— Скажите, Арам, а вы женаты? — Ведущая новостного стрима кокетливо улыбается. — Женскую аудиторию нашего канала этот вопрос очень интересует.

С ленивой ухмылкой осматриваю студию записи, куда меня пригласили дать интервью для рубрики «Самородки года». Все благодаря моему стартапу, который выстрелил при отцовской поддержке и дал икс двадцать от вложенного. Люди любят истории успеха, вот пресса мной и заинтересовалась.

Что ж, побыть самородком приятно.

Но слушать вопросы про личную жизнь — нет.

— Я помолвлен, — отвечаю таким тоном, чтобы журналистка четко поняла, что пора менять тему.

— Как же так? — Она наигранно расстраивается. — Вы разбиваете тысячи сердец этим признанием. Особенно после того, как вас включили в топ десять холостяков по версии канала «Сплетни».

Вертел я этот канал…

Отчасти поэтому решил наконец жениться, чтобы не лезла всякая шушера в директ со своими предложениями задниц и передниц.

Только собираюсь ответить, как в разговор включается отец, сидящий по левую сторону от меня.

Куда ж без него и его ценного мнения.

— Мой сын женится на замечательной девушке, — говорит он, глядя на ведущую свысока. — Хорошая, воспитанная, из приличной семьи. Милена Оганесян, я одобряю будущую невестку.

У журналистки резко повышается настроение, она спрашивает:

— Та самая Милена Оганесян? Дочка владельца крупнейшей в крае сети супермаркетов Амаяка Оганесяна?

— Та самая, — с достоинством кивает отец. — Уже сосватали.

— А дети у вас есть, Арам?

По ходу дела, журналистке неймется.

Что ж, разочарую.

— Я же сказал, помолвлен, а не женат. Детей планирую делать в браке, — отвечаю с прищуром.

И снова в разговор вмешивается отец:

— Мой сын — человек высокой морали. Он не стал бы делать детей на стороне. Только в законном браке! Не верю я в эти ваши современные веяния, свободную любовь. И детей своих я воспитывал, прививая правильные семейные ценности и традиции. Честь семьи прежде всего.

Настроение журналистки снова идет на взлет.

Теперь ее улыбкой можно освещать города.

Она опять поворачивается ко мне и вдруг говорит:

— А вот нам известно другое… Или вы просто замалчиваете наличие внебрачного сына?

— Что вы имеете в виду? — Мое лицо грубеет.

— Я объясню, к чему начала этот разговор. — Журналистка делает театральную паузу. — Некоторое время назад мои коллеги брали интервью у модели, ставшей лицом сети косметических салонов «Винклс». Так вот, она утверждает, что вы отец ее ребенка.

— Что?! — Я невольно морщу лоб.

К двадцати пяти годам я разное в жизни повидал, и сплетни про меня пускали разные. Еще бы, сын владельца крупной торговой компании, опять же на лицо не урод, при фигуре. Высокий, широкоплечий, черноглазый и черноволосый, как мой отец, с породистым лицом, которое так нравится девушкам. Мои соцсети раздуваются от желающих добавиться в друзья, фото репостятся мгновенно. Но чтоб такой поклеп…

— Как вам не стыдно разносить ничем не подкрепленные сплетни? — возмущается отец.

— Никаких сплетен, — тут же оправдывается журналистка. — Только проверенные факты. Я готова предоставить вам результаты нашего журналистского расследования.

Мне вдруг становится смешно: что люди только ни придумают ради хайпа.

— И кто эта модель? — спрашиваю с усмешкой. — Интересно, я ее хоть видел? Раз вы приписываете мне отцовство ее ребенка.

— Секундочку. — Журналистка поднимает указательный палец.

Вскоре на большом экране позади нее показывается фото блондинки в красном вечернем платье. Она ярко накрашена, и я с трудом узнаю в ней какие-то знакомые черты. Потом кадр сменяется, и вот она же стоит на улице в шубе, надевает шапку какому-то пацаненку. Лица пацаненка не видно, зато ее…

Лизка, вашу мать!

Меня аж током прошибает, когда ее узнаю.

Подруга невестки, что вышла замуж за моего брата Артура. Точно, Настина подруга детства, так ее растак…

Спали один раз, но даже так она умудрилась вытянуть мне всю душу. Повел я себя тогда, как шизик, конечно. Просто был очень разочарован. Оно больно, когда ты девушку на пьедестал, а она — отбросы, но никак не экспонат.

Журналистка тем временем продолжает:

— Лиза Пронина в своем интервью по секрету поведала моему коллеге, что забеременела на свадьбе лучшей подруги детства. Мы выяснили, что подруга детства у нее была одна — Анастасия Григорян. Не поленились и нашли в Сети фото ее кавалера на той самой свадьбе. Это вы, Арам?

Теперь на экране маячит фото меня и Лизы семилетней давности. На изображении мы стоим на улице перед рестораном.

Даже помню, что ей тогда говорил — комплименты сплошные, распинался перед ней, как последний долдон. Я сказал бы ей тогда что угодно, лишь бы она со мной пошла. И она пошла… Знал бы я тогда, что распинаться, в общем-то, было не нужно. Шлюху пальцем помани, она и так пойдет.

Прячу дикое возмущение за усмешкой, спрашиваю:

— Она сказала, что ребенок от меня?

Журналистка хмыкает:

— Нет, она не так сказала. Я могу дословно передать разговор…

С этими словами она включает запись, где Лиза сидит перед журналистом, а тот сует ей микрофон в лицо.

Лиза кривится и выдает:

— Это случилось по глупости, на свадьбе подруги детства, я доверилась одному очень нехорошему человеку. Отец моего ребенка — подонок, который бросил меня после единственной ночи. Он не стоит упоминания. Давайте считать, что у моего сына нет отца.

Тут уже меня несет:

— То есть вы хотите сказать, что этот подонок — я?

Журналистка еле заметно посмеивается и отвечает:

— Да, я именно это хочу сказать.

Мы с отцом выходим на улицу, злющие как черти.

Дверь студии захлопывается за нашими спинами с металлическим лязгом, и меня тут же окатывает морозным краснодарским воздухом. Но не остужает ни на грамм.

Если бы я знал, что интервью пойдет в таком ключе, ноги бы моей не было в этой замшелой студии.

Нашли козла отпущения, мать их.

Какая-то дрянь что-то сболтнула на камеру ради славы, а я теперь виноват. Сидел там, идиот, улыбался в камеру, а меня в это время по всей стране выставляли как последнего мудака, который бросает собственных детей.

Вспоминаю надменное лицо Лизы в тот момент, когда она говорила: «Отец моего ребенка — подонок, который бросил меня после единственной ночи. Он не стоит упоминания».

Аж колбасит всего от таких ее речей. Руки сами собой сжимаются в кулаки.

Такого она обо мне мнения, получается? После всего, что было?

А то, что сама свистела мне в уши, что девочка никем не тронутая, хотя на самом деле очень даже тронутая — это так, пустяки, мелочи жизни.

Мой брат-близнец женился в восемнадцать, тогда же у нас с Лизой закрутился очень короткий роман, который закончился ночью сплошного разочарования. Помню тот вечер до мелочей — как дурак, ухаживал за ней всю свадьбу, а она строила из себя целку-невредимку, а потом в номере отеля…

Я думал, алмаз нашел неограненный. Хотел, чтобы, как у брата, первая девушка, первая настоящая любовь, и сразу на всю жизнь. Наивный был, чего уж там. Зеленый, как трава.

Но когда девушка перед тем, как раздвинуть ноги, признается, что ты у нее первый, и ты тут же выясняешь, что это ни хрена не так… Бьет по самолюбию знатно. До сих пор мерзко вспоминать.

В общем, тот короткий роман закончился тем, что я обозвал ее женщиной пониженной социальной ответственности и выпер из своего номера-люкс прямо в чем мать родила.

За это мстит? Скорей всего. Или таким образом пиарит свой говноблог, ловит хайп при помощи моего имени.

Я ведь все эти годы следил за ее модельной карьерой, за блогом этим паршивым, где периодически появлялась ее намакияженная физиономия в разных ракурсах. Про ребенка, кстати, там нет ни слова, что доказывает — эта дрянь женского рода зациклена исключительно на себе любимой.

И тут на тебе — сделала выброс информации.

Может, прочитала где, что я решил жениться, и таким образом пакостит? Из принципа «если не мне, то никому»?

Сама ведь до сих пор замуж не вышла, я проверяю периодически. Так, на всякий случай, чисто из любопытства. Ни одного статуса «В отношениях», «Помолвлена» или «Замужем» у нее так и не появилось, как ни старалась себя выставлять в своем блоге.

И блог-то тусклый, постит от силы раз в неделю какую-нибудь женскую фиготень про макияж и крема, которые рекламирует. Но каким-то макаром у нее собралось около сотни тысяч подписчиков. Не иначе, из жалости подписались, и тысячи лайков из жалости ставят на откровенно паршивый контент.

Столько лет прошло, а я до сих пор на нее зол за то наглое вранье. За то, что заставила меня почувствовать себя полным лохом.

Однако стоит закрыть глаза, и в памяти сразу мелькает то самое фото, где мы с Лизой стоим у ресторана на свадьбе брата. Красивая, сучка… Холеная. Жаль, душа у нее гнилая. К слову, у меня есть копия этого фото в телефоне, иногда на него смотрю, вспоминаю, какой был наивный пацан тогда.

Отец идет рядом, дышит тяжело, как разъяренный бык. Лицо у него багровое, челюсти сжаты. Знаю этот взгляд — сейчас кому-то сильно не поздоровится.

Стоит нам показаться на парковке, и тут как черти из табакерки к нам подлетают блогеры, поджидавшие нашего выхода у студии.

Человек пять-шесть, все с телефонами, готовыми к съемке. Молодые, голодные до сенсаций, в дешевых куртках и кроссовках.

Глаза горят азартом — почуяли добычу.

О, какими вопросами они засыпают нас с отцом! Голоса сливаются в какофонию, диктофоны тычут прямо в лицо.

— Мигран Аветович, как вы прокомментируете, что у вас есть тайный внук? — верещит худая девица с фиолетовыми волосами.

— Мигран Аветович, вы считаете, что хорошо воспитали сына? — добавляет очкарик с прыщавым лицом. — Вас не разочаровывает тот факт, что он бросил своего ребенка?

— Мигран Аветович, постойте… — подскакивает третий, толстый парень в мятой куртке. — Вы признаете своего внука от Лизы Прониной?

— Вы также будете воспитывать его в строгих моральных принципах? — ехидно спрашивает девица, в ее голосе слышится плохо скрытое злорадство.

— Ваш будущий сват в курсе, что у его будущего зятя есть ребенок? Не повлияет ли это на предстоящую свадьбу? — добивает очкарик.

Как свора собак налетели, честное слово.

Лицо отца становится еще более мрачным. Глаза сужаются до щелочек, губы превращаются в тонкую линию.

Я знаю — еще немного, и он взорвется, как граната.

— Без комментариев! — рычит отец на все вопросы блогеров.

Расталкивает их локтями и пробирается вперед.

Я иду рядом с ним, сохраняя невозмутимое выражение лица, хотя внутри все кипит. Камеры щелкают без остановки, вспышки слепят глаза. Один из блогеров пытается преградить мне дорогу, но я просто отпихиваю его в сторону.

Наконец добираемся до черного мерседеса с тонированными стеклами. Водитель уже завел двигатель, чувствует напряженную обстановку. Садимся сзади, захлопываем двери, и блогеры остаются за бортом.

Как только водитель трогается с места, на меня набрасывается отец:

— Что это за выдра блондинистая? — Голос у него злой. — Ты что, с ней спал, Арам? Это правда твой сын?

Будь оно так, то… Было бы сейчас не так обидно.

По крайней мере, у меня был бы повод дать Лизке в свое время второй шанс. Она, конечно, его ни хрена не заслужила, но…

Больно мне далось тогда наше расставание.

Потом долго убитый ходил.

— Да, я с ней спал, и нет, это не мой сын, — отвечаю, глядя в окно на проплывающие мимо улицы Краснодара.

— С чего ты так уверен? — Отец поворачивается ко мне всем корпусом, впивается взглядом. — Может, ошибаешься?

— Первое — мы пользовались резинками, второе — я ездил к ней, когда узнал про беременность, — объясняю спокойно, хотя внутри все горит. — Она забеременела через два месяца после того, как я с ней спал. Так что без вариантов.

— Она тебе сказала? — не унимается отец. — Ведь могла и соврать… Ты парень еще неопытный, а вот я знаю, на что способны женщины, чтобы заполучить в мужья богатого.

От его слов про мою неопытность хочется смеяться в голос. Да что он несет?

Сам женился на матери еще юнцом и всю жизнь с ней живет.

Да и лет мне уже прилично — двадцать пять. Опыта вагон и маленькая тележка, не монахом жил все эти годы. После того случая с Лизкой у меня в постели перебывал батальон девчонок. Все женские уловки знаю наизусть, как таблицу умножения.

Но, честно сказать, от Лизки такого не ожидал… Думал, хоть какая-то совесть у нее есть.

— Я выкупил ее карту в женской консультации, сверил сроки, не дурак, — говорю терпеливо, как ребенку объясняю. — Платил врачу отдельно, чтобы дала точную информацию. Так что без вариантов.

Отец откидывается на спинку сиденья, но напряжение с лица не уходит.

— Ясно, девушка хочет поймать хайп, попиариться за твой счет, — бормочет он, потирая виски. — Недаром же семь лет молчала, а сейчас раскрыла свой лживый рот. Разберись с этим, сын! И быстро!

— Не волнуйся, разберусь, — обещаю я, сжимая кулаки. — Я так с ней разберусь, что она больше и слова в мою сторону вякнуть не посмеет. Будет знать, как имя мое поминать всуе.

— И поторопись! — Отец стучит пальцем по подлокотнику. — Потому что как только слух дойдет до твоего будущего тестя, он потребует ответа. Ты ведь понимаешь, в каком некрасивом свете тебя выставили сейчас? Кому нужен зять, который бросает собственных детей? Оганесян будет рвать и метать. Еще дочку передумает за тебя отдавать!

Это меня задевает больше всего. Милена… Она ведь тоже это увидит. Что она обо мне подумает?

— Сказал, разберусь! — отрезаю я.

И уже знаю как. В голове зреет план, и этот план принесет Лизке много боли.

Я успеваю переодеться после съемки за считаные минуты, стаскиваю с себя жмущий в груди розовый топ, натягиваю джинсы и свитер.

Смотрю на часы — двенадцать тридцать.

Отлично — успею за Лешкой в школу с запасом. Всегда стараюсь не опаздывать, потому что от одной мысли, что мой сын-первоклашка будет ждать у ворот школы один-одинешенек, сердце сжимается. Он ведь у меня такой кроха, может и не стоило отдавать его в школу в шесть лет.

Кидаю в сумку косметичку. В зеркале гримерной мелькает мое отражение — бледное лицо, слегка замученное после нескольких часов съемок. Но уже без разницы, красоваться на камеру больше не нужно. Впереди встреча с сыном, вкусный обед, отдых.

Однако, когда выскакиваю из гримерной и собираюсь на выход, меня ловит Лена Цитрих, звезда нашего модельного агентства благодаря своему высоченному росту в метр восемьдесят пять. Цапает за плечо так, что не убежишь.

— Лиз, тебя Сам искал, — сообщает она с плохо скрываемым злорадством.

Ленка меня недолюбливает с первого дня — считает, что отбираю у нее хлебные места в косметических кампаниях. Вообще наше агентство — настоящий серпентарий.

— Спасибо, Лен, — цежу сквозь зубы, хотя хочется послать ее куда подальше.

Ругаюсь про себя, но иду на ковер к директору агентства, потому что приказы Самвела Борисовича игнорировать себе дороже.

Стучу каблуками по линолеуму.

Останавливаюсь у массивной двери с табличкой: «Директор».

Делаю пару глубоких вздохов, пытаясь унять внутреннее беспокойство. Новый шеф — тот еще фрукт, и каждая встреча с ним, как хождение по минному полю.

Тихонько стучусь.

— Войдите! — раздается его низкий голос.

Толкаю дверь и захожу внутрь. Кабинет небольшой, но пафосный до неприличия. Черная кожаная мебель, стены обшиты темным деревом, на столе — позолоченная ручка и пресс-папье в виде льва.

За столом сидит Самвел Борисович. Он бы даже мог показаться мне привлекательным, ведь неплох собой, высокий, темноволосый, одет со вкусом — на нем безупречный темно-синий костюм. И лет ему не так много, что-то в районе тридцати пяти. Но выражение глаз сразу выдает в нем хищника. Я держусь от таких подальше.

Собственно, я держусь подальше от всех мужчин без исключения. Потому что никому верить нельзя.

При моем появлении директор даже привстает с места, изображая джентльмена. Однако его взгляд скользит по моей фигуре так, что хочется накинуть на себя плащ.

— Что-то случилось, Самвел Борисович? — спрашиваю, стараясь не выдать волнения.

— Лиза, — он опускается обратно в кресло и сцепляет пальцы, — у меня для тебя предложение, от которого не отказываются.

В его тоне звучит такая уверенность, что мне становится не по себе. Ненавижу таких самоуверенных типов.

— Какое? — осторожно интересуюсь.

— Журнал «М плюс Ж» хочет твое фото на разворот. — Он подается вперед, глаза загораются азартом. — Тебе оплатят полную стоимость фотосессии. Это приличные деньги, Лиза.

Воздух в кабинете становится вязким, как кисель.

Э-э…

— Но они же снимают только ню, — выдавливаю из себя.

— И что? — Он пожимает плечами, словно речь идет о чем-то обыденном. — Для тебя это отличный повод засветиться. Потому что контракт с косметическим салоном, конечно, прибыльный, но работа в одной нише потянет тебя на дно. Тебе нужны новые ракурсы, новые горизонты.

«Потянет на дно…»

Да что он знает о моей жизни? Я на том дне уже была, оттолкнулась и выплыла.

— Извините, я не снимаюсь голой, — говорю твердо.

— Что, совсем никогда? — В его голосе появляются металлические нотки.

— Совсем никогда.

Самвел Борисович откидывается в кресле, оно скрипит под его весом.

Пауза затягивается.

Он барабанит пальцами по столешнице.

— Лиза, я бы на твоем месте не упирался, — наконец произносит он. — Ты ведь не то чтобы в заказах купаешься. Надоест твое лицо, и что будешь делать? До полноценной модели ты, мгм… — он делает паузу, смакуя момент, — …недотягиваешь.

О, я в курсе, что недотягиваю. Мне для этого не хватает семи сантиметров роста, я ведь всего метр шестьдесят восемь. Торговать лицом — мой потолок.

И план по тому, как и на что жить, когда выйду в тираж, у меня тоже есть.

Из-за беременности в свое время не смогла закончить вышку, вот теперь нагоняю упущенное, мне осталось всего полтора года до магистра. Но все это я Самвелу Борисовичу не выкладываю, разумеется. Не его собачье дело.

Директор со вкусом продолжает угнетать мою самооценку:

— Да и возраст у тебя поджимает. — Он цокает языком, словно сочувствует. — В нашем бизнесе и двадцать лет порой много, а тебе двадцать пять, так что… А предложение хорошее. Как я уже сказал, ты получишь приличные деньги и, возможно, новые контракты. Ты знаешь, наши многие уже у них снимались.

Интересно, он правда думает, я не помню, сколько мне лет? С таким пафосом мне это заявляет…

Да, двадцать пять в модельном бизнесе — это уже почти старуха. И что теперь? Щеголять голой на камеру, чтобы всякие уроды на меня дрочили?

— Извините, нет. Я могу идти?

Он молча машет рукой, иди мол. Лицо недовольное дальше некуда.

Спешу испариться из его кабинета, пока не сказала что-нибудь лишнее.

Ишь ты, чего придумал — в «М плюс Ж» меня пихнуть!

Между прочим, те из наших, кто снимался там, потом популярно рассказывали, как некоторые сильные мира сего используют этот журнал, чтобы выбрать девку на ночь. И попробуй откажи — в машину затащат, поразвлекаются как захотят, а потом еще не факт, что целой домой вернут. История Ариши до сих пор снится мне в кошмарах.

Никакие деньги мира этого не стоят.

Снимаюсь для косметической фирмы, демонстрирую лицо, и этого мне достаточно. Пусть никаких миллионов в моем кармане за годы работы в модельном бизнесе не пробегало, но мне и не надо. Как-то так проживу, без них.

Выбегаю на улицу и жадно вдыхаю морозный воздух.

Зимний день на удивление погожий — солнце светит ярко, снег под ногами скрипит, воробьи чирикают на голых ветках деревьев.

Спешу на парковку к своему седану, поглядывая на часы. Черт, уже без пятнадцати час! Еще пробки поймаю, и Лешка будет ждать…

Но когда подхожу к парковке, обнаруживаю неприятный сюрприз.

Рядом с моей машиной толпятся какие-то типы с телефонами и диктофонами — явно журналисты. Облепили мою белую ласточку и ждут, как стервятники падаль.

Сердце ухает в пятки. Может, подперла кого? Но нет, я же всегда паркуюсь по правилам…

Стоит мне только подойти, как они натурально набрасываются на меня с вопросами.

— Елизавета Пронина, отчего вы скрывали, что отец вашего сына Арам Григорян? — верещит худая девица с ярко-рыжими волосами и пирсингом в носу.

— Как случилось, что он бросил вас одну с ребенком? — добавляет чудик с ежиком рыжих волос, снимая меня на камеру, закрепленную у него на лбу.

— Он вас бил, поэтому вы скрылись в другом городе?

— Вы собираетесь подавать в суд на алименты? Общественность вас поддержит! — заливается блондинка в дешевом пуховике.

Вопросы все сыпятся и сыпятся, но я от первого уже в полном осадке…

Имя ублюдка, поломавшего мне жизнь, бьет как молотом по голове.

В ушах звенит, ноги становятся ватными.

Арам Григорян.

Никто, ни одна живая душа, кроме матери, не знает, что он — отец моего сына. Никто не должен был узнать!

Я в полном шоке от того, что эти типы где-то раскопали, кто отец моего ребенка. Но признавать это, тем более публично, уж точно не собираюсь.

Обращаюсь к самому наглому журналюге — тому рыжему парню с камерой на лбу. Говорю, стараясь вложить в голос максимум убедительности:

— С чего вы взяли, что отец моего ребенка Арам Григорян? Это не так!

Смотрю ему прямо в глаза, стараюсь выглядеть уверенно, хотя внутри трясусь, как осиновый лист.

Журналист не ведется на мою браваду, наоборот — ухмыляется, как кот, поймавший мышь:

— Поздно отпираться, вы ведь недавно дали интервью для телеграм-канала «Кофе со звездами», там вы доподлинно признались, что он отец. Зачем теперь отрицаете правду?

Замираю, как обухом прибитая, пытаюсь сложить пазл.

Интервью давала, да. Позавчера вечером.

Когда меня спросили про отца ребенка, сказала, что один подлец. Неприятные вопросы журналистки ковырнули в душе старую рану, и я не сдержалась, сболтнула лишнего. Но как из этого слова можно вычислить, что им был Арам Григорян? Как?!

Я никаких имен не называла!

Да я бы себе скорей язык откусила, чем призналась в его отцовстве, ведь это равно тому, что сделать ему приглашение снова войти в мою жизнь. А это последнее, чего я бы хотела.

— Я не говорила этого! — Смотрю на журналиста, как на идиота. — Я не называла имен…

Парень обращается ко мне по-свойски, в его голосе звучит торжество охотника, загнавшего добычу в угол:

— Да бросьте, всем все ясно. Вы говорили, что забеременели на свадьбе подруги детства, а подруга у вас была одна. Люди не дураки, все выяснили… Интернет помнит все, и ваши фото с той свадьбы есть в Сети. Зачем вы теперь отпираетесь?

Я такое говорила?

Черт! Черт! Черт!

Дурища несусветная!

В памяти всплывают обрывки того вечера. Да, я упомянула свадьбу. Мне казалось, это так безобидно, так обтекаемо… В конце концов, сколько свадеб мы посещаем за жизнь? Массы.

А эти стервятники взяли и вычислили!

— Не было ничего! — Очень стараюсь держать лицо на камеру, но голос предательски срывается. — Я не знаю никакого Арама Григоряна!

— А вот он вас знает, — заявляет с азартом наглый тип. — Сегодня утром он давал интервью для рубрики «Самородки года», и когда ему показали запись вашего интервью…

От этой информации у меня внутри все летит в свободном падении.

Эти сволочи мало того, что устроили мне засаду, так еще и самого Григоряна в курс дела ввели! Соображают, что делают вообще? На все готовы, лишь бы высосать из пальца какую-то новость.

А ведь еще недавно я никому нафиг не была нужна. Стоило засветиться в рекламе косметических салонов «Винклс», и пошло-поехало… Билборды с моим лицом по всему краю тому виной.

— Отстаньте от меня! — требую, отмахиваясь от протянутых диктофонов.

Еле умудряюсь отпихнуть настырного журналиста и прыгаю в свою ласточку.

Завожу мотор, включаю заднюю передачу. Журналисты спешат за машиной, как стая голодных волков. Камеры непрерывно щелкают.

Сдаю назад, и тут — о ужас! — чуть не врезаюсь своим уже далеко не новым седаном в чью-то дорогущую черную BMW. Водитель показывает мне средний палец и что-то орет, но слов не слышно за закрытыми стеклами.

Кое-как выезжаю с парковки и быстро уношусь прочь. В зеркале вижу, как журналисты машут руками, пытаясь привлечь мое внимание.

Притормаживаю через два квартала у какого-то магазина.

Достаю телефон, нахожу в интернете то самое интервью с Арамом.

Нажимаю на воспроизведение, и на экране появляется Григорян. Такое незнакомое и в то же время знакомое лицо. Семь лет назад он выглядел совсем по-другому. Повзрослел, заматерел, и, что самое вероятное, еще больше оскотинился. Но это определенно он — его черные глаза, четко очерченные скулы, упрямый подбородок.

Слушаю его голос, и мурашки бегут по коже. Он говорит что-то про бизнес, про планы, а потом ведущий вываливает на него информацию о моем интервью.

Выражение его лица меняется мгновенно. Брови сдвигаются к переносице, челюсти сжимаются.

Как же так вышло-то?

Я ведь в своем интервью ничего такого не сказала…

Подумаешь, помянула черта всуе, да мало ли сколько я свадеб посещала. И мало ли на свете подонков? Как они умудрились все раскопать?

Да и ладно бы просто раскопали, погудели и забыли, в конце концов что тут такого. Я не настолько известная личность, чтобы мне уделять столько внимания. А вот Арам Григорян — да… Точнее, его семейка.

И что, теперь получается, он знает о своем отцовстве? По крайней мере, подозревает?

Да ничего он не знает, все, что ему даже в теории может быть известно, — лишь догадки досужих журналистов.

Я ведь не хотела… Не хотела, чтобы это вот так всплыло!

Может, он не обратит на все это внимания? Его отец серьезный человек, бизнесмен, да и сам Арам вроде в бизнес ушел. Что ему какие-то сплетни? Поорут-поорут по телеграм-каналам да успокоятся.

В этот момент телефон в моей руке вибрирует от звонка, а номер-то какой…

Зеркальный: шесть-шесть-шесть-один-шесть-шесть-шесть.

Сердце проваливается в пятки.

Ничего хорошего я от этого номера не жду, но за каким-то чертом все же беру трубку.

Из динамика на меня льется возмущенный голос, который даже не узнаю — он хриплый от злости. Но отчего-то сразу понимаю, кому он принадлежит:

— Лиза, это что за выебоны на всю страну? Ты охренела меня подонком при всех клеймить?

Ну все… Понеслось…

Как же быстро он выяснил мой номер, я ведь сменила его давно. Наверное, у таких людей свои способы. Деньги решают все.

— Здравствуй, Арам, как поживаешь, Арам… — Нарочно делаю голос сладким. — Спасибо, что позвонил первый раз за семь лет, Арам. Но, право, не стоило так утруждаться…

В трубке слышится тяжелое дыхание, а потом его угрожающий тон:

— Я тебе язык в узел завяжу, если еще хоть слово мне скажешь в таком ключе, поняла?

А вот тут, батенька, окститесь, ни хрена вы мне не завяжете. Хотя бы потому, что находитесь от меня за сотни километров, и слава богу, что так.

— Зачем ты это сделала? — продолжает Арам.

Пытаюсь оправдаться:

— Я ничего не делала, просто дала неудачное интервью, журналист меня подловил на слове. Но я не хотела, чтобы так…

— Кому ты звездишь? — перебивает он ледяным голосом. — Не хотела она… Ты специально так все выставила, да? Хочешь попиариться за мой счет?

Его обвинения настолько абсурдны, что мне хочется смеяться в голос. Или рыдать. Или лучше и то и другое одновременно.

— Не льсти себе, Арам, — выдаю с презрением. — Я никогда не стала бы этого делать. И да, не хотела бы такого отца для своего ребенка.

Но он не слушает меня, давит как паровой каток:

— Будь это мой ребенок, сразу бы сказала, когда я к тебе приезжал и спрашивал. Что ж ты не призналась семь лет назад, что он мой? Шесть лет назад? Пять? Потому что тогда невыгодно было, зато теперь почуяла запах денег, да? Решила, раз однажды мне дала, выехать в рай на моих широких плечах? Ничего у тебя не выйдет!

Он продолжает говорить, а я слушаю и вспоминаю, что со мной было все эти годы.

Семь лет назад после короткого романа с Арамом я лежала калачиком в квартире матери и рыдала, потому что понятия не имела, как жить. Тест на беременность показал две полоски, в сердце рана, а в голове ноль идей, что делать.

Шесть лет назад я отвоевывала сына у болезней, потому что Лешка умудрился на первом году жизни три раза переболеть воспалением легких. Ночи напролет сидела у его кроватки, слушала хрипы в маленькой груди и молилась всем богам, чтобы он выжил.

Пять лет назад занималась ровно тем же. Больницы, лекарства, процедуры. Деньги уходили, как вода в песок.

Потом билась, старалась вернуться в модельный бизнес, меняла специальность в университете, подрабатывала.

Я все это время за наше с сыном счастье билась не на жизнь, а на смерть, а он мне тут заявляет, что я на его широких плечах решила выехать в рай. Тоже мне ангел сизокрылый.

— Арам, — говорю, стараясь удержать голос ровным, — я понимаю, что ты зол, но я не называла журналистам твоего имени. Они сами все придумали, это не твой ребенок. Я уже сказала им…

— Это так не работает! — рычит он. — Ты приедешь с ребенком сюда, мы вместе дадим интервью, сделаем тест ДНК и обнародуем результаты. Мне нужны стопроцентные гарантии, что мое имя не будут полоскать…

Ага, сейчас, вот прям с разбега полетела доказывать, что это не его ребенок. Особенно когда он его.

— Я уже сказала журналистам, что они ошиблись, — отвечаю твердо. — Все, больше делать ничего не буду.

— Еще как будешь! — Его голос становится просто свирепым. — Приедешь сюда и прилюдно признаешь, что нагло врала на интервью, назвала меня на всю страну подонком…

После его слов у меня появляется дикое желание развернуть машину, поехать обратно к журналистам и рассказать все как было. Во всех красках живописать, что этот надутый козел сделал со мной семь лет назад, и почему я семь лет скрывала факт его отцовства.

Но я, конечно же, этого не сделаю, потому что хочу спокойно жить. Хочу, чтобы этот урод и пальцем моего сына не коснулся.

Набираю в грудь побольше воздуха и выдаю:

— Я не врала на интервью, Арам. Отец моего ребенка и вправду подонок. Если ты считаешь себя таковым, то это сугубо твои проблемы. Я не называла тебя отцом своего сына, это выдумки журналистов, и я уже сказала им об этом. На этом все. Прощай.

— Постой, мы не договорили…

И тут мой телефон пиликает сообщением.

Ставлю Арама на удержание и проверяю, кто это.

Холодею, увидев сообщение от Марьи Петровны, учительницы Лешки: «Ваш сын избил девочку, вас срочно вызывают к директору».

После этого мне становится не до журналистов и уж тем более не до Арама. Мой сын… Мой мальчик… Что же случилось? Он ведь никогда никого не бил!

Попросту сбрасываю звонок, вношу номер Арама в блок, чтобы больше не названивал.

Мчу в школу разбираться в ситуации.

Я смотрю на телефон и не верю собственным глазам, ушам и вообще…

Сказать, что я в бешенстве от поведения этой блондинистой пигалицы, — ничего не сказать!

Скрежещу зубами и рычу, как гребаный боевой вертолет, готовый к вылету.

Это ж надо, сколько наглости в девке!

Сначала на удержание меня ставит, а потом и вовсе скидывает звонок. Больше того, в блок ставит, будто я какой-то… Да она охренела вкрай!

Нет, я, конечно, понимал, что Лиза — ни разу не нежная роза, но чтоб такое…

Мало того, что выставила меня подонком на всю страну, так теперь еще и отвечать за слова не хочет! Впрочем, ожидаемо — нагадила и в кусты. Я не я, попа не моя, и вообще ни при чем, разбирайся, Арам, как хочешь.

Вот только она выбрала не того мужчину, чтобы шутки шутить.

Со мной вообще шутить нельзя. В принципе. Никогда!

Я откидываюсь на спинку офисного кресла, обдумывая следующие шаги.

Если Лиза считает, что может вот так меня отсечь, попросту бросив трубку, то она очень ошибается.

ОЧЕНЬ!

Ведь это никакая не проблема — узнать адрес человека, если нужно. Это так же просто, как пальцем пошевелить.

И я пошевелю… Я так этим пальцем пошевелю, что она…

Телефон внезапно оживает сообщением от человека, с которым в данную минуту мне совсем не хотелось бы общаться.

«Арам, нам нужно серьезно поговорить!» — пишет будущий тесть.

Ладно бы Милена написала, я бы понял. Молодая, глупая, наивная, лишенная способности видеть в людях плохое. Но тесть! Большой человек, бизнесмен, а верит всяким там… Неужели собрался меня натягивать из-за каких-то сплетен и желания одной конкретной неудавшейся модели поиметь с меня денег? Собственно, хрен у него получится меня натянуть, потому что я ему не молокосос, который ничего из себя не представляет.

А Лиза… сейчас делает глубокую ошибку.

Потому что единственное, что она с меня поимеет, — так это кучу проблем на свою задницу, пусть и обалденно красивую. Уж я ей устрою такие проблемы, что она заречется имя мое произносить всуе.

Ишь ты, щенка своего моей фамилией облагодетельствовать решила! Тепло устроиться за мой счет… Не удивлюсь, если у нее там еще и люди подкуплены в какой-нибудь клинике рядом с домом. Ведь натурально меня к себе призывает, чтобы я сделал ДНК-тест на ее территории. Только зря старается, я буду делать тест в проверенной клинике, в своем городе.

А что, закажу целое журналистское расследование.

Эдакое шоу-разоблачение.

Пусть снимут мини-сериал, как эта дрянь приезжает сюда, идет в клинику, как у мальчика берут анализ для теста. Потом ее трясущиеся губы, извинения. Прилюдные, разумеется, чтобы все видели, что Арам Григорян — не тот человек, который позволит своему сыну расти безотцовщиной.

Она вообще понимает, какое это для меня оскорбление?

Да будь он мой, Лизка бы сразу ко мне приперлась, вся в слюнях и соплях, с протянутой рукой. Перво-наперво, как только узнала бы про беременность.

Нет, нет, это не мой ребенок, это Лиза так шалит, хайпануть хочет, на откупные надеется. Чем не план для фиговой модели, которая даже не догадалась переехать из Ростова в Москву, чтобы построить хоть какую-то стоящую карьеру.

Поди, рвалась, да не взяли, или ноги раздвигала недостаточно хорошо.

Таким все нипочем, главное — что-то для себя поиметь.

А то, что у Арама свадьба на носу, деловая репутация на кону, да и в принципе репутация, — то ей по боку, само собой! Только ее интересы важны, ведь так?

Пока выясняю ее адрес в Ростове, ведь по старому эта мадам почему-то более не зарегистрирована, в мой офис врывается отец.

И в каком виде врывается: глаза злющие, лицо по-прежнему в красных пятнах.

Рычит прямо с порога, и плевать ему, что в приемной секретарь:

— Ну что, Арам? Ты позвонил этой своей… — Отец показательно щелкает пальцами, будто вправду забыл имя Лизы. — Чтобы она ехала сюда для опровержения? Она едет?

— Едет, едет, — шиплю сквозь зубы. — Почти…

Если понадобится, я ее за блондинистую косу сюда притащу. И пацана ее нагулянного тоже.

Спешу как могу, почти бегу к классу, где занимается Лешка. Каблуки цокают по линолеуму, эхо разносится по пустому школьному коридору. Уроки уже закончились, и мой мальчик там с учителем, директором и бог знает кем еще.

Что мог натворить мой ребенок?

Не знаю, что там на самом деле произошло, но воображение уже нарисовало мне всякое. От разбитого носа маленькой хрупкой девочки до сломанной руки или ноги. Хотя мне сложно предположить, что мой кроха на такое способен.

Лешка вообще не агрессивный! Нежнятина, на рисование ходит, с акварельками возится часами. А если и дерется, то только с котом — за самое козырное место на диване перед телевизором, и то кот зачастую побеждает.

Ни на одной детской площадке, куда бы мы ни ходили, Лешка никого не бил. Даже в садике проблем не было. Правда, мы ходили в частный, потому что в обычном по пятьдесят человек в группе, и я побоялась, что моего малыша попросту затопчут, поэтому туда не отдала.

Практически влетаю в класс 1 «Б», где уже расположились главные действующие лица этой драмы.

За учительским столом восседает Мария Петровна — маленькая, худенькая женщина пятидесяти лет, с короткой стрижкой и вечно озабоченным выражением лица. Рядом с ней стоит директор школы — Валентина Николаевна, импозантная дама в строгом костюме, с начесанными волосами и выражением лица, будто она собирается вынести смертный приговор.

Но мое внимание сразу привлекает огромная дама, сидящая прямо на первой парте. Боже мой, как она туда поместилась? Парта трещит под ней угрожающе. У женщины впечатляюще пышная прическа — что-то среднее между гнездом и башней, щедро залитой лаком. За ней и дочки не видно, такая большая. Одета в ярко-розовое платье, которое обтягивает внушительные формы, на руках — золотые браслеты, которые позвякивают при каждом движении.

Первым делом подбегаю к сыну, который одиноко сидит на третьем ряду, съежившись на стуле. Мой мальчик выглядит таким маленьким и потерянным… Его черные глаза выражают вселенскую грусть.

— Лешенька, что ты натворил? — шепчу, присаживаясь рядом с ним.

И только тогда вижу, что у мальчика чуть припухла левая скула, а под глазом расплывается синяк цвета спелой сливы. Вздрагиваю, словно меня ударило током.

— Кто тебя так? — выдавливаю хрипло.

Лешка только опускает глаза и молчит. В классе повисает тишина, нарушаемая лишь шумным дыханием матери его одноклассницы. Мне очевидно, что она страдает одышкой.

Огромная дама поднимается с парты и поворачивается ко мне всей своей впечатляющей массой.

— Вот именно из-за таких мамаш, как некоторые, в семьях лютует произвол! — Ее громкий раскатистый голос заполняет класс. — Мужья бьют жен, братья сестер, и на улицу выйти страшно! Наверное, мальчик видит в семье плохой пример, как папа бьет маму, вот и принес эту модель поведения в школу!

От ее слов во мне что-то взрывается. Чувствую, как жар поднимается к лицу.

— Я не замужем вообще-то, — отвечаю как можно спокойнее.

— Значит, сожитель бьет! — не унимается она, звеня своими браслетами. — Всегда так. Мать-одиночка, развратность, аморальность…

Еще бы проституткой меня назвала.

— И сожителя у меня нет! — перебиваю я ее резко. — Мой сын живет со мной и моей мамой, и никто в нашей семье никого не бьет. С чего вы вообще это взяли?

— С того, что моя дочь избита! — взвизгивает женщина, размахивая руками. — Натурально садистски избита! Администрация должна принять меры. По-моему, за избиение девочек нужно исключать из школы. Таким детям место в специальном учреждении.

От ее слов я пугаюсь еще больше.

И отчего-то только сейчас замечаю за широкими телесами мамаши жертву избиения.

За партой сидит пухлая, румяная девочка, пышущая здоровьем. Если я отдала Лешку в школу в шесть лет, то эту девчонку явно отдали в восемь, потому что выглядит очень взросло для первоклассницы. Ерзает на стуле, болтает ногами и при этом абсолютно не выглядит избитой. На круглом лице ни единого синяка, ни царапинки. Ребенок совершенно цел и здоров — в полную противоположность моему сыну с его синяком под глазом.

Смотрю на эту картину и понимаю — что-то здесь не сходится. Совсем не сходится.

— Я прошу прощения, но ваша дочь избитой не выглядит. Где побои? — стараюсь держать голос ровным, хотя внутри все кипит от возмущения.

— Все зафиксировано на камеру, я требую справедливости для своего ребенка! — взвизгивает огромная дама. — Моя малышка травмирована!

Малышка?! Да эта «малышка» на голову выше моего Лешки и наверняка весит в два раза больше.

С гулко бьющимся сердцем я обращаюсь к учительнице:

— А что там на камере? Вправду есть запись, как мой сын…

Мария Петровна скорбно кивает, ее тонкие губы сжимаются в ниточку. Она поворачивает к нам ноутбук.

— Посмотрите сами.

Встаю с места, подхожу к ноутбуку, а в спину мне дышит мамаша Лешкиной одноклассницы — тяжело, с присвистом.

Директриса Валентина Николаевна стоит рядом, сложив руки на груди, прямо как настоящая судья.

На экране черно-белое изображение школьного коридора. Время в углу показывает сегодняшнюю дату. Вижу, как в кадр входит пухлая девочка — та самая «избитая жертва». Она идет уверенной походкой, размахивая руками. А за ней… за ней семенит мой Лешка, такой маленький на фоне одноклассницы.

Девочка останавливается у двери класса, поворачивается к Лешке. Что-то говорит ему, размахивая руками. Мой мальчик пятится, но она делает шаг вперед. Еще один. Практически загоняет его в класс, как овчарка овечку!

— Что она ему говорит? — срывается с моих губ.

— Звука нет, — отвечает Мария Петровна, при этом не отводит взгляда от экрана.

Дальше на записи происходит то, что заставляет меня ахнуть.

Из класса стремглав вылетает эта девица, а за ней — мой Лешка с сумкой для сменной обуви в руках. Он размахивает этой сумкой и действительно несколько раз попадает ею по спине убегающей одноклассницы.

Но то, КАК она бежит! Совсем не как избитый ребенок. Скорее как тот, кто добился своего и теперь убегает, довольный содеянным.

— Подождите, — мой голос немного срывается, — а в классе что было? Лешка бы никогда не стал вот так без причины…

Мария Петровна тихо, едва слышно отвечает:

— Дело в том, что в классе камера не работает, уже обращалась по этому поводу к администрации школы, обещали починить. Но из камеры в коридоре видно, что Леша…

— Что тут видно? — перебиваю я. — Что она загоняет его в класс, а потом он взбешенный бежит за ней? Леша, что случилось в классе?

Поворачиваюсь к сыну, который все так же, ссутулившись, сидит за партой.

— Лешенька, — шепчу, подходя ближе, — скажи маме, что там было?

Но сын только отводит глаза и молчит, сжав губы, будто боится, что ответ вылетит против его воли.

— Вот видите? — торжествующе провозглашает мамаша одноклассницы. — Чует вину и молчит. Ваш сын очень профессионально действует — бьет так, чтобы следов не оставлять. А у моей дочери внутренние органы отбиты этой дебелой сменкой, небось сапоги там носит каменные…

Профессионально бьет? Мой сын?! Да он в жизни муравья не обидел! Вот мымра неугомонная!

Спешу к парте, где лежат рюкзак и сменка Лешки. Хватаю сумку — она легкая, почти невесомая. Несу ее, размахиваю перед носом этой наглой бабы:

— Вот, посмотрите, тут кеды легчайшие для физкультуры! О каких отбитых органах мы говорим? А вот у моего сына фонарь под глазом!

Тыкаю пальцем в сторону Лешки.

— Хоть бы мать постеснялась оправдывать сына… — гудит мамаша, качая своей начесанной башней. — Как можно девочку сменкой… У вас асоциальный ребенок, это видно невооруженным взглядом!

Асоциальный! Мой скромный творческий мальчик!

Внутри что-то рвется, словно натянутая струна.

— Так, мне эта клоунада надоела, — говорю, очень стараясь не сорваться на крик. — Бездоказательно линчевать сына я не позволю. Или вы прекращаете травлю моего ребенка, или я прямо сейчас поеду в больницу, сниму побои, а потом пишу заявление в подразделение по делам несовершеннолетних, пусть они разбираются с вашей дочкой! Ведь это она его ударила, так?

Беру ее на понт, ведь понятия не имею, откуда у Леши синяк. Но реакция девочки оказывается красноречивее любых слов — она тут же отводит взгляд, щеки краснеют, начинает ерзать на стуле еще активнее.

— Лешенька сказал, что упал… — тихо встревает Мария Петровна, но голос у нее неуверенный.

— Леша? — Снова оборачиваюсь к сыну. — Это она тебя так?

Мой сын поднимает на меня глаза, обрамленные густющими черными ресницами, — такие печальные, взрослые не по годам глаза. Но вместо ответа жалобно просит:

— Мам, пойдем домой…

Впрочем, и без его ответа мне лично все ясно.

— В общем так, — поворачиваюсь к ополоумевшей мамаше, — если мой сын еще раз принесет домой синяк, я обращусь куда следует по поводу вашей дочки! Похоже, проблемы не в моей семье, а в вашей, раз она маленьких бьет…

Мерю ее убийственным взглядом.

Та открывает рот, словно выброшенная на берег рыба, но слов не находит. Наконец-то они у нее закончились.

И тут выступает вперед директриса.

— Давайте все успокоимся…

Далее она выдает длинную и занудную лекцию о том, что мы должны научить своих детей мирно решать конфликты, что любые драки в школе неуместны, что надо работать с детьми, прививать им культуру общения…

Ни про какое отчисление не говорит, слава богу.

Киваю, делаю серьезное лицо, но думаю только об одном — как бы поскорее забрать отсюда Лешку и как следует с ним поговорить, понять суть конфликта. Надо же как-то решать вопрос с общением с одноклассницей. Ведь это не дело — зарабатывать синяки и размахивать сумкой со сменкой. Мне очевидно, что тут он все равно ни слова не скажет.

Однако мы с сыном оказываемся в машине только через полчаса нотаций и поучений.

Я морально истощена…

Поворачиваюсь к Лешке, проверяю, надежно ли он пристегнулся. Синяк кажется еще ярче в дневном свете из окна машины.

— Ну что, рассказывай, — прошу мягко. — Чего подрались-то? Что не поделили?

Лешка буравит меня взглядом исподлобья и молчит, как партизан на допросе. Губы поджаты, руки сложены на коленях.

Хочу выпытать у него правду, предложив взамен поездку в кафе-мороженое. Пломбир, политый шоколадом, — верный помощник для откровенных разговоров с детьми. Но отвлекает настырный телефонный звонок.

Телефон вибрирует, прикрепленный возле приборной панели.

Задолбала эта реклама… Бывает, ждешь важный звонок, берешь трубку, а там реклама стоматологии или установки окон. Наверняка это что-то из той же серии.

С шумным вздохом сбрасываю звонок.

Но незнакомый номер звонит снова. И снова. И снова! Даже после того, как сбрасываю в третий раз.

— Мамочки… — бормочу, чувствуя, как нервы начинают сдавать.

Что-то мне подсказывает, что никакая это не реклама!

Арам пытается меня достать? Похоже на шизу…

Но действительно, вскоре получаю сообщение от этого номера:

«Только попробуй меня еще раз заблокировать! Я не ленивый, еще десять симок куплю!»

Точно Арам, хотя и не подписался.

Быстро набираю ответ: «Иди лесом!»

Мысленно благодарю его за идею и действительно ставлю блокировку номера. Нажимаю на экране — раз, и готово.

В своих попытках меня достать этот засранец не учел одного — я тоже не ленивая. И мне будет совсем не трудно хоть десять его номеров заблокировать.

Как растить детей? Где та волшебная школа для родителей, где нам все по полочкам разложат, как и что нужно делать, где промолчать, где сказать… Где те самые универсальные формулы родительского воспитания?

КАК растить этих детей?!

Впрочем, вопрос должен звучать даже не так: как растить мальчиков?

Ровно до этого дня у меня с Лешкой не было никаких проблем. Ребенок легко шел на контакт, был отзывчив, делился проблемами, мы все с ним подробно обсуждали.

А тут как отрезало!

И даже поездка в кафе-мороженое не помогла.

Лешка съел пломбир, закусил его наггетсами, заполировал все это лимонадом и… Ничего мне не рассказал!

Я пытала его чуть ли не клещами, закидывала удочки и так и эдак, приводила примеры из своей жизни про конфликты с одноклассниками…

Пофигу мороз, не проникся.

Когда приехали домой, лучше не стало, Лешка сбежал от меня в свою комнату и закрыл дверь.

Что делать в такой ситуации?

Что такого могло произойти в классе, раз он так себя ведет?

Четко понимаю, что если сейчас пущу ситуацию на самотек, то ничего хорошего из этого не выйдет. Леша может окончательно закрыться, озлобиться.

Мягкой походкой кошки я кружу по коридору нашей трехкомнатной квартиры, поглядываю на дверь Лешкиной спальни.

Думаю серьезные думы, как расколоть этот крепкий орешек. И никакая орехоколка мне в этом деле не поможет. Надо действовать хитростью…

Скребусь коготками в дверь Леши, приоткрываю дверь.

Застаю сына в кровати за планшетом, он сосредоточенно водит стилусом по экрану, видимо работает с графической программой, рисует. Кончик языка слегка высунут — верный признак того, что мой художник полностью поглощен творчеством. Кстати, у парня получаются неплохие рисунки, деньги на курсы для самых маленьких были потрачены не зря.

— Творчество — отличный способ выплеснуть негатив! — зачем-то ляпаю.

Лешка поднимает на меня взгляд, полный негодования. Брови сдвигаются к переносице точь-в-точь как у меня, когда я злюсь.

Но меня никакими хмурыми бровями не проймешь…

Осторожно прохожу в комнату, стараясь не наступить на разбросанные конструкторы и машинки. Лешкина спальня — это маленькое королевство мальчишеских грез. Я когда-то потратила кучу времени, изучая дизайнерские сайты, чтобы создать стильный интерьер на скромный бюджет. Кровать в форме гоночной машины, просторная игровая зона, на стенах — постеры с супергероями и картинки, которые Леша рисовал сам.

Подхожу к кровати, усаживаюсь на краешек — поближе к Лешке, стараясь не нарушить его личное пространство слишком резко. Матрас чуть проседает под моим весом, а сын недовольно косится в мою сторону.

Заглядываю в планшет.

Леша уже успел наваять кособокого жирного монстра с огромными зубищами и злобно сощуренными глазками. Символично, блин.

Впрочем, Лешка почти мгновенно выключает планшет, смотрит на меня с таким видом — типа тебе пора, мам.

— Ну что ты от меня закрываешься? Я же мама твоя. — Ласково треплю его густую черную шевелюру.

Волосы мягкие, пахнут детским шампунем с запахом яблока.

— Мам, ты не отстанешь, да? — пыхтит он.

Офигеть, блин, заявочки от шестилетнего мальчика.

— Нет, не отстану, — честно признаюсь, смотрю ему прямо в глаза. — Потому что это не дело — синяки зарабатывать и лупить одноклассниц сменкой. Не дело, Леш. Расскажи мне, что случилось.

И снова молчок. Только тиканье будильника на тумбочке да гул машин за окном.

В эту минуту меня затопляет чувство тотальной беспомощности. Хочется закричать и уже как-то заставить его объясниться.

— Сынок, что ты хочешь, чтобы я сделала? Я выполню одно любое твое желание за четкие и внятные объяснения происходящего. И я не выйду из этой комнаты, пока ты не согласишься. Давай!

Лешка с чувством вздыхает.

— Пиццу на ужин закажешь? — озвучивает он тариф.

— Какая пицца? У тебя на обед и так был фастфуд. Так что супчик и…

— Пицца за рассказ… — перебивает он, скрестив руки на груди в позе маленького переговорщика.

Мне настолько любопытно, что я соглашаюсь:

— Хорошо, выкладывай!

— Весь класс меня с этой Юлькой шипперит! — выпаливает он и снова замолкает, будто выдал мне исчерпывающие объяснения.

— Э-э… Шипперит? — Не понимаю, о чем он. — Что это значит вообще?

Леша смотрит на меня, как на деревню, закатывает глаза с таким видом, будто я только что спросила, что такое интернет.

— Мам, ну элементарно же… — вздыхает он. — Это когда дразнят! Типа я и эта Юлька вместе, встречаемся, все такое. Они постоянно поют: «Леша и Юлька — сладкая парочка!»

В моем детстве это называлось: «Тили-тили-тесто, жених и невеста»…

А я ведь не старая совсем, мне двадцать пять. Однако такого термина не слышала. Видимо, современные дети модернизировали даже дразнилки.

Слово-то какое подобрали — «шипперит»… Аж у Яндекса хочется спросить подробности.

— Сыночек, а почему они вас так дразнят? Откуда это пошло? — осторожно выведываю, стараясь не спугнуть его откровенность.

— А я знаю? Я вообще не в курсах! — Леша машет руками. — Эта Юлька бесится, типа чтобы я, клоп, ни на что не рассчитывал, прохода не дает, все пытается мне это втулить в мозги. Других подговаривает, чтобы со мной не дружили! А я вообще Натку люблю…

Вот это откровения. Прямо в сердечко.

