Я лежу на кровати Демьяна, растрёпанная, сбитая с толку, с его губами на своих губах, и чувствую, как мир рушится и строится заново в одном единственном поцелуе.

Кончик его языка виртуозно скользит по моей нижней губе — медленно, дразняще, будто пробует на вкус. Я чувствую лёгкую терпкость и ментол — призрак сигарет и мятной жвачки, и что-то ещё — своё, греховное, от чего в голове мутится и не складывается воедино. Пальцы Демьяна вжимаются в мою талию, не давая шелохнуться, и я чувствую каждую шершавую точку на его ладонях, когда он ловко пересчитывает мои косточки на ребрах, как умелый пианист. Они обжигают кожу даже через тонкую ткань футболки, оставляя невидимые следы, которые горят ярче клейма. Я уже забываю, как дышать. Воздух застревает в лёгких, превращаясь в горячий, тягучий сироп, который растекается по венам, заставляя сердце учащенно биться. Всё теперь правильно. Всё теперь на своих местах. Мой аноним. Мой незнакомец в капронке. Мой Демьян. Тот самый, которого я ненавидела всем сердцем. Тот, чья наглая ухмылка вызывала желание врезать по самодовольной роже. Тот, кто называл меня «мелочью пузатой» и подкалывал при каждом удобном случае. Я презирала его за эту самоуверенность, за моднявую сережку в ухе, за татуировки, которые казались мне дешёвым понтом. Я тратила столько энергии на то, чтобы не замечать его, игнорировать, доказывать себе, что он меня совершенно не интересует.

А теперь его язык проникает в мой рот, и я отвечаю, потому что не могу иначе. Потому что всё это время я обманывала себя.

Его губы — плотные, обжигающие, жадные, не оставляющие выбора — давят на мои, и я чувствую, как внутри всё тает. Не как шоколад на солнце — нет. Как лёд под мощным напором горячей воды: мгновенно, без остатка, с шипением и паром, который застилает глаза. Я провожу руками по его груди — там, где только что колотила кулаками в бессильной злобе, — и теперь чувствую совсем другое. Твёрдые мышцы перекатываются под горячей кожей, пальцы натыкаются на шрамы, на гладкие линии татуировок, которые я помню на ощупь с той самой первой ночи. Кельтские узоры, сложное плетение, чёрные линии, уходящие на плечи, на шею, под ткань футболки. Я хочу стянуть её, увидеть всё, но Демьян не даёт — он прижимает меня к себе, не разрывая поцелуя, и я чувствую, как его член упирается мне в живот. И от этого осознания внизу живота разливается тягучая, сладкая тяжесть. Ух, как же я хочу его, хочу снова ощутить это приятное растяжение в своем влагалище.

Я помню, как вчера в универе Греховный нагло толкнул меня плечом в коридоре, и я зашипела на него, как разъярённая кошка. Помню, как смотрела на его спину, уходящую в аудиторию, и думала: «Ненавижу этого наглого качка!». А сейчас я вжимаюсь в него всем телом, ловя каждое движение его губ, и ненависть превращается в нечто такое, от чего сводит мышцы и темнеет в глазах.

Он пахнет так же, как в ту ночь. Древесина, табак, терпкий «Диор Саваж», который я презирала за навязчивость, а теперь вдыхаю так жадно, будто без этого запаха и вовсе задохнусь. В его волосах — лёгкий оттенок геля для душа с сандалом и мускусом, и я запускаю в них пальцы, чувствуя, как короткие тёмные пряди скользят между ними, колючие на затылке, мягкие на макушке.

— М-м-м, — мычу я в его губы, потому что не могу молчать, когда он так страстно целует.

Его язык находит мой, сплетается, дразнит, отступает и снова нападает. Я чувствую, как он улыбается — наглая, самоуверенная улыбка Греховного, от которой я раньше хотела бежать, а теперь хочу стереть поскорее поцелуем. И я её стираю. Я втягиваю его нижнюю губу, покусываю, посасываю, и чувствую, как напрягаются мышцы под моими пальцами.

— Ты сводишь меня с ума, — хрипит он мне в губы, и голос у него низкий, срывающийся, совсем не похожий на того самоуверенного понтореза, который подкалывал меня в столовой.

— М-м-м, ты и без меня сумасшедший придурок, — выдыхаю я, замечая, как между нашими блестящими губами сплетается тонкая нить слюны.

Брюнет отрывается от моих губ, смотрит сверху вниз. Я вижу его лицо в полумраке спальни — острые скулы, лёгкая щетина, которая колется, когда он трётся о мою щеку, и глаза. Зелёные, с золотистыми искрами, такие же, как сквозь прорези капронки. Я помнила этот взгляд. Я видела его во сне, я чувствовала его на себе в коридорах универа, я отворачивалась, делая вид, что мне всё равно. Но теперь я смотрю в ответ, и он — только мой.

— Ты даже не представляешь, сколько я ждал, — шепчет Демьян, и в его голосе — всё, что было между нами. Годы подколов, притворного равнодушия, бесконечных ночей, когда он приходил ко мне в маске, и я не знала, кто это.

— Слишком много слов, — говорю я, и в моём голосе появляется тот же вызов, который я бросала ему каждый раз, когда он называл меня мелочью. — Докажи действиям, что я зря тебя ненавидела всю свою жизнь.

— Ты никогда меня не ненавидела, — он проводит большим пальцем по моей нижней губе, стирая следы поцелуя. — Ты боялась, что я тебе понравлюсь.

— Наглый ты хрен…

— Твой наглый хрен, — перебивает Греховный и снова целует.

На этот раз жёстче. Глубже. Так, что я не успеваю вдохнуть. Его язык проникает в рот, исследует, дразнит, и я чувствую, как его ладонь скользит по моему боку, поднимается выше, накрывает грудь через ткань футболки.

Я выгибаюсь, вжимаясь в его ладонь, и Демьян сжимает сильнее, заставляя соски твердеть даже через лифчик.

— Чувствуешь уже, — шепчет он, — как тебя трясёт?

— Это от злости, — нахожу в себе силы сказать, но голос предательски дрожит.

— От злости, — парень усмехается, и я чувствую его улыбку на своей шее, куда он опускается губами. — Скажи это ещё раз. Может, поверю.

Я хочу ответить что-то острое, но он целует ямочку на шее, ту самую, чувствительную, где бьётся пульс, и все слова вылетают из головы. Я запрокидываю голову, вцепляясь в его плечи, и чувствую, как его губы спускаются ниже, к ключице, к родинке в форме сердечка.

— Демьян…

— Тсс, — он поднимает голову, смотрит мне в глаза.

Я тянусь к нему, чтобы поцеловать, но брюнет отстраняется, ловит мои руки, заводит их мне за голову, прижимая к подушке. Одной рукой держит оба запястья, второй — стягивает с меня футболку. Ткань трещит, и я остаюсь в одном лифчике — том самом, персиковом, который надевала к Никите, а теперь лежу в нём под Демьяном.

Он наклоняется и целует край лифчика, туда, где под кружевом прячется сосок. Я выгибаюсь, чувствуя, как его губы — горячие, влажные — проходят по ткани, заставляя её намокать, прилипать к коже. Он обводит сосок языком через кружево, и я понимаю, что сейчас закричу, если он не…

— Демьян…

— Что, малышка? — он поднимает голову, и его глаза блестят в полумраке. — Чего ты хочешь?

— Чтобы ты снял свою гребанную футболку, — говорю я.

Он усмехается, отпускает мои руки, стягивает футболку через голову. И я вижу его. Я видела его раньше — мельком, в спортзале, в коридорах, когда он снимал кофту. Но никогда так близко. Никогда вот так — когда я лежу под ним, а он смотрит на меня, и я могу рассматривать его, не отводя взгляда.

Широкие плечи, покрытые татуировками. Кельтские узоры, которые я помню на ощупь, теперь предстают передо мной во всей красе. Они начинаются на груди — сложное плетение, похожее на древние руны, — спускаются на рёбра, уходят на спину, оплетают руки. Я вижу, как двигаются мышцы под чёрными линиями, как играет свет на рельефном прессе, на кубиках, которых у него шесть, как в журналах. Тёмная дорожка волос спускается от пупка ниже, скрываясь за резинкой штанов, и я смотрю туда, чувствуя, как внутри всё сжимается в сладком предвкушении.

— Нравится? — спрашивает он, и я понимаю, что залипла.

— Ну-у-у, с пивком потянет, — выдавливаю я, чувствуя, как горят щёки.

— Ах ты сучка, — он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей шее. — Ты же вся горишь.

— Это от злости, — повторяю я, но голос сел, стал ниже, и он это слышит.

— Хорошо, — шепчет он, проводя носом по моей шее, вдыхая. — Тогда, может, ты расскажешь, что ненавидишь во мне больше всего?

— Всё, — выдыхаю я, чувствуя, как его язык касается мочки уха.

— Конкретнее.

— Твою самоуверенность, — говорю я, и он покусывает мочку, заставляя меня вздрогнуть. — Твою наглую ухмылку. То, как ты называешь меня мелочью.

— А что тебе нравится?

Я молчу. Он поднимает голову, смотрит мне в глаза.

— Скажи.

— Твои руки, — шепчу я. — То, как они меня чувствуют. Твои татуировки. Твой запах. То, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу.

— А я никогда не думаю, что ты не видишь, — он проводит пальцем по моей щеке. — Я знаю, что ты всегда на меня пялишься!

Демьян целует меня, и в этом поцелуе — всё, что я отрицала так долго. Вся ненависть, которая была только маской для желания. Всё раздражение, которое было страхом перед тем, как сильно я хочу быть с ним. Я отвечаю, вжимаясь в него, чувствуя, как его член упирается мне в живот через джинсы, и понимаю, что больше не хочу ждать.

Я расстёгиваю его штаны, и он стонет мне в губы — низко, с хрипотцой, и этот звук разливается по моему телу горячей волной.

— Соня, — шепчет он, утыкаясь лбом в моё плечо. — Если ты продолжишь, я не отвечаю за себя.

— А я и не прошу отвечать, — я провожу рукой по его крепкому стояку, чувствуя, как он дёргается в моей ладони. — Я прошу…

Договорить я не успеваю.

— А я могу к вам присоединиться? — раздаётся за спиной.

Я замираю. Демьян замирает. Его губы всё ещё на моих, но мышцы напряглись так, будто он готовится к удару.

Я медленно поворачиваю голову.

В дверях спальни стоит Вадим.

Голый по пояс, с мокрыми волосами, с которых капает вода на татуированную грудь. На бёдрах — махровое полотенце, закрученное так низко, что я вижу тёмную дорожку волос, уходящую куда-то вниз. Он держит в руке кружку с чаем и смотрит на нас с искренним, почти детским любопытством.

— Я чайник поставил, — сообщает он, делая глоток. — Думал, вы тоже захотите. А вы, я смотрю, уже… заняты.

— Вадим, — голос Демьяна становится низким, опасным. Зрачки сужаются, желваки ходуном ходят. Греховный все ещё лежит на мне, и я вижу, как широкие ноздри раздуваются от зарождающегося гнева. — Выйди.

— Куда выйти?

— Свали нахуй!

— Это же и моя квартира, брат, — Вадим делает шаг в комнату, и я в панике дёргаюсь, пытаясь натянуть на себя что-нибудь. Демьян прижимает меня к кровати, не давая вскочить, и я оказываюсь в западне — между его горячим телом и взглядом его сожителя.

Брат?! Вадим — брат Демьяна?!

— Твоя комната — дальше по коридору, — цедит Греховный. — А это моя.

— Ах, ну да, — Вадим кивает, но не уходит. Он прислоняется плечом к дверному косяку, шумно отхлебывает чай и смотрит на меня. — Кстати, привет, Сонька. Не ожидал тебя здесь увидеть. Хотя, судя по виду Демьяна, он то очень даже ожидал. И даже ждал!

Я чувствую, как лицо заливается краской. Я в чужой спальне, на чужой кровати, в джинсах, которые расстёгнуты, и футболке, которую уже почти сняли. А надо мной нависает мужик, который, кажется, сейчас кого-то убьёт. И этот кто-то — его брат.

— Вадим, — рычит Демьян, и в его голосе появляются нотки, от которых мне хочется провалиться сквозь землю. — Я сейчас встану и вышвырну тебя в окно вместе с твоим чаем.

— Ты же знаешь, я люблю чай, — Вадим делает ещё глоток, совершенно не обращая внимания на угрозы. — Особенно с ромашкой. Успокаивает нервы. Тебе бы тоже не помешало, братишка.

Я не выдерживаю. Скидываю с себя оцепеневшего Демьяна, вскакиваю с кровати, одной рукой придерживая расстёгнутые джинсы, второй — пытаясь натянуть футболку обратно.

— Я… мне, наверное, пора, — выпаливаю я, делая шаг к выходу.

Вадим ловко перекрывает проход, загораживая дверь. Я упираюсь носом в его татуированную грудь, пахнущую гелем для душа и чем-то сладковатым. Полотенце на его бёдрах пугающе близко к тому, чтобы развязаться.

— Куда же ты, Сонечка? — в его голосе появляется та самая насмешливая нотка, которая была в парке. — Ты же только пришла. Чай не пила. Невежливо уходить, не выпив чаю.

— Она никуда не уходит, — Демьян оказывается за моей спиной, его руки обхватывают мою талию, притягивая обратно. — И чай она будет пить в другой раз. Без тебя. А ты сейчас же свалишь, по-хорошему…

— Обижаешь, брат, — Вадим делает шаг вперёд, и я оказываюсь между двумя горячими телами, как бутерброд. — Мы же всё делим пополам.

— Не всё, — голос Демьяна становится ледяным.

— А Соня? — Вадим наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей макушке. — Ты с ней уже трахнулся? Кто она теперь для тебя? Твоя девушка?

— Моя, — рычит Демьян, прижимая меня к себе так, что я чувствую каждый мускул.

— А она в курсе? — Вадим смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах пляшут чёртики. — Соня, ты в курсе, что теперь ты собственность моего брата? Знаешь, что ты влипла по полной. Или у тебя нет права голоса?

Я вырываюсь из двойного кольца, отскакиваю к стене, чувствуя себя загнанным зверьком.

— Вы что, совсем охренели?! — ору я. — Я вам не вещь, чтобы меня делить! И что за хрень здесь вообще происходит?! Вы — братья? С каких пор?!

— С тех пор как моя мать и его папаня решили связать себя узами брака. — Поясняет шатен, поправляя полотенце на бедрах.

Демьян и Вадим переглядываются. В их взглядах читается что-то неуловимое — то ли острая вражда, то ли странное взаимопонимание.

— Мы живём вместе, — уже спокойнее говорит Демьян, делая шаг ко мне. — Это общая квартира. У каждого своя комната. Вадим просто…

— Любит делать всё вовремя, — подхватывает Вадим. — Особенно мешать старшему братику. Это у меня в крови.

— Ты специально вышел, — цедит Демьян. — Ждал, пока я приведу её.

— Не специально, — Вадим улыбается самой невинной улыбкой, какую я когда-либо видела. Прямо падший ангел во плоти! — Я просто почувствовал, что в доме появилось что-то… невероятно вкусное.

Шатен смотрит на меня, и его взгляд спускается от лица к шее, задерживается на ключицах, скользит ниже. Я понимаю, что футболка так и не натянулась нормально, и одно плечо осталось обнаженным.

— Отвернись, — рявкает Демьян.

— А что я там не видел? — Вадим не отводит взгляда. — Соня, у тебя такая милая родинка на ключице. Очень сексуально. Можно потрогать?

Я натягиваю футболку с такой силой, что трещит шов.

— Всё, я ухожу, — заявляю я, пробираясь к двери. — Вы оба ненормальные.

— Не уходи, пожалуйста, — Демьян перехватывает меня за руку. — Мы сейчас… разберёмся.

— Разберитесь друг с другом без меня, — я вырываюсь, чувствуя, как в груди клокочет злость, обида и — чего уж там — лёгкая паника. — Я не собираюсь стоять и слушать, как вы меня делите, как барана!

— Какого барана? — искренне удивляется Вадим. — Скорее, как милую блеющую овечку.

— Вот же жуть! — я вылетаю в коридор, на ходу застёгивая джинсы.

— Соня, подожди! — Демьян выскакивает за мной, но Вадим вдруг оказывается на его пути.

— Дай девушке прийти в себя, — говорит он, положив руку на плечо брата. — Ты её напугал.

— Это ты её напугал, — Демьян скидывает его руку. — Вышел в чём мать родила, с полотенцем, блять…

— А что мне было делать? Я душ принимал! — Вадим критично разводит руками, и полотенце опасно съезжает. Он ловит его в последний момент, и я на секунду вижу то, что видеть совершенно не планировала. Впервые вижу, что на головке пениса делают пирсинг…

— Боже, — выдыхаю я и ныряю в ванную, которая оказывается прямо напротив, захлопываю дверь и защёлкиваю замок.

Сердце колотится как после марафона. Я прислоняюсь к холодной плитке и пытаюсь отдышаться.

За дверью раздаются приглушённые голоса.

— Ты конченный идиот, — это Демьян.

— Я хотел чайку выпить, — это Вадим.

— Ты хотел её напугать, олень!

— Я хотел посмотреть на её реакцию. Она такая лапочка, когда злится. Как фурия.

— Заруби себе на носу, еблан, она — моя.

— Она пока ещё ничья, Демьяша. И вообще, может, она выберет меня.

— Ты вообще не её тип.

— А ты её тип? Мужик, который приходит по ночам в капронке и делает вид, что насилует? Она бы в психушку сдала любого другого.

— Заткнись.

— Сам заткнись! Я хотя бы честно флиртую, а ты как домушник в окна залезаешь…

Я не выдерживаю, открываю дверь. Оба брата замирают, глядя на меня.

— Ты, — я тычу пальцем в Демьяна, — иди одеваться. А ты, — палец перелетает на Вадима, — надень штаны, ради всего святого! И через пять минут жду вас обоих на кухне… — Вадим ухмыляется, демонстративно придерживая полотенце широкой ладонью поверх члена… — с чаем. Без вариантов. Всё мне объясните. Понятно?

Они переглядываются. Демьян сжимает челюсть. Вадим улыбается, но я замечаю, что в его глазах появляется что-то новое — уважение, что ли или ехидный интерес.

— Понял, — первым отвечает Вадим.

— Согласен, — процеживает Демьян.

Я захлопываю дверь ванной, снова прислоняюсь к стене и закрываю глаза.

— Господи, — шепчу я. — Во что я вляпалась.

В коридоре слышны шаги, шуршание ткани, приглушённые ругательства.

— Мудак.

— Завались.

— Я те щас уебу!

— Только попробуй, у меня кожа лица нежная, как я буду на свадьбе родителей с синяками ходить!?

— Просто хребет тебе переломаю.

Дальнейшее не слушаю. Я смотрю на себя в зеркало — растрёпанная, с горящими щеками, с отпечатком помады на губах, который поставил Демьян.

— Ты справишься, — говорю я себе. — Ты справишься.

Но внутри всё дрожит. Потому что я только что оказалась между двумя братьями. И один из них — мой ночной демон, который знает каждую клеточку моего тела. А второй… второй смотрит на меня так, будто я самое вкусное, что он видел в жизни.

Через пять минут я выхожу из ванной. В коридоре никого. На кухне слышны голоса. Я делаю глубокий вдох и иду на запах терпкого травянистого чая.

Впереди долгий разговор.

Но что-то мне подсказывает, что самое интересное только начинается.

Я сижу на высоком кухонном стуле и чувствую себя персонажем дешёвого анекдота. Только что я чуть не занялась сексом с парнем, которого ненавидела два года, меня застукал его голый брат, и теперь я пью ромашковый чай из кружки с надписью «Best Brother Ever» и пытаюсь понять, как я вообще здесь оказалась.

Стул высокий — барный, с хромированными ножками и кожаным сиденьем. Мои короткие ноги-спички не достают до пола, и я болтаю ими, как пятиклассница на линейке, чувствуя себя ужасно нелепо. Джинсы я застегнула, но футболка порвана — пуговица у декольте отлетела куда-то в спальне Демьяна, и теперь ткань сползает с плеча, открывая лямку лифчика. Каждый раз, когда я её поправляю, она снова настойчиво съезжает.

— Давай помогу, — Вадим оказывается рядом раньше, чем я успеваю моргнуть.

Он уже в спортивных штанах фирмы «Kappa» — слава всем богам, — но всё ещё голый по пояс, и его татуированная грудь маячит прямо перед моим носом. Вадим поправляет лямку моего лифчика через ткань футболки, пальцы задерживаются на плече на секунду дольше, чем нужно, и я чувствую, как по спине бегут мурашки.

— Спасибо, — выдавливаю я, отодвигаясь.

— Не за что, — он улыбается, подвигает ко мне сахарницу, а рядом ставит коробку конфет. — Шоколадные, с ликёром. Мои любимые. Можно и чай пить, и прибухнуть — зачетно же? Попробуешь?

Я смотрю на коробку. Дорогая, в бордовой упаковке, с золотым бантом. Он открывает её, выбирает конфету, протягивает мне.

— У неё аллергия на орехи, — рявкает Демьян откуда-то из-за спины.

— Здесь нет орехов, — не оборачиваясь, отвечает Вадим. — Я проверял.

Я беру конфету, чтобы прекратить этот цирк. Ликёр сладкий, жгуче-тёплый, с небольшими нотками темного шоколада растекается по языку. Вадим смотрит, как я жую, и его пристальный такой же шоколадный взгляд задерживается на моих губах.

— Вкусно? — спрашивает он.

— Угу.

— Я счастлив.

Демьян возникает рядом, отодвигает Вадима плечом и встаёт между мной и братом, как живая стена. В руках у него черный кожаный бумажник. Gucci. Я узнаю логотип, потому что Римма на такие же смотрела в «ЦУМе» и говорила, что это «must have для настоящего мачо». Демьян открывает его, достаёт пачку ровных купюр. Я вижу, как мелькают зелёные и синие бумажки — доллары, евро, что-то ещё. Он отсчитывает, не глядя, толстую пачку, кладёт на столешницу между нами.

— Вот, — говорит он, и голос у него такой, будто он выносит приговор. — Этого вполне хватит на съём квартиры в другом районе. Подальше от меня. Проваливай.

Я замираю с конфетой в руке.

Вадим смотрит на деньги, потом на брата. Его лицо не меняется — всё та же лёгкая, расслабленная улыбка. Он чешет затылок, задумчиво, будто решает, куда пойти поужинать.

— С чего ты взял, что я перееду? — говорит он, подвигая ко мне сахарницу ещё ближе, хотя она и так стоит вплотную к моей кружке. — Меня вполне устраивает моя квартира в центре Москвы-Сити.

— Это не ТВОЯ квартира, — цедит Демьян, и я вижу, как напряглись мышцы на его челюсти.

— Верно, — Вадим берёт конфету из коробки, отправляет в рот, жуёт с видом человека, который смотрит утреннее шоу. — Как и не твоя. Наши родители купили её для нас. Так что засунь свои бабки себе в зад.

Я давлюсь чаем.

— Так, ребят, брейк! — выставляю я руку между ними, чувствуя себя учительницей в детском саду. — Как давно вы породнились?

Наступает мертвая тишина. Демьян сжимает челюсть так, что мне кажется — сейчас зубы рассыплются. Вадим, наоборот, расслабляется, опирается спиной о столешницу, скрещивает руки на груди. Его татуировки — дракон, и князь Владимир, обвивающие предплечье, — поблёскивают в свете кухонной лампы.

— Месяц назад, — говорит он спокойно. — Моя мама сообщила мне о помолвке с Греховным старшим.

Вадим смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то новое — не насмешка, не флирт. Усталость, что ли.

— Это такой же шок и для меня, как и для тебя, Сонечка, — продолжает он, берёт с тарелки ещё одну конфету, надкусывает. — Давай переживём эту страшную участь вместе, милашка?

— Бляяяя, ты прям нарываешься, — рычит Демьян, и я чувствую, как воздух между ними накаляется.

Он делает шаг к брату, и я на секунду вижу в его глазах то, что обычно видела только ночью — дикое, первобытное, готовое рвать и кромсать. Вадим не двигается. Стоит с конфетой в зубах, смотрит на Демьяна с лёгкой усмешкой, и я понимаю — он специально его провоцирует.

— Короче, — Демьян поворачивается ко мне, и его голос становится жёстким, командным, — Соня — моя девушка, и меня нихуя не устраивает, что ты будешь ошиваться в этой квартире, где…

— Где ты будешь трахаться со своей

новой

телочкой? — заканчивает за него Вадим, жуя конфету.

Я чувствую, как лицо заливается краской. Демьян краснеет — я впервые вижу, как он краснеет, — и это зрелище почти стоит всего этого абсурда.

— Вадим, — предупреждает он.

— Слушай, — Вадим делает вид, что не замечает угрозы. Он берёт ещё одну конфету, вертит в пальцах, рассматривает на свету. — А ты прошлым девушкам сообщил, что у тебя новая пассия, а? Отправил им рассылку в мессенджере? Может, в телеграмм-канале пост выставил?

Я смотрю на Демьяна. Его лицо становится каменным.

— Закрой ебальник, — цедит он, и в его голосе — обещание медленной, мучительной смерти.

— А что такого? — Вадим пожимает плечами, незатейливо отправляет очередную сладость в рот. — Просто интересно, они вообще в курсе, что ты уже переключился на новую писичку, или как обычно узнают из соцсетей, когда ты меняешь статус?

— Вадим, — я вмешиваюсь, потому что чувствую — ещё секунда, и они подерутся, а мне потом объяснять в полиции, почему два здоровых лба с голыми торсами выясняют отношения на кухне, а рядом сидит девушка с порванной футболкой. — Может, хватит?

— Она права, — Демьян выдыхает, но я вижу, как дрожат его руки. — Хватит.

— Я всегда за, — Вадим поднимает руки в примирительном жесте. — Мир, дружба, жвачка. Тем более у нас теперь общая семья, да? Всё общее. Как там пелось? Если с другом вышел в путь, веселе-е-е-й до-орога-а! Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда мои друзья со мной! А и да… — Вадим скрючивает гримасу, — Как говорил Доминик Торрето из Форсажа — «нет ничего важнее семьи».

Я кашляю в кулак, пытаясь подавить прилив смеха. Ведь это было реально забавно.

— Представь себе, Сонечка, — продолжает он. — Мы теперь не просто соседи по квартире. Мы братья. Сводные, но всё же. Моя маманя и его батяня решили, что в их возрасте пора обрести друг друга. И теперь мы с Демьяном должны делить одну квартиру, один тренажёрный зал и…

— И что? — я чувствую, что ответ мне не понравится.

— И всё остальное, — он кивает на меня. — Похоже, мой брат решил, что ты теперь тоже его собственность, а значит, и я долю имею в этой милой недвижимости…

— Она не собственность, — рычит Демьян.

— А кто она, мистер рекламное лицо колготок Кальцедонии? — Вадим поворачивается к нему. — Ты спросил её, хочет ли она быть твоей девушкой? Или ты просто решил, что разок заглянул к ней с чулком на башке, то теперь она твоя по умолчанию, безвозвратно и бесповоротно?

Я смотрю на Демьяна. Он молчит. Смотрит в пол, и я вижу, как напряжены его плечи.

— Демьян? — тихо спрашиваю я.

— Я… — он поднимает глаза, и в них — растерянность, которую я никогда раньше не замечала. — Я думал, это очевидно.

— Очевидно? — я чувствую, как внутри закипает злость. — Ты приходил ко мне по ночам в маске. Ты делал вид, что насилуешь меня. Ты следил за мной, писал сообщения от лица анонима, а наяву называл мелочью пузатой. И ты думаешь, что это очевидно?

— Теперь ты так запела… — он трёт затылок, и я впервые вижу Демьяна Греховного смущённым.

— Да-да, это пиздосик, — добавляет Вадим, открывая вторую конфету. — Со стороны — классическая нездоровая история «любви» сталкера к своей одержимости. Девочки такое любят почитать, но в жизни — упаси Господь.

— Ты вообще ебальник прикрой, — рявкает Демьян. — Ты сам на неё пялился в парке, когда она…

— Когда я что? — я перевожу взгляд на Вадима.

Тот замирает с конфетой в зубах. Демьян понимает, что ляпнул лишнее, и закрывает рот.

— Когда я что?! — повторяю я, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

Вадим медленно дожевывает конфету, медленно облизывает пальцы. Я завороженно смотрю, как его язык скользит по подушечкам.

— Когда она отдыхала под дубом, — говорит он, и в его глазах вспыхивают огоньки. — Очень… усердно отдыхала.

— Вадим, — предупреждает Демьян.

— Что? — Вадим невинно хлопает пушистыми коровьими ресницами. — Я просто шёл по парку, увидел девушку, которая нуждалась в помощи, предложил проводить. Всё цивилизованно. В отличие от некоторых, кто предпочитает капронки и ночные вторжения.

— Я убью тебя, — говорит Демьян совершенно спокойным тоном, и я понимаю, что он не шутит.

— Мальчики, — я встаю между ними, упираясь руками в их груди. Одна рука — в князе, вторая — в кельтских узорах. Под пальцами — горячая кожа, твёрдые мышцы, бешеный пульс. — Успокоились оба! Живо!

Они смотрят на меня. Сверху вниз. Два здоровых мужика, два брата, которые только что выясняли, кто из них больше псих.

— Я не поняла только одного, — говорю я, глядя на Демьяна. — Ты хочешь, чтобы я была твоей девушкой?

— Да, — отвечает он без колебаний.

— Мы ещё не обсуждали этот вопрос, кажется?

— О, так всё-таки я был прав, и официального запроса о статусе отношений не было? Ох-хо-хо! — парирует Вадим.

