Lucinda Berry PHANTOM LIMB

Copyright © Lucinda Berry, 2016

All rights reserved

Вечно один и тот же звонок. И всегда одни и те же отчаянные мольбы:

– Никому ни слова.

Кому мне рассказывать? И разве я хоть раз проболталась? Столько лет хранила ее тайны.

Я заехала на свое парковочное место и нашла взглядом крайнее левое окно на третьем этаже. Жалюзи плотно закрыты. Как и все последние дни. Выйдя из машины, я вошла в здание и у почтовых ящиков столкнулась с миссис Джасберсон. Она проверяла почту не реже чем пять раз на дню, чтобы пообщаться хоть с кем-то, помимо персонажей телевизионных шоу.

– Привет, Элизабет, – воскликнула она, завидев меня. – Как сегодня работалось?

– Отлично. – Я даже не стала оборачиваться. Зачем говорить ей, что опять ушла за три часа до окончания смены.

– Сестрице этой своей скажи, что ей надо почаще выходить на свежий воздух.

Я вызвала лифт, а потом развернулась и улыбнулась ей.

– Обязательно.

Помахала ей через плечо, как только дверцы открылись, и вошла в кабину. Поехали. Глядя на вспыхивающие цифры, я нетерпеливо постукивала каблуками туфель друг о друга. Лифт звякнул, двери разошлись, и передо мной открылся длинный коридор.

На пороге меня встретил застарелый запах сигарет. Набрав в грудь побольше воздуха, я прошла по коридору в нашу спальню. Под желтым покрывалом скорчилась худенькая фигурка. Перешагивая через кучи разбросанной на полу одежды, я подошла к окну и дернула за шнурок жалюзи – в комнату ворвался свет, и стало чуть повеселее. Я открыла окно, впустив свежий воздух, и сделала еще один глубокий вдох, набираясь решимости. Потом села на свое место на краю кровати и, приподняв покрывало, открыла тщедушное тело Эмили – она лежала в позе зародыша, обхватив голову руками. На ней была фиолетовая пижама – дурной знак. В прошлый раз, когда она надевала ее, мы едва не оказались в отделении скорой помощи. Ненавистный фиолетовый цвет.

Я оправила упавшие ей на лицо каштановые волосы.

– Привет, родная. Я дома.

Она протянула ко мне руки, как ребенок, который тянется к матери, и я легла рядом и обняла ее. Сколько раз мы повторяли этот ритуал. Она уткнулась головой мне в грудь и заплакала.

– Ш-ш. – Я гладила ее по волосам. – Все будет хорошо. Мы всегда справляемся.

– Я даже не смогла одеться. – Рубашка уже промокла от ее слез. – Я старалась, Бетти. Честное слово, я старалась.

– Я знаю, родная, – успокоила ее я.

– Как ты от меня не устаешь?

Она подняла на меня глаза, и я посмотрела сверху вниз на лицо своей близняшки: точно такое же, как мое, вплоть до маленькой родинки на лбу, чуть ниже линии волос. Я покачала головой. Как всегда.

Несмотря на то что она родилась первой, я ухаживала за ней. Посвятила всю свою жизнь тому, чтобы оберегать ее: от трагедии, которую мы пережили вместе еще детьми, в период ее подростковых депрессий и до сих пор. Меня не было с ней рядом разве что те первые три минуты жизни.

– Пойдем помоем тебя под душем, хорошо?

Ответа я не дожидалась, просто встала и подняла ее – она цеплялась за меня руками-спичками, навалилась всем телом. Волосы у нее сбились набок и свалялись в колтун.

– А потом можем сходить куда-нибудь поужинать. В колледже кто-то на днях хвалил китайский ресторан, недавно в центре открылся – очень классный фуршет. Курица под терияки, говорят, пальчики оближешь.

Услышав предложение выйти на люди, Эмили выпучила глаза и приоткрыла рот от страха, словно я предложила отрезать ей руку.

– Или просто закажем пиццу и посмотрим кино. Какую-нибудь романтическую комедию.

Она мгновенно расслабилась.

Продолжая болтать о том, как прошел день, и посмеиваясь над любопытной сплетницей миссис Джасберсон, я подвела ее к ванной. Включив свет, пустила воду. Эмили вошла вслед за мной, повесив голову и обхватив руками живот. Я перестала стараться заполнить тишину и глубоко вздохнула.

– А ты чем занималась? – спросила я.

Она пожала плечами и начала раздеваться, по-прежнему не поднимая головы, словно щенок, который сделал лужу на полу или залез в помойное ведро. Спустила пижамные штаны. Ржавые потеки запекшейся крови покрывали все ноги. Их было много, что означало, что она резала себя весь день. Она раздевалась медленно, чтобы не задевать свежие разрезы. Я смотрела на рваные края ран, новых и старых, сплетающихся на бледной коже в сплошную паутину. На левой стороне живота остались шрамы от трех глубоких разрезов. В тот раз пришлось ехать в больницу. Чтобы остановить кровь, потребовалось больше тридцати скоб, но медики сделали все на удивление аккуратно. Если не знать, можно подумать, что это шрам от полостной операции. По правому бедру вились корявые буквы – в наш четырнадцатый день рождения она принялась методично вырезать на коже свое имя. Увидев это, я пригрозила, что тоже начну себя резать, если она не прекратит, но толку от этого не было никакого. Она продолжала резать, а я так и не решилась осуществить свою угрозу. Подносила к себе бритвенное лезвие, но не отваживалась сделать надрез. После этого я перестала останавливать ее – бессмысленно. Поняла, почему она распинает себя.

Опираясь на мою руку, она шагнула в ванну и погрузилась в теплую воду. Я взяла мочалку и принялась тереть ей спину.

– Расскажи, как прошел день. – Она постепенно начала расслабляться.

Промывая ее раны, я продолжила отчет. Рассказала, что сдала экзамен по курсу «Введение в психологию», и удивилась, что он оказался совсем легким, несмотря на объем и сложность материала. Потом, надеясь мотивировать ее начать снова выходить из дому, добавила подробностей о прекрасной погоде и о том, как приятно обдувает свежий ветерок по дороге к машине. Когда она созрела вылезти из ванны, я переключилась на истории про телемаркетинг.

– Сколько раз сегодня? – спросила она.

Я улыбнулась.

– Двенадцать. – Каждую смену я считала, сколько раз на другом конце провода бросили трубку. Мы вели постоянный учет. Пока моим личным рекордом оставалось тридцать два.

Я не сумела убедить ее посмотреть романтическую комедию. Она настояла на очередном эпизоде сериала «Закон и порядок. Специальный корпус». Никогда не понимала ее одержимость самыми темными и порочными сторонами человеческой натуры и терпеть не могла истории о детях, которых держали в клетках или продавали в публичные дома, но Эмили их просто обожала. Будь моя воля, никогда не стала бы такое смотреть.

Она устроилась рядом со мной на нашем видавшем виды диване, готовясь раскрыть очередное сексуализированное преступление с Оливией и ее командой, пока я пыталась выкинуть из головы вид ее искромсанного тела. Никак не удавалось привыкнуть к тому, что она причиняет себе боль.

– Разве мы уже не смотрели этот эпизод? – спросила я, когда передо мной начала разворачиваться смутно знакомая история о похищенной девочке, которую нашли в багажнике автомобиля.

– Да, но только один раз, а он один из моих любимых. – Она не отрывала глаз от экрана.

Терпения у меня хватило только до второй рекламной паузы.

– Пойду займусь ужином.

Я ушла на кухню и открыла холодильник. Готовить я не люблю, но была согласна на все, лишь бы не смотреть сериал. Не знаю, что я делаю не так, когда готовлю. Беру те же рецепты, что Эмили, но у меня никогда не получается так вкусно, как у нее. Она стряпает отменно, и раньше, когда не боялась выходить из дома, баловала нас экзотическими блюдами типа курицы-махани или свиных отбивных по-моденски. Она и теперь иногда экспериментирует на кухне под настроение, но, поскольку продукты покупаю я, экспериментировать особо не с чем.

Я решила сделать, что попроще, чтобы не испортить, – спагетти, – надеясь после ужина убедить Эмили посмотреть что-нибудь повеселее. Дожидаясь, пока закипит вода, я думала о своем бойфренде, Томасе, который снова принес мне на работу цветы. Он любит дарить мне цветы без всякого повода, но только не розы, потому что знает, что их я ненавижу. В букет он вложил записку с дурацким стишком, и я подтрунивала над ним до самого конца смены. Когда вода наконец закипела, я уже улыбалась, напевая про себя. Он всегда на меня так действовал.

– Чего это ты улыбаешься? – Эмили подошла ко мне сзади и, склонившись над плитой, заглянула в кастрюлю.

– Так просто, – прошло уже больше года, но я до сих пор не рассказала ей про Томаса. – Один спортсмен сегодня в классе глупость сморозил, ни к селу ни к городу. Вот придурок.

– Что ты вечно к спортсменам придираешься?

Я закатила глаза. В старших классах она обожала мускулистых парней, ничуть не смущаясь их тупостью, а тех интересовали лишь победы – на поле и над девчонками. В одиннадцатом классе парни из футбольной команды устроили себе развлечение: оценили всех девочек в баллах и соревновались, кто наберет больше, переспав с ними. За секс без презерватива полагались дополнительные очки. Эмили попала в тот список, а я – нет. Наверное, спортсмены в колледже чем-то отличаются от школьных, но выяснять нет никакого желания.

– На лекциях по медицине куча свободных мест, и туда ходит половина хоккейной команды, так что можешь прийти и сама познакомиться.

– Тонко, Бетти. Тоньше некуда. – Она выхватила у меня ложку и принялась помешивать соус, который побулькивал рядом с макаронами. – Дай помогу немного, а то есть будет невозможно. – Она одарила меня лучезарной улыбкой.

На нашей крохотной кухне мы словно исполняли четко отрепетированный танец, как обычно легко и непринужденно обходя друг друга. Меня всегда поражало, как быстро меняется у нее настроение. Она уже забыла, что меньше часа назад мы в ванной отмывали ее от крови.

Мы не стали накрывать на стол, а уселись перед телевизором, поставив тарелки на колени. Сериал закончился, и Эмили переключила канал на криминальное шоу – показывали документальный фильм о подростковой депрессии и о том, что все больше девочек режут себя.

– Ну нет, Эм. Я это смотреть не стану. – Я потянулась к пульту, но она отвела руку, чтобы мне было не достать.

– Ну ладно, одну минутку. Ну пожалуйста. – Она захлопала своими длинными ресницами.

Я, как всегда в таких случаях, уступила ей.

– Десять минут. Не больше. А потом будем смотреть повтор «Друзей».

Ведущий начал в подробностях рассказывать о матери, которая обнаружила, что ее двенадцатилетняя дочь режет себе руки и ноги, и о том, на какие ухищрения та пускалась, чтобы скрывать это. Он беседовал с девочкой и ее подругами, пытаясь понять, зачем она это делала.

– Помнишь, когда я начала? – спросила Эмили, когда ведущий снова переключился на мать, ужасающуюся от открытия, что дочь занимается членовредительством.

– Конечно помню.

Никогда не забуду тот день, когда она начала кромсать себя. В тот день мы отмечали наше освобождение от матери. Нам было восемь, и процесс нашего удочерения наконец завершился. Процесс тянулся долго. Мы жили с Рутами уже девять месяцев, но только теперь все стало совершенно законно, мы официально стали их дочерями, а они – нашими родителями. На документах проставили подписи и печати, забрав нас у матери окончательно и бесповоротно. Оставалось только отпраздновать это событие.

Предполагалось, что день будет радостный, и так оно и случилось бы, если бы не заявилась мать. После того как опека забрала нас у нее, мы виделись с ней только трижды, и каждый раз это заканчивалось эмоциональными срывами, особенно тяжелыми у Эмили. Наша жизнь с матерью давалась ей гораздо труднее, чем мне. Я оставила попытки добиться от нее любви, но Эмили до последнего надеялась, что мать все же ее полюбит. Мне было понятно такое упорство – мать всегда предпочитала Эмили, и именно ей доставались редкие объятия и знаки внимания, когда той приходило в голову изобразить заботу.

Праздник по случаю нашего удочерения был тщательно и с любовью организован приемными родителями как день рождения, чтобы отпраздновать начало нашей новой жизни. Идею предложила психотерапевт, Лиза, к которой мы ходили дважды в неделю. Рутам идея понравилась, и они не поскупились. Повсюду колыхались розовые надувные шары; окружавшие двор высокие дубы украсили фиолетовыми гирляндами. Руты арендовали огромный надувной замок с гигантской принцессой – широко расставив руки, она раскрывала объятия каждому, кто входил внутрь. Нам с Эмили дали по красивому пирожному с нашими именами, выведенными посередине, – вкус Далила предложила нам выбрать заранее. Я выбрала ванильный, а Эмили – шоколадный. Мы все утро спорили, чей окажется вкуснее. На столе лежала груда подарков в ярких обертках, и мы с нетерпением ждали окончания праздника, чтобы открыть их – ведь нам никогда в жизни ничего не дарили.

Мы с Эмили стояли в сторонке, держась за руки и глядя на происходящее вокруг, хотя, по идее, должны были находиться в центре внимания. Мы еще не привыкли к новым родственникам, которые так и порхали по лужайке, смеясь, переговариваясь и обнимаясь друг с другом. То и дело кто-нибудь из них указывал на нас, махал рукой и приветливо улыбался.

Праздник только начался, когда мы услыхали ее голос – его было невозможно перепутать с другими: она пищала как гламурная девчонка из Южной Калифорнии, хотя не прожила там ни дня.

– Привет, Боб! Привет, Далила. Как я рада вас видеть, – затараторила она, надев одну из улыбок, которые часами репетировала перед зеркалом. – Как прекрасно, что вы заботитесь о моих девочках, просто словами не передать!

Мы молча смотрели, как мать, Боб и Далила идут к нам. За троицей в шаге позади шла Лиза, на случай если потребуется ее вмешательство. Мать втиснулась между нашими новыми родителями и взяла обоих под руку.

– Я уже сказала вам, что иду в армию? В понедельник сдаю экзамен. Мне это пойдет на пользу. Даже очень. Там не так тяжело, как я думала. Учебный лагерь, ясное дело, не курорт, но ничего, я же сильная. Занимаюсь в зале. Последнее время, правда, редко, но ничего, наверстаю…

Боб перебил ее:

– Девочки, к вам мама пришла.

Пришла она вовсе не к нам. Не знаю, зачем она заявилась, но мы тут были ни при чем. Мать схватила Эмили и обхватила ее руками в показушном объятии. Эмили стояла, опустив руки, и смотрела на меня через плечо матери извиняющимся взглядом.

– Как моя прелестная Эмили? Моя сладкая девочка. Ты так выросла, милая моя. Так выросла. – Она драматическим жестом подняла Эмили руки. – Помнишь, мы так делали, когда ты была совсем маленькая? А теперь ты такая высокая! Как минимум на пару дюймов подросла. Дай посмотрю на тебя.

Мать сделала шаг назад, держа Эмили за плечи, и смерила ее взглядом.

– Точно. Два дюйма. Не меньше. – Мать повернулась к Бобу, хлопая темными ресницами. – Такая красивая! Вся в мамочку. – Она забросила волосы за плечо и кокетливо засмеялась.

Боб покраснел и машинально обнял Далилу за плечи.

– Они обе красавицы.

– Когда я снова смогу их увидеть? Вам, наверное, придется за мной заехать, машины-то у меня нет. Сегодня Джереми меня подвез. Он на улице ждет, боится заходить. Ох уж эти мужики. – Она ткнула Далилу в бок, и та нервно рассмеялась. Мать снова повернулась к Эмили и сдавила ее лицо в ладонях. – Но я-то не могла не прийти к своей девочке.

Эмили попятилась, схватила меня за руку и притянула поближе к себе.

– Привет, Элизабет, – бросила мать, даже не глядя в мою сторону.

Я молча сверлила ее взглядом, надеясь, что она прочтет в нем ненависть. Мать кашлянула и снова закинула волосы за плечо. Мы всегда быстро начинали ее раздражать, и сейчас ее терпение подошло к концу.

– Жду не дождусь, когда же мы все вместе поедем куда-нибудь отдыхать. Пожалуй, съездим в Диснейленд. Я уже составляю планы.

С тем же успехом она могла бы пообещать свозить нас на Луну. Она обняла нас обеих и поцеловала Эмили в макушку.

– Ваша мамочка вас любит. Не смейте забывать. Люблю вас.

И она ускакала, напоследок развернувшись у гаража, чтобы послать нам картинный воздушный поцелуй. Больше мы никогда ее не видели.

Позже тем же вечером, когда нам полагалось спать в своих комнатах, Эмили потихоньку залезла ко мне в постель, как и каждую ночь. Нас поселили отдельно – для развития индивидуальных различий, о чем Лиза постоянно твердила. Вроде как нас следовало разделять и относиться к нам как к отдельным личностям, а не объединять в одну. Лиза дала Бобу и Далиле несколько рекомендаций, в том числе и раздельные спальни. Мы это ненавидели. Впрочем, это не имело значения, потому что разделить нас было невозможно. Каждый вечер, после того как нас укладывали спать в разных комнатах, Эмили на цыпочках пробиралась через нашу общую ванную, находившуюся посередине, и забиралась ко мне.

Каждое утро Руты находили нас спящими в обнимку.

– Ненавижу мать, – прошептала Эмили, прижавшись ко мне.

Я села в постели от удивления. В отличие от меня, она никогда так не говорила. Она не ненавидела мать так, как я. Эмили села рядом со мной, и на лице ее заиграла странная улыбка. Такой я ее еще не видела, хотя, казалось, чего только не насмотрелась. Она задрала штанину пижамных штанов.

– Зырь, – она ткнула пальцем в темноте.

Я наклонилась поближе к ее ноге и, прищурившись, разглядела сбоку царапины, словно от когтей кошки.

– Откуда это у тебя? Ты упала?

Эмили хихикнула.

– Это я сама. Сегодня вечером, перед тем как чистить зубы. У меня в комнате из доски кнопка выпала. Взяла ее и вот. – Она снова хихикнула.

Я уставилась на нее.

– Больно было?

Она покачала головой.

– Было приятно. – Она улыбалась, будто только что выиграла приз.

– Зачем ты это сделала?

Она пожала плечами.

– Хотелось посмотреть, пойдет ли кровь. Я ее попробовала. Забавный вкус. – Она расплылась в улыбке, но ненадолго – на ее лице появилась опаска. – Бетти, только не говори никому. А то подумают, что я ненормальная. Обещай, что никому не скажешь. Обещаешь, Бетти?

– Конечно не скажу, – подтвердила я.

И я никому не сказала. И потом тоже. Никому.

– Когда? Просто скажи – когда. – Томас так расстроился, что почти умолял. Когда один и тот же разговор повторяется снова и снова, рано или поздно терпение кончается, а мы перешли этот предел уже давно.

Я вздохнула. Мне эти пререкания надоели не меньше, чем ему.

– Ты просто не понимаешь. Тебе этого не понять.

– Нет, понимаю. Ну, насколько это в моих силах. Можешь даже не говорить ей, что я твой бойфренд. Скажешь, что я просто друг.

– Она сразу догадается.

Я отфутболила его, как всегда. Томасу казалось, что он понимает, но ничего подобного. Никто не понимал наших отношений, как они устроены и почему. Даже Боб и Далила, а уже если они не сумели разобраться, то он и подавно не сможет.

Мы сидели в молчании, я теребила ниточку, свисавшую с подола рубашки. Даже не поднимая головы, чувствовала на себе его пристальный взгляд – одну щеку словно припекало жаром. Я не понимала, как ему удается быть таким терпеливым со мной. Глаза у меня наполнились слезами, но я сдержала их, не позволив скатиться по щекам.

– Зайка.

Я обожала, когда он так меня называл.

Его голос смягчился, он обнял меня и притянул к себе. Он больше не казался раздраженным.

– Все будет хорошо.

Я вдохнула его запах. От него пахло лесом, хотя он никуда не выходил – то сидел за загородкой на работе, то в библиотеке в кампусе, уткнувшись в книгу. Мне нравилось, как он меня обнимает, и хотелось его поцеловать, но первой я никогда не целовала. Не могла начать сама. Ждала, когда он поцелует меня, и только тогда отвечала.

Подняв на него глаза, я пыталась понять, как он может любить меня, несмотря на то что между нами столько недосказанного. Я открылась ему гораздо больше, чем кому-либо другому, но далеко не до конца. Он видел во мне сильную, целеустремленную и независимую женщину, решившую чего-то добиться в жизни. Я боялась, что это впечатление изменится, если мы станем ближе, но, несмотря на все мои страхи, мне все равно хотелось этой близости. Он становился мне нужен, и, чтобы сохранить отношения, я решилась пойти на риск.

Не давая себе времени передумать или струсить, я выпалила скороговоркой:

– Ладно. Я расскажу ей о нас.

Он отодвинулся, положив руку мне на плечо, и, улыбаясь, посмотрел прямо в глаза.

– Ты уверена? Не хочу на тебя давить, но столько времени прошло. Мы встречаемся почти год, а я до сих пор не познакомился с самым главным человеком в твоей жизни. Ты мне небезразлична. Все, кто важны для тебя, важны и для меня.

Томас был удивительно добрым и терпеливым, никогда не встречала таких парней. В отличие от большинства людей, которые лишь хвалятся этим, его действительно совершенно не заботило, что о нем думают окружающие. Как и меня – за исключением Эмили; все остальные меня не волновали. Томас говорил, что это его и привлекло.

Он всегда был сам по себе и притягивал меня этим, как никто другой до него, – ведь у меня была Эмили, моя вторая половинка. Мне никогда не хотелось сближаться ни с кем, кроме нее, но ее болезнь прогрессировала, и где-то глубоко внутри у меня зашевелился вопрос: а что, если у меня получится привязаться к кому-то другому? Возможна ли близость с человеком, который изначально не знает обо мне всего? Возможна ли привязанность без пережитой вместе травмы?

Но я подавляла в себе это желание. Пока не появился Томас. Он был не как все, и я не сумела справиться со своими чувствами. В его внешности не было ничего яркого или исключительного. Обычный студент: узкие джинсы и красные кеды, заношенные до дыр, так что проглядывали носки. Если бы вы прошли мимо него на улице, то не обернулись бы. Меня привлекли его уверенность в себе и самодостаточность, но без наглости. Я не понимала, как обрести такую уверенность без подтверждения со стороны, не знала, каково это – быть просто «я», а не частью «мы».

Мы работали вместе в отделе телемаркетинга компании, которая продавала товары по каталогу: дешевые полотенца, распадавшиеся после второй стирки, свечи, якобы с ароматом цветов, но на самом деле пахнущие дешевым мылом. Скучнейшее занятие – четырехчасовая смена тянулась как двенадцать часов. Собеседников на другом конце провода наши звонки раздражали не меньше нас самих, и обычно, пользуясь шансом, они выплескивали накопившуюся злость и обзывали нас такими словами, которые никогда бы не рискнули произнести в лицо. В отличие от всех остальных, Томас никогда не обращал внимания на грубости. Он ничуть не расстраивался и, в отличие от большинства, не отвечал на хамство хамством, а просто улыбался, говорил «благодарю вас» и переходил к следующему звонку.

Никто не работает в телемаркетинге, потому что ему это нравится. Каждого сюда что-то привело, но вовсе не стремление к успеху и богатству. Для большинства это просто временная работа, за неимением лучшего. Наша смена состояла в основном из студентов, которых устраивал гибкий график и короткий рабочий день. Томас устроился на несколько месяцев раньше меня – он зарабатывал на учебу в семинарии. Я еще не решила, какую профессию выбрать, а он еще в восемь лет понял, что хочет стать молодежным пастором.

Томас был ревностным христианином и не стеснялся, а гордился этим. Родившись в религиозной семье, он еще в трехлетнем возрасте решил следовать за Христом и говорил о Боге, как о близком друге. Боб и Далила одно время водили нас в церковь, еще когда мы были маленькими, но я никогда не ощущала там присутствия Бога, как это описывал Томас. Я не верила в Бога, но его это не волновало. Порой я задумывалась, не станет ли это между нами – может, придет день, и он попытается обратить меня в свою веру, – но пока до этого не дошло. Поначалу меня это пугало, но со временем я все более и более склонялась к тому, что готова попробовать принять его религию, если он того захочет.

На работе над Томасом постоянно подшучивали и смеялись над его религиозностью. Отчасти он сам был виноват, потому что не скрывал своих убеждений и ничуть не стеснялся того, что хочет сохранить девственность до свадьбы, – другие студенты из нашей смены постоянно доставали его на эту тему, пытаясь вывести из себя. Обзывали его гомиком и обклеивали его рабочее место вырезками из порножурналов. Но, как они ни старались, он сохранял самообладание и не реагировал так, как им бы хотелось. После очередной такой волны издевательств мы с ним и заговорили в первый раз.

– Ну что за козлы, – сказала я, поставив звонок на ожидание и повернувшись к нему: его рабочее место находилось через одно от моего.

Он тоже нажал кнопку ожидания и сдвинул микрофон в сторону.

– А, не все ли равно? Что с них взять? Парни есть парни.

Я не стала указывать на тот очевидный факт, что и он тоже парень.

– Я Элизабет.

Он улыбнулся мне, и от его открытой дружелюбной улыбки мне сразу стало легко.

– Я Томас. Прошу только об одном: пожалуйста, не называй меня Томом.

Я засмеялась.

– Только если пообещаешь не называть меня Лиз или Бет.

– Договорились.

Мы могли переговариваться, потому что сидели почти рядом. Нам запрещалось прерывать звонки дольше чем на две минуты без разрешения начальника, поэтому разговоры получались короткими и отрывистыми. Томас смешил меня забавными замечаниями о покупателях.

– Уверен, она даже не вспомнит про этот звонок – явно говорила во сне, – говорил он. – Можно было продать ей все полотенца со склада.

Иногда он отключал микрофон посреди звонка, корчил рожу и восклицал что-нибудь вроде:

– Господи, да не хочу я слушать про его геморрой. – Пожилые клиенты, не в пример прочим, радовались звонкам и бросались во всех подробностях расписывать свои хвори и немощи.

Несмотря на всю свою религиозность, Томас казался на удивление нормальным. Его улыбка и смех запали мне в душу, и я пыталась представлять, каково было бы поцеловаться с ним, а перед работой меня охватывало радостное предвкушение предстоящей встречи. Я начала пользоваться косметикой и укладывать волосы, хотя раньше никогда не заботилась о том, как выгляжу на работе.

Томас стал делать перерыв на обед одновременно со мной – обычно он ел позже, а я предпочитала пораньше. К полудню желудок всегда требовал пищи, потому что я никогда толком не завтракала, хотя и знала, что надо. Когда Томас первый раз вышел вместе со мной, я подумала, что ему, наверное, надо уйти пораньше, хотя и надеялась втайне, что это ради меня. Во второй раз, когда он сел рядом со мной за стол в комнате отдыха, мне пришлось изо всех сил стараться, чтобы скрыть радость и напустить на себя безразличный вид.

– Что читаешь? – он кивнул на раскрытый учебник: за обедом я всегда делала домашнее задание.

– Канта. Преподаватель английского языка на нем просто помешан.

– У-у, фу, лучше не вспоминать.

– Ты читал Канта? Как в колледже?

Он засмеялся.

– А ты думала, мы только Библию целыми днями штудируем?

Я почувствовала, как щеки заливаются краской.

– Извини.

Он положил руку мне на плечо – это было наше первое прикосновение.

– Ничего страшного. Просто прикалываюсь. Всем почему-то кажется, будто в семинарии только о Боге рассуждают. Ничего подобного – все то же самое, что в обычном колледже, все те же обязательные общеобразовательные предметы. Просто есть еще и другие, в зависимости от того, какое направление выберешь.

– А ты что выбрал?

– Хочу стать молодежным пастором. А у тебя какая специализация?

– Еще не решила. Никак не могу выбрать между правом и медициной. Иногда хочется быть врачом, кажется, это именно то, что мне нужно, а через несколько дней уверена, что ничего хуже и не придумаешь и надо идти на юридический. Важное решение, боюсь ошибиться.

– Ничего, разберешься.

Я ожидала продолжения, но он занялся своими разогретыми спагетти под соусом. На вид блюдо казалось итальянским – я обожала итальянскую кухню, но давно не бывала в приличном ресторане.

У нас быстро сложился свой распорядок. Работали мы трижды в неделю и в полдень всегда обедали вместе. Я начала приносить на работу выпечку. Готовить, как Эмили, я не умела, зато любила печь, и мы с Томасом дегустировали мои печенья, пирожные и торты. Потом я стала приносить больше, чтобы он мог взять с собой домой. Как-то раз, после того как я вручила ему кусок морковного торта, он пригласил меня на официальное свидание.

– Пожалуй, мне мало наших совместных обедов. Давай поужинаем вместе?

Я замерла. Мне очень нравилось обедать вместе и болтать, но дальше этого заходить было нельзя. Когда Эмили заболела, я прекратила встречаться с парнями. Она ревновала меня ко всем и каждому, а мне не хотелось ее расстраивать. Я покачала головой.

– Не могу.

Он пожал плечами.

– Ничего страшного.

Я испугалась, что после отказа Томас перестанет обедать со мной, но этого не случилось. Он вел себя, будто ничего не произошло, и по-прежнему приглашал меня поужинать – каждую пятницу находил способ исподволь или не очень сделать очередное предложение, а я каждый раз находила отговорку. Это продолжалось два месяца, и в конце концов я согласилась, потому что он нравился мне все больше и больше. Эмили я сказала, что останусь на вторую смену и приду поздно. Не хотелось врать ей, но выбора не было.

После работы мы отправились в маленький итальянский ресторанчик. Я так нервничала, что не рискнула заказать ничего кроме спагетти без соуса. То ли из-за этого, то ли из-за того, что мне было приятно просто посидеть с кем-то в ресторане, я болтала без остановки – все трещала и трещала об учебе, о книгах, которые читала, о любимых фильмах. Обычно на свиданиях я предоставляла вести разговор парням, но с Томасом мне было спокойно. Приятно говорить с человеком, не страдающим депрессией. Он оказался прекрасным собеседником и к тому же умным, так что мне не приходилось притворяться дурочкой. Большинство парней побаиваются умных девушек, но ему это, наоборот, нравилось. Мы проговорили до самого закрытия ресторана.

С того нашего первого ужина вдвоем прошел уже почти год. Я притянула его руку к себе и, переплетя свои пальцы с его, сжала.

– Мне ты тоже не безразличен. – Я почувствовала, что краснею, и отвернулась. – Хочу, чтобы ты познакомился с Эмили. Если она даст тебе шанс, то ты ей понравишься не меньше, чем мне.

На его наручных часах сработал будильник – обеденный перерыв подошел к концу. Мы больше не ели в общей комнате. Брали принесенную из дома еду и уходили в его белую хонду, чтобы побыть вдвоем. Это началось вскоре после нашего первого свидания: нам обоим приходилось совмещать работу с учебой, и поэтому мы так ценили эти короткие минуты. Собрав вещи, мы пошли обратно в здание.

Усевшись, я надела на голову гарнитуру и переключилась на автопилот. Если рассказать Эмили о Томасе – в моих отношениях с обоими все изменится. Пусть я и валила все на Эмили, – что не хочу и не спешу рассказывать о нас с Томасом ради нее, – но отчасти и сама боялась. Ведь это первый шаг к нашему с ней разделению, пусть совсем маленький, но назад пути уже не будет. С этого момента все между нами станет иначе.

Не то чтобы мы никогда ни с кем не встречались. Эмили раньше вообще была нарасхват, парни к ней так и липли. В старших классах за ней постоянно кто-то волочился, но через пару недель она бросала его ради следующего в очереди, словно примеряла новые джинсы, но никак не могла выбрать. Но мы никогда не влюблялись всерьез и не мечтали о совместном будущем с кем-то из них. В глубине души я понимала, что придет день, когда одна из нас встретит мужчину и начнет свою отдельную жизнь, но всегда считала, что это будет Эмили. Теперь стало ясно, что этого не случится. Она уже несколько лет не ходила на свидания, и я не могла вспомнить, когда она последний раз покидала квартиру.

При одной мысли о совместной жизни без Эмили, с кем-то другим, в животе холодело от волнения и страха. Мы не расставались, потому что это был вопрос жизни и смерти. Мы были одной командой и не выкарабкались бы друг без друга.

Когда мы жили с матерью, она запирала нас в спальне и исчезала на несколько дней. Это Эмили догадалась, как избавиться от сыпи, от которой у нас болели и чесались ляжки. Мы по несколько дней ходили в переполненных подгузниках, но боялись снимать их, потому что единственный раз, когда рискнули это сделать, мать пришла в ярость. Она схватила проволочную вешалку, которой била нас, и добавила новых жгучих рубцов поверх старых. Как-то мать оставила в нашей комнате большое красное пластиковое ведро, и Эмили стала снимать подгузник и садиться на него. Я последовала ее примеру, и ведро стало служить нам туалетом. Пока одна из нас сидела на ведре, вторая слушала у двери – не зазвенит ли ключами мать. Но мать почему-то не разозлилась, увидев, что мы пользуемся ведром, и разрешала нам раз в неделю выливать его содержимое в унитаз. Когда мы перестали сидеть целыми днями в собственных испражнениях, сыпь на ногах прошла. Нам по-прежнему приходилось терпеть запах, но это было уже легче.

Некормленые, мы коротали часы взаперти вдвоем и заполняли их сами, как умели: рассказывали всякие небылицы о вымышленных родственниках, смешили друг друга. Но нашей любимой игрой была игра в маму. Я знала, что Эмили любит, когда ее гладят по волосам, и, изображая маму, клала ее голову к себе на колени и гладила, напевая про себя. Когда мы менялись ролями, Эмили рисовала у меня на спине круги и картинки, как нравилось мне, пока не засыпала. Мы придумали тайный язык, чтобы мать не могла нас понять. Мы пели и кривлялись друг перед другом в кровати, чтобы не было скучно. Когда кончалась еда, мы, голодные, прижимались друг к другу, как щенки, чтобы не замерзнуть.

Голод не давал заснуть, и мы застревали где-то между сном и явью, то погружаясь в полуосознанные видения, то выныривая на поверхность. Иногда нам виделось одно и то же, мы вместе дрейфовали на грани сна.

Позже, после того как нам исполнилось пять, мать начала выпускать нас из комнаты. Мы никогда не видели мир за пределами четырех стен спальни, и небольшая квартирка показалась нам целой вселенной. В тот момент мы не знали, что она станет нам тюрьмой, и были потрясены и очарованы. Спальня матери находилась по другую сторону гостиной, дверь туда всегда была заперта. Мать строго запретила нам выходить из нашей комнаты.

– В мою спальню нельзя. Не сметь, – объявила она. – Поняли меня? Только попробуйте – запру вас и никогда больше не выпущу.

Мы кивнули.

– Когда вы здесь – ведите себя тихо. Если кто-то вас услышит – еще ремня получите. Я не шучу. Поняли? – Она влепила мне оплеуху.

– Да, я поняла, мама. Все поняла. Мы будем тихо, – пролепетала я.

Она обхватила лицо Эмили ладонями и заглянула ей в глаза:

– А ты что молчишь, принцесса? Будешь вести себя тихо, если я тебя выпущу?

Эмили кивнула и, покосившись на меня, взяла мою руку, но мать дернула ее в сторону.

– Смотри на меня и отвечай. Я твоя мать. Что ты на нее оглядываешься? Говорить умеешь или совсем тупая? Говорят, из двойняшек всегда одна умная, а другая дура. Значит, дура – это ты.

Эмили расплакалась.

– Заткнись! Прекрати сейчас же. Господи, вечно она скулит! Вот хоть у сестры поучись, она-то не плачет, умеет быть сильной. А на тебя смотреть противно. Знаете что? Марш обратно, в свою комнату, обе.

Мы поскорее шмыгнули обратно к себе. Я обнимала Эмили, пока та беззвучно всхлипывала, боясь еще больше разозлить мать. Казалось, мы упустили свой шанс на свободу, но прошло всего несколько дней, и мать снова открыла дверь и повторила свои приказы. На этот раз мы выдержали испытание, и она стала временами выпускать нас, уходя. Мать включала нам телевизор и каждый раз повторяла одно и то же:

– Не выключайте. Пусть работает, пока меня нет. Будут стучать в дверь – не отвечайте. Что бы ни случилось. Неважно, кто это и что говорит. Рот на замок и сидите тихо. Жалюзи не поднимать. – Она подошла к окну в гостиной и ткнула пальцем в жалюзи. – Они всегда должны быть закрыты. Всегда. Если узнаю, что кто-то из вас двоих нарушил мои правила, – изобью обеих.

Потом она уходила – иногда на несколько часов, иногда на несколько дней, мы никогда не знали на сколько. Телевизор заворожил нас: новые голоса и лица, столько всего, о чем мы даже не подозревали. Там показывали людей с кожей другого цвета, не такой светлой, как наша. Мы сидели на полу и неотрывно смотрели на экран, словно загипнотизированные. Нам стало легче коротать время взаперти в ожидании матери, потому что мы узнали о существовании другого мира и придумали себе новые игры.

Вскоре мы впервые встретились с существом из внешнего мира. Когда он вошел вслед за матерью, мы с Эмили уставились на него, как если бы он вылез из телевизора: джинсы и черная футболка с буквами на груди, которые мы не умели прочесть, короткие светлые волосы и щурящиеся за большими очками глаза. Живот у него нависал над ремнем и колыхался вверх-вниз, когда они с матерью смеялись, словно внутри катался мяч. Пахло от него как от матери – застарелым прелым сыром.

– Девочки, встаньте и поздоровайтесь с нашим дорогим другом, про которого я говорила вам утром. – Она ничего нам не говорила, но мы послушно встали. – Подойдите сюда. Ближе. Не стесняйтесь. – Мы сделали несколько шагов вперед.

Мужчина вытянул вперед ладонь. Мы продолжали стоять руки по швам.

– Девочки, это невежливо. Пожмите ему руку.

Я никогда до того не слышала, чтобы мать говорила таким приторно-сахарным голосом, но после того дня мы начали к нему привыкать. Я протянула руку, и дорогой друг взял ее в свою и потряс. Эмили повторила за мной. Он сунул руку в задний карман и извлек две палочки с завернутыми в скрученные снизу яркие бумажки с шариками на конце.

– Я принес вам гостинцы. Подумал, может, вам понравится, – голос у него был тихий и невнятный, словно он набил рот этими шариками.

– Ну же, вы, девочки. Берите. Будьте вежливы.

Мы взяли палочки – мы понятия не имели, что с ними делать, но боялись пошевелиться или спросить.

Мужчина одобрительно кивнул, продолжая улыбаться своей странной улыбкой. Мать кивнула в сторону своей спальни.

– Можешь отвести их туда. Как договаривались. Но не переусердствуй.

Мать подошла к двери, открыла, и за ней открылась комната, какие мы видели только по телевизору: в центре чудесная кровать, окутанная полупрозрачной белой тканью, словно облаком, сбоку – кресло. В отличие от грязновато-белых стен в квартире, спальня была выкрашена в бледно-розовый цвет с ярким цветочным бордюром, а пол закрывал светлый пушистый розовый ковер. Мужчина с любопытством, как и мы, рассматривал обстановку. Потом вошел. Мы застыли на месте, как приклеенные.

Мать повернулась и многозначительно посмотрела на нас.

– Идите же, девочки, – в ее глазах мерцала угроза наказания в случае неповиновения. – Бояться нечего.

Мы как две заводные куклы прошли за ним в спальню, и мать закрыла за нами дверь. Я услышала, как звякнули кубики льда в стакане, в который она наливала темную жидкость. Телевизор включился на полную громкость, и в уши ударила рок-музыка. Дорогой друг вытащил ремень из джинсов, взял Эмили за руку и подвел ее к креслу. Я бросилась за ней, села рядом и схватила ее за руку.

– Сейчас мы с вами сыграем в интересную игру, – сказал он и стащил через голову свою черную футболку.

Первый раз играть в игру было труднее всего, потому что мы не знали правил. Мы вообще ни с кем никогда не играли, только друг с другом, и понятия не имели, во что играют другие. Я была первой. Игра мне не понравилась – дурацкая. Мало того, что неинтересно, так еще и больно.

И я применила свои сверхспособности: взлетела под потолок и, глядя оттуда на себя сверху, дожидалась, когда игра закончится. Когда пришла очередь Эмили, я старалась помочь ей, потому что не знала, умеет ли она так. Пока шла игра, она все время смотрела на меня – хорошо, что мы с ней умели разговаривать без слов, – и я повторяла, что все будет хорошо.

В последующие годы приходило еще много дорогих друзей, и мы играли с ними столько раз, что я не могла сосчитать. Эмили нравились те, которые приносили конфеты. Она всегда брала их, я – никогда. Конфеты означали, что придется играть, а я это ненавидела. Иногда после того, как дорогой друг уходил, мать обнимала нас, говорила, что гордится нами, и в награду выпускала нас из комнаты на несколько дней. Но бывало и по-другому: после ухода друга она впадала в ярость и била нас проволочной вешалкой или ремнем, а потом запирала.

Наше освобождение мгновенно стало сенсацией. О нас тогда писали во всех журналах и говорили по всем каналам. Вскоре после того, как нам исполнилось семь, мы устроили в квартире пожар, пока матери не было дома.

В тот день я наконец набралась смелости исследовать кухню. Мать могла бы избить нас до полусмерти, если бы, вернувшись, застала нас там, но, пока я открывала дверцы и ящики, Эмили стояла у входной двери и слушала. Квартира находилась на верхнем этаже большого здания, в самом конце. К нашей двери вела скрипучая деревянная лестница, и матери не удалось бы подойти к ней бесшумно. А поднявшись, ей требовалось вставить ключ в замок и еще приналечь плечом на дверь, чтобы открыть ее. От того момента, когда на лестнице раздавались ее шаги, и до того, как она открывала дверь, проходило секунд тридцать – вполне достаточно, чтобы метнуться обратно в гостиную и усесться перед телевизором.

Я обнаружила в кухонном шкафу пачку лапши.

– Эм, смотри, – я протянула ей пачку.

– Что это? – Эмили запрыгнула на стол рядом со мной, выхватила у меня пачку и стала вертеть в руках.

– Это лапша. Мать такую себе варит. – Я узнала красную упаковку и маленькие палочки внутри, потому что видела, как мать засыпала их в кастрюлю. Готовила она довольно редко, а если и готовила, то никогда с нами не делилась. Сметала все сама, до последнего кусочка. Если мать бралась за стряпню, от нее всегда исходил странный сладкий запах, и обычно она потом ничего не помнила. – Подумает, что сама съела, даже и не заметит.

Я была уверена, что смогу сварить лапшу, хотя Эмили сомневалась. Нам удалось зажечь конфорку, но пользоваться плитой я не умела и уронила на нее полотенце, которое тут же вспыхнуло. Заверещала пожарная сигнализация.

– Ой, боже мой! Ой, боже мой! Бетти! Бетти! – Эмили верещала еще громче, чем сигнализация. – Она нас убьет! Останови это!

Мать никогда не убирала на кухне, и та была совершенно загажена. Рядом с плитой громоздились пустые коробки из-под пиццы, и они вспыхнули вслед за полотенцем. Я стояла как зачарованная, глядя на огонь. Кухня начала заполняться дымом. От горящих коробок занялись шкафы над ними. Эмили дергала меня за руку.

– Сделай же что-нибудь! Ой, боже мой! Что-нибудь!

Я схватила ее за руку, и мы со всех ног бросились в нашу комнату, захлопнули за собой дверь, закрыли ее на задвижку и, забравшись в кровать, свернулись, вцепившись друг в друга. Эмили всхлипывала, уткнувшись головой мне в плечо. Вскоре где-то вдалеке завыли сирены, потом стали приближаться.

– Пожарные! – раздался громкий мужской голос.

За этим последовал грохот, треск, перекликающиеся мужские голоса. Мы выскочили из кроватки и спрятались в стенном шкафу. Казалось, мы просидели там, дрожа, несколько часов. По квартире прогрохотали тяжелые шаги, и великан в синей форме распахнул дверь шкафа.

– Господи. – Великан медленно выдохнул, глядя на нас, а мы с ужасом таращились на него снизу. – Давай сюда, Джон. Здесь дети.

Я смутно помню, что происходило потом. В памяти отпечатался только ужас от суматохи и мелькания незнакомых лиц вокруг. Мы с Эмили держались друг за друга, не отпуская, и не могли ответить ни на один вопрос, даже не говорили, как нас зовут. Пока врачи осматривали и ощупывали нас, какие-то другие люди пытались выпытать, кто мы такие и, самое главное, где наша мать.

Мать найти не удалось, а мы ничего не знали. Она не возвращалась три дня, а когда вернулась – дверь была заклеена желтой полицейской лентой. Нас неделю держали в больнице, но она ни разу не позвонила и не навестила. Служба опеки не собиралась нас отдавать. Из больницы нас отправили сразу в приемную семью, к Рутам.

Во всех газетах печатали фотографии нашей спальни и спальни матери, а ниже, в той или иной форме, вопрос: как они выжили? Ответ был простой – у меня была Эмили, а у нее была я. Сама не знаю, как это нам удалось, но как-то удалось. С тех пор ничего не изменилось: мы по-прежнему выживали вдвоем, и я не знала, как привести кого-то со стороны в наш мир. Несмотря на то что мы находились на попечении Рутов до окончания средней школы, они так и не смогли проникнуть в наш закрытый мир. Однако мне хотелось, чтобы с Томасом получилось иначе.

Я уже не раз думала о том, чтобы сказать Эмили о нем, но как только собиралась с духом, у нее начиналась очередная темная полоса. Пока она пребывала в настолько подавленном состоянии, что необходимость почистить зубы вызывала у нее слезы, говорить с ней о Томасе было бы бесчеловечно. И я ждала, когда появятся хоть какие-то признаки улучшения.

Надежду подпитывали мимолетные проблески прежней Эмили: иногда, возвращаясь с работы, я обнаруживала, что она вымыла все в квартире до блеска, приготовила замысловатый ужин и накрыла стол на двоих. В эти короткие периоды нормальности она всегда проявляла особую заботу: готовила именно то, о чем я мечтала вслух накануне, а квартиру убирала в особенно тяжелые для меня дни на работе. Увы, надежды всегда оказывались недолговечными. Назавтра или через день она удалялась в нашу неприкосновенную кровать, закрывала жалюзи, закутывалась в одеяла и замирала. Переставала даже принимать душ и практически не разговаривала.

Я рылась в памяти, ища тот момент, когда Эмили оставила попытки жить нормальной жизнью и отдалась страданиям. Казалось, так я сумею понять, что пошло не так, и исправить, снова заставить ее бороться, и поэтому продолжала копаться в памяти с маниакальным упорством. Попытки повторялись снова и снова, но из раза в раз поиски оканчивались неудачей.

Я пробовала уговорить ее сходить к Лизе, которая в детстве занималась с нами психотерапией, – нам нравилось ходить к ней, потому что она была единственной, кто не обращался с нами как с нежными, хрупкими существами. Лиза разговаривала с нами нормальным голосом. Все остальные, в том числе Боб и Далила, всегда переходили на ласковый полушепот, словно боясь, что от громких звуков мы рассыплемся на кусочки. Чтобы помочь Эмили, нужен был кто-то сильнее меня, сама я уже не справлялась. Но на мои предложения сходить к Лизе она всегда отвечала отказом.

– Нет. Никуда я не пойду. Я и в детстве ненавидела эти сеансы, а теперь будет еще хуже, – фыркала она и складывала руки на груди.

– Но, Эм, разве было так плохо? Она же нам помогла. Правда помогла. Ты просто забыла. Сейчас ты видишь и помнишь только негатив. У тебя мозги затуманены.

Эмили не помнила забавные игры, в которые Лиза играла с нами, как учила рассказывать Бобу и Далиле о своих эмоциях. Забыла, как Лиза помогла ей справиться с подростковой депрессией.

Я клала руку Эмили на плечо в надежде смягчить ее.

– Ну пожалуйста. Я не знаю, что еще можно сделать. Честное слово, ума не приложу.

– Прости. Господи, мне так стыдно. Совсем расклеилась. Если бы не я, тебе жилось бы намного легче. И лучше.

– Не говори так. Ты же знаешь, я ненавижу такие разговоры. Это просто глупо.

– Нет, серьезно. Я так и буду бесконечно сидеть у тебя на шее. От меня нет никакой пользы. Моя жизнь не имеет смысла.

И начиналось это ее самобичевание, от которого мне становилось совсем тошно. В конце концов я прекращала разговор, поскольку становилось ясно, что убедить ее пойти к Лизе не удастся. Я думала о том, чтобы сходить к Лизе самой, но так и не сходила.

Набирая номер очередного ничего не подозревающего клиента, я решила записаться к Лизе на прием как можно скорее. Вдруг удастся убедить ее зайти к нам в квартиру и поработать с Эмили на дому? Ведь раньше, когда мы жили у Боба и Далилы, она приходила, так почему бы теперь не посетить нас, – тогда Эмили волей-неволей придется с ней поговорить. Даже если у Лизы не получится прийти к нам, она посоветует, как помочь Эмили. Она всегда умела подсказать, как поддержать Эмили, не теряя себя, а мне как раз требовался такой совет.