Недаром говорят, что самые бурные страсти кипят в детском садике и начальной школе. Настоящая «Санта-Барбара» у них там разворачивается.

— Кто такая Натка? — осторожно спрашиваю.

Сын снова смотрит на меня, как на дурочку, тяжко вздыхает:

— Ну Натка, Наташа. Помнишь, ты мне месяц назад помогала выбрать для нее подарок на день рождения? Нас еще в кафе приглашали, ты сказала, что у девочки приличные родители.

А-а, это помню.

Миленькая блондиночка с голубыми глазами, очень воспитанная. Но тогда я два плюс два не сложила. Ишь ты, первая школьная любовь у моего сына, а я даже не в курсе.

Впрочем, с чем с чем, а с девочками у Лехи никогда не было проблем. Слишком у него смазливое личико. Пухлые губки, огромные глазищи с такими ресницами, что мне остается только завидовать, к тому же он общительный, и увлечений у него много. И в средней группе садика у него подружка была, и в старшей. Не дай бог, в папашу пойдет — видела я в его соцсетях, как быстро меняет девчонок. Но оскотиниться, как Арам, я своему сыну не позволю. И точка.

— Я поговорю с мамой Юли, чтобы она успокоила свою девочку. Потому что это не дело — подговаривать весь класс…

— Мам, пожалуйста, не лезь! — Леша аж подскакивает на кровати, глаза расширяются от ужаса. — Ты только хуже сделаешь!

— А что делать тогда? — Развожу руками. — Ты вон уже синяк заработал и Юльке сумкой двинул по спине, хорошо это, что ли? Кстати, расскажешь, как именно так получилось с твоим лицом?

— Это неважно… — отмахивается он, отводя взгляд в сторону. — Мам, я больше не буду ее бить. Все, мы уже закончили разговор?

— Но мы же не решили проблему!

— Я сам все решу, без тебя, — заявляет он, выпрямляя спину. — Я мужчина.

Вот так… В шесть лет он уже мужчина.

А ведь и правда — если влезу, могу сделать хуже. Потому что эта Юлька вполне может обидеться на Лешу еще больше и усилить нажим. Может быть, она такая же шибанутая, как ее мамаша.

Но делать-то что? Класс менять? Школу? И как тут что поменяешь, если уже имеется любовь по имени Наташа.

— Мам, иди уже… — Леша натурально меня выпроваживает, демонстративно достает планшет.

И вправду ухожу, потому что предложить ему ничего дельного все равно не могу.

Мне надо подумать.

Что вообще можно посоветовать первокласснику в такой ситуации? И что-то мне подсказывает, что эта самая Юля и подговорила ребят, чтобы шипперили ее и Лешку. Может, он вообще ей нравится, вот она ему прохода и не дает? Или это бред? Кстати, как быстро это слово шипперить вошло в мой лексикон…

Еще некоторое время брожу по квартире в раздумьях, вожусь на кухне, прибираю.

Вспоминаю, что обещала заказать пиццу.

Потом звоню маме, которая уехала отдыхать с подружками на зимний курорт. Гинеколог высшей категории, может себе позволить покататься на лыжах.

— Мам, а ты знала, что такое шипперинг?

Рассказываю ей в деталях все, что сегодня произошло. Мама охает, удивляется, потом начинает мне советовать книгу по психологии школьников, которую сама недавно читала.

В этот момент слышу дверной звонок. Резкий, настойчивый — два коротких сигнала.

Прощаюсь с мамой, откладываю телефон, иду к двери.

На часах уже семь вечера — как раз время доставки.

Быстро смотрю в глазок, вижу курьера в фирменной синей куртке и красной кепке, открываю.

— Подождите секундочку, я сейчас возьму кошелек, — прошу, не особо вглядываясь в лицо курьера.

Отворачиваюсь от двери, делаю пару шагов к полочке в прихожей, куда обычно ставлю сумку. Роюсь в поисках кошелька.

И вдруг слышу скрип открывающейся двери.

Оборачиваюсь и офигеваю.

Здоровенный плечистый курьер нагло заходит в квартиру. Хотя я не приглашала! Четко просила подождать на лестничной клетке.

Я в шоке пячусь, пытаюсь сообразить, куда сунула газовый баллончик, потому что ситуация мгновенно переходит в категорию «Опасная».

И тогда он снимает кепку…

Через секунду я понимаю, что передо мной никакой не курьер.

Арам Григорян собственной персоной.

АРАМ ГРИГОРЯН!

Земля уходит из-под ног.

В голове роится тысяча вопросов. Как нашел? Зачем вообще пришел? Какого лешего вламывается в мою квартиру?! Откуда у него форма службы доставки? Очень вряд ли он там подрабатывает, хотя у него в руках именно что коробка с пиццей.

— Что ты здесь делаешь? — только и могу вымолвить, прижимаясь спиной к стене.

Арам обдает меня презрительным взглядом, шумно дышит и цедит сквозь зубы:

— В глаза посмотреть пришел. И взять ДНК-анализ у твоего сына.

Мое сердце пропускает пару ударов. Нет! Нет! Этого никак нельзя допустить!

Да как он вообще смеет спустя семь лет являться вот так внаглую и что-то там требовать?

— Я не разрешаю никакого анализа! Ты ему никто!

— Я не спрашивал твоего разрешения, — он цедит каждое слово.

Как назло, в прихожую выбегает Лешка — босиком, в домашних штанишках и любимой футболке с Человеком-пауком — и тараторит:

— Пиццу привезли? Пицца! Пицца!

Эти двое никогда не должны были встретиться.

Сынок тормозит в паре шагов от нас, удивленно разглядывает гостя, а тот смотрит на него.

По вытянувшейся физиономии Арама я сразу вижу, что никакой тест ДНК ему уже не нужен.

Ведь мой сын — копия папы.

Пацан все прыгает и прыгает, радостно поглядывает на коробку с пиццей, которую держу в руке. Глаза горят, как у щенка, который увидел косточку.

Зато Лиза смотрит на меня волком и шипит:

— Ни слова не говори! Ни слова, мать твою…

Впрочем, сейчас она для меня — фон.

Все, что вижу, так это ребенка…

Волосы черные как смоль, щеки румяные, губы пухлые, подбородок волевой.

Красивый пацан.

Оно, конечно, само по себе ни о чем не говорит, что природа раскрасила наши глаза и волосы в один цвет, мало ли на свете смуглых людей. Даже если мать блондинка. Но… У меня есть два племянника его возраста — чуть старше. Близнецы, как и мы с Артуром. К тому же брат заделал их своей блондинке-жене, опять же на Лизу чем-то похожей. Так вот, эти пацаны и Лизкин сын — копии.

Я стою в прихожей как истукан и будто на племяша своего смотрю.

Только это ни хрена не племяш.

Сын.

МОЙ сын.

Ко всему прочему, у него на левой щеке родинка, точно такая же, как была у меня в детстве.

Финальный аккорд.

Сомнений больше никаких.

У меня все это время был сын…

Осознание этого пробуждает во мне такую бурю эмоций, что удержать их в себе почти невозможно.

Сердце колотится, как отбойный молоток, в висках пульсирует, кулаки сами собой сжимаются и разжимаются.

Хочется сразу и заорать от ярости, и схватить пацана в охапку, и придушить Лизку за то, что скрывала. Термоядерный коктейль из бешенства, умиления и какого-то первобытного восторга.

Голова идет кругом.

Лиза будто угадывает мое состояние, снова шипит:

— Ни слова, мать твою!

Выхватывает из моих рук коробку с пиццей, вручает ее пацану.

Говорит ему ласково:

— Лешенька, иди на кухню, лопай сколько хочешь.

— Ура! — верещит он звонко, по-детски.

И тут же уматывает в указанном направлении. Слышу, как шлепает босыми ногами по паркету, потом хлопает дверь.

Лешенька…

Ядрена Матрена, она назвала его Лешенькой! Алексей, значит. Более неподходящее имя для моего сына и придумать сложно. Какой нахрен Алексей? У нас в роду все имена армянские — Мигран, Арам, Артур, Авет… А тут — Леша. Как дворняжку какую, назвала.

— Ты… Ты… — Я настолько ошарашен и взбешен, что даже не могу соединить слова в предложения.

Зато Лиза мгновенно ориентируется в ситуации.

Припечатывает к моему торсу свои маленькие ладони и натурально выпихивает из квартиры. Причем действует, как бульдозер. Я ни за что бы не подумал, что в хрупкой девушке, которая весит вдвое меньше меня, есть столько силы.

Секунда, и я уже на лестничной клетке.

Оно, может, и правильно, что выталкивает — не при ребенке же ее матом крыть, мать все-таки. А матом крыть хочется так, что еле сдерживаюсь. Аж скулы сводит от напряжения.

Однако Лиза норовит удрать обратно в квартиру. Видимо, не хочет выслушивать. А придется…

Хватаю ее за тонкое запястье, задерживаю на месте.

Хрена с два она сбежит сейчас.

Мы остаемся на лестничной клетке вдвоем, дверь захлопывается с глухим звуком.

Лиза дергается, пытается вырваться.

— Пусти меня немедленно!

Глаза у нее при этом сверкают аквамарином. Красивая, зараза. Даже в такой ситуации красивая.

— Даже не подумаю, нам надо поговорить! — Сжимаю ее руку крепче.

Не больно, но так, чтобы стало ясно — не отпущу.

— Неужели не понятно, что я не хочу с тобой разговаривать? — не унимается она. — Где ты вообще нарыл эту форму курьерскую… Проник обманом! Пиццу припер, откуда только взял…

— Купил пиццу у курьера, — цежу сквозь зубы. — Встретил его внизу, в подъезде, узнал, что к вам.

— И куртку с кепкой купил? — Она не верит, качает головой.

Чего не сделаешь ради конспирации. Мне нужно было, чтобы она сто процентов открыла дверь.

— И куртку… — отвечаю. — Какая разница сейчас? Это вообще неважно! Когда ты собиралась сказать, что родила от меня?

По ее злющему лицу понимаю — никогда не собиралась.

Лиза сжимает губы в тонкую линию, выставляет вперед подбородок.

А до меня неожиданно доходит, что если бы не гребаный репортаж, то я бы так и не узнал о ребенке. Жил бы себе и жил, и не догадывался, что где-то там за триста километров от Краснодара живет моя кровь и плоть. Мой наследник, продолжение рода Григорянов.

И… Понимание этого махом обрушивает все то, что я знал о Лизе. Точнее, думал, что знал. Нет, ей не нужны мои деньги, она на более дорогое разинула рот — на моего сына.

Считай, она украла у меня ребенка и семь лет держала в тайне.

— Это не твой ребенок! — возмущается она. — И я вообще не понимаю, зачем ты меня преследуешь…

Наглая, неприкрытая ложь.

Даже если бы я не видел сейчас парня собственными глазами, все равно понял бы это, ведь у нее все на лице написано. Взгляд бегающий, сама стоит трясется, дышит часто, грудь то и дело вздымается. Обалденная, кстати, грудь в черном облегающем топе, под который она не надела лифчик. Соски проступают сквозь ткань, ведь на лестничной клетке прохладно. Замечаю это на автомате, все-таки я мужчина.

Впрочем, мне сейчас не до разглядывания ее сосков.

Достаю из кармана мобильник, открываю галерею с фото, нахожу портрет племянников — недавно Артур присылал, хвастался пацанами. Тычу экран Лизе прямо в лицо.

— Смотри сюда! Найдешь десять отличий с Лешкой? Правильно, не найдешь, потому что нет их. Кровь не водица, в нашей семье сильные гены, ты не от какого-то там гондона рожала, а от меня. Сразу видно — мой сын!

Лиза даже не смотрит на фото, отворачивает голову:

— Ничего и не твой…

— Вот почему тест ДНК не хотела, так? — цежу сквозь зубы. — Скрывала? На кой хер? Я же приезжал к тебе, пока была беременная, я же держал на контроле… Зачем ты врешь мне сейчас? Как посмела вообще? Еще и именем каким дурацким назвала…

— Как же я должна была его назвать? — очень натурально удивляется она.

— Миграном, конечно же! — громко возмущаюсь. — В честь моего отца! Тут и вариантов других не может быть, первенец же. Мой первенец.

— У моего сына в графе отец прочерк! — Лиза тоже повышает голос, но все равно видно, как сильно волнуется. — По документам ты ему никто и звать тебя никак. И никогда моего Лешеньку никаким Миграном звать не будут, понял? А теперь катись отсюда колбаской, пока я не вызвала полицию!

Катись колбаской…

Мать ее так, как же это бесит! Говорит со мной, как с каким-то придурком районным.

— Твоего?

Я зло посмеиваюсь, отпускаю ее руку и упираюсь ладонями в стену над ее головой.

Нависаю.

— Твоего, Лиза? Прочерк, значит? Да у пацана на лбу написано, что он Григорян! Наш он…

— Он никогда не будет Григоряном! — Она отшатывается, плотнее прижимается спиной к стене. — И ты не будешь иметь к нему никакого отношения. Я не позволю, чтобы всякие там…

— Поосторожнее со словами, Лиза, — перебиваю, наклоняюсь ближе. — Чем сильнее со мной поругаешься, тем хуже тебе будет потом. Хочешь не хочешь, а пацана я у тебя заберу. И прочерк в его свидетельстве исправлю… У него есть отец!

— Ты с ума сошел? — Ее голос срывается на визг. — Да я костьми лягу, но не отдам его такому… такому…

— Заберу еще как! — Я выпрямляюсь, убираю руки от стены. — Мяукнуть не успеешь, как выиграю суд! У меня деньги есть, связи, адвокаты лучшие. А у тебя что? Справка о доходах неудачливой модели?

— Ты серьезно, что ли? — Лиза смотрит на меня, как на сумасшедшего. — В суд собрался? Это с каких это пор суды детей отцам раздают, которые детей в глаза не видели до шести лет? Ты хочешь лишить его родной матери?

— Матери он не лишится, нет, — усмехаюсь, складывая руки на груди. — Прицепом пойдешь, поняла? Пакуй вещи, ты переезжаешь в Краснодар.

— Я сейчас же… — Лиза хватается за телефон, который торчит из кармана ее джинсов. — Немедленно вызываю полицию! И сама подам на тебя в суд за преследование! Получу постановление о том, что ты не сможешь к нам приближаться на километр, тогда посмотрим, как ты выиграешь разбирательство! Ты даже не представляешь, какая я упертая, ты…

— Будет, как я сказал, — перебиваю ее, разворачиваюсь к лестнице. — Точка. Готовься! Я звоню своему адвокату.

Обдаю ее последним яростным взглядом и направляюсь к лифту.

Надо уходить, пока не натворил чего лишнего. А то ненароком придушу ее здесь, на лестнице, и пацан без родителей останется.

Я расхаживаю по номеру отеля, как зверь в клетке.

Заселился сюда, пока решаю вопросы в Ростове. Номер, правда, паршивый — интерьер максимум на тройку, ковролин воняет сигаретами и какой-то химией, но сейчас мне не до удобств. Заехал в первое попавшееся место поближе к дому Лизы.

Веду телефонные переговоры со всеми подряд — с отцом, с братом, с адвокатом… И, естественно, с мамой.

Куда ж без ее ценного мнения! Она же эксперт по семейным вопросам. Доморощенный… Все отец виноват — тут же ей доложил, как обстоит дело.

Мама вещает озабоченным тоном:

— Арам, ты понимаешь, что своими агрессивными методами только навредишь сыну? Ты же понимаешь, что суд — это стресс для всех. К тому же Лиза его растила с младенчества, а ты для него чужой дядя, поэтому…

— Вот именно, мам! — пытаюсь донести до нее свою правду. — Родной отец из-за нее для ребенка лишь чужой дядя! Справедливо это? Эта ненормальная ведь соврала мне семь лет назад, когда я спросил, чей ребенок у нее в животе. Это она виновата во всем!

Останавливаюсь у окна, смотрю на серые дворы Ростова. Город какой-то унылый, даже солнце сквозь облака еле пробивается.

— Ну… Тогда на свадьбе Артура Лиза показалась мне очень адекватной и хорошей девочкой. — Голос матери становится мягче. — Если честно, мне непонятно, почему она так с тобой поступила. Может, какое-то недопонимание? Вы плохо расстались?

— Э-э…

Закрываю глаза и вспоминаю ту ночь.

Как я сразу после того, как кончил, обозвал Лизу блядью за то, что соврала про девственность. Еще и выгнал из номера тут же… Пристыдил по полной программе.

В общем, о таком матери не расскажешь. А если расскажешь, она ведь весь мозг выест ложечкой. Они с отцом вообще мастера по части выедания мозга мне и брату. Только сестра у них всегда милая и хорошая, святая, блядь, непорочная.

Но… Ладно, да, согласен, поступил я с Лизой той ночью не слишком хорошо, хоть и отчасти справедливо. Опять же, да, возможно у нее были свои причины считать меня после этого сволочью.

Но одно дело — надуть губы и срулить наутро в свой гребаный Ростов. Ведь даже не подождала, пока я остыну, как-то приду в себя! И совсем другое — нагло врать про беременность. Она ведь своим враньем две судьбы разрушила. Мою и сына.

Прям гордая какая, обидели бедную девушку, и все — ненависть на всю жизнь. Про ребенка не скажу, трубку не возьму, нормально не поговорю.

Хлопаю ладонью по подоконнику.

— Мам, да она вообще неадекват! Как такой… Как ей вообще можно доверять ребенка? Тем более что она явно хреново о нем заботится!

Когда это говорю, сразу вспоминаю, как пацан обрадовался несчастной пицце, будто не ел ее никогда. Глаза загорелись, тут же схватил коробку и убежал. У меня аж сердце сжимается от воспоминаний. Наверное, Лиза его плохо кормит. Да и одет был, скажем так, не в брендовые шмотки. Какая-то майка застиранная, штаны закатанные, даже, по-моему, в катышках. Мне очевидно, что она на нем экономит. На моем сыне экономит!

— Нутром чую — хреново заботится, — продолжаю, снова расхаживая по комнате. — Не удивлюсь, если он у нее зашуганный, небось затрещинами его воспитывает и поджопниками. Кстати, забыл самое главное — у него под глазом здоровенный такой фонарь, его за километр видно! Влупила, наверное, за что-то. С нее станется, с такой-то мегеры… НЕАДЕКВАТ!

В трубке слышу, как мать резко втягивает воздух:

— Ужас какой! Прям фонарь?

— Ага, здоровенный, — киваю, хотя она меня не видит. — Адвокат сказал, это можно пришить к делу, но нужно снять побои. А кто ж мне даст пацана, чтобы я эти побои снял? Надо что-то срочно предпринимать. Потому что я не позволю, чтобы всякие там дряни обижали моего сына!

— А… Ты уверен, что это она его бьет? Ты это видел? — с сомнением спрашивает мать.

— Ты прослушала, что ли? — Мое раздражение нарастает, как цунами. — Я тебе объясняю, здоровенный фонарь…

— Это плохо, конечно, но еще ни о чем не говорит, — цокает языком мама.

— Как это не говорит? Кричит!

— Я бы с тобой согласилась, но я тоже мама. — Ее голос становится спокойным, рассудительным, и это бесит еще больше. — Хочу заметить, что наличие синяков у детей совсем не говорит о том, что родители их бьют. Вспомни свое детство, как часто ты ходил с синяками? Мы с отцом вам их не ставили, вы с Артуром вполне справлялись с этим сами. Может и мальчик с кем-то подрался, не поделил что-то с другом. Это так, к примеру.

Останавливаюсь как вкопанный.

На это мне ответить нечего.

Потому что и вправду дрался с братом, одноклассниками, дворовой шушерой… В общем, было, да. И с носом разбитым ходил. И с фонарями под глазами, да чего только не было. А мать и вправду ни разу меня за всю жизнь не ударила.

Отец — да, бывало, ремнем доставалось, но мать… Она всегда была мягкой.

Именно поэтому я не буду лишать Лизу родительских прав. Только в крайнем случае. Должна быть у ребенка мать, как без нее?

— Мам, — цежу сквозь зубы, — ты зачем мне такую линию защиты портишь? Заделалась адвокатом Лизы? Ты вообще за кого?

— Я за внука, а ты за кого? — В ее голосе появляется сталь. — Мой тебе совет, сыночек, разузнай, что и как. Спокойно поговори с Лизой, объясни ей, что ты не враг своему сыну, что хочешь принимать участие в его жизни. Там, глядишь, и без суда обойдетесь, сходите в ЗАГС, оформишь отцовство. Тогда можно и решать вопрос переезда Лизы в Краснодар. Хотя, конечно, я не думаю, что твоей невесте это понравится. Ты с ней хоть говорил?

Невесте…

Нет, я с ней не говорил!

Потому что еще ничего не решено, и вообще Милена с ее отцом думают, что сын не мой. Я ведь только пару часов назад узнал про свое отцовство. И вообще, мне сейчас не до разговоров с невестой, меня тут сына лишают, голова забита другим. Милена на данный момент где-то в конце списка.

Когда решу вопрос с Лизой, поставлю Милену перед фактом. Но для начала нужно определиться с этими самыми фактами.

— Мам, с Миленой я разберусь сам, — отвечаю коротко, массируя переносицу.

От всех этих разговоров голова трещит.

— Хорошо, разбирайся. Но учти, если что, я могу приехать и по-девичьи с Лизой…

— Вот только не надо этого! — взрываюсь. — Я сам!

Еще не хватало, чтобы они спелись.

Лиза ведь еще та актриса погорелого театра, расплачется перед мамой, нажалуется на тяжелую женскую долю, и та ее пожалеет, ведь сердобольная не в меру. И все закончится тем, что я буду платить львиную долю алиментов, а ребенка мне будут выдавать в лучшем случае на каникулы. И никто никуда не переедет.

А то, что Лиза вместе с сыном отправятся со мной в Краснодар — вопрос решенный. Не обсуждается. Потому что ребенок должен расти с отцом, а не как бурьян-трава.

Я бы вообще проигнорировал советы матери, но адвокат по семейным делам советовал мне ровно то же самое. Наладить, етить его налево, контакт с матерью. Найти общий язык, показать, что я адекватный отец, готовый к диалогу.

А как этот контакт наладишь, когда она — неадекват? Даже разговаривать со мной не хочет. Хлопает дверью прямо в лицо, визжит как потерпевшая, полицию грозится вызвать.

Все характер сучий! Ее. Не мой.

Я сижу на детской кровати рядом с Лешкой, который устроился на пледе в позе эмбриона — подтянул коленки к груди, учебник литературы зажал между ногами.

— Давай, сынок, последний раз повторим стишок, и все, — прошу его ласково.

Лешка кривится, будто я заставляю его съесть лимон целиком:

— Мам, ну я же уже знаю! Сто раз повторил!

— Шесть строчек всего, солнышко. И ты их действительно знаешь, но вчера перед сном тоже знал стих про осень, а утром забыл половину.

День выдался настолько нервный, что к вечеру голова не работает ни у меня, ни у сына.

После того как Арам объявился на пороге, я хожу как в тумане. Мозг гудит от обилия мыслей, и все как одна нехорошие, а грудь сжимается от страха за будущее.

Пыталась готовить ужин — едва не порезала палец, рассыпала соль.

Пыталась проверять у Лешки математику — сама чуть не наделала ошибок в простейших примерах. Вот настолько у меня сейчас плохо с восприятием действительности.

А сейчас сижу и смотрю на учебник, и так хочется запрятать его подальше, но за невыученный стих учительница вполне может влепить Лешке двойку.

— Ладно, — вздыхает Леша, поправляя съехавшую пижаму. — Но только если ты сначала прочитаешь. А то я забыл, с каких слов начинается.

Беру у него учебник, пытаюсь сосредоточиться на тексте.

— «Заколдован невидимкой, дремлет лес под сказку сна…»

Но тут, как назло, мой телефон начинает вибрировать звонком.

Мысленно стону от досады, смотрю на экран.

Там опять красивый зеркальный номер — семерки и восьмерки выстроились в идеальной симметрии.

Арам их пачками закупает, что ли? Или просто помешан на красивых номерах, как и на всем остальном дорогом и показушном?

Сбрасываю звонок, потому что не в силах с ним говорить.

Понимаю, что придется, особенно после того, как он признал в Лешке сына. Но сейчас не могу, и все тут. Ведь меня до сих пор колотит от его слов про адвоката, суд и прочее. Все самое плохое, чего я боялась семь лет, сегодня случилось. Словно ядерная бомба взорвалась в моей тихой, размеренной жизни.

И непонятно, насколько серьезно Арам настроен.

Есть ма-а-аленькая надежда, что все сказанное им сегодня было брошено в гневе.

Раньше я довольно много общалась с Настей, той самой подругой, которая вышла замуж за брата Арама. Она рассказывала, что мужчины этой семьи шумные не в меру, гонористые, взрывные, но справедливые и в душе хорошие.

После того случая на свадьбе я свела общение с подругой на нет, особенно когда узнала о беременности. Потому что не хотела, чтобы информация просочилась к Араму. Но Настя успела порядком рассказать про семью Григорян.

«Они сначала наорут, а потом извинятся и цветы принесут», — смеялась она.

Так что я все же надеюсь, что это Арам так вспылил. Что завтра остынет и поймет — нельзя просто так врываться в чужую жизнь и переворачивать все с ног на голову.

Но вдруг нет? Вдруг он вправду на голову отбитый, именно такой, каким я его помню: самоуверенный, наглый, привыкший брать то, что хочет? Угораздило же меня тогда с ним переспать… Одна ночь, и вот результат.

С другой стороны, не переспала бы, не было бы Леши, а как я без него? Я себя без него не вижу… Он же мое все, моя жизнь, мой смысл. И никакому Араму я его не отдам. Только через мой труп! Уж тем более никуда с этим типом не поеду.

Он ведь женщин в грош не ставит. Меня — так уж точно.

— Мам, ты чего? — Лешка трогает меня за руку. — Ты так странно дышишь.

Понимаю, что сижу, сжав кулаки, и пыхчу как паровоз. Надо взять себя в руки.

— Все хорошо, сынок. Просто устала сегодня.

Телефон снова звонит — опять этот же номер. Экран светится холодным синеватым светом, вибрация отдается в руке.

Хоть отключай его нафиг!

Или блокируй звонившего, или меняй номер. Но все это временные меры. Потому что Арам найдет мой новый номер легко — у него же связи есть, как он сам хвастался. Еще легче заполучит новый номер для очередного звонка.

Проще взять трубку и понять, что ему нужно.

Как раз и узнаю, есть ли в нем хоть капля адекватности.

— Лешенька, — говорю максимально спокойным голосом, — пожалуйста, почитай сам стишок, а я поговорю по телефону и вернусь, хорошо?

Смотрю на сына и четко понимаю: стоит мне выйти за дверь, как он закинет учебник подальше и снова рванет к планшету рисовать пухлых монстров с косичками. И всех как одного подпишет: «Юлька дура…»

— Обещаешь учить? — Строго смотрю на него.

— Обещаю-обещаю! — кивает он, но глаза уже косятся в сторону планшета.

Выхожу из комнаты, прикрываю за собой дверь.

Телефон вибрирует третьим звонком, и именно эта настойчивость выводит меня окончательно. Прям минуту не мог мне дать на решение перезвонить? Или подумать? Или просто перевести дух?

Все-таки беру трубку и, не сдержавшись, выпаливаю:

— Как ты меня достал своими звонками!

— Кхм-кхм… — слышится в динамике чей-то недовольный кашель, а потом незнакомый голос отвечает: — Здравствуй, Лиза, это Мигран Аветович беспокоит, отец Арама.

Час от часу не легче.

Сердце проваливается куда-то в живот. Значит, Арам уже семье рассказал? Уже всех поднял на уши? А я еще надеялась, что он просто сорвался…

Что от меня понадобилось его отцу?

Пока я пытаюсь поймать сбившееся дыхание, в трубке слышится возглас отца Арама:

— Елизавета, ты меня слышишь?

Его густой бас врезается в барабанные перепонки с такой силой, что кажется — гремит на весь коридор. Может, даже в спальне Лешки его слышно. Это, конечно, очень вряд ли, но на всякий случай убегаю на кухню, прикрываю за собой дверь.

Опираюсь спиной о дверной косяк, пытаюсь взять себя в руки:

— Да, да, эм…

Черт! Напрочь забыла, как его зовут!

— Мигран Аветович, — подсказывает он со значением.

Слышу в его интонации некую снисходительность. Как будто он уже понял, с кем имеет дело: с перепуганной матерью-одиночкой, которая даже имя запомнить не может.

— Я хотел бы с тобой поговорить в спокойной, конструктивной форме, это возможно?

Он говорит размеренно, вкрадчиво. Почти гипнотически.

Подхожу к кухонному столу, падаю на стул.

Со вздохом отвечаю:

— Да, конечно, извините за резкое начало. Я думала, это звонит Арам. А у нас с ним… Не вышло диалога, в общем.

Он тяжело вздыхает на том конце провода:

— Я в курсе всего, что произошло между тобой и моим сыном. Мне все известно.

О как… В курсе он, все знает.

Интересно, что входит в это «все»? Наша ночь семь лет назад, когда был зачат ребенок? Или только наша сегодняшняя ругань? А может, и то и другое?

Машинально перебираю конфеты в вазочке. Руки должны быть заняты, иначе начну грызть ногти от нервов.

Задавать вопросы не спешу, потому что хочу понять, зачем он решил позвонить.

— Лиза, — продолжает Мигран Аветович по-отечески, — не нужно воспринимать нашу семью как врагов. Я выступаю сейчас в качестве голубя мира, ведь мы с матерью желаем только добра и Алексею, и Араму… И тебе…

Последнее он произносит с особым значением, растягивая паузу.

Надо же, наконец-то хоть кто-то из их семьи адекватен. Ура!

Может, отец поставит Арама на место? В самом деле, его сынок пришел ко мне незваным гостем и давай качать права, прицепом меня вместе с сыном забирать. Кто так делает?

Я понимаю, ситуация у нас с Арамом сложная, но не решать же ее запихиванием меня и сына в багажник и насильственным перемещением в Краснодар, так?

— Мигран Аветович, я очень рада, что вы позвонили. Я понимаю, что Араму не понравилось, что я скрыла факт беременности, но у меня были причины так поступить. Если вы поговорите с сыном, и он…

Мигран Аветович спокойно, но настойчиво перебивает:

— Я рад, что в тебе есть доля благоразумия. Честно сказать, сначала, когда вся эта история всплыла в медиа, я был уверен, что ты просто хотела получить с Арама какие-то деньги. Сама понимаешь, в каком мире живем, каждый норовит урвать сладкий кусок задаром…

Я хлопаю ладонью по лбу. Проклинаю себя за то чертово интервью, где призналась, что забеременела на свадьбе. Надо же было такое ляпнуть! И надо же было журналистам докопаться до правды и связать все воедино.

Но я ведь там ни слова про деньги не сказала! Даже не намекнула. Почему отец Арама сделал такие выводы? Неужели он думает, что я семь лет вынашивала план, как содрать с его сына алименты? Глупо же.

— Мигран Аветович, я не хотела никаких денег. Я вообще не предполагала, что журналисты раскопают ту историю, как-то свяжут Арама с моим ребенком. Я…

— Успокойся, Лиза, — он снова перебивает, но голос звучит мягко, почти ласково, — я ни в чем тебя не обвиняю. Раз уж ребенок наш, мы готовы и очень рады принять его в семью. Не стоило тебе, конечно, скрывать беременность. Такие вещи в первую очередь бьют по ребенку. Но и ни в каких судах и войне за опеку я также не вижу смысла.

Фух… И вправду адекватный человек. Слава богу!

Хоть кто-то в этой семье дружит с головой.

В груди теплеет от облегчения. Может, все не так страшно? Может, получится договориться по-человечески?

Но тут Мигран Аветович продолжает:

— Конечно же, это при условии, что ты согласишься вписать Арама как отца Алексея, а также поменяешь ему фамилию. Он ведь Григорян со всеми вытекающими последствиями. На смене имени я не настаиваю, разумеется. Ребенку ведь уже шесть лет, он привык быть Алексеем, и новое имя ему будет чуждо. Мы с женой в первую очередь настроены создать для внука комфортную атмосферу. Скажи, как скоро ты планируешь переезд в Краснодар?

От его последнего вопроса я выпадаю в осадок.

— О каком переезде в Краснодар вы говорите? — выпаливаю я.

— Но как же, Лиза… — В его интонации появляется искреннее недоумение. — Мы все — я, моя жена, мои родители — абсолютно все хотят познакомиться с Алексеем, увидеть внука! Ты не волнуйся, мы тепло вас примем! Ты же понимаешь…

Как складно говорит, аж заслушаться можно. Голос бархатный, убедительный. Но чувствую подвох — нутром чувствую. Что-то здесь не так.

С другой стороны, может он перепутал слова? Оговорился?

— Может, вы не так выразились? Не переезд, а приезд? В гости, чтобы вы могли познакомиться с мальчиком.

Это кажется мне вполне резонным предложением. Потому что теперь, когда ящик Пандоры открыт, мне при всем желании не спрятать Лешку ни от Арама, ни от его многочисленной семьи. Рано или поздно встреча все равно произойдет.

— Я вроде бы на дикцию не жалуюсь, — отвечает Мигран Аветович с легкой строгостью. — Конечно же, я имею в виду переезд. Пойми, ребенок должен расти в семье, мы подберем ему хорошую школу, поможем с воспитанием. Ты еще рада будешь, что переехала.

То есть вырастят из Лешки такого же гордого козла, как Арам?!

Меня начинает трясти от возмущения.

Собираю в кулак всю выдержку, чтобы не наорать в трубку:

— Позвольте, подведу итог нашего разговора, Мигран Аветович. То есть вы заявляете, что я должна сменить сыну фамилию, переехать в другой город, где у меня нет ни работы, ни родственников…

— Лиза, зачем ты перекручиваешь? — спрашивает он с легким раздражением. — Родственники как раз есть! Мы! А по поводу денег не волнуйся, у Арама достаточный доход, чтобы вас содержать.

Ага, то есть в приживалках жить…

На подачках у его драгоценного сыночка.

— Мигран Аветович, вам не кажется, что это слишком — выдвигать такие требования?

— Лиза, услышь меня. Я тебе не враг. — Его голос снова становится ласковым. — Ты же понимаешь, что мальчику необходимо расти с отцом, видеть его каждый день. Арам должен принимать активнейшее участие в его жизни…

И тут меня прорывает. Не подумав, брякаю:

— Вы еще скажите, что мне за него замуж надо выйти, чтобы с сыном каждый день общался…

— А вот это исключено. Это сразу нет. — Голос Миграна Аветовича мгновенно становится твердым, как сталь. — Видишь ли, у Арама есть невеста, очень хорошая девушка, мы всей душой желаем им счастья. В их отношения встревать не нужно. Так что надеюсь, ты не строишь планов касательно моего сына, потому что им не суждено сбыться.

Вот даже как…

После слова «невеста» в моей груди болезненно ухает, будто кто-то ударил кулаком под ребра.

Сама не пойму, с чего.

Ведь я читала где-то в соцсетях, что он посватал кого-то там. Но то могли быть слухи, сплетни поклонниц. А когда вот так прямо говорят — причем выставляют меня чуть ли не охотницей за Арамом… Это больно.

Даром мне этот подонок не нужен!

— Я на Арама не претендую, — отвечаю сквозь зубы.

— Вот и хорошо. — Теперь в его голосе слышится удовлетворение. — Также хочу уточнить, что, когда переедешь сюда на попечение нашей семьи, мы, конечно же, обеспечим тебя жильем. Но тебе следует забыть о том, чтобы водить в дом чужих мужчин. Чтобы ребенок не видел никакого блядства. Это ведь может ранить его нежную душу…

От последнего высказывания меня аж колотит.

Это он сейчас так завуалированно назвал меня блядью?! Хотя почему завуалированно? Слово «блядство» прозвучало весьма четко и ясно.

Мысленно подвожу итог всему, что он мне тут наговорил: «Ты, блядь, срочно переезжай в Краснодар, мы тебя поселим куда захотим, будешь сидеть на подачках и не мяукать, а Арам будет тебе указывать, как ребенка растить».

Замечательное предложение, ничего не скажешь.

Ах, да, забыла…

Еще мне будет наложен запрет на личную жизнь, потому что негоже матери его внука ходить по всяким там мужикам. Надо дома сидеть, за ребенком смотреть и слушать советы по воспитанию от всей этой сумасшедшей семейки.

Зато Арам в это время женится на достойной девушке и будет иметь под боком сына с бесплатным приложением в виде меня.

Обалденный расклад… Для Арама.

Совсем охренели?

— Так мы договорились, Лиза? — спрашивает Мигран Аветович.

Отчего-то мне кажется, он даже не сомневается в положительном ответе.

— Пусть волки с вами договариваются! — наконец не выдерживаю. — Идите вы туда же, куда я послала Арама!

— Лиза, к чему такое хамство?

— Встретимся в суде!

На этом я торжественно кладу трубку.

И сразу же, не давая себе времени передумать, звоню маме. Едва она берет трубку, я выпаливаю дрожащим от слез голосом:

— Мам, на нас идет войной семья Григорян! Они хотят забрать Лешку!

Там же на кухне я подробно и в красках выкладываю матери все, что мне успел наговорить отец Арама.

— Да как он смеет! — возмущается она в трубку. — Да как у него язык повернулся! Совсем тебя не знает, а уже блядью назвал… Взрослый человек, состоятельный, а ведет себя как…

— Скотина последняя! — ругаюсь я.

— Именно так! Скотина и есть. Ни за что мы им Лешку не отдадим! Ни под каким видом, за это даже не переживай.

А я не то что переживаю, я вся как на иголках. До сих пор колотит после разговора с Арамом, а его отец еще добавил нервов.

— Мам, ты не понимаешь размеров катастрофы, — жалобно отвечаю. — Там семья очень состоятельная, я, конечно, перечня их доходов не знаю, но… Там рекой деньги льются, у этого Миграна Аветовича очень успешная торговая фирма, с китайцами сотрудничают, весь край товарами снабжают. Они Насте такую свадьбу сделали, что о ней потом еще год трубили. Это при том, что они даже не хотели ее в невестки, она сама рассказывала.

— Это все до одного места, — отрезает мама. — Против законов не попрешь. Мы тоже, знаешь ли, не последние люди на этой земле, и в закромах финансы имеются, лучшего адвоката наймем, уж как-то сдюжим. А нет, так я Василия Ивановича подключу… Очень уважаемый судья, да и человек отзывчивый.

При упоминании Василия Ивановича я невольно кривлю лицо.

Потому что искренне считаю, что моя мама могла найти себе кого-то получше. Она ведь не старая совсем, ей сорок семь, и для своего возраста она чертовски хорошо выглядит, все еще стройная, подтянутая. В порядке себя держит, волосы пышные, светлые, как у меня. На лице почти нет морщин!

После того как папы не стало, она очень долго ходила в трауре, но потихоньку пришла в себя, активно работает, ходит на танцы, на курорты с подругами ездит.

И тут вдруг Василий Иванович…

Одутловатый, круглый мужик под шестьдесят — здрасьте, я люблю вашу маму…

Он ей не пара! Да он вообще никому не пара, наверное поэтому и живет один.

Я, конечно, понимаю, что ей самой выбирать, самой жить эту жизнь. Но он мне категорически не нравится и является последним человеком, к которому я хотела бы обращаться за помощью.

Впрочем, держу все эти мысли при себе, потому что не в моей ситуации кривить носом, когда предлагают помощь.

— Мы живем в России, — продолжает деловым тоном мама. — В нашем государстве детей оставляют с матерью, если она не конченая алкоголичка без работы и жилья. А ты у меня без вредных привычек, жилплощадь имеется, работа. Пусть хоть наизнанку вывернутся, а не удастся им лишить тебя родительских прав. Ничего не бойся, дочь. Они тебе ничего не сделают из своего Краснодара.

После ее слов хоть немного приободряюсь.

— Но все равно мерзко, что Арам даже отцу про меня гадости наговорил. Ведь наговорил, раз и тот записал меня в прости господи… Чувствую себя так, будто меня помоями облили с ног до головы. Ох не зря я еще семь лет назад почувствовала, что с этой семейкой никаких дел иметь нельзя…

Слышу мамин шумный вздох.

Ее голос снова звенит возмущением:

— Кстати, объясни мне, почему вообще Арам считает тебя девушкой легкого поведения? Какие у него доказательства твоего так называемого блядства? Как матери, мне крайне неприятно такое слышать, ведь ты же даже не встречаешься ни с кем…

О, хотела бы я знать, почему Арам считает меня такой.

— Думаю, это все из-за того, что не залила девственной кровищей его кровать… — тихонько всхлипываю.

Вспоминаю ту ночь и вздрагиваю.

Мой первый раз с мужчиной получился таким жутким, что вспомнить противно.

Поначалу все шло неплохо, Арам был ласков, прежде чем приступить к делу, поцеловал меня раз пятьсот, причем в разные места. Я была вполне готова к продолжению, хотя и нервничала очень. А потом, когда он понял, что дефлорация произошла задолго до его вторжения, натурально озверел. Что, впрочем, не помешало ему сначала кончить.

— Неужели всему этому ужасу виной тот несчастный случай? — охает мама с досадой.

— Похоже на то. — Прикусываю нижнюю губу.

Двенадцать лет назад в нашей семье случилось большое несчастье, которое сломало наши судьбы. Отголоски того жуткого события до сих пор ранят. Что меня, что маму. А теперь еще и Лешу задело рикошетом.

Сколько последствий мы все хапнули просто потому, что кто-то уснул за рулем.

Умные люди, придумали поговорку: «Утро вечера мудренее».

Вчера голова кипела от новых вводных, нового же статуса отца, извечных вопросов, кто виноват и что делать.

Сегодня…

Я все обдумал.

Еще и сообщение матери на ночь глядя сыграло свою роль.

«Арам, представь ситуацию: жили бы мы с тобой вдвоем, и тут вдруг в нашу жизнь вламывается чужой мужчина. Заявляет, что он твой отец и хочет отобрать тебя у меня. Как бы ты себя чувствовал? Как бы я себя чувствовала? Даже при условии, что сколько-то там лет назад эта девочка сделала неверный выбор и скрыла беременность, сейчас агрессор — ты. Ей ведь было тогда всего восемнадцать, сделай на это скидку. В любом случае сын тебе не скажет спасибо за вандальное вырывание из привычной среды. А ты должен действовать в первую очередь в его интересах. Все-таки попытайся договориться с Лизой по-хорошему».

Это сообщение матери я перечитал раз тридцать.

Полночи в голове крутил.

И вправду представил себя на месте Лехи.

Я за свою матушку кого хочешь порву — факт. Потому что если есть на этом свете человек, который всегда, в абсолютно любой ситуации поддержит, так это она. Моя мама.

Она, конечно, профессиональный мозговзрыватель, и по качеству распиливания нервов с ней не сравнится никакая пила «Дружба». Но вместе с тем она мудрая женщина, а еще всегда стремится действовать во благо этого у нее не отнять. Она как-то умудряется рассмотреть ситуацию со всех сторон, ищет самые разумные выходы. Даже отец это признает! Иногда.

Поэтому, как бы я ни злился на Лизу, как бы мне ни хотелось дальше самозабвенно выяснять с ней отношения, решил еще раз попытаться наладить диалог.

Должна быть в мире справедливость и какой-то баланс. Если мать у Лехи шумоголовая, это ведь не значит, что отец должен вести себя так же, верно? Должен быть у пацана хоть один адекватный родитель. Пусть им буду я.

Тем более что пацан у меня первый класс! И я сейчас не про школу. Ладный такой парниша, симпатичный, крепкий. Плечи широкие для его возраста, спортсмен будет, чувствую. Хочу его как следует рассмотреть, пообщаться, узнать интересы и прочее. А как это сделать, если в следующий раз мне его покажут в суде? Приблизительно никак.

Так что приехал в гости с миром.

Точнее, с пиццей.

Всякой набрал.

Позвонил брату, спросил, какую пиццу любят племяши, получил от его жены развернутый ответ, что эти волчата схарчат все, что перед ними ни положишь. Почесал репу и взял все разновидности, какие были в той пиццерии, где Лиза вчера делала заказ.

Добавил к этому еще торт, набрал натуральных соков, фруктов.

Конечно же, прихватил цветов — чтобы как-то задобрить блондинистую драконицу, которая вчера выгнала меня из квартиры чуть ли не взашей. Авось подобреет, перестанет плеваться огнем и превратится в зайку. Это так, в порядке бреда, можно сказать, слепые надежды.

Стою теперь возле подъезда Лизы, любуюсь на все это добро в багажнике машины, думаю, как переправить в квартиру. Еще ж надо, чтобы хотя бы открыли дверь. Взгляд падает на куртку курьера, которую вчера выкупил у парня, который привез пиццу.

Нет, глупо будет пытаться пробраться в дом тем же способом, ведь Лиза не идиотка. Или это я о ней слишком хорошо думаю?

Решаю не прикрываться личиной курьера, я все-таки не клоун по профессии, экономист.

Рук для всего добра не хватает, а еще одну по досадному недоразумению не отрастил.

Кое-как распределяю поклажу в две руки, даже умудряюсь закрыть багажник и нажать на брелке блокировку.

Поворачиваюсь к подъезду, уже делаю шаг и вдруг вижу очень интересную блондинку, которая сворачивает туда же. Она одета в белую шубу, копна волос струится по плечам, в руке чемодан на колесиках.

Но совсем не привлекательность блондинки меня так цепляет. Тем более, как бы она ни молодилась, видно, что ей под сраку лет — сорок, сорок пять, не меньше.

У блондинки на левом виске яркое, почти черное родимое пятно, идеально круглое.

Я помню это пятно! И блондинку эту — тоже!

Готов поклясться, это именно она продавала мне шесть с половиной лет назад информацию о беременности Лизы, когда я нагрянул сюда с проверкой.

Как все случилось: увидел фото беременной Лизы в соцсети, примчал сюда для серьезного разговора. Лиза при моем появлении лишь фыркнула и сказала, что ребенок не мой и вообще она забеременела аж через два месяца после нашей с ней ночи. Но я парень упертый, нашел женскую консультацию, где она стояла на учете. И именно этот гинеколог подтвердила слова Лизы о том, что плод по срокам никак не может быть моим.

Вашу ж мать…

А что?

Я вчера виделся с Лизой, как следует ее разглядел с разных ракурсов. И теперь, когда смотрю на эту блондинку при ярком утреннем свете, четко могу сказать — они довольно похожи, хоть никаких родимых пятен у Лизы нет.

Тогда мышей не словил, слишком перенервничал, зато сейчас…

Внаглую подхожу к ней, нависаю и спрашиваю:

— Вы мать Лизы?

Она даже не отпирается.

Смотрит на меня свысока, хотя ниже ростом почти на голову.

И говорит:

— Полагаю, Арам?

— Да, — киваю.

— Так вот ты какой… Подросший северный олень…

Она всерьез меня сейчас оленем назвала? Ну хамка!

— Что?!

— Пойдем, поговорим, — щурит глаза она.

О, поговорить — это как раз то, чего я очень жажду.

Внутри я киплю, как забытый на плите чайник.

Хочется послать эту наглую тетку куда подальше и развернуться к машине. Но любопытство берет верх — слишком много вопросов накопилось за эти годы. Да и шанс наконец докопаться до истины упускать нельзя.

К тому же я сына хотел повидать!

И не позволю всяким там провоцировать меня на ссору, которая отдалит встречу с ребенком. Сын важнее.

Шагаю за ней к подъезду, чертыхаясь под нос. Пакеты режут руки, цветы норовят выскользнуть из-под мышки.

Северный олень, вашу мать…

Интересно, откуда такое сравнение? Это она так намекает, что у Лизы после меня был табун мужиков? Или мне попросту досталось за габариты? Я крупный, да, и в плечах, и в росте.

Поднимаемся на нужный этаж.

Мать Лизы идет впереди, цокает каблуками, тащит за собой чемодан. Ведет себя абсолютно невозмутимо, словно встретила старого приятеля, а не того, кого когда-то обманула на приличную сумму. Впрочем, может таких обманутых, как я, у нее в списке десятки?

Она открывает дверь ключом. Делаю вывод, что она или живет с Лизой и Лешей, или часто здесь бывает.

В прихожей она спокойно ставит чемодан у стены, стягивает белую шубку и вешает на вешалку. Движения размеренные, привычные. Как ни в чем не бывало, так ее растак!

— Меня зовут Арина Александровна. — Она машет рукой на мои пакеты. — Что за продуктовая взятка? М-м, еще и цветы. Кому бы это…

Наглость просто зашкаливает, но я держу себя в руках. Медаль мне за выдержку!

— Цветы Лизе, остальное сыну. Хотел порадовать.

— Думаешь, мы голодаем?

Ляпнула так ляпнула!

Я приезжаю с миром, с подарками, а она меня обвиняет в том, что считаю их нищими. Хотя, если честно, после вчерашнего скандала с Лизой я именно так и подумал. Дом ведь ни разу не элитный.

— Не с пустыми же руками приходить… А где Лиза с Лешей?

— Леша в школе, Лиза на работе, ты рано. А впрочем, хорошо, что рано пришел. Разговор у меня к тебе с глазу на глаз…

Мысленно зло посмеиваюсь.

— У меня к вам тоже разговор. Зачем вы меня обманули тогда? За вранье про собственного внука еще и денег срубили. Не стыдно?

Она даже бровью не ведет.

Смотрит на меня с таким видом, будто я тупой телок, который никак не может понять простую задачку. И ей абсолютно не стыдно — это написано на лице крупными буквами.

— Отнеси все это на кухню.

Она говорит приказным тоном.

От такого тона хочется швырнуть все пакеты ей под ноги и хлопнуть дверью. Кто вообще такое отношение выдержит? Я ей подаван, что ли? Или подносила? Доставщик? Официант? Чтобы со мной так разговаривать.

Но я не ведусь даже на эту провокацию. Я приехал договариваться, а не устраивать очередной балаган.

Тихо закипая, плетусь на кухню.

Ставлю пакеты на стол, вскользь оглядываюсь по сторонам. Интерьер неплохой, надо признать. Кухня не сказать чтобы огромная, квадратов восемь, не больше, но приличная. Встроенная техника, гранитная столешница, аккуратная плитка на фартуке. Пахнет свежестью и каким-то цветочным освежителем воздуха.

Отчего-то я ожидал увидеть совсем другое. Нечто убогое, обшарпанное, совершенно непригодное для жизни моего сына. Вчера, когда разъяренная Лиза практически вытолкала меня из квартиры, я даже толком не разглядел прихожую. А теперь вижу — живут они явно не в нищете. Я недавно приобрел квартиру, делал ремонт, поэтому доподлинно знаю, что сколько стоит.

Возвращаюсь в гостиную, где Арина Александровна уже расположилась в кресле, закинув ногу на ногу.

— Вы объясните мне свое поведение в нашу прошлую встречу, шесть с половиной лет назад?

Она меня словно не слышит. Смотрит в упор и с милой улыбкой предлагает:

— Ты присаживайся, присаживайся…

Вправду сажусь в кресло напротив.

И она дальше толкает свою речь:

— Не тебе требовать объяснений, Арам. Это ты мне объясни, как смеешь называть мою дочь блядью? Как у тебя только язык повернулся так ее назвать после того, как ты с ней поступил?

Что называется, приплыли.

Впрочем, я не из тех, кто не умеет доходчиво донести свою мысль.

Сейчас я ей популярно объясню…

Поудобнее устраиваюсь в кресле, кладу руки на подлокотники. Кожа скрипит под моим весом.

Впиваюсь взглядом в эту наглую мадам.

Она сидит напротив, все такая же невозмутимая, будто мы тут чай с печеньками распиваем, а не выясняем отношения.

Я начинаю медленно, тщательно подбираю слова:

— Есть ряд причин и моделей поведения, которые отличают хорошую девочку от…

Она резко и агрессивно перебивает:

— Каковы же эти причины? Уж не тот ли факт, что она тебе в восемнадцать якобы не девочкой досталась?

Якобы! Вот это да! Будто этот факт как-то оспорим.

— Почему «якобы»? — возмущаюсь я, хотя обещал себе держаться спокойно. — Наплела с три короба, изображала из себя скромницу, вылила на меня ушат вранья, как она волнуется и прочее, и прочее. Не сделай она этого, я бы так не взбесился тогда…

Арина Александровна качает головой, словно я неразумный ребенок, который никак не может усвоить простую истину.

— М-да… — протягивает она. — По-моему, тут будет уместно кое-что рассказать тебе про Лизу.

Она делает паузу, смотрит в окно, где за стеклом кружится мелкий снежок.

— Видишь ли, когда ей было тринадцать лет, Лиза попала в автомобильную аварию, очень серьезную. Среди прочего у нее был поврежден мочевой пузырь, и врачи сделали хирургическое вмешательство, чтобы самым безопасным способом подобраться к нужному органу. Лиза ни в чем не виновата…

Я хмурюсь, понимая, на что она намекает.

— Что за бред? Разве подобные операции делают девушкам-подросткам…

— В седан моего мужа врезался грузовик! — Голос Арины Александровны срывается, и впервые за все время нашего разговора я слышу в нем настоящие эмоции. — Водитель уснул за рулем и… Машину буквально сплющило! Мой муж погиб на месте, Лиза чудом выжила, но ее натурально смяло… Перелом руки, голени, лицевой кости, внутренние повреждения…

Она замолкает, сжимает руки в кулаки.

Новая информация для меня, как ушат холодной воды.

Застываю, переваривая услышанное.

Арина Александровна продолжает скрипучим от эмоций голосом:

— Я отдала все свои деньги, чтобы ее вытащили, чтобы сделали все как надо. Там стоял вопрос о жизни и здоровье, что по сравнению с этим хирургическое вмешательство, нарушившее целостность девственной плевы?

Я слушаю ее и не успеваю раскладывать данные по полочкам.

Голова гудит, словно в ней включили промышленный пылесос. Воображение рисует маленькую Лизу, смятую в покореженной машине, окровавленную. Как будто вижу это наяву и не могу развидеть.