— София Сергеевна Хорошева, — Демьян берёт меня за руки, аккуратно сжимает. — Будь моей девушкой.

Я смотрю на него. На его зелёные глаза, на серьгу в ухе, на татуировки, которые я помню на ощупь. На губы, которые только что целовали меня так, что я забывала дышать.

— А ты, — я поворачиваюсь к Вадиму, — ты чего добиваешься?

— Я? — он улыбается, и в его улыбке нет ничего невинного. — Я просто хочу, чтобы у нас всё было честно. Со здравым спортивным интересом и конкуренцией.

— В каком смысле?

— В том, что если мой брат будет приводить сюда таких красивых девушек, — он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей щеке, — я имею право хотя бы познакомиться. По-соседски.

— Вадим, — рычит Демьян.

— Что? — Вадим отстраняется, поднимает руки. — Я просто знакомлюсь. Ничего лишнего.

Я смотрю на них. На двух братьев, которые делят квартиру, татуировки, гантели. И теперь, похоже, меня. Римма бы уже снимала трусы, подставляясь под обоих, но я — не Новикова, слава богу. Я сохраняю остатки разума и здравомыслия.

— Значит, так, — я сажусь обратно на стул, потому что ноги начинают дрожать. — Сейчас вы оба садитесь и спокойно, без рукоприкладства, объясняете мне, что здесь происходит. Как вы стали братьями. Почему живёте вместе. И что за девушки были до меня, — я смотрю на Демьяна, — если это, конечно, не секретная информация уровня скрытности ФСБ.

Демьян открывает рот, тут же закрывает. Вадим садится напротив, закидывает ногу на ногу, с видом человека, который собрался смотреть интересное кино.

— Это долгая история, — говорит Демьян.

— А мы никуда не спешим, — я беру кружку с чаем, делаю большой глоток. — Выкладывай.

Вадим тянется к коробке с конфетами, берёт ещё одну. Демьян смотрит на него, потом на меня, потом садится рядом, так близко, что я чувствую жар его тела.

— Ладно, — говорит он. — Но ты потом не говори, что не предупреждал.

— О чём?

— О том, что в этой семье все немного того, — он крутит пальцем у виска.

— Это ты про себя? — уточняет Вадим.

— Заткнись.

— Мальчики, — я стучу кружкой по столу. — Рассказывайте.

Демьян вздыхает, проводит рукой по волосам. Смотрит на меня, и в его глазах я вижу что-то новое — не злость, не похоть. Усталость.

— Мои родители развелись, когда мне было десять, — начинает Демьян. — Отец уехал в Москву, открыл бизнес, разбогател. Я остался с матерью. Потом он… — он замолкает, сжимает челюсть.

— Потом он вернул сыночку к себе и начал встречаться с моей матушкой, которая по совместительству работала его деловым партнером в европейских странах и переводчиком. — заканчивает Вадим, и в его голосе нет насмешки. — И мы с Демьяном стали жить вместе. Только он уже был взрослым, а я — пацаном, которого притащили в чужой дом.

— И вы не поладили? — спрашиваю я.

— Мы пытались, — Демьян смотрит на брата, и в его взгляде мелькает что-то неуловимое. — Но я был зол на весь мир, а он — мелкий засранец, который хотел, чтобы я стал его старшим братом.

— А ты не хотел?

— Я не хотел никого, — Демьян отворачивается. — Особенно после того, как мать сказала, что переезжает с новым мужем в Питер и я могу остаться в Москве у отца, если хочу.

— И ты остался, — догадываюсь я.

— И я остался, — он усмехается, но в усмешке нет веселья. — А этот, — кивает на Вадима, — приехал через год поступать в московский универ. И отец сказал, что мы будем жить вместе. Чтобы я за ним присматривал, как за родным.

— И ты присматривал? — я смотрю на Вадима.

— Ещё как, — Вадим улыбается, но в улыбке появляется что-то горькое. — Он меня чуть со свету не сжил. Потом мы подрались. Потом помирились. Потом я набил первую татуировку, и он сказал, что я идиот. Потом он набил свою, и я сказал, что он копирует меня.

— Я не копирую, — возражает Демьян.

— Копируешь, — Вадим показывает на свой дракон. — У меня лучше!

— У тебя херня, а не дракон.

— У тебя узоры для бабушкиных платков.

Я смотрю, как они препираются, и понимаю — это их способ быть близкими. Ссориться, дразниться, но при этом жить в одной квартире, делить одну ванную, одну кухню, одного тату-мастера.

— А девушки? — напоминаю я. — Какие девушки были до меня?

Демьян замолкает. Вадим смотрит на него с предвкушением.

— Ну, брат, рассказывай, — подначивает он. — Или мне?

— Заткнись, — Демьян смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то неуверенное. — Девушки были. Я не скрываю. Но ничего серьёзного.

— А со мной серьёзно? — я смотрю ему в глаза.

— С тобой — да, — он говорит это так, будто выносит приговор. — С тобой — серьёзно.

— Прям серьезно? И что, даже размер бюстгальтера ее запомнил? — уточняет Вадим, жуя конфету.

— Пошёл нахуй, — цедит Демьян, не отводя от меня взгляда.

Я чувствую, как внутри что-то тает. Несмотря на весь этот цирк, несмотря на брата, который подливает масла в огонь, несмотря на порванную футболку и деньги, которые Демьян пытался дать Вадиму, чтобы он съехал.

— Ладно, — говорю я. — Допустим, я твоя девушка. Что дальше?

— Дальше? — Демьян смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то жадное, голодное. — Дальше ты останешься у меня жить, и мы идём в мою комнату. И продолжаем то, что начали.

— А я? — напоминает о себе Вадим. — Мне что, в наушниках сидеть?

— В идеале — съехать, — Демьян не оборачивается.

— Не дождёшься, — Вадим встаёт, берёт кружку, направляется к выходу из кухни. На пороге оборачивается. — Сонечка, если передумаешь — моя комната дальше по коридору. Там тоже удобная пружинистая кровать. И я не надеваю капронки. Предпочитаю снимать…

— Убью, — рычит Демьян.

— Уже слышал, — Вадим ухмыляется и исчезает в коридоре.

Я остаюсь сидеть на высоком стуле, с кружкой в руках, с конфетой во рту, с порванной футболкой на плече. Рядом — Демьян, который смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение.

— Ты правда хочешь, чтобы я была твоей девушкой и осталась жить у тебя? — спрашиваю я.

— Правда.

— И что, нам теперь жить с этим? — киваю в сторону коридора.

— Я что-нибудь придумаю, — он берёт меня за руку, помогает слезть со стула.

Я оказываюсь совсем близко. Чувствую его запах, жар, слышу, как бьётся сердце.

— Например? — спрашиваю я.

— Например, — он наклоняется, и его губы касаются моего уха, — перестану давать ему деньги на конфеты. Может, тогда он начнёт экономить и съедет.

— Жестоко, — шепчу я.

— Это стратегия, — он посасывает мою мочку уха, и у меня подкашиваются ноги.

— Демьян…

— Идём, — он тянет меня за руку. — Пока он не передумал и не вернулся.

Мы идём по коридору. Мимо комнаты Вадима, из-за закрытой двери доносится музыка — что-то тяжёлое, гитарные рифы и барабаны. Демьян толкает дверь своей спальни, затаскивает меня внутрь, закрывает на замок.

— Знаешь, — говорит он, прижимая меня к двери, — у этой квартиры есть один плюс.

— Какой?

— Стены толстые.

Он целует меня, и я забываю про Вадима, про конфеты, про то, что только что выясняла отношения с двумя братами. Остаётся только он. Мой Демьян. Мой наглый, самоуверенный, невыносимый Греховный.

— Демьян, — шепчу я в его губы.

— Что, малышка? — усмехается он.

— Заткнись и целуй меня.

Он смеётся — низко, гортанно, — и я чувствую этот смех всем телом. А потом он целует, и мир снова исчезает. Остаёмся только мы.

За стеной играет музыка. Где-то далеко сигналят машины в потоке пробок. А я стою, прижатая к двери спальни Демьяна Греховного, и чувствую, что без проникновения сегодня мне не уйти.

Демьян

Дверь за нами закрывается, щелкает замок, и я на секунду замираю, прижимая дрожащее тело к деревянной поверхности. Соня смотрит на меня снизу вверх — растрёпанная, с припухшими от поцелуев губами, с этой её дурацкой порванной футболкой, которая всё и норовит сползти с плеча. Моя не сломленная барби. И у меня в груди всё клокочет от одного её вида.

Злость. Бешенство. Пизданутый Вадим со своим блядским чаем, со своим полотенцем, со своими конченными конфетами. Как он смотрел на неё! Как помогал слезть со стула, касаясь края её оголенной поясницы! Как стоял в дверях и предлагал переселиться к нему, если я вдруг надоем. Я хочу выбить ему зубы. Хочу вышвырнуть его вещи в окно. Хочу, чтобы его не было ни в моей, ни в её жизни. Вообще. Никогда.

Но Соня здесь, не смотря на присутствие Вадима в соседней комнате. Смотрит на меня, и в её светло-серых глазах — вызов, ожидание, что-то еще... И я понимаю: сейчас не время думать о брате, медлить, давить на тормоза. Сейчас время показать ей, кто она на самом деле. Моя маленькая стервочка. Только моя сучка.

— Демьян, — шепчет она, и в её голосе — нетерпение. У меня в штанах ситуация аналогичная.

Я лениво усмехаюсь, хотя внутри всё кипит. Злость ищет выход, и я точно знаю, куда её сейчас направить. И все же я жду зеленого света от Хорошевой.

— Что, малышка? — говорю, наклоняясь так, чтобы мои губы почти касались её уха. — Не терпится?

— Заткнись и целуй меня, — выдыхает она, и от этого тона у меня яйца скручивает в тугой узел.

Я смеюсь — низко, гортанно, чувствую, как вибрация отдаётся в груди. Она такая... Всегда такая смелая. Наглая. Невыносимая. Как агрессия может смешиваться с бешеным желанием? Как, черт побери?!

Я накрываю её губы своими, и она отвечает — жадно, нетерпеливо, её пальцы вцепляются в мои волосы, тянут вниз, заставляя наклонить голову. Её язык скользит по моей нижней губе, и я чувствую, как кровь хлынула к головке члена. Я прижимаю её к двери сильнее, вжимаюсь бёдрами, давая почувствовать, как сильно хочу её. Сонечка выгибается, и её стон — тихий, сдавленный — ударяет прямо в пах. Лихорадит, мама не горюй. Ещё ни одна дама не сводила меня с ума таким звериным образом. Я провожу руками по её телу, чувствуя каждый изгиб. Мои пальцы скользят под порванную футболку, ощупывают горячую кожу, поднимаются выше. Ее золотые волосы мягкие, пушистые, щекочут ноздри, цепляются локонами за мою слегка отросшую щетину. Теперь мне есть для кого гладко бриться. Она вздрагивает, когда я сжимаю её грудь через кружево лифчика. В её роду были кошки, иначе откуда такая грация при малой комплекции? Кто я против её природных чар?

— Демьян, — шепчет она в мои губы. — Мхм-м…

— Я здесь, — отвечаю я, отрываясь от её рта, чтобы спуститься к шее.

Ох, блять, как же трахательно она пахнет! Её кожа пахнет цветами и чем-то сладким, и я хочу впитать этот запах, оставить на нём свой. Я целую ямочку на шее, где бьётся пульс, и чувствую, как её сердце колотится в унисон с моим. Хочется откусить её носик, щечки — такая она сладкая, словно зефир. Она запрокидывает голову, открывая доступ, и я пользуюсь этим — спускаюсь к ключице, к родинке, которую заметил ещё в ту первую ночь.

— Ты мне принадлежишь мне, — говорю я, крепче вжимая её в дверь. — Слышишь? Мне.

— Ох, Демьян, — выдыхает она.

Я подхватываю её на руки, она тихонько вскрикивает, обхватывает меня ногами за талию, и я чувствую, как её влажность касается моего живота даже через джинсы. Я несу её к кровати, каждым шагом чувствуя, как её тело прижимается ко мне, как её пальцы впиваются в мои плечи. Её правильный папаша даже не в курсе, на что подписалась его маленькая принцесса. Пока он думает, что примерная Сонечка на уроках, я буду трахать её узкую киску. Во, прикол.

Я опускаю её на постель, нависаю сверху. В свете лампы её пшеничные волосы разметались по подушке, глаза блестят, увесистые сиськи тяжело вздымаются. Она смотрит на меня так, будто я — всё, что ей нужно. И я хочу быть этим. Я стягиваю с неё порванную футболку, и Соня остаётся только в кружевном лифчике — персиковом, который она надевала к нему, к этому чертовому святоше. Но сейчас она здесь. Со мной. Я расстёгиваю лифчик одним движением, и он соскальзывает, открывая её грудь — полную, тяжёлую, с твёрдыми темно-розовыми сосками, которые так и просят прикосновений. Не медля наклоняюсь, беру сосок в рот. Она выгибается, вцепляясь в мои волосы, и я слышу, как она стонет — тихо, сдавленно, будто боится, что кто-то услышит. Я обвожу сосок языком, сжимаю губами, втягиваю, и она выгибается сильнее, её пальцы сжимаются в кулаки.

— Демьян, — шепчет она.

Я перехожу ко второму соску, не забывая о первом — мои пальцы сжимают его, прокручивают, заставляя её тело выгибаться дугой. Я чувствую, как её бёдра начинают двигаться, как неосознанно ищет мой член, как Хорошева трётся о меня, и это сводит с ума. Просто башню срывает. Я спускаюсь ниже, целую живот, обвожу языком небольшой пупок, спускаюсь к резинке джинсов. Соня смотрит на меня, её дыхание сбивается. Я расстёгиваю джинсы, стягиваю их вместе с трусиками одним рывком, замечая тщательно выбритую киску, поблескивающую в свете тусклой лампы. Она остаётся только в носочках, и это так нелепо, так по-домашнему, что у меня дух перехватывает.

Я раздвигаю её ножки, и она открывается передо мной — влажная, пульсирующая, готовая. Нежно провожу пальцами по складкам, чувствуя, как её смазка обильно смачивает мои пальцы. Хорошева вздрагивает, когда я нахожу клитор — твёрдый, набухший.

— Смотри на меня, — приказываю я.

Она слушается, смотрит. Я ввожу палец, и её дыхание сбивается. Второй, и она вцепляется в простыню, другой ладонью сдерживает крик. Я двигаюсь в ней медленно, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг моих пальцев, как неистово пульсируют.

— Ты такая узенькая, малышка, — говорю я, наклоняясь, чтобы коснуться губами её клитора. — Такая тугая.

Она выгибается, когда мой язык касается клиторального капюшона. Я ввожу пальцы глубже, загибаю, нащупывая ту самую точку, и девочка кричит — громко, не сдерживаясь. Я работаю языком и пальцами в унисон, чувствуя, как близок её оргазм.

— Кончай, — шепчу я. — Моя хорошая, кончи.

Хорошева долго не сопротивляется своему желанию. Я чувствую, как её тело сотрясают судороги, как сладкая влага заливает мой рот, и я пью, не отрываясь, пока она не начинает дрожать от перенасыщения. Лимончика бы, на ура зашло бы. Отлипнуть не смог бы от её нектара. Я поднимаюсь, смотрю на неё. Соня лежит, растрёпанная, с закрытыми глазами, и её грудь тяжело вздымается. Я стягиваю футболку, снимаю джинсы, и она открывает глаза, смотрит на мой член — твёрдый, пульсирующий, готовый входить.

— Я хочу тебя, — говорит София, и в её голосе — всё. Желание, страсть, то, что она так долго отрицала. Наконец-то, упала в порок. Я не перестаю быть чужим, плохим для неё, но точно зарекомендовал себя на лучшее, что было с ней.

Я тянусь к тумбочке, достаю презерватив. Зубами рву упаковку, надеваю, чувствуя, как латекс туго обтягивает колом стоящий пенис. Соня одобрительно смотрит на мои руки, и её дыхание становится глубже. Хотелось бы трахнуть её без гандона, но пока сдержусь. Не знаю ещё, что она думает по поводу отсутствия предохранения.

Я ложусь на неё, раздвигаю её бёдра. Головка касается входа — влажного, обжигающе горячего. Я замираю на секунду, глядя ей в глаза. Почему я замер? Я хочу что-то сказать? Я боюсь? Какого хуя, блядь? Не в первый же раз, но каждый раз с ней, как в первый. Облизываю губы судорожно и вхожу. Медленно, чувствуя, как её тело принимает меня, как мышцы влагалища сжимаются, сначала не пускают внутрь, а потом поддаются. Она выгибается, вцепляется в мои плечи, слегка отталкивая, и я замираю на секунду, давая ей привыкнуть.

— Всё хорошо? — спрашиваю я, чувствуя, как пот выступает на спине.

— Да, — выдыхает она. — Двигайся.

Я начинаю разгоняться. Медленно, глубоко, чувствуя, как она пульсирует вокруг меня. Каждый толчок — как выдох, как освобождение от всего, что копилось внутри. Злость, ревность, желание — всё это уходит в неё, в её стоны, в её пальцы, которые впиваются мне в плечи.

— Быстрее, — просит она.

— Ух ты, какая резвая кошечка. Раскомандовалась.

Я все же ускоряюсь, как она и желает. Теперь каждый толчок — удар, жёсткий, глубокий. София кричит, и этот крик — лучше любой музыки. Я чувствую, как оргазм подступает, как яйца напрягаются.

И в этот момент из-за стены раздаётся:

— ВСТАНЬ НА МИД, СУКА! ТЫ ЧЁ, ЕБЛАН, СЫН ШЛЮХИ?! ВСТАНЬ, Я СКАЗАЛ! БЛЯ-Я-Я, ИМБЕЦИЛЫ, НАХУЙ, Я ВАШ РОТ ЕБА-А-АЛ!!!

Я замираю. Соня тоже замирает, испуганно округляя серые глаза. Мы смотрим друг на друга, и я вижу, как её лицо начинает меняться — от экстаза к недоумению, потом к осознанию.

— СТОЙ НА МИДЕ, БЛЯ! Я ТЕБЯ СЕЙЧАС СЛОВЛЮ, ПИДОР! ВЫЙДИ В ОКНО НАХУЙ!

Голос Вадима пробивается сквозь стену с такой отчётливостью, будто он сидит с нами в одной комнате. Его компьютер стоит как раз у стены, смежной со спальней, и он, судя по всему, играет в доту. В который раз. Геймер ебанный…

— Я ТВОЕЙ МАТЕРИ РОТ ЕБАЛ, ТВАРЬ! СТОЙ, ГОВОРЮ!

Соня смотрит на меня, и я вижу, как её губы начинают подрагивать. Сначала я думаю, что она расстроена, но потом понимаю — девушка сдерживает приступ смеха.

— НАХУЙ ТАКИХ ТИММЕЙТОВ! ВЫ ВСЕ В ОДНОМ ТАЗУ ЕБАНУТЫЕ! ГОРИТЕ В АДУ ЗА ПРОЕБАННУЮ КАТКУ!

Я закрываю глаза, прижимаюсь лбом к её плечу. Член всё ещё в ней, но желание начинает постепенно угасать, сменяясь глухой злостью и неизбежным осознанием того, что сейчас ничего не будет.

— КАЛИТКИ ЗАКРОЙ, ДЕБИЛ! ТЫ ЧЁ НА МИДЕ СТОИШЬ?!

— Он всегда так громко играет? — шепчет Соня, и в её голосе слышна дрожь.

— Всегда, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри всё сжимается от бессилия. — У него постоянно в одно и то же время супер важная игра.

Она смотрит на меня, и я вижу, как её глаза начинают смеяться. Соня закусывает губу, чтобы не рассмеяться в голос.

— Демьян, — шепчет она. — Твой брат только что предложил кому-то встать на «мид»?

— Я слышал, — я утыкаюсь носом в её шею, вдыхая запах. — Он даже когда спит, наверное, кричит во сне про мид.

— ВЕСЬ ЛЕС ПРОСРАЛИ, ОЛЕНИ! КАК МОЖНО БЫТЬ ТАКИМИ ДАУНАМИ?!

Я чувствую, как её тело начинает сотрясаться от смеха. Она пытается сдержаться, но не может, и её смех передаётся мне. Я выхожу из неё, снимаю презерватив, бросаю в мусорку. Ложусь рядом, притягиваю её к себе. Соня утыкается лицом мне в грудь, и я чувствую, как она продолжает смеяться — тихо, дрожа.

— Прости, — шепчу я. — Я хотел, чтобы это было…

— Без брата? — она поднимает голову, и в её глазах влажный блеск — слёзы, но не от обиды.

— Хотя бы без его выкриков, — я провожу пальцами по её спине, чувствуя, как её кожа покрывается мурашками.

— ТИММЕЙТ — ПИДОР! ВСЯ КОМАНДА — ПИДОРЫ!

Соня зажимает рот рукой, чтобы не засмеяться снова. Я смотрю на неё, на её счастливое лицо, на растрёпанные волосы, на припухшие губы, и понимаю — даже так, даже под аккомпанемент криков Вадима, она прекрасна.

— Он всегда такой? — спрашивает Хорошева, успокаиваясь.

— Всегда, — я глажу её по спине, чувствуя, как её тело расслабляется. — Когда он играет, в доме не до романтики. Он может три часа подряд орать на тиммейтов. Я привык.

— ВСТАНЬ НА МИД, Я СКАЗАЛ! ТЫ ГДЕ?!

— Он кому-то советует занять позицию, — перевожу я.

— Я уже поняла, — она улыбается, и её пальцы начинают водить по моей груди, по татуировкам.

Я беру её руку, переплетаю наши пальцы. Её ладонь маленькая, тёплая, и я чувствую, как бьётся её пульс. Мы лежим так, молча, слушая, как Вадим продолжает раздавать указания своим виртуальным союзникам.

— А он когда-нибудь выигрывает? — спрашивает Соня.

— Иногда, — я поворачиваю голову к стене. — После побед он ходит счастливый, угощает меня чаем. После поражений — заказывает доставку и смотрит аниме.

— Он что, ещё и аниме смотрит?

— Он много чего смотрит, — я вздыхаю. — Иногда по ночам из его комнаты доносится такое, что я затыкаю уши подушкой.

— Что именно? — она приподнимается на локте, и я вижу её любопытное лицо.

— Не спрашивай, — я тяну её обратно, укутываю одеялом. — Ты не готова к этому знанию.

— Я ко многому готова, — возражает она.

— К японским аниме про девочек с большими сиськами и осьминогов, которые насилуют их щупальцами?

Она замирает, потом начинает смеяться. Громко, искренне, запрокидывая голову. Я смотрю на неё и чувствую, как внутри разливается что-то тёплое, мягкое.

— Господи, — выдыхает она, вытирая слёзы. — Твой брат — тот ещё персонаж.

— Не то слово, — я глажу её по спине, чувствуя, как её дыхание выравнивается. — Но он не всегда такой. Когда не играет — нормальный. Помогает по дому, готовит иногда, татуировки мы вместе набивали.

— Вы прям близки? — спрашивает Соня.

Я задумываюсь. Близки ли мы с Вадимом? Мы живём вместе, делим одну квартиру, один холодильник, одну ванную. Он знает, когда у меня бывает плохое настроение, и молча ставит чайник. Я знаю, когда ему нужно побыть одному, и не лезу с разговорами.

— Наверное, — говорю я. — По-своему.

Она кивает, и я чувствую, как её пальцы сжимают мою руку.

— Ты злишься, что он помешал? — спрашивает она тихо.

— Злюсь, — честно отвечаю я. — Но что поделаешь.

— На него?

— На него, конечно, — я смотрю в потолок. — И на себя. Надо было стены ему обить шумовой изоляцией. Или…

— Или не приводить девушку в квартиру, где живёт твой брат-геймер? — она улыбается.

Я смотрю на неё. На её улыбку, на её глаза, в которых пляшут искорки. И понимаю, что злость уходит, оставляя место чему-то другому. Чему-то такому, что я не умею называть, кроме как абсолютное «обожание».

— Я рад, что ты здесь, мелочь, — говорю я.

Она смотрит на меня, и в её взгляде появляется что-то новое. Удивление? Нежность?

— Правда?

— Правда, — я провожу пальцем по её щеке. — Даже с Вадимом. Даже с его дотой. Даже с его криками про мид.

— ВСТАНЬ НА МИД, СУКА! Я СКАЗАЛ — НА МИД!

Мы оба смеёмся. Тихо, чтобы он не услышал. Я притягиваю её ближе, чувствую, как её тело расслабляется, как дыхание становится ровнее. Она кладёт голову мне на грудь, и я чувствую тепло её щеки через кожу.

— Демьян, — шепчет она.

— Мм?

— А что было бы, если бы он не заорал?

Я усмехаюсь.

— Ты бы сейчас не задавала глупые вопросы, — я целую её в макушку. — Ты бы получала сейчас множественный оргазм.

Она смеётся, и я чувствую, как вибрация от её смеха передаётся мне.

— А сейчас? — спрашивает она. — Что сейчас?

Я смотрю на потолок, слушая, как за стеной Вадим наконец замолкает. Наверное, его команда проиграла. Или он просто устал орать. Тишина кажется почти осязаемой.

— Сейчас? — я перебираю её волосы, чувствую, как они скользят между пальцами. — Сейчас мы просто лежим. И это так хорошо.

Она поднимает голову, смотрит на меня. В полумраке её глаза кажутся огромными, тёмными.

— Правда хорошо? — спрашивает она.

— Правда, — я сжимаю её руку. — Я никогда просто не лежал с девушкой. Без продолжения. Просто так.

— А со мной лежишь, — Соня улыбается, и в её улыбке — что-то такое, от чего у меня замирает сердце.

— С тобой всё по-другому, — говорю я, и сам удивляюсь, насколько это правда.

Она молчит, и я чувствую, как её пальцы переплетаются с моими. Мы лежим, смотрим в потолок, и я впервые за долгое время чувствую покой. Не нужно ничего доказывать. Не нужно ничего добиваться. Она здесь, её рука в моей, её дыхание ровное и спокойное.

— Демьян, — говорит она тихо.

— Что?

— А у тебя правда были другие девушки?

Я закрываю глаза. Вопрос, который я не хотел слышать. Но она спрашивает, и я не могу ей врать.

— Были, — отвечаю я. — До того, как я понял, что хочу только тебя.

— И много?

— Не считал, — я чувствую, как она напрягается, и сжимаю её руку сильнее. — Это было до того, как я увидел тебя в универе. После — никого. Только ты.

Она молчит, и я боюсь посмотреть на неё.

— Ты правда не знал, что я учусь на журфаке? — спрашивает она.

— Знал, — выдыхаю я. — Я перевёлся на ваш факультет, когда узнал. Бросил спортфак, завалил сессию специально, чтобы отчислиться.

— Ты завалил сессию ради меня?

— Ради тебя, — я открываю глаза, смотрю на неё. — Ты тогда встречалась со святошей, и я думал, что если буду рядом, ты заметишь меня. Но ты только злилась. И я продолжил злить тебя, потому что это было единственное, что я умел.

Она смотрит на меня, и в её глазах я вижу что-то новое. Не злость, не обиду. Понимание.

— Ты идиотина, — на выдохе говорит Соня.

— Знаю.

— Самый большой идиот.

— Знаю.

— Я ненавидела тебя два года.

— Знаю, — я улыбаюсь. — И это было неприятно, мягко говоря.

— А сейчас… — она приподнимается на локте, смотрит мне в глаза. — Сейчас я не ненавижу.

— А что ты чувствуешь?

Софья молчит. Смотрит на меня, и я чувствую, как её рука сжимает мою. Потом она наклоняется и целует меня. Не страстно, не жадно. Спокойно, мягко, будто у нас впереди целая вечность.

— Это, — шепчет она, отрываясь. — Вот что я чувствую.

Я обнимаю её, прижимаю к себе. Она утыкается носом мне в шею, и я ощущаю, как её дыхание становится ровным.

— Демьян, — говорит она сонно.

— Мм?

— У тебя есть ещё презервативы?

— Есть, — я целую её в макушку. — Вечером Вадим съебется в спортзал, и у нас будет время.

— А если он не уйдёт?

— Уйдёт, — я закрываю глаза. — У него тренировка в семь.

— Сейчас почти шесть, — напоминает она.

— Значит, скоро уйдёт, — я глажу её по спине, чувствуя, как Соня расслабляется.

— А если он опять будет играть?

— Тогда я выкину его компьютер в окно, — обещаю я.

Хорошева смеётся — тихо, сонно, и я чувствую, как её тело становится тяжелее. Она засыпает. В моей постели. В моей квартире. С моими руками на её спине.

Я смотрю в потолок и улыбаюсь. За стеной тихо — Вадим, наверное, всё-таки проиграл и ушёл горевать, распивая чай с ромашкой и шалфеем. В комнате пахнет Хорошевой — цветами, сладостью, чем-то таким, что я не могу назвать.

— Всё, что ты говорил… про то, что я твоя. Про то, что ты меня ждал. Это серьёзно?

Я смотрю на неё. На её растрёпанные волосы, на губы, припухшие от поцелуев, на родинку на ключице, которую я целовал минуту назад. И понимаю — никогда в жизни я не был так серьёзен.

— Серьёзно, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я ожидал. — Соня, я никогда не был так серьёзен ни с кем.

Она молчит, и я чувствую, как её пальцы дрожат в моей руке.

— Я не умею говорить красиво, — продолжаю я, потому что если сейчас замолчу, то, наверное, никогда не скажу. — Я не святоша, не поэт. Я качок с татуировками, который два года бесил тебя, потому что не знал, как ещё подойти. Я приходил к тебе по ночам в маске, потому что боялся, что ты выгонишь меня, если увидишь лицо. Я ревновал тебя к каждому, кто смотрел в твою сторону. Я храню открытку, которую ты мне подарила в лагере, под матрасом, потому что это единственное, что у меня от тебя было всё это время.

