Солоноватый привкус на корне языка слегка пробуждает от дурмана. Ровно, как и дичайший рвотный рефлекс от того, что какой-то амбал в черной капронке пытается выебать меня в рот. За что, блять?! Какого хера?!

Пытаюсь вспомнить, как я здесь оказалась, при этом смыкаю челюсть, чтобы откусить внушительное достоинство этого придурка. Ничего не замечаю, кроме огромного количества татуировок на поблескивающем от пота теле в лучах одинокой лампы. Резко получаю шутливый, но болезненный щелбан по лбу. Он прикалывается чтоли?! Придурок!

— Мх-м-м!!! КХМ!

Так… так, соберись, Сонька… здраво рассуждать и паниковать мне мешает величественный стояк, упирающийся мне в нёбо.

Ладно. Ладно, твою мать. Паника — роскошь, на которую у меня ни черта нет времени, потому что дышать и так сложно. Кислорода в лёгких осталось ровно на одну истерику, но я решаю потратить его на то, чтобы не сдохнуть прямо сейчас. Я заставляю своё тело расслабиться. Расслабиться, когда тебя трахают в глотку, не имея на это никакого, блять, права. Расслабляю челюсть, убираю зубы. Просто стать удобной. Просто стать податливой. Может быть, если я не буду кусаться и царапаться, как дикая кошка, он поторопится. Может быть, этот мудила в капронке просто хочет кончить, и ему плевать, кто при этом под ним.

Я хочу, чтобы ему стало скучно.

Я хочу, чтобы он поторопился.

Пытаюсь думать позитивно. Ну, типа... мужик явно следит за гигиеной, лобок бритый, пахнет приятным гелем для душа, а не застарелым потом. Квартира, или где мы там, чистая? Не подвал? Лампочка горит, не мигает — значит, проводка не на грани пожара. Уже плюс. Татуировки... выглядят дорого. У него есть вкус и деньги. Могло быть хуже. Меня мог подобрать пьяный после боярышника бомж под мостом, воняющей рыготней.

Ритм ускоряется. Он тяжело дышит, его пальцы сжимаются на моих волосах больнее, но я не сопротивляюсь. Я просто смотрю куда-то в стену, в пустоту, и считаю про себя. Раз, два, три, четыре... Мне плевать, кто он. Мне плевать, как я тут оказалась. Сейчас есть только задача: пережить эту минуту, и он отвалит. Отвалит же?!

Слюна течёт по подбородку, по шее. Унизительно. Но унижение — это тоже не смертельно. Смертельно — это когда тебе ломают шею за сопротивление, а очередного удара получить я не желаю, даже если это просто щелбан его огромными пальцами.

Мужик ускоряется. Сжимает бёдра. Издаёт гортанный, почти звериный стон, от которого у меня внутри всё холодеет. Сейчас. Сейчас это закончится.

Он обильно кончает мне в горло.

Я давлюсь, зажмуриваюсь, чувствуя, как по пищеводу разливается горячее, солёное. Меня выворачивает наружу, но я сдерживаю рвотный позыв, сглатывая, потому что знаю — если меня вырвет прямо на него, он может разозлиться. А злым его, судя по габаритам, — последнее, что я увижу перед унизительной смертью.

Я открываю глаза, чувствуя, как слёзы от удушья и омерзения текут по вискам, затекая в уши.

Он всё ещё стоит передо мной на коленях. Тяжёлый, горячий, влажный. Проводит большим пальцем по моей нижней губе, стирая остатки семени.

— Умница, — хрипит он, словно довольный котенок.

И тут я замечаю его глаза.

Сквозь прорези в этой дурацкой черной капронке на меня смотрит не взгляд насильника. Не взгляд маньяка, который получил своё и сейчас вытрет елду об мои волосы и вышвырнет вон. Он смотрит на меня с чем-то, отчего внутри всё обрывается. С усталой, измученной нежностью. С болью. С одержимостью.

Он смотрит так, будто я — самое ценное, что у него есть.

— Спи, любимая Сонечка, — шепчет он, надавливая пальцем моей шеи, там, где бьется пульс.

Мир вокруг начинает плыть. В глазах темнеет, комната идет хороводом вместе с этой проклятой лампой. Последняя мысль, которая бьётся в голове перед тем, как сознание отключается: "Он не просто насилует меня... Он, блять, меня любит?"

Или что сейчас было?!

Просыпаюсь от того, что мой собственный язык кажется наждачной бумагой. Во рту пересохло, будто я всю ночь жевала песок. Или не песок?..

Сажусь на кровати и первое, что чувствую, — дикая крепатура в челюсти. Уснула в неудачной позе? Вот же чёрт! Челюсть болит так, словно я всю ночь жевала «орбит» без сахара пачками. Или...

— Господи, — шепчу я, прижимая ладони к лицу. — Только не говорите мне, что я опять лунатила и добралась до запасов отцовского вяленого мяса. Его же хрен прожуешь!

Второе, что чувствую, — странная ломота в коленях. Сдвигаю штанину пижамы и вижу синяки. Два симметричных фиолетовых пятна. Будто я стояла на коленях. На жёстком полу. Долго…

— Отлично, — говорю я пустой комнате. — Просто великолепно. Видимо, я молилась во сне. По-католически.

На самом деле, вчера я просто не совсем удачно отбила мяч на волейболе, приземлившись своими хрупкими коленочками на жесткий пол. Нужно бы помазать чем-нибудь…

Тянусь к тумбочке за телефоном. 7:45. Успеваю перед парой обновить профиль. Пальцы сами открывают приложение «Фикбук». Моя страница. Моя гордость и моя тайна! Под псевдонимом Анастейша С. я пишу эротические романы. Ну, как романы. Рассказики. Очень горячие рассказики про то, чего я в жизни не видела и не ощущала, но очень, сука, хочется.

У меня один подписчик. Один-единственный, но зато какой! Он комментирует каждую главу. Обычно пишет что-то типа «Круто, жду продолжения» или «Огонь, вот это трах». Но сегодня...

«Какая горячая глава, Анастейша! Когда прода?»

Я смотрю на название своей книги. «Во власти греха». Глава, которую я выложила вчера вечером, называлась «Плен». Я её почти не помню, писала на автомате, под настроение. Там был мужик в маске, татуировки и очень откровенный минет.

Щёки вспыхивают. Я быстро печатаю ответ:

«Спасибо! Сегодня ночью планирую написать продолжение;)»

Отправляю и отбрасываю телефон, как будто он горячий. Сегодня ночью. Ха. Если ночью меня снова накроет вдохновение, я, конечно, напишу. Главное, чтобы челюсть не отвалилась от ноющей боли.

В универ влетаю за пять минут до пары. Кожаный рюкзак с брелоком в виде феи болтается на одном плече, в руках стаканчик с шоколадным молоком, который я схватила в автомате, и он обжигает пальцы даже через картон. Волосы мокрые после душа — я пыталась смыть с себя липкое чувство, оставшееся после сна, но оно, кажется, въелось под кожу, а свои длинные волосы сушить как минимум трое суток.

В холле толпа. Все куда-то бегут, но я замираю, потому что прямо передо мной вырастает огромная спина. Широкая, в обтягивающей чёрной футболке, под которой угадываются мышцы, достойные обложки журнала. На шее — край татуировки спины, какой-то кельтский узор, уходящий под ткань.

— Прочь с дороги, — раздражённо бросаю я, пытаясь обойти эту гору мяса.

Гора оборачивается. И я давлюсь кофе.

Демьян Греховный. Студент старшего курса, по слухам, перевёлся к нам с какого-то спортивного факультета, потому что завалил очередную сессию. Или потому что покалечил одногруппника на тренировке. Или потому что имбецил. Вечно в ухе золотая серьга-кольцо, вечно эта наглая рожа с лёгкой щетиной и заигрывающий взгляд, от которого у нормальных девушек подкашиваются колени. А у меня — челюсть сжимается от отвращения и желания врезать. Никогда не понимала этот типаж мужланов, знающих о своей привлекательности. Пускай, он со своей ухмылочкой с разбегу расшибет себе голову об стену!

— Осторожнее, мелочь, — лениво цедит Демьян, окидывая меня надменным зеленым взглядом сверху вниз. — Пролить кофе на такую блатную футболку — это преступление. Это же «Левайс»!

— Левайс у него, видите ли, — фыркаю я. — Сделай одолжение, отойди с прохода, а то задохнусь от твоего вонючего парфюма.

— От парфюма? — брюнет усмехается уголком рта. — Это естественные феромоны, малышка. От них не задыхаются, от них текут ручьями.

Я закатываю глаза так сильно, что вижу собственный мозг.

— Свали уже, Казанова. Тебя там Новикова заждалась.

Новикова Римма — моя сокурсница и лучшая подруга, и она, в отличие от меня, при виде Греховного впадает в состояние анабиоза. Вот и сейчас я замечаю её за колонной: она затаилась и делает мне отчаянные знаки, чтобы я не грубила её божеству.

— Соня! — с угрожающим шепотом подлетает она, едва Демьян уходит. — Ты чего с ним так? Он же офигенный! Ты видела эти мышцы? У меня от одного его взгляда трусы хоть выжимай!

— Римма, — морщусь я. — Трусы надо почаще менять, а не выжимать. И ничего в нём особенного. Тупой качок-быдло. Посмотри на него — серьга в ухе, татухи по всему телу, уверен, что он пуп вселенной. Такие в лучшем случае становятся фитнес-тренерами, в худшем — сидят в тюрьме за разбой. Выродок, да и только. И какого хрена он на нашем факультете забыл? Небось, богатый папочка устроил!

— Ну почему ты такая вечно злая? — Римма обиженно надувает губы. — Он просто брутальный. Настоящий мужчина, а не твой Никита-семинарист, который, наверное, и целоваться-то боится, чтобы в устав не вписаться. Вот, кстати, ты и бесишься, что даже соплячок твой никак твою фасолинку не потеребит, как следует!

— Замолкни! Никита хороший, — отрезаю я. — И он меня уважает. Мы бережём отношения для чего-то настоящего. А не разбрасываемся феромонами направо и налево.

— Для чего настоящего? Для загса и венчания? — фыркает Римма. — Сонь, тебе двадцать два, а ты до сих пор девственница! Это ненормально!

— Это нормально! — шиплю я, хотя внутри что-то ёкает. — Это мой выбор! Я хочу, чтобы первый раз был с любимым человеком, в правильной обстановке, а не в общаге под храп соседей.

Римма вздыхает и тянет меня в аудиторию. Новикова, не сказать, чтобы профи в сексуальных делах, но для здоровья она периодически находит самых разных парней. Однако, Греховный остается для неё недосягаемым.

Всю пару я сижу как на иголках. Мысли скачут. Перед глазами стоит спина Греховного. Татуировки. Плечи. И вдруг — нарезка из моего вчерашнего сна (или что это было, помутнение на фоне написанной собственноручно главы романа?). Та же ширина плеч. Та же татуировка, мелькнувшая на предплечье. Те же пальцы, сжимающие мои волосы.

— Да ну бред, — шепчу я себе под нос.

— Что бред? — переспрашивает соседка.

— Всё, — отмахиваюсь я.

Не может быть. Греховный — последний человек, который стал бы... ну, это. Он же вообще на меня ноль внимания обращает, только подкалывает вечно, называя мелочью, шмакодявкой, малявкой. А во сне... во сне этот мужик смотрел на меня с такой нежностью, будто я его любимая жена, его собственность, вся его жизнь.

Я трясу головой, прогоняя видение. Надо срочно написать новую главу. Отвлечься. Выйти в универ, встретиться с Никитой. Он сегодня обещал зайти после пар, мы пойдём пить облепиховый сезонный чай в ту милую кофейню, где он расскажет мне о своих духовных подвигах, а я буду кивать и делать вид, что меня это очень заводит.

Господи, меня реально заводит только собственное воображение.

И какой-то хрен из сна.

После пар я вылетаю на крыльцо и нос к носу снова сталкиваюсь с дымящим Греховным. Он стоит, облокотившись на перила, лениво курит яблочный Чапман, глядя куда-то вдаль. Серьга в ухе поблёскивает на солнце. Рукава его рубашки закатаны, и я вижу татуировку. Чёткий рисунок. Такой же, как тот, что мелькал в моем сне. Ужас какой-то.

Сердце пропускает удар. А потом ещё один.

— Чего уставилась? — он переводит на меня взгляд, и в его глазах пляшут чёртики. — Нравлюсь?

— Да иди ты нахуй, — выдыхаю я и быстро сбегаю по ступенькам.

— Соня! — окликает он.

Я замираю. Демьян впервые называет меня по имени.

— Чё-ё-ё?

— У тебя слюна на подбородке, — старшекурсник криво усмехается. — Дать платочек?

Я машинально вытираю подбородок. Слюны нет. Козёл. Сука, как же бесит этот мудак!

— Придурок, — бросаю я и ускоряю шаг.

Но внутри всё дрожит. Потому что когда я вытирала подбородок, я вспомнила, что во сне, перед тем как отключиться, чувствовала чей-то палец на своих губах. Точно так же стирающий остатки горячей спермы.

Нет. Нет, нет, нет. Это просто совпадение. У большинства качков татухи. И пальцы у всех примерно одинаковые. Я почти бегу к остановке, когда сзади раздаётся знакомое:

— Сонечка!

Мой любимый Никитка. Легок на помине.

Облегчение накрывает меня волной. Я оборачиваюсь и вижу его — худощавого, высокого, в строгой форменной рубашке с длинным рукавом, с рюкзачком за плечами и смущённой улыбкой на лице. Ангел, а не парень.

— Никита! — я подлетаю к нему и чмокаю в щёку. — Как хорошо, что ты пришёл!

— Я же обещал, — Колокольников краснеет от моего поцелуя, и на его веснушчатом лице появляется явный румянец. — Ты какая-то взъерошенная. Случилось что?

— Да так, — отмахиваюсь я. — Греховный достал.

Никита хмурится, но ничего не говорит. Он никогда не ругается. Он вообще святой! Идём в кофейню, он заказывает нам чай, рассказывает о своих лекциях, о том, как они обсуждали природу греха, и как важно хранить чистоту помыслов и деяний. Я слушаю вполуха. Смотрю на его тонкие пальцы, сжимающие чашку, и понимаю, что Римма отчасти права. Никита — хороший. Самый лучший. Но когда я представляю его в роли того мужика из сна... у меня внутри ничего не откликается. Там пустота. Никита и секс — несовместимые вещи. Он слишком набожный, и пока не получит соответсвующий сан, а я не стану его супружницей по божьим заповедям — проникновения мне не видать.

Вечером я прихожу домой, падаю на кровать и открываю фикбук. Мой единственный подписчик уже оставил новый комментарий под моим ответом:

«Жду с нетерпением. Особенно продолжения сегодня ночью.»

Странное чувство холодит спину. Я пишу ему в личку:

«Вы так заинтригованы моим романом. Случайно не маньяк?»

Ответ приходит мгновенно:

«Нет. Просто ценитель. И да, кстати, сегодня ночью постарайся не вырубаться так быстро. Хочется увидеть твои глаза в финале.»

Я роняю телефон на пол. Сердце колотится где-то в горле.

О чем он? Шутит? Он шутит! Просто тролль или дрочер из интернета.

Я поднимаю телефон и перечитываю сообщение. Пальцы дрожат. Сегодня ночью я лягу спать с твёрдым намерением не спать. Я должна узнать, что происходит. Я должна понять, сходят ли у меня крыша или...

Или мой единственный подписчик — это тот самый мужик из сна.

Или, что ещё хуже, — Демьян Греховный.

«

Он нежно обхватил её затылок и вцепился в малиновые обветренные от холодов губы

...»

— Ну почему у меня всё через жопу? — бормочу я, глядя в монитор. — Почему я не могу написать просто «он поцеловал её»? Зачем мне эти метафоры про обветренные губы?

Ночью я так и не легла. Просидела до трёх, глядя в пустую стену и пытаясь не думать о вчерашнем сообщении. О том, что мой единственный подписчик знает, где я живу. Или просто следит за мной. Или я схожу с ума и сама себе пишу с левого аккаунта?

Вариант с сумасшествием кажется самым более-менее утешительным.

В пять утра я всё-таки вырубилась прямо за столом, уронив голову на клавиатуру. Проснулась от того, что клавиши отпечатались на щеке — на лбу красовалось слово «пробел», а на скуле — какая-то скобочка.

Часы показывали 8:15. Лекция в 9:00.

— Великолепно, — простонала я, разглядывая в зеркале синяки под глазами. — Выгляжу как жертва концлагеря. Или как девушка после бурной ночи. Хотя... второе даже ближе к истине.

Я замерла с зубной щёткой во рту. После бурной ночи, которая мне приснилась…

Но если она приснилась, почему у меня всё болит? Стоит поменять матрас?

Я стащила пижамные штаны и уставилась на свои бёдра. Синяки. Везде. На внутренней стороне — отпечатки пальцев. Будто меня сжимали. Сильно…

— Господи, — прошептала я. — У меня аллергия на собственные пальцы? Я сама себя во сне тискаю?

Всё возможно. В детстве я часто лунатила во сне, меня даже к бабкам-шептуньям отводили. Однажды я так напугала мамочку, оказавшись на кромке дачного бассейна в пол первого ночи. Я ничему не удивлюсь, если действительно в полудреме самостоятельно дохожу до какого-то неадеквата в колготках на голове, слезно прося себя трахнуть.

Душ прийти в себя не помог. Тёплая вода стекала по телу, а я стояла, прижавшись лбом к прохладной плитке, и пыталась вспомнить. Хоть что-то. Но в голове была вата. Только ощущение. Смутное. Чьи-то руки. Чьи-то губы. И странное, пульсирующее тепло где-то глубоко внутри.

— Хватит, — приказала я себе. — Ты просто не высыпаешься. У тебя стресс. И ты пишешь слишком много эротики. Мозг перегрелся и теперь выдаёт тебе сны по заказу!

Я решительно натянула джинсы, замазала синяки тоналкой (бесполезно, всё равно проступают), накрутила волосы в пучок и вылетела из дома, надеясь, что свежий воздух проветрит мою больную голову.

Университет встретил меня привычным гомоном. Студенты толпились в холле, кто-то пил кофе, кто-то курил в открытое окно, рискуя получить выговор от охранников и мимо проходящих преподавателей. Я пробиралась сквозь толпу к лестнице, когда услышала визгливое:

— Со-о-онечка-а-а-а!

Римма. Кто же ещё…

Она подлетела ко мне, сверкая глазами. Римма вообще всегда сверкала — глаза, улыбка, клипсы в ушах, браслеты на запястьях. Она была как ёлочная игрушка — яркая, шумная и немного безвкусная. Но я её любила. За то, что она единственная, кто не считает меня странной из-за Никиты.

— Ты чего такая помятая? — спросила она, вглядываясь в моё лицо. — Че случилось?

— Спала плохо, — отмахнулась я.

— Ой, я тоже! — Римма закатила глаза. — Я всю ночь думала о НЁМ. Представляла, как мы целуемся, как он меня раздевает, как...

— Римма! — шикнула я, оглядываясь. — Ты в курсе, что вокруг люди?

— Ну и чё! — фыркнула подруга. — У меня, между прочим, серьёзные намерения. Я влюблена!

— В Греховного? — уточнила я на всякий случай, ведь у Риммы семь влюбленностей на неделе.

— А в кого же ещё! — Римма мечтательно сложила руки на полной груди. — Сонь, ты не представляешь, какой он! Вчера на физре Демьяша снял майку, и я чуть не упала в обморок. У него там такие кубики! И татуировки! Одна на всё плечо, такой красивый узор. Вот бы посмотреть поближе...

— Татуировки? — перебила я. — И на плече есть?

— Ну да, руки, плечи, торс... у него всё забито. А что?

Я сглотнула. Во сне у него тоже были татуировки. На плече, на торсе, на руках точно. Я помнила, как гладила их пальцами, как проводила языком по горячей коже...

— Сонь? Ты чего побелела?

— Ничего. Просто вспомнила, что кофе не пила.

Римма со вздохом понимающе кивнула и потащила меня к автомату.

В очереди за кофе мы и столкнулись с Греховным.

Этот хмырь стоял, облокотившись на стену, и лениво пялился в свой навороченный айфон 17 про макс. Серьга в ухе поблёскивала, рукава рубашки были закатаны, открывая предплечья. И татуировки. Я их видела и раньше, но никогда не рассматривала пристально. Узор действительно был красивым. Сложное плетение, похожее на кельтские орнаменты, уходило под рукав, теряясь где-то на плече. Мой взгляд задержался на его руках. Сильные такие... С выступающими венами. Такие же пальцы, что сжимали меня во сне…

— Чё пялишь? — раздался ленивый голос.

Я подняла глаза. Демьян смотрел прямо на меня, и в его взгляде плясали знакомые чёртики. Ненавижу этот его липкий взгляд!

— Ничё, — буркнула я и отвернулась к автомату.

— Соня покраснела, — пропела Римма. — Ой, Сонька покраснела! Ты что, тоже в него влюбилась?

— Идиотина, — процедила я сквозь зубы. — У меня Никита есть.

— А, этот твой святоша, — Демьян хмыкнул и окинул меня насмешливым взглядом. — Ну-ну. Счастливый мальчик. Интересно, он вообще знает, что с девушками делать надо?

— А ты, значит, знаешь? — выпалила я, и тут же пожалела.

Потому что Демьян наклонился ко мне. Резко и близко. Так близко, что я почувствовала запах — древесина, табак и что-то терпкое, импортный парфюм. Диор Саваж? Тот самый запах. Прямиком из сна.

— Знаю, — сказал он тихо, глядя мне в глаза. — Ещё как знаю, мелочь пузатая. Продемонстрировать?

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Отвали, — выдавила я, но голос предательски дрогнул.

— Как скажешь, мелкая.

Он развернулся и ушёл, даже не взяв кофе. А я стояла, сжимая стаканчик так, что обжигала пальцы, и пыталась унять дрожь.

— О боже, — выдохнула Римма. — Он на тебя смотрел! Так смотрел! Сонька, он в тебя втюхался! Бли-и-ин! Ну почему не я?!

— Он просто прикалывается, — отрезала я. — Идём уже, опоздаем и получим пизды от Михал Федоровича.

— Ой, точно, не стоить злить старого маразматика!

Лекция тянулась бесконечно. Профессор Михаил Фёдорович бубнил про теорию коммуникации, а я сидела и смотрела в одну точку. Перед глазами стоял Демьян. Его глаза. Его запах. Его голос, когда он сказал: «

Продемонстрировать

«.

Я тряхнула головой. Нет! Это просто совпадение. У многих мужчин есть татуировки. Многие пахнут древесиной — может, у него одеколон такой. И голос... ну, голос мог просто показаться. Да, и вообще, черт его знает, почему моё воображение во сне нарисовало татуировки именно этого конченного уебана!

Но почему тогда сердце колотится как бешеное?

— Соня! — Римма ткнула меня локтем. — Ты чего, уснула? Лекция кончилась. Пошли!

Я очнулась. Аудитория пустела, профессор собирал бумаги и потирал кончик усов.

— Пойдём в столовую? — предложила Римма. — Я умираю с голоду.

— Окей, пошли.

В столовой было шумно. Мы взяли подносы с едой, которую есть было невозможно — рис с котлетой, похожей на подошву, — и уселись за столик у окна. Римма тут же включила режим «светская беседа»:

— А ты знаешь, что Греховный перевёлся к нам с какого-то спортивного вуза? Говорят, он был чуть ли не чемпионом по боям без правил. Заваливал противников с разным весом! Представляешь, какие у него мощные руки?

