие пальцы, глаза закрыты, но Сема помнит, они прозрачные и светло-серые, как ранние сумерки. Только что он смотрелся в ее глаза, наполовину прикрытые веками, смутные, бессмысленные, прекрасные. Когда она проснется, у нее будут другие глаза – дневные, смешливые, лукавые. Обманные. Сёма знает, она ему лжет, но не хочет разбираться, в чем и зачем. Во-первых, все равно не разберешься, а во-вторых, станешь выяснять – потеряешь еще, что имеешь.

Он тихо одевается и идет по снежной тропинке к бабе Фене за Юрчиком. Целый выходной впереди, сутки с половиной, почти два дня. Они будут втроем пировать, мерить сыну новые одежки, распаковывать игрушки. Сёма бросит занятия, только будет проверять, как там Восьмерочка, – при жене все равно толком не поработаешь. Потом настанет ночь, и он снова увидит те ее глаза, смутные, полуприкрытые. В постели она серьезна, требовательна и, что особенно ценит Сема, абсолютно, до самого дна правдива.

Он провожает Таню на автобус – в этот раз сын тоже едет в город, у деда день рождения, Юрчика там непременно хотят видеть. Дед с бабой любят мальчика, хоть и не родные ему по крови. Его все любят, такой он человек.

Сёма старается не думать, что через год сын пойдет в школу. Наверное, в ту престижную, куда ходит Танюшка. Как же было тоскливо, когда дед с бабой, родители Андрея Андреича, забрали девочку к себе. Потом уехала Таня. А скоро и Юрчик. Как же он будет тогда – совсем один?

Таня говорит о квартире в городе, но Сёма не верит, что заработает на жилье, вряд ли его проекты принесут деньги. Андрей Андреич, тот умел такие вещи, а вот он не умеет.

Автобус скрывается за поворотом, Сёма идет домой в морозных сумерках, постепенно ускоряя шаг. Бегом-бегом, скорее-скорее включить компьютер, связаться с университетской сетью, не дала ли Восьмерочка новый прогноз.

Нет, не дала. Он бродит по дому, подбирает брошенные вещи. В детской валяется на боку паровоз, блестит синим лаком. Сёма цепляет к нему вагоны и смотрит, как маленький поезд, стрекоча, описывает круги по тонким рельсам, вздрагивая на стрелке. Стрелка, думает Сема, стрелка – это модель поворотного события.

Он уже скучает по сыну. Юрчик не такой, как все, и не такой, как Сёма, разве что уши торчат под тем же углом. В его возрасте Сёма умножал и делил в уме, сам додумался до отрицательных чисел, но когда он пытается заниматься с сыном, тот даже не старается думать. Он пробует угадать верный ответ, чтобы доставить отцу удовольствие. Зато у Юрчика есть другие таланты. Сёма не знает, как они называются, он только знает, что его мальчик – особенный человек.

По утрам сын просыпается рано и просит открыть дверь в большую комнату. Не вылезая из постели, он смотрит, как отец растапливает печь высушенными загодя дровами – в доме всегда лежит охапка-другая поленьев возле теплого бока печи. Потом Сёма делает зарядку. Когда доходит до отжиманий, Юрчик вскакивает, пробегает босиком по холодному полу, взбирается отцу на спину, прижимается теплым животом. Вместе они отжимаются от пола пятьдесят раз.

Потом Юрчик взбирается на табурет, и Сёма укутывает его одеялом, потому что изба еще не прогрелась. Малыш внимательно смотрит, как отец жарит яичницу, переводит взгляд с Сёминых рук на лицо и обратно – и у него сияют глаза. От маленького человека идет волна, теплая и светлая. И неважно, что ему неинтересны числа, раз у него есть вот это, Сёма не знает, как оно называется, он только знает – это лучшее, что у человека может быть.

Он выключает игрушечный поезд, идет в свою каморку и проверяет, не закончила ли счет Восьмерочка. Нет, не закончила. Поворочавшись, он засыпает на топчане. Во сне видит, будто машина посчитала будущее, подтвердила прежний прогноз моделей, и супервулкан рванет сегодня. Сёма слышит гул, как если бы приближался скоростной поезд, хватает на руки Юрчика и смотрит в окно – Таня с Танюшей там, в городе, за них страшно. Новостройки оседают, кренятся и падают, как размытые башни из белого песка.

Просыпается он от звука – будто снежная крупа, нет, будто дождь сыплет в оконное стекло. Не открывая глаз, прислушивается – кто-то стучит по клавиатуре. Поскрипывает компьютерное кресло, тихо шуршит мышка. Сёма открывает глаза. За столом сидит крупный мужчина и смотрит в экран. Что за дела, почему компьютер не проверил отпечаток пальца?

Сёма тянет руку к штанам, пришелец слышит шорох и поворачивается вместе с креслом. Он сидит развалясь, широко расставив длинные ноги, смотрит насмешливо, выжидающе. Будто наблюдает за подопытным животным – интересным и не опасным.

– Е2 – e4, – говорит он, как бы начиная шахматную партию.

Сема замирает с рукой на весу, пытается вспомнить, где он видел этого типа, почему так знакомо его лицо. Тип поворачивает голову, убирает волосы с виска и показывает шрам, точно такой, как у Сёмы после цунами. Кто-то, загримированный под него? Да, вот и свитер тот же, голубой свитер с растянутым воротом, еще мама связала отцу.

– Нет, не загримированный, клянусь бородой, – отвечает тип на невысказанную мысль и добавляет: – Сейчас я все объясню.

Он так неприятен в этой своей снисходительности, что хочется сразу, не разбираясь, выставить его за дверь. Сёма натягивает штаны – человек без штанов не так убедителен, не так решительно действует.

– Я, это… знаю, как тебе сейчас, – продолжает тип. – Потерпи, я тут долго торчать не буду. Понимаешь, я сам не очень понял, что к чему. Но у меня есть гипотеза.

Ага – гипотеза, это интересно! Ввалился, распоряжается, лезет в чужие компьютеры – и у него есть гипотеза! Сёма встает, застегивает джинсы, надевает такой же, как у пришельца, свитер и стоит, постукивая по бедру подушечками пальцев. Заметив, что пришелец делает точно такое же движение, перестает стучать. Тип тоже перестает – и улыбается. Сёма не улыбается в ответ.

– Погоди меня выгонять, – говорит тип. – Смешно сказать, но я… короче, я из другого мира, такого же, как твой. Обозначим его «нижний», а где мы сейчас, «верхний». Идет?

– Ну, – отвечает Сёма неприветливо. Это первое слово, сказанное им с прошлого вечера.

Тип воспринимает реплику как поощрение.

– Я твой двойник и знаю все, что знаешь ты. Доказать?

– Ну, – отвечает Сёма.

– Помнишь, что было в гостинице после цунами?

– Не надо, – Сёма несвойственным ему жестом выбрасывает перед собой ладони. Так делала мама, когда хотела кого-то остановить.

В тот вечер семь лет назад Сёма сидел на полу, держал спящую Танюшку и придумывал, как можно прогнозировать цунами. В голове крутилась парочка жизнеспособных идей. Сёму ничуть не смущало, что он мало понимает в геологии, он надеялся на свои уникальные мозги.

Таня шевельнулась в постели, сказала хриплым со сна голосом:

– Отнеси ее в ту комнату и иди сюда.

В горле у Сёмы пересохло. Он уложил Танюшку на диван в проходной комнате и вернулся в спальню. Таня взяла его за руку, потащила в теплое, мягкое, затягивающее. Прижалась, обвила, зашептала:

– Пожалуйста, Сёмочка, мне нужно, мне сейчас очень-очень нужно.

Когда Таня уснула, он, опираясь на локоть, смотрел на ее милое лицо, на закрытые глаза. Табу, думал он, какая же это бессмысленная чушь – табу.

Наутро пришла американская старуха. Нет, сначала их разбудила Танюшка – хлопнула дверью, зашлепала босыми ногами. Сёма нырнул под одеяло с головой.

– Мама, Сёмы нет! Он ушел без меня на пляж. Я стучала-стучала…

– А вот он! – сказала Таня и ничуть не смущаясь сдернула одеяло с Сёминой головы.

– А папа где?

Сёма обмер. В голове пусто, ни одного варианта ответа.

– В командировке, – так же спокойно сказала Таня.

Звякнуло об пол ведерко, Танюшка взобралась на кровать, улеглась между взрослыми, повозилась, устраиваясь, сложила ручки на одеяле и попросила сказку.

В дверь номера постучали. Сёма натянул под одеялом джинсы, отпер – в коридоре стояла мосластая старуха в розовых шортах. Она заговорила по-английски с американским акцентом:

– Меня проинформировали, у вас горе, вы потеряли члена семьи, – старуха ткнула корявым пальцем в блокнот. – Я психолог, пришла оказать посттравматическую помощь. Разумеется, бесплатно.

Из спальни вышла Таня в красном халате, спросила, чего хочет эта сушеная кикимора. Сёма объяснил.

– Переведи ей, – сладко зевнула Таня, – что ты уже оказал мне помощь, – и положила голову Сёме на плечо, недвусмысленно прижавшись бедром к его ноге.

Сёме стало неловко, но потом он подумал, что шокировать старуху Тане нужно, это каким-то образом ей помогает, – и не стал отодвигаться.

– Ты, бабка, – сказала Таня громко, будто та была глуха, – ты вон лучше той психованной, что вопит с утра пораньше, помоги. Сил нет слушать, заткни ее чем-нибудь, что ли!

Старуха, не дожидаясь Сёминого перевода, ответила по-русски, медленно подбирая слова и на удивление правильно их выговаривая:

– Ей трудно помочь, она потеряла ребенка. И нельзя затыкать, у ее народа такой обычай, это вид терапии. Слышите, она кричит даже не по-испански – это другой язык, древний.

– О, так ты из наших! Давно тут? – не смутилась Таня. Старуха промолчала, а Таню несло как с горы: – Слушай, хочешь помочь, возьми мою дочку погулять на часок, а мы займемся терапией. А что такое, нельзя?

Старуха повернулась и заковыляла по гостиничному коридору, скованно переставляя опухшие в коленях ноги. Таня фыркнула и захлопнула дверь.

– А дома сейчас снег, – сказала она негромко, и Сёме стало так ее жаль, что заболело в горле.

– Не надо, – повторяет Сема, опуская выставленные ладони. – Не надо рассказывать, я помню.

– Тогда давай о Восьмерочке. Ты прав, она ничего не высчитывает, она подглядывает ответ. Знаешь как? Сядь, а то упадешь. Она создала параллельный мир.

– Где?

– Ну… в другом измерении.

– Ты в своем уме? Имей совесть, с математиком говоришь.

– Да какая разница где? Это рабочая гипотеза! Обозначаем «где» как требующий доработки вопрос и поехали дальше. Твоя программа создала модель твоего мира. И это мой мир, он настоящий, я в нем живу. И вот она наблюдает мой мир и сообщает тебе, что будет в твоем.

– А время?

– Что время? Она видит все время модели сразу – и прошлое, и будущее. Она же снаружи потока, – говорит тип, цитируя Сёмину догадку о времени.

– Откуда ты это взял? – не сдается Сёма.

– Одна бабка сказала! Нет, кроме шуток, я тоже не очень понял. Вот так же с утреца явился ко мне один тип и это все рассказал. Я подумал – и принял как гипотезу. Завиральная идея, но интересная. Вот проверяю тут ее с тобой.

У Сёмы тоже есть гипотеза, даже три. Первая, самая вероятная: это просто розыгрыш. Вторая: он, Сёма, сошел с ума и все это бред, а наглый тип в его старом свитере просто галлюцинация. И третья: пришелец настоящий, нижний мир существует. Смелое предположение… но именно его хотелось бы рассмотреть подробнее.

– Ты пропустил еще одну версию, шпионскую, – ехидничает пришелец.

– А ты что, читаешь мысли?

– Гм… нет. Но я недавно был в твоем… в твоем положении и, как ни странно, точно так же рассуждал. Обалдеть, до чего иначе выглядит партия с другой стороны доски! Вот я сделал ход e2 – e4 и сижу жду, пока ты догадаешься своими куриными мозгами ответить e7 – e5.

– Сам дурак! – отвечает Сёма, и ему становится весело. Он рассуждает, теперь уже вслух: – Гипотезы гипотезами, но главное…

– Главное, – подхватывает гость, – как действовать! Давай по порядку: если тебя разыгрывают, это скучно, но не опасно. Ты говоришь мне: «я вас раскусил» – и все, инцидент исчерпан. Считаем, ты так уже сказал.

– Сказал, – соглашается Сема. – А если я сошел с ума, то нужно…

– Вести себя нормально, – подхватывает тип, – чтоб не загреметь в психушку. Не отбиваться от призраков пельменями!

Значит, и эту историю он знает, думает Сема. Как-то университетский друг перепил и словил белочку. Всю дорогу от магазина до общежития он бросал в чертей замороженными пельменями – как раз хватило двух пачек. А уж в общежитии ему вызвали скорую.

– Уговорил, – соглашается Сема, – пельменями кидаться не будем.

– Так что, работаем с моей гипотезой?

– Ну давай, а то другие какие-то слишком прямолинейные. Не шпион же ты, в самом деле? Не тянешь ты, мужик, на шпиона!

Оба смеются. Тип хохочет от души, показывая здоровые белые зубы, и становится все более сносным с каждой минутой.

– Вопрос первый, – говорит Сема, – кто, говоришь, все это тебе наплел?

– Да я сам! Точно такой, как мы с тобой, в том же свитере, только из нижнего мира.

– Из нижнего? Из твоего нижнего? Что же, их бесконечное число? Этот, как его… бесконечный спуск из фантастического романа?

– Не думаю. Миры должны слегка отличаться, накапливается же постепенно, ну, знаешь, недетерминированность и всякие там штуки. Так что где-то они кончаются, эти миры. Иначе откуда бы взяться рычажку?

Пришелец достает из кармана плоскую коробку, поднимает крышку: внутри нарисован человечек, у него из живота торчит рычажок, переключатель на четыре направления. Сейчас он в нейтральном положении.

– Жмешь эту фиговинку вверх, попадаешь в верхний мир.

– Верхний? Это где модель, которая сочинила мой мир? Бред. Мой мир не был создан две недели назад.

– Не создан, а скопирован – вместе со всем прошлым. И вообще, что ты хочешь от гипотезы? Не веришь, не жми, – пожимает плечами Сема-нижний, – пусть у вас вулканы взрываются, мне от этого ни холодно, ни жарко.

– Рычажок… детский сад какой-то. Ты бы еще волосы из бороды дергал, трах-тибидох! – говорит Сёма и понимает, что непременно нажмет рычажок. Во-первых, интересно, а во-вторых… ну интересно же.

– Ладно, – кладет коробку на подоконник Сёма-нижний, – потом поиграешь, когда я исчезну.

– Исчезнешь? – Сёма чувствует знакомую тоску.

– А что мне тут вечно сидеть, друг мой верхний? Нижний мир человека втягивает обратно, это точно, это я лично видел.

Сёма берет коробку, вертит, осматривает – исцарапанная коричневая пластмасса, никаких надписей.

– А не рванет? – цитирует он студенческий анекдот.

– Не, – улыбается пришелец, – я уже жал. Не рвануло, только сюда принесло, к тебе.

– Зачем? Испортить мне утро?

– Ага. Ко мне мой нижний тоже с утра явился. Знаешь, чего хотел? Поменять входные данные модели. Эй, эй, не дергайся! И знаешь что? Он меня уговорил.

– Ну ты псих! Все ж пересчитывать потом, неделя времени коту под хвост. Вы там совсем одурели в своих нижних мирах.

– Это ты одурел в своем верхнем мире. Тебе нравятся цунами до неба? У нас на Курилах, между прочим, вот-вот рванет такое… У вас, кстати, тоже.

– Полегче, нечего меня пугать. Ну поменяю я данные – и что? Моему миру от этого ни холодно ни жарко.

– А моему? Почему бы не спасти один мир, эдак легко и весело, еще до завтрака? Настоящий, между прочим, живой, как твой.

– Ты забыл, нижних миров нет, это гипотеза.

– Сёма, взвесь! Взвесь цену ошибки против вероятности – ты же вроде как умеешь считать.

Тут посетитель прав, когда цена события так высока, то почти нулевая вероятность не имеет значения. Вся загвоздка в этом «почти» – вероятность почти нулевая. Гипотеза бредовая, но всё же…

– Ладно, – говорит Сема, – ничего не обещаю, давай думать чисто теоретически. Какие данные ты поменял бы? Нет, стой, не выйдет. Твой мир, он точно как мой, так? Ну почти. Представь, литосферные плиты шли с одной скоростью и ни с того ни с сего пойдут с другой.

– Ну и что? Так наши ученые удивятся. И вообще мы с тобой не будем трогать скорость плит, мы входные данные подчистим, попригасим извержения на Курилах.

– Толково. Мы их уберем, а уж модель сама выкрутится, пересчитает, что там внутри делается… Слушай, она что, изменит прошлое нижнего мира?

– Да! Сема-дважды-нижний был в этом уверен. Я же эту партию второй раз играю, вот только что играл черными, а сейчас с тобой – белыми. Белые начинают и выигрывают: e2 – e4!

– Е7 – e5, – автоматически откликается Сема. – Но я тебе ничего не обещал.

И они вдвоем меняют данные, благо в модели есть режим уточнения уже введенных каталогов. Уменьшают вулканическую активность на Курилах раза в полтора – должно хватить. Модель решит, что супервулкана нет, и – в нижнем мире его не станет.

– Давай под шумок еще что-нибудь поправим? – воодушевляется Сёма.

– Не увлекайся, брат мой верхний, мы и так рискуем. Вот вернусь, а там дикари вокруг костра сидят и ждут, не пошлет ли дух леса кого-нибудь большого и жилистого для бульона. Или вообще в море плюхнусь – а я же не плаваю.

– Знаю-знаю, – ворчит Сёма, – я про тебя все знаю. Ты передо мной, брат мой нижний, как облупленный.

Модель принимает новые данные и начинает менять созданный ею мир, его прошлое и настоящее – так, по крайней мере, считает Сёма-нижний. Что именно она меняет, неизвестно, может глубину залегания магмы под Курилами.

Пришелец говорит, у них есть пара часов, и они вместе продумывают новую версию модели. Сёма никогда не работал с равными себе по скорости и силе мышления. Если что-то и говорит в пользу неподдельности Сёмы-нижнего, то это редкого качества мозги, такие не подделаешь, тут имитатор не справится. Работать с ним – наслаждение. Они обедают чаем с бутербродами, жена навезла колбасы и сыра. Смеются, дразнят друг друга, им легко вдвоем.

Сёма-нижний исчезает на половине фразы. Вот он сидит на подоконнике, держит чашку, вот сквозь его свитер просвечивает низкое солнце, вот прорисовывается колодец с журавлем и соседняя бабы Фенина изба. Он полупрозрачен, и лицо у него удивленное. Потом он исчезает совсем. Чашка падает на пол, раскалывается на равные половинки и лежит, как чертеж сечения – одна половинка с ручкой, другая без.

Накатывает знакомая тоска, та, что приходит, когда кто-то исчезает. Тем более вот так – навсегда. Сёма вертит в руках исцарапанную коробку с рычажком. Надо подождать, пока машина выдаст результаты, убедиться, что в нижнем мире все путем. Потом нажать эту штуку и проверить, ведет ли она в верхний мир. Или она никуда не ведет и все это глупости. Сказки.

Сёма сидит на подоконнике, держит коробку, ждет. Интересно, зачем нужны три другие положения рычажка? Двинуть, что ли? Нет, пожалуй нет. Сёма ждет, постукивает пальцами по колену, смотрит в окно.

По синей тропинке в снегу идет баба Феня, несет на коромысле цинковые ведра. Широкая синяя тень скользит по искристому снегу. Ведра качаются, скрипят, сквозь двойную раму заклеенного окна слышно тоскливое «скри-и-ип, скрип! скри-и-ип, скрип».

Сёма задерживает дыхание и – двигает рычажок. Зачем он так сделал, почему не дождался отчета из нижнего мира, он не знает сам. Может, всему виной тоскливое «скри-и-ип, скрип»?

Ничего не меняется, баба Феня идет к колодцу, ведра скрипят на коромысле. Впрочем нет, теперь они иначе блестят на солнце, а широкая синяя тень движется по другую сторону тропинки.

Значит, здесь, в верхнем мире, сейчас утро. В комнате все так же: шторы в клеточку – их повесила Таня, чтобы у Сёмы был уют. Этажерка, книги по геологии, стол с компьютером, топчан. На топчане кто-то спит – из-под одеяла торчит борода. Сёма садится в кресло, прижимает к экрану палец – компьютер узнает отпечаток. Тихо, чтобы прежде времени не разбудить хозяина, Сёма выходит в сеть.

Дата та же, сегодняшнее утро. В интернете те же новости: супервулкан, конец света, выборы и демонстрации. Такое же цунами в Северо-Курильске, разрушившее город. А что модель? Вот она, голубушка, родная Восьмерочка, вот ее прогнозы. Сёма ищет отличия, их нет.

В компьютере семейные фотографии. Нет-нет, он не лезет в чужую жизнь – это его жизнь: молодые мама с отцом, жена, дети. И все же он видит их немного иначе, со стороны. Все же эта жизнь не совсем его.

Он всматривается в лицо сына, в светло-серые глаза. Мальчик растет, меняется, уходит – и это правильно. Но все равно грустно, каждый час прощаешься с ним прежним.

На топчане шевелится Сёма-верхний. Поднимает голову, смотрит расфокусированными сонными глазами. Ай молодец, с уважением думает Сема, не вскакивает, не орет.

– Е2 – e4, – говорит Сёма и спохватывается, верхний же еще не знает особенного в их ситуации смысла этих слов.

Что творится у него в голове? Ага, сейчас он соображает, где мог меня видеть. Когда я проснулся, Сёма-нижний показал мне шрам, надо и мне показать. Ух, какие глаза квадратные. О чем он думает? О своих трех гипотезах? Нет, это потом. А, помню-помню, сейчас он злится на меня, заносчивого хама. И думает, не загримирован ли я. Сёма говорит, с трудом удерживая смех:

– Нет, не загримированный, клянусь бородой. Сейчас я это… все тебе объясню.

Он играет знакомую партию, удивляясь, насколько иначе она выглядит с другой стороны. И уж вовсе кажется нереальным, что он спасает свой мир от катастрофы. Огромность ситуации не помещается в голове. Сейчас это просто игра, шахматная партия, ее надо хорошо сыграть, вот и все. А может быть, дело в том, что Сёма уверен в успехе – было бы смешно не договориться с самим собой.

Они проводят вместе почти весь короткий зимний день, им хорошо вдвоем, одно только печалит: мысль, что скоро исчезать. Двойник об этом, похоже, не думает – слишком много свалилось на него сегодня.

Сёма сидит на подоконнике, держит чашку и замечает, что монитор на столе и шторы на двери становятся прозрачными. Сёма-верхний тает на глазах, лицо у него удивленное. Значит, я возвращаюсь домой, думает Сёма, мой мир втягивает меня обратно. Сейчас узнаю, чего мы тут понаменяли.

За окном неровным частоколом торчат новостройки – те же, что и прежде. Это уже хорошо. Колодец с журавлем на месте. Бабы Фени не видно, не протоптана тропинка к ее избе, окна заколочены, в ее избе никто не живет.

Комната изменилась: нет клетчатых штор, на этажерке ни одной книги по геологии, только по теории игр. На трех корешках Сёмино имя – выглядит солидно. Компьютер работает, пароля нет: заходи, кто хочешь. Руки дрожат. Еще бы, страшно. Что еще здесь не так?

Сёма видит с одного взгляда: на первых полосах газет ничего о Восьмерочке или супервулкане. Он читает дальше – нигде ни слова.

А как то цунами в Северо-Курильске? Ага, вот – порт залило, но город цел, жертв нет. Сёма сидит, уставясь в точку, – пытается осмыслить, что произошло. Получилось. Неужели получилось? Это что же, можно теперь предотвращать какие хочешь несчастья? Войны – и эпидемии – и неизвестные еще? Строить модели, спасать людей нижнего мира и надеяться, что в верхнем мире найдется кто-нибудь, кто позаботится о нас? А может, кто-то уже заботится, просто мы об этом не знаем.

Он выходит в университетскую сеть. Моделей нет – ни Восьмерочки, ни какой другой. Проверяет почту, видит письма от незнакомых людей. Что это? Сердце пропускает один удар и начинает колотиться, как сумасшедшее: письмо от Андрея Андреича. «Поздравляю с премией, еще не филдсовская, но уже кое-что! Привет Марине».

Комната едет в сторону, Сёма успевает схватиться за этажерку – закружилась голова.

– Да, конечно, – бормочет он, – Тихоокеанское вулканическое кольцо… то же кольцо… Центрально-Американский желоб… раз мы здесь поменяли, так оно и там… семь лет назад…

Он уже все понимает, но еще не верит себе. Вскакивает так, что опрокидывается кресло, распахивает дверь в Юрчикину комнату – пусто. Ни игрушек, ни детской мебели. Пыль, нежилой запах и железная кровать, на которой умирала мама.

– Нет, не может быть… – бормочет Сема, уже зная, что может.

Он возвращается к компьютеру, ищет семейные фотографии – их нет. Вот родители, но ни Тани, ни детей. На фоне моря грудастая девица в купальнике смеется в тридцать два зуба и обнимает его, Сёму, веселого и загорелого.

Накатывает тошнота, он сидит, пережидает. Трет висок – нет привычного шрама, под пальцами гладкая кожа. А, ну да, конечно… нет, что-то не так, но это не важно сейчас.

Он набирает телефон родителей Андрея Андреича. Трубку берет Танюшка. Знакомый тягучий голос дочери – в свои одиннадцать лет она выпевает слова, совсем как ее мама когда-то:

– Дядя Сёма? – да, конечно, он ей больше не папа, но все равно это, как удар под дых. – Дядя Сёма, мы вас ждем, все уже собрались, только папы нет и вас!