Она слушает, не перебивая. Её глаза блестят, и я не знаю — от слёз или от света лампы.

— Я хочу, чтобы ты была рядом, — говорю я. — Не по ночам. Не в тайне. А всегда. Я хочу, чтобы твои вещи висели в моём шкафу. Чтобы ты пила свой чай по утрам на моей кухне. Чтобы засыпала в моей постели и просыпалась в ней же. Я хочу, чтобы Вадим наконец съехал, потому что ему станет невыносимо смотреть на нас.

Она улыбается, и я чувствую, как её пальцы сжимают мои.

— И как ты собираешься этого добиться? — спрашивает она.

— Переезжай ко мне, — выпаливаю я, и сам удивляюсь, как легко это слово слетает с губ. — Если ты будешь здесь, этот дурачок точно не выдержит. Начнёт жаловаться, что мы ему мешаем, что он не может спокойно играть в свою доту, что из кухни доносятся подозрительные звуки. Он съебет быстрее, чем я успею дать ему денег.

Соня смотрит на меня, и я вижу, как её губы начинают подрагивать.

— Ты хочешь, чтобы я переехала к тебе, чтобы ты выжил своего брата? — в её голосе слышится легкий смех.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне, потому что я хочу просыпаться рядом с тобой каждый день, — поправляю я. — А то, что Вадим при этом съедет — лишь приятный бонус.

Соня смеётся — тихо, счастливо, и я чувствую, как этот смех разливается по моей груди теплом.

— А если он не съедет? — спрашивает девушка, поглаживая мою небритую щеку. — Если он решит, что ему нравится смотреть на нас?

— Тогда я выкину его компьютер в окно, — говорю я совершенно серьёзно. — И его самого следом.

— Демьян! — она задорно шлёпает меня по груди, но я вижу, что ей нравится.

— Соня, — я беру её лицо в ладони, заставляя смотреть на меня. — Я не шучу. Я хочу, чтобы ты была со мной. По-настоящему. Со всеми вытекающими. С переездом, с ключами от квартиры, с зубной щёткой в моей ванной и миллионом твоих скляночек в шкафчике. С тем, что твой отец будет звонить мне и спрашивать, какие у меня намерения.

Софья замирает. Я чувствую, как её тело напрягается.

— Мой отец… — начинает она.

— Я знаю, — перебиваю я. — Старой закалки. — я глажу её по щеке. — Соня, честно, я не боюсь ни твоего отца, ни матери, никого вообще. Я боюсь только потерять тебя. Если нужно будет, я приду к нему. Поговорю. Скажу, что мои намерения серьёзны. Что я работаю, что у меня есть квартира, что я могу обеспечить тебя. Что я люблю его дочь и буду заботиться о ней.

— Ты правда готов поговорить с моим отцом? — шепчет Хорошева.

— Готов, — я вытираю пальцем слезинку, скатившуюся по её щеке. — Я готов на всё, что нужно. Хочешь — венчаться пойдём. Хочешь — детей заведём. Хочешь — даже перепишу квартиру на тебя.

— Демьян, — она смеётся сквозь слёзы. — Это уже перебор! Мы встречаемся лишь один день.

— Я ждал тебя четыре года, — напоминаю я, хватая ее за нос. — Один день — это просто формальность.

Соня молчит, и я чувствую, как её рука скользит по моей груди, задерживается на сердце. Оно колотится так сильно, что, наверное, она чувствует каждый удар.

— Мне нужно поговорить с папой, — говорит она наконец.

— Я понимаю, — киваю я, хотя внутри всё сжимается. — Ты хочешь, чтобы я пошёл с тобой?

— Нет, — она качает головой. — Сначала я сама. Подготовлю его. А потом… потом познакомлю вас.

— Ты уверена?

— Уверена, — София проводит пальцами по моей щеке, по щетине, которая уже начала пробиваться. — Он хороший. Просто... Военный.

— А если он не примет меня? — спрашиваю я, и впервые в жизни слышу в своём голосе неуверенность.

Она смотрит на меня долго, пристально. Потом наклоняется и целует — нежно, мягко, так, что у меня перехватывает дыхание.

— Тогда я перееду к тебе без его благословения, — шепчет азартно мне в губы. — Потому что я уже приняла решение. И оно не зависит от того, что скажет папа.

Я прижимаю её к себе, чувствуя, как внутри разливается что-то огромное, горячее, невыносимо сладкое. Соня будет рядом. Она выбрала меня.

— Я люблю тебя, — говорю я, и эти слова вырываются сами, без спроса, без страха. Я даже удивился, что признался ей без масок, без скрытия.

Она замирает. Я чувствую, как её сердце пропускает удар, а потом начинает биться быстрее.

— Демьян… — шепчет она.

— Я знаю, что рано, — перебиваю я. — Знаю, что мы только начали. Но я люблю тебя с того самого лета, когда ты была сопатой пиздючкой с косичками. Я любил тебя всё это время. И не перестану любить.

Она молчит, и я боюсь посмотреть на неё. А потом чувствую, как её губы касаются моей шеи, моей щеки, уголка губ.

— Я тоже тебя люблю, — шепчет она. — Кажется. Но я точно что-то чувствую, и это очень похоже на любовь.

Я смеюсь — тихо, счастливо, — и прижимаю её к себе так крепко, как только могу.

— Этого достаточно, — говорю я. — Пока достаточно.

Она утыкается носом мне в шею, и я чувствую, как её дыхание становится ровным.

— Через пару дней буду знакомиться с твоей родней — вот это закрутило.

— Пообещай, что не будешь с ним спорить, — бормочет она. — Он генерал. И любит, когда его слушают.

— Обещаю, — я целую её в макушку. — Буду паинькой.

— Че ты несешь?! Ты никогда не был паинькой, — усмехается Сонька.

— Ради тебя стану, — шепчу я.

Она засыпает. Я чувствую, как её тело становится тяжелее, как дыхание углубляется. Её рука всё ещё в моей, пальцы переплетены. Я смотрю на наши руки — её маленькая ладонь в моей большой, шершавой, покрытой наколками. И мне кажется, что так было всегда.

Я аккуратно устраиваю маленькое тельце на своей Кинг сайз кровати и выползаю отлить из своей комнаты. Почти бесшумно, как ниндзя, прикрываю тихонько за собой дверь. Разворачиваюсь и утыкаюсь на Вадима, с каким-то жутко-зловещим отсутствующим взглядом.

— Натрахались?

— А это тебя ебать не должно, браток.

Я подхожу к столешнице, опрокидывая залпом стакан прохладной воды из-под крана с ионизирующим фильтром. Вадим неотрывно следит за каждым моим действием, в итоге не выдерживаю, и со злобой резко оборачиваюсь:

— Да хули тебе надо?!

Сводный брат хмыкает, почесав подбородок:

— Да вот, думаю… Сколько ещё времени ты будешь разыгрывать этот спектакль? Когда ты решишься раскрыть Соне правду?

Я в моменте подлетаю и с грохотом бросаю Вадима на диван, совсем позабыв о том, что Соня сладко спит в соседней комнате.

— НЕ ЛЕЗЬ, ПЁС, В МОИ ДЕЛА… — сквозь скованные челюсти цежу ему в ухо, надавливая локтем на горло.

Вадим криво ухмыляется, пытаясь сдерживать мой напор:

— Наслаждайся ею, Грех, наслаждайся… кх… пока… можешь…

Университет встретил меня привычным гулом, запахом пережаренных котлет из столовой и бесконечной суетой в коридорах. Я шла по второму этажу, чувствуя, как каждый мускул в теле ноет после ночи, в которую должна была круто потрахаться, а в итоге проспала как сурок! Домой я так и не пришла — соврала родителям, оправдалась, что осталась у Риммы, а телефон сел. Ранее я часто ночевала у подруги, но всегда предупреждала… Подруга ли она мне? Сомневаюсь, но предки не в курсе моих житейских драм, и пускай так и остается. Иначе, отец достанет свой Макаров, узнав, что я на самом деле спала с Греховным. Та дырявая футболка, в которой я спала, осталась у Демьяна, и теперь на мне была нежно-голубая рубашка в тонкую полоску на пять размеров больше, заправленная в джинсы. Она прямо кричала всем сокурсникам, сообщая: «СМОТРИТЕ, ЧЕРТИ, Я ПРЯМИКОМ ОТ ПАРНЯ!»

Я чувствовала себя заговорщицей. Нет, хуже — я чувствовала себя героиней дешёвого любовного романа, где у героини одновременно два мужика, и оба татуированные, и оба живут в одной квартире, и оба смотрят на неё так, будто она — навороченный спортивный Макларен миллионов за пятнадцать.

В голове крутились обрывки ночи: губы Демьяна на моей шее, его руки, сжимающие мои бёдра, его шёпот в темноте. А потом — утро. Он встал раньше меня, сделал кофе, поставил на тумбочку, и я проснулась от приятного запаха. Греховный смотрел на меня, сидя на краю кровати, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня замерло сердце. Не похоть... Что-то другое. Более страшное? Тревожное?

— Доброе утро, — сказал он, и его голос был хриплым, низким, самым лучшим звуком на свете. От одного его тембра я уже на седьмом небе.

— Доброе, — прошептала я, чувствуя, как глупая улыбка расползается по лицу.

— Ты красивая, когда спишь, — мой парень провёл пальцем по моей щеке. — И когда не спишь тоже. И вообще всегда.

— Ты что, стихи мне читаешь? — усмехнулась я.

— Пытаюсь, — он наклонился и поцеловал меня в лоб. — Получается хреново.

— Всё правильно, — я потянулась к нему. — Твоё дело — качать железо и татуировки бить. А стихи пусть поэты пишут.

— Ну… А что моё дело?

— Моё тело, — ответила я, и мы жгуче поцеловались.

Поцелуй был долгим, ленивым, таким, каким бывает только утром, когда никуда не надо спешить. Его пальцы скользнули под футболку, и я уже начала забывать, что у меня сегодня важная первая пара…

Но тут из коридора донёсся визгливый крик Вадима:

— КОФЕ! У тебя кофе выкипел! Давайте чпокайтесь побыстрее, и отвези меня в зал, Грех!

Мы отстранились. Демьян выругался сквозь зубы, а я спрятала лицо в подушку, потому что смеяться в голос было бы слишком громко.

— Он специально, — процедил Демьян, вставая. — Он всегда специально.

— Иди, спасай кофе, — я вылезла из-под одеяла, натягивая его футболку. — А я пойду в душ. У тебя же есть шампунь?

— В душе всё есть, — он кивнул в сторону двери. — Полотенца в шкафу. И… Соня?

— Мм?

— Вадима не слушай, не обижайся на него. Он просто… он просто идиот.

— Я заметила, — я улыбнулась и пошла в душ, чувствуя на себе его суровый взгляд. Отчего он такой взвинченный? Трудности на учебе? Или переживает из-за скорой свадьбы отца? Стоит расспросить позже…

В душе я нашла целую коллекцию мужских шампуней — все с запахом «свежесть» и «океан», «хвойный ураган». Никаких цветочков, никаких «объём и блеск». Только «для активных альфа самцов» и «эффект опасного мокрого камня». Я помыла голову самым нейтральным, чувствуя себя немного шпионкой, которая пользуется чужими вещами. Ментол приятно холодил кожу головы, и я чувствовала — перхоти мне не видать ближайшие лет сто от одного использования этого «штурмового ледникового шквала».

Когда я вышла, на кухне уже стоял кофе, дорогие миндальные круассаны в коробке из пекарни рядом с домом и записка. Крупный мужской почерк, размашистый:

«Соня, я отвёз Вадима в зал, вернусь через час. Кофе пей, круассаны — твои. Ключ от квартиры на тумбочке, если захочешь вернуться. Надеюсь, захочешь. Д.»

Я прижала записку к груди и почувствовала, как сердце начинает биться чаще. Ключ от квартиры. Он оставил мне ключ от квартиры. После одной ночи. Или не одной? В смысле, ночей было несколько, но по-настоящему — только одна. Или я уже сбилась со счёта?

В общем, я выпила кофе, съела круассан (два, потому что один я оставила на записке, чтобы Вадим не обижался, что я схавала все и не подумал, что я обжора страшная), положила ключ в карман джинсов и поехала в универ на метро, потому что Демьян, видимо, не успел вернуться. Или я не захотела ждать. Или захотела, но подумала, что слишком быстро мы переходим к этапу «он меня развозит на маникюр на своем джипе, а я безработная счастлива мама троих его львят в декрете».

Всю дорогу в метро я улыбалась в окно, и люди вокруг, кажется, думали, что я ненормальная. Может, так и есть. А теперь я шла по коридору второго этажа, чувствуя, как моя счастливая улыбка начинает сползать с лица. Потому что прямо передо мной стояла Римма.

Моя лучшая подруга. Моя бывшая лучшая подруга. Та, чьи трусы я нашла под подушкой у Никиты. Та, которая «тренировала» моего парня, чтобы он не оплошал на свадьбе. Со мной. На мне. С моим будущим мужем, который даже не знал, где находится клитор, пока она, прости господи, не указала.

Я попыталась пройти мимо, делая вид, что очень занята телефонным звонком. Но Римма была не из тех, кто сдаётся.

— Хорошева! — заорала она на весь коридор, и несколько первокурсников шарахнулись в стороны. — Ты чё со мной не разговариваешь?!

Я ускорила шаг. Римма догнала меня, схватила за рукав рубахи, и я чуть не упала, запутавшись в собственных ногах.

— Эй, полторашка! На сообщения не отвечаешь! Трубки не берешь! Что случилось-то?!

Я резко обернулась. В коридоре было много народу — кто-то спешил на пары, кто-то жевал бутерброды, кто-то целовался у окна. Но мне было плевать.

— А это ты у Никиты спроси, — процедила я, глядя ей прямо в глаза. — Вы же теперь близки. Он то тебе всё доверяет.

Римма побледнела. Даже не так — она стала цвета стенда с расписанием экзаменов, то есть белого с синими прожилками.

— Ах мелкий православный пиздабол! — в сердцах выпалила она, и несколько человек обернулись. — Рассказал тебе всё-таки?!

— Всё, — соврала я. — И про трусы, и про тренировки, и про то, как ты ему показывала, где находится…

— Сонька! — Римма схватила меня за обе руки, не давая уйти. — Ну и что с того?! Ну потренировался он на мне! Но это же на благо!

Я почувствовала, как у меня начинает дёргаться глаз. Это всегда случается, когда я очень зла.

— На благо? — переспросила я, и мой голос стал таким тихим, что Римма инстинктивно отступила на шаг. — НА БЛАГО?!

— Соня, я хотела как лучше! — затараторила «подруга». — Ты же сама жаловалась, что он ничего не умеет! Что целуется, как рыба! Что боится даже до груди дотронуться! А я просто… я просто показала ему, что делать! Чисто теоретически!

— На себе, — добавила я. — Ты показала ему на себе. Разделась перед ним, раздвинула ноги. Позволила трогать себя. И дала ему свои трусы, чтобы он тренировался их снимать. Блять, ты хоть себя слышишь?!

Римма открыла рот, закрыла, снова открыла.

— Ну…

— ХУЙ ГНУ! — я повысила голос, и теперь на нас оборачивались уже все. — Римма, ты моя лучшая подруга! Ты единственная, кому я доверяла! А ты… ты трахалась с моим парнем у меня за спиной!

— Я не трахалась! — взвизгнула она. — Клянусь! Ничего такого не было! Я просто… я просто показала!

— Показала, — я чувствовала, как слёзы подступают к горлу, но я не хотела плакать. Не перед ней. — А если бы он захотел продолжить? Если бы решил, что раз уж ты такая добрая, то можно и дальше тренироваться? Что тогда?

— Сонь, — Римма попыталась взять меня за руку, но я отдёрнула. — Сонь, прости. Я дура. Я правда дура. Я не подумала. Я просто… я просто хотела помочь. Чтобы у вас всё получилось. Чтобы ты была счастлива.

— Счастлива, — повторила я. — Римма, я нашла твои трусы под подушкой у парня, который два года твердил мне, что секс до брака — это грех. Трусы, которые тебе сшила твоя мать, и ты хвасталась, какие они сексуальные. Ты представляешь, что я чувствовала?

Она молчала. Смотрела в пол, и я видела, как по её щеке скатилась слеза.

— Я думала, мы подруги, — сказала я тихо. — А ты… ты даже не рассказала мне. Ты скрывала это. Врала мне. Смотрела в глаза и врала.

— Я боялась, — прошептала Новикова. — Боялась, что ты не поймёшь. Что разозлишься. Что перестанешь со мной общаться.

— И правильно боялась, — я вытерла глаза тыльной стороной ладони, чувствуя, как тушь начинает размазываться. — Потому что я не понимаю. И злюсь. И больше не хочу с тобой общаться.

— Соня…

— Римма, — я посмотрела на неё. — Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать. Ты мне не подруга. Ты вообще никто теперь для меня.

Я развернулась и пошла прочь, чувствуя, как внутри всё клокочет. Сзади раздались всхлипывания, но я не обернулась. Не могла. Потому что если бы я обернулась, то, наверное, простила бы. А прощать её — это предавать себя.

Я свернула за угол и почти нос к носу столкнулась с Демьяном. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и смотрел на меня. В его глазах не было насмешки. Только что-то тёмное, тяжёлое.

— Слышал? — спросила я.

— Всё, — он кивнул. — Ты так верещала, пиздец.

— Я всегда такая громкая, когда злюсь.

— Знаю, — он усмехнулся. — Но обычно ты кричишь только на меня.

— Потому что ты меня выводишь, — я попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

— Ты хотела сказать «заводишь»…

Демьян взял меня за руку и потянул за собой. Мы прошли мимо аудиторий, мимо толпы студентов, мимо столовой, откуда пахло кислыми щами. Я не спрашивала, куда мы идём. Мне было всё равно. Главное — его рука, сжимающая мою.

Он затащил меня под лестницу, в тот самый тёмный угол, где обычно прятались курящие первокурсники и парочки, которым негде было целоваться. Сейчас здесь было пусто.

— Демьян, что ты…

Татуированный прижал меня к стене. Не больно, но так, что я не могла пошевелиться. Его лицо было совсем близко, я чувствовала запах кофе и табака, и что-то ещё, своё, греховное, от чего у меня подкашивались колени.

— Я хочу тебя трахнуть, — сказал он тихо, шепотом, и каждое слово обжигало. — Прямо здесь. Прямо сейчас.

— Ты с ума сошёл, — выдохнула я. — Здесь же люди. Преподаватели. Охранник…

— Мне плевать, — он провёл носом по моей шее, вдыхая. — Ты пахнешь моим шампунем. Ты щеголяешь в моей рубашке, бляха муха. Это сводит с ума.

— Демьян…

— Когда ты кричала на Римму, я хотел увести тебя. Увезти домой. Уложить в кровать и не выпускать, пока ты не забудешь её имя.

— Я не могу забыть, — я обхватила его лицо руками, чувствуя колючую щетину. — Она была моей подругой.

— А я — твой мужчина, — он накрыл мои губы своими. — И со мной тебе не нужны ни подруги, ни друзья.

Поцелуй был жёстким, голодным, таким, от которого забываешь, как дышать. Его язык скользнул в мой рот, и я ответила, вцепившись в его плечи. Он прижимал меня к стене, и я чувствовала, как его член упирается в мой живот даже через джинсы. Его руки скользнули под рубашку, пальцы нашли сосок, сжали, и я застонала — тихо, чтобы никто не услышал.

— Ты не представляешь, как я хочу тебя, — шептал он, целуя шею, ключицы, спускаясь ниже. — Всю ночь я лежал и смотрел, как ты спишь. Хотел разбудить, войти в тебя, снова и снова.

— А что же не разбудил? — выдохнула я, запрокидывая голову.

— Пожалел, — Демьян укусил мочку уха. — Ты слишком сладко спала. Но сейчас… сейчас я не буду тебя жалеть.

Он приподнял меня, обхватив за бёдра, и я обвила его ногами. Его член давил на джинсы, я чувствовала его пульсацию, и внутри всё сжималось от желания. Я хотела его. Прямо здесь. Прямо сейчас. Мне было плевать на Римму, на Никиту, на преподавателей, которые могли войти в любую секунду.

— Греховный! — раздался голос, от которого у меня кровь застыла в жилах. — Греховный, выходи, я тебя вижу!

Мы замерли. Старый профессор непонятно на каких волевых ещё передвигающийся, Михал Фёдорович, тот самый, который бубнил теорию коммуникации и ненавидел, когда студенты опаздывают на пары, стоял в конце коридора и смотрел прямо на нас. Точнее, на торчащие из-под лестницы ноги, обвивающие бёдра Греховного.

— Вот чёрт, — прошептал Демьян.

— Вот чёрт, — прошептала я.

— Я кому сказал! — профессор двинулся в нашу сторону. — Выходите, хулиганьё! Развели тут бордель!

Демьян опустил меня на пол, поправил мою водолакку, которая задралась почти до груди, и вышел из-под лестницы с самым невозмутимым видом, на который был способен.

— Здравствуйте, Михаил Фёдорович, — сказал он. — Я просто… помогал студентке донести сумку.

— Сумку? — профессор заглянул за его спину, и я поспешно вышла, пряча лицо. — А где сумка?

— Упала, — нашёлся Демьян. — Я поднимал.

— И долго вы будете её поднимать? — Михал Фёдорович посмотрел на часы. — У вас пара через пять минут. У Хорошевой тоже.

— Мы уже идём, — Демьян схватил меня за руку и потащил прочь. — Спасибо, что напомнили!

Мы бежали по коридору, перепрыгивая через чьи-то рюкзаки, и я чувствовала, как смех подступает к горлу.

— Ты идиот, — выдохнула я.

— Знаю, — он остановился у моей аудитории, прижал к стене, поцеловал в лоб. — Вечером я за тобой заеду.

— Зачем?

— Затем, что я хочу тебя. И не хочу ждать до ночи.

Нарушитель моего спокойствия развернулся и ушёл, а я осталась стоять, чувствуя, как горят щёки, как дрожат колени, как губы всё ещё помнят его вкус.

— Хорошева, вы на пару? — спросил кто-то из-за спины.

— Да, — я зашла в аудиторию, села на место, и всю лекцию смотрела в одну точку, думая о нём. О его губах. О его руках. О том, что вечером он за мной заедет. И что я, кажется, влюбилась. По-настоящему. В того, кого столько лет просто терпеть не могла.

Домой я вернулась ближе к шести. Демьян писал сообщения, предлагал заехать, но я сказала, что устала и хочу подготовиться к завтрашнему реферату. На самом деле я хотела обдумать всё, что случилось. И мне ещё предстоит извиняться перед родителями за внезапное вчерашнее исчезновение.

Я поднялась на свой этаж, открыла дверь ключом, скинула кроссовки. Из кухни доносились голоса — мамин, папин, и ещё один. Мужской. Знакомый до зубовного скрежета.

— Какого хрена ты здесь делаешь?! — зашипела я, влетая на кухню.

Никита сидел за столом. В своей рубашке с длинным рукавом, с идеально приглаженными рыжими волосами, кудрями спускающимся по плечам, с Евангелием, которое он предусмотрительно положил рядом с тарелкой маминого борща. Он посмотрел на меня своими огромными голубыми глазами, и на его лице появилось выражение мученика, идущего на Голгофу.

— Пришёл просить у будущего тестя твоей руки, Соня, — уверенно сказал Никита.

Да ну нахер…

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Ты… ты что? — выдавила я.

— Я хочу жениться на тебе, — повторил Никита, и его голос дрогнул, но он продолжил. — Я понял, что был неправ. Что боялся собственных тараканов в голове. Что грех — это не любовь. А любовь — это то, что благословлено Богом. И я хочу, чтобы наша любовь была благословлена.

— Какая любовь, отморозок?! — я чувствовала, как у меня начинает дёргаться глаз. — Ты два года водил меня за нос! Ты нажаловался моему отцу, что я хочу секса! Ты тренировался с моей лучшей подругой! И теперь ты хочешь жениться на мне?!

— Соня, — мать попыталась вмешаться. — Может, ты сядешь, успокоишься…

— Нет, мама, я не сяду! — я перевела взгляд на отца. — Папа, ты зачем его вообще впустил?

Отец сидел, сложив руки на столе, и смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Военная выправка, седые виски, морщины на лбу. Он вздохнул.

— Софья, сядь, — сказал он спокойно.

— Папа!

— Сядь, я сказал.

Я села и то, потому что в глазах помутнело. Плюхнулась на табурет, массируя виски прямо напротив Никиты, который смотрел на меня с такой надеждой, что мне захотелось запульнуть в него тарелкой борща. Вот же сволочь праведная!

— Никита пришёл к нам сегодня, — начал отец. — Он рассказал всё. Про свои сомнения. Про свою веру. Про то, как он ошибался. И про то, что хочет всё исправить.

— Исправить? — я чувствовала, как голос срывается на фальцет. — Он хочет исправить то, что два года меня мурыжил? Что нажаловался тебе, как маленький сосунок?

— Соф, — Никита протянул ко мне руку, но я отдёрнула. — Я знаю, что был неправ. Я молился. Я просил прощения у Господа. И я хочу, чтобы мы начали всё заново. По-настоящему. С чистого листа.

— С чистого листа, — повторила я. — Никита, у тебя под подушкой лежали трусы моей лучшей подруги! Какой, на хрен, чистый лист?!

— Софья! — рявкнул отец. — Не выражайся так при матери!

— А что мне делать, папа?! — я вскочила. — Он пришёл в мой дом, сидит за моим столом, пьёт мамин компот, ест ее борщ и говорит, что хочет на мне жениться! После того, как… как…

Я не могла и слова вымолвить. Слёзы душили меня, и я ненавидела себя за них. Ненавидела Никиту за то, что он заставил меня плакать. Ненавидела отца за то, что он слушает этого церковного клоуна.

— Дочь, — мать подошла ко мне, обняла за плечи. — Дочь, успокойся.

— Мама, ты что, тоже за него? — я посмотрела на неё.

— Я за то, чтобы ты была счастлива, — ответила она. — И если ты скажешь, что не хочешь замуж за Никиту, никто тебя не заставит. Но выслушай его. Хотя бы выслушай.

Я снова села под напором мамы. Сжала кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони.

— Ну. Выкладывай, — процедила я.

Никита сглотнул, демонстративно поправил ворот рубашки. Я заметила, что он нервничает — его пальцы дрожат, на лбу выступила испарина. Но не смотря на этот ангельский внешне вид, мне на секунду померещились дьявольские рога у него за макушке.

— Я люблю тебя, Софья, — отчебучил Колокольников. — Я понял это, когда ты ушла от меня. Когда я остался совсем один. Когда понял, что могу потерять тебя навсегда, и я не могу без тебя прожить и дня. Я молился. Я просил знака. И знак пришёл.

— Какой знак? — я чувствовала, что сейчас или засмеюсь, или заплачу.

— Я увидел сон, — он говорил вдохновенно, как на проповеди. — Мне явился ангел. Он сказал, что я должен бороться за тебя. Что наша любовь — это не грех, а дар. Что мы должны быть вместе. Перед Богом и людьми.

— Ангел? — переспросила я. — В трусах твоей полюбовки?

— Софья! — рявкнул отец.

— Что?! — я повернулась к нему. — Папа, он мне про ангелов рассказывает, а сам… а сам…

Я замолчала, потому что поняла: сейчас не время. Не время объяснять папе, чему именно Никиту учила моя экс-подруга. Не время распространяться о новом ухажере, на которого я так скоро переключилась, и что хочу жить с Греховным. Не время вообще что-либо говорить.

— Никита, — я посмотрела на него. — Скажи честно. Ты хочешь жениться на мне, потому что любишь? Или потому что твоя церковь требует, чтобы у священника была жена?

Он побледнел.

— Нет, я просто… Я… я люблю тебя.

— Ты любишь меня или ты любишь идею того, что у тебя будет жена? — я не отступала. — Ты любишь меня или ты любишь моё тело, которое так долго не давалось тебе? Ты любишь меня или ты просто не хочешь проиграть кому-то другому?

— Соня…

— Отвечай, Никита.

Он молчал. Смотрел на меня, и в его глазах я видела что-то такое, от чего мне стало страшно. Не за себя. За него. Потому что он не знал ответа. Он никогда не знал ответа.

— Я… я не знаю, — прошептал он. — Я думал, что знаю. Но когда ты ушла… я понял, что вообще не знаю ничего.

Тишина повисла над кухней. Мать отвернулась к плите. Отец задумчиво смотрел в окно и курил. Никита сидел, опустив голову, и его плечи дрожали.

— Тогда зачем ты здесь? — спросила я тихо.

— Потому что я хочу знать, — он поднял голову, и в его глазах блестели слёзы. — Я хочу знать, что я чувствую. Я хочу знать, есть ли у нас шанс. Я хочу… я хочу попробовать быть нормальным. Не святым. Не грешником. Просто… просто мужчиной, который тебя любит.

Я в упор смотрела на Никиту, и не узнавала. На его рыжие волосы, на веснушки, на дрожащие руки. И вспоминала Демьяна. Его наглую ухмылку. Его черные татуировки. Его губы, которые шептали: «Я хочу тебя». И то, как он сказал: «Я люблю тебя». Без ангельских песнопений и знаков из сновидений. Просто — люблю.

— Никита, — я встала. — У тебя нет шанса.

Он посмотрел на меня. Мать обернулась. Отец повернулся от окна, приподняв седую мохнатую бровь.

— Потому что я люблю другого, — сказала я.

— Кого? — спросил отец, и в его голосе послышалось что-то опасное.