— Представляю, — буркнула я, и тут же покраснела, потому что действительно представила. Эти руки на моём теле.

— Ой, смотри, кто идёт! — Римма аж подпрыгнула.

Я обернулась. В дверях столовой стоял Никита. Милый, светлый Никитосик в своей неизменной рубашке с длинным рукавом. Он искал кого-то взглядом и, увидев меня, заулыбался.

— Сонечка! — он подошёл к нашему столику, чмокнул меня в щёку. — Я думал, ты на лекции. Решил зайти, проведать.

— Какая прелесть, — пропела Римма не без иронии. — Прямо рыцарь без страха и упрёка. Только коня не хватает.

Никита смутился. Он вообще часто смущался. Особенно в присутствии Риммы, которая вела себя прямо, как танк.

— Я, наверное, не вовремя? — спросил мой рыжеволосый ангел.

— Нормально, — я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла искренней. — Садись. Будешь есть? Могу дать кекс, котлету не советую…

— Я не голоден. Я просто... соскучился, милая.

Римма закатила глаза и демонстративно уткнулась в телефон.

— Я вам не мешаю, голубки?

Мы поболтали о пустяках, сцепив ладони под обеденным столом. Никита рассказывал о семинарии, о том, как они изучают жития святых, как отец настоятель хвалил его за усердие. Я кивала, поддакивала, а сама думала о другом. О том, что когда Колокольников целовал меня в щёку, я ничего не почувствовала. Ни бабочек в животе, ни тепла. Только лёгкое раздражение от того, что он пришёл без предупреждения. И укол стыда… С чего бы это? Навряд ли Никита возвысится в своей приходской школе настолько, что начнет читать мои эротичные мысли… ему не стоит знать о моих снах. Я никогда ему об этом не расскажу.

И о том, что когда Демьян наклонился ко мне у автомата, у меня внутри всё перевернулось.

— Соня? Ты слушаешь?

— А? Да, конечно. Про отца настоятеля.

Никита посмотрел на меня с лёгкой обидой.

— Ты какая-то рассеянная сегодня. Всё хорошо?

— Просто не выспалась, — соврала я. — Ночью писала.

— Опять свои рассказы? — Никита поморщился. — Сонечка, я понимаю, что это твоё творчество, но... ну зачем тебе это? Там же всё про людские страсти. Это же нехорошо, это же грешно…

Я внутренне напряглась.

— Это просто выдумка, Никита. Фантазия. Это не призыв к действию.

— Но мысли же греховные, — настаивал он. — Помыслы. Они тоже оскверняют душу. Ты же хочешь, чтобы у нас были чистые отношения?

— Хочу, — сказала я. — Конечно, хочу.

— Тогда зачем тебе это? Напиши что-нибудь другое. Про природу, про добро, про божьи заповеди...

— Про природу скучно, — буркнула я.

Римма хихикнула в кулак, пытаясь не выплевать недожеванную тефтелю.

— Ладно, — Никита вздохнул. — Я пойду, наверное. У меня ещё подготовка к исповеди. Ты сегодня придёшь в храм?

— Я... может быть. Если успею.

Он поцеловал меня в лоб и ушёл. Я смотрела ему вслед и чувствовала только облегчение.

— Сонь, — Римма отложила телефон. — Ты его любишь?

— Что?

— Я спрашиваю: ты его любишь? Потому что со стороны это выглядит так, будто ты терпишь его из чувства долга.

— Я люблю Никиту, — твёрдо сказала я. — Он хороший. Он правильный.

— Скучный он, — поправила Римма. — Пресный. Как этот рис.

Я посмотрела на свою тарелку. Рис действительно был пресным…

После пар я пошла домой пешком. Нужно было проветрить голову. Октябрьский ветер трепал волосы, задувал за шиворот, но я почти не чувствовала холода. В голове был калейдоскоп из мужиков — Никита, Греховный, ночной незнакомец.

Я достала телефон и зашла на фикбук. Новых сообщений не было. Мой подписчик молчал. Я пролистала его страницу — пусто. Ни аватарки, ни информации, ни других комментариев. Он существовал только в моём профиле.

Пальцы сами напечатали:

«Привет. Где ты?»

Отправила и тут же пожалела. Что я делаю? Зачем пишу незнакомцу, который, возможно, страшный маньяк?

Ответ пришёл через минуту:

«Рядом.»

У меня похолодела спина. Я оглянулась. Вокруг никого. Только редкие прохожие, спешащие по своим делам.

«Что значит "рядом"?»

«То и значит. Вижу тебя сейчас. Ты такая красивая, когда замерзаешь. Щёки краснючие, глаза от ветра блестят.»

Я замерла. Сердце заколотилось где-то в горле. Я снова оглянулась — никого.

«Ты следишь за мной?»

«Скорее, охраняю.»

«От кого?»

«От всех. Особенно от святош, которые не знают, как правильно ласкать свою девочку.»

Я сглотнула.

«Ты про Никиту?»

«Я про всех, кто не видит, какой в тебе потенциал.»

Последнее слово обожгло.

«Я не твоя подружка, чтобы ты так смело рассуждал обо мне.»

«Моя.»

«Я. НЕ. ТВОЯ.»

«Правда? А кто же тогда стонал прошлой ночью? Кто усердно заглатывал мой член?»

Я выронила телефон. Буквально выронила из рук, и он упал на асфальт. Повезло, что не разбился — только треснул угол экрана. Поднимая его дрожащими пальцами, я чувствовала, как горят щёки. Прошлая ночь. Он сейчас говорит про прошлую ночь.

Но прошлой ночью я спала. Или нет?

«Я ничего не помню», набрала я.

«Я знаю. Я на это и рассчитывал.»

Мир покачнулся. Я прислонилась к стене какого-то соседнего кирпичного здания, потому что ноги перестали держать.

Значит, во сне было не то, что я думала? Значит, это, блять, и не сон был вовсе?!

Я судорожно пыталась вспомнить. Обрывки. Темнота. Чьи-то руки. Губы. Не там, где я ждала. Гораздо ниже…

«Что ты сделал?» — напечатала я, но стёрла.

Вместо этого написала:

«Что было прошлой ночью?»

Ответ пришёл не сразу. Я стояла, вцепившись в телефон, и боялась дышать.

«Ты сказала, что ты девственница. Что бережёшь себя для семинариста. Я не стал брать то, что ты хочешь подарить другому. Но я взял то, что ты готова была дать.»

«И что же?»

«Себя. Своё удовольствие. Свои стоны. Я хотел, чтобы ты узнала, каково это — быть желанной. Чтобы ты поняла, что твоё тело создано не для скучного монаха, а для дикой пожирающей страсти.»

Я читала и не верила. Это было... это было почти красиво. Почти романтично. Если забыть, что это пишет потенциальный маньяк, который, возможно, следит за мной прямо сейчас.

«И что ты сделал?» — повторила я.

«Я опустился на колени. Раздвинул твои бёдра. Отодвинул маску, чтобы мои губы и язык касались твоей сладкой киски. И долго лизал твою горошинку, пока ты не закричала в конвульсиях. Пока не вцепилась мне в волосы и плечи. Пока сладко не кончила. Ты была такой сладкой, Сонечка. Я пил тебя, как воду. И не мог напиться. И я бы сделал это снова, девочка моя. И непременно сделаю…»

Я закрыла глаза. И память — или фантазия? — послушно нарисовала картинку.

Его голова между моих ног. Его язык — горячий, настойчивый. Мои пальцы, сжимающие простыню. И это нарастающее, пульсирующее чувство, от которого хочется кричать.

— Господи, — прошептала я. — Во мне реально бесы засели…

«Ты злишься?» — спросил он.

Я не знала. Злюсь? Должна злиться. Меня... ну, не изнасиловали в классическом смысле, но сделали что-то очень интимное без моего осознанного согласия. С другой стороны... во сне. Если это был сон. Если это всё только неразумный сон девушки, что страдает лунатизмом… я ли это? Или не я? Как я могла в трезвом уме и памяти изменить тому единственному?

«Кто ты?» — написала я.

«Тот, кто любит тебя уже очень давно.»

«Покажись.»

«Ещё рано, ты не готова.»

«Когда я тебя увижу?»

«Когда будешь готова.»

«Я готова.»

«Нет. Ты ещё веришь, что любишь Никиту. Ты ещё не поняла, что он тебе чужой. Когда поймёшь — я точно приду, и сниму маску.»

Я хотела ответить, но он написал ещё:

«А пока — спи. И знай: сегодня ночью я снова буду с тобой, чтобы снова подарить тебе рай. Как хочешь — в попку или снова в ротик? Я бы предпочел твою узенькую анальную дырочку, но предлагаю даме выбор, как истинный джентельмен.»

Я зашлась краской. Стоя посреди улицы, с телефоном в руках, я горела как в огне.

«Не смей», — напечатала я, но палец завис над кнопкой отправки.

А если я хочу, чтобы посмел?..

Эта мысль ударила наотмашь. Я хочу? Я действительно хочу, чтобы ко мне ночью пришёл незнакомец и... делал непотребства? Я, Соня Хорошева, примерная девушка с правильным парнем, хочу этого?

Да.

Боже, да.

Я удалила сообщение и убрала телефон.

Дома я первым делом залезла под душ. Вода была почти ледяной, но жар не уходил. Я стояла, прижавшись лбом к плитке, и пыталась успокоить дыхание. Тело помнило. Даже если разум отказывался верить, тело помнило всё — прикосновения, поцелуи, этот невероятный, сводящий с ума язык. Я опустила руку вниз и ахнула — там было мокро. Очень мокро. Только от мыслей. Только от его жгучих слов. Долбанная психопатка!

— С ума сойти, — прошептала я.

Выключив воду, я закуталась в халат и вышла из ванной. Телефон мигал уведомлением.

Фикбук. Он снова написал.

«Не пытайся не хотеть меня. Бесполезно. Я сделаю так, что этой ночью ты забудешь, как дышать. Ложись скорее спать, Соня. Я жду.»

Я посмотрела на часы. 21:47. Рановато для сна. Но сил не было совсем. Я легла в кровать, уставившись в потолок. За окном шумел ветер, где-то лаяла собака. Обычный вечер. Но внутри всё кипело.

— Я не засну, — сказала я вслух. — Я специально не засну. Я буду сидеть и ждать. И если он появится...

Что тогда? Что я сделаю? Закричу? Ударю? Или обниму?

Ответа не было.

Глаза слипались. Как назло. Борьба со сном длилась минут двадцать, а потом темнота всё-таки накрыла меня мягкой волной.

Я открыла глаза.

Та же комната. Та же лампа. Тот же мужик в наколках и капронке — сверху.

— Не спится? — усмехнулся незнакомец.

Я хотела ответить, но не успела. Он уже сползал вниз, целуя дорожку от моей шеи до ключиц, до груди, до живота.

— Не надо, — выдохнула я. — Пожалуйста../Подожди...

— Чего ждать? — его голос был хриплым. — Я уже достаточно ждал, яйца аж пухнут. Хочу кончить, милая.

Незнакомец раздвинул мои бёдра. Я хотела свести их, но не могла — словно тело мне не подчинялось. Или не хотело подчиняться.

— Посмотри на меня, — приказал он.

Я посмотрела. На прорези маски, за которыми горели глаза. В них было что-то первобытное. Голодное.

— Я буду долго трахать тебя язычком, — сказал он. — Я буду так, что ты забудешь своё имя. А утром будешь гадать, было ли это на самом деле.

И он опустил голову.

Я почувствовала его дыхание на самом чувствительном месте. Тёплое, щекочущее. А потом — губы. Мягкие, но требовательные. Он слегка отодвинул край маски — ровно настолько, чтобы освободить рот. И припал к моей плоти, как к источнику жизни.

Это было... это было неописуемо.

— Ты всегда такая гладкая? Неужто стараешься для своего духовника?

Его язык — горячий, влажный, настойчивый — скользнул по выбритым складочкам, раздвигая их, исследуя. Я выгнулась, вцепившись в простыню. Незнакомец не просто лизал — он пил меня. Жадно. Глубоко. Так, будто умирал от жажды, а я была единственным спасением.

— Ах... — вырвалось у меня.

Он замер на секунду, поднял глаза. Усмехнулся — я почувствовала это по движению губ.

— Нравится?

Я не могла ответить. Только закусила губу и кивнула. Волшебное ощущение… Он снова опустил голову. И теперь действовал ещё активнее. Его язык проникал внутрь, вылизывал, дразнил. Он находил самые чувствительные точки и давил на них, пока я не начинала дрожать.

— Пожалуйста, — выдохнула я. — Пожалуйста...

— Что? — он оторвался на мгновение. — Что «пожалуйста»?

— Не останавливайся.

— И не думал.

Он обхватил губами клитор, слегка потянул на себя. Я закричала. Не сдержалась. Просто закричала, потому что это было слишком. Слишком хорошо. Слишком остро. Слишком ахуенно, черт возьми!

Он сосал меня. Медленно, ритмично, втягивая в себя этот чувствительный бугорок, одновременно работая языком. Его пальцы сжимали мои бёдра, не давая вырываться. Не то чтобы я хотела вырываться. Я хотела только одного — чтобы это длилось вечность. Внутри закручивалась пружина. Туже. Ещё туже. Я чувствовала, как приближается что-то огромное, пугающее и желанное одновременно. Параллельно я заметила, как он не забывал мастурбировать и себя, а позже и вовсе нагло вложил свой член в мою ладонь, призывая надрачивать ему.

— Я сейчас... — выдохнула я. — Я...

— Мхм…

Он ускорился. Его язык мелькал, как у змеи, дразня, проникая, лаская. Он вбирал в себя всю меня, всю мою влажность, все мои стоны.

И когда пружина лопнула, я зашлась в крике. Мир взорвался фейерверками, рассыпался на миллионы осколков, и в каждом был он. Его рот. Его язык. Его жадность. Он не остановился. Продолжал лизать, пить, вбирать, пока последние судороги не затихли. А потом поднялся надо мной, облизал губы — я видела блеск влаги на них сквозь прорезь маски.

— Сладкая, — выдохнул он. — Самая сладкая девочка.

Я не могла говорить. Только смотрела на него затуманенным взглядом.

— Спи, — он поцеловал меня в лоб, надавливая на мою сонную артерию. — Завтра свидимся для дальнейших открытий…

Я хотела спросить, когда я увижу его лицо. Хотела спросить, кто он. Но веки уже слипались.

— Я люблю тебя, — услышала я сквозь сон. — Моя Соня.

И провалилась в темноту.

Утро. Яркое солнце бьёт в глаза. Я лежу в своей кровати, в своей пижаме, и смотрю в потолок. Всё болит. Не так, как после первого раза. По-другому. Тянуще, сладко, ноющей болью внизу живота. Я опускаю руку и касаюсь себя через трусы. Мокро. Очень мокро.

И запах. Тот самый. Я сажусь и принюхиваюсь — пахнет сексом. Пахнет им.

На тумбочке вибрирует телефон.

Фикбук. Сообщение.

«Доброе утро, сладкая. Как спалось?»

Я смотрю на экран и чувствую, как между ног снова становится влажно.

— Что ты со мной делаешь? — шепчу я.

Снова новое сообщение:

«Сегодня ночью я хочу попробовать тебя снова. Ты не против?»

Я должна сказать «нет». Должна послать его, заблокировать, заявить в полицию.

Вместо этого пальцы сами печатают:

«А если я скажу "да"?»

«Тогда сегодня я сделаю так, что ты потеряешь голос от стонов.»

Я зажмурилась. А когда открыла глаза, прочитала ещё одно:

«И кстати, передавай привет Греховному. Мы с ним сегодня пересекались.»

Телефон выпал из рук.

Греховный.

Демьян Греховный.

— Нет, — прошептала я. — Только не он. Пожалуйста, только не этот придурок с серьгой. Они что знакомы?!

Но где-то в самой глубине души уже разгорался огонёк. Маленький, тёплый, опасный. Телефон снова завибрировал. На этот раз мне звонила Римма.

— Сонька! — заорала она в трубку. — Ты не поверишь! Греховный сегодня ночью видел мой сон! Представляешь? Я ему рассказала, а он говорит: «Я знаю, тебе снился я». Откуда он знает? Он что, экстрасенс?

Я замерла.

— Он... видел твой сон?

— Ну да! Я ему про сон, а он улыбается так загадочно и говорит: «Я знаю, тебе снился я». И ушёл! Сонь, это судьба!

— Римма, — сказала я медленно. — А где он был сегодня ночью?

— Понятия не имею. А что?

— Ничего.

Я положила трубку и уставилась в потолок.

Греховный знал, что Римме он снился. Потому что... потому что он умеет проникать в сны? Или потому что он сам — тот, кто приходит ко мне? Господи, ну что за ересь?! Он просто самовлюбленный имбецил! По его мнению только его императорское высочество может сниться незамужним девушкам! Столько вопросов, и ни одного ответа! Мне срочно нужен Никита, мне срочно нужно трахнуться, и эти проклятые сновидения меня покинут!

Мне нужен ЧЛЕ-Е-Е-ЕН!

Откуда аноним знает Греховного?! Они учатся вместе? Они с одного факультета?

— Только не он, — прошептала я. — Господи, только не этот придурок.

Но губы сами расплывались в улыбке…

Суббота. День, который я ждала с ужасом и трепетной надеждой. Всю пятницу я ходила сама не своя — после утреннего сообщения от анонима я решила: с меня хватит! Хватит этих снов, хватит этих сообщений, хватит чувствовать себя героиней собственного эротического триллера. Я — София Сергеевна Хорошева, студентка журфака, приличная девушка, и у меня есть замечательный парень. Искренний, просто потрясающий молодой человек, который меня бесконечно уважает и любит до гробовой доски!

И который за два года отношений ни разу не видел мою киску…

— Это надо исправлять, — сказала я своему отражению в зеркале.

Отражение смотрело на меня скептически... Ещё бы — оно стояло в трусах и лифчике перед открытой дверцей шкафа-трельяжа, где на плечиках висели три варианта свиданий: «скромно», «очень скромно» и «почти монашка». Я выбрала «очень скромно» — длинная юбка в пол, нежно-голубая водолазка с высоким горлом, русые волосы накручены и распущены по плечам и лопаткам. Чтобы Никита не подумал, что я пришла только ради секса…

Хотя я пришла исключительно ради животного секса!

Я выдвинула ящик комода и посмотрела на свои приобретения... Смазка — нейтральная, на водной основе, чтобы никаких аллергий и молочницы не вызвала. Презервативы — целый арсенал. Тонкие, с рёбрышками, с усиками, ультрачувствительные, для орального секса (мало ли), даже один с ананасовым вкусом — это я в прошлом месяце купила под настроение, пока мы с Новиковой пьяные в хлам заскочили в «Розового кролика», магазин интимных игрушек. Римма сказала, что это слишком, но она вообще считает, что для секса достаточно «плевка, своевременного изъятия члена, пьяного желания и чтобы мужик не храпел потом».

— Господи, — прошептала я, глядя на этот ворох блестящих упаковок. — Я даже не знаю Никитосин размер. Какая у него толщина? Длина? Обхват? Поместится ли он в мою ладошку? А вдруг ему нужны XL? А вдруг у него вообще письки нет?

Последняя мысль заставила меня нервно хихикнуть. Пенис у Никиты точно есть — я иногда чувствовала его, когда он прижимался стояком ко мне в темноте после свиданий. Но видеть... нет. Мы встречаемся два года, а я до сих пор не видела его пениса. Это какой-то антирекорд.

— Ладно, — решила я. — Возьму ассорти. Что-нибудь, да подойдёт.

Я отобрала три вида: классические тонкие, ультрачувствительные и один XL — на всякий случай. Кинула смазку к презервативам, и всё это засунула в косметичку, которую потом положила в сумку-клатч. Поверх утрамбовала влажные салфетки, расчёску и помаду. Чтобы если Никитос случайно заглянет — подумал, что это просто женские штучки.

А ещё я выбрилась…

Сказать, что это было испытание — ничего не сказать. Я стояла над раковиной в ванной, задрав ногу на стиральную машину, и пыталась дотянуться бритвой до тех мест, которых не касались лучи солнца, а приличные девушки вообще не должны были бы брить. Потому что приличные девушки не ждут, что их парень-семинарист вдруг решит заняться с ними аналом. Но я... я просто хотела быть готовой ко всему.

— Эх, Софа… Ты ведёшь себя как нимфоманка, — сказала я себе в зеркало, когда процедура была закончена, почти без порезов. — Ты приличная девушка, ты идёшь к своему любимому, вы будете пить ромашковый чай, разговаривать о духовном, а потом, возможно, чуть-чуть поцелуетесь в щечку.

Но внутри всё кипело. Потому что после двух ночей с анонимом — или кем он там был — я чувствовала себя так, будто моё тело наконец проснулось. Проснулось и экстренно требовало продолжения. Я надела самое красивое бельё — кружевной комплект персикового цвета, купленный специально «для первого раза». Никита его даже не увидит в темноте или под одеялом, скорее всего, но я то буду знать, что я — во все оружии. Буду знать, что под этой длинной юбкой и строгой водолазкой я — другая. Девушка, которая готова стать ЖЕНЩИНОЙ!

Духи я выбрала осторожно — лёгкий цветочный аромат, без намёка на пошлость. Мамины «Гуччи Флора», которые украдкой я стащила с антресоли, надеясь, что не заметит пару спизженных миллилитров из флакончика. Ещё раз проверила сумку. Косметичка на месте. Презервативы на месте. Смазка на месте.

— Ты идёшь на свидание или на войну? — спросило зеркало.

— На войну, — гордо ответила я, сдунув со лба прядь челки. — На войну со своей девственной плевой!

Дом Колокольниковых стоял на окраине города, в тихом районе, где даже собаки лаяли шепотом. Двухэтажный коттедж из красного кирпича, с резными наличниками и маленькой баней во дворе. Я каждый раз чувствовала себя здесь немного неуютно — слишком правильно, слишком чисто, слишком... блаженно.

Я нажала на звонок и услышала внутри переливающийся трезвон, похожий на церковный колокольчик. Дверь открыл Константин Николаевич — отец Никиты. Он давно парализован ниже пояса и, как обычно, сидел в инвалидной коляске, укутанный в тёплый плед, с книгой Святых на коленях. Его лицо, иссечённое морщинами, осветилось улыбкой.

— Софушка! — голос у него был громкий, несмотря на возраст и болезнь. — Заходи, заходи, милая! Никита тебя уж заждался. Всё телевизор настраивал, сказал, чтобы я тебя встретил, если сам не успеет.

— Здравствуйте, Константин Николаевич, — я пожала его морщинистую руку, стараясь не обращать внимания на запах лекарств, въевшийся в его свитер крупной вязки. — Как вы себя чувствуете?

— Бог милует, — седой мужчина перекрестился. — Молюсь, читаю. Вот, житие Сергия Радонежского перечитываю. Назидательно. Никитка наверху, в своей комнате. Иди, иди, я вас не буду беспокоить.

Хозяин дома подмигнул мне. Я смутилась. Неужели он догадывается, зачем я пришла? Нет, не может быть. Константин Николаевич — человек глубоко верующий, он бы не одобрил добрачный секс. Он бы меня проклял, наверное. Или окрестил заново…

— Я, пожалуй, поднимусь к нему, — сказала я и направилась к лестнице.