Несколько секунд невозможно дышать. Наконец он выдыхает:

– Танюшка, где твой брат? У тебя есть брат?

– Брат?.. – переспрашивает девочка. Трубка клацает о тумбочку, слышны шаги, стук каблуков.

– Сёма, что случилось? – Танин голос звучит иначе, ярче, он так давно так молодо не звучал.

– Танечка, Таня! Где твой второй ребенок, где мальчик? – он пытается говорить спокойно и не замечает, как срывается на крик: – Таня, одно слово, я прошу! У тебя только Танюшка – и больше нет детей?

– Да, нет конечно. Погодите, Сёма, вам сейчас Андрюша перезвонит, он еще в университете.

Сёма сгибается, как от боли в животе, сползает на пол. Сына не существует и не существовало никогда. Это самое страшное – что его никогда не было. Жена и дочь, они есть, они живые, хоть и не с ним, хоть живут в чужом доме. А Юрчик… Он теперь только в Сёминой памяти, больше нигде. И по мере того, как память будет стираться, он будет исчезать, как пар на стекле.

Надо что-то сделать. Куда-то себя деть. Сёма медленно, спотыкаясь, бродит по квартире. Забирается в кладовую и скукоживается на полу под полкой с пустыми банками от маминого варенья. Ему нужно полежать здесь в темноте, потому что там, где свет, невозможно быть сейчас. Звонит телефон, Сёма не поднимается, не выходит из кладовой. Женский голос в автоответчике:

– Сёма! Это я, Марина. Сними трубку!

Потом становится тихо. Потом кто-то чужой, ненужный отпирает дверь своим ключом, ходит по комнатам, стучит каблуками, зовет чужим ненужным голосом. Наконец хлопает дверь. Снова тихо. Нет, не тихо – где-то кричит женщина. Сёма узнает ее голос, это она, женщина из Акапулько.

Завтра он, наверное, соберет неинтересные теперь книги, вынесет их как мусор. Может быть, к нему по дороге придет идея, он замрет и будет долго смотреть в одну точку, держа тяжелые книги на весу и не замечая этого. Но это еще не сейчас. Сейчас ему нужно полежать здесь на полу, под полкой с банками от маминого варенья.

Он выйдет из кладовой завтра. Или послезавтра. Или через неделю. А пока он лежит в темноте, свернувшись калачиком, слушает крик той женщины из мексиканской гостиницы и пытается разобрать слова. Он сжимает ладонями голову, силится вспомнить их – и наконец вспоминает. Семь лет он хранил их, оказывается, на дне памяти, чтобы эти слова выплыли сейчас, когда они очень ему нужны. Его губы шевелятся, шепчут, выговаривают незнакомые древние слова – и ему кажется, он начинает их понимать.

Из окна спальни родителей, бывшей Оксаниной детской, виден угол необычного дома. Он построен в начале двадцатого века в стиле модерн, но в нем нет характерной для модерна томной изысканности. Со всех сторон его облепили чудища, как если бы химеры вышли из ночных кошмаров и взгромоздились на карнизы и крышу.

Киевляне так его и зовут «дом с химерами» и рассказывают о нем легенды. Будто бы жил в Киеве купец, и больше всего на свете он любил свою дочь. Девушка утонула в Днепре, а купец сошел с ума, на все деньги построил этот безумный дом и довольно скоро умер. По другой версии, утонула дочь архитектора. Он, как легко можно догадаться, сошел с ума, выстроил этот безумный дом и умер. Еще говорят, что все было проще: архитектор построил это здание, потому что владел цементным заводом и хотел продемонстрировать возможности нового материала – бетона.

Оксане нравится последняя версия, пусть не романтичная, зато без жертв. Она не любит жестоких историй, наверное потому, что работает врачом и навидалась всякого. А может, просто характер такой: спокойный и обыденный.

В тот вечер шел то ли дождь, то ли снег, светлые капли накапливались на ободе фонаря и, срываясь, рисовали по темному фону яркие линии. Оксана, накинув плед, стояла на балконе, ждала Володю. Узнала его за три квартала: идет вразвалочку, будто асфальт под ногами качается как палуба. Всегда так ходил, еще в школе – только тогда он вел палкой по ограде ботанического сада, получалось громкое «тр-р-р». И ранец тогда носил – для спины лучше, а сейчас портфель, раздутый, как кабан… по-латыни портфель и есть кабан, издали видно, какой тяжелый, что он там вечно таскает?

В сухом тепле комнаты Оксана встряхнула плед, улыбнулась тому, как капли колко брызнули в лицо, поставила сковородку, внесла с балкона кастрюльку с компотом – Володин любимый, из дулек, мелких сухих груш.

Да где же он? Что так долго не идет? Выглянула на лестницу – пусто. С балкона тоже не видно. Выбежала на улицу, заглянула во двор, в ближние подворотни. Бегом вернулась – не пропустила ли звонок? Старалась не думать о плохом – не вышло, никогда не выходило: профессиональная аберрация, искажение восприятия, характерное для врачей.

Через час позвонили из милиции – сына задержали за хулиганство. Володя потом рассказывал, смеясь:

– Представляешь, мам, иду себе, а навстречу девушка такая… в длинном пальто. Перед собой держит торт без крышки – знаешь, как выносят хлеб-соль? Никогда не видел, чтоб так торты носили по улицам. Подходит ближе, на креме надпись шоколадная «Сюрприз». Девушка смотрит мне в глаза, улыбается и – раз – вываливает торт на себя. Я стою… сюр какой-то! Кафка пополам с Аверченко. Дальше уже по Зощенко: выбегает милиционер из подворотни, за ним трое парней. Все трое – студенты юридического, и все видели, как я портфелем выбил торт у девушки из рук. Они, когда показания давали, краснели и в глаза не смотрели. Это хорошо, не безнадежны.

– В каком смысле не безнадежны? – только и спросила Оксана.

– Ну, стыдно врать им, совесть не потеряли еще.

В тот раз обошлось, даже пятнадцати суток не сидел. В институт, правда, пришло письмо, вызывали к декану, но не выгнали пока. Сын говорил, волноваться просто смешно: не тридцатые же годы, а цивилизованный восемьдесят второй.

Через месяц на лестнице Володю остановили двое, загнали на чердак и сильно избили. Он перестал выходить из квартиры один, его теперь всюду провожали друзья или Оксана. По Би-би-си передали, в Киеве преследуют студента такого-то, редактора независимого журнала.

– Какого журнала, Володичка, что они плетут?

– Ну мам… я тебе не говорил… понимаешь… мы его с первого курса делаем, почти год. Отличный был номер о «Солидарности»! Жаль, нельзя было тебе показать.

Ночные посиделки в доме стали тише. Раньше Оксана выходила к молодежи на кухню, прижимала палец к губам и затворяла дверь в прихожую: там стоял телефон, через него могли прослушивать квартиру. Теперь друзья сына сами закрывали дверь, а кто-то придумал нахлобучивать на телефон ушанку. Залихватский вид аппарата в шапке набекрень, с торчащими кроличьими ушами смешил всех, кроме Оксаны.

Володя унес из дому большую часть бумаг и пишущую машинку, дал прочесть брошюру с советами, как вести себя при обыске, и попросил ничего не подписывать, никаких имен не называть, даже просто знакомых. Все будет хорошо, надо только правильно себя вести.

Боже мой… восемнадцать лет… он же ничего, совсем ничего не понимает! Там работают профессионалы, они умеют запугать, запутать, довести до срыва, чередуя страх и надежду. Если тебе несколько суток не давать спать, становишься другим человеком – и никто не знает, каким он окажется, тот другой человек, никто не может знать заранее. Можно сломаться, и как потом мальчику, мужчине с этим жить? Вот мама в тридцать восьмом бросила все, уехала в село, пересидела, переждала… Сбежать из Киева подальше, скрыться, переждать – только бы уговорить Володю! Но сын смеялся, отшучивался. Ему сейчас было важно другое: чтобы не перестал выходить журнал.

Арестовали всю редакцию, всех четверых. Улики нашли в дровяном сарае Володиного школьного приятеля. Журнал перестал выходить.

Оксана осталась одна в старинной квартире с лепными потолками и окнами в ботанический сад. На потолке среди барочных завитушек жили ангелы: двое целых и одна сиротливая пятка. Тот, кому принадлежала пятка, обитал за фанерной перегородкой в Володиной комнате. Крылатые младенцы казались детьми, но на самом деле им было по сто с лишним лет – столько же, сколько дому. Одного из них мастер вылепил улыбающимся, с прижатым к губам пальцем – как напоминание не болтать лишнего.

С утра наваливалась усталость. Теперь Оксана ходила медленно, и молодые люди больше не пытались знакомиться с нею на улице. Иногда умолкала посреди разговора, стояла, будто спала с открытыми глазами. Приходила в себя, оглядывалась, вспоминая, зачем она здесь. Говорила себе: это все бессонница, усталость, пройдет со временем. Вот только перед родителями пациентов неловко – Оксана работала участковым детским врачом.

По ночам жаловалась потолочным ангелам, только им, больше никому. Крылатые толстые дети глядели с потолка, и тот, что держал палец у губ, сочувственно улыбался.

В зал суда пустили только родственников, остальным не хватило мест. Когда открыли двери для публики, стулья были заняты чужими людьми. Оксана пришла с отцом, матери ничего не сказала – боялась за ее сердце. Друзья мерзли на улице, пили чай из термосов, ждали приговора. Володе присудили пять и три: пять лет лагерей и три года ссылки.

После суда пришлось сказать матери – тянуть было незачем, ее и так пугало, что внук долго не навещает. Оксана пришла к родителям в субботу утром, чтобы у матери было побольше времени до ночи. По ночам тяжелей всего, это она хорошо знала. Шла пешком, через Крещатик: сначала вниз, потом в горку, мимо дома с химерами – пугающего, неустойчивого на вид, выстроенного на таком крутом склоне, что с одной стороны было шесть этажей, а с другой три.

Отец выбивал ковры: выносил во двор, развешивал на перекладине и колотил деревянной гимнастической палкой. Хлипкую бамбуковую выбивалку он сегодня уже изломал.

Оксана накапала валерьянки в рюмку с водой, протянула матери. Та отвела ее руку:

– Говори, не тяни. Он жив?

Оксана оглянулась на отца. Тот стоял над свернутым ковром, по лбу катилась капля пота. Понятно – говорить придется самой.

Мать выслушала, глядя в стол. Помолчала. Сказала:

– Никогда не прощу вас, что не была на Володичкином суде. Как вы смели решать за меня? – и не поднимая глаз, прямо держа спину, ушла в спальню, тихо прикрыв за собою дверь.

Оксана осталась посреди комнаты с рюмкой валерьянки в руках. Протянула отцу:

– На, выпей.

– Нет. Вот моя валерьянка, – он потряс гимнастической палкой, взвалил на плечо пеструю скатку ковра и вышел во двор.

Оксана легла щекой на стол, на знакомую с детства вышитую скатерть, и стала считать размеренные удары палки, гулкие в колодце двора.

Сын присылал бодрые письма, похожие на те, что слал когда-то из пионерского лагеря. Писал, что ему повезло: он попал в уникальное место, в зону для политических. Люди собрались интересные, есть писатели и публицисты, у них можно многому научиться. Для будущего журналиста всякий опыт полезен.

Оксана не спорила, она знала: этот опыт не полезен никому.

Спустя год ее навестил товарищ сына по лагерю – украинский поэт, мягкий, уважительный человек. Только очень больной, он так и сказал: отпустили помереть на воле. Приходил еще с полгода, с каждым разом все труднее взбирался на высокий третий этаж. Однажды сказал, что пришел попрощаться: уезжает в родное село под Богуславом. В тот вечер Оксана оставила его ночевать.

Лежали, обнявшись, в темноте, за окном ветер стучал ветками мокрых деревьев. Оксана водила подушечкой пальца по дугам его седых бровей, гладила стриженую голову. Не плакала.

– Зачем ты уезжаешь?

– Там у меня есть мать. Я ж вполовину не так стар, как выгляжу.

– Оставайся. Здесь у тебя есть я.

– Нет, зозулечко, ты может и есть, та меня уже нет.

Адреса он не оставил.

По ночам она слушала радио, хоть и глушили сильно. Сначала о Володе говорили почти каждую неделю, потом реже. Потом снова чаще: стали читать его очерки, непонятно как переданные из лагеря. Оксана слушала тихо, не плакала, боялась пропустить слово. Плакала потом, когда кончалась передача.

По субботам готовила посылки для сына и тех, у кого не было родственников. В лагере разрешали получать одну посылку в два месяца – лишнее отсылали обратно. Не разрешали присылать мед и шоколад, а вот домашнее печенье пропускали любое. Знающие люди дали Оксане секретный рецепт сверхкалорийных коржиков, только просили чужим не рассказывать, чтоб не дошло до кого не надо. Пара таких печенюшек делала сытным лагерный тощий обед.

В ту субботу Оксана чувствовала себя неважно. Кажется, начинался грипп: болело под веками, ломило ноги. Собрала посылку, позвонила Володиному другу, попросила снести на почту, а он сказал, что на прошлой неделе уже носил.

– Совсем не соображаю, – расстроилась Оксана. – Может, все же кому-нибудь?..

– Нет, всем послали. Теперь уж только в ноябре.

Оксана легла спать, но мешочек с продуктами мучил ее: где-то люди голодные, а здесь вот лишняя посылка.

В ту ночь ей приснилось, будто она стоит на почте среди хмурых, бедно одетых людей. Очередь длинная, движется медленно. Сама она в бабушкином пальто, в хлопковых чулках, на голове вязаный серый платок. Пол цементный, по ногам дует, кошелка оттягивает руку. Догадалась поставить ее на усыпанный опилками пол и пинать ногой, когда двигалась очередь. Почтовая служащая глянула устало:

– Что это у вас? Порядков не знаете? Следующий! Проходите, гражданка, не задерживайте очередь.

Оксана отошла к темному окну, оперла кошелку на ребра батареи и растерянно стала копаться в содержимом. Лампочка в казенном жестяном раструбе светила тускло, глаза застили слезы. Силилась и не могла понять, что не так, что нужно делать. Под руку настойчиво лез одинокий шерстяной носок. Искала пару, не находила, искала снова, горло сжимало от бессилия. На плечо легла чья-то рука, мужской голос произнес:

– Не плачьте, не надо плакать. Дайте я помогу.

Пожилой человек в телогрейке отвел Оксану к фанерному столу. Он был невысок, ходил скособочившись, приседал на каждом шагу и приволакивал ногу. Выложил продукты на стол, перебрал, уместил в посылочный ящик. На дне кошелки нашел пару шерстяному носку. Ловко забил крышку гвоздями. На пальцах у него была татуировка, по букве на каждом – должно быть, имя. Оксана не могла разобрать, что там написано.

– Вот и все! Посидите-ка, я за вас в очереди постою. Не надо, не плачьте, все будет хорошо!

Почтовая служащая приняла посылку и уложила, как кирпич, в невысокую стену таких же ящиков. Адреса никто не писал, он чудесным образом появился сам: размашистый почерк, зеленые чернила. Фамилия чужая, обратный адрес тоже.

Проснулась Оксана с головной болью, но ощущение было хорошим: пусть во сне, а кому-то помогла. Ангелы с потолка смотрели одобрительно. Продуктов на подоконнике не было. Странно, никто не заходил, ключей она никому не давала, да и дверь на цепочке.

Спросонья почти поверила, что ночью отправила настоящую посылку: память о почте была удивительно ясной. Поставила кофе, сварила яйцо, разбила ложечкой скорлупу. Побежали трещинки. Сон перестал казаться реальностью.

– Что это я? Сон себе и сон… А продукты исчезли – ну так я стала лунатиком, куда-то их занесла. Неприятно, но ничего, за пятнадцать лет врачом навидалась и не такого. Это нервы, просто надо меньше нервничать. Меньше нервничать – вот и все.

Выпила кофе, стоя у балконной двери, глядя на черные деревья ботанического сада, и принялась искать продукты. Сначала в местах, где они могли оказаться, потом – где не могли.

На антресолях нашла работу покойного мужа, еще студенческую, еще когда он не пил. Тающая, нежная акварель: голые березы, лед на Днепре, заснеженный правый берег и белая черточка колокольни. Вспомнила, как он писал свою белую серию, как вместе ходили зимой на Труханов остров по новому пешеходному мосту. Вечером, при электрическом свете, эти акварели – белое на белом – казались пустыми листами бумаги.

Когда муж умер, его картины вдруг стали покупать. Это помогло доучиться на медицинском, хоть и трудно пришлось с маленьким Володей. Оксана тогда продала все работы мужа – хотела забыть последние годы и никогда не вспоминать. Володя спрашивал об отце, а что она могла сказать? Что этот человек так остро, так болезненно чувствовал, так плохо переносил любую несвободу, что если б не спился, то повесился бы? Спасибо, сын не в него – материнская порода, живучая. Только глаза отцовские – карие, почти черные.

Оксана искала продукты по всей квартире. Поднялась на чердак, где жильцы сушили белье, прошлась внизу под балконом. Дорожки уже подметены, листья собраны в кучу – дворничиха вставала рано даже по воскресеньям. Хорошая женщина, старательная, жалко ее, одна четырех дочек растит… Куда ж этот мешок задевался? Неужели унесла на улицу? Ничего себе, сомнамбула… этак недолго и под машину угодить.

Вечером Оксана заклеила бумагой замочную скважину, а ключ спрятала в шкаф под простыни. У кровати поставила таз с водой – народное средство разбудить лунатика. Не то чтоб очень надежное, лунатик может его обойти, но иногда помогает.

Хотела приготовить посылку, но посмеялась над собой: придут же глупости в голову! Вот так люди сходят с ума. А потом все же отвесила на весах для младенцев ровно пять килограммов продуктов и поставила на окно за штору. Почему бы не сделать, как хочется, пусть это даже бессмысленный ритуал? Кому от этого плохо?

Во сне увидела двустворчатую дверь почты, запертую на висячий замок. Синяя облупившаяся краска, ржавые скобы, темно-коричневые от влаги – шел ледяной дождь. В застекленной рамке расписание работы: по воскресеньям с полуночи до пяти утра. Долго топталась на цементном крыльце со своей кошелкой, надеялась неизвестно на что, промокла, замерзла. Проснувшись, первым делом заглянула за штору – продукты на месте. Ну да, естественно.

Неделя была тяжелой, на участке грипп, у дворничихи заболели все девочки. Домой Оксана приходила поздно, ела наспех и валилась в постель. Засыпая, думала о ночной почте – и от этой мысли становилось легче. В субботу вечером снова заклеила замок; продукты она собрала загодя, мешочек стоял на подоконнике.

Обрадовалась, увидев во сне знакомую комнату, беленые мелом стены, окрашенные понизу казенной синей краской. Уложила ящик, отстояла очередь и с первого раза сдала посылку – великое дело опыт, даже в сновидениях.

Утром мешочка на подоконнике не было. В этот раз не стала очень уж искать – так, для очистки совести прошлась по квартире, позаглядывала в углы. Бумага на замочной скважине осталась целой.

Перед Новым годом Оксана стала принимать подношения от пациентов. Хороших продуктов было не достать, зарплаты не хватало, тем более на двойной набор посылок: для обычной почты и для ночной. Если дарили коньяк, выменивала у коллег на шоколад, важную часть в секретном рецепте коржиков. Не пропускала ни одной ночи на воскресенье, всегда боялась не попасть на почту – и всегда попадала.

Она перестала задавать себе вопрос, что это: чудо, сон или созданные ее воображением химеры. Боялась разбираться, слишком важны были для нее эти посылки. На почте высматривала пожилого мужчину, что помог ей в первый раз, и однажды заметила его прямо с порога.

– Как хорошо, что вы здесь! Я даже спасибо тогда не сказала.

Его звали Борис Матвеевич. Он был историком, занимался голодом двадцатых и тридцатых годов, пока не перестали пускать в архивы. Теперь в школе учителем – тоже дело. Он уже несколько лет расспрашивал людей в очередях, сличал рассказы и многое разузнал. Почта невелика, десятка два отделений в разных местах. Попадают сюда от безысходности. Мучается человек, хочет кому-то помочь, а сделать ничего не может.

Из сытых мест на почту приходят вовсе единицы, зато у них продукты лучше. Где живут похуже, в корейских или, скажем, индийских селах – там народ толпится. Беднота несет рис, пшено, сушеные овощи: кто чем богат. Из наших деревень все больше ржаные сухари.

Борис не знал, как доставляют посылки и кто пишет адрес зелеными чернилами. Сегодня он принес мешок с пшеном, и буквы на нем возникли иностранные: должно быть, в Африку пойдет – там засуха, неурожай на всем континенте, вымирают целыми селами.

Сдав свои посылки, они сидели на лавке, разговаривали. На улицу не ходили: дырявые ботинки Оксаны сразу промокали в снежной каше. В этом сне всегда была гнилая зима, даже когда в реальности наступил май.

Каждый раз, прощаясь, Борис напоминал: ни с кем не говорить о почте наяву, а то, не про нас будь сказано, больше сюда не попадешь. Она и сама помнила, да и на стене видела плакат – тощий человек показывает на зрителя пальцем, а внизу красные буквы: «Я умираю от голода. Кто-то проговорился!»

Однажды Оксана спросила:

– А если мы с вами когда-нибудь… ну… в реальности встретимся… тоже нельзя говорить о почте?

– Ни боже мой! Кстати, вы ж киевлянка, так? Я живу за музеем Западного и Восточного искусства, там еще мозаика во дворе – знаете?

– Да-да, там сквер на площади, детская площадка, Шевченко с голубями…

– Я буду ждать вас у памятника в субботу утром. Придете?

Бориса в сквере Оксана не нашла. Может, рано? Времени-то они не назначили. Ходила по дорожкам, бормотала:

– Ну и пусть! Ну и пусть я сошла с ума. Сумасшедшие – тоже люди. А он все равно придет.

Присела на гранитную ступеньку, раскрыла журнал. На страницу упала тень. Это был он, стоял все время у памятника, просто она не узнала его, пока не подошел вот так вплотную. И не могла бы узнать! Глаза те же, что во сне, а лицо молодое. И голос другой:

– Извините, вы не меня ждете? А давайте, будто бы меня? Ну-ну, что это у нас глаза на мокром месте! Знаете ли вы, что вот здесь, где стоит Тарас Шевченко, на этом самом постаменте прежде стоял Николай Первый? И тот и другой усачи, но заметьте разницу: у одного усы вверх, у другого вниз… что бы это значило? Ну вот, так-то лучше – у вас милая улыбка.

Он протянул ей букет ландышей, и они пошли, не спеша, по бульвару, потом по Крещатику к Днепру. Наяву он оказался выше, вместо телогрейки серый плащ, сумка через плечо, шарф и берет, как у парижанина. Татуировки на пальцах не было, хромоты тоже, его и звали иначе: не Борис, а Денис, и был он не историк, а художник – но это все неважно, должна же чем-то отличаться действительность от сна. Ничего, думала Оксана, я наяву тоже другая. Расстались вечером, условились встретиться через неделю.

На почту Оксана в ту ночь не попала. Как же так, думала она утром, неужели проговорилась? Вроде нет, только охнула, когда он сказал, что художник. Он еще спросил:

– Вы не любите художников?

– Нет, это так, давнее вспомнилось, – отговорилась Оксана.

Воскресенье она провела у родителей. Перебирала с мамой фотографии, надписывала имена и даты. Мама не всех уже помнила, это было грустно.

В понедельник вышла из дому – и увидела Дениса.

– Вы знаете, я решил не ждать до субботы. У меня сегодня совершенно свободный день. Можно, я вас провожу? – и он взял у нее из рук сумку.

Этой весной Оксана помолодела, ходила легко, улыбалась без повода и писала Володе веселые письма. Потолочным ангелам Денис тоже понравился.

– Оксанка, а давай, как поженимся, махнем на Ладогу, к моему бате? Места там – закачаешься! Тебе дадут отпуск летом?

– Погоди-погоди… Ты мне делаешь предложение?

– Ну! А что ж, ты думаешь, я тебе делаю?

Оксана хотела ответить в том же тоне, как бы между прочим, но не выдержала, бросилась ему на шею, рассмеялась, заговорила о чем-то, сама потом не помнила о чем.

Поженились тихо, без помпы. Привела мужа к родителям, посидели, выпили. Денис вообще-то не пил, но ради такого случая рюмку рябиновой настойки опрокинул. Отец потом басил по телефону:

– Ну, дочка, ну ты мужей выбираешь, хоч стой, хоч падай! То среди всех евреев Киева спроворилась найти пьяничку запойного, пусть земля ему будет пухом. Теперь из москалей вычипыла одного непьющего. А что оба малюют, так то из-за твоей хохлацкой красы, скажи спасибо матери. Художник мимо такой натуры пройти не может!

– Ой, тато, знали б вы, какую он меня встре… – и осеклась, испугалась. О почте же нельзя наяву.

Там ее руки были изношенными, с опухшими суставами – должно быть, и лицо под стать рукам. Так что вряд ли его привлекла красота. Хотелось расспросить мужа, как она выглядит в сновидениях, но днем нельзя, а во сне это не казалось важным. Как и прежде, они встречались в ночь на воскресенье, каждый со своей посылкой. Оксана путалась в именах мужа, но во сне он смеялся – и легко извинял ее. А наяву она не путала имен.

Когда и где он готовил свои посылки? Наверное, в мастерской – там среди холстов что хочешь можно спрятать. Продукты тоже брал непонятно где – видно, у него свои источники. Денис так убедительно делал вид, что не знает о ночной почте, что даже переигрывал. Как-то, в самом начале, воскресным утром спросил:

– А куда мешок с печеньем делся, вот тут стоял?

Она прижала палец к губам и взглянула так, что он осекся и больше не спрашивал. Денис у нее шутник, но есть, знаете ли, вещи, которыми шутить не следует.