Закончив звонок, я сразу же вбила данные Лизы в поисковик. Она принимала по тому же адресу, что и раньше. Я поставила рабочий телефон на паузу, огляделась по сторонам и, убедившись, что никто на меня не смотрит, набрала номер Лизы на мобильном.

Секретарша ответила после третьего звонка.

– Алло?

– Я бы хотела записаться на прием к Лизе, на ближайшую дату, – я снова огляделась, проверяя, нет ли рядом кого из начальства.

– Вам повезло. У нее отмена завтра в девять тридцать. Вас устроит?

– Конечно.

– Отлично. Вы у нас уже бывали? Как вас представить?

– Да, была, но очень давно. Еще ребенком.

– Как вас зовут?

– Элизабет. Элизабет Рут. – Я постукивала пальцами по столу в ожидании.

– Не вижу вас в наших записях… вероятно…

– Знаете, раз так, тогда запишите меня как новую пациентку.

– Хорошо. – В трубке послышалось клацанье клавиш. Я боялась, что начальство заметит – у меня еще никогда не было проблем на работе. А я ненавидела проблемы, где бы они ни возникали.

– Вы не знаете, ваша страховка покроет визит?

– Я заплачу сама. Это неважно.

– Хорошо, Элизабет. Ждем вас завтра в девять тридцать. Не забудьте принести с собой страховой полис, потому что у нас нет ваших данных.

– Ладно. Спасибо. До свидания. – Я поспешила сбросить звонок, пока никто ничего не заметил.

Когда наша смена закончилась, я не стала говорить Томасу о том, что записалась к психотерапевту, и ничего не сказала Эмили, придя домой. Когда я открыла дверь, она даже не пошевелилась – продолжала невидящим взглядом смотреть в телевизор. Это только укрепило мою решимость. Так дальше жить нельзя. Мне нужна помощь.

К моему удивлению, Лиза ничуть не изменилась. Я уже готовилась увидеть седые волосы и круглые стариковские очки на носу, ведь с нашей последней встречи прошла, казалось, целая жизнь. А она выглядела точно так же, как я помнила, и прямые волосы остались черными, разве что раньше они были длинными, а теперь обрамляли ее узкое лицо аккуратненьким каре. Все те же внимательные голубые глаза и безупречно ровные зубы – результат многолетнего ношения брекетов, не иначе. Мы провели у нее в кабинете целую вечность – мне даже начинало казаться, что она взяла нас на воспитание вместе с Рутами.

Боб и Далила пытались зачать ребенка, но это никак не удавалось, и они впадали во все большее отчаяние. Им обоим очень хотелось иметь ребенка, и после нескольких неудачных попыток ЭКО они решились взять детей на воспитание. Для Боба это означало просто стать отцом, однако для Далилы – нечто гораздо большее. Всю свою боль от невозможности зачатия она обратила на поиски детей, которым требовалась помощь. Ей недостаточно было просто взять ребенка – ей хотелось его спасти.

После обследования в больнице нас отвезли к Рутам на полицейской патрульной машине. Далила обожала вспоминать, как при виде того, как нас высаживают с заднего сиденья, словно самых юных в мире преступниц, у нее растаяло сердце. Мы боялись, и полицейский подбадривал нас всю дорогу. Далила открыла дверь, не дожидаясь стука. Мы с Эмили стояли на крыльце, уцепившись друг за друга. С тех пор как пожарные спасли нас, мы так ни с кем и не разговаривали.

– Заходите, лапушки, – приветствовала нас она. У нее был добрый голос, и мы пошли к ней, в нашу новую жизнь.

Мы ни в чем не походили на нормальных детей, и Боб и Далила никак не могли предугадать, с какими трудностями им предстояло столкнуться. Огромной проблемой стала еда. Я не ела совсем ничего, а Эмили запихивала в рот все, до чего могла дотянуться. От этих крайностей мы обе страдали. Эмили рвало от излишеств, а я теряла вес.

Мы не пробовали никакой твердой пищи, кроме сырной пиццы и хлеба. В двух кварталах от стрип-клуба, где работала мать, находилась небольшая круглосуточная пиццерия, и, когда у нее не было мужчины, она иногда брала там еду навынос. От жирной пиццы нас пробивал понос, но это не останавливало. Оно того стоило. Помимо пиццы мы питались водой, детской смесью и хлебом. Все шкафы на кухне у нас в квартире были забиты хлебом и смесью. Больше ничего. Мы разводили смесь водой из-под крана и пили из бутылочек. Социальные работники сказали Далиле, что от этого у нас сгнили передние зубы, но зато мы не умерли от голода и наше развитие не пострадало из-за многолетнего отсутствия важных нутриентов. Когда нас привезли к Рутам, мы так и сосали молочную смесь из бутылочек.

Обычная еда казалась мне странной, и класть ее в рот было противно. Мне не нравилось жевать, не нравилось ощущать текстуру пищи, не нравилось, как она раздавливается на зубах. Я выплевывала все изо рта, потому что, пытаясь проглотить, начинала задыхаться, что вызывало приступ дикой паники. Эмили, наоборот, всегда было мало. Она оказалась в раю и подбирала все и со своей тарелки, и с моей. Ночью тайком пробиралась на кухню и опустошала холодильник. Иногда я шла за ней и смотрела, как она уплетает маринованные огурцы прямо из банки, заедая взбитыми сливками и остатками ужина.

– Бу-э. Как ты можешь это есть? – спрашивала я, передергиваясь от отвращения.

Эмили хихикала с перемазанным ртом.

– Вкусно же.

Мы научились есть, но это был долгий мучительный процесс, включая принудительное кормление в сочетании с символическими наградами для меня и замками на кухонных шкафах и холодильнике для Эмили.

Нам не нравилось, когда нас разлучали, и это тоже превратилось в проблему, поскольку все были полны решимости разорвать нашу зависимость друг от друга. Когда это происходило, мы впадали в ярость и начинали кусаться и биться головой об стену. То есть я кусалась, а Эмили билась.

Были и другие проблемы. Мы никогда не жили по режиму, никогда не ложились спать и не вставали в определенное время и даже не понимали разницу между ночью и днем. Не умели спать ночью не просыпаясь. У Рутов словно появилось сразу двое новорожденных, только нам-то было уже семь. Хуже того, нас никто никогда не приучал ходить в туалет, и по ночам то и дело случался конфуз – единственное, что приходилось стирать только один комплект постельного белья. Только через год мы приучились спать всю ночь без происшествий.

Боб и Далила терпеливо сносили все наши недостатки, даже то, что мы избегали физического контакта с ними, что их очень расстраивало. Мы были ласковы между собой, но отшатывались, когда к нам пытался прикоснуться кто-то посторонний. Далиле хотелось брать нас на руки и обнимать перед сном – для этого она поставила в обе наши комнаты кресла-качалки. Она сажала меня к себе на колени и обхватывала руками, но я не любила сидеть на коленях, ни у нее, ни у кого другого. Иногда дорогие друзья матери заставляли меня сидеть у них на коленях, и я каждый раз вспоминала об этом и начинала вертеться и извиваться, пытаясь устроиться поудобнее, но тщетно. Я обожала, когда Эмили гладила меня по спине, но от прикосновений Далилы кожа чесалась, будто под нее запустили жуков, и я сбрасывала с себя ее руки.

С Бобом найти общий язык было проще, чем с Далилой. Меня завораживали его глаза, чувство безопасности, которое они излучали. Когда он улыбался или смеялся, в них вспыхивали искорки. У всех мужчин, которых я видела до него, глаза были мутными, и, как только мать закрывала за собой дверь спальни, в них оживали демоны, – а в глазах Боба на демонов не было и намека. К тому же, в отличие от Далилы, он ничего от нас не ждал. Гораздо раньше ее он понял и принял, что наши с Эмили раны не залечит никакая любовь, даже самая искренняя, и довольствовался тем, что мог дать нам, не пытаясь нас переделать.

Боб нашел свой подход к каждой из нас. С Эмили он часами рисовал, а со мной любил смотреть сериал «Друзья». Пусть он помнил чуть ли не все реплики Джоуи наизусть и знал все повороты сюжета – все равно живот у него то и дело ходил ходуном, словно он смотрел эпизод впервые. Мы провели с ним много вечеров на диване перед телевизором. Он сидел на своей стороне, я – на своей, и между нами пролегала невидимая граница, которую он, в отличие от Далилы, никогда не пытался пересечь.

Руты никогда не справились бы с нами и нашими проблемами без помощи Лизы. Наше перевоспитание происходило при помощи графиков и наклеек, которые они приносили из ее кабинета домой и вешали на холодильник. Они висели там, сменяя друг друга, пока мы не перешли в девятый класс.

Когда Лиза говорила с Рутами о нас, звучали такие термины, как «ненадежная привязанность» и «реактивное расстройство привязанностей». Тогда я не знала, что значат эти слова, да и теперь не знаю. Иногда в кабинете у Лизы меня заставляли сидеть на коленях у Далилы – она крепко обнимала меня, а я билась и орала. Эмили тоже это ненавидела, но не сопротивлялась, как я, а просто обмякала, когда приходила ее очередь. Наверное, им было бы проще работать с нами, если бы мы рассказали, как над нами издевались дорогие друзья матери, но мы не рассказывали. Никогда. Мать пригрозила, что убьет нас, если мы кому-нибудь расскажем, и ее угрозы оставались для нас вполне реальными, хотя физически она уже не присутствовала в нашей жизни. Мы ни с кем никогда об этом не говорили, даже между собой.

Несмотря на все усилия, мы с Эмили не реагировали на Боба и Далилу так, как они надеялись, хотя полюбили их по-своему и привыкли к упорядоченности и стабильности, которую они нам дали. Просто все получилось вовсе не так, как они себе представляли.

– Элизабет! – воскликнула Лиза и заключила меня в объятия. Положив руку мне на талию, она провела меня к себе в кабинет. На полках громоздились куклы и игры, на полу валялись кубики и кусочки пазлов. Огромный ящик с мягкими игрушками, куда мне так нравилось нырять головой вперед, стоял на своем месте. Небольшой письменный стол приютился в углу, над ним на стене, выглядывая из-под рисунков, сделанных восковыми мелками и пальцами, висели дипломы. Я остановилась, глядя на синее кресло-мешок, в котором сидела когда-то. Шлепнуться в него сейчас было бы уже чересчур. Лиза указала мне на стул с прямой спинкой перед своим столом, а сама уселась на свое место.

– Садись. Очень рада тебя видеть.

Я плюхнулась на деревянное сиденье и почувствовала себя великаншей: все казалось намного меньше, чем я помнила. Даже Лиза, казалось, стала на голову ниже.

– Отлично выглядишь, – улыбнулась она.

Я улыбнулась ей в ответ. Любовь делает все вокруг светлее и ярче, живее. Сама замечала за собой последнее время.

– Ну, рассказывай же, как у тебя дела. Далила писала мне, что ты получила полную стипендию на образование. Я чуть не лопнула от гордости! Ты сейчас на каком курсе? – спросила она.

– На втором, первый семестр.

– В Галстоне?

– Ага, – кивнула я. – На следующий год думаю перевестись в университет. Я только начинаю выбирать куда. Еще не решила, на юридический хочу или на медицинский.

– Думаю, юрист из тебя получится, ты всегда была склонна к логике и анализу. Пожалуй, тебе это подойдет.

Я забросила ногу на ногу и отвела глаза, избегая ее взгляда. Забыла уже, как она смотрит: словно видит тебя насквозь, все нутро.

– Ты работаешь?

– Да, телемаркетинг. Работа тупая, но платят неплохо и можно подстроиться под расписание занятий, так что нормально.

– Чудесно.

Повисла неловкая пауза.

– В общежитии живешь? – наконец спросила Лиза.

– Нет, снимаю квартиру – не в кампусе, но совсем рядом, очень удобно.

Всегда ненавидела разговоры ни о чем.

– Итак, с чем же ты пришла ко мне сегодня? – спросила Лиза.

Видимо, она ненавидела подобные разговоры не меньше меня.

Я откашлялась. Потом откашлялась еще раз. В серьезных разговорах я не сильна.

– Ну, м-м, у меня появился бойфренд.

– Давно пора! – рассмеялась Лиза. – Везучий парень. Расскажи мне о нем.

Она откинулась в кресле, которое уперлось спинкой в стену.

– Его зовут Томас, мы вместе работаем. Мы встречаемся уже почти год. Мне кажется, я его люблю. – Я покраснела.

– Отлично! Я так за тебя рада. Любовь – это прекрасно, мне кажется, это замечательная проблема. – Она улыбнулась.

Я робко улыбнулась в ответ. Если бы все было так просто.

– Но есть еще Эмили… – остаток фразы повис в воздухе.

Лиза встала из-за стола, подошла ко мне и уселась на стул рядом. Запах у нее стал другой: раньше она пахла цветами, а теперь ванилью, будто только что пекла печенье. Она положила руку мне на колено.

– Элизабет, не переживай. – Она замолкла и подождала, чтобы ее слова дошли до меня. – Нет ничего страшного в том, чтобы любить кого-то еще, кроме Эмили. Ты ведь знаешь это сама, правда? Отпустить человека – это нормально.

Я не спеша переваривала ее слова. Когда я еще общалась с Далилой регулярно, а не раз в несколько недель, как сейчас, она говорила мне то же самое. «Лапушка, я уже много раз тебе говорила, но повторю снова: тебе станет легче, если ты наконец отпустишь Эмили. Она тянет тебя назад, не дает тебе жить полной жизнью и быть счастливой», – увещевала она меня после жалоб на Эмили, что та снова залегла в постель и отказывается вставать.

Ей никогда нас не понять. Эмили и я – как два тела с одной душой, а как можно отказаться от души? После того как Далила это сказала, я повесила трубку и месяц с ней не разговаривала. Через какое-то время наши разговоры возобновились, но ограничивались лишь учебой и бытовыми вопросами.

Но из уст Лизы то же самое прозвучало по-другому. С ней всегда так получалось – то ли потому, что она все знала про наше детство, то ли благодаря многолетнему опыту подбирать нужные слова в самый подходящий момент. Как бы там ни было, я вдруг перестала чувствовать себя виноватой из-за того, что полюбила Томаса, – моей любви хватит на них обоих. Просто надо убедить Эмили, что, несмотря на то, что в моей жизни появился Томас, я не перестану заботиться о ней.

– Спасибо.

Лиза снова улыбнулась.

– Хочешь еще о чем-нибудь поговорить? Может, тебе от меня что-нибудь нужно? Чем я могу помочь?

– Не знаю, говорила Далила или нет, но Эмили опять впала в жуткую депрессию. Еще хуже, чем раньше. Я ничего не говорила ей про Томаса, боялась сделать больно, но мне хочется рассказать. Только не знаю, как это сделать.

Лиза, наклонив голову, изучала мое лицо и молча подбирала слова. Она всегда выбирала их очень тщательно.

– Думаю, Эмили все поймет.

– Правда? – Сердце мое переполнилось радостью. Лиза знала Эмили как никто, если не считать меня, и это вселяло надежду.

– Я всегда готова тебе помочь, сама знаешь. Давай запланируем несколько встреч: поговорим о твоих отношениях с Томасом и о том, как они влияют на отношения с Эмили, – как ты думаешь?

Тут и думать было не о чем.

– Конечно! – воскликнула я.

Я пожалела, что не пришла к ней несколько месяцев назад, когда впервые подумала об этом. Лиза присутствовала при всех важных моментах в нашей жизни и может оказать поддержку при переходе на следующий этап.

– Предлагаю тебе сразу записаться на следующую неделю. Чтобы по-настоящему разобраться в ситуации и составить конкретный план.

– Конечно. – Всегда любила составлять планы. Я встала. – Сколько я вам должна за сегодняшний прием?

Она отмахнулась.

– Рада была тебя видеть. Насчет сегодня не волнуйся. Финансовые вопросы решим на следующей неделе, когда начнем заниматься. Буду рада снова поработать с тобой.

Она с улыбкой встала и проводила меня до двери.

– Как поживают Руты?

– Вроде хорошо. С тех пор как Эмили заболела, мы почти не разговариваем. – Лиза приоткрыла рот, но тут же закрыла его. – Думаю, они тоже переживают. Вряд ли им снова хочется разбираться с ее депрессией, – пояснила я.

Когда мы учились в старших классах, Далила впала в едва ли не более тяжелую депрессию, чем Эмили, когда узнала, что та себя режет. Они больше не хотели говорить об Эмили и перестали спрашивать меня о ней. Я делала вид, что не замечаю, потому что Эмили сама не хотела, чтобы они узнали, насколько все серьезно, – всем было проще просто молчать.

– Очень рада была тебя видеть. И я всегда здесь, если понадоблюсь. Всегда. – Лиза крепко обняла меня. – Береги себя. Увидимся на следующей неделе.

– Обязательно, – пообещала я.

Возможность поговорить с Томасом наедине представилась только через два дня после визита к Лизе. Мне было важно рассказать ему все, поэтому я дождалась момента, когда мы оказались одни в комнате общежития – открытая дверь была подперта ботинком. Семинарское правило – не закрывать дверь, когда в комнату к парню приходит девушка, или наоборот, – смешило меня своей старомодностью. Каждый раз, приходя к нему в общежитие, я словно совершала путешествие во времени.

– Я решила, что готова познакомить тебя с Эмили, – объявила я, сидя на кровати перед разложенным домашним заданием.

Он развернулся в офисном кресле и, оттолкнувшись от письменного стола, подкатился ко мне.

– Правда?

Я кивнула.

Мое согласие переводило наши отношения на другой уровень, все равно что приглашение познакомиться с родителями, а он уже наверняка сомневался, что до этого когда-нибудь дойдет.

– Но мне нужно еще несколько дней, чтобы подготовить ее. И не только ее, но и тебя, рассказать кое-что о ней… о нас.

В течение года я мало-помалу делилась с Томасом нашей с Эмили историей. Он уже знал, что мать пренебрегала нами, потому что ее интересовали только выпивка и мужчины с деньгами. Она искала своего прекрасного принца по барам, надеясь, что одна из ее побед приведет к богатству, но получила лишь нас. Я никогда не понимала, почему она не сделала аборт или не отдала нас на удочерение сразу после рождения. Много лет я билась над ответом над этот вопрос, но уже давно отступилась. Глупо искать смысл в ее решениях.

Я рассказала Томасу, что мать держала нас взаперти в спальне, а сама уходила на насколько дней, но умолчала о том, что происходило, когда нас выпускали, и о том, что она часто запирала нас, даже когда сидела дома. Даже небольшая часть правды показалась ему немыслимой, и мне не хотелось еще больше подрывать его невинное представление о человечестве – оно было одной из самых привлекательных его черт, и мне хотелось сохранить его. Он был очень наивен, хотя и считал, что повидал мир в своих миссионерских путешествиях. Многих женщин оттолкнула бы такая детская вера в людей, но мне она нравилась.

Единственное, что еще я рассказала, – как нас забрали у матери: как мы устроили пожар, а потом стали жить у Рутов. Без подробностей о том, сколько сросшихся переломов нашли у нас, когда сделали рентген, о вшах в волосах, о том, что мы были настолько истощены, что нас кормили через трубку. Когда он услышал мою сокращенную версию, в его глазах отразилась такая боль, что я едва не расплакалась; при одном воспоминании о том моменте к глазам до сих пор подступают слезы. Иногда казалось, что мое прошлое травмировало его сильнее, чем меня. Но он не понимал одного: в то время я не знала, что существует что-то другое, не имела ни малейшего понятия о мире за пределами нашей квартиры – кроме того, что видела по телевизору, – и поэтому не чувствовала себя обездоленной. Откуда подобному ребенку знать, что есть другие люди, которые живут совсем иначе? К тому же рядом всегда была Эмили.

Не стала я рассказывать Томасу, насколько плохо все сейчас: что у Эмили тяжелая депрессия и как трудно ей пришлось после того, как мы закончили школу и стали жить отдельно. Теперь, когда ему предстояло познакомиться с ней, нужно было подготовить его, дать понять, во что он ввязывается.

– После того как мы переехали от Рутов, у Эмили началась черная полоса. Не знаю, вероятно, потому что там у нас был определенный распорядок, к которому мы привыкли.

– Но ты же, кажется, упоминала, что именно она хотела жить отдельно? – удивился он.

– Да. Ей все не терпелось, но она еще не представляла, как это на нее повлияет. Я уже говорила, что она не работает и не выходит из дому без меня, но все еще более мрачно.

Как объяснить ему, как она себя ведет, в кого превратилась? Надо попытаться.

– У нее тяжелая депрессия: она то спит сутками напролет, то глаз не смыкает. Иногда даже не принимает душ и ничего не ест. И постоянные перепады настроения – она всегда была эмоциональной, но теперь это переходит всякие границы. То плачет навзрыд, то вдруг бесится без всякой причины. Накручивает себя так, что потом не успокоить. Иногда перестает разговаривать, а иногда вроде и бормочет что-то, но ничего не разберешь. В общем, непонятно, какую Эмили ты увидишь.

Как только я проговорила все это, мне тут же захотелось взять свои слова обратно. Никогда ни с кем не обсуждала Эмили и вдруг выболтала ее секрет. За двадцать лет я ни разу не предала ее. Даже когда Далила обнаружила, что она режет себя, и стала приставать с вопросами, я молчала как рыба. Теперь мне хотелось плакать, но я сдержала слезы. Не хватало еще, чтобы Томас увидел.

Он встал, пересел ко мне на кровать и обнял за плечи.

– Мне тоже было ужасно тяжело на первом курсе – целый год привыкал жить отдельно от родителей. Ей, конечно, еще труднее, я понимаю. Тут не за что осуждать.

В жизни не встречала человека, настолько не склонного никого осуждать. Пусть я ничего и не понимала в религии, но подумала, что из него должен получиться отличный пастор.

– Ты не должна винить себя за то, что не страдаешь, как она.

– Но я не могу, меня это постоянно грызет. Оплачиваю сама все счета и учусь на отлично – вроде бы надо радоваться, а мне стыдно. Как будто каждый день, уходя из дома, совершаю нечто ужасное. Мне стыдно даже за то, что я люблю тебя.

Он вскинул голову.

– Я так долго ждал, когда ты это скажешь.

Я нежно поцеловала его и отстранилась.

– Я люблю тебя.

Эти слова прозвучали странно и со второй попытки.

– Вот если бы ты теперь еще и к Богу обратилась! – рассмеялся он.

Я ткнула его кулаком в плечо, а он подался ко мне навстречу и обнял.

– Я тоже тебя люблю.

Остаток недели я словно летала над землей – я впервые влюбилась и блаженствовала, как показывают в старых романтических фильмах: девушка с лучезарной улыбкой танцует на облаках. Когда по радио заводили сопливую любовную песню, я не переключалась на другую станцию, а, наоборот, делала погромче и подпевала. Меня вдруг освободили из тюрьмы, в которой, как оказалось, я до сих пор томилась. Я всегда относилась к любви цинично, потому что не думала, что способна когда-нибудь влюбиться, а теперь, когда это все же произошло, была в восторге.

Я решила рассказать Эмили о Томасе в субботу, потому что в выходные, в моем присутствии, ее обычно немного отпускало. Даже если я утыкалась в компьютер или в учебник – неважно, ей просто нравилось сидеть со мной рядом. Наконец наступило субботнее утро, и, к моей радости, Эмили встала до полудня и села пить со мной кофе, что предвещало хороший день.

– Ты сегодня спала спокойно, – заметила я.

Она всего один раз пихнула меня ногой и не разговаривала во сне.

Эмили улыбнулась мне и закурила.

– У тебя много домашней работы на выходные?

– Не очень, – я покачала головой и указала на кучу открытых учебников на столе. – Только вот читать много.

Она схватила учебник по экономике и перелистнула несколько страниц.

– Буэ. Господи, просто ненавижу, когда много математики. Как ты можешь это читать?

Я пожала плечами.

– Не так уж сложно.

Она взяла другую книгу, «Модели психического состояния человека» – в этом семестре у меня был курс «Введение в психологию».

– А вот это другое дело. Это, пожалуй, и я бы почитала, – рассмеялась она. – Может, разобралась бы, что за хрень со мной творится. Там есть раздел о дегустации крови?

Она продолжала смеяться, но мне было не до смеха. Ее мания резать себя, хоть и жуткая, еще как-то укладывалась в голове, но то, что она делала со своей кровью, – это было омерзительно. За прошедшие годы она и пробовала ее на вкус, и писала ею, но в последнее время придумала нечто новое – стала наливать ее в бутылки из-под воды. Этот аспект ее болезни я решила игнорировать полностью. Я не хотела ни видеть это, ни говорить об этом. Даже с ней – и взглядом дала понять, что она переступила невидимую черту.

– Не смешно, – отрезала я.

Я уставилась в чашку с кофе, пытаясь найти нужные слова для начала разговора, предугадать, что скажет она и как ответить мне. Создалась новая для нас ситуация – раньше я никогда ничего от нее не скрывала.

– В чем дело? – прервала Эмили мои размышления.

Она видела меня насквозь.

– Я… – замялась я. – Мне так странно говорить об этом. Даже не знаю, с чего начать.

В ее глазах блеснул страх, и она откинулась на спинку стула.

– Ничего плохого не случилось, не волнуйся. Наоборот, это хорошая новость. – Я подалась к ней и сжала ее руку. Она вцепилась в мою. Я сделала глубокий вдох. – В общем, я познакомилась на работе с отличным парнем.

– Ну так сходи с ним на свидание.

Меня пронзило чувство вины.

– Уже ходила. Мы встречаемся некоторое время, – созналась я, удивленная ее ответом.

– А мне чего не сказала?

– Не знаю. Наверное, думала, что все равно ничего не получится, плюс мне было неловко, потому что ты… м-м… не совсем здорова. Видимо, мне стыдно быть… быть…

– Счастливой?

– У меня возникло чувство, что я не должна, что каким-то образом предаю тебя.

Эмили расхохоталась, закинув голову.

– Потому что не страдаешь, как я? Ты же не виновата, что я сумасшедшая.

– Ты не сумасшедшая. – Я терпеть не могла, когда она так себя называла. – У тебя сейчас тяжелый период, ты в депрессии, но все еще наладится.

Ее глаза словно остекленели, и она уставилась на меня без всякого выражения.

– Нет. Не наладится.

Эта пустота в ее взгляде напугала меня. К эмоциональным всплескам я привыкла, а это было страшнее. Я встала и подлила нам обеим кофе.

– Ну так что, хочешь с ним познакомиться?

Она пожала плечами.

– Наверное, надо. Где?

– Не знаю. Можно его пригласить. Он придет и…

– Нет! – Эмили спрыгнула со стула. – Это наш дом, наш!

Она пронеслась через узкую кухню, вылетела в коридор, юркнула в спальню и захлопнула за собой дверь. Сделав несколько глубоких вдохов, я последовала за ней. Эмили лежала лицом вниз на кровати и колотила кулаками по подушкам, словно трехлетний ребенок в истерике. Я присела с краю.

– Уйди от меня! – закричала она, но я придвинулась ближе. – Уйди!

Придвинувшись вплотную к ней, я легко коснулась ее спины.

– Не трогай меня!

Я начала медленно рисовать круги у нее на спине, круг за кругом, тихо напевая «Ты мое солнышко»[1].

После того как я пропела ее от начала до конца трижды, Эмили заговорила:

– Похоже, он очень тебе нравится.

– Очень, – прошептала я.

Эмили повернулась набок, села рядом со мной и посмотрела мне в глаза. Она напомнила мне малютку Эмми – последнее время казалось, что день за днем она превращается обратно в ребенка.

– Прости, что я так разнюнилась, но это наш дом. Только здесь я чувствую себя в безопасности и в своем уме. Кого-то сюда привести – значит осквернить единственное место, где мне спокойно.

Я кивнула.

– Понимаю. Сама не знаю, почему предложила пригласить его сюда. Дурацкая идея. Я так обрадовалась, что вы наконец познакомитесь, и это было первое, что пришло в голову. Можно встретиться с ним где угодно. Сходить вместе попить кофе, поужинать, или…

– Как его зовут? – перебила он.

– Томас.

– Ты прямо сияешь, когда произносишь его имя.

Ее глаза снова стали пустыми.

– Он классный. Хочет стать молодежным пастором и упорно к этому идет. Он вовсе не какой-то придурок, как все эти проповедники, – вполне разносторонний парень, просто потрясающе. Не понимаю, что он во мне нашел, – рассмеялась я.

– Зато я понимаю. То же, что и я. Красавицу. – От этих слов, даже из ее уст, я покраснела. – Ну так что, когда познакомишь-то?

– А когда ты хочешь?

– Я познакомился с твоей сестрой, – объявил Томас во вторник, как только мы закрылись в его «хонде» на обеденный перерыв.

– Что? Когда? Где?

– Вчера.

Вчера был понедельник, а по понедельникам я не работала, потому что весь день сидела на лекциях. Домой обычно возвращалась только в восьмом часу, и вчерашний вечер ничем не отличался от остальных. Эмили сидела перед телевизором, смотрела свои поганые реалити-шоу и даже не заикнулась о Томасе. Ни слова. И о том, что выходила из дома, – тоже. Она уже больше шести месяцев не высовывалась за дверь в одиночку. А теперь даже не обмолвилась о своей вылазке?..

– И как? – спросила я.

Он почесал нос, как всегда, когда нервничал, и откашлялся.

– Признаться, было очень странно увидеть точную твою копию. Я, конечно, знал, что вы двойняшки, но даже не подозревал, что не сумею вас различить. Сперва мне приходилось повторять себе, что это не ты. Но когда шок прошел, стало очевидно, что нет. Вы совсем разные.

Сердце у меня гулко стучало, в ушах звенело.

– Она подошла ко мне, когда я вышел из машины, и спросила, не Томас ли я…

– Постой, но как она могла тебя узнать?

– Не знаю. Может, двойняшкам как-то передается? Я стоял на парковке, и она пошла сразу ко мне. Наверное, заметила мой бейджик или еще как-то. С виду и не скажешь, что у нее депрессия…

Он избегал смотреть на меня.

– В смысле? Что она сказала? Что она делала?

У меня в голове, перегоняя друг друга, пронеслись тысячи вопросов и сценариев. Томас был явно потрясен, таким я его еще не видела. Даже когда его рабочее место обклеивали вырезками из порножурналов.

– Она была в бешенстве, хотя поначалу пыталась это скрыть. Сказала, что знает, кто я такой, потому что ты ей все рассказала о наших с тобой отношениях. Пыталась заставить меня пообещать, что я не стану рассказывать тебе о нашей встрече. Я несколько раз соглашался, а она злилась все больше и больше. А потом вообще типа: «Держись от нее подальше, не смей приближаться».

– Что? Она так сказала? – Я не могла в это поверить. Что с ней стряслось? С какой стати?

– Ну да. Слушай, извини…

Я перебила его.

– Что именно она тебе сказала?

– Не думаю, что это так уж важно. Просто дала понять, что против того, чтобы мы были вместе.

– Повтори, что она сказала.

– Ты уверена, что хочешь знать?

– Повтори. Что. Она. Сказала.

Он тяжело вздохнул.

– Дословно: «Отвали от нее, козел». Мне прямо показалось, что передо мной ревнивый бывший или вроде того. Я на это сказал, что и не подумаю, потому что люблю тебя. Говорил с ней в общем-то довольно спокойно, но, честно говоря, похоже, ее это только еще больше взбесило. Она и по тебе тоже прошлась, поэтому я сказал, что разговор закончен и что не собираюсь ее дальше слушать. А потом она ушла.

Наверное, Эмили пришла пешком, потому что автобусы сюда не ходили, а если бы даже и ходили – невозможно представить, чтобы она поехала одна. Она ненавидела ездить на автобусе в одиночку. Всю жизнь ненавидела. Даже когда вела себя адекватно.

– Что она говорила обо мне?

– Это не столь важно.

– Нет, важно. Скажи мне. Ты должен мне сказать.

Кончики ушей у меня горели, лицо пылало.

Томас отвернулся.

– Мне кажется, она ужасно напугана и не понимает, что ей делать. В моем лице она впервые столкнулась с угрозой вашей близости, так что неудивительно, что ей снесло крышу.

– Скажи мне, что она говорила.

Я сама удивилась, насколько злобно это прозвучало, но не могла ничего с собой поделать. Поступок Эмили не укладывался в голове, и нужно было выяснить все детали. Меня взбесило, что он не хочет выложить все сразу.

– Говорю же, это не важно. В ней говорил страх. А страх – это очень мощная базовая эмоция.

– Да что вы говорите, доктор Фрейд.

– Ладно, – сдался Томас, – если ты так настаиваешь, скажу. Но предупреждаю сразу: не думаю, что от этого выйдет хоть какая-то польза.

Он кашлянул. Кашлянул еще раз. Потом уставился на воображаемое пятнышко на приборной доске и принялся его старательно вытирать.

– Она сказала, что ты сумасшедшая, просто я еще этого не понял. Что ты очень ловко притворяешься нормальной, но я буду дураком, если тебе поверю. Долго расписывала, как у тебя плохо с головой. Да, и еще твердила, что считает своим долгом предостеречь меня на твой счет, потому что уверена, что ты сделаешь мне больно. Вот, в общем, и все.

У меня возникло такое ощущение, словно кто-то взял бейсбольную биту и ткнул ее концом мне под дых. Я поспешно опустила стекло, опасаясь, что меня стошнит, но свежести не почувствовала. Просто не укладывалось в голове, что Эмили наговорила такого обо мне.

В машине повисла оглушительная тишина. У Томаса в часах звякнул таймер, напоминая, что обеденный перерыв закончился. Он взглянул на меня.

– Не пойду обратно на работу, – объявила я. – Скажи Джошу, что меня вырвало на парковке, или что меня сбила машина. Неважно, что хочешь. Просто сегодня меня уже не будет.

Томас кивнул.

– Я понимаю. – Он потянулся к моей руке, но я отдернула ее. Прикосновений мне хотелось не больше, чем возвращаться на работу. – Хочу, чтобы ты знала: я ей не поверил. Ни единому слову. Я отношусь к тебе точно так же, как до того, как она подошла ко мне. Я знаю о твоем прошлом и уважаю это, но ни на секунду не верю, что оно тебя уничтожило. Сама на себя посмотри – ты просто потрясающая.

Я изобразила улыбку, исключительно чтобы его успокоить – эти слова ничуть меня не тронули. Никогда я еще не была в такой ярости, предательство Эмили меня потрясло.

Томас наклонился ко мне и обнял. Я вяло похлопала его по спине одной рукой.

– Ты же позвонишь мне попозже?

– Конечно.

Мы вышли из машины, Томас отправился обратно в здание, а я проводила его взглядом. Перед входом он оглянулся и помахал мне рукой. Я не сомневалась, что, поднимаясь в лифте, он будет молиться своему Богу, – и на долю секунды позавидовала его вере. Если бы и я тоже верила в Бога или хотя бы в высший божественный смысл, как Томас. Наверное, тогда мне удалось бы понять, что происходит. Но я не верила ни в его Бога, ни в чьего-то еще и не находила в словах и поступках Эмили ровно никакого смысла.

Меня расстроило не столько то, что Эмили пыталась оттолкнуть Томаса от меня, – я понимала, что она видит в наших отношениях угрозу себе. Гораздо больше меня задели ее слова, все эти ужасные вещи, которые она наговорила обо мне. Я-то ни разу не сказала о ней худого слова, даже в мыслях.

Мои лежащие на руле руки тряслись, их покрыл липкий пот, а сердце билось так сильно, что болела грудь и стало трудно дышать. Я заставила ноги не дрожать и завела мотор. Каким-то чудом сумела доехать до дома, не проехав на красный и не устроив аварию. Войдя в квартиру, я остолбенела – Эмили как ни в чем не бывало, напевая, заваривала на кухне свежий кофе. У меня внутри что-то оборвалось.

– Как ты могла?! – Я с криком бросилась к ней, схватила за плечи и затрясла. – Как ты могла?!

Я больше ничего не могла сказать и продолжала повторять эти слова и трясти ее, не в силах остановиться. Эмили молча терпела, болтаясь у меня в руках. Наконец остановившись, я стала всматриваться в почти собственное лицо в поисках ответа. Казалось, передо мной отражение незнакомого человека.

– Успокойся, – попросила она и подняла руку, будто собираясь меня обнять, но я отбросила ее. – Иди сюда.

Я отшатнулась и принялась расхаживать из стороны в сторону по гостиной, ломая руки и задыхаясь. Эмили прошла за мной в комнату, уселась на диван и стала ждать, когда я успокоюсь. Она еще никогда не видела, чтобы я так злилась.

– Просто не хотела, чтобы тебе было плохо. Он сделает тебе больно. Я это знаю. Не думаю, что тебе стоит завязывать отношения, неважно с кем, – начала она, не дожидаясь, когда заговорю я.

Мне захотелось задушить ее. Я и словом не обмолвилась о Томасе, но она знала, в чем дело. Значит, все правда. Она нашла его и наговорила про меня гадостей. До этого момента у меня еще оставалась крошечная крупица надежды, что произошло какое-то недоразумение.

– Прости меня. Просто мне не нравится эта идея. Он влезет между нами. Я в этом уверена. Да уже влез. Ведь ты начала мне врать. А раньше ты никогда мне не врала. Никогда.

– Ты что, даже не понимаешь?! – заорала на нее я. – Дело не в этом. Я понимаю, тебе страшно, что мужчина разлучит нас. Но как ты могла говорить обо мне все эти ужасные вещи? Называть меня сумасшедшей? Испорченной? Сумасшедшая?! Это я-то сумасшедшая?! Все это время я тебя защищала. И даже не думала называть тебя так. Никогда. Я даже шепотом о тебе ни словечка плохого не скажу. Ни единого. Ни за что. – Я яростно тряхнула головой. – Не могу поверить, что ты так со мной поступила. Что ты произнесла эти слова. Как ты могла так поступить? Как ты только могла?

Теперь она уже всхлипывала, свернувшись в клубочек на диване, – и это разъярило меня еще сильнее.

– Хватит ныть! Прекрати! Только и делаешь, что скулишь. Сейчас речь обо мне, черт возьми. А не о тебе. Вечно все крутится вокруг тебя. А можно хоть раз обо мне подумать? Два года. Два года все ты, ты и ты. Только и делаю, что пляшу вокруг тебя, боясь задеть хрупкие, мать их, чувства. А в благодарность ты лупишь меня по физиономии. Да что там лупишь – просто плюешь мне в лицо.

– Перестань, Бетти, пожалуйста, остановись.

Она дернула меня за руку, пытаясь усадить на диван рядом с собой.

Но я уже не могла остановиться. Нечто во мне вырвалось на свободу, нечто неуправляемое.

– Нет, не перестану. Я прожила такую же точно жизнь. Черт, да мы были одним человеком. Впервые за все это время я сделала что-то для себя. Только для себя. Мне нужен был кто-то рядом, потому что ты меня бросила. Вообще испарилась. Что, по-твоему, мне оставалось делать? Вечно жить в этой безумной изоляции? Я ждала и надеялась, что тебе станет лучше, что ты вернешься ко мне. Но ты все испортила. Ты просто долбанутая на всю голову!

– Хватит! – Эмили взвыла, как дикий зверь. – Прекрати уже! Я виновата. Прости меня! За все!

Она спрыгнула с дивана, пробежала по коридору и захлопнула за собой дверь в спальню, как всегда, когда расстраивалась. Всегда одно и то же. Только на сей раз я не потащилась за ней, и не села на свое место в ногах кровати, и не стала утешать ее. Я осталась сидеть, где сидела, – чего никогда раньше не делала.

Ее всхлипы проникали сквозь разделяющую нас стену – эти громкие непрерывные рыдания могли длиться часами. Я машинально встала и привычно сделала несколько шагов по коридору к спальне, но остановилась на полдороге, развернулась как автомат, вернулась обратно к дивану и заставила себя снова сесть.

Свернувшись на краю дивана и прижав колени к груди, я слушала, как она плачет. Пришлось собрать силу воли в кулак и напрячь все силы, чтобы не дать себе рвануться к ней. Вопреки всему, мне отчаянно хотелось утешить ее, унять ее боль, презрев свою, однако на сей раз я этого себе не позволила. Это мне, мне требовалось утешение. Я совершенно обессилела и хотела лишь одного – отдохнуть. В итоге так и заснула под аккомпанемент ее рыданий.

Когда я открыла глаза, было темно и странно тихо – все звуки и волнения куда-то отступили, словно ничего не произошло. По привычке я прислушалась, пытаясь уловить исходящие из другой комнаты звуки, но ничего не расслышала. Мне стало спокойнее, и боль немного отступила. Наш маленький мир изменился, но я была готова принять изменения и извлечь урок из нашей ужасной ссоры. Я и не подозревала, сколько горечи во мне накопилось. Все эмоции, подавляемые последние два года, выплеснулись наружу во время моей тирады, и, хотя я обидела Эмили и чувствовала себя виноватой, в то же время мне стало легче, оттого что я наконец высказала все, что держала в себе. Надо просто все объяснить ей, она поймет. Я медленно поднялась с дивана и на цыпочках прокралась по коридору – вдруг она спит. Будить ее не хотелось. В тот момент мне хотелось только одного – прижаться к ней и снова заснуть. Ссору можно обсудить и завтра.

Из щели под дверью ванной сочился свет. Эмили нечего делать в ванной посреди ночи – то есть, конечно, существовала только одна причина, не имеющая к гигиене никакого отношения. На секунду снова подступила злость, но я сразу подавила ее – сейчас надо ей помочь.

Я медленно пошла по коридору, готовясь разбираться с очередным эмоциональным срывом Эмили. Перед ванной, как обычно, сделала глубокий вдох, собираясь с духом, и открыла дверь. Сцена вспыхнула передо мной и запечатлелась в мозгу, как снимок полароида. Я застыла в дверях, не в силах пошевелиться.

Эмили лежала, скорчившись, рядом с унитазом, на крышке которого валялась раскрытая косметичка с лезвиями. Неловко поджатые ноги, как у сбитого машиной и отброшенного на обочину оленя. Руками она держалась за голову, запустив пальцы в волосы. Повсюду брызги коричневой рвоты. На ногах и на полу вокруг – россыпь маленьких розовых таблеток. Бледная кожа пестрит синими и лиловыми пятнами, словно ее избили.

На ней были только желтые трусики. И кровь – я ожидала увидеть кровь, но не в таком количестве. Эмили лежала в багровой луже.

Я велела себе сделать шаг вперед – ноги стали мокрыми от крови – и опустилась рядом с ней на колени, прямо в липкую рвоту. Грудь у нее не поднималась. У меня из легких словно выкачали воздух. Я схватила ее руку и оторвала от лица, но тут же отпустила. Рука безвольно упала на пол – совсем холодная. Руки у нее никогда не были такими холодными.

Сделав усилие, я взглянула ей в лицо. На меня, не мигая, смотрели широко открытые глаза – ни следа зеленого, лишь затянутый беловатой пленкой черный. Рот чуть приоткрыт, в уголках засохшая коричневая корка.

Я схватила ее за запястье, пытаясь осознать, что передо мной. Попробовала нащупать пульс, хотя знала результат еще до того, как коснулась ее. Безжизненная кожа лишь подтвердила то, что уже проникло в мое сознание: она мертва, и это я ее убила. Я бросилась к ней на грудь.

– Не-ет! – раздался в ночи мой крик.

Попискивание. Жужжание аппаратов. Шаги. Отдаленные голоса. Шепоты. Кашель.

Я хотела открыть глаза и не могла, веки словно заклеили лентой или придавили чем-то. Все тело тяжелое и неповоротливое, будто меня парализовало. На мне лежал какой-то огромный груз, не давая дышать. Я пошевелила пальцами ног – и обрадовалась, что они меня слушались. Попробовала подергать ногами, но ничего не вышло – их тоже придавило. Попыталась подвигать руками, всем телом, и тоже никак. Хотелось завопить, но слова не выходили изо рта.

Что происходит? Где я?

Меня объял ужас. Надо как-то освободиться. Я стала бороться с тем неведомым, что так крепко держало меня. Паника захлестывала, я забилась всем телом. Голову удалось освободить, и я замотала ей из стороны в сторону. Стало больно.

О господи. Как больно.

А потом все вдруг кончилось.

Пробуждение. Единственное, что отличало явь от сна, – исходящее снаружи жужжание аппаратов и звуки шагов. Просыпаясь, я отчаянно пыталась открыть глаза, но каждый раз тщетно.

Я хочу видеть. Хочу знать.

Я попыталась сосредоточиться. Собраться. Не получилось. Надо еще поспать.

Эмили.

Моя первая мысль по возвращении в мир.

Эмили.

Мне хотелось позвать ее. Хотелось прокричать ее имя в темноту. Я попыталась, но звуки застряли в горле. Что-то не давало ее имени вырваться наружу.

Я не могу здесь оставаться. И не останусь. Эмили.

Во сне было легче.

Перед глазами все расплывалось, сливалось в одну сплошную массу. Я прищурилась.

Сосредоточься. Соберись.

Я различила дверной проем. Косяк. Туманно-белый в желтом ореоле. Посмотрела вниз на свое тело и увидела белое одеяло и металлические поручни больничной койки. Передо мной на противоположной стене висела раковина. Рядом шкаф. Попискивание исходило из аппаратов с проводами, идущими к моему телу. Мне было не разглядеть, куда они подсоединены, но выглядели они аккуратно и упорядоченно и вились вокруг меня, делая свою непонятную работу.

Я в больнице, а Эмили мертва.

Когда я пыталась открыть глаза, сознание позволяло видеть только одно: ее маленькое безжизненное тело, скорчившееся на полу в ванной. Не желая больше смотреть на него, я пыталась сбежать в мир снов – неважно, вернусь оттуда когда-нибудь или нет.

Но я вернулась. Слишком быстро. На этот раз, открыв глаза и оглядевшись, я обнаружила руку, лежащую на моей руке. Ногти сгрызены до самых лунок. Подняв взгляд, я увидела вьющиеся каштановые волосы Томаса, его голову на опирающейся на поручень койки руке. Я пошевелила головой, и он встрепенулся.

– Элизабет? Господи! Элизабет! – он наклонился и принялся целовать меня в лоб и щеки. – Сейчас вызову сестру.

Он нажал кнопку на койке.

Я попыталась заговорить, но не смогла. Язык царапался, как наждачная бумага. Я повторила попытку.

– Что происходит? – выдавила я хриплым прерывающимся шепотом.

Глаза Томаса обежали комнату и задержались на двери. Он почесал нос. Потом почесал его еще раз.

– М-м… Я… Это… То есть… Думаю, лучше подождать лечащего врача.

– Просто скажи мне. Почему я здесь? – горло у меня горело.

– Ты… Ты… Я…

Не дав ему разговориться, в палату вошла сестра.

– Она пришла в сознание. – Томас вскочил со стула, стоявшего рядом с койкой.

Сестра с круглым полным лицом, легко собирающимся в улыбку, начала методично проверять стоящие вокруг меня аппараты.

– Она задает вопросы, – тихо сообщил Томас сестре, будто меня рядом не было.

– Я немедленно сообщу доктору. Он ответит ей, – кивнула ему сестра.

Эта их манера говорить обо мне, словно я не лежала в той же комнате на койке прямо перед ними, откровенно бесила. Захотелось заорать, что не надо мне никакого доктора. Мне нужна только Эмили, а ее больше нет. Крик, вырвавшийся у меня изо рта, прозвучал скорее как стон. Сестра положила ладонь мне на лоб.

– Как вы себя чувствуете?

Я отвернулась. Из меня вырывались рыдания, но слезы застыли внутри. Томас бросился ко мне – на его лице было написано беспокойство, а под глазами залегли глубокие темные круги. Он выглядел хуже, чем во время сессии.

– Эмили, – прохрипела я.

Он кивнул, судорожно сглотнув, и погладил меня по волосам.

– Эмили, – повторила я.

– Знаю, знаю, – прошептал он. – Я понимаю.

Мне на руку упали его слезы. Я покачала головой и закрыла глаза. Нет, ничего он не понимал. Не имел ни малейшего представления.

– Элизабет. Элизабет, – разбудил меня незнакомый низкий голос.

На сей раз, когда я открыла глаза, ни Томаса, ни сестры рядом не оказалось. Я находилась в той же самой палате, на той же самой койке. Рядом с ней стоял низенький толстый человечек с пышными кудрявыми темными волосами и густой щетиной на лице, будто несколько дней не брился, в серой рубашке с галстуком под цвет.

– Меня зовут доктор Ларсон, – он протянул мне руку, но я с трудом смогла едва приподнять свою. Моя рука утонула в его ладони. Никогда еще не видела доктора в костюме и при галстуке.

– Думаю, вы сейчас дезориентированы, поэтому спешить не будем. Вы знаете, где находитесь?

Я, конечно, понимала, что лежу в больнице, но отвечать не стала. Ничего уже не имело значения. Надеялась только, что он пришел сказать, что я умираю.

– Вы в Мемориальной больнице имени Кеннеди. Здесь, в Галстоне. Сегодня вторник, половина четвертого. Последнее, что вы помните?