— Софушка! — окликнул меня Константин Николаевич. — Ты уж там... поосторожнее. У нас дом божий.

Я замерла на ступеньке.

— В смысле?

— Никита у нас мальчик впечатлительный, — старик вздохнул. — Всё к сердцу близко принимает. А ты девушка красивая... Ну да ладно, иди. Бог вас рассудит…

Я поднялась на второй этаж, чувствуя, как щёки горят. «Дом божий», «Бог вас рассудит» — что это, благословение или предостережение? Черт его разберет!

Коридор на втором этаже был узким, увешанным иконами и семейными фотографиями. В основном, Никиты и его умершей матери. Она была очень милой женщиной, и Никита до сих пор с теплом отзывается о Таисии Флорентиновне. Под ногами скрипел паркет. Я прошла к знакомой двери — в конце коридора, с табличкой «Не входить» на английском. Постучала.

— Войдите, — раздался тихий голос.

Я открыла дверь и вошла.

Комната Никиты была такой, какой я её помнила — идеально чистой, с аккуратно застеленной кроватью, письменным столом, на котором стопкой лежали учебники и жития святых, и с иконостасом в углу. Запах ладана и старых книг. И сам Никита — сидящий на кровати, поджав худые длинные ноги, с Евангелием в руках.

— Сонечка! — рыжий улыбнулся, отложил книгу и протянул ко мне руки. — Иди сюда, лапочка моя.

Я подошла. Он обнял меня — легко, почти невесомо, будто боялся сломать. Поцеловал смачно в щёку. Потом в лоб, как покойника. Потом снова в щёку уже осторожнее, насытившись тонной моего тональника.

— Как я рад тебя видеть, — сказал он. — Садись, скорее. Ты не обиделась, что папа тебя встретил, а не я?

— Нет, нисколечко.

Он похлопал по кровати рядом с собой. Я села. Сердце колотилось где-то в горле. Сумку я поставила на пол, поближе к ногам, чтобы косметичка с презервативами не выпала в самый неподходящий момент.

— Ты сегодня особенно красивая, — Никита взял меня за руку, смущенно улыбаясь, раскрывая пальцами мою вспотевшую от волнения ладонь. — Духами пахнешь... Нежными, вкусными.

— Старалась, — я улыбнулась, чувствуя, как становлюсь влажной от его пристального взгляда…

Он смотрел на меня с такой теплотой, с такой нежностью, что мне стало стыдно за себя и свои мысли. За то, что я пришла сюда с одной целью. За то, что в моей сумке лежит целый арсенал для первородного греха.

— Никит, — начала я осторожно. — Я хотела поговорить...

— Да, конечно, — Колокольников кивнул. — Я тоже хотел поговорить! Очень важное открытие для меня.

— Правда? — я выдохнула. — О чем?

Неужели «очень важное» открытие — это нахождение клитора для моей «очень важной» миссии?

Никитка отпустил мою руку, потянулся к тумбочке и взял Евангелие.

— Я сегодня читал от Иоанна, — сказал он, раскрывая книгу. — И понял, что мы с тобой не до конца понимаем главного. Смотри, вот здесь...

И семинарист принялся вслух читать…

Я сидела, смотрела на его сосредоточенное лицо, на его губы, которые шептали: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог», и чувствовала, как внутри меня нарастает что-то тёмное, скверное, тяжёлое, злое.

— Никита, — перебила я его. — Ты серьёзно?!

— Что? — он поднял огромные голубые глаза и уставился на меня. — Это же очень важные слова. О природе Христа, о...

— Никита, — я взяла его за руку. — Послушай меня! Только не обижайся… Я пришла к тебе не для того, чтобы слушать Евангелие!

Колокольников замер. Его лицо вытянулось.

— А для чего?..

Я глубоко вздохнула. Всё, пиздец, пошла моча по трубам! Точка невозврата. Меня распирает. Я готова к скандалу!

— Никит, мы встречаемся два года! Два года, понимаешь? Я тебя люблю, я уважаю твой выбор будущей профессии, твою веру. Но я... я хочу большего! КАК ЖЕ ТЫ НЕ ПОЙМЕШЬ?!

— Большего? — он нахмурился. — В смысле?

— В прямом, — я посмотрела ему в глаза. — Никита, когда ты меня, япона мать, трахнешь?!

Мои слова повисли в воздухе, как взрыв Хиросимы. Никита побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел. Прямо как Риммка после литра водки(на алкоголь у неё страшная аллергия)

— Соня... — его голос дрогнул. — Ты что...

— Я хочу секса, Никита! — честно выпалила я. — Нормального, человеческого секса! Я девушка, у меня есть потребности, я...

— Соня! — он отодвинулся от меня, будто я ударила его. — Как ты можешь! Мы же договорились! Мы храним себя до брака! Это грех!

— Грех?! — я почувствовала, как во мне закипает злость. — Два года отношений без секса — это не грех? Это грёбанное издевательство Над моим репродуктивным здоровьем!

— Мы же с тобой молимся, — сказал будущий священник, вцепившись в Евангелие, как в спасательный круг. — Ты обещала ждать. Бог видит наши чистые помыслы...

— А мои помыслы не чистые! — заорала я. — Мои помыслы грязные, развратные, и мне это нравится! Я хочу, чтобы ты меня раздел, чтобы ты целовал каждую мою впадинку, чтобы ты выеб...

— Перестань! — Никита зажал уши. — Софья, ради бога, перестань! Ты говоришь страшные вещи!

Я замолчала. Смотрела на его закрытое лицо, на его нешуточно дрожащие руки, на Евангелие, которое он прижимал к груди, и вдруг поняла: это бесполезно. Он не мой мужчина. Он никогда не будет моим. Я для него — искушение, грех, который надо побороть, заглушить, победить.

— Никит, — сказала я тихо, осторожно приближаясь. — Ты вообще меня хочешь?

Колокольников убрал руки от ушей и с опаской взглянул на меня. В его глазах я увидела отчетливый страх.

— Я... я хочу твоей души, — прошептал он. — Вечного спасения для души твоей...

— А тела не хочешь?

— Тело тленно, — ответил он, и в его голосе зазвучала чужая, заученная интонация, что им вбивают между проповедью и хоровым пением. — Плоть слаба. Важно спасти душу.

Я встала, осознав, как бессмысленна и глупа с самого начала была моя попытка.

— Понятно.

— Соф, подожди! — он схватил меня за руку. — Не уходи, я же люблю тебя... Давай помолимся вместе. Господь избавит нас от этих мыслей...

— Каких мыслей? — я лихо выдернула руку. — Нормальных, здоровых мыслей о том, что два человека, которые долго любят друг друга, могут заняться любовью?

— Это блуд, — сказал рыжий твёрдо. — А блудники Царствия Божия не наследуют.

— Царствия Божия, — пискляво повторила я. — А я, получается, блудница? Потому что хочу трахнуть своего любимого парня?

— Я этого не говорил.

— Но подумал.

Мы пристально смотрели друг на друга. Я видела, как этот светлый агнец мучается, как его трясёт. Ему правда хочется — я же вижу. Он возбуждён, его дыхание сбилось, он сжимает кулаки, чтобы не прикоснуться ко мне. Но он боится. Боится бога, боится себя, боится того, что будет после соития.

— Ты там черкани, как в себя придешь, а я пойду, — решительно сказала я, помахав мобильником.

— Соня...

— Я пойду-у-у, Никита. Пока я не наговорила ещё чего-нибудь антихристского…

Я наклонилась за сумкой, и в этот момент из косметички выпал презерватив. Ультрачувствительный, в синей упаковке. Он упал прямо на пол между нами, сверкая фольгой. Никита смотрел на презерватив, как на змею. Его лицо стало пепельно-серым.

— Соф... — его голос сорвался. — Что… Что это?

— Ничего, — я быстро сунула упаковку обратно в сумку. — Это... это не для тебя больше. Усек, проповедник?

— Ты пришла ко мне с презервативами? — Никита отшатнулся, будто я его ударила. — Ты... ты хотела соблазнить меня?!

— Я хотела близости! БЛИЗОСТИ! — закричала я. — Нормальной, человеческой близости! Чего ты боишься, Никита? Что после секса ты перестанешь быть святым? Ты и так не святой! Мы все рождены в пороке! Хочешь сказать, я не знаю, как ты смотришь лесбийское порево и дрочишь, пища в подушку?!

— Не смей! — он вскочил с кровати, вцепившись в Евангелие. — Не смей так говорить! Я... я служу господу!

— Ты служишь своему страху! В тихом омуте — черти водятся! — я схватила сумку и направилась к двери. — Ты не любишь меня, Никита, признай уже! Ты любишь идею о том, что у тебя есть девушка, которая всегда ждёт, пока батюшка даст добро! Которая терпит! Которая не требует ни подарков, ни внимания, ни отлиза!

— Соня, прошу... — он шагнул ко мне, протянул руку. — Давай успокоимся. Помолимся...

— Молись сам! — я открыла дверь. — А я пойду грешить! Куда-нибудь, где меня хотя бы хотят! Пускай меня жестко трахнет какой-нибудь незнакомец! Да! Пускай, прямо на улице! Дам первому встречному!

Я вылетела в коридор, чуть не сбив Константина Николаевича, который подъехал на коляске к лестнице — видимо, услышал крики.

— Сонечка? — он посмотрел на меня, потом на дверь, из которой выглядывал бледный растерянный Никита. — Что случилось?

— Ничего, — я сбежала по лестнице. — Ничего, Константин Николаевич. Всё хорошо. До свидания! Или прощайте! Всего доброго!

— Соня, подожди! — голос Никиты догнал меня уже на первом этаже. — Мы же не договорили!

— А что тут договаривать? — я обернулась в дверях. — Ты выбрал бога. А я... я, наверное, выбрала себя.

Я вышла на крыльцо, и холодный октябрьский ветер ударил в лицо, выдувая из головы последние мысли. Я стояла, сжимая сумку, и чувствовала, как по щекам текут слёзы.

— Дура, — прошептала я себе. — Дура, дура, дура.

Может, я была резка с Никитой? Может, стоило подождать окончания его учебы? Ведь всего год остался. Терпела столько, и сейчас дотерпела бы! За спиной хлопнула дверь. Я не обернулась. Быстрым шагом я пошла прочь от этого правильного, чистого, божественного дома, где меня никто никогда не захочет. Не видеть… не трахать.

Я бежала от дома Колокольниковых, не разбирая дороги. Сумка хлестала по бедру, слёзы замерзали на ветру, а в голове билось одно: он не захотел меня. Два года. Два года, блять, я потратила на эти набожные отношения! Я свернула в парк, даже не заметив, как оказалась здесь. Октябрьский парк — голые ветви, мокрые дорожки, редкие фонари, отбрасывающие жёлтые круги на сырую землю. Ни души. Только я, моя обида и эта дурацкая сумка, в которой позорно лежат презервативы и смазка, так и не пригодившиеся.

Села на скамейку. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

— Дура, — сказала я себе. — Дура, дура, дура. Идиотка!!!

Достала телефон. Новых сообщений нет. Аноним молчит. Никита молчит — ну да, я же его заблокировала. Римма написала: «Ну как?????????Поздравлять можно?»

Я зарыдала. Прямо посреди парка, уткнувшись в колени. Рыдала от унижения, от злости, от того, что во мне кипит желание, а выплеснуть его некуда. И от того, что единственный, кто меня хочет — это незнакомец в маске, который приходит по ночам.

Телефон пиликнул. Я подскочила.

Аноним.

«Я видел, как ты вылетела оттуда.????Пулей, бляха-муха. Ржака, пиздец!»

Я вытерла слёзы и уставилась на экран.

«Ты следишь за мной?»

«Я всегда рядом. И сегодня я видел, как твой святоша захлопнул дверь перед твоим носом. Невежливо.»

— Господи, — прошептала я. — Откуда?

Я оглянулась. Парк был пуст. Только ветер шуршал листвой.

«Не ищи меня. Просто знай: я рядом. И я хочу тебя так, как он никогда не хотел.»

Пальцы дрожали.

«Что бы ты сделал, если бы был сейчас здесь?»

Ответ пришёл мгновенно. Словно он ждал этого вопроса.

«Если бы я был там, с тобой, я бы не дал тебе уйти. Я бы захлопнул дверь перед его носом. Я бы поднял тебя на руки и отнёс туда, где тебя изнасилую.»

«И где же это место?»

«Везде. Я бы трахал тебя везде, где только можно. На полу, чтобы ты чувствовала, как дрожат доски от моих толчков.»

У меня перехватило дыхание. Я читала и чувствовала, как внутри разливается жар.

«Продолжай», — написала я.

«На столе, разбросав твои учебники, чтобы ты знала: я важнее любой учёбы. Я бы раздвинул твои ноги, вошёл в тебя глубоко, до самого основания, и не дал бы кончить, пока ты не назовёшь меня по имени.»

— Боже, — прошептала я. Между ног пульсировало. Я сжала бёдра, но это только усилило приятное ощущение.

«А в душе?» — спросила я.

«В душе я бы прижал тебя к мокрой плитке, обхватил за талию и вошёл сзади. Чтобы вода стекала по нашим спинам, а твои стоны заглушали шум. Я бы кончил в тебя, не вынимая, и мы стояли бы так, пока вода не остынет.»

Я не могла дышать. Телефон выпал из рук, я подхватила его дрожащими пальцами.

«Что ты сейчас делаешь?» — спросил он.

Я оглянулась. В парке по-прежнему никого. Только ветер, только редкие фонари и я — на скамейке, с горящим лицом и влажными трусами.

«Ничего», — соврала я, закусив губу.

«Врёшь. Я знаю, что ты сидишь в парке. Одна. В темноте. И читаешь мои сообщения.»

«Откуда ты знаешь?»

«Потому что я везде, где ты. Потому что я чувствую тебя. И я знаю, что сейчас ты хочешь прикоснуться к себе. Скажи, ты хочешь поласкать себя?»

Я снова закусила губу. Между ног было мокро настолько, что я чувствовала это даже через юбку.

«Да», — написала я.

«Тогда сделай это. Я хочу, чтобы ты кончила, читая мои смс. Хочу, чтобы ты знала, что дарит тебе удовольствие, даже когда меня нет рядом.»

Я встала со скамейки. Ноги дрожали. Я огляделась — вдалеке горели фонари аллеи, но здесь, в глубине парка, было темно. Только высокие деревья, шум ветра и я.

Я свернула с дорожки, прошла к старому дубу с раскидистой кроной. Здесь было совсем темно. Никто не увидит. Никто не прибежит на мои стоны…

Прислонилась спиной к шершавому стволу. Пальцы скользнули к поясу юбки. Опустила руку внутрь, под трусы, и ахнула — там было всё нещадно влажно, аж по ляжкам стекало. Стыдно? Да. Но стыд смешивался с таким жаром, что я перестала соображать.

«Я бы драл тебя как последнюю шлюшку????????», — пришло новое сообщение.

Я прочитала и застонала. Пальцы нащупали клитор — твёрдый, чувствительный. Начала водить круговыми движениями, медленно, дразня саму себя.

«Что ты сейчас делаешь?»

Я не могла писать. Пальцы скользили по влажной коже, я водила быстрее, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.

«Ничего», — кое-как набрала я.

«Оооууу, кажется, ты ласкаешь себя????? Тогда представь, что мои пальцы погружаются в тебя. Глубоко. До самых костяшек. Я бы загнул их внутри, нащупал ту самую точку, от которой у тебя темнеет в глазах. И дразнил бы, пока ты не взмолишься.»

Я представила. Его пальцы. Длинные, сильные. Те, что я видела во сне. Те, что сжимали мои бёдра, когда он кушал мою киску. Я ввела два пальца внутрь и застонала в полный голос. Хорошо. Так хорошо. Но не так, как мог бы он. Не так, как во сне.

«Я бы насадил тебя на свой член, медленно, по миллиметру, чтобы ты чувствовала каждую секунду, как я растягиваю твою узкую киску. Ты бы стонала, кусала моё плечо, чтобы не закричать слишком громко. Но я бы не позволил тебе молчать. Я бы трахал тебя так, чтобы весь дом слышал, чья ты.»

— Твоя, — прошептала я. — Твоя, твоя... мх-мм…

Пальцы двигались быстрее, я терла клитор кончиком указательного пальца, чувствуя, как оргазм подступает. Ещё немного. Ещё...

«Я бы кончил в тебя глубоко, наполнил бы тебя до краёв.????А потом заставил бы кончить снова, только от языка. Ты бы лежала, растекаясь лужицей счастья, и знала: теперь ты моя. Раз за разом… Как же нам было бы хорошо, малышка…»

— Сейчас, — выдохнула я. — Сейчас...

Волна накрыла меня. Я кончила, стоя под дубом, прижавшись спиной к шершавой коре, с двумя пальцами внутри и зажмуренными глазами. Мир взорвался фейерверками, ноги подкосились, я сползла по стволу, тяжело дыша, чувствуя, как судороги удовольствия проходят по телу.

Телефон выпал из руки. Я сидела на сырой земле, прижимаясь щекой к холодному стволу, и пыталась отдышаться.

— Чёрт, — прошептала я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Что я делаю? В парке, ночью, одна, мастурбирую под деревом, читая сообщения от потенциального маньяка. Я опустилась на самое дно. Ниже некуда.

Я подняла телефон. Экран светился новым сообщением:

«Кончила?????»

«Да)», — честно ответила я.

«Сладкая моя. А теперь иди домой. Там холодно. Не хочу, чтобы ты заболела.????»

Я улыбнулась. Глупая улыбка, в темноте, с мокрыми пальцами и потрепанной юбкой в листве. Кажется, я схожу с ума.

Поправила юбку, встала, отряхнулась. Ноги всё ещё дрожали. Сделала шаг — и чуть не упала.

— Вот чёрт, — пробормотала я.

В этот момент я услышала шаги. Быстрые, ритмичные. Топот кроссовок по асфальту. Кто-то бежал по аллее. Я замерла, прижавшись к дереву. Только не сейчас. Только чтобы не заметили. Шаги приближались. Я вжалась в ствол, надеясь слиться с корой. Из темноты вынырнула фигура. Высокий атлетичный парень, спортивные штаны, облегающая футболка. Он бежал трусцой, двигаясь легко, словно не замечая усталости. Руки в чёрных татуировках, лица не распознать во мраке парка. В ушах наушники.

Я затаила дыхание. Проходи мимо. Пожалуйста, проходи мимо.

Он пробежал. Я выдохнула. И в этот момент споткнулась о корень, громко чертыхнувшись. Парень остановился как вкопанный, явно испугавшись моим движением. Снял наушник. Повернул голову в мою сторону.

— Епт! Есть тут кто? Ау? — спросил он негромко, шарахаясь.

Я молчала. Может, не заметит. Темно же. Проваливай уже, бегун чертов! Он шагнул с дорожки. Прямо ко мне. Я сжалась.

— Девушка, вам помочь? — его голос был низким, спокойным. Он приблизился, и в свете дальнего фонаря я увидела его лицо.

Красивое. Очень красивое. Чёткая линия скул, тёмные глаза, светло-шоколадные волосы, лёгкая щетина. Спортсмен смотрел на меня. Я — на него. И медленно, с ужасом, понимала, что этот парень только что пробегал мимо дуба. Мимо дерева, под которым я, задрав подол юбчонки, кончала с криком ослицы, читая сообщения от анонима.

Он был здесь. Возможно, он всё слышал. Видел.

— Я... я в порядке, — выдавила я. Голос дрожал.

— Вы уверены? — он склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то... насмешливое? Знакомое? — Выглядите так, будто убегали от кого-то.

— Я ни от кого не убегала, — я выпрямилась, стараясь выглядеть уверенно. — Просто... отдыхала.

— Отдыхали? — он усмехнулся. — Под дубом? В темноте? В такую погоду?

— А что, запрещено?

— Нет, — шатен сделал шаг ближе. Я почувствовала запах — пот, спорт, и под этим что-то терпкое, древесное. — Просто необычно. Красивая беззащитная девушка в парке… совсем одна, в такое время суток…

Я молчала. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего мурашки побежали по спине.

— С вами всё в порядке? — повторил прохожий.

— Всё отлично, — я сделала шаг в сторону, собираясь уйти. — Спокойной ночи.

— Подождите, — он взял меня за руку. Легко, почти невесомо, но я замерла. — Темно. Я провожу вас до дома. Хорошо?

— Не нужно.

— Настаиваю.

Я хотела выдернуть руку, но он уже отпустил. Просто стоял, смотрел, ждал. В его глазах не было угрозы. Только странное, тревожное узнавание.

— Вы местная? — спросил он, когда мы пошли по аллее. — Я вас раньше не видел.

— В этом районе не бываю часто, — буркнула я.

— А сегодня пришли. В парк. Одна. Вечером. — он говорил спокойно, но в каждом слове чувствовалась насмешка. — Очень смело для юной леди.

— Я не боюсь.

— Это видно, — он усмехнулся. — Вы вообще ничего не боитесь, да?

Я промолчала. Мы вышли к фонарю, и я наконец смогла рассмотреть его нормально. Высокий, широкий в плечах. Татуировки покрывают руки, видны из-под рукавов футболки. И лицо... красивое, но наглое. Очень наглое. Такое лицо бывает у парней, которые знают, что они нравятся девушкам. Чем-то он напоминал Греховного, но лишь комплекцией. Лицо его было мягче, спокойнее…

— Спасибо, — сказала я, когда мы вышли к воротам парка. — Дальше я сама.

— Уверены?

— Абсолютно.

Парень остановился, сунул руки в карманы. Я пошла к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. В спину будто впивались иголки.

— Эй! — окликнул он.

Я обернулась.

— У вас листва на юбке, — сказал он, и в его голосе отчётливо прозвучала усмешка. — На самой пятой точке. Видимо, отдыхали усердно.

Я посмотрела на свой зад. На ткани действительно были тёмные пятна от сырой земли.

— Спасибо, — выдавила я, чувствуя, как щёки заливаются краской. — До свидания.

— Увидимся, — сказал он, и в этом «увидимся» было что-то такое... уверенное. Как будто он знал, что мы точно встретимся…

Я вышла из парка и почти побежала к остановке. Сердце колотилось как бешеное. Я не оборачивалась, но чувствовала его взгляд. Бегун ещё долго смотрел мне вслед.

Дома я рухнула на кровать, не раздеваясь. Смотрела в потолок и пыталась унять дрожь.

Парк. Дуб. Сообщения. Оргазм. И этот спортсмен с татуировками, который появился из ниоткуда.

Слишком много совпадений.

Я достала телефон. Аноним молчал. Последнее сообщение было: «Иди домой. Не хочу, чтобы ты заболела.»

Я набрала:

«Я вышла из парка. Меня проводил какой-то парень. Сказал, что заметил меня под дубом.»

Ответ пришёл через секунду:

«Он тебя заметил?»

«Да. Спросил, всё ли в порядке. Проводил до выхода.»

«И что ты чувствовала?»

«Стыд. И страх. Что он видел... что я делала.»

«А он видел, что именно ты делала под дубом?»

Я задумалась. Вспомнила его усмешку. Фразу про траву на коленях.

«Кажется, да», — написала я.

«И что ты чувствуешь сейчас?»

Я закрыла глаза. Представила этого парня. Широкие плечи, татуировки. Заботливый взгляд.

«Стыд», — ответила я. «И что-то ещё.»

Я не хотела признаваться. Но пальцы сами напечатали:

«Возбуждение.»