— Ты его не знаешь, — ответила я. — Но он хороший. И он тоже любит меня.

— Софья, — отец встал. — Что он за человек? Где вы познакомились? Чем занимается?

— Папа, я всё расскажу. Но не сейчас. И не при Никите.

Я взглянула на бывшего парня. Он сидел, сжавшись, и выглядел таким маленьким, таким потерянным, что мне стало почти жаль его. Почти.

— Никит, — сказала я. — Иди-ка домой. И больше сюда не приходи.

Он поднялся, взял Евангелие, поправил рубашку. Посмотрел на меня, на отца, на мать. Поклонился.

— Простите, — сказал он. — Я, наверное, зря…

— Иди, Никита, — мягко сказала мать. — Иди, милый.

Он вышел. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как его шаги затихли на лестнице. И только тогда позволила себе выдохнуть.

— Софья, — отец подошёл ко мне. — Кто он?

— Папуль, я устала, — я села на стул, чувствуя, как силы покидают меня. — Можно я завтра всё расскажу?

— Нет, — отец сел напротив. — Нельзя.

Я посмотрела на мать. Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и делала вид, что не слушает. Но я то знала — она всегда бдит.

— Его зовут Демьян, — сказала я. — Демьян Греховный. Он учится на журфаке, на выпускном курсе. Занимается смешанными единоборствами, у него есть работа, машина, своя квартира. И он любит меня.

— Греховный? — отец нахмурился. — Это не тот, который…

— Тот, — кивнула я. — Который меня бесил. Это он.

— И ты говоришь, что любишь его? — отец смотрел на меня так, будто я сошла с ума.

— Да, папа, — я чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я люблю его. И он любит меня. По-настоящему.

Отец молчал. Мать молчала. Я сидела, сжимая в руках край водолазки, и ждала.

— Приведи его, — сказал отец наконец. — Завтра. Я хочу посмотреть на этого вашего… Греховного.

— Папа…

— Завтра, Софья. В семь вечера. И чтобы без фокусов.

Я кивнула, встала, вышла из кухни. В своей комнате я закрыла дверь, рухнула на кровать и уставилась в потолок.

Достала телефон. Демьян прислал сообщение:

«Как ты?»

Я набрала ответ:

«Жива. Папа хочет познакомиться с тобой завтра в семь.»

Ответ пришёл через секунду:

«Приду. Что надеть?»

Я усмехнулась.

«Что-нибудь, скрывающее твои блатные наколки.»

«Не обещаю.»

«Тогда хотя бы без серьги.»

«Постараюсь. Соня, я люблю тебя.️»

Я смотрела на экран и чувствовала, как по щеке скатывается слеза. Счастливая. Усталая. Немного испуганная.

«Я тебя тоже️», — написала я.

И убрала телефон.

Сегодня мой бывший парень хотел на мне жениться. А завтра мой нынешний пойдёт знакомиться с отцом. Кажется, в моей жизни наступает новый этап. И он обещает быть ещё более безумным, чем всё, что было до.

Так могла бы подумать я и, наконец, расслабиться, пока не пришло сообщение от незнакомого номера со пугающим предложением:

«

Я знаю о Греховном кое-что, что не понравилось бы твоим родителям, Софийка…???? Приходи к нам после полуночи, думаю, тебе будет интересно послушать то, о чем я тебе поведаю… P.s. Твой верный слуга и друг. В.»

Я лежала в своей кровати, смотрела в потолок и чувствовала, как внутри всё кипит. Смесь из злости, обиды, любви и какого-то липкого страха не давала уснуть. Часы на тумбочке показывали двадцать три сорок пять. Родители уже час как спали — я слышала ровное посапывание отца из соседней комнаты и тихий шелест маминого дыхания. В доме было темно и тихо, только холодильник гудел на кухне да где-то на лестничной клетке лаяла соседская собака.

Телефон завибрировал. Вадим.

«Не спишь?»

Я закатила глаза. Зачем ему знать, сплю я или нет? После вчерашнего его намёка на «правду» меня трясло от одного упоминания этого имени.

«Нет. А ты?» — ответила я, сама не зная, зачем поддерживаю этот диалог.

«Тоже. Скучаешь?»

«По кому?»

«По Демьяну? Или по мне?»

Я не ответила. Вадим прислал смайлик — подмигивающий, наглый, как и он сам.

«Сонь, а хочешь узнать правду? Ту самую, о которой я говорил?»

У меня ёкнуло сердце.

«Какую правду? В по телефону нельзя?»

«Нельзя! Приезжай. Я покажу. Ровно в полночь. Вышли адрес, я закажу такси.»

«Ты с ума сошёл? Сейчас ночь!»

«Самая подходящая ночь, чтобы узнать, с кем ты делишь постель. Или ты боишься?»

Он знал, что я не боюсь. Вернее, знал, что я не признаюсь в страхе, даже если он есть. Потому что я — Соня Хорошева, которая не боится ни качка в капронке, ни отца-военного, ни лучшей подруги-предательницы. И уж точно не испугаюсь какого-то Вадима с его татуировками и намёками.

«Диктуй адрес», — написала я.

Он прислал код от домофона, номер квартиры, и последнее сообщение: «Поднимайся и входи. Демьяна нет дома. Я покажу тебе то, что он скрывает.»

Я сидела на кровати, сжимая телефон, и чувствовала, как внутри разгорается пожар. Что он хочет показать? Какие-то фотографии? Документы? Или просто хочет меня затащить к себе в отсутствие брата, чтобы… Чтобы что? Соблазнить? Навредить? Или, правда, рассказать что-то важное, на что мне стоит обратить внимание?

В любом случае, я не могла остаться. Потому что если Вадим прав и Демьян что-то скрывает, я должна это знать. Не для того, чтобы разрушить наши отношения, а для того, чтобы понять — с кем я вообще связалась.

Я натянула джинсы, футболку, сверху накинула чёрную толстовку с капюшоном. Волосы собрала в пучок, чтобы не мешали. Туфли не стала надевать — только носки и кроссовки. На случай, если придётся быстро бежать.

Родители спали. Я выскользнула в коридор, прислушалась. Тишина. Папа всхрапнул, мама что-то пробормотала во сне. Я бесшумно открыла дверь на лестничную клетку, но тут же закрыла — лифт слишком громкий, соседи могут заметить. Пожарная лестница. Третий этаж. Я уже спускалась по ней в детстве, когда убегала от соседского мальчишки, который хотел меня поцеловать. Сейчас я убегала к другому неровно дышащему ко мне мужчине…

Металлические ступени холодят ступни даже через кроссовки. Перила влажные от ночной сырости. Я спускаюсь быстро, почти бегом, считая этажи: третий, второй, первый. Пожарный выход выводит во двор, к мусорным бакам. Здесь темно, пахнет кошками и чем-то кислым. Я обхожу лужи, выбегаю к арке, а там — такси. Серебристый «Хёндай», мигающий аварийкой.

— В Сити? — переспрашивает водитель, сонный мужик лет пятидесяти.

— Да, — я сажусь на заднее сиденье, пристёгиваюсь. — И побыстрее.

— Ночью быстро — само собой, — шофер выезжает на пустынный проспект. — Девушка, а вы не боитесь? Ночью, одна, в Москве-Сити? Там же одни офисы да квартиры богатеев.

— Я не боюсь, — говорю я, хотя на самом деле боюсь. Но не того, что он думает.

Мы едем по ночной Москве. Город спит, но не мертвым сном — он дышит, переливается огнями, сигналит редкими машинами. За окном проплывают знакомые улицы: Тверская, Новый Арбат, потом мост через Москву-реку, и вот он — Москва-Сити. Стеклянные башни, уходящие в небо, подсвеченные разными цветами. Они кажутся космическими кораблями, припаркованными на ночь.

Водитель останавливается у одного из небоскрёбов. Я расплачиваюсь картой, выхожу. Ветер с реки треплет волосы, и я жалею, что не надела шапку.

В холле — ни души. Только охранник за стойкой, который косится на меня, но ничего не говорит. Я набираю код, который прислал Вадим, и дверь открывается. Лифт — быстрый, почти невесомый. Я нажимаю кнопку нужного этажа и чувствую, как уши закладывает от скорости.

Тридцать второй этаж.

Дверь в квартиру не заперта. Я толкаю её, захожу. В коридоре горит тусклый свет, пахнет чем-то сладким — ароматическая палочка или свеча. Из-за прикрытой двери доносится музыка. Приглушённая, тяжёлая, с басами, которые вибрируют в полу.

Я иду на звук. Комната Вадима.

Толкаю дверь — и замираю на пороге.

Комната выглядит так, как я и представляла — холостяцкое логово человека, который не ждёт гостей, а если и ждёт, то только тех, кто не будет обращать внимания на бардак. Огромный компьютерный стол, три монитора, клавиатура с подсветкой, геймерское кресло, которое стоит дороже моей стипендии. На стенах — плакаты. Много плакатов. Рок-группы: «Metallica», «Rammstein», «Slipknot». И рядом — плакаты из журнала «Максим». Девушки в бикини, девушки в белье, девушки с обнажённой грудью, которые смотрят с глянца наглыми, призывными взглядами.

Я сглатываю. И тут же ловлю себя на мысли, что сама раздевалась перед камерой, пытаясь соблазнить Никиту интимками… Это же одно и то же? Нет, но в душу не влезешь.

На кровати — тёмное постельное бельё, скомканное, будто кто-то только что вставал. На полу — гантели, бутылка воды, футболка, брошенная кое-как. И сам Вадим. Сидит в геймерском кресле, развернувшись ко мне. На нём — спортивные штаны, низко на бёдрах, и всё. Снова без футболки. Его торс, татуированный драконом, который обвивает плечо, грудь, уходит на живот, подсвечивается мониторами. Мышцы перекатываются, когда он потягивается, и я отвожу взгляд, чувствуя, как щёки заливаются краской.

Чёрт. Почему он никогда не носит футболку? Это что, его способ меня смущать? Если да, то у него отлично получается.

— Ну, здарова, Софийка, — голос у него низкий, чуть насмешливый. — Присаживайся.

Он кивает на стул, который стоит рядом с его креслом. Обычный кухонный табурет, который он, видимо, притащил специально для меня. Я сажусь. Держусь прямо, складываю руки на коленях, чтобы не показывать, как дрожат пальцы.

— Где Демьян? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Зачем ты меня пригласил?

Вадим усмехается, потирает подбородок. Я замечаю, что у него такая же щетина, как у брата, и такие же надменные глаза, только карие, с золотистыми искрами. Хоть они и не родные, но сходство определенно есть.

— Демьян на соревнованиях, — говорит он. — У него сегодня ночью турнир по жиму лёжа. Вернётся только под утро. Так что мы с тобой в полной безопасности. Бояться нечего.

— Я не боюсь, — отвечаю я. — Я боюсь только то, что ты мне покажешь.

Он смотрит на меня долго, пристально. Потом разворачивается к мониторам, щёлкает мышью.

— Сейчас включу тебе одно видео, — говорит он, не оборачиваясь. — Если ты, конечно, готова узнать правду о своём суженом.

— Я готова, — говорю я, хотя внутри всё сжимается.

Он включает видео.

На мониторе появляется изображение. Комната, незнакомая, с большой кроватью и зеркальным потолком. Яркий свет, профессиональная камера. И на кровати — двое. Мужчина и женщина.

Мужчина — Демьян. Я узнаю его сразу. По татуировкам на плечах, по серьге в ухе, по тому, как он двигается. Но он другой. Не тот, кто шептал мне «я люблю тебя» сегодня утром. Не тот, кто смотрел на меня так, будто я — всё, что у него есть. Он — тот, кто трахает какую-то блондинку. Губастую, с огромной грудью, с накачанными губами и длинными нарощенными ресницами. Она стонет, выгибается, и он с наигранно громким стоном входит в неё жёстко, ритмично, с каким-то механическим лицом. Так он меня не имел… так, как имел эту девушку…

— Что за?.. — я не могу договорить, потому что к горлу подступает тошнота.

— Что, не узнаёшь? — Вадим оборачивается, и на его губах — кривая усмешка. — Это твой ненаглядный Демьянчик. Тот самый, который клялся тебе в любви. Который просыпался с тобой в обнимку. Который обещал познакомиться с твоим папой.

Я смотрю на экран. Не могу отвести взгляд. Демьян кончает на лицо этой блондинке, и та улыбается, облизываясь, довольная.

— Это… это порно, — выдавливаю я.

— Браво, Шерлок, — Вадим хлопает в ладоши. — Порно. Профессиональное. Снято на заказ.

— Откуда у тебя это?

— Демьян сам мне скинул. Гордился, что его пригласили. Это было два года назад, когда он только начинал и был абсолютно нищим, жива с матерью без денег отца. Думал, что это его билет в лучшую жизнь. Богатые тётки, большие суммы и сиськи, элитные квартиры.

Я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Он… он снимается в порно?

— Снимался, — поправляет Вадим. — Сейчас он уже бросил. Говорит, что это было не его. Но я то храню видео. На всякий случай. Их не так сложно найти по поиску актеров. И не только это…

Он щёлкает мышью, и открывается другой ролик. Демьян с другой девушкой — брюнеткой, с татуировками, пирсингом, похожей на панка.

— И это, — Вадим открывает третий. Демьян с двумя девушками сразу.

— Хватит! — я вскакиваю, отворачиваюсь к стене. — Выключи! Выключи!

Он выключает. Я слышу, как татуированный откидывается в кресле, скрипит кожей.

— Ты хоть спрашивала его, чем он зарабатывает на жизнь? — спрашивает он, и в его голосе появляется холодок. — Или это необязательно, перед тем как раздвигать ноги?

Я оборачиваюсь. Смотрю на него. На его наглое, красивое лицо, на татуировки, на голый торс, который он, кажется, специально не прикрывает.

— Он сказал, что работает тренером, — говорю я. — Что у него есть небольшая подработка.

— Тренером, — Вадим усмехается. — Да, он тренер. В фитнес-клубе. А небольшая подработка — это порнофильмы, чуть ли не основной доход. И не только порно. Иногда богатые женщины приглашают его на свои вечеринки. За деньги. Сечешь, о чём я?

Я чувствую, как внутри всё переворачивается. Меня дико тошнит. Я хочу закричать, заплакать, разбить что-нибудь. Но вместо этого стою, смотрю на Вадима, и мои руки сжимаются в кулаки.

— Ты врёшь, — шепчу я.

— Хочешь, покажу его переписку? — Вадим открывает какой-то анонимный телеграмм канал с названием «Первородный Грех». — Вот, глянь. «Сколько за ночь?», «А если с подругой?», «А анал оплачивается отдельно?», «Минет не предлагать — боюсь не отказаться!»

Я не смотрю. Не могу. Закрываю глаза, но эротичные картинки всё равно лезут в голову. Демьян с этими женщинами. Демьян, который с удовольствием кончает им на лица. Демьян, который улыбается в камеру, довольный, как сытый кот, тряся мошонкой.

— Ты сказал, что он бросил это, — говорю я, открывая глаза, пытаясь неосознанно оправдать Греховного. — Разве это не в прошлом?

— В прошлом, — Вадим кивает. — Но прошлое никуда не девается. Оно всегда с ним. И с тобой, если ты решишь остаться.

— Зачем ты мне это показываешь? — я смотрю ему прямо в глаза. — Что ты хочешь?

Младший брат Греховного встаёт, подходит ко мне, и разница между нами колоссальная. Он может одним пальцем меня уложить на лопатки. Я не отступаю. Стою, смотрю на него, чувствуя, как дрожат колени.

— Я хочу, чтобы ты знала правду, — говорит он, останавливаясь в шаге. — Потому что Демьян никогда тебе её не расскажет. Он будет до талого врать, приукрашивать, делать вид, что он — белый и пушистый. Но он не такой. Никогда не был.

— А ты? — я делаю шаг вперёд, почти касаясь его грудью. — Ты какой? Я тебя совершенно не знаю! Зачем ты вмешиваешься в наши с Демьяном отношения?

— Честно сказать? Потому что я тоже тебя хочу, — Вадим говорит это так спокойно, будто обсуждает погоду. — И не хочу, чтобы ты досталась моему брату, который променяет тебя на деньги любой богатой сучки.

— Ты…

— Что? — он наклоняется, и я чувствую его дыхание на своей щеке. — Хочешь ударить меня? Так, ударь. Вмажь, как следует. Легче не станет. Правда никуда не денется.

Я сжимаю кулак. Замахиваюсь. И останавливаюсь в миллиметре от его наглого, напыщенного — красивого лица.

— Ты ужасный брат, — выдыхаю я.

— Возможно, — он улыбается, и в его улыбке нет насмешки. — Но я хотя бы не пиздабол.

Я опускаю руку. Отступаю на шаг. Действительно, Вадим хотя бы не врет.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я. — Что тебе даст то, что я узнаю правду?

— На любую другую его давалку — мне было бы плевать. Но ты… Может, ты уйдёшь от него, — брюнет пожимает плечами. — Может, выберешь меня. А может, просто буешь знать, с кем ты спишь. И это уже будет твой выбор. Осознанный. Тогда я посчитаю, что ты очередная шлюшка Демьяна. Но а если нет — то мне станет дико интересно, чем закончится этот спектакль!

Я смотрю на него. На его татуировки, на глубоко карте глаза, на руки, которые сжимают подлокотники кресла. И понимаю, что он не врёт. Показывает правду. Но почему? Потому что ревнует? Потому что хочет меня? Или потому что ненавидит брата? Все вместе?

— Я пойду, — говорю я.

— Проводить?

— Не нужно, Вадим! Мне от тебя ничего не нужно!

Я выхожу из комнаты, иду по коридору. Вадим не останавливает. Только слышу его голос:

— Софийка, только не плачь, милая. Дверь за собой плотнее захлопни. Код от домофона тот же, если захочешь вернуться.

Я вылетаю на лестничную клетку, нажимаю кнопку лифта. Сердце колотится где-то в горле. В голове — каша из картинок: Демьян, блондинка, брюнетка, две девушки сразу, Вадим, его голый торс, его усмешка.

В лифте я прислоняюсь к стене, закрываю глаза. Меня трясёт. Я хочу заплакать, но слёз нет. Только пустота. И злость. И какое-то липкое, мерзкое чувство предательства.

Он врал мне. Всё это время врал. Говорил, что я — его первая, что он никогда никого так не хотел, что он любовь всей моей жизни. А сам снимался в порно. Трахался с этими… с этими куклами. За деньги. Господи…

Я выхожу из подъезда, задираю голову. Ночь. Звёзды. Где-то там, в этой башне, остался Вадим со своей правдой. А где-то там, в другой части города, Демьян жмёт штангу, думая, что я сплю в своей кровати. И правда ли он на соревновании? Или на голой вечеринке зажиточной пенсионерки?

Достаю телефон. Смотрю на последнее сообщение: «Соня, я люблю тебя.️»

Я хочу ответить. Написать что-то злое, обидное. Или просто «пошёл нахуй». Но пальцы не слушаются. Я убираю телефон, вызываю такси.

Дома я забираюсь по пожарной лестнице, бесшумно проскальзываю в квартиру. Родители спят. Я ложусь в кровать, смотрю в потолок.

Через час приходит сообщение от Демьяна:

«Не спится. Думаю о тебе. Как прошёл вечер?»

Я смотрю на экран. И не отвечаю.

Потому что если я отвечу — я начну врать. А врать я не умею. И не хочу.

Лучше промолчать. Хотя бы до утра.

А утром я позвоню ему и скажу, что мы должны поговорить. О его прошлом. О его работе. О том, почему он мне не рассказал.

И о том, что Вадим показал мне всё. Чтобы поставить точку, а не многоточие, как мы постоянно это делали.

Демьян

Я не спал всю ночь.

Не потому, что турнир вымотал — хотя жим лёжа на сто двадцать килограммов дал о себе знать, мышцы до сих пор горели. Не потому, что Вадим снова орал на тиммейтов до трёх утра. А потому, что Соня не отвечала на сообщения.

Я смотрел на телефон, на свою последнюю строчку: «Не спится. Думаю о тебе. Как прошёл вечер?» — и видел, что сообщение доставлено, но не прочитано. Час. Два. Три. В три ночи я написал ещё: «Сонь, ты где?» — тоже доставлено, молчит.

В четыре я позвонил. Гудки, голосовая почта. В пять — сбросил, чтобы не разбудить её родителей, если она спит. Но я знал — она не спит. Я чувствовал. Что-то случилось.

Я лежал в своей кровати, смотрел в потолок и прокручивал в голове вчерашний день. Всё было нормально. Мы переписывались, она отвечала на сообщения, прислала смайлик с сердечком. А потом — тишина. Как будто её украли. Или она сама ушла.

Вадим утром вышел на кухню, когда я пил кофе. Смотрел на меня своими наглыми глазами, усмехался.

— Что, братишка, не спится?

— Отвали, — буркнул я, вглядываясь в экран телефона. Соня так и не прочитала сообщения.

— Девушка игнорит? — он взял кружку, налил чай. — Бывает. Перебесится.

— Ты что-то знаешь?

— Я? — он сделал невинное лицо. — Я вообще ничего не знаю. Я спал.

Я смотрел на него. Он врал. Я чувствовал. Но доказательств не было, а устраивать скандал в семь утра не хотелось.

— Если ты что-то сделал… — начал я.

— Что я могу сделать? — перебил он. — Я же не хожу к ней по ночам в капронке. Это твой метод.

Он усмехнулся и ушёл в свою комнату, оставив меня с чашкой остывшего кофе и кучей вопросов.

В институт я приехал за час до первой пары. Соня обычно приходит пораньше, пьёт кофе в столовой или сидит в холле с книжкой. Я обошёл всё здание — столовую, холл, библиотеку, даже женский туалет не стал проверять только потому, что туда нельзя. Её нигде не было.

Я написал ей: «Я в универе. Где ты?» — прочитано. Но ответа нет.

Сердце колотилось где-то в горле. Я никогда так не нервничал из-за девушки. Никогда. А тут — трясло, как наркомана без дозы.

Я сидел на скамейке у входа, смотрел на дверь и ждал. В десять тридцать она вошла. В джинсах, в своей любимой водолазке с высоким горлом, с рюкзаком за плечами и стаканчиком кофе в руке. Она была бледной, под глазами — синяки, волосы собраны в неаккуратный пучок.

Я встал, пошёл к ней. Она увидела меня — и замерла. На секунду в её глазах мелькнул страх. Настоящий, животный страх. А потом она отвернулась и быстрым шагом пошла в сторону лестницы.

— Соня! — крикнул я.

Она ускорилась. Я догнал её у лестницы, схватил за руку. Она дёрнулась, как от удара.

— Не трогай меня, — сказала она тихо, не глядя в глаза.

— Соня, что случилось? — я не отпускал. — Почему ты не отвечаешь? Я звоню, пишу…

— Демьян, отпусти, — в её голосе появились стальные нотки. — Здесь люди.

— Мне плевать на людей. Скажи, что произошло.

Она подняла глаза. Я увидел в них боль. И ещё что-то, от чего у меня сжалось сердце.

— Ты правда не знаешь? — спросила она.

— Не знаю. Поэтому и спрашиваю.

Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент в холле показался профессор Михал Фёдорович, и Соня вырвала руку.

— Потом, — сказала она и почти побежала вверх по лестнице.

Я остался стоять, сжимая кулаки, чувствуя, как внутри закипает злость и страх одновременно.

Всю первую пару я просидел, не слушая преподавателя. Писал ей сообщения: «Соня, давай поговорим», «Пожалуйста», «Я не понимаю, что происходит». Она читала, но не отвечала.

На перемене я караулил её у аудитории. Она вышла в компании однокурсниц, увидела меня и попыталась смешаться с толпой.

— Соня! — я преградил ей путь. — Нам нужно поговорить.

— Демьян, отстань от меня, — она смотрела куда-то в сторону. — Пожалуйста.

— Я не отстану, пока ты не объяснишь.

Она подняла на меня глаза. В них блестели слёзы.

— Ты правда хочешь поговорить? — спросила она. — Прямо здесь? При всех?

Я оглянулся. На нас уже смотрели — кто с любопытством, кто с осуждением.

— Нет, — сказал я. — Пойдём.

Я взял её за руку и повёл к выходу. Она не сопротивлялась. Молча шла за мной, и это молчание пугало больше, чем крики и скандалы.

Мы вышли на улицу, за угол, где никого не было. Я отпустил её руку. Девушка стояла, обхватив себя руками, и не смотрела на меня.

— Соня, — я попытался заглянуть ей в глаза. — Что я сделал? Скажи. Я хочу всё исправить.

Она усмехнулась — горько, невесело.

— Исправить? — переспросила она. — Демьян, ты не сможешь это исправить. Это в прошлом. Но ты мне врал. Всё это время врал.

— О чём?

— О том, кем ты был. О том, что ты делал. О том, как ты зарабатывал деньги.

Я замер. Сердце пропустило удар.

— Что конкретно ты знаешь? — спросил я тихо.

— Всё, — она подняла глаза, и в них была такая боль, что мне захотелось провалиться сквозь землю. — Твоё порно. Твои вечеринки. Твои богатые женщины. Всё, Демьян. Я всё видела. Хватит скрываться, и честно, я не хочу иметь ни малейшего отношения к тому, что по всему интернету гуляют порнофильмы с моим парнем в главной роли…

— Откуда ты..? — мой голос сел.

— Неважно. Важно то, что ты мне врал. Говорил, что я — единственная. Что никогда никого так не хотел. А сам… сам снимался в порно. Трахался с этими… — она не договорила, отвернулась.

— Соня, это было давно, — я попытался взять её за руку, но она отшатнулась. — Два года назад. Я был молодой, глупый, нуждался в деньгах.

— Ты мне не сказал, — она смотрела на меня, и слёзы текли по её щекам. — Это факт. Ты должен был мне сказать. Я имела право знать.

— Я боялся, — признался я. — Боялся, что ты уйдёшь.

— И правильно боялся, — Хорошева вытерла слёзы тыльной стороной ладони. — Потому что я ухожу.

Она развернулась и пошла прочь. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как мир рушится.

— Соня! — крикнул я. — Соня, подожди!

Хорошева не обернулась. Свернула за угол и исчезла.

Я стоял, прислонившись к холодной стене, и пытался отдышаться. В голове билась одна мысль: кто? Кто ей рассказал? Кто показал ей эти видео?

Я перебирал в памяти всех, кто мог это сделать. Друзья? Я никому не рассказывал. Бывшие коллеги по порно? Они подписывали договоры о неразглашении. Но вот Вадим…

Вадим то знал. Вадим всегда знал. Он был единственным, у кого были эти видео. Он говорил, что хранит их «на всякий случай». И я тогда не придал значения, потому что не думал, что он воспользуется.

— Сука, — выдохнул я, отталкиваясь от стены.

Я влетел в институт, пробежал мимо охранника, взлетел на второй этаж. Вадим сидел в столовой, пил кофе и листал телефон. Увидел меня, усмехнулся.

— Грех, ты чего такой злой?

Я схватил его за шкирку, вытащил из-за стола. Стулья попадали, кто-то охнул.

— Ты, — прошипел я, резко прижимая его к стене. — Ты ей показал.

— Не понял, — он попытался оттолкнуть меня, но я держал крепко.

— Не прикидывайся, мудень! Ты показал Соне видео. Ты рассказал ей про порно.

Вадим смотрел на меня, и в его глазах не было страха. Только спокойствие.

— И что? — сказал он. — Она имела право знать.

Я замахнулся, но кто-то схватил меня за руку. Профессор Михал Фёдорович, красный от возмущения.

— Греховный! Немедленно отпустите студента!

Я разжал пальцы. Вадим поправил ворот футболки, усмехнулся.

— Спокойно, Михаил Фёдорович, — сказал он. — Мы просто братья. Играем так.

— Играете? — профессор переводил взгляд с меня на Вадима. — У меня такое ощущение, что вы сейчас устроите мордобой.

— Всё нормально, — я отступил на шаг, чувствуя, как внутри всё кипит. — Извините.

Я вышел из столовой, не оглядываясь. Слышал, как Вадим сказал: «Псих», но не обернулся.

До конца пар я сидел на скамейке в парке, курил и смотрел на экран телефона. Соня так и не ответила. Я написал ей длинное сообщение, объяснил, что это было давно, что я бросил, что жалею, что люблю её.

Она прочитала — и ничего не ответила.

Я вернулся домой раньше обычного. Вадим уже был в своей комнате, играл в доту. Я зашёл без стука, сел на его кровать.

— Зачем ты это сделал? — спросил я тихо.

Он не обернулся. Продолжал щёлкать мышью.

— Чтобы она знала правду.

— Ты разрушил наши отношения.

— Я разрушил ложь, — он развернулся в кресле, посмотрел на меня. — Ты сам их построил на лжи. Я только показал фундамент.

— Ты хотел, чтобы она ушла от меня. Чтобы она выбрала тебя.

— Может быть, — он пожал плечами. — А может, я просто хотел, чтобы она знала, с кем связывается.

— Ты не имел права.

— А ты имел право врать ей? — он встал, подошёл ко мне. — Демьян, она хорошая девушка. Не такая, как те, с кем ты… — он запнулся. — Она заслуживает правды. Даже если эта правда больно бьёт.

— Я люблю её, — сказал я, и впервые в голосе проскользнуло что-то слабое, беспомощное.

— Тогда докажи это, — Вадим похлопал меня по плечу. — Не словами. Делом.

Он вышел из комнаты, оставив меня одного. Я сидел, смотрел на экран телефона и думал о том, что впервые в жизни не знаю, как поступить.

Я хотел её. Я любил её. Но я разрушил всё сам. Своим прошлым. Своей ложью. Своим страхом.

И теперь оставалось только ждать. И надеяться, что она даст мне шанс всё объяснить.