Металл, кровь, крики…

Но… Стоп. Тут что-то не сходится.

— На ней нет шрамов, — говорю я хрипло. — Я не то чтобы со всех сторон успел ее рассмотреть, но ни одного!

Арина Александровна грустно усмехается.

— Да, я заплатила очень много денег, чтобы они стали практически незаметными. Не хотела, чтобы Лиза комплексовала или вспоминала тот ужас, смотря на шрамы. В той аварии погиб ее отец!

На это мне ответить нечего.

Горло перехватывает, будто кто-то сжимает его тисками.

Учитывая то, с каким видом Арина Александровна мне все это рассказывает — без театральности, просто и буднично, я невольно проникаюсь. Но все равно ничего не могу понять. В голове каша.

— Почему Лиза мне не сказала об этом? — выдавливаю я из себя. — Что стоило просто сказать…

— Двенадцать лет назад она прошла через ад. — Арина Александровна встает, подходит к окну, смотрит на падающий снег. — Я думала, она помнит ту операцию, но, как потом выяснилось, она почти ничего не помнит о времени, которое провела в больнице.

Снова молчание.

Тяжелое, давящее…

Я шумно дышу, готовый задать новые вопросы.

Но Арина Александровна меня опережает:

— Лиза рассказала мне, что случилось между вами. И тогда я поняла, что она сама не знала, что было хирургическое вмешательство через влагалище.

Обалдеть не встать.

— Как удобно… — цежу я сквозь зубы. — Тут помню, там не помню…

— Не веришь? — Она поворачивается ко мне. — У меня есть доказательства.

Арина Александровна мерит меня презрительным взглядом и решительно шагает вон, исчезает в смежной комнате.

Слышу, как она там возится: открывает шкаф, что-то переставляет, шуршит бумагами. Через несколько минут возвращается со здоровенной папкой в руках. Кладет ее на журнальный столик с глухим стуком.

Она методично ковыряется в файлах, переворачивает документы, что-то ищет.

Я сижу и смотрю на ее сосредоточенное лицо.

Наконец она находит нужное и протягивает мне пожелтевший от времени лист.

— Я все сохранила. Вот выписка из хирургического отделения, тут все черным по белому, печати, подписи.

Беру документ, вглядываюсь в печатный текст, пытаюсь вчитаться, но в медицинских тонкостях ничего не понимаю.

Взгляд выхватывает лишь отдельные слова: «политравма», «хирургическое вмешательство», «доступ через влагалище», «нарушение целостности hymen». Дата двенадцатилетней давности. Подпись врача размашистая, неразборчивая. Печать больницы синяя, четкая.

Черт… Неужели правда?

Арина Александровна продолжает, забирая у меня документ:

— Лиза пережила страшное потрясение, и мозг защитил ее таким вот способом: стер детали, чтобы она могла нормально жить дальше. А в восемнадцать она встретила тебя, оленя эдакого…

Мать Лизы выжидательно на меня смотрит, ждет ответа.

А мне нечего ей сказать. В эту минуту меня даже слово «олень» ни капли не злит.

— Хороша «блядь». — Арина Александровна показывает пальцами кавычки. — Если хочешь знать, после той истории на свадьбе Насти, она вообще боится мужчин. Шарахается ото всех, кто только ни пытался завести с ней отношения… Все из-за тебя! Девочка тебе доверилась, сердце открыла, а ты так с ней поступил! Не стыдно?

Стыдно…

Мать их за ногу, стыдно еще как.

Арина Александровна каким-то образом взрастила во мне именно это чувство своим рассказом. Мастерски взрастила — так, что дышать нормально сейчас не могу. Воздух застревает в горле, не хочет проходить в легкие.

— Мне нужно поговорить с Лизой, — говорю я севшим голосом.

— Как видишь, ее нет… — разводит она руками.

— Приеду позже.

Встаю, ноги ватные.

В голове звенит.

Иду к двери, натягиваю куртку, но застегнуть не могу — пальцы не слушаются.

Выхожу на улицу, спускаюсь к машине. Мороз кусает кожу лица, но я его почти не чувствую. Раз за разом прокручиваю в голове все, что рассказала мать Лизы. Так и не замечаю зимнего холода, куртка болтается расстегнутая.

И тут вижу, как к подъезду подъезжает белый седан.

Из него выпрыгивает Лиза.

Она быстро выходит из машины, спешит к багажнику, хочет что-то достать. Продуктовые пакеты, похоже.

Подхожу к ней, хриплю, пропитанный эмоциями:

— Лиза, нам нужно серьезно поговорить…

Она резко поворачивается, увидев меня. На лице появляется выражение крайнего раздражения.

— Опять ты здесь! Вчера не наговорился? Некогда мне сейчас…

Но меня несет, откладывать этот разговор я не в состоянии. И плевать, что мы на улице и теоретически нас может кто-то услышать.

Слова вываливаются сами собой:

— Почему ты не позвонила мне потом? Ну… После того, как вернулась домой со свадьбы Артура и Насти и мать рассказала тебе про операцию, при которой произошло хирургическое лишение девственности? Что стоило просто позвонить и объяснить… Я бы тогда не мучился все эти годы!

Лиза резко выпрямляется, бросает пакеты обратно в багажник. Скрещивает руки на груди, сводит брови у переносицы.

По ее взгляду могу прочитать лишь одно: «Кто ты мне такой, чтобы я тебе еще звонила, утруждалась».

Арам буравит меня раздраженным взглядом и продолжает спрашивать:

— Объясни мне свою логику. Пусть поначалу ты не помнила факт операции, но потом-то мать просветила тебя. Почему ты не позвонила мне? Ничего не объяснила… Кто так делает вообще?

Стою, хлопаю ресницами, пытаюсь понять логику его рассуждений.

На улице холодно, мороз обжигает щеки, но слова Арама буквально обжигают изнутри.

То есть я, по его мнению, еще и виновата?

У нас с Арамом есть предыстория…

Красивая, если вдуматься.

По крайней мере мне так казалось в восемнадцать лет, пока этот урод не показал свое истинное нутро.

Мы с ним познакомились у Насти на дне рождения.

У меня аж ноги подкосились, когда впервые увидела его…

Арам сразу мне очень понравился.

Именно он, а не его брат, хотя они похожи как две капли воды. Серьезный, рассудительный, обаятельный, да что там, был и есть очень привлекательный. Широкие плечи под белой рубашкой, эти темные глаза, от которых внутри все переворачивалось.

Но тогда Арам думал, что влюблен в Настю, они с братом ее усиленно делили. А я вроде как не у дел, все чего удостоилась — вежливого общения. Он даже танцевать меня не пригласил, только кивнул при знакомстве и растворился в подготовке сюрприза для Насти.

Я пробыла в Краснодаре всего ничего — несколько дней. Посмотрела город, и только. Ездила по центру, любовалась видами, фотографировалась на фоне достопримечательностей, но мысли постоянно возвращались к нему.

Уже потом, когда вернулась в Ростов, мне на Новый год вдруг пришел шикарный букет.

Я открыла дверь курьеру, а у него в руках — произведение искусства. Огромная композиция из белых роз, перевитых серебряной лентой, между лепестками поблескивали кристаллы Swarovski, имитирующие изморозь. В центре — редкие зимние орхидеи цвета слоновой кости. Стоил такой букет бешеных денег, это было видно невооруженным глазом.

Никаких парней у меня на тот момент не было, поэтому я даже предположить не могла — от кого. Даже подумала бы, что прислали маме — кто-нибудь из благодарных пациенток. Но в записке было указано: «Красавице Елизавете».

Новый букет пришел на Рождество.

Потом еще через неделю, и еще…

Розы в нашей квартире не переводились вплоть до момента, пока не настало время ехать на свадьбу Насти, куда она меня торжественно пригласила. Причем ни много ни мало — подружкой невесты.

Я приехала за пару дней и очень удивилась, узнав, что дружком будет Арам.

Он встречал меня на вокзале. Стоял возле колонны в черном полупальто, такой красивый, до сих пор помню. Тогда же он и спросил: неужели мне не понравился ни один букет из тех, что присылал? Ведь я ни строчки ему не написала.

Тут-то я и поняла, от кого были цветы.

Арам очень удивился, когда я объяснила, что не догадалась, кто отправитель.

Тогда бы мне и понять про него все…

Парень был уверен, что я догадаюсь. Это ж насколько надо много о себе мнить, чтобы верить, что я в первую очередь подумаю о нем. Ведь это о многом говорит.

Но тогда я два и два не сложила, и вообще все это показалось мне дико романтичным.

Конечно, я спросила — как же его увлечение Настей. Арам признался, что долго анализировал свои чувства к ней и пришел к выводу, что то была не любовь. Он любил ее, как любят кумиров: актрис, моделей, певиц. Недосягаемых женщин. Хоть она и была все время рядом, но абсолютно для него недоступна. А потом будто морок спал. Он нашел меня в соцсетях, вспомнил и захотелось узнать получше.

Меня!

А мне и подавно до жути хотелось отношений с ним.

Я цвела и пахла от его комплиментов, а он очень старался сделать мне приятно. За те два дня, что предшествовали свадьбе Насти и его брата, мы успели с ним посетить тысячу мест, гуляли, веселились, танцевали в клубах. Он водил меня в лучшие рестораны города, покупал мороженое в парке, даже катал на Чертовом колесе. Самое яркое пятно в моей жизни, у меня никогда такого приключения не было.

Что только ни влил мне в уши Арам за то время…

Говорил, что я особенная, что давно понял — мы созданы друг для друга. Совершенно серьезно предложил переехать к нему потом. Обещал показать мне весь мир, строил планы.

Я влюбилась в него, как последняя идиотка. Дышать переставала, когда он брал меня за руку. Каждое его слово воспринимала как откровение, каждый взгляд — как подарок. Засыпала и просыпалась с мыслями о нем.

Я ему по-настоящему верила.

Открылась, уже представляла, какая у нас с ним будет красивая история любви. Как будем жить вместе, строить будущее. Рисовала в воображении нашу свадьбу, наш дом, наших детей.

А оказалось, он просто хотел меня трахнуть. Причем быть моим первым.

Когда убедился, что не выйдет, да к тому же получил свое, просто выгнал, при этом не постеснялся опозорить на весь отель. Проорал во всеуслышание, что я блядь, и ему противно. Швырнул мои вещи прямо к ногам, даже не дал одеться нормально.

Я рыдала в такси, сжавшись в комочек на заднем сиденье.

Я рыдала в поезде на пути домой, уткнувшись лицом в подушку, чтобы попутчики не слышали.

Я рыдала дома в кровати, пока мама не прибежала на мои всхлипы.

Мне было так больно от того, как жестоко он меня бросил, что думала — утону в слезах. Казалось, что грудная клетка вот-вот треснет от боли.

Потихоньку мама вытащила из меня детали.

Я все ей рассказала про свой ужасный первый раз. Мама — врач, поэтому я не стеснялась.

Никогда не забуду тот ее монолог:

— Вообще-то твой Арам — идиот. Как практикующий гинеколог со стажем, заявляю, что далеко не каждая девушка будет кровоточить, как жертвенная овца, во время первого раза. Тому причиной могут быть анатомические особенности, также девственная плева может растягиваться в течение жизни из-за физической активности, тампонов и прочего. А у некоторых девушек плева попросту содержит слишком мало кровеносных сосудов, поэтому кровотечение может быть совсем небольшим или вовсе отсутствовать. Но все это не твой случай, Лизочка…

Тогда она рассказала мне про операцию, которой я подверглась после гибели отца. Напомнила про те страшные дни в больнице, которые мозг милосердно стер из памяти.

Старая боль от пережитого наслоилась на новую, приумножила травмы…

В общем, мне было не до звонков Араму.

А даже если бы позвонила, он ведь не поверил бы мне — это сто процентов. Возможно, посмеялся бы или подумал, что я так отмазываюсь.

Но даже не это было главной причиной.

Человека характеризуют поступки, и поступок Арама показался мне максимально мерзким. Он повел себя как подонок, и именно подонком я его воспринимала и воспринимаю. А зачем звонить подонку и что-то доказывать? Ради чего?

Стоит тут теперь передо мной, качает права.

— Лиза, ты вообще слушаешь меня? — продолжает негодовать Арам. — Объясни, почему ты тогда мне не позвонила?

Я с шумом вздыхаю, с тоской поглядываю на забитый продуктовыми пакетами багажник.

Эх, не встреть я Арама у собственного подъезда, уже отнесла бы все домой, готовила обед. И никто не ковырялся бы ржавой иголкой в моих старых ранах.

— А зачем, Арам? Ты повел себя достаточно мерзко, чтобы я была уверена в бесполезности объяснений. Ты и трубку бы не взял.

Надо видеть его возмущенное лицо. Глаза округляются, ноздри раздуваются от негодования.

— А я, может, ждал звонка! Я, может, на следующий день уже остыл, все взвесил, а ты… Ты должна была позвонить!

Нормальная такая заявочка.

Сам выгнал из номера в одних трусах, вещи к моим ногам швырнул. И после этого Я должна была ждать, пока ОН остынет, а потом навязываться с объяснениями?

Наверное, по моей отвисшей челюсти Арам все же понимает, что сболтнул что-то не то. Потому что дальше он нехотя выдавливает из себя:

— Ну извини, что так вышло… Я же не думал, что оно так…

Я спотыкаюсь об это его неохотное: «Извини».

Слово повисает в морозном воздухе, тут же тает, как снежинка.

Мне очень хотелось его извинений семь лет назад. Я тысячи раз представляла, как он явится ко мне с цветами, рассыплется в мольбах о прощении, признает, каким был кретином.

А сейчас… Не актуально.

Я давно похоронила в себе чувства к этому гаду.

К тому же кристально ясно, что он делает это для галочки, потому что ему нужен мой сын.

— Знаешь, куда засунь себе свои извинения?

Арам шагает ближе, снег скрипит под его ботинками.

Он становится почти вплотную, нависает.

Я жду, что он сейчас начнет возмущаться, ругаться и прочее — что вполне в его духе. Морально готовлюсь к защите.

Но Арам лишь спрашивает:

— Лиз, ну зачем ты так?

Действительно, зачем… У меня ж ни одного повода нет…

Не успеваю ответить.

В этот момент мимо нас проходит одна из соседок, мамина подруга — миниатюрная брюнетка, но очень воинственная.

Она с подозрением косится на Арама, наверняка думает, что этот наглый засранец ко мне пристает. Что в общем-то недалеко от истины.

— Привет, Лиза, у тебя все в порядке?

Арам поворачивается в ее сторону с хищным взглядом и резко отвечает:

— У нее все отлично.

Соседка не сдается, прищуривает глаза и с холодной вежливостью его отбривает:

— Я спросила не у вас, молодой человек.

О, сколько эмоций пробегает по лицу Арама. Желваки ходят на скулах, руки сжимаются в кулаки. Вижу, что он еле сдерживается.

Можно, конечно, помучить его, вильнуть хвостом, уйти в подъезд с соседкой.

Но не отстанет же… Бессмысленно от него бегать.

— Все хорошо, Надежда Марковна, — киваю ей.

Она снова щурит глаза и уходит, впрочем, делает это медленно, словно ждет, что я передумаю и позову ее. Каблуки скрипят по заснеженной дорожке.

Арам с хмурым видом наблюдает за ее уходом, пока она не скрывается в подъезде.

Он снова поворачивается в мою сторону:

— Поехали ко мне, нам просто необходимо серьезно поговорить.

Всеми фибрами души я чую подвох.

— К тебе — это куда?

— Я остановился в отеле тут неподалеку, в номере поговорим, там хоть не помешает никто. Есть ряд вопросов, которые нужно обсудить, и…

Смотрю на него, как на умалишенного.

— Я к тебе в номер? Да никогда!

— Это почему? — взвивается Арам.

Хотя бы потому, что прошлый поход к нему в номер сломал мою жизнь.

— Лиза, неужели я о многом прошу? Просто нормально поговорить, без эмоций, истерик… Спокойно!

Будто он так умеет.

— Арам, я… — В этот момент в кармане моей куртки звенит мобильник, и, судя по рингтону, это сын. — Подожди!

Я выставляю вперед ладонь, беру трубку.

Из динамика на меня льется плач Лешки:

— Мама, меня заперли в раздевалке! И… побили!

Дальше идут совсем нечленораздельные реплики, он буквально захлебывается слезами.

В этот момент я забываю обо всем. Об Араме, о прошлом, о будущем. Все, что имеет значение, — Леша.

С силой захлопываю багажник — звук разносится по двору.

Оббегаю Арама, стремлюсь забраться на водительское сиденье, но он хватает меня за руку.

— Мы не договорили! Лиза, стой!

— Отпусти! — Пытаюсь вырваться. — У Леши в школе проблемы, мне надо ехать!

— Тогда поехали на моей машине. — Арам не отпускает, сжимает запястье еще крепче. — Так будет быстрее и надежнее. У меня джип, по снегу пройдет лучше.

— Отстань! — рычу на него. — Справлюсь сама!

Все-таки вырываю у него руку, сажусь в машину. Трясущимися пальцами пытаюсь попасть ключом в замок зажигания.

В этот момент Арам с шумом забирается на переднее сиденье.

— Это и мой сын тоже! — заявляет он, захлопывая дверь. — Так что я с тобой, хочешь ты того или нет.

Времени на споры не остается.

Наконец-то ключ поворачивается, мотор заводится, и я срываюсь с места, не обращая внимания на незваного пассажира.

Когда мы останавливаемся у школы, Арам вдруг выдает:

— Ты водишь как маньячка! Я за эти десять минут чуть не поседел…

Оборачиваюсь на него, и только сейчас замечаю, что он вцепился в ручку над дверью, причем так, что аж костяшки пальцев побелели.

А я ведь обычно очень аккуратно вожу. Можно сказать, идеальный и дисциплинированный водитель-профессионал с пятилетним стажем. Но сегодня все так сложилось, да и спешила очень, поэтому летела сюда как на крыльях, благо моя белая ласточка позволяет делать такие маневры.

— Нормально я вожу, — бурчу ему в ответ и спешу покинуть салон.

Хочется бросить Араму что-нибудь обидное, ведь вообще-то никто не заставлял его со мной ехать. Сам напросился, сам в машину без спроса забрался, а теперь еще и умничает. Но мне сейчас не до выяснения отношений.

Арам мерит меня настороженным взглядом, словно пытается понять, насколько я адекватна. Видимо, решает, что в пределах нормы, потому что молча идет следом.

Мы спешим по заснеженной дорожке к входу в школу.

Пытаюсь еще раз дозвониться до Лешки, но телефон молчит — сразу сбрасывает.

Нервы на пределе.

— Может, батарея села? — предполагает Арам, заметив мою панику.

— Не знаю. Утром заряжен был.

Мы спешим внутрь. Эхо от наших шагов разносится по пустым коридорам.

Мчимся к спортзалу, к мужской раздевалке. Дверь распахнута настежь, внутри никого. Только запах старых кроссовок и забытая на скамейке футболка.

— Лешка! — кричу я с досадой.

Никто не отвечает.

Видно, его уже выпустили, и он сбежал.

В этот момент в кармане звенит телефон.

Мария Петровна, классная Леши.

— Елизавета Анатольевна, где вы? Мальчик у нас в классе, зачинщик инцидента — тоже, ждем только вас…

Бегу по коридорам так, что каблуки цокают по линолеуму, Арам спешит за мной.

Стоит войти в класс, и меня накрывает жуткое чувство дежавю.

Здесь гнетущая тишина.

На первом плане директор, классная руководительница. Так же грозно на меня смотрят, как и вчера. Так же готовы выносить вердикты и вешать ярлыки. С тем лишь исключением, что теперь на скамье подсудимых не только мой сын, но еще какой-то мальчик-пончик старше Лешки года на два.

А мамаша та же…

Узнаю ее объемную фигуру, громоздкую прическу и безвкусное платье в обтяжку.

Получается, у нее не только Юлька-бомбовоз, да простят меня люди с лишним весом. Но тут скорее не к лишнему весу отсылка, а к манере поведения.

Имеется и старший брат — на вид третьеклассник, а то и старше. И такой же пухленький, рослый, как сестра и мать. Стоит, переминается с ноги на ногу, смотрит на меня исподлобья. Неужели это он бил моего сына?

— Леша!

Вижу сына и бегу сразу к нему, осматриваю со всех сторон.

— Где тебя били? Что тебе сделали?

Лешка снова молчит — прямо как в прошлый раз, только недовольно косится.

Все как обычно, блин!

Но хоть на вид абсолютно цел, новых синяков не наблюдается. Разве что нижняя губа чуть припухла и царапинка на подбородке свежая. Все-таки ударили, сволочи.

Сатанею внутри, поворачиваюсь к учителю с директором.

Но, как и в прошлый раз, слово берет эта взбалмошная мамаша, которая так торопилась в школу, по ее же словам… так бежала, бедняжка, что аж не забыла надеть килограмма два золота на обе руки. Может, она использует браслеты как утяжелители?

— Я не потерплю, чтобы моих детей обижали!

Уже открываю рот, чтобы ее перебить, но меня снова опережают — на этот раз Арам:

— Здравствуйте, будьте добры подробно объяснить, что случилось.

Голос у него спокойный, но я чувствую, как он напряжен: плечи квадратные, челюсти сжаты.

Все оборачиваются на него, в том числе и скандальная мамаша, имя которой я никак не запомню.

— Вот… — Она тычет в Арама пальцем. — Я же говорила, есть у нее сожитель! Который ребенка плохому учит…

— Во-первых, представьтесь, — гудит Арам.

В его голосе появляются металлические нотки, и вроде бы ничего такого не сказал, но повеяло холодом.

— Инесса Александровна, — высокомерно бросает мать Юльки, задирает подбородок. — И вы, уж будьте добры, назовитесь.

— Арам Мигранович. И я не сожитель. Я отец.

В этот момент в классе замирают все. В том числе и я с Лешкой.

Еле удерживаюсь от того, чтобы не стукнуть себя ладонью по лбу.

Ну дуболом…

Неужели Арам вправду не понимает, в какой шок сейчас ввел сына своим признанием? Я ведь даже не успела никак его подготовить, ничегошеньки ему не объяснила, не рассказала.

Впрочем, как раз Лешка шокированным не выглядит. Наоборот, с большим интересом разглядывает Арама, даже, кажется, про драку забыл. Глаза округлились, рот приоткрыт.

— Как это — отец? — удивляется учительница Леши, Мария Петровна, поправляет очки. — Отчим?

— Биологический отец, — отвечает Арам с достоинством.

— Выискался тут… Вы покажите, что сделал этот маленький рецидивист! — Инесса мать ее так Александровна в своем репертуаре.

Голос у нее, как у базарной торговки: пронзительный, режет слух.

Слово берет учительница, достает планшет:

— Что ж, ситуация и вправду неприятная.

Очень скоро нам с Арамом демонстрируют общий чат учеников, по которому гуляют картинки очень жирного динозавра, подписанного «ЮЗилла». В чате смайлики, комментарии от разных учеников типа «ржунимагу» и «это вообще законно столько жрать?».

И мне снова хочется хлопнуть себя ладонью по лбу.

Да уж, после вчерашнего мой сынок в долгу не остался.

Леша не просто модернизировал вчерашние художества, но и отправил их в свет.

Может, кому и было бы непонятно, что же это за ЮЗилла такая, но мне, видевшей вчерашние рисунки Леши, все кристально ясно. Впрочем, как и Инессе мать ее так Александровне. Картинка стала мемом, разлетелась, и из-за этого Лехе досталось от брата одноклассницы.

А Инесса поддает жару:

— Ваш сын будущий уголовник! Он устраивает травлю в школе… Это же кибербуллинг! Довел мою дочку до слез! А сыночек мой — умничка, защищал честь сестры, благородно поступил!

— Конечно, это ведь так благородно, когда третьеклассник, который в два раза больше, бьет первоклашку! — выкрикиваю я.

Меня даже не останавливает то, что начнется после этой реплики. И вообще, встреча очень скоро грозит превратиться в безобразную склоку. Но я готова отстаивать своего сына до конца.

Впрочем…

Мне не приходится никого отстаивать, за меня это делает Арам.

Он не теряет самообладания и вовсе игнорирует все, сказанное Инессой. Даже взгляд не бросает в ее сторону.

— С вами разговора не будет, — отбривает он ее, а потом поворачивается к учителю: — Вызовите отца мальчика. Сейчас же.

— Мой муж занятой человек, — тут же начинает разоряться Инесса, голос ее становится еще выше. — Ему некогда ездить по всяким там пустякам…

Пока она это говорит, Арам подходит к учителю, коротко требует номер отца мальчика, тут же его набирает и приглашает в школу. Говорит коротко, деловито, без лишних эмоций.

— Что вы себе позволяете?! — возмущается Инесса. — Я же сказала, он занятой человек. Вы вообще слушаете меня?

Не знаю, что за успокоительные пьет Арам, но он и тут умудряется сдержаться, не поддается на провокации.

— Я же сказал, с вами разговора не будет.

Что удивительно, отец хулигана появляется в школу ровно через пять минут, как будто только и ждал сигнала. Мужчина лет сорока, в строгом костюме, пахнет одеколоном и сигаретами. Дышит тяжело — видно, бежал.

И что начинается потом…

Мать одноклассницы Леши горласта, отец горласт. Но Арам горластее их всех вместе взятых.

— Ваш сын избил ребенка младше себя на два года, — начинает Арам, и голос у него, как раскаты грома. — Это называется не детские разборки, а банальное хулиганство.

— Да он же оскорбил мою дочь! — вступается отец Кирилла.

— Словом на слово, кулак на кулак? — Арам поднимает бровь. — Интересная логика.

Учительница пытается вставить реплику:

— Давайте все же попробуем решить вопрос мирно…

— Никакого мира, — рубит Арам. — Физическое воздействие недопустимо. Точка.

Дальше полчаса препирательств.

Инесса требует исключить Лешу, ее муж — написать заявление в полицию на малолетнего хулигана. Арам хладнокровно парирует каждое обвинение.

Наконец директриса стучит ручкой по столу:

— Достаточно! Пока что никаких решительных мер принимать не будем. Но настоятельно рекомендую всем родителям серьезно поговорить с детьми, настроить их на мирный лад. И запрещаю любые контакты учеников старших классов с младшими учениками без присутствия педагогов.

Я выхожу из класса на негнущихся ногах, за мной выходят Леша, Арам.

Наконец мы оказываемся на улице, движемся к моей ласточке.

Снег под ногами поскрипывает, морозный воздух приятно холодит лицо, успокаивает.

И тут Лешка выдает:

— А он правда папа? — При этом указывает на Арама. — А откуда он взялся?

И попробуй как-то вразумительно ответь на этот вопрос…

Мой мозг судорожно перебирает варианты.

Спешно пытаюсь придумать хоть сколько-нибудь приемлемое объяснение внезапного появления Арама в нашей жизни.

Что сказать? «Дядя Арам — твой папа, который семь лет назад поиздевался над твоей мамой»? Зачем Леше вообще это знать?

Или вот еще вариант: «Помнишь, как ты спрашивал про аиста? Так вот, аист этот оказался армянином?»

Но сын вдруг ляпает, опережая все мои мучения:

— Не напрягайся, мам, я знаю, откуда дети берутся.

Пока я ловлю отвисшую челюсть, он невозмутимо продолжает:

— Я давно допер, что я у тебя случайно появился. Да? Ты же замужем не была.

И это говорит мне шестилетка!

Ладно, почти семилетка и не в меру развитый, как многие дети в эпоху интернета и всяких там нельзяграмов, тик-токов и прочих источников просвещения.

Стою посреди школьного двора, хлопаю глазами, как сова на ярком свету. Понятия не имею, что на это ответить.

Как ни странно, на выручку приходит Арам:

— Может быть, мы все втроем посидим в каком-нибудь кафе, поговорим? По-семейному.

Последнее слово звучит из его уст так естественно, будто он последние семь лет только и делал, что его репетировал.

— Кафе! Мороженое! — Лешка тут же подпрыгивает, глаза загораются, как новогодние гирлянды. — Мам, поехали, отвезем его в наше любимое!

Это мне что? Это мне еще его в наше кафе везти?!

Чувствую себя припертой к стенке огромным снежным комом. И ведь не увильнешь, потому что по всем статьям с моей стороны это будет свинство.

Наверное, Леша заслужил правду.

Вот только моя правда существенно отличается от правды Арама.

Всю дорогу до кафе я думаю, как правильнее построить разговор, как объяснить сыну, не причинив ему боли. Но так ничего дельного и не придумываю, даже когда мы паркуемся возле знакомого двухэтажного здания с яркой вывеской: «Кафе-мороженое».

Зал встречает нас ароматом свежей выпечки и звоном колокольчика над дверью. Уютные желтые стены, мягкие диванчики, детские рисунки в рамочках. Здесь всегда тепло и по-домашнему.

Усаживаемся за наш любимый столик у окна — тот самый, откуда видно, как голуби клюют что-то снаружи. Леша тут же прилипает носом к стеклу, высматривая птичек.

Знакомая официантка Света подходит к нам, удивленно приподнимает брови. Ведь обычно мы тут с Лешкой только вдвоем, а сегодня…

— Здравствуйте! — улыбается Света, доставая блокнотик. — Что будем заказывать?

И тут начинается обычная показуха Арама.

Он расправляет плечи, принимает важный вид человека, привыкшего сорить деньгами.

— Лешенька, — обращается он к сыну покровительственным тоном, — ты ткни пальцем, куда понравится, а вы, девушка, записывайте все, что малец выберет.

— Прям все-все? — пыхтит от удовольствия Леха.

И начинает тыкать пальцем в меню, словно это волшебная палочка, исполняющая желания. Мороженое «Радуга» с тремя видами сиропа — тык! Шоколадное пирожное «Вулкан» — тык! Большой торт «Наполеон» — снова тык! Дальше куриные наггетсы, пицца «Маргарита», молочный коктейль с бананом.

Список кажется мне бесконечным. Света старательно записывает, но я вижу, как ее глаза становятся все шире с каждым новым пунктом.

Смотрю на весь этот беспредел и волевым решением прекращаю его:

— Хватит, Леша! — потом я поворачиваюсь к Араму: — Ты же понимаешь, что он все это не съест? У него глаза завидущие, руки загребущие, а желудок, как у котенка.

— Зато растягивается, — ухмыляется Леха, показывая, какой у него большой живот.

— Не съест — я помогу, — потирает руки Арам, словно готовится к празднику живота.

Очень скоро наш столик превращается в витрину всего меню кафе.

Тарелки, блюдца, стаканы — все это богатство едва помещается на поверхности. Яркие разноцветные десерты переливаются под теплым светом ламп, пахнет ванилью, шоколадом и карамелью так, что кружится голова.

Я потягиваю капучино — единственное разумное, что заказала для себя, — и в очередной раз пытаюсь собрать мысли в кучу.

Нужно как-то преподнести информацию Леше, при этом не обидеть Арама, чтобы он не психанул. Хотя чего его щадить? Он-то меня семь лет назад особо не щадил. В то же время понимаю, надо как-то корректно…

А эти двое тем временем вовсю болтают, словно знакомы всю жизнь. Арам жует наггетсы и делится жизненным опытом:

— Чтобы всякие лоси в школе не обижали, мы с братом всегда находили зачинщика, и уже его… — Он многозначительно хрустит пальцами. — В общем, объясняли ему культурным способом и почти совсем без кулаков, как надо себя вести и кого уважать. Вообще, тебе по-хорошему надо на дзюдо или карате. Надо подобрать тебе хорошую секцию, тогда вес и рост противника вообще не будут иметь никакого значения.

Эдак он мне сейчас сына навоспитывает! А Леха развесил уши, слушает, вникает, кивает. Ему приятно в компании отца.

Чувствую укол совести. Может, я неправа? Может, действительно стоит дать Араму шанс стать отцом?

— Леш, вообще-то ты тоже нехорошо поступил, — вставляю свое слово. — Когда девочку стыдят за внешность, это может быть очень обидно.

Мой сынок, отрываясь от мороженого, выдает с набитым ртом:

— А мне не обидно?

В его голосе столько возмущения, что мне становится не по себе.

Он достает свой телефон — ярко-синий, с наклейками котиков, подарок на день рождения — и тыкает в экран пальцем.

Очень скоро сын демонстрирует мне совсем другой чат. Тот же классный, но вместо рисунка ЮЗиллы тут главную роль играет переделанное фото Леши. Кто-то в фотошопе сделал ему огромную голову и крошечное тельце, подписав: «Сопля зеленая», «Ходячий сопелек», «Лешка-большеголовка», «Умник из пробирки».

Админ чата и первый отправитель — Юля Селезнева. После нее полкласса наваяло свои версии мемов с фотографией моего сына.

И кто после этого занимается кибербуллингом?

— Она сначала подговорила народ, чтобы нас шипперили, а потом вот это вот, — объясняет Лешка, размазывая по щеке шоколад. — Я поэтому ЮЗиллу в общий чат выложил.

Меня берет такое зло! Что ему стоило показать вот это все там, в классе, при учителях и родителях?

— Почему ты молчал?! — начинаю на него ругаться. — Почему не сказал, что тебя тоже травят?

— Потому что я не шестерка, чтобы жаловаться, — пищит сын.

— Что такое «шипперили»? — спрашивает Арам, отложив вилку и нахмурив брови.

Ну вот, этот тоже не в курсе современных детских заморочек.

С видом знатока интернет-культуры объясняю:

— Это когда двух людей дразнят парочкой. — Делаю паузу, в голове складывается пазл. — Мне кажется, Юля влюблена в нашего Лешу.

Произношу это и окончательно понимаю: не может быть никаких других причин, отчего она так к нему прицепилась. Классическая детская любовь — дергать за косички, обзывать, привлекать внимание любыми способами.

Леха от моих слов зеленеет, как молодой огурчик, пытается нырнуть под стол и там спрятаться от позора.

— Фу, мам! — стонет он. — Какая любовь? Она же толстая!

Зато Арам ставит локоть на стол, упирается в него подбородком и задумчиво произносит:

— Ну и дела… Как у вас тут весело живется.

В его голосе слышится что-то вроде восхищения. Словно он только что посмотрел увлекательный сериал и теперь не может дождаться продолжения.

— Не бойся, Лиз, я все разрулю, — вдруг заявляет Арам с самодовольным видом.

Не знаю почему, но это его «Все разрулю» меня дико злит. Точнее, даже не сами слова, а то, как он это сказал.

Ты посмотри, какой разруливальщик выискался. Побыл отцом целый час, а уже думает…

— Вообще, проблема решается достаточно просто, — перебивает мои мысли Арам и смотрит с неким снисхождением. — Можно сказать, по щелчку пальца.

При этом улыбается.

— Тебе весело, Арам? — не выдерживаю я. — Правда? А мне вот не очень… И никак ты возникшую проблему по щелчку пальца не решишь.

Однако он даже не замечает моего негатива.

Продолжает гнуть свою линию.

— Оно, конечно, паршиво, что конфликт именно с девочкой… — При этом Арам откидывается на спинку стула, принимая позу эксперта по детской психологии. — Был бы просто пацан, я б Лешку научил, как с этим справляться, а с девчонкой… Не бить же ее, в самом деле. Но есть другие варианты.

Он делает паузу, отправляя в рот кусок пиццы, жует, размышляет.

Я чувствую, что мои нервы натягиваются, будто струны, перед тем как лопнуть.

— Лучше сменить класс, а в идеале — школу, — продолжает Арам, махнув рукой. — Эта мне не понравилась, здесь и учитель, и директор… Так себе педагоги, в общем. Мой сын достоин лучшего отношения.

О-о, полезло нутро Григоряна!

Сейчас еще назовет парочку адресов частных школ, и, разумеется, в Краснодаре. Уже представляю: «А вот в моем городе есть прекрасная гимназия, где…»

Уже собираюсь высказать все, что думаю по этому поводу, но меня опережает Леша, который до этого момента сосредоточенно размазывал по тарелке остатки шоколадного соуса:

— Так почему папа только сейчас появился?

Вот же ж…

Лучше бы Арам дальше про школы вещал.

Вопрос Леши висит в воздухе, как дамоклов меч.

Арам медленно поворачивается ко мне, в глазах играют лукавые искорки:

— Правда, Лиз, почему? Просвети парня… И меня заодно…

Последние слова он произносит с явной издевкой. Неужели забыл обстоятельства нашего расставания? Наверняка хочет посмотреть, как я буду выкручиваться.

— Леш, иди помой руки, — спешно говорю я, указывая на его перепачканные шоколадом пальцы. — Ты весь грязный.

Сын недовольно кряхтит, но послушно сползает со стула.

Его кроссовки гулко стучат по кафельному полу, пока он направляется к указателю «Туалет» в глубине зала.

Как только Леша скрывается за дверью, мы с Арамом остаемся наедине.

Мерим друг друга взглядами через заставленный едой стол.

Кажется, перемирие официально закончилось.

Но ведь и скандалить сейчас никак-никак нельзя.

Я сжимаю в руках чашку с остывшим капучино, он барабанит пальцами по столешнице.

— За то, что заступился за Лешку в школе, спасибо, — начинаю я, стараясь держать голос ровным. — А то эта мамаша сумасшедшая совсем слетела с катушек. И за разговор с учителем спасибо.

Арам кивает, ожидая продолжения.

— Но я тебя прошу, — мой голос становится тверже, — не вреди Леше! Не ломай парню психику своими провокациями. Он не виноват в том, что ты не знал об отцовстве.

Лицо Арама мгновенно меняется. Приветливая маска слетает, обнажая что-то жесткое, холодное.

— А я его не виню… — Он наклоняется вперед, сверля меня взглядом. — Я тебя виню!

Да кто бы сомневался вообще, что Арам примет на себя хоть часть вполне очевидной вины. Павлин неощипанный! Всегда готов обвинить кого угодно, только не себя.

— Зачем ты это сделала, Лиза? — не унимается он.

— Леша скоро вернется, — шепчу я, наклоняясь через стол. — Сейчас не время и не место для разборок. Давай решим, что мы ему скажем.

Арам откидывается назад, проводит рукой по волосам. На секунду в его глазах мелькает что-то похожее на растерянность.

— А что ты ему про меня говорила? — спрашивает он тише.

— Ничего… — признаюсь я. — Он особо не спрашивал. Давай скажем, что просто расстались, разъехались по городам, а сейчас нашлись. Так пойдет?

Арам кривит губы, явно недовольный:

— Хреновый у тебя вариант…

Но обсудить дальше мы ничего не успеваем, потому что Леша возвращается к столу, энергично тряся влажными руками.

Когда он усаживается на свое место и снова принимается за мороженое, я все-таки озвучиваю ему свою версию событий — супермегаурезанную.

— Понимаешь, Леш, — начинаю я, стараясь говорить как можно естественнее, — люди не всегда женятся после того, как у мамы в животе появляется ребенок… Мы просто повстречались немного, потом расстались, разъехались по разным городам и потом не нашлись. Только сейчас встретились…

Леша прекращает есть, поднимает на меня удивленные глаза:

— В смысле? У вас что, телефонов не было, что ли?

Арам многозначительно смотрит на меня. Так и читаю в его взгляде: «Ну что, умница, как теперь выкручиваться будешь?»

Я мысленно хлопаю себя ладонью по лбу.

Ну как объяснить шестилетке, что мама с папой после его зачатия готовы были друг друга прибить? О каком совместном воспитании ребенка тогда вообще могла идти речь?

Я не хотела Арама в отцы своего ребенка, он не хотел меня в матери. А теперь вот сидим в кафе, едим мороженое и делаем вид, что все просто замечательно.

Но ребенок-то есть, и молчать — сейчас просто не вариант.

— Я телефон сменила, — решаюсь на ложь. — Так получилось, старый потеряла, а нового номера Арам не знал. Вот только сейчас нашлись. В общем, теперь у тебя есть папа. Правда, Арам, так и было же?

Он мерит меня убийственным взглядом. Впрочем, очень быстро меняет выражение лица на приветливое, поворачивается к Леше и говорит:

— Но круто же, что нашлись? Теперь сможем общаться, видеться…

— Круто! — Леша полностью согласен, и его лицо светится от счастья. — Так, раз вы теперь нашлись, женитесь! Вы ж поженитесь, да?

От нового Лешиного вопроса я тихо выпадаю в осадок. Ставлю чашку с кофе на стол, от греха подальше, а то, боюсь, не удержу.

Как можно было такое предположить? Откуда у ребенка эта логика?

Зато Арам реагирует далеко не так молчаливо:

— Э нет, дружок, — он качает головой, — мы точно не поженимся.

Ну еще бы он что другое ответил! Кто я — и кто Григорян. Они на таких, как я, не женятся. Для таких, как я, у них есть другие планы.

Я так и не понял, отчего они оба на меня ополчились.

Что у Лехи лицо резко сделалось постным, что у Лизы…

Точнее, нет, не так. У Лехи постное, а у Лизы бешеное. Она едва-едва сумела сдержать себя в рамках приличия.

Вон как зыркнула в мою сторону после фразы про то, что замуж ее брать не собираюсь, аж мороз по коже.

Теперь старательно делает вид, что все окей, заговаривает Леше зубы всякой ерундой, пока я сижу тут и обтекаю.

В мою сторону больше даже не смотрит.

Меня ее поведение неприятно царапает, даже сам не пойму почему. Гораздо больше нравилось, когда она нормально со мной общалась.

Неужели вправду обидел ее?

Но что я такого сказал, в конце концов? Что не собираюсь на ней жениться?!

А с хрена ли я должен на ней жениться?

К тому же, если ты хочешь за мужчину замуж, то и вести себя должна соответственно. Не устраивать ему скандалов на ровном месте, быть милой и… Сказать, что беременна от него, едрить ее за ногу.

Она семь лет назад должна была мне об этом сказать!

Не утаивать, не рожать тайком, не поносить меня во всяких интервью, а просто по-человечески взять да и признаться, что носит МОЕГО ребенка. Или по крайней мере иметь совесть признать, что была неправа в том, что смолчала.

А она что делает?

Мы с ней сегодня впервые нормально говорим, и то только потому, что рядом Леха.

Кому нужна такая жена?

Да, Лиза красивая, тут спору нет. Охренительная девка — чисто на внешность. Полностью в моем вкусе, и даже больше.

Но для замужества вообще-то и другие качества важны. Податливость, умение сглаживать конфликты, взаимоуважение. И не последнее значение имеет способность ладить с людьми, которая у Лизы напрочь отсутствует.

В частности, с будущим мужем надо уметь ладить, то есть со мной.

Но она даже не пытается постичь эту науку.

Вот ни разу не удивлен, почему она за семь лет никого себе не нашла, так и сидит в девках.

На лбу написано — характер мерзопакостный.

Но даже если не брать все это в расчет, у меня обязательства перед другой девушкой. Как с этим быть?

Говорил я Лизе или нет, что собираюсь жениться в скором времени? Хоть убей, не помню. Впрочем, учитывая, как у нас с ней складывается общение, очень вряд ли обронил это даже вскользь.

Не в тех мы отношениях, чтобы обсуждать друг с другом личную жизнь.

И сейчас не скажешь — не хочу втягивать во все это Леху.

Уж с кем я не хочу портить отношения, так это с ним, ведь они только-только зарождаются.

Пытаюсь приветливо улыбнуться сыну, пожимаю плечами:

— Леш, я не имел в виду, что твоя мама какая-то не такая… Она у тебя хорошая, но просто… — Пытаюсь найти слова, чтобы объяснить шестилетнему мальчику, почему не хочу жениться на его маме.

Но таких слов попросту не существует.

— Хватит уже, — обрывает меня Лиза. — Никто ни на ком не женится, и закончим на этом. Пора завершать обед. Ты наелся, Леш? Вот и отлично. Арам, ты же доберешься сам? Нам с Лешей еще в парикмахерскую надо…

Только тут спохватываюсь:

— Вы уже собираетесь? Может, еще посидим? Мы же не пообщались толком, и вообще…

— День занятой, — отрезает Лиза. — У нас еще дел куча. Ты извини… Спишемся, да?

— Да, конечно. — Чешу лоб.

А что я еще могу сказать?

Встать в дверях кафе и не пускать их домой?

Я с парнем еще не успел толком поговорить… Какие он обо мне выводы сделал? Что я не хочу жениться на его матери? Мы только-только начали с ним мужские разговоры. Я, может, даже понравиться ему еще не успел!

— Лиз, я бы вот хотел встретиться еще раз. Допустим, вечером… Хоть вечером вы свободны?

— Я же сказала, спишемся. — Она обдает меня ледяным взглядом.

Моргнуть не успеваю, как Лиза с Лешей исчезают из кафе.

И только когда они уходят, я вижу под чашкой Лизы пятитысячную купюру.

Это типа она на чай оставила или решила располовинить стоимость заказа?

Вот как с этой женщиной общаться, а? На ровном месте оскорбляет! За мужика меня не считает, что ли? Думает, я не в состоянии расплатиться по счету? Вообще-то я сына угощал, а она выпила лишь чашку кофе. Дороговато чашка кофе ей обошлась. Зачем нужен был этот жест? Чтобы показать, насколько я в их семье лишний?

Хочу на нее разозлиться, но… В груди разрастается такая пустота, что хоть вой.

Как-то неправильно я себя повел. Ведь совсем не хотел ее обижать, даже наоборот, готовил речь, что собираюсь всячески ей помогать в воспитании сына. Потом хотел плавно перейти к возможности переезда в Краснодар. Потому что ну невозможно ж жить в разных городах, это будет для меня пыткой.

Вроде бы еще недавно не знал, что у меня есть сын, спокойно жил, а теперь…

Лиза сказала, спишемся.

Вот только мне очень сомнительно, что она выйдет на связь сама.

Окей, я не гордый, сам ей напишу.

И пишу… Пишу…

Вот только эта маленькая дрянь меня так и не разблокировала!

Всю дорогу домой я наблюдаю за Лешей.

Мой сын невероятно тих даже для обычного себя.

Мы приезжаем к подъезду, паркуемся.

Вскользь замечаю, что машина Арама все еще стоит на своем месте. Вроде бы он на этот джип показывал сегодня, когда предлагал поехать на его авто.

Он до сих пор в кафе? Я, конечно, наврала, что нам надо в парикмахерскую, и он, скорей всего, догадается об этом, когда увидит мою машину. И разозлится…

Ну и пусть! Я тоже зла!

Но, наверное, надо было поступить по-человечески и довезти его сюда. Остановило то, что пришлось бы как-то общаться с ним в дороге, а я без сил. Ну нет их у меня… На Арама, по крайней мере.

Однако Лешкино поведение беспокоит все больше и больше.

Невооруженным взглядом видно, что с моим сыночком происходит что-то глобально не то.

Когда проходим в подъезд, стоим у лифта, я спрашиваю у Леши:

— Ты волнуешься из-за папы? Он тебе не понравился? Я понимаю, все очень неожиданно получилось, и я не успела поговорить с тобой заранее до вашего знакомства, но…

— Да ну его, мам, — машет рукой Лешка. — Нового найдем.

Э-э-э…

Что-то очень неправильное сейчас происходит в его голове.

Он что, думает, отцы растут на деревьях? Каждому на жизнь только один положен, а Лешке даже одного не досталось. Впрочем, может, еще достанется, учитывая упорство Арама.

— Почему ты так говоришь? — спрашиваю у него.

— Он же жениться не хочет, — отвечает Леша без обиняков.

В этот момент мне хочется почесать лоб, в точности, как делал это сегодня Арам.

При чем тут это вообще?

— Леш, он не обязан на мне жениться.

Сын смотрит на меня с упорством маленького, но очень упрямого осленка.

— Мам, тебе нужен муж. А то ты все время одна да одна… А если я вырасту, уеду куда-нибудь, как ты будешь без меня? Нет, давай искать другого папу.

Смотрю на него, и не верю, что это мой сын.

В последние дни мне все чаще кажется, что я его не знаю. А еще недавно думала, что у нас с ним одна на двоих душа.

Но как бы я ни хотела стереть Арама из нашей жизни, это вряд ли получится. Да к тому же не сделал он ничего настолько поганого, чтобы вот так рубить с плеча. Точнее, Леше не сделал, про себя молчу.

Раз уж Арам появился на нашем горизонте, значит вселенной это для чего-то было нужно, так?

И… Я ненавижу Григоряна — факт. Но у него ведь и шанса не было побыть отцом, а Леха его сразу в негодные записал. Как-то нечестно, неправильно.

Я вот, например, своего папу очень любила. До сих пор люблю, пусть его давно со мной нет. И мне безумно жаль, что Леше той любви не досталось.

Поэтому я сейчас не о себе думать должна.

Некстати вспоминается, как Лешка сначала обрадовался Араму, а потом загрустил от одной лишь фразы.

— Леш, мама не хочет замуж, правда. Мне и одной хорошо. А папа он… Может, он не такой и плохой, может даже хороший местами. Ты вообще хочешь папу?

— Не знаю, — пожимает плечами сын. — А зачем он?

Этот его вопрос отправляет меня в аут.

Становится безумно жаль маленького мальчика, который даже не знает, зачем нужны папы.

Жаль до безумия!

Потому что каждый ребенок должен знать, зачем нужен папа. Что это защита, что это веселье, песни в машине, поездки на природу, поддержка, забота.

Каждый ребенок этого достоин!

И, боже мой, как мне сейчас стыдно, что не построила свою жизнь так, чтобы у моего ребенка был полноценный отец.

Я не знаю, тянет ли Арам на эту роль. И что ему вообще от нас надо, пока непонятно тоже. Для галочки ему ребенок, не для галочки? Как он вообще видит это отцовство, какие у него планы.

Как человек, он пакостный, да. Но вон как за Леху полетел заступаться! Совру, если скажу, что мне это было неприятно. Очень даже понравилось, в кои-то веки почувствовала какую-то опору, защиту, какую-никакую уверенность.

Но, уж конечно, я решительно не согласна на ту роль, которую отвел мне отец Арама.

Переехать в Краснодар, жить в приживалках, и чтобы меня всю жизнь контролировали. Это, уж пожалуйста, сами… Пусть живут в своем Краснодаре, пусть друг дружку контролируют и так далее и по тому же месту!

Я как-нибудь тут… с сыном…

Но это ведь говорил его отец, может Арам другого мнения? Мы с ним даже не обсудили это, и он совсем не агрессивно себя вел сегодня. Ну почти. Или это я так себя сейчас обманываю лихо? И совершенно зря даю слабину, собираюсь дать Араму шанс на отцовство?

Вопросов море, ответов ноль.

Так в раздумьях я поднимаюсь с Лешей наверх, мы заходим в квартиру.

— Иди мой руки, — говорю Леше.

Но сын бросает портфель прямо на пол прихожей и несется в кухню, орет:

— Мама! Спасибо! Пицца!

Иду на кухню и обалдеваю, на столе громоздится куча коробок из нашей любимой пиццерии.

— Хочу! Хочу! Хочу! — пищит Лешка, как будто только что не съел гору всего в кафе.

— Бери, но только кусочек, — грожу ему пальцем.

Спешу в гостиную, нахожу там маму. Как же хорошо, что она здесь!

Мама сидит на диване и что-то сосредоточенно читает в планшете. Впрочем, при моем приходе тут же отрывается от своего занятия.

— Привет, дочь, вы уже пришли?

— Мам, а что у нас за склад с пиццей на кухне? — развожу руками. — Ты скупила всю пиццерию по случаю возвращения?

— Ха, — хитро улыбается она. — Джигит твой приходил, сухпаек принес. Наверное, думает, голодаем…

А-а, ясно.

На это мне остается лишь закатить глаза.

Кстати, Арам вполне может так думать, вот и в кафе заказал кучу блюд. Для него, наверное, все, кто зарабатывают меньше, чем он, — нищие. Напыщенный индюк!

— Смотри, какой букет принес, — указывает мама на вазу, где величественно стоят розы.

Букет и вправду очень красивый.

И столько воспоминаний о букетах Арама, что хочется взять его и выкинуть в окно.

Однако мама другого мнения.

— Ты бы поговорила со своим джигитом? Обсудили бы с ним тихо-мирно ситуацию с Лешей. Что-то мне подсказывает, что простым игнором ты от него не отделаешься, очень настырный…

Факт — не отделаюсь!

Ведь прилетел же он сюда из Краснодара и не уедет никак.

— Да уж, придется поговорить…

Причем надо сделать это без Леши, постараться как-то обойти острые углы, понять, чего он хочет.

С шумом вздыхаю, представляя, как пройдет наша следующая «милая» беседа. Как Арам будет качать права, рассказывать мне, как я неправа, и прочее, и прочее.

Ведь с разговорами у нас не очень.

Я мерю шагами гостиничный номер, бурчу в трубку:

— Артур, ситуация неоднозначная, так что…

Брат моментально перебивает:

— Что в вашей ситуации неоднозначного? Девчонка поступила как свинья, когда скрыла беременность, еще и имеет наглость не видеть очевидных вещей.

— Ну… — Я покашливаю в трубку. — Так-то я тоже с ней не как пушистый заяц себя повел. Наверняка она из-за этого…

Но моему брату этот аргумент не аргумент.

— А это уже неважно, как ты себя повел, — деловито отвечает он. — Важно, что она за ребенка решила, что он останется без отца. Это неправильно, она накосячила по-крупному. Я ращу двух сыновей, им нужен отец каждый день, моя Настя не справилась бы одна, это сто процентов. Лиза отобрала у ребенка такую возможность просто потому, что…

— Хватит подливать масла в огонь, я и так злой, — перебиваю его.

— Когда домой возвращаешься? Работа сама себя не поработает, а ты там застрял уже на два дня.

— Пока с Лизой вопрос не решу, не поеду домой, — отрезаю строго.

— Так решай скорее, делов-то…

Ну да, для отца и Артура все просто — поставил условия, ребенка под мышку взял, и мать заодно, перевез, поселил, где захотел. Ну и как бы все. О чем вообще вести разговоры? А мать ребенка жужжать не должна, ее дело — растить потомство и в рот тебе заглядывать, потому что ты ж содержишь.