Долгое молчание. Потом:

«Этот парень тебе понравился?»

«Не знаю. Я его не разглядела. Было темно.»

«Врёшь. Ты разглядела. Ты запомнила каждую чёрточку. И сейчас думаешь о нём. И это заводит тебя сильнее, чем мои сообщения. Я прав?»

Я хотела возразить, но не могла. Потому что он был прав. Этот незнакомец с татуировками, с белоснежной улыбкой — он застрял в моей голове. И между ног снова пульсировало. Слишком много красавцев встречаются в последнее время.

Я уставилась на экран.

«Ты знаешь, кто он?»

«Конечно. Это же мой знакомый Вадим. Хороший парень, кстати, но обманываться им не стоит. Баб ебет направо и налево. Любых… А может, это я?»

Я выронила телефон. Подхватила его дрожащими руками.

«Что?»

«Шучу. Или нет? Какая разница — Вадим, Демьян или Никита?.. Тебе правда важно, кто я?????»

«Ты... ты Греховный?»

Долгое молчание.

«А ты бы хотела, чтобы я был им? Для тебя я готов стать, кем угодно… если дашь в попку????..»

«Ответь уже прямо, не тяни кота за яйца!»

«Спи, Сонечка. Меньше знаешь — крепче спишь. И да... тот парень из парка просил передать, что ему понравилось, как ты отдыхала. Особенно финальная часть.»

— ААААА! — я закричала в подушку и отшвырнула телефон на другой конец кровати.

Я застонала и зарылась лицом в подушку от бессилия и негодования. Ну что со мной не так?! Может, в монастырь податься?

— Ненавижу, — прошептала я. — Ненавижу его. Ненавижу себя. Ненавижу всё.

Телефон снова пиликнул. Я не стала смотреть. Закрыла глаза и попыталась уснуть. Но телефон снова замигал вспышками, разрезая светом мрак комнаты. Я всё-таки заглянула на экран блокировки и увидела ряд сообщений от отца, что сейчас находился в командировке.

«Принцесса, что случилось?», «Мне сейчас звонил Никита. Вы что, поругались?», «Софья Сергеевна, срочно объяснитесь! Что ты предлагала Никите?», «Приготовься к серьезному разговору! Приеду с командировки — мало не покажется!»

— Твою мать, — прошептала я в темноту. — Твою мать, твою мать, твою мать...

Утро воскресенья встретило меня головной болью, распухшими глазами и ощущением, что я переехана катком. Телефон валялся на полу — видимо, я сбросила его во сне. Подняла. Сообщения от отца, которые я вчера так и не прочитала полностью, висели непрочитанными.

«Принцесса, что случилось?»

«Мне сейчас звонил Никита. Вы что, поругались?»

«Софья Сергеевна, срочно объяснитесь! Что ты предлагала Никите?»

«Приготовься к серьезному разговору! Приеду с командировки — мало не покажется!»

— Охрененно, — простонала я, падая обратно на подушку. — Просто охрененно.

Никита позвонил папе. Никита, мать его, Колокольников, семинарист недоделанный, нажаловался моему отцу, что я предлагала ему секс. Я представила этот разговор и застонала громче.

— Что я ему предлагала? — прошипела я в пустоту. — Я предлагала ему нормальные человеческие отношения! А он вместо того, чтобы либо согласиться, либо отказаться по-взрослому, побежал жаловаться папочке! Ему бы в детский сад, а не в семинарию!

Я набрала ответ отцу, стерела, набрала снова, стерела. Что писать? «Папа, я хотела переспать с Никитой, а он испугался и настучал»? Меня убьют. Сначала отец, потом мать, потом отец ещё раз, для надёжности.

Телефон зазвонил. Римма.

— Сонька! — заорала она в трубку, и я едва не оглохла. — Ты чего вчера после свидания не отвечала? Я тебе сто сообщений написала!

— Я в шоке, — честно призналась я. — Римм, Никита...

— Знаю-знаю! — перебила она. — Мне твой папа звонил! Спрашивал, в курсе ли я, что ты там вытворяла с семинаристом. Я, конечно, сказала, что ничего не знаю, хотя ты мне всё рассказывала про презервативы и смазку. Кстати, они пригодились?

— Нет, — мрачно ответила я. — Он меня выгнал. Увидел презерватив и выгнал.

Римма зашлась в таком хохоте, что я вынуждена была отодвинуть телефон от уха.

— Святые угодники! — ржала она. — Ты пришла к семинаристу с презервативом, а он тебя выпер! Сонька, это лучшая история года! Можно я об этом в своем телеграмм-канале напишу?

— Ничего смешного! — обиделась я. — Он ещё папе моему нажаловался! Теперь меня дома убьют!

— Не убьют, — Римма перестала смеяться. — Слушай, у меня есть идея. Сегодня вечером у Алины Ковальчук тусовка. Ты же знаешь Алину? С психфака, такая крутая девчонка, у неё родители уехали, она замутила хаус-пати. Все наши будут. И Греховный, между прочим, тоже. Ты обязана прийти!

— Римма, ты в своём уме? — я села на кровати. — Меня сейчас отец с командировки приедет и прибьёт. Какая тусовка?

— Так ты сбежишь! — убеждённо сказала Римма. — Скажешь, что к подруге пошла учиться. Или в библиотеку. Ты ж у нас пай-девочка, тебе поверят.

— Я вчера предлагала духовнику секс, — напомнила я. — Какая я пай-девочка?

— Самая горячая пай-девочка… Ну же, не бросай меня!

Я невольно улыбнулась. Римма умела переворачивать ситуацию с ног на голову.

— Ладно, — сказала я. — Я подумаю. Что за тусовка?

— Обычная. Музыка, танцы, выпивка. Приходи, отвлечёшься. Кстати, Греховный будет. Ты же его терпеть не можешь, вот и придёшь, чтобы позлить его своим присутствием.

При упоминании Греховного у меня внутри всё сжалось. Вчерашний парк. Дуб. Сообщения от анонима. И этот наглый спортсмен, который, возможно, всё видел.

— Римм, — спросила я осторожно. — А Греховный... не видела в сторис, он вчера вечером где был?

— Откуда я знаю? Он ничего не публиковал вчера! — ответила Римма, шевеля во рту карамелькой. — Может, в спортзале. А что?

— Ничего. Просто интересно.

— Ладно, давай, собирайся. Я заеду за тобой в семь. И надень что-нибудь сексуальное! Надо же показать твоему святоше, что он потерял!

— Мы расстались, — сказала я.

— Тем более! — Римма отключилась.

Я уставилась в потолок. Семь вечера. Тусовка. Греховный. И этот разговор с отцом, который висит над головой дамокловым мечом.

Я сползла с кровати и открыла шкаф. Что надеть на вечеринку, где будет Греховный? Ту самую водолазку с высоким горлом? Нет, это не вариант. Я больше не пай-девочка. Я — девушка, которая предлагала секс семинаристу и кончала под дубом, читая сообщения от анонима. Мне нужно что-то соответствующее… Я перебрала три наряда. Платье-футляр, которое Новикова обозвала «школьная училка». Джинсы с кружевным топом — слишком повседневно. И короткое чёрное платье, купленное в прошлом году на выпускной, но так и не надетое. Оно было смелым — открытые плечи, глубокое декольте, длина выше колена. Мать сказала бы: «Ты в чём собралась?» Отец — просто убил бы взглядом на месте.

— Вот его и надену, — решила я, вешая платье на дверцу шкафа. — Если меня похоронят, то хотя бы в красивом.

Я выбрала бельё — чёрное кружево, комплект, который купила втайне от матери. Туфли — лодочки на каблуке, которые я почти не носила. Макияж — яркий, с акцентом на глаза. Волосы распустила.

— Ты идёшь соблазнять Греховного? — спросило зеркало.

— Иду позлить Греховного, — ответила я зеркалу. — Это разные вещи.

Зеркало мне не поверило. Я ему — тем более.

В три часа дня я спустилась на кухню. Мама хлопотала у плиты — варила борщ, который папа обожал. Запах свеклы и капусты разносился по всей квартире. На столе уже стоял нарезанный хлеб, соленья, пирожки с капустой.

— Мам, ты чего так наготовила? — спросила я, заглядывая в кастрюлю.

— Папа приезжает, — сказала мать, не оборачиваясь. Я заметила, что она нервничает — ложка в её руке подрагивала. — Звонил час назад. Говорит, командировку сократили. Будет через полчаса.

Сердце ухнуло в пятки.

— Через полчаса? — переспросила я.

— Соня, что произошло? Ты чего натворила то?

— Ничего, — буркнула я. — Хотела нормальных отношений.

— Никита сказал, что ты предлагала ему... — мать запнулась, подбирая слово. — Интим...

— Да, мамуль. Я предлагала ему секс, — сказала прямо. — Мам, мы два года встречаемся. Мне двадцать два. Я хочу нормальной интимной жизни. А он испугался и нажаловался моему отцу. Как в детском саду, ей богу!

Мать вздохнула, выключила плиту и села за стол.

— Соня, я тебя понимаю, — сказала она тихо. — Но, знаешь же, наш папа... он военный, он старой закалки. Для него ты всегда будешь маленькой девочкой, милой принцессой Софийкой. А тут ещё Никита — сын его друга, семинарист, почти святой. А ты... с презервативами...

— Откуда ты знаешь про презервативы? — я округлила глаза.

— Никита сказал папе. Папа — мне, — мать устало потерла виски. — Соня, зачем ты их с собой взяла? Нельзя было сначала поговорить, обсудить, хочет ли он?

— Я пыталась! — воскликнула я. — Два года пыталась! Он каждый раз уходил в молитву или в Евангелие! Я устала и решила действовать напролом!

— Я понимаю, — повторила мать. — Но папа сейчас приедет, и он будет зол. Очень зол. Он решил, что у тебя... кризис полового созревания.

— Мне двадцать два! — заорала я. — Какое, блин, половое созревание?!

— Тише! — мать приложила палец к губам. — Я знаю. Но ты же знаешь папу. Он не может принять, что ты выросла. Для него ты всё ещё девочка, которая собирает портфель в первый класс.

Я села напротив неё, чувствуя, как злость сменяется отчаянием.

— Мам, что мне делать?

— Выслушай его, — сказала она. — Не перечь. Отец выговорится и успокоится. А потом... потом я с ним поговорю. Наедине.

— Ты защитишь меня?

— Конечно, — мама устало взяла меня за руку. — Ты моя любимая и единственная дочь. И я понимаю, что ты уже взрослая. Но папу нужно подготовить. Он ещё не привык к тому, что его маленькая девочка... выросла.

Мы сидели так, держась за руки, когда в прихожей звякнул замок.

— Я дома! — раздался громкий голос отца.

Мать подмигнула мне и пошла встречать мужа. Я осталась на кухне, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

— Оленька, привет! — голос отца был бодрым, но в нём чувствовалось напряжение. — Борщом пахнет? Ух, наливай, я бы и стопку бы под такое дело не прочь опрокинуть!

— Проходи, разувайся. Соня на кухне, если что.

— Соня? — голос отца стал жёстче. — Отлично. У меня к ней разговор.

Шаги приближались. Я выпрямилась, приготовившись к буре. Отец вошёл на кухню — высокий, подтянутый, в форме, с чемоданом в руке. Он поставил чемодан у двери, скинул фуражку на шкаф и уставился на меня.

— Софья, — сказал папенька, и от этого официального «Софья» у меня всё внутри оборвалось. — Объяснись.

— Здравствуй, папа, — сказала я тихо.

— Здравствуй, — он не сел, стоял надо мной, нависая, как скала. — Я задал вопрос. Встань. Объяснись.

— Серёжа, дай ребёнку сначала поздороваться с тобой, — вступилась мать, заходя следом. — Она же не виновата, что ты без настроения приехал.

— Не виновата? — отец повернулся к матери. — Ольга, ты знаешь, что наша дочь вытворяла? Мне Никита звонит, рыдает в трубку! Говорит, Соня пришла к нему с презервативами и требовала... требовала непотребства!

Я убью этого подонка!

— Я не требовала, — сказала я спокойно. — Я предложила. Мы два года встречаемся. Это нормально.

— Нормально?! — отец повысил голос. — Для кого нормально? Для блудниц? Для девиц лёгкого поведения?

— Серёжа! — мать повысила голос впервые. — Ты чего городишь? Это твоя дочь!

— Моя дочь должна вести себя прилично! — отец ударил ладонью по столу, и ложки подпрыгнули. — Она не какая-то... Я её не для этого растил!

— Папа, — я встала, чувствуя, как во мне закипает злость. — Мне двадцать два года. Я совершеннолетняя. Я имею право на личную жизнь.

— Личную жизнь? — отец посмотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное. — Твоя личная жизнь — это учёба, уважение к старшим, чистота души и тела! А не эти... эти...

— Что? — я скрестила руки на груди. — Секс? Папа, это слово можно говорить. Секс. Секс. Секс. Секс. Представь себе, я хочу секса. С мужчиной, которого люблю. Или хотя бы с тем, кто меня хочет, а я его. По согласию! А Никита меня не хочет — вот и всё! Он хочет спасать мою душу. Но моя душа, папа, в порядке! А тело — нет!

— Софья Сергеевна! — отец побагровел. — Я запрещаю тебе такой тон!

— А я запрещаю тебе лезть в мою постель! — выпалила я. — Тебя там нет и не будет!

Тишина. Мать замерла с полотенцем в руках, нервно сглатывая. Отец смотрел на меня так, будто видел впервые. В его глазах мелькнуло что-то — растерянность? Боль?

— Соня, — он вдруг сел на стул, и я заметила, как папа вдруг стал старше. — Соня, я же тебя люблю. Я хочу для тебя лучшего. Я хочу, чтобы у тебя была чистая, правильная семья. Как у нас с мамой.

— Папа, — я села напротив, стараясь говорить спокойно. — У вас с мамой был секс до свадьбы?

Отец поперхнулся. Мать покраснела.

— Это... это другое, — пробормотал отец.

— Ах, это другое? — я не отступала. — Вы любили друг друга. Вы хотели друг друга. Почему для вас это было нормально, а для меня — нет?

— Мы... мы были старше, — отец не смотрел на меня. — И времена были другие.

— Мне двадцать два, папа. Тебе было двадцать, когда вы познакомились с мамой. Ты в армии служил, она в институте училась. И вы, я знаю, встречались тайком от твоих родителей, потому что они не одобряли. И у вас был секс. Я не дура, я всё понимаю.

Отец побагровел ещё сильнее. Мать закрыла лицо руками, но я видела, что она истерично улыбается.

— Это... это... — отец не мог подобрать слов. — Это неуважение!

— Это правда, — твёрдо сказала я. — Папа, я не предлагала Никите ничего такого, чего бы ты сам не делал с мамой. Просто Никита — не ты. Он боится. Он испугался и нажаловался. А я хочу не бояться. Я хочу любить и быть любимой. По-настоящему. Со всем, что из этого следует.

— Но... но презервативы! — выдавил отец.

— А что презервативы? — я почувствовала, как щёки заливаются краской, но отступать было нельзя. — Это ответственность. Защита, оборонная броня для моей вагины и матки от нежелательных проблем. Ты же военный, ты должен понимать.

Мать не выдержала и звонко рассмеялась. Сначала тихо, потом громче, закрывая рот полотенцем.

— Ольга! — рявкнул отец. — Что здесь смешного?!

— Серёжа, — мать вытерла слёзы. — Серёженька, Софушка права. Наша дочь выросла. Она рассуждает здраво, ответственно. Что тебе не нравится? Что она хочет нормальных отношений? Что она предохраняется? Или что она не захотела больше ждать парня, который два года водил её за нос?

— Он не водил за нос! — отец вскочил. — Он богобоязненный юноша! Он учится на священника!

— А Соня не собирается быть женой священника, — спокойно сказала мать. — И слава богу, знаешь ли. Ты видел, во что превратилась бы её жизнь? Вечные молитвы, посты, запреты? Она молодая, красивая, у неё другие интересы.

— Ольга! — отец растерянно смотрел на мать, на меня, снова на мать. — Ты её поддерживаешь?!

— Я её понимаю, — мать подошла ко мне и обняла за плечи. — Серёжа, ты бы хотел, чтобы твоя дочь вышла замуж за мужчину, который боится к ней прикоснуться? Чтобы она всю жизнь чувствовала себя грешницей только за то, что хочет своего благоверного?

Отец сел. Он смотрел на нас — мать и дочь, стоящих рядом, и в его глазах я увидела не злость, а усталость. И, кажется, понимание.

— Я не хочу, чтобы она... — он запнулся. — Я не хочу, чтобы она была несчастна.

— Вот и я не хочу, — мать прижала меня к себе. — Наша дочь заслуживает счастья. Настоящего. С хорошим мужчиной, который будет её хотеть и уважать. А Никита... Никита хочет только свою веру. Соня для него — искушение, а не любимая женщина.

Я смотрела на отца. Он молчал, опустив голову. Потом поднял глаза — и я увидела в них что-то новое. Не гнев, не разочарование. А что-то вроде... принятия. Он смотрел на меня долго. Потом вздохнул и провёл рукой по моим волосам, как в детстве.

— Выросла ты, — сказал он. — Совсем выросла.

— Уже давно, пап.

— И... ты уже... — он замялся, покраснел. — Ну, с кем-то?

— Нет, — честно сказала я. — Не было никого. Только мысли.

— Слава богу, — выдохнул отец. — То есть... я не к тому, что... В общем, я хочу сказать...

— Серёжа, — мать спасла ситуацию. — Давай сначала пообедаем. Борщ стынет. А потом, если хочешь, спокойно поговорим. Без криков.

Отец кивнул. Я встала и пошла накрывать на стол, чувствуя, как дрожат руки. Разговор был выигран. Но какой ценой?

Обед прошёл в напряжённой тишине. Отец ковырялся в тарелке, мать наливала борщ, я сидела и смотрела в окно. После обеда отец ушёл в кабинет «поработать», а мать осталась со мной на кухне мыть посуду.

— Молодец, — тихо сказала она. — Держалась хорошо.

— Мам, он точно не убьёт меня?

— Не убьёт, — она улыбнулась. — Он просто испугался. Для него ты всегда была маленькой. А тут — взрослая жизнь, секс, презервативы... Это шок.

— Но он понял меня?

— Понял. Не сразу, но понял. Дай ему время.

— А что Никита? — спросила я. — Папа с ним общался?

— Папа ему позвонил, когда ехал домой, — мать вздохнула. — Сказал, что разберётся. Но после того, что ты сказала... я думаю, он перезвонит Никите и попросит его больше не лезть в нашу семью.

— Хорошо бы, — я вытерла тарелку. — Мам, а можно я сегодня вечером к Римме схожу? Надо отвлечься.

— К Римме? — мать посмотрела на меня. — Или на тусовку?

Я покраснела.

— Откуда ты знаешь?

— Я тоже молодая была, дочь, — мамуля усмехнулась. — Иди. Только не поздно. И будь осторожна.

— Мам, спасибо, — я обняла её. — Ты лучшая.

— Знаю, — она поцеловала меня в макушку. — Иди собирайся. Я папу займу чем-нибудь «взрослым»...

— Только предохраняйтесь, Бога ради!

Я поднялась к себе, закрыла дверь и рухнула на кровать. Руки всё ещё дрожали. Разговор с отцом вымотал меня больше, чем вся предыдущая неделя. Телефон пиликнул. Римма.

«Ну что, жива?»

«Жива. Папа приехал, был скандал. Но мать отбила.»

«Красава! Так что, идёшь на тусовку?»

Я посмотрела на чёрное платье, висящее на дверце шкафа.

«Иду. Заезжай в семь.»

«Буду! И оденься так, чтобы Греховный язык проглотил!»

Я сбросила телефон и уставилась в потолок. Греховный. Тот самый парень из парка. Который, возможно, видел, как я кончала под дубом. Который, возможно, и есть мой аноним.

— Нет, — сказала я себе. — Не думай об этом. Просто иди, отдохни, выпей, потанцуй. Забудь о Никите, о папе, об анониме. Просто будь собой. Той самой Соней, которая никого не боится.

Я встала, подошла к зеркалу. На меня смотрела девушка с горящими глазами, растрёпанными волосами и решительным выражением лица.

— Сегодня, — сказала я своему отражению, — я перестану быть хорошей девочкой. Сегодня я буду той, кого хотят. Или умру.

Я скинула домашнюю одежду, надела чёрное кружево, короткое платье, туфли на каблуках. Макияж — стрелки, прозрачный блеск. Волосы — волнами на плечи. Духи — те самые, цветочные, с намёком.

— Греховный, сукин ты сын, — прошептала я, глядя на себя. — Если ты аноним — я тебя убью. Если ты не аноним — я тебя убью за то, что ты вообще родился на свет.

Я улыбнулась своему отражению. Злая, красивая, опасная улыбка. Внизу хлопнула входная дверь — это отец ушёл в гараж, наверное. Мать крикнула с кухни:

— Соня, чай будешь?

— Нет, мам! Я скоро ухожу!

Я накинула пальто, взяла клатч (в который едва влезли телефон, ключи, помада и один презерватив — на всякий случай, вдруг пригодится), и вышла в коридор.

Мать стояла у двери, смотрела на меня с улыбкой.

— Красивая какая, — сказала она. — Только не напивайся.

— Мам, я вообще не пью.

— Тогда тем более. Иди.

Я поцеловала её в щёку и вышла на лестничную клетку. Сердце колотилось. Внизу уже гудела Риммина машина — её старенький «Фольксваген», который она называла «ракетой».

В любом случае, назад пути не было. Я перестала быть хорошей девочкой.

Осталось стать счастливой.

Римма ждала в машине, сверкая глазами.

— Ну чего батёк?

— Переваривает, — я пристегнулась. — Погнали.

Дом Алины Ковальчук оказался в элитном районе — трехэтажный особняк с панорамными окнами, подсветкой в саду и машинами на подъезде, от которых у Риммы случился микроинсульт.

— Это «Порше», а это «Мерседес»... Сонька, мы точно по адресу?

— Мы по адресу, куда нас позвали, — я поправила платье и вышла из машины. — Не ссы.

Внутри дом оказался еще круче: огромная гостиная с лепниной на потолке, мраморные полы, дизайнерская мебель, которую, судя по всему, готовили к неизбежному краху — по периметру расставлены пластиковые стаканчики, на дорогих столах пятна от вина, кто-то уже успел уронить чипсы на белый ковер. Музыка гремела так, что вибрировали стены.

Народу было много. Мелькали знакомые лица: Варя с филфака, вечно пьяная в стельку, уже успела потерять туфельку и теперь ходила в одном носке. Паша с экономического — тот самый, что на втором курсе пытался сдать сессию бутылкой коньяка. Лена-психолог с красными глазами — похоже, плакала из-за парня, а теперь отжигала в центре зала в одном лифаке. И, конечно, Греховный. Он стоял в окружении девиц, что-то вещал, жестикулировал, и каждая из них смотрела на него как на бога.

— Вот козел, — сказала я, не удержавшись.

— Кто козел? — не поняла Римма.

— Греховный. Смотрит на всех, как хуев царь на блядском балу.

— Сонька, ты ревнуешь чтоли?

— Я? Его? — я фыркнула. — Пойду найду, где тут выпить.