Не ради того, чтобы вернуть. Ради того, чтобы она знала: я изменился. Ради неё.

Я написал ещё одно сообщение:

«Соня, я буду ждать. Сколько понадобится. Я люблю тебя. Прости меня за всё.»

И положил телефон на стол.

За окном темнело. Вадим включил музыку. Где-то на проспекте сигналили машины. А я сидел и смотрел на экран, надеясь увидеть заветные три точки — «печатает».

Но их не было.

И тишина в трубке казалась громче любого крика. Пока эту тишину не нарушил звук открывающейся двери и голос сводного брата:

— Алёнушка, вот это люди! Проходи-проходи, дорогая! — Вадим усиленно ворковал, окружив гостью непрошенной заботой.

Я выхожу, нет, выбегаю из своей комнаты.

— Алёна?! Что ты здесь…

— Демьяша! — блондинка кинулась ко мне на шею, обдавая облаком насыщенных ядерных духов. — А я не могла дождаться, пока ты решишь повидаться со мной, и приехала сама! У меня важная новость!

— Оп-а-а… — протянул Вадим, облокотившись об косяк, взглядом обведя весь багаж, что какого-то хрена приперла с собой моя бывшая.

— Какая новость, Алён? Мы вроде бы расстались два месяца назад...

— Дело в том, Демьяша, что больше ты от меня никуда не денешься!

Я нервно сглатываю и боковым зрением замечаю, что у Вадима сияют глаза сатаническим блеском.

— Эт ещё почему?

— Потому что я беременна, Демьян!

Я сидела за ноутбуком уже третий час и непрерывно смотрела на мигающий курсор на чистом листе. Фикбук был открыт, страница моей новой главы — девственно чиста, если не считать названия «Во власти греха. Глава 7. Расплата», которое я написала два часа назад и с тех пор не прибавила ни строчки.

— Ты можешь сосредоточиться? — спросила я себя в самодельное зеркало, которое висело над рабочим столом.

Зеркало ответило мне уставшим лицом с синяками под глазами и растрёпанным пучком на макушке. Я выглядела как персонаж хоррора, который только что восстал из могилы, чтобы дописать свой посредственный роман.

Я сделала глубокий вдох и попыталась написать хоть что-нибудь. Пальцы робко коснулись клавиатуры.

«

Он вошёл в комнату, и её сердце забилось быстрее…

«

Стоп. Слишком банально. Удалить нахер.

«

Его крепкие татуированные руки, помнящие каждую клеточку её тела…

«

Нет. Это напоминает о Демьяне. Удалить!!!

«

Она решила забыть его навсегда, потому что…»

Потому что что? Потому что он снимался в порно? Потому что он врал с самого начала, скрывая свой заработок? Потому что у него было прошлое, о котором он не рассказал? А у меня разве нет прошлого? Я два года встречалась с семинаристом, который боялся до меня дотронуться, а в итоге мусолил фасолину моей подруги. Тоже мне, святоша.

Я откинулась на спинку компьютерного стула и уставилась в потолок. На потолке была трещина, похожая на карту материков. Я смотрела на эту трещину уже полчаса, пытаясь понять, почему меня так задело видео, которое бесстыдно показал Вадим.

Нет, я понимала, почему задело. Потому что Демьян мне врал. Потому что он делал вид, что я — единственная. Потому что Греховный смотрел на меня влюблёнными глазами, а сам ещё совсем недавно кончал на переделанные пластическим хирургом лица каким-то блондинкам с силиконовыми бидонами!

Но с другой стороны… Он горячий... молодой… Ему нужны были деньги. Быстрые деньги. А тут два варианта — либо закладки, либо порноролики! Он жил с матерью, без поддержки отца, который ушёл из семьи. Что я знаю о его жизни? Что я знаю о том, через что Демьян прошёл, прежде чем стать тем, кто приходит ко мне по ночам и заставляет таять от одного взгляда как пломбир, забытый на ярком солнце?

Я вспомнила его глаза в ту ночь, когда он впервые вошёл в меня. В них не было пошлости. Не было механического актерского лица, как на тех видео. В них была нежность. Страх, возможно, за мой первый раз. Любовь. Настоящая, не притворная любовь.

Или мне только казалось?

Я застонала и уткнулась лицом в клавиатуру. Ноутбук обиженно запищал, и на экране появилась бесконечная строка из буквы «ф».

— Умница, София, — сказала я, вытирая с клавиш слюни. — Ты дописалась до того, что печатаешь носом.

В дверь постучали.

— Сонечка, зайка, можно? — мама просунула голову в комнату через чуть приоткрытую дверь. — Я тебе чай принесла. С ромашкой. И печеньки. Курабье, твои любимые, свежие!

— Мам, я не буду.

— Ты уже три часа сидишь за компьютером своим, ничего не ешь, не пьёшь, — она поставила кружку на стол и убрала прядь волос с моего лица. — У тебя глаза, вон красные какие. Ты плакала, зайка?

— Нет, — соврала я. — Просто выспалась плохо.

— Из-за того парня? Как его… Демьяна?

Я вздрогнула. Даже это чертово имя заставляло сердце биться чаще.

— Нет, мам. Из-за учёбы. Не могу сдать сопромат.

— Ты врёшь, — мамуля вздохнула и села на край кровати. — Я же тебя с рождения знаю, Софья. Ты всегда врёшь и не краснеешь, когда расстроена из-за мальчиков. Сначала из-за Никиты врала, что всё хорошо, а сама плакала в подушку. Теперь из-за этого… Греховного своего.

— Мам, правда, всё нормально.

— Соня, — она посмотрела на меня своими серыми глазами, в которых я видела себя маленькой, с косичками и бантами. Только вот мамочка моя, все больше с морщинками а уголках глаз и большей усталостью. — Запомни мой совет… Ты можешь не рассказывать мне все подробности. Но хотя бы себе не лги, дорогая. Ты его любишь?

Я молчала. Потому что если бы я сказала «да», то пришлось бы объяснять, почему я его отшила. А объяснять маме, что мой парень снимался в порно — это не то, что я готова сделать за чашкой ромашкового чая.

— Я не знаю, мам, — сказала я. — Я запуталась.

— Тогда разберись, — она встала, поцеловала меня в макушку. — Но без меня. Я старая уже для этих драм. И печеньки съешь, а то кот стащит.

Она вышла, и я услышала, как в коридоре она сказала отцу: «Всё нормально, просто переходный возраст». Хоть отец донимать не будет.

Мне двадцать два года. Какой переходный возраст? В сорок пять, что ли, тоже будет переходный?

Я взяла печеньку, надкусила. Кот Василий, рыжий нахал, тут же запрыгнул на стол и уставился на меня голодными изумрудными глазами.

— Ты уже получил свою порцию, — сказала я ему.

Он мявкнул и потянулся лапой к печенью.

— Отстань, паразит.

Он не отстал. Я отдала ему половину, чтобы он не мешал думать.

Василий утащил печенье в угол и принялся играться с крошками. Я смотрела на него и думала о Демьяне. О том, как он кормил меня круассанами. О том, как оставил ключ от квартиры. О том, как сказал: «Я люблю тебя».

Может, он и правда изменился? Может, то видео — это просто ошибка молодости, о которой он жалеет? Может, я зря его отшила, не выслушав до конца?

Я взяла телефон. Полистала нашу переписку. Последнее сообщение от него: «Соня, я буду ждать. Сколько понадобится. Я люблю тебя. Прости меня за всё.»

Я не ответила. А он больше и не писал.

Может, он уже забыл обо мне? Может, у него кто-то появился? Та блондинка с порно? Или новая? Внутри всё сжалось от ревности. Глупой, нелогичной ревности к женщинам, которых я видела только на экране.

— Он мой, — прошептала я. — Или нет?

Василий мяукнул, как будто сказал: «Решай сама, я в эти игры не играю».

Я набрала номер Демьяна. Палец завис над кнопкой вызова.

— Давай, Соня, — сказала я себе. — Ты же смелая. Ты не боишься этого глупого порноактера. Позвони ему. Поговори по-взрослому.

Я нажала вызов.

Гудки. Один. Два. Три.

— Алло? — ответил женский голос. Сладкий, вкрадчивый, с нотками томности.

У меня всё внутри оборвалось.

— Алло? — повторила незнакомка. — Кто это?

Я сглотнула. Горло пересохло.

— А… а это кто? — выдавила я. — Можно Демьяна к телефону?

— Ах, Демьяша сейчас в душе, — пропела она. — Я подскажу ему, как вернётся, чтобы перезвонил. А вы кстати кем ему приходитесь?

Демьяша. Она назвала его Демьяшей. Только я так его называла. Только я имела право. Или нет? Уже нет?

Во мне снова закипела ревность. Горячая, липкая, как кипящий шоколад.

— Никем! — выпалила я. — Может не звонить, передавать ничего не нужно.

Я сбросила вызов и отшвырнула телефон на кровать, будто он обжёг пальцы.

Василий испуганно мяукнул и спрыгнул со стола.

— Вот так, — сказала я коту. — Была любовь, а теперь у него другая. Или не другая? А кто она вообще? Почему она у него в квартире? Почему она знает, что он в душе? Может, это мама? Да какая, к черту, мама?! Наверняка, его новая подружка по отечественному фонду кино! Сука, вот же ловко он мне замену нашел!

Василий не ответил. Кот забрался под кровать и оттуда наблюдал за мной с философским выражением морды.

Я вскочила, начала ходить по комнате. Шаг туда-сюда, туда-сюда.

— Я идиотка, — бормотала я. — Полная идиотка. Отшила его, не выслушала, а теперь у него кто-то есть. И, конечно, есть! Такой мужик долго один не засиживается!

Я остановилась у зеркала. Посмотрела на себя. Растрёпанная, бледная, с печенькой в зубах.

— А ты, — сказала я своему отражению, — ты то ему кто? Девушка, которая два года встречалась со святошей и боялась секса. А потом нашла мужика своей мечты, который делал тебе куннилингус, и отшила его, потому что он снимался в порно два года назад.

Отражение смотрело на меня с укором.

— Ты дура, — сказала я отражению.

Отражение кивнуло.

— И что мне теперь делать?

Отражение досадно пожало плечами.

— Позвонить ещё раз? — спросила я.

Отражение осторожно поморгало, сжав челюсть.

— А если он правда в душе? А если эта женщина — его мама? Или новая названная родственница, как Вадим? Или уборщица?

Я замерла. Мама. Сестра. Уборщица. Вдруг я зря на неё накричала? Я подошла к кровати, взяла телефон. Набрала номер снова.

— Абонент временно недоступен, — сказал механический голос. — Перезвоните позже.

Он заблокировал меня. Или она заблокировала. Или телефон разрядился… Или просто сеть перегружена. Ох уж это вечное «или-или»! Задолбала эта неопределенность.

Я рухнула на кровать, уткнулась лицом в подушку. Василий тут же запрыгнул мне на спину и начал топтаться, как будто замешивал тесто.

— Уйди, паразит, — промычала я в подушку.

Он не ушёл. Он улёгся на мои ягодицы и замурлыкал.

— Предатель, — сказала я. — Ты на его стороне.

Василий мурлыкал громче.

Я перевернулась на спину, кот обиженно мяукнул и спрыгнул.

Я смотрела в потолок, на трещину в виде карты мира. И думала о том, что, возможно, только что совершила самую большую ошибку в своей жизни.

Не ту, что отшила Демьяна. А ту, что не дала ему шанса объясниться.

Может, он и правда изменился. Может, то порно было просто работой, которая его тошнила. Может, он меня действительно любит.

А может, он уже забыл меня. Стоит в душе, а какая-то блондинка с силиконовой грудью ждёт его в постели, чтобы обласкать его стоячий шланг.

Я закрыла глаза и почувствовала, как по щеке скатилась слеза.

— Глупая, — прошептала я. — Глупая, глупая, глупая.

Василий мяукнул и лизнул меня в нос. Я чихнула, села на кровати и посмотрела на ноутбук.

Курсор всё так же мигал на чистом листе.

Я закрыла ноутбук. Никакой главы сегодня не будет. Никакого вдохновения. Только пустота внутри и ревность, которая сжигает изнутри.

Я взяла телефон, посмотрела на последнее сообщение от Демьяна. Написала ответ: «Прости. Я была не права. Давай поговорим.»

Отправила. И через секунду увидела, что сообщение прочитано.

Но ответа не было. Я ждала минуту, две, десять. Ничего.

Он или не хочет отвечать. Или не может. Или эта женщина снова взяла телефон.

Я застонала и уткнулась лицом в подушку.

Василий запрыгнул обратно, улёгся мне на голову и замурлыкал.

— Ты хоть не предавай, — сказала я коту. — Ты единственный мужчина, которому я верю.

Василий мяукнул и лизнул меня в ухо.

За окном темнело. Где-то в городе, в башне Москвы-Сити, мой парень стоял под душем, а какая-то женщина отвечала на его телефон.

А я лежала на кровати, с котом на голове, и чувствовала, как рушится последняя надежда на то, что у нас всё получится.

— Дура, — прошептала я в подушку. — Какая же я дура.

Но внутри, где-то глубоко, теплился маленький огонёк надежды. А вдруг он перезвонит? А вдруг объяснит? А вдруг эта женщина — просто случайность?

Я взяла телефон, поставила на зарядку и положила рядом с подушкой.

На всякий случай.

Вдруг он напишет.

Вдруг.

А если нет — что ж. Значит, не судьба.

Я закрыла глаза, чувствуя, как Василий урчит на моей голове, и провалилась в тревожный сон.

И снилось мне, что Демьян стоит под душем, а я стою за стеклянной дверью и не могу до него дотянуться.

И какая-то женщина в красном платье держит его за руку и улыбается мне.

— Он мой, — говорит она. — Всегда был моим.

А я кричу, что это неправда, что он любит меня, что он мой.

Но голоса нет. И он не оборачивается.

Я проснулась в холодном поту. Телефон молчал.

Василий спал в ногах, свернувшись калачиком.

А я смотрела на экран и ждала. Ждала, когда три точки — «печатает» — наконец появятся.

Но они не появлялись.

Появился только отец, заглянувший ко мне в комнату:

— Ну и где твой ухажер? Знакомиться не собирается? — интересуется отец, присаживаясь на край моей постели.

В открытое окно моей спальни тут же постучали три раза.

— Как же не собираюсь, обижаете! — Демьян нагло врывается в комнату, чуть не запутавшись в занавесках. Протягивает ладонь, отряхиваясь от кирпичной пыли. — Вот он я, Сергей Савельевич. Рад знакомству.

Я замерла. Отец замер. Василий поднял голову и насторожил уши.

— Что за… — начал отец, но не договорил, нахмурившись от увиденного.

Окно распахнулось, и в комнату, чертыхаясь и путаясь в тюлевых занавесках, ввалился Демьян. Он был в чёрных широких джинсах, белой рубашке с длинным рукавом (видимо, чтобы скрыть татуировки, как я просила), и без серьги — тоже выполнил условие. Но рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы, и я видела край кельтского узора, выползающий из-под ворота. Некогда залаченная челка растрёпана, на лбу — бисеринки пота. В одной руке парень держал букет. В другой — бутылку дорогого вина.

— Как же не собираюсь, обижаете! — сказал Греховный бодро, отряхиваясь от кирпичной пыли и мелкого мусора, который сыпался с подоконника. — Вот он я, Сергей Савельевич. Рад знакомству.

Он протянул отцу свободную ладонь. Папа же не двинулся с места, как восковая фигура. Сидел на краю моей кровати, сложив руки на коленях, и смотрел на Демьяна так, будто перед ним был не парень его дочери, а диверсант, проникший на режимный объект.

— Кхм… — отец прочистил горло. — Здравствуйте. А через дверь уже не проходится?

— Так у вас домофон не работает, — Демьян пожал плечами с видом человека, который объясняет очевидные вещи. — Я звонил снизу минут десять. Никто не открыл.

— И поэтому вы решили залезть на третий этаж? — в голосе отца появились опасные нотки.

— А что мне оставалось? — Демьян, кажется, совершенно не чувствовал угрозы. — Я обещал Соне быть в семь. Вот я. С цветами и вином.

Он перевёл взгляд на меня. В его глазах не было насмешки — только какая-то тёплая, почти виноватая нежность. Как будто он извинялся за то, что влез в окно, но при этом ни капли не жалел.

— А вы, я погляжу, романтик, — сказал отец, и в его голосе зазвучало что-то новое — удивление, смешанное с невольным уважением. — Ну-ну. Проходите на кухню.

Папа встал с кровати, поправил мнимый китель (он был в домашней футболке, но всё равно умудрялся выглядеть так, будто строевым шагом идёт на плац), и вышел из комнаты, бросив на меня короткий взгляд. Что означал этот взгляд — «я тебя убью потом» или «этот мне нравится», — я пока не совсем поняла.

Дверь за отцом закрылась. Я тут же вскочила, подлетела к Греховному и зашипела, как разъярённая кошка:

— КАКОГО ЧЁРТА ТЫ ПРИПЁРСЯ?!

Брюнет стоял, прислонившись к подоконнику, с букетом в одной руке и вином в другой, и улыбался. Улыбался так, будто только что не влез на третий этаж по водосточной трубе, а пришёл через парадный вход с приглашением от самой королевы Елизаветы.

— Так сама же говорила: «Познакомлю с родителями», — напомнил он, не повышая голоса. — Я, конечно, думал, что встреча состоится в более… стандартной обстановке. Но раз обстоятельства изменились, я подстроился.

— Я может передумала! — я топнула ногой, чувствуя, как щёки заливаются краской.

Греховный сделал шаг ко мне. Один. Потом ещё один. Я отступила к кровати и упёрлась в неё бёдрами.

— Передумала? — переспросил он, наклоняясь так, что его лицо оказалось в сантиметре от моего. — А чего ж тогда звонила мне? Целый день игнорила, а потом — бац — и звоночек. Я аж телефон дома на радостях забыл, когда собирался к тебе. Думал, ты уже всё решила. Что мы вместе. А ты, оказывается, передумала.

Греховный говорил тихо, но в его голосе я слышала что-то такое, от чего у меня подкашивались колени. Не злость. Не обиду. Боль. Настоящую, живую боль. Я почти поверила в его сладкие речи.

— Я… — я сглотнула. — Я звонила, потому что… мне ответила какая-то девушка. И сказала, что ты в душе…

Греховный выпрямился, и в его глазах мелькнуло удивление.

— Какая девушка?

— Я то откуда знаю?! Это у тебя надо спросить, Демьян! — я отвернулась, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Может, твоя новая девушка. Или та блондинка с порно. Мне-то откуда знать, если ты мне не говоришь ничего?

Демьян молчал секунду. Потом поставил вино на подоконник, букет — на мой стол, и взял меня за плечи, разворачивая к себе.

— Соня, — сказал он, глядя мне в глаза. — Посмотри на меня.

Я подняла голову. В его глазах не было насмешки. Только свежая летняя зеленая трава после дождя — таков цвет его прекрасных, таких пьянящих глаз.

— У меня нет никакой женщины. Ни новой, ни старой. Ни блондинки, ни брюнетки. Никого. С тех пор как я тебя встретил — для меня никого больше не существует.

— Но на телефон… — прошептала я.

— Я оставил телефон дома. Спешил к тебе. Волновался. Думал, что ты не захочешь меня видеть после того, что случилось. А ты звонила. И кто-то ответил. Я не знаю кто. Может, подруга Вадима.

— То есть… ты не изменяешь мне?

— Соня, — он взял моё лицо в ладони. — Я люблю тебя. Я ждал тебя четыре года. Я перевёлся на твой факультет, завалил сессию, чтобы быть рядом. Я терпел, когда ты ненавидела меня, когда ты смотрела сквозь меня, когда ты целовалась с этим своим, прости господи, блять. Я не спал ночами, думая о тебе. И после всего этого, ты думаешь, я пойду и найду какую-то другую? Прямо сейчас, когда ты почти моя девушка?

— Почти? — переспросила я.

— Ты пока не сказала «да», — Демьян улыбнулся, и в его улыбке появилась та самая наглая, обаятельная чертовщина, от которой у меня подкашивались колени и замирало дыхание. Он повел плечом, передразнивая. — Так что давай. Скажи всё, что думаешь. И пойдём знакомиться с твоим отцом, пока он там не застрелился от ожидания.

— Демьян, он военный. У него ведь реально оружие есть. И застрелить он может только тебя, тем более после твоего эффектного появления!

— Я знаю, — балагур взял букет, артистично вдыхая аромат лилий, и вино. — Поэтому я пришёл с дарами. Может, повезет, и смилуется твой папаша. Уж маму твою я точно очарую.

Я смотрела на на его растрёпанные волосы, на рубашку, которая была явно дорогой, но почему-то мятая — видимо, пока он лез по трубе, помялась, или наспех надевал и не гладил. На его мощные жилистые руки, которые слегка дрожали. Он нервничал. Мой наглый, самоуверенный Демьян нервничал перед знакомством с моим отцом.

— Ты боишься? — спросила я.

— Безумно, — признался зеленоглазый. — Но херушки! Я не покажу виду.

— Тогда пошли, — я взяла его за руку. — Но если отец начнёт стрелять — я за маму спрячусь.

Греховный усмехнулся, и мы вышли в коридор.

На кухне отец сидел во главе стола. Мать хлопотала у плиты, делая вид, что очень занята, но я видела, как она косится на дверь. На столе уже стояли тарелки, салатница, хлебница и почему-то бутылка водки. Отец, видимо, решил, что встреча серьёзная, предстоит конкретный разговор.

— Проходите, — сказал отец, когда мы вошли. — Садитесь.

Демьян поставил вино на стол, протянул букет матери. Мама взяла, с удовольствием понюхала, и на её лице появилась заинтересованная его расположением мягкая и снисходительная улыбка.

— Какие красивые, — сказала она. — Спасибо, Демьян. А вы, я смотрю, смелый парень. Через окно залезли.

— Извините, Ольга Олеговна, — он виновато опустил голову. — Домофон не работал.

— Да знаю я, — махнула рукой мама. — Он у нас уже неделю сломан. Ждём, когда управляющая компания починит. А вы не боялись? Третий этаж всё-таки. Не поранились?

— Я спортом занимаюсь, — Демьян пожал плечами. — Смешанными единоборствами… Турниры по жиму лёжа. И по скалолазанию иногда.

— Скалолазанию? — отец поднял бровь.

— Ну, это я так, для полноты картины, — поправился Демьян. — На самом деле просто по водосточной трубе. Она там крепкая, я проверил.

Я закатила глаза. Мать прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Отец сидел с каменным лицом, но я видела, как уголок его губ невольно дёргается.

— Садитесь, — повторил папа, и мы синхронно сели, затаив дыхание.

Демьян оказался рядом со мной, отец — напротив. Мать села сбоку, чтобы лучше видеть всё действо.

— Ну, рассказывайте, — Сергей Хорошев сложил руки на столе. — Кто Вы, откуда, чем занимаетесь, какие намерения.

— Папа, — начала я, — можно помягче…

— Нет, — отрезал отец. — Я хочу знать, кто настойчиво и упорно лезет в окно к моей дочери.

Демьян выпрямился. Я видела, как он сжал кулаки под столом, но голос его был спокойным.

— Меня зовут Демьян Русланович Греховный. Для Вас могу быть просто Дёмой, как угодно. Мне двадцать пять лет. Я учусь на журфаке, на четвёртом курсе. Работаю тренером в фитнес-клубе. Есть своя квартира в Москве-Сити. Не курю, не пью, ну, почти, — он кивнул на вино. — Намерения серьёзные. И самое главное, я очень-очень сильно люблю вашу дочь.

Отец смотрел на него не моргая. Демьян не отводил взгляда.

— Греховный, — отец произнёс фамилию, как будто пробовал её на вкус. — Не тот ли вы, который… подкалывал Соню всё это время?

— Тот, Сергей Савельевич, вы правы, — Демьян кивнул. — Я был дураком. Боялся признаться, что эта прекрасная девушка мне нравится. И вместо того, чтобы подойти и нормально признаться, я дразнил её, как пятиклассник. Это было глупо, признаю. И я прошу прощения. Перед вами. И перед ней.

Я смотрела на него. Демьян говорил правду. Я чувствовала всем нутром, и невольно застыла, разглядывая широту его плеч, и мощную шею с выпуклой жилой под черным слоем татуированных орнаментов.

— И вы думаете, что после всего этого, — отец повысил голос, — я доверю вам свою единственную дочь?

— Я не прошу доверия с бухты-барахты, — Демьян покачал головой. — Я прошу дать шанс. Доказать, что именно я могу сделать её счастливой.

— А если не сможете?

— Тогда я сам уйду, — он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела серьезность. Зрачки расширились. — Если я увижу, что она несчастна из-за меня. Я и сам не держусь за тех, кто без меня счастливее. Будем честны.

Тишина повисла над кухней. Мать перестала крутить в руках салфетку. Отец смотрел на Демьяна, и я не знала, что он думает.

— Водку будешь, зятек? — спросил отец неожиданно.

Демьян растерялся.

— Эм… если вы наливаете, то да.

Отец налил две стопки. Одну подвинул Демьяну. Вторую взял себе.

— За знакомство!

— За знакомство, — скромно ответил Демьян.

Они выпили. Отец крякнул, Демьян поморщился, но не показал виду, повернув голову в сторону.

— А теперь, — отец поставил стопку на стол, — рассказывайте всё по порядку. Как вы познакомились, что между вами было, и почему моя дочь ходила последние дни как в воду опущенная.

Я открыла рот, чтобы вмешаться, но Демьян сжал мою руку под столом.

— Я расскажу, — сказал он. — Всё. Как есть.

И он начал рассказывать. Про лагерь, где я была пигалицей с косичками, а он — вожатым. Про то, как не узнала его в универе. Про то, как Греховный перевёлся на наш факультет, чтобы быть рядом. Про то, как дразнил меня, потому что боялся признаться. И про то, что случилось позже.

Про колготки не голове он, конечно, умолчал, и слава богу. Про ночные визиты — тоже. Но Демьян говорил так искренне, так открыто, что даже отец смягчился.

— И ты заявляешь, что любишь мою Сонечку? — спросил отец, угрожая маринованным огурчиком, когда Демьян закончил.

— Больше жизни, — ответил Демьян.

— А она тебя?

Они оба посмотрели на меня. Я чувствовала, как горят щёки.

— Я… — начала я.

— Она стесняется, — сказал Демьян. — Но я знаю. Она меня точно любит. Потому что если бы не любила — не звонила бы. Не ревновала бы. Не плакала бы ночами в подушку без меня.

— Я и не плакала в подушку! — возмутилась я.

— Вчера плакала, — сказала мама. — Я слышала!

Я закрыла лицо руками. Вот и мама туда же. Сдала с потрохами!

— Ладно, — Хорошев старший встал. — Я, пожалуй, пойду в гараж. Надо там кое-что починить. А вы пока… общайтесь.

— Сергей! — мать удивлённо посмотрела на него.

— Что? — он надел рабочую куртку, висящую на спинке стула. — Я ему верю. Пока. Но если что — у меня есть ружьё. Имей ввиду, пацан. Мне то на твои бицепсы, честно, плевать.

Папа вышел, хлопнув дверью. Мать вздохнула и робко улыбнулась Демьяну.

— Не бойтесь, он не стреляет ни в кого. Только травматом пугает. Я пойду, чай ещё поставлю. А вы пока посидите, ребятки.

Она поставила чайник на плиту и вышла. Мы остались вдвоём. Демьян в упор смотрел на меня, сжирая глазами, я — на него.

— Твой отец — жёсткий мужик, — сказал он.

— Он военный.

— Я понял. Мне в любом случае кабздец, да?

Он взял меня за руку, ухмыляясь. Его пальцы были тёплыми, шершавыми, и от этого прикосновения у меня в желудке запорхали полудохлые бабочки.

— Сонька, — сказал он тихо. — Прости меня. За всё. За прошлое. За то, что умолчал. За то, что ты узнала мою страшную тайну вовсе не от меня. Если бы я мог всё изменить…

— Не можешь, — перебила я. — Но можешь пообещать, что больше не будешь врать.

— Обещаю, — он посмотрел мне в глаза. — Только честная пионерская правда…

— Тогда скажи, — я сжала его руку. — Кто был на том видео? С кем ты снимался? Ты любил их?

Демьян резко покачал головой.

— Нет! Не-е-ет! Я их даже не помню. Это была работа. Грязная, мерзкая работа, которая позволяла мне платить за квартиру мамы и есть. Я ненавидел каждую секунду. Каждое прикосновение. Каждый фальшивый стон. Я закрывал глаза и представлял, что рядом — ты. И это слабо, но помогало. Ты была для меня недосягаема тогда…

— Помогало? — я чувствовала, как слёзы подступают к горлу.

— Помогало не сдохнуть от отвращения, — он вытер мою щёку большим пальцем. — Я знаю, что это звучит как оправдание. Но я правда изменился. Ради тебя.

— Демьян…

— Я люблю тебя, Соня, — он притянул меня к себе. — Просто люблю. И всё тут.

Я уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Древесина, табак, Диор Саваж. Мой такой родной и незабываемый запах.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала я. — Но если ещё раз соврёшь — я сама тебя пристрелю из отцовского ружья.

— Договорились, мелочь пузатая, — сказал он.

— Сам ты мелочь пузатая, — ответила я и поцеловала его в чуть заросшую щеку.

Прямо в коридоре, где мама могла выйти в любую секунду. Прямо перед кухней, откуда пахло чаем и пирожками. Прямо перед новой жизнью, в которой не будет места лжи.

— Соня, — сказал он, отрываясь от моих губ. — Твой отец правда не стреляет?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но проверять не советую.

Он усмехнулся, и мы пошли пить чай.