Вот только их дети рождались в браке, да и с женами у них нормальные отношения. Вот те и не жужжат, и в рот заглядывают, и потомство растят при участии отцов.

А у нас с Лизой все через одно место.

Что семь лет назад, что сейчас.

Ситуация непростая, причем нежелание Лизы идти на контакт ее усугубляет во сто крат.

Но объяснять это все Артуру бесполезно. Он как женился на своей Насте в восемнадцать, так корону на голову надел и свято уверовал в то, что его семья — эталон, а он — воплощение мудрости. Считает, что все должны жить, как они. А оно ж ни хрена не так.

Поэтому просто перевожу тему:

— Я на удаленке, ноутбук с собой, почту просматриваю, так что не переживай, на связи. Как решу свои вопросы, сообщу.

На этом я отключаюсь.

Усаживаюсь на кровать, тру пальцами лоб и думаю, что делать дальше.

Машину я от дома Лизы еще не забрал, собираюсь съездить позже, заодно посмотрю, вернулась ли она. Вроде бы свою тачку возле дома паркует. Сразу и пойму — дома или нет.

И если она до того момента меня не разблокирует…

То я что? Опять заявлюсь в гости без приглашения?

Уже два раза приходил. Толку ноль, вымотанных нервов — до жопы.

Чувствую себя, как дворовой пес, которого пинками под мягкое место за ненадобностью. Паршивое это чувство — когда на фиг не сдался и тебе всячески на это намекают, а ты все пытаешься, пытаешься…

К тому же, даже если я опять к ним заявлюсь, ведь могут вообще не открыть.

Да что там, раз Лиза не удосужилась до сих пор выйти на связь, значит точно не откроют. И что я буду делать? Стоять там под дверью, как неприкаянный? Я кто вообще, мужчина или дверной коврик, об который Лиза будет пожизненно вытирать ноги?

В общем, я на волосок от того, чтобы начать махать шашкой.

Потому что должно быть какое-то уважение! Банальное человеческое уважение, какое-то сочувствие, сострадание.

Она ведь доведет меня до того, что я куплю судью, органы опеки и…

В этот момент я слышу стук в дверь.

Робкий какой-то стук, неуверенный. Так обычно горничные стучат.

Встаю, подхожу к двери, открываю и грозно рявкаю, уверенный, что в коридоре именно горничная:

— Да!

Однако там не горничная.

Там Лиза.

— Привет. — Она мнется на пороге. — Я к тебе поговорить.

Боже мой, несчастные звери в лесу! Поди, все сдохли, раз Лиза сама пришла ко мне, да к тому же без боевого настроя.

Ну почти…

— Как ты меня нашла? — спрашивает Арам.

При этом выглядит очень удивленным.

— Ты сам сказал, что остановился в отеле возле моего дома, а в нашем районе это единственный более-менее приличный отель. К тому же у меня тут подруга администратор. Спросила ее про тебя.

— А-а, — тянет Арам.

Приглашает меня войти.

До сих пор не верю, что решилась на эту авантюру, сама пришла к нему в номер, как когда-то…

Но сейчас повод другой, и цели тоже.

Ничего даже отдаленно романтического.

Оделась я соответствующе — в безразмерный свитер, свободные джинсы.

Зато Арам встречает меня в майке-боксерке и шортах.

Немного подвисаю, разглядывая его. О, этот парень сильно изменился за семь лет — раскачал грудную клетку, будто жил в спортзале все эти годы. Или просто так возмужал? И лицом повзрослел тоже, такой холеный, скуластый… Не знала бы, что сволочь первостатейная, хоть сейчас в него заново влюбляйся.

Впрочем, я не разглядывать его сюда пришла.

— Присядешь? — Он указывает на кресло рядом с кофейным столиком.

Я киваю, важно прохожу, стараюсь напустить на себя вид уверенной женщины. Хотя бы вид! Потому что внутри трясусь как осиновый листик, причем и от страха чем все закончится, и от злости на этого самодовольного, беспринципного нахала.

Если бы не Лешка, ноги бы моей тут не было.

Но его признание в том, что он не знает, для чего нужны папы, очень меня задело. Неправильно это, не должно так быть. И если есть хоть какой-то шанс, что этот папа у Лешки все-таки может быть, я сделаю все, но папу ему добуду.

Усаживаюсь в кресло, дожидаюсь, пока Арам устроится напротив.

— Ну… говори, зачем пришла? Я внимательно тебя слушаю.

Пф-ф-ф, слушает он. Как будто эти Григоряны умеют слушать кого-нибудь, кроме самих себя.

— Арам, — начинаю я сдержанно. — Я задам тебе один вопрос, возможно он покажется тебе глупым. Но ты ответь откровенно, пожалуйста. Он очень важен.

Вместо ответа он вскидывает черные брови, всем видом показывает, что слушает.

— Зачем тебе Леша? Что ты хочешь от моего… нашего мальчика.

Я исправляю «моего» на «нашего» чисто интуитивно. Но подмечаю, что, как только это делаю, лицо Арама разглаживается. Ему приятно, что я так сказала? Что-то новенькое.

До чего же красив подлец, когда не пытается строить из себя самоназначенного царя.

— Лиз, — Арам вдруг широко мне улыбается, — вопрос и правда глупый, но я отвечу. Зачем же еще нужны дети? Чтобы их любить. Любить, заботиться, оберегать, вот это вот все… Я в этом деле новичок, кроме тебя у меня ни с кем детей не случилось, да я и не пытался их завести пока что. Но теперь, когда я знаю, что он есть, хочу быть ему отцом.

Удивительный ответ.

Он так разительно отличается от всего, что я думала об Араме. Просто любить — это ведь как раз то, что нужно каждому ребенку, да и взрослому тоже. Это то, что я стараюсь дать Леше каждый день. Я очень хотела бы, чтобы он получал это от отца тоже.

Но, к сожалению, я никак не могу проверить, насколько Арам правдив в своем ответе. Чуется мне в его поведении двойное дно.

— А как ты это видишь? — продолжаю я свой допрос. — Любить ребенка, заботиться… Какой у тебя план? Но сразу предупреждаю, что все, что предлагал твой отец, — это сразу мимо! Я не соглашусь на роль приживалки, няньки для собственного сына, и под чужую дудку плясать тоже не бу…

— Чего? — перебивает он меня. — Что такого тебе предлагал мой отец? Когда?!

Арам выглядит искренне удивленным.

— Ну… Он мне звонил вчера, в красках обрисовал, как видит мою жизнь… — Сдаю его папашу с потрохами.

Ведь похоже, Арам не в курсе того звонка.

— Ясно… — чешет он затылок. — Ты поэтому сегодня такая взвинченная была, когда мы встретились еще до поездки в школу?

— И поэтому тоже.

Арам плотно сцепляет челюсти, играет желваками. Несколько долгих секунд задумчиво смотрит в сторону, а потом снова поворачивается ко мне:

— Лиза, ты не волнуйся, я с батей поговорю, он к тебе больше не полезет. Понимаешь, он своеобразный человек, всегда как лучше хочет, но получается… Не всегда, в общем.

— Он меня блядью назвал, — зачем-то решаюсь пожаловаться. — Полагаю, с твоей подачи.

Теперь Арам замолкает надолго. Щурит глаза, буравит меня взглядом. О чем при этом думает, мне совершенно непонятно.

— Лиз, — хрипит он сдавленно. — Я с ним поговорю, все разъясню. Но мы вроде с вопросом блядства уже разобрались, да? Я даже прощения вроде как попросил.

Именно «вроде как».

Но, видимо, его сегодняшний невнятный бубнеж на улице, дословно: «Ну извини, что так вышло» — это максимум извинений, которых я заслужила за ведра слез, которые выплакала по вине Арама.

Типичный Григорян!

Кто я такая, чтобы удостоиться человеческих извинений.

Ну да ладно, я здесь не за этим.

— Ага, разобрались. — Я складываю руки на груди. — Давай вернемся к вопросу, как ты видишь свое отцовство.

— Да, вернемся, — кивает он. — Но раз уж мы пошли на откровенности. Ты можешь мне объяснить, почему не сказала про беременность? Я понимаю, поступил с тобой не лучшим образом после нашего, ну… в общем там, в отеле. Но потом-то я к тебе приезжал, спрашивал про твой живот, а ты соврала. Почему? Я ведь деликатно к тебе подошел, по-нормальному…

Серьезно, блин? Он что, не помнит тот день?

Зато я все помню.

— Ты? Деликатно? По-нормальному?!

Все-таки не могу сдержать возмущения.

Арам сжимает подлокотники кресла, чуть подается вперед и произносит:

— Лиза, я примчал к тебе, как только увидел в соцсети фото тебя с животом. Тут же примчал! Неужели это ни о чем не говорит? Вежливо подошел. А ты что?

Примчал, вежливо подошел, ага-ага.

Я моментально проваливаюсь в тот самый день, когда Арам ко мне вежливо примчал и даже по-нормальному подошел…

Я шла от мамы из женской консультации, дико нервничала из-за того, что у меня появились на УЗИ какие-то там мерцания в околоплодных водах, или взвеси, как их называют по-научному. Переживала, все ли в порядке с малышом. На тот момент про Арама и думать забыла, была сосредоточена лишь на вынашивании сына и сессии.

Почти дошла до дома, а тут он.

Дело было летом, поэтому одета я была в сарафан, который ничего не скрывал. Да и как скроешь приличное пузико, его бы и под курткой видно было.

Я так испугалась тогда, ведь не знала, чего от него ждать. Стояла там, тряслась как осиновый лист.

Арам даже не поздоровался. Окатил меня презрительным взглядом и спросил:

— Чей там у тебя? Мой или нагуляла?

Как же меня тогда выхлестнул его вопрос…

Значит, если с ним зачала, то все типа ок, а если с другим, то нагуляла? Ну да, конечно, я же для него — блядь.

Я сильно не ожидала. Ни увидеть Арама, ни услышать от него эти вопросы, которые граничили с оскорблениями.

Поэтому ляпнула с ходу:

— Нагуляла. Долго гуляла, половину мужиков в Ростове перебрала, видишь какой большой живот получился…

Любому разумному человеку понятно, что это была шутка, пусть и черный юмор.

Но Арам все воспринял вполне серьезно, скорчил такую физиономию, как будто разом сожрал упаковку лимонной кислоты, и пробухтел:

— Как бы мне ни было противно в этом разбираться, я должен знать наверняка. Какой у тебя срок?

Мне тогда стало так не по себе, так обидно за это его «противно». Противно ему от моего ребенка! А мне от него противно стало, причем давно.

Тогда-то я и наврала ему про срок — приуменьшила на пару месяцев. Потому что не хотела ни слушать его издевки, ни вообще продолжать беседу или еще хоть раз жизни с ним встречаться. Лишний раз уверилась в правильности своего решения растить ребенка самой. К чему мне было связывать себя и малыша с таким человеком?

Я вернулась к маме, поплакала у нее. Мама поддержала меня и предложила план — если Арам решит проверить сроки, она выдаст ему ложные данные. Ей было несложно это сделать.

А теперь…

Прошло семь лет.

И оказалось, Арам совсем по-другому помнит нашу встречу. Благородным рыцарем себя мнит, который сразу примчал.

Сидит теперь напротив меня с серьезным видом, смотрит прямо в душу и говорит:

— Да, Лиз, я нормально к тебе подошел, я…

— Ты не помнишь, что ты мне говорил тогда? Зато я помню…

И тут он выходит из себя:

— Даже если что-то ляпнул, это от нервов. Я тогда очень перенервничал, ведь не каждый день от меня кто-то там залетает.

Кто-то там…

— Ты отнесся ко мне, как к куску мяса, Арам! Разговаривал, как с какой-то… я даже не могу этому слова подобрать!

Арам сжимает кулаки.

— А ты ко мне лучше отнеслась? Ты у меня ребенка украла на целых семь лет…

Как можно украсть того, кого сама родила? Логика Григоряна, не иначе.

Но я не позволю ему уйти от темы.

— Это все следствие твоего поведения, Арам, — строго отвечаю. — Изначально ты отнесся ко мне, как к последней дряни. Хуже, чем к продажной шлюхе. И я даже не понимаю, почему. Да, я понимаю, что ты ожидал получить в постель девочку, но даже если девушка уже имеет какой-то сексуальный опыт, почему сразу такое скотское отношение? Что во мне такого, что ты позволил себе так со мной себя вести?

И тут он выдает:

— Ты мою мечту разрушила, не понимаешь, что ли?

Э-э, и близко нет.

Моя левая бровь ползет вверх.

— Это какую ж, интересно, мечту злобная я тебе разрушила?

Он прикусывает язык, пытается отмотать назад:

— Сейчас не лучшее время это обсуждать.

— А лучшего не будет, — качаю головой. — У нас с тобой единственный за семь лет человеческий разговор сейчас. И от того, чем он закончится, будет зависеть, допущу я тебя к сыну или нет. И всякими там судами меня можешь не пугать, я не боюсь. Так что давай, выкладывай, какую я там тебе мечту разрушила? Почему ты ко мне так по-скотски отнесся тогда?

Арам не спешит с ответом. Угрюмо на меня смотрит, давит пальцами подлокотники кресла.

Потом все же решается:

— Сейчас без осуждений, окей? Не забывай, что на тот момент мне было восемнадцать, и мои взгляды на жизнь были несколько… юношескими, в общем.

Ох, какой мастер тянуть резину! Уже третью минуту крутит-вертит, а по сути ничего не сказал. Чувствую, как раздражение подкатывает к горлу горячей волной.

— Нам обоим было по восемнадцать, Арам, я прекрасно это помню… — отвечаю сухо и откидываюсь на спинку кресла. — Переходи к сути.

Он поводит плечами, словно скидывает с себя невидимый груз, и наконец выдает:

— Как ты знаешь, у меня есть брат-близнец, и… В общем, я хотел, как у него. Чтобы первая настоящая любовь, невинная девушка, у которой ты первый и единственный… Чтобы встретились, соединились и на всю жизнь вместе остались, детей родили, поженились, а потом рассказывали им, что мама и папа друг у друга единственные.

Аж моргаю от неожиданности. Вот это поворот!

Я и подумать не могла, что у него были прям настолько далеко идущие планы.

— Когда мы с тобой ложились в постель, я реально так думал, — продолжает он, глядя мне прямо в глаза. — Отсюда разочарование и дальнейшая реакция.

Как выкрутил, аж заслушаться можно! Заодно расплакаться от умиления. Вот только концы с концами не сходятся. Вообще. Никак.

— Что-то как-то нечестно выходит, Арам, — тяну с издевкой, наклоняясь к нему поближе. — Я, значит, по твоему мнению, должна была быть невиннее младенца, а сколько у тебя до меня всего было — не считается? Как ты можешь мне такое говорить после всех твоих…

— Кого всех? — резко обрывает он меня. — Ты у меня первая была!

Качественно новая для меня информация.

Аж подвисаю на какое-то время, чувствую, как мозг пытается переварить услышанное. У меня, конечно, тогда никакого сексуального опыта не было, но Арам показался мне в тот момент именно опытным. Он так целовался — властно, уверенно, знал волшебные местечки, где меня потрогать, как сделать приятно. Руки у него были такие… такие… Словно он точно знал, что делает.

Ни за что не поверю, что такое может быть впервые.

— Ты врешь мне сейчас! — Смотрю ему прямо в глаза. — Я готова поклясться, у тебя был опыт. Ты очень умело себя вел…

— По порнухе с Артуром учились, чтобы в первый раз лохами не выглядеть, — вдруг признается он.

По порнухе учился… Ну надо же! Нашли, где учиться.

— Ну допустим, — киваю нехотя, все еще не до конца веря. — Но это все равно не оправдывает твоего скотского поведения.

— Я же говорю, хотел, чтобы была первая любовь, первый секс, чтобы мы только друг друга знали, чтобы ты и я всю жизнь… — Он жестикулирует руками, словно пытается нарисовать в воздухе свою мечту. — Как у Артура с Настей, как у отца моего, тоже ведь молодой женился. Я сомневаюсь, что мать у него первая была, но не суть. Думаю, главное ты уловила.

Гребаный романтик!

А какую миссию на меня возложил — быть спутницей его жизни. Сопля зеленая восемнадцатилетняя, жениться надумал, в койку уложил. Но дальше отчего-то дело не пошло, не заладилось. Оскорбили юношу, девственную кровь на простыню не явили, все — не годна девка, выгнать срочно, унизить, растоптать.

Сижу, кручу все это в голове, киплю, возмущенная его праведным гневом и слепой верой, что так вообще бывает, чтобы люди в восемнадцать переспали, а потом всю жизнь вместе. Да такое, может, раз на миллион случается, и то где-нибудь в арабских странах, где женщина мяукнуть лишний раз не может, не то что перебирать партнеров.

— И опять не сходится, Арам! — возмущаюсь я. — Ты ведь Настю любил… Она сама мне рассказывала, как вы с Артуром бегали за ней с пятнадцати лет… Разве не она твоя первая любовь?

Но ему и на это находится что ответить.

— Я тоже думал, что любил ее, пока у нас с тобой не закрутилось. — Он произносит это тише, и в голосе появляется какая-то особенная интонация. — Тогда-то и понял, что не она первая любовь. Ты! Я очень долго сох по тебе, Лиза.

И я любила.

И я сохла…

Да так, что в кожу да кости превратилась, потому что есть ничего не могла. И ребенка его поэтому сохранила, чтобы хоть частичка Арама со мной навсегда осталась.

Но все это было очень давно, к тому же перечеркнуто тем, как он ко мне отнесся.

Что это за любовь такая, когда к дорогому человеку относишься, как к грязи?

Честно сказать, до сих пор не могу постичь это ни умом, ни сердцем.

Мне до сих пор больно за ту восемнадцатилетнюю наивную меня.

Я после того романа больше и не позволила себе таких чувств ни к кому, потому что очень уж было больно, когда красивые, пусть и короткие отношения так жестоко разрушились.

Арам все продолжает говорить:

— Знаешь, пока я ждал от тебя сообщения, было время подумать… — Он наклоняется вперед, опирается локтями на колени. — Прокрутил в голове все варианты, и… Если бы ты тогда той же ночью не укатила в Ростов, я бы остыл за день-два, пришел бы к тебе. И у нас все могло бы быть. Но ты уехала. И потом, когда я примчал к тебе узнавать, от кого ребенок, если бы ты не послала меня подальше… Потом тоже все могло быть!

Это с чего вдруг?! Он вправду возлагает на меня вину за то, что я уехала после того унижения? Вправду считает, что я беременная должна была броситься ему на шею? Ну раз его величество прикатил, то отчего бы и дальше не позволить ему об себя ноги вытирать — это ж так приятно, когда любимый человек об тебя ноги вытирает! Не больно ни разу.

Наконец не выдерживаю.

— С чего ты такой в себе уверенный? — Голос у меня звенит от возмущения.

— В смысле? — искренне удивляется он, аж моргает.

Видно, вправду не понимает, что можно как-то иначе думать.

— С чего ты решил, что у нас получилось бы стать той самой парой после того, как ты меня выпер из номера той ночью? Тем более ничего было невозможно месяцы спустя…

— Ха… — Он смотрит на меня с усмешкой, в которой читается мужская самоуверенность. — Все бы было, Лиза. У нас с тобой было сильнейшее притяжение, химия. Причем с обеих сторон.

— После той ночи никаких отношений между нами быть уже не могло, — отвечаю я жестко. — Никакой химии после этого не осталось, Арам.

— Она и сейчас есть, эта химия, в воздухе витает. — Он откидывается на спинку кресла, изучает меня взглядом. — Я ж вижу, как ты на меня смотришь, Лиза. Знаю, что нравлюсь до сих пор.

— Чего?! — У меня аж горло сводит от такого его предположения и щеки вспыхивают. — Арам, спустись с небес на землю! Совершенно не нравишься!

— Ага. — Снова ухмыляется он с хищным блеском в глазах. — Хочешь, докажу?

При этом встает резким движением, кресло слегка откатывается назад. Арам делает шаг ко мне.

А я понятия не имею, что у него на уме.

— Арам, не приближайся! — вскрикиваю я, тоже вскакивая с места. — Что ты делаешь?

Но он не останавливается, продолжает идти на меня с самодовольной улыбкой.

Только тут до меня доходит, что это было совсем не гениальной идеей прийти к нему в номер на ночь глядя.

Я пячусь к двери, не зная, что делать. А внутри все сжимается в тугой узел.

Не от страха, нет, чувство совсем другое, тягучее, но названия ему я дать не могу.

— Стой, я серьезно! — шиплю на Арама.

Сама же умудряюсь упереться спиной совсем не в дверь, а в стену.

— Химии, говоришь, у нас нет? — Голос Арама становится хриплым. — Я тебе докажу…

И тогда он наклоняется ко мне, прижимает ладони к стене по обе стороны от моей головы.

Я упираюсь руками ему в грудь, пытаюсь остановить, но не успеваю.

Потому что Арам впечатывает свои губы в мои.

И меня будто выключает, выкидывает из реального мира в тот самый, волшебный, где только Арам и я.

Он целует меня жадно, требовательно, в то же время ласково. У меня аж лицо немеет от неожиданного удовольствия.

Удовольствие такое яркое, его так много, и мне его так недоставало в жизни. Этого вкуса, тепла, близости.

Я потом не раз пыталась это повторить с другими мужчинами…

Но все было невкусно, не так, не цепляло. Пресно и неинтересно.

А тут и вкусно, и все так, как надо… Вот только мужчина совсем неподходящий.

Умом я это четко понимаю, а губы хотят его поцелуев.

Вау…

Просто вау, и других слов нет.

Я даже не понимаю, как это со мной происходит.

Но поди ж ты… происходит, и все тут! Практически на ровном месте.

Я прижал Лизу к стене и впился губами в ее губы с одной единственной целью — доказать этой упрямой ослице, что до сих пор не безразличен ей. И что если бы мы сделали все правильно семь лет назад, то у нас могли бы получиться те самые отношения, в которые она ни на грамм не поверила, сколько я ни объяснял.

А получилось что?

Я в этом поцелуе себя теряю.

Мне настолько кайфово прижиматься к ней, ласкать ее губы, что оторваться нет никаких сил!

В последний раз мне так кайфово было… С ней же, семь лет назад.

Будто проваливаюсь в свои восемнадцать.

Я ведь и не гулял ни с кем толком, пока у нас с Лизой не началось. Не трахался и даже не целовался. Единственный поцелуй с Настей, когда я думал, что в нее влюблен, — не в счет.

А с Лизой там, в отеле, где, как выяснилось, мы оба лишились невинности, все было настолько охуительно, что до сих пор помню каждую деталь, каждую мелочь.

Как она робко постучалась ко мне. А я уже ждал! Кучу роз оборвал, чтобы лепестки по всему номеру, свечи зажег, шампанское приготовил, клубнику.

Про то шампанское с клубникой мы даже не вспомнили, к слову.

Целоваться начали, как только я затащил ее к себе. Там же и прижал — к стене у двери, прямо как сейчас.

Раздевал ее медленно, балдел от того, как она краснела, смущалась. Каждой части ее восхитительного тела уделил внимание. На руках на кровать отнес, каждый сантиметр кожи изучил губами и руками. Засосов оставил не меньше дюжины.

Я тогда впервые девушку в руках держал, и какую! Хотелось максимально продлить кайф, чтобы она все прочувствовала, и чтобы самому все прочувствовать.

Как знал, что больше мне такого удовольствия с ней не обломится.

Сколько планов у меня было на ту ночь… Я ведь не один раз с ней хотел, и так по-глупому все обломал… В общем, получилось, как получилось.

Когда мне доложили, что Лиза сразу уехала в родной город, я воспринял это как доказательство ее вины. Мол, стало стыдно за собственное вранье, вот и укатила, чтобы в глаза мне больше не смотреть.

Но все-таки надеялся подсознательно, что она позвонит, как-то объявится. Не объявилась.

Потом злился на весь свет, трахал все, что движется. Положил большой и толстый на духовную близость, больше не хотел ни в кого влюбляться. Сколько у меня телок перебывало после Лизы — тьма. Даже имен не запоминал…

Секса было много, да. Наверное, даже слишком.

Но ни с одной у меня не было такого же жгучего удовольствия, какое испытал, когда делал Лизу своей.

Главная причина, почему я так сильно злился на нее все эти годы, — потому что очень понравилось именно с ней.

И вот нежданно-негаданно все эти юношеские эмоции обдают меня изнутри кипятком. Хотя я уже ни разу не юнец. Мне двадцать пять, и опыта в этих делах до жопы.

Но все-таки…

Лиза такая же вкусная, какой была в восемнадцать, такая же красивая, даже лучше. Ведь повзрослела, превратилась в женщину, округлилась во всех интересных местах, и похрен, что напялила балахон. Я-то видел ее фото в купальнике! Знаю, какое там богатство спрятано под мешковатым свитером.

И очень…

Очень хочу потрогать.

Но ведь не даст же!

Сейчас только разомкну губы, остановлю поцелуй, начнет фырчать, плеваться ядом, называть меня козлом или кем похуже.

Или не начнет?

Лиза продолжает упираться мне в грудь руками, но не отпихивает, будто даже гладит.

На секунду отрываюсь от ее губ, вглядываюсь в глаза. А они пьяные от удовольствия. Ровно, как и мои.

Я не собираюсь с ней спать, это ведь только все усложнит. Нет…

Нет.

Собираюсь.

В конце концов, у нас с Лизой и без того все до невозможности сложно. Одной сложностью меньше, одной больше — уже не принципиально.

Поэтому вместо того, чтобы отпустить Лизу, я, наоборот, плотнее прижимаюсь к ней.

Тараню ее губы своими и балдею от получаемого удовольствия.

Пару минут Лиза позволяет мне терзать ее губы, а потом все же пытается отпихнуть. Не то чтобы сильно, но ее ладони отчетливо упираются мне в живот.

А я уже не могу остановиться.

Потому что как вообще можно остановить такой сладкий и приятный процесс?

Вместо того чтобы отпустить Лизу, как сделал бы любой хороший парень, я лезу руками ей под свитер, ощупываю узкую талию, веду ладонями выше.

Черт возьми, да не был я никогда хорошим парнем! Не мое это… Я еще в восемнадцать это понял и принял.

Плохим быть приятнее, и я покажу Лизе, насколько.

Перемещаюсь губами от ее нежного рта к щеке, затем целую шею. Ощущаю ее мурашки, которыми она сплошь покрыта.

— О-о… — Лиза томно вздыхает, но все-таки просит: — Не надо, Арам…

— Надо, очень надо… — шепчу ей в ухо и вбираю губами мочку, украшенную маленькой сережкой-гвоздиком.

Чуть прикусываю нежную кожу, одновременно с этим резко задираю ее свитер, кладу правую руку на девичью грудь, под которой так отчаянно бьется сердце.

Дальше все происходит само собой, как по нотам.

Я подхватываю Лизу под задницу, несу на кровать.

Там она тоже пытается от меня увернуться, но разве от меня увернешься? Я чемпион по ловле девчонок в кровати.

Зацеловываю Лизу до полубессознательного состояния. Она быстро сдается, когда стягиваю с нее свитер и джинсы. Ласкаю губами ее плоский живот, грудь. Одновременно с этим трусь об нее тем, что так хочу в нее сунуть. Рваными движениями скидываю с себя одежду, которая так мешает.

Между ног у Лизы все по-прежнему супер.

Все окей и с наличием смазки, и с узостью.

Едва мы оба оказываемся голыми, я подминаю ее под себя и беру. Беру то, что давно по праву первого и единственного должно было быть моим.

Трахаться с ней — один сплошной кайф, который я не променял бы сейчас ни на что другое. Вхожу в нее раз за разом, вбираю тихие стоны губами и крыша едет от удовольствия.

Его очень много, оно концентрированное, удовольствие это.

Мне очень давно не было так хорошо с девчонкой.

Голодный до нее, я будто вытрахиваю и из нее, и из себя тот лютый негатив, что сжирал нас обоих в последние дни. Ничего, кроме наслаждения, не остается. Одного на двоих, яркого и слепящего.

— Арам… — стонет Лиза мне в губы.

И я чувствую, как она подо мной сокращается.

Ей охренительно. Ровно, как и мне.

— Да, я такой… — тихо рычу и продолжаю ее целовать.

В несколько резких движений кончаю в нее.

Но не выхожу и не отпускаю. Еще с минуту-две продолжаю терзать ее губы своими.

Мне все очень понравилось.

Даже то, как она пыталась сопротивляться мне в начале.

Ей вроде бы тоже понравилось, но…

Когда я встаю с кровати, накидываю халат, Лиза вдруг заворачивается в одеяло, пряча от меня свое роскошное тело. Она нервно оглядывается, и я замечаю, как у нее подрагивают губы.

До Лизы будто только доходит, что между нами только что было.

Но, в отличие от меня, она совсем этому не рада.

Смотрит волком, и в глазах появляется влага.

Шалею от такой ее реакции.

— Ты что, рыдать мне тут надумала? С чего, Лиз?

Она кутается в покрывало еще плотнее, стремясь прикрыть максимум.

— Ты просто… Ты… Тебе должно быть стыдно! Ты даже презерватив не натянул!

Не натянул, факт, хотя они у меня есть. Потому что боялся, что, пока за ним схожу, Лиза на хрен уже передумает и ничего мне не даст. Но стыдно ли мне от этого? Ни капли.

— Зачем ты это сделал вообще? — продолжает она возмущаться. — Поиздеваться надо мной захотел?

Обалдеть какие выводы, главное — совершенно непонятно, с чего она их сделала.

— В смысле — поиздеваться? Вот только не надо мне тут! Тебе тоже все понравилось, я же почувствовал, я…

Она даже не дает мне договорить, тут же раскрывает варежку:

— Ты к женщинам в принципе, как к функционалу относишься, ты…

— С чего вдруг такие выводы? — искренне удивляюсь. — Нормально я к женщинам отношусь!

— Нормально? — Лиза щурит глаза. — А ничего, что у тебя невеста есть? Мало тебе? Захотелось еще со мной поразвлечься? Для коллекции не хватало?

— Э-э…

Все-таки она в курсе моей предстоящей свадьбы.

Хреново, но в общем-то ожидаемо, учитывая, сколько об этом писали разные личности, которые любят попиариться за чужой счет.

Но вот какое дело, про невесту я последние полчаса даже ни разу не вспомнил. Больше того, за эти дни и минуты о ней не подумал.

А раз такие дела…

— Лиз, послушай меня. Лиза!

Но она даже не думает слушать.

Продолжает возмущенно пыхтеть, смотрит, как на убийцу младенцев. Видимо, готовит новую обличительную речь.

Тогда я сажусь обратно в кровать, хватаю ее за руки, заставляю посмотреть мне в глаза и говорю:

— Я в принципе не против рокировки.

— Какой рокировки? — не понимает она.

— Заменить ее на тебя. Ты станешь моей женой.

Я усаживаюсь к Лизе поближе, чтобы она не смогла увернуться от моего взгляда.

Запах ее кожи все еще сводит с ума — сладковатый, с нотками ванили от какого-то крема. Сейчас бы взял и снова зацеловал, а потом повторил все то, что мы тут с ней делали. И не по одному разу!

Но на повестке вопрос гораздо важнее сиюминутного удовольствия.

Всматриваюсь в ее голубые глаза. О, сколько эмоций там плещется — целая буря, и все такие разные. Когда же я научусь их понимать?

Набираю в грудь побольше воздуха и повторяю свое предложение:

— Я ведь еще не женился, так что все можно переиграть. Ты станешь моей женой.

Лиза продолжает кутаться в покрывало, как в броню. Отчего-то одаривает меня недоверчивым взглядом.

— Рокировку решил устроить? Меня на нее? — зачем-то переспрашивает.

Слышу в ее голосе намек на издевку, но киваю.

— Именно.

Лиза растягивает губы в кривой усмешке.

— Значит, ее в любовницы, а меня в жены? Я правильно тебя понимаю? С чего мне такая честь?

Господи, да откуда она вообще это взяла?! Вот же талант у человека додумывать то, чего и в природе не существует.

— Нет, Лиза! Мы с Миланой не любовники, кстати. Если хочешь знать, я с ней вообще еще не спал.

Она вскидывает брови, спрашивает с ехидством:

— Еще?

— Не придирайся к словам, — раздраженно отмахиваюсь. — У Миланы в семье все строго, она из добропорядочного рода, поэтому берег ее до свадьбы.

Лиза фыркает и отвечает уже с откровенной издевкой:

— А-а, вон оно как… А я не из добропорядочной, поэтому со мной по-всякому можно, да, Арам? И до свадьбы, и вместо…

Как будто я ее силой тут раскладывал.

— Ты ищешь в моих словах подвох? — Буравлю ее хмурым взглядом. — Если так, то можешь не искать, его нет. Я правда думаю, нам нужно пожениться. Это решит все вопросы.

Говорю это и сам убеждаюсь в собственной правоте. После всего случившегося в голове ни одного аргумента против, одни только «за».

Вашу мать, да это идеальный план!

Наше замужество упростит все в разы.

Лиза без проблем согласится переехать со мной в Краснодар — зачем ей торчать в этой дыре? Опять же, без проблем усыновлю Лешку, оформлю все документы. И с работы она уволится быстро, раз вопрос финансирования для нее будет закрыт навсегда. Больше никаких гребаных съемок для журналов. Никаких интервью без моего ведома, никаких левых мужиков рядом.

Поселю их в своей квартире, начнем жить вместе. Привыкнем друг к другу, станем одной семьей. Лешка будет ходить в нормальную школу, а не в эту шарашкину контору.

И в моей работе не случится просадки, поскольку можно будет решить все быстро.

Опять же, спать с Лизой можно будет ежедневно. Одно только это дорогого стоит.

Одни сплошные плюсы!

А ее острый язычок я при надобности укорочу.

Собственно, он уже укорачивается, как я вижу. Потому что Лиза сидит и молчит, изучает меня взглядом. Очевидно, что всерьез обдумывает предложение. А раз обдумывает, значит должна понимать, что это для нее отличный шанс.

— Так что скажешь? — Внимательно на нее смотрю.

Но вместо благодарности получаю от Лизы очередной укол:

— Тебе самому от себя не тошно? Как вообще так можно — одну менять на другую… Ты нормальный вообще? Она же человек…

Что у нее в голове творится, а? Взять бы вскрыть черепушку, да посмотреть.

— Ты не понимаешь, Лиза. Это договорной брак, там все по-другому. Я не люблю ее…

Надо видеть, как в этот момент увеличиваются ее глаза.

— Зачем же ты согласился на этот договорной брак? Тебе навязал его отец? — спрашивает Лиза.

Как будто он может мне что-то навязать.

Отец, конечно, обрадовался, когда я согласился на этот брак, и ему будет крайне сложно объяснить, почему я больше этого не хочу. Он придет в ярость, станет плеваться огнем, все как обычно. Но я как-то это переживу.

В конце концов, это не отцу предстоит жениться, а мне.

И да, я совсем не против попробовать наши шансы с Лизой. После всего, что я о ней сегодня узнал, и сколько приятного испытал в этом самом номере.

Но все-таки я должен как-то объяснить ситуацию Лизе, чтобы не возникало лишних вопросов.

— Отец мне ничего не навязывал, я сам инициировал брак. — Потираю переносицу, пытаясь подобрать правильные слова. — Надоело быть одному, хочу, чтобы дома кто-то ждал, чтобы тянуло туда. Нагулялся, в общем. Опять же, семью хочу, ребенка. А раз у нас с тобой уже есть ребенок и химия такая мощная… В восемнадцать я, может, и вправду был не готов жениться, хотя тогда думал по-другому. Но сейчас точно готов, полностью созрел. Тебе в этом плане со мной повезло.

Вроде бы четко все объяснил, можно сказать по пунктам.

Однако Лиза все равно выглядит недовольной.

Тянет с кислой миной:

— А с чего ты взял, что я хочу за тебя замуж, Арам? Вот с чего?

Действительно…

С чего я решил, что Лиза захочет за меня замуж?

Смешной вопрос.

Это ж не она сейчас тут подо мной кончала и завелась с пол-оборота. Это ж не она моего ребенка выносила.

Когда человека ненавидишь, не будешь от него рожать ни в восемнадцать, ни даже в сорок. Несмотря на то, как мы расстались с ней, Лиза сохранила ребенка, растит его, судя по их общению, любит, заботится.

Даже Лешка и тот хочет, чтобы мы поженились, — сам сказал.

Мудрый малец, кстати, в некоторых вещах мудрее родителей.

К тому же семь лет назад Лиза мечтала носить мою фамилию — я по ее взгляду все видел. И сейчас вижу то же самое.

Все складывается в идеальный пазл, а она тут рогом уперлась.

— Почему нет? — возмущенно спрашиваю.

— Да хотя бы потому, что тебе все равно, на ком жениться! — выдает она свой «убийственный» аргумент. — Ты абсолютно несерьезный…

— Зря ты так, мне не все равно. И я абсолютно серьезен сейчас. — Пожимаю плечами.

— Оно заметно, какой серьезный! — Ее голос звенит от сарказма. — Вот только еще полчаса назад собирался жениться на другой. Даже помолвку не разорвал, а уже мне предложение делаешь…

Ее язвительный тон и негативное отношение начинают меня изрядно бесить. Челюсти сводит от напряжения.

— Лиза, у тебя что, много вариантов других, что ли? Тебе каждый день предложения делают, что ты ими так разбрасываешься?

И тут она взрывается:

— Да иди ты куда подальше со своим предложением!

Сижу, как говорится, обтекаю.

Лиза тем временем резко вскакивает с кровати.

Пытаюсь ее остановить, но успеваю схватить лишь одеяло, мгновенно срываю его с ее плеч.

Лиза на секунду застывает, осознав, что стоит передо мной голая, спешно прикрывает грудь рукой и начинает метаться по комнате в поисках трусов.

Я наблюдаю за этим представлением с большим интересом.

Блядь, какая же у нее фигура… Часами бы любовался!

Длинные ноги, узкая талия, грудь как раз такого размера, что помещается в ладони.

Прочно залипаю на ее формы, да так, что мозг напрочь отключается.

— Где мои трусы?! — шипит она, заглядывая под кровать.

А хрен его знает, куда я их закинул в пылу страсти. Может, за тумбочку улетели? Но помогать ей их искать я точно не собираюсь. Гораздо интереснее наблюдать.

Наконец Лиза плюет на поиски нижнего белья, натягивает джинсы прямо на голое тело, потом свитер. Неужели вправду собралась так просто от меня смыться?

Я тут же вскакиваю с кровати.

— Лиза, мы не договорили!

— Я сыта по горло разговорами с тобой! — огрызается она, застегивая молнию на джинсах.

Секунда, и я уже загораживаю своим телом дверной проем.

— Ты выйдешь за меня замуж, — рычу, складывая руки на груди. — Так всем будет лучше. И тебе в том числе.

— Даже не мечтай!

— Другая порадовалась бы такому предложению, а ты…

А она даже не отвечает ничего!

Хватает свою сумку, куртку, натурально пытается меня отпихнуть.

— Лиза, кончай дурить, оставайся, давай спокойно все обсудим.

Но куда там, она умудряется проскочить у меня под мышкой и мчит прямиком к двери. Уматывает с такой скоростью, будто за ней гонятся черти. При этом не забывает громко хлопнуть дверью.

Стою, как истукан, слушаю ее удаляющиеся шаги в коридоре.

Ну и характер у моей будущей супруги…

Воспитывать ее и воспитывать!

Это же не девка, а сплошная эмоция. Яркая, вкусная, зажигательная. А то, что ядовитая не в меру, лечится хорошим, качественным сексом.

Что-то мне подсказывает, что я получу большое удовольствие от ее усмирения.

А то, что «нет» мне сказала, так это она плохо подумала.

После того как я сбегаю от Арама на всех парах, сразу мчусь домой.

Моя белая ласточка послушно летит по ночным улицам Ростова, везет домой. Руки дрожат на руле — то ли от нервов, то ли оттого, что все еще чувствую прикосновения его губ к своей коже.

Чертов поганец!

Даже когда его нет рядом, он умудряется меня доводить.

Паркуюсь у подъезда и, как последний воришка, тихонько пробираюсь в квартиру.

Ключ в замок вставляю максимально тихо, дверь открываю буквально миллиметр за миллиметром. В прихожей снимаю кроссовки и на цыпочках крадусь дальше. Мама обещала уложить Лешку за меня, и сейчас я молюсь всем святым, чтобы они уже спали.

Боюсь встречи с мамой.

У меня же все на лбу написано — грешница, развратница, нашкодившая с самым опасным мужчиной, какой мне только попадался в жизни. Не хочу объяснять, почему у меня щеки красные от пережитого, откуда на шее появился засос, и почему губы чуть ли не в два раза больше обычного.

Еще в зеркале машины увидела, какая я сейчас красавица.

Уже и забыла, как моя кожа реагирует на легкую мужскую щетину, если целоваться больше двух минут. Вся область вокруг губ покраснела, и на шее тоже есть следы! И на ключицах.

Мне страшно представить, что творится с грудью — он же буквально изнасиловал все мои части тела своими пухлыми губищами. И засос на шее такой смачный, как будто его поставили не ртом, а пылесосом.

Кажется, я вся чешусь после этого. Лицо так уж точно. Это ж надо было небритому так меня зацеловать?

Или это у меня аллергия? Правильно, аллергия на Арама в полный рост!

Дома вроде бы все тихо, я выдыхаю.

По крайней мере, прямо сейчас мне никто никаких допросов устраивать не будет.

Крадусь в ванную, закрываюсь там и начинаю заметать следы собственного непотребства. Вещи тут же в стирку, потому что пропахли развратом. Да что там вещи, весь мой вид кричит о том, что совсем недавно происходило.

Осматриваю себя в зеркале и убеждаюсь — на груди тоже засос.

А еще вижу отпечаток пальцев Арама на собственной левой ягодице. Причем яркий, уже начинают проявляться синяки.

Разворачиваюсь к зеркалу боком, делаю увеличенное фото попы на телефон, чтобы получше рассмотреть масштаб бедствия.

— Ну блин же! — тихо ругаюсь, разглядывая снимок.

Пять четких отпечатков пальцев.

Как будто он меня клеймил, сволочь такая.

Быстро принимаю душ, кутаюсь в банный халат и выхожу на кухню, прихватив из сумочки упаковку срочных контрацептивов. Купила, конечно же, куда деваться. Закрываюсь, достаю инструкцию, начинаю изучать. Придется гробить организм этой гадостью, потому что Арам ведь контрацепцией не озаботился. А я не собираюсь прыгать в одну реку дважды с криком: «Банзай»!

Главное — непонятно вообще, за каким фигом я к нему в постель легла.

Теперь после всего — совершенно непонятно.

Что на меня нашло? Случилось бешенство матки?

Вот что значит — нет секса в жизни одинокой мамочки. Нет, и все тут… А тут такой мужчина, такие губы, руки, торс…

Но это же Арам. АРАМ! Мать его так.

С кем угодно можно было переспать, но не с ним.

И его жалкое предложение, сделанное под влиянием неизвестно чего, совершенно не меняет дела.

Пытаюсь сосредоточиться на изучении инструкции контрацептивов, выкинуть Арама из головы. Но не получается. Потому что телефон противно пиликает.

Мне прилетает сообщение с незнакомого номера: «Если ты немедленно меня не разблокируешь, я прямо сейчас приеду к тебе выяснять отношения! Точка!»

Даже не подписался.

Впрочем, это и не требуется, потому что подобного рода послание я могу получить только от Арама.

Точка, блин. Так и ставил бы точку в конце вместо кричащего восклицательного знака. Что за человек?

Самое обидное — разблокировать и вправду придется, потому что никуда он из моей жизни уже не денется.

Еще и переспала с ним…

Что на меня нашло? Какая луна вошла в созвездие скорпиона, раз я на это решилась?

Ой, дурища…

Но делать нечего. Действительно снимаю его с блока, потому что у Арама слова с делом не расходятся. Пообещает приехать — приедет. И будет долбиться в дверь, пока весь подъезд не поднимет. Уже проходила такое, больше не хочу.

С минуту пялюсь на его контакт на экране мобильного.

И не нахожу ничего лучше, как начать высказывать ему свое фи…

Делаю это при помощи фото. Да-да, шлю ему тот самый снимок своей филейной части, где красуется отпечаток его лапищи. Добавляю приписку: «Зачем было так меня хватать? Я тебе тренажер для разрабатывания кисти, что ли?»

Арам почти сразу отвечает: «Лиз, извини, я не хотел! Я в следующий раз нежнее буду…»

Да кто ж тебе даст в следующий раз?!

Тут же ему пишу: «Следующий раз у тебя будет с кем-нибудь другим!»

Ожидаю от него какой-нибудь обидной реплики, ведь фактически провоцирую. Но в этот раз Арам проявляет чудеса дипломатии и игнорирует мою агрессию.

Наоборот, снова извиняется: «Прости, я не с того начал. Давай позже это обсудим».

Вот и прекрасно. Отстань уже от меня хотя бы на сегодня!

Пишу ему: «Ок».

Очевидно же — раз человек отделывается коротким сообщением, значит общаться не хочет. Но очевидных вещей Арам не понимает.

Задает мне тупейший в мире вопрос: «Чем занимаешься?»

На кой черт ему это знать? Вот на кой?

Но зачем-то ведь отвечаю, наверное, от собственной дурости: «Читаю инструкцию к срочным контрацептивам, которые мне придется теперь пить, потому что кто-то не озаботился защитой!»

Любой человек на его месте усовестился бы. Любой! Но не Арам.

Он сразу пишет: «Только попробуй их выпей, я тебе руки отобью!»

Ни хрена себе заявочки…

С каких пор Арам решил, что управляет моей жизнью? С каких пор посчитал, что имеет на это право?

Я прямо ору от возмущения — тихо, конечно, чтобы домашних не разбудить, но все-таки ору.

И отвечаю ему соответственно: «А ты кто такой, чтобы мне что-то запрещать?! Иди лесом со своими угрозами!»

Но сердце почему-то колотится, как безумное, когда набираю текст.

Ожидаю неминуемого взрыва — после такого-то сообщения.

Но Арам молчит.

Минуту.

Две…

А потом от него приходит: «Давай, я сейчас приеду, и мы спокойно поговорим».

Громко шлепаю себя ладонью по лбу. Он что, так и не понял, что не хочу с ним видеться? Совсем никогда! Жаль, что этот вариант невозможен.

Мысленно досчитав до пяти, отвечаю: «Не надо, все уже спят. И я спать хочу».

Наконец Арам пишет:

«Ладно, спокойной ночи».

Но только я успеваю выдохнуть, как от него приходит: «Когда завтра увидимся?»

То есть вариант, что мы завтра НЕ увидимся, Арам вообще не рассматривает?

Интересно мне, что он думает о себе. Что я сплю и вижу, как бы с ним снова переспать? Впрочем, сама виновата, легла же с ним зачем-то.

Пишу: «Сегодня была разовая акция, больше никаких встреч с тобой наедине у нас не будет!»

«Я имел в виду с тобой и Лешей, конечно же», — тут же поправляется он.

А-а… Вот оно что, про сына вспомнил.

Но все равно завтра не вариант.

У меня фотосессия на выезде, у Лешки английский, школа. Опять же, маме надо время уделить, и вообще по плану на вечер у нас котлеты, без которых сын жить не может.

Арам настаивает: «Я хочу увидеть сына, ты не должна препятствовать нашим встречам».

Что еще я ему не должна или, наоборот, должна? У Арама наверняка длинный список.

Так и хочется ему написать: «Фиг тебе, а не Лешку! Сначала поменяй отношение к людям!» Особенно ко мне.

Но если так напишу, ведь взбеленится.

Волей-неволей приходится искать пути ладить с этим неандертальцем.

Насколько же мне проще жилось, пока правда про Лешку не всплыла наружу.

Сидел бы Арам в своем Краснодаре, женился на ком хотел, а я и одна как-нибудь… Неожиданно от этих мыслей в груди неприятно скребет. К чему бы это? Еще недавно меня совершенно не волновало, на ком этот гад женится и что вообще делает. Ну… почти не волновало, если быть честной хотя бы с самой собой.

Как же хочется просто немного выдохнуть.

Собираюсь с духом, пишу ему: «Арам, я думаю, нам всем нужно взять паузу. И тебе, и мне, и Леше. Он тоже распереживался из-за всего, ему надо привыкнуть».

Отправляю, все же надеюсь на его благоразумие.

Но Арам практически дублирует свой вопрос: «Когда я смогу его увидеть?»

Тихо сатанея от злости, отвечаю: «Давай на каникулах, а? На весенних можно, или на летних. Спокойно езжай в свой Краснодар, делай дела, у тебя же их много, наверное. А на каникулах уж и увидитесь, у нас будет больше свободного времени. А пока ну никак. Школа, работа, кружки, нервотрепка… Пожалуйста, отнесись с пониманием».

Последнее добавляю даже не знаю зачем. Ведь Арам и понимание существуют на разных планетах. Но должен же он хоть когда-то начать принимать в расчет мнение других людей, их желания, нужды.

На удивление он долго молчит.

Что происходит у него в голове? Что он там себе надумывает? Или уже навострил лыжи ехать к нам? Чтобы в очередной раз рассказать мне, как я неправа. Это вполне в его духе.

Пока жду ответа, успеваю слопать половину пачки строжайше запрещенных круассанов с ванильным кремом. Вкусные, заразы, практически залетают сами в рот.

Наконец от Арама приходит:

«Ясно».

И все.

Больше ни словечка, ни полсловечка и никаких пояснений.

Что ему там ясно? Хоть бы поделился…

Ведь отчебучит же опять что-нибудь!

Я сижу на кровати в номере, прожигаю взглядом телефон.

Пялюсь на фото Лизы, которое она мне прислала. Точнее, на снимке не вся Лиза, а конкретно ее задница. Смачная такая, пусть и отмеченная синяками от моей лапищи. Охренительная задница, тискать ее и тискать. Вот только кто же даст теперь.

Провожу пальцем по экрану, увеличиваю снимок. Да, натворил дел с этими синяками, тут спору нет.

Наверное, больно ей сделал, когда хватал, хотя в моменте она мне этого не показала. Стонала под ухом так сладко, что мозги отключились напрочь. Вообще я обычно не ставлю синяков девушкам в процессе контакта, это, можно сказать, единичный случай. Просто очень сильно ее хотел.

Как дикарь, себя повел…

Уж конечно, Лиза не преминула ввинтить мне это в вину. Она будто получает искреннее удовольствие, когда находит повод меня уесть.

Мстит за прошлые обиды? Очень на то похоже.

Еще и противозачаточные эти… Аж скулы свело от злости, когда она про них написала. Вот на кой Лизе нужно их принимать? У нее мать вообще-то гинеколог, могла и объяснить дочке, насколько это вредно. Угробит здоровье, дурочка! Как потом мне детей рожать будет, об этом она подумала?

А с последствиями в виде беременности уж как-то разобрались бы. Я ей вообще-то замуж предложил, так что не какой-то там проходимец с улицы, чтобы мою сперму из себя тут же вытравливать.

Оно понятно, что рано ей еще беременеть от меня во второй раз, но бог нас не спрашивает, когда наградить детьми.

Снова перечитываю нашу переписку, и каждое ее сообщение будто сочится издевкой.

В очередной раз убеждаюсь — Лиза меня сливает. По полной программе.

Все, чего хочет, так это, чтобы я отвалил.

На каникулах приезжай, ага… Может, еще к Лехиному восемнадцатилетию? Или пока Лиза замуж за другого не выскочит и детей ему не начнет рожать?

Лучше бы прямо так и написала: «Арам, иди нахрен со своими предложениями». Было бы честнее.

Ежу понятно, она обиделась.

На что именно, уже не суть важно — что в койку уложил с наскока, что синяков наставил или бросил семь лет назад. Тут поводов может быть много, а еще они могут друг друга заменять, усиливать.

Женщины… Как же они любят все усложнять, простое дело в многоходовку превращать.

Но все-таки тот факт, что Лиза решила из-за простых обид отрезать меня от Лешки, попросту недопустим. Неужели она не понимает, насколько сын для меня важен?

Как мне налаживать с ним контакт, если мать ставит палки в колеса? Как мне с ним начинать дружить? Участвовать в его воспитании… Да я даже не знаю, на какие кружки он ходит, с кем дружит, что любит есть на завтрак. Это ненормально, так быть не должно.

Хоть в суд иди, честное слово.

Лиза не понимает, на что меня толкает и какие могут быть последствия. Думает, я буду бесконечно упрашивать? Вот только я вообще не из тех, кто просит хотя бы дважды.

Однако если я в этот суд схожу, она ж за меня замуж потом ни за что не пойдет. Опять разобидится на годы вперед, и вообще перестанет общаться. А мне нужна не война, мне семья нужна.

Надо как-то деликатно, с чувством, с толком, с расстановкой убедить Лизу, что я для нее идеальный кандидат в мужья. Это все решит — и с переездом, и с Лешей, и с моей сексуальной жизнью. И с ее тоже, кстати.

Встаю с кровати, хожу по номеру туда-сюда, как заведенный. Настроение ни к черту, хоть об стенку головой бейся.

Четко понимаю, что если мы с Лизой продолжим в том же духе, то ни хрена никуда не продвинемся. Все, что умеем, — ругаться при встрече и по телефону. Даже когда переспали, умудрились сразу же поругаться.

Мне, если честно, надоело до зубного скрежета. Я нормально с ней общаться хочу, и с Лешей тоже.

Надо что-то глобально менять. Кардинально.

Знать бы — что?

Плюхаюсь обратно на кровать, в голове крутится одна мысль за другой.

Решаю подключить группу поддержки.

Звоню брату, наплевав на то, что уже вообще-то полночь.

Длинные гудки, потом хриплый голос:

— Ты сбрендил в такое время трезвонить? У меня дети спят, жена спит, собака даже спит!