Я оставила Римму, которая тут же влилась в компанию каких-то парней, и двинулась на поиски спасительной жидкости. Гостиная, коридор, еще одна гостиная — и наконец кухня. Огромная, с мраморной столешницей, профессиональной плитой и барной стойкой, за которой орудовал симпатичный шатен. Высокий, подтянутый. Рукава рубашки закатаны до локтей, открывая предплечья, покрытые татуировками. Сложный узор, похожий на кельтские орнаменты. Знакомые узоры. Очень знакомые. Как у Греховного. Кажется, этот тот самый спортсмен в парке…

Я подошла к стойке, в надежде, что в темноте вчера он не разглядел моего лица. Он смешивал коктейль, ловко жонглируя шейкером.

— Привет, ты за главного? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно.

Парень лениво поднял глаза. Карие, с золотистыми искрами. Улыбнулся, заискрив обворожительными ямочками. Румяный, самонадеянный мальчик… такой же, как Демьян, как под копирку. Не удивлюсь, если они друзья.

— Разве что по коктейлям, — отшутился он. Поставил шейкер, облокотился на стойку. Я заметила, как его внимательный взгляд скользнул по моему платью, по ногам, вернулся к лицу. — Что будешь? Пиво, мартини, вино, джин?

— Джин с тоником.

— Отличный выбор, — он уже доставал бутылку. — Меня, кстати, Вадим зовут.

Вадим… аноним уже знал, что этого бегуна из парка звали Вадим!

— Приятно познакомиться, я Соня.

Он протянул жилистую руку через стойку. Я пожала — ладонь теплая, пальцы сильные, на запястье та же татуировка. Я не удержалась, посмотрела внимательнее. Похоже на изображение князя Владимира…

— Нравится? — спросил он, заметив мой взгляд. — Делал сам себе. Ну, почти сам. Учился год.

— Круто, — я взяла бокал. — А где учился?

— В Питере. Потом родители сказали, что тату-мастер не профессия, и перевелся сюда на экономический. Не спрашивай зачем, сам не знаю. Это была ошибка!

Мы засмеялись. Он смешивал себе что-то сложное, я пила джин-тоник, и музыка за стеной вдруг перестала казаться оглушительной. Вадим рассказывал о татуировках, о том, как боялся первый раз брать иглу в руки, как однажды чуть не зашил себе палец в узор. Я слушала, смеялась, и мне было легко. Впервые за долгое время.

А потом на кухню ввалился Демьян Греховный. В своей импортной черной футболке, с той же серьгой в ухе и этой его вечной масляной ухмылкой. Он явно был в центре внимания девчонок и явно этим доволен — на щеке отпечаток помады, волосы взлохмачены, глаза блестят.

Вот же ж, блядина! Нарисовался — хуй сотрешь! Я демонстративно отвернулась к Вадиму.

— Расскажи о себе ещё, — попросила я.

— А там и рассказывать нечего, — Вадим усмехнулся, косясь на вошедшего. — Просто у меня руки золотые.

— Это ты про тату или про коктейли?

— И то, и другое. И кое-что ещё…

Греховный стремительно шагнул к стойке. Я чувствовала его присутствие спиной, каждой клеткой, но не оборачивалась. Делала вид, что меня безумно интересует, как Вадим украшает свой шейкер наклейками.

— Мелочь пузатая, — раздался голос над ухом. Наглый, насмешливый, противный до дрожи в коленях. — А ты че тут забыла?

Я медленно повернулась. Смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как внутри все закипает.

— Тебя это ебать не должно!

Ухмылка сползла с его лица. На секунду. Потом вернулась, стала шире.

— Ох, как мы заговорили! Ты в курсе, что за кривой базар можно и отхватить?

— Отвали, иди, куда шел.

Греховный наклонился ближе. Я почувствовала запах — мускус, древесина, что-то терпкое. Тот самый знаменитый Диор Саваж. Клеймо для мудаков.

— А я может, к тебе и шел...

Сердце пропустило удар. Я смотрела в его глаза — зеленые, с искрами, знакомые до боли.

— Вадим, — Греховный перевел взгляд на бармена, усмехнувшись. — Плесни-ка смелой шмакодявке водки.

Бармен вопросительно поднял бровь, глядя на меня.

— Выпьешь? — спросил Греховный. В его голосе — вызов.

В этот момент в клатче завибрировал телефон. Я достала — Колокольников. Четвертый звонок за вечер, а он никак не уймется. Интересно, почему нет заповеди «не заёбывай»? Я сбросила. Сообщение прилетело сразу же: «Я не пойму тебя, Соня! Ты, что, не собираешься извиняться?»

Пальцы залетали по экрану: «Иди к черту». Отправила. Убрала телефон. Посмотрела на Греховного с вызовом, хлопнув ладонью по стойке.

— Наливай, — сказала Вадиму.

Тот молча поставил передо мной стопку. Греховный взял свою. Чокнулись.

— За что? — спросил он.

— За то, чтобы ты от меня отстал.

— Договорились.

Мы выпили. Водка обожгла горло, желудок, разлилась теплом. Я невольно поморщилась.

— Слабачка, — констатировал Греховный.

— Скотина, — парировала я.

— Еще?

— Еще.

Вадим молча разлил по второй. Мы выпили, не чокаясь. Смотрели друг на друга.

— Коза, — сказал он.

— Мудак, — ответила я.

— Монашка.

— Чертила.

Он усмехнулся. Я не знала, смеяться мне или бить его. Водка делала свое дело — мир стал мягче, а Греховный почему-то перестал быть таким уж противным. Как будто и милый, и привлекательный моментами…

— Третью? — спросил он.

— А не слабо?

— Вадим, — Греховный кивнул бармену. Тот разлил, качая головой. Ему явно не нравилось, что его друг спаивает неопытную девчонку, но перечить не стал.

Я взяла стопку. Рука дрожала.

— За что?

— За то, — сказал он, глядя мне в глаза, — чтобы ты наконец признала, что я тебе нравлюсь.

— Обойдешься.

Мы выпили. Я закашлялась, замахала рукой. Греховный хлопнул меня по спине — несильно, почти нежно. Я отскочила.

— Не трогай меня!

— А ты не дразни.

— Я тебя не дразню.

— Дразнишь, — он шагнул ближе. Я отступила, уперлась спиной в стойку. — Всю жизнь дразнишь.

— Мы знакомы всего два года, — напомнила я.

— Это ты так думаешь…

Я открыла рот, чтобы ответить, но телефон снова завибрировал. Никита. Опять.

«Соня, я волнуюсь. Ты где?»

Я набрала ответ: «Там, где меня хотят». Отправила и выключила звук.

— Святоша? — догадался Греховный.

— Не твое дело.

— А ты, смотрю, разгулялась. Платье новое, туфли, помада... Для меня старалась?

— Для себя.

— Для себя, — он усмехнулся. — Конечно. А на кого же пялила, когда заходила?

— На дизайн интерьера.

— Врешь.

— Честное пионерское.

Демьян смотрел на меня. Я — на него. Между нами было полшага. Я чувствовала жар его тела, слышала дыхание. Мне внезапно хотелось коснуться его лица. Губами!

— Соня, — сказал он тихо. — Ты пьяная.

— Я трезвая, как стеклышко.

— Ты выпила три шота за пять минут. Ты пьяная в очко-о-о-о.

— А ты считал?

— А ты хорошенькая, когда поддашь.

— Я всегда хорошенькая.

— Это да, — он вдруг улыбнулся. Обычной, человеческой улыбкой. Без подколов, без наглости. Просто мягко улыбнулся, как обычно мне улыбался Колокольников. — Всегда.

Я растерялась. Не знала, что ответить. В этот момент в дверях кухни показалась Римма.

— Сонька! — заорала она, увидев нас. — Ты чего тут с Греховным затаилась?!

— Мы не затаились, — я выскользнула из-за стойки, чувствуя, как горят щеки. — Мы пили.

— Пили? — Римма перевела взгляд на Греховного. — Демьяша, ты спаиваешь мою подругу?

— Она сама отлично справляется, — он поднял руки в защитном жесте. — Я только за компанию.

— Идиот, — сказала я.

— Сучка, — ответил он.

— Придурок!

— Фригидная.

— Мудак!

— Малышка.

Я замерла. Греховный усмехнулся, развернулся и вышел из кухни, хлопнув меня по плечу сильнее, чем нужно на прощание.

— Че он хотел? — спросила Римма.

— Понятия не имею, — я выдохнула. — Но я его ненавижу.

— Сонька, у тебя помада размазалась.

Я посмотрела в зеркало на стене. Помада и правда размазалась. И щеки горели. И глаза блестели. Я ненавидела Демьяна Греховного. Правда. Просто почему-то в этот момент ненависть была очень похожа на желание. А вечеринка тем временем во всю набирала обороты…

Демьян

Она сидит в углу дивана, сжимая в руках пластиковый стаканчик с чем-то розовым и сладким — пятый за последний час. Перебарщивает, а подружка за ней совсем не следит. Щёки, шея у Сони бесстыже горят. Я вижу это даже отсюда, из своего наблюдательного пункта у стойки с напитками и такими нетрезвыми девками, пытающихся посильнее выгнуться, чтобы продемонстрировать зад и сиськи. Вижу, как Софушка смеётся, запрокидывая голову, как поправляет выбившуюся прядь, как подтягивает этот чёртов лиф от платья, который слишком часто спадает, слишком обтягивающий, слишком… обращает внимание на ее виды…

Я сжимаю кулаки до хруста.

Вырядилась как прошмандень, — проносится в голове. Казалось бы, обычное платье. Ничего вызывающего. Ничего особенного. Но на ней, на её ахуенной фигуре это выглядит так, будто она демонстративно разделась при всех. Каждый мускул её тела, каждый изгиб — всё это я знаю наизусть. Я помню, как мои губы скользили по её ключицам. Как мои пальцы сжимали её бёдра. Как она стонала, когда я вводил в неё палец за пальцем, пока языком теребил клитор. В полудреме она полностью была в моей власти, без остатка.

Но наяву Хорошева меня терпеть не может.

— Грех, ты оглох? — ко мне подлетает Витек с двумя бутылками пива. — Я тебе уже третий раз говорю: пойдём на улицу, там народ костёр жжёт.

— Иди без меня.

— Гляньте-ка на него, — Витек прослеживает мой взгляд и усмехается. — Опять на Хорошеву уставился? Ты бы уже признался ей, что ли. Сколько можно? Не маленький мальчик.

— Я не уставился.

— Ага. — Витя делает глоток. — Ты на неё смотришь так, будто собираешься съесть.

Я молчу. Витек — мой лучший друг, он знает про моё… увлечение. Но даже Виктор не знает всего. Не знает про её сны. Не знает про то, как я прихожу к ней глубокой ночью и увожу из дома, а Софья податливо выходит сама в состоянии лунатизма. Не знает, что я — тот самый фолловер, который пишет ей эти любопытные комментарии и сообщения. И уж точно не знает, что именно я — тот мужик в маске, который отлизывал её киску.

Догадалась ли, что это был я? Она догадалась, что аноним, насильник в маске, и парень из парка — связаны? Её последнее сообщение перед тем, как я перестал отвечать: «Ты Греховный?» Я не ответил. Слился. Потому что если она узнает — всё. Конец. Она не простит. Не простит ни снов, ни сообщений, ни того, что я следил за ней. Что видел, как она кончает под дубом. Что сам довёл её до этого.

— Я пойду, — говорю я Витьку и толкаюсь от стойки.

— Куда?

— Подышать.

Я выхожу на крыльцо, но не могу уйти. Потому что знаю: если сейчас уйду, она останется здесь. В этом платье. С этими щечками. С этой хмельной улыбкой, которую дарит всем, кроме меня. Сука.

Впервые я увидел её четыре года назад. Мне было девятнадцать, я был худым, белобрысым пацаном без единой татуировки, с вечно взлохмаченными волосами, ещё незнающим, как именно стоит стричься и, что темный цвет волос мне подходит больше. Летом меня отправили работать вожатым в студенческий лагерь — что-то вроде подработки между курсами. И там, в отряде младших школьников, она и появилась перед моими глазами.

Соня Хорошева. Пятнадцать лет. Пигалица с косичками и вечно вздёрнутым носом, считающая, что она выше всех на голову в своей выдуманной воспаленным мозгом подростковой иерархии. Она была тихой, правильной, всегда с книжкой, всегда в стороне от остальных. Я должен был за ней присматривать, как за всеми. Но вместо этого я тупо начал… залипать.

Хорошева вечно писала свои истории. Сидела на скамейке под липой и строчила в тетрадку, невинно покусывая колпачок ручки. Я подкрадывался сзади, пытался заглянуть через плечо — она закрывалась ладонями, краснела до корней волос и шипела:

— Демьян! Отойди, это личное!

— А что там? Любовный роман?

— Не твоё дело!

Я дразнил её. Она злилась. Это было забавно — выводить её из себя, наблюдать, как Соня закипает, как розовеют её щёки, как сверкают гневом и обидой глаза. А потом, ночью, я лежал в своей кровати и думал о ней. О том, что она искусно пишет. О том, что у неё внутри. И не мог заснуть.

В конце смены Хорошева подарила мне открытку. Сделанную своими руками. На ней были нарисованы цветы и аккуратным почерком синей ручкой написано: «

Спасибо, Демьян, за смену! Ты был самым лучшим вожатым!

« Тогда я ещё не знал, что она из вежливости подарила всем старшим такие памятные вещички. Я храню открытку до сих пор. В конверте, под матрасом.

Потом она уехала. А я остался. Поступил на физкультурный, набил тату, нарастил мышцы, сменил образ. Стал тем, кого она теперь называет «тупым качком-быдлом». Через три года мы встретились снова — в универе, на журфаке. Теперь она меня не узнала. А я узнал её сразу. С первого взгляда. С первого её слова, когда она толкнула меня в коридоре и сказала: «Че, широкий?». Те же глаза. Тот же вздёрнутый нос. Те же щёки, которые розовеют, когда она злится. И я снова начал её дразнить. Потому что это было единственное, что я умел. Потому что если бы я сказал ей правду — что помню каждую её улыбку, каждую историю, которую она писала под липой, что храню её открытку, что хочу её так, что каждую ночь вижу во сне, — она бы посмотрела на меня с отвращением. Или с жалостью.

Лучше ненависть, чем жалость.

Я курю на крыльце, когда из дома выходит Вадим. Мой кореш с зала. Тоже качок, но в отличие от меня — бабник, каких поискать. Он поправляет футболку и ухмыляется.

— Грех, ты чего сбежал? Там такие тёлки!

— Не интересно.

— А вот Хорошева, например, — он закуривает рядом, — сегодня очень даже ничего. С такой бы я…

— Завали, — рычу я, мыском кроссовка продавливая бычок у мусорки.

— О, как, — Вадим поднимает руки. — Твоя, твоя она. Не трогаю.

— Она не моя, блять.

В том то и вся проблема.

— Ну да, ну да. — Вадим, разминая шею, выпускает дым. — Тогда чего ты на неё смотришь, как пёс на сосиску?

Я не отвечаю. Встаю с крыльца, отряхнувшись.

— Ладно, пойду я, — говорит Вадим. — Там девчонки заждались.

Он уходит в дом, а я остаюсь. Стою, смотрю на звёзды, пытаюсь успокоиться. Не получается. В горле кипят не высказанные товарищу слова. Когда я возвращаюсь в гостиную, Соня уже не одна. Она сидит на диване, и рядом с ней — Вадим, конечно же. Гандонище. Он что-то шепчет ей на ушко, она смеётся, кладёт руку ему на плечо. Я вижу, как Соня пьяна — слишком громко смеётся, слишком близко наклоняется.

У меня в груди закипает что-то тёмное, тяжёлое. Я подхожу ближе. Останавливаюсь за спинкой дивана, вслушиваюсь.

— Вадим, я вот думаю, — говорит она, и в её голосе сквозит пьяная откровенность, — а может, ты меня насиловал? Больно ты похож на него. Может, это ты?

Я замираю. Она даже бухая ведет свое жалкое расследование, не замечая очевидного кандидата на её задницу перед глазами! Да ну нахуй! Я похож на него?! У неё помимо сна, ещё и со зрением проблемы?!

— Сонечка, — Вадим усмехается, с самодовольной улыбкой откидываясь на спинку, — я тебя пока не насиловал, зайка. Я вообще не люблю принуждение. Мне нравится, когда девушки сами на меня лезут…

— А что, если я хочу, чтобы меня насиловали? — она наклоняется ближе, и у меня перед глазами всё плывёт. — В хорошем смысле? По-доброму.

— По-доброму это не насилие, это…

— А ты бы смог? — перебивает Хорошева. — Ну, чтобы я не знала, кто это? Чтобы пришёл ночью, в маске, и…

— Сонечка, — Вадим накрывает её руку своей, и я вижу, как его пальцы сжимают её запястье. — Ты пьяна. Давай я лучше провожу тебя домой?

— Не хочу домой! Мне надо протрезветь… Отец вернулся с командировки, и если он увидит меня в таком виде, то… — она откидывается назад, ударяясь затылком о спинку дивана.

Соня не договаривает. Я слышу, как её голос ломается, и это последняя капля. Я выхожу из-за спинки, хватаю её за локоть. Дёргаю на себя так, что она вскрикивает.

— А я вот люблю принуждение, мелкая, — говорю, глядя ей в глаза. — И сейчас я приказываю тебе валить домой нахуй! Сейчас же, блять!

Она таращится на меня. В её глазах — пьяное удивление, гнев, что-то ещё. Что-то, что я не могу разобрать.

— Хули ты ко мне причипился как банный лист к заднице, Демьян? — она вырывает руку, и её лицо искажается злостью. — Свали, у меня тут секс по согласию намечается!

Вадим громко развилисто смеётся.

— Грех, ты чего? — он смотрит на меня с усмешкой. — Мы же просто разговаривали.

— Разговаривали, — цежу я. — Я слышал.

— И что такого? — Вадим встаёт, оказывается почти вровень со мной. — Девушка хочет поговорить, а я не против.

— Она пьяна.

— А ты её папуля?

— Я…

Я не знаю, что сказать. Потому что я не её папа. Не её парень. Не её друг. Я вообще никто для неё. Просто придурок с другого факультета, который бесит её с первого курса.

— Демьян, — Соня поднимается с дивана, шатаясь. — Ты… ты вообще кто такой, чтобы мной командовать?

— Тот, кто видит, что ты сейчас совершаешь конченную глупость.

— Глупость? — она смеётся. — А ты, значит, умный? Ты, который… который…

— Который что? — спрашиваю тихо, не отпуская.

— Ничего, — она резко отворачивается, выдергивает руку. — Пойду я. Правда, домой пойду.

— Давай я провожу, — говорит Вадим.

— Не надо. — Она хватает со стула свое пальто. — Сама дойду.

Она идёт к выходу, шатаясь, задевая плечом дверной косяк. Я смотрю ей вслед и чувствую, как что-то во мне разрывается. Душит и ломает мне голову. Конченная малявка!

— Грех, — Вадим хлопает меня по плечу. — Ты че так взбесился? Девка пьяная, несёт чушь, а ты…

— Заткнись, — говорю я и иду за ней.

На крыльце я догоняю её. Она уже спускается по ступенькам, на ходу натягивая куртку.

— Соня, стой!

— Отвали.

— Стой, кому говорю, шельма!

Она оборачивается. В свете фонаря я вижу её лицо — раскрасневшееся, с размазанной тушью под глазами. Софья плакала.

— Чего тебе? — девушка смотрит на меня с вызовом. — Пришёл добить? Скажешь, какая я дура? Или что я сама напросилась?

— Я провожу тебя.

— Не надо.

— Я сказал — провожу.

— А я сказала — отвали!

Она разворачивается и идёт прочь, спотыкаясь на каждом шагу на своих шпильках. Я иду следом, держась в двух шагах. Хорошева петляет между лужами, что-то бормочет себе под нос. Я слышу только обрывки:

— Все мужики… козлы… ты тоже… придурок с серьгой… думаешь, что можешь командовать…

— Я вообще-то всё слышу, — говорю я.

— А я и хочу, чтобы ты слышал! — Соня резко останавливается, поворачивается ко мне. — Что ты вообще о себе думаешь, Греховный? Что ты можешь указывать мне, что делать? Кем ты себя возомнил?

— Тем, кто не хочет, чтобы ты надралась в хлам и раздвинула ноги перед первым встречным.

— Перед Вадимом? — девушка усмехается. — А что, он хотя бы нормальный. Не то что ты. Не перед тобой же мне ноги раздвигать.

— Нормальный?! — я чувствую, как во мне закипает злость. — Ты его знаешь неделю. Ты в курсах, что он переспал со всеми бабами на нашем курсе.

— Ну и что? — она вздёргивает подбородок. — Зато он меня хотя бы заметил. В отличие от некоторых.

— На что ты намекаешь, бестолочь? Я тебя не замечаю, хочешь сказать?!

— А то и значит! — Соня делает шаг вперёд, тычет пальцем мне в грудь. — Ты меня всё время бесишь! Подкалываешь! Дразнишь! А как… как нормальный человек… ты никогда…

— Что — никогда?

— Никогда! — она отворачивается, и я вижу, как её плечи дрожат. — Ни разу ты не сказал мне ничего… нормального. Только «бестолочь», «мелкая», «прошмандовка»…

— Я не называл тебя прошмандовкой.

— Называл. Римма сказала.

— Римма врёт.

— А мне плевать! — она разворачивается, и в её глазах блестят слёзы. — Мне вообще на тебя плевать! И что ты обо мне думаешь — мне вообще похуй! Ты… ты для меня никто! Пустое место!

Хорошева идёт дальше, а я стою как вкопанный. Смотрю на её удаляющуюся фигуру и чувствую, как что-то во мне рушится.

Пустое место. Никто. Она права. Я для неё — никто. И никогда не стану кем-то.

Я догоняю её на повороте.

— Соня.

— Отстань!

— Соня, посмотри на меня!

— Не хочу я на тебя смотреть! — она пытается оттолкнуть меня, но я не двигаюсь. — Уйди!

— Посмотри на меня, — я беру её за плечи, разворачиваю к себе. — Хоть раз в жизни посмотри на меня нормально! Как на мужчину!

Она смотрит. В её глазах — злость, обида, боль. И что-то ещё. Что-то, что заставляет моё сердце биться быстрее.

— Кого ты перед собой видишь? — спрашиваю я, хотя знаю ответ.

— Придурка, — говорит она. — Конченого понтореза.

— Ещё.

— Ебантяя.

— Ещё.

— Да что ты хочешь услышать?! — Хорошева дёргается, пытаясь вырваться. — Что ты для меня самый лучший? Что я таю, когда ты рядом? Что я пишу в своём дневнике «Демьян Греховный» сто раз подряд?

— А ты пишешь?

— Нет! — она почти кричит. — И никогда не буду! Ты для меня никто, Греховный! Слышишь? Никто!

Она бьёт меня кулаками в грудь. Сил у неё почти нет, пьяная, злая, несчастная девочка. Я терплю, потому что она права. Я для неё никто. Я тот, кто бесит её с первого курса. Тот, кто вечно подкалывает. Тот, на кого она смотрит с таким отвращением, что хочется провалиться сквозь землю.

— Сонь, — говорю я тихо. — Успокойся. Я тебя прошу, успокойся!

— Не надо меня успокаивать! — она сжимает кулаки, и по её щекам текут слёзы. — Ты не имеешь права! Ты вообще кто такой?! Ты... ты даже не знаешь меня! Ты видишь только то, что снаружи! Думаешь, если накачал мышцы, набил партаки, то можно командовать?!

— Я не командую.