Последнее, что я помню, – как убила ее. Она была совсем холодная.

– Эмили.

Может, если все время повторять ее имя, звать ее, в конце концов проснусь в нашей спальне, Эмили растолкает меня, и я очнусь от кошмара.

– И какое ваше последнее воспоминание об Эмили? – он вперился в меня вопросительным взглядом.

– Ее тело. Ванная. Я нашла ее. Она была… Она была…

Голос пропал. Я не могла заставить себя произнести эти слова. Они не умещались во рту.

Он вытащил из кармана блокнотик и ручку и что-то записал.

– Это произошло неделю назад. Вы лежите в больнице семь дней, первые три – в реанимации, а остальные здесь, в этой палате.

Он сделал паузу, чтобы до меня дошел смысл его слов.

Реанимация? Я лежала в реанимации?

– Вы совершили очень серьезную попытку покончить с собой.

Покончить с собой? Самоубийство. Этого я не помнила, но ничего удивительного. Она умерла по моей вине, а жить без нее я не могла. Я понимала это и неделю назад, и сейчас.

– Хотите об этом поговорить?

Я покачала головой. Лучше бы он ушел из палаты. Ушел куда подальше, а мне удалось снова заснуть. Больше ничего не имело значения. Я хотела умереть вместе с ней. Моя сестра ушла, а я осталась.

– Хорошо. Я понимаю, что вы сейчас испытываете. Уверен, вас обуревают противоречивые чувства, поэтому мы будем работать очень медленно. Торопиться не надо.

Доктор продолжал пристально смотреть на меня, ища у меня на лице какой-то ответ. Мне хотелось, чтобы это поскорее кончилось.

– Завтра утром мы переведем вас на пятый этаж. В отдельную палату, но вокруг будут люди с аналогичными проблемами. Нужно предоставить вам безопасное место, где вы могли бы осмыслить эту ситуацию.

Ситуация? Это он про потерю единственного человека, который что-то для меня значил, не говоря уже о том, что это произошло по моей вине?

– Завтра поговорим снова. Думаю, на сегодня с вас хватит, – подытожил доктор. – Я приду к вам завтра, после того как вы устроитесь на пятом этаже, но, если вам что-нибудь понадобится раньше, сестра меня вызовет.

Он тихо вышел из комнаты, но облегчение было недолгим, потому что стоило ему уйти, как в дверях появились Далила и Томас. Далила выглядела еще более убитой, чем когда застала Эмили в ванне с окровавленными ногами, – вот уж не думала, что она способна выглядеть хуже. Я успела забыть боль, что стояла тогда у нее в глазах, словно Эмили вонзила лезвие в Далилу, а не в себя. Далила проплакала три дня и почти не разговаривала. Тогда у нее появилась сыпь, и такая же сыпь покрывала ее теперь – красные шелушащиеся пятна нервного псориаза. Глаза припухли. Она нетвердо держалась на ногах, и Томас подвел ее ко мне. Со времени нашей последней встречи она постарела лет на десять. При виде ее боли я еще острее почувствовала потерю Эмили, и мне пришлось отвернуться.

– Привет, моя сладкая, – Далила вымученно улыбалась, стараясь казаться сильной ради меня, несмотря на свое горе. В глазах у нее стояли слезы. Она наклонилась ко мне и поцеловала в лоб. – Мы молились о тебе день и ночь. Мне кажется, я даже во сне молилась. – Слезы покатились у нее по щекам. – Даже в мыслях допустить, что могла потерять вас обеих, невыносимо.

Она всхлипнула, плечи у нее затряслись. Я отвернулась, не в силах смотреть на ее горе и боль. Томас подошел к койке с другой стороны и взял меня за руку. Я отдернула ее – мне не хотелось, чтобы ко мне прикасались. Эти двое любили меня, и еще неделю назад я тоже любила их, но с тех пор, казалось, минула целая вечность. Если бы я не знала их в лицо, с тем же успехом это могли бы быть незнакомые люди.

Моя сестра-двойняшка умерла, а это значило, что я жива лишь наполовину – громадность этой потери накрыла меня и снесла все те стены, что я успела построить, чтобы быть сильной. Огромное, безграничное пространство, которое она занимала внутри меня, теперь опустело, оставив болезненную рану, которую не залечишь никакой любовью. Ни Томаса, ни Далилы. Ничьей.

Ее смерть окружила меня со всех сторон, как кара за равнодушие, за то, что не сумела сохранить ей жизнь. Невыносимый груз этой вины мне уже не сбросить. Облегчения не будет. Как бы сильно они меня ни любили и сколько бы ни молились. Без Эмили пуповина, соединявшая меня с миром, оборвалась. Без нее я не могла жить дальше.

– Что ты помнишь? – спросила Далила, немного успокоившись.

Я ответила ей так же, как доктору:

– Эмили.

Она вздохнула.

– Что ты помнишь про ту ночь, милая?

– Помню, что это я ее убила, – ответила я.

– Но, Элизабет, ты же знаешь, что это не…

Ее перебил Томас:

– Помните, что сказал доктор Ларсон?

Они долго смотрели друг на друга, сцепившись в беззвучном споре.

– Ты не виновата в смерти Эмили, Элизабет, – наконец сказала Далила.

Она наклонилась, чтобы снова поцеловать меня в лоб, но я отвернулась, потому что не могла этого вынести. Я не заслуживала ее любви, потому что позволила Эмили умереть. Я и Далилу предала, потому что не сумела спасти Эмили, пусть она этого никогда и не признает. У нее на лице промелькнула обида, но это выражение уступило место хорошо знакомой мне подавленности. Хотелось сказать ей что-то утешительное, протянуть ей руку, но я не могла себя заставить. Меня полностью поглотило собственное горе.

– Ты ведь знаешь это, милая?

Отвечать не хотелось. Конечно, виновата. Она говорит это, только чтобы меня утешить.

– Я вечером работаю, поэтому с тобой побудет Далила, – сообщил Томас.

– Я не хочу, чтобы со мной сидели.

– Точно? – спросила Далила, нервно сглотнув, – она отчаянно старалась держаться ради меня.

Я кивнула.

– Устала.

– Просто как подумаешь, что ты здесь совсем одна. Это… – Она осеклась. – Но да, конечно. Тебе надо отдыхать. Я приду завтра, после того как тебя переведут.

– И я тоже. Приду сразу после занятий, – вставил Томас.

Он смотрел мне в глаза, словно пытался разглядеть какой-то намек на то, как ему следует себя вести. Я отвернулась, и он наклонился и неловко обнял меня сбоку, стараясь не задеть подсоединенные ко мне провода. Слегка похлопав его по спине одеревеневшей рукой, я проводила его взглядом, удивляясь, что он еще способен улыбаться. Я была уверена, что не улыбнусь больше никогда в жизни.

– Подожду вас на улице, – предупредил он Далилу.

– Я люблю тебя, моя дорогая. И Боб тоже. Сегодня он не смог отпроситься с работы, а так сидел здесь с тобой не меньше Томаса и меня. Кстати, Боб просто без ума от Томаса. Он так нас поддержал в эти дни. Жаль, что познакомились при таких обстоятельствах, но я все равно очень рада. Почему ты никогда о нем не говорила? Может, когда тебе станет лучше, расскажешь, как вы с ним познакомились. Ты же знаешь, я обожаю романтические истории.

Она замолкла в ожидании ответа.

Надо было что-то ей сказать.

– Конечно.

Она улыбнулась, и тревожные морщины на лбу на секунду разгладились.

– Вот и славно. – Она взбила мне подушки. – Боб так обрадуется, когда узнает, что ты пришла в сознание. Я бы уже ему сказала, если бы могла дозвониться, но, сама знаешь, он не берет мобильный телефон на работу. Надеюсь, когда-нибудь удастся убедить его, что на дворе двадцать первый век. Самому еще будет обидно, что не приехал сюда сегодня.

– Ничего страшного, – заверила ее я.

Мне вовсе не хотелось, чтобы еще кто-то пытался ко мне прикасаться и утешать.

– Чуть позже позвоню Лизе и скажу ей, что ты в сознании. Она тоже приезжала, очень нас поддерживала. Ума не приложу, как бы мы без нее справились. – Далила откинула упавшие мне на лицо волосы. – Все будет хорошо, я уверена. Ты справишься, обязательно справишься. – Ее большие синие глаза снова наполнились слезами. – Ты же у нас такая сильная. Всегда была сильной.

Никогда со мной не будет хорошо. И ни с чем я не справлюсь.

Я закрыла глаза и притворилась спящей в надежде, что Далила уйдет. Она посидела рядом еще несколько минут и, решив, что я заснула, на цыпочках вышла за дверь. Я снова открыла глаза – кругом безликая белизна больничной палаты, в спертом воздухе легкая нотка спирта, маскирующая запахи болезни. Я нажала кнопку вызова сестры, и та тут же появилась – другая, не та, что в прошлый раз.

– Можете дать мне что-нибудь, чтобы заснуть?

– Конечно.

Она вышла и тут же вернулась с двумя маленькими розовыми таблетками и стаканом воды. Горло болело, но я заставила себя их проглотить и закрыла глаза с облегчением – сон скоро придет.

Вчерашняя полная сестра разбудила меня в восемь утра. Она выключила стоящие у койки аппараты и сняла с меня провода. Попискивание и жужжание стихло. Потом она стащила у меня с пальца устройство с красным огоньком и осторожно, без боли, вытащила иглу капельницы. Выбросив марлю в ведро, прикатила из коридора кресло и поставила его у моей койки.

В ответ на мой скептический взгляд пожала плечами и пояснила:

– Такой порядок. Вы пролежали в постели неделю.

Я сбросила одеяло и встала. Колени задрожали, закружилась голова, и, испытав прилив благодарности, я опустилась в кресло-каталку. Сестра попыталась поболтать со мной, толкая кресло по извилистым коридорам, но быстро отступилась, потому что я не отвечала. Преодолев целый лабиринт со множеством поворотов, мы наконец оказались у лифта. На панели одна за другой вспыхивали цифры, пока не остановились на пятерке. Дверь, звякнув, открылась, и сестра вытолкнула кресло из лифта. В коридоре мы прошли через несколько запирающихся на замок дверей – когда она отпирала их, я замирала, боясь, что за ней откроется что-то ужасное.

– Это здесь, – она вставила ключ в очередной замок.

Табличка у двери гласила: «Взрослое психиатрическое отделение». Меня вовсе не перевели в другую палату для дальнейшего лечения, нет – меня заперли в психбольнице. У меня перед глазами пробежали отрывки сцен из фильмов про психушки, и в груди стало тесно, а дышать – тяжело. Мы прошли еще через несколько запертых дверей, и с каждым щелчком замка у меня нарастало предчувствие неотвратимой беды. Подступила паника.

Мы подошли к прозрачной двери с маленькой табличкой: «Запирай дверь. Возможен побег».

По короткому широкому коридору кресло вкатилось в холл, от которого в обе стороны расходились другие коридоры. В центре располагался квадратный сестринский пост, где царила суета. Большинство сестер носили не форму, а обычную повседневную одежду – они отвечали на звонки, что-то быстро записывали, разносили толстенные черные папки. Мне это показалось неожиданным в таком месте, но ведь я никогда раньше не бывала в психушках, и сравнить было не с чем. Сестра, оставив меня в кресле, подошла к миниатюрной рыжеволосой женщине на посту. Они перебросились несколькими словами, кивая друг другу, потом развернулись и направились в мою сторону.

– Привет, Элизабет, меня зовут Полли. Я работаю здесь, на отделении. – Она протянула мне руку, будто мы знакомились где-то на вечеринке. Я проигнорировала этот жест, показавшийся мне абсурдным. – Сейчас все тебе покажу и помогу устроиться.

– Ну, я пойду. Ты в хороших руках, – сказала моя медсестра.

До меня не сразу дошло, что она не просто прощается, а ждет, пока я освобожу кресло. Я встала, и голова снова закружилась, как когда я поднялась из постели.

– Это сестринский пост. – Полли кивнула на оживление в центре холла. – Персонал дежурит круглосуточно. Если что-то нужно – просто попроси.

Потом она указала на коридор, начинающийся прямо за постом.

– Там помещения, где проводятся групповые сессии, и кабинет, где ты будешь встречаться со своим лечащим врачом. Здесь все общаются с врачом как минимум раз в день. В конце коридора большой конференц-зал, где ты познакомишься с нашей командой. В команду входят все, кто занимается уходом и лечением: врачи, сестры, социальные работники, специалисты по реабилитации и так далее. Увидишь всех в свое время, торопиться некуда. Решения относительно твоего лечения принимаются коллективно, но в первую очередь учитываются рекомендации лечащего врача. Мне кажется, ты уже познакомилась с ним вчера? С доктором Ларсоном, который будет тебя вести.

Я кивнула. Стало быть, он не настоящий врач, а что-то вроде мозгоправа. Неудивительно, что так пучил глаза.

Полли указала на коридор слева от поста.

– Там палаты для мужчин. Мужчины и женщины живут в отделении раздельно. Днем все собираются вместе, но на ночь мы вас разводим по своим углам.

Она рассмеялась. Я промолчала: мысль о сношающихся сумасшедших не показалась мне забавной.

– Все должны быть у себя в палате в девять тридцать. В десять отбой. Пойдем дальше.

Мы обошли стойку и оказались в просторном помещении, находившемся перед сестринским постом.

– Это общая комната, – объявила Полли с какой-то непонятной гордостью.

Я стояла в дверях.

– Заходи, не стесняйся.

Я оглядела комнату: повсюду разбросаны журналы, на круглом столике разложены карты, будто кто-то ушел, бросив игру, тут и там разномастные кресла на колесиках. У дальней стены стоял большой телевизор в старомодном специальном шкафу. Одна стена полностью состояла из окон, перед ней стояли два неровно сдвинутых дивана.

– Здесь ты будешь проводить свободное время днем, когда по распорядку ничего нет. В свою палату тебе заходить не разрешается – только спать или если болеешь. По крайней мере, пока. Пациентам разрешается проводить время у себя, но только после того, как мы убедимся, что это безопасно, а ты под наблюдением – рядом с тобой постоянно должен находиться кто-то из персонала. Команда определит, когда можно будет снять это ограничение.

Ее пространные объяснения прервали чьи-то шаги и смех. В комнату стали заходить люди. Их голоса резали уши, сливаясь в докучливый речитатив.

– Сейчас у нас утренняя перекличка. Садись пока, продолжим потом, когда закончится, – велела она.

Я села на ближайший стул и вздрогнула от прикосновения к холодному алюминию.

В комнату вошла женщина в джинсах и свитере с дико непропорциональной фигурой: тщедушный торс, а ниже талии огроменная задница и толстенные бедра. Словно по команде, остальные фигуры в комнате пришли в движение: начали двигать стулья и садиться, образуя неровный круг. Меня тоже в него включили. Я уставилась в пол, застланный обтерханным казенным линолеумом, как в школьной столовке. Вокруг гудели голоса, но я не впускала их в сознание. Сосредоточив внимание на гуле в ушах, я подсчитывала, сколько коричневых пятнышек в каждом квадратике пола. Когда дошла до третьего квадратика, кто-то постучал пальцем мне по коленке. Я подняла глаза. Сидящая на другой стороне круга женщина пристально смотрела на меня. Я чувствовала на себе и другие взгляды, но сосредоточила внимание на ней.

– Можешь представиться, чтобы мы поприветствовали тебя? – жизнерадостным голосом спросила она.

Она даже не умещалась на стуле – жирные складки свешивались по бокам, как вылезающее из кастрюли тесто. С чего им меня приветствовать, и кому какое дело, как меня зовут? Я ничего не сказала, просто молча смотрела на нее.

Она немного подождала и заговорила сама:

– Знакомьтесь, это Элизабет.

Внимание переключилось с меня на следующего человека дальше по кругу. Я отключилась от происходящего. Мне хотелось умереть. Где-то я читала, что после трех дней без воды организм отказывает. Откажет ли мой организм, если перестать есть и пить? Как здорово было бы угаснуть прямо на этом стуле, но, увы, это невозможно. Слишком много медсестер, эти не дадут. Я была уверена, что они поставят мне капельницу и накачают растворами, чтобы не дать умереть. Взглянула на ряд окон, – а если выпрыгнуть? Но нет – окна, конечно, наглухо заперты, ведь это пятый этаж, а какой сумасшедший не сиганет из окна, дай ему такую возможность.

Такие размышления были мне внове, мне никогда раньше не хотелось покончить с собой, даже в голову не приходило, и я всегда пыталась удержать Эмили от подобных попыток. Когда в подростковом возрасте у нее случилась первая депрессия, я подбадривала ее, уверяя, что эта безнадега от всплеска гормонов и что постепенно все пройдет и она снова станет чувствовать себя нормально. А по мере того, как ее депрессия усугублялась и она все больше стремилась к саморазрушению, приходилось еще упорнее поддерживать ее.

«Ну давай же, Эм. Надо бороться. Я знаю, ты сможешь. Мы столько всего пережили, не сдаваться же теперь», – я, наверное, сотни раз повторяла ей это.

Если уговоры не срабатывали, я меняла тактику: начинала перечислять ее достоинства и все хорошее, ради чего стоило жить.

«Подумай, как Далила и Боб тебя любят. Какой удар для них будет тебя потерять. Тебя все любят. И всегда любили. У тебя же дар притягивать к себе людей, вот и пользуйся. Он может пригодиться и для другого, скажем, будешь помогать другим. У тебя наверняка получится, ведь ты сама знаешь, что они пережили».

Ну а потом, когда слов больше не оставалось, обнимала ее и держала, пока отчаяние не отступало. Я никогда не сдавалась и не позволяла сдаваться ей. Но что толку – в итоге я так и не смогла сохранить ей жизнь.

Мы с Эмили всегда опирались друг на друга. Моей целью в жизни было заботиться о ней и оберегать ее. С самого начала. Я первой шла играть с дорогими друзьями, а когда Эмили боялась участвовать в этих играх – играла вместо нее. Когда мать набрасывалась на нас с проволочной вешалкой, я вставала перед Эмили и, если удавалось, принимала на себя бо́льшую часть ударов, а когда не удавалось – страдала. Я поддерживала Эмили, когда у нее не было сил бороться, но и она поддерживала меня, потому что придавала моей жизни смысл. Она определяла мою сущность, писала роль, которую я должна была играть.

Все началось с жестокости и равнодушия матери, но это переросло в нечто большее. В детстве, запертые у себя в комнате, мы играли, по очереди изображая больную дочь и заботливую маму, но постепенно для меня это перестало быть игрой. В итоге больной оказалась она, и забота о ней стала моей жизнью. В старших классах она постоянно резала себя, а я помогала ей обрабатывать раны. Когда злые девчонки в школе дразнили ее за плохие оценки или за то, что целовалась с малознакомым парнем, я вступалась за нее. Я мастерски выискивала их слабые места и заставляла стыдиться своего поведения, отвлекая внимание от Эмили. Вместе мы были несокрушимы. Я не представляла, как существовать без нее. Но вот она покончила с собой – и жизнь для меня потеряла смысл.

Эмили столько раз пыталась совершить самоубийство, что я сбилась со счета, но я никогда не воспринимала эти попытки как реальную угрозу. Для меня они были отчаянным криком о помощи, потому что она всегда рассчитывала время так, чтобы я успела вовремя найти ее, или выкидывала что-нибудь безумное у меня на глазах, зная, что ее остановят. Я не сомневалась, что и в этот раз она рассчитывала на мое вмешательство.

Сколько я проспала? Что, если бы я проснулась на пять минут раньше? Была ли она еще жива? Закончилось бы все как всегда? Что, если бы я пошла к ней, а не осталась на диване? Эти вопросы терзали меня. Мне хотелось только одного – умереть, и я гадала, удавалось ли кому-нибудь всерьез покончить с собой в психушке. Меня чуть не пробил смех от абсурдности этих мыслей. Надо любой ценой выбраться отсюда, оставаться немыслимо. Вчера доктор Ларсон сказал, что мне нужно находиться в безопасном месте, пока я не осмыслю ситуацию. Но если «осмыслить» означало смириться с потерей Эмили, то я не выйду отсюда никогда.

Вокруг началось движение – странное собрание закончилось, круг стульев распался, и люди разбрелись по комнате. Живые, настоящие люди, у каждого свой голос и своя история. Что привело их сюда, в этот запертый мирок?

Некоторые уселись в кресла у окна и уставились туда, будто снаружи происходило нечто очень интересное, чего никак нельзя было пропустить. В углу в старом деревянном кресле-качалке одиноко смотрел в окно мужчина. Глаза его остекленели, кажется, он даже не мигал. В середине комнаты три женщины играли в карты: все трое причесанные и накрашенные. У одной из рубашки с низким вырезом едва не вываливалась грудь. Они оживленно жестикулировали и нарочито громко смеялись, словно собрались перекинуться в картишки у кого-то в гостиной в пятницу вечером. Судя по всему, им было очень весело.

В противоположном углу в обычном кресле раскачивалась старуха. Она прядь за прядью выдергивала волосы и складывала их аккуратной кучкой на коленях. При этом она даже не морщилась.

На коричневом диване сидели лицом к лицу двое мужчин – белый и черный. С первого взгляда казалось, что они ведут горячий спор, потому что оба размахивали руками и указывали куда-то. Только приглядевшись, я поняла, что они даже не смотрят друг на друга – каждый говорил сам с собой.

– Жуть, правда?

Рядом со мной сидела девушка. Вид у нее был нездоровый – не психически, как наверняка у меня, а физически. Она больше походила на пациентку онкологии, чем психиатрии: скулы выпирали сквозь тонкую бледную кожу, под которой голубели вены, волосы редкие, и странный темный пушок на лице. Ее мешковатая фуфайка с капюшоном и джинсы казались пустыми, будто голова была просто вешалкой.

– Да уж, странновато, – откликнулась я.

– Роза. Ненавижу свое имя. Не очень-то мне подходит. Розы ведь красивые. Элегантные. – Она фыркнула. – Не то что я.

– Элизабет.

Она смерила меня взглядом.

– Не похожа ты на Элизабет.

Я не ответила, но она, похоже, и не ждала ответа.

– Первый раз здесь? – спросила она.

Неужели здесь бывают по нескольку раз?

– Ага.

– Я в четвертый, – бросила она.

– О. Надо же. И что, давно здесь?

Она закатила глаза.

– Четыре недели и два дня.

– Они так долго здесь держат?

– Меня – да, – рассмеялась она. – Пока не наберу вес. Еще пять фунтов. Охренеть, правда? Чтобы выйти отсюда, нужно разжиреть как свинья.

Я снова глянула на нее – в ней не больше девяноста фунтов. У нее было тело девочки и лицо древней старухи.

– А тебя за что? – спросила она.

– Попытка самоубийства.

Странно было произносить и слышать эти слова, но следовало привыкнуть. Это была правда.

– О. – Она улыбнулась и небрежно махнула рукой, словно это был какой-то пустяк. – Тогда тебя могут держать только семьдесят два часа. Это автоматический срок в случае попытки суицида.

Семьдесят два часа продержаться можно.

– А что здесь за команда? – спросила я.

– Всякие врачи и так далее. Ты типа сидишь во главе длиннющего стола, а они все задают тебе вопросы. И пялятся на тебя. Ненавижу это. Да все ненавидят. Ужасно неловко. Сколько раз здесь ни побывай – к этому никогда не привыкнешь.

Я ей поверила, потому что она оказалась здесь уже в четвертый раз и наверняка знала, о чем говорила. Полли сидела на алюминиевом стуле за нами, но, похоже, полностью погрузилась в книгу.

– Мне очень нужно отсюда выбраться. Как сделать так, чтобы меня выпустили? – прошептала я, на случай, если у Полли очень тонкий слух.

– Тебе это просто. Просто скажи им, что не собираешься кончать с собой, вот и все. Типа: слушайте, мне было так плохо, так плохо, сделала глупость. Больше такого не повторится.

Я выслушала ее рассказы о предыдущих госпитализациях и о насильном кормлении, которое ей пришлось вытерпеть. Я и сама знала, как это трудно – научиться есть, но не стала ничего говорить.

– Тебе-то что. Суицидников обычно довольно быстро выпускают. Пусть это будут самые длинные трое суток в твоей жизни, но здесь тоже есть способы убивать время.

– Например?

– Например, читать паршивые журнальчики сколько влезет. – Она бросила мне на колени глянцевый журнал и захихикала. – И, поверь мне, будет много веселых сцен, так что не соскучишься. Здесь есть самые настоящие сумасшедшие. Видишь того чувака? – Она указала на парня, который стоял у окна и пялился в пустоту. Я кивнула. – Он не говорит. Типа вообще не говорит. Никогда. Можешь подойти к нему сзади и заорать прямо в ухо – даже не дернется.

Наш с Розой разговор прервал доктор Ларсон – он поманил меня за собой, и мы прошли по коридору в один из кабинетов. Тот оказался маленьким, тесным и практически пустым: голые бледно-синие стены и один стол с двумя стульями по разные стороны. Я села, доктор сел напротив. Это напомнило мне виденные по телевизору комнаты для допросов и совершенно не походило на терапевтический кабинет Лизы. Он сразу перешел к делу:

– Как вы себя сегодня чувствуете?

Я сделала глубокий вдох. Надо держаться.

– Гораздо лучше, чем вчера. Вчера было тяжко, не могла понять, что происходит.

Он участливо кивнул.

– Вспомнили что-нибудь еще о том, что происходило в ту ночь, перед тем как вы попали в больницу?

– Мне казалось, что это я во всем виновата, думаю, просто перенервничала. Вы должны понять, насколько мы с Эмили близки, то есть были близки – я не хотела жить дальше без нее. Вот и психанула. Не обдумывая. Просто хотела умереть вместе с ней.

– Я понимаю, почему у вас могло появиться такое чувство, – сказал он.

Он по-прежнему не сводил с меня глаз, а я так на него и не взглянула. Уперлась взглядом в столешницу прямо перед собой. Мы сидели молча, казалось, целый час. Мне хотелось, чтобы вопросы задавал он. Хоть что-нибудь. Какой-нибудь намек, чтобы сообразить, что надо отвечать. Мне не хотелось начинать говорить, не понимая хотя бы приблизительно, что нужно сказать, – вдруг ляпну что-то не то и он оставит меня здесь надолго? Наконец он прервал молчание:

– Что последнее вы помните об Эмили?

– Ее тело. Я уже вам говорила вчера. Я нашла ее в ванной. Не могу выбросить эту картину из головы, так и стоит перед глазами.

– А что произошло перед этим? Помните?

– Да, мы поссорились из-за моего бойфренда.

– Расскажите о вашем бойфренде.

Я рассказала доктору Ларсону о Томасе и наших с ним отношениях, о том, какой он внимательный, и о настойчивости, которую он проявил вначале, когда звал меня на свидание. Рассказала, как мы начали встречаться и как я скрывала это от Эмили. Как ценила обеденные перерывы вдвоем у него в машине и как иногда пыталась их разнообразить – пекла печенье, приносила в термосе домашний суп или делала сюрприз: украшала машину внутри цветами, чтобы казалось, что у нас пикник. Я не стала пересказывать ему, что Эмили наговорила Томасу, и умолчала про последовавшую за этим ссору. Мозгоправу незачем знать, как больно она мне сделала своими злобными словами. Это было неважно, и мне не хотелось, чтобы он думал о ней плохо.

– Кажется, он вам очень нравится, – заметил он.

– О да, еще как. Отличный парень. Думаю, его поддержка мне очень поможет.

Я мысленно поздравила себя: это звучало так, будто я готова к реабилитации. Даже повторила его же вчерашние слова:

– Это хорошо, когда есть круг поддержки. В лечении очень важно, чтобы было на кого опереться.

Он вытащил из переднего кармана пиджака вчерашний маленький блокнот.

– А что происходит в вашей жизни сейчас?

Я не знала, как ответить на этот вопрос. Что там советовала Роза, как отвечать, чтобы побыстрее выйти отсюда? Я начала, тщательно подбирая слова:

– Думаю, я пережила очень тяжелую потерю. Самую тяжелую в моей жизни. Наверное, для меня это оказалось слишком. Тем более что жизнь у меня… тяжелая. В ту минуту мне просто не хотелось жить дальше. Мне было так тоскливо, и я забыла обо всем хорошем, что у меня есть. Думала только о плохом. – Напоследок я добавила, словно только что пришло в голову: – На самом деле я не хочу умирать.

Я надеялась, что это прозвучало правдоподобно.

Доктор Ларсон по-прежнему смотрел на меня, будто ждал продолжения, но у меня кончились слова.

– Я буду вашим психологом, пока вы находитесь здесь. Понимаю, говорить с совершенно незнакомым человеком – это трудно. Надеюсь, вы рискнете и начнете хоть немного доверять мне, чтобы разделить со мной вашу боль.

Доверять ему я не собиралась, ни в ближайшие семьдесят два часа, ни, если на то пошло, вообще никогда, но кивнула в знак согласия.

– Сразу после обеда у меня встреча с командой. Мы обсудим ваше дальнейшее лечение. Вам важно понимать: вы можете высказывать свои соображения по этому поводу. Вы будете участвовать во всех принимаемых решениях. И хочу, чтобы вы знали: мы все находимся здесь только для того, чтобы помочь вам.

– Спасибо.

Мне показалось, что не поблагодарить было бы невежливо.

– У вас есть ко мне вопросы?

Я покачала головой.

На этом все и закончилось.

Хотя Роза и предупреждала меня, к встрече с командой я оказалась не готова и оцепенела, войдя в просторный кабинет: длинный полированный стол, массивные кожаные кресла – ни одного свободного – все это напоминало заседание совета директоров. Девять незнакомых людей, не считая доктора Ларсона, сидящих вокруг стола, якобы знали, как меня нужно лечить.

Мне полагалось сесть во главе стола, а доктору Ларсону – справа от меня. Изнывая от страха, я опустилась в кресло. Возможно, я и могла бы заморочить голову доктору Ларсону, убедить его, что со мной все в порядке, но всех этих людей сразу? Я сидела и ждала, когда начнется это жуткое заседание.

– Элизабет, мы собрались здесь, чтобы дать вам возможность познакомиться с командой. Сейчас все по очереди представятся, – произнес доктор Ларсон.

Они по кругу начали называть свои имена и должности: один психиатр, три терапевта – двое мужчин и одна женщина, – стройная дама с собранными в тугой хвост волосами назвалась социальной работницей, другая, на вид моя ровесница, представилась трудотерапевтом. Еще одна женщина-врач объявила, что отвечает за мое физическое состояние, а толстый мужчина сказал, что он семейный терапевт. Последним привстал пожилой мужчина – старший консультант-наставник. Я не имела ни малейшего понятия, что это за должности и от чего они собираются меня лечить. Когда они закончили, я уже не могла вспомнить ни одного имени.

– Элизабет, почему бы вам не рассказать немного о себе? – спросила одна из женщин слева.

– Мне двадцать лет, я студентка очного отделения Галстонского муниципального колледжа. В конце учебного года планирую перевестись в университет на четырехгодичную программу. Работаю в отделе телемаркетинга, заказы по каталогу. Довольно скучно, зато график такой, что позволяет не пропускать занятия. У меня есть бойфренд, Томас, он тоже там работает, а еще я люблю смотреть кино и пить кофе.

У меня пересохло в горле. Может, я лишнего наговорила? Или слишком мало? Они все молча пялились на меня.

– Элизабет, я обратила внимание, что ты не упомянула о своем детстве, – сказала женщина с хвостиком.

Почему они всегда начинают с имени, обращаясь ко мне? В чем причина? В кабинете наступила тишина. Все молча сверлили меня глазами.

– Я… м-м… не рассказывала о детстве, потому что думала, это неважно.

– И почему же? – спросил лысый дядька.

– Не знаю. Конечно, детство – это важно.

Они меня нервировали. Все царапали что-то в блокнотах, как доктор Ларсон. Что они там писали? А мне почитать можно?

– А что вы все пишете? – вопрос сам собой выскочил изо рта.

– Тебя это беспокоит? – спросил доктор Ларсон.

– Да. – Я тут же поправилась: – Не очень. Просто интересно.

Они продолжали царапать, то поднимая, то опуская головы.

– Можешь рассказать нам про Эмили?

Я уже не понимала, кто задает вопросы, они сыпались со всех сторон.

– Мы с Эмили однояйцевые близнецы. Она родилась на три минуты раньше меня. Наша мать ненавидела нас и держала взаперти в квартире. Не кормила. Правда, иногда мы ели пиццу, но обычно просто хлеб. Да, и мы пили очень много детской смеси. Когда мать злилась или мы делали что-то не так, она била нас вешалкой. Было очень тяжело, но у меня была Эмили, а у нее была я, и поэтому нам удалось выжить. А потом я устроила пожар. – Я тут же поняла, что не стоило про это говорить, и стала судорожно объясняться: – Не специально – я не специально его устроила. Это вышло случайно. Люди из администрации округа забрали нас и отдали Рутам, Бобу и Далиле, и мы стали их приемными детьми.

Я остановилась. Все молчали. Решив, что они ждут продолжения, я заговорила снова:

– Руты обращались с нами очень хорошо. Мы ходили на терапию к Лизе. Очень часто. Она супер как нам помогла. Я даже недавно к ней ходила. Пришлось идти одной, потому что Эмили отказалась. Несмотря на тяжелое детство, мы выросли нормальными. После окончания школы переехали в отдельную квартиру. Она на Восемьдесят шестой улице. Хорошая квартира. У нас было все нормально. Хотя Эмили страдала.

– Как ты думаешь, почему Эмили страдала?

Последние два года я сама часто задавала себе этот вопрос, но ответа найти не могла. Однако сейчас надо было попытаться.

– Нам несладко пришлось в детстве; думаю, она страдала тяжелой депрессией.

Я вгляделась в людей за столом, пытаясь разглядеть хоть какой-то намек или признак, чтобы понять, то ли говорю, но на их лицах абсолютно ничего не читалось.

– Элизабет, мы задали тебе много вопросов, может, ты сама хочешь о чем-нибудь спросить нас? – нарушила тишину женщина в конце стола.

– А вы знаете, когда меня отпустят домой?

– Это зависит… – отозвался доктор Ларсон.

Зависит. От чего? Как это понимать? Что это вообще за ответ? Но я кивнула, будто получила логичное объяснение.

– Можете вернуться и…

– Секундочку, – перебила женщина с другой стороны стола. – Я обратила внимание, что вы не спросили про похороны Эмили. Есть какая-то причина?

– Наверное, я думала, что мне разрешат пойти.

Мои слова повисли в воздухе. Наконец доктор Ларсон кивнул на дверь. Я вскочила и с трудом удержалась, чтобы не пуститься бегом. Полли, которая ждала в коридоре, отвела меня в общую комнату и села рядом. Я обливалась потом, руки тряслись. Оставалось только надеяться, что не придется встречаться с командой каждый день. От одной мысли о выступлении на бис подступила тошнота. Я то и дело напоминала себе дышать.

Странно, что женщина в конце стола заговорила о похоронах Эмили. Ведь меня же должны отпустить, правда? Не могли же Боб и Далила похоронить Эмили без меня. Невозможно, это было бы слишком жестоко. А где держат мертвецов? Они же могут подождать с похоронами сколько надо? Я была на грани паники, но паниковать мне нельзя: начну орать и не сумею остановиться. Я успокоилась, вспомнив, что Далила собиралась навестить меня сегодня, а она-то уж знает все детали насчет похорон Эмили.

– Когда нас могут навещать родственники? – спросила я у Полли.

– После ужина. Время посещения каждый вечер с шести до семи, – ответила та. – Ты нормально себя чувствуешь? Вид у тебя немного бледный.

– Нормально, просто устала.

– Не хочешь о чем-нибудь поговорить? Иногда пациентам легче говорить с нами, чем с врачами. Видимо, мы не такие страшные. Больше похоже на нормальный разговор, ну, сама понимаешь.

Я огляделась в поисках Розы. Она сидела в дальнем углу на диване и читала очередной бульварный журнал.

– Можно я поговорю с ней? – указала я. Спрашивать разрешение казалось странным, но в то же время правильным.

– Конечно. Не обязательно спрашивать у меня разрешения. Можешь вообще не обращать на меня внимания, если не хочешь.

Я встала, подошла к дивану и села.

– Встреча с командой – просто жесть, точно как ты предупреждала, – сказала я.

Она рассмеялась.

– Я же говорила. Меня просто бесит, когда они все пялятся! Сразу хочется начать нести какой-нибудь бред, чтобы их подразнить.

– Точно. – Я улыбнулась и тут же устыдилась этого.

– Ты только глянь, – Роза повернула ко мне журнал и показала на фото Дженнифер Энистон. – Такая красивая, худенькая. Как ей удается оставаться стройняшкой?

Я смотрела не на фото, а на нее.

– Ты же знаешь, что ты очень худая?

– Спасибо, но не стоит мне льстить. Разжирела здесь совсем. – Она смотрела на меня так, будто вот-вот заплачет. – Эх, видела бы ты меня до того, как я загремела в клинику. Вот тогда я и правда была худенькая.

Роза поманила меня к себе. Я придвинулась к ней поближе, и она прошептала мне на ухо:

– Могу показать, как я выглядела. У меня есть фото. Только не говори никому. Мне это запрещено.

Я отодвинулась и, глядя на нее, кивнула, показывая глазами, что сохраню ее секрет.

– Вот, держи, почитай. У меня еще есть.

Она отдала мне свой журнал и достала другой. Я бесцельно перелистывала страницы, невольно думая, что не стоит давать ей что-то такое. Фотографии тощих как палки моделей вряд ли поднимали ей самооценку. Журнал мне быстро надоел – Голливуд меня ничуть не интересовал. Я обожала кино, но чем занимаются актеры в реальной жизни, мне было наплевать. Никогда не понимала одержимости знаменитостями. Мы с Эмили потешались над тем, сколько тратится времени на изучение жизни всяких селебрити во всех деталях, словно это боги, которым надо поклоняться, а не обычные люди, как все остальные.

– И что, мы так и просидим здесь весь день?

Она подняла взгляд на настенные часы.

– Да и нет. Через десять минут идем на группу. А потом ужин.

Я смотрела на часы, пока они не показали 15:30. В 15:30 в дверях появился мужчина, похожий на кого-то из моей команды. Не дожидаясь приглашения, все встали и потянулись за ним. Мы протопали, как стадо баранов, по коридору и вошли в кабинет напротив того, где я сидела с доктором Ларсоном, только намного больше. Те же бледно-голубые стены и пластиковые складные стулья, уже расставленные в круг. Я села рядом с Розой.

– Итак. – Мужчина сцепил руки перед грудью. – Кто хочет быть первым?

Я прищурилась на табличку с именем. Марк Андервуд. Ниже должность: клинический психолог. С гладко выбритым лицом и голубыми глазами он выглядел слишком молодо для психолога. Сложно было представить, что у него в жизни случались серьезные проблемы, и я не могла понять, чем он может помочь целой палате психов. Никогда не любила людей, у которых вся жизнь как по маслу, но они делают вид, что понимают тех, кому не так повезло. Именно поэтому мне нравилась Лиза. Первые пять лет жизни она жила на улице с родителями-наркоманами и реально знала, что такое хреново и как с этим быть.

– Я начну, – вызвалась старуха, которая выдергивала себе волосы.

– Хорошо, Арлин. Начинай, – велел он.

– Меня зовут Арлин. Я биполярная. Хотя в основном депрессия. Я здесь четырнадцать дней, и сегодня мне грустно.

– Отлично, Арлин. Следующий. – Марк указал на сидящего рядом с ней пациента – белого мужчину с дивана.

– Рик. Шизофреник. Двадцать один день. Норм.

Следующим шел молодой человек, который смотрел в пространство у окна. Его просто пропустили без комментариев. Сам он, похоже, ничего не замечал.

– Я Шелли, но вы уже и так в курсе, – хихикая, начала одна из трех женщин, игравших в карты. – Ну что, в этот раз я здесь уже почти неделю. У меня тяжелая депрессия, тревожное расстройство, и еще я алкоголичка в завязке. Уже семнадцать дней не пью. Ура!

Сидевшая рядом с ней другая картежница похлопала ее по спине.

– У меня посттравматический синдром. Я резчица. И да, пограничница. – Шелли раскачивалась взад-вперед, а сидящая рядом с ней дама ухохатывалась, как на выступлении комика. – Но сегодня я по-настоящему счастлива. И надеюсь на лучшее.

Следующая женщина зачитала свой список, такой же длинный, как у Шелли. Ее звали Тоби, и под конец она тоже пропела «пограничница», отчего обе снова сложились пополам от хохота. До меня не дошло, в чем юмор, но им я не позавидовала, потому что списки у обеих были уж больно длинные.

Третью картежницу звали Дениз, и она оказалась далеко не столь громогласной и драматичной, как две предыдущие, да и список у нее был гораздо короче: депрессия и всего четыре дня здесь.

Хорошо. Четыре дня. Это обнадеживало.

Следующим заговорил черный мужчина с дивана.

– Воскресенье. Бывает, купишь лиловый свитер в воскресенье, но как же Диана Росс? Должен сказать вам про Италию. Но это нормально. В общем, никогда особо и не волновался. А вот мама волновалась. Попахивает, правда, подозрительно. Вечно…

Марк перебил его:

– Спасибо, Дарин. Давайте послушаем Салли.

Дарин тут же умолк. Я продолжала смотреть на него, а Салли, следующая за ним, начала свою партию в этом безумном ритуале. Как только она заговорила, Дарин открыл рот, и его глаза нервно забегали по сторонам. Он не издавал ни звука, но энергично шевелил губами.

Потом пришла очередь Розы.

– Роза. Я анорексичка. – Последнее слово она произнесла как ругательство. – Четыре недели и два дня здесь. Сегодня мне очень грустно, потому что я жирная.

Следующей была я.

Все мое существо молило о том, чтобы меня пропустили, как того парня.

– Меня зовут Элизабет. Я здесь первый день. Сегодня я чувствую… Я чувствую себя… подавленной?

– И почему вы здесь? – спросил Марк.

– Я здесь, потому что пыталась покончить с собой.

Марк кивнул мне и двинулся дальше. Я только что объявила во всеуслышанье, что пыталась покончить с собой, а все отреагировали так, будто призналась, что чищу зубы мятной пастой. Следующая за мной женщина назвалась Дорис. Она не сообщила, почему она здесь и как себя чувствует, и выговор у нее был какой-то странный.

После того как все высказались, заговорил Марк:

– Когда все представлялись, я кое-что заметил. Некоторые из вас называли себя биполярными или пограничными. Напоминаю всем: постарайтесь помнить, что вы и ваше психическое заболевание – не единое целое. Оно только часть вашей личности. Я бы порекомендовал вам всем называть свое имя, а потом говорить, от чего лечитесь. Предположим, будь у меня депрессия, я бы сказал: «Меня зовут Марк, и у меня депрессия». А если тревожное расстройство, то: «Меня зовут Марк, и у меня тревожное расстройство». Важно не отождествлять себя с болезнью. Итак, нет ли на отделении проблем, которые кто-нибудь хотел бы обсудить в группе?

На минуту повисла тишина, все молча переглядывались.

Вдруг Рик выпалил:

– Я слышал, как они перемывали мне кости. Говорили всякие гадости.

Марк подался вперед.

– Кто, Рик?

Рик ткнул пальцем в сторону трех картежниц.

– Вы, дамы, высказывались сегодня о Рике в неодобрительном тоне? – спросил Марк.

Все трое синхронно покачали головами.

Шелли заговорила, и в глазах у нее блеснула злоба:

– Вот еще. Ни словом о нем не обмолвились. Параноик, блин.

Тоби и Дениз кивнули в знак согласия.

– Я все слышал. Они сказали, что мне надо убить себя. Повеситься у себя в комнате. Сдохни, жалкий кусок дерьма, сдохни.

С каждым словом Рик говорил все громче и громче.

– Рик, – начал Марк спокойным тоном, – не думаю, что они так говорили. Это ужасные, жестокие слова. А ты не думаешь, что услышанное – это проявление твоего психического заболевания?

– Может, это Архей, – пробормотал Рик.

Я оглядела комнату.

Вроде же все в сборе. Или кого-то не хватает?

Марк кивнул.

– Думаю, ты прав, Рик. Скорее всего, это не дамы. Ведь Архей обычно говорит всякие гадости про тебя и хочет, чтобы ты причинил себе вред, правда?

Рик покивал головой и уселся обратно на место.

– Заткнулся. Все.

– Ну что ж, хорошо. Я бы хотел снова пойти по кругу и чтобы каждый рассказал немного о своих целях в терапии и о достигнутых успехах, – объявил Марк. – На этот раз начнем с Дорис. Дорис?

Дорис оглядела комнату, посмотрела на дверь, потом ее взгляд обратился на Марка.

– Я убиба ма ма… – пробормотала она сквозь зубы.

Слов было не разобрать, но как будто она сказала, что убила свою мать. Вряд ли Марк имел это в виду, когда приглашал нас рассказать о целях терапии.

– Можно немного погромче, чтобы всем было слышно?

– Я убью мою мать! – заорала она. На сей раз все было предельно ясно.

Марк, сохраняя спокойствие, заговорил ровным голосом:

– Дорис, ты ведь знаешь, что нельзя убивать свою мать?

На Дорис было свободное платье с цветочным рисунком, и когда она ударила себя кулаком по ноге, раздался громкий шлепок, от которого я вздрогнула.

Оглядевшись, я увидела, что все совершенно спокойны. Некоторые вообще не обращали внимания на происходящее. Шелли что-то шептала Тоби, а Рик и Дарин вернулись к перепалке с людьми, видимыми только им одним. Никого не интересовала эта баба, которая психовала, потому что не то хотела убить, не то уже убила свою мать. Она тем временем раскачивалась на стуле, продолжая лупить себя по ноге и невнятно повторять «убью мать».

– Дорис, вынужден попросить тебя успокоиться. Попрошу тебя сделать несколько глубоких вдохов. Вспомни дыхательные упражнения, которые мы с тобой отрабатывали.

Его слова на Дорис никак не подействовали – она будто и не услышала. Внезапно она вскочила, схватила свой стул и запустила его в Марка. Стул, не долетев, упал у его ног. Дорис рванулась к нему, а он, проворно спрыгнув со стула, нажал круглую металлическую кнопку на стене. Она, подбежав, начала беспорядочно молотить его руками, пытаясь вцепиться в лицо. Марк пытался схватить ее за руки и удержать, но она была быстрее.

Все сразу пришли в движение и начали отодвигаться на своих стульях подальше. Шелли плакала, уткнувшись лицом в ладони, а Тоби и Дениз, обхватив ее руками, завороженно смотрели на представление. Рик и Дарин встали и заходили по комнате, тихо бормоча и ругаясь.

– Господи, опять, – прошептала рядом со мной Роза.

Внезапно дверь распахнулась, три здоровенных мужика вбежали в комнату и скрутили визжащую и пинающуюся Дорис. Судя по их виду, они не вылезали из качалки, но все равно едва удерживали ее, хотя в ней вряд ли было больше сотни фунтов. Она кусалась, лягалась, била и царапалась, плевалась в них, норовя попасть в лицо, и кричала, что всех поубивает.

Марк все повторял, чтобы она дышала, но Дорис было уже не до него. В комнату вбежала сестра, быстро закатала ей рукав и ткнула иглой в руку. Я думала, что это ее сразу успокоит – так всегда происходило в фильмах, а сцена разворачивалась вполне киношная, типа осовремененного «Пролетая над гнездом кукушки». Не знаю, что вкололи Дорис, но на нее это никак не подействовало, она только забилась еще сильнее. Ее ткнули иглой еще раз, но она продолжала сопротивляться. Только совместными усилиями персонала удалось ее поднять, предварительно закатав в нечто вроде коврика для йоги, и, все еще визжащую и бьющуюся, вынести в коридор. Ее крики продолжали доноситься из коридора, пока не затихли вдали.

В комнату вбежали другие сестры. Две начали говорить с Дарином и Риком, расхаживая взад-вперед рядом. Другая успокаивающе обняла Шелли и вместе с подругами гладила ее по спине. Арлин продолжила выдергивать волосы, а Салли сидела неподвижно, как статуя, рядом с парнем, который даже не моргнул, несмотря на всю эту кутерьму вокруг.

Я вопросительно посмотрела на Розу.

Она прыснула.

– Добро пожаловать! Еще один яркий день групповой терапии.

Ужин не уступал в странности групповой сессии. На этот раз ни с того ни с сего поехала крыша у Розы. Только что сидела со мной рядом за столом, гоняя еду по тарелке и изливаясь в любви к новой песне Тэйлор Свифт, и вдруг, непонятно с какого перепугу, швырнула поднос с едой в стену.

– Не буду я это жрать!

Полли, ничуть не взволнованная, даже не глядя на Розу, нажала кнопку переговорного устройства у двери.

– Отказывается есть.

– Ясно, – прохрипел ответ.

Я даже не успела ничего сказать Розе, чтобы попытаться ее успокоить, – дверь распахнулась, и появились те же трое вышибал, которые днем утихомиривали Дорис.

– Ну давай, Роза, пойдем, – сказал самый маленький. – Правила знаешь.

Роза продолжала сидеть, крепко сжав на груди руки, и сверкала на них глазами.