— Вообще-то ты мне тоже звонишь когда угодно, даже в шесть утра. Выйди в другую комнату, помощь нужна…

— Ладно, что там у тебя? — спрашивает брат со вздохом.

— Быстро перечисли мне варианты, как ты обычно миришься с женой. Мне самые действенные, пожалуйста. Так, чтобы быстро, четко и безотказно… Чтоб наверняка, короче.

Слышу, как Артур куда-то идет, закрывает за собой дверь.

— С кем ты там мириться собрался? — спрашивает он уже совсем другим голосом. — С Миленкой, что ли? Поругались? А я думал, у вас все гладко.

Вряд ли можно поругаться с человеком, с которым и не общался последние три дня. Милена даже не звонила, не писала. Видимо, тоже взяла время на раздумья. И гладкими такие отношения уж точно не назовешь.

— Не с Миленой.

— Тогда с кем? Ты что, завел кого-то на стороне? Арам, ты совсем охренел? — Надо слышать, каким любопытным тоном Артур у меня это выспрашивает.

Плотно сжимаю челюсти, решая: сказать или нет. Все равно узнает рано или поздно, ни к чему наводить тень на плетень, брат все-таки. И совет действительно нужен.

— Я собираюсь разорвать помолвку с Миленой и жениться на Лизе.

Тишина. Такая звенящая, что уши закладывает.

Потом Артур взрывается хохотом:

— Ха! Вот это новости! Ну ты даешь, братишка! Трахнул?

— Еще как… — отвечаю, не подумав.

— И как оно?

В памяти всплывают кадры нашего с Лизой контакта — она подо мной, ее глаза, полуоткрытый рот, стоны… Аж жарко становится.

— Охренительно… — выдыхаю с чувством, но тут же спохватываюсь: — Я не собираюсь обсуждать с тобой детали, мне совет нужен, а не пошлые расспросы.

Но Артура несет, как обычно:

— А я говорил, начинай спать с Миленкой, тогда не было бы у тебя спермотоксикоза и не полез бы на свою Лизку. Теперь вот расхлебывай.

Брат у меня, конечно, еще тот циник.

— Я сейчас на самом деле очень рад, что Милену в койку не потащил. Иначе ее отец точно не слез бы с меня, пришлось бы жениться, раз дочку испортил. А так хоть совесть чиста.

— Типа он сейчас с тебя слезет, — продолжает посмеиваться Артур. — Что ее папаша, что наш. Они ж там во всю братаются, контракты на сотрудничество заключают, на поставку товаров и прочее. Там сделки на миллионы уже идут, я лично некоторые курирую. Ты в курсе вообще, во что влипаешь?

Охренеть новости. Уехал всего на каких-то два дня.

Неужели отец не мог подождать свадьбы? Или хотя бы времени, пока я не вернусь?

Представляю, как он взбеленится из-за разрыва помолвки. Но дико злит, что я еще не женился, а они уже вовсю бизнес-связи налаживают, причем у меня за спиной, когда я уехал. И даже не разрулил ситуацию с сыном! Ведь и отец, и несостоявшийся тесть в курсе моей ситуации. Подождать возвращения не могли, что ли?

— И что теперь? — выдаю Артуру с возмущением. — Мне сына тут бросать? И Лизу?

Не хочу, не могу, не буду. Уже один раз бросил и на семь лет сына лишился. И Лизы.

Никому это пользы не принесло.

— Не бросать, конечно, — тянет брат. — Но из-за разового пересыпа отменять помолвку… Ты вправду этого хочешь, Арам? Из-за секса такое творить. Подумай головой, а не тем местом.

— Дело не в сексе… Точнее, не только в нем. — Тру лоб, пытаясь подобрать слова. — Мне кажется, я за семь лет к ней так и не перегорел. То, что у меня с ней, это… По-особенному, в общем. По силе эмоций не сравнимо ни с какими другими моими отношениями. Понимаешь? Когда мы с ней рядом — искры летят.

Сам не знаю, зачем откровенничаю, потому что Артур тут же начинает высказывать свое ценное мнение:

— Знаешь, как называется это твое особенное у нормальных людей? Незакрытый гештальт. Ты хотел на ней жениться в восемнадцать, вот программа до сих пор работает. Ведь не женился же… А в нашей семье принято все доводить до конца, отец нам это с детства в головы вдалбливал. Теперь твой мозг банально пытается завершить начатое.

— Слышишь, анализатор гребаный, я тебе зачем звоню? Получить психологический анализ? Иди ты со своим анализом куда подальше! Оно мне не надо, я для себя все решил. Мне практические советы нужны!

Внезапно Артур встает на мою сторону:

— Я тут подумал… Оно в принципе правильно жениться на женщине, которая сына родила. Пацану отец нужен знаешь как? Девчонка еще может и перетопчется только с матерью, а за пацаном нужен глаз да глаз. Мои чудят в школе по полной программе… Я уже, как на работу, туда езжу, разгребаю, Настя с ними без меня ни за что не справилась бы.

— И мой чудит… — Я кратко рассказываю ему историю с Юзиллой.

Артур ржет, как конь, ему явно заходит творческий талант моего Лешки.

Потом брат неожиданно предлагает:

— Слушай, надо его в школу к моим перевести. Представляешь, три брата Григорян в одном классе. Сила! Когда объединятся, никто твоего пацана задирать не посмеет. Я договорюсь с директором, его возьмут, это вообще не проблема.

— А учительница от такого чудо-трио не повесится?

— Ха! — Артур самодовольно посмеивается. — Настя мне рассказывала, что учителя передрались за наш класс, я ведь спонсировал ремонт перед тем, как отправлять в школу своих оболтусов. Теперь благодаря их художествам еще и ремонт спортзала оплачиваю. Так что примут с дорогой душой.

Дороговато Артуру выходят художества пацанов. Но… Мне очень… Очень-очень-очень нравится эта идея.

— Было бы охренительно, — отмечаю задумчиво. — Осталась малость — как-то помириться с Лизой и убедить ее выйти за меня замуж.

— А она против, что ли? — Артур искренне удивлен.

— Скажем так, не за… Вообще меня видеть не хочет. Предлагает подождать каникул, чтобы с сыном увидеться!

— Ну дает… Балованная она у тебя, однако. Совсем распустилась за эти годы.

А то. Тут не поспоришь.

— Ближе к делу, Артур. Рассказывай, как обычно с женой миришься? Проверенные способы давай.

— Ладно, слушай варианты. Первое — секс, хороший, качественный. На эндорфинах обычно все прощается, женщина становится шелковой.

— В нашем случае не проканает. Она теперь меня и близко не подпустит.

— Тогда пригласи ее куда-нибудь, цветы подари, романтику устрой. Ресторан какой-нибудь дорогой…

— Артур, ты слушаешь вообще? Она меня видеть не хочет, и к сыну пускать тоже не хочет. Какой там ресторан!

— Ого… Охреневшая мадам! Совсем оборзела.

Не без этого, но сообщать это брату я не собираюсь.

— Ты советы давай дельные, а не оценку моей будущей жены. А то по зубам за такие разговоры получишь. Замучаешься к дантисту ходить…

Брат абсолютно не обижается, ведь мы с детства только тем и занимаемся, что друг друга подкалываем.

— Да мы с Настей никогда сильно не ругались. В начале только… — Он делает паузу, видимо думая о чем-то своем. — Знаешь, тебе нужно сократить дистанцию. Я имею в виду буквально, чтобы все время находиться с ней в одной локации, в идеале — съехаться. Мы с Настей сошлись именно тогда, когда стали вместе жить, а до этого она на дух меня не выносила: ни общаться не хотела, ни слушать, ни вообще ничего. Совместное проживание творит чудеса.

Совет из разряда «Миссия невыполнима».

— И как же я должен это сделать? К Лизе переехать? Так не пустит на порог. И ко мне не поедет.

Впрочем, есть один вариант…

Смутный пока, но идея начинает формироваться.

Я помогаю Лешке выбраться из детского автокресла.

Морщусь от холодного зимнего ветра, который так и норовит забраться под куртку. Брр! Как уже хочется тепла…

— Леш, давай быстрее, замерзнем тут, как сосульки!

Торопливо захлопываю дверцу машины и беру сына за руку.

Его маленькая ладошка теплая даже через ткань перчатки. Почему-то от этого простого прикосновения становится легче на душе. Хоть что-то в моей жизни остается неизменным и правильным.

Делаем несколько шагов к подъезду, и тут, как назло, у Лешки развязывается шнурок на левом ботинке.

Конечно!

Потому что просто дойти до дома — это слишком легко для нас.

— Мам, подержи рюкзак, — серьезно просит сын и стягивает с плеча свой школьный ранец с Человеком-пауком.

Я послушно принимаю тяжеленную ношу. Что они там носят в первом классе? Кирпичи для стройки? Если бы сама лично утром не запихивала ему туда учебники, так и подумала бы.

Лешка опускается на корточки и сосредоточенно берется за шнурок.

Он завязывает бантик мучительно медленно, аж язык высунул от усердия, брови нахмурил. Пальчики еще неловкие, петельки получаются кривые.

Так и хочется нагнуться и помочь — за секунду бы завязала! Но нет, нельзя.

Лешке шесть, он уже почти взрослый мужчина, как сам мне недавно объявил. Куда уж маме вмешиваться в такие серьезные дела.

Стою, жду, зубами стучу от холода.

— Мам, — вдруг спрашивает сын, не отрываясь от шнурка, — а папа не звонил?

Сердце неожиданно ухает куда-то вниз.

Вот так, между делом, как будто о погоде спросил.

— Нет, Лешенька, не звонил, — отвечаю как можно ровнее, хотя внутри все сжимается.

А он действительно не звонил.

Вот уже почти сутки тишина.

Полная, гробовая…

Я, конечно, должна бы радоваться. Ведь сама же просила передышку!

Выдохнуть, собраться с мыслями, привести в порядок нервы. И Лешке тоже не помешает свыкнуться с мыслью, что у него есть папа.

Но вместо облегчения какое-то странное опустошение. И неверие. Неужели Арам вот так просто взял и укатил в свой Краснодар? Без боя? Без скандалов? Без попыток меня переубедить?

— А почему ты спрашиваешь? — осторожно интересуюсь у сына.

— Просто так, — пожимает плечиками Лешка. — Поинтересовался.

Мое сердце снова ухает вниз.

Ребенок старается казаться равнодушным, но я же вижу — тема папы его очень волнует. Очень и очень.

Ну Арам и свинтус, навел смуты в душе шестилетнего мальчишки, а заодно и в моей. И исчез! Как это на него похоже. Какой несерьезный тип! Совершенно безответственный!

— Все, готово, — гордо сообщает Лешка, поднимаясь.

Отдаю ему рюкзак, и мы наконец добираемся до подъезда. В тепле сразу лучше — нос перестает гореть, дышится проще.

Нажимаю кнопку лифта, и кабинка тут же открывается с тихим писком.

Из лифта выпархивает соседка Софья Петровна, одна из маминых закадычных подруг. Пышнотелая, всегда ярко накрашенная дама пятидесяти лет с хвостиком. А как велик этот хвостик, никто не знает.

Сегодня Софья Петровна буквально светится от счастья, как рождественская гирлянда.

— Ой, Лизочка, Леша, привет! — щебечет она, обдавая нас облаком французских духов.

— Здравствуйте, Софья Петровна, — киваю я. — У вас случилось что-то хорошее? Вы прям светитесь.

— Случилось, случилось! — Она аж в ладоши хлопает от радости. — Я наконец-то сдала квартиру. Представляете? После стольких месяцев мучений! Так что у вас теперь новый сосед. Такой симпатичный молодой человек, и при деньгах. — Она многозначительно подмигивает мне. — Лизочка, намек-намек…

О господи! Ох уж эти мамины подруги. Так и норовят меня с кем-нибудь познакомить, сосватать. Не живется им спокойно, пока я не замужем. Считают это каким-то упущением, сами-то сходили в загс по два-три раза.

— Спасибо, Софья Петровна, — устало говорю я, — мне сейчас совершенно не до ухажеров.

— Глупая, — укоризненно качает головой соседка. — Молодость так быстротечна! Ух, будь я хотя бы лет на пятнадцать моложе… Я бы и сама…

Она многозначительно замолкает и семенит к выходу на своих шпильках.

Мы с Лешей наконец попадаем в лифт. Нажимаю кнопку нужного этажа.

Пока поднимаемся, все кручу в голове — кому это она умудрилась сдать квартиру? Ведь взвинтила цену аж до небес. Напихала техникой, ремонт отгрохала по первому классу, чтобы побольше денег с квартирантов получать. Да только кто ж будет снимать двушку за сумму, которая равна паре ипотечных взносов? Даже в нашем районе это перебор.

На такое поведется разве что какой-нибудь идиот, у которого денег — как у дурака фантиков.

Лифт мягко останавливается, двери открываются с характерным шипением.

Занятая своими мыслями, выхожу на площадку, автоматически достаю ключи из сумки. Лешка тащится следом, волоча свой рюкзак.

И тут мы оба замираем как вкопанные.

В двери соседской квартиры, той самой, которую Софья Петровна сдавала за бешеные деньги, появляется высокая фигура в кожанке.

Арам!

Все-таки насчет идиота я была права.

— Как ты тут очутился? — спрашиваю я у Арама на редкость противным, писклявым голосом.

Как только получилась такая интонация, совершенно непонятно, ведь я обычно нормально разговариваю. Но вот стою перед Григоряном и визжу, как подросток в переходный возраст.

Отлично просто!

Арам хмыкает, смотрит на меня игривым взглядом — этими своими темными глазищами, от которых у меня когда-то подгибались колени, — и заявляет с самой невинной миной:

— А что такое? Мне нужна была квартира, и я ее снял. Не вечно ж в отеле жить.

Он собрался тут вечно жить?!

От этой мысли внутри все холодеет.

Я чувствую, как Лешка рядом напрягся, сжимает лямки рюкзака и переводит взгляд с меня на Арама и обратно, как будто смотрит теннисный матч.

— Прям больше других вариантов не было, да? — тяну я раздраженно. — Прям ни в каком другом доме…

Арам вскидывает левую бровь.

— Зачем мне другой дом? — пожимает он плечами с притворной беспечностью. — Я заглянул на сайт по недвижке, проверил ваш район, и сразу попалось очень выгодное предложение. Отчего б не взять то, что само в руки плывет, тем более соседи такие приятные.

Ага, выгодное предложение — двушку втридорога! Уж конечно, ничего другого не приглянулось, так я ему и поверила.

Тихо киплю, пытаюсь удержать в себе все, что думаю по этому поводу. В голове крутятся такие эпитеты, что Лешке точно рано их слышать.

Вдруг сын оживает вопросом:

— Папа, ты будешь тут жить?

Голос-то какой восхищенный! Будто это лучшая новость за всю его жизнь, аж глаза блестят.

Попала я, кажется, по полной программе.

Ну Софья Петровна! Ну удружила… Видите ли, симпатичный парень при деньгах. Да у нее со вкусом проблемы! Вот ничего удивительного, что за плечами три развода.

Арам тем временем отвечает Леше на удивление мягким, теплым голосом:

— Да, буду. Хочешь в гости? Я пиццу купил… И приставку! Есть два джойстика. Какие игры любишь?

Эдак он сейчас моего сыночка к себе заберет, а там настроит, как ему надо. Начнет рассказывать, какая мама вредная, как с ней трудно, как он по Лешке скучал все эти годы.

Не допущу диверсий в собственной семье!

— Леша не может. — Я буравлю Арама строгим взглядом. — У него через полтора часа английский. Поэтому мы быстренько обедать, и на занятия.

— А потом? — не успокаивается Арам. — После занятий планов нет?

Из квартиры доносится какая-то музыка — видимо, он действительно обустраивается. Наверное, уже и телевизор подключил, и приставку эту свою. Основательно готовится к осаде.

— Есть планы, — язвительно ему отвечаю. — Уроки делать. У Леши завтра контрольная по математике.

— Математика? — Арам переспрашивает с явным воодушевлением. — Замечательно, могу помочь Леше с уроками.

Я готова съесть его со всеми потрохами за это возмутительное предложение! Откуда у него наглость? Отец без году неделя, а уже ребенка ему подавай уроки делать.

— Ты не справишься, — прячу свое настроение за безразличной улыбкой. — Там сложно.

Арам пожимает плечами:

— Разберусь, первый класс же все-таки…

— Нет уж, я как-нибудь сама, — отвечаю с нажимом.

И вдруг замечаю, как Леша грустнеет.

— С ней лучше не спорить, — пожимает плечами сын.

Безрадостно так пожимает, будто я какой-то тиран домашний. Сердце колет — неужели сын правда думает, что я вредная? Но я же для его блага стараюсь! Арам наиграется в папашу и укатит в свой Краснодар, а мне потом разгребай.

Ну вот зачем… Зачем он это делает? Зачем лезет в нашу жизнь, когда нам и без него нормально живется.

— Ладно, — вдруг соглашается Арам и сразу пытается устроить новую диверсию: — Может, тогда вечерком отпустишь его ко мне? На часок… После всех уроков. Должен же пацан отдыхать.

Ну конечно, он его играми на своей дурацкой приставке взбодрит, а потом Леша уснуть не сможет, будет до полночи ворочаться, а утром еле встанет в школу. К тому же… Ну не готова я вот так сына ему отдавать. Я понятия не имею, можно ли вообще ему доверять детей! А вдруг он психованный? Вдруг обидит Лешку? Или еще чего хуже — просто исчезнет с ним? Ведь такой вариант не исключается.

— Лешу одного не пущу, — так ему и говорю.

Пусть обижается, злится, мне все равно. Я мать и имею право защищать своего ребенка.

Но Арам не злится. Наоборот, улыбается во все зубы и отвечает:

— Конечно же, приходите вместе, я вас обоих приглашаю.

Когда Арам выдает свое «любезное» приглашение, физиономия у него делается такая обаятельная, что дальше просто некуда. Не знай я, какой это гад, уже растеклась бы тут лужицей. Но в том-то и дело, что я знаю! И проводить с ним вечер лично у меня нет ни малейшего желания. Вчера уже провела, результаты были… нерадостными, в общем.

— Пойдем, мам? — спрашивает Леша.

Вот уж кто рад приглашению Арама, так мой сынок.

Чувствую себя последней врединой.

— Может быть, — ухожу от прямого ответа.

Что еще на это скажешь? Лешка сразу расстроится, если скажу «нет», а если скажу «да», то сама загоню себя в ловушку.

Торопливо достаю ключи, вставляю в замочную скважину. Быстрее бы попасть домой, подальше от этого… этого…

— До встречи, — говорит Арам.

Затылком чувствую его взгляд.

Не оборачиваюсь.

Открываю дверь, втаскиваю Лешку за руку внутрь.

Снимаю с сына куртку, сама скидываю полупальто.

— Мам, а почему ты не хочешь к папе в гости? — спрашивает Леша, стаскивая ботинки.

Папе! Вот так сразу и папе. Еще утром никакого слова «папа» я от него не слышала. Он что, забыл, как вчера его забраковал?

— Потому что у нас свои дела, — отвечаю как можно мягче. — Иди руки мыть, будем обедать.

— Но мам…

— Леша, не обсуждается.

Усаживаю его за стол, наливаю борщ.

Сама есть не могу — слишком перенервничала. Наблюдаю, как сын уплетает за обе щеки, и лихорадочно думаю, что предпринять.

— Леш, я сейчас, — говорю ему и юркаю в ванную.

Закрываю дверь на защелку, достаю телефон и набираю номер Софьи Петровны.

Арам думает, что он самый умный и не найдется на него управы? А вот найдется!

Трубку берет почти сразу.

— Лизочка? Что случилось, дорогая?

— Софья Петровна, — начинаю я срывающимся голосом, — вы не могли бы выселить вашего постояльца?

Да, вот так, с места в карьер, но я в критическом положении. Ведь понятно, что, живя по соседству, Григорян нам покоя не даст.

— Как это выселить? — удивляется она. — А что случилось?

— Он… — Судорожно подбираю слова. — Он жуткий хам! Ведет себя неприлично, пристает ко мне. Кучу гадостей наговорил… И девок, наверное, водить будет — уже сейчас музыка гремит. Кажется, он созывает вечеринку! Поверьте, проблемы с этим квартирантом вам просто гарантированы!

— Ой, милая, — вздыхает Софья Петровна, — а ты уверена, что прям такой ужасный?

— Уверена, — нагло вру. — Так что выселите его, пока не поздно.

— Как же так, как же так… — охает она. — Ой, да я бы и рада его выселить, если действительно неадекватный. Но знаешь, какую сумму он мне заплатил?

— Какую?

— Внушительную. С нолями! — говорит она со значением. — Но ты не волнуйся, он там совсем недолго останется. Сказал, что ему квартира нужна максимум на две недели, а заплатил как за два месяца. И добавил, что залоговую сумму я ему могу не возвращать — мол, за хлопоты. Лизочка, как я могу выгнать такого постояльца? Мне деньги не лишние, внучке на учебу собираю.

Две недели, значит? Может, я рано панику развожу?

— Он точно сказал про две недели? — переспрашиваю я.

— Точно-точно. Объяснил, что приехал по делам, что-то очень важное у него здесь. Он надеется быстро решить вопрос, а потом уедет в Краснодар насовсем. Лиза, милая, ну потерпи немножко. Он кажется приличным, может, ты преувеличиваешь?

Приличным! Ха-ха три раза.

— Ладно, — вздыхаю я. — Спасибо, Софья Петровна, извините за беспокойство.

— Не сердись, дорогая. Если что-то серьезное случится — сразу звони, выгоню его в два счета!

На этом мы прощаемся.

Перевариваю новую информацию.

Значит, Арам надеется по-быстрому решить вопрос? Интересно, какой?

Впрочем, пару недель я, пожалуй, в состоянии потерпеть рядом его гадскую личность. Главное — не поддаваться на его провокации. Он поймет, что на меня где сядешь, там и слезешь, и потеряет интерес. Потом укатит в свой Краснодар, и я наконец выдохну.

Надо только продержаться. Всего четырнадцать дней.

Это не так уж много, правда?

Что-то я волнуюсь.

Да что там, сильно волнуюсь, что мне совершенно несвойственно.

Даже сердце как-то неестественно сильно колотится. Переживаю больше, чем перед важной презентацией на работе.

Хожу по этой крохотной двушке кругами и пытаюсь понять, кого больше жду — Лизу или Лешу.

Конечно же сына, еще бы. Он ведь моя кровь…

А Лиза… Ладно, чего себе врать, звездец как ее жду. Видеть ее хочу, целовать, трогать. Оно, конечно, мне сегодня не светит, но хоть помечтать.

Я по ней за эти сутки каким-то макаром умудрился соскучиться.

По обоим соскучился!

Когда увидел их на лестничной площадке, аж сердце екнуло.

И главное — было очевидно, что у Лизы тоже что-то екнуло. Иначе с чего бы ей так ершиться? Будь она равнодушна, отреагировала бы спокойно. А тут прямо искры во все стороны! Чуть не спалила меня взглядом. Значит, все не напрасно, и я на верном пути.

А Леша… Боже, как он радовался! Прямо светился весь. Это было как маслом по хлебушку — приятно до невозможности. Пацан соскучился, это очевидно.

Останавливаюсь посреди гостиной и окидываю взглядом свои владения.

Жалкое зрелище, если честно. Ну что это за квартирка? Тесная, душная, с этими дурацкими обоями в стиле металлик и ламинатом под дерево. Презентовали как суперлюкс, между прочим, хотя я никакого люкса не заметил.

У меня в Краснодаре четырехкомнатная квартира в центре, с качественным ремонтом и видом на парк. Настоящие апартаменты, а не эта конура, есть с чем сравнить.

Но ладно, надо работать с тем, что есть.

Беру вазу — хрустальную, слава богу, не пластиковую — и ставлю в нее букет белых роз, которые успел купить в ближайшем цветочном.

Для Лизы, естественно.

Пусть знает, что я помню, какие цветы она любила. Хотя… любила ли? А вдруг теперь предпочитает что-то другое? Сглупил, надо было взять разные.

Раскладываю по гостиной новехонькие машинки — целый набор заказал ночью с экспресс-доставкой. Пожарная, скорая, полицейская, пара гоночных болидов. Пусть у пацана глаза загорятся. А вот и конструктор — крутой такой, с пиратским кораблем. Леша точно оценит. По крайней мере я очень на это надеюсь.

Само собой, приставку с джойстиками выставил на видное место перед телевизором. Игры у меня на аккаунте есть разные, ему будет из чего выбрать.

Потом иду на кухню, открываю холодильник и проверяю запасы.

Заказал через приложение целую гору еды — детские наггетсы из органической курицы, картошку фри без химии, мини-бургеры с мраморной говядиной. Элитный детский фастфуд, если можно так выразиться. Плюс фрукты, соки, нежнейшее мороженое, шоколадный сироп к нему. У Лизы не будет повода придраться к качеству угощения.

Все.

Больше ничего не придумаю.

Устраиваюсь в кресло — единственное приличное в этой берлоге — и жду.

Нервничаю как не знаю, кто. А что если не придут? Что если Лиза передумает? Что если Леша забудет?

Нет, пацан не забудет.

У него глаза так горели, когда я про приставку рассказывал…

Неимоверно важно, чтобы им у меня понравилось. Это первый шаг на пути к сближению. Если все пройдет удачно, может Лиза оттает. А там, глядишь, и мысли о переезде в голову закрадутся. Не сразу, конечно. Потихоньку-помаленьку буду подводить к этому.

Так, к визиту моей будущей новой семьи все готово.

Самое время решить еще одну насущную проблему. Долго откладывать нельзя, а то отец окончательно натворит дел.

Звоню ему.

Он берет трубку сразу, будто ждал.

— Привет, пап, как дела? Что нового?

— Привет, сынок, все отлично. Ничего нового, абсолютно ничего… — голос отца звучит подозрительно бодро.

Слишком бодро.

— А на работе как? — задаю провокационный вопрос. — Тоже ничего нового? Партнеры новые не появились?

— Совершенно нет, все рабочие моменты обсудим, когда ты вернешься. Когда, кстати, это будет?

Вот же жук! Решил все втихушку обтяпать, а потом поставить меня перед фактом. Ну да, знаю я эти папины методы.

— Отец, не держи меня за идиота, Артур мне все рассказал. Ты что, уже заключаешь договора с будущим сватом?

Отец закашливается — верный признак того, что попался:

— Кхм… Вообще-то это был для тебя сюрприз на свадьбу. Часть проектов мои орлы готовят специально для тебя, чтобы после свадьбы тебе было на что содержать семью. О тебе забочусь! Ты же мой самородок, точно справишься. Потом будут деньжата — растить маленьких Арамовичей… Когда ты приедешь и вникнешь в детали, еще благодарить меня станешь.

Вот уж вряд ли.

Поднимаюсь и снова начинаю ходить по комнате.

Что ж, кажется, момент Икс наступил. Дольше тянуть нельзя.

— Отец, я надеялся отложить этот разговор до своего возвращения…

— Так когда оно, кстати?

— Не перебивай, пожалуйста. — Набираю воздуха в легкие и выпаливаю: — Так вот, свадьбы не будет.

После моего объявления отец замолкает надолго. Представляю, какое у него сейчас выражение лица, небось челюсть до пола.

К сожалению, нет другого способа сообщить ему новость, кроме как прямо.

— Что значит «свадьбы не будет»? — Голос у отца становится тише, но в разы опаснее.

— Именно то, что я сказал. Я планирую расстаться с Миленой.

— КАК расстаться?! — Вот теперь он орет во всю силу легких. — Ты что, совсем рехнулся, мальчик?! Девочка из хорошей семьи, красивая, умная, а родственники какие…

— Папа…

— Да ты понимаешь, какие перспективы летят коту под хвост?! Какие связи, какие возможности! Ее отец…

— ПАПА! — перекрикиваю его. — Ты можешь просто выслушать меня?

Снова тишина.

Но теперь в ней чувствуется угроза.

— Хорошо, — цедит отец сквозь зубы. — Слушаю.

Сажусь в кресло, откидываюсь на спинку.

— Ты знаешь, что у меня есть сын. Я планирую его забрать с собой, сейчас в процессе переговоров. Мне не до Милены, другим занят.

— Я надеюсь, это все не связано с Лизой?

— Нет, Лиза тут ни при чем, — нагло ему вру.

Про мои планы жениться на ней решаю пока не говорить, чтобы отец вконец не взбесился. Еще, чего доброго, прискачет сюда решать вопросы в стиле, как только он умеет.

Продолжаю спокойным тоном:

— Я не думаю, что Милене понравится факт наличия у меня сына от другой женщины, он ведь ей чужой. Да и начинать совместную жизнь вот так — не лучшее решение. Она найдет счастье с другим.

Тут отец выдает:

— Об этом можешь не беспокоиться, Арам. У тебя ведь есть отец, я разрулил этот вопрос. Подробно объяснил Оганесяну, что мы своих детей не бросаем. Они в курсе того, что у тебя есть Леша, они примут, полюбят. Это не проблема. Вези его скорей сюда знакомиться с новой семьей.

Гадство, я своими полумерами, кажется, только хуже делаю.

— Отец, я принял решение. Я не люблю Милену, и с моей стороны будет нечестно на ней жениться.

Пауза. Потом отец выдает такой суровый вздох, что мурашки по коже.

— Сынок, а ты не думал, что от стресса у тебя крыша поехала? Может, к врачу сходишь?

— Папа, я абсолютно нормальный. И говорю серьезно.

Снова пауза, на этот раз более долгая.

Потом отец говорит на выдохе:

— Я надеюсь, ты Милене это все еще не выложил?

— Нет, в последний раз, когда мы общались, она собиралась к подруге в Лондон, еще не вернулась. Хочу лично, так будет правильнее.

Неожиданно отец радуется:

— Это хорошо, что не говорил. Это ты прям молодец, что не стал пороть горячку. Знай, дорогой, что у Милены для тебя есть очень важный сюрприз. Собственно, из-за этого сюрприза мы с ее отцом и начали усиленными темпами налаживать мосты.

— Что за сюрприз? — не выдерживаю я.

— Э, нет, я девчонке портить малину не буду. Пусть сама рассказывает. Пообещай мне, сын, что сначала ее выслушаешь, а потом уж будешь принимать судьбоносные решения.

— Ладно, — киваю я, хоть он и не видит. — Но в любом случае я вернусь в Краснодар только после того, как решу вопрос с Лешей.

— Хорошо, сын, три дня тебе даю.

Три дня мало, за три дня я Лизу в себя заново влюбить точно не успею.

— Мне нужна пара недель.

— Окстись, Арам, какая пара недель, когда тут такое… — возмущается отец.

Пытаюсь отстоять позиции:

— Я постараюсь решить свои вопросы в максимально короткие сроки. Но пока что очень тебя прошу, прекрати слияние бизнеса с Оганесяном. Потому что я в любом случае не женюсь на Милене, мое слово твердое.

Отец отвечает:

— Твердое, ха-ха, посмотрю я на твое твердое, когда с Миленой откровенно поговоришь. Враз передумаешь. Ну да ладно, Постарайся все успеть за три дня.

На этом отец кладет трубку.

Про две недели будто не слышал!

Я понятия не имею, что за сюрприз может быть у Милены, но уверен на сто процентов, что никакие ее сюрпризы не собьют меня с выбранного пути.

Также не сомневаюсь, что отец не станет меня слушать, продолжит разрабатывать сделки с Оганесяном. Потому что он никогда никого не слушает, кроме разве что матери. Но даже мать в вопросы бизнеса не пускает, считает, что с нее достаточно дома и кондитерской, которой она владеет. К слову, ее кондитерскую он считает искренним баловством.

Так что даже если я сейчас позвоню матери и попрошу содействия — не поможет. Она попытается, конечно, но перебороть ослиное упрямство отца никому не по силам. Да и не дело это — на мать свои проблемы скидывать. Я вполне взрослый, чтобы решить их сам.

Мне надо домой, причем чем скорее, тем лучше.

Надо как-то ускоряться с Лизой, чтобы уже официально привезти ее в Краснодар в качестве своей невесты, поселить у себя. Если понадобится, и распишемся по-быстрому, чтобы дело не имело обратного хода. Хрен с ней с пышной свадьбой, я ее не очень-то и хотел.

Родственники обидятся — это само собой. Но ведь это не им жить всю жизнь с женщиной, а мне.

Кроме моих родственников, взбесятся и Оганесяны. Но тут нюанс. Отец у Милены из той породы людей, что никогда своей выгоды не упустит. Сотрудничество с моей семьей ему выгодно, иначе не стал бы водить дружбу с моим отцом и тем более заключать договора. А значит, есть шанс, что, если не закусит удила, так же будет сотрудничать с родительской фирмой, и мы ровным счетом ничего не потеряем.

В любом случае мне надо ускорять процесс сближения с Лизой и Лешей.

Но как тут ускоришься, когда они даже в гости не идут?

Уже седьмой час вечера, а от них ни слуху ни духу.

Пробую писать Лизе — сначала нейтрально: «Жду вас с Лешей, как договорились».

Потом настойчивее: «Леша очень расстроится, если не придете».

И наконец почти с отчаянием: «Лиза, ну хоть ответьте, придете или нет?»

Однако эта нахалка попросту не отвечает! Сообщения светятся доставленными, но даже не прочитаны.

Специально игнорирует — это очевидно.

На психику давит. Мне! Только тут она не угадала, меня продавить не получится.

Хожу от окна к двери, заглядываю в холодильник, проверяю, все ли на месте. Машинки разложены, цветы стоят, еда ждет. А толку?

К восьми вечера уже успеваю окончательно убедиться, что не придут, и все старания зря. Дико расстраиваюсь — прямо как пацан, которого не взяли играть в футбол. Хотя какой я пацан, мужчина уже, которого бортанули.

И тут — звонок в дверь.

У меня все внутри аж подпрыгивает от этого звука.

Кидаюсь к глазку — и правда они!

Конечно же, сразу открываю.

На пороге стоят недовольная Лиза в домашних джинсах и мягкой белой кофте и счастливый Лешка в спортивных штанах и футболке с Человеком-пауком.

— Заходите, заходите! — приглашаю их войти.

При этом едва сдерживаясь, чтобы не схватить Лизу под мышки и не чмокнуть в щеку или губы. И Леху тоже… Пацана вроде бы можно, сын же. Но мы еще не настолько с ним близки, как хотелось бы.

Лиза проходит первой, губы поджаты, взгляд строгий.

Сообщает безапелляционным тоном:

— У нас час, Арам. Максимум. А потом Лешу надо укладывать спать, завтра в школу.

— Конечно, — киваю с самым умным видом. — Час так час!

Мысленно праздную победу — пришли! Время со мной проведут — уже хорошо.

Прохожу вслед за ними и тут замечаю, что от обоих довольно сильно пахнет… котлетами? И жареным луком. И чем-то еще домашним, уютным. Причем от Лизы в большей степени.

Это какой-то новый вид духов, о котором я не знаю?

Вкусный запах, надо отметить, прямо слюнки текут.

Час у них всего, ага-ага…

Первые полчаса мы только и делали, что разбирались в играх, которые у меня имеются на приставке. А потом началась такая веселуха, что за временем следить было некогда, да и некому.

Точнее, Лиза поначалу честно пыталась со скучающе-недовольным видом сидеть в сторонке. Но надолго ее не хватило. Потому что не выдержала душа бывшего геймера такой пытки. А то, что она раньше много играла, стало очевидно очень скоро.

Мы втроем расселись на ковре перед широкоэкранным телевизором, подложив под задницы диванные подушки. Весь вечер там просидели, передавая джойстики из рук в руки, просто балдели.

Что удивило больше всего, так это то, что и Лиза, и Леша остановили выбор на игрушке, в которую мы с Артуром когда-то рубились сутки напролет — «Жажда скорости».

Ничего сверхъестественного, просто выбираешь классную тачку, разукрашиваешь ее по вкусу и гоняешь на скорости по маршрутам разной сложности. Кто первый, тот и выиграл.

Поскольку джойстика было два, а нас трое — вылетевший переходил в разряд болельщика, а остальные продолжали гонку.

Конечно же, мы по очереди поддавались Лехе. Но было время, когда он уступал, и мы с Лизой гоняли по дороге вдвоем.

Этот бодрящий дух соперничества поглотил нас с головой. Ни с чем не сравнимо…

Я, непревзойденный профессионал в этой игре, честно и откровенно охренел, когда Лиза сделала меня на очередном повороте.

— Ты где научилась так гонять? — не удерживаюсь от вопроса.

— У меня было много времени, пока училась на дому после аварии. Я почти год не ходила в нормальную школу, и вот… — бросает Лиза. — Но давно не играла, если честно.

Последнее она выдает, входя в поворот на виражах. Зад ее красной гоночной машины так и мелькает впереди моей.

Она снова делает меня!

Надо бы потренироваться, а то заржавел, причем настолько, что какая-то девчонка-модель разделывает меня под орех. Как такое вообще могло случиться?

Впрочем, если вспомнить, как она водит в реале… По заднице бы надавал за такое вождение. Впрочем, в тот единственный раз, когда я оказался в ее машине в роли пассажира, она спешила к сыну, так что можно сделать на это скидку.

Про еду мы вообще даже не вспоминаем, зря только набивал холодильник вкусностями.

Леха в полном восторге от всего, верещит от удовольствия, когда его маманя снова выделывает крутой вираж.

Следующая его очередь, и я отдаю ему джойстик.

С удовольствием смотрю, с каким азартом пацан вступает в игру.

Мне даже ни капли не обидно, что позорно продул.

Сам процесс наблюдения за Лехой и Лизой, так увлеченно занятыми игрой, мне очень приятен.

Вот оно, оказывается, как бывает… Просто сидишь и кайфуешь с дорогими сердцу людьми, ловишь их эмоции, переживаешь их как свои. Напитываешься!

Я раньше не понимал, отчего Артур так тащится, проводя время со своими пацанами. В футбол с ними гоняет, в бассейн возит и прочее.

А теперь понимаю, в общем-то разделяю даже.

Обидно, конечно, что я пропустил первые шесть лет Лехиного взросления. Но машину времени еще не изобрели, так что работаем с тем, что есть.

Неожиданно Лиза взвизгивает:

— Уже начало одиннадцатого! Нам давно пора спать.

— Ну мам, ну еще чуть-чуть… Одну-преодну игру… — хнычет Лешка.

Я напрягаюсь, уверенный, что Лиза сейчас возьмет мальца за руку и утащит. И закончится мой замурчательный вечер с этими двумя. А мы ведь даже не поговорили ни о чем, все время съела игра. Как же так случилось?

Однако Лиза, поджав губы, отвечает:

— Ладно, но только одну игру. Я пока в туалет схожу.

На этом она оставляет нас с Лехой вдвоем. Я уже готовлюсь к старту, однако у меня хватает мозга не начинать игру, а обернуться на сына.

Он почему-то медлит.

Потом и вовсе откладывает джойстик, подсаживается поближе, смотрит на меня удивительно взрослым взглядом. Заговорщическим тоном произносит:

— Надо поговорить по-мужски.

Услышать такое от шестилетнего сына я уж никак не ожидал.

Но до дрожи приятно, что даже в столь юном возрасте он считает себя мужиком, поэтому, естественно, и разговор у нас мужицкий.

— Говори, — с готовностью отвечаю.

Дико любопытно узнать, что у него там на уме.

Пацан не тянет кота за хвост, сразу выдает свое искреннее желание:

— Женись на маме. Она хорошая, вон видишь, как играет!

Это, конечно же, серьезный аргумент, тут не поспоришь.

Я в осадке.

От всего, в общем-то. И от того, как Леха преподносит мне свою просьбу, и от того, что так сильно хочет, чтобы я окольцевал его мать. Но главное — меня умиляет, что он вообще в принципе воспринимает меня как будущего мужа Лизы.

Это признание, ведь так? Признание!

Хочу сразу ответить, но что-то останавливает. Мне попросту любопытно, что еще он скажет.

И таки пацану есть что сказать:

— Еще она готовит вкусно. М-м-м… вообще… Она добрая, особенно когда не злая! Еще красивая, вот. Она самая красивая из всех мам!

С этим тоже не поспоришь.

Но какой у Лизы находчивый адвокат, оказывается. Как трогательно рекламирует мать! И какой же он удивительно взрослый для своих шести лет.

Не удерживаюсь от вопроса:

— Леш, а почему ты хочешь, чтобы я женился на маме?

— Ну, чтобы мы вместе жили.

Охренительный повод, кстати. Лучше и не скажешь. Вот это союзника в лице сына я себе нашел! Бесподобный пацан, обожаю его.

Дольше не тяну резину:

— Договорились. Я женюсь на твоей маме.

— Обещаешь? — Он смотрит на меня с подозрением.

— Зуб даю… — Я показательно провожу ногтем большого пальца по клыку. — Но только если она точно вкусно готовит.

— Ой, она знаешь какие котлеты сегодня готовила, во! — Леха демонстрирует мне большой палец.

О, значит, я не ошибся, от них вправду пахло котлетами — настоящими.

Но как забавно Леха выглядит, описывая мне кулинарные способности матери. Еле удерживаю смешок, ведь парень принял мою шутку по поводу готовки за чистую монету.

Решаю дольше его не мучить:

— Раз такое дело, то, конечно, женюсь. А что, играет отменно, готовит тоже, еще и красивая. Отчего б не жениться, я ж именно такую жену и искал.

Надо видеть, как после моих слов улыбается Леха, прямо сияет.

И тут за нашими спинами раздается возмущенный голос Лизы:

— Что вы тут обсуждаете?

Опа, попались мы с сыном.

Главное, как Лиза незаметно подкралась — словно пума. Поговорить с ребенком не дала, я б, может, еще какие секреты про ее таланты выведал. А то очень уж любопытно.

Но самое интересное — это реакция Лехи на приход мамы.

Он поворачивается к ней, хлопает длиннющими черными ресницами и как ни в чем не бывало отвечает:

— Котлеты… Я рассказывал папе, какие ты классные котлеты пожарила.

Зачетно он съехал с темы, я бы даже сказал, профессионально. Уважаю!

Краем глаза подмечаю, как лицо Лизы слегка перекашивает.

Скорей всего, она слышала мою фразу про женитьбу. Но, как и сын, не подает виду.

— Лиза, какая ты все-таки невнимательная. Могла бы и мне котлет принести, я их тоже люблю… — нагло ее подначиваю.

А сказать-то ей нечего. Ведь и вправду не принесла.

Тут за мать снова вступается Леха:

— Ой, она принесет. Правда, мам? Мы ж поделимся с папой котлетами?

Ты ж мой золотой ребенок, так бы и расцеловал. Это ж надо так виртуозно и, главное, нечаянно подколоть мать. Ну точно моя кровь, никаких других мнений быть не может.

Лиза недовольно фырчит, но сдерживает себя:

— Леша, пошли домой, пора спать.

— Сейчас я только игрушки соберу.

Казалось бы, парень был очень увлечен игрой в приставку, на купленные мной машинки едва обратил внимание. Но сейчас он с воодушевлением ходит по гостиной, аккуратно собирает их все в пакет, причем очевидно — заранее приметил, где что лежит.

— Леша, нужны они тебе? — спрашивает Лиза с прищуром.

— Очень, — благоговейно отвечает парнишка.

Приятно до мурашек: что вечер парню понравился, что игрушки все приметил.

Лизе тоже понравилось, она может сколько угодно это отрицать, но я это чувствую.

— Пойдемте провожу вас.

Я поднимаюсь с места, веду своих гостей в прихожую. Когда они обуваются, не удерживаюсь от подколки:

— Я жду котлеты, Лиза.

Моментально получаю от нее полный возмущения взгляд.

В нем легко читается: «Хрен тебе, а не котлеты!»

Но что-то мне подсказывает, что я их все-таки получу, ведь адвокат по имени Алексей Арамович наверняка будет работать на два фронта.

Котлеты ему, ага, щас…

Прям побежала их приносить!

Не для него готовились, не ему и есть. Пусть свои заказывает. Или жарит сам.

Однако, когда мы приходим домой, Леша тут же просит с самым умоляющим видом:

— Ты же принесешь папе котлеты, да? А то он голодный, наверное…

От детской интонации внутри все переворачивается.

Ты посмотри, какой заботливый! И главное — как стремительно на Араме зациклился. С чего это все? Понятно, с чего — всему виной дурацкая приставка! Может, мне проще купить ее ему, чтобы играл дома и не хотел к Араму?

Хотя где мне такие деньги взять? Эти игровые штуки стоят, как половина моей зарплаты. А моя старая приставка его вряд ли заинтересует, да и непонятно, работает ли она вообще.

— Мам, ты не ответила. — Лешка настойчиво теребит рукав моей кофты.

Ткань натягивается — и мои нервы тоже.

Маленький хитрый предатель! Как шустро он переметнулся на сторону Арама. А ничего, что это я ему была и за маму, и за папу все эти годы? Да, справлялась не идеально, как могла, но справлялась же. Бессонные ночи, когда он болел, походы по врачам, школьные собрания, где я одна среди полных семей…

Но и отказать Леше в грубой форме я не могу, потому что не хочу казаться в его глазах злой ведьмой, которая обижает его драгоценного отца. Которого он вчера впервые в жизни видел — это так, на секундочку…

Опускаюсь на корточки перед сыном, смотрю ему в глаза — такие же темные, как у Арама, — и отвечаю максимально спокойно:

— Давай так: ты сейчас быстренько умываешься, чистишь зубки, укладываешься спать. А когда ты заснешь, я соберу целый контейнер котлет и отнесу Араму. Годится?

Разумеется, никакого контейнера я никуда нести не собираюсь. Но Леша об этом не узнает, потому что будет уже сладко спать. А утром скажу — отнесла, конечно же.

Так будут и волки сыты, и овцы целы. То есть мне не придется еще раз видеть этого… этого… Я даже эпитета достойного для Арама подобрать не могу.

— Неси сейчас, — упрямится Леша.

Вижу в его взгляде такую знакомую мне настойчивость — прямо как у его папаши.

Даже мимика одинаковая!

— А ты один, что ли, останешься? Бабушка ведь у Василия Ивановича в гостях.

Будь он неладен, мамин любовник! Так хорошо жили втроем — мама, я и Лешка, — и тут на нас набросились эти мужики: что Арам, что этот Василий. Спасу от них нет.

— Ничего, я побуду один, — машет рукой Леша с таким видом, будто ему уже не шесть, а все шестнадцать. — Ты же оставляла меня, когда ходила в магазин, помнишь? Целых пятнадцать минут ходила, я засекал по часам.

Ах ты ж хитрющий мелкий проныра!

Нехорошо так думать про собственного сына, нехорошо… Впрочем, в материнстве ключевое — не озвучивать все то, что приходит в голову, а думать можно все что угодно.

Но надо признать, что Лешка — настоящий стратег.

Однако неужели я шестилетку не переиграю?

— Лешенька, — улыбаюсь ему самой мягкой улыбкой. — Так дело не пойдет, мы же как с тобой договаривались? Как только сходим в гости, ты сразу ляжешь спать. Уже и так поздно, а тебе завтра в школу рано вставать. Я потом отнесу. Честно-пречестно.

Сын нехотя кивает, но вижу — не очень доволен компромиссом.

Веду его в ванную, включаю воду. Леша послушно чистит зубы, умывается прохладной водой — лицо сразу розовеет. Потом идем в его комнату, где я помогаю ему переодеться в пижаму с динозаврами — его любимую.

Укладываю сына в постель, поправляю одеяло, но Леша засыпать явно не хочет. Лежит и смотрит на меня такими глазами, что видно — что-то его аж распирает изнутри. Ерзает, поворачивается то на один бок, то на другой.

— Что такое, солнышко? — спрашиваю я, присаживаясь на край кровати.

— Мне очень понравился этот папа, — выпаливает Леша и тут же добавляет: — Давай, может, не будем другого искать?

О как…

Интересно, ему правда Арам понравился или просто папу хочется? Любого, лишь бы был? Но какой-то у него тотально неправильный взгляд на отцов. Надо это исправлять.

Потому что, что бы ни творилось между мной и Арамом, он никогда не перестанет быть отцом моего сына. Уж какой есть, пусть не самый лучший. И вроде как хочет быть отцом, старается. По крайней мере, пока что.

— Лешенька, папа у человека бывает только один, — объясняю я терпеливо.

— Неправда, — тут же возражает сын. — У Клячкина вот уже третий папа по счету, он сам говорил в школе!

Хочется шлепнуть себя ладонью по лбу.

Ну конечно, дети же между собой обо всем болтают.

— Муж мамы — не всегда папа. Если он ребенку не родной — это отчим. У Клячкина отчимы, понимаешь?

Говорю это и не нахожу ровным счетом никакого понимания на детском лице. Леша хмурится, явно пытаясь переварить информацию.

Поэтому перефразирую так, чтобы было ему понятнее:

— Мы не будем искать другого папу, у тебя будет этот. Арам — твой настоящий папа.

— Хорошо, — кивает Леша и наконец-то закрывает глаза.

Он уже вроде бы засыпает, дыхание становится ровным, и я спокойно выдыхаю. Представляю, как сейчас наберу себе горячую ванну, высыплю туда полбаночки релаксирующей соли с лавандой и буду балдеть под звуки тихой музыки… Разумеется, забуду про Арама и все эти сложности. Хоть ненадолго отключусь от реальности.

Но тут меня пронзает током одна очевидная мысль.

Арам ведь завтра никуда не денется, раз даже потрудился снять квартиру рядом. А Лешка его обязательно спросит про эти чертовы котлеты. И Арам не будет прикрывать мою задницу, так прямо и скажет — не принесла. Кем я после этого покажусь сыну? Правильно! Пакостной врушкой, которая не держит слова.

Неужели придется нести?

Сама себя в угол загнала! Ведь могла же просто сказать «нет», и все.

Неожиданно Лешка, который, казалось, уже заснул, приоткрывает левый глаз и смотрит на меня с хитрой улыбочкой.

— Мам, можно рассказать тебе секрет? — шепчет он заговорщически.

— Давай, — отвечаю я, предчувствуя неладное.

— Я договорился — папа на тебе женится! — выпаливает сын и сияет так, будто сообщил мне лучшую новость в мире.

Бл**ь…

Как на такое реагировать, а?

Господи, помоги мне не прибить Арама!

Я так на него зла, что кажется, еще чуть-чуть — и у меня из ушей повалит дым, как в мультиках. Это ж надо такое начудить — убедить Лешку, что мы вот-вот поженимся!

Как так-то?!

Мне еле хватает такта не накричать на Лешку прямо сейчас, ведь после этого он не уснет вообще — будет ворочаться до утра и задавать вопросы. А завтра в школу, контрольная по математике.

Глажу его по пушистым волосам — таким мягким, пахнущим детским шампунем с яблоком, — и отсчитываю секунды с момента, как он закрывает глаза.

Кипя внутри, вслушиваюсь в его успокаивающееся дыхание.

Тридцать секунд… минута… две…

Все.

Заснул наконец.

Дышит глубоко и ровно, губы чуть приоткрыты.

Выхожу из комнаты на цыпочках, осторожно закрываю дверь, чтобы замок не щелкнул. И тут меня накрывает такая волна злости, что сжимаю кулаки и беззвучно кричу в пустоту коридора. Потому что напряжение внутри так велико, что скоро меня разорвет на сотню маленьких Лиз.

Я не слышала, о чем они там говорили после игры, пока была в ванной. Только обрывки фраз в конце, когда подошла ближе к гостиной, и там что-то было про эту самую женитьбу. Но я думала — они шутят!

Вообще непонятно, кому из них шесть лет: Леше или Араму?

Арам нормальный вообще такие вещи с сыном обсуждать после того, как я ему сказала четкое твердое «НЕТ»?! Ведь сказала же, причем не один раз! Потому что ни на грош не поверила ни единой его мотивации на мне жениться.

Так зачем… Зачем вкладывать в голову ребенка такие мысли?

Леша только кажется взрослым — рассуждает умно, выражается соответственно, — а на самом деле наивность прет из всех щелей. Он же все за чистую монету принимает, серьезно относится к каждому слову. А Араму только бы шутки шутить и людей за нос водить.

Как мне теперь объяснять шестилетке, что мы с его папой критически друг другу не подходим? И вообще, брак — это не сделка между ребенком и одним из родителей! Договорился он… Скоро до ремня мне договорится.

Правда, я Лешку не била ни разу в жизни. Вообще не знаю, как родители решаются на такое. Но сегодня он порядком меня допек.

Причина всему — Арам!

Котлет захотели, господин Григорян?

О, вы сейчас получите у меня котлет!

Я запихну ему их в глотку вместе с контейнером и заставлю переваривать.

Иду на кухню, все еще злая как черт. Открываю шкафчик с посудой и выбираю контейнер. Сначала беру махонький — куда влезет разве что половина котлеты, — потом большой. Посматриваю на средний, но он не слишком новый, местами поцарапанный. А мне не хочется, чтобы Арам думал, что мы какие-то нищие. Уж нормальные контейнеры в доме имеются!

В результате останавливаюсь на симпатичном стеклянном контейнере с синей крышкой — и красивый, и нужного объема.

Подхожу к казанку с котлетами, что оставила остывать на плите. Снимаю крышку — от котлет еще поднимается аппетитный парок, пахнет жареным мясом и луком. Думаю, какие положить.

Хочется гадость сделать, поэтому поначалу выбираю самые неказистые — слегка пригоревшие, неровной формы. Жаль только, что все равно вкусные, ведь невкусно я готовить не умею.

Потом мне становится обидно за себя — ведь Арам подумает, будто я форму котлетам придать не могу. И я перекладываю обратно в казанок неказистые, а в контейнер помещаю самые красивые — аккуратные, румяные. Четыре штуки. Чтобы знал, какую хозяйку потерял когда-то!

Иду с этим контейнером к выходу.