— А что ты делаешь?! — она смотрит на меня в упор. — Что ты вообще ко мне прицепился?! Римма тебя любит, Римма по тебе сохнет, а ты... ты только надо мной издеваешься!

— Да мне поебать на твою Римму, честное слово! Мне важна ты, слышишь, дура!

— А мне плевать! — она вырывает руку. — Мне вообще на всё плевать! Оставь меня в покое, Греховный!

Она разворачивается, делает шаг, спотыкается. Я хватаю её за плечи, чтобы не упала. Она снова дёргается, пытается оттолкнуть, но я держу крепко. Слишком крепко. Я знаю, что не должен. Знаю, что надо отпустить. Но не могу.

— Отпусти! — она бьёт меня по рукам.

— Посмотри на меня, — говорю я.

— Не хочу!

— Посмотри, Соня!

Я сжимаю её плечи, тормошу, пытаясь добиться хоть какого-то внимания. Она вырывается, злится, и это только подливает масла в огонь. Я не могу остановиться. Слишком долго я смотрел на неё издалека. Слишком долго терпел. Слишком долго она смотрела сквозь меня.

— Да посмотри же ты на меня! — мой голос срывается.

Она поднимает глаза. В них всё та же злость, но теперь — ещё и испуг. Я вижу, как она боится. Боится меня. Пьяного, злого, сжимающего её плечи так, что, наверное, больно.

Я должен отпустить. Должен развернуться и уйти. Должен...

Вместо этого я беру её лицо в ладони. Она замирает. Смотрит на меня широко открытыми глазами. Я сжимаю её щёки, и её губы складываются в трубочку — смешно, беспомощно, так, что сердце разрывается.

— Ты... — шепчет она, но я не даю ей договорить.

Я целую её.

Не нежно. Не осторожно. Жёстко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй всё, что копилось во мне годами. Её губы — мягкие, пьяные, беспомощные — раскрываются под моим напором. Я чувствую вкус слёз, алкоголя. Сначала Моня не сопротивляется. Стоит, как тряпичная кукла, позволяя делать с собой что угодно. А потом — приходит в себя.

Она отталкивает меня. Сильно. Так, что я невольно делаю шаг назад. Её глаза горят яростью, на губах блестит моя слюна.

— Ты... — она вытирает рот тыльной стороной ладони. — Как ты смеешь?!

— Соня...

— Не смей меня трогать! — она отступает на шаг, другой. — Никогда! Слышишь?! Никогда!

Она разворачивается и бежит. Спотыкаясь, поскальзываясь на мокром асфальте, но не останавливаясь. Я смотрю ей вслед, и внутри меня всё замирает.

— Соня! — кричу я, но она не оборачивается.

Она исчезает за поворотом, а я остаюсь стоять под фонарём. В пустом дворе. С её вкусом на губах. С её слезами на своих пальцах.

— Чёрт, — выдыхаю я, прислоняясь лбом к холодному столбу фонаря. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Что я наделал? Она теперь будет меня ненавидеть ещё сильнее. Если раньше я был просто бесящим придурком, то теперь — насильник. Тот, кто пользуется её пьяным состоянием. Тот, кто хватает её за лицо и целует против воли.

Я закрываю глаза и вижу её лицо. Губы, сложенные трубочкой. Испуганные глаза. А потом — ярость. Чистая, беспримесная ненависть.

— Молодец, Греховный, — говорю я себе. — Теперь она точно никогда к тебе не подойдёт.

Телефон в кармане вибрирует. Достаю — сообщение от Вадима: «Ты где? Хорошева убежала, вся в слезах. Ты её не догнал?»

Я не отвечаю. Убираю телефон и иду прочь. В другую сторону. Подальше от её дома. Подальше от неё.

Но я знаю, что это бесполезно. Она всегда будет со мной. В моей голове. В моих снах. В моём чёртовом сердце, которое бьётся только для неё.

Дома я падаю на кровать, не раздеваясь. Смотрю в потолок и вспоминаю её губы. Мягкие, тёплые, немного солёные от слёз. Я целовал её. Наконец-то. Не во сне, не в маске. По-настоящему. И она меня оттолкнула. Я достаю телефон, открываю фикбук. Моя страница. Её профиль. Последняя глава, которую она выложила сегодня днём. Я перечитываю в сотый раз:

«Он пришёл, когда я перестала ждать. Он смотрел на меня глазами, которые я не могла разглядеть. Он пах холодом и обещанием. Он сказал, что я ещё не готова. Но почему же тогда моё тело помнит каждое его прикосновение?»

Моё тело тоже помнит. Каждый её стон. Каждый изгиб. Каждый раз, когда она кончала под моими губами.

Я пишу сообщение:

«Я сегодня видел тебя. Ты была прекрасна. И пьяна. И невероятно зла. И целовала какого-то парня.»

Отправляю. И жду.

Ответ приходит через минуту:

«Я не целовала. Это он меня поцеловал. Насильно!»

У меня непроизвольно сжимается кулак.

«Кто?»

«Не важно. Придурок один.»

«Тот, что был в парке?»

Долгое молчание. Потом:

«Нет! В парке был его дружок — Вадим»

«Бедняжка. Ты, небось, плачешь?»

«Нет.»

«Врёшь.»

«Ну, может быть.????????♀️ Какая тебе разница?»

«Такая, что я ненавижу, когда ты плачешь.????Хочешь, я приду?»

«С ума сошел?! Не надо! Я уже дома. Отец приехал и... он очень зол на меня.»

«Из-за того парня?»

«Из-за всего!!! Из-за Никиты. Из-за того, что я хочу... ну, ты знаешь. Он военный. У него всё жёстко. Иногда мы друг друга просто не понимаем…»

Я закрываю глаза. Представляю её — маленькую, злую, несчастную, в своей комнате. С отцом, который, наверное, вечно орёт. С матерью, которая пытается её защитить.

«Хочешь, я приду и наваляю твоему отцу?»

«Ты смешной.»

«Я серьёзно. Я реально ведь могу.»

«Ты можешь оставить меня в покое? Пожалуйста. Я не знаю, кто ты. Я не знаю, зачем ты это делаешь. Но сегодня... сегодня я просто хочу побыть одна.»

Я смотрю на экран. Хочу написать: «Я знаю, кто ты. Я знаю всё о тебе. Я люблю тебя». Но вместо этого печатаю:

«Хорошо. Но если что — я рядом.»

«Спасибо. Ты хотя бы... ты хотя бы не придурок. В отличие от некоторых.»

Я усмехаюсь. Не придурок. Если бы она только знала.

«Все наладится, не переживай????»

«Спокойной ночи, аноним.»

«Спокойной ночи, Сонечка.»

Я откладываю телефон и смотрю в потолок. Она не знает. Не знает, что аноним — это я. Не знает, что тот, кто её поцеловал, — это тот же самый человек, который каждую ночь заставляет её стонать. И, наверное, это к лучшему. Потому что если она узнает — потеряет последнюю опору. Того единственного, кому она доверяет.

Я закрываю глаза и в темноте вижу её лицо. Губы трубочкой. Испуганные глаза. А потом — ярость.

— Прости, — шепчу я в пустоту. — Прости, что не могу быть тем, кого ты хочешь.

Но завтра... завтра я снова буду придурком с серьгой. Буду бесить её, подкалывать, делать вид, что мне всё равно. Потому что это единственное, что я умею. Единственное, что она от меня принимает и ждёт.

Просыпаюсь от холода.

Сначала я не понимаю, что происходит — сознание цепляется за остатки сна, где было что-то тёплое, тягучее, сладкое. А потом чувствую: ледяные пальцы скользят по моему животу, забираются под край пижамной футболки, и я мгновенно распахиваю глаза, сердце ухает куда-то вниз, в самое нутро. В комнате темно. Только уличный фонарь бросает тусклый, желтоватый свет сквозь неплотно задёрнутые шторы — он ложится косыми полосами на пол, на стул с моей одеждой, на кровать. И в этом свете я вижу его. Тот же силуэт. Те же широкие плечи, заслоняющие свет. Та же чёрная капронка на голове, туго обтягивающая идеально ровный череп, сквозь прорези которой поблёскивают глаза — я вижу отблески, влажный блеск зрачков.

— Ты… — начинаю я, голос срывается на шёпот, но мужчина уже зажимает мне рот ладонью.

Тяжёлой, горячей ладонью, пахнущей табаком и кожей. Пальцы у него длинные, с выступающими венами, я чувствую шершавую мозоль на ладони — откуда? От работы? От штанги? От турника?

— Тсс, — хрипло шепчет он, и его голос — шипящий, низкий, вибрирующий где-то глубоко в груди — пробирает до костей. — Ты так сладко спишь, Сонечка. Так заводишь меня…

Его рука скользит ниже, пальцы ныряют под резинку моих трусов, и я невольно выгибаюсь, вжимаясь затылком в подушку. Господи. Опять. Он опять здесь. В моей комнате. В моей постели. А за стеной…

За стеной ходит папа!

Я слышу его шаги. Размеренные, тяжёлые, со знакомым с детства поскрипыванием половиц. Отец не спит. С моего детства он приучил себя к чуткому сну, чтобы реагировать на мои ночные подъемы. Он всегда поздно ложится, когда приезжает из командировок — разбирает бумаги за своим столом, пьёт чай из армейской кружки, смотрит новости по телевизору, делая звук тише, чтобы никого не разбудить. И в любой момент может зайти. Проверить, как я. Сказать спокойной ночи. Поправить одеялко. Убедиться, что его маленькая девочка в безопасности. А его маленькая девочка лежит в кровати с мужиком в капронке на голове, у которого пальцы уже вовсю хозяйничают у неё между ног.

— Хочу жестко трахнуть тебя, — хрипит аноним мне прямо в ухо, горячим влажным дыханием обжигает кожу, и у меня всё внутри переворачивается.

Не от страха — от желания. Густого, вязкого, текучего, как расплавленный мёд. Оно разливается где-то внизу живота, заставляет мышцы сжиматься, подаваться навстречу его пальцам, которые уже раздвигают влажные складки, нащупывают клитор — твёрдый, чувствительный, пульсирующий. Я так ждала этих слов от Никиты, так часто представляла наш с ним первый секс, но Колокольников и не думал воплощать мои мечты в реальность…

Я вцепляюсь в его плечо, чувствуя под пальцами горячую, влажноватую от пота кожу, бугры мышц, шершавый рисунок татуировок. Ногти впиваются в него — чтобы не застонать. Чтобы не выдать себя. Потому что отец за стеной. Всего в нескольких метрах. В любой момент может войти!

Его пальцы двигаются медленно, дразняще, с какой-то пугающей осведомлённостью. Он знает, где нажать, чтобы я выгнулась. Где провести ногтем, чтобы по телу пробежала судорога. Где замереть, чтобы я заскулила от нетерпения.

— Пожалуйста, — шепчу я, и сама не знаю, о чём прошу. То ли остановиться, то ли продолжать.

— Пожалуйста — что? — его пальцы погружаются внутрь, два сразу, и я закусываю губу до крови, чувствуя медный привкус.

Он знает. Сукин сын знает, что отец за стеной. Знает, что я должна молчать. И пользуется этим. Наслаждается каждым моим подавленным вздохом, каждой судорогой, которую я пытаюсь сдержать. Его большой палец усиленно давит на клитор, круговыми движениями, в такт тому, как пальцы двигаются внутри.

— Софийка, ты не спишь? — голос отца раздаётся совсем близко, и у меня сердце останавливается.

Папаня у двери. Я слышу, как скрипнул пол под его ногами. Слышу его дыхание — ровное, спокойное. Он ждёт ответа.

Аноним замирает. Его пальцы застывают во мне, и это ощущение — наполненности, растянутости — становится невыносимым. Я чувствую, как мышцы сжимаются вокруг него, как пульсирует каждая клеточка.

— Спит уже, наверное, — бормочет отец сам себе. — Устала за день. Вечеринки эти до добра не доведут…

Он не уходит. Стоит за дверью, слушает. А я лежу с зажатым ртом, с пальцами анонима глубоко во мне, и чувствую, как оргазм накатывает уже через секунду. Слишком быстро. Слишком остро. Слишком опасно. Всё тело напряжено до предела, я чувствую, как набухает клитор, как внутренние стенки начинают сокращаться.

— Ответь ему, — шепчет незнакомец, ускоряя движения, и его голос — низкий, с хрипотцой — вибрирует прямо у моего уха. — Скажи, что спишь. Тихо.

— Папочка, — выдавливаю я, и голос предательски дрожит, срывается. Я смотрю на незнакомца в маске, и сквозь капрон замечаю ухмылку, словно я обращаюсь вовсе не к отцу, а к нему. — Я уже засыпаю. Всё хорошо.

— Ну спи, спи, — отец отходит от двери, и я слышу, как скрипнула кровать в их спальне, как мать что-то сонно спросила, как отец ответил: «Всё нормально, Оль, спи».

Но аноним не останавливается. Его пальцы двигаются внутри меня с пугающей ритмичностью, большой палец давит на клитор, надавливает, кружит, и я уже снова на грани. Ещё секунда — и я закричу. Я чувствую, что закричу, и ничем не смогу это остановить! Крик поднимается из самого нутра, рвётся наружу, и я не могу его сдержать. Он накрывает мой рот ладонью. Сильнее, чем раньше. Пальцы вдавливаются в щёки, я чувствую запах своей смазки на его коже — терпкий, сладковатый.

— Кончай, — шепчет он, и в его голосе — приказ, мольба, жадность. — Кончай тихонько. Давай, девочка моя. Кончай.

И я послушно кончаю.

Судороги сотрясают тело, я впиваюсь зубами в его ладонь, чтобы не заорать, выгибаюсь дугой, теряя связь с реальностью. Мир взрывается белым светом, рассыпается на миллионы осколков, и на несколько секунд я забываю, кто я, где я, что вообще происходит. Только его пальцы внутри меня. Только его жаркое дыхание над ухом. Только стук собственного сердца, который, кажется, слышен на всю квартиру. Я чувствую, как мои мышцы сжимаются вокруг него, как пульсирует клитор, как по бёдрам стекает влага. Это длится вечность — и одно мгновение.

Когда оргазм отпускает, я лежу, тяжело дыша, чувствуя, как пот стекает по вискам, затекая в уши. Он вынимает пальцы медленно, и я слышу влажный звук — чвак — от которого щёки заливаются краской. А потом я слышу, как он облизывает их. Смачно. Громко. Словно специально, чтобы я знала: ему нравится мой вкус. Нравится до дрожи.

— Сладкая, — говорит он, и его голос сел, стал ещё ниже. — Самая сладкая девочка на свете.

Я открываю глаза, смотрю на него. В темноте вижу только очертания — широкие плечи, крупные руки, татуировки, которые я помню на ощупь. И глаза. Сквозь прорези в капронке они блестят. В них нет насмешки. Только жар. Только желание. Только что-то такое, от чего внутри снова разливается тягучее тепло.

— Ты… — шепчу я, пытаясь отдышаться. — Ты совсем с ума сошёл? Мой отец за стеной! Он мог зайти!

— Но не зашёл, — в голосе анонима слышится лёгкая усмешка, и он проводит большим пальцем по моей нижней губе, стирая кровь из прикушенного места. — А ты была так послушна. Так тиха. Хотя я знаю, как тебе хотелось закричать. Ты не выдала меня, надеясь на продолжение?

— Ненавижу тебя, — выдыхаю я, но голос звучит совсем не убедительно.

— Ненавидишь? — он проводит пальцем по моей щеке, стирает слезинку, которую я даже не заметила. — А тело твоё говорит другое. Тебя всю трясло, когда ты кончала. Ты сжималась вокруг меня так сильно, что я еле палец сдержался, чтобы не войти...

Я молчу, глядя в потолок. Моё тело всё ещё дрожит, пальцы рук судорожно сжимают простыню. Я чувствую, как между ног пульсирует, как сердце колотится где-то в горле, как влага продолжает сочиться, пропитывая простыню.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я, не глядя на него. — Чего ты добиваешься?

— Тебя.

— Ты уже получил меня. Несколько раз. Чего ещё?

— Всего, — он ложится рядом, и я чувствую жар его тела через тонкую ткань пижамной футболки. От него пахнет гелем для душа — чем-то свежим, древесным — и потом, и мной. — Каждой твоей клеточки. Каждого твоего вздоха. Каждой мысли.

— Это бред.

— Это любовь, Сонь.

Я поворачиваю голову, смотрю на него. В полумраке наши лица совсем близко, я чувствую его дыхание на своих губах — тёплое, с лёгкой горчинкой табака.

— Сними маску, — прошу я. — Покажись.

— Не сейчас.

— Когда? — я касаюсь пальцами края капронки, чувствую под пальцами его щетину, жёсткую, колючую.

— Скоро, — он перехватывает мою руку, прижимает к губам, и я чувствую, как его губы — мягкие, горячие — касаются моих пальцев. — Скоро ты сама захочешь меня увидеть. И тогда я сниму.

— Я уже хочу сейчас!

— Ты хочешь не увидеть, — он целует мои пальцы, один за другим, медленно, вкладывая в это что-то такое, от чего у меня перехватывает дыхание. — Ты хочешь проверить, я ли тот, кого ты подозреваешь.

Я замираю. Сердце пропускает удар.

— А ты тот?

— Откуда мне знать, — он поднимает взор к потолку, и я замечаю его улыбку — уголки губ приподнимаются под капронкой. — Тебе страшно узнать?

— Нет.

— Врёшь.

Он стягивает с меня пижамную футболку, и я не сопротивляюсь. Ткань скользит по коже, электризуя волосы, и я остаюсь в одном кружевном лифчике без косточек — том самом, персиковом, который надевала на свидание к Никите. Он замирает, глядя на меня.

— Это бельё… — его голос становится глубже. — Ты его для него надевала?

— Не важно, — я тянусь к нему. — Сейчас я в нём для тебя.

Он проводит пальцем по краю кружева, и я вздрагиваю от прикосновения. Его пальцы — горячие, шершавые — скользят под ткань, находят сосок, уже твёрдый от возбуждения.

— Ты такая чувствительная, — шепчет мужчина, сжимая сосок, слегка оттягивая, прокручивая. — Даже через ткань чувствую, как он пульсирует.

Я выгибаюсь, вцепляясь в его плечи. Его пальцы играют с моей грудью, и я чувствую, как между ног снова становится влажно. Как же так? Я только что кончила. Как можно хотеть секса снова?

— Ты сводишь меня с ума, — шепчу я.

— Взаимно, — он отодвигает кружево в сторону, обнажая грудь, и наклоняется.

Я чувствую его дыхание на соске — горячее, прерывистое — а потом его губы смыкаются вокруг него, и я вскрикиваю, тут же зажимая рот ладонью. Его язык — влажный, горячий — выписывает круги, надавливает, втягивает, покусывает. Я чувствую, как внутри всё сжимается, как низ живота наливается тяжестью от его движений.

— Тише, — напоминает он, отрываясь на секунду. — Папочка услышит.

— Тогда не делай так, чтобы я кричала, — выдыхаю я.

— Не могу, — он усмехается и переходит на второй сосок. — Ты слишком вкусная.

Я закусываю губу, чувствуя, как он играется с моей грудью. Его руки скользят по телу, изучают каждый изгиб, каждую впадинку. Он знает меня. Знает, где прикоснуться, чтобы я выгнулась. Где поцеловать, чтобы я забыла, как дышать. Его пальцы спускаются по животу, снова ныряют в трусы, и я чувствую, как они скользят по влажным складкам.

— Ты вся мокрая, — шепчет он, и в его голосе — восхищение, жадность, что-то первобытное. — Это из-за меня?

— Из-за тебя, — отвечаю я, глядя ему в глаза. — И для тебя…

Он замирает. Смотрит на меня долго, пристально. Я чувствую, как его дыхание становится глубже, как напрягаются мышцы под его футболкой.

— Скажи это ещё раз, — просит он, и в его голосе появляется хрипотца, от которой у меня подкашиваются колени. Даже лёжа.

— Это всё для тебя, — повторяю я, и мои пальцы сами тянутся к нему, скользят по груди, по животу, нащупывают резинку штанов. — Я хочу тебя. Я хочу почувствовать тебя внутри. По-настоящему. Не только пальцы, не только язык. Я хочу… я хочу, чтобы ты вошёл в меня.

Тишина. Только наше дыхание — прерывистое, горячее. Только стук сердец, которые, кажется, бьются в унисон.

— Ты понимаешь, что говоришь? — его голос становится тише, мягче. — Ты же девственница.

— Так исправь же это…

— Соня… — он касается моего лица, и я чувствую, как его пальцы дрожат.

— Ты не хочешь? — спрашиваю я, и в груди разрастается холодок страха.

— Хочу, — его голос срывается. — Так хочу, что уже не могу думать ни о чём другом. Но я не хочу причинить тебе боль.

— Не причинишь, — я беру его руку, прижимаю к своей груди, к сердцу, которое колотится как бешеное. — Я тебе доверяю.

Мужчина смотрит на меня долго, очень долго. А потом стягивает с меня трусики — медленно, почти благоговейно, проводя пальцами по бёдрам, по коленям, по щиколоткам. Я чувствую, как воздух касается разгорячённой кожи, и по телу бегут мурашки. Он отбрасывает трусы в сторону и просто смотрит на меня. Всю. Открытую. Уязвимую.

— Ты самое прекрасное, что я видел в своей жизни, — говорит он, и его голос дрожит.

В свете фонаря я вижу, как он стягивает с себя футболку. Ткань с тихим шорохом падает на пол, и я впервые вижу его торс. Широкие плечи, рельефные мышцы, твёрдый живот. И татуировки. Их много — они покрывают грудь, плечи, спускаются на руки. Кельтские узоры, сложное плетение, чёрные линии, которые изгибаются в такт движениям мышц. Я хочу рассмотреть их, запомнить, но он уже снимает штаны, и я теряю способность думать.

Его член — твёрдый, большой, пульсирующий — упирается мне в лобок, горячий, тяжёлый. Я смотрю на него, и в животе сжимается что-то — страх? ожидание? желание?

— Ты боишься? — спрашивает он.

— Немного, — честно отвечаю я. — Он… он большой.

— Я буду аккуратным, — обещает он, и в его голосе — нежность, смешанная с желанием. — Очень аккуратным. Если будет больно — скажи. Мы остановимся.

— Не останавливайся, — я беру его за руку, сжимаю. — Я хочу этого. Хочу тебя.

Он ложится рядом, нависает надо мной, опираясь на локти. Я чувствую жар его тела, запах — мускус, табак, гель для душа, моя смазка на его пальцах. Его головка упирается мне в бедро, и я чувствую пульсацию — ровную, сильную.

— Смотри на меня, — просит он.

Я смотрю. В его глазах — отражение фонаря, моё лицо, что-то первобытное и нежное одновременно.

— Ты моя, — говорит он. — С этой ночи — только моя.

— Докажи, — шепчу я.

Он приподнимается, одной рукой раздвигает мои бёдра. Я чувствую, как головка его члена касается входа — влажного, пульсирующего, готового. Он замирает на секунду, и я вижу, как напряжены его мышцы, как сжата челюсть.

— Я войду медленно, — говорит он, и голос у него сел, стал низким, хриплым. — По миллиметру. Ты будешь чувствовать каждое моё движение. Дыши глубже. Если нужно — кусай мое плечо…

Я киваю, не в силах говорить. Он начинает входить. Медленно. Невероятно медленно. Я чувствую, как головка вдавливается, растягивает мышцы, как моё тело сопротивляется, а потом — поддаётся. Чувство наполненности, плотности, жара. Я закусываю губу, впиваясь ногтями в его плечи.