– Давай не будем все усложнять.

Роза даже не шелохнулась.

Они шагнули к ней, дружно набросились на нее и схватили за обе руки. Санитары пытались поднять ее со стула, а Роза билась и царапалась, как кошка, которую бросили в ванну с водой. Стул упал назад, и она начала пинать его своими ногами-спичками. Ее вынесли с воем и плачем, как Дорис. Меня потряс этот неожиданный взрыв – ведь она казалась такой тихой и робкой девушкой.

– Психопатка, – пропела Тоби с другого конца комнаты, как только за Розой захлопнулась дверь.

– А я говорю? В смысле, можно хоть поесть спокойно? Некоторые люди любят поесть, – подхватила Шелли.

И они расхохотались, вместе с Дениз, которая сидела рядом.

– А если она не хочет… – сказала я. Подмывало добавить, что им-то, пожалуй, стоило бы воздержаться от еды – все три далеко не худенькие, – но это было бы жестоко, а мне не хотелось быть жестокой. Вместо этого я добавила: – Вы же не знаете, каково ей.

Шелли, подняв брови, ухмыльнулась мне.

– А ты знаешь?

Я пожала плечами. В самом деле, я познакомилась с Розой только сегодня.

После ужина я с удивлением обнаружила ее на том же месте на диване в общей комнате, уткнувшейся в журнал, как будто ничего не случилось.

Я села рядом.

– Ну, подруга. Задала ты им.

Меня впечатлило, что эту щуплую девушку удерживало трое здоровых мужиков.

Она подняла на меня глаза – красные, припухшие и все еще слезящиеся. Зрачки словно булавочные проколы.

– Вот и поужинала вместе со всеми. Опять насильное кормление в одиночку.

– Отстой.

Я знала, что это такое – когда тебя кормят насильно. В первые месяцы у Рутов Боб держал мне рот открытым, а Далила, торопясь, запихивала туда еду. Потом Боб запрокидывал мне голову назад и зажимал рот, пока не проглочу. Но, сколько они ни пихали в меня, все возвращалось обратно, и, несмотря на чудовищные усилия, в итоге еда оказывалась у них на одежде.

– Как они заставляют тебя есть?

Она шмыгнула носом.

– Это омерзительно. Дают мне здоровенные протеиновые коктейли, на вид и на вкус как толченый мел. Но это даже не самое ужасное. В этих коктейлях по тысяче калорий. Прикинь? Надо выпить весь коктейль, плюс съесть то, что положат на тарелку. Они не отступятся, пока не стану как корова.

– А если отказаться? Запихнут еду тебе в горло? – При этих словах я рефлекторно сглотнула.

– Они бы с удовольствием. Уроды, – фыркнула Роза. – Не, если я не ем, они вставляют мне трубку.

– Трубку? Боже, это как?

– Раньше пихали в нос, но я ее вытаскивала, и начиналась инфекция. Так что теперь прямо в желудок пихают. – Она задрала футболку и показала на свой бок. – Глянь.

Я наклонилась поближе. У нее на правом боку было три больших прокола, словно недавно ее укусил вампир.

– Ух ты. – Я никогда не видела ничего подобного. – Может, просто плюнуть и поесть? Ведь так проще?

Она взглянула на меня так, будто я предложила кого-нибудь удавить, и, опустив футболку, скрестила руки на груди.

– К тебе сегодня придут?

– Да, придут, – подтвердила я.

Она подалась ко мне и понизила голос:

– Имей в виду, что команда с родственниками тоже разговаривает. Расспрашивают, как, по их мнению, у тебя идут дела. Так что лучше, сама понимаешь…

Я понимающе кивнула и обернулась на Полли – не услышала ли, – но той уже не было. На ее месте сидел плотный парень в кожаных шлепанцах, похожий на хиппи. Он пялился на Шелли, Тоби и Дениз, играющих в карты в центре комнаты, и не обращал внимания на нас. Время от времени одна из картежниц, громко смеясь, оборачивалась и ослепительно ему улыбалась. Парень глуповато ухмылялся в ответ, явно польщенный таким вниманием.

Мне не хотелось видеть Боба, Далилу и Томаса вместе – встреча предстояла странная и неловкая, – но выбора не оставалось, потому что нужно было спросить Далилу о похоронах. Я хотела знать, где пройдет прощание и во что Эмили будет одета в гробу. Мне хотелось, чтобы меня похоронили рядом с ней. Если убить себя сразу, как только выпустят, может, так и получится. Больше ничего меня не волновало. Надо только составить четкий и безотказный план.

Самое простое и быстрое – застрелиться, но я не знала, как добыть оружие, а если бы и знала, то на это ушли бы недели, которых у меня нет. Другой вариант – таблетки, но с таблетками нет гарантии. Эмили глотала их не раз, и я знала, что, как правило, они тебя не убивают – просто станет очень хреново, потом выблюешь все и проснешься, как с похмелья. А просыпаться мне нельзя. Последний раз проснулась – больше этого не повторится.

Оставался еще вариант: вскрыть вены. Я знала, как правильно – вертикально, а не по горизонтали, как большинство думает. Но что, если не попаду в вену, или разрежу недостаточно глубоко? Как всегда, уже от одной мысли о том, чтобы резать себя, меня передернуло. Что Эмили сделала с собой в этот последний раз?

До этого я не разрешала себе вспоминать ту ночь, когда это случилось, – слишком болезненно. Но надо было понять, как это ей удалось, – может, если повторю, то и у меня получится. Собравшись с силами и отодвинув эмоции подальше, я попыталась вспомнить все беспристрастно, как ученый, прокручивая сцену в голове, будто видеозапись о каких-то других людях.

Таблетки валялись повсюду, ее вырвало, значит, она проглотила целую кучу. Ее и раньше всегда тошнило от таблеток. Что же она приняла такое в этот раз, что ее вырвало, но все равно хватило, чтобы умереть? Еще была кровь, но это оттого, что она, как обычно, резала себя – а может, пыталась резать глубже, чтобы покончить с собой? Или сделала что-то еще, о чем я не знала? Или и то и другое сразу? Наверное, в этом и есть ключ к успеху, и мне тоже так надо.

Внезапно меня осенило, что я уже один раз пыталась убить себя. Я попала в больницу после этой попытки, но ничего не помнила о том, что произошло накануне вечером. Я напрягала память, но ничего не вспоминалось. Пыталась вызвать что-то в сознании, но тщетно. Видела только Эмили. Я могла вспомнить все до того момента, как открыла дверь в ванную и обнаружила ее скорченное тело, и больше ничего. Ее труп, и сразу темнота.

Кто нас нашел и как я попала в больницу? Я кому-то позвонила? Как сделать так, чтобы снова не вышло промашки? Мысль о том, чтобы снова проснуться в больнице и понять, что все еще жива, а Эмили по-прежнему мертва, была невыносима. На этот раз мой план должен обязательно сработать. Надо придумать хороший план, гораздо лучше, чем в прошлый раз.

Я решила на обратном пути из больницы попросить кого-нибудь купить мне крепкий алкоголь, хотя и ненавидела пить и к тому же он мерзко обжигал горло. Потом остановлюсь у аптеки, зайду за ацетаминофеном в максимальной дозировке. Мало кто знает, но ацетаминофеном можно отравиться. Эмили как-то раз мне объяснила, что он полностью вырубает организм. Если сожрать несколько пригоршней таблеток и запить алкоголем, то потом проще будет вскрыть вены, только надо не перепить, а то еще вырублюсь или блевану, и тогда все зря. Пить, конечно, рискованно, но придется, а то еще не смогу разрезать себя. Лягу в ванну, как раньше делала Эмили, чтобы не заляпать все кровью.

Чем дальше я обдумывала свой план, тем менее выполнимым он мне казался. Если покончить с собой в квартире – как узнают о моей смерти? Звонить кому-нибудь и предупреждать нельзя – помешают. Кроме Томаса, я ни с кем регулярно не общалась, и даже он часто не видел меня по нескольку дней подряд. Пока он хватится, может пройти неделя, а Эмили к тому времени уже похоронят, и будет поздно. Нет, самоубийство в квартире не подходит. Во всяком случае, если я хочу, чтобы меня похоронили одновременно с Эмили, – а я хотела этого больше всего на свете. Единственное, что поддерживало меня на плаву, – сознание, что если продержусь семьдесят два часа, то смогу торжественно умереть с ней вместе. У меня оставалось еще два дня на разработку плана.

От этих мыслей меня отвлек громкоговоритель, из которого послышалось мое имя. Меня пришли навестить.

– Удачи, – пожелала Роза, не отрываясь от журнала.

– Спасибо, – бросила я и поспешила к сестринскому посту.

Далила, Боб и Томас стояли у поста, улыбаясь мне изо всех сил. И Томас, и Далила выглядели гораздо лучше, чем вчера, – оба приняли душ и принарядились. Далила сделала макияж, искусно замаскировав сыпь, и завила волосы в тугие локоны, как делала последние двадцать лет. У Томаса немного спали темные круги под глазами, хотя мертвенная бледность осталась. Боб заправил рубашку в джинсы, что делал только в особых случаях, и я невольно испытала прилив нежности к нему за этот жест. В руках он держал букет цветов, с которых капала вода.

– Вазу отобрали, – извиняющимся тоном объяснил он, заметив мой взгляд. – Сестры говорят, нельзя стеклянную. Пошли за пластиковым стаканчиком.

Все трое широко улыбались, и все трое по очереди обняли меня – сегодня я не стала сопротивляться.

– С гостями можно пойти в свою комнату, – сообщила одна из сестер. – Давайте я возьму цветы, сейчас найдем, куда их поставить.

Боб передал ей букет, а из-за стойки вышла другая сестра и повела нас в женский коридор. Она остановилась у двери по правую сторону, отперла ее и распахнула.

– Дверь закрывать не разрешается. Извините.

Впервые после того, как меня вкатили на кресле в отделение, я увидела свою комнату. Все в ней оказалось привинчено к полу: у стены больничная койка с кнопкой вызова сестры, напротив – маленький металлический комод с тремя ящиками. У другой стены небольшой письменный стол и стул – единственный незакрепленный предмет обстановки. Стены, выкрашенные белой краской, и такой же казенный линолеум, как во всех остальных помещениях. Все настороженно огляделись по сторонам.

Далила нарушила тишину первой.

– А что, довольно уютно. Только хорошо бы немного оживить, может, я принесу картины.

– Не стоит. Я здесь долго не задержусь.

Все продолжали стоять, отчего комната казалась еще меньше.

– Как прошел день, зайка? – спросил Боб.

– Странный день. Здесь у некоторых очень серьезные проблемы. Много настоящих больных. Даже радует, что у меня все далеко не так плохо.

– Ты так считаешь? – удивился Боб.

Он, подняв брови, взглянул на Далилу. Та пожала плечами.

– Да, конечно. Я почти уверена, что большинство здесь слышат голоса и у них постоянно едет крыша. Наверное, мне нужно радоваться, что я не такая. – Мои слова повисли в воздухе в ожидании ответа.

– Лиза говорит, что здесь работают лучшие психиатры штата, так что ты в хороших руках. Да, и еще обещала навестить тебя, когда ты устроишься, – сообщил Боб.

Повидать Лизу, конечно, неплохо, но она обладает просто сверхъестественной способностью заставлять меня говорить о том, о чем мне не хочется, а рисковать проболтаться, что планирую убить себя, как только выпустят, я не могла.

– Вряд ли пробуду здесь долго, так что она может и не успеть. Я почти уверена, что меня скоро выпишут, – возразила я.

– Кажется, здесь довольно уютно, – повторила Далила.

Снова наступила тишина. Я села на стул у стола. Они втроем присели на край койки. Боб ободряюще обнял Далилу за плечи. Томас устроился справа от них в изножье – теперь, судя по позе, он немного расслабился. Они сидели рядком, словно старые приятели.

На сей раз тишину нарушил Томас.

– Я все время за тебя молюсь, вписал твое имя в общий помянник. Не переживай: без всякой конфиденциальной информации, без подробностей о том, что с тобой происходит. Просто сказал всем, что тебе сейчас нужна поддержка.

Он меня раздражал. И не потому, что мне не хотелось оказаться в помяннике у него в церкви, – нет, просто он вторгся в очень личные сферы моей жизни, куда я его вовсе не приглашала.

– Кормят неплохо, – заметила я.

– Это хорошо. – Боб похлопал себя по свесившемуся над ремнем животу, особенно заметному с заправленной рубашкой. Все засмеялись, а я снова улыбнулась. Боб всегда умел вызвать у меня улыбку.

В комнате воцарилось неловкое молчание. Мы бы не знали, как себя вести и в обычной обстановке, а в таком месте – тем более. Последний раз я была в одном помещении с Бобом и Далилой на Рождество. И даже тогда зашла только ненадолго – соврала, что за праздники надо сделать большой проект в колледже, и заехала только завезти подарки. Я редко говорила по телефону с Бобом, потому что он ненавидел такой способ общения, а Далиле, после нашего разговора об Эмили, звонила далеко не каждую неделю.

Я уставилась на Томаса. Он переводил взгляд с Далилы на Боба и не замечал моего взгляда. Сложно было представить, что чуть больше недели назад у себя в машине я пела о нем сопливые любовные песенки. Теперь, глядя на него, я чувствовала только раздражение, как если бы он обманом заставил меня влюбиться в себя и в результате началась вся эта маета.

– Далила, когда похороны Эмили? – спросила я.

Ее глаза наполнились слезами. Боб взял ее руку в свою и начал гладить.

– Я знаю, это тяжело, но надо все обсудить, – настаивала я.

– Ты не представляешь, насколько это тяжело, – пробормотала Далила, и слезы полились по ее лицу, оставляя черные дорожки туши до самого подбородка.

– Пожалуй, не стоит сейчас об этом говорить, – вставил Томас.

– И когда же, если не сейчас? – Я сама удивилась резкости своего тона.

– Мне кажется, будет лучше, если сначала с тобой поговорят об Эмили врачи, – осторожно предложил Томас.

– Тебе кажется, значит? А мне вот кажется, что врачи не знают ничего об Эмили, в отличие от ее родных. – Мой тон из резкого стал злым. Я пристально смотрела на него, пока он не отвернулся.

– Я, пожалуй, согласен с Томасом, – вставил Боб.

– Ты же даже не знаешь Томаса. Вы только познакомились. Когда это вы трое успели так подружиться?

– Но, солнышко, я думала, ты будешь рада, что он здесь. Ты столько времени с ним проводишь. Ну, ты ведь с нами почти не общаешься, мы даже не знаем, что с тобой происходит. И понятия не имели, что все настолько далеко зашло. Нам казалось, он знает гораздо больше, чем мы, – заговорила Далила. – Он так…

Томас перебил ее:

– Ничего страшного. Я понимаю, она сейчас расстроена. Я могу выйти. – Он начал вставать.

– Нет-нет, дорогуша, не нужно уходить. – Далила положила руку ему на колено.

Я хоть и злилась на него, но тоже не хотела, чтобы он уходил.

– Прости, что я так резко с тобой, Томас. – Меня по-прежнему удивляло, почему он так меня раздражает.

Он пожал плечами.

– Ничего. Я понимаю.

Хорошо, что он понимал, я-то совершенно ничего не понимала.

– Мне все же хочется поговорить о похоронах Эмили, – сказала я.

– Боже, Элизабет, ну когда ты уже уймешься? Ну пожалуйста! Хватит уже этого безумия! – вскричала Далила.

– Я вовсе не хочу делать тебе больно, честное слово. Просто хочу обсудить – я же ничего не знаю о ваших планах. Я обязательно должна пойти. Меня уже выпишут к тому времени?

Я понимала, что Далиле тяжело, но этот разговор был необходим. Обсуждение похорон Эмили заставляло ее принять утрату – увидев вчера ее горе, я тоже осознала бесповоротность случившегося. Я бы смягчила ее боль, если бы могла, но это просто нереально.

– Ты п-просто, твоя мама просто… Я-я-я… – Боб всегда заикался, когда нервничал.

– Хватит, Боб! Я так устала от всего этого. Меня уже тошнит. Я больше не могу. Не могу! – вскрикнула Далила.

Я впервые увидела ее такой. Далила никогда не кричала, ни в расстройстве, ни от досады. Даже не повышала голос. Причин сорваться у нее было более чем достаточно, но она неизменно сохраняла самообладание. У меня эмоции тоже грозили вырваться наружу, но я поспешила задавить их. Надо сосредоточиться на главном.

– Прости, что расстроила тебя. Пожалуйста, прости. – Я встала со стула и, подойдя к Далиле, обняла ее и погладила по спине – не уверена, что делала это хоть раз в жизни, но мне хотелось как-то загладить свою вину.

– Может, если бы мы отвели ее на могилу… – пробормотал Боб у нас за спиной.

Я отшатнулась, как от удара, и уставилась на Боба.

– Что ты сказал? – спросила я.

Он заикался, лицо залилось яркой краской.

– Н-ничего. Я ничего не говорил.

– Ты сказал что-то про могилу. Я слышала. – Голова у меня шла кругом. – Что? Что ты сказал?

– Боб, милый, может…

– Что ты сказал?

Я отпустила Далилу и, встав, развернулась к Бобу.

– Ничего. Правда ничего.

Он переводил взгляд с Далилы на Томаса и обратно. Томас сидел с выпученными глазами, а Далила вцепилась в койку, будто опасаясь, что вот-вот сползет на пол.

Я слышала, что сказал Боб, хотя он и отказывался это повторить. Он сказал, что им надо отвести меня на могилу Эмили. Они уже похоронили ее. Закопали в землю без меня. Как они могли? Как они могли не подождать меня? Я вскочила со стула.

– Уходите! – заорала я на них, указывая на дверь. – Вон. Все. Уходите! Вы похоронили ее. А меня даже не было рядом! Как вы могли? Зачем вы так со мной?

Они, все трое, двинулись ко мне, вытянув руки, пытаясь подойти и коснуться. Я отпрянула, как от зомби, забралась под письменный стол и сжалась в комок.

– Уйдите! Уйдите! Уйдите! – Я молотила руками по линолеуму. Они пытались прикоснуться ко мне, схватить. Они не отставали. Их слов я не слышала. Мои вопли бились в мозгу, как осколки стекла.

– Кажется, визит окончен, – послышался мужской голос откуда-то издалека, словно с другого конца длинного туннеля.

Я подтянула колени к груди, обхватила их руками и положила голову сверху. Они прощались, но я отвернулась и не слышала, что они говорят. Мне хотелось только, чтобы они ушли – пусть хоть вообще больше никогда не приходят. Когда я наконец подняла голову, в комнате никого не было, кроме похожего на хиппи парня. Он стоял, скрестив руки, рядом с моей койкой.

– Можно я сразу лягу? – говорить было больно и трудно, в висках стучало.

– Конечно. Только позову кого-нибудь из женщин.

Он нажал кнопку на стене, и в дверях появилась полная афроамериканка с черной сумкой-мешком. Сумка была моя, хотя я не помнила, чтобы ее собирала.

– Вали отсюда, мистер Мужик, – велела она с улыбкой.

Парень, шаркая, удалился.

– Меня зовут Фелиция. Тебе повезло, что я здесь. – Она бросила сумку к моим ногам. – Кажется, у тебя тяжелый день?

Мне не хотелось ничего говорить, я полностью выговорилась за день. В горле стоял огромный комок. Перед глазами вспыхивало лицо Эмили, и я не могла его отогнать. Ее улыбка. Зеленые глаза с искорками, которые вспыхивали, когда она радовалась. Смех, который так и рвался наружу, заражая всех вокруг. Мучительные картины.

– А ты, я смотрю, неразговорчивая? Это ничего. Зато я люблю потрепаться. Бог свидетель, слова у меня никогда не кончаются. Думаю, тебе еще захочется заговорить, лишь бы я заткнулась. – Она от души рассмеялась. – Ты так и будешь там сидеть или выйдешь и переоденешься в пижаму?

Я выползла из-под стола, расстегнула сумку и обнаружила внутри свои аккуратно сложенные вещи. Должно быть, Далила их собрала. Я вытащила белую футболку и свои любимые пижамные штаны и встала, держа их в руках.

– Извини, но я пока должна находиться в комнате, когда ты переодеваешься. – Фелиция пожала плечами. – Но я отвернусь. Подглядывать не буду, честное слово.

Я быстро стянула с себя больничную одежду и надела пижаму.

– Готово.

В собственной одежде мне сразу стало спокойнее.

– Быстро ты. – Фелиция повернулась и дала мне маленькую розовую таблетку и бумажный стаканчик. – Вот. Это поможет.

Я взяла их у нее из рук, не задумываясь проглотила таблетку и отдала ей пустой стаканчик.

– А теперь забирайся-ка в постель и отдыхай. Я буду здесь, за дверью. Если понадоблюсь – зови, ладно? – сказала она.

Я залезла под белые хрустящие больничные простыни. Койка тихо скрипнула под моим весом, матрас оказался жестким. Но мне было все равно. Я быстро заснула, задолго до того, как в отделении объявили отбой.

Утром меня разбудила Полли, затопив комнату светом флуоресцентных ламп. Хотелось натянуть на голову одеяло, но я спустила ноги на пол и стащила сумку со стула, куда вчера вечером ее положила Фелиция. Далила хорошо собрала вещи: все мои любимые футболки и джинсы. Пока я переодевалась, Полли не стала отворачиваться, как вчера Фелиция, но мне было все равно.

– Пора завтракать. Твой поднос уже принесли. Вчера ты ушла спать рано и не успела выбрать меню на сегодня, поэтому получишь стандартный завтрак. Не забудь заполнить форму вечером – все пациенты составляют себе меню на следующий день накануне, – объясняла Полли, пока мы шли в общую комнату.

Еда меня не волновала. Я вошла в комнату словно в трансе. Все уже сидели за столами, кроме Розы. Я задумалась, где она, но потом вспомнила – ее приговорили к изоляции за вчерашнюю истерику. Я села в углу одна, ни на кого не глядя. С утра совершенно не было настроения поддерживать беседу. Уставилась на поднос: кукурузные хлопья, оладьи, омлет, тост. От одной мысли проглотить что-нибудь из этого меня замутило, и я решила ограничиться кофе и стала медленно прихлебывать его, хоть он и оказался чуть теплым.

Вчера у меня был план, но сегодня утром от него не осталось ничего. Вчера меня держало весь день на ногах желание успеть выйти отсюда, чтобы меня похоронили вместе с Эмили. Теперь, когда я узнала, что ее уже похоронили и такая возможность исчезла, никакого смысла напрягаться нет. Мне все равно предстоит упокоиться одной, наверное, даже не с ней рядом. Хотелось только одного: забраться обратно под одеяло и заснуть. Я впервые в жизни поняла, почему Эмили столько спала – так становишься ближе к смерти, хоть физически и не умираешь.

Я уверяла себя, что пусть и не лягу с ней в одну могилу, но скоро за ней последую. Повторяла это снова и снова, пока пила кофе, боясь, что иначе просто перестану функционировать или разрыдаюсь и не смогу остановиться. На миг передо мной мелькнуло искаженное болью утраты лицо Далилы, и я осознала, насколько эгоистичным был мой план. Я невольно задумалась, чувствуют ли то же самое пациенты с неизлечимой смертельной болезнью, когда решают закончить свою жизнь. Я читала, что, терзаемые нестерпимой болью, они сознательно выбирают смерть, отказываясь от борьбы за мучительное существование. Раньше я этого не понимала, но теперь поняла.

Мы с Эмили составляли единое целое, в котором я была лишь половинкой. Мы вместе пришли в этот мир и никогда не жили врозь. Ни одного дня. Первые семь лет я не разлучалась с Эмили ни на секунду. Она всегда была на расстоянии вытянутой руки. Наши мозги словно сшили, так что невозможно определить, где заканчиваюсь я и начинается Эмили. Даже когда нас забрали у матери и пытались разделить, это не удалось. За все двадцать лет жизни мы ни разу не спали отдельно. Мы договаривали друг за друга предложения и всегда заранее знали, кто что сделает. Бывало, что мы одновременно начинали петь одну и ту же песню. Мы смотрели на мир одними глазами, одинаково чувствовали и одинаково думали, понимая друг друга без слов, как сросшиеся близнецы, которых не разделили после рождения.

А теперь казалось, что мне отрубили часть тела. Я словно пережила ампутацию и, как всегда бывает в таких случаях, изнемогала от адской фантомной боли в потерянной конечности. Каждый, кто лишился части тела, испытывает жгучую пульсирующую боль, будто она еще там, – так и мне никогда не избавиться от пустоты на месте Эмили. Некоторые привыкают жить с фантомной болью, но только не я. Теперь я обречена вечно бродить в тени невидимого призрака моей потерянной половинки.

Кофе кончился, и я уставилась на стоящую передо мной тарелку. О еде уже не могло быть и речи – горло сдавило, а желудок болезненно сжался. Я бесцельно гоняла омлет по тарелке – интересно, сколько надо отказываться от еды, чтобы начали кормить принудительно, как Розу. Оставалось надеяться, что сначала пробуют методы помягче, а не сразу пихают трубку в нос.

– Элизабет? – послышался голос доктора Ларсона из противоположного угла комнаты.

Я подняла голову. Он поманил меня за собой, и я быстро встала и пошла за ним. Глядя в его обтянутую коричневым пиджаком спину, я прошла по коридору в ту же комнату, где мы сидели с ним вчера, и опустилась на тот же стул. Он тоже сел.

Доктор не стал тратить время на предисловия.

– Итак, как я понимаю, визит родных прошел не слишком гладко?

Я пожала плечами.

– Не слишком.

– Расскажете, как это было?

Мне не хотелось ни о чем говорить. Сегодня я не понимала, какую роль должна играть, и сил подбирать слова не было. Я чувствовала себя пустой, истощенной, но требовалось хоть что-то произнести, иначе он так и сверлил бы меня взглядом.

– Странно получилось. Далила расстроилась, потом я тоже вышла из себя. Мне кажется, она очень тяжело переживает смерть Эмили и ей трудно говорить со мной на эту тему.

– Что еще произошло?

Он так и не достал свой блокнот, и я не понимала, хороший это знак или плохой.

– В конце концов я психанула. Боб проговорился, что они уже похоронили Эмили, – продолжила я.

– И почему это вас расстроило?

Он что, дурак?

– Я хотела пойти на похороны.

Он сменил тему:

– Элизабет, как вы думаете, почему вы здесь?

Зачем он задает мне один и тот же вопрос снова и снова? Розины подсказки оказались неправильными. Они не сработали. Что я говорю не так?

– Я пыталась покончить с собой. Я нашла Эмили мертвой и потеряла голову. Но сейчас я думаю яснее. Я не собираюсь снова повторять эту глупость.

Все это прозвучало донельзя фальшиво.

– Мы собираемся приступить к лечению.

О чем это он?

– Вчера команда решила, что пора приступить к работе.

Работе? Что еще за работа? У меня ни на что сейчас нет сил.

– Вам не кажется странным, что все задают одни и те же вопросы о том, почему вы здесь?

Он что, мысли читает?

Я кивнула.

– И какие чувства это у вас вызывает?

– Как-то странно. Будто экзамен какой-то.

– Здесь нет правильных и неправильных ответов.

Конечно есть, иначе зачем спрашивать одно и то же.

Он сложил руки на столе и подался вперед. Я посмотрела в его карие глаза, но его взгляд был таким пристальным, что пришлось отвернуться. Он и правда пытался прочесть мои мысли.

– Я хочу поговорить об Эмили. Вы готовы говорить об Эмили?

Нет. Я не хотела говорить об Эмили, тем более с незнакомым человеком, который никогда ее не видел и ничего о ней не знал.

– Наверное, – солгала я.

– Хорошо. – Доктор Ларсон кашлянул и перегнулся через стол. Он пересек невидимую черту и вторгся в мое пространство. Изо рта у него несло затхлым кофе и грязными носками. – Предупреждаю сразу: это будет очень тяжело. Однако этого не избежать, иначе вы никогда не поправитесь…

Я не больна.

– Как вы думаете, почему Далила так расстроилась вчера, когда вы заговорили об Эмили?

Мне больше нравилась терапия с Лизой, когда я была маленькой. Хотелось рисовать картинки, играть в игры. В карты. Все равно во что, только не отвечать на его вопросы.

– Она не хотела говорить о похоронах. Скорее всего, потому, что знала, что я расстроюсь, – ответила я.

– Из-за чего расстроитесь?

Я стиснула руки под столом. Он меня нервировал. Еще доктор называется. Меня раздражало, что приходилось разжевывать ему все до малейших деталей.

– Из-за того, что они похоронили ее, не дождавшись, пока меня выпишут. Она знала, что я разозлюсь, потому что не смогла быть на похоронах.

Ну вот. Это понятно или ему надо попроще объяснить?

– Элизабет, я сейчас кое-что скажу, а вы постарайтесь, пожалуйста, слушать и оставаться здесь, со мной.

Я же здесь, перед ним, куда я денусь?

– Далила так расстроилась вчера, потому что похороны Эмили состоялись уже давно, и вы на них ходили. Вы там присутствовали.

Голова закружилась так, будто вот-вот отвалится от шеи и упадет на пол. Что он такое несет? Может, он вовсе не психотерапевт, а на самом деле один из пациентов? Или он проверяет, насколько адекватно я воспринимаю реальность? Пытается сбить меня с толку.

– Вы поняли, что я сказал? – Он говорил медленно, по-прежнему пристально глядя мне в глаза.

Он сумасшедший. Я глянула на дверь. Она заперта, а ключ у него. Меня заперли в одной комнате с маньяком.

Доктор Ларсон продолжал:

– Я предупредил вас, что это будет очень тяжело и сложно… процесс… маленькие шажки…

Заткнись!

Я стиснула челюсти, чтобы не заорать на него.

Заткнись! Нет, он не остановится. Он будет продолжать. Это невозможно.

– Вам, конечно, очень сложно это осознать. Иногда, пережив сильную травму, человек создает себе собственный мир и закрывается в нем от того, что происходит в реальности…

Он сам не знает, что происходит. Он вообще ничего не понимает.

– Человеческая психика очень сильна. Я считаю, что травма от потери вызвала отрицание реальности…

О чем он говорил? Отрицание? Травма? Почему он произносит эти слова? Зачем говорит все это мне? Мне хотелось закрыть уши ладонями, чтобы не слышать его голос. Я беззвучно кричала, а он продолжал буравить меня взглядом.

Заткнись, мерзкий толстяк. Заткнись уже. Я не хочу тебя слушать.

– Реальность такова, что Эмили умерла. Она умерла два года назад и…

Мой мозг превратился в воздушный шарик, а тело стало ниточкой, и эта тонкая ниточка соединяла меня с землей. С рукой Эмили. Но ее рука разжалась, и я полетела. Я летела, а мое тело болталось снизу.

– Дереализация…

Я летела.

Могу я поймать ее? Она здесь? Как выйти из этой комнаты?

– Диссоциация… экстремальный… в некоторых случаях…

Жгучая фантомная боль.

Я растягиваюсь. Я не сплю? Я встала из постели сегодня утром. Да, встала. Выпила кофе.

Я посмотрела через стол на доктора Ларсона. Он так и продолжал говорить. Губы шевелились, руки оживленно двигались. До этого момента он не проявлял никаких эмоций, но сейчас они переполняли его. Я не сомневалась, что он говорил вслух, но его слова уже не достигали моих ушей. Включились сверхспособности, которыми я очень давно не пользовалась. Я начала прибегать к ним, когда мать заставляла нас играть с дорогими друзьями, но потом обнаружила, что можно применять их и в других случаях.

Сверхспособности автоматически включались, когда нас с Эмили приводили в суд – в большой пустой зал с рядами деревянных скамей, как в церкви. Мы с Эмили сидели рядом, держась за руки, на неизменно ледяных алюминиевых сиденьях перед длинным столом, а по обе стороны от нас сидели незнакомые люди. Мы не произносили ни слова, пока нас не спрашивали, потому что как следует научились помалкивать и прекрасно знали, что в присутствии взрослых лучше не капризничать. Вид матери, сидевшей за столом через проход, служил постоянным напоминанием о том, что будет, если мы нарушим правила.

Судья – злая дама – возвышалась над всеми остальными, сидя на своем месте за столом красного дерева. Она говорила нашей матери жуткие вещи, даже доводила ее до слез. Никогда до этого не видела, чтобы мать плакала. Интересно, она практиковалась перед зеркалом так же, как отрабатывала улыбку? Я всматривалась в лицо матери, пытаясь понять, настоящие ли это слезы. Соленые ли они на вкус, если попробовать? Мать всегда сидела на другой стороне зала, даже не глядя на нас. Мужчина, который занимал место рядом со мной и Эмили, приносил с собой забавные запахи. Иногда от него пахло тушеным мясом, и мы с Эмили смеялись потом над этим, когда оставались одни в кровати у Рутов.

Время от времени судья, глядя сверху вниз, начинала задавать вопросы нам с Эмили. Говоря с нами, она вела себя как милая дама, даже иногда улыбалась. Это казалось искренним, но мы все равно оставались настороже, потому что видели, как сурово она обращалась с матерью, и боялись ее разозлить. И мы не хотели говорить ничего такого, что расстроило бы мать. Наши шрамы напоминали о том, что с нами будет, если расстроим. Иногда, когда судья говорила, я переставала слышать ее голос, а через некоторое время не только ее – мой слух перестал воспринимать все остальные голоса, отдававшиеся эхом в огромном пустом зале.

С правой стороны в стене было небольшое окно – там, где сидела мать, у нее над головой. Я выходила из своего тела, вылетала в это окно и садилась на дерево за ним, огромное дерево с большими зелеными листьями. Потом забиралась повыше и находила себе удобное местечко, такое, где можно было сидеть, не боясь упасть, просто сидеть и смотреть. Глядеть на солнце. Чувствовать дыхание бриза на лице. Срывать листья и бросать их. Следить, как они, кружась, падают на землю.

Я снова залезла на дерево и начала срывать листья. Бросила вниз большой красный лист.

Лист упал на землю и напугал меня. Я ощутила вокруг какое-то движение. Другие люди. Рядом сидела Роза и о чем-то болтала. Я огляделась.

Это не кабинет доктора Ларсона. Я вырвалась. Я все еще дышу. Слышу голос Розы. Кончилось. Слава богу, кончилось.

Я заставила себя прислушаться к Розе. Иногда, после того как я выходила из тела, вернуться назад было трудно.

– И больше никаких поблажек. Представляешь? Один косяк. Один день – и всего лишили. Как будто я вообще ничего не заслужила за все это время, – тараторила Роза. – Ненавижу эту больницу.

Я кивнула в знак согласия.

Я была так рада, что наконец на свободе и что это кончилось – не надо сидеть перед доктором Ларсоном и слушать его голос, его дурацкие речи, его нелепые идеи.

– Ты уже встречалась с командой? Они сказали, когда тебя отпустят? – спросила Роза.

– Не-а. Ничего они мне не сказали.

Они не сказали мне ни слова правды. Я слышала, что психологи морочат людям головы, но пока общалась только с Лизой, а та никогда не пыталась пудрить мозги, как доктор Ларсон. Он пытался одурачить меня. Но почему? Зачем ему это надо? В чем смысл?

– Полный дурдом, – продолжила я. Почему-то я не боялась открыться ей, а выговориться хотелось. – Эти врачи реально клюют мозги.

Она рассмеялась, закинув голову.

– У-у, да. Я прекрасно тебя понимаю. Первый раз здесь – вообще капец. Ты вообще без понятия, как играть в их дебильные игры. Но научишься, просто нужно время. Хотя тебе повезло – ты пропустила утреннюю группу.

– Сегодня была группа?

– Ага. Но ничего интересного. Не то что вчера. – Она снова рассмеялась. – Честно говоря, мне даже нравятся эти вспышки. По крайней мере, не скучно.

Эмили бы…

Я осеклась.

Почему доктор Ларсон сказал, что Эмили умерла два года назад? Это не могло быть правдой. Я не сошла с ума, а только сумасшедшая могла бы считать Эмили живой, если та на самом деле мертва. Как же тогда я жила с ней два года? Я каждую ночь прижималась к ней, слушала, как бьется ее сердце, сжимая ее в объятиях, чувствовала на шее теплое дыхание. Доктор Ларсон просто лгал. Другие люди тоже ее видели и говорили с ней – тот клерк на автозаправке, как только Эмили входила, сразу тянулся за ее любимыми сигаретами. Наши соседи тоже знали ее и заговаривали с ней, когда она доставала из ящика почту, особенно миссис Джасберсон. Даже бариста в кофейне недалеко от нашего дома регулярно общались с ней. Кофейня была единственным местом, куда Эмили ходила одна даже в самом мрачном состоянии. Когда я наведывалась туда, они спрашивали о ней и помнили ее предпочтения, как и мои – большой латте с ванилью и одним шотом эспрессо, обезжиренное молоко.

Разве стал бы кто-нибудь делать вид, что она есть, если бы ее не существовало? Боб и Далила не раз говорили с ней по телефону, даже когда она отказывалась с ними встречаться, а уж более здравомыслящих людей и не сыскать. Вся эта история насчет того, что Эмили умерла два года назад, – какая-то небылица. За всем этим стояло что-то другое, и я решила непременно выяснить, что именно.

Вторую половину дня я просидела на диване в общей комнате на своем уже ставшем привычном месте в ожидании встречи с командой. Так полагалось делать раз в день, но до меня пока не дошла очередь.

В общей комнате у каждого было свое место. Роза всегда сидела справа от меня, обычно уткнувшись в журнал. Она просто помешана на этих журналах. Ее не волновало, свежие они или старые, она снова и снова перелистывала страницы, затирая их до дыр. Два деревянных кресла-качалки занимали Арлин и парень, который всегда молчал. Его звали Мэтт, но больше о нем никто ничего не знал. Рик и Дарин говорили со своими персонажами на другом диване, напротив нас с Розой, и я уже почти перестала замечать их несмолкающую болтовню. Шелли, Тоби и Дениз сидели как приклеенные за своим столом, если только на сестринском посту не появлялся кто-то из персонала мужского пола – в таком случае одна из них всегда вальяжно, словно в баре, подходила к стойке и начинала бесстыдно кокетничать, хотя все трое были замужем. Только одна Дорис не сидела – она постоянно расхаживала по комнате и наматывала милю за милей, хоть и не выходила на улицу.

Я уперлась взглядом в часы над телевизором, который никто никогда не включал. Минуты еле ползли. Меня переполняла тревога. Вчера к этому времени мой разговор с командой уже закончился. Роза сказала, что нет установленного графика этих встреч – точного времени заранее никто не знал. Оставалось только следить за минутной стрелкой, описывающей круг за кругом.

Ужасно, что у команды нет графика. Нельзя так с нами поступать. Несправедливо, что приходится сидеть и гадать, когда они наконец соберутся. Меня трясло, сердце стучало, грудь снова сдавило. Ладони вспотели, стали влажными, а в горле пересохло, однако воду я пить не стала, потому что наверняка бы стошнило.

Чего мне ждать от этой встречи с командой? Опять та же песня, что и с доктором Ларсоном? Еще раз повторят то же самое? Может, в этом и заключается система: куча людей рассказывает небылицы про твою жизнь, чтобы понять, насколько ты адекватна психически? Может, так они определяют, что ты такая же, как Рик и Дарин?

Я то и дело поглядывала на Рика и Дарина, отрываясь от часов. Как и вчера, оба вели нескончаемый диалог. Иногда они говорили полушепотом, иногда почти срывались на крик, при этом жестикулируя и тыкая пальцами в пространство.

С кем они разговаривают и о чем? Отвечают ли им? А что, если это врачи сделали их такими? Что, если раньше они были нормальными, а врачи поселили у них в головах голоса? Может, именно это и происходит, когда они залезают тебе в мозги и начинают копаться в проводках? Неужели со мной тоже так будет?

К горлу подступила желчь.

– Меня сейчас стошнит! – я соскочила с дивана.

От резкого движения начались спазмы и рот наполнился отвратительной жидкостью. Я зажала рот ладонью, но желудок снова сжался, и рвота брызнула сквозь пальцы.

– Полли! Ее тошнит! – Роза тоже вскочила. – Отведи ее в туалет!

Пока Полли поднималась со стула, Роза схватила меня за руку, вытащила в коридор и втолкнула в туалет. Я бросилась к унитазу и выплюнула туда все изо рта. Роза опустилась на колени рядом и поглаживала меня по спине. Рвота накатывала волнами, снова и снова сотрясая тело, и изо рта и носа в унитаз выплескивалась вода и желтая слизь. Желудок вскоре опустел, но спазмы не прекращались. В висках стучало – такой мигрени у меня еще никогда не было.

– Ничего страшного. Жить будешь. – Роза не отходила от меня ни на шаг. Она взяла бумажное полотенце, намочила его в раковине и приложила мне ко лбу. Прохладный компресс помог унять тошноту. Потом она встала, принесла пластиковый стаканчик с водой и подала мне. – Вот. Прополощи рот. Только не пей, просто прополощи. Сомневаюсь, что тебе сейчас стоит что-нибудь глотать.

Я взяла стаканчик трясущимися руками и прополоскала рот. Меня все еще мутило, но в желудке уже ничего не осталось. Не знаю, сколько мы так просидели с ней у унитаза, но в глазах у меня защипало, и они начали закрываться. Горло горело.

– Полли, может, отправишь ее в постель? – попросила Роза.

Я совсем забыла про Полли, мою неотлучную тень.

– Нет. Сами знаете, днем пациентам не разрешается находиться в своих комнатах, – откликнулась та откуда-то сзади.

– Ага, если они здоровы. А как по мне, она больна. Ну ладно, Полли, не будь стервой.

Полли рассмеялась.

– Не думала устроиться сюда на работу?

Роза рассмеялась в ответ.

– Господи, надо подумать. Ведь я все равно столько времени здесь торчу.

– Как думаешь, встать сможешь? – спросила меня Полли.

– Давай помогу. – Роза взяла меня за руки и потянула вверх.

Я встала, пошатываясь. Роза обхватила меня рукой вокруг талии. Я поразилась, какая она тощая, сущий скелет, однако этот скелет сумел меня поддержать. Мы вышли из туалета и прошли по коридору к моей комнате.

– Да, тут не мешало бы добавить уюта, – заметила Роза, но тут же уточнила: – Конечно, только если тебе придется остаться. Но ты-то точно здесь не задержишься, так что не волнуйся. Забудь.

Я хотела ей улыбнуться, но губы не слушались. Кровать снова захрустела, как накануне вечером. Джинсы я снимать не стала, мне было все равно, лишь бы закрыть глаза. Отдохнуть.

– Я буду сразу за дверью. Дам тебе поспать час. Потом зайду и посмотрю, как твое самочувствие, – откуда-то из-за закрытых век послышался голос Полли.

– А меня знаешь, где найти. Я сегодня никуда не собираюсь, – пошутила Роза.

Я сосредоточила внимание на темноте под веками и отключилась от всего остального, не пуская мысли в голову. Они пытались вторгнуться, но я сразу их отгоняла. Сон накрыл меня как волна и принес видения той последней ночи с Эмили. Одна и та же сцена прокручивалась снова и снова, словно диск заело на повтор, – моменты перед тем, как я нашла ее в ванной.

Я шла по коридору, раз за разом, но стоило положить руку на дверную ручку, как меня отбрасывало назад к началу, и все повторялось. Я отчаянно рвалась вперед, пыталась открыть дверь и увидеть ее. Но заканчивалось все одинаково. Мне не удалось ни открыть дверь, ни увидеть Эмили. Я резко проснулась, словно и не спала, и увидела Полли – она сидела в коридоре на стуле, уткнувшись в свой телефон.

Полли заметила, что я пошевелилась, подняла голову и спрятала телефон в карман. Я молча лежала в постели, чувствуя себя полностью опустошенной, будто из меня выскребли все внутренности, как из тыквы, и выбросили.

– Тебе лучше?

– Да, – солгала я.

Я и сама не понимала, как себя чувствую. Тело казалось чужим и незнакомым.

– Уже собиралась тебя будить. – Она загнула уголок страницы книги, лежавшей у нее на коленях. – Мне жаль, что у тебя выдалось такое тяжелое утро. Тебе, наверное, очень трудно. Обнять тебя, может, легче станет?

Я покачала головой.

– Хочешь об этом поговорить?

Я снова покачала головой.

– Ну тогда пойдем к остальным, в общую комнату.

Мы вернулись в общую комнату. Я поискала глазами Розу и с удивлением обнаружила, что Шелли, Тоби и Дениз отодвинули стулья от стола и поставили их полукругом перед диваном, где та сидела. Шелли закатала рукав, обнажив руку, а остальные женщины разглядывали ее. Усевшись рядом с Розой, я невольно взглянула тоже. Рука Шелли напомнила мне тело Эмили – сплошное месиво шрамов, как будто ее затянуло и покалечило в каком-то механизме.

– Это вот последние, перед самой больницей, – показала Шелли пальцем, но я не увидела разницы между этими шрамами и остальными.

– Это ерунда, – сказала Тоби и, задрав штанину, продемонстрировала дырки на коже: одни совсем маленькие, другие размером с четвертак.

– А ты, значит, по ожогам? – спросила Роза. – Никогда этого не понимала. Когда режут – это еще куда ни шло, потому что можно заставить себя не двигаться и резать, но как стоять спокойно, когда жжешь себя? Ведь человек инстинктивно отдергивается, когда горячо?

– Нет. Это все только в голове. В этом весь кайф. – В глазах Тоби вспыхнула гордость. Я уже видела такую в глазах у Эмили. – Идешь против естественной реакции тела. Очень мощно вставляет.

Шелли повернулась ко мне:

– А ты что? Тоже резчица?

Я помотала головой.

– О как, а что же ты делаешь? – спросила Шелли с удивленным видом.

Я тупо смотрела на нее.

– В смысле?

– Мы говорили о группе по самоповреждению. Слыхали, что ты тоже будешь в ней с нами, а раз так, значит, ты себя режешь или еще что-то с собой делаешь, – объяснила Тоби.

– Тут явно какая-то ошибка. Меня не определили ни в какую особую группу.

Они переглянулись, посмотрели на меня, а потом улыбнулись друг другу, словно знали некий неизвестный мне секрет. Я взглянула на Розу в поисках объяснения или поддержки, но та лишь пожала плечами.

– Тоби, у тебя какая максимальная глубина? Я…

Полли перебила ее:

– Дамы, мне кажется, пора сменить тему. Разговор приобретает нездоровый характер.

Иногда я совершенно забываю о ее присутствии.

Шелли показала Полли язык.

– Ну и пожалуйста.

– Девочки, хотите сыграть в пики? – спросила Дениз.

– Конечно, – сказала Роза. – Элизабет может со мной в паре.

– Я не умею играть.

– Научим.

Мы переместились к столу. Женщины по очереди объяснили смысл игры и правила. Я была только рада отвлечься. Чтобы убедиться, что я все поняла, мы сыграли пробный круг. Женщины смеялись над моими ошибками и отпускали шуточки о своих мужьях и о разных происшествиях в психиатрии. Я разглядывала их с неменьшим интересом, чем свои карты. Казалось, они смеются совершенно искренне – но мыслимо ли чему-то радоваться здесь? Судя по шрамам, изнутри их терзала чудовищная боль. Как они попали в это странное место и кем были в прошлой жизни?

Я оставила вопросы при себе и молча играла в карты. Мы сидели за столом, пока не пришло время полдника, о чем возвестило появление работника больничной столовой с заставленной подносами тележкой и еще одного мужчины, который позвал Розу за собой.

– Зашибись. Мое любимое занятие, – бросила она, вставая из-за стола. – Увидимся, когда прибавлю еще пять фунтов.

– Просто невероятно – тощая как скелет, а сама думает, что толстая, – Шелли шептала, будто Роза все еще могла слышать ее. – Эти с РПП такие странные.

– РПП? – переспросила я.

– А, ну да, забыла, что ты по первой, – рассмеялась Шелли. – Расстройство пищевого поведения. Все, кого видела, – совершенно отъехавшие. Я их немного стремаюсь.

Я была другого мнения – Роза казалась здесь самой нормальной.

– Ну, а с тобой что такое? – спросила Шелли.

Вопрос застал меня врасплох, и к лицу прилила кровь.

– Я, м-м… думаю, просто… попала сюда.

– Просто попала, – повторила Тоби и закатила глаза, будто я чем-то оскорбила ее. – Сюда так просто не попадают. Здесь только долбанутые на всю голову. Остальные в других отделениях. – Она будто гордилась этим.

– Меня привезли сюда из больницы? – я словно просила какого-то разрешения.

Шелли и Тоби снова переглянулись.

– Мы все равно дознаемся, в чем дело, мисс тихушница, – пообещала Шелли. – Мы знаем обо всем, что здесь творится.