Случалось, кто-нибудь из них не мог найти на почту дороги. Оксана всякий раз пугалась, не понимала почему. Потом во сне спрашивала у мужа, но этого даже он не умел объяснить.

Наяву с мужем трудно было поговорить серьезно – отшутится, обнимет, подхватит на руки, закружит – вот и весь разговор. Ни с того ни с сего, на пустом месте рассорился с Оксаниным отцом. Старик хотел его поддразнить, он всегда всех поддразнивал:

– Слухай, Денис, ото был у меня друг, всю жизнь Лениных писал. Так родня его как сыр в масле каталась! Кого б тебе такого писать, щоб гроши лопатою гребты?

Денис набычился, покраснел, слова отца показались ему упреком. Оксана пыталась объяснить, что отец хотел как лучше: помочь, подсказать. Ну неудачно подсказал, но что ж обижаться-то на старого человека? Но толком поговорить не удавалось.

Зато на почте они разговаривали подолгу и совсем иначе – проще, откровенней. Как-то во сне она спросила у мужа: почему так? Почему днем он другой? Он усмехнулся:

– Не забывай, красавица, я тебе снюсь. Какого хочешь, такого и сочиняешь.

Оксана почувствовала, как у нее задрожали губы.

– Снишься? Как ты мог сказать такое? Не шути так больше, я тебя прошу!

– Ну не буду, не буду… Понимаешь, здесь я бывший историк, старый учитель, калека – мне мало нужно от жизни. А в той жизни я художник. Амбициозный, талантливый как черт – и не признанный, ни одной выставки за всю жизнь. А мне за сорок.

– Что ж ты не сказал? Я бы с тобой… мы бы вместе.

– Нет, красавица, это я должен сам.

Оксана вздохнула. Вот хотя бы этот разговор – он разве возможен с Денисом? Тот свел бы все в шутку или просто погромче включил телевизор.

Володю выпустили в августе восемьдесят седьмого – и не просто выпустили, а реабилитировали. Еще год назад это казалось фантастикой. В первые дни Оксана ходила за сыном по квартире, словно примагниченная, смотрела, не могла насмотреться, как он умывается, говорит по телефону, завтракает.

У него на левой руке не было последних фаланг двух пальцев. Оксана ойкнула, когда увидела, хотела рассмотреть, но Володя отнял руку:

– Все нормально, мам.

Понятно: в эти дела ей ходу нет. Сын теперь тепло одевался, не выносил сквозняков, спал, укрывшись с головой, а чуть похолодало, стал носить перчатки – и все равно кряхтел от боли, стоило озябнуть рукам. Оксана не сразу догадалась, что это последствия обморожения. В Киеве, у ее пациентов, такое бывало редко.

Володя стал неулыбчив, вечно торопился, ценил свое время. Дал ей тетрадку стихов, просил никому не показывать. Стихи Оксане не пошли: запутанные, смутные. Почему нельзя прямо сказать, что чувствуешь, зачем это месиво слов и образов? Сыну не призналась – что зря обижать.

Читала Володины материалы к статьям о Чернобыле: о молодых солдатах на уборке после аварии, о кусках радиоактивного графита в их карманах «на память», о подростках, тайно живущих в покинутых домах Припяти, – читать было страшно, не читать невозможно. Перечитывала его лагерную прозу и всякий раз плакала. Володя никогда не рассказывал, как передавал написанное на волю – мало ли кому и когда этот способ может еще пригодиться?

Оксана тоже никому не говорила о рецепте коржиков. Ей хотелось спросить у Володи, хоть намеком, хоть как, не получал ли кто в лагере таинственных посылок. Впрочем, спохватывалась она, в том лагере, где он сидел, хватало помощи родственников и друзей. Ночная почта шла в другие места, к забытым людям, к тем, у кого никого нет.

Поначалу Оксана волновалась, как муж и сын поладят между собой. Мужчины держали дистанцию, резкий разговор случился только однажды – за ужином, когда речь зашла о перестройке.

– Все только начинается, – сказал Володя. – Если это чудище развалится без катастрофы, нам всем очень и очень повезет.

– Эх, глянуть бы на списки осведомителей! – сказал Денис. – И не где-нибудь, а в газете «Правда». Зачем-то ж она зовется «Правдой»?

Володя положил вилку:

– Денис Матвеевич, вы серьезно? Зачем позорить людей? Вам от этого будет легче?

– Ладно, смотри: вот идешь ты по улице, а навстречу гад этот ваш, стукач. Ты подашь ему руку?

– Кстати, – вдруг вспомнил Володя, – меня на днях куратор в КГБ вызывал – да, тот самый, он до сих пор ведет мое дело. Сказал, если я хочу уехать за границу, он поможет. Я ответил, что останусь из профессионального интереса, буду диссидентствовать помаленьку. Его стараниями у меня нет другой специальности.

– А он? – спросила Оксана, стараясь говорить спокойно.

– Смеялся! Умный же человек. Знаете, о чем мы час проговорили? Как организовать реабилитацию вернувшихся из заключения. И если органы будут нам в этом помогать, мы примем их помощь.

Володя встал, нечаянно толкнув стол.

– Извини, мам, бегу, опаздываю.

Он ушел, аккуратно прикрыв дверь, не допил свой любимый компот из дулек – сморщенных мелких груш. Оксана начала убирать со стола и остановилась с тарелками в руках.

– Деня! А ведь он единственный, кто может подать тому человеку руку. Я не могу, ты не можешь, никто – только он. Понимаешь?

Муж пробурчал, что-то вроде того, что они об этом еще пожалеют, – и включил телевизор на полную громкость.

После возвращения сына Оксана перестала попадать на почту. По субботам вместо знакомого помещения оказывалась на заброшенных пустырях, бродила с кошелкой вдоль дощатых заборов, переходила железнодорожные пути, пролезала под вагонами, аж сердце прыгало от страха: а ну поезд тронется? Казалось, почта рядом, еще квартал, еще поворот – но ее не было ни за этим углом, ни за тем.

Она скучала по казенной комнате с жестяным раструбом вокруг лампы, толпе хмурых, бедно одетых людей, увечному старику с татуировкой на пальцах, по разговорам с ним. Много месяцев, почти год она держала наготове пять килограммов продуктов, пока не поняла, что на ночную почту ей больше не попасть.

Зимой восемьдесят девятого у Дениса была персональная выставка, первая в жизни. На открытии Оксане вдруг стало неловко в окружении собственных голых изображений. Казалось, посетители разглядывают ее сквозь платье, сравнивают картины с моделью. Спасибо, муж писал не реалистично: на полотнах ее тело было угловатым – и то коричневым, как земля, то оранжево-фиолетовым, как облако на закате. Поначалу она куталась в белую шаль, одолженную у матери, но скоро привыкла, да и жарко стало. Сняла и забыла шаль на подоконнике.

Домой пришли ночью. Володи не было, он ушел после выставки с какой-то смешливой девушкой. Пора, ой, пора бы ему найти хорошую пару, не просиживать над рукописями до утра.

Оксана сбросила туфли и стояла в чулках у балконной двери, не зажигая света. Смотрела на фонари, на голые деревья ботанического сада. Шел снег, ложился на черные ветки. Голова кружилась – то ли от вина, то ли от усталости.

– Что ж это я, посылка еще не готова… Ах да, не нужно же.

И вдруг, без всякого видимого повода, она разрыдалась. Хотела успокоиться, не могла. Денис принес валерьянку, Оксана выбила у него из рук стакан, колотила кулаками в стену, задыхалась, рыдала до икоты. После, лежа у мужа на плече, смотрела на потолочного ангела и жаловалась:

– Что за судьба такая? Я обычный человек, зла не делаю. Почему я вечно должна что-то скрывать? На работе тоже… онкологии столько после Чернобыля, а слова не скажи: государственная тайна. С ума сойти можно… Чтоб им этими тайнами подавиться!

Крылатый ребенок смотрел жалостливо, все так же прижав пухлый палец к губам.

– Чего уставился? Это из-за тебя! Висишь тут над головой всю жизнь… Вот возьму рогатку, полетят пух и перья, не посмотрю и на ангельский чин!

Оксане казалось, Денис спит, а он вдруг заговорил:

– Хочешь, Оксанка, я его переделаю, уберу руку ото рта? Он, поди, устал, столько лет в одной позе – шутка ли?

Она прерывисто вздохнула.

– Пусть уж будет, он привык. Да и я привыкла…

– Слушай, у нас три картины продались, так?

– Да, надо дворничихиным девочкам сапожки купить, такая хорошая женщина, одна четырех тянет. И еще… я утром составлю список.

– А давай, как потеплеет, махнем куда подальше? Хоть бы на ту же Ладогу – батю моего проведаем. Места там – закачаешься. Тебе дадут отпуск летом?

– Дадут, конечно.

Проехала машина, тень оконного переплета промчалась по потолку. В подвижном свете Оксане почудилось, будто гипсовый ангел, не отнимая пальца от губ, насмешливо улыбнулся.

На Ладогу они не поехали – летнего отпуска Оксане не дали.

Осенью умер отец Дениса. Самолетом летели до Питера, потом ночь теплоходом до острова Валаам. Остановились у отцовского друга в избе. Отпевали красиво, по-старинному, Оксана плакала, жалела, что не успела повидаться со свекром. Вглядывалась в его лицо, старалась понять, что за человек он был при жизни. Насмешник и балагур, как Денис? Молчун, как здешние мужчины? Дед Матвей был стар, за восемьдесят. Последние двадцать лет жил на малом острове один, как отшельник.

Третьего дня дед Матвей приехал на моторной лодке за продуктами. Сидел на лавочке у магазина, ждал конца обеденного перерыва. Покалякал со знакомыми, выкурил беломорину, привалился к стене и задремал на ноябрьском солнышке. Продавщица пришла с обеда, хотела разбудить, а он мертвый. Оксана слышала, кто-то сказал на поминках: «Пока наш сельмаг откроется, помереть можно, дожидаючись». Передавать эту шутку мужу она не стала.

После похорон Денис взял отцовскую лодку съездить на остров, забрать двустволку и ордена. Позвонил на метеостанцию, спросил ледовый прогноз. Времени для поездки было немного: через неделю-другую в заливе начнется ледостав.

Остров оказался скалой в озере – во все стороны вода до горизонта. От каменной ступеньки, где Денис привязал лодку, поднималась вырубленная в камне лестница, наверху дюжины две сосен и бревенчатая изба в одну комнату.

Дверь стояла нараспашку. Двустволки не было, окованный железом ларь, где отец хранил припасы, валялся с откинутой крышкой. Забрали продукты и все ценное, а вещи поплоше раскидали и затоптали, будто назло. Денис с грохотом ставил лавки на место, ворчал.

– Это пришлые, местные так бы не сделали… Люди на похороны, а они… Гады!

Оксана вымела пол, протерла окно. Ходила по низкой горнице, трогала темные бревна стен, простые предметы в патине долгой жизни. Думала, как мало, в сущности, нужно человеку вещей, сколько в их городской квартире лишнего. Пахло дымом, табаком, старым деревом.

Денис попросил ее зажмуриться и за руку отвел на другую сторону острова по тропе, мягкой от опавшей хвои. Усадил к себе на колени, велел открыть глаза. Солнце опускалось в озеро, широкая дорожка переливалась всплесками – в середине сплошь оранжевыми, по краям реже, реже, и на самом краю лоскуты солнца сходили на нет в фиолетово-синей ряби. Сидели на вырубленной в камне скамье, обнявшись, согревая друг друга, пока не стемнело.

– Денька, ты с кем-то на этой скамейке смотрел закаты? Я вдруг почувствовала… Ты очень любил ту женщину?

– Не нужно об этом. Давай лучше о нас. Ты мое солнышко. Не бросай меня никогда.

В натопленной горнице пили чай при свече, слушали, как шумит огонь, трясет ставни ветер. Оксана смотрела на седеющие волосы мужа, на большие ладони, охватившие алюминиевую кружку. От нежности щипало в носу, свеча щетинилась лучами. Старалась не моргнуть, чтоб не закапали слезы.

Утром не завелся мотор. Денис разобрал его на части, протирал тряпицами, кряхтел досадливо, хмурился, провозился весь день. Говорил, не сегодня-завтра за ними вышлют катер – если только друг отца не запил после похорон.

Друг, видимо, запил, катер не шел. Когда собирались на остров, надо было еще кому-то дать знать, но Денис не догадался и теперь сердился на себя. Мотор починить не удалось, с утра решили идти на веслах.

Похолодало, рябь улеглась, вода почти не плескала в скалы. Денис ворчал: лучше уж буря с дождем, не замерзло бы в заливе озеро. К вечеру ударил мороз при полном безветрии.

Наутро Оксана вышла за порог, да так и стала, забыв прикрыть дверь. Солнце поднялось над горизонтом, дорожка от него шла узкая и прямая, как ствол корабельной сосны. Смотреть на нее было невозможно, как на само солнце. Оксана в жизни не видела такого большого пространства, покрытого ровным льдом. Денис присвистнул:

– Ну все! Пока как следует не замерзнет, отсюда только на вертолете или воздушной подушке. Если нас не хватятся, пойдем к берегу пешком, когда лед станет сантиметров шесть хотя бы – тут все зависит от погоды.

Они жгли на обрыве костры, бросали в огонь сырые ветки для дыма, выложили поленьями «SOS» – на случай, если пролетит вертолет. Денис целый день просидел с удочкой на берегу в старых отцовских валенках и тулупе, хоть и знал: у голых скал острова рыба не кормится, здесь рыбачат с лодки или со льда.

Отцовский друг, судя по всему, ушел в капитальный запой. Вертолет не летел, судно на воздушной подушке не шло. Поднялся ветер, нанес облака, потеплело. Открылись замысловатой формы полыньи, вода в них волновалась мелкой рябью. Ночами подмораживало, но лед был рыхлым, человека не держал.

Чтобы поменьше выходить на холод, наносили дров в избу. В первые дни хотелось есть, живот сводило болью, потом прошло. День и ночь они лежали на печи, вставали, когда выстуживалась изба, топили – и снова на печь. Кипятили воду, заваривали горькие веточки, сосновые иглы. Отмечали дни в календаре. Много спали, подолгу разговаривали.

Оксана рассказывала смешные врачебные случаи, истории из Володиного детства, пыталась читать стихи, но помнила только отрывки. Денис вспоминал детство, армию, как умерла мама, что отец рассказывал о войне. Он говорил серьезным, монотонным, будто сонным голосом – и открывался, как никогда не мог открыться до сих пор.

Кожа у обоих стала тонкой, старческой. Оксана думала, рассматривая свои руки: вот и состарились вместе, как я хотела, только не за много лет, а за пару недель. Тяжело было умирать, не попрощавшись с Володей.

Воскресным утром Денис разбудил Оксану и молча показал на стол. Окошко заиндевело, света пропускало мало. В сумерках на клеенке белело что-то, похожее на горсть снега.

Оксана села – слишком резко, закружилась голова. Опираясь на мужа, слезла с печи, подошла к столу. На клеенке горкой, безупречной, как конус Фудзиямы, лежали продолговатые зерна. Сверху упало еще одно, сверкнуло дождевой каплей на фоне темной стены, стронуло равновесие конуса, обрушило маленькую лавину. Оксана подняла глаза: чердака в избе не было, на поперечных балках хранились весла и лыжи. Денис взобрался на стол, пошарил за балкой и достал небольшой мешок, зашитый через край лохматой бечевкой. Сбоку маленькая прореха – видать, мышь прогрызла. Вместо адреса на мешковине начерчена зелеными чернилами карта Ладожского озера, размашистая стрелка упирается в точку их островка. Через мгновение карта исчезла, остались только неясные зеленые пятна. Видно, прислали из Азии. А может, из Африки – там тоже рис растят.

Денис проворчал:

– Что же я, дубина стоеросовая, под крышей раньше не пошарил? Знал же, отец заначки любит… как же я так?

Он досадовал так, будто знать не знал о ночной почте. Оксана удивилась, как хорошо он притворяется.

Денис разрезал шов, и они опустили руки в мешок, в сыпучую шелковистость риса. Их пальцы встретились – теплые среди прохлады зерен. Денис что-то сказал, Оксана не услышала, он повторил. За шумом крови в ушах она разобрала три слова:

– …и увидишь Володю.

В горловине мешка перламутрово светилась головка чеснока. Оксана тоже всегда чеснок в посылки клала – для витаминов.

Через неделю на остров прилетел вертолет. А еще через месяц Оксана в последний раз увидела сон о ночной почте.

Она шла знакомой окраиной, среди замусоренных пустырей, вдоль темных домов и дощатых заборов, с трудом переставляла ноги в неуклюжих ботинках. Пальто отяжелело, промокло на плечах. Она перешла трамвайные пути, свернула за угол – и увидела старуху с пустой хозяйственной сумкой на сгибе локтя. Они встречались прежде на почте, и Оксана бросилась через дорогу бегом:

– Бабушка, бабушка, вы меня помните?

Старуха остановилась, прислонила к забору палку, поправила очки. Обращение «бабушка» ей совсем не шло. Она была полной, высокой, с породистым крупным носом и высокими полукружиями подрисованных бровей. Пуховый платок поверх фетровой шляпки-таблетки, вытертые манжеты шубы, боты на пуговках по моде пятидесятых годов, величественная осанка.

– Узнаю, детка, как не узнать. Что ж вы запропали совсем? И друга вашего не видать, такой обязательный молодой человек, всегда помогал. Не случилось ли чего дурного?

– Нет, не случилось… То есть случилось, но хорошее. Денис, то есть Борис – он мой муж теперь. Вы не знаете, отчего я на почту не попаду? Ищу ее, ищу…

– Муж, говорите… И как, согласно живете? Вижу, вижу, вы прям расцвели. Сынок-то что?

– Вернулся Володичка, давно уже, слава богу.

– Вот вам и ответ, детка. На почту вам незачем теперь.

– Незачем? Как же так?

– Умница вы, а главного не поняли. Почта не одних получателей спасает, но и отправителей. И поди узнай, кому она нужнее. Меня, почитай, она одна на свете держит.

У старухи искривились губы, она отвернулась к забору, уперлась ладонями в занозистые доски, и спина ее затряслась. Оксана стояла рядом, гладила твердое ватиновое плечо. Наконец старуха распрямилась, вынула из рукава платочек, промокнула нос.

– Этого, детка, вам не понять. Может, с годами – но лучше не знайте этого никогда. Вы теперь справитесь и без почты.

– Да… но как же…

– Ничего, переможетесь как-нибудь. Ну, дай вам бог здоровья. И мужу вашему, и сынку. Заботьтесь о них хорошенько.

Оксана проводила старуху до трамвайной остановки, помогла взобраться на ступеньки, помахала вслед штопаной варежкой. Незаметно кончился дождь. Трамвай ушел за поворот, а провода над головой все вздыхали, посвистывали от его невидимого движения, все роняли светлые ледяные капли.

Над проводами, среди барочных облаков, проступили знакомые очертания. Оксана всмотрелась: так и есть, ее потолочные ангелы – двое целых и одна сиротливая пяточка. Такими она их еще не видела: посеревшие, усталые, в псориазе облупленной краски. Улыбка того, что держит палец у губ, совсем жалкая.

– Ничего, – сказала Оксана ясным дневным голосом, – как потеплеет, сделаем ремонт.

И уснула спокойно, без сновидений.

Я женщина. Очень и очень женщина – тайны и очарования во мне с ума сойти сколько. Впрочем, в других тетках тоже, если не скользить взглядом, а всмотреться как следует. Ну, если уж совсем по правде, то и в мужчинах тайны ничуть не меньше, просто моду такую завели в нашей культуре – толковать о женской загадочности. Мужчины и женщины – они довольно-таки похожи, только мужчин жальче. Почему? Не знаю, а вот жальче, и все.

У меня четверо детей, два мальчика и две девочки: мальчики настоящие, девочки воображаемые. Старшему семнадцать, младшему пять, а двойняшкам-красавицам седьмой годок.

Мужей у меня двое. Тот, что настоящий, надежен, как скала, домосед и книгочей. Питался бы одним кофе без сахара, если б я ему позволила. Воображаемый, напротив, сибарит и жизнелюб. За каждой юбкой волочится, зараза этакая. Был бы настоящим, я бы его обратно не приняла после первой же. Впрочем, кто может знать, как оно было бы с настоящим? А с этого и вовсе взятки гладки. Кроме женщин, он обожает полукилограммовые отбивные и жареную картошку в больших количествах. На днях, правда, объявил себя вегетарианцем; ну посмотрим, долго ли продержится. Оба мужа отлично делают шашлыки, что удобно по праздникам – и настоящим, и воображаемым.

Работаю я в бюро находок. Служба ответственная, тонкая, к ней у меня с юности талант. А теперь и вовсе ошибок не делаю.

Приходит такая девочка, тощенькая, бледненькая, вся в черном, волосы фиолетовые с зелеными прядями. Фенечку потеряла. Я в компьютер заглядываю:

– Вот она, душенька, ваша фенечка!

– Что ж вы не спросили, какого цвета, из чего сплетена?

– А зачем? Фенечка-то ваша?

– Моя.

– Вот и берите.

– А вдруг я вас обману?

– А вы попробуйте. У вас, душенька моя, ничегошеньки не выйдет!

Приходит старушечка согнутая, из-за прилавка еле видна. Палочку забыла у овощной палатки. Хватилась, воротилась, а ее и след простыл. Смотрю в компьютер: нет, не приносили. Зато есть другой старушки палочка. Другая старушка-то уже год в кресле катается, ей без надобности. А палочка скучает, она ж как человек, ей тепла хочется и общения, и непременно чтоб полезной быть.

– Вот вам, сударыня, палочка.

– Извините, это не моя, у моей вот тут сучочек был и изгиб не тот.

– Я знаю, сударыня, но вы возьмите эту, она вам от хорошего человека достается.

Палочка, бедная, напряглась вся, боится: а ну не возьмут? Уговорила я старушку. Смотрю, палочка аж посветлела.

– Ну как, удобная палка?

– Ой, удобная! Пожалуй, не хуже моей будет.

Ушли старушка с палочкой, друг другу не нарадуются, а я еще раз в компьютер глянула, там все про всех написано, ежели искать умеючи. Палке-то этой двести лет, оказывается. И все ее старушки долго жили, хорошая палочка, заботливая, но только женская. Старичкам ее носить не следует – их она не понимает, для нее мужские болезни темный лес.

После старушки я уже никого не ждала, заперла бюро находок и помчалась домой к двум мужьям и четырем детям. Первого мужа, Васю, я еще в юности выдумала. Воображаемый супруг – это сплошной праздник: ни быта, ни забот! Я, когда его сочинила, так уж думала, мне никто другой не нужен будет ни в жисть. А потом настоящего встретила… и все.

– Прости-прощай, Васенька, прости-прощай, не поминай лихом!

А он даже вроде обрадовался:

– О, – говорит, – буду путешествовать. Давно мечтал пошляться по Африке или Гренландии, мне ж билетов не надо покупать на самолет. Только ты обо мне думай почаще, чтобы я не истончился весь.

Ну что ж, человек я ответственный. Да и Васю жаль, он почти как живой. Завела я с тех пор один обычай. На чердаке у нас комнатка есть, окошком на запад, маленькая такая светелочка. Как солнцу время заходить, я там сижу себе, закатом любуюсь. Васю вспоминаю, чтобы он не истончился и не сошел на нет. Это мое время, никто в этот час меня не беспокоит – ни семья, ни гости. Из окошка далеко видать, закаты бывают феерические. Я их, почитай, восемнадцать лет фотографирую, в городской библиотеке моя постоянная выставка.

Вскорости после свадьбы родила я настоящему мужу сыночка, а вот второй ребеночек что-то никак. Первенец подрос немножко, я в бюро находок работать пошла, вроде и ладно все, и в доме мир, а грустно мне – спасу нет, особенно под утро. Плачу без причин, похудела… Я всегда хотела много детей, неужто жизнь втроем коротать?

А тут как раз Вася вернулся, настранствовался. Стали мы с ним закаты встречать. Ну, что сказать… Родила я ему двух девочек, близняшек-красоточек. С воображаемыми детками никаких хлопот: ни пеленок, ни болезней – если у вас, конечно, воображение здоровое.

Года не прошло – второй настоящий сынок, мизинчик мой, родился. Так бывает: только усыновит бездетная пара ребеночка, тут же и свой рождается. Ну вот, живем мы большой семьей, я на них на всех не нарадуюсь… Правда второй муж и мальчики не догадываются, как нас на самом деле много. Я уж думала, мою тайну никто из людей не знает, да оказалось иначе.

Тем летом выпал нам черед у себя устраивать ежегодное семейное сборище. Семья, чтоб не сглазить, большая, человек сорок, если с двоюродными. На лужайке возле дома палатки разбили; шум, гам, дети бегают! Чай в большой кастрюле кипячу – на такую ораву никакого чайника не хватит. Мои младшие со всеми детьми носятся, раскраснелись, и уж так им весело, так весело, особенно девочкам. Они же, бедняжечки, ни в школу, ни в садик не ходят, редко видят много детей. Настоящий муж над шашлыками колдует, воображаемый в кустах бродит, на женщин поглядывает. Весь в белом, шляпа набекрень, такой импозантный, прям куда! О, вижу, уже какая-то тетка его вдохновила. Сочинил он себе двух сисястых пастушек на качелях, вегетарианский шашлычок им подносит и ухмыляется. Ну, думаю, ну погоди: на закате в светелочке я тебе устрою!

В это самое время моя мама вышла на веранду с водой из-под сосисок в кастрюле. Прицелилась хорошенько да горячую жирную воду на моего Васю и выплеснула. Я аж вскрикнула! Ему-то, конечно, ничего не сделалось, а вот костюм придется новый сочинять, да и шляпу тоже. Пастушки, на это дело глядя, так смеялись, что с качелей попадали в кусты. Барахтаются в кринолинах, вопят, бранятся, собаки подбежали, в кучу малу бросились, весело им – собаки воображаемых людей отлично видят. Меня разобрало, прям захлебываюсь смехом. А мама глянула так, что сразу смеяться расхотелось, и говорит:

– Идем, доча, покурим.