Ругаю себя на чем свет стоит за то, что вообще когда-то повелась на ухаживания Арама. Дура романтичная! Думала, любовь. Думала, навсегда. А он просто развлекся, поиздевался…

Выхожу на лестничную площадку, нажимаю на звонок соседской квартиры с такой силой, будто хочу проткнуть кнопку насквозь.

Дверь открывается практически мгновенно — неужели стоял за ней и ждал?

Арам приглашает меня в прихожую жестом, и кажется, даже не удивлен, что я пришла. На лице довольная ухмылка — точно ждал!

Сейчас я сотру эту его ухмылочку, сейчас все ему выскажу.

Протягиваю ему контейнер:

— Вот твои котлеты, подавись ими!

— Ага, спасибо, — отвечает он как ни в чем не бывало.

Забирает контейнер — пальцы на секунду касаются моих, и от прикосновения по коже пробегает предательское тепло.

Арам ставит его на полочку рядом с обувницей.

А потом он поворачивается и запирает дверь на замок. Поворачивает ключ, и металлический щелчок раздается в тишине прихожей.

Я осекаюсь, не понимая, что он делает. Зачем запирать? Я же сейчас уйду.

— Арам, что ты…

Но он не дает мне договорить.

Действует решительно и быстро — поворачивается ко мне, и сразу же припечатывает собой к двери, а потом целует…

Жадно, настойчиво, так, будто умирал от желания это сделать.

И вся остальная реальность крошится, исчезает. Даже моя злость и то куда-то испаряется.

Остаются лишь губы Арама, которые так приятно ощущать на своих.

Его руки по бокам от моей головы.

Его горячее тело, прижатое ко мне так плотно.

Его пухлые, ласковые губы, которые так умело вводят меня в транс, дарят столько приятных ощущений. Кожу аж покалывает от удовольствия.

Кажется, я пропала…

Не могу ни о чем думать, ничего другого не хочу, кроме как продолжения этого сладкого поцелуя.

Все случается так быстро…

Слепящее, яркое удовольствие от поцелуя меняется на столь же яркое наслаждение от его более смелых ласк. Он целует мою шею, отчего я вся покрываюсь мурашками. Лезет пальцами под кофту, гладит талию, грудь.

Секунда, и Арам уже подхватывает меня под попку, а я обнимаю его руками и ногами, позволяю отнести себя в спальню.

Даже не сопротивляюсь, когда он укладывает меня на кровать, скидывает шорты и футболку, а потом абсолютно нагой идет ко мне.

Аж сглатываю, разглядывая его большой, эрегированный…

— Иди ко мне, Лиза, — рычит Арам, приближаясь.

Я четко понимаю, что сейчас самое время его послать. Собственно, это надо было сделать еще у двери после первого же поцелуя.

Но я не хочу его слать… Совсем!

Как в замедленной съемке наблюдаю, как он взбирается на кровать, нависает надо мной и тянется руками к молнии моих джинсов. Стягивает их.

Мурлычу, как мартовская кошка, когда он целует мой голый живот.

Джинсы летят на пол, туда же отправляется мой свитер и нижнее белье.

О боже, кажется, я просто не могу ему отказать!

Всем остальным могу, и много раз отказывала, а ему — нет.

Я совершенно безвольная, одуревшая от нахлынувшего возбуждения. Так сильно его хочу, что готова сама на него взобраться.

Но этого не требуется, к счастью.

Как я уже поняла — Арам любит рулить.

Все, на что меня хватает, это слабо выкрикнуть:

— Арам, резинка!

Потому что второй незащищенный половой акт с этим мастером делать детей мне точно не нужен.

Но должна признать, что даже если бы он не послушал и не натянул на член презерватив, который у него, к счастью, был, я бы все равно с ним переспала. Он так вкусно пахнет, сложен как Аполлон, губы нежные, руки ласковые… От его прикосновений во мне просыпается что-то дикое и совершенно необузданное.

Арам укладывает меня на спину, устраивается сверху, трогает меня там, внизу.

А я такая мокрая между ног, что аж стыдно.

Он входит одним рывком, и я задыхаюсь от сладостного чувства заполненности. Все, чего хочу в этот момент — чтобы он двигался. Схожу с ума от желания вобрать его в себя полностью.

Я не знаю, как это у него получается, но он доводит меня до оргазма в считанные минуты. Берет жадно, резкими движениями, в то же время как-то бережно, без всякой жести.

Не удерживаюсь и стону ему в губы, пока он ритмично входит в меня раз за разом.

Разлетаюсь на части, выгибаюсь…

Сам же Арам не спешит кончить.

Резко выходит, переворачивает меня на спину, и заставляет подняться на дрожащие колени, выпятить перед ним попку.

А потом наклоняется, целует меня у основания поясницы.

— Татушечка моя… — рычит довольным донельзя голосом.

У меня и правда на спине татушка с изображением бабочки — у самой попки. Сделала еще в пятнадцать лет по глупости — вместе с Настей на пару. Но тату в таком месте, что всегда прикрыта трусами.

Кажется, только Арам ее и видел…

— Скучал по твоей татушечке…

И помнит!

В следующие мгновения из меня будто выбивает дух, потому что он загибает меня и снова входит — сзади. Это… Божественно!

То, что он со мной делает, по ощущениям ни с чем не сравнимо. Я в его руках как пластилин. И мне настолько приятно чувствовать его в себе, что хочется кричать в голос.

Когда он наконец кончает, почти теряю сознание от удовольствия. Падаю на кровать лицом вниз и замираю. Кажется, даже пошевелиться не могу.

Арам ложится рядом, поворачивает меня к себе и укладывает головой на плечо.

— Я очень скучал по тебе вчерашней ночью, — произносит он грудным голосом.

Ничего не отвечаю, потому что морально выдоена и физически истощена.

Во мне не осталось ровно никаких эмоций, только сладкое послевкусие после секса.

Я настолько разомлела, что кажется, даже встать не смогу.

Арам не торопит, просто лежит рядом, гладит мои волосы. И не мучает разговорами, лишь целует в лоб, в волосы, прижимает к себе.

Потом вдруг встает и куда-то уходит.

Все, на что у меня хватает сил, — прикрыть стыд коричневым покрывалом.

Неожиданно Арам возвращается с моим контейнером и двумя вилками.

Он уже успел надеть шорты, потому не смущает меня своим великолепным мужским орудием.

Торжественно вручает мне вилку. Без слов открывает контейнер, отламывает кусочек котлеты, отправляет в рот и жует с явным удовольствием. Затем проделывает это еще раз… Оп, и одной котлеты уже нет.

Тоже сажусь в кровати, беру вилку, машинально отламываю кусочек, кладу в рот. Даже холодная она все еще вкусная, ароматная. Автоматом жую.

И умудряюсь чуть не поперхнуться, когда Арам говорит:

— Останешься на ночь?

Тут-то до меня и доходит, что я только что натворила.

— Я? На ночь? Не-е-е… У меня ж Леша дома один. Мне пора…

С этими словами кидаю вилку в контейнер, подскакиваю с кровати.

Арам быстро очухивается.

Смотрит на меня недовольно и цедит:

— Совершенно необязательно опять убегать.

Кому как, мне вот обязательно.

Закрыться в своей квартире и сгорать там со стыда, что я, оказывается, еще та шлюшка.

— Арам, у меня ребенок, — говорю я с нажимом.

Натягиваю на себя трусы, лифчик, которые, к счастью, не приходится искать, как в прошлый раз.

— У нас ребенок, — отвечает Арам угрюмо. — К тому же человечество давно изобрело радио и даже видеоняни. Тебе нужно только…

— У меня нет такого, — качаю головой и натягиваю на задницу джинсы. — А поскольку мама сегодня в гостях, я никак не могу оставить Лешу одного, даже пусть он спит.

Дети — гениальная отмазка, но, как скоро выясняется, на отцов это не действует.

— Тогда я пойду с тобой, — вдруг заявляет Арам.

Этого еще не хватало.

— Нет, не пойдешь, — строго ему говорю. — Ты что, собрался в моей комнате спать? Леша проснется в шесть и застукает…

— Пусть привыкает, — говорит Арам как ни в чем не бывало.

— К чему? — взвиваюсь я. — У нас с тобой как ничего не было, так и нет. А про сегодняшнее забудь.

— Опять, блин?! — откровенно злится он.

К счастью, к этому моменту я уже успеваю полностью одеться. Поэтому игнорирую его недовольный рык и несусь стремглав в прихожую.

В три секунды влетаю в кроссовки и спешно покидаю место своего нового позора.

Буквально вбегаю в свою квартиру, запираю дверь и прислоняюсь к ней спиной.

Подвожу неутешительные итоги своего похода к Араму.

Ну что, молодец, Лиза! Высказала ему все, поставила на место…

Это же не мужик, это какой-то ходячий секс.

Интересно, он на всех так действует или только на меня?

Я не знаю, как у меня это получилось, но на следующий день Лиза и Леха согласились провести со мной весь вечер. Тем более что пятница — пацану завтра в школу не надо, отчего бы не развлечься как следует.

Боялся, что у них уже планы на вечер. Или Лиза просто соврет, что у них планы, и откажет — из принципа. Готовился к серьезным уговорам, досконально продумал аргументы, но этого не понадобилось.

Лиза просто ответила в сообщении: «Да, Леша будет рад».

И все.

Про себя, как обычно, ни слова. Что ей слов для меня жалко, что ли?

Так хотелось спросить: «А ты? Ты будешь рада меня видеть?»

Не спросил, чтобы не спугнуть удачу, но этот вопрос был и остается для меня суперважным.

Лиза хоть что-то ко мне испытывает? Ну кроме очевидного желания трахнуться и сразу сбежать. Спринтерша хренова…

Чем больше проходит времени, тем сильнее это меня мучает. И тем очевиднее становится, что нет — не испытывает она ко мне ничего. Оно ей не надо.

После того как она феерично сбежала от меня после секса — причем во второй раз! — я почувствовал себя чуть ли не ее вибратором. Эдаким тренажером в человеческий рост со всем известной функцией.

Захотела — попользовалась, получила удовольствие и сбежала, как будто ничего не было.

Кто так делает, вашу мать?!

Самое обидное — и претензий предъявить толком не могу, потому что тут же нарвусь на обычные ее отговорки: «Между нами ничего нет! Какая такая искра? Какая такая химия? Ты много о себе думаешь, Арам…»

Я много о себе думаю? Да после общения с такой, как Лиза, у любого мужика вырастет комплекс неполноценности! Ты ей все на блюдечке, а она тебе дулю с маком — типа недостоин.

Тут поневоле начинаешь сочувствовать девчонкам, которых кидают сразу после секса.

Я не девчонка ни разу, имею в наличии вполне себе годных размеров причиндал между ног, чтобы это доказать. Но чувство, когда тебя используют и кидают после жаркой любви, очень гадостное.

Понимаю, заслужил.

Ведь я сделал это с ней семь лет назад — выгнал после секса, даже не объяснившись.

Может, она мне так мстит? Око за око, зуб за зуб?

Также в полный рост встает проблема: как жениться на женщине, которая только и желает, что надавать мне по мордасам за прошлые обиды?

Мне критически мало того, что дает Лиза. Мне одной постели с ней мало — я нормальных отношений хочу. А как их построить, не имею ни малейшего понятия.

Впрочем, даже самый длинный путь начинается с первого шага.

Сегодня я решил сводить Лизу и Лешу в детский развлекательный центр. Как оказалось, не прогадал — по крайней мере, сыну тут очень нравится.

Леха самозабвенно гоняет на детском квадроцикле по специальной трассе развлекательного центра. Пилит между разноцветных конусов, дрифтует на поворотах — настоящий гонщик. Глаза горят, на лице восторг, волосы растрепаны, в общем все как полагается.

Детский центр кишмя кишит малышней — тут и пятилетки, и десятилетки. Одни самозабвенно строят замки из огромных мягких кубиков, другие прыгают на батутах размером с небольшую квартиру, третьи скатываются с гигантских горок с такими воплями радости, что уши закладывает. Игрушек тут море: машинки, куклы, конструкторы, мячи всех размеров.

Воздух пропитан запахом детства — сладковатым ароматом попкорна, карамели и того особого ощущения, который бывает только там, где много детей: щемящей радости, восторга и беззаботности.

Любуюсь сыном, а потом приглашаю Лизу в ресторанную зону.

— Пойдем кофе выпьем, немного посидим. — Указываю на столики, расставленные у панорамных окон. — Оттуда видно всю игровую площадь, Лешу не потеряем.

Лиза соглашается, но физиономия у нее при этом кислая, и это очень меня бесит. Неужели она не может хоть раз расслабиться в моем присутствии?

Заказываю для нас по капучино — Лизе с корицей, как она любила раньше, — и сет с наггетсами и жареной картошкой для Лехи. Пусть поест, когда нагуляется.

Лиза молчит, смотрит в сторону, где резвится сын.

— Лиз, ты можешь не сидеть с такой кислой миной? — не выдерживаю я. — Красивое же место, ребенок счастлив…

— Тебе мое лицо не нравится? — мгновенно начинает злиться она.

— Лицо как раз нравится, выражение — не очень. — Делаю глоток горячего кофе. — Давай хоть поговорим о чем-нибудь.

— О чем же? — Лиза поднимает бровь. — Предложи тему.

— О вчерашнем, например. — Оглядываюсь по сторонам, понимаю, что здесь слишком людно для таких разговоров. — Иносказательно, чтобы никого не смущать. О нас с тобой…

— Не о чем говорить, — перебивает она резко. — Нас нет. Есть ты и Леша, есть я и Леша, пусть так оно и останется. А то, что было между нами вчера, больше не повторится. Хочешь видеться с сыном — пожалуйста, я больше не буду возражать, потому что Леша к тебе тянется. Позже можем составить какой-то график ваших встреч, но на этом все.

С хрена ли?!

Очень хочу так ответить, потому что ее высказывание идет вразрез с моими планами. Но прикусываю язык. Потому что одного неверного слова достаточно, чтобы она схватила сына за руку и умчалась отсюда. Ведь даже приехала на своей машине — специально, чтобы не зависеть от меня.

Да неужели же я не укрощу эту тигрицу? Должен быть к ней какой-то подход…

Эх, чтобы я раньше парился таким — подход к девушкам искал! Сроду такого не было. Сами все, что хотел, давали, а о предложении от меня только мечтать могли. Даже с Лизой раньше все было намно-о-ого проще. Она сама в объятия лезла.

— Окей, — выдыхаю я. — А про Лешу мне расскажешь?

— Что ты хочешь знать? — В ее голосе появляется осторожный интерес.

— Все. — Наклоняюсь вперед. — Какой он родился, сколько весил, какой был рост, во сколько впервые сел, встал, сделал первый шажок. Фотоиллюстрации строго приветствуются.

Сам того не осознавая, я нашел ту единственную тему, которая зацепила Лизу. Наверное, потому что какой матери не нравится рассказывать про своего ребенка?

А какому отцу не нравится слушать? Особенно если ты всю эту прелесть взросления ребенка пропустил по собственной глупости.

Сначала тихо и скромно, потом гораздо более эмоционально Лиза выкладывает мне биографию Леши.

Рассказывает, как он родился с весом 3200 и ростом 52 сантиметра, как кричал в роддоме так, что весь этаж слышал. Как в три месяца начал улыбаться, а в полгода уже пытался ползти к игрушкам.

Через полчаса разговора чувствую, как она расслабляется. Даже балует меня видеороликами на телефоне, где в главной роли черноглазый и черноволосый карапуз.

— А вот смотри, — смеется Лиза, показывая видео, где двухлетний Леша пытается засунуть огромную морковку в рот плюшевого зайца. — Он решил, что зайчик голодный, и полчаса его кормил. А потом расплакался, что тот не ест.

— Добрый парень растет, — усмехаюсь я. — Прямо как мама — всех накормить норовит.

Не знаю, зачем ее подкалываю, но уж больно нравится, как она забавно принимается возмущаться.

— Вообще-то, ты лопал мои котлеты, так что все претензии мимо! — гордо вздергивает носик она.

Вечер, можно сказать, спасен.

Мне до дрожи приятно видеть Лизу в кои-то веки не злющей, а расслабленной.

Она совершенно другая, когда говорит о сыне — не морщит лоб, не кидает возмущенных взглядов. Глаза светятся материнской любовью, губы изгибаются в мягкой улыбке.

Любуюсь уже не сыном, а ею… И понимаю, почему она пошла в модели. Ведь такую красоту грех не показать миру.

Я очарован ею.

Даже если убрать всю нашу предысторию и предположить, что вот сейчас впервые ее встретил, я бы повелся. Еще как повелся! Моментально пригласил бы ее на свидание, и закончилось бы оно к утру понедельника.

Сижу, пялюсь на мою красивую девочку и наглым образом балдею от ее жестов, мимики, певучего звонкого голоса. От того, как она поправляет волосы, когда увлечена рассказом.

Скоро к нам присоединяется разрумянившийся Леха — требует еду и внимание. Мы ужинаем втроем, как настоящая семья. Пацан уплетает наггетсы за обе щеки и рассказывает о своих гоночных подвигах.

А потом, как по щелчку пальцев, наступило девять вечера.

И пора домой!

Да что же такое…

Почему в компании этих двоих время несется так стремительно? Без них маялся целый день, даже работа не отвлекала от мыслей. А тут парой слов перекинулись — и трех часов как не бывало. И какие это были часы! Лучшие за последнее время.

— Мы домой, — объявляет Лиза, поглядывая на часы.

Кутаемся в зимнюю одежду, выходим на улицу.

Мороз крепчает, снег скрипит под ногами.

Идем на парковку вместе — наши машины стоят рядом.

Лиза уже усаживает Лешу в детское кресло, проверяет ремни безопасности. Собирается забраться в машину сама.

Останавливаю ее за локоть, достаю из пакета коробку, которую подготовил заранее.

— Тебе. — Протягиваю подарок. — У каждой молодой мамы такое должно быть.

— Что это? — удивляется она, принимая коробку.

Открывает, и лицо сразу меняется.

Там видеоняня — последняя модель, с ночным видением и двусторонней связью.

Очень скоро Лиза понимает, что к чему, и снова хмурит брови.

Задает гениальный вопрос:

— Зачем?

Отвечаю не менее гениально:

— Чтобы ночью не волновалась, что сын проснется, когда ко мне придешь.

Нагло сгребаю ее в объятия, несмотря на попытки увернуться.

Оставляю на щеке жаркий поцелуй — такой, что она ахает от неожиданности.

И быстро ухожу к своей машине, чтобы Лиза не успела ничего возразить или швырнуть коробку мне в голову.

Я наглый, да. Наглость города берет.

Хожу по квартире туда-сюда и злюсь на весь белый свет.

Лизы все нет и нет.

Сколько можно укладывать ребенка?

Если бы только знал, сколько времени это занимает, но я не в курсе дела.

Вчера Лиза намного раньше пришла.

Неужели не явится?

Я пережал со своим наглежем?

Перегнул палку с этой видеоняней?

Хотя перегнул палку я не сегодня, а семь лет назад, когда выставил Лизу голой из гостиничного номера. Неужели мне так сильно было нужно ее унизить? Какого черта я вообще так поступил с девчонкой, которая мне безумно нравилась?

Теперь полной ложкой хлебаю последствия мудацкой молодости.

Но, кроме злости на себя, внутри бурлит еще и дикое желание — самое обычное, мужское. Жгучее!

Целых два вечера подряд у нас с Лизой был охуенный секс, и я хочу еще.

Особенно после долгого воздержания, на которое обрек себя, сделав предложение Милене. Хотел быть честным с ней. Будь она неладна со своими сюрпризами!

Надо с Лизой по-человечески поговорить, как только явится.

Еще раз четко расписать, чего я от нее хочу. Что настроен серьезно, что они с Лешей мне оба нужны — не по отдельности, а вместе, пакетом. Потому что мы, считай, уже готовая семья.

Так в ожидании проходит час.

Два.

К полуночи я совсем сатанею и, кажется, начинаю сходить с ума.

Почему она не приходит? Вчера пришла, а сегодня уже не надо? Типа пару раз кончил, и хватит с тебя, Арам?

Еле удерживаюсь от того, чтобы не начать ей названивать. Или, того хуже, стучать в дверь, наплевав на все приличия.

Сам не знаю зачем, подхожу к глазку — и вдруг вижу на лестничной клетке Лизу!

Она стоит в пушистом темно-вишневом халате. Волосы распущены по плечам, светлый цвет красиво контрастирует с тканью одежды.

В руках Лиза держит трубку от подаренной мной видеоняни.

И не звонит в дверь.

Просто стоит посреди лестничной клетки, смотрит то на мою дверь, то на свою. Будто решает, надо ли ей это.

Морщит нос, кривит лицо.

Еще сомневается, черт ее дери!

Зато у меня ноль сомнений.

Резко выскакиваю на лестничную клетку, хватаю Лизу под локоть и затаскиваю в свою берлогу, пока она не передумала и не сбежала обратно.

— Арам, что ты… — начинает она.

Но я не даю договорить.

Прижимаю ее к себе и целую в губы.

Я абсолютно счастлив, что Лиза наконец здесь.

Между поцелуями она пытается что-то лепетать, но я не слушаю — сразу утаскиваю ее в спальню, на ходу развязывая пояс ее халата.

Эх, хотел же сначала поговорить, объясниться, но…

Я слишком по ней соскучился. А то, что мы провели вечер вместе, — не считается.

Мне нужен с ней тактильный контакт.

К тому же разговоры — не наша сильная сторона. Сколько ни пытался, выходило коряво, превращалось в ссору.

Пусть лучше тела говорят за нас.

Ведь тела не врут, и Лиза очевидно ко мне неравнодушна, раз снова здесь.

Моя одежда летит на пол, ее халат и нижнее белье — тем более.

Голая Лиза — охренительное зрелище.

Мне абсолютно сносит крышу, когда Лиза оказывается подо мной — теплая, отзывчивая. Она пахнет ванилью и чем-то сладким. Ее кожа под моими руками как шелк, а стоны — музыка.

Целую каждый сантиметр ее тела, верчу ее как хочу.

Уделяю особое внимание татуировке-бабочке.

Синяя, с зеленоватыми крыльями, чуть поблекшими от времени.

Так она мне нравится, буквально балдею, оставляя жаркие поцелуи на коже Лизы.

Я так хочу мою красавицу, что тут же ставлю ее на колени спиной к себе, заставляю прогнуться, выпятить попку для меня.

Жадно беру, не думая ни о чем, кроме яркого, животного наслаждения.

Крыша возвращается на место лишь через час, когда я, абсолютно счастливый и удовлетворенный, держу голую Лизу в объятиях.

Она лежит, уткнувшись лицом мне в плечо, дышит часто и неровно.

Через пару минут замечаю, как Лиза поглядывает на видеоняню, что стоит на прикроватной тумбочке. На экране видно спящего Лешу — малыш раскинул руки и мирно сопит в свою подушку.

Подмечаю и то, как Лиза потихоньку, сантиметр за сантиметром, стремится от меня отодвинуться, слезть с кровати.

Опять решила сбежать!

— Куда ты собралась? — спрашиваю строго.

Лиза резко накрывается покрывалом, будто ей вдруг стало стыдно. Хотя еще несколько минут назад она не стыдилась ничего — извивалась подо мной, царапала спину, шептала мое имя.

— Я пойду, поздно уже… — бормочет она, не глядя мне в глаза.

— Даже не думай! — взвиваюсь тут же.

Ну уж нет, больше я ей сбежать не позволю.

Чуть ли не силком укладываю ее обратно в постель, прижимаю к себе крепко-крепко, утыкаюсь носом в ее волосы.

— Арам, мне правда пора, я не планировала на ночь…

— Мне тебя еще раз трахнуть, чтобы подольше осталась? — страстно шепчу ей в губы. — Я могу, если что… У меня еще есть силы.

Лиза мгновенно напрягается в моих руках, легонько скребет ногтями по голой волосатой груди. От ее прикосновений по телу пробегают мурашки.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — признаюсь честно.

— Арам, зачем тебе все это надо, а? — В ее голосе усталость и какая-то безнадежность, что ли.

Совсем не такие ноты я хочу слышать в ее словах.

— Как зачем? — удивляюсь искренне. — Очевидно же, что нам вдвоем хорошо. Хочу заметить, что нам и втроем хорошо — мне, тебе и Леше. Обалденный же был вечер сегодня, и вчера тоже… Я каждый вечер такой хочу.

— Ты все равно скоро уедешь… — В ее голове почему-то слышится обида.

Мне больно от того, что она так думает.

— Я без вас никуда не уеду, — заявляю твердо.

— У тебя там невеста! — Лиза приподнимается на локте, смотрит на меня с вызовом.

Сажусь в кровати и отвечаю:

— Считай, нет ее уже. Как вернется из-за границы, я встречусь с ней и разорву помолвку.

— Даже если так, все равно у нас ничего не получится, потому что… — Лиза делает паузу. — Я тебе ни на грош не верю!

Эти слова также отдаются во мне болью.

Ведь мы с ней только что были единым целым. Неужели это ничего не значит?

— Почему? — спрашиваю глухим голосом. — Что я могу сделать, чтобы это исправить?

— Да ничего ты не можешь! — Глаза Лизы горят гневом. — Забыл, как еще три дня назад стучал ко мне в дверь в курьерской кепке? Как хотел заставить меня прилюдно извиняться за то, что якобы оболгала тебя на интервью? Чего я не делала, кстати! А теперь вдруг хоп — и мы с Лешкой позарез тебе нужны. Так не бывает, Арам! Зачем ты со мной играешь?

— Я не играю, все очень серьезно… — пытаюсь возразить.

— А когда оно вдруг стало серьезно? — перебивает она. — Еще недавно у тебя была совсем другая жизнь, ты вернешься в Краснодар, и она снова начнется. Ты о нас забудешь…

— Сказал же — без вас не поеду. Я хочу, чтобы вы поехали со мной. Мне не нужна та другая жизнь, я хочу с вами…

— Да не будет этого, Арам! — Лиза качает головой. — Мы с Лешей не переедем в Краснодар.

— Значит, я останусь здесь.

Лиза иронично бросает:

— А как же твоя работа? Семья?

— Решу…

— Почему сейчас, а не раньше? — не унимается она. — Почему спустя столько лет мы вдруг стали тебе нужны?

— Потому что раньше я не знал… — внезапно хрипну.

— Чего ты не знал?

Не знал, что в городе Ростове растет мой сын. Что Лиза на самом деле мне не лгала, и я — ее первый мужчина. Не знал про операцию, во время которой ей повредили девственную плеву. Даже не думал, что так сильно ее задел, и она злилась на меня все эти годы. Также не ведал, что она до сих пор ко мне неровно дышит. Это очевидно хотя бы по той простой причине, что она сейчас здесь, со мной, в моей постели.

Я до хрена всего не знал.

Но озвучиваю другое:

— Того, что до сих пор тебя люблю.

Это правда. Пусть дошла она до меня только сейчас.

Лиза, как истинная садистка, ничего не отвечает на мое признание.

Молчит, смотрит куда-то в сторону, кусает нижнюю губу. А я жду, сердце колотится, как у подростка после первого поцелуя. Но ответа так и не дожидаюсь.

— Лиза, ты не обязана ничего отвечать прямо сейчас.

Понимаю — ей надо переварить услышанное. Слишком много всего навалилось разом.

Зато один тот факт, что она никуда не уходит, не сбегает в панике, говорит мне о многом. Не знаю, кто как, а я считаю это победой.

Через пару минут мы и вовсе снова целуемся — осторожно, нежно, как будто заново знакомимся. А потом идем в душ вместе. Там под струями горячей воды, когда пар окутывает нас плотной пеленой, я беру ее еще раз. Потому что невозможно терпеть, когда такая красота рядом — голая, мокрая, с каплями воды на ресницах.

Она стонет мне в плечо, впивается ногтями в спину, и я чувствую себя на седьмом небе.

Совершенно без сил мы после душа падаем обратно в кровать.

Самое оно бы было так и остаться голыми, но Лиза просит:

— Дай футболку.

Даже трусы натягивает — зачем, непонятно. Будто это что-то изменит, если я захочу ее снова взять.

Но отчего-то ей стыдно спать со мной нагишом, хотя мы только что делали в душе такие вещи, от которых у меня до сих пор желание замурлыкать, как огромному пещерному котяре, только что слопавшему литр сметаны.

Впрочем, даже если бы она напялила скафандр, я все равно был бы рад тому, что осталась на ночь.

Она засыпает на удивление быстро — видно, я ее окончательно умотал. Даже позволяет мне во сне себя обнимать, не отстраняется.

Кровать в этой квартире огромная, занимает чуть ли не полкомнаты. Но мы с Лизой лежим рядом, практически вплотную. Прижимаю строптивую девчонку спиной к груди, чувствую, как ее дыхание становится ровным и глубоким.

Однако сам совершенно не хочу тратить время на сон.

Какой тут сон, когда Лиза рядом? Когда можно вдыхать запах ее волос, слушать, как она тихонько посапывает?

Не знаю, к чему это все приведет. Ведь, как Лиза верно подметила, у меня в Краснодаре целая жизнь — работа, планы. Квартира, в конце концов. Я туда столько денег вбухал, страшно вспомнить. Лехе с Лизой там охрененно жилось бы — четырехкомнатная в центре, с видом на парк.

Да и отец с Артуром не простят, если я сольюсь из фирмы. Столько труда вложено, столько перспектив ждет впереди.

Но может, мне удастся построить этот хрупкий мост доверия между нами? Может, Лиза передумает, разрешит мне надеть ей на палец кольцо, согласится на переезд?

Размышления прерывают какие-то звуки из трубки видеоняни. Тихие всхлипы, шорох одеяла.

Осторожно отпускаю Лизу и беру трубку. На экране вижу, как Леха встает с кровати, трет глаза кулачками. Парень тихим и испуганным голосом зовет:

— Мама… Мам, ты где?

Гадство. Проснулся, ищет Лизу.

Мне очень сильно не хочется будить ее — она так мирно спит, наконец-то расслабилась. И боюсь: если пойдет к Лехе, больше не вернется. А я и так потратил слишком много сил, чтобы убедить ее остаться.

Осторожно выбираюсь из-под одеяла, натягиваю шорты и футболку. Иду в прихожую — помню, куда Лиза кинула ключи, когда мы начали целоваться у двери.

Беру ее связку и тихо пробираюсь в их квартиру. В детской горит ночник, и я вижу Лешу — одинокого и испуганного. Он стоит в центре комнаты в пижаме и явно не знает, что делать.

— Леха? — тихо зову я.

Мальчик оборачивается, и на лице сразу появляется облегчение.

— Папа! А где мама?

— Мама пришла ко мне… — быстро соображаю. — Принести еще порцию котлет. А потом так устала, что уснула у меня. Я оставил ее спать, не стал будить.

— А я проснулся и испугался, — честно признается Леша.

— Понятно. — Присаживаюсь на корточки, чтобы быть на его уровне. — Я тебя одного не оставлю — конечно же нет. Хочешь тоже переночевать у меня дома? Там кровать большая, места всем хватит.

Глаза Лехи загораются.

— Правда можно?

— Конечно! — Встаю и протягиваю ему руку. — Только тапочки надевай, босиком холодно.

Он быстро натягивает тапочки и доверчиво берет меня за руку.

— А мама не будет ругаться? — спрашивает по дороге.

— Нет, — улыбаюсь я. — Мама поймет.

Охренеет правда с утра пораньше, но, думаю, сильно против не будет точно.

Мы запираем квартиру Лизы, тихо входим в мою, топаем в спальню.

Лиза спит так крепко, что даже не шевелится. Леха восторженно разглядывает огромную кровать.

— Ого, какая большая! — шепчет он.

— Места много, — киваю я. — Ложись с краю, к маме.

Он осторожно забирается под одеяло, устраивается рядом с Лизой. Она во сне обнимает его, прижимает к себе, и мое сердце сжимается от нежности.

Вот она — моя семья.

Такая, какой я хочу ее видеть каждое утро.

Просыпаюсь и вижу привычную картину: голова Леши лежит на моей подушке, мягкие черные волоски чуточку завиваются на затылке.

Сонно глажу его по голове, ничуть не удивляясь, что он тут.

Леша частенько пробирается ко мне в спальню по ночам, потому что боится монстров под кроватью.

Я ему и ночник с супергероем купила специальный, да только толку мало. Маленький еще, мамин.

Но постойте.

Кровать какая-то слишком широкая.

И потолок не тот.

И запах в комнате другой — не мой привычный аромат ванили от освежителя воздуха, а что-то более мужское. Древесные нотки и едва уловимый шлейф уже отлично знакомого мне парфюма.

Я не в своей квартире! И не в своей спальне!

Словно в доказательство моих мыслей чувствую на затылке чужое дыхание — теплое, размеренное.

Медленно поворачиваюсь и вижу Арама. Он спит, повернувшись ко мне, темные ресницы бросают тени на скулы. Выглядит моложе и беззащитнее, чем наяву. Милый такой, аж потрогать хочется.

Черт! Как я могла у него остаться?!

Хорошо хоть, футболку Арама надела перед сном и трусы напялила, а то стыда не оберешься…

Я, можно сказать, зажата между двумя мужчинами. С одного края сын, с другого… Кто мне теперь Арам?

Мой мужчина?

На этот вопрос я не готова ответить. По крайней мере, не сейчас. Еще слишком рано для таких серьезных решений! Можно я в следующем году это решу?

Пытаюсь потихоньку ужом проползти между ними и встать с кровати, но оба сразу просыпаются и не дают мне позорным образом сбежать. Как будто почувствовали мое движение.

А я хотела сбежать! Потому что, честно говоря, не представляю, как буду объяснять Леше, почему сплю у Арама. И вообще, как сын тут появился? Тоже загадка.

— Мам! — радостно пищит Леха, обнимая меня за шею.

— Доброе утро, красавица, — хрипло произносит Арам, и от его утреннего голоса по спине пробегают мурашки.

А потом все развивается совсем не по моему сценарию.

Леха рад видеть маму рядом с папой, Арам рад видеть нас обоих в своей спальне. И важно объявляет:

— Приглашаю всех на завтрак. Надеюсь, блинчики любите?

Пытаюсь съехать с темы:

— Арам, нам пора домой. Надо умыться, переодеться… У нас же здесь ничего нет.

— А вот тут ты ошибаешься, — ухмыляется он. — Я предвидел такое развитие событий.

Предвидел он! Ишь ты Ванга Григорян.

Но ничего не поделаешь, отмазка не прокатила.

Мы с Лешей идем в ванную, и я действительно замечаю две новые электрощетки — розовую и зеленую. Арам даже про детскую пасту подумал, с фруктовым вкусом, потому что обычная мятная Лехе не подходит.

— Мам, смотри, какая классная щетка! — восторгается сын, размахивая зеленой. — И она сама крутится!

Арам появляется в дверном проеме и протягивает мне пушистый белый халат.

— Держи. Очень приятный на ощупь.

Халат действительно невероятно мягкий, как облако. Явно дорогой.

— Зачем ты все это покупал? — спрашиваю растерянно.

— На всякий случай, — пожимает плечами он, но в глазах читается удовлетворение.

Дальше происходит что-то вроде сцены из идеального фильма про семейное счастье.

Мы заходим на кухню, а там уже хлопочет Арам в домашней футболке и спортивных штанах. На столе — красиво разложенная еда: теплые блинчики с медом, свежие ягоды, апельсиновый сок в высоких стаканах. Даже салфетки разложены.

— Откуда у тебя все это? — Не верю своим глазам.

— Вчера заказал с доставкой на утро, — невозмутимо отвечает он. — Знал же, что ты останешься.

Да у него никакой совести! Самоуверенный тип! Хотя… прав оказался, и винить мне в этом некого, кроме себя самой.

Сажусь за стол, принимаю из его рук фарфоровую чашку с ароматным кофе. На пенке красивый узор в виде сердечка — где он только научился?

И тут мой любимый сыночек выдает:

— Так когда вы поженитесь? А то уже суббота, как бы…

Я закашливаюсь, поперхнувшись кофе. Горячие капли попадают на халат, на стол.

Арам с самым невозмутимым видом подходит ко мне, легонько похлопывает по спине.

— Осторожней, дорогая.

— Сын! — выдыхаю я, когда приступ кашля проходит. — Я же тебе объясняла, мы не будем жениться…

— Пап, ты же обещал! — Леха с обвинением смотрит на Арама.

— Я работаю над этим, — серьезно отвечает тот.

— Плохо работаешь, — с совершенно серьезным видом констатирует Леха.

И вроде бы сына надо поругать за такую дерзость, но… А надо ли? Я уже не очень в этом уверена. И в том, что у нас с Арамом стопроцентно ничего не выйдет, — тоже.

— Я… э… мне на работу пора! — выпаливаю, резко вскакивая со стула.

Да, сбегаю, но это правда — у меня в десять утра съемка в студии. Важный заказ, отменять нельзя.

Однако, кажется, ни Арам, ни даже Леха мне не верят. Смотрят скептически, как на человека, который придумывает отговорки.

— В субботу? — поднимает бровь Арам.

— Да, в субботу. Мода не знает выходных! — защищаюсь я, хотя голос предательски дрожит.

Хоть на работе чуточку передохну от бешеного напора этих двоих. Ведь в голове и в чувствах полный кавардак.

Заодно подумаю, что мне делать с этими мужчинами…

От Лехи никак не отделаешься — сын все-таки. А от Арама… Кажется, я не хочу от него отделываться.

Сижу на кухне за ноутбуком, пытаюсь разгрести почту, которой, как назло, навалилась целая куча.

Письма от партнеров, отчеты от сотрудников, бесконечная бюрократическая ерунда — все требует моего внимания.

Однако сосредоточиться не получается, потому что злюсь на Лизу.

И причин у меня несколько, причем все весомые.

Ну как так — после такой ночи и утра опять сбежала! Я-то думал, у нас все хорошо, на лад дело идет. Но лицо, с которым Лиза сидела за завтраком… Как будто на похоронах была, а не со мной время проводила.

К тому же Лешу забрала вместе с собой.

Видите ли, ее мать должна была сводить пацана за новыми штанами для школы. Типа, дело неотложное.

Пф-ф-ф! Да я сам мог бы его сводить! И штаны купить, и еще чего надо. Позвонил бы Артуру или Насте, проконсультировался — на что обратить внимание при выборе детской одежды. В конце концов, есть консультанты в магазинах, которые только рады помочь состоятельному клиенту.

Справился бы влегкую! Даже с удовольствием.

Но не доверила мне пацана. Даже для такой ерунды.

Получается, я настолько не пользуюсь у Лизы уважением, что она даже эту малость мне доверить не может. Как так? Что еще я должен сделать, чтобы она начала относиться ко мне по-другому?

Значит, как спать со мной — так аж бегом, а как замуж — хрен тебе с маслом, Арам.

Что в голове у этой женщины? Она что, не понимает, что уже с потрохами моя?

Григоряны свое не отпускают — если уж полюбили, то до гробовой доски. Так что пусть Лиза готовится, свадебное платье выбирает и прочее. Как бы ей это еще толково разъяснить, чтобы прониклась? И при этом не взбесилась окончательно…

Может, кольцо подарить?

Ну конечно! Вот же я долдон неощипанный! Самым проторенным путем не пошел.

Мужчины столетиями добивались своих женщин при помощи этих пресловутых колец. Вставали на одно колено, делали предложение честь по чести.

А я как сделал?

То невнятное блеяние в отеле после секса даже не примешь за предложение.

Облажался по полной программе.

Я ей кольцо куплю. Сегодня же! Чего тянуть резину? Сейчас за ним пойду… Да зачем ходить? Слава богу, в современном мире есть доставка.

Сайт почты закрываю, открываю онлайн-магазин ювелирных изделий.

Кольца там разные, красивые, на любой вкус и кошелек.

Приглядываюсь к вариантам, выбираю, какое подойдет именно Лизе. Может, как у мамы — сапфировое? У Настюхи Артуровой с голубым бриллиантом… Хотя то кольцо, считай, краденое. Точнее, матерью подаренное, а еще точнее — сделанное из ее сережки.

Когда мы с братом были еще желторотыми цыплятами, отец подарил матери пусеты с голубыми бриллиантами — типа, по камню в каждое ухо за близнецов, то есть за меня с Артуром. Но позже мать потеряла одну сережку, а вторую Артур у нее выклянчил для Насти. Подсуетился быстрее меня, собака сутулая. И родился быстрее меня на две минуты, и камень подрезал так же быстрее…

Неважно, в общем.

Но голубой бриллиант у моей Лизки должен быть, потому что она ничем не хуже жены брата. Даже лучше! В отличие от Насти-домоседки, карьеру сделала, даже с дитем на руках. Умница-красавица и вообще…

Люблю ее. По-мужски крепко, страстно, жарко.

Когда ей вчера признался, аж легче стало. Ведь заодно и самому себе признался.

Может, потому у меня с девушками особо и не получалось все эти годы — Лиза в сердце занозой застряла. Мой незакрытый гештальт, и я буду не я, если его не закрою.

Вот только проблема маленькая — кольца с такими камнями стоят, как хорошая машина. Такое разве что батя потянет без потерь для бюджета.

Нет, деньги у меня есть, и мне хватило бы. Но что, если придется переезжать в Ростов? Квартиру надо будет покупать — не приведу же я Лизу с Лехой в съемную, это как-то… не по-григоряновски. Еще вопрос с работой — отец не станет долго терпеть мой самовольный побег, и без того землю копытом роет, чтобы я побыстрее возвращался. Придется искать что-то подходящее здесь или создавать новое.

В общем, выкидывать энную сумму на кольцо сейчас — глупость.

Не у отца же деньги просить! Это также не по-григоряновски.

Да и не предлагают в онлайн-магазинах такой эксклюзив, как голубые бриллианты.

Ищу кольца с обычными бриллиантами. Одно даже нравится — изящное, подойдет на нежную руку Лизы.

В этот момент начинает вибрировать лежащий на столе телефон.

Отец звонит… Вот только его сейчас для полного счастья не хватало.

Но глава семьи Григорян не тот человек, чьи звонки можно игнорировать.

Глубоко вздыхаю, беру трубку.

— Привет, пап. Все в порядке?

— А ты в курсе, что твоя Лиза снимается для порножурналов? — без предисловий выдает отец.

— Что?! — Я чуть не роняю телефон.

— А вот то… Прислали мне сегодня интересный пост, и, честно сказать, задергался глаз.

— Кто прислал? — удивляюсь я. — Ты что, за ней следишь?

— Взял на себя труд проверить, что за мадам воспитывает моего внука, — невозмутимо отвечает отец. — Попросил одного надежного человечка собрать данные, и вроде бы все было чисто, а тут такое… Ты пост посмотри, я тебе ссылку бросил.

Прямо на ноутбуке открываю мессенджер, нажимаю на ссылку. Попадаю в канал журнала «М плюс Ж». Насколько понимаю, здесь выдают тизеры того, что будет в следующих номерах.

И вот как раз сегодня утром вышел пост-тизер про Лизу.

Обалдеваю, увидев ее крупным планом в купальнике. Вроде бы ничего такого — все стратегические места надежно прикрыты, но сам факт!

А потом догадываюсь прочитать содержимое поста.

«Модель Лиза Прошина, 25 лет.

Голубоглазая блондинка, самый сок.

Мимишная куколка из рекламы сети косметических салонов „Винклс“.

Вы видели ее на билбордах нашего города, смотрели ролики с ее участием.

Но не понимаю, как мы просмотрели такую красоту и до сих пор не пригласили ее к нам.

Бежим исправляться!

В следующем месяце вы увидите ее на развороте нашего журнала во всей красе. Она снимет все для вас, наши дорогие подписчики!»

Нажимаю на ссылку, ведущую на официальный сайт журнала, и охреневаю еще больше. Там модели либо прикрыты жалкими нитками, которые скрывают разве что соски, либо попросту голые.

А на развороте у них вообще полный разврат…

Лиза согласилась вот так сниматься и будет в следующем номере?!

Мозг отключается напрочь.

В голове только красная пелена ярости. Кровь стучит в висках так громко, что заглушает все остальные звуки.

Морщусь от скрипа собственных зубов.

Появляется дикое желание прибить к чертовой матери владельца канала, журнала и вообще всех, кто даже мысль допустил, что МОЯ Лиза будет участвовать в таком дерьме.

Отец добавляет дров в печку моей ярости:

— Арам, мне рассказали, что это за журнал. Настоящий владелец Антон Клячин — теневой олигарх местного разлива, держит журнал для собственного развлечения, ведь особых денег он не приносит. Там снимают моделей исключительно по заказу. И если ты думаешь, что все ограничивается лишь фото, то спешу расстроить. Засветится девочка в таком — насмотрится местное олигаршье, и трахают ее потом по очереди. Не бесплатно, конечно… Некоторые особо умелые бляди потом себе квартиры покупают, машины. Ты хочешь, чтобы такая мать воспитывала твоего сына? Мое мнение однозначно — ребенка из токсичной среды необходимо немедленно изъять.

— Она вроде не снялась еще, — хрипло выдавливаю из себя. — Они только обещают ее снимки…

— Но собиралась же! В таких местах не идиоты работают — зачем бы они стали анонсировать просто так?

Я уже не могу здраво воспринимать информацию.

В голове только вспыхивают отдельные фразы отца: «Думаешь, дело ограничится лишь фото», «Трахают по очереди», «Умелые бляди…»

Тут же вспыхивает воспоминание утра — Лиза говорила, что ей срочно надо на съемки, что дико опаздывает. Куда? Сниматься ню для порножурнала?!

Даже не прощаясь с отцом, скидываю звонок и хватаю ключи от машины.

Если понадобится, вытащу Лизу за волосы из этой гребаной фотостудии.

Вообще эту фотостудию к чертям разнесу!

Адрес, к счастью, давно известен.

Я все-таки красотка.

Стою перед большим зеркалом в раздевалке и тщательнейшим образом проверяю макияж. Он должен быть идеальным, ведь будут делать и крупный план.

Тональная основа легла ровно, тени мягко растушеваны, губы накрашены нежно-розовой помадой — смотрится отлично.

К счастью, сегодня я в этой раздевалке одна. Впрочем, никто другой просто не вместился бы. Вокруг множество металлических вешалок с одеждой для разных съемок — от деловых костюмов до карнавальных нарядов. Полки забиты аксессуарами: шляпки, перчатки, украшения.

Для сегодняшней съемки мне приготовили милый образ — нежно-голубое платье в стиле беби-долл с кружевным воротничком и короткими рукавчиками-фонариками. К нему белые балетки и такого же цвета ободок с маленьким бантиком.

Выгляжу как взрослая девочка, что и требуется по концепции.

Сегодняшняя съемка посвящена рекламе детской косметики — линейка «Маленькая принцесса».

Идея простая: показать, как девочка мечтает стать такой же красивой, как взрослая девушка. Десятилетнюю модель готовят в соседней раздевалке, а я играю роль той самой взрослой девушки — образец для подражания.

Макияж наношу себе сама, потому что мое лицо очень специфическое, требует бережного отношения. Визажисты часто перебарщивают с тональником и прочим.

До начала фотосъемки еще полчаса, но я нервничаю.

Это мой первый пробный шар в таком антураже — раньше рекламой детской косметики не занималась.

Впрочем, для меня позировать хоть несколько часов подряд с реквизитом и без — вообще не проблема.

Совсем не съемка меня так тревожит.

Голову напрочь забили мысли об Араме.

С одной стороны, все очевидно. Григоряну верить нельзя — он подлец и подонок.

Мне до сих пор жаль ту восемнадцатилетнюю себя, девчонку, которую он растоптал, унизил, оскорбил. Каково это — получить такую травму от любимого парня после первого же в жизни секса, к тому же от него залететь? Эта травма прошла волнами по всей моей дальнейшей жизни.

Я ведь никому после этого не верила… Ни одному мужчине не смогла открыться по-настоящему. Поэтому и отношений у меня до сих пор ни с кем нет.

А теперь вдруг пускаю в свою жизнь его. Того самого подлеца, который эту травму нанес.

Ишь ты! И сына ему почти взрослого на блюдечке с голубой каемочкой подарила, и себя саму в трусиках с бантиком — ему на ночь попользоваться. Хотя тут еще вопрос, кто кем пользовался, но не суть. В этой истории злодей не я, а Арам — с этим никто не поспорит.

Не заслужил Григорян никаких шансов после того своего поступка.

Но если посмотреть на ситуацию с другой стороны…

Араму ведь тогда тоже было восемнадцать. Я была глупая, и он был глупый. Слишком радикальный, слишком резко рубил с плеча.

Он повел себя жутко, да, но может, и вправду жалеет об этом? А нормально извиняться умеет далеко не каждый человек.

Может, он изменился за эти годы? Очевидно, что повзрослел — по общению вообще другой человек. Разумный, добрый, ласковый, заботливый.

Мне было очень приятно чувствовать эту заботу и желание быть со мной. Я давно так хорошо себя не чувствовала. А в мужских объятиях — и подавно. Секс космический, от него просто невозможно отказаться.

Но даже вне постели Арам ведет себя на редкость замечательно. Именно так, как я бы хотела.

Также очевидно, что он обожает Леху, хотя знает его меньше недели. Очень похвальное качество для мужчины — любить ребенка, которого даже толком не знаешь. Безусловная привязанность, и возникла она мгновенно.

А его вчерашнее признание в любви…

Оно до сих пор звучит у меня в голове, отдается теплом в груди.

В крайнем случае, что я теряю?

Впрочем, как раз тут список большой: свободу, возможность жить без оглядки на Арама. К тому же отношения с ним, скорей всего, приведут к переезду. А значит, прощай модельное агентство. И учеба у меня тут, хотя доучиться наверняка можно и в Краснодаре. Мне осталось всего полтора года до магистра.

К тому же, если я сейчас упрусь рогом и не дам Араму никаких шансов, то потеряю намного больше, чем сейчас имею.

Возможность быть счастливой, например.

Чего скрывать хотя бы от себя — мне с Арамом очень хорошо.

К тому же потеряю не одна я. Арам ведь рано или поздно все равно уедет, если продолжу его посылать. И в результате с разбитым сердцем окажется еще и Леха.

Что если взять да позволить этим отношениям быть? Просто посмотреть, куда это может завести? Разорвать их у меня все равно нет сил. И желания тоже нет.

Арам занимает все мои мысли, и мысли сына тоже. Так зачем себя мучить?

Решаю заскочить к Араму после съемок и хорошенько обо всем поговорить. Честно, без недомолвок.

В этот момент раздается стук в дверь — настойчивый такой. Кажется, стучат кулаком, а следом… ногой?!

— Не заперто! — отвечаю я, поправляя ободок.

И тут в раздевалку вваливается взбешенный Арам. Волосы растрепаны, глаза горят диким огнем, дышит тяжело, как после бега. Даже рубашка и та помята. При этом он выглядит так, словно готов кого-то убить.

А следом за ним — директор модельного агентства Самвел Борисович.

С фонарем под правым глазом.

Не Арам с фонарем… Директор!

Оба мужчины вваливаются в тесную раздевалку, как разъяренные быки на арену.

Становится понятно — свободного места здесь катастрофически мало для такого количества агрессии.

Арам, высокий и широкоплечий. Он расталкивает стойки с вешалками так, словно они мешают ему дышать. Металлические конструкции качаются, одна даже падает с громким звоном, и костюмы веером рассыпаются по полу. Но он даже ухом не ведет.

Самвел Борисович, обычно такой элегантный и сдержанный, сейчас выглядит как злобный саблезубый тигр. Дышит тяжело, бросает на меня взгляды, полные какого-то странного торжества и злости одновременно.

Они возвышаются надо мной, как два хищника над жертвой.

Оба жутко злые, и эта злость направлена на меня.

Но за что?

Я с утра еще не успела нигде накосячить. Или все-таки успела?

Чувствую себя загнанной в угол.

Нерешительно поднимаюсь со стула.

— Ты здесь сегодня сниматься не будешь, поняла? — заявляет Арам как никогда властным голосом.

Хлопаю ресницами, пытаясь понять, что происходит.

— Э-э… Что? — только и могу выдавить из себя.

И тут Самвел Борисович выдает торжественным тоном, как будто зачитывает приговор:

— Елизавета Анатольевна, поговорив с вашим… эм… женихом, я сделал для себя кое-какие выводы.

Елизавета Анатольевна? Он знает мое отчество? Надо же! Сроду меня так не называл — всегда просто Лиза! И какого лешего Арам вообще к нему поперся? Тем более на правах жениха, коим он на данный момент еще не является.

Все эти вопросы разом всплывают в голове и совершенно не помогают сосредоточиться на длинной и витиеватой речи начальника.

— Не знаю, по какой причине вы вдруг решили оспаривать в суде вами же подписанные договоры и натравили на меня этого… — Он многозначительно кивает в сторону Арама, — В общем, неважно, это ваше дело и право. Однако же я уведомляю вас лично, что раз вы более не заинтересованы в съемках по текущим проектам, то, уж конечно, мы найдем вам замену. Я уже связался с Еленой Цитрих, она заменит вас на сегодня, а дальнейшие съемки мы распределим между другими моделями. — Он делает паузу, смакуя каждое слово. — Можете быть свободны. Прямо с сегодняшнего дня. Совсем.

Чего, блин?!

Понятно только то, что ничего не понятно.

— Самвел Борисович, я ничего не решила оспаривать! — выпаливаю с обомлевшим видом. — Я всем довольна! С чего вы взяли…

Он даже не отвечает мне на это.

Бросает надменный взгляд, словно я какая-то букашка, потирает злосчастный фонарь под глазом и уходит.

При этом хлопает дверью так, что стены дрожат.

А я остаюсь хлопать ресницами, как идиотка.

— Арам, ч-что ты натворил? — спрашиваю заикающимся голосом. — Что ты ему наплел?

— Что я натворил? Что я наплел?!

В его глазах полыхает такой огонь, что хочется спрятаться.