Мама поставила на стол пирожки, налила чай в большие кружки и смотрела на Демьяна с таким выражением, будто уже выбирала нам имя первенца.

— А вы, Демьян, давно с нашей Соней знакомы? — спросила она.

— Четыре года, — ответил он. — С лагеря.

— Ой, так это вы были тем вожатым? — мама всплеснула руками. — Она тогда всё время про вас рассказывала! Какой вы добрый, какой заботливый и вежливый молодой человек!

Я закашлялась. Мама, ну зачем?

— Правда? — Демьян посмотрел на меня с нарочитым удивлением.

— Неправда, — я покраснела. — Ничего я не рассказывала.

— Рассказывала, — мама подлила ему чаю. — И открытку ему сделала. Самую красивую.

— Я знаю, — Демьян улыбнулся. — Я её до сих пор храню.

— Вот видите, — мама подмигнула ему. — Судьба.

Я сидела и чувствовала, как уши горят. Судьба, значит. Нашла время для судьбы.

— Мам, может, хватит? — попросила я.

— Хорошо-хорошо, — она встала. — Я пойду, папе чай отнесу. А вы пока… общайтесь.

Она вышла, и мы остались вдвоём на кухне. Демьян смотрел на меня, я — в кружку.

— Ты рассказывала обо мне маме? — спросил он.

— Может быть, — буркнула я. — Не твоё дело.

— Моё, — он взял меня за руку. — Всё, что связано с тобой — моё дело.

— Наглый ты, Демьян Греховный.

— Твой наглый, — он поцеловал мои пальцы. — И это уже не изменится. Понимаешь? Это только начало…

Я засмеялась. Впервые за несколько дней — по-настоящему, от души. И он засмеялся вместе со мной.

— Демьян, — сказала я, когда смех стих.

— Мм?

— Просто… спасибо. За то, что пришёл. За то, что не бросил. За то, что залез в окно, как ненормальный.

— А что мне оставалось? — он усмехнулся. — Ты заблокировала меня.

— Я не блокировала!

— А кто тогда не отвечал на сообщения?

— Я… я просто думала.

— Думай в следующий раз побыстрее, малышка, — Демьян обнял меня, прижимая к себе. — А то я уже седой от переживаний.

— У тебя нет седых волос.

— Появятся. С тобой точно появятся.

Я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце. Ровно, спокойно, в унисон с моим.

— Сонь, тут ещё такой момент… хочу с тобой обсудить.

Я подняла голову, закусив губу. Греховный снова стал серьезный, как будто защищал дипломную работу.

— Через три дня состоится бракосочетание моего отца с матерью Вадима… Не могла бы ты… — брюнет запнулся, подбирая слова, мягко сжимая мою ладонь. — Не могла бы ты сопроводить меня на это ужасное мероприятие?

— С радостью. — Немедленно ответила я.

Но знала бы я заранее, чем это грандиозное событие обернется для меня, то послала бы Греховного на три буквы в тот же теплый вечер, вылив на его белоснежную рубашку кружку чая…

Вадим

Ладно, я не злорадствую. Разве что, самую малость.

— Потому что я беременна, Демьян! — верещит Алёнушка, поблескивая дужками от брекетов.

Какая, блять, прелесть. Я стану дядей!

— Ты… ты что?

— Что слышал, олух тупой! Постоянно переспрашиваешь ерунду! Чё, извилин и серого вещества вот тут не хватает?! — разъяренная блондинка толкает Демьяна в лобешник указательным пальцем с длинным нарощенным розовым ногтем.

Я прыскаю со смеху, прикрывая нескончаемую ухмылку ладонью.

— Поздравляю, папаша!

— Да что ты несешь, сука ботоксная? Мы ебались то по пальцам пересчитать, и то ты со спиралью, а я презики юзал!

— Ну вот! Осечка случилась! Раз в год — и палка стреляет, Демьяш!

У Греховного отказал и мозг и тело. Он лишь шевелил желваками, напрягая лоб так сильно, что скальп головы сейчас сползет.

— Так, короче, мне некогда с вами тут разговаривать. Деньги нужны на узи, носочки, пелёночки, сосочки, а лучше сразу начнем с покупки квартиры для меня и нашего будущего ребенка. На тебя, Дём, без обид, я не претендую, а вот на твои деньги…

Демьян облокотился затылком об колонну, мысленно представляя в каком он пиздеце.

Спасибо Господь, что я такой ахуенный, что не ебусь со всякими хитрыми шаболдами и шлюхами! Как же маме повезло со мной, я такой хороший сынок! Получается, вопрос с Сонечкой решился сам собой.

— Ну заплачь ещё, — шикнула Алёна, вставляя ментоловый стик в гламурный золотой айкос.

— У нас в квартире не курят. — я делаю замечание.

— А ты вообще завались, обсос.

— Ах ты стерва.

Нет уж. С такой змеей родниться я не желаю.

— Откуда мне знать, что ребенок мой? — вдруг оживает Греховный, подходя к Алене вплотную и перехватывая её руку с нагревательным аппаратом.

Та пускает с ухмылкой ему дым в лицо:

— Я, в отличие, от некоторых не спала с мужиками на камеру.

— Гарантии где? — неожиданно вступаюсь за брата я. Сам не ожидал.

Демьяну приходит уведомление на телефон, и его лицо мгновенно меняется. Соня, чтоли написала? Какая удача… а я думала, она будет до талого его игнорить.

Я смотрю на Демьяна и вижу, как его лицо меняется. Только что он был бледным, как та самая простыня, на которой, возможно, зачали этого гипотетического ребенка. А теперь — краска возвращается, глаза загораются, и я понимаю: пришло сообщение. Точно от нашей Сонечки.

Грех смотрит в экран, и я читаю его губы: «Прости. Я была не права. Давай поговорим.»

Бинго.

— Кто там тебе пишет? — Алёна тянет свою гусиную шею, пытаясь заглянуть в его телефон. — Опять какая-то шлюха?

— Не твое дело, — Демьян убирает телефон на полку, ставя на зарядку, но я вижу, как дрожат его руки. Штекер не входит, и зарядка не идет. Я предупреждал, что раздолбит рано или поздно мой тайп-си шнур.

— Как это не мое? — она вскидывает тонкие брови, густо обвешенные карандашом. — Я мать твоего ребенка! Я имею право знать, с кем ты тратишь свое алиментное будущее!

— Ребенка еще нет, — напоминаю я. — И вообще, тест сначала сделай. А лучше с узи. И не в туалете на заправке, а в нормальной клинике.

— Ты вообще молчи, обсос, — она сверкает на меня наманикюренными глазами. — Ты кто такой, чтобы указывать мне?

— Я тот, кто полноправно живет в этой квартире, — спокойно отвечаю я. — И кто вышвырнет твои гламурные чемоданы в мусоропровод, если ты сейчас же не угомонишься.

Алёна открывает рот, чтобы ответить, но Демьян вдруг хватает меня за плечо.

— Вадим, — говорит он тихо. — Мне нужно уйти.

— К Соне? — спрашиваю я.

Он кивает. В его глазах — паника, смешанная с надеждой. И еще что-то, чего я никогда раньше в нём не замечал. Страх. Не перед Алёной, не перед отцовством, Демьян уверен, что Блонди просто желает вытрясти деньги обманом. Страх перед тем, что он опоздает. Что Соня передумает. Что она не простит его, пока он тут разбирается с этой прошманденью…

— Иди, — говорю я. — Я задержу её.

— А если она не уйдет?

— Уйдет, — я глухо усмехаюсь. — Я умею убеждать.

Сводный брат смотрит на меня недоверчиво всего секунду, потом кивает. Быстро, резко. Хватает мою выпускную рубашку, ключи и вылетает в ванную, включив напор воды.

— Эй! — Алёна топает ногой, отвлекаясь на роскошный интерьер. — Ты куда, паразит?!

— Демьяну срочно на соревнования собираться надо, — вру я. — Он у нас чемпион по жиму лёжа. Не подводить же федерацию.

— Какие соревнования, ночью?!

— Так, это… с америкосами! Да! В Америке сейчас день, — пожимаю плечами, чуть не поверив сам в свою уникальную тупость. — Сайт откроешь, почитаешь. Там все расписано.

Она пялит на меня, и я вижу, как в её голове происходит борьба между желанием поверить и естественным женским чутьем, которое подсказывает, что я вру как сивый мерин. Да и есть ли у неё, чем думать?

— Ты врешь, — заявляет Алёна.

— Ни капли, — я делаю максимально честное лицо, от чего аж скулы свело. — У нас вся семья спортсменов. Я, например, чемпион по стрельбе из лука. Шаришь?

— Правда? — она прищуривается.

— Абсолютно. Могу показать. У меня лук в комнате висит. Можешь мишенью побыть. Идем, идем, Алён, пока чай пить будем.

Я беру её за руку — холодную, скользкую от глицеринового крема, — и веду в сторону кухни. Чемоданы остаются стоять в коридоре, как два надгробных памятника моей свободе.

— Так ты говоришь, чемпион? — она уже забыла про Демьяна. Я знал, что сработает. Алёна любит, когда мужчины говорят о своих достижениях. Особенно если эти достижения можно измерить в деньгах и регалиях.

— Абсолютный, — я усаживаю её за кухонный стол, включаю чайник. — У меня знаешь сколько золотых медалей?

— И сколько? — она уже не злая. Даже улыбается.

— Три. И одну серебряную получил. Но это я продул, потому что лук сломался. Турецкий брак. Да-да, я то вообще и сам по себе — не промах.

— А я думала, лучшие луки — английские, — она прихорашивается перед зеркалом на холодильнике.

Ты «думаешь», существо обколотое?

— Английские — для девочек, — отмахиваюсь я. — Настоящие мужчины стреляют из турецких. Османское наследие. Ну и всё такое.

Я несу полную чушь, но Алёнушка уши развесила и безоговорочно верит. Потому что хочет верить. Потому что ей нужен мужчина, который будет её развлекать, пока её «будущий отец ребенка» бежит к другой.

— А ты, кстати, кем работаешь? — спрашивает она, когда я ставлю перед ней кружку с фирменным ароматным чаем.

— Фрилансер, — отвечаю я. — Удаленно. Занимаюсь графическим дизайном, разработкой сайтов и компьютерных игр.

— Ой, а я люблю дизайнеров! Они такие творческие!

— О да-а-а. Ты не представляешь, какой я творческий, — киваю я. — Могу тебе логотип нарисовать. Для гендер-пати. Бой ор гёрл, Йес? Окей? Бесплатно, как будущий дядя.

— Правда? — девушка хлопает ресницами. — Ты такой милый!

Я чувствую, как у меня начинает дергаться глаз. Милый. Меня еще никто не называл милым. Холеным — да. Накачанным — да. Татуированным шизиком — тоже да. Но милым — никогда. Мне почему-то резко захотелось услышать это от Хорошевой. Тогда бы я точно поплыл.

— Держи, — я пододвигаю к ней коробку конфет. Те самые, с ликером. Жалко, конечно, но репутация дороже.

— Ой, а это мои любимые! — она хватает сразу две. — Откуда знаешь, Ва-а-адик?

— Демьян рассказывал, — вру я. — Он много о тебе рассказывал.

— Правда? — она жует конфету, и я вижу, как её настроение улучшается с каждым кусочком шоколада. — А что он говорил?

— Что ты красивая. Талантливая. Что у тебя отличное чувство стиля, — я оглядываю её кислотно-розовое платье и лямки от бюстгальтера, которые вылезают наружу. — Вижу, не соврал.

Девушка краснеет. Делов то. Стоит понизить тембр, выдавить пару ласковых, и ты уже обалденный-невъебенный. На её щеках появляется румянец, и я понимаю, что попал в точку. На колени, сука.

— А он не говорил, почему мы расстались? — спрашивает Алёна с набитым ртом.

— Да-да. Говорил, — киваю я. — Сказал, что это была его самая большая ошибка в жизни. Что он был молодой и глупый. Что не ценил тебя.

— Точно, — Алёна вздыхает. — А я его так любила, я же была его первой партнершей по съемкам…

— Верю, — я подливаю ей чаю. — Ты такая… самоотверженная.

Самоотверженная шлюха, которая хочет ободрать моего брата как липку. Но я этого не говорю и не допущу, так как Демьян, хочу я того или нет, теперь моя семья. Я улыбаюсь и пододвигаю к ней третью конфету.

— Ты, кстати, где планируешь жить? — спрашиваю я. — С ребенком?

— Не знаю, — она вздыхает. — Разведу Дёму купить мне квартирку где-нибудь рядом с вами, небольшую. Квадратов сто двадцать будет достаточно… У него же деньги есть, да? Я так поняла, вы тут не бедствуете.

— Не бедствуем, — киваю я. — Но и не шикуем. Квартира, вон, от родителей осталась. Ремонт старый.

— А мне казалось, дорогая, — она оглядывает кухню. — Евроремонт, техника…

— Китайский ремонт, — отмахиваюсь я. — Все дешевое. Фейк. Демьян любит казаться, а не быть.

— Правда? — Алёна разочарованно хмурится.

— Правда. У него, знаешь, сколько кредитов? Два или три. Один на машину, второй на татуировки, прикинь. Ну и раскулаченные кредитки я не считаю, сама понимаешь. Расплачивается до сих пор.

— А я думала…

— Вот и не думай, — я похлопываю её по руке. — Ты лучше о себе думай. О ребенке. Найди нормального мужчину. С квартирой. С деньгами. Чтобы и тебя, и малыша обеспечил. Мой тебе совет, дорогуша, пока есть время, подложись под кого-нибудь побогаче.

Она молчит. Я вижу, как шестеренки в её голове начинают крутиться. Она пересчитывает свои шансы, прикидывает, стоит ли связываться с Демьяном, если у него нет денег.

— А ты? — спрашивает она неожиданно. — У тебя есть девушка?

— Нет, — честно отвечаю я. — Я свободен. Как ветер.

— И как же ты живёшь без любви? — она придвигается ближе.

— Терплю, — я делаю грустное лицо. — Страдаю… От мозолей на правой ладошке. Но есть же левая, так что я не унываю. Но ничего, прорвемся.

— Бедненький, — она кладет руку на мою. — Может, нам стоит… поддержать друг друга?

О, нет. Только не это.

— Алёна, — я мягко убираю руку. — Ты беременна от моего брата. Даже если он не признает ребенка, я не могу… это будет неправильно.

— Почему? — она надувает губы. — Вы же не кровные родственники. Какая разница?

— Разница в том, что я себя потом возненавижу, — говорю я. — И ты себя возненавидишь. И ребенок, когда вырастет, узнает, что его мама сначала хотела охмурить одного брата, а потом переключилась на второго, пускай и сводного. Это некрасиво.

— Ты прав, — она вздыхает. — Я как-то не подумала.

Неужели, блять!

— Вот видишь, — я встаю. — Ты хорошая девушка, Алёна. Просто запуталась. Иди домой, отдохни. Сделай тест. Успокойся. А завтра придешь снова, и мы все обсудим. Как взрослые люди.

— А Демьян?

— Демьян вернется к утру. Он долго не задерживается на соревнованиях. Не любит.

— Ладно, — она поднимается, поправляет платье. — Спасибо тебе, Вадим. Ты такой… понимающий.

— Всегда пожалуйста, — я провожаю её до двери.

Она берет чемоданы, я помогаю донести до лифта. Дверь закрывается, и я наконец выдыхаю.

— Чтоб тебя, — бормочу я. — Явный же капкан. Как только мужик слышит «я беременна», у него мозг отключается. Хорошо, что я не такой. Н-да, ну и дела.

Я возвращаюсь в квартиру, иду в свою комнату. Достаю телефон. Смотрю на сообщения от Демьяна.

«Я у Сони. Спасибо, брат.»

«Должен будешь, брат.»

Я усмехаюсь. Брат. Мой старший брат, который влез в окно к девушке на третьем этаже, чтобы помириться. Который бросил все и побежал к ней, потому что она написала «давай поговорим».

Идиот. Любовь убивает. Рано или поздно.

Я ложусь на кровать, смотрю в потолок. Вспоминаю Соню. Её светло-серые глаза, когда она с обожанием и трепетом смотрела на Демьяна. Её улыбку, когда она думала, что никто не видит. Её смех, который я слышал из-за стены.

— Она тебя любит, дурак, — говорю я пустоте. — А ты бегаешь от каких-то Алён. Имбецил.

Но в груди что-то ноет. Зависть? Ревность? Или просто тоска по тому, чего у меня никогда не было? Не знаю. В венах будто кровь не бьется, когда не задумываюсь об этой милашке.

Я беру телефон, открываю чат с Соней. Смотрю на её аватарку — смешное фото с толстым рыжим котом на голове. Печатаю сообщение: «Сонь, он хороший. Не гони его. Он тебя любит больше, чем ты думаешь. P.S. Если обидит — скажи, я ему ноги оторву и в задницу засуну.»

Отправляю. Через минуту приходит ответ: «Спасибо, Вадим. Я знаю. И не надо ничего рвать, потому что он мне нужен целым.»

Усмехаюсь. Какая заботливая. Он ей нужен. Не я, увы.

«Тогда береги его. А то у нас на него планы.»

«Какие планы?»

«Сделать из него человека. Ты уже начала. Продолжай в том же духе.»

Она не отвечает. Наверное, целуется с моим братом. Или ругается. Или то и другое одновременно.

Я выключаю свет, закрываю глаза. Очередной бездарно прожитый день в четырех стенах. Но сегодня — сегодня я сделал доброе дело. Помог брату. Спас его от алчной стервы. И, возможно, облегчил кому-то жизнь.

— Ты молодец, король ринга, — говорю я себе. — Ты просто замечательный брат… и друг.

Застряла же Софушка в моих мыслях занозой…

Я выключаю свет, закрываю глаза. Очередной бездарно прожитый день в четырех стенах. Но сегодня — сегодня я сделал доброе дело. Помог брату. Спас его от алчной стервы. И, возможно, облегчил кому-то жизнь.

— Ты молодец, король ринга, — говорю я себе. — Ты просто замечательный брат… и друг.

Застряла же Софушка в моих мыслях занозой. Какой это силой меня так прибило?

Я лежу на спине, смотрю в потолок, которого не вижу, и пытаюсь понять, когда же это началось. Когда Хорошева перестала быть просто очередной «девушкой сводного брата» и превратилась в ту, о ком я думаю перед сном, когда никто не видит. Когда её смех — тот самый, искренний, которым она смеётся только с Демьяном — начал царапать изнутри, как кошка, которую не пускают в комнату.

Я не должен о ней думать. Это табу. Неписаный закон, который я сам для себя придумал, но нарушаю каждую ночь. Она — его. Даже если они ссорятся, даже если она злится, даже если смотрит на него волком — она его. Я видел, как она смотрит. С той самой первой ночи, когда я увидел её мастурбирующую в парке, когда она на спор пила с Греховным, и когда Демьян притащил её в нашу квартиру, а я вышел из душа в одном полотенце.

Она смотрела на него так, будто он — всё для неё. И я тогда подумал: «Какого хрена, брат? Откуда у тебя такая… мечта?» А потом Софья сокрушенно накричала на меня. Стояла, растрёпанная, в его футболке, с горящими глазами, и орала, чтобы я надел штаны. И в этот момент я понял — пропал.

Потому что таких не бывает. Таких не встречаешь в сети, не находишь в спортзале, не видишь на плакатах порно-журнала в комнате. Такие приходят раз в жизни. И если ты не Демьян Русланович — они проходят мимо.

Я закрываю глаза, и перед ними всплывает её лицо. Не то, которое она показывает всем — угрожающе-смешливое, с намёком на «отвалите все от меня». А то, которое я видел однажды, когда она сидела на кухне и пила чай, думая, что я сплю. Софья смотрела в окно, и на её лице было такое спокойствие, такая тихая грусть, что у меня защемило в груди. Я хотел подойти, обнять, сказать что-то глупое, чтобы она улыбнулась. Но я не подошёл. Потому что если бы я подошёл — я бы уже не смог уйти и разорвать цепкий обруч объятий.

Она пахнет цветами. Не приторными, не парфюмерными, а настоящими — теми, что растут в поле, где никто уже давно не косит траву. Я запомнил этот запах, когда Хорошева проходила мимо меня в коридоре. Он остался в воздухе, как след от выстрела — тонкий, едва уловимый, но такой, что хочется вдохнуть снова и снова, пока сознание не потеряешь.

А её глаза. Серые, дымные, с темными искрами, которые загораются, когда она злится. Я видел их в упор, когда она замахнулась на меня. И в тот момент я не боялся, что девушка ударит. Я боялся, что она заплачет. Потому что её слёзы — это то, что я не смогу вынести. Лучше пусть бьёт. Лучше пусть ненавидит. Только бы не плакала.

Я переворачиваюсь на бок, утыкаюсь лицом в подушку. На подушке пахнет гелем для душа — моим, мужским, без дурацких отдушек. Но мне хочется, чтобы пахло ею. Цветами и полем. Хочется чувствовать её тепло, касаться шелка волос, забыться с ней.

— Ты мудак, Вадим, — шепчу я в темноту. — Конченый мудак.

Она никогда не будет моей. Даже если Демьян исчезнет — она будет ждать его. Я видел, как Софья ждала. Сидела на подоконнике, смотрела в окно, и в её взгляде было что-то такое, от чего у меня разрывалось сердце. Она ждала не меня. Она ждала его. Всегда только его.

А я — я тот, кто открывает дверь, когда Софья заходит в аудиторию, даже не замечая меня. Тот, кто подкладывает конфеты на кухню, чтобы она чувствовала себя как дома. Тот, кто молчит, когда она плачет из-за него. Тот, кто делает вид, что не замечает, как сердце разбивается каждый раз, когда она так искренне улыбается ему.

Знаешь, в чём самая большая ирония? Я сам привёл её к нему. Я сам показал ей видео, думая, что она уйдёт. Думал, что если Соня узнает правду, то разлюбит его. Но она не разлюбила. Она простила. Потому что она — настоящая, всепрощающая. Потому что её любовь — не та, что ломается от грязи прошлого. А моя любовь — та, что остаётся за кадром. Как человек, который держит камеру, пока другие целуются.

Я сажусь на кровати, включаю ночник. Свет падает на стены, на плакаты с девушками, на компьютер с невыключенной дотой. И я чувствую, как пусто здесь. Как пусто внутри.

Я ложусь обратно, выключаю свет. В темноте легче думать. Легче признаваться себе в том, что никогда не скажешь вслух.

Несуразно, обидно. Вскружила голову, не спросив, и действительно застряла в моих мыслях, как противная болючая заноза. И каждый раз, когда я пытаюсь её вытащить — она входит только глубже. Я уже смирился. Я уже привык. Я уже научился жить с этим чувством — с тем, что всегда буду на втором плане.

Когда в очередной раз Хорошева останется у нас в квартире, я просто натяну безразличную маску ледяной усмешки:

— Здравствуй, прекрасная Софушка, — скажу я.

— Привет, Вадим, — отстраненно и холодно ответит она.

И этого будет достаточно.

Потому что иногда быть вторым — это тоже счастье. Просто другое. Просто тихое. Просто то, о котором никто не пишет в романах. А если и пишут — то в главах, которые просто перелистают до интересного момента с главными героями.

Я стою перед зеркалом в мамином винтажом платье — нежно-кремовом, с кружевными рукавами и длинной юбкой, которая шуршит при каждом движении. Мама сказала, что это платье её матери, и что в нём выходили замуж все женщины нашей семьи. Я выхожу не замуж, конечно, я просто гостья на свадьбе родителей Демьяна и Вадима. Но мама настояла: «Надень, оно счастливое. Может, и тебе скоро пригодится.»

— Мам, я ещё не собираюсь замуж, — говорю я, поправляя кружево. — Может повременить с этим раритетным платьем?

— Пока не собираешься, — она закалывает мне шпильку в волосы. — Но Демьян на тебя так смотрит… я ещё таких взглядов не видела. Вдруг, на свадьбе тебе поступит головокружительное предложение… кто знает… Сейчас вроде как модно на свадьбе делать предложение руки и сердца!

Я краснею. Демьян действительно смотрит на меня иначе. По-особенному. Так, будто я — единственное, что имеет значение. Даже когда мы ссоримся, даже когда я злюсь на него, я знаю — он точно смотрит. Будто ангел-хранитель, приглядывает за мной.

— Где, кстати, твой благоверный? — спрашивает мама, подавая мне перламутровый клатч.

— Поехал за отцом. Они должны были вместе приехать, но Демьян сказал, что у Руслана Фаритовича дела.

— Дела в день собственный свадьбы? — мама поджимает губы.

— У бизнесменов всегда дела, — пожимаю я плечами.

— Мужчины…

На самом деле Демьян не хотел ехать с отцом. Он вообще не хотел, чтобы я видела их вместе, потому что все существование Руслана Греховного буквально пожирает душу Демьяна Руслановича. «Он мудак, Соня, — сказал зеленоглазый вчера вечером, когда мы лежали в его постели, и я чувствовала, как напряжены его мышцы. — Он бросил мать, когда я был ещё пацаненком. Ушёл к другой, сделал карьеру, забыл, что у него есть сын и бывшая супруга. Он решил, что ничем помогать не будет, и ничем нам не обязан. А теперь желает, чтобы я называл его «папулей» и искренне радовался, что он нашёл свою новую любовь. И если Вадима, у которого отец давно помер, всё устраивает, то моя мать жива и еле концы с концами сводила, пока я не начал зарабатывать сама знаешь чем и как».

— Он пытается наладить отношения с тобой? — спросила я.

— Слишком поздно, Соф, — отрезал Демьян. — Ему не нужен сын. Ему нужен свидетель на свадьбе, чтобы никто не подумал, что он одинокий старый пердун.

Я не стала спорить. Я просто обняла его крепче и сказала: «Тогда поедем вместе. Я буду рядом с тобой, любимый».

Греховный поцеловал меня в макушку, нырнув кончиком носа в копну моих волос и ничего не ответил. А теперь я стою в платье бабушки, поправляю шпильку и чувствую, что сегодня будет слишком долгий и тяжелый день. Вот бы счастливое платье действительно принесло удачу…

Ресторан, где проходит свадьба, находится в центре Москвы, на крыше высотного здания, где повсюду располагались прозрачные куполы с изумительным освещением, полными фуршетами и цветочными композициями. Я выхожу из лифта и сразу вижу отца Демьяна.

Руслан Фаритович Греховный — мужчина лет пятидесяти пяти, с благородной проседью на висках, высокий, подтянутый, с идеальной осанкой и дорогим костюмом, который сидит так, будто сшит на заказ. Скорее всего, так и есть. У него такие же зелёные глаза, как у Демьяна, но холодные, без той теплоты, которая согревает меня каждый раз, когда его сын улыбается. Жених разговаривает с каким-то не менее серьезным мужчиной, улыбается дежурной улыбкой, но я вижу, что он не расслаблен. Он всегда начеку. Как хищник, который сканирует территорию.

Рядом с ним стоит роскошная невеста в костюме цвета слоновой кости вместо ожидаемого платья — мать Вадима. Её зовут Анжелика Львовна, и она полная противоположность своему будущему мужу. Она смеётся, запрокидывая голову, её карие глаза сияют, и я сразу понимаю, откуда у Вадима эта озорная, почти мальчишеская обаятельность. Лика такая же — живая, яркая, с лёгким беспорядком в идеально уложенных голивудской волной волосах.

— Сонечка! Приятно, наконец, встретиться лично! — она замечает меня и идёт навстречу, раскинув руки. — Какая ты красивая девушка! Платье — прелесть! Винтаж?

— Да, оно досталось мне от мамы. Мы любим вещи с историей. Спасибо, Анжелика Львовна, — я позволяю себя обнять. От неё пахнет ванилью и шампанским. — Вы — краше всех.

— Какая я тебе Львовна, — она отстраняется, смотрит на меня с улыбкой идеально ровных виниров. — Зови меня просто Анжелика. Или матушка Вадима. Или мама Демьяна, я теперь обоим мама. Ха-ха!

— Я буду иметь в виду, — улыбаюсь я.

Из-за её спины выходит Вадим. Он в строгой черной рубашке, но без галстука, и верхние пуговицы рубашки расстёгнуты, открывая татуировку на шее. Волосы зачёсаны назад, но кудри челки спадают на лоб, и он выглядит старше, серьёзнее. Но когда Вадим замечает меня, его лицо освещается той самой улыбкой — озорной, чуть насмешливой, от которой у меня вечный вопрос в голове, что же этот чертенок задумал.

— Софушка, — он берёт меня за руку, галантно целует тыльную сторону ладони. — Ты затмила невесту.

— Вадим, не смущай девушку, — Анжелика шлёпает его по плечу. — Сходи лучше за шампанским, а то официанты совсем обленились — ни один к нам не подошел!

— Слушаюсь, — он подмигивает мне и уходит к барной стойке.

Я смотрю ему вслед и почему-то чувствую, что сегодня он будет вести себя особенно. У них с мамой сильная связь, и Вадим аж внутренне светится, желая озарить своим светом всё вокруг.

— Не подскажите, где Демьян? — спрашиваю я у Анжелики.

— С отцом разговаривает. Кажется, разговор не очень клеится, — пожилая женщина кивает в сторону колонны.

Я поворачиваю голову и вижу их. Демьян и Руслан Фаритович стоят вполоборота друг к другу, и даже на расстоянии чувствуется сильное напряжение. Отец говорит что-то спокойно, деловито, плавно жестикулируя, а Демьян сжимает кулаки. Его лицо каменное, только желваки ходуном ходят. Ему дико некомфортно быть здесь, в отличие от его сводного.

— Не переживай, — Анжелика берёт меня под руку. — Они всегда так. Ссорятся, мирятся. Руслан хочет, чтобы Демьян работал в его компании. А Демьян не хочет.