На вид Шелли было под сорок, но она напоминала мне противных девчонок из старших классов, которые вечно докапывались до Эмили, когда та заваливала математику, или обжималась с едва знакомыми парнями, или спала с их бойфрендами. Как и вчера, Шелли уложила волосы и сделала макияж, причем такой агрессивный, словно собиралась в клуб: явно накладные длинные ресницы и столько красной помады, что окрасились зубы. Рядом сидела Тоби – руки полностью покрыты татуировками, на груди выбито имя мужа. Длинные темные локоны, в отличие от коротких выбеленных волос Шелли. Она постоянно закидывала их за плечи и подкручивала. Макияж в том же стиле, что у Шелли, и майка с глубоким вырезом, несмотря на жуткий холод. Дениз среди них самая тихая. Она тоже причесалась и накрасилась, но далеко не столь ярко, и сиськи не вываливались наружу, как у Шелли и Тоби. Эта троица словно боролась за некий приз, но за какой – уму непостижимо. Я смотрела, как они макают в молоко песочное печенье, но сама не могла проглотить ни крошки. Живот до сих пор крутило.

– Нечего тут сидеть, если не хочешь есть, – Шелли произнесла это таким тоном, будто я сделала какую-то гадость. Еще минуту назад мы смеялись, шутили и играли в карты, а теперь она смотрела на меня ненавидящим взглядом, хотя я понятия не имела, чем могла ее обидеть.

Я встала и пошла к дивану. Роза еще не вернулась. Единственным, кто тоже не ел, был Мэтт. Я вообще еще ни разу не видела, чтобы он ел, но, в отличие от Розы, это никого не волновало. Неподвижный как статуя, он смотрел в окно. На его лице не выражалось ровно ничего. Он вообще когда-нибудь в жизни говорил? Может, я тоже стану такой, если останусь здесь? И в конце концов буду вот так стоять рядом с ним у окна? Перспектива превратиться в Мэтта пугала меньше, чем стать кем-то вроде Рика и Дарин. Тех корежило весь день напролет, Мэтт же полностью игнорировал все, что творилось вокруг. Может, ушел из своего тела навсегда? И в мозгах тоже пусто?

– Соскучилась? – Роза плюхнулась на диван рядом со мной.

– Да.

В ее обществе я чувствовала себя свободнее. Это было новое ощущение, потому что кроме Эмили у меня никогда не было подруг.

– Сочувствую, что тебе пришлось есть с этой троицей, – шепнула она, кивнув на стол, за которым Шелли и ее команда еще доедали печенье. – Они чокнутые. – Роза рассмеялась. – Ну, ты понимаешь. Мы все чокнутые. Только по-разному. Разные сорта дерьма.

– Шелли странная. С ней как-то неприятно, – прошептала я в ответ. – Вообще ей не доверяю. Не знаю, что Тоби и Дениз в ней нашли, таскаются за ней хвостом.

– Точняк. Я тоже не верю ни одному ее слову. Вечно лезет в душу. Она раньше всех сюда попала. Очень долго ни с кем не говорила – только выла и угрожала покончить с собой. Включала драму на максимум: металась по комнате в слезах и истерично орала, что будет себя резать, пока персонал не сбежится. А когда появилась Тоби, вдруг успокоилась. С тех пор подруги не разлей вода. Думаю, Дениз тусуется с ними только потому, что ей нужна компания, но, вижу, иногда ей неловко за Шелли. – Она подалась еще ближе ко мне: – Думаю, Шелли и Тоби не просто подруги. Раз видела, как они целовались. И при этом обе замужем.

– Роза, прекрати, – прервала ее Полли.

Что такого в том, что Роза о них говорит?

– Я ничего не делаю, – проскулила Роза.

Чего не делает?

– Наблюдаю за тобой с того момента, как ты села. Знаешь же, что тебе нельзя.

Я оглянулась через плечо на Полли, потом снова посмотрела на Розу. Та сложила руки на коленях и нахмурилась.

– Ладно, – буркнула Роза.

Мы сидели несколько минут молча, если не считать периодических преувеличенно громких вздохов Розы.

– Мне не разрешают двигаться после еды. Им кажется, что я делаю упражнения – двигаю ногами или типа того. Еще одно особое персональное правило, – наконец проговорила она.

Руки у нее были сложены на коленях, и каждые несколько секунд одна нога у нее напрягалась, потом расслаблялась. Казалось, ей больно оттого, что она не может двигаться.

– Тебе когда-нибудь разрешают делать упражнения?

– Не-а. Никогда. – Ее глаза наполнились слезами.

Мне хотелось разрешить ей прыгать и бегать кругами по комнате. Неужели физическая активность Розе опасна? Я разрешила бы ей иногда пробегать несколько кругов, чтобы успокоилась. Я погладила ее по спине, ощутив под ладонью острые угловатые кости.

– Ну что, ты как? – спросила Роза.

– Хоро… – я не стала договаривать ложь. – Не знаю…

С того момента, как проснулась в больнице, я впервые сказала правду. Это было приятно, потому что врать я ненавидела. Просто терпеть не могла. Насмотревшись на бесконечное вранье матери, дала себе зарок – никакой лжи. В крайнем случае лучше смолчать, чем говорить неправду.

– Ну да, понимаю. Здесь не сахар. Ну, хотя бы не блюешь уже. Мне бы впаяли еще больше запретов, если бы я попробовала.

– А ты что, не блюешь? – Мне казалось, что это обязательно при расстройстве пищевого поведения.

– Не-а. Но, наверное, пора начать, – отозвалась она. – Слыхала, Полли? Начну блевать, говорю.

Я смотрела на Розу с восхищением – она постоянно шутила, несмотря ни на что. Так здорово здесь освоилась, не представляю, как ей это удалось. А в первый раз каково ей было – неужели как мне сейчас? Ее тоже прогнали по психиатрическим тестам, как прогоняют меня? И она прошла? Может, и я уже прошла свой утром? Сумею ли я когда-нибудь догадаться, как отвечать правильно?

Появился Марк, ведущий группы, и все как по команде встали и столпились вокруг него. Как и днем раньше, мы прошли по коридору в комнату и сели в круг. На этот раз я уже не удивлялась дурацкому ритуалу, который начался сразу после того, как все уселись и вытаращились на Марка с благоговением, словно на некого божка, хотя оставалось неясным, чем он заслужил такое отношение.

– Для начала пусть все представятся.

Повторился вчерашний сценарий. Все говорили по очереди: называли свое имя, потом перечисляли психические заболевания и сообщали, сколько дней находятся в учреждении. Когда подошла моя очередь, я тоже повторила свой вчерашний ответ, ожидая, что после этого меня оставят в покое. Однако внимание по-прежнему было сосредоточено на мне.

– Значит, пыталась покончить с собой? – Шелли пялилась на меня еще более злобно, чем раньше, и я недоумевала, чем опять невольно ее разозлила.

– Это потому что у тебя депрессия?

Я покачала головой.

– Ты алкоголичка?

Я еще раз покачала головой.

– Так что тогда с тобой такое? – Она сузила глаза и сжала губы, словно бросая мне вызов.

Я пожала плечами.

– Мне кажется, я не понимаю, о чем ты.

Шелли вскинула руки и повернулась к Дениз, которая кивнула, соглашаясь.

– Эта сучка меня бесит.

Марк перебил:

– Шелли, попрошу выбирать выражения.

А потом кивнул ей, словно давая разрешение продолжать – ума не приложу, почему он с ней спелся.

– Ты хотя бы знаешь, где находишься? – спросила Шелли.

Я кивнула.

– Да, знаю.

Оставалось только надеяться, что этот ответ ее устроит и она переключится на кого-нибудь другого.

– Ты в психушке. И не в какой-нибудь занюханной типа «ой, я такая бедняжка, наглоталась таблеток, потому что меня бросил парень». Эта контора рангом повыше. Вот где ты. И, как я уже говорила, случайно сюда не попадают.

Значит, бывают разные типы психушек? Кому это вообще известно? И чего она так взъелась? Хотелось спросить ее об этом, но я боялась еще больше разозлить ее. Гнев пугал меня. Неважно, кто именно злился, – мне это не нравилось.

– Оставь ее в покое! – подала голос Роза.

– Оставь ее в покое, – передразнила Шелли, словно пятилетняя девочка. Подружки, сидевшие по обеим сторонам от нее, залились смехом. Всего каких-нибудь полчаса назад мы все вместе играли в карты, а теперь Шелли смотрела на меня так, будто собиралась выцарапать глаза.

– Слушай, она в самом деле без понятия, почему здесь находится и что происходит, – сказала Роза.

Это правда? Может, следует обидеться?

Шелли обмякла, и на ее лице проступило любопытство.

– Так у нее что, психоз? В смысле, совсем в ауте? По виду-то и не скажешь, что психопатка.

Марк вторично перебил ее:

– Еще раз прошу выбирать выражения.

Это что, оскорбление было?

– Вроде того, – Роза с извиняющимся видом повернулась ко мне.

– А-а. – Шелли откинулась на спинку стула с удовлетворенным видом.

У меня мелькнула мысль, что я должна бы обидеться на Розу за то, что обозвала меня психопаткой, – такое всегда обидно, где бы ты ни находился, – но почему-то не могла. Только обрадовалась, что неловкий момент миновал и внимание переключилось на следующего.

Доктор Ларсон поймал меня в коридоре после групповой терапии.

– Как прошла сессия?

– Нормально, – ответила я.

После наезда Шелли меня оставили в покое и в центре внимания оказалась Тоби. Почти весь остаток часа она рассказывала сквозь слезы, как муж оскорбляет и унижает ее и как она злится на себя за то, что не находит в себе сил от него уйти. Свою неспособность расстаться с мужем Тоби объясняла тем, что в детстве ее истязал отчим: с трех лет бил ее деревянной лопаткой, а с девяти начал насиловать. В четырнадцать она забеременела, и мать заставила ее сделать аборт. Замуж она вышла в семнадцать лет, лишь бы уйти из дома. Меня поразило, что Тоби способна рассказывать это все практически незнакомым людям.

– Отлично, – радостно объявил доктор Ларсон. – Команда тебя ждет.

Желудок подпрыгнул и на секунду показалось, что меня снова стошнит, но я подавила позыв. Доктор Ларсон пошел вперед, а я потащилась за ним, не ожидая приглашения или хотя бы просьбы, зная, что выбора в этом заведении не предоставляется. Я провела здесь только сутки, но уже поняла, что всегда должна подчиняться старшим и делать, что говорят. Сердце билось быстрее и быстрее. Когда мы подошли к двери, голова кружилась, будто я пробежала стометровку.

Команда сидела в ожидании, как и в прошлый раз – кажется, даже на тех же местах, хотя в этом я не уверена, потому что не запомнила ни одного имени. Я снова уселась во главе стола, и, как и вчера, все взгляды скрестились на мне. Нужно сосредоточиться и ничего не упустить.

Доктор Ларсон сразу приступил к делу:

– Мы знаем, что утром вам пришлось тяжело. Нам всем хотелось бы услышать, как вы справились с информацией, которую получили в ходе индивидуальной сессии сегодня утром.

Повисла длинная тягостная пауза.

– И как же? – повторил он.

– А, я… простите. Не поняла, что это был вопрос. Наверное, ну… хорошо справляюсь?

– В самом деле? – женщина справа от меня удивленно подняла брови.

Я глянула на бирочку у нее на груди: Карен. Доктор Карен Хаймер. Волосы стянуты в хвост на макушке, как и вчера.

– Думаю, да. Я немного поспала, и мне стало лучше.

Чего они от меня ждут?

– Наверное, вы могли бы рассказать нам поподробнее, как прошла сессия с доктором Ларсоном, – сказала доктор Хаймер.

На этот раз я знала, что это вопрос, хотя вопроса и не прозвучало, и что придется ответить.

Думай, Элизабет. Думай.

– Мы говорили об Эмили, – выдала я.

Вот. Это хорошо.

Снова повисла гнетущая тишина. Некоторые переглядывались, другие царапали в блокнотах, третьи продолжали сверлить меня взглядом. Часы на стене тикали. Ручки скребли по бумаге.

Тишину нарушила доктор Хаймер:

– Расскажите поподробнее.

Я откашлялась.

– Мне кажется, доктор Ларсон проверял, нормальная ли я. Думаю, он хотел узнать, понимаю ли я, что реально, а что нет.

Доктор Хаймер взглянула на доктора Ларсона и снова вернулась ко мне:

– И каким же образом он это проверял?

Я отвернулась на секунду от пронизывающих взглядов и посмотрела на черный мраморный стол прямо перед собой.

– Он сказал мне, что Эмили умерла два года назад.

Голова начала вращаться и отделяться от туловища. Я притянула ее обратно усилием воли.

– И зачем же, по вашему мнению, он это сказал? – не отставала она.

Мне не нравились ни ее вопросы, ни она сама. Лучше бы оставила меня в покое. Почему бы ей не дать слово кому-нибудь другому? Я заставила себя посмотреть на нее и заговорить.

– Я же говорю, он хотел проверить, нормальная я или нет.

– То есть это была проверка на нормальность: сказать, что Эмили умерла два года назад?

Я все делаю правильно. Скоро все закончится.

– Если бы ему удалось убедить меня в такой нелепости – что Эмили уже два года как мертва, – это означало бы, что я не понимаю, что происходит вокруг и не способна отличить фантазии от реальности. Короче, он провел тест, чтобы проверить, нет ли у меня психоза, как у некоторых здесь.

Я гордилась собой. Отличный ответ. С этим не поспоришь.

– Элизабет, сейчас прошу слушать меня очень внимательно. – Доктор Хаймер говорила медленно, проговаривая каждый слог, словно я была туга на ухо. – Доктор Ларсон не проводил никаких тестов. Доктор Ларсон сказал правду. Эмили уже два года как мертва.

Я ненавидела ее. Хотелось перепрыгнуть через стол, вырвать у нее ручку и воткнуть ей в горло.

– Вы поняли, что я сказала? Эмили умерла два года назад, – она неотрывно смотрела мне в глаза.

– Перестаньте! – завопила я, вскочив на ноги. – И вы туда же. Вы все сговорились. Что вы за люди такие, как так можно? Как вы смеете морочить мне голову? Зачем вы со мной так?

– Мы не пытаемся сделать вам больно, – сказал кто-то. – Мы хотим вам помочь. Никто вам не лжет, никто не пытается надуть вас. Ваша сестра давно умерла.

– Заткнись! – я бросилась на доктора Хаймер. Я не могла с собой справиться – мне хотелось заставить ее замолчать.

Я дико орала прямо ей в лицо, брызгая слюной. Мои трясущиеся пальцы потянулись к ее горлу, словно я собиралась ее задушить. Вокруг все пришло в движение – доктора повскакали с мест, бросились к нам и начали меня оттаскивать. Я визжала, царапалась, как дикое животное, вырвавшееся из клетки. Кто-то нажал кнопку на стене, и в комнату ворвались три здоровых мужика. Они оторвали меня от доктора Хаймер и заломили руки за спину, но я продолжала пинаться. Мои крики стали нечленораздельными. Меня поволокли по коридору, я увидела, как в руку входит игла, а потом погрузилась в черноту. Крики стихли.

Я резко открыла глаза.

Нужно выбираться отсюда.

Я попыталась сесть в кровати, но что-то отбросило меня назад. Я забилась, но тщетно – руки и ноги двигались, но не более того. Посмотрев направо и налево, я обнаружила на запястьях ремни, прикрепленные к поручням койки. Ноги я видеть не могла, но они, конечно, тоже привязаны такими же ремнями. Меня приковали к койке. Я застонала.

У кровати мгновенно возникла Полли и всмотрелась мне в глаза.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

Я не стала отвечать.

– Тебя зафиксировали на случай, если снова начнешь драться, когда очнешься, – объяснила Полли. – Могу снять ремни, но если не будешь вести себя нормально – тебя пристегнут снова.

Я никогда в жизни ничего не нарушала. Никогда. Всегда соблюдала правила и делала что говорили, но Полли этого не знала, и пришлось кивнуть, чтобы успокоить ее. Она освободила мне руки, и я села в кровати, пока она расстегивала ремни у меня на лодыжках.

– Ты пропустила ужин, но я оставила твою тарелку. Хочешь есть?

Я покачала головой.

– К тебе придут уже через несколько минут, так что просто подожди здесь и…

– Никаких посетителей. Я не хочу никого видеть.

– Ты уверена? Радоваться надо, что есть люди, которые хотят тебя навестить…

– Никаких посетителей.

У меня не возникало никакого желания видеть ни Рутов, ни Томаса. Единственное, что было бы еще хуже этого сейчас – снова предстать перед командой. Мне не хотелось ни с кем встречаться и говорить.

– Ну что ж, ладно. Как хочешь. Тогда пойдем в общую комнату к остальным. – Она улыбнулась мне, словно подружке.

Шелли и ее свита играли в карты на своем обычном месте. Когда я вошла, они, прервав игру, покосились на меня и переглянулись. Я нашла глазами Розу, а та подняла на меня глаза, словно давно ждала. Я устроилась на диване рядом с ней.

Когда наши взгляды встретились, она улыбнулась.

– Теперь ты одна из нас.

В ее голосе не было ни злорадства, ни насмешки – она искренне приветствовала меня. Я не понимала ничего из того, что произошло сегодня, но знала одно: Роза права. Я одна из них. Не знаю, когда я такой стала, или уже такой родилась, но теперь сомнений не оставалось. Я прошла посвящение и вступила в это странное общество.

Роза не спросила, почему я психанула, а принялась болтать о знаменитостях и косметике. Я испытывала облегчение оттого, что не пришлось общаться с Рутами и Томасом, потому что сил на еще одну эмоциональную стычку просто не осталось. Никогда еще не чувствовала себя настолько вымотанной – наверное, я могла бы проспать несколько суток. Голова соображала туго. Я задремала на диване, слушая болтовню Розы, а когда разрешили разойтись по комнатам, сразу рухнула в постель.

Утро наступило слишком быстро. Хотелось лежать и лежать в состоянии пустоты и небытия. И тут я вспомнила – наступил третий день.

Мои семьдесят два часа подходили к концу, а с ними и вся эта мутота. Я выдержала. Как и предупреждала Роза, это оказались самые длинные три дня в моей жизни. По ощущениям, я провела в дурдоме не пару дней, а несколько недель. Но наконец эта психологическая война закончится. Скоро уже не придется думать, как отвечать на вопросы и как не поддаваться на садистские уловки.

После этого я бодро выскочила из постели и одной из первых пришла в общую комнату. Там обнаружились только Мэтт и Арлин. Арлин сидела перед телевизором, несмотря на то что тот был выключен. Взяв кофе с подноса с завтраком, я решила сесть рядом с Мэттом, зная, что он меня не побеспокоит. Однако не успела я допить кофе, как появился доктор Ларсон и поманил меня за собой. Мы уселись на обычные места у него в кабинете.

– Как вы себя чувствуете сегодня утром?

Этот вопрос меня уже достал. Неужели обязательно повторять каждый день одно и то же?

– Устала.

– Не сомневаюсь. – Он сложил руки на столе. – О чем вы хотели бы поговорить?

Мне не хотелось ни говорить, ни тем более отвечать на его вопросы. Я не знала, как себя чувствую, и мне не хотелось выяснять. Мне хотелось только одного: чтобы и он, и остальные перестали смотреть на меня и компостировать мозги. Скорее бы все это кончилось.

– Наверное, мне нужно подписать какие-то бумаги перед уходом. А в страховую компанию надо обращаться?

Доктор Ларсон посмотрел на меня непонимающим взглядом, наклонив голову набок.

– Простите, не понимаю, о чем вы говорите.

– Сегодня мой третий день. Я здесь уже семьдесят два часа.

– Все равно ничего не понимаю.

– Я думала, что сегодня меня выпишут.

– Почему вы так решили?

Выражение на лице доктора Ларсона вселило в меня ужас.

– Я слышала, что тех, кто пытался покончить с собой, держат здесь только семьдесят два часа.

Выражение его лица изменилось, и у меня упало сердце.

Доктор Ларсон покачал головой.

– Это зависит от ситуации, а ваш случай очень необычный. Нам придется еще много работать, прежде чем вы будете готовы к выписке.

От одной мысли, что придется прожить еще один день, такой же, как вчера, подступили слезы, и меня охватила тревога.

– Я считаю, что готова выйти. Что, если я не хочу здесь оставаться?

– Вам что, никто не объяснил? – удивился он.

Меня объяло предчувствие неотвратимой беды. Комната стала еще теснее. Я молча покачала головой – голос пропал.

– Когда вас доставили в больницу скорой помощи, ваша психотерапевт, Лиза, проконсультировала Далилу и Боба относительно ваших прав и лечения. Она помогла Далиле сделать все необходимое, чтобы стать вашим полномочным представителем. Это означает, что Далила теперь отвечает за все медицинские решения относительно вашего лечения. Лиза посоветовала ей оформить госпитализацию по статье 5150, и Далила последовала ее совету.

Он выжидающе смотрел на меня, как будто я каким-то образом должна была догадаться, о чем он. Роза на моем месте наверняка бы сразу поняла, но я не имела ни малейшего представления, о чем он.

– Я не понимаю.

– Госпитализация по статье 5150 оформляется с целью поместить в психиатрический стационар пациента, который представляет угрозу для себя или окружающих. В таких случаях допускается насильственная госпитализация. Как правило, только на семьдесят два часа, но в определенных случаях срок может продлеваться до четырнадцати суток. В вашем случае мы решили, что необходимо продление.

– Мне придется торчать здесь еще одиннадцать дней?

– Все не так просто. Если по истечении этого срока мы посчитаем, что вы готовы к выписке, – вас выпишут. Но если решим, что угроза сохраняется, то можем оставить дольше.

Меня не выпустят. Я здесь застряла. Кровь заледенела у меня в жилах.

– Это, конечно, непросто принять. Вчера у вас был трудный день. Но мы все находимся здесь, чтобы помочь вам. Что я могу сделать для вас сегодня?

Я пожала плечами. Мы несколько минут сидели в напряженной тишине.

– Нам так или иначе придется говорить об Эмили. Думаю, лучше начать с самого простого. Наверное, не с самого простого, но с того, что попроще. – Он немного помолчал. – Вы же долго ходили на терапию к Лизе?

Я кивнула.

– Не расскажете, как вам работалось с ней?

– Что именно?

– Все, чем вы готовы со мной поделиться.

Я начала рассказывать о Лизе. Впервые мне было легко говорить с доктором Ларсоном. Рассказала, что сначала боялась ее, но в тот момент в этом не было ничего необычного, потому что тогда я боялась всех, кроме Эмили.

Лиза была не такая, как остальные, кто пытался нам помогать. Все смотрели на нас с состраданием, жалели, даже Далила и Боб, хоть и ненамеренно. Все, кроме Лизы. Только на этих индивидуальных занятиях я чувствовала себя обычным ребенком, – а такого больше не было нигде, особенно первое время. Все остальные обращались с нами настороженно, как с какими-то особенными, хрупкими созданиями.

Сессии с Лизой всегда проходили по одному плану. Сначала Руты, Эмили, Лиза и я втискивались в комнатенку, такую маленькую, что, казалось, мы сидим друг на друге. Семейные сессии мне не нравились, потому что нам с Эмили полагалось сидеть тихо и слушать, пока Лиза обсуждала с Рутами какие-то непонятные нам вещи. Они говорили несколько минут, а потом начинались занятия. В комнате было полно игрушек, но нам разрешалось играть только с теми, которые являлись частью наших коллективных занятий. Мы снова и снова разбирали диаграммы, правила и последствия. Зато потом мы с Эмили по очереди оставались в комнате один на один с Лизой. Тогда это были единственные моменты, когда я могла спокойно расстаться с Эмили.

Во время индивидуальных сессий с Лизой от меня не требовалось сидеть смирно и молчать. Я могла играть с любыми игрушками в любые игры, какие хотела. Лиза играла вместе со мной и разрешала мне устанавливать правила. Пока мы играли, она говорила со мной о всяких вещах или задавала вопросы, но никогда не заставляла отвечать, если я не хотела. Она не возражала, если я сидела молча и расчесывала волосы куклам или переодевала мягкие игрушки.

У меня была любимая кукла с прекрасной гривой светлых волос – она понравилась мне сразу, еще на первой сессии. Я окрестила ее Аннабель и почти на каждой сессии брала щетку и проводила по ее волосам от корней до самых кончиков. В этом было что-то успокаивающее, умиротворяющее. Если я начинала нервничать во время разговора, Лиза замечала это и сразу вручала мне Аннабель и щетку, и это всегда успокаивало.

В одиннадцать лет мы перестали ходить на сессии к Лизе, но она продолжала присутствовать в нашей жизни, став кем-то вроде близкого друга семьи – регулярно заходила в гости и неизменно присутствовала на всех наших школьных мероприятиях.

Спустя несколько лет, когда Эмили впала в депрессию, мы снова начали ходить к Лизе на терапию, но внимание уже сосредоточилось главным образом на Эмили, а семейных сессий больше не было. Хотя Лиза всегда выделяла несколько минут, чтобы выяснить, как идут дела у меня, терапией она занималась только с Эмили. Сначала я присутствовала на сессиях, но потом, когда Эмили достаточно освоилась, оставалась в приемной и делала домашние задания или читала. Я никогда не спрашивала, о чем они говорили, а Эмили никогда не рассказывала. Казалось, она стыдится этих походов к Лизе, поэтому я не настаивала. Меня не волновало, о чем они говорят между собой, – главное, что после этих бесед у Эмили поднималось настроение.

Рассказывать доктору Ларсону о терапии с Лизой было легко. Слова лились свободно, и не возникало ощущения, что за мной следят и нельзя допустить ошибку – вероятно, потому что я говорила о прошлом, а прошлое не казалось таким запутанным и пугающим, как настоящее.

– Судя по вашим словам, у нее в кабинете вы чувствовали себя в безопасности, – подытожил доктор Ларсон, когда я закончила рассказывать, как мы еще маленькими начали играть в «Страну чувств» и продолжали играть в нее и в подростковом возрасте. Игра была копией «Страны сладостей», только каждый цвет означал какую-то эмоцию, и, когда он выпадал, полагалось привести пример из собственной жизни.

Я пожала плечами.

– Как вы считаете, есть шанс, что терапия со мной даст вам такое же ощущение безопасности, как с Лизой? – спросил он.

– Наверное, – ответила я.

Я не тешила себя надеждой, что он примет мои слова за правду. Терапия с Лизой – совсем другое дело. С ней мне было хорошо и спокойно, потому что она единственная не смотрела на меня так, будто у меня не все дома. Не то что здесь. Доктор Ларсон явно считал, что я не в своем уме. На терапии с Лизой, когда я была маленькая, мне больше всего нравилось играть. Я согласилась бы поиграть с доктором Ларсоном в «Страну чувств», но он уж точно не собирался этого предлагать. Но, что самое главное, Лиза разрешала мне молчать и никогда не принуждала говорить больше, чем мне хотелось. А доктор Ларсон не просто принуждал, он выводил меня из себя – Лизе и в голову бы не пришло так со мной поступать.

– Вот и хорошо. – Он сцепил руки на столе. – Это очень отрадно слышать. Думаю, мы добьемся очень многого, если вы разрешите себе раскрыться.

Он выглядел довольным. Может, и правда поверил.

– Я понимаю, что вчера у вас был очень напряженный день, и мы можем поговорить об этом, если вы хотите, но я готов дать вам время переварить эту информацию и вернуться к ней позже. Что вы думаете?

И что я должна была думать? Вчера он сказал мне, что Эмили умерла два года назад, несмотря на то что я видела ее каждый день. Считать ее мертвой, когда на самом деле она была жива, – невозможно. Я не могла понять одного: почему все они врут мне. Зачем пытаются заставить поверить в заведомую ложь? Доктор Хаймер сказала, что меня не тестируют, но что же это тогда? Единственный альтернативный вариант – что они говорят правду, но это немыслимо. У них должен быть какой-то другой мотив лгать.

– Мне не хочется сейчас говорить об Эмили.

– Я уважаю ваш выбор. Хотите поговорить о чем-то другом? Или есть вопросы?

Я покачала головой.

– Всегда готов ответить на любые ваши вопросы.

Сессия закончилась, и я вздохнула с облегчением. К сожалению, завтра придется снова сидеть здесь и отвечать на те же вопросы. Может, завтра я и спрошу у него что-нибудь, но не сегодня. На сегодня все закончилось, и мне не терпелось выйти из кабинета.

– Меня не выписывают. Буду здесь еще как минимум одиннадцать дней.

– Да ладно, правда? Я-то думала, тебя точно через семьдесят два часа выпустят. Как по мне, ты абсолютно нормальная. – Роза потянулась и быстро пожала мне руку. – Не обижайся, но я рада, что ты остаешься. С тобой веселее.

Мне не удалось заставить себя ответить тем же, хотя Роза мне нравилась. Столько мне не выдержать. Из меня словно высосали всю жизнь. Казалось, мозг вот-вот взорвется и разлетится брызгами по линолеуму пола. День тянулся бесконечно. Хуже самой унылой смены на работе. На утренней групповой сессии Шелли разыграла драму.

– Мне просто жуть как хочется выпить, – сразу заявила она, пропустив длинный список расстройств.

– Как ты думаешь, почему тебе хочется выпить? – спросил Марк. – Что является триггером?

– А почему должен обязательно быть триггер? Просто хочу выпить. Такого тебе в голову не приходило? Здесь капец сколько стресса.

– А ты не пробовала поискать более здоровый способ справляться со стрессом? – Марк оглядел комнату. – Кто готов подать Шелли идею, как она могла бы справляться со стрессом, не прибегая к алкоголю?

Шелли не стала дожидаться предложений.

– Так мне кто-нибудь и разрешит выпить в этой дурке убоищной!

– Напоминаю, мы здесь не прибегаем к таким выражениям.

– Мы здесь не прибегаем к таким выражениям, – передразнила она Марка, как передразнивала каждого, кто ее задевал.

– Думаю, пора дать слово кому-нибудь другому. Шелли, я не буду пререкаться с тобой и отвечать, когда ты проявляешь неуважение. Мы уже об этом говорили. Тоби, давай продолжим с тобой.

Тоби начала говорить, но ее заглушили громкие рыдания Шелли.

– Простите меня. Сама не знаю, почему так себя веду, – завыла она, постепенно прибавляя громкость. – Никто меня не понимает. Никто. Хочу, чтоб раз в жизни, хоть раз, кто-нибудь понял, каково это – быть в моей шкуре. Почему этого никто не может понять?

Тоби потянулась к ней и попыталась обнять.

– Отвали! – Шелли отбросила ее руку.

Эта гневная вспышка Шелли произвела эффект искры, и все в комнате пришли в движение. Арлин начала ритмично раскачиваться, дергая себя за волосы. Рик и Дарин оживились, словно их включили в розетку. Тоби зарыдала еще громче Шелли. Дениз смотрела то на одну, то на другую, пытаясь решить, которую утешать первой, и явно страшась сделать неверный выбор.

– Заткнись! Заткнись! Заткнись! – присоединилась к общему хору Дорис.

Помимо Мэтта, который, казалось, ничего не заметил, только мы с Розой сидели молча. Наблюдая, как Марк отчаянно пытается восстановить порядок, я задумалась, не появится ли и у меня со временем своя роль в группе, ведь прошло всего три дня. Буду ли я реагировать на их выходки, как они – друг на друга? Сколько пройдет времени, прежде чем я вольюсь в их ряды? Что будет со мной через одиннадцать дней?

Я повернулась к Розе, которая тоже смотрела на них, но не принимала участия. Как ей удалось остаться нормальной среди всего этого? Она здесь дольше всех – стало быть, самая безумная? Мне стало интересно узнать о ней побольше.

Успокоив всех без привлечения вышибал, Марк распустил группу пораньше. Не знаю, как это ему удалось, но он методично обходил круг и что-то быстро говорил каждому, при этом по его тону не казалось, что он торопится. И это сработало.

Как только мы вернулись к себе на диван, я стала засыпать Розу вопросами. Меня удивило, как легко она рассказывала мне о себе. Здесь все делились интимными подробностями своей жизни, будто в этом нет ничего особенного.

– В детстве у меня не было друзей, и я их себе придумывала, – завершила она свой рассказ о том, что была единственным ребенком и выросла без общения с другими детьми.

– А я двойняшка.

– Да ну, серьезно? Вот круто. Вы однояйцевые или разнояйцевые?

– Однояйцевые.

– Значит, вы, наверное, ужас как близки. Вот завидую.

– Близки… Были…

Я не знала, как говорить об Эмили.

– А она придет тебя навестить сегодня вечером? Можно с ней познакомиться?

Я покачала головой. У Розы вытянулось лицо.

– Это не потому, что я не хочу, чтобы вы познакомились. Она… Она… умерла. – Я говорила все тише и тише и «умерла» сказала уже шепотом.

Глаза Розы сделались огромными.

– Господи! Когда? Как? Господи, как я тебе сочувствую.

Я не знала, как отвечать на эти вопросы. Единственное, в чем я была уверена, – что Эмили нет в живых. На этом сходились все.

– Все очень сложно, – выдавила я.

Я еще не отошла после вчерашнего. Пыталась логически осмыслить слова доктора Ларсона и команды, но мысли путались, словно голову вместо мозгов набили ватой. Мне хотелось вспомнить нечто, что помогло бы мне понять происходящее, но это напоминало раскопки в зыбучих песках. Что-то едва показывалось, но тут же тонуло, скрытое накатившей паникой.

– Вы с ней были близки?

– Ближе некуда. Она была для меня всем.

– Если бы моя двойняшка умерла, мне, наверное, хотелось бы умереть.

– Мне и хочется. Без нее все не так. – К горлу подкатил огромный комок.

Роза придвинулась поближе ко мне.

– Бедняжка.

В этом слове не было ничего особенного, но до сих пор никто не сочувствовал моему горю, и оно тронуло меня до глубины души. Впервые в жизни при ком-то другом, кроме Эмили, у меня из глаз покатились слезы.

Роза обняла меня за плечи.

– Не стесняйся, поплачь.

И я зарыдала, как не рыдала еще никогда в жизни, словно прорвался мешок с камнями, который я тащила все это время. Роза ничего не говорила, просто притянула меня к себе, и я упала в ее объятия и уткнулась лицом в ключицу. Глухие всхлипы рвались откуда-то из самого нутра. Сзади к нам подошли Шелли, Тоби и Дениз, но я ничего не замечала, пока не услышала голос Тоби.

– Что с ней такое? – спросила она.

– Оставьте нас в покое, пожалуйста, – тихо попросила Роза. – Пожалуйста… Пожалуйста.

Не знаю, ушли они или остались, мне было все равно. Роза обнимала меня, пока судорожные рыдания не перешли в тихий плач, и продолжала обнимать, пока слезы и всхлипы не унялись, а мое горе не вернулось в сердце, где поселилось навсегда. Я лежала у нее в руках обмякшая, как сломанная кукла.

Никогда я не позволяла никому, кроме Эмили, утешать меня, и никто, кроме нее, не видел моих слез. Даже Томас. Я научилась глотать слезы еще совсем маленькой, догадавшись, что если заплачу – мать поймет, что сделала мне больно, а этого удовольствия я ей доставлять не хотела. К пяти годам я перестала плакать, когда она нас била, не показывала ни слез, ни эмоций.

С дорогими друзьями было то же самое. Эмили беззвучно плакала во время игр, а я нет. Я наблюдала за тем, что они со мной делали, не издавая ни звука, и на моем лице не дрожал ни один мускул, а потом одевалась, брала Эмили за руку и выходила из комнаты. Иногда было так больно, что приходилось плакать, чтобы как-то облегчить боль, но плакала я только при Эмили или одна. Бывали случаи, что я уже была готова расплакаться при ком-то, но мне всегда удавалось обуздать свои чувства, загнать их в себя. До сегодняшнего дня. Сегодня все вышло иначе. Что-то сдвинулось.

Видя мою открытость, Роза рассказала мне больше о себе. Весь остаток дня она делилась со мной подробностями, которые никогда никому не доверяла, даже работавшим с ней терапевтам. Она рассказала, что совсем не знает своего отца. Когда ей было всего шесть месяцев от роду он ушел к восемнадцатилетней девчонке, с которой завязал роман, пока ее мать ходила с животом.

– Мама говорит, что та девка была совсем соплюха, к тому же тупая как дерево, ее интересовали только его деньги. Зато молодая и красивая – видимо, на все остальное ему было плевать. После этого она с ним ни разу не встречалась и не говорила.

– И твоя мама никогда о нем ничего не рассказывала?

– Не-а. Как будто его никогда и не было. При посторонних она называла его донором спермы, наверное, все думали, что я из пробирки, искусственное оплодотворение.

Отец ни разу не прислал ей ни подарка на Рождество, ни открытки на день рождения. Но она хотя бы знала, кто ее отец. Я-то и понятия не имела. Мать никогда ничего не рассказывала, даже не упоминала, пусть и ругательными словами.

До того, как начали жить у Рутов, мы с Эмили вообще не знали, что такое отец. Мы и не подозревали, что родителей может быть больше одного. В процессе удочерения Руты получили наши свидетельства о рождении. В строке, где расписывается отец, подтверждая отцовство, стояло «неизвестен». А когда юристы Рутов спрашивали мать о нашем отце, она неизменно уклонялась от ответа: говорила, что не знает, кто он, и не желает выяснять.

– У нее были бойфренды? – спросила я, вспомнив непрерывный поток мужчин, приходивших к матери.

– Не-а. В смысле, я уверена, что она с кем-то спала, но домой никогда никого не приводила, и у нее определенно не сложилось ни с кем серьезных отношений. Никогда. Она слишком любила себя и свою работу.

– А кто она по профессии?

– Она была адвокатом. – Роза закатила глаза. – Худшим из адвокатов. Она защищала преступников. Ее не волновало, что они натворили, – лишь бы на счет в банке капали деньги. Понять не могу, зачем ей были все эти деньги – все равно никакого веселья она себе не позволяла. Вся ее жизнь была только работа, работа, работа. Я вообще ее не видела.

– Тебе, наверное, было одиноко?

– Ты даже не представляешь. Жуть – одна в огромном пустом доме. Не говоря о том, что кругом всегда чистота и порядок, как в музее.

Она рассказала, что ее мать обожала собирать антиквариат и предметы искусства и заставила ими весь дом, но Розе к ним прикасаться запрещалось. Даже у нее в спальне полки были завалены коллекционными куклами, на которые разрешалось только смотреть.

– Мама так разозлилась, что я не поступила в колледж, – сказала мне Роза, когда закончилась послеобеденная групповая сессия. В отличие от вчерашней, которая закончилась раньше времени, сегодня мы задержались, потому что первую половину сессии Марк пытался добиться признания от того, кто украл мобильный телефон у кого-то из сестер. Никто так и не признался.

– А куда ты посылала документы? – спросила я.

– Да вообще никуда не посылала. Ничего хуже для нее и быть не могло. Она восприняла это как личное оскорбление. – Подумав, Роза добавила: – Или это и было оскорбление.

Несмотря на то что мама почти не бывала дома, о Розе заботились. С двухнедельного возраста за ней ухаживали няни, которых она назвала высокооплачиваемыми надсмотрщицами. С тринадцати лет она была предоставлена самой себе и могла делать что хотела, а единственное, чего она хотела, – похудеть.

Роза голодала с девяти лет. Мать обратила на это внимание только через год, хотя няня не раз выражала обеспокоенность. В одиннадцать лет Роза впервые попыталась покончить с собой, повесившись в чулане. Ремень лопнул, и она упала на пол. Вместо могилы оказалась в гипсе. Вскоре мать стала отправлять ее в психиатрические клиники.

– Сколько тебе было лет, когда тебя первый раз упекли?

– Двенадцать. Там было все иначе – только девочки с расстройствами пищевого поведения. Снобки из богатых семей. И все они меня ненавидели.

– Долго ты там пробыла?

– Шесть месяцев. И мама ни разу меня не навестила. – Ее лицо сделалось совсем старым, такой я еще ее не видела.

– Не стесняйся, поплачь. – Я дала ей такое же разрешение, которое она дала мне утром.

– Из-за мамы я больше не плачу. – Роза словно поставила точку, и я поняла, что рассказ окончен. – А ты знаешь, что в пики можно играть вдвоем? Хочешь, поиграем до ужина?

Я пыталась сосредоточиться на карточной игре, но голова не работала. Силы кончились. Не думала, что возможна усталость большая, чем вчера, но, как выяснилось, да. Я уже не могла воспринимать, что говорит Роза. Ее слова сливались в неразборчивое бормотание.

Сразу после ужина я сказала Фелиции, что не хочу принимать посетителей, и попросила разрешить мне лечь пораньше. К моему удивлению, она разрешила. Улегшись, я подумала, что семидесятидвухчасовой порог уже перейден, и меня снова охватило предчувствие неотвратимой беды, которое нависало надо мной с самого утра. Меня не отпустят домой – это все меняло. Ко мне пришло осознание, что я здесь надолго и в ближайшее время отсюда не выберусь. А это означало, что я останусь в живых и мне придется жить так, как никогда еще не приходилось раньше. Перспектива этой новой жизни была еще более ужасающей, чем ожидание смерти.

– Вижу, вчера вечером вы опять отказались встречаться с родными, – начал доктор Ларсон на следующее утро.

Я кивнула. Утренняя сестра сказала, что накануне вечером в часы для посещения приходили Боб, Далила и Томас. Я к тому времени уже спала.

– Могу я спросить – почему?

Сидеть с ними у себя в комнате и пытаться придумать, что сказать, – это требовало слишком больших усилий. Мне не хотелось видеть боль неразделенной любви в глазах Далилы. Эта боль стояла в них все годы, пока мы жили с ними. А теперь к ней добавилась боль утраты, и находиться рядом с приемной матерью стало невыносимо, не говоря о том, что я все еще злилась на то, что Эмили похоронили без меня.

– Сейчас мне слишком тяжело, – сказала я.

– Мне кажется, Боб и Далила очень вас любят. Далила звонит два раза в день, спрашивает, как у вас дела. Каждое утро справляется, нет ли улучшения, а потом еще вечером. Такое впечатление, что она готова ради вас на все.

Вот поэтому Далила и была такой потрясающей матерью. Всю себя она посвятила нам и не скупилась на знаки внимания и любви, целуя и обнимая всякий раз, когда мы находились рядом. Она научила нас жить в этом мире и заботилась о нашем здоровье с внимательностью опытной медсестры. У нас был длиннющий список проблем, и мы терпеть не могли, когда нас осматривали и ощупывали, но Далила нашла свой подход. Она не позволяла врачам держать или фиксировать нас, чтобы делать уколы, и под руководством лечащего педиатра научилась делать их сама. В первые месяцы у Рутов мы постоянно болели, поскольку иммунная система была не тренирована, и Далила почти не спала ночами: меняла влажные полотенца на наших головах, массировала ноющие кости, втирала в грудь мазь от простуды и напевала колыбельные.

Она постоянно записывала нас в кружки, потому что не хотела, чтобы мы чего-то еще недополучили, и дала нам попробовать все хотя бы один раз. Плавать, несмотря на многочисленные занятия, мы так и не научились, зато показали себя в карате, и нам нравилось все, связанное с искусством. Она наняла репетиторов, которые занимались с нами каждый день, и скоро мы выучили алфавит и научились считать до двадцати, как будто умели всегда. Забота о нас требовала вдвое больше времени и сил, чем работа, но Далила никогда не жаловалась. Любовь переполняла ее, била через край, и от этого наша отстраненность ранила ее еще больше.

Мы не отвергали ее намеренно. Всегда были послушны, никогда не пререкались, испытывая благодарность за все, что она для нас сделала. Весь первый год мы говорили ей спасибо каждый раз, когда нас кормили, пока она не убедила нас, что это не обязательно. Мы были вежливыми и обходительными и, к всеобщему удивлению, выросли воспитанными девушками и прекрасно освоились в новой среде, несмотря на жуткое детство. Однако искренне, по-настоящему отвечать на ее любовь взаимностью мы были просто неспособны. Мы делали все, что от нас требовалось, но, как ни старались, не могли дать ей единственного, чего она хотела, – ответной любви ребенка к матери.

– Далила опять из-за тебя плакала после ужина, – прошептала Эмили как-то вечером, когда мы чистили зубы перед сном.

– Знаю, – откликнулась я.

Мы все еще не могли поверить, что останемся жить у Рутов. Это казалось чем-то невероятным. Мы пребывали в постоянном страхе совершить какой-нибудь проступок, за который нас отправят обратно к матери.

– Я не нарочно.

В тот вечер я разлила молоко за столом и машинально отпрянула, когда Далила вскочила, чтобы взять кухонное полотенце.

– О, милая моя, – ворковала она, вытирая разлившееся передо мной молоко. – Ты же не нарочно. Не надо пугаться, если совершила ошибку.

И она обняла меня. Я напряглась всем телом в ожидании ударов, которые раньше всегда сыпались на меня, и успела заметить обиду, мелькнувшую у Далилы в глазах, прежде чем она отстранилась. С каждым днем этот взгляд становился все более и более привычным.

Почувствовав на себе взгляд Эмили, я повернулась к ней. Говорить нам не требовалось. Ее глаза требовали: встань и обними Далилу. Последнее время мы говорили о том, как важно для Далилы, чтобы мы ее обнимали. Уже несколько недель мы изо всех сил старались не забывать об этом и постоянно напоминали друг другу. У Эмили получалось гораздо лучше, чем у меня.

Я спрыгнула со стула, подошла к стоявшей у раковины Далиле и неловко обхватила ее руками сзади. Было неудобно, но я заставила себя не разжимать руки, потому что она всегда подолгу держала нас в объятиях. Досчитав до двадцати, я отпустила ее и вернулась на свое место. Обернувшись, я увидела, что Далила вытирает глаза. Наверное, Эмили тоже это заметила.

Я не знала, как описать доктору Ларсону те чувства, которые испытывала к Далиле. Наверное, он предполагал, что Далила сделала что-то плохое, а я это скрываю, но ничего подобного не было. Она делала все правильно – всегда. Просто ни у меня, ни у Эмили не было потребности в таком тесном душевном контакте. Вероятно, если бы нас забрали у матери раньше, она бы и сохранилась, но мы так долго вынужденно подавляли в себе жажду материнской любви, что она полностью исчезла.

Мы обе хотели маму и снова и снова тянулись к матери в надежде, что от нее перепадет хоть крупица внимания и ласки. Нас осчастливила бы самая малость, но максимум, на что она была способна, – потрепать по голове, как щенка, от которого хочется побыстрее отвязаться, чтобы не приставал. Я не смогла бы сосчитать, сколько раз тянула к ней руки, чтобы она подняла меня или обняла, но мать лишь отмахивалась от меня, как от мухи, случайно успевшей залететь в открытую дверь.

Иногда, возвращаясь домой после долгого отсутствия, она приходила проверить, как у нас дела. Когда мать наклонялась над нашей кроваткой, мы плакали и пытались уцепиться за нее, а она шлепала нас по рукам и кричала, чтобы лежали смирно, – так мы отучились тянуться к ней. Если мы клянчили или пытались забраться к ней на колени, она хватала нас за руки и швыряла обратно в кроватку, как кукол. Со временем мы приучились молчать и лежать смирно, когда она появлялась в дверях, как бы отчаянно нам ни хотелось ласки. Не знаю, когда это произошло, в каком возрасте мы перестали искать контакта с матерью. Я отступилась первая, Эмили сдалась гораздо позже.

– Да, вы совершенно правы. Далила исключительная женщина. Уверена, лучшей матери и не найдешь, но я не могу сблизиться с ней так, как ей бы хотелось. – Еще не хватало, чтобы доктор Ларсон подумал о ней плохо.

– Это с самого начала так?

Я кивнула.

– Понимаю.

В самом деле?

– В развитии маленьких детей есть критические периоды, когда решаются важные задачи, и одна из первых – формирование привязанности к значимому взрослому. Мы, психологи, знаем, что это одно из важнейших событий, которое должно произойти в первые пять лет жизни. Иногда, если этого не случилось, дети вырастают неспособными к привязанности как таковой, или же складывается дезорганизованный тип привязанности. Думаю, в вашем случае, поскольку вы пережили чудовищное обращение, у вас пострадала способность испытывать ответную привязанность к фигуре матери. Это также одна из причин столь сильной привязанности к Эмили. В то время, как большинство детей в раннем детстве формируют наиболее прочную привязанность к одному или обоим родителям, эта ваша инстинктивная потребность реализовалась с Эмили. – Он кашлянул. – Я пытаюсь донести мысль, что в этом нет вашей вины. Учитывая детский опыт, ваше поведение и отношение к Далиле совершенно естественно.

Впервые в ходе наших бесед он сказал мне нечто полезное, а не просто морочил голову. Вероятно, ему ничего бы не стоило помочь и в другом – например, объяснить, что, как им кажется, со мной не так.

Вчера Роза сказала, что для госпитализации необходим официальный диагноз и что все эти термины, которые в группе каждый перечислял после своего имени, – это он и есть. Сначала я думала, что Рик и Дарин самые безумные, потому что слышат голоса и говорят с несуществующими собеседниками, но теперь казалось, что Шелли и Тоби ничуть не менее чокнутые. Возможно, даже еще хуже, чем Рик и Дарин, – у каждой имелось три-четыре диагноза, а Шелли я боялась больше всех на отделении. У нее в глазах появлялся такой же блеск, какой я видела у матери перед тем, как она била Эмили вешалкой, и как в тот раз, когда она дала мне отбеливатель вместо воды. Рик и Дарин терзали демоны, вполне реальные для них самих, хотя и невидимые остальным, а Шелли вовсе не прислушивалась к голосу в голове. Злоба у нее исходила изнутри, как у нашей матери.