— Ты что думаешь о себе, Лиза? — резко чеканит он. — Что я позволю продолжаться этому блядству? Ты — мать моего сына! Ты — моя будущая жена! И позволяешь себе такое?!

— Какое такое? — Продолжаю отчаянно тупить. — Я снимаюсь с шестнадцати лет, и ты об этом все эти годы знал! В чем проблема вообще?

— А у тебя никаких проблем, да? — Он подходит ближе, нависает надо мной. — Просто ноль… Как мне на тебе жениться после такого, Лиза? Ты мне вот что скажи!

— А ты не женись! — взрываюсь я. — И карьеру мою не гробь! Я ничего плохого не делаю. Съемки — такой же способ зарабатывать деньги, как и любой другой. Некоторые даже называют это искусством.

— Искусством, мать твою?! — Он заходится от ярости. — Хорошо искусство. Ты мне объясни, как эту грязь можно назвать искусством?

И тут он достает телефон.

Тычет им мне прямо в лицо, показывает какой-то пост. Я недоуменно смотрю на фото — это же я, в том самом купальнике, который примеряла на одном из кастингов. И было это года два назад.

Читаю текст и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Шокированная, перечитываю пост раз за разом и не понимаю, почему они так написали. Ведь я отказалась от съемок для «М плюс Ж» еще четыре дня назад…

Это произошло как раз в тот день, когда Арам постучал в мою дверь в курьерском прикиде. Подумать только — прошло всего четыре дня, а как изменилась моя жизнь! До чего дошло — Арам уже считает себя вправе ее рушить. Хотя когда он считал по-другому?

— Знай одно, Елизавета, — Арам продолжает строго меня отчитывать, — я ни за что и никогда не позволю тебе принимать участие ни в каких съемках для этого мерзкого журнала. И ни в каких подобных!

Слушаю его речи и хочется чем-нибудь стукнуть его по голове.

Он даже единой мысли не допустил, что вообще-то я не занимаюсь таким. Не поговорил со мной, ничего не выяснил, мысленно окрестил падшей женщиной и сразу пошел махать шашкой. Собственно, как всегда. Но… Как он смеет?!

— Ты не вправе диктовать мне, как жить! — шипящим голосом выдаю я.

— Что значит — не в праве? — Он делает шаг вперед. — Хочешь засветить свою задницу с тату на всю страну? Чтобы всякие дрочеры на тебя… — Он не договаривает, но по лицу видно, что в голове крутятся самые мерзкие картинки. — Ты о сыне подумала? Каково ему будет узнать, что мать снимается для похабных журналов? Нет, ты немедленно идешь со мной домой. Если понадобится, я тебя через плечо перекину и унесу — никаких откровенных съемок у тебя сегодня не будет. И никогда не будет.

— Арам, посмотри на меня! — кричу я, разводя руками. — Раскрой глаза и посмотри! Похоже, что я собралась сниматься ню?

Только тут он наконец обращает внимание на мой наряд — скромное голубое платьице, которое даже колени прикрывает, белые балетки, детский ободок с бантиком.

Самому распоследнему ослу станет понятно, что ошибся.

Впрочем, именно как осел он сейчас и выглядит.

Глупо пялится на меня и жует нижнюю губу.

Решаю расставить все точки над «ё», чтобы уже не было ко мне никаких вопросов.

Заявляю ему, продолжая задыхаться от возмущения:

— Я отказала «М плюс Ж»! Как тебе такое, Арам? Я сразу отказала, как только Самвел Борисович подошел ко мне с этим предложением. И сделала я это именно потому, что думаю о Леше, и главное — о себе. И не снимаюсь голой. Ни одной такой фотосъемки ты в Сети не найдешь, потому что их нет. Я лицом торгую, не телом.

— Тогда какого хера про тебя выпускают такие посты? — Он машет телефоном. — Как ты это объяснишь?

Вообще непонятно, почему это я должна объяснять.

Ну да ладно, разъясню и это, раз уж взялась с ним говорить.

— Я понятия не имею, почему они выпустили этот пост! — Мой голос против воли срывается на крик. — Я отказалась от съемок, а за дезинформацию отвечают они, но не я. Им и задавай вопросы.

Он прищуривает глаза и снова на меня наступает.

— То есть ты сейчас отрицаешь…

— Арам! — перебиваю его. — Ты так удивлен, будто про тебя ничего без твоего ведома в Сети никогда не писали. Не писали?

— Ну… — Он замолкает, и я вижу, что попала в точку.

— Баранки гну! — торжествующе выдаю.

— Извини, — буркает он не совсем внятно.

Ну да, ну да, извиняться по-человечески мы так и не научились. Поди, на горло себе сейчас наступает, произнося эти шесть несчастных букв. Вот только мне они не нужны.

— Не передо мной извиняйся, Арам! Ты же не мне врезал, а директору, так что перед ним и извиняйся. Топай обратно и быстро возвращай мне мою работу.

И снова этот упрямый, недовольный взгляд.

— Я не буду перед ним извиняться, он вполне заслужил фонарь, — вдруг заявляет Арам.

— Еще как будешь! — тычу ему в грудь пальцем. — Пойдешь и извинишься.

— Лиза, — тянет он нехорошим тоном, — еще раз повторяю, он получил за дело. К тому же даже если бы я перед ним извинился, он вряд ли отмотал бы все назад.

По моей спине пробегает холодок.

— Это почему же? А впрочем, неважно. Наворотил дел — иди исправляй, Арам!

— В общем, пока я сюда ехал, в пробке стоял, кипел вовсю и натравил на него свору отцовских юристов. — Арам говорит быстро, словно хочет поскорее выпалить все сразу. — У отца связи в самых разных сферах, в том числе и в органах, так что… В общем, на него надавили, чтобы он твои контракты свернул. Плюс фонарь под глазом от меня. — Он потирает костяшки пальцев. — Он очень вряд ли согласится продолжить с тобой работу. По крайней мере, я бы на его месте точно не согласился.

Теперь мне становится понятно, из-за чего директор начал говорить про суды. Ну конечно, Григоряновские адвокаты наговорили ему разного, а согласие мое они взять на это не хотели? Как же бесит, когда все всё решают за меня. Когда это вдруг я потеряла право голоса?

— У меня контракт с «Винклс»! — стону я на выдохе. — У меня еще две съемки завтра… Я… Я же живу с этого, Арам!

На это он лишь машет рукой, как будто я говорю о чем-то совершенно незначительном.

— Деньги не проблема, Лиза. Об этом вообще не волнуйся. Тем более что скоро мы поженимся, и я все расходы возьму на себя. Так что в общем-то ты ничего сейчас не потеряла.

— Ничего не потеряла, да?

Смотрю на этого самодовольного ублюдка и даже не знаю, чего мне хочется больше.

Рыдать или истерично смеяться.

А ведь он вправду так думает.

Что для него моя работа? Так, досадное недоразумение, от которого можно избавиться одним взмахом руки или звонком папочке.

Он даже не удосужился со мной поговорить, прояснить ситуацию, прежде чем действовать! Да что там говорить о моей работе — он даже не удосужился согласие мое на брак получить, а уже считает себя вправе быть моим кукловодом.

И что же будет дальше, если вдруг по какому-то недоразумению он это согласие получит? Наверное, я вообще потеряю право открывать рот, разве что только для того, чтобы поесть, ну или… облизать хозяйскую пипиську…

Решатель судеб, мать его так!

— Лиза, я хочу, чтобы ты четко поняла, — начинает он назидательным тоном. — Когда мы поженимся, я для тебя все сделаю. Абсолютно все…

— Мы не поженимся! — резко его обрываю.

Если еще каких-то двадцать минут назад я всерьез рассматривала возможность попробовать с ним отношения, то теперь…

Теперь я уверена — этот мужчина мне не подходит.

Это какой-то звездец!

Хотел как лучше, а получилось…

Хрень полная получилась.

Но, боже мой, если есть на Земле хоть один мужчина, который отреагировал бы менее болезненно на тот пост…

Хотя, нет.

Нет такого мужчины на планете Земля. Любой бы взъярился, узнав, что любимая женщина собралась выставить свои голые фото на всю страну, и я не исключение.

Это вообще нормальная мужская реакция, черт возьми. Я что, виноват теперь, что не захотел ею делиться?

Уж конечно, я это все так не оставлю, владельцы журнала «М плюс Ж» дорого заплатят за вранье, и мне абсолютно похер, кто они такие. Потому что это оскорбление чести и достоинства. Моих и моей будущей жены, как я все еще надеюсь.

Очередной отказ Лизы больно резанул, да.

Но я верю, что это было сказано на эмоциях.

Обиделась просто, что отнесся с недоверием, оно понятно. Я бы тоже обиделся, но…

Простит.

И, честно говоря, я даже рад, что с фотосъемками Лизы покончено. Если, конечно, она сейчас не упрется рогом, не начнет искать пути примирения с этим ослом — директором. Ведь за дело получил!

У меня до сих пор сводит скулы, когда вспоминаю, как Самвел Борисович бахвалился, что уж Лиза-то точно для журнала снимется, а я могу засунуть свои претензии себе в жопу. Потому что если уж такие важные люди хотят видеть фотосессию с ней, то кто же им откажет?

Но после отменного тумака и пары звонков от нужных людей товарищ резко свое мнение поменял.

Ни за что и никому не позволю трогать Лизу, это сугубо мое право и привилегия.

Хренов лось еще мало от меня получил, особенно учитывая состояние, в котором я находился. Еще бы чуть-чуть, и одним фонарем не отделался бы.

Потому что да, вот такой я хренов собственник.

Стоило представить Лизино добро на весь разворот в журнале, и планку сорвало напрочь. Там ведь такое добро, что никому показывать нельзя. Любой слюной изойдет, а я не хочу, чтобы на мою женщину кто-то там пускал слюни.

Да и по репутации ударило бы сильно.

Но прежде, чем разбираться с директором агентства мне, конечно, надо было поговорить с Лизой.

Теперь пожинаю плоды.

Волшебный щелчок — и мы с ней ровно на том же месте, где начинали. А может быть, даже дальше.

Естественно, после разговора со мной она сразу помчалась к директору исправлять ситуацию. Но хлыщ не лыком шит, не стал с ней разговаривать, вовсе из здания сбежал, или сделал вид.

В общем, нашел я Лизу уже на парковке, точнее в машине, которая не заводилась.

Ее любимый драндулет сломался. Но даже после того, как я вызвал эвакуатор, а ее транспортировал домой, Лиза не соизволила заговорить со мной.

И на сообщения больше не отвечает.

Она спряталась. Она в домике. Куда мне нельзя.

И я снова один в соседской квартире, снова мерю шагами эти несчастные квадратные метры, скриплю зубами и злюсь на то, что она игнорирует мои сообщения.

В пятый раз пишу: «Солнце, давай ты успокоишься, и мы поговорим?»

Я готов даже еще раз перед ней извиниться, если так уж нужно.

Только толку от моих попыток помириться. Она закрылась, в ракушку спряталась.

Где в этой жизни справедливость? За нее же горой стоял.

В этот славный момент мне звонит отец. Которого я уже слышать не могу, честное слово.

— Да! — отвечаю резко.

— Ты что кричишь? — удивляется отец. — Мне тут позвонил мой главный юрист и отчитался, что ты, оказывается, его напряг, чтобы…

— Отец, Лиза невиновата, — тут же его прерываю. — Она отказалась от тех съемок, так что тот пост выложили без ее на то согласия.

В ответ слышится недоуменный возглас отца:

— Надо же, девчонка умнее, чем кажется. Как быстро убедила тебя…

— Она невиновата, — повторяю с нажимом. — Точка. Она не снималась и не будет сниматься в той похабщине.

Неожиданно отец спешит сменить тему:

— Что ж, ладно, эту тему пока оставим, не до нее сейчас. Ты во сколько завтра приедешь?

— В смысле? — бурчу недовольно. — Я же говорил, что пока тут, объяснял причины…

— Только не говори, что ты забыл про отцовский юбилей.

Хочется шлепнуть себя ладонью по лбу. Я ведь и вправду напрочь забыл. Вообще вылетело из башки, как будто мозги промыли очистителем для труб.

Покашливаю, чтобы скрыть неловкость:

— Нет, не забыл конечно, пап. Подарок приготовил.

— Ты мне это брось, — примирительно отвечает он. — Мне, кроме нового внука, никаких подарков не нужно. Все будут, и ты должен быть, с Лешенькой, разумеется. Мы давно хотим с ним познакомиться. Завтра жду, и никакие отговорки не принимаются.

На этом он торжественно вешает трубку.

Ну и как мне теперь убедить Лизу поехать на юбилей отца?

Если я не предоставлю всем Леху на празднике, отец вконец на нее обозлится…

Лежу в кровати, одетая в пижаму и закутанная в одеяло по самый нос, словно в коконе. И плевать, что сейчас день. Плевать, что солнце светит в окно и за стеной слышны голоса соседей.

Плевать вообще на все.

Хорошо хоть, мама пошла с Лехой по магазинам, и у меня есть эта пара часов на хандру и принятие важных решений. Хотя какие тут решения, когда все уже решили за меня?

Телефон горячий в руке — я таращусь в него уже довольно давно, пытаюсь достучаться до директора сообщениями. Он читает их, я вижу статус «прочитано», но молчит. Просто игнорирует, как будто меня не существует.

А я все пишу и пишу, словно заведенная.

Нервно набираю очередное сообщение: «Самвел Борисович, я же вас никогда не подводила! В праздники, в выходные, рано утром и даже вечером я всегда доступна. Ни одной съемки не сорвала. Войдите в положение!»

Отправить.

Жду.

Снова от директора молчок. Даже статус «прочитано» не появляется, хотя он явно онлайн — зеленая точка горит рядом с его именем.

Комок подкатывает к горлу, но я глотаю его и пишу снова: «Самвел Борисович, но у меня ведь контракт с „Винклс“!»

Отправить.

Жду. Считаю секунды. Раз, два, три, четыре…

Ничего.

Кусаю губу до боли и набираю следующее: «Я искренне прошу прощения за инцидент! Как я могу сгладить случившееся?»

Нажимаю «отправить» и чувствую, как по щекам катятся слезы.

Я даже не заметила, когда начала плакать. Просто вдруг лицо стало мокрым, а в горле встал ком размером с кулак.

И вот тут наконец директор соизволяет ответить.

Телефон вибрирует в руке, экран подсвечивается, и я вижу его сообщение: «Мне не нужны проблемные сотрудники. Если хотите сгладить случившееся, в первую очередь избавьтесь от такого жениха».

Что?!

Я так злюсь на ситуацию и на Арама, что еле попадаю по буквам: «Он мне не жених, просто настырный поклонник!»

Пауза.

Длинная, мучительная пауза.

А потом приходит ответ: «Раз так, я не понимаю, почему он столь резко действовал от вашего имени».

Еще бы я понимала!

Кто и когда выдал Араму разрешение рулить моей жизнью? Врываться на мою работу, разрушать все, что я годами строила, и считать, что он поступает правильно.

Впрочем, этот упрямый баран наверняка считает, что это право у него есть по умолчанию. И ему совершенно плевать, что я думаю по этому поводу. Ему вообще плевать на мое мнение, на мои желания, на мою жизнь!

Вытираю слезы тыльной стороной ладони и с трудом набираю следующее сообщение, стараясь звучать убедительно: «Он не имел права действовать от моего имени. Я вас уверяю, у меня никаких претензий нет и в суд я ни по какому поводу не собираюсь…»

Жду ответа, считаю удары сердца.

Директор пишет: «Если бы заказчики не были столь заинтересованы именно в вашей фотосессии, я бы сейчас разговора с вами не вел, Елизавета».

Наконец-то он идет навстречу. Ну конечно же, в «Винклс» меня обожают, даже цветы присылают на день рождения, говорят, что я их талисман.

Радость вспыхивает в груди, как искра. Есть шанс все исправить.

Быстро, пока он не передумал, пишу: «Согласна на дополнительные съемки, если это поможет уладить конфликт».

Жду. Снова прикусываю губу. Пальцы сжимают телефон так сильно, что кажется, я его раздавлю.

И тут приходит его ответ: «Чтобы вы не сомневались, я, уж конечно, нашел бы вам замену для съемок рекламы „Винклс“. Даже более достойную. Но раз вы идете на контакт, даю вам последний шанс, Елизавета. Единственный способ, каким вы можете загладить инцидент, — это сняться для журнала „М плюс Ж“. Повторяю, я делаю это предложение только потому, что заказчик отчего-то очень заинтересован именно в вас».

У меня аж все опускается от такого его ответа. Телефон чуть не выскальзывает из пальцев. В голове гудит и, кажется, подкрадывается мигрень.

Он что, серьезно?!

Он использует мою карьеру как козырь, чтобы заставить меня сняться голой?!

Быстро набираю: «Не снимаюсь ню!»

Отправить.

Наверное, надо было как-то мягче ответить, уж тем более без восклицательного знака, но сообщение уже прочитано, жалеть поздно.

Ответ приходит очень быстро: «Ваши моральные принципы никому не интересны. Если хотите дальше работать моделью, это ваш единственный вариант. И впредь мы с вами подпишем бумагу, чтобы вы дальше принимали участие в подобных съемках. Их будет много».

Козел!

Мерзавец!

Самодовольный наглый придурок!

Нашел, на что надавить. Небось, руки сейчас потирает, сидит там довольный и ухмыляется, представляя, как я тут извиваюсь.

Вот только если раньше я бы вполне спокойно отказалась, взвесив все за и против, то сейчас меня буквально припирают к стенке асфальтоукладчиком. Либо снимайся голая, причем регулярно, по контракту, либо вали на все четыре стороны!

Ну Арам, ну удружил…

Защитник хренов! Хотя какой он защитник? Приревновал на пустом месте, и всегда так будет делать, потому что даже сейчас уже считает меня своей собственностью. Просто невозможный, отвратительный тип. У меня слов нет, чтобы описать, как я его сейчас ненавижу. Все, что я строила девять лет — девять лет! — он разрушил за один чертов день.

Словно в довершение всего Самвел Борисович расщедривается на новое сообщение, и от него у меня внутри все холодеет: «Если вы откажетесь, в модельном бизнесе вам делать больше нечего. Уж я постараюсь, чтобы ни одно даже самое захудалое модельное агентство с вами не сотрудничало».

И ведь сделает же это.

Я знаю, что сделает.

У него связи, влияние, он в этой индустрии уже двадцать лет. Одного его слова хватит, чтобы меня никто больше не взял на работу в этом городе.

Моя карьера псу под хвост, и всем плевать, чего мне это стоило. Девять лет труда, ранних подъемов, диет, тренировок, отказа от столь многого ради работы. Я старательно строила себя, свою репутацию, свое имя. Все ради чего?

Как так-то? Ну как так?!

«Я жду вашего решения». — Самвел Борисович словно издевается.

Представляю его самодовольное лицо, его ухмылку.

В глазах все плывет от слез, но я все равно набираю: «Катись ты знаешь куда со своим предложением?!»

Отправить.

Все. Мосты сожжены.

Ответ приходит через секунду: «Неправильный выбор».

А потом — системное сообщение: «Пользователь добавил вас в черный список».

Мне хочется плакать навзрыд, бить кулаками подушку, швырять вещи, кричать так, чтобы стены затряслись. Выплеснуть всю эту боль, злость, отчаяние, которые клокочут внутри, как кипящая лава.

Но, как назло, именно в этот момент я слышу, как открывается входная дверь.

Мама с кем-то беседует в прихожей, голос у нее приветливый, даже немного смущенный. В коридоре прыгает Леха, слышу его радостный писк: «Мы дома!»

Даже оплакать карьеру не дали!

Быстро вытираю лицо рукавом пижамы, пытаюсь привести себя в порядок, но понимаю, что бесполезно. Глаза красные, лицо опухшее, нос распух. Вылитая Баба-Яга после запоя.

Довольно скоро в мою дверь скребется мама. Она приоткрывает ее буквально на щелочку, и я вижу ее лицо в дверном проеме — обеспокоенное, виноватое.

— Лиза, там к тебе твой, — говорит она тихо, извиняющимся тоном. — Очень просился, я пустила.

Кто, спрашивается, просил его пускать?! И что у Арама за аура такая, раз даже моя мама уже считает его моим?

План мой дерзок и прост, как все гениальное.

Наобещать Лизе сейчас золотых гор, небо в алмазах, луну на блюдечке с голубой каемочкой — в общем, все, что она захочет услышать.

Заманить с собой в Краснодар, а там…

Да, я очень рассчитываю, что за время пути или в крайнем случае к утру следующего дня Лиза оттает, прекратит обижаться, и мы снова продолжим, откуда начали. Вернемся в ту точку, где все было хорошо, где она смотрела на меня не как на врага, а как на мужчину, который ей не безразличен.

До юбилея отца еще двадцать восемь часов. Если с толком использовать это время, то мне удастся:

а) вернуть расположение любимой женщины;

б) показать ей, как я живу в Краснодаре, в каких условиях, что у меня там есть;

в) объяснить, что ничего страшного ее там не ждет, только хорошее — семья, уют, стабильность;

г) подарить ей, наконец, кольцо, которое уже карман жжет…

Заодно умудриться сделать так, чтобы она это кольцо приняла и на палец надела.

Есть в плане и пункт «д» и «е», да вообще там пунктов до самого «я»… Но перечислять их не имеет смысла. Главное — действовать, а там видно будет.

После налаживания так нужного мне контакта взять да и припереться вместе с Лизой и Лешей к отцу на юбилей. И там, перед всей родней, объявить, что мы с ней женимся. Просто так, без предупреждения, без согласования. Поставить всех перед фактом.

Пусть у родичей глаза на лоб полезут. Пусть. Пусть шепчутся, обсуждают, строят теории. Мне плевать.

Артур знает мои планы, поддерживает, если что — вступится. Он всегда на моей стороне, брат все-таки. Настюха его — тем более, они ведь с Лизой были подругами когда-то, она ее любит. Далее мать… Ну она всегда за любовь, для нее главное, чтобы сын был счастлив. Бабушка тоже как-то притерпится, полюбила же она Настюху, хотя та тоже не из нашего круга. Остальным гостям вообще по барабану, на ком я буду жениться — придут, поздравят отца, выпьют, закусят и разойдутся.

А отец…

Да куда он денется с подводной лодки?

Примет как-то мой выбор.

Не станет же он устраивать прилюдно вселенский скандал, выносить сор из избы. Может, конечно, но вряд ли решится — репутация дороже.

Милена уже в Краснодаре, я встречусь с ней до праздника, разорву помолвку официально, без свидетелей, чтобы не было лишнего шума. Объясню все как есть. И тогда отцу уже будет нечем крыть — карты на столе, игра сыграна.

Осталась одна вроде бы совсем незначительная деталь — как-то убедить Лизу поехать со мной, чтобы я смог это все провернуть.

Вот тут-то и начинается самое интересное.

Здесь я тоже решил действовать дерзко и нагло.

Мисс «Я на тебя обиделась» на эсэмэски не отвечает, трубку не берет, на звонки в дверь не реагирует. Поэтому я подкараулил в подъезде ее мать с Лехой. Повезло — они как раз возвращались из торгового центра, нагруженные пакетами. Леха радостно на меня кинулся, обнял, и это сыграло мне на руку.

Еще я с удивлением обнаружил, что моя харизма очень даже действует на будущую тещу. Повелась на мои уговоры аж бегом, даже не стала возражать, когда я попросил поговорить с Лизой. Сказала только: «Ой, Арам, она так расстроена, не знаю, получится ли…» — но все равно согласилась меня пустить.

И вот я стою перед дверью спальни Лизы, жду, пока Арина Александровна убедит дочь со мной поговорить.

Наконец мать Лизы поворачивается ко мне и кивает — заходи, мол.

Мысленно перекрещиваюсь, хотя я не особо верующий, и захожу в комнату.

И замираю на пороге.

Впервые вижу Лизу такой расклеившейся.

Она сидит на кровати, закутанная в одеяло, в какой-то детской пижаме с мишками, волосы растрепаны. Глаза красные, нос — тоже, щеки мокрые. Выглядит так, будто плакала не переставая.

Мне даже стыдно становится в какой-то степени, ведь из-за моей выходки рыдала. Но о том знатном тумаке, что выдал ее начальнику, я все-таки не жалею.

Молча беру стул у письменного стола, переношу его ближе к кровати, сажусь.

Все это время Лиза не издает ни звука, лишь буравит меня взглядом. И по взгляду этому ничего не прочесть, разве что одно: «убирайся вон».

Он леденит, этот ее взгляд.

Что ж, самое время немного растопить сердце моей девочки.

Откашливаюсь, пытаясь найти правильные слова. Но правильных слов нет.

— Лиза, я понимаю, сегодня очень некрасиво вышло… — начинаю осторожно, как будто иду по минному полю. — Обещаю, впредь буду сначала звонить тебе. Выяснять ситуацию, прежде чем действовать. Я был неправ.

Молчок.

Она даже не моргает.

— Я понимаю, ты злишься, — продолжаю, чувствуя, как ладони потеют. — Ну хочешь, побей меня чем-нибудь. Рекомендую подушку… Или кулаками мне в грудь постучи, легче будет. Правда. Я читал, что это помогает выплеснуть эмоции.

Снова молчок.

На лице Лизы не дрогнул ни один мускул. Она как статуя.

Пытаюсь еще раз, уже отчаяннее:

— Лиз, я ж это из любви… Я не хотел навредить. Наоборот, защитить хотел. Понимаешь?

Но даже на это она не отвечает.

Продолжает методично замораживать меня взглядом. Скоро в ледышку превращусь, и кто-нибудь найдет мой замороженный труп посреди ее комнаты.

Меняю тактику.

— Хочешь, реванш какой-нибудь возьми, — говорю мягким, вкрадчивым голосом. — Можешь мне что-нибудь испоганить. Хочешь, ноутбук сюда свой принесу, планшет, телефон — об стенку бахнешь… Машину мою можешь поцарапать, я не обижусь. Ну отомри уже, а то невозможно просто!

Наконец она шевелится. Губы разжимаются, и я слышу ее голос — тихий, но твердый:

— Думаешь, это что-то исправит? Я лишилась работы из-за тебя, ты хоть понимаешь это?

— Готов покрыть все расходы, Лиз. — Пожимаю плечами, потому что ничего другого не остается. — Я все равно задолжал тебе алименты за семь лет.

— Все деньгами меришь…

Как бы логично: работа равно деньги. И между прочим, ее деятельность далеко не самая прибыльная. Сколько тут модели получают? Думаю, ни разу не равно тому, что на западе, так что потеря не так уж велика. Однако если ей так скажу, ведь опять взбесится.

Поэтому прикусываю язык. В очередной, блин, раз!

Лиза щурит глаза и шипит:

— Что тебе нужно? Говори кратко и по делу, зачем пришел, а потом уходи!

Прямо в лоб. Без обиняков. Ну что ж, я тоже могу так.

— На самом деле мне действительно кое-что нужно… — Делаю паузу, собираюсь с мыслями. — Видишь ли, у отца завтра юбилей — пятьдесят лет. Он собирает всю родню в Краснодаре, большой праздник, ресторан, гости. Очень хочет, чтобы…

Она резко меня перебивает:

— Ты хочешь, чтобы я отпустила Леху с тобой в Краснодар? Забрать моего сына и…

— Конечно же нет! — тут же возражаю, понимая, куда она клонит. — Конечно, нет, Лиза. Я хочу привезти туда Леху и тебя. Понимаешь, мы не сможем вечно прятаться здесь от семьи, все хотят с ним познакомиться, да хоть посмотреть на него. После того поста в канале «М плюс Ж» у меня гудит вся семья, телефон раскаляется от звонков. Каждый гадает, в каких условиях Леха растет, какой он, нужна ли ему помощь. Я хочу доказать им, что ты хорошая, достойная мать и женщина. Все переживают очень… Отец особенно.

Она смотрит на меня так, будто я говорю на иностранном языке.

— С какой стороны это все меня касается?

— Да с такой! — не выдерживаю я, повышая голос. Потом ловлю себя на этом, делаю глубокий вдох и продолжаю спокойнее: — Хочешь ты того или нет, но ты уже в моей семье, потому что ты мать моего сына. Неужели тебе так надо, чтобы отец строил далеко идущие планы, как отобрать у тебя Леху? Через суды, через юристов, через давление?

Намеренно подставляю отца, потому что хочу, чтобы она понимала серьезность положения.

Впрочем, тут же вставляю, чтобы не пугать ее окончательно:

— Я этого не позволю, конечно. Никогда не позволю. Но он будет эти планы строить, если ты не наладишь с моей семьей контакт. Я хочу, чтобы они увидели тебя, поняли, какая ты хорошая, как Леха к тебе привязан, как ты о нем заботишься. И полюбили…

— Кого? — перебивает она с горькой усмешкой. — Меня? Вот уж вряд ли…

— Вас обоих, — настаиваю я, наклоняясь ближе. — Потому что ты, я, Леха — часть одной большой семьи… И рано или поздно тебе бы все равно пришлось ехать в Краснодар, встречаться с моей родней в новом качестве. А если ты сейчас упрешься рогом и не поедешь, они ведь сюда нагрянут. Паломничество устроят, прямо к тебе домой. Мать с бабушкой так уж точно, отец — и подавно. Оно тебе надо?

И снова молчок.

Лиза смотрит куда-то в сторону, на стену, в окно — куда угодно, только не на меня.

Дорого бы отдал, чтобы узнать, что творится у нее в голове.

Решаю сыграть ва-банк:

— Лиза, я все что угодно сделаю, лишь бы ты поехала. Проси все что хочешь. Материальное, нематериальное… Любое. Пожалуйста…

Еще одна долгая, мучительная пауза.

Я вопросительно на нее смотрю, жду, все еще на что-то надеюсь.

Наконец она поворачивается ко мне и говорит спокойно, даже слишком:

— Хорошо, я выполню твою просьбу, но только при одном условии.

Есть! Она согласна!

— При каком же? — выдыхаю я с облегчением. — Лиз, я сделаю все, что ты хочешь. Все что угодно.

Она смотрит мне прямо в глаза и говорит:

— Я поеду с тобой, только если ты пообещаешь, что забудешь все свои планы на меня. Леша, окей, он твой сын, я не буду препятствовать вашему общению, как-то обговорим график встреч и прочее. Но меня ты больше не трогаешь. Никак. И, уж конечно, забываешь про свое настырное желание на мне жениться. И мы больше не спим вместе. Никогда. Это мое условие.

Как будто ножом по сердцу.

— Лиз, что угодно, кроме этого, — выдавливаю я, чувствуя, как внутри все сжимается. — Все что угодно.

— Но мне от тебя нужно только это. — В голосе ее нет ни капли сомнения.

Как она так умеет, а? Вроде бы нежная, хрупкая девушка, а руки мне сейчас выкрутила так, что не вздохнуть.

Как меня угораздило влюбиться в совершенно неадекватную женщину?

Где были мои глаза, когда я из сотен претенденток в восемнадцать лет выбрал именно ее?

Ведь за мной половина университета бегала, голые фото слали — аж запарился отмахиваться, что только не предлагали. Натурально засады мне устраивали в клубах, кино, университетской столовой. Подходили в спортзале, когда я на турнике висел. Записки подкладывали в машину. Номера телефонов на салфетках писали.

Я мог выбрать любую девчонку: блондинку, брюнетку, рыжую, высокую, низкую.

Любую!

Но нет, мне особенную подавай.

Дрочил на фото Лизы по ночам, как последний придурок…

Добился ее, радовался как осел из мультфильма «Шрек», когда она приехала на свадьбу брата. Взял в оборот, наслаждался каждой минутой…

Потом оплошал, да, проштрафился по-крупному. Но что ей теперь всю жизнь мне за это мстить, что ли? Я же признал ошибку, пытаюсь исправиться.

Лизе двадцать пять лет, неужели она не понимает, что я для нее — идеальная партия? Нам же охренительно вместе. Что в постели, что вне ее. Химия между нами такая, что искры летят. И сын общий, который нас обоих любит.

К тому же я перспективный парень — своя квартира, машина, должность в отцовской компании, а горизонты роста такие, что не всякому даже приснится. Я могу дать ей все — безопасность, стабильность, любовь, семью.

А она что?

«Мы больше никогда не будем вместе…»

На кой хрен ей нужно было ставить мне это условие?

Подразнить меня решила? На чувства надавить? Проверить, на что я готов ради нее пойти?

Самое обидное — верит же, что поступает правильно. Думает, что защищается, строит границы, проявляет какую-то там силу духа. А на деле просто издевается над моими чувствами.

Всю дорогу из Ростова до Краснодара сидела на заднем сиденье моего джипа, как статуя Командора, потягивала через трубочку кофе, смотрела в окно и ни одного доброго слова не сказала. Сколько ни пытался завести разговор отвечала односложно: «Да», «Нет», «Не знаю».

Казалось, только Леха и рад приключению, аж визжал от восторга, когда я сказал, что познакомлю его с братьями его же возраста, что у бабушки с дедушкой большой дом, что там можно будет бегать по саду.

Когда приехали в Краснодар поздно вечером, и того хуже стало.

Лиза наотрез отказалась селиться в моей квартире. Даже зайти туда не захотела! Я ей говорю: «Лиз, у меня четыре комнаты, тебе с Лехой отдельную спальню выделю, не будешь меня даже видеть, если не захочешь». А она только головой мотает и губы поджимает: «Нет, Арам, мы поедем в отель».

Спрашивается, как очаровывать девушку собственным комфортабельным жильем, когда она даже смотреть его не хочет? Я-то думал, ей там понравится, может представит, как нам вместе там жилось бы, как Леха по комнатам бегал бы, как мы по утрам завтракали бы на кухне втроем… А получилось только разочарование.

Но главное-то, главное — потом!

Повинуясь ее совершенно нерациональным желаниям, я отвез их в лучший отель города — пять звезд, все дела. Так Лиза, гордячка эдакая, даже заплатить за номер сама попыталась! Даже карту достала. А я как будто мимо проходил, мимокрокодил, и вообще ни ей, ни собственному сыну никто.

Тут уж я психанул, понятное дело.

Обвинил ее в том, что она пытается меня оскорбить, унизить.

Сказал, что не позволю ей платить за себя и за моего сына. Потом перехватил ее карту, сунул обратно ей же в сумку и сам их зарегистрировал, оформил президентский люкс на свое имя, не оставил ей выбора.

После этого Лиза меня даже в номер не пригласила!

Они, мол, устали с дороги, и им пора отдыхать, а ты иди, Арам, домой. Сам же рассказывал, какая у тебя замечательная квартира, вот и чеши туда отдыхать. Спасибо за доставку, пока-пока.

Это не девка, это какая-то сучка злобная! Все нервы вчера вымотала. До последнего.

Мне кажется, она в восемнадцать была более адекватна, чем сейчас. Проще и намного отзывчивее. Улыбалась чаще, смеялась над моими шутками, не строила из себя неприступную крепость. Может, возраст делает женщин такими несговорчивыми? Типа, если до двадцати лет не окольцевал, потом хрен подступишься?

Но худшее началось, именно когда я вернулся к себе…

Ведь привык, что секс у нас каждую ночь. Пусть тех ночей было всего три, но человек такая зараза — к хорошему быстро привыкает. К роскошному — тем более. А то, что было между нами — это не просто секс, это космос какой-то, взрыв сверхновой черной дыры, которая засасывает и не отпускает.

Несмотря на то что я дико устал, ведь дорога была не из легких — столько километров отмахал, пробки, дождь по пути, — но все-равно полночи прокрутился в кровати, вспоминая все то, что мы с Лизой творили. Как она стонала, как выгибалась, как царапала мне спину… Так со стояком и уснул, причем наутро легче не стало. Проснулся весь взмокший и дико злой.

И вот на часах шесть ноль-ноль, а у меня уже утро не задалось.

Тестостерона выработалось столько, что хоть купайся в нем. Холодный душ не помог. Попытка отвлечься на новости — тоже. Все мысли возвращаются к ней. К Лизе. К ее коже, к ее губам, к ее телу.

Интересно, а как Лизоньке спалось без привычных ласк? Комфортно ей было вдали от меня? Скучала? Или спокойно дрыхла, раскинувшись на роскошной кровати президентского люкса, и вообще меня не вспоминала? Но ведь не признается, даже если хотела бы видеть меня рядом — из принципа.

Потому что упрямая, злопамятная ослица, которой только дай возможность потоптаться на моем чувстве собственного достоинства. Наслаждается властью, которую получила, выставив мне свое условие.

Каким-то образом спустя десять минут после пробуждения я умудряюсь накрутить себя так, что разве что пар из ушей не идет.

Вечером юбилей отца, по плану я должен был всем представить новую невесту, а моя невеста до сих пор нос воротит и губы дует!

И замуж не хочет. Вообще ничего не хочет. Кроме одного — чтобы я отвалил и оставил ее в покое.

Но Григоряны не сдаются…

Никогда.

Снова иду в душ, на этот раз включаю воду погорячее, стою под струями минут двадцать, пытаясь привести мысли в порядок.

Выхожу, вытираюсь махровым полотенцем, смотрю на себя в зеркало. Тщательно бреюсь, причесываюсь, укладываю волосы гелем. Надеваю бежевую рубашку, темные джинсы. Смотрюсь еще раз в зеркало — да, годно, даже презентабельно.

А потом достаю из ящика стола маленькую бархатную коробочку.

Открываю ее, и внутри сверкает помолвочное кольцо — белое золото, бриллиант в два карата, чистейшей воды, классическая огранка.

Переливается на свету всеми цветами радуги. Стоит, как подержанная иномарка, но для Лизы никаких денег не жаль.

Прячу коробочку в карман джинсов.

Выдвигаюсь из квартиры, спускаюсь во двор. Сажусь в машину, завожу мотор, и рулю в отель, где остановилась Лиза с Лехой.

Где-то в закоулках теплится надежда — вдруг она остыла за ночь, что-то для себя переосмыслила, заодно соскучилась и вообще неожиданно осознала, как глупо вчера себя вела. Взяла да поняла, что зря меня гонит, что я ее судьба, что сопротивляться бесполезно.

Да, я нагло наврал вчера, когда обещал, что не буду к ней больше лезть. Даже пальцы за спиной скрестил — по старой детской привычке, которую так и не изжил.

В глаза смотрел и врал!

Стыдно мне? Ни капли…

На войне все средства хороши, а это война за любовь.

Семь утра, вроде как проситься в гости рано…

Пусть и очень хочется.

Лиза, небось, еще спит, а я буду, как придурок, в дверь стучать, и она еще больше обозлится.

Решаю подождать немного и скоротать время в ресторане при отеле — за чашкой кофе. Надо бы мороженое заказать, или льда, чтобы как-то остыть и не напасть на Лизу при встрече. А то знаю я себя — увижу ее, и сразу захочу прижать к стене, зацеловать до отключки мозга. Само собой, она разозлится и все пойдет насмарку.

Паркуюсь, захожу в отель.

В лобби тихо. Администратор улыбается мне приветливо, но я иду мимо, направляясь в ресторан.

Открываю дверь и оказываюсь в просторном зале. Высокие потолки, хрустальные люстры, широкие окна, через которые льются скудные лучи зимнего солнца. Столы покрыты белоснежными скатертями, на каждом — ваза с живыми цветами. Пахнет кофе и свежей выпечкой. Ресторан практически пуст в такое время, завтракать отдыхающие еще не спустились — слишком рано.

Однако один посетитель там все же есть.

У меня сердце пропускает пару ударов, когда вижу Лизу.

Она сидит в самом углу, у окна, ни на кого не смотрит, уткнулась в книгу. Перед ней чашка кофе, но она к нему не прикасается. Волосы собраны в небрежный пучок, на ней простая футболка и джинсы.

Автоматом подмечаю, что выглядит она не очень: под глазами темные круги, как будто она вообще не спала. Плечи опущены, осанка усталая. Она кажется мне грустной, даже подавленной. Страницы переворачивает медленно, механически, явно не вчитываясь.

Значит, ей тоже было херово ночью.

Значит, тоже не спалось! Переживает? Жалеет о вчерашних словах? Скучает?

Милая моя, ну вот же я, зачем страдать-то, когда я на все готов!

Подслащу-ка ей утро.

Конечно, мог бы просто подойти к ней, сесть напротив, выложить на стол кольцо и сказать: «Люблю тебя больше жизни! Выходи за меня». Без выкрутасов. Но разве я такую историю хочу рассказывать своим детям и внукам?

«Папа просто подошел и подарил кольцо за завтраком»?

Нет уж, надо сделать это красиво, романтично, чтобы запомнилось на всю жизнь.

Тихо и незаметно подзываю официанта — молодой парень в белоснежной рубашке и жилетке подходит ко мне.

— Слушаю вас, — говорит он вежливо.

Отвожу его в сторону, подальше от Лизы, чтобы она не услышала, и шепчу:

— Мне нужна твоя помощь. Видишь ту девушку у окна?

— Да, вижу.

— Хочу сделать ей предложение. Эффектно. У меня есть кольцо. — Достаю коробочку, показываю.

Официант смотрит на бриллиант и одобрительно кивает.

— Очень красивое, — выдыхает он.

— Вот именно. Мне нужно, чтобы его положили в какой-то десерт и презентовали как комплимент от шеф-повара к завтраку. Красиво, романтично. Она обрадуется, потом рассмотрит кольцо и… В общем, понял идею?

— Понял, — кивает он с энтузиазмом. — Мы можем поместить кольцо на украшенный кремом кекс, сделать композицию из свежих фруктов, ягод, шоколадную стружку, листики мяты. Как десертный шедевр. Выглядеть будет потрясающе, кексы только достали из духовки.

— Отлично, — киваю я, передавая ему коробочку. — Сделай в лучшем виде. И быстро, пожалуйста. Пока она не ушла.

Снабжаю просьбу хрустящей купюрой, чтобы официанту веселее работалось.

— Конечно-конечно. Пять минут, и все будет готово.

Служащий исчезает на кухне, а я усаживаюсь за барной стойкой, что располагается в отдалении. Лиза сидит ко мне вполоборота, не замечает. Заказываю себе эспрессо, делаю глоток — горячий, крепкий, бодрит.

Наблюдаю за ней.

Она переворачивает страницу, делает глоток кофе, снова смотрит в книгу.

Неужели не чувствует моего взгляда?

Вскоре появляется официант с подносом. Он проходит мимо достаточно близко, и я успеваю рассмотреть это произведение искусства. Белая тарелка, на которой красуется композиция из клубники, ежевики, киви, долек апельсина. В центре — кекс, обильно обмазанный взбитыми сливками, посыпанный шоколадной крошкой. А на самой верхушке, утопленное в креме, сверкает кольцо. Выглядит шикарно.

Официант торжественно направляется к столику Лизы. Я напрягаюсь, жду реакции.

Он ставит перед ней блюдо, говорит что-то с улыбкой. Лиза поднимает голову, смотрит на него безучастно, кивает, благодарит тихо.

Официант кланяется и уходит.

Тут начинается самое интересное.

Лиза даже не смотрит на кекс! Я думал, как-то рассмотрит, порадуется, но нет.

Как в замедленной съемке наблюдаю: она продолжает читать, берет кекс двумя пальцами, широко раскрывает рот и откусывает всю верхушку целиком, как будто это обычная булочка.

Вместе с кремом, шоколадом и… кольцом!

— Лиза, нет! — кричу я через весь зал ресторана.

Она же это кольцо сейчас проглотит — тем самым уничтожит всю романтику! Два карата бриллианта окажутся у нее в желудке.

Лиза вздрагивает от моего крика, оборачивается. Глаза ее расширяются от удивления.

А потом я вижу, как она в непонятках делает жевательное движение, потом ее лицо искажается, она охает, хватается за челюсть. Натурально стонет!

Кажется, она повредила об кольцо зуб.

Что ж мне так не везет-то…

Я подскакиваю с места, чуть не опрокидывая барный стул, и спешу к Лизе.

Успеваю подлететь к ее столику в тот момент, когда она выплевывает на тарелку кусочки кекса вместе с кольцом.

Крем, бисквит, шоколадная крошка — все это жалкой кучкой падает обратно. Кольцо жалобно звякает о фарфор, отскакивает, катится к краю тарелки. Сверкает в утреннем свете, испачканное сливками.

Хватаю стул, придвигаю ближе, присаживаюсь рядом, всматриваюсь в ее лицо.

Такое ощущение, что щека Лизы покраснела с той стороны, где она прикусила, еще и глаза на мокром месте. Выглядит так, будто я ей не кольцо подарил, а отвесил пощечину.

— Лиз, ты как? — спрашиваю обеспокоенно, тянусь к ней.

Она прикрывает губы салфеткой и начинает ругаться:

— Что за гениальная идея засунуть в кекс кольцо? Ты не в курсе, что в еде должна быть только еда? А не ювелирные изделия!

Закусываю губу, тру лоб.

— Криво вышло, согласен… — бормочу я виноватым тоном.

— Криво вышло? — еще больше злится она. — Я об твое кольцо чуть зуб не сломала! За малым не треснул… Ты хоть представляешь, как больно?!

Но не сломала, слава богу! А то сейчас бы уже катили к дантисту, и весь день псу под хвост. Да и с опухшей щекой и сломанным зубом на юбилей не потащишь.

Впрочем, от знания, что зуб все-таки уцелел, легче не становится. Вина давит на грудь тяжелым камнем. Замечаю, как Лиза болезненно морщится, тщательно вытирает рот салфеткой.

Она осторожно проводит языком по зубам, проверяя, все ли на месте.

— Ну что ж ты так… — Я пытаюсь дотронуться до ее щеки.

Хочу погладить, успокоить, приласкать немного. Показать, что я не хотел причинить боль, что все было из лучших побуждений.

Однако Лиза резко отпихивает мою руку.

— Не трогай меня! Кто тебя просил портить мне завтрак?

Ох ты ж ничего себе.

Это все, что она увидела в моей попытке романтично сделать предложение? Расстроилась, что я завтрак испортил? Она что, не понимает, что своими словами сейчас оскорбляет меня?

Господи, неужели я все себе придумал? Все ее возможные чувства ко мне, переживания, которые я так старательно выискивал в каждом ее взгляде и жесте…

— Лиза, я хотел романтично…

— У тебя не получилось! — фыркает она, вытирая глаза. — Почему я даже не удивлена, что ты здесь? Ты же поклялся, что оставишь меня в покое, но даже суток не продержался! Даже ночи одной!

Внутри что-то взрывается.

Все то терпение, которое я так старательно копил, вся сдержанность — все летит к чертям.

— Не собираюсь выполнять дурацких обещаний, — ворчу зло. — Ты выкрутила мне руки этим требованием, вымогала его, когда я был готов на все…

— А ты никаких обещаний, данных мне, не хочешь выполнять! — вдруг выпаливает она. — Что в восемнадцать мне врал в глаза, что сейчас. Ни одного обещания не выполнил! Хоть бы пару дней дал мне выдохнуть, собраться с мыслями… Прежде чем кольцо в кекс пихать!

Меня выхлестывает от ее неспособности увидеть мои старания, мои чувства. Все, что я делаю, — все не так, все не то.

— Ты вечно будешь вспоминать, что было семь лет назад? — выплевываю я, наклоняясь ближе. — Это тебе сейчас важнее или тот факт, что я с кольцом к тебе пришел? С предложением, черт возьми! Неужели ты не можешь оценить…

Лиза еще больше хмурится, щурит глаза:

— А что я должна ценить? Что ты плевал с высокой колокольни на мои желания? Что делаешь все по-своему, как тебе надо?

Меня резко переклинивает. Все накопившееся за эти дни, вся злость, обида, непонимание — все выливается наружу.

— Думаешь, такая особенная? — резко выпаливаю я, повышая голос. — Считаешь, я до конца дней буду за тобой бегать? Унижаться, выпрашивать твое внимание? Ни хрена подобного!

Лиза молчит, только буравит меня взглядом. Тяжелым, холодным, полным такой боли, что мне на секунду становится стыдно.

Но меня уже несет, и остановиться я не могу:

— Если уж на то пошло, ни за одной девчонкой, кроме тебя, не бегал! И не буду больше, так и знай. Это последний раз. Больше не унижусь!

— Я не просила тебя за мной бегать, — тихо отвечает она. — Изначально сказала, что между нами…

— Я задолбался это слушать! — резко вскакиваю с места, стул со скрипом отъезжает назад. — Задолбался, поняла?! Я тебе сердце раскрыл, душу на ладони положил, а все, что тебя волнует, — это гребаные обиды. Сидишь тут, жалеешь себя. Ах какая бедная, несчастная, бриллиант в два карата мне подарили… Ах какой Арам нехороший, завтракать помешал. Неужели ты такая черствая, бесчувственная, пустая внутри…

— Ненавижу! — выпаливает она.

И одним этим словом что-то во мне ломает.

Смотрю на нее.

Лиза сидит с красными глазами, с мокрыми щеками, сжимает в руках салфетку.

— Вот я и получил свой ответ, — говорю тихо и не узнаю собственный голос. — Кольцо можешь оставить себе. Или выкинуть. Мне все равно.

Сцепляю зубы так сильно, что скулы сводит.

Разворачиваюсь и иду к выходу. Шаги глухо отдаются в зале ресторана.

— Арам, подожди! — слышу ее голос за спиной.

Останавливаюсь на полдороги, оборачиваюсь.

Лиза привстала из-за стола, смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

И мне хочется вернуться. Обнять ее. Сказать, что все нормально. Что я не злюсь.

Но я злюсь, черт подери! И я устал от ее вечных отказов.

— Я больше не собираюсь слушать, какой я хреновый и как ты меня ненавидишь, — рычу я. — Все, баста.

Разворачиваюсь и иду к выходу.

Двери бесшумно закрываются за спиной. Иду через лобби, двигаюсь на выход из отеля. Автоматические двери раскрываются, впуская холодный утренний воздух.

Втайне надеюсь, что Лиза за мной побежит. Окликнет еще раз. Скажет, что не так хотела, что не то имела в виду.

Останавливаюсь у порога, считаю до десяти.

Жду.

Но ничего не происходит. Тишина. Только шум машин на улице.

Видимо, не царское это дело — бегать за всякими там Арамами.

Вылетаю из отеля, спешу к парковке. Ноги несут сами, на автопилоте. Достаю ключи, открываю машину, сажусь за руль, завожу мотор и резко выруливаю со стоянки.

Еду по городу, не особо соображая куда.

Просто еду. Светофоры, повороты, пешеходные переходы — все мелькает перед глазами, но не задерживается в сознании.

Сам не знаю, как без приключений добираюсь до дома, совершенно не помню дороги. В голове только и крутятся слова Лизы на повторе, как заевшая пластинка: «Ты ни одного обещания не выполнил! Ты мне завтрак испортил! Ненавижу!»

Как так? Я ей душу на распашку, а она туда плюет тридцатый раз подряд. Методично, как по расписанию.

Неужели на самом деле ничего ко мне не испытывает? Если раньше я в это не верил, списывал все на обиду, на гордость, на страх, то теперь это стало очевидным. Меня как будто мордой об стол в это пихнули.

И от этого знания больно. Физически больно, как будто кто-то кулаком в грудь ударил, выбил весь воздух из легких. Даже дышать трудно.

Может, и правда пора отступить? Признать поражение? Смириться с тем, что некоторые вещи не починить, некоторые мосты не восстановить?

Семь лет назад я сломал что-то между нами. И, возможно, это что-то уже никогда не срастется.

Весь в своих мыслях, я даже не замечаю красную «Мазерати» возле своего подъезда. Яркую, кричащую, такую машину невозможно не заметить в обычной ситуации.

Выхожу из своего авто на ватных ногах, плетусь к подъезду.

Хочется забраться домой, упасть на кровать и просто вырубиться. Чтобы не думать, не чувствовать, не помнить.

Сквозь туман мыслей слышу женский голос:

— Арам, подожди!

Замираю, оборачиваюсь.

И наконец вижу спешащую ко мне Милену.

За чередой событий я совершенно забыл про свою невесту.

Меня словно паралич разбивает после ухода Арама.

Падаю обратно на стул, некоторое время просто сижу, приходя в себя. Пытаюсь собрать мысли в кучу, а они отчаянно сопротивляются.

Мне больно от его слов…

Неужели Арам вправду так думает обо мне? Что я пустая внутри, не способна проявить чувства, эмоции, что у меня их нет… Раз нет, значит смело можно обижать, оскорблять, что ли?

Да и вообще, с чего он решил, что их нет?

Наоборот, их до безумия много…

Но обиделся-то как, а? Все потому, что я не запрыгала от радости, чуть не повредив челюсть о его чертово кольцо? А на то, что я просила его оставить меня в покое, ему вообще плевать! Хоть пару дней бы мне дал. Пару дней! Это так много?

Похоже, он вправду не понимает, почему я на него так злюсь. Но любая бы на моем месте злилась! У Арама есть особенность, которая кого угодно выведет из себя. Он не учитывает чужое мнение, ему важно только свое.

Ворвался в мою жизнь, натоптал всюду медвежьими лапами, карьеру сломал — девять лет труда коту под хвост! — и… «А че такого?» Он же спонсировать готов, деньгами все покрыть.

Он вообще не видит во мне личность, которая смеет хотеть что-то, кроме того, что хочет он. Для него я что — кукла? Приложение к сыну? Упрямый, самовлюбленный, совершенно непрошибаемый…

Бросаю взгляд на тарелку.

На кольцо, которое лежит среди остатков крема и бисквита.

Красивое, аж глаз не отвести. Даже перепачканное в креме красивое. Бриллиант сверкает, переливается всеми цветами радуги в утреннем свете. Изящное, элегантное, явно стоит приличных денег.

Хватаю маленькую упаковку с влажной салфеткой, что лежит рядом с солонкой, быстро достаю, разворачиваю. Протираю испачканное украшение — аккуратно, тщательно, пока оно снова не начинает сверкать чистотой.

Неужели он не мог поступить по-человечески?

Взять да и дать мне немного остыть, собраться с мыслями, переварить все, что случилось. А потом уж…

Что потом?

Я сама себе не могу ответить на этот вопрос.