Я не курю, это у нас такая шутка. Пошли за дом, сели на бревна, мама ногу на ногу закинула, зажгла свою сигарету без фильтра. Я стою, понимаю уже: она моих воображаемых как-то углядела, – но не знаю еще, чего от нее ждать. Мама моя человек особенный, непредсказуемый.

– Не дело это, доча. Нельзя так.

– А кому от этого плохо?

– Тебе. Им.

– Им-то чего?

– Ты своей головой подумай: у них же души есть, так? Им дальше идти, своей дорогой назначенной – то ли на небо, то ли в других людей воплощаться, кому куда положено. А они тут с тобою застряли – ни в живых, ни в мертвых.

– Так что же мне теперь делать, мама? Взять их вот так и отпустить? Я же их люблю!

– Да, доча, взять и отпустить. Тем более раз любишь. Да и тебе нехорошо двойную жизнь вести.

Вот от кого я проповеди не ожидала, так это от мамы. Она у нас человек широких взглядов, с бурной биографией. А все равно ничегошеньки не понимает в моей жизни, раз у нее язык повернулся назвать ее двойной. У меня аж слезы навернулись, только я не стала ей ничего говорить. Вспомнила, как мой старший кричит, что я в его жизни ничего не понимаю, – и промолчала.

Ну вот, как солнцу заходить, поднялась я в светелочку, сели мы с Васей, посидели, погрустили. Я даже забыла ему за пастушек хвост накрутить. И закат в тот день не сфотографировала.

– Слыхал? – говорю. – Мама-то права. Что делать будем?

– Ну что… будем скучать по дочкам. Да ладно, вместе переживем как-нибудь.

– Тебя ведь тоже того… отпустить надо.

– Э нет, голубушка, я еще тут покручусь! Вот ты помрешь в свое время, тогда уж я сам отпущусь. Автоматически.

– Ну, Вася, раз такое твое решение… Ты взрослый человек. Погоди, а где девочки? Что-то не слыхать.

А их и нет уже. Быстро… даже проститься не успели. Я всю ночь проплакала и утром с мамой попрощаться не вышла. Спряталась в туалете – сказала, живот болит.

В воскресенье к полудню все разъехались, тихо стало. Только во дворе бумажные стакашки ветром перекатывает. После праздника и так-то грустно, а я еще скучала по дочкам. Они, как мотыльки, тут и там мелькали, глаз радовали. Ну ладно, воображаемые дети все же не настоящие. Привыкну.

На работу в понедельник не пошла – весь день убиралась. Зато во вторник побежала чем пораньше, только младшенького в садик забросила. Люблю я свою работу, хоть и бывает там у нас очень, очень грустно. Самая печальная комната – это, конечно, детская. В ней игрушки сидят, хозяев ждут. Кого не заберут, в детский дом отдам, там им будет хорошо, когда обвыкнутся. Я игрушки развлекаю чем могу: на рояле играю, театр марионеток устраиваю, своих четверых играть привожу… Ой, нет, теперь уж не четверых.

Да ладно, что печалиться без толку. Взяла я себя в руки и отправилась в детскую. Игрушки меня обступили, спрашивают, за кем пришли, жалуются: у кого лапка на ниточке висит, у кого глаз не открывается. Я чиню, пришиваю. А они ластятся, под руки лезут, просят погладить по голове. Прямо душа заходится, так бы и заплакала, а нельзя – чуть слезы покажи, до неба вой поднимут, массовую истерику закатят. Так что я креплюсь. Зато когда хозяева за ними приходят, это такая радость, такая радость! А для тех, кто остался, и радость, и горе. В такие дни мы с ними чай пьем из кукольной посуды. Я настоящему мужу звоню, предупреждаю, что задержусь на часок. Воображаемому звонить не надо, у нас уже двадцать лет телепатическая связь.

Вот так и живу: семьей и работой, такая моя обыкновенная счастливая жизнь. Но иногда… Иногда мне снятся игрушки. Они обступают меня, карабкаются по ногам, дергают за подол – и пищат, и бубнят, и бормочут. Я закрываю уши руками, но все равно слышу их голоса:

– Ты уверена? Ты не спутала? Ты точно знаешь, какая твоя семья понарошку, а какая на самом деле?

Я уверена – не спутала, точно знаю. Но все же просыпаюсь в ужасе и не сплю до утра, боюсь опять увидеть этот сон. Набрасываю на лампу платок, чтобы мужа не будить, и читаю себе тихонько. На такой случай у меня всегда книга припасена, чтобы не думать. Потому что мало ли что может женщина нафантазировать, лежа без сна в темноте.

Директор приюта для бездомных собрал потенциальных невест в большой комнате, представил меня и ушел.

– Здравствуйте, женщины! – сказал я бодро. – Кто хочет стать женой колониста?

– А че дашь? – лениво спросила старуха с татуировкой на щеках и носу.

– Обеспеченную жизнь на планете седьмой категории. Брачный контракт на пять лет.

– Это под куполом сидеть, что ли? Ищи дур! – крикнула татуированная.

Женщины зашумели, вразнобой захлопали откидные сиденья.

– Стойте, – сказал я, – это не все.

– А что ж еще, миленький? Наследственное право жить на твоей родной планете? Обледенелом астероиде десятого класса? – взвизгнула толстушка из первого ряда. Эта, похоже, была у них клоуном. Женщины захохотали.

– На планете Земля, – сказал я негромко, но меня услышали все.

Снова захлопали стулья. Стало тихо. Я сказал, волнуясь:

– Есть одно условие: дети. У вас должны быть здоровые дети не старше полугода.

Подходящих кандидаток оказалось три. Я женился на всех.

Жены поссорились еще в дороге: старшие объединились против младшей, затем младшие против старшей, затем старшая и младшая против средней. Исчерпав варианты, они пошли по второму кругу.

Дети – два мальчика и девочка – хорошо перенесли путешествие. Девочка была пошустрей, она ловко ползала задом наперед, отталкиваясь толстенькими ручками, и лопотала что-то на младенческом языке. В ее лепете было много прекрасных вопросительных интонаций. Я чуть не плакал от радости, когда она садилась на крепкий задик, поднимала перед лицом пухлые ладошки, и спрашивала у них: «М-м-м?» Идеальный вопрос, именно то, что нужно.

Без ложной скромности скажу: моя идея была гениальной. Знаете, как бывает, прочтешь в книге о безвыходном положении, и сразу видишь: вот он, выход, простой и ясный. Почему его не видят герои?

Давно, лет десять назад, в старой книге я прочел об Ответчике, который знает все. Развитая раса построила его для менее развитых – и отбыла. Куда? Зачем? Как? Одному Ответчику известно. Потому что ему известно все.

С той поры моя жизнь подчинена одной идее – найти Ответчик и задать ему вопросы. Несколько очевидных: «Есть ли жизнь после смерти? Что такое время? Как мне жить?» – ну и дальше, в зависимости от его ответов.

И я нашел его. Не мог не найти, потому что все, что описал древний фантаст Роберт Шекли, существует в природе. Он знал, что возможно в космосе, в бесконечном числе населенных миров, – таково было свойство его таланта.

Ответчик ждал на своей планете, чтобы к нему пришли и спросили. И приходили, хоть и редко, и спрашивали, только ответа не получал никто. Потому что никто не умел задать вопрос в правильной системе понятий, которая позволяет сформулировать ответ. Мы видим слишком узко, воспринимаем лишь часть правды. Как объяснить слепому ощущение зеленого? Чтобы спросить, нужно знать большую часть ответа.

Или не нужно?

В том-то и гениальность моей идеи! Восприимчивый ум, еще не скованный аксиомами, может задать вопрос и понять ответ. Полугодовалый ребенок оглядывается на мать, спрашивает: «М-м-м?» – и мать его понимает. И Ответчик поймет и ответит, и ребенок будет расти, впитывая его систему понятий, задавая все более сложные вопросы. От людей ребенок научится человеческому языку – и станет моим переводчиком. И постепенно, пусть даже частично, передаст свое знание мне. Только так я смогу задать Ответчику свои вопросы и понять его ответы – через выращенного нами обоими переводчика.

Все, что я заработал за жизнь, все до копейки, я вложил в бесценный, до мелочей продуманный груз: защитный купол, независимая экосистема, продукты на первое время, почва, вода, семена и парочка кур с петухом. Все, чтобы прокормить колонистов: меня и будущую мою семью. Большую семью – я не мог рисковать, надеясь на одного-единственного ребенка. Дети – существа хрупкие; мало ли что.

Нас доставят на планету Ответчика, мы будем жить рядом с ним. Мы и дети. Через пять лет за нами прилетят. Надеюсь, этого времени хватит, чтобы вырастить переводчиков и задать Ответчику верные вопросы.

Волнуюсь: первая встреча. Вездеход карабкается по каменным ступеням. Вот он, белый экран в скале – таким люди видят Ответчика. Девочка тянет руку к экрану, почти касается его сквозь толстую пластину окна. «М-м-м?» – спрашивает она. И Ответчик что-то ей говорит – я слышу в своей голове бессмысленные мелодичные звуки. На экране вспыхивают цветные искры, метель разноцветных искр – дети внимательно смотрят. У них очень спокойные лица. Когда экран гаснет, я везу детей домой. Они засыпают в вездеходе, их лица все так же спокойны.

Жены больше не объединяются в пары, теперь каждая в ссоре с каждой. Они сражаются за меня. Я пытался поровну распределять внимание, но из меня отвратительный дипломат: женщины все время обижены. Я пытался держаться от них подальше, но это их обижает еще сильней.

Ничего, главное – Ответчик и дети. Иначе за эти полгода с тремя женами на удаленной планете я сошел бы с ума.

«М-м-м?» – спрашивает мальчик, тот, что помладше. Мы дома, под куполом, далеко от Ответчика, но я слышу звуки ответа в голове. Ну вот, мне больше не нужно возить детей к белому экрану, теперь они умеют спрашивать на расстоянии.

Я поразительно близок к цели! Моя идея больше, гораздо больше, чем гениальна – она реализуема. Времени у нас четыре с половиной года. Вполне достаточный срок.

Дети общаются между собой без слов, они играют в игры, непонятные взрослым. Я присаживаюсь на корточки, всматриваюсь в лица. Взгляд их загадочен и спокоен. Быстро, слишком быстро для их возраста, дети учатся человеческому языку.

– Папа, – говорит девочка, – не мешай! Ты не даешь мне думать. Нет, не так, не «думать» и не «мне»! Я не знаю, как объяснить. У тебя нет нужных слов.

Ничего, рано или поздно они станут переводчиками. У нас еще целых четыре года.

Сегодня я узнал, что дети умеют летать. Девочка поднялась в воздух и облетела купол дважды. Потом это сделали мальчики.

Еще я узнал, что ночь со мной стала у женщин чем-то вроде денежной единицы. Расценки примерно такие: младшая две недели подменяла старших в огороде, чтобы заработать одну ночь. Где я что-то похожее читал? Нет, не у Шекли, в другом месте.

Чему еще научатся дети за оставшиеся три с половиной года?

Все, я лишился возможности смотреть в лица детей. Для человеческих глаз они теперь метель разноцветных искр – так мы, люди, их воспринимаем. Я различаю детей, я всегда знаю, какой вихрь кто. А жены путают.

Женщины больше не ссорятся, они объединились против меня. Для них я – самый преступный человек на свете, бессердечный продажный злодей. Будто бы кто-то украл их детей, а я ему был помощником. Но это не так, дети просто сделали, что захотели. Они счастливы, я точно знаю – я это вижу по движению искр.

Ну, вот и конец. Дети оставили нас. Они улетели. Три вихря разноцветных искр прошли сквозь защитный купол, поднялись в небо и исчезли. Больше мне ничего не нужно на этой планете.

Я спросил у Ответчика:

– Они вернутся?

– Не могу ответить. Вопрос антропоморфичен.

– Скажи, они улетели к той, развитой расе, что создала тебя? Скажи, к тебе уже приводили детей – и они улетали? Куда, зачем? Хорошо ли им там?

– Не могу ответить на вопросы, они бессмысленны в моей, единственно верной, системе понятий, – спокойно сказал Ответчик.

Кажется, он издевается надо мной. Хотя нет, это было бы слишком антропоморфично. Не знаю, просто не понимаю, как я выдержу здесь три бесконечных бессмысленных года.

Кажется, жены сговариваются меня убить. Это просто – запрутся и не пустят под купол. Пока еще они до этого не додумались. Или они задумали что-то похуже? Ничего, осталась неделя или две. За нами вот-вот прилетят. Дожить бы.

Нет, такого коварства я не мог ожидать! Женщины улетели без меня. Да, я сам их об этом просил, но ведь я же был пьян! Вот до чего доводит кактусовая бражка.

Еще бы им не улететь: с земным-то видом на жительство они завидные невесты и будут сами выбирать женихов.

Не знаю, сколько лет прошло. Какая разница? Мой купол исправен, куры несутся, кактус растет, бражка бурлит.

– М-м-м? – спрашиваю я у Ответчика.

– М-м-м! – отвечает он.

Я понимаю его. Так понимаю, как никогда никого не понимал в жизни. И кактусовая бражка тут совершенно ни при чем.

Мы чуть не опоздали на упаковку. Из-за младшей, конечно же – шесть лет девчонке, пора бы соображать, слушаться мать. После обеда я выгнала детей из избы и наказала со двора никуда не ходить. Прибралась хорошенько в последний раз, солому в спальных нишах поменяла, вымыла миски-ложки. Муж дров к печке наносил, воды натаскал из колодца: пусть тем, кто придет после нас, будет хоть немного легче. На гору идти тяжело и долго, они совсем больные придут, у них в первые дни только и будет сил, что лежать и стонать.

Ну вот, прибралась я в избе, вышла во двор – и на тебе: младшей нет. Старшая в розовом платье с цветочками, что рейнджер ей подарил, сидит на бревне, читает книжку и, конечно же, понятия не имеет, куда ускакала сестра. Нашей старшей ни до чего дела нет, кроме книг, ее и ругать никакого смысла. Младшую, впрочем, тоже без толку ругать. Пробовали ее в угол ставить, да куда там… она просто-напросто выходит из угла. Руки в бока упрет, глаза сузит, покраснеет – и что ты с ней будешь делать? Муж ей поркой грозил, но она, паршивка, отлично знает, что это пустые угрозы. Он любит ее до беспамятства, да ее все любят.

Ну что ж делать, побежали мы младшую искать. Муж в лес, я к пруду. Думаю, она со своей ватагой на прощанье пошла купаться. И точно: сидят кружком, волосы у всех мокрые, костер жгут, кузнечиков жарят, песню дурацкую поют, будто у нас целый день впереди. Я как заору:

– Таня! – и рот себе руками зажала. Да поздно: имя не воробей – вылетит, не поймаешь.

Дети замерли, уставились на меня, лица белые. Всякий знает: нельзя вне дома по имени звать, а то смерть призовешь. Младшая не спеша поднялась, отряхнула песок с подола, идет ко мне как ни в чем ни бывало, лыбится во весь свой щербатый рот. Я ее прижала, голову руками обхватила, а руки дрожат – к собственной дочке смерть позвала, да еще перед спуском. Ну что ж, сказанного не вернешь, пошли мы домой. Я ее и не ругала: если кого сегодня ругать, так это меня.

Вошли во двор – муж на крыльце стоит, мешок заплечный на лавке, посох в руках. Старшая смотрит на меня, глаза большие, бровки сведены – ей десять уже, она понимает, какой сегодня день. Попросила наклониться, шепнула на ухо:

– Можно, я книжку с собой возьму?

– Нет, – говорю, – оставь тем, кто придет после нас. В долине ты пойдешь в любую библиотеку, никто тебе не откажет, все станут звать. Ты же будешь той, что вернулась с горы.

Это ее немного утешило. Наши дети теперь всюду вхожи, во все дворцы и университеты, в лучших школах будут учиться. Вот только бы спуститься благополучно, а там все будет хорошо. Боюсь ли я? Конечно, боюсь. Тем более что мы опаздываем на упаковку.

Вышли мы из ворот, смотрим – уже идут те, кто будет здесь после нас. Смотреть на них страшно: лица обожжены, глаза воспалены, обувь изодрана, еле идут, шатаются, у каждого ребенок на спине. Я знаю, как им досталось, мы так же добирались – семь дней кружным путем по пустыне да камням, у мужа за спиной старшая, у меня младшая. На ночь сухарей погрызешь и валишься в сон, будто уже умер. Только рейнджеры по ночам не спят, не знаю, как они неделю без сна выдерживают. А сторожить кому-то надо, в пустыне водится мелкая желтая дрянь, чуть зазеваешься – подкрадется и утащит ребенка. А там всей стаей набросятся, в минуту на мелкие куски разорвут. Смотрю я на новеньких, какие они уставшие, с детьми за плечами, и думаю: вот счастливые – все дети с ними. Нашей группе не так повезло – но об этом не хочу вспоминать. Не хочу и не стану. Лучше думать, как нам спускаться.

Зато с горы семь дней идти не надо, можно двигаться прямым путем: пару часов – и ты внизу, а дети еще быстрей, если, конечно, ничего не случится. Жаль, что подняться этим путем нельзя – в один день на гору не взойдешь, а ночью здесь никому не выжить. С ребенком тут и днем не пройти: по эту сторону горы водится мелкая зеленая дрянь, она страшней пустынной желтой дряни. Зеленая подкрадывается незаметно, выскакивает внезапно, хватает ребенка и убегает так быстро, что и рейнджер не угонится. Взрослого ей унести не под силу, и это хорошо, потому что взрослый не уместится в покрышку.

Как я и боялась, на упаковку мы пришли последними. Приготовленные к отправке покрышки уже лежат рядком на склоне, я посчитала – пятнадцать штук. Снизу их пустыми доставляют рейнджеры – кружным путем, по пустыне да камням. Это тяжелая и страшная работа, не знаю, как они выдерживают. Говорят, очень давно, когда большие города еще не были разрушены, покрышки служили обувью для автомобилей. Страшно подумать, какой величины были эти автомобили, если они носили такую обувь. И еще страшнее подумать, чем – или кем – они питались.

Для младшей упаковщик нашел славную покрышку: крепкую, черную, с выпуклым узором по всей окружности. И что же, эта девчонка сказала спасибо, выпила сонное зелье и легла? Куда там! Она уперла руки в бока, объявила, что передумала, вниз не пойдет, ей и здесь хорошо. А когда упаковщик попытался ее схватить, увернулась и полезла на дерево. Мы грозили, умоляли, объясняли, что наша изба занята, нет свободных спальных ниш, а каждый ребенок знает: если спать не в нише, можно не проснуться. Но младшая будто не слышала, она уселась на ветку, хохочет и бросает шишки. Мы чего только ей не наобещали – такого, что в жизни не смогли бы выполнить, – но паршивка и не думала спускаться.

Упаковщик сходил в сторожку, принес большое одеяло. Муж полез на дерево, а мы взяли одеяло за углы и растянули. Младшая показала нам язык, повисла на руках, отпустила ветку и полетела вниз. В это трудно поверить, но падая с высоты пяти человеческих ростов, она визжала от восторга. Приземлилась на растянутое одеяло, вскочила и хотела бежать, но я схватила ее, а упаковщик влил ей в горло сонное зелье. Большая часть пролилась мимо, но того, что попало, хватило – сколько там в шестилетнем ребенке веса. Она брыкалась тише и тише и наконец обмякла. Я сама проследила за упаковкой: туго ли набита солома – не та, на которой мы спим, а другая, упругая. Сама уложила дочку в покрышку, и только тогда упаковщик меня отстранил, напихал еще соломы, так что девочка оказалась как бы внутри матраса, обвязал покрышку веревкой, положил на склоне вместе с другими упакованными детьми. Распрямился, потер поясницу и сказал:

– Ну и ведьма у вас растет!

По лицу моего мужа скользнула улыбка гордости. Да, сил и упрямства у младшей на десятерых рейнджеров хватит. Зато и работала она как заводная, никто быстрее ее тоннели не шлифовал. Другие дети боялись спускаться в узкие трубы, их приходилось уговаривать, а эта сама лезла, еще и нравилось ей, что взрослому в маяк не протиснуться, а ей запросто. Старшая на что аккуратная и старательная, а у нее не выходит, как у малой – не хватает в ней чего-то. Зато другое есть… Ну ладно, теперь нашим детям работать не придется, мы возвращаемся в долину. Пусть другие чинят маяк, а наши будут учиться – обе, если младшая захочет. Старшая об этом мечтает.

Пока мы паковали меньшую, старшая сидела ровненько на бревне у сторожки, руки сложены на коленях, лицо вроде спокойное, только глаза большие, просто огромные. Упаковщик прикатил для нее покрышку и стал набивать соломой. Я глянула и охнула: резина истерта так, что проглядывают нитки, да еще и кривая с одной стороны, где нитки совсем истончились и разлохматились.

– Другой нет, – сказал упаковщик, – в этом размере ничего не осталось. Надо было раньше приходить.

Я орала, скандалила, требовала найти другую, пересмотрела все, но нужного размера не нашлось. Пока мы спорили, старшая улеглась в покрышку. Как положено, лицом к центру, спиной к внешнему слою соломы. Упаковщик заглянул внутрь и сказал:

– Красиво лежишь. А сонное зелье? Вылезай, барышня, ты забыла выпить сонное зелье.

– Спасибо, я не хочу, – ответила старшая из покрышки. – Я так.

Мы переглянулись. Я кивнула. Упаковщик сказал:

– Закрой тогда глаза. И не открывай до самого города, а то пыль попадет.

Он быстро забил внутреннее кольцо соломой, оставив небольшой проем возле лица, обмотал все веревкой.

– Еще мотай! – приказала я, – не жадничай, мотай больше, раз уж покрышка у тебя негодящая.

Упаковщик послушался. Ему самому было совестно, но другой у него и правда не было. А вернуться обратно мы уже не могли.

Быстро, почти бегом мы с мужем спустились по расчищенному дну ущелья. Я шла и представляла, как там, на склоне горы, лежит моя девочка в старой покрышке, что когда-то служила обувью гигантскому автомобилю. Я не проверила даже: вдруг ее положили головой по склону вниз? О чем она думает там, внутри кольца из колючей соломы? Насколько я ее знаю, вспоминает какую-нибудь книжку.

Остальных взрослых мы догнали у самого города, когда они шли уже по мосту через горячий ручей. Он не горячий, этот ручей, так только кажется, если опустить в него руку. Кожа покраснеет, облезет, и человека будет долго и противно тошнить.

Мы успели вовремя – солнце еще не зашло. На закате зеленая дрянь уходит в норы, всегда уходит, потому что в сумерках из расселин вылезает большая пятнистая дрянь. Эта сожрет любого: что человека, что самого дюжего рейнджера, что самую ловкую зеленую дрянь. В короткий промежуток между закатом и полными сумерками, когда уже ушла зеленая и еще не вылезла пятнистая, упаковщик спустит с горы наших детей.

Ворота города были широко открыты – мелкая дрянь в них лезть побоится, а большая пока сидит в расселинах. Люди стояли внутри ограды и через проем смотрели на гору. По склону спускался туман, деревья будто висели над ним, оторванные от земли. Плохо, если туман доберется сюда – не будет видно, как катятся с горы покрышки. В лесу все равно ничего не разглядеть, но в конце, где пологий склон ведет к горячему ручью, хорошо бы их видеть. Важно, чтобы покрышка угодила на мост, тогда ее легко докатить до ворот. Главное, чтоб не в горячий ручей – там вязкая грязь, оттуда не вытащишь.

Солнце зашло. Мы стояли и смотрели на гору. Некоторое время ничего не происходило, потом страж на башне крикнул «Первый!» Из леса выкатилась покрышка, она шла быстро и ровно, подпрыгивая на ухабах, вкатилась на широкий мост и прямо в ворота. Толпа радостно зашумела.

Распаковщики принялись за работу, орудуя ножами, где не поддавались узлы. Они вытащат солому, вынут спящего ребенка, вольют ему в рот пару капель бодрящего зелья и передадут родителям. Страж выкрикивал номера, я следила, как одна за другой катятся покрышки. Не все достигали моста, из ворот выскакивали люди и тащили их в ограду. Если чуть-чуть не докатится, это ничего; главное, чтоб не в горячий ручей.

Наши девочки шли последними, номер шестнадцать и семнадцать, но я все равно не могла оторвать глаз от прибывающих детей. Как будто если я отведу взгляд, с ними что-то случится. Иногда покрышка катилась медленно, отклонялась от курса, в толпе затаивали дыхание; когда все кончалось хорошо – орали от радости.

Страж выкрикнул: «Пятнадцатый!» и почти сразу: «Шестнадцатый!». Упаковщик отправлял детей очень быстро – это опасно, они могут столкнуться, и мы никогда не дождемся их здесь внизу. Но в полных сумерках еще опасней. Я увидела покрышку младшей, и мне показалось, она катится слишком медленно – так медленно, что вот-вот зашатается и упадет. Но это только казалось; она бодро прошла по самой середине моста и вкатилась прямо в ворота. Ею занялись распаковщики, а мы с мужем даже не глянули – мы высматривали следующую, где старшая. Пятнистая дрянь с минуты на минуту покажется на склоне, и страж на башне крикнет: «Закрыть ворота!» – чтобы никто не видел, что там будет происходить. И даже страж не увидит: он закроет глаза, их так учат. Потому что никому не следует этого видеть.

Покрышка старшей выкатилась из леса. Стало тихо. Было слышно, как плещет горячий ручей. Она катилась медленно, в этот раз мне не показалось – она виляла, как кривое колесо, а перед самым мостом наклонилась, описала дугу и упала в топкую грязь горячего ручья. Мы с мужем хотели бежать за ворота, но стражи схватили нас за руки. Безнадежно, незачем рисковать. И тут я изо всех сил выкрикнула дочкино имя:

– Наташа!