Роза объяснила, что и у меня по-любому есть диагноз, и добавила, что у нее есть книга по медицине, которой врачи пользовались для изучения и диагностики наших расстройств. Оставалось только выяснить, какой у меня диагноз, и потом найти его там.

– Мой диагноз как-то связан с привязанностью? – спросила я.

– У вас очень сложный диагноз, – ответил доктор Ларсон.

– Какой?

– Диагноз – это нечто важное для вас?

Что за глупый вопрос? Конечно важное. Кому не захочется узнать, что с ним не так?

– Да, важное, – подтвердила я.

– Почему вы так считаете?

– Если вы и другие врачи решили, что со мной что-то не в порядке – что у меня какое-то психическое расстройство, или как там вы это называете, – мне бы хотелось знать, что именно.

Это что, секрет? Разве врач имеет право скрывать от пациента, что у того рак?

– Мы можем разобрать ваш диагноз, – доктор Ларсон произнес это медленно, словно нехотя. Та дверка, которая открылась во время разговора о Далиле, теперь закрывалась. – Мы диагностировали у вас диссоциативное расстройство. Диссоциативные расстройства, как и большинство психических заболеваний, варьируют в широком спектре: от умеренных до тяжелых. Ваше расстройство мы считаем тяжелым, поскольку оно отрицательно влияет на вашу жизнь сразу на нескольких уровнях. Да, это тяжелое расстройство. Ваш случай уникальный, с таким мы еще не сталкивались. Основная его особенность – диссоциация, но у вас отсутствуют признаки более распространенных диссоциативных расстройств, которые мы наблюдаем в своей практике. В таком случае мы называем это неуточненное диссоциативное расстройство.

Я не поняла ни слова из того, что он сказал.

– Что такое диссоциативное расстройство?

– Бывает по-разному, в зависимости от конкретного вида расстройства. Иногда такие расстройства не мешают функционировать в своей среде, таких случаев сколько угодно. Можно быть совершенно работоспособным человеком, но при этом не помнить некоторых вещей. Человек как бы разделяется. Он диссоциируется – отсоединяется от себя и окружающей среды.

Я так ничего и не поняла. Доктор Ларсон сам словно сомневался в своих словах. А я не была уверена, что он знает, о чем говорит и что пытается объяснить мне.

– Давайте попробуем вот так: у вас когда-нибудь были провалы в памяти? Случаи, когда вы бодрствовали и делали что-то, а потом не могли вспомнить, где были и что делали?

Я кивнула. Наверное, в этой словесной каше и кроется зерно истины, потому что у меня действительно случались провалы, иногда на много часов, непонятно почему. Это началось, еще когда мы жили с матерью. Иногда дорогие друзья уводили меня в спальню, а потом я не помнила ничего о том, что там происходило, только как заходили. А потом я сразу оказывалась в гостиной перед телевизором, как будто ничего не произошло. Но такие пробелы не ограничивались дорогими друзьями. Даже когда мы жили у Рутов, временами я делала вещи, о которых потом не помнила. Я никому об этом не говорила и очень долго набиралась решимости, прежде чем довериться Эмили – уже когда мы учились в девятом классе.

– Можно кое-что у тебя спросить? – начала я по дороге к остановке автобуса. К тому времени мы уже стали стесняться, если Далила подвозила нас в школу.

– Конечно, – отозвалась она.

– Помнишь, пару недель назад ты дико разозлилась на меня за то, что я поговорила с Крисси после урока, и мы поссорились?

Эмили закатила глаза и кивнула.

– Конечно помню. И мы до сих пор с ней не разговариваем.

Эмили трудно давалась математика, даже в начальных классах, а чем дальше, тем труднее. В начале четверти, когда у нас началась алгебра, всех учеников разделили на группы с учетом способностей. Учителя делали вид, будто эти самые способности здесь ни при чем, но все прекрасно понимали, в чем дело. Эмили определили в группу с другими отстающими по математике, но, в отличие от нее, у которой с другими предметами было все в порядке, остальные дети заваливали практически все. Над ними еще с первых классов издевались и считали недоумками. Дотянув до старших классов, они уже вовсю глотали таблетки, прогуливали уроки и воспринимали в штыки все, что исходило от школы. Эмили впервые определили в такую группу, и она чувствовала себя полной двоечницей.

Крисси поймала ее в коридоре после урока, когда нам выдали списки.

– Похоже, ты попала в группу для тупорылых, – пропела она, а две ее подружки стояли рядом и ухмылялись.

Эмили сверкнула на них глазами, но промолчала.

– Какая жалость. А я вот попала в продвинутую группу по математике. Пожалуй, уже понятно, кто поступит в колледж, а кому придется в фастфуде бургеры переворачивать.

Все вокруг засмеялись, а Эмили залилась яркой краской. Вечером она заставила меня поклясться, что я никогда больше не стану говорить с Крисси. Мне было несложно это пообещать. Кто обидел Эмили – обидел и меня. Однако через несколько дней Эмили увидела, что я разговаривала с Крисси и ее подругами в школьном коридоре. Она набросилась на меня, крича, что я нарушила свое обещание. Проблема заключалась в том, что я не помнила об этом разговоре. Помнила, как выходила из столовой, а потом сразу оказалась на уроке по мировой истории. Два урока куда-то делись. Вместо того чтобы признаться Эмили, что ничего не помню, я наплела, будто бы Крисси пыталась выяснить, как извиниться перед ней за свои слова. Этот обман лежал у меня на сердце, пока я не решилась рассказать правду.

– Странная вещь: я не помню, что разговаривала с Крисси в коридоре. Честное слово. Вообще ноль воспоминаний. И такое со мной уже не первый раз. А с тобой такое случается когда-нибудь?

Эмили обхватила меня руками и прижала к себе.

– Господи, я и понятия не имела, что у тебя тоже так бывает. Стоило тебе сказать, давно хотела, даже пыталась, но уж больно это стремно. Когда мы были маленькими, вообще постоянно происходило. – Мы шли, держась за руки, и у меня словно камень с души свалился. – Помнишь, я все время воровала обеды у Боба, а он меня ловил?

Я кивнула. Уже давно, в то время, когда Эмили никак не могла наесться, сколько ей ни дай, и все шкафы и холодильник запирались на замок, она начала воровать еду. Ее не раз ловили на этом, находя под кроватью останки обедов, которые Далила каждый день собирала Бобу: огрызки бутербродов и пустые пакеты из-под чипсов. Она всегда все отрицала, но никто ей, конечно, не верил. Даже я.

– Понимаешь, я знала, что делала это. Как и все вы знали, что это я. Но, ей-богу, сама не понимала, как это получалось. Я не помнила, что таскала эти обеды. Ни единого раза. Будь уверена, Бетти, мне это знакомо.

Мы стали рассказывать друг другу о провалах, особенно тех, которые нас пугали, и это стало еще одним нашим секретом, который я не открывала еще никому. И никто еще не спрашивал меня об этом.

– Провалы в памяти – это важный симптом в вашем диагнозе. Ваша личность разъединена, расколота на несколько разных частей. В диссоциативных состояниях люди иногда действуют совершенно иначе, чем обычно. В очень тяжелых случаях у некоторых развиваются другие состояния личности, а иногда они даже ведут себя, как другой человек.

В какой-то момент он достучался до меня, но теперь я снова перестала его понимать. У меня расколота личность?

– А от чего у человека возникает диссоциативное расстройство? – спросила я.

– Почти всегда причиной является тяжелая травма. Экстремальная диссоциация, про которую я говорил, возникает у многих от чудовищной запущенности и жестокого обращения. Подобное вы пережили в раннем детстве. Вы, однако, продемонстрировали невероятную устойчивость – внимание и забота помогли вам выправиться. Когда речь идет об устойчивости, мы знаем, что определенные факторы служат защитой, и это помогает спрогнозировать, насколько хорошо человек перенесет травму. Я считаю, что в вашем случае столь высокий уровень устойчивости обусловлен тем, что защитным фактором для вас служила Эмили. И это объясняет, почему ее смерть повлекла за собой уход от реальности.

– Все равно не понимаю.

Однако мне хотелось понять. Нужно было выяснить – что, по их мнению, со мной не так.

– Позвольте мне попробовать объяснить иначе. Травма, полученная вами в раннем детстве, предрасположила вас к диссоциативному расстройству, но благодаря вашим с Эмили отношениям вы смогли сохранить определенную стабильность. Когда она умерла, ваша ослабленная психика с этим не справилась, и поэтому вместо того, чтобы принять реальность ее смерти, вы продолжали жить так, будто она жива.

– Она действительно умерла два года назад?

– Да. Уверяю вас, Эмили уже два года нет в живых.

– И это не тест? Вы не пытаетесь меня развести?

– Наоборот, я пытаюсь вам помочь. – Он замолк, вглядываясь мне в глаза в поисках зацепок. – Я не собираюсь вам лгать. У вас очень серьезное расстройство психики. Я никогда не видел, чтобы кто-то был столь оторван от реальности, но в то же время умудрялся вести относительно стабильную и нормальную жизнь.

Если это правда, то я и сама не понимала, как мне это удавалось. Эмили по-прежнему оставалась для меня реальной. Такой же реальной сегодня, как и две недели назад. Я пожалела, что диссоциативные расстройства не входили в мой курс «Введение в психологию». Мы не изучали ничего из того, о чем он рассказывал.

– Пожалуй, давайте продолжим на следующей сессии, время уже почти закончилось, – предложил доктор Ларсон. – Я очень доволен вашими сегодняшними успехами.

Мне не терпелось найти диагноз, выданный мне доктором Ларсоном, в Розиной книге, чтобы вместе с ней попытаться в нем разобраться. Мне хотелось посидеть над книгой без свидетелей, но, увы, это без шансов, за мной по-прежнему постоянно следили. Команда пообещала снять наблюдение, когда они будут уверены, что я не представляю опасности ни для себя, ни для окружающих. Меня напрягало, что они все еще считают меня угрозой, но я ничего не могла с этим поделать.

Нам повезло – и у Полли, и у Фелиции был выходной. Эти двое ничего не упускали, особенно Полли. Иногда казалось, что Полли не обращает на тебя внимания, но она всегда была в курсе происходящего. Сегодня за няньку был похожий на хиппи парень, который дежурил несколько дней назад. Звали его Джеймс, и сходство с хиппи не ограничивалась одной одеждой – глаза у него были красные и сонные.

Роза достала толстенную серую книгу большого формата и вручила мне. На обложке стояло: «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам». Объем меня поразил. Быстро пролистав книгу, я обнаружила, что в ней девятьсот страниц. Как такое вообще возможно – девятьсот страниц про психические расстройства?

Я держала в руках Святой Грааль. Впервые с того момента, как начались мои мытарства, у меня появился шанс выяснить, что у меня нашли. Узнать что-то из того, что знают они. Хоть какой-то намек на контроль над ситуацией.

– Отвал башки, а? – хихикнула Роза. – Видела бы ты себя со стороны. Со мной было примерно так же. – Она выхватила у меня книгу. – Давай покажу, что они мне пришили. – Она уверенно перелистала страницы и, остановившись на той, которую, без сомнения, открывала уже сотни раз, ткнула пальцем в жирный заголовок. – Вот она я.

Черные буквы гласили: «307.1. Нервная анорексия. Диагностические критерии».

– А что это за номер? – удивилась я.

Она пожала плечами.

– Без понятия. Я спрашивала разных врачей, они все отвечали, что это для классификации. Что еще за классификация? Черт их знает.

Под заголовком шел список пунктов, видимо симптомы. Там указывалось четыре критерия, и, пробежав их глазами, я удивилась, насколько точно в книге описывалась Роза. По ходу чтения я мысленно ставила галочки.

«Отказ поддерживать вес тела не ниже минимальной нормы, соответствующей возрасту и росту».

Есть.

«Выраженная боязнь набрать вес или растолстеть, несмотря на вес ниже нормы».

В точку.

«Отрицание недостаточного веса в данный момент».

Точно. Она и правда считала себя толстой и, хотя уже перенесла сердечный приступ, только отмахивалась.

«Отсутствие как минимум трех менструальных циклов подряд».

– У тебя бывают месячные? – спросила я.

Роза просияла от гордости.

– Не-а. Уже почти два года. Везучая я, правда?

Ну конечно. Еще одна галочка.

– А это разве не опасно?

– Да нет. Врачи вечно все раздувают, делают из мухи слона, но в общем я просто не могу забеременеть – отличное бесплатное противозачаточное, если бы у меня, конечно, был секс. – Она хлопнула себя по бедрам. – Но, сама подумай, кому охота трахаться с такими жирными булками?

– Ты что, и правда думаешь, что у тебя толстые ляжки? – спросила я. – У тебя ноги как у меня руки, или даже тоньше.

Она ткнула меня кулаком в плечо.

– Да ладно. Ты же не видела меня голой. Они рыхлые, можешь мне поверить. Я могу оттянуть дюйм.

– Дюйм кожи! Ни за что не поверю, что у тебя есть хоть грамм жира. А кожа у всех есть, и она эластичная. Вот ее ты и оттягиваешь.

– Как скажете, доктор. Как-нибудь, когда за тобой не будут повсюду ходить, я тебе покажусь в голом виде. Сама увидишь, о чем я.

– Договорились. – Мне не терпелось найти свой диагноз, раз уж ее расстройство было описано настолько точно. Я протянула ей книгу. – Как нам найти мое?

– Повтори-ка еще раз, что он там тебе наговорил.

Я уже пересказывала ей наш с Ларсоном разговор сразу после сессии, но послушно повторила снова. Диагноз прочно засел у меня в голове. Пока я говорила, она с уверенностью профессионала перелистывала книгу.

– Вот он, – объявила она. – Тут…

Я ждала этого момента весь день и тут же выхватила у книгу у нее из рук. Пробежав глазами страницу, увидела жирный заголовок: «300.15. Диссоциативное расстройство неуточненное».

Однако, в отличие от ее диагноза, я не нашла четкого и ясного списка симптомов. Раздел предварял короткий абзац:

«Данная категория предусмотрена для расстройств, в которых доминирующими являются симптомы диссоциации (т. е. нарушение обычно интегральных функций сознания, памяти, идентичности и восприятия окружающего), не подпадающие под определение какого-либо конкретного диссоциативного расстройства».

Далее приводилось шесть примеров, в терминах, которых я раньше никогда не встречала: «дереализация» и «деперсонализация», «диссоциативный транс», а в подробных описаниях мелькали иностранные слова типа «амок» и вообще нечитаемые наборы букв, вроде «пиблокток».

– Здесь ничего не понять. С тем же успехом могли написать по-китайски.

– Дай гляну, – Роза забрала у меня книгу. – Иногда с ходу не разобраться.

Она прочла страницу, задумчиво наморщив лоб, а потом вдруг расхохоталась и чванным тоном зачитала вслух:

– «При трансе одержимости происходит подмена обычного чувства личной идентичности новой идентичностью, приписываемой влиянию духа, некой силы, божества или другого человека». Получается, ты одержима дьяволом!

– Ну конечно. – Я подалась к ней и попыталась перечитать текст. – Значит, не я одна такая тупая? Ты тоже ничего не понимаешь?

– Не-а. Ни хрена не понять. Вообще-то тут столько всего понаписано, что поди разберись. Я-то думала, у тебя будет что попроще.

Хотелось бы верить, что доктор Ларсон объяснит мне все, если попрошу, но я не очень на это надеялась. Пока он явно предпочитал задавать вопросы, а не отвечать на них. А если и отвечал, то вилял и уклонялся. Вроде как вчера, когда на собрании команды я спросила, долго ли еще буду под наблюдением, – ответил, что это зависит, но не объяснил от чего.

Пока Роза помогла больше, чем доктор Ларсон и вся команда врачей. При всем своем образовании они, похоже, не имели представления, как надо разговаривать с людьми. Не то что Лиза – та-то умела найти подход.

Сердце у меня упало. Я так обрадовалась, когда узнала свой диагноз, – думала, это поможет хоть что-то понять. Пусть и не сложилась бы полная картина, но по крайней мере немного прояснилось бы, что со мной происходит. Хотелось плакать.

Что бы подумал Томас? Он всегда рассуждал очень логично и практично. Что бы он посоветовал, если бы я рассказала ему обо всем, что здесь творится? Сколько ему уже известно? Я почувствовала легкий укол тоски – мне начинало его не хватать.

Я уклонялась от встреч с ним в часы для посетителей, как и с Бобом и Далилой, но по другой причине. По большей части я винила в сложившейся ситуации саму себя, но небольшая часть меня обвиняла его. Если бы я не влюбилась в него, если бы не его желание познакомиться с Эмили, ничего этого бы не произошло. Несмотря на полное отсутствие логики и рациональности в этих мыслях, они все равно присутствовали.

Однако больше всего мне мешал стыд. Я не сомневалась, что от его прежних представлений обо мне не осталось и следа, и даже вообразить не могла, что он теперь обо мне думает. Наверняка считает меня чокнутой. В то же время если кто и мог бы взглянуть на вещи под другим углом, то только он. Неужели Томас сможет относиться ко мне как раньше? Я уже не ожидала, что он будет и дальше ухаживать за мной, но мы стали друзьями и могли говорить о чем угодно. Мне не хватало этих разговоров. Пусть нам и не суждено вернуться к прежнему доверительному тону, но, возможно, мы хотя бы останемся друзьями и будем общаться как раньше.

За последний год Томас стал мне опорой. Радовалась ли я чему-то или злилась на кого-то в колледже – мне не терпелось поделиться с ним во всех подробностях. Хотя я и не могла рассказать ему о том, как обстояли дела дома, с Эмили, он умел вселить в меня уверенность, что все наладится. Он говорил мне, что не страшно, если не получу высшую оценку на экзамене, а когда на работе не шли продажи – обращал все в шутку.

Как ни сложно мне было в этом признаться себе самой, Томас начал медленно заменять мне Эмили в качестве самого близкого и доверенного человека. Сколько я ни рассказывала ей о проблемах на работе или в колледже, не помню, чтобы хоть раз она попыталась меня приободрить. Все всегда сводилось к ней и перепадам ее настроения, а я ходила вокруг на цыпочках и старалась подстроиться. Я уже давно потеряла ту Эмили, которую когда-то знала, и много лет оплакивала ее исчезновение.

Вот почему я так быстро влюбилась в Томаса – сама того не понимая, я все это время страдала от одиночества. Если прав доктор Ларсон и последние два года Эмили была моим созданием, то почему я сделала ее больной и создала для нее такую несчастную, жалкую жизнь? Если я воображала ее, потому что не могла с ней расстаться, то почему сочинила сценарий, в котором мы обе задыхались, а сама оказалась в полном одиночестве?

Мне хотелось поговорить об этом с Томасом. Вряд ли бы он сумел ответить на мои вопросы, но было бы интересно услышать его мнение. Я сказала себе, что позвоню ему в надежде на помощь, но на самом деле мне просто ужасно хотелось услышать его голос.

Я провела в психиатрии уже пять дней, но ни разу никому не звонила, что было необычно, поскольку здесь постоянно боролись за телефон. На отделении их было всего два, и действовал десятиминутный лимит, и кто-то вечно орал, требуя освободить трубку, потому что время истекло. Даже Дарин и Рик пользовались телефоном. Не могу представить, с кем они разговаривали, но кому-то звонили.

В будни для звонков отводилось только два периода в день, но было воскресенье, а по воскресеньям телефонами разрешалось пользоваться весь день до отбоя в десять. Четкого распорядка на воскресенья не существовало, потому что врачи не работали. Конечно, они приехали бы по вызову в неотложном случае, с которым не справился бы дежурный персонал. Узнав, что и команда не собирается по воскресеньям, я выдохнула с облегчением. А вместо обычной групповой сессии с Марком нас пригласили на так называемую трудотерапию.

Женщина, представившаяся Терезой, в легинсах, словно приехала прямо из спортзала, отвела нас в помещение, напоминающее кабинет рисования в начальной школе, – всюду пластиковые контейнеры с разными материалами для рукоделия. На двух длинных столах в центре в беспорядке лежали блестки, куски ткани, клей.

– Итак, приступим, – объявила Тереза и начала вытаскивать контейнеры на стол. – Самовыражайтесь. Постарайтесь по-настоящему настроиться на свои чувства и выплеснуть их здесь.

Она запустила руки в коробки и, вытащив оттуда восковые мелки, цветные карандаши, трафареты и кисточки, положила их перед Риком и Дарином. Тоби плюхнулась на ближайший к Терезе стул. Шелли и Дениз уселись рядом.

– Я снова займусь своей божьей шкатулкой, – заявила Тоби.

– Прекрасно, – одобрила Тереза. – Сейчас достану. Шелли, твою тоже доставать?

Шелли кивнула.

Тереза сняла с верхней полки две небольшие коробки, обклеенные цветной бумагой и вырезками из журналов. Шелли и Тоби приступили к работе. Дорис с нами не было. Она взбрыкнула, когда одевалась, и еще не отошла от укола. Обычно она довольно долго возвращалась к жизни после того, как ее вырубали. Арлин тоже отсутствовала, она второй день болела и не выходила из комнаты.

– Арлин симулирует, чтобы ее не перевели в бюджетную психушку, – поведала за завтраком Шелли. – Знает, что доктора собираются отправить ее туда, вот и притворяется, что у нее какая-то жуткая болезнь, чтобы не сослали, но по любому сошлют. Ничего у нее не выйдет. Ни у кого не выходит. В мой последний заезд они сбагрили туда парня со СПИДом. Если уж таких отправляют, то ее и подавно.

Я не особенно доверяла тому, что исходило от Шелли, но насчет перевода Арлин в бюджетную лечебницу она, скорее всего, была права. Арлин повыдергивала столько волос, что выглядела как онкологический пациент после химиотерапии. Никакие лекарства, которые ее заставляли принимать, не действовали. К тому же с ней стали случаться неприятности, а когда сестры начинали укорять ее и переодевать, она закатывала истерики. Из-за нее в групповой комнате стояла вонища.

Когда Дениз тоже заявила, что хочет сделать божью шкатулку, я взглянула на Розу и покачала головой. Роза закатила глаза и проговорила одними губами: «А то».

Я понятия не имела, что это за божьи шкатулки, но при упоминании о Боге снова подумала о Томасе. Мы с Розой сели, но не стали ничего брать. Тереза, видимо, не возражала против того, чтобы мы ничего не делали.

– Хочу сегодня позвонить Томасу, – сказала я.

– А Томас – это кто?

– Мой бойфренд, наверное. По крайней мере, был. После того, как сюда попала, почти с ним не говорила.

– Что? У тебя есть бойфренд? Охренеть, завидую. Расскажи о нем. Все. Умираю от любопытства. – Роза запрыгала на своем стуле.

– Да рассказывать особенно нечего. Его зовут Томас. Мы встречаемся уже год. Познакомились на работе.

– А дальше? Давай, колись. Где драма? Он тебе изменил? Его не смущает, что ты больна?

– Да в общем нет никакой драмы. Это мой первый бойфренд, который продержался дольше пары месяцев. Наверное, более доброго парня и не найти. До того случая я была от него без ума. – «Тот случай» – так мы с Розой теперь называли то, что произошло перед тем, как я оказалась в больнице.

– Ну секс-то хоть хороший был?

У нас с Томасом никогда не было секса. Я оставалась двадцатилетней девственницей, и вовсе не из-за каких-то глубоких религиозных убеждений, заставлявших меня беречь себя до брака, как его. Просто не любила секс и все, что с ним связано. Никогда не любила. Мне хотелось бы, чтобы сложилось наоборот, как у всех нормальных людей, но тело деревенело и отказывалось слушаться.

– Значит, тебя не пугает, что я все еще девственник? – спросил Томас после того, как рассказал о своем целибате.

Это произошло после очередного из многих совместно просмотренных фильмов. Была моя очередь выбирать, и он делал вид, что едва терпит очередную романтическую комедию, хотя я ничуть не сомневалась, что втайне они ему нравятся.

– Нет.

Необычно, конечно, но ничего пугающего я в этом не видела. Пока мы ехали ко мне домой, я колебалась – рассказать ему о себе или нет. Я никогда не говорила парням, что еще девственница, делала вид, что нет, но с Томасом решила рискнуть.

– Я тоже девственница, – выпалила я.

– Да? Правда?

Последние двадцать минут перед тем, как сделать свое заявление, Томас объяснял мне свои религиозные убеждения, однако я их не разделяла, и услышать подобное от меня он не ожидал.

– Можно спросить почему?

– Не люблю секс.

– Откуда ты знаешь, если у тебя его никогда не было?

– Я делала другие вещи.

В старших классах я позволяла мальчикам исследовать мое тело – гладить, хватать и тыкать. Они тискали мне грудь, так что становилось больно, и стонали от возбуждения. Я давала им запустить в себя пальцы, но удовольствия от этого было не больше, чем от тампонов.

– И тебе все это совсем не нравилось? Они, наверное, совсем ничего не умели.

Это он произнес с уверенностью, что сам-то умеет. Но я уже слышала эти слова – так говорили все парни, с которыми я встречалась.

– Похоже, ниже пояса я ничего не чувствую.

Я действительно ничего не чувствовала. Эмили, в отличие от меня, обожала секс, и ей всегда было мало. Она делала это даже с незнакомцами, а я не понимала, что она в этом находит. Она во всех подробностях описала мне, что я должна почувствовать, и даже уговорила попробовать мастурбацию. Я выполнила ее инструкции в точности, но абсолютно ничего не случилось – с тем же успехом можно было ковыряться в пупке.

Томас принадлежал к клубу «все, кроме секса». Наверное, он и не стал бы тем, кто лишит меня девственности, но изо всех сил пытался стать первым, кто доведет меня до оргазма. Впрочем, мне нравилось с ним целоваться, потому что целовался он классно. Другие парни относились к поцелуям как к обязательному пункту программы, который надо побыстрее выполнить и перейти к следующему, к тому, чего по-настоящему хочется.

Томас любил целоваться не меньше меня и никуда не спешил. Раздеваться я отказывалась, поэтому мы терлись друг об друга, как подростки, и мой первый оргазм случился совершенно неожиданно. Я была полностью одета. Целый месяц я скрывала это от Томаса, потому что не хотела показаться полной дурой. А когда наконец рассказала, то покраснела как свекла, уж больно это было по-детски. Томас, однако, возликовал – его не волновало, как именно я кончаю, он радовался, что довел меня до этого. Вскоре мы начали испытывать оргазм вместе. Мы получали больше удовольствия от имитации секса в одежде, чем некоторые получают от настоящего.

– Секса у нас не случалось, но мы обжимались, и это было очень клево.

– Что ты собираешься сказать ему по телефону? – спросила Роза. – Попросишь его прийти сегодня?

– А ему можно? – уточнила я.

– Ага. По воскресеньям разрешено принимать посетителей в любое время. Даже поесть вместе с ними, если захочешь, – они могут принести еду с собой или заказать здесь в столовой.

Едва закончилась трудотерапия, я рванулась к телефону, боясь, что струшу, если не позвоню сразу. В очереди я оказалась первой и, еще не отдышавшись, начала набирать номер – его и еще телефон Боба и Далилы помнила наизусть. Когда раздался сигнал, сердце гулко забилось. В горле пересохло, трубка в руке стала скользкой от пота. Я несколько раз вытирала ладони и уже собралась повесить трубку, не дожидаясь, пока звонок переключится на голосовую почту, – и тут Томас ответил.

– Алло? – выдохнул он.

– Привет… это… это Элизабет.

– О, привет-привет. – В его голосе слышалось радостное возбуждение. – А я как раз тебя вспоминал. Сказал бы, что молился за тебя, но знаю, ты терпеть не можешь, когда я это говорю.

Он нервно рассмеялся. Повисла пауза.

– Как на работе? – спросила я.

– Хорошо. Все как обычно. Ну, ты знаешь. Про тебя спрашивают. Знаешь же, все любят посплетничать.

– Ага.

– Я ничего никому не рассказываю. Все думают, что ты просто заболела и взяла отпуск, или вроде того. Сто пудов, Джош возьмет тебя обратно, когда выпишешься.

– Класс. – Еще одна долгая пауза. – Как сам?

– Все отлично. Спасибо, что спросила. – Он говорил самым вежливым тоном. – А ты как?

– Тоже хорошо.

И опять молчание. На этот раз оно тянулось дольше.

– Я так рад, что ты позвонила. Хотел сам позвонить или написать письмо, но Лиза сказала, что не надо тебя дергать, что ты сама со мной свяжешься, когда будешь готова. Я так рад твоему звонку. Вот, повторяюсь. – Он нервно засмеялся. – Надеюсь, ты не злишься, что я говорил с Лизой. Просто она очень отзывчивая.

– Ничего не имею против.

– Хорошо. Она мне очень понравилась. Не то что этот чувак, доктор Ларсон, – с ним невозможно говорить, чувствуешь себя полным идиотом. Ну правда – он что, умрет, если попробует говорить, как нормальный человек?

Я рассмеялась. Это было приятно – смеяться.

– Мне бы очень хотелось навестить тебя. Я скучаю.

– Правда? В смысле, несмотря на всю эту хрень? Я же совсем чокнутая.

– Я люблю тебя больше, чем раньше.

Мое сердце растаяло. Он по-прежнему любил меня, даже в психушке.

– Можно я приду? Пожалуйста. Один. Без Боба и Далилы. Можно даже не разговаривать. Просто посидим рядом. Мне бы очень хотелось посидеть с тобой.

– Да, приходи, пожалуйста.

В дверях дежурил посторонний человек, а я сидела рядом с Томасом на своей кровати и нервничала сильнее, чем на нашем первом свидании. Когда он вошел в приемную, я расплакалась. Сначала перед Розой, а теперь и перед Томасом тоже. Я боялась, что если открою рот и что-нибудь скажу, то снова заплачу.

– Ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз, – улыбнулся он.

– Ты тоже, – улыбнулась я в ответ. Темные круги у него под глазами исчезли.

Мы сидели, не касаясь друг друга. Он смотрел на меня, а я – прямо перед собой, на беленую стену. Лицо горело, как при высокой температуре.

– Я рад, что ты наконец разрешила мне прийти. А то уже начал придумывать способы самому сюда попасть, чтобы с тобой увидеться. – Он взял мою руку. Наши пальцы переплелись, как у него в машине во время обеденного перерыва. Руки у него были влажные, как и у меня. Я так и не обрела дар речи. – По-моему, Боб и Далила очень славные.

Я кивнула.

– Боб немного смахивает на похудевшего Санта-Клауса.

– Да, точно.

Сидеть рядом с ним было хорошо. Я подвинулась поближе и коснулась его бедра своим.

– Прости меня за все. За все вот это. И за то, что было раньше. Я не понимала, что происходит. В смысле…

Он приложил палец к моим губам.

– Ш-ш, не извиняйся. Правда, не надо. Не надо пытаться все объяснить прямо сейчас. Я понимаю. Все понимаю, честное слово. И уверен, все наладится.

Я не разделяла этой его уверенности, что все наладится, но слышать это было приятно.

– Может, тебе что-нибудь нужно? Что тебе принести? – спросил он.

– Ключ, чтобы слинять отсюда.

Шутка так себе, но он все равно засмеялся, чтобы снять напряжение.

– Слушай, на твоем месте я бы вообще охренел. Я полностью понимаю, что тебе сейчас не до меня и не до наших отношений, но можно я хотя бы останусь твоим другом?

У меня в горле встал огроменный комок.

– Друг мне сейчас очень нужен.

Снова полились слезы. Мне было больно и стало уже все равно, видят меня плачущей или нет. Томас обнял меня, а я вцепилась в него, как утопающая в спасательный круг. Он долго держал меня, пока слезы не кончились, не пытаясь ничего говорить, слова не имели смысла. А потом мы так и сидели в обнимку и говорили об учебе и работе, пока ему не пришло время уходить.

В понедельник он пришел снова, в отведенное для посетителей время. Это было приятно, как у него в общежитии, только вместо ботинка в дверях сидел человек на стуле. Я уже так привыкла к постоянному наблюдению, что перестала воспринимать своих надсмотрщиков как живых людей, скорее, как статуи. Я попотчевала Томаса рассказами о том, что происходило на отделении. Он смеялся до слез, слушая, как Дорис заявила, что убьет свою мать, на первом сеансе групповой терапии, и согласился, что наряды Шелли и ее подруженций – полная нелепость. Он принес мне сэндвич в багете с дополнительным сыром и халапеньо, в точности как я люблю. Я впервые почти за две недели поела не больничной еды. Для меня этот сэндвич был как стейк филе-миньон. Когда наше время истекло, мне стало грустно.

– Я кое-что тебе принес, – сказал он, открывая стоявший у кровати рюкзак.

– Правда?

Я прекрасно помнила его первый подарок – на день рождения он подарил мне сборник стихов Майи Анжелу «Феноменальная женщина».

На этот раз он вытащил и вручил мне толстую синюю папку.

– Надеюсь, ты не рассердишься. Даже не представляю, что ты чувствуешь, но мне на твоем месте было бы жутко одиноко. Пришла в голову одна мысль, я немного покопался в интернете и нашел форум поддержки для тех, у кого умерли двойняшки. По-моему, это очень круто. У участников такая же ситуация, как у тебя, и они рассказывают о своей жизни, о себе, о своих переживаниях. Подумал, может, тебе захочется почитать, и вот, израсходовал половину чернил, чтобы все это распечатать. – На его лице появилась такая знакомая широкая улыбка, по которой я уже успела соскучиться. – Надеюсь, ты заинтересуешься. И тогда не будешь чувствовать себя такой одинокой.

Взяв папку, я положила ее себе на колени и накрыла руками.

– Спасибо.

Роза, Тоби, Шелли и Дениз пялились на Томаса во все глаза, когда он уходил. Вчера они его пропустили, потому что к Тоби и Шелли приходили родные, Дениз спала, а Роза, поскольку приближалось время ужина, уже ушла на свою индивидуальную сессию. Она жутко обломалась из-за того, что разминулась с ним. Едва за Томасом захлопнулась дверь, как все четверо хором заверещали.

– Боже мой, какой симпатичный, – пропела Роза.

– И не говори, – подхватила Дениз.

Шелли прыгала рядом с Тоби.

– И как все прошло?

– Отлично. Очень хорошо. – Я собиралась рассказать все подробности Розе, но позже, когда мы останемся одни, а остальные не внушали доверия. В комнате был включен телевизор, и все придвинулись поближе к экрану. – Надо же, этот ящик, оказывается, работает.

По телевизору шел старый фильм с Томом Хэнксом. Кто-то даже сделал попкорн. Фильм мне смотреть не хотелось, а вот отвлечь внимание от себя – очень даже, потому что не терпелось поскорее открыть папку. Мы присоединились к группе и, пока остальные пялились в экран, я начала читать.

Страница за страницей, написанные такими же, как я, – двойняшками, которые остались одни. Их оказались сотни. Я поглощала эти душераздирающие истории, как изголодавшийся ребенок, и сердце отзывалось на глубину их отчаяния. Словно кто-то залез мне в голову, а потом изложил все, что узнал, на бумаге. Все без исключения писали, что словно лишились половины себя. Писали, что чувствовали себя одной душой в двух телах и теперь не знают, как жить дальше. Некоторые не могли пережить потерю. Другие не хотели. Многие писали, что думают о самоубийстве. Некоторые пытались покончить с собой. Прочитав, как мужчина пытался совершить самоубийство после того, как брат умер от передоза героина, я расплакалась. В комментариях его поддерживали другие, кто, потеряв двойняшку, тоже думал о суициде.

Меня поразили описания того, как они пытались вернуть своих двойняшек к жизни. Одни говорили с ними через зеркало. Другие начинали копировать одежду. Семнадцатилетняя девушка рассказала, что всегда носила длинные волосы, а сестра – короткие, но после ее смерти коротко подстриглась. Некоторые вели дневник, где писали своим двойняшкам письма, а потом сами отвечали на них, якобы от их лица.

По моим щекам катились слезы. Теперь я была не одинока. Не одна я такая странная и воображаю, что Эмили еще жива. Все остальные, как и я, тоже не способны справиться с грузом утраты и пытаются продлить своим половинкам жизнь, пока не наберутся сил, чтобы жить дальше одним. Я до сих пор не понимала, как мне это удалось и как вообще это случилось, но увидела, что такое в принципе реально. Мой ум пока не мог охватить чудовищное количество подробностей, и я не знала, смогу ли когда-нибудь представить себе жизнь без Эмили, но начала потихоньку приближаться к осознанию, что моей сестры нет в живых уже два года. В тот вечер я заснула, прижимая ворох бумаг к груди, словно плюшевого мишку.

– Вижу, вы начали принимать посетителей, – начал нашу сессию во вторник утром доктор Ларсон. И улыбнулся.

Впервые я увидела улыбку у него на лице. Она выглядела неуместной.

– Не посетителей. Только Томаса.

– И как вы пообщались? Хорошо провели время? – спросил он.

Я покраснела и опустила глаза.

– Да.

– У меня для вас хорошая новость. Сегодня утром на совещании команды мы решили снять с вас постоянное наблюдение, – сообщил он. – Мы пришли к выводу, что вам уже не требуется столь жесткий контроль.

Мне захотелось захлопать в ладоши, как в пятом классе, когда я победила в школьном конкурсе по орфографии. Меня прямо распирало от гордости. Предстояло еще долго идти по незнакомой дороге, но в глазах команды я немного продвинулась вперед. Я не знала, что такого сделала и почему они решили, что за мной не обязательно следить, но меня это не волновало. Главное, что сделан шаг вперед.

– Думаю, мы могли бы продолжить разговор о вашем диагнозе, который начали в пятницу. Вы нашли какую-нибудь полезную информацию?

Рассказать ему про Розину книгу? А если читать ее запрещено?

– Я прочла про свой диагноз в книге, но мало что поняла.

– Вы нашли его в ДСР? – уточнил он.

– Нет, в другой. Какая-то книга по статистике, девятьсот страниц про психические расстройства.

Он снова улыбнулся. Улыбка по-прежнему выглядела неуместной.

– Это она и есть. «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам». Мы называем ее ДСР для краткости.

– А что, не надо было? – спросила я.

– Я не сомневался, что вы прочтете. Большинство пациентов изучают эту книгу и ориентируются в содержании лучше некоторых психиатров. Это совершенно нормально – проявлять любопытство по поводу своего диагноза, а погуглить здесь не получится. – Сначала он улыбнулся, а теперь еще и пытался пошутить. Первый раз доктор немного походил на человека. – У вас возникли какие-то вопросы после того, что вы прочли?

– Я ничего не поняла. Про Розу все коротко и ясно, и она там описана точь-в-точь. А про меня – будто я одержима дьяволом, или вроде того.

– Диссоциативные расстройства иногда очень сложно диагностировать даже специалистам. Мы классифицируем психические заболевания на основании симптомов. Есть целая куча болезней, и во всех присутствует общий симптом – диссоциация. Диагноз должен соответствовать определенному числу критериев. Возьмем для примера Розу с анорексией. У нее же наверняка есть все перечисленные в книге симптомы?

Я кивнула.

– Поскольку у нее присутствуют все указанные симптомы, мы можем уверенно поставить диагноз – анорексия. Вам же мы поставили – неуточненное. Здесь и начинаются трудности. В общем, «неуточненное» означает, что у вас много симптомов конкретного расстройства, но недостаточно, чтобы уверенно поставить диагноз. К сожалению, ваш случай осложняется еще и тем, что у вас наблюдаются симптомы, которые могут соответствовать критериям целого ряда диссоциативных расстройств, однако для какого-то конкретного расстройства их недостаточно. Надеюсь, в дальнейшем мы соберем больше данных, которые позволят нам уточнить диагноз, однако пока меня устраивает тот, что есть. Вам стало чуть-чуть понятнее?

– Да-да. Спасибо.

На самом деле не особо, картина по-прежнему оставалась мутной.

– Хорошо. Всегда рад помочь. – Он ненадолго замолк. – Меня очень радует, что вы начали налаживать отношения с Томасом. Думаю, это весьма способствует вашему восстановлению. А вы не думали о том, чтобы увидеться с Бобом и Далилой?

Томас говорил, что они звонят ему каждый день и спрашивают, не слышно ли чего от меня и не разрешила ли я ему прийти ко мне. Последние два дня он не отвечал на звонки, потому что не хотел ни говорить им, что навещал меня, ни врать и притворяться. Я не сомневалась, что они позвонят опять, и не знала, сколько еще он сможет уклоняться от разговора.

– Наверное, надо, – ответила я. Мне не хотелось спихивать всю ответственность на Томаса, это было бы нечестно.

– Вы не можете всю жизнь провести в клинике. Одна из наших целей – подготовить вас к выписке, и мы хотим, чтобы после выписки у вас был круг поддержки. Думаю, Боб и Далила станут вам надежной опорой, если вы дадите им шанс.

– Не уверена, что готова.

– Может, попробуете позвонить Далиле? Встречаться не обязательно. Как вы думаете, у вас получится хотя бы поговорить с ней по телефону? Или с Бобом? Если вам проще общаться с ним.

Будь у меня выбор, я бы позвонила Бобу, но он не любил говорить по телефону, к тому же Далила всегда обижалась, когда замечала, что я предпочитаю его ей.

– Я могла бы позвонить Бобу, но потом придется разбираться с Далилой. Она расстроится, если я выберу его.

– Далила взрослый человек и сама отвечает за свои чувства. Вы тут ни при чем. Если вы предпочитаете позвонить не ей, а Бобу – конечно, звоните ему.

– Правда?

Я всегда воспринимала Далилу и Боба как единое целое, и мне в голову не приходило строить с ними отношения по отдельности. При мысли о звонке Далиле меня охватывало тяжелое депрессивное чувство, а вот с Бобом я бы с удовольствием пообщалась. Мне захотелось поговорить с ним, как до того хотелось поговорить с Томасом.

– Да. В этом нет ничего плохого. Если вы предпочитаете говорить с Бобом, а не с Далилой, – почему нет. Может быть, вы с ним попробуете обсудить, какими хотите видеть ваши отношения.

Остаток сессии мы обсуждали, что я скажу Бобу, когда позвоню ему, и о чем мне с ним говорить, чтобы не возникло дискомфорта. Но это было уже не так интересно, и я отвлекалась – мне не терпелось рассказать Розе о прочитанных накануне историях близнецов. Вечером меня слишком переполняли эмоции, но с утра хотелось поскорее поведать ей о своих открытиях.

– Ты как? – спросила она, когда я вернулась от доктора Ларсона и села с ней рядом.

– Нормально.

– Ну что, отлично. Просто отлично, – пробурчала Роза и отвернулась.

Я повернулась к ней и увидела, что нижняя губа у нее дрожит.

– Что случилось?

Она дернула головой.

– Да глупости. Просто дура я. Не обращай внимания.

– Что, расстроилась после взвешивания? – предположила я. Со взвешивания она всегда возвращалась в ужасном настроении.

Она засмеялась и покачала головой.

– Говорю же. Просто я полная дура – думала, ты такая же, как я.

Как она? В каком смысле? Я вопросительно подняла брови.

– Не понимаю.

– У меня вообще нет друзей.

Она никому не звонила, и ее никогда не навещали. Я была здесь вторую неделю, но к ней никто так и не пришел. Теперь настала моя очередь смеяться.

– Думаешь, у меня друзей полно? За всю жизнь у меня был один друг, и все. Ты моя первая подруга после Эмили.

– Ну да, веду себя как дура. Но даже психам и тем кто-то звонит. – Она кивнула на остальных, которые сидели на своих привычных местах или бродили по комнате. – А к тебе сюда бойфренд приходил. Самый настоящий. У меня никогда не было бойфренда.

– Ты так говоришь, будто у меня их десятки. Сама подумай – это мой первый настоящий парень. Первый. В смысле самый-самый первый. Я уже тебе признавалась, что девственница. Любому ясно, что у меня нет особого опыта с парнями.

– Вы как с ним, пообжимались, пока он был у тебя в комнате? – Внезапно она снова стала прежней Розой.

Я закатила глаза.

– А то. Конечно, разделись на глазах у персонала.

– Я бы никогда не рискнула раздеться перед парнем. Ни за что. Представляешь, что он скажет? – Ее передернуло.

– А-а, поверь на слово, только обрадуется, что ты без одежды. Кроме того, ты прекрасно выглядишь, я считаю.

– Жирная как свинья – вот что я считаю.

Я снова закатила глаза.

– Давай, вставай.

– Зачем?

– Просто вставай. Мне надо тебе кое-что показать. – Я схватила ее за руку и подняла с дивана.

– Куда мы идем? – шепотом спросила она.

– За мной. – Я повернулась к Фелиции и крикнула: – Мы в туалет. Вернемся через пять минут.

Фелиция кивнула.

– Что? Ты уже не под наблюдением?

– Ага. С сегодняшнего утра мне разрешается ходить без надсмотрщика. – Я тащила ее дальше по коридору к женскому туалету. – Сейчас отметим мое освобождение.

Я толкнула дверь туалета справа от сестринского поста. Роза бросила на меня удивленный взгляд, но вошла. Я закрыла за нами дверь и, наклонившись, проверила, не торчат ли чьи-нибудь ноги в кабинках.

– Раздевайся, – велела я.

Роза расхохоталась.

– Ты о чем вообще?

– Я о том, чтобы ты разделась. – Я тоже прыснула. – Снимай одежду. Ты вечно талдычишь, что покажешь мне, как выглядишь на самом деле. Давай, показывай.

– Правда? Ты серьезно?

– Конечно. Сколько раз ты повторила, что это я тебя голой не видела? Ну, пора уже посмотреть.

– Ладно, давай. – Она стянула рубашку и, широко ухмыляясь, бросила ее мне в лицо.

Я смотрела на нее в ужасе. Лифчика Роза не носила, но он ей был без надобности, потому что грудь отсутствовала – только соски. Плоская, как у двенадцатилетнего мальчишки. Все ребра наружу, а живот такой впалый, что, наверное, туда поместилась бы моя голова.

– Я худее тебя в жизни никого не видела.

Она расцвела.

– Правда?

– Да. – Я и не подозревала, что можно настолько отощать.

Она скинула брюки и осталась в одних трусах. Косточки тонких, как палки, ног выпирали в стороны, казалось, вот-вот сломаются. Непонятно, как они выдерживали вес ее тела. Как она умудрялась ходить, не переломав себе все?

– Ну, что скажешь? – спросила она, положив руки на бедра.

Бедра ее выпирали наружу, как кости динозавра.

– Скажу, тебе не помешало бы немного поправиться.

– А-а, так вот оно что. – Она нахмурилась и потянулась за рубашкой.

– Нет-нет, постой. – Я выхватила рубашку у нее из рук. – Ты все твердишь, что жирная, – так покажи хоть, где у тебя этот самый жир.

– Легко. – Она подняла руку и ткнула пальцем под мышку. – Видишь складку? Вот болтается.

Никакой складки не было.

Потом она оттянула немного кожи на животе.

– А это? Это все я здесь набрала.

Она просто оттягивала кожу, кроме которой там ничего не было.

Роза попыталась оттянуть кожу на бедрах, но ничего не получилось, и она шлепнула по ним ладонями.

– Видишь, как болтаются, когда ударишь. Мерзость.

Кожа у нее на бедрах не двигалась – она была так туго натянута, что, казалось, вот-вот лопнет и вылезут кости.

– Теперь видишь? – она смотрела на себя в зеркало полными слез глазами.

Я обняла ее за плечи.

– Нет, Роза, милая, не вижу. У тебя вообще нет ни капли жира. Ничего нет. Я смотрю на тебя и не вижу ровно ничего.

Она с недоверием покачала головой.

– Ты просто хочешь сказать мне приятное. Я смотрю в зеркало и все вижу.

Я взглянула в зеркало на ее истощенное тело с непропорционально большой головой, болтающейся на костлявой шее. Роза не видела того, что видела я. Несуществующий жир казался ей реальным. Она смотрела в зеркало и видела то, чего нет.

Вдруг у меня тяжело забилось сердце, и желудок подкатил к горлу. Я смотрела в зеркало, как она оттягивает и теребит жирные складки, видимые только ей самой. Собственный мозг обманывал ее. Словно загипнотизированная, я начала расстегивать джинсы, а потом медленно сбросила их на пол, пока Роза все причитала, перечисляя несуществующие жировые запасы. Я встретилась с собой взглядом, не решаясь опустить глаза ниже.

Давай, просто возьми и посмотри. Посмотри.

Голова закружилась от удушья. Я ухватилась за раковину и заставила себя снова начать дышать, а потом взглянула на свои ноги. Они были изуродованы. Сплетаясь в безобразную сеть, кожу прорезали извилистые шрамы.

Это мои ноги.

Я зажмурила глаза, медленно досчитала до десяти и открыла их снова. И снова заставила себя смотреть, надеясь, что ошиблась. Но там по-прежнему злобно алели шрамы. Спутанные борозды оплетали ноги от щиколоток до бедер, одни беспорядочные, словно нанесенные в ярости, другие четкие и методичные, как бы обдуманные.

По венам пробежал заряд адреналина, словно над ухом выстрелили из пистолета. Я судорожно схватила джинсы и неуклюже натянула их, едва справившись с молнией и пуговицей, как трехлетний ребенок. А потом побежала. Я стремглав вылетела из туалета и понеслась прочь, подальше от этого зеркала.