— Почему же?

— Потому что гордый, — она вздыхает. — И обиженный. Он не простил отцу, что тот ушёл из семьи. А Руслан не умеет просить прощения. Вот и мучаются оба, упертые.

— Может Вадим сплотит их? Они могли бы оба помогать Вашему мужу в компании…

— Вадим — другое дело, — женщина улыбается. — Он умеет забывать обиды. Или делать вид, что забыл. Говорит, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на ссоры. Такие выводы приходят к тому, кто рано теряет близких… Его отец был светлым и оптимистичным человеком. Все лучшие качества мой сын, несомненно, взял от своего папы.

Я смотрю на Вадима, который уже вернулся с открытой бутылкой дорогого шампанского и сейчас разливает его гостям. Он шутит с какой-то женщиной, и та смеётся, прижимая руку к груди. Этот парень умеет располагать к себе. Умеет быть душой компании. И я понимаю, почему все его любят. В нём нет той колючей звериной холодности, которая иногда проскальзывает у Демьяна. Вадим — открытый. Тёплый. Опасен именно своей безоговорочной теплотой. Порою мне сложно распознать, о чем этот молодой человек думает, но для всех сын Анжелики Львовны создает впечатление неунывающего королевского шута. Но и у шутов бывает своя боль.

Церемония проходит в небольшой беседке за основным куполом ресторана. Руслан Фаритович и Анжелика стоят под аркой из живых цветов, и я впервые вижу, как лицо отца Демьяна смягчается. Он смотрит на Лику так, будто она — его последний шанс на счастье.

Анжелика смеётся, когда регистраторша говорит что-то официальное, и я слышу, как Вадим шепчет Демьяну: «Смотри, моя мама счастлива. Твой отец — тоже. Это так здорово, да?».

Демьян не отвечает. Он смотрит на отца, и я не могу понять, что в его взгляде — неразделенная обида или клокочущая злость.

Я подхожу к нему, мягко беру за руку. Его пальцы холодные, напряжённые.

— Ты как? — шепчу я.

— Нормально, — он сжимает мою ладонь, разминая шею. — Просто… не люблю всё эти спектакли.

— Это не спектакль, — говорю я. — Твой отец правда её любит. Видно же.

— Видно, — он кривит губы. — Как когда-то любил мою мать. А потом резко почему-то разлюбил. Мой папка такой непостоянный. Хуй угодишь.

— Демьян…

— Всё хорошо, Соня, — он отпускает мою руку, проводит пальцами по моей щеке. — Иди, развейся, выпей шампанского. А я попробую улыбаться. Хотя бы ради матери Вадима. Она, кажется, хорошая женщина, и из двоих молодоженов — больше заслуживает моего уважения.

Я киваю и отхожу, чувствуя, что сегодня мне придётся быть между ними. Между Демьяном и его прошлым. Между Демьяном и Вадимом. Между всеми сразу.

Банкет идёт полным ходом. Я выпила уже три бокала шампанского, и голова слегка кружится, пока я пытаюсь сконцентрироваться на звездах и самолетах в черном небе. Анжелика танцует с Русланом Фаритовичем, и они похожи на молодожёнов из старых фильмов — красивые, влюблённые, немного нелепые в своей серьёзности.

Вадим подходит ко мне с очередным бокалом.

— Ещё? — он протягивает мне.

— Ты меня спаиваешь? — я беру бокал.

— Ни в коем случае, — брюнет улыбается. — Просто поддерживаю праздничное настроение.

— А где Демьян?

— Курит на парковке. Сказал, что ему нужно проветриться, — Вадим садится рядом, и я чувствую его тепло. — Не обращай внимания. Он всегда такой на семейных мероприятиях. Вечный бука.

— Он просто злится на отца.

— Знаю, — Вадим вздыхает. — Но отец не виноват. Ну, почти не виноват. Он их оставил, когда Демьяну было всего двенадцать. Да, поступил некрасиво. Но что теперь? Прошло столько лет. Демьян вырос. Пора бы забыть невзгоды и простить.

— Легко говорить, — я делаю глоток. — Это не твою маму бросили.

— Мою маму тоже оставил мой папа, — Вадим смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то новое. Влажный блеск. Маска шута снимается и обнажается слой обнаженной кожи маленького человека с печальным прошлом. — Мой отец умер. Разбился в авиакатастрофе, возвращаясь командировки. Мне лет пять было… Я даже не помню его. И знаешь, мне иногда кажется, что лучше не помнить, чем помнить и ненавидеть.

Я молчу. Потому что совершенно не знаю, что ответить. Все слова сейчас были бы излишни.

— Ладно, — он встаёт, протягивает мне руку. — Хватит грустить, пора развлекаться и растрясти тарталетки в желудке. Пошли танцевать.

— Вадим… Я совсем не умею.

— Я научу.

Он выводит меня в центр зала, и я чувствую, как на нас смотрят гости. Кто-то улыбается, кто-то шепчется. Я ищу глазами Демьяна, но его нет. Он всё ещё на парковке, видимо. Музыка становится медленная, и Вадим обнимает меня за талию. Я кладу руки ему на плечи, и мы начинаем плавно покачиваться, двигаться в центре площадки.

— Расслабься, Софушка, — шепчет он. — Ты как деревянная.

— Я не деревянная, — я делаю глубокий вдох. — Я просто… слегка пьяна.

— Это заметно, — парень улыбается, и его улыбка — тёплая, озорная — согревает меня изнутри. — Ты так краснеешь, когда пьянеешь.

— Я не краснею.

— Краснеешь, — он ненавязчиво проводит пальцем по моей щеке, и я вздрагиваю. — И это очень мило.

Я чувствую, как между нами пробегает искра. Не та, что с Демьяном — жаркая, опаляющая. А другая — тягучая, сладкая, от которой тяжко дышать. Или это шампанское?

— Вадим, — говорю я, пытаясь вернуть контроль. — Что ты делаешь?

— Танцую, — он невинно хлопает густыми ресницами. — А что?

— Ты… ты слишком близко.

— Это медленный танец, — парень приближается ещё на сантиметр. — Так нужно.

— Вадим…

— Наверное, ты забыла, что я — тоже мужчина, — брюнет говорит это тихо, почти шёпотом, и я чувствую его дыхание на своей щеке. — Больше не дразни меня своими грустными оленьими глазками, Софушка. Если Демьян не может охранять свое сокровище, я обязан помочь брату в этом нелегком деле.

Я замираю. Его рука на моей талии становится тяжелее, и я понимаю, что он не шутит. Он предупреждает. Или проверяет.

— Я не дразню, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Отвожу глаза в пол, следя за тем, чтобы каблуком не впиться в его туфли. — И охранять меня не надо.

— Дразнишь, — Вадим отстраняется, и в его глазах появляется знакомая усмешка. — На всех глядишь испуганно, как Бэмби.

— Я не смотрю так.

— Смотришь, — он отпускает меня, делает шаг назад. — Но я снова забью на твою легкую грусть. Потому что сегодня праздник. И потому что я слишком люблю своего брата, чтобы делать глупости и влезать в ваши отношения.

Я стою, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и понимаю, что Вадим только что пересёк черту. Или нет? Или это я её пересекла?

Я не знаю, что происходит. Одна секунда — и мы танцуем, и Вадим держит меня за талию, и в его глазах — та самая озорная искра, от которой у меня кружится голова. А следующая — и я вижу Демьяна. Он стоит в дверях лифта, и его лицо… я никогда не видела такого лица. Не на людях. Не при свидетелях. Его передёргивает. В прямом смысле — плечи дёргаются, кулаки сжимаются, и я вижу, как в его глазах гаснет всё человеческое. Остаётся только зверь.

— Демьян… — начинаю я, но он уже не слышит.

Он подлетает к Вадиму. Буквально подлетает — за секунду преодолевает расстояние через весь зал. Я не успеваю моргнуть, а он уже бьёт. Первый удар — в челюсть. Вадим не ждал, не успел увернуться. Он падает на пол, увлекая за собой стул, и я слышу, как трещит ткань его пиджака.

— Демьян! — кричу я. — Прекрати!

Он не слышит. Он бьёт снова. И снова. Вадим пытается закрыться, но Демьян тяжелее, злее, и каждый удар — как выстрел.

— Зачем ты трогаешь её? — рычит Демьян, нанося удар за ударом. — Зачем? Она моя! Моя!

Гости вскрикивают, кто-то отодвигает стулья, кто-то пытается вмешаться. Но Демьяна не остановить. Греховный как машина для убийств. Совершенно слетел с катушек!

— Демьян! — голос Руслана Фаритовича перекрывает шум.

Я не видела, как его отец подошёл. Одна секунда — и он уже рядом. Холодный, расчётливый, как всегда. Он перехватывает руку Демьяна в воздухе, выкручивает её за спину. Демьян дёргается, пытается вырваться, но отец сильнее. Второй рукой Руслан Фаритович хватает сына за волосы, запрокидывая голову.

— Ты как всегда позоришь меня, Демьян! — голос отца — ледяной, даже не громкий, но все слышат.

— Так нехуй звать позорного сына на свадьбу! — Демьян не сдаётся, дёргается в хватке, и я вижу, как его лицо искажается ненавистью. — У тебя теперь новый — милый и пушистый, вот пусть он тебе в старости стакан воды и подаёт! Пусть он в твоей компании ебаной работает! А от меня отъебись, понял?!

— Демьян! — я пытаюсь подойти, но кто-то удерживает меня за плечи.

Анжелика Львовна подходит к Вадиму, который пытается подняться с пола. Она не плачет, не кричит. Просто молча отряхивает его пиджак, поправляет ворот рубашки. На её лице — грусть. Такая глубокая, что у меня сжимается сердце.

— Брат, — Вадим поднимает руки, показывая, что не хочет драться. — Пойдём выйдем, я прошу тебя.

— Завались! — Демьян вырывается из хватки отца, делает шаг к Вадиму. — Завались, я сказал! Не смей называть меня братом! Ты мне — никто, услышал меня?! И не смей трогать мою девушку, сука!

— Демьян! — уже кричу я, ошарашенная его ужасным поведением. — Прекрати! Мы просто танцевали!

— Я видел, как вы танцевали! — он оборачивается ко мне, и его глаза — бешеные, дикие — пугают меня до дрожи. — Не лезь!

— Ты псих! — выпаливаю я. — Настоящий псих!

Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент между ними входит кто-то ещё.

Молодая девушка с огненными волосами. Я её раньше не видела — наверное, организатор или куратор свадьбы. В руках у неё аптечка — белая, с красным крестом. Она не обращает внимания на Демьяна, не смотрит на отца. Она подходит к Вадиму и склоняется над ним.

— Позвольте, я помогу, Вадим Евгеньевич, — говорит она тихо, и в её голосе — спокойствие, которого так не хватает в этом зале.

Вадим ошарашено смотрит на неё, пытаясь прийти в себя. Его губа и переносица разбита, из носа хлещет кровь, но он улыбается. Криво, с болью, но улыбается.

— Спасибо, — говорит он. — Я в порядке.

— Вы не в порядке, — она открывает аптечку, достаёт вату, перекись. — У вас может быть сотрясение…

— Я привык, — он косится на Демьяна. — Это не в первый раз.

Демьян стоит, тяжело дыша, сжимая кулаки. Руслан Фаритович не отпускает его плечо. Анжелика Львовна смотрит на сына, и в её глазах — невыносимая боль.

— Уходи, — говорит она тихо. — Пожалуйста, Демьян. Уходи.

Он смотрит на неё. На отца. На Вадима, которому рыжая девушка уже обрабатывает рану. На меня.

— Соня, — он протягивает ко мне руку. — Пойдём.

— Нет, — я делаю шаг назад. — Ты… ты мне противен.

Его лицо меняется. Бешенство уходит, остаётся растерянность. Боль. Но я не хочу это видеть. Не сейчас.

— Соня, прости, я…

— Извинись перед братом, — перебиваю я. — Перед отцом. Перед Анжеликой Львовной. А потом… потом я подумаю, о чем с тобой разговаривать.

Он молчит. Стоит, смотрит на меня, и я вижу, как его челюсть сжимается.

— Не стану, — твердо говорит он. — Он трогал тебя за бедра. Я видел.

— Мы танцевали! — я чувствую, как слёзы подступают к горлу. — Это был просто танец!

— Он держал тебя за задницу!

— Это был медленный танец! — я уже кричу. — Ты что, не понимаешь? Ты устроил скандал на свадьбе твоего отца! Из-за того, что я танцевала с твоим братом!

— Он — не брат мне! — Демьян снова повышает голос. — Не брат!

— Демьян, — голос Руслана Фаритовича — тихий, но в нём столько стали, что все замолкают. — Выйди вон. Сейчас же.

Демьян смотрит на отца. Секунду — две — три. Потом разворачивается и бежит к выходу. Не оглядываясь.

Я стою, чувствуя, как дрожат колени. Платье шуршит, в ушах звенит от гомона. Гости шепчутся, кто-то пытается успокоить Анжелику Львовну, кто-то помогает рыжей девушке обрабатывать ссадины Вадима.

— Простите, — говорю я. — Простите, пожалуйста. Я не знаю, что на него нашло.

— Это не твоя вина, Сонечка, — Анжелика Львовна обнимает меня. — Он всегда был таким. Вспыльчивым, но добрым. Сегодня… сегодня просто что-то сломалось.

— Я не могу, — я вытираю слёзы. — Я не могу больше. Он… он псих. Настоящий псих.

— Иди, милая, — она отпускает меня. — Иди, отдохни. Мы всё уладим.

Я смотрю на Вадима. Он сидит на стуле, и девушка администратор аккуратно накладывает пластырь на его бровь. Вадим внимательно смотрит на неё, и я вижу, как его лицо постепенно успокаивается.

— Вадим, — говорю я. — Прости.

— Не извиняйся, Софушка, — он улыбается, но улыбка выходит кривой. — Ты не виновата.

— Тебе помочь?

— Не стоит. Ксения, — он кивает в сторону рыжеволосой, убирающей чемоданчик со стола, — уже залатала меня. Я наберу тебе попозже. Тебе вызвать такси?

Я отрицательно киваю, разворачиваюсь и бегу к выходу. Платье шуршит, каблуки стучат по паркету, и я чувствую, как слёзы текут по щекам, размазывая тушь. В холле ресторана я скидываю туфли, хватаю их в руки и бегу дальше — к лифту, к выходу, к свободе.

Я больше не хочу иметь ничего общего с Демьяном. С этим психом. С этим человеком, который готов уничтожить всё вокруг, потому что ему показалось. Я люблю его. Но этой любви слишком мало, чтобы закрывать глаза на такое зверство.

На улице жутко холодно. Я стою в кремовом платье, босиком, с туфлями в руках, и смотрю на огни Москвы-Сити. Этот город невероятно красив, но такой же жестокий для влюблённых в него. Я достаю мобильник. Звоню маме дрожащими руками.

— Алло? — она сонная, не понимает, что происходит.

— Мам, забери меня, пожалуйста, — я стараюсь, чтобы голос не дрожал, но слёзы не утихают. — Я у ресторана. Приедешь за мной?

— Соня? Что случилось? Ты плачешь?

— Мам, пожалуйста, — я сжимаю телефон так, что пальцы белеют. — Не сейчас. Просто забери меня.

— Еду, доченька, — она бросает трубку.

Я сажусь на скамейку, поджимаю ноги, укутываюсь в платье. Оно тонкое, кружевное, и ветер пробирает до костей. Но холод снаружи — ничто по сравнению с холодом внутри.

Я думаю о Демьяне. О том, как он смотрел на меня в тот первый раз, когда пришёл в маске. О том, как он сказал: «Я люблю тебя». О том, как он настойчиво лез в окно, чтобы помириться. И о том, как он яростно бил Вадима. Своего брата. Человека, который просто хотел меня защитить и осчастливить.

— Ты дура, Соня, — шепчу я себе. — Дура, что вообще связалась с ним.

Но внутри, где-то глубоко, теплится надежда. Что он изменится. Что он попросит прощения. Что всё наладится. Я знаю — не наладится. Он не изменится. Он всегда будет таким — вспыльчивым, ревнивым, опасным.

Но я всё равно его люблю.

И это — самая большая глупость в моей жизни.

Демьян

Сколько бы я ни звонил — тишина. Короткие гудки, бездушный голос автоответчика, красный значок «недоступно» на экране. Я наворотил дел, Софья. Столько дел, что обратного пути нет. А ты теперь не отвечаешь. Просто вычеркнула меня. Как будто меня никогда не существовало.

Я сижу в баре. В каком — не помню. Как сюда попал — не помню. Помню только, что глотаю всё, что горит. Виски — залпом, текилу — с солью и лаймом, хотя лайм давно кончился, а соль я сыплю прямо на стойку. Коньяк — дешёвый, с привкусом подгоревшего сахара, от которого саднит горло. Бармен — молодой парень с татуировкой на шее — уже косо смотрит, но мне плевать. Я плачу за всё, и я хочу забыться. Стереть этот день. Стереть её лицо, когда она смотрела на меня с отвращением. Стереть то, как она сказала: «Ты мне противен». Стереть её слёзы, которые она не прятала. Потому что они были не за меня. Они были за неё. За ту надежду, которую я убил.

На сцене — какая-то полная женщина в красном платье с блёстками. Она уже третий раз поёт «Шальную императрицу». И голос у неё — как у кошки, которой наступили на хвост, но она всё равно продолжает. Потому что кто-то же должен петь. Кто-то же должен делать вид, что всё в порядке. Я смотрю на неё и понимаю: мы с ней похожи. Мы оба поём одну и ту же песню по кругу, надеясь, что в этот раз нас услышат. Но нас не слышат. И не услышат.

Я делаю ещё глоток. Виски обжигает пищевод, и я чувствую, как тепло разливается по груди. Но оно не согревает. Ничто не согревает. Даже воспоминания о её руках — о том, как она гладила мои татуировки, водила пальцами по линиям, будто читала шрифт Брайля. Я тогда спросил: «Что ты ищешь?» А она ответила: «Тебя. Настоящего». И нашла. А потом потеряла. Потому что я — мастер терять.

В кармане вибрирует телефон. Вадим. В пятый раз за час. Я сбрасываю. Он звонит снова. Сбрасываю. Пишет сообщение. Экран загорается в темноте бара, и я вижу: «Где ты есть?»

«Это тебя ебать не должно», — печатаю я дрожащими пальцами.

Ответ приходит через секунду. Он ждал. Он всегда ждёт, когда я сорвусь.

«Демьян, ты меня уже конкретно заебал, я в который раз тебе повторяю. Ты где?»

Не отвечаю. Что я могу сказать? Что я сижу в какой-то дыре, пью один, и единственная женщина, которая меня когда-либо любила, сейчас, наверное, плачет в подушку и проклинает тот день, когда я влез в её окно? Он звонит. Я сбрасываю. Снова сообщение:

«Если ты не будешь рядом с Софьей, значит, с ней будет кто-то другой».

Я сжимаю телефон так, что трещит защитное стекло. Оно режет палец, появляется капля крови, но я не чувствую. Внутри всё закипает — ревность, злость, бессилие. Как тогда, когда я увидел его руку на её талии. Как тогда, когда отец выкручивал мне руку на собственной свадьбе. Как тогда, когда мать сказала: «Твой отец больше не придёт». Я всегда реагирую одинаково — я бью. Бью того, кто рядом. Бью того, кто слабее. Бью, потому что не умею плакать.

«Угрожаешь, братишка?» — пишу я.

«Предупреждаю. Она не будет ждать вечно. Ты видел её сегодня. Она плакала. Она ушла. Ты что, хочешь потерять её?»

Я смотрю на эти слова, и они врезаются в грудную клетку, как осколки. Потерять её. Я уже потерял. Я знаю. Я чувствую каждой клеткой, каждой татуировкой, каждым шрамом, который остался после неё. Но признать это — значит承认, что я никчёмный. Что я не достоин даже того, чтобы она вспоминала моё имя.

«Демьян, ты идиот, — пишет Вадим. — Самый большой идиот из всех, кого я знаю. Она танцевала со мной, потому что ты курил на улице. Потому что ты не подошёл к ней. Потому что ты вечно ноешь про отца, а когда она рядом — ты отстраняешься. А потом бьёшь меня, как животное. За что? За то, что я был рядом? За то, что я поддержал её, когда ты сбежал?»

Я перечитываю это сообщение раз за разом. И понимаю: он прав. Чёрт возьми, он абсолютно прав. Я сбежал. Я всегда сбегаю, когда становится страшно. Когда она говорит «я люблю тебя» — я молчу. Когда она смотрит на меня с нежностью — я отвожу взгляд. Когда она нуждается во мне — я нахожу повод уйти. Потому что боюсь. Боюсь, что она увидит меня настоящего. Не того, кто качает железо и набивает татуировки, а того, кто всё ещё ждёт звонка от отца. Кто всё ещё помнит, как мать плакала по ночам. Кто всё ещё верит, что любовь — это боль.

«Не твоё дело, — пишу я. — Оставь меня в покое».

«Ты как ребёнок, ей-богу, — отвечает Вадим. — Возвращайся домой. Мы поговорим. Утром. Когда ты протрезвеешь».

«Не вернусь».

«Тогда я приеду за тобой. Скажи адрес».

«Не скажу».

«Найду. У меня есть твои геолокации. Ты забыл, я админ в нашей домашней сети».

Усмехаюсь. Вот же сука. Всегда на шаг впереди. Всегда знает, где я, даже когда я сам не знаю. Всегда заботится, даже когда я отталкиваю. Я не заслужил такого брата. Не заслужил ни его, ни Соню. Никого.

«Не надо приезжать, — пишу я. — Я сам приду. Позже».

«Жду. И, Демьян…»

«Что?»

«Ты не псих. Ты просто дурак. И я тебя прощаю. Но если ещё раз ударишь — я отвечу так, что ты не встанешь».

Я убираю телефон, заказываю ещё виски. Женщина на сцене наконец замолкает — то ли устала, то ли поняла, что её никто не слушает. В баре становится тихо. Только музыка — какая-то грустная, тягучая — течёт из колонок, обволакивая меня, как холодная вода.

Я смотрю в свой стакан и вижу её лицо. Соня. Её глаза, когда она впервые вошла в мою квартиру. Её улыбку, когда я кормил её круассанами. Её слёзы, когда она сказала: «Ты мне противен». Как же больно. Как же невыносимо больно.

Я звоню матери. Поднимаю трубку, слышу её голос — сонный, встревоженный.

— Демьян? Ты в порядке? Что случилось?

— Всё нормально, мам, — говорю я, и голос звучит чужим. — Как ты?

— Я нормально. Деньги пришли, спасибо. Ты когда навестишь?

— Не знаю. Скоро. Я позвоню.

— Демьян, ты пьян?

— Немного. Не волнуйся.

— Как я могу не волноваться? Ты звонишь в четыре утра и говоришь, что всё нормально.

— Правда, мам. Всё хорошо. Просто… соскучился.

Она молчит. Я знаю, что она не верит. Но она не спрашивает. Потому что мы оба привыкли не спрашивать. Привыкли делать вид, что всё в порядке. Что разлука — это нормально. Что деньги могут заменить присутствие.

— Береги себя, сынок, — говорит она наконец.

— И ты себя береги, мам.

Я кладу трубку и чувствую, как пустота внутри становится ещё больше. Я не могу дать ей то, что она хочет — себя. Я могу только скидывать деньги и изредка звонить. Потому что боюсь увидеть в её глазах разочарование. Такое же, как у Сони. Такое же, как у отца, когда он смотрел на меня на свадьбе.

— Бармен, — зову я. — Ещё.

— Мужик, тебе хватит, — он убирает бутылку. — Езжай домой. Проспись.

— Не указывай мне.

— Я не указываю. Я советую. Твоя девушка будет плакать, если увидит тебя в таком состоянии.

— Нет у меня девушки, — горько усмехаюсь я.

— Тогда тем более. Кому ты нужен пьяный в стельку?

Он прав. Никому. Я никому не нужен. Отец меня бросил. Мать я бросил сам. Вадим терпит меня только потому, что мы живём в одной квартире. А Соня… Соня меня разлюбила. Или не любила никогда. Или любила, но я убил эту любовь собственными руками.

Я достаю телефон, смотрю на её аватарку. Фото с котом на голове. Она смеётся, запрокидывая голову. Я помню этот день. Мы были в парке, она кормила уток, и кот вылез из кустов и запрыгнул ей на голову. Она визжала, но смеялась. А я успел сделать фото. Она потом сказала: «Ты шпион?» А я поцеловал её и сказал: «Твой шпион». Господи, как же глупо всё вышло. Как же глупо и больно.

Я набираю её номер. Гудки. Один. Два. Три. Четыре.

— Абонент временно недоступен, — говорит механический голос.

Она заблокировала меня. Или выключила телефон. Или просто не хочет говорить. Я пишу сообщение, хотя знаю, что она его не прочитает: «Соня, прости. Я дурак. Пожалуйста, дай мне шанс».

И вдруг — ответ. Через минуту, через вечность — я не знаю. Экран загорается, и я вижу: «Не пиши мне больше. Я не хочу тебя видеть».

Я смотрю на экран, и внутри всё обрывается. Это конец. Она не простит. Она никогда не простит. Я потерял её. Навсегда.

— Бармен, — говорю я, и голос садится. — Всё-таки налей.

Он вздыхает, но наливает. Я опрокидываю стакан, чувствуя, как огонь разливается по горлу. И заказываю ещё. И ещё. Пока в голове не остаётся только пустота и гул.

Когда я выхожу из бара, уже светает. Холодный ветер бьёт в лицо, и меня шатает. Асфальт мокрый — ночью был дождь. Или это я плакал? Я уже не помню. Достаю телефон, чтобы вызвать такси, и вижу новое сообщение от Вадима.

«Демьян, она собирает чемоданы. Уезжает с родителями. У отца новая командировка, и неизвестно, когда она вернётся. Если хочешь её остановить — сейчас твой последний шанс. Я сам поеду, если ты не опередишь меня».

Мир останавливается. Сердце пропускает удар. Я смотрю на экран, и буквы плывут перед глазами. Собирает чемоданы. Уезжает. Неизвестно, когда вернётся. Это конец. Это точка. Это то, чего я боялся больше всего.

Я не помню, как выбегаю из бара. Ноги сами несут меня вперёд. Я бегу по мокрому асфальту, спотыкаясь, скользя, падая на колени и снова вставая. В голове пульсирует от перепитого, перед глазами всё плывёт, но я вижу только одно — её лицо. Её глаза. Её улыбку. Я не могу упустить её. Не могу допустить, чтобы она просто взяла и уехала. Чтобы исчезла из моей жизни, как отец. Как мать. Как все, кого я когда-то любил.

— Соня! — кричу я в пустоту, и ветер уносит мой голос. — Соня, дождись!

Телефон садится. Экран гаснет, и я не могу вызвать такси. Не могу никому позвонить. Не могу попросить помощи. Я один. Как всегда. Бегу по мокрому асфальту, и каждый шаг отдаётся в висках.

МКАД. Я вылетаю на трассу, даже не посмотрев по сторонам. Свет фар ослепляет, я слышу визг колёс — резкий, пронзительный, как крик новорождённого. А потом — удар. Я лечу вперёд, падаю на мокрый асфальт, и мир переворачивается.

Я лежу на спине, смотрю в серое утреннее небо. Где-то надо мной гудят машины, кто-то кричит, кто-то звонит в скорую. А я чувствую только холод. Холод, который проникает под кожу, под мышцы, под кости. И тишину. Такую тишину, какой я не слышал никогда.

Я вижу себя сверху. Со стороны. Лежу на асфальте, раскинув руки, и кровь смешивается с дождевой водой, растекаясь вокруг меня алыми разводами. Подъезжают медики, кто-то в белом халате склоняется надо мной, что-то говорит. Я не слышу. Я чувствую лишь холод. Холод и черный целлофан, которым меня накрывают. Он шуршит, как её платье, когда она танцевала с Вадимом. Он пахнет больницей и смертью. И я понимаю: я опоздал. Я всегда опаздываю. В любовь. В жизнь. В прощение.

Где-то далеко, за гранью сознания, я слышу её голос. Или мне кажется. Она зовёт меня. Или прощается.

— Соня, — шепчу я, но губы не двигаются. — я так к тебе спешил, что не уследил за ногами. Не успел.

Бармен остался в баре, а ты уже закрываешь чемодан, ругаясь от сломанного разошедшегося замка. Я же валяюсь на асфальте, и мне так холодно под черным целлофаном.

Прошел год. Целый год. Триста шестьдесят пять дней, каждый из которых я прожила с чувством, будто у меня вырвали сердце и положили вместо него холодный камень.

Я сижу в зале ожидания аэропорта города Вологды, смотрю на табло прилётов и не могу поверить, что прошло столько времени. Кажется, только вчера Вадим позвонил мне и сказал те страшные слова, которые перечеркнули всё в моей жизни. «Сонечка, Демьяна больше нет. Его сбила машина на МКАДе. Он бежал к тебе. Врачи не спасли».

Я тогда, помню, выронила телефон. Упала на колени посреди чужой квартиры, в чужом городе, куда отца отправили в очередную командировку. Мама подбежала, что-то спрашивала меня, но я не могла говорить. Голос пропал. Остался только хрип. Я просто смотрела в одну точку и чувствовала, как мир рушится. Не по кирпичику — весь сразу. Как карточный домик, на который сильно дунули, разбивая всю конструкцию в пыль.

Я не была на похоронах. Не могла. Морально — не могла представить Греховного в гробу. Физически — мы были на другом конце страны, отец не мог взять отпуск, а лететь одной у меня не хватило сил. Я слабачка. Я побоялась. Да и родители меня не пускали, уповая, что я наложу на себя руки без присмотра. Вадим сказал, что всё устроил, что он позаботится о прощании. Что Демьяну бы не понравилось, если бы я приехала и рухнула в обморок. Я поверила ему. Я тогда верила всему, потому что боль напрочь затмевала разум.