Люди отшатнулись, стражи отпустили руки, замерли, а я выхватила нож у распаковщика, бросилась за ворота, перебежала мост. Покрышка лежала наполовину в воде, дальний от меня край на глазах засасывала грязь. Ближний был разорван, в прореху выглядывала солома. Я разрезала веревки и уцелевшие нитки, расширила дыру руками, стала выдергивать упаковку. Показалась дочкина спина, обтянутая розовой тканью в цветочек. Я обхватила ее, потянула к себе, почувствовала, как девочка помогает мне, как напрягается спина. Но нет – прореха слишком мала, надо еще разрезать нитки. Я не думала о пятнистой дряни, не думала ни о чем, просто работала ножом и тащила дочку, а она извивалась, упиралась в резину руками и ногами, выбиралась из прорехи, будто рождалась на свет. Какое счастье, что она не пила сонное зелье! А то мы обе остались бы тут. Не знаю, сколько прошло времени. Мы упали на землю, поднялись, сделали несколько шагов, я увидела, что дочка быстро идти не сможет, взвалила ее на спину и задыхаясь, побежала к воротам. Сильно кололо в груди.

Стражи стояли наготове, вглядываясь в лес, ждали нас, не закрывали створок. Но вот из башни прозвучало «Закрыть ворота!» Проем стал сужаться, я бежала изо всех сил – и упала в сужающийся проем. Большая пятнистая дрянь осталась снаружи, за крепкими бревнами. Меня подхватили чьи-то руки, опустили на землю. Я не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть, так кололо в груди. Распаковщик дал мне хлебнуть бодрящего зелья, но я закашлялась, ничего не попало в рот. Он поднес чашку старшей, та покачала головой – так же спокойно, как наверху отказалась от сонного зелья.

Ко мне подошел незнакомый парень в высокой шапке, его лицо было в тени.

– Я тоже хотел побежать, – сказал он высоким голосом, – помочь вам. Но меня не пустили.

Я махнула рукой – не до тебя, голубчик. Отдышалась немного, поискала глазами младшую. Вокруг валялись покрышки и веревки, горели факелы, люди расступились, образовали круг, хлопали в ладоши. Младшая плясала посередине, высоко подкидывая ноги, улыбаясь во весь свой щербатый рот, одна-единственная в кругу. Она легко вошла в роль героини, вернувшейся с горы. Я больше волновалась за старшую, она не привыкла к вниманию. Возле нее уже сидел на корточках парень в высокой шапке, что-то говорил. Слишком взрослый, подумала я. Надо будет спросить, о чем они толковали.

Рядом со мной на землю сел муж, взял за руку. Я сказала:

– Все. День кончился. Дети живы. Я ведь сегодня назвала их по имени.

– Обеих? – спросил муж.

Я кивнула.

– Ну что ж, они будут жить долго и счастливо, раз им так везет.

Он прав. Девочки выжили сегодня – и будут жить долго и даже, возможно, счастливо.

– Муж, – сказала я, – если бы вернуться на год назад, и тебе снова предложили завербоваться на гору, ты бы пошел?

– Не знаю. Маяк нужно восстанавливать, чьи-то дети должны шлифовать тоннели… Честное слово, не знаю.

– А я знаю, – сказала я.

И у мужа хватило ума не спрашивать, что именно я знаю, и что я обо всем этом думаю.

Зимой и летом дед Федор ходит в душегрейке – девяносто лет ему, старые кости тепла просят. А так он крепкий, на ногах стойкий и выпить не дурак. У него сегодня гость: приехал геолог, выставил поллитру – разговорить деда, о колодце расспросить. А дед и рад, ему всегда охота сказки сказывать, было б кому слушать.

– О сухом колодце, мил человек, по-разному толкуют. И места разные кажут, кто в Корявом логе, кто на Пьяном болоте. Чуть ямку в земле найдут, сразу: сухой колодец, сухой колодец! А ведь на то верная примета есть: комок земли кинешь или там камушек какой, полыхнет – и нет его. Поболе камень – пыхнет зарницей – и все: ни звука, ни стука, ничего.

Еще при царе слух о колодце шел, а когда и кто его выкопал – того не знаю. Чего не знаю, того не говорю, не такой я человек. Про меня в областной газете пропечатали, в самом Челябинске: так и так, живет в селе Венцы народный сказитель, хранитель старых преданий и еще чего-то там, не упомню. Вот оно как.

До прошлого году никто о колодце не спрашивал – сказка и сказка, а тут вдруг кинулись искать. Чья-то дурья башка слух пустила, будто клад в нем и богатства несметные. Только нет в нем кладов, не было и нет. А что есть? Что в нем есть, то никому не ведомо.

В старое время ребятишки любопытствовали, факелы бросали, только дна разглядеть не могли: пыхнет, и опять темно. Сам-то я не видал, потому как запечатали его давно, еще до моего рождения. В нем дядя мой сгинул, Федюнька, и невеста его Полюшка. А может, и не сгинули они, люди по-разному сказывают.

Федюнька, он бедовый был, ни черта, ни лешего не боялся, особливо как примет на грудь. Вот раз привязал он веревку к дереву да в самый в колодец и полез. То ли на спор, то ли по дурости. А может, по пьяному делу. Спустился и пропал, пыхнуло огнем – и поминай как звали. Веревка чисто ножом обрезана. Мать его, бабка моя, все голосила, что хоронить нечего. А уж как невеста убивалась, Полюшка! Год прошел, ни на кого и взглянуть не хотела, жениха своего ждала.

Он, Федюнька-то, грамоте был учен. И стали люди в лесу находить весточки: которые на бересте, которые на бумаге, а одна и вовсе на рубашке Федюнькиной – чтобы, значит, вера была, что это он писал, никто другой. Мать рубашку его признала: сама ткала, сама шила, сама латки ставила – как не признать?

Что в письмах-то? А вот что: передайте матушке да тятеньке, что не сгинул я и не пропал, а живу в Нижних Венцах. Места тут знатные, хлеба вдосталь, земля хорошая, люди добрые. И скажите невесте моей, Полюшке, пущай в колодец прыгает, не боится и не сомневается, я ее тут жду.

Наши венцовские не верили, конечно, грешили на шутников – есть такие бессовестные: людям горе, а им смех. Только Полюшка иначе поняла, поверила она, что жениховой рукой письма писаны. Все к сухому колодцу рвалась, уж и запирать ее стали. Да не усторожили – сбежала Полюшка и приданое с собой прихватила: видали ее поселковые с большим узлом на дороге. У колодца на березе ленту повязала – здесь я, мол, сюда ушла.

Ну, как она пропала, власти понаехали, расследование завели, куда, мол, в селе Венцы люди деваются. Жандарм в колодец полез – из наших не захотел никто. Полыхнуло знатно, в том жандарме весу было пудов шесть. Расследовали власти, расследовали, а кончили дело просто: распорядились крышку сколотить, колодец запечатать да холм земли насыпать, чтобы никто, значит, больше там не пропал.

После войны, говорят, открывали. Я сам не видал, я тогда срок отбывал, из немецкого плена – да на Колыму, вот оно как. Воротился в родные Венцы, избы старые, а люди все новые, прежних нас осталось четверо: старуха Никитична с полоумной дочкой, да я, да зять мой Роман. Мы одного года с ним, с Романом, на войну вместе пошли. А в сорок пятом я, значит, на Колыму, а он домой к семье, к Верке своей. Он на меньшей сестре моей был женат.

Никитична с дочкой не знаю, как выжила, чем прокормилась – знаю только, до самой смерти молилась, грех замаливала. А какой грех, того не сказывала.

Куда люди подевались? В сорок седьмом-то году? Эх, геолог-геолог, плохо вас истории в институтах учат. Кто опух да помер, кто побираться пошел. А в нашем селе те, что живы остались, в колодец попрыгали – все лучше, чем с голоду доходить. Береза в лентах да тряпках была: девки, значит, ленты вязали, а бабы – платки. Они небось в Нижних Венцах и посейчас живут. А чего не жить, когда харчи хорошие? У меня, мил человек, много родни под землей.

Нет, не проси, не сведу я тебя к месту, будь ты хоть трижды геолог. Ты не первый просишь: студенты весной были, я им все как есть выложил, а места не выдал. И так зять Роман серчает, зачем голову людям морочу. Так что спасибо за компанию, мил человек, не обессудь, коли что не так. Давай я тебя к автобусу провожу.

Манька! Манька! Ишь, бежит – как собака. Чуть я со двора, так тебе уж и скучно? Подь сюда, на корочку, на! Эх, коза бестолковая, почто хлеб роняешь? Прости, хлебушек, прости меня и козу мою. На, Манька, да вперед не роняй. Стой, да стой же ты, волчья сыть, что за животная такая норовистая? Я ж доить тебя буду, не резать. Вот, так-то лучше. Снести, что ль, молочка Роману? У него дочка ферму держит в сорок голов, да куда коровьему против козьего. Молочка снесу, про геолога расскажу. Роман ругаться будет: он такой, комсомолец-активист, ни в сказки не верил, ни в чудеса. А и зря: без чудес как на свете жить?

Тепло на крыльце на лавочке. Дед Роман под солнцем греется, в небо щурится – там зеленое на синем колышется. Помнит Роман, это старая береза у ворот. Глаза негодные стали, только и видят, что цветные пятна. Шурин Федор пришел, покряхтел, рядом сел, теплую банку в руки подал.

– Испей, – говорит, – молочка козьего, оно полезное. Слышь, Ромаша, тут ученый приезжал, геолог. Про сухой колодец спрашивал. Я сперва не хотел место указывать, а потом думаю: а была не была, пусть глянет. Он в земле понимающий, может хоть перед смертью вызнаем, что там за чудеса. Ты давно там был, Ромаша? Не зарастает полянка-то. Березы по краю стоят, вроде место сторожат. Так слышь, геолог-то молодой, здоровый, что твой экскаватор, лопату взял, землю пораскидал, крышку сдвинул. И чего он удумал, геолог-то? Слышь, Ромаша? Веревкой обвязался да в самый колодец полез! Я его упреждал, отговаривал, так он, дурья башка, только рукой махнул: ничего, мол, там нет, один оптический обман. Ну полез он, зарница пыхнула – и все, и поминай как звали. Веревка чисто ножом обрезана – вот те и оптический обман! Я место ветками закидал и сразу к тебе… Теперь ты веришь, что колодец не простой? Да ты не слушаешь, Ромаша? Ну хоть молочка испей, парного, козьего, оно полезное.

Не идут Роману на душу ни молоко, ни шуриновы байки. У Федора с малолетства язык что молотило, и руган он был, и бит был за побрехушки, а к старости хуже стал, слова не скажет, чтоб не соврать. Для Романа Федоровы речи, что плескот воды по камушкам: звенят да булькотят, думать не мешают.

Прибежала правнучка, принесла земляники. Держит Роман ягоды в горсти, а есть не может, не принимает душа.

Федор девочке обрадовался, давай сказку сказывать, да так напевно да гладко – не говорит, а песню поет. Ох, не любит Роман сказительский этот говор, не выносит небылиц, особенно ту, о сухом колодце. Из-за глупой сказки, из-за пустой легенды столько людей жизни лишились…

Тепло на крыльце на лавочке. Солнце выглянет – зеленое на синем колышется, тучка набежит – и все меняется, темно становится, как под землей. Думы набегают то светлые, то темные. То тучка, то солнышко.

Довоенную жизнь Роман редко вспоминает – крепко Веру свою любил, ни одну бабу в жизни так не любил, как ее. Походка у нее была неспешная, руки полные, косы на солнце блестели золотом. Вера всегда ему довоенной чудится. Будто та, послевоенная, бессильная да тощая, и не она была.

С фронта шел, медалями звенел, думал: ну все, теперь жизнь начнется хорошая. Председателем назначили, давай колхоз поднимай – а как его поднимать, когда техники нет, лошадей нет – все война забрала? Мужики увечные, и тех мало. У Романа у самого один брат погиб, двое пропали без вести.

Как-то стали подниматься, сорок шестой урожайный был год, дожди шли вовремя, ну все, думал, теперь заживем. Только вышло иначе: на Украине хлеб не родил, а по нашим краям ударило – не сушью, так госпоставками. План назначили такой, что вывезли все вчистую: и семенной фонд, и продовольственный. Роман ходил в район ругаться, так разве начальство проймешь? Еле добыл, чем землю засеять.

Трудодни людям начислял, а дать на них было нечего, пустые были трудодни. Отсеялись как могли, еле дожили до новин. Вот он хлеб, в поле стоит, вышли жать – а какой работник из голодного? Взял Роман да и роздал на трудодни четыре сотни необмолоченных снопов.

Раздавал тайком, на околицу послал сторожить, чтоб из района не застукали. Закон тогда был такой: сперва государству сдай, а что останется – колхозникам. Проверяющие приезжали днем и ночью, шарили по амбарам, по скирдам – не припрятано ли чего. Деревенские тощие, еле ходят, а проверяющие гладкие да злые. У Романа сердце заходилось от гнева, от стыда за власть. Так бы и бросил все, ушел бы от позорища…

Сам он не ушел, так люди помогли: просигналил кто-то, арестовали Романа, увезли в район. Снопы у колхозников позабирали. Напрасно, значит, раздавал: и людям не помог, и себя погубил. Урожай собирать нагнали солдат. Они все сжали, обмолотили и вывезли.

В тюрьме кормили хлебом – тяжелым, липким, горьким. Если бы можно было послать домой! Ему хватило бы половины… куда там, четверти хватило бы. Но послать нельзя, ешь сам. И не хотел, а вспоминал, как старший сын младшему говорил:

– Бывало матушка испечет во-о-от такой каравай, в две руки по ломтю возьмешь и кусаешь: хошь из левой, хошь из правой!

Младший молча смотрел, как старший ест воображаемый хлеб – то ли верил брату, то ли нет. Сам он такого не помнил, мал был. К тому же от голода слабеет память.

Выпустили Романа через год. Следователь сказал:

– Ну ты везучий! Чуток бы раньше – сел бы на десять лет. В июне партия решила меньше сажать председателей, а то председательствовать стало некому.

Вернулся Роман: избы пустые, двери настежь, огороды быльем поросли. Одна бабка Никитична, непонятно каким духом живая, да дочь ее полоумная. Никитична ему и рассказала, что сама видела, как Романова Верка к сухому колодцу всех повела. Сама слышала, как Верка кричала, что в Федюнькиных письмах по правде писано: там, под землей, сытая жизнь. Бабы землю срыли, крышку с колодца сняли, детей похватали и сиганули одна за другой. Первой Вера с младшим на руках, он без памяти был уже, за нею мать Романа со старшим, а там и другие попрыгали.

Роман это услышал, побежал к проклятому колодцу, сам не помнит, как тяжелую крышку задвинул, землей забросал и место сровнял, чтобы больше никто на лживую сказку не соблазнялся. А березу, где косынки да ленты трепыхались, под корень срубил.

Вспоминает Роман, как после голода власти спохватились: дали технику, зерном помогли, аж в Китае, говорят, закупили. В Венцах поселились пришлые. Места богатые, зверя много, ягода в лесах, речка чистая на камнях поет, летом ветер комарье да мошку сдувает, что еще нужно? Благодатные места.

Тепло на крыльце на лавочке, мысли в голове ходят тенями. Как там Вера в Нижних Венцах? Наверно старая, косы белые. Сыновья взрослые… Спохватился Роман – что это с ним? То сказкам не верил, терпеть их не мог, а то вон о чем задумался. Не надо, ни к чему зря душу травить.

Но набегает на солнце облако, и вспоминается лето сорок восьмого, как вернулся он в пустое село. И кажется Роману, что иначе было тогда: не задвигал крышку колодезную, не рубил березу. То ли блазнится ему, то ли кажется, то ли в самом деле случается, а видит он яснее ясного, как приходит в село, встречает Никитичну, и не домой бежит за топором, а прямиком к сухому колодцу. Зажмуривается и прыгает солдатиком – как мальчишкой, бывало, прыгал в пруд.

Летит долго, приземляется мягко. Открывает глаза. Места незнакомые, холмы плавные, невысокие. По правую руку роща березовая, тихая, не шелохнется. По левую – река широкая, медленная. За рекой деревья чудные растут, тонкие да узкие, как веретено. Солнце светит, жаворонок звенит, в речке ребята плещутся. Увидали Романа, на берег выскочили, портки натянули, двое на холм побежали, остальные к нему. Впереди паренек постарше, запыхался, картузик сдернул, затараторил:

– Ой, здрасьте, дяденька, я вас признал! Вы председатель, верно? Вас в прошлом годе в район забрали, в тюрьму, да? Мы уж думали в расход вас пустили, а вы вона живой. Я Федора Никанорыча сын, Ванька, помните? Тятя на войне без вести пропащий, мамка плакала. Ой, идемте скорей, с утра хлеб в пекарне спекли, дух такой, на все Нижние Венцы!

И вправду шурина Федора сын: вишь какая балаболка. Из рощи вышел парнишка с кнутом на плече. Стоит, улыбается, рот до ушей. По тропинке с холма спешит баба Таня, несет что-то в узелке, переваливается, причитает на ходу:

– Ой, Ромаша, ой, радость какая! Дождалась Верка, дождалась голубушка! Живы твои сыночки, живы-здоровы, парнишечки ладные, оба-два на одно лицо. И матушка твоя жива, вот радость-то, вот счастье в дом!

Баба Таня развязала узел, протянула крынку, поклонилась.

– Добро пожаловать, Роман, в Нижние Венцы! Поешь вот пряженки. Не сердись, что мало – коли шибко голодный, много нельзя, скрутит живот. Что в горсти держишь красное? Землянику? Брось скорей, мы тут верхней еды не едим, своей полно.

Через луг напрямик бежал однорукий Савва – молодой, в галифе, в гимнастерке с медалями. Кричал издали:

– Роман, ты, что ли? Живой?

Обнялись. Савва как клешней сдавил Романово плечо. Здоровый, черт.

– Идем в село, твои ж еще не знают.

У Романа закружилась голова, он прикрыл глаза. Открыл – колыхание зеленого на синем, голос старого Федора, как речка по камушкам. Скорей зажмурился, снова открыл – баба Таня стоит, живым живехонька. Пальцы холодит глиняная крынка. Взглянул на свою руку – а она молодая, крепкая. Савва за плечо держит, тянет на холм.

Баба Таня обернулась, крикнула на пастуха:

– Что стоишь, коров кинул! Давно потравы не было? А ну бегом!

Паренек побрел в рощу, волоча кнут по земле.

Пошли вдоль поля. Озимая рожь только зацвела, посередине колоса мохнатые палочки-тычинки высунулись и висят на зеленых нитях, а вверху и внизу цветки еще не раскрылись. Роман провел рукой по колосьям, вытер желтую пыль о штаны, нахмурился:

– Давно ветра нет?

– Третий день. Завтра с утра пошлю девок с веревкой рожь шевелить.

– Что ж раньше-то не послал?

– Так только зацвела.

– А… ну ладно.

Поднялись на холм, Роман оглянулся. Правду Федор говорил, красивые тут места.

– Что ж ты, Савва, с бабами в колодец сиганул? – спросил, усмехаясь. Они с детства друг над другом насмешничали, так у них повелось.

– Та не, бабы попрыгали, а я лестницу навесил пеньковую, да и слез, – ответил Савва серьезно. – Вон, гляди, мельница, за ней Федюнька и Полюшка живут с ребятами да внуками. Они, как наши бабы колодец открыли, в одну душу хотели письма наверх послать. Насилу уговорили их себя не оказывать: тише сидишь, целее будешь.

– И то правда.

– Избы, видишь, новые – всем селом ставили, заречные помогли. Вот кузня, руду за рекой староверы копают, там же и плавят. Вот амбар – тут общий хлеб, пришлых принимать.

– Продналог большой? Власти сильно гнобят?

– Налога нет, властей ни слуху ни духу. Все решаем сходкой, по совести.

– По совести? Ну ты шутник! Законы нужны, власть хоть какая. На совести долго не продержитесь.

– Пока держимся, – усмехнулся Савва.

Роман спорить не стал. Осмотреться надо, там видно будет. Власти никакой… ишь, выдумали.

Вошли в село: Савва с Романом впереди, следом баба Таня с пустой крынкой, за нею ребятишки толпой. Люди выходили из оград, здоровались, шли за ними. Брехали собаки, квохтали куры, где-то плакал ребенок.

– Что люди не в поле? Гречиху сеять пора.

– Так воскресенье ж.

– А… ну ладно.

Подошли к избе-пятистенку. Бревна новые, светлые, ставни узорные, крытое крыльцо. Савва вошел в сенцы, отворил дверь в избу, прокашлялся, стоя на пороге. Роман из-за его плеча увидел беленую печь, на столе чугунок и высокий каравай хлеба. За столом мать Романа и сыновья, два мальчика-погодка – щеки круглые, румяные. Молодая женщина наливает молоко в кружки, ее наклоненная голова отдает золотом напротив слюдяного окна.

– Вера, – прокашлялся Савва, – тут человек новый, примешь на постой?

– Добро пожаловать к нашему столу! – Вера передником обмахнула место на лавке.

Роман стоял не шевелясь. Голос у жены все тот же: глуховатый, спокойный. Голые до локтя руки, округлые, как до войны, под рубашкой полная грудь. Вера взглянула на темную фигуру в сенях, повторила:

– Добро пожаловать. Не побрезгуйте с нами отобедать, чем богаты, тем и рады. Ванюша, сбегай в подпол, принеси сметаны.

Старший сын спрыгнул с лавки и топоча босыми пятками помчался в кут. Вера взяла нож, прижала каравай к груди, отрезала ломоть, положила на полотенце, хотела отрезать другой, да так и застыла, глядя в темный проем двери. Не отводя глаз, положила нож на стол, а хлеб все держала у груди, как младенца. Она уже поняла, кто стоит за порогом, уже догадалась, но еще боялась поверить.

Роман смутно вспомнил какую-то другую жизнь, будто первая его семья сгинула в давнем послевоенном сорок седьмом году, а теперь у него другие дети и много лет была другая жена, пусть земля ей будет пухом. Вспомнил – и сразу забыл. Набрал воздуха в грудь и переступил порог своего нового дома.

Человек циничный назвал бы Леву ловеласом или даже грубее – бабником, и был бы неправ. Лева мечтал о постоянстве. Каждый раз он влюблялся навсегда и был уверен, что нашел ту самую женщину, одну на всю жизнь. Но каждый раз получалось иначе: остывал первоначальный восторг, и Леву уносило прочь, к новой любви. Вот и с третьей женой удалось продержаться всего два года, хоть он и боролся с собой как мог.

Разошлись мирно, третья жена была умной женщиной и сама поняла, что не туда угодила:

– Ты не лев, Левушка, ты другое животное. Львы – звери семейные, добропорядочные. Знаешь кто ты? Дракон. Пожираешь наивных принцесс, каждый раз новых, и оставляешь за собой выжженную местность.

К тому времени Леве было за тридцать: спортивная фигура, подбородок с ложбинкой, ленивые движения и растерянный, неприкаянный взгляд. В женщинах он будил двойное чувство: влечение и желание позаботиться, согреть, пожалеть.

Дополнительный шарм ему придавал рубец на щеке – память о работе в зоопарке в те годы, когда Лева был еще аспирантом. Как-то он увлекся, наклонился к лигренку слишком близко, и мать-тигрица цапнула его когтями. Лигры – тема Левиной диссертации, уникальный генетический материал, гибрид тигра и льва. Вязка была незапланированной, бенгальская тигрица и африканский лев малышами вместе жили в клетке, ели из одной миски, выросли и стали парой. Родилось двое маленьких лигров: самец и самочка.

Женщины обожали слушать эту историю, Лева всегда рассказывал им о лиграх. Он был увлечен своей работой и красиво о ней говорил. Иногда Льву казалось, что он так легко принимает конец очередной вечной любви потому, что занят самой интересной из наук – генетикой.

Детей от первых трех браков он навещал редко и чувствовал себя при этом неловко. Что прошло, то прошло, ни к чему прошлое зря ворошить.

Эта женщина нашла его сама – ранней весной, когда тронулся лед на Оби. От третьей жены, врача по специальности, пришло электронное письмо: есть, мол, сетевая знакомая по имени Ида. О тебе – извини, так уж вышло – она знает в подробностях, вплоть до анализов, и хочет с тобой встретиться. Правда, ставит условие: ты должен угадать ее фотографию среди сотни других. И еще условие: никаких обязательств. В любую минуту каждый может уйти без объяснения причин.

Второе условие насмешило Леву – какая наивность! В жизни нельзя ни о чем договариваться заранее – ни о праве уйти, ни о праве остаться. Все клятвы летят кувырком под напором чувств и обстоятельств, уж кому это знать, как не ему. Впрочем, он был заинтригован и согласился на игру.

Фотографии оказались интересными, передавали не только внешность, но и характер, и темперамент. Нежные, холодные, деспотичные, задумчивые, смешливые – сотня женщин, и все хороши собой. Лева рассматривал их на экране одну за другой, не торопясь. Улыбался и хмурился, проникаясь настроением фотографий, отражая выражение лиц на своем лице. В чем в чем, а в женщинах он толк знал – как в некотором роде невольный коллекционер.

Одна привлекла его больше других, хоть была и не самой красивой. Напоминала вторую жену, застенчивую девочку с глазами спаниеля. Она стояла у дерева, обняв ствол, смотрела исподлобья. Брови сведены, будто думает о грустном. Аккуратная фигурка, бледное лицо, крупноватый нос и тень улыбки – то ли вопросительной, то ли насмешливой.

Лева вглядывался в фотографию и все яснее чувствовал: это она, Ида. Если угадал, если это она – значит, судьба. Значит, это та самая женщина, одна на всю жизнь.

В мае Лева взял отпуск и полетел к Иде в горы. Сначала самолетом с пересадкой, затем на маленький аэродром в глухом поселке за ним прилетел вертолет.