Я лежала в постели без сна, разглядывая панели потолка. Стоило закрыть глаза, и я видела свои ноги.

Мои ноги. Мои раны. Мои шрамы. Мое тело.

Как можно сотворить такое с собой? Резать себе ноги и ничего об этом не помнить? Мой мозг обманывал меня, точно так же как мозг Розы обманывал ее. Что со мной такое?

За несколько часов до этого я увидела первый проблеск надежды, но теперь от него не осталось и следа. Одно дело воображать, что Эмили все еще жива, но зверски кромсать себя и потом ничего не помнить – это уже за гранью. Меня переполнял ужас. Если я сотворила с собой такое и начисто забыла – что еще я сделала? Что еще стерто у меня из памяти? Страх снова и снова впивался в тело.

Говорить с доктором Ларсоном – не вариант. Узнай он, что я себя режу, и мне никогда уже не выйти из психушки. Он обязательно расскажет все команде, а те зашлют меня в бюджетную лечебницу. Можно рассказать Томасу, но мы с ним пока даже не касались того, что происходило перед тем, как я здесь оказалась. Он, конечно, выслушает, как всегда, но откуда ему знать, как мне помочь? Около трех часов ночи меня осенило, что хорошо бы поговорить с Лизой. Она знает мою историю, понимает меня, а я доверяю ей. Боб сказал, что она собиралась навестить меня, когда я буду готова, и вот этот момент настал. Мысль о Лизе настолько успокоила меня, что я заснула.

На следующее утро я не стала ждать, пока доктор Ларсон поинтересуется, как я себя чувствую.

– Я хочу поработать со своим прежним терапевтом, – выпалила я, не дав ему даже открыть блокнот.

– Вашим терапевтом? Вы имеете в виду Лизу?

Посреди ночи мне это показалось прекрасной идеей, да и наутро я продолжала считать, что приняла правильное решение.

– Да. С ней. Я хочу с ней увидеться.

– Мне очень жаль, но, согласно политике больницы, вы должны работать со штатными психологами, предоставляемыми пациентам. – Вид у него был оскорбленный.

– Почему?

– Наша команда всеми силами стремится обеспечивать единообразный лечебный процесс. Очень важно, чтобы получаемое вами лечение осуществлялось по единому плану.

Как по мне, он опять разводил наукообразную демагогию – именно поэтому я и хотела встретиться с Лизой, которая разговаривала, как все нормальные люди. И я не собиралась отказываться от своего намерения.

– И чем это Лиза нарушит лечебный процесс? – до этого момента я ни разу не возражала доктору Ларсону, и он опешил.

– Она не входит в нашу лечебную команду, – парировал он. – У нее нет возможности ознакомиться с вашими картами и разработанными нами планами лечения. Если хотите, после выписки вы можете обратиться к ней как к амбулаторному терапевту. Даже буду рад записать вас к ней на прием. Думаю, это отличная мысль. Мы вернемся к этому разговору, когда дело пойдет к выписке. Но до этого еще далеко, нам предстоит еще очень много работы.

– Я хочу поговорить с ней сейчас.

– Можете объяснить почему?

– Думаю, с ней мне будет комфортнее разговаривать.

– Сожалею, но такова политика больницы, – пожал плечами он. – Вероятно, мы могли бы остановиться подробнее на том, почему вам комфортнее говорить с ней, чем со мной или другими нашими психологами.

Даже если бы я объяснила, он бы все равно ничего не понял. Для него я просто бактерия в чашке Петри.

– А навестить меня Лиза может? Она не будет заниматься со мной терапией, раз это против политики больницы, но просто прийти в часы для посещений?..

Он нахмурился.

– Пожалуй, хотя я не рекомендую. Вероятно, вам это покажется странным, но я не имею права запрещать кому-то вас навещать. Вам будет нужно внести ее в список посетителей.

Сессия прошла торопливо и скомканно. Я почти не слушала, что он говорил, потому что нетерпеливо считала минуты. Время тянулось невыносимо медленно, и, едва мы закончили, я вскочила и пулей понеслась к сестринскому посту. Позвала ближайшую сестру, попросила у нее мой журнал посетителей и вписала туда Лизу. Оттуда побежала к телефону, чтобы занять очередь. До разрешенного времени оставалось еще сорок пять минут, и я пришла первой, а пока ждала, нашла ее номер в справочнике.

Пока шли гудки, я переминалась с ноги на ногу.

– Можно поговорить с Лизой? – выпалила я, как только администратор сняла трубку.

– Извините, но она сейчас занята. Что ей передать?

– Это неотложная ситуация. Мне очень нужно с ней поговорить.

– Извините, но сейчас у нее сессия, и я не могу ее отвлекать.

– Пожалуйста. Это правда неотложный случай. Ну пожалуйста! Мне нужно с ней поговорить. Перезвонить я не смогу.

– Послушайте, я уже поняла, что у вас неотложная ситуация. К нам постоянно обращаются с такими просьбами. Я могу записать ваше имя и телефон, и она вам перезвонит.

В ее тоне слышалось раздражение.

– Хорошо, пишете?

– Диктуйте.

– Так. Скажите ей, что звонила Элизабет Рут, что я в Галстонской объединенной больнице, отделение психиатрии. Мне очень нужно, чтобы она сюда пришла. По возможности сегодня вечером. А какой здесь телефон, я не знаю. Блин. Вообще без понятия.

– Уверена, что телефон больницы у нее есть. В какое время разрешаются посещения?

– С шести до семи. Пожалуйста, вы передадите все это ей? И скажете, что это очень-очень важно?

– Обязательно. Что-нибудь еще?

– Нет.

– Хорошо. Всего доброго.

Щелк.

Оставалось только повесить трубку и ждать. Я потащилась обратно в общую комнату и устроилась поудобнее, дожидаться вечера.

– Что с тобой сегодня такое? – спросила Роза.

Я пожала плечами.

– Ничего.

– С самого утра какая-то дерганая. – Она выпятила губу. – Ты что, злишься на меня, что ли? Может, я чем-то тебя обидела? Так и не сказала – чего ты вчера так ломанулась из туалета. Неужели я такая страшная?

– Думаешь, только у тебя одной проблемы? – огрызнулась я.

– Ладно, – фыркнула Роза и схватила очередной журнал. – Я и сама не хочу с тобой разговаривать.

Я, конечно, оскорбила ее чувства, но извиняться и утешать сил не было. Сегодня – нет. Все силы уходили на борьбу с паникой. Перед глазами то и дело вставали мои ноги, и каждый раз на меня накатывала волна ужаса, а к горлу подступала тошнота.

Это был самый мучительно длинный день в больнице, даже длиннее первого. Минута ползла за минутой. Я говорила себе не смотреть на часы, но от этого таращилась на них еще чаще. Каждый раз, когда казалось, что прошло уже довольно много времени, я поднимала глаза и обнаруживала, что стрелка едва сдвинулась. Это была пытка. Я мечтала о кнопке перемотки, которая мгновенно перенесла бы меня в вечер. Не знаю, что пугало меня больше – что Лиза придет или что не придет.

В тот день я остро ощущала все происходящее вокруг. Свет казался слишком ярким, голоса – слишком громкими. Я слышала, как на сестринском посту переговаривались друг с другом сестры, хотя в другие дни даже не улавливала их голоса. Преувеличенно громкий смех Шелли так резал уши, что приходилось закрывать их ладонями. В висках глухо стучала кровь.

Когда наступило время посещений, я просто изнемогла от переживаний, словно весь день простояла на старте в ожидании начала забега. Мой ужин остался нетронутым. Тем не менее, когда пробило шесть вечера, я корчилась в туалете, выплевывая в унитаз комки желто-зеленой слизи. С Лизой я столкнулась, возвращаясь оттуда к сестринскому посту.

– Привет, Элизабет.

– Ты пришла. – Я вибрировала всем телом.

Она обняла меня.

– Я так рада, что ты позвонила.

– А я рада, что ты здесь.

Больше меня бы обрадовал только приход Эмили.

– Пойдем к тебе в комнату и поговорим? – спросила она, взяв меня под руку.

Я кивнула, и мы молча пошли по коридору. Лиза закрыла за нами дверь, и комната словно уменьшилась в размерах – закрываться мне не разрешалось, даже ночью. Вероятно, она, как психотерапевт, имела особые привилегии, и я обрадовалась, что мы сможем посидеть без помех наедине.

Я забралась на кровать, а ей достался стул. Она улыбнулась мне. Лиза не стала с места в карьер расспрашивать о самочувствии, как доктор Ларсон. Вместо этого она открыла сумку и вытащила оттуда Аннабель. Я ахнула. Она вручила куклу мне.

– Подумала, что может тебе пригодиться.

Мои всхлипы заглушили ее последние слова. Я вцепилась в Аннабель и прижала ее к груди. Мы сидели молча несколько минут, пока я плакала. Когда я успокоилась, Лиза протянула мне знакомую белую расческу, и я стала, как в детстве, расчесывать кукле волосы. Как и тогда, дыхание у меня постепенно выровнялось.

В отличие от сессий с доктором Ларсоном, я сама проявила инициативу.

– У меня есть к вам вопросы.

– Хорошо. Постараюсь на них ответить, – пообещала Лиза.

– Не знаю, как это объяснить, но попытаюсь. Эмили всегда себя резала, а я – нет, никогда. Она начала, еще когда мы были совсем маленькими. Но я не могла, хотя пробовала. И даже не раз, просто потому что хотела ощутить, каково это. Но я… я… не могла и, по крайней мере, думала, что никогда не смогу. – Во рту появилась горечь, снова подступала тошнота. – Я невнятно говорю, знаю… Вот что я пытаюсь сказать, или спросить, или не знаю что. Правда, я стараюсь. Просто мне трудно, и это так странно. Сама не понимаю… Безумие какое-то, или я совсем сошла с ума. В смысле, думаю, я и правда сумасшедшая и уже не соображаю, что происходит. Подумала, если поговорю с тобой… если поговорю с тобой, даже не знаю… я думала… просто думала, если с тобой поговорю…

Лиза встала со стула, села на кровать рядом со мной и положила руку мне на плечи.

– Элизабет, сделай глубокий вдох.

Я пыталась дышать глубже, но только давилась воздухом.

– Не понимаю, что происходит. – Я снова втянула в себя воздух, и на этот раз он прошел сквозь горло и наполнил легкие. Я медленно выдохнула. – Вот. Эмили себя резала. Ты же помнишь? Помнишь, как ее первый раз поймали?

Лиза кивнула. Я вздохнула, обрадованная, что она не забыла.

Я сдержала обещание никогда никому не рассказывать, что Эмили этим занимается. Она скрывала это от всех с самого начала, и на первых порах это легко удавалось, поскольку происходило нечасто. Кроме меня никто не видел Эмили голой, и она предпочитала резать себе бедра. Мы обе не хотели ни перед кем раздеваться, а Далила и Боб, понимая это, разрешили нам принимать душ самостоятельно, как только мы научились мыться без посторонней помощи.

Поначалу Эмили резала неглубоко, и крови вытекало немного. Это всегда происходило неожиданно для меня, но она неизменно показывала мне свои раны, испытывая странную гордость за то, что способна на такое. Каждый раз, демонстрируя свои порезы и царапины, она сияла от счастья. Иногда это не повторялось месяцами, и я начинала надеяться, что она завязала, однако рано или поздно она предъявляла мне очередной трофей.

В отличие от меня, Эмили всегда была эмоциональной и рыдала по всякому поводу, а иногда и без. Любое проявление гнева неизменно приводило к нервному срыву. Это компенсировалось способностью безоглядно радоваться – от ее заразительного смеха становилось весело всем вокруг. Когда ей было хорошо, она вся загоралась и излучала энергию, а эмоциональные провалы быстро проходили, и с ними удавалось справляться. Все изменилось, когда ей исполнилось тринадцать.

Приступы тоски и плохого настроения стали дольше. Эмили проваливалась в бездны отчаяния и страданий, где я не могла до нее достучаться. Она безостановочно рыдала, что случалось и раньше, но утешить ее стало просто нереально. Исходившие от нее яркий свет и радость погасли.

Она стала резать себя почти ежедневно. В рюкзаке у нее лежал фиолетовый бархатный мешочек с бритвенным лезвием и осколком стекла, которые она постоянно носила с собой. В обеденный перерыв или во время самостоятельных занятий она, словно наркоманка, прокрадывалась в туалет и резала себе кожу. Надрезы стали глубже, вплоть до того, что иногда было трудно остановить кровь. Мне пришлось научиться исполнять обязанности медсестры. Я смотрела видеоролики в интернете, чтобы научиться промывать и бинтовать ей раны, и вскоре превратилась в специалиста по пластырям-бабочкам и тугим повязкам.

Никогда не забуду тот день, когда Далила обнаружила Эмили в ванне. Я в тот момент делала себе бутерброд с арахисовой пастой и джемом – мой любимый перекус после школы. Эмили уже час как заперлась в ванной. Я никогда не дергала ее в таких случаях, потому что знала, чем она занимается, и не горела желанием на это смотреть. Мой черед наступал, когда она заканчивала.

Пронзительный вопль Далилы разнесся эхом по всему дому. Тарелка выскользнула у меня из рук, а когда осколки разлетелись в разные стороны по полу, я уже неслась вверх по лестнице, прыгая через две ступеньки. Распахнув дверь, я обнаружила окаменевшую от ужаса Далилу, которая смотрела на голую Эмили, лежащую в ванне. В руке Эмили сжимала длинный мясницкий нож, взятый на кухне. Широко раскинутые ноги лежали на бортиках ванны, и по ним струилась кровь, словно у нее случился выкидыш. На груди она вывела кровью свое имя.

Я отпихнула Далилу в сторону и рванулась к Эмили. Та смотрела вверх, в потолок, с таким блаженным выражением лица, будто перенеслась в какой-то дивный иной мир. Я встряхнула ее, пытаясь вывести из дремотного транса.

Ее голова упала набок, она взглянула на меня мутными глазами, словно одурманенная, и прошептала:

– Бетти. Привет. Я очень тебя люблю.

– Я тоже люблю тебя, Эм, – сказала я. – Давай тебя помоем.

Далила так и стояла в шоке неподвижная, как изваяние, словно приросла к кафельному полу, а я пустила воду и стала стирать буквы у Эмили с груди, а по ногам у нее продолжала стекать кровь. Когда я дошла до «л», глаза у Эмили закрылись. Далила мгновенно ожила.

– Боже мой. Господи Иисусе. Нужно вызвать скорую. – И она выбежала из ванной.

Всю дорогу до больницы Далила сотрясалась в беззвучном плаче. Она так разнервничалась, что не сумела продиктовать данные пациентки в приемном покое скорой помощи, и это пришлось делать мне. Это были первые швы Эмили. Ей наложили двадцать швов на внутренней стороне правого бедра, и сорок два – на левое. Врачи сказали, что мы нашли ее очень вовремя, потому что она потеряла уже много крови. Эмили клялась, что вовсе не собиралась покончить с собой, а просто хотела приятных ощущений. Она уверяла, что такие серьезные раны напугали ее и что прекратит это делать. Пообещала никогда больше себя не резать. Ей пришлось подписать обязательство не наносить себе вреда, иначе ее отправили бы в психиатрическую клинику, а Далила уверила врачей, что покажет ее специалисту.

Мы перестали заниматься психотерапией с Лизой за несколько лет до этой истории, но теперь снова начали ходить к ней. Эмили отказывалась общаться с Лизой без меня, поэтому я сопровождала ее на все сессии. Далила две недели не отпускала Эмили в школу и взяла отпуск, чтобы присматривать за ней. Через день она возила нас к Лизе, а потом забирала.

– Эмили продолжала себя резать, хотя и говорила всем, что прекратила. Довольно скоро начала снова. Одно время резала себе живот, опасаясь, что ей велят показать ноги, хотя этого так и не произошло. Не совсем понимаю, почему Далила не просила Эмили показывать ноги и не осматривала ее, чтобы убедиться, что та выполняет обещание. Думаю, ей хотелось верить, что Эмили лучше. Не уверена, что Далила смогла полностью оправиться после того дня. С тех пор она смотрела на Эмили уже не так, как раньше, а та никогда не раздевалась. Вот почему она никогда не носила шорты и не купалась. Воды она вовсе не боялась.

– А ты, значит, всегда хранила ее секреты? – спросила Лиза.

Я кивнула.

– Резать – это был пунктик Эмили. Но не мой. Вот почему это так дико. Вчера я пошла в туалет с Розой. Мы с ней здесь познакомились. Она анорексичка, как эти тощие девочки, которых показывают по телевизору во всяких передачах. Роза уверена, что она толстая, и, кто бы ей что ни говорил, ее не переубедить. Я подумала, если заставлю ее посмотреть на себя в зеркало, то она увидит, что на самом деле вовсе не толстая.

Вчера эта идея казалась мне блестящей.

– Мы встали рядом, и она разделась – она еще худее, чем я думала. Одни кости. Я попросила ее показать, где она видит жир, и она смотрела в зеркало и тыкала себя в разные места. А я стояла и поражалась – как Роза, глядя в зеркало, умудряется видеть то, чего нет. Буквально – она видела там что-то свое. Но потом, потом… Я вдруг поняла. Сама не знаю как. Вдруг озарило. Что можно видеть то, чего нет…

Лиза несколько минут подождала, пока я продолжу, но я не могла.

– Ты увидела что-то, чего не было на самом деле?

Я покачала головой. На мои любимые джинсы капали слезы – я даже не сразу поняла, что плачу.

Лиза взяла мою ладонь и задержала в своей. В конце концов я снова обрела дар речи. Нужно кому-то рассказать.

– У меня на ногах шрамы. Повсюду. Как у нее. Совсем как у Эмили.

Я была как в тумане, словно зависла между сном и бодрствованием. Лиза сжала мою ладонь, потом еще раз, сильнее.

В голове чуть прояснилось.

– И что ты думаешь – откуда у тебя на ногах взялись шрамы? – спросила она.

Я пожала плечами и покрутила головой. Потом посмотрела на нее.

– Прошу, помоги мне, Лиза. У меня серьезные проблемы. Это какая-то жуть. Я уже ничего не понимаю. Что со мной? Мне страшно.

Лиза обняла меня, как сотни раз до нее пыталась обнять Далила, и я не стала отстраняться, как отстранялась от той, а позволила себе расслабиться. Вообще-то у меня не было выбора – иначе я бы просто свалилась с кровати. Аннабель оказалась зажата между нами.

– Давай поговорим и попробуем разобраться. Хочешь? – Она дождалась, когда я кивну, и еще раз переспросила: – Уверена?

Я снова кивнула.

– Я знаю, тебе рассказали, что Эмили нет уже два года. А тебе говорили, что с ней случилось?

Я покачала головой.

– Хочешь узнать, что случилось с Эмили? – спросила она.

– Да.

Может, если я узнаю, что произошло с ней, то сумею разобраться, что происходит со мной.

– Через неделю после того, как вы закончили школу, одна из ваших подруг устроила вечеринку, и по дороге домой вы попали в аварию. Очень серьезную. – Она сделала паузу, чтобы я услышала и осознала ее слова. – Эмили выбросило из машины. Увы, она погибла. А ты выжила. Для тебя это стало огромным потрясением. Ты не говорила три дня, не произнесла ни единого слова.

– Господи, какой ужас. Ее выбросило из машины?

Лиза кивнула.

– Ты что-нибудь об этом помнишь?

Закрыв глаза, я попыталась вызвать воспоминания. Глухо. Я покачала головой.

Лиза выпустила мою ладонь и похлопала меня по колену.

– Ты не смогла справиться со смертью Эмили. Скорее всего, никто на свете не способен понять, что значила для тебя эта потеря. Бывает, что после тяжелой психологической травмы мозг отключается, чтобы защититься. После аварии с тобой именно это и произошло.

Я пережила то же самое две недели назад, когда проснулась в больнице и поняла, что Эмили больше нет. Организм полностью отключился. И сейчас он только начал перезапускаться.

– Все были поражены, как быстро ты вышла из ступора, а через несколько недель после похорон уже ходила и разговаривала как ни в чем не бывало. Только что была убита горем и вдруг – бац! – все нормально. Самое странное, что ты во что бы то ни стало хотела съехать от Боба и Далилы и жить отдельно. Боб пытался тебя отговорить, но ты считала, что это необходимо. Далила еще не оправилась после смерти Эмили и сама так убивалась, что не могла поддержать тебя в тот момент. Наверное, иначе она и сумела бы тебя переубедить. Вскоре после того, как ты переехала, Боб позвонил мне и сказал, что звонил тебе и что ты говорила об Эмили, как будто она все еще жива. Он растерялся и не знал, что делать.

У меня в голове мелькнула картинка: я пакую вещи в коробки в спальне Эмили у Боба и Далилы. Я помнила, как укладывала ее одежду и долго отбирала детективы, потому что их было слишком много, чтобы взять на новую квартиру все. Будь Эмили жива, она бы сама собрала свои вещи. И она бы ни за что не позволила мне отбирать для нее книги – на этот счет она была очень придирчива и сама бы решила, что взять, а что оставить.

Лиза протянула руку и погладила меня по голове.

– Наш мозг – мощная штука. Очень мощная. Просто потрясающе, на что он способен. Это, конечно, мое частное мнение, и я могу ошибаться, но, судя по моим пациентам, перенесшим травму потери, – мозг не дает телу умереть от горя, даже если мы этого хотим и нам кажется, что это случится. В конце концов мозг заставляет нас снова начать функционировать. Твой мозг не мог принять тот факт, что Эмили мертва, и, чтобы как-то жить дальше, ты должна была вести себя так, будто она еще жива. Ты верила в это. И для тебя так оно и было. Твое сознание создавало Эмили. А в реальности последние два года ты была одновременно и Эмили, и Элизабет.

Я медленно переваривала ее слова, судорожно глотая и пытаясь отлепить язык от нёба.

Она специально для этого пришла. Ты должна ее спросить.

– Значит, я сама располосовала себе ноги?

Она кивнула, подтверждая то, что я осознала вчера. Роза смотрела в зеркало и видела несуществующий жир, я же два года видела в зеркале ничуть не более реальную идеально гладкую кожу. На самом деле у Розы не было ни грамма жира во всем теле, а мои изуродованные ноги выглядели так, будто меня выбросили из окна. Роза была неспособна увидеть реальность, но я увидела свою. И перепугалась до чертиков.

Лиза ушла, а одной в комнате мне оставаться не разрешалось, хотя очень хотелось. Нас соблазняли перспективой получить такое разрешение, но пока эту привилегию никто не заслужил. Несмотря на смертельную усталость, я встала в очередь и стала ждать, пока Шелли освободит телефон, потому что обещала позвонить Томасу. В отличие от всех остальных, Шелли не шептала и не понижала голос – наоборот, ей хотелось, чтобы ее слышали все.

– Да ладно, пупсик. Сам знаешь, ты все еще считаешь меня сексуальной, – хихикала она. – Ты же этого хочешь. Ну конечно. Ага… О, пупсик… не здесь… нет, не могу. Не здесь… да-да, хочу, очень!

Она то и дело поглядывала на меня, чтобы убедиться, что я все слышу. Не слышать было невозможно – даже сестрам, кажется, было неловко. К счастью, я застала Шелли на последних минутах отведенного времени и вскоре уже набирала номер Томаса.

Он ответил после второго гудка.

– Эй!

– Привет.

– Как твой день? – спросил он.

– Долгий и тяжелый.

– Что случилось? Голос у тебя грустный. Все нормально?

– Не сказала бы.

– Хочешь об этом поговорить? Рассказать мне? Конечно, если не хочешь, то не надо. Не настаиваю.

Я не знала, как ему объяснить. Хотелось поговорить лицом к лицу, но сегодня и завтра вечером у него занятия, поэтому придет он только в четверг. Больше пропускать занятия Томасу нельзя: он не ходил в колледж целую неделю, когда я была в реанимации, и до сих пор не нагнал хвосты по заданиям. Не оставалось ничего другого, как только попытаться рассказать ему все прямо сейчас. Я заторопилась, потому что мне оставалось всего десять минут – потом пришлось бы уступить телефон следующему в очереди.

– Вчера вечером, когда я пошла с Розой в туалет, произошло нечто совсем безумное. Не уверена, что смогу объяснить, потому что сама не понимаю, как ни пытаюсь. Пытаюсь разобраться, что со мной не так.

Как мне сказать ему, что я вовсе не та, кем он меня считает? Я обманывала его с самого начала, но, в отличие от большинства обманщиков, сама не знала, что говорю неправду. Ложь это или нет – когда сам не понимаешь, что лжешь?

– Я сумасшедшая. Ты должен это знать.

Он и так уже от меня натерпелся, хватит с него.

– Никакая ты не сумасшедшая.

– Нет, сумасшедшая. Ты даже не представляешь. Эмили действительно уже два года как умерла, а я не просто воображала, что она еще жива – я изображала ее. – У меня дрогнул голос. – Я изрезала себе ноги. Если не веришь, можешь посмотреть. Покажу тебе в четверг. Тогда поймешь, почему никогда не видел меня голой.

Он молча дышал в трубку.

– Я видел, – пробормотал он.

– Что ты сказал? – переспросила я.

Он кашлянул.

– Я сказал, что видел тебя голой.

– А? Когда? О чем ты говоришь?

– Значит, ты правда не помнишь?

– Нет, не помню. О чем это ты?

– Я знаю, ты не помнишь, что у нас случился секс. Ты сама говорила, что не помнишь, но я думал, может, просто стесняешься и делаешь вид, что ничего не было. И, честно говоря, я чувствовал себя виноватым, мне казалось проще забыть обо всем и подыгрывать тебе. Но меня не оставляло ощущение, что ты и правда ничего не помнишь.

Я действительно ничего не помнила. Как я могла такое забыть?

– Так я не девственница, – произнесла я вслух. Невозможно поверить, что это действительно произошло.

– Ну, вообще-то все еще да. В смысле, мы пытались… но, гм… в общем, у нас, гм… не получилось.

Что значит не получилось?

– И когда мы этим занимались? Или пытались? Неважно. Когда это произошло?

– В тот первый раз, когда ты осталась на ночь.

– Я оставалась на ночь?

Я никогда не оставалась нигде ночевать. Ни единого разу. Слишком боялась оставить Эмили одну дома – мало ли что она сотворит, пока меня нет.

– Ты не помнишь, как пробралась в общежитие?

– Нет.

Он рассказал, что мы решили провести ночь вдвоем, когда его сосед по комнате уехал к родителям на длинные выходные в Президентский день. Многие другие студенты тоже тайком приводили своих подруг на ночь и потому разработали целый план, как девушке потихоньку проникнуть в общежитие. Парни по очереди разыгрывали представления перед камерами у входной двери – прыгали за мячом или падали на стену, чтобы перекрыть обзор. У нас все прекрасно получилось, и я незаметно прошла внутрь. Потом мы увлеклись, и дело дошло до секса. Я попросила Томаса повторить рассказ, но все равно не могла ничего припомнить.

– Надо все рассказать Лизе.

– Когда ты с ней разговаривала? – спросил Томас.

– Вчера, после того как увидела свои ноги, я просто охренела, не могла заснуть. Мне надо было с кем-то поговорить, но ты же общался с доктором Ларсоном – с этим говорить невозможно. К тому же он ничего не знает ни обо мне, ни об Эмили. Гораздо проще говорить с кем-то, кто ее знал. Утром позвонила Лизе в кабинет, а вечером она пришла сюда. Принесла старую куклу, которую я любила держать на терапии еще маленькой. – Лиза оставила мне Аннабель, не забыла даже ее щетку для волос. Я бы носила ее с собой, но боялась насмешек Шелли и Тоби. – Я рассказала ей про ноги.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Конечно.

Сердце гулко забилось.

– Твои ноги. Ты что, раньше на них не смотрела?

В его голосе слышалось недоверие, но я не обиделась. На его месте я бы тоже не поверила. Это казалось невозможным. Я и сама не понимала, как так вышло. Днем то и дело уходила в туалет и смотрела на ноги, чтобы убедиться, что не ошиблась. Я подтвердила, что обманывала себя, с десяток раз.

– Конечно смотрела, каждый день. Но не видела шрамов и до сих пор не помню, как резала себя. Потому что я сумасшедшая. Вот почему я позвонила Лизе. Мне надо было ей рассказать.

– И как она отреагировала?

– Сказала, что мы с Эмили попали в аварию после выпускного в школе и она погибла. Лиза считает, что мое сознание отказалось принимать ее смерть и я стала делать вид, что Эмили жива.

– Не лишено смысла. Наверное, здорово чувствовать, что дело сдвинулось с мертвой точки.

У меня не возникало ощущения, что я куда-то сдвинулась, скорее наоборот – чувствовала себя совершенно потерянной и ничего не понимала. Я пожала плечами.

– Наверное.

– Моя очередь. Моя очередь. Моя очередь. – Передо мной стояла Дорис. – Моя очередь. Моя очередь.

– Слушай, пора заканчивать, мое время истекло, – сказала я в трубку.

Я всеми силами старалась избегать Дорис. У нее по несколько раз в день случались срывы, которые почти всегда заканчивались метанием предметов, а то и дракой. Пока мне удавалось не попадаться ей под руку. Тоби повезло меньше – вчера во время обеда она получила подносом в левый глаз и сегодня ходила с синяком.

– Хорошо. Можно я приду в четверг? Завтра не могу, но…

– Конечно, приходи.

Меня поразило, что он по-прежнему хочет навещать меня.

Дорис бормотала все громче, злобно расхаживая передо мной взад-вперед. Нужно было срочно освободить телефон.

– Ладно. Пока.

Я кивнула Дорис, но та вообще не видела меня. Она прошла мимо и схватила трубку. Вернувшись в общую комнату, я села на свое место рядом с Розой, но та даже не подняла глаз.

– Привет, – сказала я.

Она проигнорировала мое приветствие.

– Роза? Можно с тобой поговорить?

– А, теперь тебе охота поговорить.

– Да ладно, я понимаю, вчера вечером у меня сорвало крышу. И сегодня весь день полная чума. Ну извини. Может, позволишь мне объясниться? Рассказать тебе, в чем дело?

Она закатила глаза, но терпеливо выслушала мой рассказ о том, что я пережила за последние сутки. Делиться с Розой было проще, чем с Томасом, потому что она прекрасно разбиралась в психиатрических диагнозах. Я старалась не задеть ее чувства, рассказывая, что вчера в туалете обнаружила шрамы у себя на ногах. Под конец она придвинулась ко мне вплотную, разве что не взобралась на колени.

– Ух ты, вот круто. Значит, Эмили и правда давно умерла? Типа два года назад? А ты при этом была уверена, что она жива?

Я кивнула.

– До сих пор в голове не укладывается. Вообще ничего. Только и думаю, что никто не пытался меня обмануть или запудрить мозги. Эмили уже два года в могиле. Целых два года. И все, что происходило эти два года, – ничего этого на самом деле не было.

– Слушай, помню, в школе читала книгу, там была похожая тема. Не вспомню, как называлась. Да, в общем, не все ли равно. Там было не про двойняшек, у девушки дочь умерла. Не помню уже, что с ней стряслось – то ли утонула, то ли что еще. Не суть. Неважно, в общем, умерла она. Но та девушка вроде тебя – по-прежнему видела свою дочь и каждый день с ней разговаривала. Считала, что та жива.

Роза пустилась пересказывать книгу и разбирать отдельные моменты, но я уже перестала слушать. Копалась в памяти в поисках образов или воспоминаний о смерти Эмили – помимо той ночи, когда, как мне казалось, она умерла. И ничего!.. Сознание упорно возвращалось к тому моменту, когда я нашла ее на полу в ванной. Я помнила все ярко, в мельчайших деталях. Как то, чего не было, может казаться настолько реальным?

В голове роились вопросы. Мыслимо ли бороться с тем, кого нет? Откуда взялась идея делать вид, что Эмили жива? Это был сознательный выбор? Может, я проснулась утром после похорон и решила так поступить? И заранее все это продумала?

– Как ты считаешь, это помогает? – прервала Роза мои мысли.

– Конечно, – отозвалась я, хотя даже не представляла, о чем она.

– Я тебе говорила, что завтра моя мама придет на встречу с командой? – спросила она.

– Нет. Правда? Зачем?

– Хрен ее знает. Мне доктор Хаймер сказала сегодня на сессии. Хотела сразу тебе сказать, но ты же меня весь день вымораживала, забыла? – она выпятила нижнюю губу с преувеличенной обидой.

Я хмыкнула.

– Извини, но ты же сама понимаешь. Прикинь, если бы ты вдруг поняла, что раскромсала себе ноги и ничего об этом не помнишь – тоже бы выпала, наверное?

Роза рассмеялась в ответ.

– Наверное. Уважительная причина. На первый раз прощаю, но смотри, чтобы больше не повторялось.

Я боялась, что снова не засну, но, на удивление, прекрасно выспалась впервые с тех пор, как перестала принимать снотворное. Мне перестали его давать два дня назад, а до этого я каждый день глотала две таблетки – белую утром и розовую вечером. Но и без таблеток провалилась в темноту, как только свет выключили в комнатах и приглушили в коридорах.

– Мне очень хотелось бы узнать, как вы поговорили вчера вечером с Лизой, – начал доктор Ларсон, пока мы шли по ставшему уже знакомым коридору. Невероятно, но мне начинал нравиться жесткий распорядок, когда одно и то же повторялось изо дня в день. Здесь ничего не менялось, и я уже к этому привыкала.

– Она сказала, что Эмили умерла еще два года назад, – я заговорила, как только он захлопнул за нами дверь.

– И что вы при этом почувствовали?

Я уже знала его любимый вопрос и не удивилась, что он первым делом спросил именно об этом.

– Я изо всех сил стараюсь вспомнить тот вечер, когда она погибла.

– Для ясности: вы говорите, что верите, что Эмили погибла два года назад, а не недавно?

Я кивнула.

– Просто…

Но доктор Ларсон перебил меня:

– Вы понимаете, что вы впервые признали, что смерть Эмили произошла два года назад? Это очень существенный прогресс. – У него был такой довольный вид, будто он хотел дать мне пять. – Думаю, будет полезно, если вы еще раз произнесете это вслух без упоминания о том, что это вам кто-то сказал. Один раз это уже прозвучало, но я хочу, чтобы вы признали, что Эмили погибла два года назад. Важно, чтобы это исходило непосредственно от вас.

Я судорожно глотнула. Потом еще раз.

– Эмили погибла два года назад.

Начиная с того момента в туалете, когда увидела в зеркале свои исполосованные ноги, я уже знала, что все, что мне говорили, – вовсе не хитроумный тест на вменяемость. Если я умудрилась изрезать себя и ничего не помнить, почему бы не притворяться, что моя сестра все еще жива после ее смерти?

– И что вы почувствовали?

Я пожала плечами.

– Элизабет, я хотел бы, чтобы вы приложили все усилия и приняли утрату. Неспособность перенести это горе – одна из причин того, что вы создали Эмили. Чтобы начать выздоравливать, необходимо испытать скорбь. Вы должны отпустить ее, а чтобы начать этот процесс – разрешить себе испытывать те чувства, которые все это время подавляли в себе. Это единственный способ перешагнуть трагедию и жить дальше – ведь вам же этого хочется? – Он вперился в меня взглядом через стол.

К стыду своему, мне действительно этого хотелось. Встреча с Томасом напомнила мне, почему я начала понемногу отдаляться от Эмили. Приятно было сблизиться с кем-то, кто отвечает взаимностью, – я уже не могла вспомнить, когда она исчезла из наших с Эмили отношений, но точно много больше двух лет назад. Я потеряла ее еще в подростковом возрасте. Она вся отдалась своей боли, и мне так и не удалось вернуть ее целиком. Долгое время мне приходилось довольствоваться остатками, краткими моментами ее прежней. Перед тем как меня увезли в больницу, я начала верить, что сумею оторваться от нее и начать жить своей жизнью. Мне хотелось вернуть это чувство и не терзаться при этом виной.

Меня мотивировали к этому не только чувства к Томасу и желание вернуть то, что у нас было. Роза стала моей первой настоящей подругой помимо Эмили, и мне нравилось с ней общаться. У меня появилась надежда, что не только Эмили, но и другие люди смогут полюбить меня и захотят находиться со мной рядом, какой бы ненормальной я ни была. Мы с Розой постоянно смеялись и шутили, и это было просто здорово. Для разнообразия. Я ведь сохраняла серьезность двадцать четыре на семь. Поддержка Эмили лежала на мне тяжелым грузом, бросая тень на все, что я делала. Так было всегда. Что, если сбросить этот груз? Что, если Лиза и Далила с самого начала были правы, советуя мне отпустить ее и жить дальше?

И я вовсе не одна такая. Другим двойняшкам удалось то, что мне еще предстояло. Они пережили все то же самое и каким-то образом справились, научились жить одной половинкой. Но если получилось у них, то, может, и у меня есть шанс?

– Я хочу выздороветь.

Было приятно произнести это вслух. Наконец отпустить горе и начать процесс восстановления.

– Процесс выздоровления будет сложным – сложнее всего, с чем вы до сих пор сталкивались в жизни. Сейчас нам очень важно докопаться до корня диссоциации. А она начинается с травмы, поэтому мы должны вернуться к самому началу. Вы смогли изолироваться от смерти Эмили и создать альтернативную реальность именно потому, что умеете изолировать боль. Я уверен, что вы владели этим методом – отделяться от болезненных ощущений – еще до смерти Эмили. Скорее всего, начиная с раннего детства. Нам надо вернуться в прошлое и найти те моменты, когда вы отключались от реальности, чтобы жить дальше.

Опять он меня запутал. Как всегда.

– Я не понимаю.

– Диссоциация – это защитный механизм. Вы научились отключаться от реальности в детстве из-за того, что вам пришлось перенести. И будете отключаться и дальше, если мы не вернемся в ваше детство и не разберем пережитую вами травму. Нужно восстановить связь с реальностью, которую вы разорвали много лет назад.

– А это обязательно?

Он кивнул.

– Это очень важно. Давайте начнем с малого. Вы подвергались сексуализированному насилию в детстве?

Ничего себе – с малого. Вот еще. Зачем это нужно – говорить о том, что происходило, когда мы жили с матерью? Это не имеет никакого отношения к сегодняшнему дню. Я покачала головой.

– Пора поговорить о том, что с вами происходило в детстве. Вам больше ничего не угрожает.

Мне хотелось вернуться к беседе об Эмили. Я была готова говорить о чем угодно, но только не об этом. Все равно о чем. Я замерла, мысли парализовало.

– Описывая момент травмы, дети часто говорят, что вышли из своего тела, что видели себя со стороны, но не испытывали при этом никаких эмоций. С вами такое бывало?

Как он узнал?

Передо мной возникли панели потолка в спальне матери – я пряталась в них и смотрела, как дорогие друзья лупцуют меня. В каждой панели зияло множество маленьких дырочек, и я сосредотачивалась на какой-то одной и мысленно улетала в нее. Иногда я отрешенно наблюдала за тем, что происходило за закрытыми дверями. В другие дни просто растворялась в пустоте и исчезала.

– Да. Я знаю, как это бывает. – Мой голос показался мне чужим.

Доктор Ларсон говорил медленно, проговаривая каждый слог.

– Расскажите мне об этом. Попытайтесь вспомнить, где вы находились и что происходило. Что вы при этом чувствовали. Сейчас вы в полной безопасности. Сейчас можно все рассказать.

– Я… м-м… Я… это было…

Я вспомнила жгучую боль, увидела полное ужаса лицо Эмили и ее трясущееся крупной дрожью детское тельце – она смотрела на меня из угла спальни матери, зная, что скоро достанется и ей.

Господи. Я не могу. Я обещала, что не буду. Не хочу вспоминать. Не заставляйте меня. Пожалуйста.

Доктор Ларсон встал, обошел стол и придвинул свой стул к моему. Теперь он сидел совсем рядом. Слишком близко. Мне это не нравилось. Я задыхалась. Что он задумал?

– Вы в безопасности. Вам никто ничего не сделает. Это важная часть процесса. Разрешите своему сознанию вспомнить.

Нет, не могу. Не буду.

Меня словно засунули головой в воду.

Не могу дышать. Не хватает воздуха.

Я увидела себя – маленькую девочку на кровати, которую полосуют ремнем чудовища с черными камнями вместо глаз. Мысли неслись с такой скоростью, что я не успевала за ними.

– Они делали мне больно. Плохие. Очень плохие люди, – я шептала, словно дорогие друзья матери сидели здесь, в комнате, и могли услышать. Я начала кашлять и давиться – что-то застряло в горле. Начались рвотные позывы, но ничего не выходило. Они подступили снова, я открыла рот и издала дикий, рвущий душу вопль. Громкие звериные крики рвались откуда-то из самого нутра.

Не могу перестать кричать. Прошу, прекратите это.

Крики продолжались. Доктор Ларсон встал рядом со мной и положил руку мне на колено. Он не обнимал меня, как сделала бы Лиза – просто стоял на страже, пока я разваливалась на куски. А я в буквальном смысле разваливалась. Тело пронзила боль, внутри все горело. Судорожные всхлипы снова и снова сотрясали меня. Слезы жгли глаза – в голове проплывали картины: мы с Эмили прижимаемся друг к другу у себя в комнате, после того как чудовища ушли. Боль пожирала меня целиком, меня трясло, как припадочную. Потом началась икота, и слезы и сопли закапали мне на колени. Икота и судороги не прекращались, пока всхлипы, наконец, не утихли. Я была полностью опустошена, словно женщина, из чрева которой выдернули младенца. Я спихнула руку доктора Ларсона с колена.

– Можно я пойду к себе в комнату? – спросила я, не поднимая глаз, стыдясь этого приступа.

– Не уверен, что это хорошая идея.

– Пожалуйста, отпустите меня. Пожалуйста.

Он кивнул на дверь. Я, пошатываясь, вышла в коридор и, словно в замедленном кино, поковыляла к своей комнате. Там я упала на бумажные больничные простыни, повернулась на бок и свернулась калачиком, прижав колени к груди.

Совсем как Эмили.

Я села на кровати и огляделась, ожидая увидеть ее. За последние два года я столько раз обнаруживала ее в этой позе – но это была не она. Это была я.

– Так я лежу, когда я Эмили, – произнесла я вслух.

Поза знакомая, успокаивающая поза. Я увидела себя, как лежу вот так в нашей квартире – одна. Картина была совершенно четкой. Веки отяжелели, и я не стала сопротивляться – закрыла глаза и погрузилась в темноту. Меня словно накрыли теплым одеялом.

Проснулась я оттого, что Роза трясла меня за плечо.

– Что с тобой? Ты заболела? Вставай, а то будут неприятности.

Я села в постели и потерла глаза.

– Спать хочу. Сколько я проспала?

Роза помогла мне подняться.

– Не знаю. Час. Или два. Когда я вернулась после завтрака, тебя уже не было, потом увидела, что доктор Ларсон принимает Дарина, а тебя так и нет. Ладно, давай, вставай, пока не началось. Они еще не знают, что ты здесь.

Я со стоном поднялась с кровати. Хотелось заползти обратно под одеяло, но вместо этого я потащилась за Розой в общую комнату и свернулась в клубок на краю нашего дивана. Она села рядом и обняла меня. Шелли и ее команда пялились на нас из-за своего стола. Шелли что-то шепнула на ухо Тоби, и вскоре Тоби подошла к дивану. Я спрятала лицо на груди у Розы.

– Что с ней такое? Все нормально? – спросила Тоби.

Даже не поднимая головы, я знала, что она лишь изображает озабоченность, а Шелли тем временем навострила уши, прислушиваясь к разговору.

– Отвали. Оставь ее в покое, – отрезала Роза.

– Слушай, мы просто хотим помочь, если что.

– Сказала же – отвали. Я не шучу. Иди доставай кого-нибудь другого.

Послышался звук удаляющихся шагов. Роза гладила меня по волосам, как я когда-то гладила Эмили. От этого я снова расплакалась.

– Что с тобой? – спросила Роза. – Что случилось? Хочешь об этом поговорить? Если не хочешь, не надо.

– На сессии с доктором Ларсоном была жесть. Заставил меня говорить о детстве.

Роза закатила глаза.

– О, они просто обожают про это. Богом клянусь, я свое детство уже наизнанку вывернула. Тот мозгоправ, к которому я хожу, когда не в больнице, просто помешался – вечно требует, чтобы я рассказывала о том, как меня изнасиловали в девять лет, хотя мне это давно уже не интересно. Я…

Я привстала и посмотрела на нее.

– Тебя изнасиловали?

– Пока не встречала здесь никого, кого бы не изнасиловали.

– Серьезно?

– Ты же слышала, как все говорят в группе. Здесь всегда так. Сюда попадают только те, кто хлебнул дерьма по полной. Сегодня первый раз рассказывала о своем детстве?

– Да, но я толком и не рассказывала. Как только он начал меня расспрашивать, у меня просто крышу снесло.

Она снова притянула меня к себе.

– Чем больше об этом говоришь, тем проще становится. Отвечаю. Но я понимаю, о чем ты. Первый раз – это просто жесть, а потом, знаешь, сказанного уже не воротишь.

У меня опять потекли слезы. Я раскрыла свою тайну. На этот раз я плакала тихо, без истерики – меня охватила бесконечная грусть.

– Ш-ш… ш-ш… все будет хорошо. Все у тебя будет нормально.

Ласковые слова Розы напомнили мне о том, как я утешала Эмили последние два года, но стоило мне вспомнить о ней, как захотелось крикнуть себе: «Хватит притворяться!» Я утешала вовсе не ее – я утешала только себя. Я была и жертвой, и спасителем.

Роза больше ничего не спрашивала, просто молча обнимала меня.

– Извини, – пробормотала я.

– Извини? Это еще за что?

– Совсем расклеилась.

– Ха, можно подумать, ты одна здесь такая.

Я подняла голову. Шелли и Тоби по-прежнему пялились на меня, перешептываясь. Их деланая озабоченность сменилась подростковой обидой, словно я их как-то оскорбила. Роза тоже заметила их и ответила ледяным взглядом. Они даже не стали притворяться, что смутились. Таких смутишь.

– Хочешь хорошую новость? Не депрессивную, для разнообразия? – спросила Роза.

– Конечно.

– Ты не поверишь. Я и сама до сих пор поверить не могу, – объявила она. – Меня выписывают.

Она расплылась в широкой улыбке, глаза радостно заблестели.

– Ты серьезно?

– Помнишь, я говорила тебе вчера про встречу с командой? Она была как раз про это. Утром заявилась моя мамаша, вся, конечно, такая недовольная, потому что пришлось пропустить суд, или еще что, но неважно, плевать. Доктор Хаймер и Марк тоже были. Они пустились объяснять: дескать, команда считает, что меня выписывать еще рано, но страховка не покрывает дальнейшее пребывание в больнице. – Роза все так же широко улыбалась. – Команда хочет послать меня в санаторий для людей с расстройствами пищевого поведения, но за это придется платить маме, а это такое пафосное заведение, жутко дорогое. И что думаешь? Моя мамаша отказалась, мол, надоело ей платить за все эти лечебницы, от которых никакого толку.

– И что ты будешь делать? – спросила я.

– О, дальше еще лучше. Буду жить в отдельной квартире. Мама не хочет, чтобы я вернулась к ней. Ее достало постоянно волноваться, так что она снимет мне квартиру. Буду жить одна. Вот круто!

Я невольно вспомнила наши с Розой разговоры, ее жалобы, что матери вечно нет дома и приходится сидеть одной и как она ненавидит одиночество. Роза столько раз повторяла, что терпеть этого не может. Но, видимо, жить одной все же лучше, чем торчать здесь.

– Наверное, это займет еще какое-то время. Нужно оформить кучу бумаг, а маме еще надо найти мне квартиру, но я уже начну собирать вещи. Хочешь помочь? Отвлечешься немного от мрачных мыслей.

Я кивнула, боясь, что если заговорю, то снова расплачусь. Что я буду здесь делать без нее? Увидимся ли мы когда-нибудь снова?

– Эй, Полли, – крикнула Роза, повернувшись к сестринскому посту. – Можешь пойти с нами ко мне в комнату? Ну пожалуйста!

Полли проводила нас в комнату и уселась с книгой перед дверью. Я никогда еще не была у Розы. Всю стену занимал большущий коллаж – она, наверное, потратила на него несколько часов, – состоявший из фотографий тощих, как палки, супермоделей вперемешку с мрачными, депрессивными стихами. Я плюхнулась на кровать, а Роза набросилась на коллаж и стала срывать вырезки, комкать их в шарики и швырять в мусорное ведро.

– Не собираюсь это брать с собой. Не хочу никаких воспоминаний об этой больнице. – Она оторвала очередной кусок бумаги. – В смысле, тебя-то я не забуду. Еще поговорим. Я тебе позвоню. Мне ли не знать, когда тебя можно застать. Будешь рассказывать о том, что стряслось за день.

Я улыбнулась ей, и мне вдруг стало неловко.

– Мне будет тебя не хватать. Как ты думаешь, когда тебя выпустят?

– Не знаю. Надеюсь, через несколько дней.