— Всё хорошо? — шепчет он, замирая.

— Да, — выдыхаю я. — Продолжай.

Он продвигается глубже. Я чувствую лёгкую боль — острую, чистую, как порез тонким лезвием, — но она сразу тонет в волне удовольствия. Он останавливается, давая мне привыкнуть, и я чувствую, как мышцы сжимаются вокруг него, как пульсируют в такт сердцу.

— Ты такая узкая, — его голос срывается, он утыкается лбом мне в плечо. — Такая тугая. Я чувствую каждую твою стенку. Ты вся сжимаешься вокруг меня.

— Двигайся, — прошу я, и мои пальцы скользят по его спине, чувствуя бугры мышц, шершавый рисунок татуировок. — Пожалуйста.

Он начинает двигаться. Медленно, плавно, каждый толчок — словно открытие. Я чувствую, как он заполняет меня, как моё тело раскрывается ему навстречу, как боль уходит, остаётся только жар, только пульсация, только он. Его член двигается внутри меня, и я чувствую каждый миллиметр — как он входит, растягивает, выходит, снова входит.

— Ты чувствуешь меня? — шепчет он мне в губы.

— Да, — я вцепляюсь в его плечи, чувствуя, как внутри закручивается новая пружина. — Чувствую.

— Ох, бля…

Он ускоряется, и я уже не могу думать. Только чувствовать. Каждый его толчок отдаётся во всём теле, каждая секунда становится вечностью. Я слышу наши дыхания, смешанные в один ритм. Слышу, как скрипит кровать в такт его движениям — тихо, едва слышно, но для меня этот звук оглушителен. Слышу, как его бёдра ударяются о мои — мягко, без резкости. Слышу, как он стонет — сдержанно, глухо, уткнувшись лицом в мою шею.

— Я сейчас, — выдыхаю я, чувствуя, как пружина внутри закручивается до предела.

— Кончай, — шепчет он, и его голос — мольба, приказ, молитва. — Кончай на мне. Я хочу чувствовать, как твоё тело сжимается вокруг меня. Хочу знать, что ты кончаешь от того, что я в тебе.

Я снова кончаю. Мир взрывается. Я кричу — громко, не сдерживаясь, забыв обо всём, впиваясь зубами в его плечо, чтобы заглушить звук. В голове только свет, только он, только этот момент, когда всё внутри сжимается, пульсирует, растворяется. Я чувствую, как мои мышцы судорожно сжимаются вокруг его члена, как по телу пробегают волны удовольствия, одна за другой, не давая отдышаться.

Он продолжает двигаться, продлевая моё удовольствие, а потом я чувствую, как он напрягается, как его дыхание сбивается, как он стонет — глухо, сдержанно, уткнувшись мне в плечо.

— Соня… — выдыхает он.

И я чувствую, как горячая волна заливает мой лобок и живот. И это ощущение — невероятное, интимное, пугающе прекрасное — заставляет меня выгнуться снова, продлевая оргазм. Я вижу, как его член пульсирует, как горячая жидкость растекается. Мы лежим, тяжело дыша.

— Ты в порядке? — спрашивает он, убирая волосы с моего лица. Его пальцы дрожат.

— Я в полном порядке, — улыбаюсь я, и чувствую, как по щеке катится слеза. — Я никогда не была в таком порядке.

На простыне останется пятно, которое я не смогу объяснить родителям. Но мне всё равно, застираю по-тихому. Он притягивает меня к себе, укрывает одеялом, целует в макушку, в висок, в уголок губ.

— Ты умничка, — шепчет он. — Моя девочка.

Я прижимаюсь к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с моим. Его кожа горячая, влажная, пахнет нами. Я провожу пальцами по его татуировкам, запоминаю линии, узоры, пытаюсь сложить их в картинку.

— Кто ты? — спрашиваю я, и в голосе нет прежнего напряжения. Только любопытство. И что-то ещё. Надежда.

— Тот, кто любит тебя, — отвечает он.

— Я не понимаю. Этого мало.

— Этого достаточно, — он целует меня в лоб. — На сегодня.

Я хочу спросить ещё, но чувствую, как веки тяжелеют. Он гладит меня по спине — медленно, успокаивающе — и это убаюкивает, уносит куда-то далеко.

— Не уходи, — прошу я, сжимая его руку. — Побудь со мной.

— Немного побуду, — обещает он. — Посмотрю, как ты спишь.

— Не хочу спать.

— Спи, — шепчет он. — Ты устала. Твой организм заслужил отдых.

Я хочу возразить, но сон накрывает меня мягкой, тёплой волной. Я чувствую, как его пальцы перебирают мои волосы, как его губы касаются моего лба. И последнее, что я слышу перед тем, как провалиться в темноту:

— Я люблю тебя, Сонечка. Моя маленькая девочка.

Утром я просыпаюсь одна.

Комната залита солнечным светом — шторы кто-то задёрнул, но неплотно, и яркие лучи пробиваются сквозь щель, падая на пол золотистой полосой. Окно закрыто. На тумбочке — записка. Сложенный листок из моей же тетради. Я беру его дрожащими пальцами, разворачиваю. Крупный мужской почерк, размашистый, с нажимом:

«Спасибо за эту ночь. Ты — лучшее, что было в моей жизни. Я никогда тебя не забуду. И скоро мы увидимся. Обещаю. Твой аноним».

Я прижимаю записку к груди и чувствую, как губы сами расплываются в улыбке. Сажусь на кровати, и одеяло сползает, открывая моё тело. На груди — следы от поцелуев, маленькие тёмные пятна засосов. Между ног — лёгкая боль, напоминание о том, что произошло. Я смотрю на простыню. На ней — пятно. Кровь. Небольшое, бурое на белом. Моя девственность, которую я хранила двадцать два года. Которую хотела подарить Никите. Которую отдала анониму. Незнакомцу в маске.

И почему-то я нихрена не жалею!

Я встаю, иду в ванную. Хромаю — там, внизу, всё ещё чувствуется растяжение, непривычная полнота. Включаю воду, смотрю, как она стекает по телу, смывая пот, смазку, кровь. Закрываю глаза и чувствую его руки на своей коже. Его губы. Его дыхание. Его член, который был во мне. Выхожу из душа, смотрю в зеркало. На меня смотрит девушка с горящими глазами, с припухшими от поцелуев губами, со счастливой, совершенно дурацкой улыбкой. На шее — маленький синяк, там, где он целовал особенно сильно.

— Ты влюбилась, — говорю я себе.

Отражение кивает.

— В мужчину, которого совершенно не знаешь.

Отражение пожимает плечами. Как будто это не важно. Я смотрю на себя долго, изучаю. Моё тело изменилось. Я изменилась. Я больше не девственница. Я — женщина. Женщина, которую любит мужчина в маске. И я люблю его. Даже не зная имени. Даже не видя лица.

— Соня, завтракать! — кричит из кухни мама.

— Иду! — отвечаю я.

Надеваю халат, выхожу в коридор. Отец сидит за столом, пьёт чай, листает газету. Поднимает на меня глаза.

— Выспалась?

— Да, пап.

— Хорошо выглядишь, — замечает он. — Отдохнувшая какая-то. Бодрая.

Я улыбаюсь. Если бы он знал, почему я выгляжу отдохнувшей. Если бы он знал, кто был у меня в комнате этой ночью. Если бы он знал, что его маленькая девочка больше не маленькая.

Я сажусь за стол, наливаю себе чай. Смотрю в окно, на улицу, на солнечный свет, на деревья за окном. И думаю о нём. Где он сейчас? Что делает? Думает ли обо мне?

В кармане халата вибрирует телефон. Я достаю, смотрю на экран.

Фикбук. Сообщение от анонима.

«Доброе утро, сладкая.????Как себя чувствуешь?»

Я улыбаюсь, чувствуя, как сердце пропускает удар. Пальцы печатают ответ:

«Немного болит. Но это приятная боль. Спасибо за вчера.»

«Тебе спасибо. Ты была невероятна.»

Я смотрю на экран, чувствуя, как щёки заливаются краской.

«Когда я тебя увижу?»

«Скоро. Я обещал. И я всегда выполняю обещания.»

Я хочу спросить ещё, но отец поднимается из-за стола, заглядывает мне через плечо.

— С кем переписываешься?

— С Риммой, — быстро отвечаю я, убирая телефон.

— Передавай привет, — отец уходит в кабинет.

Я смотрю на тёмный экран, на своё отражение в нём — счастливое, глупое, влюблённое. И улыбаюсь.

Скоро. Он сказал — скоро.

И я буду ждать. Сколько угодно.

Неделя после той ночи прошла как в тумане. Я ходила по универу, смотрела на Греховного и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Он делал вид, что ничего не произошло — подкалывал, называл «мелочью пузатой», один раз даже толкнул плечом в коридоре, от чего у меня подкосились ноги. Но я видела, как он смотрит. Как его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно. Как темнеют его глаза, когда я поправляю волосы.

Я знала. Я была уверена на девяносто девять процентов, что аноним — это он. Татуировки совпадали. Телосложение — идеально. И запах. Тот самый «Диор Саваж», который я чую за версту. Но прямых доказательств не было, а спрашивать в лоб я боялась. Вдруг нет? Вдруг я просто сошла с ума и приписываю этому наглому качку то, что мне хочется?

Римма заметила, что я изменилась.

— Ты какая-то… другая, светишься вся, — сказала она в столовой, жуя безвкусную котлету. — Прямо как будто тебя хорошенько отымели.

Я поперхнулась компотом.

— Римма!

— Ну а что? — подруга ни капли не смутилась. — Ты ж с Никитой рассталась, а новых ухажёров не видно. Хотя… — она хитро прищурилась. — Греховный на тебя странно смотрит в последнее время. Аж завидно!

— Греховный на всех странно смотрит, — отмахнулась я, чувствуя, как горят щёки. — У него лицо такое с ебанцой, с детства, наверное.

— Ага, — Римма отправила в рот очередной кусок. — Лицо у него такое, что я бы уже давно штаны сняла. А ты всё ломаешься, целка!

Рассказывать Новиковой о своих приключениях с незнакомцем в маске, я конечно, не стала.

— Я не ломаюсь, — я уставилась в тарелку. — Просто… не всё так просто.

— Ой, да всё просто, — отрезала подруга. — Мужик, баба, кровать. Остальное — детали.

Я хотела ответить, но в этот момент в столовую вошёл Никита...

Я его сразу заметила — высокий, ещё более худой, даже изможденный, в своей вечной рубашке с длинным рукавом, даже в начале зимы. Рыжие волосы заметно отросли кудрями с нашей прошлой встречи, торчат в разные стороны, на лице — страдание, смешанное с оскалом решимости. Он оглядел зал, увидел меня и решительно направился прямо к нашему столику, словно намеревался убить меня осиновым колом в сердце.

— О, святоша пожаловал, — прошептала Римма. — Сейчас проповедь читать будет…

— София Сергеевна, — Никита остановился рядом, теребя край рубашки. — Можно с тобой поговорить?

— Мы всё как обсудили, Никита, — я сделала вид, что очень занята выковыриванием котлеты из тарелки. — Моё мнение не поменялось.

— Пожалуйста, — в его голосе появились слезливые нотки. — Мне очень нужно. Я… я хочу извиниться.

Римма выразительно закатила глаза, но всё-таки встала.

— Ладно, голубки, я пошла. Сонь, потом расскажешь обязательно.

Она удалилась, бросив на меня многозначительный взгляд, который явно означал: «Не будь дурой, не возвращайся к этому скуфидону».

— Садись, — буркнула я, чтобы не привлекать внимания. Не стоило ещё скандал у всех на глазах в институте устраивать.

Никита сел напротив, сложил руки на столе, как примерный школьник. Я заметила, что он нервничает — пальцы дрожат, на лбу выступила испарина.

— Софи, я… я много думал о нашем разговоре, — начал он. — И понял, что был неправ.

— Ах, неправ? — я подняла бровь. — Когда именно ты понял, что был неправ? Когда наорал на меня из-за презика? Или когда выложил все подробности моему папочке?

— Я — чертов трус. Я испугался, — его голос задрожал. — Я не знал, как реагировать. Но потом я понял… ты была права.

Я замерла с ложкой в руке.

— В каком смысле?

— Я понял, что боялся не греха, — Никита посмотрел на меня своими огромными голубыми глазами, в которых читалось страдание. — Я боялся, что не смогу… что я окажусь недостаточно хорош для тебя. Что ты разочаруешься во мне и...

— Никита, — я вздохнула. — Для этого нужно просто…

— Я знаю, — перебил он. — И я хочу это исправить. Я хочу… я хочу попробовать заняться… любовью с тобой.

Я уставилась на него. Он покраснел до корней волос, но смотрел твёрдо. Острый кадык на бледной шее дёрнулся, он сглотнул ком страха и порицания.

— Ты хочешь секса? — уточнила я, чтобы убедиться, что мне не послышалось.

— Да, — выдохнул он. — Я… я даже подготовился.

— Подготовился? — я почувствовала, как внутри закипает любопытство.

Никита оглянулся по сторонам, потом полез в рюкзак. Я уже думала, что он достанет Евангелие или жития святых, но он вытащил… нет, не книгу. Он вытащил коробку. Розовую небольшую коробку. С надписью

«Intimate Fantasy. Вибратор-фаллос. 3 режима вибрации. Реалистичная форма».

Я подавилась воздухом.

— Никита, это…

— Я купил его, чтобы… — Колокольников запнулся, заливаясь краской. — Чтобы ты не подумала, что я совсем ничего не умею. Я изучил инструкцию. Там есть… есть картинки. Подумал, что можно обойти запрет таким образом… по сути, я смогу тебя удовлетворить этим приспособлением без личного… кхм… проникновения.

Я смотрела на коробку, потом на Никиту, потом снова на коробку. Семинарист, который недавно обвинял меня в греховных помыслах, принёс в универ вибратор, чтобы соблазнить меня и вернуть обратно.

Это был какой-то сюрреализм.

— Ты серьёзно? — спросила я, пытаясь не заржать.

— Абсолютно, — будущий священник говорил так, будто защищал диплом. — Я понял, что наши отношения зашли в тупик из-за моей… скажем так, недостаточной компетенции в вопросах плотской любви. Я хочу это исправить. Я хочу, чтобы наш первый раз был… — он запнулся, подбирая слово, — качественным.

Я не выдержала и расхохоталась. Прямо в столовой, под недоумёнными взглядами однокурсников. Никита сидел с коробкой в руках, пряча её под столом, красный как рак, и смотрел на меня с надеждой.

— Ты… ты принёс в универ вибратор, — выдавила я сквозь смех. — Чтобы предложить мне заняться с тобой сексом с помощью игрушки.

— Ну да, — он судорожно облизнул губы. — Я подумал, это покажет, что я серьёзно настроен. И что я готов учиться.

— Учиться, — повторила я, вытирая слёзы. — Никита, ты невыносим. Мда-а-а… Но… чёрт с тобой. Давай попробуем. Вдруг, мне понравится. Дюже любопытно взглянуть, что ты там изучил!

— Правда? — его лицо осветилось такой радостью, что мне стало почти стыдно за свои мысли.

— Правда, — я встала, забирая коробку и суя её в свою сумку, пока кто-нибудь из преподавателей не увидел этого позора. — Я свободна сегодня после семи. И без молитв перед этим, окей? Договорились?

— Договорились, — благоверно выдохнул он, прислонив ладонь к нательному кресту под рубашкой.

Я вышла из столовой, чувствуя, как внутри борется любопытство и какой-то странный азарт. С одной стороны, Никита — это прошлое. С другой — мне было дико интересно, что из этого выйдет. И потом, если я ошибаюсь насчёт Греховного, если аноним — это не он, то… может, стоит дать Никите шанс?

Но в глубине души я знала, что дело не в Никите. Дело в том, что я хотела убедиться. Убедиться, что аноним — не он. Что тот, кто был со мной в ту ночь, не может быть заменим этим неуклюжим, вечно смущающимся семинаристом. Или может?

Вечером я стояла перед дверью дома Колокольниковых и чувствовала себя героиней дешёвого анекдота. В сумке розовела коробка с вибратором, в голове крутились мысли об анониме, а на душе было муторно.

— Ты что, рехнулась? — прошептала я себе. — Зачем ты сюда приперлась?

Но ноги уже несли меня к крыльцу. Я нажала на звонок, услышала знакомый переливающийся трезвон. Дверь открыл Константин Николаевич, как всегда, в инвалидной коляске, с книгой в руках.

— Софушка! — его лицо расплылось в улыбке. — А мы тебя заждались! Никита весь день как на иголках. Заходи, заходи.

Я прошла в дом, чувствуя себя предательницей. В гостиной пахло ладаном и старыми книгами, на стенах висели иконы, и я поймала себя на мысли, что собираюсь заняться сексом под присмотром святых угодников. Это было неправильно. Это было странно. Но почему-то от этого становилось только веселее.

— Никита наверху, — Константин Николаевич подмигнул мне. — Я сегодня рано лягу, вы не стесняйтесь.

— Спасибо, Константин Николаевич, — выдавила я, чувствуя, как горят уши.

Я поднялась на второй этаж. Коридор, иконы, знакомые скрипы половиц. Дверь в комнату Никиты была приоткрыта, из-за неё доносился запах лаванды — он явно надушился. Я постучала.

— Войдите, — раздался напряжённый голос.

Я вошла.

Комната Никиты была… преображена. Я даже не сразу узнала это место. На кровати — новые простыни, шёлковые, бордовые. На тумбочке — ароматическая лампа, из которой струился пар с запахом иланг-иланга. Горели свечи. Много свечей. Стояли они на каждом свободном месте, включая подоконник и письменный стол, с которого убрали все книги.

Никита сидел на кровати в пижамных штанах и белой майке, поджав под себя ноги. Увидев меня, он вскочил.

— Соня! — он подлетел ко мне, чуть не опрокинув подсвечник. — Я так рад, что ты пришла! Я… я тут постарался создать романтическую атмосферу.

— Я вижу, — я огляделась. Свечи горели даже на полу, и я мысленно молилась, чтобы дом не сгорел к чёртовой бабушке. — Ты уверен, что это безопасно?

— Абсолютно, — Никита кивнул с такой уверенностью, что мне стало страшно. — Я купил специальные, которые сами тухнут через четыре часа. Там на сайте было написано.

— На сайте? — я сглотнула. — Ты заказывал свечи на сайте?

— И не только свечи, — он гордо указал на тумбочку.

Я проследила за его жестом и увидела целый арсенал. Розовая коробка с вибратором (второй экземпляр, видимо, он купил два, на всякий случай. Или для себя?!). Я снова чуть не заражала, заглядывая глубже в ящик тумбочки. Тюбик смазки. И… книга. «Камасутра для начинающих. Иллюстрированное издание».

— Ты купил Камасутру, — констатировала я.

— Я хочу подойти к данному вопросу ответственно, — Никита покраснел, но смотрел серьёзно. — Мы же не можем просто так… это должно быть правильно.

— Правильно, — повторила я. — Никита, это секс, а не экзамен. Не надо к нему готовиться по учебникам.

— Но если не готовиться, можно всё испортить! — воскликнул семинарист. — Я читал форумы, там девушки пишут, что первый раз часто бывает неудачным из-за того, что парни не знают, что делают.

Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. Он был невыносим. Но в этом была какая-то своя, никитовская прелесть.

— Ладно, — сказала я. — Давай попробуем. Без книг. Без инструкций. Просто…

— Просто? — он смотрел на меня с надеждой.

— Просто делай то, что чувствуешь, — я подошла к нему, положила руки на плечи. — И перестань трястись, как осиновый лист на ветру.

— Я не трясусь, — соврал он, хотя его колотило так, что зубы стучали.

Я взяла его лицо в ладони. Оно было горячим, влажным, покрытым испариной. Я поцеловала его. Нежно, закрыв глаза, пытаясь представить, что целую кого-то другого. Но губы Никиты были тонкими, сухими, и он так сильно сжимал челюсть, что я чувствовала напряжение.

— Расслабься, — прошептала я.

— Я пытаюсь, — выдохнул он мне в губы.

Я толкнула его на кровать. Он упал на спину, глядя на меня огромными глазами. Я села сверху, чувствуя, как его тело подо мной застыло.

— Никита, — я провела рукой по его груди через майку. — Ты вообще хочешь меня?

— Да, — выдохнул он. — Очень.

— Тогда перестань думать. Просто чувствуй.

Я стянула с него майку. Его тело было худым, бледным, с редкими рыжими волосками на груди. Никаких мышц, никаких татуировок. Просто Никита. Простой, правильный, никитовский Никита. Я поцеловала его в шею, спустилась к ключице. Он вздрагивал под моими губами, издавая смешные пикающие звуки.

— Тебе приятно? — спросила я.

— Да, — его голос сорвался на фальцет. — Очень.

Я усмехнулась. Это было так не похоже на ту ночь. Там, в моей комнате, всё было иначе. Горячо. Жёстко. Страстно. А здесь… здесь я чувствовала себя учительницей, которая показывает ученику, как правильно решать пример.

— Может, включим вибратор? — предложил Никита, потянувшись к тумбочке.

— Давай сначала без него, — я провела рукой по его животу, спустилась ниже, к резинке штанов.

Он замер, глядя на меня с таким выражением, будто я собиралась совершить чудо. Я расстегнула пуговицу, стянула штаны. И замерла. На нём были трусы. Но не простые. На нём были трусы с надписью «I NY» и дыркой спереди.

— Серьёзно? — я не удержалась от смеха.

— Это… это самые удобные трусы, — пробормотал он, багровея. — Я прочитал, что такой материал не создает парникового эффекта у нежной кожи мошонки, и…

— Заткнись, — я засмеялась и поцеловала его, чтобы он перестал объяснять.

Мы целовались, я водила рукой по его небольшому тонкому члену через ткань, чувствуя, как он твердеет. Даже стало грустно, что не у всех мужчин такой гигантский, как у моего анонима… Никита начал расслабляться, его дыхание стало глубже, он даже попытался положить руки мне на талию.

— Вот, — шепнула я. — Уже лучше.

— Соня, — он посмотрел на меня с такой благодарностью, будто я спасла ему жизнь. — Ты такая… такая…

— Не надо, — я зажала ему рот ладонью. — Просто продолжай.

Он стянул с меня футболку, и я осталась в лифчике. Его пальцы дрожали, когда он пытался расстегнуть застёжку.

— Никита, она спереди, — подсказала я.

— А, да, — он нащупал кнопку, и лифчик упал.

Я видела, как расширились его глаза, когда он увидел мою грудь. Он смотрел на неё так, будто видел чудо природы. Провёл пальцем по соску, и я вздрогнула.

— Ой, — испугался он. — Больно?

— Нет, — я взяла его руку и прижала к груди. — Приятно. Вот так.

Он гладил мою грудь, неумело, но старательно, и в этом было что-то трогательное. Я потянулась к тумбочке, взяла коробку с вибратором.

— Давай посмотрим, что у нас тут, — я открыла коробку и вытащила предмет.

Вибратор оказался внушительным. Розовый, с изогнутым кончиком, с кнопками на ручке. Никита смотрел на него с гордостью изобретателя.

— У него три режима, — сообщил он. — И он водонепроницаемый.

— Водонепроницаемый, — повторила я, чувствуя, как начинаю закипать от смеха. — Никита, мы же не в душе собираемся ебаться?