Узкая долина, луг и река, дорог нет, только звериные тропки. Когда-то через перевал шла лошадиная тропа, но обвалилась, ухнула в пропасть, теперь сюда и отсюда только по воздуху.

Ида оказалась точно такой, как на фотографии, только лучше. Будто кто-то понял, какая женщина нужна Леве, и сотворил ее, такую, для него.

В деревянном доме с верандой не было видно ни обслуги, ни родственников, ни соседей. Кто-то убирал, накрывал на стол и исчезал, как в сказке.

– Медовый месяц, – смущенно улыбалась Ида, – мое племя отдало нам это место и оставило одних.

Каждое утро начиналось с вопроса – по своей ли воле он здесь, хочет ли остаться еще на сутки? Каждое утро наготове стоял вертолет, вдруг Лева соберется улететь. Пилот появлялся неприметно, сидел в кабине, пока Ида совершала утренний ритуал: неизменный вопрос, как того требовали обычаи племени, – и неизменный ответ.

Вопрос казался Льву смешным. Если бы какая-то сила унесла его отсюда, он вернулся бы через горы, взобрался по скалам, цепляясь когтями и зубами. Непостижимым образом эта женщина затрагивала в нем что-то самое важное. Она отзывалась на его ласку, порыв, слово, мысль, резонировала, как корпус виолончели со звучанием струны.

– Кто ты? – спрашивал он.

– Для тебя – та самая женщина. Ровно такая, какая тебе нужна.

– Почему ты выбрала меня?

– Ты здоров и красив, от тебя родится хороший ребенок. Но главное не это. В тебе есть жажда любви, которую никто не может утолить. Гормональный дефицит особого рода. Поэтому мне нужен именно ты.

– Нет, нет у меня никакого дефицита, никакой жажды! Ты ее утолила. Тебя я не разлюблю никогда.

– Нет, милый, как можно! Будет ребенок, я стану другой, даже внешне. Ты меня не узнаешь.

– Ты мне нужна любой, какой бы ты ни стала. Я угадал тебя по фотографии, это судьба!

– Нет, милый, ты выбрал не меня, а только внешность. Пока не появится ребенок, ты диктуешь, какой мне быть. Так уж устроено наше племя.

Лева лежал на спине и прижимал ладонь к ребрам пониже сердца: какое-то неудобство слева, как от ушиба. Ночью снилось – или это было на самом деле? – будто Ида раздвинула кожу у него на боку и вложила что-то круглое. Он было проснулся, но она прошептала:

– С-с-с-спи, с-с-с-спи… – и он уснул.

Лева нащупал округлую массу в подреберье, довольно крупную. Так, справа печень, а слева что? Он тихо встал, Иды нет, уже сидит у компьютера в кабинете. Посмотрелся в зеркало: вдоль нижнего левого ребра тянулся двойной рубец. Он погладил это место, ощущая боль и странную приятность. Погладил снова, и трогал бок все утро. Как крыса жмет на рычаг, чтоб возбудить участок мозга, приносящий удовольствие, подумал Лева.

После традиционного утреннего вопроса, убедившись, что Лева не хочет улетать, Ида сказала:

– Милый, я тебя поздравляю! У нас будет девочка.

– Радость моя… как ты знаешь так скоро?

Она взяла его за руку, отвела в ванную, поставила перед зеркалом, расстегнула на нем рубашку, погладила двойной рубец, похожий на сжатые губы, зашептала:

– Ну же, покажись, мама хочет видеть, как ты у папы приживаешься.

Лева в полуобмороке смотрел в зеркало. Посредине рубца появилась щель, и он раскрылся, как рот. Внутри красной слизистой пасти лежали кожистые яйца. Одно большое и белое, как теннисный мяч, окутанное прозрачными пленками, и два мелких, на тонких стеблях, как синие виноградины.

Льва вырвало в раковину. Ида поддерживала ему ладонью лоб, омывала лицо, подавала полотенце, приговаривала:

– Ничего, милый, ничего, ты скоро привыкнешь. Видишь синие железы рядом с яйцом? Они выделяют гормоны, чтобы ты любил нашу девочку и хорошенько о ней заботился. Это те самые гормоны, что так нужны тебе были всю жизнь. Раньше ты их получал только от новой влюбленности, а теперь они будут у тебя всегда! Правда, это замечательно устроено?

Льва вырвало еще раз.

Гормоны работали: мир сосредоточился вокруг кожистого мешочка под сердцем. Лева соблюдал во всем умеренность, берег себя, не прыгал больше с камня на камень, а степенно прогуливался, вынашивая плод.

Он пытался расспросить Иду, что за странное племя здесь живет, что за нечеловеческая биология. Та отмахивалась, смеялась:

– Считай, что ты просто-напросто в сказке! – и добавляла серьезно: – Поверь, радость моя, чем меньше знаешь, тем крепче спишь.

Уместить происходящее в известную систему знаний Лева не мог, но, как ни странно, это его не заботило. Центром жизни стало яйцо под ребрами, все остальное не имело значения.

Ида изменилась, у нее сузились плечи и расширился таз, укоротились ноги, огрубела кожа, особенно на спине. Льва это не отталкивало: она – мать его ребенка, пусть выглядит как угодно. Когда у нее отвис до земли живот и наметился хвост, это стало несколько мешать в постели. Впрочем, их обоих теперь меньше интересовала физическая сторона отношений.

– Милый, покажи мне нашу девочку, пожалуйста.

– Идем в ванную, здесь сквозит. Ты руки вымыла? Да, забываю спросить, откуда ты знаешь, что это девочка?

– У нас только самочки рождаются. Самцов приводят извне, как я тебя привела.

По ночам Лева слушал, как малышка толкается под сердцем, иногда больно. Он прижимал рубец ладонью и чуть не плакал от нежности. Ребенок внутри рос, сквозь мягкую оболочку яйца уже можно было прощупать голову и спинку.

К моменту рождения малышки Ида окончательно превратилась в некрупного прямоходящего дракона. И правильно, думал Лева, ребенок должен увидеть мать в ее настоящем виде, а не в свадебном убранстве течки.

Когда пришло время, Ида приготовила нож и облизала лезвие – слюна дракона отличное дезинфицирующее средство.

– Не бойся, милый, больно не будет, у тебя там нет нервных окончаний.

Она раскрыла двойной рубец, разрезала прозрачные пленки, вынула яйцо и надорвала кожистую оболочку. Ребенок внутри пошевелился и затих. Ида сказала Льву:

– Да не дрожи ты так, не поранила я ее, первый раз, что ли!

– У тебя что, много детей?

– Четверо. У нас, драконов, течка примерно раз в двадцать лет. Что смотришь, удивляешься, какая старая? Я втрое старше, чем ты сейчас высчитал, две трети моих детей не прошли осмотр.

– Осмотр? Это что? – у Льва заранее сжалось сердце.

– Потом расскажу. Пусть сначала ребенок вылупится.

Девочка оказалась зеленой ящеркой, ни в отца, ни в мать. Ида радовалась: все идет как нельзя лучше, в ее племени считались удачными новорожденные без человеческих черт. Драконами, похожими на людей, прямоходящими, двуногими и теплокровными, дети становились постепенно, с возрастом. Младенцев с признаками млекопитающих старейшины племени выбраковывали, из таких детей не вырастали драконы. Что с ними делали, Ида не рассказывала.

– Как мы ее назовем?

– Не спеши, милый, пусть пройдет осмотр.

– Мне страшно, Ида.

– Видишь, как девочка хватает мясо, чуть пальцы не откусывает? Это ровно то, что нужно! Она у нас молодец, ничего человеческого.

Лева тонко резал сырое мясо и держал полупрозрачные полоски у носа дочери, чуть сбоку, пока она, клацнув челюстью, не хватала еду. Иногда ящерка хитрила, делала вид, что не замечает корма, ждала, чтоб он поднес кусочек поближе, и в броске пыталась вонзить зубы в отцовский палец. Довольно часто ей это удавалось. Раны заживали быстро, но оставались тонкие рубцы необычного голубоватого цвета. Видно, что-то было в слюне, какой-то энзим.

Дочерью Лева гордился, она была хороша собой и чрезвычайно сообразительна. Он возился с детенышем весь день: солнечные ванны, массаж, прогулки, чистка чешуек и коготков. У матери на руках были настоящие человеческие пальцы, а у малышки пока еще острые звериные когти. Уж кто-кто, а Лев хорошо знал эти цап-царапки, ему от них доставалось не раз.

Он тревожно следил, не проявится ли у малышки сосательный рефлекс. На осмотре детишек провоцируют сосать, и не дай бог несмышленыш поддастся на провокацию. Такой ящерке никогда не стать полноценным драконом.

За неделю до осмотра Лева потерял сон. Он похудел, вздрагивал от громких звуков, вскакивал по ночам, стоял над спящей девочкой. Чешуйки переливались перламутром, и у него захватывал дух от такой красоты. Ида казалась спокойной, все заботы о дочке передала отцу, а сама работала за компьютером – запасала провиант к зиме, заочно управляла каким-то консервным заводом в Монголии. Льва ее дела интересовали мало.

На осмотр явились три драконьих матроны. Лева с утра оставил малышку голодной, чтобы была позлее, держал на виду покусанные пальцы и расцарапал свои ранки, в надежде, что запах крови сделает дочь агрессивней. Драконихи видели его насквозь:

– Ох уж эти отцы, какие вы все одинаковые с вашими хитростями!

Его выдворили на веранду. Он стоял у перил, уставившись на склоны долины, желтеющие к августу, ничего не видел пред собой.

– Господи, – бормотал Лева, – пусть все будет хорошо! Я больше никогда… – он поискал, чем бы пожертвовать, – больше никогда не прикоснусь ни к мясу, ни к вину!

Это была его первая просьба, в прежней жизни Лева был атеистом. Через бесконечные полчаса дверь открылась, и три матроны удалились гуськом. Одна из них высоко держала забинтованный палец. Ида сияла:

– Прошла! Наша девочка прекрасно прошла осмотр!

Отец и мать обнялись и стояли, похлопывая друг друга по спине. Лева взял лицо Иды в ладони, посмотрел в ее блестящие коричневые глаза, точно такие же, как прежде, – и поцеловал бородавчатый лоб.

Дочь, клацнув зубами, поймала неосторожную муху.

На следующее утро Ида не задала традиционного вопроса. После завтрака Лева решился спросить сам:

– Значит, я остаюсь с вами?

– Нет, милый, ты сегодня улетаешь.

– Нет, как же… Как же малышка без меня? Как я без нее?

– Малышка идет в детский сад, ей будет весело. Тебе, милый, придется помучиться, но тут ничего не поделать. Поверь, тебе не нужно зимовать в драконьих пещерах. Здесь ты не доживешь до весны.

Лева выдавил хрипло:

– Скажи хотя бы ее имя.

– Это лишнее. Поверь, без имени тебе будет легче. И не пытайся вернуться в наш мир, милый, тебе его не найти.

Ида повела его в ванную, раскрыла рубец под сердцем, взяла нож, облизала лезвие для дезинфекции:

– Не бойся, милый, больно не будет. У тебя там по-прежнему нет нервных окончаний.

Ловко отрезала одну синюю виноградину, но не тронула меньшую, с горошину величиной.

– Эту железу я оставлю. Пусть выделяет гормоны, чтобы ты хоть немного любил нашу девочку, чтобы хранил нашу тайну. Ты же не хочешь, чтоб люди забрали твою дочь в зоопарк, правда, милый?

– Значит, сюда все же можно прийти?

– Сюда можно вломиться силой. Так что ты уж молчи, если желаешь нам добра.

Лева не был в родном городе три месяца, а казалось, много лет. Он вышел из самолета, постоял под августовским солнцем. Идти никуда не хотелось, хотелось лечь на лавку в аэропорту и не двигаться. Кое-как добрел до такси, приехал домой. Повалился на диван и пролежал трое суток. Вставать не имело смысла. Чесались шрамы на пальцах, заживали. Если бы так же заживала память, думал он. Каждое утро в первую минуту после пробуждения Льву казалось, что алтайская сказка с драконами ему приснилась. Но нет, слишком реальной была тоска.

В конце концов голод выгнал его на улицу. По дороге из магазина на глаза попался сине-зеленый плакат – реклама городского зоопарка. Из-за морд тигров и гиббонов холодно смотрела игуана.

Лева понял, что он должен делать. Забежал домой, взял документы и отправился в зоопарк, на ходу жуя булку. В троллейбусе ему хотелось толкать ногами переднее сиденье, чтобы ехать быстрей.

Директора он не застал. Секретарша обещала, будет через час. Лева прошелся по аллеям, мимо когда-то любимых кошачьих, не задержался ни у белого тигра, ни у новой жительницы зоопарка – южноамериканской кошки ягуарунди. Остановился только возле лигрицы Зиты, из-за которой носил шрам на щеке. Пробормотал:

– Бедная девочка, твои родители тоже разных племен. Почему я раньше не думал об этом? Тигры – одинокие звери, львы живут семьями. Папаше твоему, льву, тоже несладко пришлось.

Террариум построили недавно, в нем Лева еще не бывал. Постоял на пороге, сердце билось, стучало в висках. Прислонился к стеклу и добрую четверть часа не спускал глаз с водяных агам. Знал, точно чувствовал, что все три ящерицы довольны жизнью и здоровы, хотя меньшей самочке не мешало бы слегка помассировать ноги. И первым делом у всех рептилий заменить лампы, им нужен полный солнечный спектр.

Директору просьба Льва показалась странной:

– В зоопарке нет должности для кандидата наук, тем более генетика. Ну зачем вам в техники? Место есть, конечно, но работа тяжелая, оплачивается средне. Вас интересуют чешуйчатые, именно ящерицы? Ладно, попробуем, приступайте в понедельник – с месячным испытательным сроком. Что вы, что вы, не стоит благодарности!

Прошло пять лет. Лев день и ночь на работе, спит на раскладушке у задней стенки террариума. Из других питомников к нему в Новосибирск ездят учиться выхаживать рептилий, но сам он не ездит никуда – не на кого оставить ящериц. Сотрудники стараются, но они обыкновенные люди: устают, хотят домой, к семьям. Питомник растет, рук не хватает, Лев порою приходит в отчаяние. Собеседования с теми, кто хочет у него работать, он всегда проводит сам.

С этим кандидатом явно что-то не так. Лев ему уже отказал, но тот не уходит, просит дать ему шанс. Псих какой-то, маньяк, его брать нельзя, не оберешься неприятностей.

– Послушайте, у вас отличная специальность, строители сейчас нужны. Зачем вам ящерицы? У вас и опыта нет, никогда не ухаживали за животными.

– Я справлюсь! Не сомневайтесь, вы не пожалеете. Пожалуйста, дайте мне шанс.

Лев возвращает ему папку с бумагами, тот не берет. Лев нажимает кнопку вызова охраны. Неудачливый кандидат опускает голову и протягивает за папкой руку. Его пальцы покрыты шрамами, тонкими рубцами необычного голубоватого цвета. Он берет свои бумаги и бредет к выходу, волоча ноги. Нащупывает ручку двери, никак не сообразит, тянуть или толкать…

– Постойте! – говорит ему в спину Лев. И немного придя в себя, добавляет: – В понедельник выходите на работу.

Почти каждую ночь Шура летал во сне. В детстве высоко и легко, годам к тридцати ниже и с усилием. Однажды, лет в шесть, парил во сне над крышами домов, держа в руке птичье перышко. Утром вышел из дому, отыскал куриное перо за сараями, созвал ребят со двора, сказал, что умеет летать и сейчас всех научит. Поднял перо над головой, подождал ветра, встал на цыпочки, но не полетел.

Подпрыгивал, влезал на лавку, тянулся как мог – тело помнило чувство полета, испытанное во сне, а оторваться от земли не умело. Надолго запомнил недоумение и царапающую горло обиду.

Повзрослев, стал сочинять во сне стихи такой красоты, что просыпался с отчетливым чувством счастья. Иногда удавалось запомнить несколько строк, но наяву они превращались в полубессмысленный набор звуков:

Однажды приснилось вот что:

Лежал, не открывая глаз, прислушиваясь, как счастье накатывает волной, и отступает, и снова накатывает. Радио играло «Лунную сонату», звуки были, как волны из сна. Открыл глаза и понял, что стихи написаны много лет назад и не им. Музыкой навеяло, усмехнулся Шура и стал собираться на работу.

Работа была интересная: проектирование систем водоснабжения и канализации. С другом-архитектором придумал для городского конкурса прозрачное здание: ничем не скрытые трубы пронизывали дом снизу доверху и служили объединяющим декоративным элементом. Ярко окрашенные, со стеклянными вставками – в них было видно, как течет вода, – трубы превращали дом в фантастическое существо с прозрачной плотью и разноцветными жилами. Жутковатое и притягательное зрелище.

Была у Шуры коллекция журнальных вырезок в старомодных картонных папках, надписанных чертежным почерком: неопознанные летающие объекты, посещения внеземными цивилизациями, телепатия – и еще несколько категорий чудес. Мир полон не объясненных наукой явлений, нужно только смотреть внимательно. Начитавшись Ури Геллера, пробовал взглядом гнуть ложки – не поддались даже хлипкие алюминиевые. Двигать усилием воли предметы тоже не вышло, хоть и тренировался месяца два. Жена Галка относилась к его чудачествам снисходительно: выслушивала, смеялась и ерошила ему волосы от затылка ко лбу.

Как-то Шуре приснилось, что он взглядом раскачивает ластик, подвешенный к небу на паутинке, – маятник было легко толкать, куда легче, чем двигать вещи по поверхности стола, преодолевая трение. Проснулся уверенный, что все получится, вышел босой на кухню, обвязал ниткой розовый ластик и подвесил к лампе. Долго таращился, сам начал раскачиваться в такт усилию, но маятник висел неподвижно. А ведь так просто это было во сне… Ладно хоть Галку не разбудил поглядеть: все же не шестилетний мальчик, чему-то да научился.

С Галкой они встретились еще студентами на озере Селигер в байдарочном походе. Шуре были вообще-то интересны некрасивые девушки, у него даже игра такая была: в метро рассматривать людей на встречном эскалаторе, выбирать скучных теток и воображать, что по сути своей, то есть на самом деле, они воздушные, чуткие, юные – и верят в неземное, небытовое, чудесное, просто этого не видят посторонние, потому что внешность обманчива.

Галя была красива общепризнанной, правильной красотой и выглядела уверенной в своей правильности девушкой. В походе, становясь на ночевку, студенты делились на два, как Шура про себя говорил, подвида: одни ставят палатки, собирают хворост, разводят костер – другие садятся и ждут, пока кончится суета. Галя была из тех, кто устраивал бивуак, и Шура ее однажды за это похвалил. А она рассердилась:

– Да не цепляйся ты к людям! В чужую шкуру не влезешь, может, у них в самом деле нет сил? Да-да, на волейбол есть, а на работу нет – так бывает. И не смейся! Что я сказала смешного?

Шуре сначала было смешно, а потом стало жалко девушку. Трудно быть красивой: вроде тебя замечают, а на самом-то деле не видят совсем.

Свадьбу играли дважды: для родственников в Шуриной квартире и для друзей в лесу – в квартире их друзьям места бы не хватило. Через два года родился Павлик, и это было чудесней всех чудес, всех статей из «Науки и жизни». Шура не переставал удивляться, как это они вдвоем сделали третьего, настоящего человека. Сын учился ходить и говорить – и это тоже было чудом. По воскресеньям они сажали Павлика верхом на Шурин рюкзак и шатались по пригородным лесам. Когда сын подрос, раз в году стали ездить в горы. Намечали вершину себе по силам, поднимались и торжественно съедали яблоко или апельсин, овеваемые тем особенным ветром, который бывает только там, наверху, и который, раз почувствовав, не забудешь. Сын нес вершинную снедь в своем рюкзачке, он любил эти моменты, эти краткие пиры покорителей гор.

Единственное, что омрачало Шурину жизнь, – это то, как испортился характер жены. Прежде Галку смешили промашки мужа, но со временем она то ли устала, то ли надоело, и теперь у нее всегда находилось чем попрекнуть: то не закрыл дверцу холодильника, то кран оставил течь до утра, то зарплату потерял, то никак не починит замок входной двери, так что на ночь приходится подпирать дверь стулом. Даже обычные фразы звучали теперь как упреки.

Шура молчал, уходил в чулан разбирать свою коллекцию вырезок или садился за кульман что-то чертить по работе. Иногда думал: может, жене нужны полноценные ссоры с катарсисом и примирением? Но ссориться он не умел.

Галя никак не думала, что станет ворчливой женой при униженно молчащем муже. Пробовала сдерживаться, но тогда охватывало такое раздражение, что цветы могли бы увянуть, если б она держала в доме цветы. Ежилась от мысли, что становится похожей на маму, сердилась на себя – и от этого еще больше раздражалась.

После сорока у Шуры что-то случилось со зрением: ему стали видеться туманные пятна вокруг людей, будто кто надышал на стекло. В толпе несколько человек обычно несли с собой такое пятно – иногда едва заметное, иногда темное и плотное. Галка погнала его к окулисту.

– Отклонений не вижу, – сказал врач, подавая Шуре салфетку, утереть слезы от слепящего фонарика. – Может, сгустки в стекловидном теле. Зайдите месяца через два, проверим сетчатку. А что пятна якобы следуют за людьми – это, конечно, самовнушение.

На зимние праздники Шура и Галка забросили сына к деду в деревню и поехали кататься на лыжах с компанией старых друзей. В новогоднюю ночь Шура увидел черное пятно, какого никогда не видел раньше. Оставил компанию в баре, ушел в свою комнату, не спал, ворочался, думал: почему Витька? Что за туча вокруг него?

Утром на трассу не пошел, проспал до полудня. Спал бы и дольше, но разбудил шум спасательного вертолета. Виктора живым до больницы не довезли.

Галка что-то говорила о совпадениях, что нельзя было Витьке после ночи в баре идти на самый сложный спуск, но Шура ее не слышал. Он все уже понял, обо всем догадался. Оставалось догадку проверить.

В феврале началась эпидемия гриппа. Глядя на туманные пятна вокруг людей, Шура заранее мог сказать, кто не выйдет завтра на работу, кто заболеет легко, а кто тяжело. Он завел тетрадь наблюдений, разработал шкалу, отмечал градации плотности пятен, сличал предсказания и наблюдения. Прогноз работал почти без ошибок. Пятна бывали более или менее темными, но черных, как то, в новогоднюю ночь, пока не было.

Шура мечтал, как будет использовать свой дар предсказателя, как будет предостерегать, спасать людей. А пока молчал, проверял себя. И еще немного боялся: вдруг примут за сумасшедшего.

Не выдержал в пятницу утром, когда вокруг секретарши Анечки увидел густое темное облако. Анечка была беременна и по нынешней моде не прятала живот, а наоборот, носила обтягивающие брючки со свитерами и выглядела как оливка на зубочистке. Шура все продумал, набросал на бумажке пункты, прежде чем подойти к столику секретарши в стеклянной прихожей у лифта. Сослался на газетную статью, сказал, что беременным нехорошо болеть гриппом и лучше бы Анечке посидеть дома. Сейчас пик эпидемии, скоро пойдет на спад.

Секретарша смотрела большими глазами, кивала, прижимала пальцы ко рту, сразу же отпросилась у шефа и уехала домой.

К концу дня позвонили из больницы. На светофоре в Анечкину маршрутку врезался внедорожник. Женщины плакали, собирали деньги, снаряжали делегацию в больницу. Шура заперся в туалете и кусал руки, чтоб не кричать.

Дома Галка дала ему таблетку, уложила в постель, обняла и стала баюкать, как маленького. До утра они говорили о царе Эдипе, о Кассандре, о том, что от судьбы не уйдешь. Вспомнили восточную притчу, как человек встретил Смерть на базаре, испугался пристального взгляда и решил бежать в Багдад. Всю ночь гнал коня – а оказалось, Смерть на него так смотрела от удивления, потому что назавтра у них была назначена встреча в Багдаде.

– Зачем, зачем мне все это знать, если я помочь не могу? От этого только хуже! Не вмешиваться, не вмешиваться никогда и ни во что… – бормотал Шура и прятал лицо в подушку.

Галка не пошла на работу, была рядом, заваривала чай из ромашки, гладила мужа по влажной голове. Долго еще после того дня не ворчала, не упрекала Шуру, даже носки его со стола убирала тихонько.

Анечка вернулась на службу через две недели. Сама она почти не пострадала, но недоношенных близнецов выходить не смогли. Завидев Шуру, она закрыла лицо ладонями и закричала:

– Прочь! Прочь, нечистая сила!

Шура перестал ездить на лифте, поднимался на девятый этаж по черной лестнице, лишь бы не проходить мимо Анечкиного стола. Чтобы не видеть людей с их пятнами, научился маневрировать в метро, глядя в пол. Боковым зрением замечал препятствия, обходил, не поднимая глаз. По утрам собирался с духом, прежде чем посмотреть на жену и сына. Иногда ему хотелось ослепнуть.

– Какие люди! – обрадовалась подруга Милка и тут же посерьезнела:

– Ты чего? Что стряслось?

Галка не собиралась ничего рассказывать, просто так зашла на чашку кофе, но слова и слезы хлынули сами. Милка налила кофе себе и Галке, отпила, помолчала. Спросила:

– Ты понимаешь, что он мозгами двинулся?

– И я тогда двинулась. Я верю в этот его дурацкий туман. Шурка всегда такой… точный. Он в самом деле все это видит…

– Вот именно, видит – и от этого нужно лечить. Родственники всегда последними замечают. Человек уже с катушек слетел, а мать и жена все: «перепады настроения» да «перепады настроения». Вот что, я вам дам психиатра, пусть подберет таблетки.

– Нет, Милка… Знаешь, кто такой душевнобольной? Кто не может функционировать нормально. А Шурка работает же, и с Павкой тоже… И еще, если я его запишу в ненормальные, он со своими пятнами останется один. Ему и так… Я не могу быть по другую сторону, понимаешь? Это как жене декабриста не поехать за мужем в ссылку.