Мне хотелось порадоваться за нее, но не получалось. Я бы предпочла, чтобы она осталась здесь, со мной.

– У меня идея. – Роза запрыгнула на кровать рядом со мной и схватила меня за плечи. – Тебе стопудово надо переехать ко мне. Будем делить квартиру. Боже мой, вот будет класс!

– Правда?

Я даже не задумывалась о том, что буду делать после выписки. Возвращаться обратно в нашу с Эмили квартиру я точно не собиралась – каждый день видеть перед собой напоминания о прошлой жизни. При одной мысли об этом я начинала задыхаться, как утром в кабинете доктора Ларсона. Если уж начинать новую жизнь, так с чистого листа. А вдруг жить вместе с Розой – это как раз то, что надо?

Я принялась помогать ей срывать со стены коллаж, а она болтала, как оформит нашу квартиру, в каких цветах будет ванная, как лучше обставить гостиную. Она хотела выкрасить ванную в желтый цвет, а свою спальню – в голубой, говорила о фильмах, которые мы будем смотреть вместе, и ресторанах, в которые сходим, как будто собиралась снова начать ужинать. Говорила о совершенно нормальных вещах, и я слушала ее с удовольствием.

Лиза пришла в отведенное для посещений время, как и обещала накануне. Я начала с того, что рассказала ей о своем срыве в кабинете доктора Ларсона.

– Не сомневаюсь, что это было ужасно, но я согласна с доктором Ларсоном. Он абсолютно прав – у тебя есть способность к диссоциации, и нужно вернуться в тот момент, когда она возникла. Это единственный способ, иначе ты никогда не излечишься. Как бы больно это ни было, ты должна начать говорить о своем детстве и проработать этот опыт.

Я никогда не говорила о дорогих друзьях матери. Никогда. Даже с Эмили. Не то чтобы мы когда-то договорились молчать об этом, но этого и не требовалось. То, что с нами творили, было невыразимо чудовищно.

– Это слишком отвратительно. – Мой голос снова звучал странно, как в кабинете доктора Ларсона.

Она взяла мою ладонь в свои и слегка сжала.

– Почему бы тебе не попробовать рассказать мне?

– Нас не только мать мучила. Она начала выпускать нас из комнаты только для того, чтобы другие люди могли с нами делать всякое.

– Ты имеешь в виду дорогих друзей?

– Господи, так ты знаешь? Откуда?

– Эмили рассказала.

Когда Эмили это сделала? Мне она ничего не говорила. Почему она скрыла это от меня?

– Фигасе. – Других слов у меня не нашлось.

– Мы с самого начала знали, что вы подвергались насилию, – это было указано в медицинском освидетельствовании. Но мы не знали, кто это с вами делал. Боб и Далила считали, что ваша мать, но я подозревала, что участвовали и другие. Они считали, что не имеет значения, кто это был, и я уважала их мнение. Никогда не настаивала.

– И когда Эмили рассказала тебе?

– Помнишь, когда вы пришли ко мне вдвоем после того, как выяснилось, что Эмили себя режет?

Я кивнула.

– Мы на этом с Эмили не закончили. Она стала ходить ко мне, когда вы перешли в девятый класс, и ходила еще несколько лет. Это продолжалось до самой ее смерти. – Глаза Лизы наполнились слезами.

Я чувствовала, что меня предали – а как иначе? Почему Эмили не говорила мне, что ходит к Лизе? Почему держала это в секрете? Меня охватил гнев.

– Ты, кажется, расстроена, – заметила Лиза.

– Да, расстроена.

Мне не хотелось злиться, но я не могла ничего с собой поделать. Эмили выдала нашу единственную общую тайну, а я никогда ее не выдавала.

– Она стыдилась того, что снова ходит на терапию, считала, что это признак слабости, – поэтому ничего тебе и не говорила. – Голос Лизы прерывался от волнения. – Элизабет, ты понимаешь, как трудно ей приходилось, в то время как у тебя все было хорошо? Она постоянно говорила об этом на сессиях. Ей хотелось быть сильной, как ты. Она ненавидела себя и свои поступки. Стыдилась, что режет себя, и ужасалась своему поведению с мальчиками.

Эмили всю жизнь нарывалась на неприятности из-за отношений с противоположным полом. В начальной школе ее поймали за игрой в доктора с мальчиками из нашего класса, а став чуть старше, она перешла к более серьезным играм. В тринадцать она отдала свою девственность семнадцатилетнему парню, с которым познакомилась в интернете, – он угостил ее фастфудом, отвел в свою машину, и больше они никогда не встречались. Другие девочки в школе ненавидели Эмили за то, что она спала с их парнями. Боб и Далила не раз ловили ее на том, что она постила свои фото без одежды в интернете и в чатах с взрослыми мужчинами, после чего отбирали у нее телефон и запрещали приближаться к компьютеру.

Эмили не скрывала от меня никаких подробностей своих похождений – наоборот, гордилась и постоянно похвалялась ими, клялась, что это ей нравится и чем рисковее, тем больше возбуждает. Я ей верила. Мало того, считала, что проблемы не у нее, а у меня, потому что я не хотела, чтобы кто-нибудь ко мне прикасался.

Но потом все внезапно прекратилось. Эмили прекратила встречаться с парнями и говорить о них. Я несколько раз спрашивала ее почему, но она отшучивалась – говорила, что думает о чем-нибудь поинтереснее. Я приняла это за побочный эффект депрессии – Эмили перестала заниматься тем, от чего получала удовольствие, как до того бросила рисование.

– Я помню, когда это закончилось – летом после девятого класса. Эмили была помешана на парнях, и вдруг внезапно потеряла всякий интерес.

– Эмили никогда не была помешана на парнях, хотя со стороны и казалось, что это так. Она не понимала, что это реакция на насилие в детстве. Помимо прочего, я объяснила ей, как такая детская травма влияет на сексуальность. Девочки впоследствии обычно либо становятся крайне неразборчивыми в связях или, наоборот, избегают любых проявлений сексуальности и не испытывают ни малейшего интереса к половой жизни. Я довольно долго разъясняла все это Эмили: в ее поведении нет ничего необычного, учитывая, через что она прошла, – это ее утешало.

Я невольно подумала, что сама нахожусь на другом полюсе, о котором упомянула Лиза, и сглотнула поднявшийся в горле комок.

– Мы с ней несколько месяцев проводили так называемую когнитивно-поведенческую терапию, ориентированную на травму. Этот метод разработан специально для переживших сексуальное насилие и травму. Эмили он помог, и ей удалось прекратить свое саморазрушающее поведение с мужчинами. – В глазах Лизы снова блеснули слезы. – Но, хотя нам удалось скорректировать ее отношение к мужчинам, ее склонность к самоповреждению мне купировать не удалось. Мы перепробовали все, но безрезультатно. Что бы я ни делала, она все равно продолжала себя резать. Никогда еще не чувствовала себя настолько беспомощной.

Слезы покатились у нее по щекам. Мне знакомо это чувство беспомощности, а она, наверное, единственная, кто понимал, что переживала я. На сей раз я взяла ее руку в свои. Мы немного посидели молча, но, в отличие от молчания с доктором Ларсоном, с ней молчать было хорошо.

– Эмили страдала, но это не значит, что и ты должна страдать. Я всегда подчеркивала, что важно относиться к вам двоим как индивидуумам, двум отдельным личностям.

За все эти годы Лиза повторила это Рутам, наверное, тысячи раз и столько же раз мне во время индивидуальных сессий.

– Что бы ты ни чувствовала, вы двое – не один человек. Помнишь, ты приходила ко мне за неделю до того, как попыталась покончить с собой, и сказала, что любишь Томаса? Мне стало ясно, что тебе нужно разрешение любить кого-то помимо Эмили. Далила раньше постоянно звонила мне и рассказывала, что ты веришь, будто Эмили еще жива, и ведешь себя соответственно, но последние несколько месяцев замолчала. Я решила, что ты наконец смирилась со смертью Эмили и уже не воображаешь, что та жива. Когда ты пришла, мне показалось, что у тебя все нормально. Лучше, чем когда-либо: ты влюбилась, и тебе понадобилось разрешение отпустить Эмили. – Она замолкла, всматриваясь мне в глаза. – Я даю тебе это разрешение еще раз. Это нормально – освободиться от ее власти над твоей жизнью и начать новую без нее.

Легко сказать – освободиться. У меня осталась еще целая куча вопросов.

– Я вот чего не понимаю – почему это произошло? В конечном счете я пыталась себя убить без всякой причины. Если я сама все выдумала про Эмили, разве нельзя было просто переписать сценарий? Или перестать притворяться, что она жива? Зачем потребовалось умереть?

Я жила за себя и за Эмили – это было на удивление логичным, тем более что другие двойняшки, о которых я читала, делали то же самое. Возможно, не доводили до такого экстрима, как я, но все они пытались сохранить свою половинку и не хотели признавать утрату. Мне тоже не хотелось принимать смерть сестры, вот я и сделала вид, что этого не произошло, а потом создала воображаемую Эмили и притворялась ею по мере необходимости. Эта часть истории меня уже не смущала, какой бы безумной она ни казалась. Но попытка суицида оставалась важнейшим фрагментом пазла, который никуда не укладывался.

– Я думаю, тогда ты наконец созрела, чтобы расстаться с Эмили, – проговорила Лиза.

Но она оставила без ответа самый главный вопрос.

– Но почему я пыталась убить себя?

По ее лицу я увидела, что она не задумывалась об этой части сценария. Объяснение, что я выдумала воображаемую Эмили, лишь бы не расставаться с ней, выглядело понятным. Необходимость избавиться от иллюзии ее существования, возникшая, когда я влюбилась в Томаса, тоже прекрасно укладывалась в эту схему. Все выглядело логичным вплоть до момента самоубийства. Почему эту нестыковку заметила только я одна?

Перед тем как пришла Лиза, я уже задавала этот вопрос на встрече с командой утром, но никто не смог на него ответить. Они только молча пялились на меня, наконец кто-то все же подал голос.

– Это очень хороший вопрос. Надеемся, вы сами ответите на него, когда вам станет лучше, – предположила одна из женщин-психологов. Все остальные в своей обычной манере закивали головами в знак согласия.

Ответ Лизы мало чем отличался.

– Думаю, только ты сама знаешь, почему так поступила. Пройдет время, прежде чем ты сможешь вспомнить причину, но, к сожалению, есть вероятность, что не вспомнишь никогда. Никогда не узнаешь, что случилось и почему. Память о травматических событиях возвращается не всегда, и, не исключено, наступит момент, когда придется смириться с этим и научиться жить дальше, не зная правды.

– Так что, надо просто забыть об этом?

– Тебе важно знать, почему ты это сделала? Ты думаешь, это знание поможет тебе выздороветь?

– Разве, если бы ты попыталась покончить с собой, тебе не хотелось бы знать почему? – возразила я.

– Да, наверняка. Тебе интересно мое мнение? – Она не стала дожидаться ответа. – Я думаю, ты действовала как Эмили, когда пыталась покончить с собой. Ты играла Эмили так долго, что грань, где заканчивалась ты и начиналась она, стала нечеткой, практически стерлась. А реальная Эмили очень хотела умереть. Я бы предположила, что ты пыталась убить себя в роли Эмили, а сама умирать не собиралась. Не хотела этого, но не сумела вовремя перейти границу и снова стать Элизабет, чтобы остановиться. Понимаешь?

Я пожала плечами.

– В общем, да. Пожалуй, могло и так быть. В каком виде нас нашли? В смысле меня?

– Ты наглоталась таблеток и вскрыла вены.

Я опустила взгляд на руки и увидела струпья и швы, лесенкой поднимающиеся вверх. По непонятной причине, впервые увидев раны у себя на руках, я почти не удивилась – не то что когда увидела ноги. Никакой реакции, будто я наполовину ожидала увидеть это. Теперь я поняла, почему Шелли и Тоби так вели себя со мной – закатывали глаза и понимающе переглядывались. Они с самого начала видели мои руки и думали, что я или вру, или придуриваюсь. И Роза. Моя милая Роза. Она тоже все видела, но понимала, что лучше ничего не спрашивать, не давить на меня, пока не заговорю сама. Теперь она нравилась мне еще больше.

– Ты лежала в ванне и потеряла сознание, не успев закрыть воду. Чуть раньше в тот вечер ты звонила Далиле, и что-то в вашем разговоре ее напугало. Она приехала проверить, все ли у тебя в порядке, услышала шум воды, но ты не открывала и не брала трубку. Далила уговорила управляющего открыть дверь в квартиру. Они тебя и нашли. – Лиза немного помолчала. – Ты была без сознания и не дышала.

У меня в голове мелькнула наша белая фаянсовая ванна, забрызганная кровью. С края ванны свисала рука. На кафельной стене кровью было что-то написано – но я не успела разобрать слова, видение исчезло.

– Еще несколько минут…

– И я бы здесь не сидела, – закончила я за нее.

Бедная Далила. Как она все это пережила? Я не сомневалась, что, увидев меня, она вспомнила, как нашла в ванне Эмили. Мы с Лизой снова замолчали, каждая думала о своем.

Нарушила тишину Лиза:

– Как ты думаешь, тебе пойдет на пользу посетить могилу Эмили?

От этого предложения у меня перехватило дыхание.

– Никогда об этом не думала.

– Доктор Ларсон считает, что было бы полезно показать ее тебе.

Лиза стала объяснять, что после нашего вчерашнего разговора дважды переговорила с доктором Ларсоном, заверив меня, что разговор шел только о моем выздоровлении и этой самой могиле. При мысли об этом мне стало трудно дышать, грудь словно сдавило в тисках. Я уже привыкла говорить о том, что Эмили нет в живых. С каждым разом слова соскакивали с языка все легче и легче. Удивительно, как быстро это произошло, однако увидеть ее могилу своими глазами – это слишком. Тогда ее смерть станет реальностью окончательно и безвозвратно. Это будет еще одно прощание. Еще одно расставание.

– Не уверена, что хочу. Ты считаешь, надо?

– Думаю, это хорошая идея. Взглянуть – и закрыть этот этап, выздороветь. – Ее лицо стало очень серьезным; такой я Лизу никогда еще не видела. – Есть шанс, что, увидев могилу, ты вспомнишь смерть Эмили и заполнишь часть пробелов у себя в памяти. Не исключено, что ничего такого не произойдет, но в любом случае тебе будет легче принять ее смерть, и мотивация двигаться дальше укрепится.

Двигаться дальше. Томас тоже говорил об этом вчера вечером.

– А как это сделать? – Я ни разу не видела, чтобы кого-то выпускали из больницы, и не знала, что такое возможно.

Доктор Ларсон разрешил Лизе отвезти меня на кладбище. Он уже выписал мне разрешение на отлучку и согласовал его с командой, Лизе оставалось только сообщить ему время. Она с энтузиазмом принялась расписывать, как это будет полезно, как поспособствует моему прогрессу. Оказывается, она получила разрешение прийти на встречу с командой, чтобы послушать, как мы будем разбирать мои впечатления. Очевидно, доктор Ларсон и остальные изменили свое мнение насчет участия стороннего психотерапевта в работе. Все они считали, что мне стоит съездить на кладбище, хотя мне вовсе не казалось, что это такая уж замечательная идея.

– И когда мы могли бы поехать? – спросила я.

Хотя разговор начался с вопроса о моем мнении, теперь дело выглядело так, что выбора у меня нет, поскольку доктор Ларсон и команда все уже решили. Что, если я откажусь? Они решат, что у меня нет прогресса? Сбагрят в бюджетную лечебницу?

– Да хоть завтра утром.

– Завтра утром? – У меня буквально отпала челюсть.

Такого ответа я не ожидала совершенно. Думала, поедем через несколько дней, через неделю, но завтра утром? К этому я не готова, мне нужно время собраться с мыслями.

– Я считаю, ты должна по максимуму воспользоваться тем, что находишься здесь, – это лучшая клиника у нас в штате. Невозможно предсказать, как ты отреагируешь, увидев могилу Эмили, но, пока ты здесь, у тебя есть подстраховка, тебе помогут справиться с эмоциями. Долго тебя здесь не продержат, и лучше сделать за оставшееся время побольше, пока есть возможность. Здесь ты в полной безопасности.

Мне совершенно не хотелось признавать это, но Лиза была права. Я действительно чувствовала себя в полной безопасности. Мир съежился до размеров четырех стен общей комнаты, но эти стены меня защищали. Находиться среди людей с серьезными психическими проблемами тоже странным образом было комфортно, с ними я не чувствовала себя настолько больной. Я привыкла к тому, что все рассказывают о жутких событиях из своей жизни, и от этого становилось легче – ведь раньше я никогда не общалась с людьми, тоже перенесшими травму. Мне начало нравиться жить в маленьком мирке, нравилось, что каждый день повторяется одно и то же.

Я решилась и прыгнула в неизвестность, надеясь, что Лиза права.

– Хорошо, я поеду к Эмили.

Если Лиза считает, что мне это полезно, то, наверное, так оно и есть. Возможно, эта поездка на могилу Эмили пробудит во мне желание построить новую жизнь после больницы, как бы ни пугала меня такая перспектива – жизнь без Эмили в том или ином виде, вымышленной или какой-то еще. Я не хотела плакать, но слезы полились сами собой.

– Сколько еще это будет продолжаться? Ненавижу вечно ныть и киснуть.

– Очень бы хотелось назвать тебе точную дату, когда это прекратится, но не могу. Зато, опираясь на свой опыт, уверяю: со временем станет легче. Я оплакивала свое детское горе много лет, и до сих пор временами разрешаю себе поплакать о нем, но оно уже не такое огромное и всепоглощающее, как раньше. Как сейчас у тебя.

– Мне кажется, оно проглотит меня целиком.

– Понимаю.

Я верила, что Лиза меня понимает, потому что первые пять лет своей жизни жила на улице и питалась из мусорных баков, а старший брат заботился о ней, как я об Эмили. Она протянула мне стопку бумажных носовых платков из стоявшей на столе коробки. Я вытерла глаза и высморкалась, а она тем временем говорила, что все подготовит к утру и что мне не надо ни о чем волноваться, только как следует выспаться.

Но заснуть в тот вечер я не могла, будто выпила на ночь два кофейника крепкого кофе. Мозг лихорадочно искал ответы. Стоило закрыть глаза, и перед ними мелькали обрывки нашей с Эмили жизни, отдельные фрагменты, словно снимки из нашей с ней квартиры. Вот я сижу за письменным столом и делаю домашнее задание, а она шутит и смеется, готовя нам ужин на кухне. Она любила выходные дни, у нее всегда поднималось настроение.

Я проигрывала эти сценки снова и снова. Вот мы идем в кино. А вот – за покупками, как раньше, до ее депрессии, и копаемся в кучах одежды в секонд-хенде в надежде найти что-то оригинальное. Вот она толкает меня в бок, потому что будильник срабатывает уже в третий раз, а я отключаю его и закрываю голову подушками.

Я прокручивала в памяти наше детство, вспоминала истории, которые мы рассказывали друг другу. Истории о принцессах и рыцарях, которые защищают их и оберегают от злодеев, о деревьях, на которых растут конфеты и сосульки из взбитых сливок. Как счастливы мы были, когда переселились к Рутам. Наше первое Рождество с подарками. Как мы вместе пошли в школу, как учились ездить на велосипедах – детских, с розовой бахромой и украшенными большими лиловыми цветами корзинками перед рулем.

Но всплывало не только хорошее. Счастливые моменты омрачались ее срывами и истериками. Членовредительство. Дневник с записями кровью, который я нашла у нее в шкафу, когда нам было шестнадцать. Зияющие алые раны. Долгие часы, когда я обнимала ее, рыдающую, и уверяла, что все будет хорошо, а она спорила – нет, никогда. Как Эмили умоляла дать ей умереть, когда я пыталась заставить ее вытошнить принятые таблетки, засовывая палец ей в рот, потому что у нее уже не было сил.

Лиза назвала Эмили страдалицей, и она была права. Я любила ее всей душой, а она все равно себя ненавидела. Она так и не оправилась от того, что с нами сделала мать, а дорогие друзья покалечили ей душу, я же так и не пустила их в свою. У Эмили было гораздо больше проблем, чем у меня. С девяти лет она твердила, что не хочет жить, а с тринадцати начала пытаться покончить с собой. Вероятно, настало время уступить ее желаниям.

Я металась и ворочалась в кровати, но найти удобное положение никак не получалось, приказывала себе не смотреть на часы, а в результате пялилась на них каждую минуту. К четырем часам я прекратила тщетные попытки заснуть.

Сбросив одеяло, я встала, приоткрыла дверь и выглянула в коридор – там оказалось пусто и темно, если не считать тусклых ночников над самым полом. На сестринском посту горел свет, одинокая сестра сидела за столом, уткнувшись в компьютер. Открыв дверь чуть пошире, я проскользнула в щель и, прокравшись на цыпочках мимо двух дверей, остановилась перед третьей, оглянулась на сестру и выдохнула с облегчением – та не подняла головы.

Я протиснулась в комнату Розы – та раскинулась поперек кровати, словно боролась с кем-то во сне. Я подошла к ней и прошептала:

– Роза. – Немного подождала. – Роза.

Когда я потеребила ее плечо, она вздрогнула и повернулась ко мне, протирая глаза.

– Элизабет?

Мне стало неловко, словно ребенку, который пробрался в спальню к родителям, проснувшись от кошмара.

– Извини, что разбудила. Никак не могу заснуть.

Она села в кровати, все еще протирая глаза, и похлопала ладонью по одеялу. Я села.

– Мне страшно. – Голос у меня дрожал.

Она взяла меня за руку и стиснула мою ладонь в своей. Мы сидели молча, опасаясь, что, если заговорим, кто-нибудь услышит и войдет. Я положила голову к ней на колени, а она гладила меня по волосам. Так я и заснула, прислушиваясь к гудению кондиционера.

Полли застала меня на кровати у Розы, когда, как обычно, пришла всех будить, но ничего не сказала. Я поспешила к себе в комнату, не желая испытывать ее терпение. Через пару минут она показалась в дверях.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

Ее ничуть не смущало, что никто никогда не отвечал ей на этот вопрос – она продолжала его задавать. Я была уверена, что она знает, куда я сегодня собираюсь. В больнице нет секретов. Я пожала плечами с облегчением – она не спросила, что я забыла в комнате у Розы.

Я приняла душ и впервые за все пребывание в больнице задумалась, что надеть. Оглядев свою одежду, собранную Далилой, выбрала джинсы и свою любимую серую футболку, потом стянула волосы на затылке. Все, можно ехать.

Я не стала заморачиваться насчет завтрака – желудок и без того уже кувыркался, – а просто сидела и смотрела, как едят остальные, жалея, что Розы нет за столом.

– Подумать только, тебя сегодня выпустят наружу, – завела Шелли. – Сейчас сдохну от зависти.

– Я тоже, – подхватила Дениз.

Она всегда с ней соглашалась. Шелли могла бы заявить, что у Дениз глаза не зеленые, а оранжевые, и та бы радостно закивала.

– Куда собралась?

– К сестре.

– У тебя есть сестра? А я и не знала. – Шелли встала и пересела на другой стул рядом со мной. – Старшая или младшая?

– Старшая. – Я не стала уточнять, что Эмили старше на три минуты, зная, что последуют новые вопросы.

К допросу подключилась Тоби:

– И что вы с ней собираетесь делать? С чего это вдруг вам разрешили встретиться? В семье что-то стряслось? Обычно выпускают, только когда что-то серьезное.

– Ничего серьезного. Просто увидеться.

Роза умела их отшить, чтобы оставили в покое, но без нее они загнали меня в угол. Как я буду отбиваться от их вопросов, когда ее выпишут?

– И куда вы с ней пойдете? – не унималась Шелли.

– Не знаю.

Я понятия не имела, куда мы едем. По идее, могила Эмили находится где-то недалеко, но, возможно, у Рутов есть семейное кладбище и они похоронили ее там.

Завтрак еще не закончился, когда появилась Лиза. Судя по виду, она прекрасно выспалась, в отличие от меня: глаза ясные, лицо свежее, волосы аккуратно забраны назад.

– Готова? – спросила она.

Если дожидаться, пока я буду готова, вряд ли мы когда-нибудь поедем. Я встала, вместе с ней подошла к сестринскому посту и заполнила форму: подпись, время ухода, с кем ушла. Лиза расписалась на другом листке.

Как во сне, я вышла за ней через обычно запертую дверь. У меня в голове словно открылся люк, и я вылезла через него по лестнице и увидела себя откуда-то сверху: вот я иду рядом с о чем-то болтающей Лизой по лабиринтам коридоров с тяжелыми дверями, вижу дырку на своих вытертых джинсах и думаю, когда мои каштановые волосы успели так отрасти. Потом мы добрались до лифта и спустились на первый этаж.

Снаружи нас встретил ослепительный солнечный свет, и я внезапно вернулась обратно в свое тело. Я так давно не выходила на улицу, что глазам стало больно и пришлось сощуриться. Воздух пах иначе, свежее, как будто только что прошел дождь. Все казалось ярче, контрастнее.

– Я припарковалась на другой стороне улицы. Слишком жадная, не хочу платить, – Лиза засмеялась и показала через дорогу.

У нее была красная «хонда-аккорд». Я села, и на меня нахлынули воспоминания о наших обеденных перерывах с Томасом в его «хонде». Вчера вечером, когда Лиза ушла, было уже поздно звонить ему, хотя мы и договаривались. Мне захотелось услышать его голос. Я невольно задумалась – доведется ли нам когда-нибудь еще пообедать в его машине.

Я не стала спрашивать, куда мы едем, просто смотрела в окно на мелькающие мимо деревья и дома, на переключающиеся сигналы светофоров. Мир по-прежнему существовал, жизнь продолжалась. Какая-то часть меня была уверена, что мир поставили на паузу, пока я в больнице, но время не остановишь, оно не станет тебя ждать. Оно идет и будет идти, хочешь этого или нет.

– Остановимся где-нибудь по дороге? Можно взять кофе или еще чего-нибудь.

Я была благодарна за предложение, но единственное, чего мне хотелось, – чтобы все поскорее закончилось. Боялась, что, если машина остановится, выпрыгну и побегу обратно. Понесусь со всех ног, без оглядки. У меня пока даже не было уверенности, что я смогу выйти из машины, когда окажемся на месте.

Лиза замедлила ход, когда мы проехали мимо собора Святого Иоанна, и, включив сигнал поворота, свернула на дорожку. Далила с Бобом возили нас в эту церковь каждое воскресенье до шестнадцати лет, хотя ни я, ни Эмили в Бога не верили. После шестнадцати они предоставили нам возможность выбирать, и больше мы ни разу там не бывали. С тех пор я ни разу не переступала порог церкви, сколько бы Томас ни звал меня с собой.

Лиза повернула налево, обогнула церковь, и мы оказались на просторной парковке, за которой открывалось маленькое кладбище. На парковке никого не было, и она поставила машину рядом с воротами и заглушила двигатель. Ни она, ни я не двинулись, чтобы выйти.

– Ты когда-нибудь здесь была? – спросила я.

Не успев договорить, я поняла, что знаю ответ – она ведь говорила, что была на прощании, значит, наверняка ходила и на могилу.

– Я стояла рядом с тобой на похоронах. Служба была очень трогательная.

Ужас сжал мне горло.

– Это обязательно – идти туда?

Лиза положила руку мне на колено.

– Честно говоря – нет. Ты не обязана ничего делать, если не хочешь. Можем поехать обратно в больницу, или просто посидим здесь немного. Лично я считаю, что тебе полезно увидеть могилу. Однако я поддержу любое твое решение. Тебе выбирать. Подумай, я не тороплю.

Я долго смотрела в окно на ряды надгробий. Трудно было представить, что под каждым кто-то лежит и что где-то среди них Эмили. Что она там. Ноги у меня налились свинцом, снова возникло ощущение, что я тону.

– Не уверена, что хватит сил туда пойти. Меня мутит.

– Знаю, тебе сейчас страшно. Это очень тяжело – твой мозг не помнит, что ты здесь была, а тело это знает. Не удивительно, что тебя мутит. Помнишь, мы говорили вчера, что посещение кладбища может подтолкнуть твою память?

Я кивнула.

– Советую тебе сосредоточиться на теле и не пытаться игнорировать свои ощущения. Дай себе разрешение чувствовать то, что чувствуешь, и не отталкивай воспоминания.

Я не была уверена, что хочу этого. При мысли о том, чтобы выйти из машины и увидеть могилу Эмили, подступало предчувствие неотвратимой беды.

– Давай вернемся в больницу… Мне никак. – Я заплакала.

Лиза притянула меня к себе, обняла и стала гладить по руке.

– Нам не обязательно туда ходить. Хоть сейчас поедем в больницу. Я не собираюсь тебя заставлять, только хочу кое-что сказать тебе. – Она отстранилась и, обхватив мое лицо ладонями, пристально посмотрела мне прямо в глаза. – Ты самая смелая из всех, кого я знаю. Если кто-то и способен со всем этим справиться, то только ты. Я бы не привезла тебя сюда, если бы не была уверена, что ты сможешь и что это пойдет на пользу.

– Ты и правда так считаешь?

– Правда.

Я открыла дверцу машины.

– Уверена? – спросила Лиза.

Уверена или нет – я решилась. Выйдя из машины, я встала перед ней. Лиза тоже вышла и взяла меня за руку.

– Ты сможешь. – Сжав мою ладонь, она пошла вперед.

Я машинально переставляла ноги, словно в трансе. Мы пробирались между рядами надгробий, аккуратно обходя могилы. Их было так много. Я избегала смотреть на надписи.

Лиза остановилась, и я остановилась рядом. Она опустила глаза, и я тоже – но не могла заставить себя проследить за ее взглядом. Вместо этого смотрела себе на ноги, на свои новые черные кеды. Я была не в силах посмотреть на могильный камень, не была готова поднять глаза. Лиза положила руку мне на спину. У меня вспотели ладони, под мышками стало мокро. Меня бросило в жар, как будто поднялась температура. Пульс бешено стучал в висках – если бы кто-то взглянул на мою грудь, то увидел бы, как колотится сердце.

Я сделала глубокий вдох и подняла взгляд. Вот оно:

Не отрывая глаз от камня, я еще раз перечитала первую строчку:

Подступило тошнотворное осознание, из легких словно выкачали воздух. Я наклонилась и нащупала выпуклые шрамы – буквы «Эмили» на внутренней стороне бедра, которые нанесла в наш четырнадцатый день рождения. Лиза постоянно спрашивала меня, зачем я вырезаю на теле свое имя или пишу его после этого кровью. Ответ простой – чтобы напоминать себе о том, что жива, и о том, кто я.

Я Эмили Рут.

Меня охватила паника. Знает ли Лиза? Она хотела, чтобы я вспомнила именно это? Я украдкой покосилась на Лизу, но та смотрела не на меня, а на мой могильный камень, и у нее по щекам текли слезы. Она оплакивала меня, явно не зная правды, не меньше меня уверенная, что я – Элизабет.

До этого момента я жила как во сне, но вот пришло время пробуждения. Внезапно нахлынули воспоминания о нашем последнем вечере. Образы всплыли из глубин подсознания и вырвались на поверхность, не спрашивая разрешения.

Я вела машину, а Элизабет сидела на пассажирском сиденье рядом и плакала. Я терпеть не могла, когда она плачет. Это случалось нечасто, но всегда происходило очень бурно.

– Да не все ли равно? Просто парень. Ты что, за него замуж собралась? Сколько школьных романов заканчиваются браком? – спросила я.

Мне не нравилось, что Элизабет так запала на своего бойфренда, Марка. Она проводила все больше времени с ним и все меньше – со мной. И даже когда мы были вместе, я видела, что мыслями она где-то в другом месте. Меня не столько расстраивал сам факт, что она завела себе бойфренда, сколько то, что скрывала это от меня. Между нами не должно быть никаких тайн. Я подслушала, как она говорила с ним по телефону и обещала, что скоро расскажет мне о нем – только дождется подходящего момента, потому что боится моей реакции. Меня это задело – будто бы я настолько хрупкая и нежная, что не перенесу, если она заведет себе кого-то.

Я начала подслушивать их разговоры – терпеть не могла голос, которым она с ним разговаривала. Совершенно неестественный, сплошная фальшь. Ни разу не слышала, чтобы, болтая с ним, она хихикала или смеялась, как обычно. Прошло не так много времени, и она начала заканчивать разговоры фразой: «И я тоже тебя люблю».

Наверное, она его и любила, но он никак не мог любить ее. Нельзя любить того, кого не знаешь, а откуда ему было знать Элизабет? Ее не знал никто, кроме меня. Если она начала думать, что ее способен понять кто-то еще, то могла перестать нуждаться во мне, – а этого я допустить не могла.

Я решила доказать ей, что Марк вовсе не знает ее так, как ей кажется. План у меня был простой: притвориться ею и поцеловать его. Если он действительно ее любит, то почувствует, что целует другую. Мне просто хотелось показать ей, что он ее по-настоящему не знает. А если Марк не в состоянии нас различить, значит, он ей не подходит и Элизабет нечего терять время с таким человеком.

Я надела ее платье и специально выпрямила волосы, потому что Элизабет всегда их так носила. Терпеть не могла, что волосы у нас вьются, если дать им волю, а меня это никогда не смущало. Но я не то чтобы так уж старалась выдать себя за нее – в этом и заключался весь смысл моей затеи. Я хотела доказать, что неважно, как мы выглядим, – если кого-то любишь, знаешь человека изнутри.

Потом я потихоньку пошла за ней. Она солгала мне – сказала, что идет в библиотеку заниматься, но я всю неделю читала их переписку по электронной почте и знала, что они договорились встретиться на вечеринке. Я дождалась, когда она уйдет в туалет, и подошла к Марку.

– Привет, милый, – проворковала я, обняв его одной рукой.

Он обернулся ко мне.

– Быстро ты.

– Пойдем туда. – Я улыбнулась и показала на открытую дверь спальни рядом с ванной.

Марк поднял брови.

– Ты серьезно?

Я кокетливо поманила его, и он поспешно последовал за мной в спальню.

– Мне так давно этого хотелось. – Я притянула его лицо к себе.

Он отстранился от моего поцелуя.

– С чего это ты передумала?

– Не хочу ничего объяснять. – Я вцепилась в него и страстно поцеловала. Его жадный язык проник мне в рот. Уже через несколько секунд он застонал, а его руки поползли вверх по моей спине под рубашкой.

И тут в комнату вошла Элизабет – в точности, как я и задумала. Она так побелела, что, казалось, ее вот-вот стошнит прямо на пол. Марк отстранился и смотрел то на меня, то на Элизабет. Он не понимал, кто есть кто и с кем ему разговаривать. Элизабет ничего не сказала. Просто развернулась на месте и вылетела из спальни. Мы вышли на улицу, но она отказалась садиться ко мне в машину и зашагала по дороге. Я медленно поехала рядом, опустив стекло.

– Бетти, ну пожалуйста, садись в машину, прошу, – умоляла я снова и снова, но она топала по дороге дальше. – Я все объясню. Только позволь мне объяснить.

После минут пяти уговоров она все-таки уступила и, упав на пассажирское сиденье, истерически зарыдала. Я не ожидала от нее такой реакции и не знала, что делать.

– Это не просто какой-то парень! – заорала она с пассажирского сиденья. – Я люблю его!

Никогда еще она на меня так не кричала.

– А он тебя не любит! – огрызнулась я в ответ. – Он поцеловал меня. Поцеловал и даже не понял, что это не ты!

– А как он мог понять? – возмутилась Элизабет. – Ты пришла на вечеринку в такой же одежде, а мы никогда не одевались одинаково. Ни разу. Ты выглядела в точности как я, даже волосы распрямила, – а ты никогда их не распрямляешь. Ты все обдумала заранее! Не делай вид, что это случайно. Как ты могла? Как ты могла так со мной поступить?

Элизабет никогда в жизни не повышала на меня голоса, но тогда она кричала. Я не знала, как ее остановить, как все исправить. Это она всегда знала, что делать.

– Но он должен был догадаться! В этом весь смысл!

– Как ты могла?! Как ты могла сделать такое?!! – она рыдала так отчаянно, что уже задыхалась.

– Бетти, ну не расстраивайся так. Я просто хотела тебя защитить. Честное слово. Ты же сама это знаешь. Я знала, что он не сумеет нас различить, потому что не знает тебя по-настоящему и не любит. Мне нужно было тебе это показать.

Ее плечи по-прежнему сотрясались от всхлипов.

– Разве ты не видишь? Это все ради нас. Он в конце концов встал бы между нами. Да он уже встал. – Элизабет никогда еще так на меня не злилась, и я была готова на все, чтобы ее успокоить. – Ну пожалуйста, прости меня. Ты должна понять. Неужели не понимаешь? Я думала только о тебе, хотела тебя защитить. Он сделал бы тебе больно. Они все одинаковые.

– Мне он по-настоящему нравился. Очень-очень. – Элизабет отвернулась к окну.

– Ну пожалуйста, посмотри на меня. Не злись. Пожалуйста!

Я сама уже кричала. Элизабет злилась на меня – у меня не было сил это терпеть, я не понимала, что мне делать, подступала паника. Она так и сидела лицом к окну, не глядя в мою сторону. Я протянула руку и коснулась ее плеча, но она отстранилась.

– Отстань от меня, Эмили. Просто оставь меня в покое!

– Ну ладно, не будь такой. Ты не можешь на меня всерьез злиться. Элизабет, ну посмотри на меня, пожалуйста. – Я схватила ее за плечо, но она оттолкнула мою руку и отодвинулась к окну. Я снова потянулась к ней.

И тут это случилось. Все произошло в один миг: яркий слепящий свет в лицо, истошный рев сигнала, скрежет, визг, оглушительный удар – и темнота.

Я медленно открыла глаза. Дышать было трудно – к лицу прижалась подушка безопасности. Голова болела. Ремень безопасности врезался в тело, разрывая меня пополам. Я посмотрела на Элизабет. Но она исчезла.

– Элизабет! Элизабет!

Лобовое стекло растрескалось, в нем зияла рваная дыра. Я толчком распахнула дверцу. Свет фар ударил в глаза, в ушах по-прежнему ревел сигнал. Рядом с нашей машиной лежала на боку фура. В воздухе стоял дым, много дыма, куда ни повернись – от него щипало в глазах и болела голова.

– Элизабет!

Я побежала по дороге в темноту, дико озираясь. Грудь ломило, в ногах пульсировала адская боль, но я не обращала внимания. Все потеряло смысл – только бы найти ее. На обочине впереди лежало тело: смятое, перекрученное, изломанное. Я подбежала поближе и опустилась на колени рядом. Ее лицо было залито кровью, одежда изодрана, руки и ноги неестественно вывернуты, словно их сломали пополам, на животе зияла рваная рана, внутренности разбросало по обочине. В распахнутых глазах стоял ужас. Я приблизила свое лицо к ее. Никакой реакции. Даже не прикасаясь к ней, я поняла, что она мертва. Я пощупала ее шею, запястье, потом грудь. Ничего. Элизабет мертва, и это я убила ее. Моя жизнь закончилась.

Я зарыдала, положив голову ей на грудь. Первобытные звуки рвались из каких-то неведомых мне глубин. Ее кровь растекалась вокруг моей головы. Появились люди – они бежали, кричали, звали друг друга; замигали красные огни, завыли сирены. И дым. Повсюду дым.

Перед лицом вдруг возникли черные ботинки, и сильная рука встряхнула меня. Встряхнула еще раз.

– Мисс, как вас зовут? Как вас зовут?

Я не могла пошевелиться, не могла дышать, не могла жить.

– Как вас зовут? Вы помните, как вас зовут? – повторил он, светя мне в глаза фонариком.

Я медленно оторвала голову от ее груди и кивнула полицейскому.

– Помню. Меня зовут Элизабет. Элизабет Рут.

С того дня, когда я побывала у себя на могиле, прошло три недели. По дороге с кладбища я на миг задумалась – не рассказать ли Лизе правду, но тут же отбросила эту мысль и решила сохранить все в тайне. Если бы я ей сказала, она и другие врачи заставили бы меня снова стать Эмили, а я больше не хотела ею быть. Я всю жизнь себя ненавидела и не хотела снова стать собой.

Мать была права насчет нас. Она всегда говорила, что Элизабет сильная, а я слабая, что она умная, а я тупая, и что мне нужно стараться быть похожей на сестру. Но и после того, как нас забрали у матери и мы стали жить с Рутами, все продолжали сравнивать меня с сестрой: мои успехи с ее. И я всегда отставала. Конечно, никто не говорил этого вслух, безжалостно, как мать, но это молчаливо подразумевалось. Боб и Далила были слишком добры, чтобы отчитывать меня, но я увидела все у них в глазах, когда учительница начальной школы позвонила им и рассказала, что на переменке я играла с двумя мальчиками в доктора. Да и потом не раз слышала, как они обсуждали, насколько у меня плохо с головой, не подозревая, что я подслушиваю. И в тот раз, когда меня выписали из больницы после того, как Далила нашла меня в ванне, я подслушала ее жалобы Бобу:

– Просто ума не приложу. Почему она настолько не похожа на Элизабет?

Я бы отдала все, лишь бы стать похожей на Элизабет, и стремилась к этому не меньше, чем ненавидела себя. Все вечно восхищались нашим сходством, словно мы один человек и живем в своем отдельном мире, – но только это последнее и было правдой. Мы жили в своем мире, потому что она единственная меня понимала, однако были полной противоположностью друг другу.

Элизабет родилась со стальным панцирем на сердце, который защищал ее от всякого зла. У меня же, напротив, полностью отсутствовала защита и даже хоть какие-то границы, отделяющие меня от других. У нее была броня, а мои тело и душа никогда мне не принадлежали – в них мог вторгнуться кто угодно. Во мне не осталось ни единой неоскверненной клеточки.

Я росла, восхищаясь Элизабет и поражаясь ее неуязвимости. Это началось еще у матери с ее дорогими друзьями, но продолжалось и после того, как нас от нее забрали и отдали в опеку Рутам. Она была крепкая и сильная, полная стойкости и мужества. Ничто не могло пробить ее защиту. Я понятия не имела, как это ей удается, и отчаянно пыталась подражать ей, – но тщетно. Даже приблизиться не могла.

В тот вечер я убила ее, но вовсе не собиралась становиться ею. Это произошло само собой, почти случайно. Лежа на ее мертвом теле, распростертом на обочине дороги, я сокрушалась, что убила единственную, кого любила, кого боготворила и в ком нуждалась; единственную, кто любил меня больше всего на свете. Я не могла ни представить себе жизнь без Элизабет, ни взять на себя ответственность за ее смерть. Невыносимо было признать, что она мертва, – вот почему, когда полицейский спросил мое имя, я ответила: «Элизабет».

Память возвращалась по кусочкам. Я по-прежнему не могла вспомнить ничего о днях после ее смерти. Но помнила, как, стоя у могилы после похорон, осознала, что все считают мертвой меня. Все, ничуть не сомневаясь, поверили, что я – Элизабет. Я одна знала правду, и меня осенило, что можно жить дальше, оставаясь ею. Если я не проболтаюсь, никто и не догадается. Сказала себе, что это дар нам обеим: мне больше не нужно быть собой, а Элизабет продолжит жить во мне.

Я без всяких усилий вошла в роль Элизабет. Это было просто и не потребовало от меня ни малейших усилий, потому что я изучала ее с самого раннего детства и знала о ней абсолютно все – как она слегка наклоняет голову влево, когда смеется, как высовывает кончик языка, когда сосредотачивается. Все равно что снова открыть любимую книгу. Превратиться в нее не потребовало особых усилий, и очень скоро выяснилось, что мне нравится быть ею. Это оказалось приятно – гораздо приятнее, чем быть собой.

Не учла я только одного: Эмили никуда не делась. Я похоронила себя под камнем, на котором значилось мое имя, но не умерла. Я отказывалась просто исчезнуть и стать Элизабет. Между нами шла постоянная борьба. На первой сессии с доктором Ларсоном после поездки на кладбище он объяснил эту борьбу «диссоциативной фугой», из-за которой я стала другой личностью, сохранив при этом свою. Он объяснял это, считая меня Элизабет, – я не испытывала и смутного порыва открыть ему правду, в отличие от Лизы. Доктор Ларсон назвал эту самую фугу измененным состоянием и одним из симптомов диссоциативного расстройства.

В тот раз я опять ничего не поняла из его объяснений – стоило бы расспросить Лизу, но это было невозможно. Осознав истинное положение дел, я поняла, что она единственная, кто способен обо всем догадаться, а значит, увы, придется держаться от нее подальше. Но, как часто повторяла Элизабет, иногда приходится идти на жертвы, чтобы получить то, что хочешь, и ради своей свободы я решилась пожертвовать беседами с Лизой.

Доктор Ларсон воодушевился и преисполнился надежд на мое полное выздоровление. Несколько недель мы с ним работали над преодолением диссоциативной фуги – он называл это «восстановлением конгруэнтности» и «выходом из измененного состояния» и уверял, что если я буду следовать его рекомендациям и верить себе, то смогу начать новую полноценную жизнь. Для этого требовалось оплакать смерть Эмили и осознать причины, по которым я воображала ее живой. Доктор Ларсон определил задачей лечения обретение целостности, я же поставила себе задачу окончательно избавиться от Эмили.

Я была готова на все, лишь бы похоронить ее, выйти из больницы и жить дальше как Элизабет, оставив себя прежнюю позади. Я выполнила все предписания доктора Ларсона: написала ей прощальное письмо и прочла его перед группой, говорила пустому стулу, на котором якобы сидела она, как любила ее, потом молотила кулаками по подушке и кричала, давая волю гневу, и наконец, под гипнозом, представила, как отпускаю ее руку и прощаюсь с ней навсегда. Доктор Ларсон обещал мне новую жизнь, и я верила, что это возможно – пока Эмили лежит в могиле. Лишь бы только она там и оставалась.

Когда меня выписывали, никого из тех, кто начинал со мной, в больнице уже не было, но перед моей прощальной вечеринкой в общей комнате я подслушала, как Полли говорила другим сестрам, что Шелли вернется на следующий день. Она совершила попытку самоубийства – заперлась в гараже, сидя в машине с работающим двигателем. Мне стало жаль ее, и я поклялась себе никогда больше не возвращаться в психушку.

Томас вместе с Бобом и Далилой пришли на мою вечеринку. Теперь я любила его еще сильнее, чем раньше. Мы больше не говорили о прошлом и начали планировать наше будущее – он то и дело намекал на брак. Боб и Далила радовались за меня не меньше, чем когда я закончила школу. Боб принес букет цветов, а Далила – красивую книгу с мотивирующими изречениями. Сестры скинулись на торт с надписью розовым кремом: «Поздравляем!» Но никто так не гордился мной, как я сама.

Прошло пять дней после моей выписки. Я сидела в своей новой спальне в нашей с Розой квартире – она выписалась на две недели раньше и уже успела обставить ее и обжиться. Ее мать полностью обеспечила нас всем необходимым и оплатила аренду вперед. Это означало, что теперь можно не работать и полностью сосредоточиться на учебе. Мне не терпелось вернуться в колледж и приступить к занятиям со следующего семестра.

Я ни разу не видела, чтобы Роза ела что-нибудь кроме листьев салата, она уже сбросила все, что успела набрать в клинике. По вечерам она запиралась в комнате и делала упражнения. Меня не волновало, что она ничего не ест и делает по двести приседаний и отжиманий перед сном, лишь бы ей самой нравилось. Мне хотелось, чтобы Роза была довольна собой – она это заслужила.

Поскольку она не выходила из своей комнаты по вечерам, я была предоставлена самой себе. До сих пор я коротала время за книгой, купленной в первый день после выписки, или болтала по телефону с Томасом. Нам всегда находилось о чем поговорить. Но на этот вечер у меня имелись другие планы. Днем я внезапно обнаружила себя среди полок в отделе косметики и гигиены универсального магазина, сама не зная, как там оказалась. Я не помнила, чтобы садилась в автобус или шла в магазин – просто вдруг очнулась, водя пальцами по упаковкам бритвенных лезвий.

Словно со стороны, я смотрела, как сдираю с коробочки пленку и достаю блестящее новое лезвие. Свет замерцал на гладком металле, и сердце забилось быстрее, по телу побежали мурашки. Я еще раз проверила, заперта ли дверь в ванную, а потом на всякий случай приперла ее стулом, подсунув его под дверную ручку.

Я поднесла холодное лезвие к коже и надавила слегка, потом чуть сильнее, просто чтобы почувствовать укол. По телу прошла знакомая горячая волна энергии. Но этого было мало. Надавила еще, с экстатическим облегчением наблюдая, как металл взрезает кожу и открывает бледную плоть, как бегут, оставляя дорожки, первые алые капли. Увидев кровь, я уже не могла остановиться – надо выпустить из себя всю скверну. Я с наслаждением еще раз провела лезвием – теперь моя душа свободна и я снова дышу. Закрыв глаза и отдавшись привычному порыву, я пообещала себе быть осторожной и не резать слишком глубоко. Это в последний раз – один последний раз.

«You Are My Sunshine» – широко известная песня в стиле кантри, впервые записанная Джимми Дэвисом в 1939 году и перепетая многими исполнителями.