Я не плакала тогда. Я словно окаменела. И только спустя полгода, когда мы ненадолго вернулись домой, когда я зашла в свою комнату и увидела его футболку Левайс, которую забыла вернуть, — меня прорвало. Я рыдала в подушку так, что мама хотела вызвать скорую. Я кричала его имя в пустоту, но ответом была лишь тишина. Никто и ничто не вернет моего любимого мальчика.

Вадим звонил практически каждый день. Сначала — чтобы поддержать. Потом — просто чтобы поговорить. Он рассказывал о своих делах, о том, как разобрал вещи Демьяна, как отнёс цветы на автостраду, туда, где это случилось. Вадим не давал мне утонуть в горе. Он был рядом. На расстоянии тысяч километров — но рядом. Мы переписывались. Созванивались. Иногда я ловила себя на мысли, что жду его звонка больше, чем чьего-либо ещё. И мне становилось жгуче стыдно. Потому что я всё ещё любила Демьяна. И потому что Вадим был его братом. Его тенью. Его голосом.

А теперь он прилетел ко мне. Сказал, что хочет увидеть, как я живу, что соскучился. Что ему нужно поговорить со мной лично. Я согласилась на свою голову. И вот сижу в аэропорту, сжимаю в руках стаканчик кофе, который давно остыл, и смотрю на дверь, откуда должны появиться прибывшие немногочисленные пассажиры.

Он выходит первым. Я узнаю его сразу — высокая фигура, знакомая походка, татуировки, которые я помню наизусть. Но он другой. Возмужал, что ли. Другая стрижка, похожая на Демьяновскую. В плечах шире, лицо жёстче, в глазах — какая-то новая глубина. Вадим не улыбается своей озорной улыбкой. Он смотрит на меня серьёзно, идёт быстрым шагом, и я встаю, не помня себя.

— Софушка, — брюнет останавливается передо мной, смотрит сверху вниз, и я вижу, как слегка дрожат его губы. — Ты не изменилась.

— Я не согласна, — отвечаю я, и голос срывается. — Я изменилась. Очень, Вадим.

Он молчит секунду, потом протягивает руку и убирает прядь волос с моего лица. Жест такой знакомый, словно это Греховный коснулся меня. У меня перехватывает дыхание.

— Ты права, — говорит парень тихо. — Изменилась. Повзрослела. Стала какой-то… важной. Как будто внутри тебя теперь что-то тяжёлое. И красивое одновременно.

Я отвожу взгляд. Не могу смотреть на него. Слишком больно. Слишком напоминает о моей потери.

— Пойдём, — говорю я. — Я заказала столик в кафе. Ты, наверное, голодный с дороги.

— Не то слово, — Вадим улыбается, и в этой улыбке на секунду проскальзывает что-то от прежнего Вадима — озорного, лёгкого, беззаботного. — Я три часа в самолёте думал только о твоих пирожках.

— Пирожках?

— Ну, с вишней. Ты же пекла на днях? Я помню, ты говорила, что научилась.

— Научилась, — я невольно улыбаюсь. — Но пирожки дома. В кафе будем пить кофе и есть безвкусные круассаны.

— Тоже вариант, — он подхватывает небольшой чемодан и идёт рядом.

Мы выходим из зоны прилёта, и я чувствую на себе его взгляд. Он смотрит на меня не так, как раньше. Не как на девушку брата. Не как на подругу. Как-то иначе. Теплее. Глубже. И это пугает.

В кафе мы садимся у окна. За стеклом — серое небо, редкие капли дождя, люди с чемоданами и баулами, которые куда-то спешат. Вадим заказывает эспрессо и круассан, я — зелёный чай, который так и не допиваю.

— Рассказывай, — он откидывается на спинку стула. — Как ты?

— Нормально, — я кручу в руках чайную ложку. — Перевелась в местный институт. Учусь. Работаю. Помогаю маме.

— А в личной жизни?

— Вадим, — я поднимаю на него глаза. — Не начинай, прошу.

— Что? — он делает вид, что не понимает. — Я просто спросил. Мы же друзья. Я имею право знать, с кем куролесит моя подружаня.

— В личной жизни — пусто, — резко отвечаю я. — Не думаю, что я скоро оклемаюсь и найду себе кого-нибудь.

Брат Демьяна молчит, рассматривает меня. Потом накрывает мою ладонь своей. Я чувствую его тепло — такое знакомое и такое чужое одновременно. Я отдёргиваю руку. Слишком быстро. Слишком резко. Не хочу обижать его, и не хочу ему лгать, давая надежду.

— Прости, — говорю я, смотря в окно. — Я не могу.

— Ты его ещё не забыла? — спрашивает он, и в его голосе нет осуждения. Только боль разочарования. Такая же, как у меня.

— Нет, Вадим, — я чувствую, как к горлу подступают слёзы. — Я до сих пор так люблю его... Иногда мне даже мерещится его силуэт в толпе прохожих. Я чувствую его духи — на улице, в метро, в пустой комнате. И мне кажется, что он жив… Я чувствую, что он жив. Я, наверное, сошла с ума в ту роковую ночь.

— Сонь, — он тянется ко мне, но я отодвигаюсь. — Перестань цепляться за прошлое, милая. Ты молодая красивая девушка, у тебя всё впереди. Новые встречи, новые чувства. Демьян бы не хотел, чтобы ты хоронила себя заживо.

— Ты не знаешь, чего бы он хотел, — я вытираю слезу, которая всё-таки непроизвольно скатилась по щеке. — Никто не знает. Его нет. А я осталась. И я не могу просто взять и забыть его. Не могу перечеркнуть то, что было. Он был частью меня. Самой важной частью. И теперь эта часть умерла. А я — нет. И я не знаю, как с этим жить.

Вадим молчит. Отпивает кофе, смотрит в окно с выражением лица крайнего сожаления. Я вижу, как напряжены его плечи, как он сжимает чашку. Словно он хочет сказать что-то важное, но не решается.

— Я тоже скучаю по нему, — говорит он наконец, и я разочарованно выдыхаю. — Каждый день. Каждую ночь. Иногда мне кажется, что я слышу его шаги в коридоре. Или его голос — когда он кричал на меня за полуночные катки. Или его смех, когда мы смотрели дурацкие комедии. Он был… он был моим братом. Единственным. И я не успел сказать ему много важного.

— Что, например? — спрашиваю я.

— Что я, как и ты, люблю его. Что я благодарен ему за всё. Что он не был для меня чужим — никогда. Я злился на него, ревновал, завидовал, цеплялся к нему. Но я любил его. Больше, чем он думал.

Я смотрю на Вадима и вижу, как по его щеке тоже течёт слеза. Впервые за год я вижу, как он плачет. Он всегда был сильным. Держался. Поддерживал меня. А сейчас — сломался.

— Прости, — говорит он, усмехнувшись, вытирая лицо. Карие глаза устремлены в пустую чашку из-под эспрессо. — Не хотел при тебе.

— Не извиняйся, — я кладу руку на его ладонь. Теперь уже я. Сама. — Ты имеешь право плакать. Мы оба имеем право.

Он сжимает мои пальцы. Я не отдёргиваю. Потому что сейчас — не Демьян. Сейчас — Вадим. Его брат. Часть его жизни. И мне нужно это тепло. Хотя бы на минуту.

— Он бежал к тебе, — говорит Вадим тихо. — Ты знаешь? Я сказал ему, что ты уезжаешь. Что у тебя последний шанс. И он побежал. Не вызвал такси, не позвонил. Побежал. Потому что боялся не успеть. Потому что ты была для него всем. Я чувствую себя пиздец каким виноватым… мне, порой кажется, что его смерть — на моей ответственности.

— Я понимаю, — я чувствую, как слёзы текут по лицу. — Я тоже это чувствую. И я никогда себе этого не прощу. Если бы я не уехала, если бы не послушалась отца и задержалась… если бы я ответила на его звонок… если бы я не сказала, что он мне противен…

— Не надо, — он накрывает мою руку второй ладонью. — Не надо винить себя. Ты ни в чем не виновата. Это жизнь. Она такая — жестокая и несправедливая. Но мы должны жить дальше. Ради него. Ради себя.

Я киваю. Вытираю слёзы. Делаю глоток давно остывшего чая.

— Вадим, — говорю я. — А ты… ты веришь, что души умерших могут возвращаться? Что они могут быть рядом, даже если их тела нет?

Он смотрит на меня долго, пристально. В его глазах мелькает что-то странное — тень, которую я не могу прочитать.

— Я хочу в это верить, — отвечает парень наконец. — Но боюсь, что это просто наша фантазия. Наш способ справиться с болью. И не более.

— А я верю, — я смотрю в окно, на серое небо. — Я чувствую его. Иногда. Ночью. Когда засыпаю. Мне кажется, что он рядом. Что он гладит меня по голове. Что он шепчет: «Спи, малышка. Я здесь». И мне становится легче.

Вадим молчит. Я не знаю, о чём он думает. Но в его глазах я вижу что-то новое. Что-то, чего раньше не было.

— Софушка, — говорит он наконец. — Я прилетел не только для того, чтобы увидеть тебя.

— А для чего?

— Я хочу предложить тебе начать новую жизнь со мной. Не здесь. Не в прошлом. А там, где нас никто не знает. Где мы можем попробовать… просто быть счастливыми.

Я смотрю на него, и сердце пропускает удар.

— Вадим, я не могу, — шепчу я. — Я не готова.

— Я подожду, — он улыбается, и в его улыбке — надежда. — Я умею ждать. Я ждал год. Подожду и ещё. Сколько понадобится.

Я отвожу взгляд. Потому что боюсь увидеть в его глазах то, что не готова принять. За окном идёт дождь. Кто-то смеётся за соседним столиком. Жизнь продолжается. Даже когда кажется, что она остановилась. А я сижу и думаю о Демьяне. О том, как он бежал по мокрому асфальту. О том, как он спешил ко мне.

Вадим сказал, что он умер на месте. Что не пришёл в себя. Что врачи ничего не могли сделать. Я не могла ничего сделать, ничем помочь. Слишком больно.

Но сейчас, глядя на серое небо, я чувствую — Греховный жив. Не здесь. Не в этом мире. Но где-то рядом. В каждом дожде. В каждом ветре. В каждом моём вдохе.

— Я никогда не перестану его любить, — честно говорю я, не глядя на Вадима. — Это не значит, что я не смогу полюбить кого-то ещё. Но его место в моём сердце всегда будет занято.

— Я знаю, — отвечает Вадим. — Я не прошу его забыть. Я прошу дать мне шанс. Шанс быть рядом. Шанс сделать тебя счастливой. Так, как он хотел. Так, как он не успел.

Я поднимаю на него глаза. В моих — слёзы. В его — надежда.

— Я понимаю, что ты заботишься обо мне, — говорю я. — Но я могу предложить только дружбу, Вадим.

— Этого достаточно, — он сжимает мою руку.

За окном перестаёт идти дождь. Пробивается солнце. Может быть, это знак. Может быть, Демьян смотрит на нас оттуда — и улыбается. Я хочу в это верить.

Вадим

Сколько бы я ни пытался стать частью жизни Софии Хорошевой — она не впускает меня в своё сердце. Демьян полностью поселился там, словно выстроил крепость с высокими стенами, и никому нет входа. Я стучался, просил, ждал. Она улыбается мне, разговаривает со мной, даже смеётся иногда. Но я вижу — её мысли не здесь. Они там, где-то далеко, в прошлом, в котором остался он.

Я не злюсь на неё. Как можно злиться на человека, который носит в себе такую боль? Я злюсь на себя. За то, что соврал. За то, что не сказал правду. За то, что позволил себе надеяться, что её любовь к Демьяну умрёт вместе с ним. Но она не умерла. И он не совсем умер. Он там, в больнице, подключённый к аппаратам, с закрытыми глазами и равномерным дыханием, которое обеспечивает ИВЛ. Он жив. Технически. Медицински. Но для неё — мёртв. И именно я сделал так, чтобы она в это поверила.

Я просто не хотел причинять ей боль. Господи, как же я не хотел. Но я видел, что с ней сделала их любовь. Соня превратилась в тень. В призрака, который бродил по квартире и плакал по ночам. А когда Демьян попал в аварию, когда его привезли в реанимацию и врачи сказали: «Неизвестно, когда он придёт в себя. Может, через месяц. Может, через год. Может, никогда» — я принял решение. Я соврал ей, что мой брат умер. Чтобы она не ждала. Чтобы не сидела у больничной койки, не смотрела на его закрытые глаза, не держала его холодную руку. Чтобы жила. Дышала. Улыбалась. Хотя бы иногда.

Я думал, что это правильный поступок. Думал, что время лечит. Что она сможет начать новую жизнь. Со мной. Или без меня. Главное — начать. Но время не лечит. Оно только притупляет боль. А любовь — не уходит. Она остаётся. Как шрам. Как татуировка, которую не свести.

Теперь я возвращаюсь в Москву. Один. В самолёте я смотрел в иллюминатор и думал о том, что, возможно, никогда не смогу быть с ней. Что она никогда не простит меня, если узнает правду. Что я потеряю её навсегда — не потому, что она ушла к другому, а потому что я сам оттолкнул её своей ложью. Я сделал это осознанно, и, честно, не о чем не жалею.

В аэропорту меня встречает Ксения. Та самая приятная рыжая девушка с фантастически огненными волосами, которая приносила мне аптечку на свадьбе родителей. Я не думал, что мы будем общаться после того вечера. Но она написала мне на следующий день: «Как ваша бровь?» Я ответил: «Заживает». И как-то само закрутилось.

Ксения старше меня на десять лет и у неё есть маленькая дочь от прошлого неудачного брака. Ей тридцать три, и она — организатор мероприятий. Своенравная, яркая, независимая, самодостаточная. Она не нуждается во мне. Не ждёт меня. Не плачет по ночам. Она просто есть. Рядом, когда я приезжаю. Когда я уезжаю — она не спрашивает, куда и зачем. Ксюша принимает меня таким, какой я есть. Со всеми моими тараканами, с моей заботой к другой, с моей ложью, которую я ношу в себе, как крест.

— Вадим! — она машет мне рукой из толпы встречающих. В её волосах — золотистые блики, улыбка — ослепительная. Я подхожу, и она обнимает меня, прижимается щекой к груди. — Как слетал?

— Нормально, — целую её в макушку, вырисовывая узоры на её алом пиджаке. — Соскучился.

— Ну ты и врунишка, — девушка отстраняется, заглядывает в глаза. — Но это мило.

— Не вру, — говорю я, и это правда. Я скучал по ней. По её спокойствию. По её уверенности. По тому, что она не требует от меня невозможного, и готова быть рядом, будучи примером непомерной духовной силы и устойчивости в хрупком женском теле, которой я напрочь лишен.

— Как твоя дочка?

— Полина сейчас у бывшего. Заберем её завтра?

— Конечно, я же обещал сводить эту милую мартышку в зоопарк.

Мы едем в машине. Она за рулём, я рядом, на пассажирском, сжимаю её колено. Разговариваем о пустяках — о погоде, о работе, о том, что у неё новая клиентка, которая хочет свадьбу в стиле «Великий Гэтсби». Я слушаю, киваю, улыбаюсь. И думаю о том, что сейчас, когда Демьян в коме, когда Соня недосягаема, когда отец платит за больницу и молчит — только Ксения остаётся тем, что держит меня на плаву. Мой единственный стойкий оплот. С ней мне кажется, что мир не рухнет в мгновение. С ней я ощущаю родство душ, а не вечную заранее проигранную гонку доказательств в привязанности.

— Ксюш, — говорю я, когда мы останавливаемся на светофоре. — А давай съездим на ВДНХ?

— Зачем? — она удивлённо смотрит на меня.

— Покатаемся на колесе обозрения, погуляем. Давно хотел.

— Ты? На колесе обозрения? — она усмехается. — Ты же боишься высоты…

— Я не боюсь, — вру я. — Просто… не перевариваю.

— Тогда зачем?

— Хочу посмотреть на Москву с высоты. И… тебе же нравится экстрим...

— Мой экстрим закончился с рождением Полины.

— Да ладно тебе! А кто участвовал в заезде недавно и дрифтовал не хуже опытных стритрейсеров? — подкалывая я, приближаясь к моей огненной пассии.

Ксения смотрит на меня долго, пристально. Потом кивает и перестраивается в правый ряд.

— Твоя взяла, — побеждено говорит она. — Поехали.

ВДНХ встречает нас золотой осенью. Листья шуршат под ногами, пахнет яблоками и дымком от шашлычных. Колесо обозрения «Солнце Москвы» возвышается над парком, сверкая стеклянными кабинками. Я покупаю билеты, мы заходим в кабинку, и она медленно поднимается вверх.

Ксения смотрит в окно, на открывающуюся панораму. Я смотрю на неё. На её профиль, на рыжие волосы, которые ветер развевает, на сексуальную родинку над губой. И понимаю — она невероятно красивая. Не как Соня — той уютной, домашней красотой, от которой хочется восхищенно улыбнуться. А другой — яркой, стервозной, острой, как глоток ледяной воды в жаркий день.

— Вадим, — девушка поворачивается ко мне. — Что с тобой случилось? Ты какой-то… другой.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — я беру её руки в свои. — Я не знаю, как правильно. Я вообще не умею правильно. Я всю жизнь делаю неправильно. Вру, скрываю, убегаю. Но с тобой… я больше не хочу врать.

Она молчит, смотрит на меня, и в её глазах — спокойное ожидание.

— Я люблю тебя, — говорю я. — Спокойно. Надёжно. Как дышать. Как знать, что завтра наступит и ничего не рухнет.

— Вадим… я тоже тебя люблю…

— Подожди, — я лезу в карман куртки, достаю кольцо. Небольшое, с бриллиантом, которое выбирал неделю, боясь ошибиться с размером. — Я не знаю, буду ли я хорошим мужем. Навряд ли. Я не знаю, смогу ли сделать тебя счастливой. Но я обещаю — я буду стараться. Каждый день. Каждую минуту. И я никогда не сделаю тебе или твоей доченьке больно.

Она смотрит на кольцо, потом на меня. Её глаза влажные в моменте.

— Ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж? — спрашивает Ксюша тихо.

— Да, — я сжимаю её руки. — Ксюнь, выходи за меня. Пожалуйста.

Она молчит. Секунду, две, три. Я чувствую, как сердце колотится где-то в горле. А потом рыжая улыбается — той самой своей улыбкой, от которой в груди сердце сжимается.

— Да, Вадим, — говорит она. — Да, я согласна.

Я надеваю кольцо на её палец. Оно идеально подходит. Как и мы — идеально подходим друг другу. Не как у Демьяна с Соней — с их страстью, скандалами, разбитыми судьбами. А по-другому. Тихо, спокойно, размеренно.

Она целует меня. И в этом поцелуе — обещание. Не громкое, не на весь мир. А тихое, как шёпот. Как то, что остаётся между двумя людьми, которые решили быть вместе.

— Вадим, — она отстраняется, смотрит мне в глаза. — А теперь расскажи мне правду. Про Демьяна. Про Соню. Про то, что ты скрываешь.

Я вздыхаю. Смотрю в окно, на Москву, которая раскинулась под нами, как на ладони. На дома, на дороги, на реку, которая течёт куда-то вдаль.

— Демьян не умер, — говорю я. — Он в коме. Уже год. Он лежит в больнице, подключённый к аппаратам. И никто не знает, когда он очнётся. Может, завтра. Может, через год. А может, никогда.

Ксения молчит. Я чувствую, как её пальцы сжимают мои.

— Я сказал Соне, что он умер, — продолжаю я. — Я не хотел, чтобы она ждала. Не хотел, чтобы она сидела у его постели и теряла себя. Она и так потеряла слишком много.

— А что, если он очнётся? — в моменте спрашивает Ксения. — Что ты скажешь ей тогда?

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Может быть, я расскажу всё. А может быть, она никогда не узнает. И это будет моим наказанием. На всю жизнь.

— Вадим…

— Я знаю, что это неправильно, — я смотрю на неё. — Но я не хотел, чтобы она страдала. Я хотел, чтобы она жила. Даже если эта жизнь будет без моего брата.

Она молчит. Потом наклоняется и целует меня снова — нежно, мягко, как будто говорит: «Я поддержу тебя».

— Ты сложный человек, Вадим, — говорит она, отстраняясь. — Но я выбрала тебя. И я буду с тобой. Даже когда ты будешь ошибаться. Даже когда будешь врать. Потому что я знаю — в глубине души ты хороший.

Я обнимаю её, прижимаю к себе, смотрю на Москву, которая медленно вращается под нами.

— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо, что ты есть.

Она улыбается. Колесо обозрения опускается вниз. Заканчивается наш круг. Но только начинается наша жизнь.

Впереди — свадьба. Впереди — правда, которую я когда-нибудь расскажу Соне. Впереди — Демьян, который, возможно, когда-нибудь откроет глаза. Впереди — страх. И надежда. И любовь.

Мне снится, что я тону.

Не в воде — в темноте. Она обволакивает меня, густая, липкая, как патока. Я пытаюсь крикнуть, но голоса нет. Пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается. И только сердце колотится где-то в горле, выстукивая одно и то же имя. Демьян. Демьян. Демьян.

Я просыпаюсь в холодном поту.

Глотка пересохла, язык прилип к нёбу. Во рту — привкус горечи и страха. Я сижу на кровати, прижимаю ладони к лицу и чувствую, как дрожат пальцы. Обычно я просыпаюсь тихо. Но сегодня — что-то не так. Сегодня кошмар был слишком реальным.

Я смотрю на окно. Тюль колышется от ветра — белая, почти прозрачная, похожая на фату невесты. Странно. Я же закрывала окно перед сном. Точно закрывала. Помню, как задвигала щеколду, как проверяла, не дует ли. Но сейчас оно распахнуто настежь, и холодный ночной воздух врывается в комнату, заставляя меня зябко поёжиться.

Встаю с кровати, подхожу к окну. Под ногами скрипит паркет — тот самый, на котором мы с мамой танцевали в моё детство. Спустя полтора года командировка отца закончена, и мы только что вернулись в Москву.

Я отодвигаю тюль, выглядываю на улицу. Город внизу мерцает огнями — жёлтыми, белыми, красными. Где-то сигналит машина, где-то лает собака. Обычная ночь. Обычная жизнь, которая течёт мимо меня, пока я стою у окна в пижаме и смотрю на звёзды, которых не видно из-за облаков.

Я беру телефон. Экран загорается, и я машинально открываю Инстаграм. Лента новостей пестрит чужим счастьем. Кто-то родил, кто-то защитил диплом, кто-то улетел на Мальдивы. И вдруг — Римма. Моя бывшая лучшая подруга, которая предала меня с Никитой, выложила новое фото.

Свадебное. Они стоят у алтаря — Римма в белом платье с открытыми плечами, с огромным букетом пионов, счастливая, сияющая. Никита рядом — в строгом костюме, с той же своей неловкой улыбкой, с веснушками, которые я так хорошо помню. Они расписались. Они живут счастливо. Хештеги с подписью «

Теперь не Новикова, теперь Колокольникова!»

Я смотрю на это фото и чувствую странную пустоту. Не обиду, не ревность. А что-то другое — тоску по тому, что могло бы быть, но не случилось со мной. Тоску по жизни, которая проходит мимо, пока я просто стою у окна.

Кажется, все живут радостно. Все нашли своё счастье. Римма — с Никитой. Вадим — с Ксенией, его рыжей феей, которая старше его на десять лет, но смотрит на него так, будто он — центр вселенной. Даже отец Демьяна и Анжелика Львовна — и те счастливы, путешествуют, самозабвенно наслаждаются друг другом. И герои моего романа на Фикбуке тоже получили свой счастливый конец.

А я? Что осталось мне? Пустая квартира, кот Василий, который спит в ногах, и воспоминания о том, кого больше нет.

Я убираю телефон, смотрю в окно. Холодный ветер треплет волосы, и я закрываю глаза, позволяя себе на минуту почувствовать его прикосновение. Может быть, это Демьян. Может быть, он смотрит на меня оттуда, сверху, и пытается дотронуться. Или это просто ветер. Просто ночь. Просто моё больное воображение, которое не может смириться с потерей.

Я открываю глаза, чтобы вернуться в кровать. Но замираю.

Потому что кто-то РЕАЛЬНО стоит за моей спиной. Я чувствую его раньше, чем слышу. Жар, который исходит от тела. Дыхание, которое касается моей шеи. Ладони, которые ложатся на мои глаза — горячие, шершавые, такие знакомые, что у меня перехватывает дыхание.

— Тише, малышка, — шепчет голос. Низкий, хриплый, от которого у меня подкашиваются колени.

Я не могу говорить. Не могу дышать. Потому что этот голос я слышала во сне тысячи раз. Потому что этот голос принадлежит тому, кого нет. Или есть? Он убирает ладони. Я чувствую его грудь у своих лопаток — горячую, мускулистую, с татуировками, которые я знаю наизусть. Я не оборачиваюсь. Боюсь. Боюсь, что это сон. Боюсь, что это галлюцинация. Боюсь, что если я обернусь — он исчезнет, как исчезает утренний туман.

— Повернись, — говорит он.

Я медленно поворачиваюсь.

Передо мной стоит мужчина. Обнажённый по пояс, в чёрных спортивных штанах, босой. Его тело покрыто татуировками — кельтские узоры, надписи, руны. Я помню каждую линию. Каждый завиток. Каждый миллиметр его кожи, по которому я водила пальцами, запоминая на ощупь.

На голове — чёрная плотная капронка. Та самая. Из моих снов. Из моей прошлой жизни.

— Это… этого не может быть… — шепчу я, и голос срывается. — Ты умер. Вадим сказал…

— Ещё как может, — он снимает капронку одним движением, и я вижу его лицо.

Зелёные глаза, чуть прищуренные, с золотистыми искрами. Лёгкая щетина, которая колется, когда он трётся о мою щёку. Серьга в ухе, которую он носит, даже когда спит. Шрам на голове от макушки до левого уха — остался после той аварии, о которой Вадим рассказал мне по телефону.

— Мелочь пузатая, — говорит он, и в его голосе — столько любви, что у меня подкашиваются ноги. — Соскучилась?

Я не отвечаю. Не могу. Я бросаюсь к нему, обнимаю, вцепляюсь в его плечи, чувствуя под пальцами живую, горячую кожу. Он пахнет гелем для душа и табаком. Пахнет домом. Пахнет жизнью. Моей запыленной, но стянутой с пыльной антресоли, жизнью.

— Ты жив, — шепчу я, и слёзы текут по лицу. — Ты жив. Ты правда жив!

— Жив, ещё как, — он обнимает меня в ответ, прижимает к себе так крепко, что хрустят кости. — Прости, что заставил ждать.

— Я думала, ты умер. Вадим сказал…

— Я знаю, — он гладит меня по спине, и это прикосновение — самое родное на свете. — Я всё знаю. Мы потом поговорим. Всё расскажу. Но сейчас…

Он отстраняется, берёт моё лицо в ладони, смотрит в глаза.

— Сейчас я хочу только одно, — говорит он. — Я хочу целовать тебя, пока ты не забудешь, как дышать.

Он смазано касается меня губами. Жёстко, требовательно, жадно. Ласкает в объятиях, проникает языком меж моих приоткрытых губ. Как тогда, в первый раз. Как тогда, когда я ещё не знала, что он — мой аноним. Его язык скользит по моей нижней губе, его пальцы вжимаются в талию, и я чувствую, как мир исчезает. Остаётся только он. Мой Демьян. Мой феникс, воскресший из пепла.

Греховный подхватывает меня на руки — легко, как пушинку — и несёт к кровати. Я обхватываю его за шею, прижимаюсь щекой к его груди, слышу, как бьётся его сердце. Ровно. Спокойно. Живо.

— Никогда больше не умирай, гаденыш, — шепчу я. Слёзы не прекращаются, периодически я жадно вдыхаю кислород, чтобы не задохнуться.

— Больше не оставляй меня, — просит он, мягко опуская меня на постель.

Он нависает сверху, и я смотрю в его глаза — зелёные, любимые, живые. В них — отражение ночного города. В них — я. В них — всё, что я потеряла и обрела снова.

— Я так люблю тебя, — говорю я.

— Я в курсе, малышка, — он улыбается своей наглой, самоуверенной улыбкой. — Я тоже безмерно тебя люблю.

Хочу касаться его везде, но он зажимает мои кисти рук, прижимает к изголовью, наседая. Демьян целует меня снова, и я растворяюсь в этом поцелуе. В его руках. В его теле, которое прижимается ко мне. В его дыхании, которое смешивается с моим. За окном мерцают огни Москвы. Где-то сигналят машины, где-то плачет ребёнок, где-то смеются влюблённые. А я лежу в кровати с мужчиной, которого похоронила год назад. И чувствую, что жизнь наконец-то вернулась. Не та, что была. Новая. Другая. Та, в которой есть надежда.

— Хочу тебя, Сонечка… Пиздец как хочу, ты не представляешь, как я изголодался по тебе…

— Демьян, — укоризненно шепчу я.

— Что, малышка? — усмехается он.

— Родители за стеной спят!

— А когда мне это мешало?

Он смеётся — низко, гортанно — и снова целует. А я закрываю глаза и чувствую, как внутри тает лёд, который сковал моё сердце год назад.

Он жив. Он вернулся. И это — самое главное.

За окном наши сплетенные силуэты озаряет малиновый рассвет.

Конец.

Спасибо, Дорогие читатели, что прошли и прожили эту историю со мной! Безмерно люблю вас, мелочи пузатые!????️????