Так Галя заработала у подруги прозвище «жена декабриста». Ехидная Милка прямо так и звала ее к телефону:

– Можно мне жену декабриста на пять минут?

Шура к их шуточкам давно привык и не задумывался, отчего вдруг такое прозвище.

Проектное бюро, где работал Шура, потеряло заказы и перестало существовать. Это даже обрадовало: не надо толочься среди людей, смотреть на их пятна. Можно побыть с Павликом, а то растет ребенок, как лебеда. Галкиной зарплаты хватало впритык, в отпуск уже не съездишь, но жить было можно.

Из квартиры Шура почти не выходил, разве только к соседке по лестничной площадке, Саре Марковне. Они с Галкой всегда брали у нее книги читать, заглядывали, не купить ли чего, а Сара Марковна смотрела за Павкой после школы, когда он был маленьким. Теперь она была совсем старой, глаза не видели, ноги не держали, и к осени она слегла окончательно. По утрам приходила медсестра, вечером забегала дочь, оставляла на тумбочке еду и лекарства, а так весь день старуха лежала одна перед включенным телевизором. Шура отпирал своим ключом дверь, сидел в кресле, читая книги позапрошлого века, слушая бесконечные истории из прежней жизни – одни и те же истории по кругу. Неизменность историй успокаивала, убаюкивала.

Однажды он предложил вскипятить чаю, но Сара Марковна сказала тихо:

– Водички бы… похолодней… если не затруднит вас, прямо из холодильника.

Она пила жадно, и Шура подумал, что ей, видно, давно хотелось холодной воды, а он тут сидел и не догадывался.

Сара Марковна редко просила о чем-нибудь. Он сам постепенно выведал, что ее тревожат крики в телевизоре, радует солнечный свет на лице и все время мучает холод. Шура выключил телевизор, переставил кровать к окну, притащил из дому пуховое одеяло и стал класть к старухиным ногам согретые в духовке кирпичи.

Медсестра считала его родственником, переодевала Сару Марковну при нем, ворочая с боку на бок профессионально, ухватисто и резко. Старуха ойкала, ее было жалко. Шура стал переодевать ее сам, до прихода медсестры. Спешить было некуда, он прогревал комнату электрическим камином и поворачивал легкое старческое тело медленно, как бы давая привыкнуть к каждому движению. Однажды после утреннего туалета Сара Марковна взяла его руку и прижала к губам. Шура посмотрел в выцветшие глаза и понял: ничего говорить не нужно, все сказано и услышано.

Вокруг Сары Марковны туманного облака он не видел никогда, даже в то утро, когда она перестала есть и пить. Шура уговаривал ее проглотить хоть ложку клюквенного сока, говорил, что скоро лето, ей нужны будут силы сидеть на балконе, но она отвечала, едва шевеля фиолетовыми губами:

– Нет, милый, жизнь моя прожита… негоже мешкать… когда вышло твое время.

Через пять дней Сара Марковна уснула и во сне перестала дышать. Шура растерялся: почему он не знал, не видел тумана? Неужели у жизни бывает счастливый конец? Как знать, может и бывает.

Они с Галкой решили, что такую смерть надо не оплакивать, а праздновать, но праздновать не получалось. Шура скучал по Саре Марковне, ноги сами несли его к соседкиной двери по десять раз в день. Он вдруг подумал, что она давала ему намного больше, чем он ей. Если такими вещами вообще можно считаться – кто кому сколько давал.

Павлик выпросил на день рождения удава. Тот оказался таким большим, что террариум занял весь Павкин стол. Но это еще ничего, самое неприятное, что удава полагалось кормить маленькими крысами из зоомагазина.

Перед Пасхой Шура убирал в доме, и в Павкиной комнате тоже. Удав в террариуме лежал неподвижно, уставившись на крысу, а она умывалась в углу – видно, слыхом не слыхивала о гипнотическом змеином взгляде. Шура увидел туманное пятнышко на стекле и машинально потер его пальцем. Крыса двинулась – пятнышко вместе с ней. А, вот что это за туман, – сообразил Шура, – ну да, ее же вот-вот съедят. Впрочем… нет, показалось. Почудилось, будто пятно стало бледней. Или… в самом деле?..

Он принялся быстро-быстро тереть стекло. Крыса шла вдоль прозрачной стенки, неся с собой свою теперь уже едва заметную метку. Шура стирал пятно, двигая руку вслед за крысой, оно постепенно таяло. Вот оно совсем исчезло, вот крыса подходит к удаву… вспрыгивает ему на голову и пробегает по длинному телу, как по мосту. Когда сын пришел из школы, Шура все еще сидел у террариума, как загипнотизированный. Павка дал удаву другую крысу, тот ее сразу сожрал, а прежнюю не трогал. Только вздрагивал, когда она топала по его узорной спине маленькими розовыми лапами.

Открытие было оглушительным. Шура даже ничего не сказал Галке. Молчал весь вечер, рано лег и уснул, как выключился. Проснулся от толчка изнутри в четвертом часу ночи, натянул спортивные штаны, вышел из дому и побрел неизвестно куда, ежась от предрассветного холода. Появились первые прохожие. Шура шел, вглядываясь в каждого, как охотник. Люди все попадались чистые, без пятен… Вот! Вот идет человек, на нем бледное, но явное пятно. Шура поднял руку, принялся тереть большим пальцем воображаемое стекло. Человек взглянул на лохматого юродивого, который то ли крестил его, то ли подавал непонятные знаки, сунул руки в карманы и пошел дальше – очищенный, ясный, благополучный.

Прохожие стали попадаться чаще, теперь не нужно было охотиться, пятна шли к Шуре сами. Много, слишком много, больше, чем он успевал стирать. Он присел на каменную ограду клумбы у станции метро и стирал, стирал, сколько хватило сил. Наконец то ли уснул, то ли потерял сознание, завалившись на клумбу. Тут его и нашла Галя.

Очнувшись, он увидел незнакомые стены и широкое окно. Сорвал капельницу и датчики монитора, путаясь в простыне, добрел до окна и встал там, стирая пятна с прохожих. Стоял, пока не упал. Его уложили на кровать, он снова встал.

– Я ластик, – твердил он медсестрам, – вы хорошие, добрые, но, понимаете, я не человек, я ластик. Мне нельзя мешать!

Его привязали к кровати и снова поставили капельницу. Пришла Галя, накричала на врачей, под расписку забрала мужа из больницы. По дороге домой спросила, не хочет ли он перепроверить на крысах, убедиться в своих способностях.

– Очнись, Галка, какие крысы, какое перепроверить, там по улицам люди ходят, нельзя мне тратиться на крыс! Нет, не нужно мне ни в чем убеждаться, я знаю, кто я и что должен делать. Я буду стирать и стирать, пока не сотрусь сам. А если ты будешь мешать, сбегу из дому. Или умру.

Галя думала, Шура со временем успокоится, но и через месяц он ничего не хотел знать, кроме своей миссии. Он похудел, ослаб, постарел. Галя нашла для него хорошее место: сквер неподалеку от дома, там еще была беседка на случай дождя. Рядом какие-то офисы, днем ходили люди, а к шести часам место пустело, и Шуру можно было уговорить пойти домой. Утром Галка отводила его в беседку, после работы забирала. Клала ему в карманы бутерброд и бутылку сока, но чаще всего еда оставалась нетронутой. По дороге из школы его навещал Павлик, потом звонил матери на работу: «Все в порядке, сидит, спит». Или: «Все в порядке, сидит, пальцем в воздухе водит».

К врачу Шура не шел, как ни тащила его Галка. Обычно покладистый, тут он уперся: боялся лишиться своих способностей. Как-то Галка спросила:

– Ну спасаешь ты их, ладно, но ты ж не надеешься, что они будут жить вечно?

– Сару Марковну помнишь?

– Помню… Да, может, ты и прав, может, бывает у жизни счастливый конец. Хотя я не знаю. И никто не знает.

Шура пожал плечами: да, никто не знает. Но какое это имеет значение?

Однажды вечером он увидел то, чего всегда боялся: сгусток тумана вокруг сына. Принялся было стирать, но Павлик вспыхнул:

– Пап, а ты у меня спросил? Это твои игры, вот и играй! Пятновыводитель, блин, химчистка гребаная, – и выскочил из дому, хлопнув дверью.

Шура бросился к окну, но уже стемнело, ничего не разглядеть. Как был, в домашних шлепанцах, стал бегом спускаться по лестнице. Споткнулся, взмахнул руками, потолок и стены несколько раз поменялись местами, и Шура сам не понял, как оказался внизу. В эту минуту в подъезд вошла Галка. Не давая себя поднять, он толкал ее к двери:

– Туда… туда… Павлик!

Недоумевая, Галка вышла во двор. В темном углу, куда не доставал свет фонарей, стояла кучка подростков, слышны были голоса – похоже, ребята ссорились. Вдруг произошло быстрое движение, кто-то отпрыгнул, кто-то пригнулся, блеснул нож. Галка заорала, побежала к дерущимся, кто-то крикнул: «Атас!» – и все разбежались.

Галка метнулась обратно в подъезд. Шура поднимался, цепляясь за перила.

– Ничего-ничего, – шептала Галка, помогая ему встать, – я тут, я с тобой, все будет хорошо.

Потом она долго искала Павку по ночным дворам. Нашла в домике на детской площадке: он сидел, сгорбившись, с самодельной сигаретой в зубах.

– Павка, что это? Брось сию минуту! То драка с поножовщиной, а теперь, оказывается, куришь!

– Да ну, мам, это ж травка, стресс снять, – усмехаясь, забормотал сын. – Подумаешь, пыхнул… Вы с папой живете в бархатной коробочке, как в позапрошлом веке, и не представляете, что делается вокруг. Травка не стоит разговора, это ж не кокс, не колеса и не ширево. В Голландии вообще по этому поводу никто не парится…

Первым утренним автобусом Галя отвезла сына к деду в деревню. Павлик был не против: там рыбалка, друзья, с которыми виделся каждое лето, и никаких дворовых банд. Шуре было поручено забрать из школы Павкины бумаги, но он об этом, конечно, и думать забыл.

Галя вернулась через день и увидела, что муж дома не ночевал. Искала в парках и скверах, у метро, вглядывалась в бомжей. Через три дня Шура явился сам. Она увидела его в окно, сбежала по лестнице, обняла, прижалась, всхлипнула. Он ткнулся носом в загорелое плечо. Галкина кожа пахла как всегда: немного речным песком, немного орехами. Да, подумал, мой дом – вот этот родной запах. По нему я буду скучать.

– Галчонок, я ненадолго зашел. Понимаешь, вишу на тебе… Павку из-за меня прозевали. Ты же видишь, я инвалид, в развалину превратился. И извини, конечно, но мужская сила моя тоже… того…

– Да ты не инвалид, ты круглый, махровый, полноценный, выставочный идиот! У тебя, дубина ты стоеросовая, достанет мужской силы, чтоб подняться по лестнице? Идем домой. Ну, что стоишь? – Галку осенила идея: – Слушай, ты спасаешь людей, так? Я тоже хочу, – отчаянно врала она, – быть при этом твоем деле. Разреши мне! Я буду стараться.

Отказать в такой просьбе он не мог – и все стало как прежде: Галя ходила на работу, готовила, убирала, стирала, устраивала из-за Павки переезд в другой город, а Шура ел, спал и дежурил в своей беседке. Вот только старел быстро: нелегко ему давалась ежедневная вахта.

Галя уже и не помнила, как ворчала на мужа когда-то. Теперь она ничего от него не ждала, ни на какую помощь не надеялась, ни на что не сердилась. Был бы жив, сидел по вечерам за столом, дышал по ночам на подушке да не терялся бы больше никогда.

Мариша уселась на лавку, поерзала, лизнула мороженое и стала играть в оркестр. В прошлом году она бросила классы фортепьяно, уговорила мать записать ее на скрипку, но и скрипка не доставляла удовольствия. Чтоб играть на инструменте, надо прилагать ненормальную кучу усилий, а все равно выходит убого. То ли дело люди! Они звучат без усилий, сами по себе. И если мысленно направить на кого-то дирижерскую палочку, он сразу станет слышней.

Мариша составляла из прохожих музыкальные пьески, жаль только, никто не мог оценить. Она всех знакомых спрашивала, слышат ли они, как звучат люди, но ее называли фантазеркой или вообще не понимали, о чем речь.

Изредка попадались неблагозвучные особи, и тогда Мариша из дирижера превращалась в настройщика. Она подтягивала и отпускала невидимые струны, добиваясь приятного звучания. В эти игры Мариша могла играть часами, они ей не надоедали и не утомляли ничуть.

По дорожке сквера шел человек с дребезжащим звуком. Только Мариша собралась настроить его, как он настроился сам. Такого никогда не бывало за все годы этой игры! Чуть погодя то же случилось снова. На этот раз она успела заметить, кто настроил прохожего: в беседке сидел старичок и, уставившись на негармоничного человека, водил в воздухе большим пальцем.

– Вот это да! – обрадовалась Мариша. – Еще один настройщик.

Она поднялась в беседку по деревянным ступенькам, села на лавочку и стала смотреть, что будет. Старичок понравился ей и звучанием, и видом. Только он навел палец на скрипучую девчонку с портфелем, Мариша р-раз – и настроила ее. Старичок так и застыл с рукой в воздухе. Нацелился было на дисгармоничного дяденьку, но и тут Мариша успела первой.

– Кто, – прошептал старичок, – кто это делает?

– Я! – отозвалась Мариша. И спросила звонко: – Вы их тоже слышите?

– Нет, – почти неслышно сказал старичок. – Я вижу.

Старшина Миклевин воткнул армейский нож в податливую жесть и, ловко ведя лезвие по кругу, вскрыл банку болгарского лечо. В голове мгновенно сложилась картинка, даже целый мультфильм. Будто он отгибает жестяной кружок, заглядывает в банку, но лечо там нет, а есть фигурка с жестянкой в руках. Маленький человек пялится в свою совсем уж крошечную банку, медленно поднимает голову и смотрит Миклевину в глаза. Старшину пронзает догадка. Он осторожно поднимает голову и вместо потолка своего девятиэтажного дома видит над собой зазубренную дыру и немигающие глаза на огромном лице. Великан в свою очередь поднимает взгляд…

Миклевин тряхнул головой, отгоняя фантазию. В банке, как тому и положено быть, оранжево лоснилось лечо. Старшина задумался… Что-то в мультфильме не складывалось. Вот что: он же не мог увидеть глаза большого двойника! Люди в банках должны поднимать головы не один за другим, на манер падающих костей домино, а все враз, как по команде. Иначе кто начинает движение?

Старшина взял котлеты с плиты, сел за стол, налил себе водки. Вместе с ним это проделала бесконечная цепочка двойников. Враз подняли запотевшие стопки, дружно опрокинули – первая пошла соколом. Вторая тоже не встала поперек горла.

– Хорошая компания – первейшее дело, – пошутил сам с собою старшина.

Он вымыл банку и поставил ее в кладовку, где в идеальном порядке висели на гвоздиках инструменты. Рука не поднялась выкинуть жестянку, облагороженную минутной фантазией.

«А что, душевное развлечение я себе сегодня устроил, и в цирк ходить не надо, – подумал Миклевин, засыпая. – Надо будет как-нибудь еще выпить в этой компании».

Голова приятно закружилась, потолок поехал в сторону, и старшина уснул, мысленно наблюдая, как засыпают двойники.

Ночью к нему под одеяло забралась жена. Как всегда после дежурства в городской больнице, ее волосы пахли хлоркой и чем-то еще, но за годы супружеской жизни старшина привык, и теперь ему этот запах нравился.

– Замерзла, цыпа?

Он повернулся к жене и увидел внутренним взглядом, как дружно повернулась к своим супругам цепочка двойников.

«Отставить!» – рявкнул мысленно старшина, но видение не исчезло.

Синхронно действующие двойники отвлекали, но это оказалось не так уж плохо для жены, точнее для всей цепочки жен: больших и маленьких. Миклевин и его двойники в этот раз доставляли супругам удовольствие раза в два дольше обычного.

С тех пор старшина никогда не оставался один. Где бы он ни находился, цепочка разновеликих подобий ошивалась тут же – в его воображении. Постепенно он привык и находил в этом все большее удовольствие. Он и раньше аккуратно складывал форменные брюки, приходя со службы, но теперь делал это особенно тщательно, любуясь слаженностью бесконечного строя:

– Да, от реальных солдатиков фиг такого добьешься!

Был бы Миклевин человеком творческой профессии или, скажем, инженером, он с кем-нибудь поделился бы причудой воображения, и кто знает, как жизнь сложилась бы дальше? Может, его бы вылечили, а может, искалечили бы лекарствами.

Но в тех кругах, где вращался старшина, делиться абсурдными фантазиями было не с кем. Вот так он и жил, храня свою, в общем-то, приятную тайну. Поступил в офицерскую школу, что редкость для старшины. Родил сына, потом еще двоих, с удовольствием наблюдая, как прибывают дети в семействах двойников.

Капитан Миклевин прожил честную жизнь и умер в преклонных годах. У его разнокалиберных гробов плакали бесчисленные жены, сыновья, внуки и правнуки.

Чего он так и не узнал – это того, что цепочка не бесконечна. Далеко-далеко она замыкается, и самый большой Миклевин сидит в голове у самого маленького. Как он там помещается? Ну откуда мне знать?! Спросите у Эйнштейна. Моя задача – не объяснять действительность, а описывать ее, как она есть.

Гости в париках и кринолинах, а я в деревянных сабо и засаленной юбке, но это меня не стесняет, мне даже весело. Мы сидим за длинным столом, перед нами большие рыбины, их надо почистить. Такой в этом замке обычай: поработать, чтобы поесть. Хозяин ходит, смотрит, как справляются гости.

Ну конечно, у меня получается ловчее всех, только чешуя летит. Я ко всему привычная, всякую работу делала, этим господам и не снилось, в каких местах я жила и как выживала. Пластаю рыбу, вырезаю филе, бросаю на блюдо. Повара подхватывают белую рыбью плоть и несут к камину.

Хозяин замка зовет меня в отдельную комнату. Он не молод и не то чтобы красив, но приятен мне. Слуга приносит на подносе две грязноватые тряпки, хозяин берет одну, подает мне учтиво другую, почище, и мы переставляем книги, вытираем мохнатые от пыли корешки, чихаем и смеемся, как маленькие. Нам хорошо работается вместе, мы болтаем, и я говорю, что бывала во многих замках, но только у него мне так славно и весело.

Зря я это сказала: он запирает дверь, идет ко мне, дышит тяжело. Я тоже тяжело дышу, это тем более зря, он не должен знать, что я хочу его. Да, хочу, но не здесь и не так. Я толкаю его, сильно толкаю, он выбивает спиной мелкий переплет окна и летит в ореоле взблескивающих стекол – вниз, в океан, в брызги прибоя у скал. Жаль, классный был старик, мы бы спелись, я даже застряла бы здесь на недельку или две. Зря он поторопился, со мню так нельзя.

Я выхожу в залу. Вымазанные рыбьей кровью кавалеры кланяются, дамы приседают. У дам в декольте блестит рыбья чешуя.

– Чего это они? – спрашиваю у секретаря хозяина замка. У бывшего секретаря бывшего хозяина.

– Ну, – мнется секретарь, – вы же убили прежнего владельца, теперь вы хозяйка.

– Все вон! – командую я.

На кой они мне сдались, эти гости, эти разряженные чучела? Я обхожу замок, выбираю комнату для ночлега. Теплое молоко с медом, серебро подноса. Пух одеяла, лед простыней, жесткое кружево. Гулкая комната, ритмичный грохот океана.

Ночью приходит бывший хозяин замка. Он в халате, лицо опухшее, в кровоподтеках. Висит сломанная рука. Я его не боюсь, не такое видывала. Он шепелявит, должно быть зубы об скалы повыбило:

– Будь осторожна, милая, тебя хотят отравить мои друзья. Ешь только то, что приготовит младший повар Ли Цы, и пусть он тебе сам подает. Не скачи на лошади, береги моего ребенка.

– Какого ребенка?

– Через девять месяцев ты родишь наследника.

– Но мы же не… ничего же не было!

– Ты меня убила, а у нас это то же самое, как если бы было.

Просыпаюсь, прислушиваюсь к себе, ничего пока особенного не чувствую. Неприятно было бы застрять в этом мрачном месте. Впрочем, почему бы и нет, я выживала и не в таких. Место не намного хуже других, я их перевидала довольно. Если будет мальчик, назову его Странником.

На склоне Лунного Хребта среди скал и ущелий жил царь горного народа. Люди его племени не строили домов, не жгли леса и не терзали мотыгами тело земли. Они охотились, собирали плоды и умели сменить стоянку в один день. Племя переходило на новое место вслед за переменой сезонов, но порою царь уводил людей в глубину джунглей, едва заслышав эхо автоматных очередей. С осторожностью лесного зверя он умел избегать войн, терзавших Африку, как стая жадных крокодилов.

Заботы и черная лихорадка иссушили старого царя. Он держался только надеждой поскорее женить наследного принца и передать ему символ власти – ожерелье из змеиных зубов. В свои пятнадцать лет принц Тембо владел всеми навыками и знаниями, приличествующими его возрасту и сану. Когда нужно, он был храбр, когда нужно – рассудителен и не пренебрегал советами старших.

В предгорьях Лунного Хребта среди красных полей и чистых водоемов жил царь озерного народа. Он приходился родней горному царю, но люди его отошли от обычаев предков. Они обрабатывали землю, жили в прочных домах и посылали детей в школу. Озерное царство благоденствовало много лет, но в наши дни война разрушила его. Царь залечивал раны, прячась в джунглях, и собирал ополчение. Детей он отправил с доверенными слугами к горному царю.

Сын озерного царя, едва отоспавшись и отъевшись в горах, бежал на войну. Его младшие сестры быстро освоились у родственников – женщины горного племени их заботливо приняли, отдавали им лучшие куски и никогда не говорили о том, что озерные люди сами виноваты в своих бедах. Зачем они отступили от старых обычаев и разгневали духов джунглей? Маленькие озерные принцессы качались на лианах как обезьянки, но старшая, по имени Юма, все плакала и плакала – и никто не знал, что плачет она от жгучей, как перец пили-пили, любви. Она полюбила Тембо с первого взгляда, но принц не смотрел на нее.

Он в эти дни ни на кого не смотрел. Самые толстые женщины племени танцевали перед ним, чтоб возбудить радость и отогнать злых духов, но принц ничего не замечал. Он бродил, как заколдованный злым колдуном, и думал о том, что сказал старший сын озерного царя в ночь перед побегом:

– Ты должен подсоединиться к интернету!

– Где мне его искать? На что он похож?

– Его нельзя описать, таких слов нет в нашем языке. Он волшебным образом соединяет людей. Когда ты войдешь в него, тебе откроется новое знание и жизнь твоя преобразится.

Тембо трижды видел во сне загадочный интернет, окутанный облаком. А если сон приходит трижды, с ним следует считаться – и царь повел сына к колдуну. Тот тряс в сосуде мелкие камушки, прислушивался и водил рукой по песку, вглядываясь в узоры. Наконец он объявил, что юноше суждено сойти в долину и вернуться живым, если только он не прогневит духов джунглей.

– Иди, сын мой! – сказал царь. – Будь осторожен, блюди законы племени, уважай чужих духов и возвращайся к сезону дождей – с интернетом или без.

Тембо отправился в путь в компании двух верных друзей и хитроумного толмача, умевшего говорить на многих наречиях центральной Африки. У горной реки они повстречали охотников и спросили об интернете, который соединяет людей и преображает жизнь.

– То, о чем вы спрашиваете, это, конечно же, охота на леопарда. Ничто не объединяет людей так, как совместное преследование самого коварного зверя джунглей. Ничто не преображает человека так, как радость победы над самым злобным существом.

Пять дней принц выслеживал с охотниками леопарда-людоеда. Наконец он заметил меж ветвей пятнистый хвост и встретился с желтыми глазами убийцы. Леопард прыгнул, растянувшись в воздухе, как молния. Тембо сразил летящего зверя копьем из черного дерева, но тот успел полоснуть его когтями. Принц избежал смерти, испытал боль и восторг, узнал охотничье братство, но все же он понял: это точно не интернет. И отправился дальше.

В укромной долине путники набрели на стоянку маленьких людей и спросили об интернете, который соединяет людей и преображает жизнь.

– То, что ты описываешь, мне отлично знакомо, – сказал горбатый вождь, – сегодня у нас праздник удачной охоты, мы будем пить пальмовое вино и курить табак пополам с колдовской травой. Это лучшее средство соединять людей.

Вождь не солгал. Вино, табак и трава объединяли и открывали новое знание, но принцу Тембо было яснее ясного: это не интернет.

После праздника хозяева и гости уснули вповалку. Разбудили их злые голоса, так не похожие на вчерашние песни. Солдаты с автоматами в руках пинками будили маленьких людей и сгоняли на площадку в центре селения. Грабители в военной форме ныряли в низкие шалаши из пальмовых листьев, вытаскивали копченые туши обезьян и бросали в кузов грузовика.

Обнаружив Тембо и его спутников, военные собрались в кружок и стали совещаться, что делать с людьми из неизвестного племени. Толмач переводил принцу их речи:

– Да что тут думать – пристрелить, и все! – настаивал молодой солдат в большой не по росту форме.

– Может, к полковнику?

– А ты пешком пойдешь? В кузове места мало. Сейчас я их в момент, – и молодой солдат направил автомат на пленных.

– Стойте! Не надо нас убивать! – закричал толмач. – Этот юноша – сын царя! Вам за него дадут большой выкуп.

– А вот это уже интересно, – сказал старший солдат.

Тембо и его друзей связали, забросили в кузов на туши копченых обезьян, и грузовик затрясся по бездорожью, поднимая пыль. На прощанье военные, смеясь, пожелали маленьким людям удачной охоты и велели далеко не убегать – все равно найдут.