— Но мало ли, — он пожал плечами. — Я подумал, пусть будет.

Я включила вибратор. Он зажужжал, и звук в тишине комнаты показался оглушительным. Я провела им по своей груди, и мурашки побежали по телу.

— Ого, — выдохнул Никита, наблюдая за мной.

— Хочешь попробовать? — спросила я, протягивая ему вибратор.

Он взял его дрожащей рукой и поднёс к моему соску. Вибрация была сильной, приятной, и я невольно выгнулась.

— Вот так? — спросил он.

— Да, — я положила руку ему на бедро, чувствуя, как напряжены его мышцы. — Теперь ниже.

Он провёл вибратором по животу, спускаясь всё ниже. Я сняла джинсы, осталась в трусах. Никита замер, глядя на меня.

— Сними их, — попросил он, и в его голосе появилась хрипотца.

Я стянула трусы, отбросила в сторону. Он смотрел на меня, и его дыхание стало прерывистым.

— Ты такая гладкая, — прошептал он.

Я легла на спину, раздвинула ноги. Никита сидел между ними, сжимая в руке вибратор.

— Просто введи его, — сказала я. — Медленно.

Он кивнул, поднёс вибратор к входу. Я чувствовала, как он дрожит — и вибратор, и его рука. Кончик коснулся влажных складок, и я вздохнула.

— Давай, — прошептала я.

Семинарист начал вводить. Медленно, осторожно, будто боялся сломать. Вибрация разливалась по телу, и я закрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Это было не то. Не то, что с анонимом. Но приятно. Спокойно. Безопасно.

— Глубже, — попросила я.

Колокольников толкнул, и я выгнулась, чувствуя, как вибратор касается нужной точки. Внутри начало закручиваться напряжение.

— Да, — выдохнула я. — Так. Продолжай.

Никита ускорился, его движения стали увереннее. Я вцепилась в подушку, чувствуя, как оргазм подступает. Всё внутри сжималось, пульсировало, я уже была на грани.

— Ещё, — простонала я. — Ещё немного…

И в этот момент я перевернулась на бок, увлекая за собой подушку. Подушка упала на пол. И под ней…

Я открыла глаза. На простыне, там, где только что лежала подушка, красовались трусы. Ажурные, чёрные, с маленьким бантиком спереди.

Очень знакомые трусы.

Я выключила вибратор. Села. Взяла трусы в руки. Рассмотрела.

— Никита, — мой голос стал ледяным. — Чьи это трусы?

Он посмотрел на то, что я держу, и его лицо стало пепельно-серым.

— Я… это…

— Чьи это трусы, Никита?! — я повысила голос.

— Соня, я могу объяснить, — он заговорил быстро, сбивчиво, как на исповеди. — Это не то, что ты думаешь!

— Не то? — я смотрела на него, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, тяжёлое. — Ты приглашаешь меня на секс, а под подушкой у тебя женские трусы. И не просто женские — это стринги, Никита! Ажурные стринги с бантиком!

Я перевернула трусы, заглянула внутрь. На маленькой бирке была надпись. Я прочитала её, и мир покачнулся.

«RLC — RimmаLoveCollection».

Римма Новикова. Это были трусы Риммы. Те самые, которые она лично шьет вместе с мамой, создав личный бренд и семейное дело по продаже нижнего белья ручной работы.

— Чьё это, Никита?! — заорала я. — Чьё?!

— Соня, пожалуйста, дай мне объяснить! — он попытался взять меня за руку, но я отшатнулась.

— Хорошо, не отвечай, — я встала с кровати, чувствуя, как тело покрывается холодным потом. — Я знаю, кому принадлежат эти трусы. Я просто в шоке! Ты спал с моей лучшей подругой у меня за спиной?!

— Нет! — Никита вскочил, натягивая штаны. — Нет, Соня, клянусь! Ничего такого не было!

— А что тогда?! — я потрясла трусами перед его лицом. — Ты коллекционируешь женское бельё? У тебя фетиш на трусы моей подруги?

— Я… я попросил у неё… — он замялся, покраснев до корней волос. — Я попросил у Риммы совета!

— Совета?! — я не верила своим ушам.

— Я хотел потренироваться! — выпалил он. — Чтобы не оплошать перед свадьбой! С тобой! Я не хотел, чтобы наш первый раз был неудачным, и я… я попросил Римму помочь мне.

— Помочь? — я почувствовала, как у меня начинает дёргаться глаз. — И в чём заключалась помощь, Никита? Она показала тебе, как правильно надевать трусы?

— Она… — рыжий мудила зажмурился, будто собирался прыгнуть в ледяную воду. — Она показала мне, как… как доставлять женщине удовольствие.

Тишина. Я смотрела на него, и в голове медленно, как в замедленной съёмке, складывалась картина. Римма. Никита. Моя лучшая подруга и мой бывший парень. В одной комнате. Без меня.

— Ты спал с Риммой, — констатировала я.

— Нет! — он замахал руками. — Клянусь, нет! Она просто… она просто показывала. На себе.

— На себе? — я почувствовала, как кровь отливает от лица. — Она раздевалась перед тобой?

— Не полностью! — воскликнул Никита. — Только… только верх. И она рассказывала, что мужчинам нужно делать, чтобы женщине было хорошо. Это было чисто теоретически! Ну, почти…

— Почти? — мой голос стал опасным шёпотом.

— Она дала мне потрогать… — его голос сорвался. — Чтобы я понял, с какой силой нужно нажимать. И где искать клитор. Я не знал, где он, Соня! В анатомическом атласе он выглядит совсем не так!

Я закрыла лицо руками. Это было настолько абсурдно, что я не знала — смеяться мне или плакать. Мне хотелось убить обоих немедленно. И одновременно не связываться ни с одним, ни со второй никогда в жизни, задавив их своим безразличием. Так бы я принесла этим двоих больше боли, нежели выплеснув эмоции.

— И трусы? — спросила я, опуская руки. — Зачем тебе её трусы?

— Она сказала, что если я буду тренироваться снимать их, то на свадебную ночь у меня получится быстро и красиво, — признался Никита. — Она дала мне их, чтобы я… практиковался.

— Практиковался снимать трусы, — повторила я.

— Да.

— Снимать трусы с моей лучшей подруги?

— Я понимаю, как это звучит, — он смотрел на меня умоляюще. — Но, Соня, я правда хотел как лучше! Я хотел, чтобы тебе было хорошо! Я боялся, что ты разочаруешься во мне!

— Никита, — я вздохнула, чувствуя, как злость сменяется каким-то странным облегчением. — Ты правда думал, что лучший способ подготовиться к сексу со мной — это потрахаться с моей лучшей подругой?

— Когда ты так говоришь, это звучит ужасно, — Колокольников опустил голову.

— Потому что это ужасно! — я повысила голос. — Ты что, совсем головой не думаешь? Зачем ты вообще с ней связался? Она же тебе даже не нравится! Или нравится? Господи, вот я то дура! Два года берегла себя для изменника, а рядом с собой ещё и змеюку пригрела в роли подружки!

— Она сказала, что если я не подготовлюсь, ты меня бросишь! — выпалил Никита. — А я не хотел, чтобы ты меня бросала! Я люблю тебя, Соня!

— И поэтому ты решил, что лучший способ сохранить наши отношения — это тайно встречаться с моей подругой, чтобы она научила тебя, как правильно снимать трусы? — я чувствовала, как начинаю закипать. — Никита, это даже не глупо. Это клинический пиздец!

— Я знаю, — он сел на кровать, закрыв лицо руками. — Я знаю, что я дурак. Но я правда хотел как лучше.

— Как лучше, — я смотрела на него, и в голове медленно созревал план. — Ладно, Никита. Я дам тебе шанс доказать, что ты хочешь как лучше.

Он поднял голову, в его глазах загорелась надежда.

— Правда?

— Правда, — я взяла трусы Риммы, подошла к нему. — Надень их.

— Что? — он побледнел.

— Ты так хотел научиться снимать трусы, — я улыбнулась самой сладкой улыбкой, на которую была способна. — Вот теперь у тебя будет возможность потренироваться.

— Соня, это…

— Надевай, Никита, — я сунула трусы ему в руки. — Или ты не хочешь доказать, что готов ради меня на всё?

Семинарист взял трусы дрожащими пальцами. Посмотрел на них, потом на меня. Я скрестила руки на груди и ждала.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно.

Никита закрыл глаза, глубоко вздохнул и начал натягивать кружевные стринги. Это было зрелище. Худые бледные ноги, рыжие волосы у лобка, ажурное чёрное кружево, которое едва прикрывало его мужское достоинство. Яйца вываливались из кружева. Трусы были явно малы, и ткань впивалась в кожу, создавая невероятно комичный эффект.

— Ну как? — спросил он, открывая глаза.

Я смотрела на него. На семинариста, который собирался стать священником, в ажурных стрингах моей лучшей подруги. И меня накрыло. Я начала смеяться. Сначала тихо, потом громче, потом уже в голос, сгибаясь пополам, вытирая слёзы.

— София, перестань! — взмолился Никита. — Это не смешно!

— Это… это… — я не могла говорить, потому что смех душил меня. — Это самое смешное, что я видела в своей жизни!

— Я снимаю их! — он потянулся к резинке.

— Нет! — я выпрямилась, вытирая слёзы. — Нет, Никита. Ты их снимешь, когда я скажу.

— Что ты задумала? — в его голосе появилась тревога.

Я подошла к нему, взяла трусы за резинку, натянула повыше. Никита истерично пискнул.

— Со… ня-яах!

— Ты хотел практиковаться, — я сняла трусы с него одним резким движением, и он взвизгнул. — Вот тебе практика.

А потом я резко натянула эти трусы ему на голову. Прямо на голову. Ажурное кружево легло на его рыжие волосы, бантик оказался на лбу.

— Соня! — заорал он, пытаясь стянуть трусы. — ГОСПОДИ ИИСУСЕ! Ты с ума сошла?!

— Нет, — я отступила на шаг, любуясь делом рук своих. — Я просто решила, что тебе идёт. Правда, очень сексуально.

— Сними это! — он дёргал трусы, но они зацепились за уши.

— Ни за что, — я натянула джинсы, схватила сумку. — Носи это как напоминание о том, что нельзя тренироваться снимать трусы на лучшей подруге своей девушки.

— Соня, подожди! — он вскочил, споткнулся о простыню и упал на колени, всё ещё с трусами на голове. — Пожалуйста, давай поговорим!

— Поговорим, — я открыла дверь. — Когда ты поймёшь, что секс — это не экзамен и не тренировка. Это когда двое людей хотят друг друга. По-настоящему. А если ты готовишься к нему как к ЕГЭ, значит, что-то идёт не так.

— Но я хочу тебя! — крикнул он мне вслед.

— А я нет, — я вышла в коридор. — Пожалуй, мне тоже стоит кое с кем потренироваться, прежде чем спать с тобой, Никитос. Адьёс!

Я сбежала по лестнице, чувствуя, как внутри всё кипит. Злость, обида, и — чего уж там — облегчение. Я знала. Я знала, что между ними что-то было. Римма слишком часто спрашивала про Никиту, слишком много о нём говорила. А он… он смотрел на неё иногда так, будто видел в первый раз. Всегда смущался и нервничал.

На крыльце я остановилась, перевела дыхание. В руке всё ещё был зажат вибратор — я случайно прихватила его с собой. Розовый, с кнопочками, в руке — как трофей. Ну и на кой черт я его прибрала?!

— Ты чего, в даркнет устроилась? — раздался знакомый голос.

Я подняла голову. У калитки стоял Греховный. В чёрной футболке, с серьгой в ухе, с сигаретой в зубах. Смотрел на меня, на вибратор в моей руке, на дом Колокольниковых за спиной.

— А ты чего здесь забыл? — спросила я, пряча вибратор за спину.

— Мимо проходил, — он выпустил дым в сторону фонаря. — Увидел знакомую фигуру. С вибратором наперевес.

— Это не твоё дело, — я сунула вибратор в сумку.

— А чьё? — он подошёл ближе, и я почувствовала знакомый запах. Диор Саваж. Мускус. И что-то ещё, от чего внутри всё переворачивается. — Святоша не справился?

— Это тебя не касается, — повторила я, чувствуя, как горят щёки.

— Касается, — он остановился в шаге от меня, глядя сверху вниз. — Ты в моём районе, с огроменным вибрирующим дилдо, после свидания со святошей. Это уже моё дело.

— С чего бы это?

— С того, — он взял меня за подбородок, приподнял лицо, заставляя смотреть в глаза. — Что я не люблю, когда моя девочка тратит время на кого попало.

Сердце пропустило удар.

— Твоя девочка? — выдохнула я.

— Моя, — он наклонился, и я чувствовала его дыхание на своих губах. — И ты это знаешь.

— Да что ты говоришь, — прошептала я, и в этот момент в доме за спиной раздался грохот — Никита, видимо, наконец снял трусы с головы и пытался меня догнать.

Греховный усмехнулся, взял меня за руку и потащил прочь от дома Колокольниковых.

— Пойдём, — сказал он. — Покажу тебе, что значит по-настоящему хотеть.

Я шла за ним, чувствуя, как его пальцы сжимают мою ладонь. Сзади хлопнула дверь, раздался голос Никиты:

— Соня! Соня, подожди!

Но я не обернулась. Я смотрела на широкую спину Демьяна, на его татуировки, на серьгу в ухе, которая блестела в свете фонаря. И чувствовала, как внутри всё замирает в сладком предвкушении. Мы вышли за калитку, свернули за угол дома, и только тогда Греховный остановился. Он отпустил мою руку, повернулся ко мне, и я увидела, как в его глазах пляшут чёртики.

— Знаешь что? — сказал он, оглядываясь на дом Колокольниковых, из которого всё ещё доносились приглушённые всхлипывания. — Побежали отсюда.

— Зачем? — я ухмыльнулась, скрещивая руки на груди.

Он сделал шаг ко мне, сокращая расстояние до опасного минимума. Я чувствовала жар его тела, слышала дыхание, от которого у меня подкашивались колени.

— Понимаешь, тут такое дело, — его голос стал ниже, хриплее, и он наклонился так, что его губы почти касались моего уха. — Тебя интересует моё…

Греховный взял мою руку и прижал к своей груди, туда, где под тканью футболки бешено колотилось сердце.

— А меня, — он перевёл мою ладонь ниже, на свой пресс, заставив пальцами ощутить твёрдые кубики мышц, — твоё тело.

Я сглотнула. Пульс отдавался в висках, между ног стало влажно, и я ненавидела себя за то, как быстро он меня заводит.

— И что ты предлагаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Предлагаю не тратить время на разговоры, — он отстранился, и в свете фонаря я увидела его улыбку — наглую, самоуверенную, невыносимую. — Моя машина в двух кварталах. Успеем, пока твой святоша не организовал крестовый поход в мою сторону.

Я не выдержала и рассмеялась. Смех вышел нервным, но искренним.

— Ты всегда такой наглый?

— С тобой — всегда, — он схватил меня за руку и потянул вперёд. — Бежим, мелочь. Или ты испугалась?

— Я ничего не боюсь, — выпалила я, переходя на бег.

Мы мчались по тёмной улице, перепрыгивая лужи, облетая фонарные столбы. Мои туфли скользили по мокрому асфальту, сумка хлестала по бедру, а в голове стучало только одно: он, он, он. Демьян бежал впереди, держа меня за руку, и я смотрела на его широкую спину, на татуировки, которые мелькали в свете редких фонарей, и чувствовала, как внутри разгорается что-то огромное, горячее, неудержимое.

Мы влетели во двор, где стояла его машина — чёрный джип, который я видела у универа. Он открыл дверь, подтолкнул меня внутрь, и я плюхнулась на пассажирское сиденье, тяжело дыша.

— Пристегнись, — бросил он, заводя двигатель.

— Зачем? — выдохнула я. — Мы же недалеко?

— Дисциплина, — он усмехнулся и нажал на газ.

Машина рванула с места, и я вжалась в кресло, чувствуя, как адреналин смешивается с желанием. Греховный вёл уверенно, одной рукой держась за руль, второй — переключая скорости. Я смотрела на его профиль — жёсткий подбородок, лёгкая щетина, серьга в ухе, поблёскивающая в свете приборов, — и не могла отвести взгляд.

— Чего уставилась? — спросил он, не поворачивая головы.

— На татуировки смотрю, — соврала я.

— Врёшь же.

— А ты откуда знаешь?

— Потому что я чувствую твой взгляд, — он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела отражение уличных огней — зелёные, с золотыми искрами, такие знакомые. — Ты смотришь не на татуировки, Соня. Ты пытаешься понять, я ли тот, кто приходит к тебе по ночам.

Я замерла.

— И что, я, кажется, близка к разгадке?

— А ты как думаешь? — он снова уставился на дорогу, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки.

— Думаю, что ты — наглый придурок, который считает, что может командовать мной.

— Это не ответ.

— А я и не обязана отвечать, — я отвернулась к окну, чувствуя, как горят щёки.

Машина остановилась у высотного дома в центре города. Греховный заглушил двигатель, вышел, обошёл машину и открыл мою дверь.

— Выходи.

— Приказываешь? — я подняла на него глаза.

— Приглашаю, — он протянул руку. — Идём.

Я смотрела на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, с шершавыми мозолями. Те самые руки, которые я чувствовала на своём теле. Которые сжимали мои бёдра. Которые гладили мою грудь. Я взяла его за руку, и Демьян помог мне выйти. Мы поднялись в лифте на седьмой этаж, и всё это время он не отпускал моей ладони. Я чувствовала, как бьётся его пульс — часто, нервно, совсем не так, как у наглого самоуверенного качка.

— Боишься? — спросила я.

— Тебя? — он усмехнулся. — Ни капли.

— Опять врешь.

— Может быть, — он толкнул дверь квартиры, пропуская меня вперёд.

Я вошла и замерла. Квартира была большой, светлой, с панорамными окнами, из которых открывался вид на ночной город. Минималистичная мебель, чёрно-белые тона, и везде — порядок. Никаких разбросанных носков, никаких пустых бутылок. Только идеальная чистота и запах — тот самый, Диор Саваж, смешанный с чем-то лимонным, свежим.

— Не ожидала? — спросил он, закрывая дверь.

— Честно? — я обернулась. — Ожидала увидеть горы грязной посуды и штангу посреди комнаты.

— Штанга в спальне, — он усмехнулся. — А посуду я мою. Сам. Своевременно.

Я прошла в гостиную, рассматривая обстановку. На стенах — несколько фотографий, чёрно-белых, городских. На полке — книги. Я подошла ближе, прочитала корешки: «Преступление и наказание», «Идиот», «Мастер и Маргарита», и вдруг — моя книга. Та самая, которую я написала под псевдонимом и опубликовала маленьким тиражом. Стояла между Достоевским и Булгаковым, как равная.

Я повернулась к нему. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на меня. В его глазах не было насмешки. Только что-то глубокое, тёмное, жаркое.

— Это ты, — сказала я. — Ты мой аноним!

— А ты как думала? — он оттолкнулся от косяка и медленно пошёл ко мне. — Думала, я просто так к тебе в окна лезу? Ты, кстати, не удивляешься, как я это вытворяю? Третий этаж же.

— Ты… — у меня перехватило дыхание. — Ты следил за мной?

— Охранял, — поправил он, останавливаясь в шаге. — С того самого лета в лагере. Когда ты была пигалицей с косичками и писала свои порнофанфики под липой.

Мир покачнулся.

— Лагерь? — прошептала я. — Ты… ты был вожатым?

— Был, — он усмехнулся. — Только ты меня не узнала. Я тогда был худым, белобрысым, без татуировок. И ты подарила мне открытку. «Самому лучшему вожатому». Я её до сих пор храню.

— Ты… — я не могла подобрать слов. — Ты поэтому перевёлся на наш факультет?

— Поэтому, — он шагнул ближе, и я почувствовала жар его тела. — Три года я ждал, пока ты подрастёшь. А когда увидел в универе — чуть не охренел. Такая же злая, такая же, блин, красивая. И с этим… с этим святошей. Это меня удивило…

— Никита не святоша, — машинально сказала я.

— Знаю, — он усмехнулся. — Я видел, как он из дома вылетал с трусами на голове. Забавно, конечно.

Я покраснела.

— Ты всё видел?

— Всё, — он провёл пальцем по моей щеке, и я вздрогнула. — И в парке видел. И как ты под дубом кончала, читая мои сообщения. И как с Вадимом флиртовала, чтобы меня позлить.

— Я не флиртовала, — выдохнула я.

— Флиртовала, — он наклонился, и я чувствовала его дыхание на своих губах. — И это было больно. Но сейчас я тебя прощаю.

— С чего бы это?

— С того, — он взял меня за талию, притягивая к себе, — что ты здесь. Со мной. И больше никуда не денешься.

Я подняла руки, упёрлась ему в грудь. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты думаешь, раз я здесь, то уже твоя?

— Я знаю, что ты моя, — он говорил тихо, почти шёпотом. — С той самой ночи, когда впервые вошёл в тебя. Ты сжималась вокруг меня так, будто не хотела отпускать. И теперь я тебя не отпущу. Никогда.

— Демьян… — впервые назвала его по имени, и оно обожгло губы.

— Да, — он улыбнулся — мягко, без насмешки. — Я тот самый. Твой аноним. Твой насильник, как ты меня называла.

— Ты не насильник, — я провела пальцами по его щеке, чувствуя колючую щетину. — Ты… ты тот, кто меня обесчестил, забрал мою невинность и всю меня.

— И больше я тебя никому не отдам, — он поцеловал мои пальцы, и я почувствовала, как дрожь пробежала по телу. — Ни святоше, ни Вадиму, никому. Ты моя, Соня.

Я смотрела в его глаза — зелёные, тёплые, такие родные. И понимала, что больше не хочу никуда бежать. Не хочу сомневаться. Не хочу притворяться.

— Докажи, — прошептала я.

— С удовольствием, — он подхватил меня на руки, и я вскрикнула, вцепившись в его плечи.

— Поставь меня!

— Не дождёшься, — он нёс меня через гостиную, мимо книжных полок, мимо панорамных окон, за которыми горел ночной город.

— Куда ты меня тащишь?

— В спальню, — он толкнул ногой дверь, и я увидела огромную кровать, застеленную тёмным бельём. — Показывать штангу.

— Ах, штангу, — я улыбнулась, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ну, ну, показывай.

Греховный опустил меня на кровать, навис сверху, и я утонула в его глазах — зелёных, жадных, любящих.

— А ты не испугаешься? — спросил он, проводя пальцем по моей щеке.

— Я уже ничего не боюсь, — я потянулась к нему, обхватила его лицо руками. — Я нашла тебя.

— Это я тебя нашёл, мелочь, — поправил он.

— Какая разница, — я притянула его к себе, шепча в губы: — Главное, что теперь я знаю, кто ты, и ты со мной.

И когда его губы накрыли мои — жёстко, жадно, нежно — я поняла, что истина всегда была во власти греха…

— А я могу к вам присоединиться? — осторожно шепнул обнаженный по пояс Вадим в махровом полотенце на бедрах, выходя из душа.

Конец первой части. Продолжение следует…

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЧИТАТЬ ЗДЕСЬ!

Дорогие читатели, если Вас заинтересовала эта книга, и Вы желаете продолжения, то, пожалуйста, не скупитесь на звезды, добавления в библиотеку, и комментарии. Так я пойму, что данная книга пришлась по душе! Ваша Ния!