Солдаты подъехали к каменному дому и бросили пленников в подвал. Вскоре дверь отворилась, в проеме показалась фигура в алом мундире британского офицера времен англо-бурской войны. Черное лицо и курчавые волосы несколько нарушали образ, зато осанка и манеры были безупречны, как в фильме о колониальных временах.

– Сегодня, милый принц, – сказал ряженый, – будь моим гостем и отдыхай, а завтра в путь! Мы навестим ваше дикое племя и объясним, за кого вы теперь будете воевать.

Толмач перевел. Тембо ответил:

– Я не поведу тебя к моему народу ни завтра, ни послезавтра, ни через сто лет.

– Уверяю, милый юноша, завтра ты будешь не так тверд в своих намерениях. Мы располагаем действенными средствами убеждения, – усмехнулся военный и направился к выходу. У двери обернулся: – Ты спрашивал у пигмеев, что объединяет людей и переворачивает жизнь? Ответ прост: это война!

Руки у пленников были связаны за спиной, но распутать узлы зубами не так уж трудно для охотника, знающего толк в плетении ловушек. Помещение не было тюрьмой, это был обыкновенный подвал с окошком под потолком. Осторожно раскачав деревянную раму, молодые люди вынули окно и выбрались наружу. Грузного толмача они вытащили за руки, изрядно исцарапав ему бока и живот.

Первую половину ночи беглецы шли в сторону, противоположную дому. Дойдя до реки, потоптались на глинистом берегу, задом наперед вернулись немного по собственным следам и осторожно, ступая только на камни, пошли в сторону Лунного Хребта.

Тучи, как стадо слонов, ворочались на горизонте, когда Тембо вернулся домой перед самым началом сезона дождей. Он узнал победу и плен, он приобрел шрамы, решительность и опыт, он был готов стать царем своего народа. Родные и подданные встретили принца почестями и ликованием.

Больше всех радовалась принцесса Юма, дочь озерного царя. Когда Тембо ушел бродить по долинам Африки, девушка заболела от горя. Ее ровесница, младшая жена царя, догадалась о любви принцессы и стала ее наставницей:

– Да как же мог принц заметить тебя, когда ты вовсе на женщину не похожа? Мужчине необходим знак, что ты созрела для любви, а на тебе нет и половины нужных украшений. А как ты себя ведешь? Как обезьяна, объевшаяся плодами марулы! Да у пятилетней девочки манеры лучше, чем у тебя, царской дочери. Ты заговариваешь с мужчинами, когда тебя не спрашивают, забываешь, что у них свои дела, у нас свои. И еще: зачем ты укрываешь тело тряпками? Только звери носят шерсть, культурные люди ходят голыми!

Теперь Юму было не узнать. Как и положено зрелой пятнадцатилетней женщине, ее верхнюю губу украшала прищепка, передние зубы были красиво подпилены, а свободные от одежды груди поднимались, как головы встревоженных антилоп. На празднике в честь возвращения путников она плясала перед Тембо. Прекрасный принц заметил не менее прекрасную принцессу и полюбил ее всей душой и всем телом. Царь провел несложную брачную церемонию. С выкупом невесты решили подождать, пока станет известно, где прячется ее отец.

Принцесса Юма пришла к мужу, благоухая мускусом и ванилью. Два дня и три ночи женщины оставляли пищу на земле у их шалаша и удалялись на цыпочках. Жены улыбались таинственнее и колыхали бедрами размашистее, чем обычно. Мужья входили к ним каждую ночь, и даже истощенный лихорадкой царь обхаживал жен, как молодой буйвол.

На третье утро Тембо вылез из шалаша, раскинул руки и закричал восходящему солнцу:

– Эй-у-о-у-эй! Я нашел! Я подсоединился! Я знаю, что такое интернет!

Из шалаша им любовалась утомленная Юма. Мысли лениво бродили в ее курчавой голове. Она думала о том, как хорош ее молодой муж, и о том, что это не похоже на интернет, ну никак не похоже. Это лучше интернета и даже самых увлекательных компьютерных игр. Еще она думала, что обычаи предков – это мило, но когда пойдут дети, нужно вовремя сделать прививки. И дом построить – не в шалаше ведь жить. Но это потом, потом. А пока принцесса ничего не сказала принцу. Зачем? Чтобы он снова ушел в долину? Тем более что женщинам горного племени положено молчать, когда их не спрашивают.

Поэту Галкину снилось, будто он, как на коньках, скользит по паркету огромной залы, легко направляя движение усилием мысли. В окна светит солнце, на полу растопырила руки тень – тоже держит равновесие.

Все двери в зале окрашены белым, а одна – голая, из натурального дерева. С каждым виражом поэт чувствует все большую нежность к этой двери. Он не глядит на нее прямо, приближается вскользь, ненароком, как обычно бывает в начале отношений. И замечает с удивлением, что возбуждение охватывает его. Более того: вожделение, замечает он с еще большим удивлением.

Проснулся Галкин в возвышенном настроении и весь день на работе чувствовал приятное волнение, вспоминая ту дверь. К обеду волнение улеглось, а сам Галкин задумался – что там, за дверью? Как открыть ее? В ней нет ни замка, ни ручки… А может, она – символ? Загадка в ожидании разгадки? Обещание чуда?

К вечеру он совсем успокоился и лег в кровать как обычно: без ожидания чуда, с почищенными зубами, под два ватных одеяла – осенью топили неважно, а жена гостила у матери.

Уже засыпая, уже ловя падающие с неба полупрозрачные листья величиною с дом, он снова увидел ту дверь – мельком, краем глаза, как отражение вчерашнего сна. Радость толкнулась в грудь, возбуждение коснулось ребер изнутри шариком мятного мороженого. И тут Галкина осенило: милая ему дверь – не обещание и не символ, пустое дело разгадывать ее или открывать. Она – чистая радость, предмет обожания сама по себе.

Еще долго, месяц или два, в груди делалось холодно и мятно при виде любой неокрашенной деревянной поверхности, особенно высокой и узкой. Поэт Галкин пробовал писать ей сонеты и стансы, но деревянная дверь не лезла в стихи. Пришлось написать, как всегда, о женщине.

Когда живешь в коммунальной квартире, где туалет один, а семей девять, унитазного юмора не избежать. Деревянный кружок – их в нашей квартире называли досками – у каждой семьи был свой. Старожилы вешали доски-кружки на гвозди, вбитые в стены туалета, и следили, чтобы никто чужой ими не воспользовался. Те, кому на стене не хватило места, держали их в комнате. Забудешь – беда: мчись обратно по длинному коридору в свою комнату, не то нарвешься на скандал. А если туалет кто-нибудь займет в это время – двойная беда.

Дуня доску не забывала, конфорок в кухне не путала, мылась по-быстрому – ее в коммуналке терпели, даже, можно сказать, любили за незлобивый смешливый характер. Пока не случилось ужасное: Дуня поломала унитаз. Она ни в чем не была виновата – на нее, невинную жертву обстоятельств, свалился бачок. Были такие чугунные бачки под самым потолком, вода оттуда низвергалась с водопадным ревом.

Вернувшись из больницы, Дуня ворчала, нарезая овощи для борща:

– Не, ну какие люди злые, за что они на меня обижаются?! Не, ну ты подумай, что важнее – моя голова или ихнее заднее место? Они страдают, что по низменным надобностям к соседям приходится бегать на второй этаж, а у меня черепно-мозговая травма, мне восемь швов наложили! Чтоб им на задний проход швы наложили – каждому по восемь! Жрать надо меньше, вот и бегать часто не придется. За все Дуня должна подумать, обо всем я должна позаботиться, сами-то небось не догадаются.

Как ни жалко было Дуню, Галкин не мог удержаться от смеха. Именно этого эффекта она, впрочем, и добивалась. Самой-то ей смеяться было еще больно, тянуло швы на голове.

Постепенно голова стала болеть у Дуни реже, а в скором времени Галкины получили отдельную квартиру.

Поэт Галкин пришел на вокзал встречать жену. По паспорту жена звалась Дианой, но все ее называли Дуней: была она женщиной полной, смешливой и конопатой; одним словом, Дуня, Дуняшечка – точнее не скажешь. Едва выйдя из вагона, рассказала вот какую историю.

Билет Дуне достался на верхнюю полку, как она ни просила кассира дать нижнюю, как ни демонстрировала богатую фигуру через узкое окошко билетной кассы. Кассир восторгался, сочувствовал, но помочь ничем не мог.

Соседями по вагону оказались футболисты – команда игроков и два тренера. Тот, что постарше, злой как зверь. Команда проигрывала игру за игрой, а теперь они ехали на решающий матч, такой важный, что даже не пили в дороге. Водку – всю – отобрали тренеры. Единственной надеждой команды был новый форвард, восходящая звезда футбола – с ним даже злющий тренер говорил иначе, чем со всеми: нежнее, по-отечески.

Где Дуня, там всегда шутки, смех и прибаутки, но в этот раз и она не сумела расшевелить соседей. Какое может быть настроение у трезвого футболиста, практически проигравшего сезон? Никто из команды не согласился уступить ей нижнюю полку – им нужно было отдохнуть перед игрой. Почему спортивные молодые люди не могут отдохнуть на верхней полке, Дуня не понимала, а футболисты отказались объяснять. Некоторые в грубой форме.

Кряхтя и ворча, Дуняша полезла наверх. Полка была ей узка, особенно в бедрах, поезд тормознул – и жена поэта вполне предсказуемо грохнулась. Падение смягчила нога форварда: на свое несчастье, восходящая звезда и последняя надежда команды сидела, положив ногу на полку напротив.

Форвард орал. Футболисты вынимали Дуню из прохода между полками, а ее, как назло, разобрал смех. Легко ли поднять стокилограммовую женщину, раскисшую от хохота в узком плацкартном купе? Ее, как сбежавшее из квашни тесто, не ухватишь. Футболисты мешали друг другу, взмокшие ладони соскальзывали с Дуниных запястий и щиколоток, трясущееся от смеха тело падало обратно на несчастную ногу. Форвард орал.

Его сняли с поезда на ближайшей станции, повезли в больницу на рентген. Дуня легла на освободившуюся нижнюю полку, и никто, даже злющий тренер, не посмел ее оттуда согнать.

– Ну зачем, Боречка, зачем они на меня обиделись? – спрашивала Дуняша, заглядывая Галкину под шляпу. – Разве я виновата, что смеялась? Ну смешно же!

Галкин слушал жену, кивал, но мысли его были далеко. На краю сознания брезжило понимание – еще смутное, еще неизвестно чего. Не давалось, ускользало, дразнило…

Они приехали домой, Дуня сразу затеяла борщ, а поэт все пытался поймать мелькнувшую мысль.

– Упала… – бормотал он, прижав ладонь ко лбу, – упала в проход между полками… в пустоту… а если бы там уже была одна Дуня… нет, не одна, несколько Дунь – штабелем? Тогда ей падать было бы некуда. А так она вытеснила своим полным телом пустоту… выгнала наверх, на полку…

Поэт отнял руку ото лба – и увидел, как перемещается пустота, занимает пространство, где только что была рука. Он встал с дивана – нагретое место с тонким шорохом заняла пустота. Поэт слышал всасывающий звук, производимый любым перемещением. Впечатление было сильным, открывало такие глубины… Все вещи разные – и только пустота объединяет их, наполняет мир рифмой и ритмом! Она – общая суть вещей.

И ведь что удивительно, Дуняша женским своим чутьем знала ценность пустоты задолго до того, как Галкин об этом задумался, – не зря она стремилась похудеть, уступить часть занимаемого пространства.

– Пауза, – воскликнул поэт, – цезура!

Вот как надо писать! – взволнованно размышлял Галкин, расхаживая от окна к шкафу, выдавливая стоящую на пути пустоту и кожей чувствуя, как она смыкается за спиной. Обрамить паузу словами и звуками, поддержать, дать ей голос… Да-да, слова и звуки должны быть рамой, а суть, главная суть – в цезуре, в паузе.

Галкин смотрел, как жена наливает борщ в тарелку, расплескивая пустоту по скатерти. Он ел, осторожно водя ложкой, полной пустоты, ото рта к тарелке. И так же он теперь сочинял – замечая промежутки. Так же он теперь и читал, выискивая мастеров обрамления пустоты. Мастером среди мастеров оказался все тот же недосягаемо прекрасный Пушкин:

Интересно, что новое понимание мало изменило стихи самого Галкина – должно быть, он и раньше интуитивно знал важность промежутков. Изменилось его восприятие: теперь он жил, вглядываясь не в рисунок, а в фон, вслушиваясь не в звуки, а в паузы. Эта мания владела им с полгода, а потом новизна стерлась. Новое понимание стало частью жизни, такой же удивительной и такой же обычной, как все, что нас окружает.

А потом Галкиных ограбили.

Тщедушный поэт Галкин спал под стеночкой. У его жены Дуняши была трогательная привычка прижиматься к мужу во сне, так что если он ложился с краю, то среди ночи просыпался на полу – по причине неравенства масс.

Как-то к ним забрался вор. Точнее, не забрался, а спокойненько вошел, не сторожась и не прячась. Вошел и включил свет. Галкин в оцепенении наблюдал, как незнакомый мужчина ходит по комнате, собирает вещи, складывает в спортивную сумку. Вор взял со стола часы и серьги, открыл двустворчатый шкаф, примерил кожаную куртку, кивнул, положил в сумку. Погасил свет – и вышел, прикрыв за собою дверь.

Дуня толкнула мужа локтем в бок:

– Боря! Кажется, нас ограбили.

Галкин вскочил, как ракета, пущенная из ракетницы. Перемахнул через жену и помчался за вором, как был, босиком и в пижаме. Дуня пыталась ухватить мужа за штанину, но в руке осталась пустота.

Была морозная зимняя ночь. Ветер гнал поземку, закручивал вихри в конусах фонарей. Боря догнал вора в двух кварталах от дома. Двое мужчин в ночи перетягивали сумку, топчась в неглубоком, по щиколотку, снегу. Галкин пытался пнуть противника ногой в стиле карате, но тот, более молодой и ловкий, всякий раз уворачивался. Завязался ближний бой. Это была борьба без рук, потому что руками каждый вцепился в сумку. Перед лицом Галкина оказалось ухо врага, и он его укусил. Вор ослабил хватку, Боря выдернул сумку и с победой воротился домой.

Дуня проверила активы – она работала бухгалтером и любила сводить баланс. Часы, серьги, кожаная куртка. Новая спортивная сумка. Красный шарф.

Шарфик врага он прихватил с собой совершенно нечаянно – по крайней мере, он так всегда уверял слушателей, когда рассказывал эту историю. И с тех пор вот уже пять лет он носит добытый в бою шарф. Кашемировая ткань истрепалась и потеряла вид. Дуня купила мужу новый, уговаривает его повесить шарфик вора над письменным столом, как вражеское знамя в уголке боевой славы. Но гордый Боря не сдается на уговоры. Наверное, надев этот шарф, он чувствует себя настоящим мужчиной, несмотря на малый рост, тщедушность и раннюю лысину. У него изменилась походка, он теперь прямее держит спину и чуть подпрыгивает на ходу, как задиристый галльский петух.

Что интересно, его стихи мало изменились. Просто теперь жизненный образ Галкина подтянулся к тому, каким он всегда представлял себя в стихах. Зато с ним случилась другая перемена, сильно украсившая жизнь: Галкин напрочь перестал бояться критиков.

Спустя несколько лет эта история получила неожиданное развитие. Дуня теперь работала в магазине напротив своего дома. Как-то у них была ревизия, сидели до глубокой ночи – прервать ревизию и разойтись по домам было нельзя. В перерывах пили чай, смеялись – у Дуни всегда найдется шуточка разрядить обстановку. Зашел душевный разговор о семейной жизни, о женах и мужьях.

– О семейной жизни? Вот послушайте, что я вам расскажу, – сказал ревизор. – Лет пять назад, где-то перед Новым годом, я делал ревизию в этом самом магазине. Часов около двух ночи смотрю в окно и вижу потрясающую сцену: босиком по снегу бежит человек в пижаме. А вон из того окна высунулась абсолютно голая женщина внушительных форм и орет на всю улицу: «Боря, вернись! Боречка, вернись, пожалуйста!» Мужик только газу наподдал! Так и убежал во-о-он туда, за угол. Вот как оно бывает в семейной-то жизни.

Пересказывая этот разговор мужу, Дуня тактично заменила «абсолютно голая» на «очень красивая». Все остальное передала в точности. Боря смеялся, но как-то вяло – стеснялся, что посторонние люди видели его в пижаме. Кроме того, его мучила несправедливость.

– Конечно, – бормотал Галкин, – жизнь, она че хочет, то и лепит… она-то себе позволяет любые дурацкие сюжеты, любые совпадения. А возьми я такое напиши?

Дело в том, что Галкин уже начал пробовать себя в прозе.

Когда-то давно Галкин не был женат. Он переносил свое состояние легко и бездумно, не находя в нем ничего противоестественного, потому что он тогда еще не встретил Дуню.

Однажды он ехал в метро и читал подборку стихов разных авторов. Его стихи там тоже были и смотрелись странно, как отрезанная часть тела. Это была одна из первых его публикаций.

Рядом сидела полная девушка и, скосив глаза, исподтишка читала стихи вместе с ним. Это была Дуня.

– Нравится? – спросил поэт.

– Нет, – ничуть не смутившись, ответила Дуня. – Эти… сделанные какие-то. Тут другие были, живые, искренние.

Галкин перелистнул несколько страниц назад.

– Здесь?

– Нет, еще раньше. Вот здесь!

Дуня ткнула в строчку пальцем. Галкин задохнулся так, будто этот палец, трогательно сужающийся к концу, с коротко остриженным ногтем и тоненькой задравшейся заусеницей, ударил его под ложечку. Через два месяца они поженились.

Галкин не помнит, чьи стихи тогда понравились Дуне, и втихомолку гордится этим. Он не тщеславен. Он бы мог спросить у Дуни, она помнит все, но Галкин не хочет спрашивать. То ли дорожит своей нетщеславностью, то ли опасается, что это были не его стихи.

Дуняшин отец был автомобилистом и в отпуск всегда ездил на чиненном-перечиненном темно-красном «москвиче». Тем летом он собрался в гости к старшей дочери за океан и машину оставил Дуняше – она хорошо водила, разбиралась в моторе и могла запросто сменить колесо. Галкин такими талантами не отличался, с автомобилями у него отношения не складывались. Еще хуже у него складывались отношения с котом по имени Нерон. Старый кот, как равный, уважал своего хозяина, Дуняшиного отца, благосклонно снисходил к самой Дуняше и презирал поэта Галкина.

В первый день знакомства Галкин сразу понравился Дуняшиным родителям. А вот кот оценил поэта как существо недалекое и безответное, удобный объект для насмешек и розыгрышей. Нерон тогда спрятал галкинскую туфлю и злорадно наблюдал, как малиновый от стыда Дуняшин жених ищет пропажу под вешалкой и под диваном. Дуня нашла туфлю за батареей. Каким образом кот ухитрился ее туда запихать, осталось загадкой, даже такой крупный и сильный хищник, как молодой тогда Нерон, должен был для этого хорошо потрудиться.

Надо сказать, поэт сразу признал превосходство кота: во-первых, Галкин чувствовал себя в доме Дуняшиных родителей гостем, а Нерон здесь жил, это была его территория. Во-вторых, кот был ловок, идеально владел своим телом в пространстве, мог перевернуться в воздухе и приземлиться на четыре лапы, а главное, был невероятно грациозен. Он мог перелиться со стула на пол одним плавным движением, как неспешно текущая вода. Галкин так не умел и даже не пытался. И в-третьих, у Галкина на кошачью шерсть была аллергия, а у кота ничего подобного не было.

Когда Галкин с Дуняшей поженились, с котом стало проще ладить, особенно если Галкин не забывал принимать таблетки от аллергии. Но теперь хозяин Нерона внезапно уехал в отпуск один – и кот воспринял это как оскорбление. Он угрюмо бродил по квартире, с отвращением жевал Дуняшины комнатные цветы, качал круглой башкой и отворачивал свою бандитскую морду, когда его пытались приласкать.

Один глаз у Нерона открывался не полностью, и от этого взгляд его казался презрительным. Когда он, не мигая, в упор смотрел на Галкина, этот глаз открывался меньше, чем обычно, и выражение презрения зашкаливало. Вид у кота был такой, будто он умеет говорить и много чего мог бы посоветовать младшему брату по разуму, но не хочет удостоить беседой этого недоумка.

Оказавшись на чужой территории, кот стал наводить свои порядки. Он с ходу занял кресло хозяина дома, улегся на мягкое сиденье, положил огромную башку на сложенные крестиком лапы и с убедительно сыгранным равнодушием уставился в окно. У Галкина не поднялась рука отстоять любимое кресло – он пожалел животное: у кота же стресс, и в конце концов он здесь гость.

При всем уважении к гостю Галкин страшно обидел его на второй же день. Совершенно забыв о Нероне, поэт с размаху плюхнулся в свое привычное кресло. Вскочили они оба одновременно: Галкин – держась за относительно филейную часть своего тощего тела, а Нерон – с визгом реактивного истребителя, переходящим в ультразвук. Он сделал несколько каскадерских кругов по стенам комнаты, как мотоцикл, когда-то виденный Галкиным в цирке, сбил в полете все цветочные горшки с подоконников и приземлился на спинку дивана. Место показалось ему достаточно безопасным, уж сюда-то этот ненормальный человек не усядется с размаху. Впрочем, и там Нерон оставался настороже, поскольку поведение недоумков не может предсказать даже опытный зверь, много поживший среди людей.

Когда Галкина не было в комнате, Нерон лежал в облюбованном кресле, но стоило несчастному поэту ступить на порог комнаты, зверь укоризненно вздыхал и переливал свое большое грациозное тело на пол, а потом, как вода, неспешно текущая вверх, перетекал на спинку дивана, в безопасное место.

В выходной Дуняша повозилась с машиной, что-то там покрутила, сменила масло и повезла мужчин к пугачевскому дубу. По легенде, с верхушки этого дерева Емельян Пугачев смотрел на горящие казанские посады, ожидая, пока окрестные крестьяне подтянутся к городу, – пламя было условленным сигналом к штурму Казанского кремля. Легенда была опровергнута историками, но люди к старому дубу приходили все равно, места там красивые.

Людей возле дуба было немного, на обочине дороги стояло несколько машин. Нерон спокойно проспал всю дорогу на заднем сиденье, но как только Галкин приоткрыл пассажирскую дверцу, кот взвился свечой, перепрыгнул через поэта, слегка оцарапав ему макушку, и как серая молния метнулся на дерево. Он лез все выше и выше по корявой коре дуба, будто был пугачевским разведчиком и хотел посмотреть, хорошо ли занялись казанские посады, всем ли бунтовщикам виден огонь. Дуня сказала:

– Нерон здесь бывал побольше нашего, он побуянит, полазит по деревьям, за белками погоняется и вернется, когда будем ехать домой.

– А он сможет сам с дерева слезть?

– Ну конечно, – ответила Дуняша и погладила мужа по волосам, будто пожалела.

Галкин не был уверен, что кот сумеет слезть с такой высоты, но настаивать не стал – в глазах жены ему почудился оттенок, родственный презрительному взгляду Нерона. Это поэту, конечно же, показалось, что было вполне естественной реакцией человека, уже неделю живущего в навязанной котом роли недоумка.

Пришло время ехать домой, Дуняша позвала Нерона, но тот сделал вид, что не слышит. Он лежал на ветке, свесив хвост, и взгляд его был устремлен вдаль. Дуня звала, кот и ухом не вел. Галкин молчал, понимал – ему не следует вмешиваться, кот может с удовольствием поступить ему назло. Нерон перебрался повыше, теперь его не было видно с земли. Дуня села в машину, завела мотор, посидела немного – кот не шел. Он отлично знал: торопиться некуда, его здесь не бросят.

Как бы не пришлось ночевать под дубом, подумал Галкин. Он почувствовал, что не прочь уехать, проучить самоуверенного котяру, но тут же устыдился своей мысли. Положение было патовым.

И вдруг, когда никто этого не ожидал, серая молния метнулась вниз вдоль ствола. Нерон опрометью помчался по грунтовой дороге по направлению к шоссе. Галкин понесся вслед, вопя:

– Стой! Ты куда?! Стой!

Нерон его не слышал – он во все лопатки догонял только что отъехавший темно-красный «москвич». Сначала машина ехала не слишком быстро, потом разогналась, затряслась на неровностях грунтовой дороги и скрылась за поворотом. Кот понял, что проиграл гонку, остановился – и только тогда услышал крики Галкина. Медленно-медленно Нерон повернул огромную башку, увидел бегущую к ним Дуняшу, увидел свою машину. Он стоял неподвижно, тяжело дыша, повернув голову назад, шерсть взъерошена клочками. Было отчетливо видно, как стыдно коту.

Зрелище было упоительно смешным, смеялись все, кто наблюдал эту сцену. Но растерянность Нерона продолжалась всего минуту. Он сел, прилизал шерсть и важно направился к машине. Мягко, как текущая вверх вода, перелился с земли на сиденье. Сел, вздохнул, посмотрел Галкину в глаза – и весь его вид говорил: это же надо, с какими недоумками я связался. В этом взгляде была такая сила убеждения, что Галкин перестал смеяться. Почему-то стало стыдно ему, будто это он, а не кот, бежал, как дурак, у всех на глазах за чужой машиной.

По дороге домой остановились на обочине. Кот степенно вылез, справил нужду у колеса и сразу, не отходя ни шагу, забрался обратно.

– Эх, Нерон, Нерон! – заговорил с ним Галкин, пока Дуняша, озабоченно хмурясь, проверяла что-то в моторе.

Вот так и человек, продолжал Галкин уже мысленно. Бежит, гонит изо всех сил… но дальше Галкин это мысль думать не стал, очень уж она была банальна и назидательна. А в жанре басни поэт Галкин не творил и даже не пытался. Не нравились ему басни, не было у него к ним призвания.