Злости на его вчерашний поступок за ночь изрядно поубавилось, это правда. В конце концов, я ведь понимала, что не быть мне моделью до конца моих дней. Рано или поздно пришлось бы уходить — возраст, конкуренция, изменчивая мода. Готовила запасной аэродром, училась, через полтора года магистра получу, планирую работать в рекламе. Может, свое агентство открою.

Да, злости поубавилось, как и желания держаться от Арама подальше.

Но он ведь мастер меня злить! И этим же утром с упоением продолжил это делать. Кольцо в кекс засунуть — это надо было додуматься. Лучше бы уж так подарил, как все нормальные люди. Но нормальность — это вообще не про Арама, потому что он какой угодно, но только не нормальный.

Пока я от всей души костерю его про себя, пальцы живут отдельной жизнью.

Сама не понимаю как и зачем, но надеваю на палец кольцо. Безымянный, правая рука. Автоматически, как будто так и надо.

Оно идеально сидит. Словно специально под меня делали, по размеру подбирали. Бриллиант отбрасывает на скатерть маленькие радужные блики. Белое золото нежно блестит, изящная оправа смотрится элегантно и дорого. На моей худой руке кольцо выглядит особенно роскошно, подчеркивает тонкость пальцев.

Я не просила его мне дарить, но…

Но мне нравится, даже очень.

И мне тошно от того, как Арам сейчас ушел. От того, что я его обидела. От того, что он думает обо мне, как о пустышке. И предчувствие какое-то гложет, неприятное, тревожное, как будто я упускаю сейчас нечто жизненно важное, нечто непоправимое должно вот-вот произойти.

Да что ж я сижу-то тут, дура!

Резко вскакиваю со стула.

Может, он еще не ушел? Или на парковке сидит в машине, остывает? Или, может, к Лехе поднялся в номер? Ишь ты, надоело ему слушать мои возмущения. Взбесил, так пусть послушает еще! Я ему все выскажу, но по-другому, спокойно, нормально…

Хватаю сумочку, книжку, несусь из ресторана. Вылетаю в лобби отеля.

Готовлюсь выскочить на улицу и идти на парковку как есть, без верхней одежды. Чуть померзну, но не дам ему уехать вот так. Не дам ему думать, что я…

Однако в лобби я резко торможу, замираю на месте.

Потому что вижу Лешу.

Одного!

Мальчик стоит неподалеку от ресепшен, возле высокого декоративного растения в огромном горшке, и незаметно для окружающих щипает листья. Отрывает по одному, складывает в карман джинсов.

— Леша! — начинаю я возмущенно, но тут же замолкаю.

Потому что рядом возникает еще один Леха…

Только тут я подмечаю, что это все-таки не мой сын. Да, очень похож, но не мой. У моего Леши нет такой одежды. К тому же мальчики возле ресепшен хоть и очень похожи на него, но все же другие — чуть крупнее, плотнее, и носы у них значительнее, более выраженные.

Близнецы Григоряны, сыновья Насти и Артура — доходит до меня с запозданием.

Почти сразу я вижу у стойки регистрации Настю со свекровью — Ульяной. Кажется, так ее зовут, помню еще с их свадьбы с Артуром. А еще с ними бабушка Арама — эту-то восточную женщину точно ни с кем не перепутаешь. Вся в красном, от платья до туфель, губы, как два пельменя, тоже накрашенные ядовито-алой помадой. Где она только закупает такую ядреную косметику? Надо же, помню ее в лицо, а как зовут — нет, хоть убей.

Неожиданно вспоминаю: я же сама утром на вопрос Насти о приезде сообщила и адрес гостиницы, и в гости позвала! Совсем из головы вылетело после того, как чуть не проглотила кольцо, которое теперь жжет безымянный палец, напоминая о себе.

Но, к слову, я думала, Настя приедет одна с детьми, никак не ожидала увидеть и других родственников Арама.

Подруга первой замечает меня. Лицо ее расплывается в улыбке, она машет рукой.

— Лизонька! — кричит радостно и бежит ко мне.

Очень скоро я оказываюсь в кольце ее рук. Она обнимает меня крепко, от всей души, будто и не было тех лет, что мы не общались.

— Как же я рада тебя видеть! — восклицает подруга, отстраняясь и разглядывая меня. — Ты такая красивая! Совсем не изменилась. Точнее, очень изменилась, но в лучшую сторону!

— Ты тоже, — улыбаюсь, и улыбка выходит не такой натянутой, как я боялась.

Старшие родственницы Арама тоже подходят с приветливыми лицами.

— Лиза, дорогая. — Ульяна целует меня в обе щеки. — Какая ты хорошенькая! И Лешенька твой просто ангел, Арам столько про него рассказывал!

Бабушка тоже обнимает меня, во время этого действа чуть не чихаю, ведь от нее сильно пахнет какими-то специями и розовым маслом.

— Красивая девочка, — говорит она с сильным акцентом, но тепло. — Спору нет.

Да уж, тут явно не до погони за Арамом, меня окружили со всех сторон.

Я решаю позвонить ему позже, когда останусь одна. Объяснюсь как-нибудь.

— Пойдемте к нам в номер, — предлагаю я, пряча смущение. — Леша еще спит, надо его разбудить.

Мы всей честной компанией поднимаемся наверх.

Открываю дверь карточкой, заходим. В спальне на огромной кровати раскинулся мой сын, сопит в подушку, одеяло сброшено на пол.

— Лешенька, вставай, — тормошу я его. — К нам гости приехали.

Он открывает глаза, трет их кулачками, смотрит сонно. А потом замечает близнецов, которые стоят в дверях и смотрят на него с любопытством.

— Мама, это кто? — спрашивает Леша, приподнимаясь.

— Это твои двоюродные братья, — говорю я. — Тимур и Руслан. Помнишь, папа говорил?

Леша визжит от восторга, соскакивает с кровати и несется к близнецам. Они тоже радуются, начинают знакомиться, болтать наперебой.

— Ты Леша? — спрашивает один из близнецов.

— Да! А ты кто?

— Я Тимур, а это Руслан! Но ты не парься, нас все путают, кроме мамы.

— У вас прикольные имена! А вы динозавров любите?

Мать и бабушка Арама охают и ахают над Лешей, разглядывают его, сравнивают с близнецами.

— Ой, как похож! — восклицает Ульяна. — Вылитый Арам в детстве!

— И на Артура похож, — добавляет Настя. — Все Григоряны на одно лицо в детстве.

— Красивый мальчик, — кивает бабушка. — Здоровый, крепкий, сразу видно, что умный! Профессором будет.

Их никто, кроме внука, не интересует в этот момент, разве что еще близнецы, которые тоже с воодушевлением общаются с Лехой. Они уже успели столкнуться лбами, подраться игрушечными мечами, которые Леша притащил из дома, и теперь строят из подушек крепость.

— Мальчики, потише, — прошу я, но они не слушают.

— Лиза. — Ульяна поворачивается ко мне с улыбкой. — А давай так. Вы с Настей пойдете погуляете по магазинам, сходите в спа, наведете красоту. А мы с бабушкой пока отвезем мальчишек в детский игровой центр, пусть познакомятся поближе, наиграются. А то они тут весь гостиничный номер разнесут.

Настя кивает с энтузиазмом:

— Лиз, не переживай, за Лешей хорошо присмотрят. Бабушка и Ульяна — опытные, с близнецами справляются. Пусть мальчишки побегают, а нам надо поболтать, столько времени не виделись!

Я понимаю, что Настя хочет со мной пообщаться, наговориться, расспросить обо всем. Мне и самой есть что сказать старой подруге, и что спросить. Про Арама, например.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Леш, ты пойдешь с бабушками?

— Да! — кричит он радостно. — А там горки есть?

— Горки, батуты, лабиринты, — заверяет его Ульяна. — Все что хочешь!

Напоследок, когда мы уже собираемся расходиться, мать Артура подмечает у меня на пальце кольцо. Глаза ее округляются, она берет меня за руку, разглядывает.

— Ой, какое красивое! — цокает языком. — Арам подарил?

Тут-то я и спохватываюсь. Смотрю на кольцо, которое сверкает на моем пальце, и внутри все холодеет. Я ведь понятия не имею, говорил ли Арам родителям что-то про свадьбу со мной или они считают, что у него другая невеста. Я даже не в курсе, расстался ли он с ней.

Не успеваю ответить, как Ульяна отводит меня в сторонку, к окну, понижает голос:

— Я ведь что-то такое и предполагала после того, как он решил задержаться в Ростове… Он сделал тебе предложение?

— Да, сделал, — киваю я, чувствуя, как краснеют щеки.

Потому что скрывать в принципе бессмысленно.

По ее реакции пытаюсь определить, как она к этому относится, но ничего-то у меня не выходит.

— И что? — спрашивает Ульяна, изучая меня взглядом. — Ты приняла его?

— Нет, — выдыхаю я тихо. — Не приняла…

— Почему? — она прищуривается. — Не любишь его?

И вот тут меня прошибает.

Если я его не люблю, то почему же мне так больно от того, что он ушел? Почему хочется бежать за ним, объясняться, кричать на него и одновременно просить остаться? Почему кольцо на пальце жжет, напоминая о нем каждую секунду? Почему я не могу перестать о нем думать? С тех самых пор, как он появился перед моей дверью, требуя ответа по поводу сына, и минуты не прошло, чтобы я о нем не думала.

А впрочем, я все прошлые годы о нем не забывала…

Высокая стройная брюнетка с длинными волосами, уложенными голливудской волной, стоит возле красного «Мазерати» и широко мне улыбается. На ней короткая норковая шуба, под которой угадывается облегающее платье. Макияж безупречен, каблуки высокие, она выглядит как картинка из глянцевого журнала.

Милена.

Черт, я же должен был встретиться с ней в полдень, что она тут делает спозаранку? Не утерпела? Или соскучилась? Еще отец говорил про какой-то сюрприз…

Подхожу ближе, натягивая на лицо вежливую улыбку.

— Арам! — восклицает она радостно, подбегает, целует меня в щеку. — Я так соскучилась! Решила приехать пораньше, сюрприз сделать.

— Привет, — откликаюсь я сдержанно. — Пойдем в квартиру, не на улице же разговаривать.

Веду ее к подъезду, открываю дверь, пропускаю вперед.

Поднимаемся на лифте, и на протяжении всего времени Милена щебечет что-то про дорогу, про погоду, про то, как она рада меня видеть, но я слушаю вполуха.

Просто смотрю на нее и прикидываю варианты.

С этой девушкой у меня могло бы быть все просто. По-настоящему просто.

Она воспитана в такой среде, где слово мужчины — закон. У нее в семье с этим строго, там патриархальные устои, женщина — хранительница очага, а мужчина — глава семьи, и никаких возражений.

Она бы не перечила мне, не пыталась выставить идиотом и точно не посылала бы день через день. Родила бы детей, согласилась на роль жены и матери, вела бы дом, встречала бы меня с работы ужином.

Все по классике, все по правилам.

Да, с Миленой все может быть очень просто, предсказуемо, понятно. Не то что с Лизой, которая может на ровном месте вынести мозг.

Открываю дверь квартиры, пропускаю Милену внутрь. Она оглядывается по сторонам, оценивающе разглядывает интерьер.

— У тебя уютно, — говорит она с улыбкой. — Холостяцкая берлога, конечно, но симпатично.

— Кофе будешь? — предлагаю я, помогая ей снять шубу.

На ней действительно облегающее платье — черное, подчеркивающее фигуру. Она знает, как себя подать, это точно.

— С удовольствием, — кивает Милена.

Вешаю шубу, провожаю ее на кухню.

Включаю кофемашину, достаю чашки.

Милена садится за стол, скрещивает ноги, смотрит на меня внимательно.

— Я очень обрадовалась, когда мне сказали, что у тебя есть сын, — начинает она на удивление искренним голосом. — Ему шесть лет, кажется, да? Я понимаю, какое это счастье для каждого мужчины… Иметь наследника, продолжателя рода. Папа всегда говорил, что мужчина без сына — не мужчина.

Кофемашина шипит, наполняя кухню ароматом свежесваренного эспрессо. Наливаю в чашки, ставлю перед Миленой, сажусь напротив.

Она все говорит и говорит, а я продолжаю сравнивать ее с Лизой.

Да, Милена красива, этого не отнять. В ней все ладно — фигура, лицо, манеры. Одета с иголочки, знает себе цену. Опять же, с приданым девушка — отец богатый, связи есть, для бизнеса был бы полезный брак.

Просто взять и жениться на ней — даже можно по-быстрому расписаться, без лишних церемоний.

И гори они огнем, эти чувства к девчонке, которая даже видеть меня не хочет…

Но что из этого выйдет, если я так сделаю?

Даже здесь и сейчас, когда Милена находится в моей квартире и у меня есть все возможности взять и хотя бы поцеловать ее, обнять, проявить какой-то интерес, мне этого не надо.

Совсем не надо.

Она вообще меня не возбуждает. Ноль эмоций. Смотрю на нее и чувствую только… пустоту.

Все, что я хочу, так это, чтобы Лиза мне позвонила. Прямо сейчас — взяла бы, засунула свою царственную гордость куда подальше и просто набрала мой номер. И извинилась бы! За то, что унизила меня там, в ресторане.

Повела себя, как последняя сучка…

И вот эту сучку я люблю! Глубоко, до дрожи, до сбившегося дыхания. Всем сердцем, каждой клеткой тела. Лизу люблю!

А Милена…

Прерываю ее тираду про то, как она рада Леше в семье, одной простой фразой:

— Милена, я сегодня назначил встречу с тобой, чтобы разорвать помолвку.

Она резко замолкает на полуслове.

Чашка застывает у губ. Глаза расширяются от удивления, брови взлетают вверх.

— Что? — переспрашивает она тихо, ставит чашку на стол.

— Я понимаю, что это резко и неожиданно, — продолжаю спокойно. — Но между нами нет химии. Я не могу на тебе жениться.

— Нет, — качает она головой. — Ты не понимаешь, Арам. Послушай меня, я же говорю — твой сын будет жить с нами! Я думаю, это не проблема оформить на тебя опеку и лишить эту порномодельку родительских прав, так? Если что, папа обещал помочь. У него связи в судах, адвокаты лучшие. А я ничегошеньки не имею против, воспитаю твоего сына, как своего! Буду ему хорошей мамой, стану любить, заботиться. А его горе-мать пусть нового родит… Откупимся от нее в крайнем случае, денег дадим, и делов-то.

Слушаю ее речи, моргаю и не понимаю, как подобная мерзость может вылетать из такого нежного рта. Она что, серьезно сейчас? Вообще понимает, что говорит?

— С чего ты взяла, что Лиза — горе-мать? — спрашиваю я жестко. — Она нормальная мать, даже отличная.

— Кого это волнует? — пожимает плечами Милена. — Ты правда считаешь, что порномодель достойно воспитает твоего сына? Учитывая, какие слухи про нее ходят. Я даже видела один пост с ее пошлыми прелестями, так что…

Внезапно до меня доходит, откуда дует ветер. Отчетливо так доходит, как удар под дых.

— Это твой отец надавил, чтобы выложили тот пост, да? — говорю я, медленно закипая. — Чтобы опорочить репутацию Лизы?

Милена строит невинное лицо, хлопает ресницами:

— Что ты, папа таким не занимается, делать ему больше нечего… Он серьезный бизнесмен, а не сплетник какой-то.

Как же хорошо, что я был рядом с Лизой, когда про нее написали тот пост. Как же хорошо, что я врезал ее директору и уберег девчонку от этой грязи, от съемок, которые испортили бы ей жизнь окончательно.

— Ага-ага, — киваю я с сарказмом. — Сделаю вид, что поверил. В любом случае, Лиза не снимается для порножурналов, и она нормальная мать. Ее не за что лишать родительских прав. И даже не думай об этом.

— Я не хотела никого обидеть, — говорит Милена и протягивает руку через стол в попытке коснуться моей. — Но даже если она мать года, когда это мешало договориться с судьей? Мальчика все равно можно изъять и оформить это документально. Папа знает нужных людей, это не проблема. Ты получишь сына, я получу семью, все будут счастливы.

Ага… Все, кроме Лизы, Леши и… Меня.

В этот момент я всерьез задумываюсь о том, кто передо мной стоит.

Милая с виду девушка, с нежной улыбкой и мягким голосом. Однако же рассуждает так, будто у нее нет души.

Ей плевать на чувства матери моего сына. «Изъять», как вещь какую-то, как имущество. Каково это — изъять ребенка у матери? Это все равно что сердце выдрать, ведь Лиза обожает сына, я это четко видел. Она ради него на все готова, всю себя ему отдает. А сам парень — он же мать свою любит безмерно, и такой поступок в первую очередь ранил бы именно его. Сломал бы пацану психику, детство искалечил.

Но Милена даже не задумывается обо всем этом. Ей плевать на чужие страдания, на чужую боль. Главное — ее план и выгода.

— Милена, — говорю я медленно, стараясь сохранять спокойствие. — С чего вообще идея отобрать ребенка у Лизы? Это же бред какой-то.

— Я просто подумала, что ты захочешь, чтобы он жил с нами, — пожимает она плечами. — С тобой, с отцом. В нормальной семье, а не с этой… В общем, просто знай, это не проблема, и я буду рада ему. Я же говорю — воспитаю, как своего. И конечно, это никакой не повод отменять нашу свадьбу.

А-а, вот оно что. На все согласна, лишь бы выскочить за меня замуж? Неужели я для нее настолько выгодная партия, что она готова на любые подлости?

— Это и не повод, — говорю я жестко. — Милена, я тебе изменил… Все время, что я находился в Ростове, мы с Лизой спали вместе. Каждую ночь. Так что…

— Я догадалась., — В ее глазах нет ни капли обиды или ревности. — И это тоже не повод.

О как… Мне даже становится забавно, на что она готова пойти ради свадьбы. До какой степени унизиться.

— А если я дальше буду гулять направо и налево? — спрашиваю с издевкой. — Тебе тоже нормально будет? Я буду трахать, кого захочу, а ты будешь делать вид, что все прекрасно?

— Гуляй, — отвечает она без колебаний. — Лишь бы это не отразилось на мне публично. Пусть все считают, что мы счастливы и живем вместе душа в душу, а ты делай что хочешь. И я буду…

Ни хрена себе, как она на самом деле представляет брак. Фикция, фасад, красивая картинка для общества. Это все, что ей нужно?

А сколько меда мне было вылито в уши при наших встречах! Как она хочет классическую семью, детей, совместные планы, отдых вместе, вечера у камина и прочее… Я ведь только поэтому и собрался жениться, потому что задолбался быть один, а блядство крайне надоело, как и вечный съем случайных девчонок в клубах.

Я пытался найти ту самую, когда с Лизой не вышло. Искал годами, встречался с десятками женщин. Но ничего у меня не получилось. Никто и десятой доли тех чувств во мне не будил, которые будит Лиза одним лишь взглядом.

Вот я и решил обойтись без чувств. Выбрать в спутницы женщину, которая будет разделять мои взгляды на жизнь, рожать детей, вести дом. А она, оказывается, та еще лицемерная тварь, которую и близко к себе подпускать не стоит.

— Милена, — говорю я твердо, глядя ей прямо в глаза. — Свадьбы не будет. Между нами все кончено. Окончательно и бесповоротно.

— Да что ж ты такой упертый? — всплескивает она руками и истерично пищит: — Я же уже на все согласилась! Со всех сторон навстречу пошла! Что тебе еще надо?!

И тут внешне спокойная до этого момента девушка вдруг начинает плакать. Причем делает это не наигранно, не театрально — слезы мгновенно выступают из глаз и текут по щекам, она вытирает их, размазывает тушь, всхлипывает. Потом и вовсе прикрывает лицо руками, плечи трясутся.

Я пытаюсь ее успокоить, протягиваю салфетки, но она отмахивается.

— Мне нужен этот брак, Арам! — выдавливает она сквозь слезы. — Иначе меня папа убьет… Он меня просто убьет!

— В смысле? — Я хмурюсь.

Она поднимает на меня красные глаза и с отчаянием признается:

— Я беременна!

Замираю.

Мир на секунду останавливается.

— Э-э… — бормочу, пытаясь осмыслить услышанное. — Мы ведь с тобой не спали…

— Не от тебя! — перебивает она, утирая слезы. — Мой телохранитель, Давид… Он… Отец никогда не одобрит, чтобы мы с ним были вместе. Никогда! Он так зациклен на родстве с вашей семьей, что все мозги мне проел. Кроме того, он в курсе беременности, меня горничная сдала… Я сказала, что от тебя. Он ругался, что до свадьбы, конечно, но потом порадовался, что, значит, теперь точно свадьба будет, никуда не денешься. Если я сейчас скажу, что соврала, он же меня отправит в Ереван к теткам на перевоспитание… А Давида вообще на британский флаг порвет, убьет. Как пить дать! Спи со своей Лизой сколько хочешь, только давай поженимся! Прошу тебя, спаси меня!

Ох ты ж боже мой, бывает же такое.

Видимо, это и есть тот сюрприз, о котором говорил отец. Наверняка несостоявшийся тесть растрепал ему про беременность Милены, похвастался, что скоро внуки пойдут. Отсюда и желание отца поскорее нас поженить, отсюда и вся эта спешка.

Но неужели Милена вправду верит, что я стану пачкать свой паспорт штампом о браке с ней только потому, что она кайфует от секса со своим телохранителем? Еще целку передо мной разыгрывала, скромницу строила…

И вот такая мадам еще сына моего собиралась воспитывать. Ну правильно, у меня от другой ребенок и у нее от другого — все по-честному, так она, видимо, думала. Одна большая счастливая семья лицемеров.

Как же замечательно, что я узнал о сыне и снова встретил Лизу до того, как женился на этой вот… Я даже не знаю, как ее назвать.

Избалованная дрянь, которая и людей-то за людей не считает.

— Мой тебе совет, Милена, — говорю я холодно, вставая из-за стола. — Признайся отцу сама, пока не стало слишком поздно. Иначе это сделаю я. И… Чеши отсюда, что ли…

— Ты не можешь так поступить! — Она вскакивает, хватает меня за рукав. — У тебя что, нет ни капли жалости?! Ни капли сочувствия?!

Аккуратно, но настойчиво высвобождаю руку, иду в прихожую. Снимаю с вешалки ее белую норковую шубу, возвращаюсь, протягиваю ей.

— Надевай, — говорю коротко.

— Арам, пожалуйста! — Она не берет шубу, смотрит на меня умоляюще. — Не делай этого! Ты же понимаешь, что со мной будет! Отец меня…

— Чеши отсюда, сказал, — обрываю ее.

Хватаю за локоть и попросту выпроваживаю из квартиры.

Милена пытается сопротивляться, упирается, когда я веду ее к выходу. Кричит что-то про то, что я пожалею, что она все расскажет моему отцу, что я ее бросил в беде.

— Давай, рассказывай, только заодно и остальное расскажи, посмотришь на результат, — говорю равнодушно.

Буквально выталкиваю ее за порог.

Кидаю ей шубу прямо в руки, она ловит ее на лету. Смотрит на меня с ненавистью.

— Ты пожалеешь! — шипит Милена напоследок. — Еще ползать будешь, умолять вернуться!

— Прощай, — говорю я и захлопываю дверь.

Запираюсь на замок, прислоняюсь спиной к двери, выдыхаю.

Черт, какая же драма. Бразильские сериалы нервно курят в сторонке.

Возвращаюсь на кухню, наливаю себе еще кофе. Пью медленно, смотрю в окно на серое зимнее небо. Думаю, как поступить дальше.

С Миленой покончено — слава богу. Свадьбы не будет, а отец еще порадуется такому исходу, когда все узнает.

А вот что делать с Лизой — вот это вопрос.

Достаю телефон, набираю номер брата.

Гудки. Раз, два, три…

— Алло, — отзывается Артур деловым голосом. — Тебе чего надо?

— Занят?

— На работе.

— Сегодня воскресенье… — напоминаю я.

— Ну кто-то ведь свалил в отпуск, скинув на других свои прямые обязанности. Вот сижу разгребаю… Зачем звонишь, напомнить день недели?

— Мне нужен твой совет, — говорю со вздохом.

Кратко рассказываю про наши с Лизой утренние приключения.

— О, — протягивает брат. — Опять поссорился? Ну ты мастер-ломастер, не то, что я. У нас-то с Настей все шикарно, семь лет брака, как один день. А ты с Лизой, как мамонт в посудной лавке. Книгу бы какую по женской психологии почитал, что ли…

— Иди ты на хер со своими издевками, — огрызаюсь. — Я серьезно спрашиваю.

— Серьезно? — хмыкает брат. — Ну тогда серьезно отвечаю: извинись. Нормально извинись, без этих твоих «да я не виноват, она сама». Просто скажи, что был неправ, что любишь, что готов на все ради нее. Цветы подари, кольцо… Хотя ты же уже кольцо дарил, да?

— Дарил, — мрачно подтверждаю я.

— Ладно, слушай дальше, — серьезнеет брат. — Просто будь рядом. Не давай ей отдалиться. Настаивай на своем, но без нажима. Покажи, что ты не сдашься. Женщины любят настойчивых мужчин, проверено.

— Спасибо, подумаю.

Кладу трубку, допиваю кофе.

Смотрю на свое отражение в темном экране телефона.

Вскоре понимаю, что Артур, в общем-то, прав.

Хрен я позволю Лизе от меня прятаться. Хрен я позволю ей окончательно отдалиться, построить стену, за которую меня не пустят.

Она меня ненавидит? Замечательно. Ненависть всяко лучше безразличия. Что угодно лучше — злость, обида, раздражение. Главное, чтобы не пустота.

Если понадобится, я украду Лизу и с мешком на голове притащу в ЗАГС. Или без мешка, но под конвоем.

Но для начала попробую просто еще раз признаться в любви… Не прокатит, конечно, она пошлет меня куда подальше. Но я попытаюсь.

Не сдамся.

Потому что Григоряны не сдаются. Никогда.

Нет такого слова в нашем словаре.

Есть только слово «победа».

Я уже и забыла, как это бывает приятно — просто провести время с подругой.

Без детей, без обязательств, без спешки. Просто мы вдвоем, как в старые добрые времена, когда у нас никаких детей даже не планировалось.

Сначала мы идем на массаж — в спа-салон при отеле, роскошный, пахнущий ароматическими маслами. Массажистки разминают нам спины, плечи, ноги, и я чувствую, как напряжение последних дней постепенно отпускает. Настя рядом со мной на соседнем столе тихонько постанывает от удовольствия.

— Лиз, это просто рай, — шепчет она блаженно. — Когда я последний раз на массаже была? Года четыре назад, наверное…

— Я тоже давно не была, — признаюсь, закрывая глаза.

Потому что какой массаж, когда у тебя работа, ребенок и забот полон рот.

После массажа — педикюр. Мы сидим в удобных креслах, ноги опущены в теплую воду с ароматными солями. Мастера аккуратно обрабатывают пятки, подпиливают ногти, наносят лак. Настя выбирает ярко-красный, я — нежно-розовый.

— Помнишь, как мы в школе красили друг другу ногти в раздевалке? — смеется Настя. — Физрук нас застукал за этим делом, так орал!

— Еще бы, — усмехаюсь я. — У тебя тогда вся лавка в ацетоне была.

Потом мы идем в парикмахерскую. И тут Настя предлагает безумную идею:

— Лиз, а давай сделаем одинаковые прически? Как раньше! Помнишь, мы с тобой как близняшки ходили?

— Серьезно? — смеюсь я, но идея мне нравится. — Давай!

И мы делаем.

Светлые локоны, которые нам так идут, объемные, воздушные, струящиеся по плечам. Длину тоже делаем одинаковую — до середины спины. Парикмахеры колдуют над нами больше часа, но результат того стоит.

— Боже, мы правда как сестры! — восклицает Настя, разглядывая нас в зеркале.

Действительно, со спины нас, наверное, вообще не отличишь — одинаковые светлые волосы, одинаковая длина, одинаковое телосложение. Только я чуть выше, но это незаметно, когда сидим.

Потом мы отправляемся на макияж. Визажисты делают нам естественный, но выразительный мейк — стрелки, тушь, нюдовые губы, легкий румянец.

Смотримся в зеркало вдвоем, и Настя довольно хихикает:

— Представляешь, если бы мы сейчас пришли к Григорянам? Они бы нас перепутали!

И ведь правда могли бы.

Мы делаем общее селфи — прижимаемся щеками друг к другу, целуем воздух, строим смешные рожицы. Настя тут же постит фото на своей странице с подписью: «Сестры по духу».

Потом мы отправляемся в кафе на ланч.

Уютное местечко с мягкими диванчиками и живыми цветами на столах. Заказываем по салату «Цезарь» и по чашке капучино. Садимся у окна, откуда открывается вид на зимний Краснодар — серое небо, голые деревья, редкие прохожие в пуховиках.

— Как же хорошо, — вздыхает Настя, откидываясь на спинку дивана. — Я так давно никуда не выбиралась без детей. Спасибо, Лиз, что согласилась.

— Мне тоже хорошо, — улыбаюсь я искренне. — И спасибо бабушкам, что занялись малышней.

— Это да, у меня классная свекровь.

Мы еще немножко просто сидим, смотрим друг на друга.

И вот тут Настя наконец начинает со мной откровенничать.

Она ставит чашку на стол, смотрит на меня серьезно, и улыбка сползает с ее лица.

— Я слышала твой разговор с Ульяной Владимировной, — говорит она тихо. — Арам правда сделал тебе предложение, и ты ему отказала?

Нервно потираю кольцо, которое все же надела на левую руку после разговора с матерью Арама, чтобы избежать дальнейших вопросов. По крайней мере, пока я не решу, что с ним делать.

— Да, правда… — признаюсь.

В этот момент замечаю, как с подруги слетает вся наигранная веселость, что была во время нашего похода в салон красоты. Лицо становится серьезным, даже мрачным. Глаза темнеют.

— Знаешь, а правильно и сделала, что отказала! — резко говорит она, и в голосе звучит жуткая горечь.

Эм… Честно говоря, я ожидала от Насти обратного. Что она возьмется сейчас убеждать меня в том, что я должна дать Араму шанс, что он изменился, что любовь все победит и так далее.

Но тут и близко этим не пахнет.

— Может, мне тоже стоило просто взять и отказать… — продолжает Настя, сжимая в руках салфетку. — Ведь знала же, какой он. Все Григоряны одинаковые! Даже мой свекор… Самодовольные, зарвавшиеся эгоисты, которые уверены, что во всем всегда правы… Как можно такими быть?

— У тебя что-то случилось с Артуром? — Я наклоняюсь к ней поближе.

Настя замолкает, смотрит в окно, будто решает, говорить или нет. Губы сжимаются в тонкую линию. Пальцы теребят край салфетки.

— Кажется, он мне изменяет… — наконец выдавливает она.

— Твой Артур? — Мои глаза невольно округляются. — Подожди, подожди, мы с тобой разговаривали позавчера, и ты ничего такого не говорила. Что случилось?

— Я видела, как он выходил из кабинета с этой… — Настя морщится, как будто слово противно произносить. — Мымрой из маркетингового отдела! Она так самодовольно на меня посмотрела… Как будто я пустое место, как будто она королева, а я прислуга.

— И что? — осторожно спрашиваю я. — Ты поймала его с ней? В постели, в машине, где-то еще?

— Нет, — качает головой Настя. — Он все отрицал, еще дурой меня назвал. Сказал, что я параноик и мне срочно к психологу надо. Но я чувствую, что-то там неладно… Женская интуиция, понимаешь?

— Может, ты накручиваешь себя? — пытаюсь ее успокоить. — Вы такая красивая пара, он с тебя пылинки сдувает. Сама говорила — вы в семье, как партнеры, равные…

— Да не считает он меня ровней… — тихо говорит Настя.

Я подмечаю, как влажнеют ее глаза.

— Почему? — не понимаю.

— Потому что кто-то учился, строил карьеру, покорял вершины бизнеса, — говорит она с горечью. — А кто-то рожал детей! Одного, второго, третьего…

— Дело в детях? — пытаюсь разобраться я.

— Да нет же… — Настя трет губы. — В отношении, понимаешь? Я забеременела близнецами на первом курсе, его закончила с горем пополам, пропуская половину пар. А потом родились близнецы, и… Стало ни до чего — вот вообще ни до чего. У нас с Артуром поначалу с деньгами было не очень, он отказывался принимать помощь отца из принципа — хотел сам всего добиться. В общем, нянь не было, все на мне. Он помогал, конечно, иначе я бы свихнулась. Но только они более-менее выросли, пошли в садик, как он сделал мне Улю…

— Улю? — переспрашиваю я. — Прости, я не запомнила, как зовут твою дочь. Ты говорила вроде…

— Ульяной назвали в честь матери Артура, — поясняет Настя, комкая несчастную салфетку. — Он так хотел, но я в общем-то не возражала, она нормальная, и имя красивое. В общем, не суть. Главное, что я погрязла в детях и быту! Подгузники, бутылочки, детские сады, школы, кружки, болезни… А Артур только и делает, что сбегает в офис, а там эта гарпия из маркетингового с ее идеальным макияжем и короткими юбками…

— Может, не все так плохо? — пытаюсь я ее утешить.

— Сказала ему недавно, что на работу хочу. — Настя шумно всхлипывает. — В маркетинговый отдел, к ним. Я ведь хоть заочно, но закончила профильное образование. Так он устроил меня к себе в компанию.

— Ну и что? — не понимаю я. — Так хорошо же…

— Ага, просто обалденно, — саркастически усмехается Настя. — Я проработала один день! Один гребаный день! Потом заболела Уля, и Артур сказал — посиди немного дома, милая, тебе же будет тяжело совмещать работу и детей. А стаж будет капать и так, на бумаге. И зарплата тебе будет тоже капать, формально. А то дети, видите ли, в матери нуждаются… И ты знаешь, они нуждаются! Как сговорились, за эти полгода и ангины были, и бронхит, и в школе окно футбольным мячом разбили… В общем, на работу Артур меня так больше и не пустил, как только заикаюсь об этом, начинает все это перечислять. Обвиняет меня в том, что я якобы хочу бросить детей на произвол судьбы. Но это ведь не так!

— А няни? — не удерживаюсь от вопроса. — Вы ведь можете себе позволить.

— А няни от нас бегут, потому что близнецы посмотрели фильм про то, как их троллил один мелкий пакостник…

— Сочувствую, Насть, — вздыхаю я. — Но они ведь вырастут. Я глазом моргнула, а Лехе уже шесть…

— Ха! — горько смеется Настя. — Эти-то вырастут, но Артур на этом не останавливается! Заявил мне недавно, что Уле уже три года, самое время подумать о четвертом. Ведь ему надо, как у отца, — четыре ребенка. И лучше четвертого рожать не в сорок лет, как его мать, чтобы не было сильно тяжело. А сейчас мне легко, что ли? Близнецы неуправляемые, в школе творят что хотят, учителя каждую неделю звонят. Одна Уля, зайка моя, не доставляет сильных проблем. Но трехлетний ребенок — это трехлетний ребенок! Ей внимание нужно, забота, игры, прогулки…

— Скажи, что не хочешь пока, — предлагаю я. — Объясни ему нормально.

— Ты пробовала объяснить что-нибудь Араму? — Настя смотрит на меня тяжелым взглядом. — Особенно если это идет вразрез с его желаниями и жизненными убеждениями?

Тут-то я и понимаю, в чем дело.

— Неужели Артур такой же упрямый, как Арам? — тихо спрашиваю.

— Хуже! — восклицает Настя. — Арам в их паре еще лайтовая версия! Он хоть иногда идет на компромиссы, может передумать. А Артур — как вбил себе что-то в голову, так все, никакими силами не переубедишь.

— Это Арам-то лайтовая версия? — не верю я.

Не удерживаюсь, начинаю самозабвенно жаловаться подруге на все, что пережила с этим типом за последние четыре дня…

Рассказываю про то, как он нагло вломился в мою жизнь, потребовал встречи с сыном. Про то, как устроил скандал в агентстве, испортил мне карьеру.

— Представляешь, он просто ворвался туда, как танк! — говорю я возмущенно. — Устроил разборки, запугал директора. А мне даже не сказал, что собирается это делать. Просто взял и все решил за меня, как будто я сама не могу о себе позаботиться. Временами я его просто ненавижу!

— Узнаю фирменный почерк поступков Григоряна! — кивает Настя с горькой усмешкой. — Не братцы, а копия… Один в один ведут себя. У Артура так же — сначала сделает, а потом спросит. Или вообще не спросит.

Мы сидим в тишине какое-то время, обе погруженные в свои мысли. Допиваем кофе, ковыряем вилками салаты.

— У меня есть денежка лишняя, кстати, — внезапно говорю я, пытаясь разрядить атмосферу. — Пойдем по магазинам? Развеемся немного?

— А пойдем! — оживляется Настя, вытирая слезы. — Только твои деньги тебе не понадобятся, Лизочка. Потому что за все заплатит мой муженек… Сегодня перед уходом в офис он мне кинул фразу — я добытчик, а твое дело маленькое, семью в порядке держать, и не мяукай мне тут. Вот пусть расплачивается за свои слова…

Действительно, за свои слова надо уметь отвечать.

Мы расплачиваемся за ланч и отправляемся гулять по торговому центру. Заходим в бутики, примеряем платья, туфли, сумки. Настя покупает себе новое белье, а также вечернее платье — пыльно-розовое и очень красивое, с аккуратным декольте, подчеркивающим достоинства ее фигуры.

— Пусть Артур вспомнит, на ком женился, — говорит она решительно.

— Блин, красивое… — тяну с придыханием.

— Давай и тебе возьмем такое же…

Я примеряю платье, и Настя восторженно ахает:

— Лиз, бери! Оно тебе тоже идет!

Я беру. А потом еще туфли на каблуках. И новую помаду в цвет.

Пока мы ходим по магазинам, Настя продолжает кипеть.

— В общем, мой тебе совет — не выходи за Григоряна, — говорит она серьезно, примеряя очередную пару туфель. — Они непрошибаемые и слушают только себя. Лучше пусть сразу отболит, зато потом нормально будешь жить.

Слышу это и вздрагиваю.

Так-то оно так, но я уже той дорожкой ходила. Пыталась забыть Арама, жить дальше. Семь лет пыталась.

И точно знаю — не отболит…

Ведь до сих пор этого так и не случилось!

Все эти годы я носила его в сердце, как незаживающую рану. Каждый раз, когда смотрела на Лешу и видела в нем Арама. Каждый раз, когда вспоминала ту ночь, тот отъезд, то предательство.

Чем больше Настя костерит своего мужа, перечисляя все его недостатки, тем четче я понимаю, что абсолютно не желая этого, встряла в отношения с Арамом.

Снова.

По уши.

Я снова подъезжаю к отелю, где поселил Лизу с Лехой, и сердце колотится, как у мальчишки перед первым свиданием.

Ведь взрослый мужик, отец даже, с должностью важной, практически ежедневно принимаю серьезные решения. А тут нервничаю, как какой-то школьник.

Потому что уверен — меня опять пошлют в пешее эротическое.

Опять скажут, что я хреновый, что достал и никаких теплых чувств у Лизы ко мне нет.

Паркуюсь, глушу двигатель, сижу несколько минут, собираясь с духом.

Смотрю на себя в зеркало заднего вида — глаза красные, не выспался, щетина уже пробивается, хотя утром брился. Выгляжу, как после запоя, хотя не выпил ни капли. Тот еще жених, но уж как есть.

Выхожу из машины, захлопываю дверь, иду к входу.

В лобби киваю администратору, поднимаюсь на лифте. В коридоре тишина, только слышно, как где-то работает телевизор.

Останавливаюсь перед нужным номером.

Выдыхаю, стучу.

Раз, два, три.

Тишина.

Стучу еще раз, громче.

Никого нет, что ли?

Звонить? Не звонить?

По телефону Лиза пошлет меня еще быстрее, я уверен. Прямой контакт дает хоть какое-то преимущество — можно в глаза посмотреть, за руку взять, не дать уйти, пока не выскажу все.

Снова стучу, уже злее, сильнее.

— Лиза! — зову я. — Открой, я знаю, что ты там!

Да вашу ж мать…

Злость накатывает волной.

Спускаюсь обратно к ресепшен, подхожу к стойке администратора.

— Постоялица из 315-го номера, — говорю, стараясь сохранять спокойствие. — Она в номере?

Администратор — девушка с аккуратной прической — проверяет что-то в компьютере.

— Нет, постоялица вышла утром и пока не возвращалась.

Ушла. Конечно же, ушла.

Возвращаюсь в ресторан, занимаю столик у окна, откуда хотя бы частично виден вход. Заказываю кофе, хотя уже выпил три чашки за утро, что только добавило нервов.

Сижу, смотрю в окно, жду.

Раз в полчаса поднимаюсь, проверяю номер — вдруг вернулась, и я просто не заметил. Но нет, дверь по-прежнему не открывают.

С каждой минутой закипаю все больше.

Пошла развлекаться с Лехой, небось. Забыла про время, гуляет себе где-то, в кино, может, или в парк какой отправилась. А я, как дурак, тут сижу, жду ее внимания, как милостыни.

Ладно, она мне отказала, но с Лехой-то я имел полное право пообщаться! Сын все-таки, не чужой человек. Я их сюда привез, оплатил все, номер снял, а меня даже в известность не поставили, что уходят куда-то.

Как будто я вообще не при делах. Никто для них.

Накручиваю себя все больше и больше. Кофе уже остыл, я его не пью, просто смотрю в чашку, сжимая зубы.

Время ползет медленно, как во сне. Час, полтора, два.

Где она, черт возьми?!

Поднимаюсь снова, иду к номеру. Уже не верю в удачу, двигаюсь на автомате.

Стучу. Настойчиво, злобно, громко.

— Лиза, открывай!

И вдруг — о чудо! — дверь вправду открывается.

На пороге стоит Лиза: живая, целая, красивая.

И приглашает меня войти.

Я моргаю, не веря своим глазам. Она что, серьезно? Впускает меня? Без скандала, без криков?

Захожу, оглядываю Лизу внимательнее и замечаю, как роскошно она выглядит.

Новая прическа — светлые локоны, уложенные волнами, блестящие, струящиеся. Совсем не тот замученный хвостик, что был утром.

Новое платье — пыльно-розовое, облегающее, подчеркивающее все изгибы ее фигуры. Не вульгарное, но соблазнительное. Декольте, манящее взгляд. Талия тонкая, бедра округлые.

И макияж у нее свежий, глаза подчеркнуты, губы блестят нежно-розовым блеском.

Она выглядит… ослепительно.

Как модель с обложки журнала, как мечта — моя.

На шопинг ходила и в салон! Пока я тут мучился, страдал, думал о ней, накручивал себя — она по магазинам гуляла!

Это злит меня еще больше.

Потом взгляд цепляется за туалетный столик у окна. Там лежит телефон — приметный аппарат. Айфон последней модели с чехлом, инкрустированным россыпью бриллиантов.

Что это бриллианты, я знаю точно, потому что Артур лично передо мной хвастался, какой телефон подарил жене на прошлую годовщину. И сумму озвучил — астрономическую.

— Здесь была Настя? — спрашиваю я, кивая на телефон.

— Да, — отвечает Лиза и поправляет локон за ухом. — Забыла телефон, надо бы вернуть ей, а то еще решит, что потеряла.

— А Леша где? — интересуюсь я, оглядываясь.

Ребенка нигде не видно, в номере тихо.

— Твои мама и бабушка приехали утром вместе с Настей и близнецами, — поясняет Лиза. — Отправились с мальчиками погулять, в игровой центр. А мы с Настей ходили в салон красоты, потом на ланч, потом по магазинам.

Вот мать у меня… Втихушку приехала, сына забрала и даже не позвонила!

Впрочем, тот факт, что Лиза была с моей семьей, пусть не успокаивает, но по крайней мере объясняет, где она ходила все это время.

И вдруг Лиза выдает:

— Настя посоветовала мне не выходить за тебя…

Хук с правой, которого я никак не ожидал от близкого человека.

Ведь мы в нормальных отношениях с невесткой! Всегда были. Как она могла такое ляпнуть? А Лиза, уж конечно, на ус намотала, тут к гадалке не ходи.

— И ты, конечно, послушала, да? — не сдерживаюсь я. — Своего же ума нет… Правильно, зачем выходить за отца своего ребенка, который готов ради вас на что угодно. Чем вы там, девки, думаете вообще…

— Арам, — перебивает меня Лиза спокойно. — Ты поорать пришел? Пар выпустить?

Осекаюсь. Выдыхаю.

— Нет, — говорю тише. — Послушать пришел…

Скрещиваю руки на груди.

— Что послушать? — не понимает она.

— Видимо, как ты меня ненавидишь… — отвечаю я мрачно. — Ну, давай, я готов. Расскажи мне, какой я хреновый и как тебе не подхожу. Выскажи все, что думаешь. Все, что утром не успела…

— С чего ты решил, что я тебя ненавижу? — тихо спрашивает она.

Мерю ее тяжелым взглядом.

— Ты сама так сказала! — указываю пальцем на ее рот. — Вот этими вот губами. И хватило же дерзости… Как будто не было между нами ничего, как будто я для тебя вообще не важен. Мало сделал? Мало предложил? Хреновый отец для Лехи? Или, может, недостаточно хорош для тебя, принцессы такой? Не много ли ты о себе думаешь, Лиза? Такого, как я, еще поискать, я ведь на все ради вас готов…

Срываюсь, понимаю, что несу чушь, что сейчас совсем не это должен говорить, но остановиться не могу. Все, скопившееся за день, выплескивается наружу.

— А знаешь, — перебивает меня Лиза. — У меня есть сотня причин, чтобы тебя ненавидеть.

Вот, началось.

— Ну давай, скажи! — развожу руками.

— Ты самодовольный, упрямый, смотришь на мир только со своей колокольни, — перечисляет она со сжатыми кулаками. — Ты думаешь, только вокруг тебя мир вертится. А это не так! Ненавижу тебя за то, как поступил со мной семь лет назад. Ненавижу за то, что с моим мнением не считаешься. А больше всего я тебя ненавижу за то, что люблю!

Слышу это, моргаю, пытаясь уложить в голове услышанное.

— Э-э… Что?! — выдавливаю, уставившись на нее.

— Люблю тебя, баран упертый! — кричит она, да с такими эмоциями, что слезы блестят в глазах. — Я без тебя будто не дышала эти семь лет, а с тобой дышу. Я давила в себе это чувство, душила, но оно живучее слишком… Люблю!

Все, я услышал достаточно.

В считанные мгновения преодолеваю те несчастные пару метров, что нас разделяют, сгребаю Лизу в объятия, целую — в губы, в щеки, в глаза, куда попадаю. Вкус ее губ, запах ее волос, тепло ее тела — все это заполняет меня целиком.

Единственное, что я способен выдать в этот момент из словесного:

— Наконец-то…

А дальше за меня говорят губы, руки…

Крепко прижимаю ее к себе. Чувствую, как ее руки обвиваются вокруг моей шеи, как она прижимается ко мне всем телом. Наслаждаюсь моментом, балдею.

Лишь через время меня прорывает на откровения.

— Лизочка, прости меня, пожалуйста! — шепчу я в ее волосы, целую макушку. — Я сам себе руки готов отбить за то, что семь лет назад сотворил такую гадость. Знаешь, как я жалею? Безумно жалею… Мы бы могли все это время вместе быть! Я сам себя обокрал, такую девочку упустил. И по поводу работы прости, я больше никогда не буду действовать у тебя за спиной. Я ведь только уберечь хотел, спасти. Очень тебя люблю, хочу, чтобы ты всегда счастливая ходила! Хочешь, в другое агентство тебя устрою? Хочешь здесь, в Краснодаре, или в Москву поедем? Я найду входы-выходы, все для тебя сделаю…

— Не хочу в Москву, — шепчет она, глядя на меня снизу вверх. — С тобой хочу быть…

— Ты не представляешь, как мне приятно это слышать! — выдыхаю и прижимаюсь лбом к ее лбу. — Я только мечтать мог о таком…

Внезапно Лиза отстраняется.

— Ты меня утром замуж позвал, кольцо принес, — говорит она дрожащим от эмоций голосом. — Так вот тебе мой ответ…

Тут я замечаю, что выбранное мной кольцо — на ней, точнее на левом безымянном пальце. Она снимает его и вдруг надевает на правый безымянный. Поднимает руку, показывает мне.

Бриллиант сверкает в свете лампы, отбрасывая радужные блики.

Лиза улыбается.

Я счастливый до потери пульса.

— Это ведь означает «да»? — уточняю на всякий случай.

— Да, — шепчет она.

Снова сгребаю ее в объятия, целую с такой страстью, что у обоих сбивается дыхание.

Вот уж точно правдивая поговорка: кто любит, тот простит.

Его губы на моих губах, его руки на моем теле…

И больше никаких преград между нами, никаких стен.

О, как легко и приятно мне дышится, стоило лишь признаться в том, что, наверное, стало бы очевидно для любой другой девушки гораздо раньше. Как же прекрасно, что больше не нужно прятать чувства ни от него, ни от себя.

Я люблю его! Люблю его губы, его сильное тело… Упрямый характер, эту сильнейшую энергетику, решительность, смелость.

Я люблю этого мужчину.

Оказавшись в его объятиях, больше не думаю ни о чем, позволяю сорвать с себя платье, белье, уложить здесь же на диван. Наслаждаюсь его поцелуями, сама в нетерпении расстегиваю ремень его джинсов, помогаю ему от них избавиться.

Не удерживаюсь от стона, когда Арам в меня входит.

Какое же это блаженство — чувствовать его в себе, ощущать эти мощные, ритмичные толчки.

Обвиваю его ногами и тихо постанываю от удовольствия.

Я не понимаю, зачем вообще прогнала его вчера ночью. То есть, у меня, конечно же, были причины, причем очень веские. Но теперь, после того как надела на палец его кольцо, они кажутся мне мелкими и совсем незначимыми. Ведь всю ночь прокрутилась на кровати, мечтая оказаться в руках Арама. Хотела его и злилась на себя за эти неуемные желания.

Тело сходит с ума. Уже который день подряд…

Мне нужно все то, что Арам со мной делает.

Мне он нужен, причем насовсем.

Мы улетаем в какое-то космическое пространство, где есть только я и он, и наше с ним одно на двоих удовольствие.

Выгибаюсь дугой, когда Арам мощно вбивается в меня раз за разом, и уже не могу сдержать ту лавину наслаждения, которая меня накрывает. Вся сжимаюсь внутри, пульсирую.

Арам накрывает мои губы своими, целует жарко, с нажимом.

— Ты — самое лучшее, что со мной случалось за жизнь, Лиза… — шепчет он хрипло. — Я без тебя никто…

— И я без тебя… — выдыхаю в ответ.

Это так приятно — ничего не скрывать, говорить все, что на сердце. И так приятно просто под ним лежать, прижавшись всем телом. Чувствовать грудью, как стучит его сильное сердце.

— Лиз, почему сейчас? — вдруг хрипит он, отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза. — Ты столько раз меня посылала… Почему сейчас…

— Не послала? — тихо смеюсь я.

— Да… — говорит он мне в губы и целует снова.

— Понимаешь, я все это время очень боялась… — признаюсь, гладя его по щетинистой щеке.

— Чего боялась? — Арам отстраняется, вглядывается в мое лицо серьезно.

— Того, что будет опять как в прошлый раз, — объясняю я тихо. — Что я поверю тебе, а окажется, что ты… В общем, подвоха ждала, была уверена, что он будет. А потом, когда ты ушел из ресторана сегодня, вдруг поняла — так ведь можно всю жизнь бояться. И не прожить ее так, как хочешь. А я хочу с тобой… Гарантий все равно никто не даст, вон у Артура с Настей все казалось таким прочным, а на деле…

Арам приподнимается на локтях, смотрит на меня в упор и говорит твердо:

— Лизочка, я твоя гарантия! Я очень постараюсь! Ты увидишь, какой я надежный, и убедишься. Все сделаю, чтобы ты у меня была самая счастливая. Вместе Леху растить будем, вместе… Все, в общем. Все!

Он снова меня целует — долго, глубоко, страстно.

А потом вдруг подскакивает с дивана, протягивает мне руку:

— Пойдем, в спальне будет удобнее.

Иду за ним, прямо как есть — голая.

А он любуется мной, идет, а голова в мою сторону повернута. Взгляд скользит по моему телу — по груди, талии, бедрам. И столько в этом взгляде восхищения, откровенного желания, что хочется мурлыкать как кошечке.

До кровати мы так и не доходим.

Останавливаемся в метре от нее, потому что он просит:

— Покрутись. Ты сейчас такая неземная…

И я кручусь, отбросив стеснение.

Позволяю ему рассмотреть себя со всех сторон — медленно, демонстративно.

Неожиданно Арам опускается передо мной на колени, останавливает мой танец руками на бедрах. Целует грудь, ложбинку между ребер, проделывает дорожку из поцелуев к моему животу, спускается ниже. А потом вдруг поднимает мою правую ногу и кладет себе на плечо.

Растяжка у меня с детства была хорошая — балет, гимнастика, — но такой финт кажется мне чересчур. Удерживаю равновесие, зарывшись пальцами в его короткие волосы.

А потом забываю все на свете, потому что его губы касаются моих губ там, внизу…

Мы снова в космосе, я так уж точно. Ничего не вижу, не слышу, только чувствую, как он ласкает меня языком — жадно и страстно. Горячо и умело.

Вся дрожу, дыхание сбивается, пульс учащается.

Я уже почти там — на вершине блаженства, как вдруг прямо позади меня захлопывается дверь спальни.

Резкий и громкий хлопок, неожиданный.

Взвизгиваю от испуга, отскакиваю от Арама.

Он резко подскакивает с колен, оборачивается к двери, напрягается всем телом.

— Ты запер дверь? — шепчу я, прикрывая грудь руками.

— Не уверен, — хмурится он, оглядываясь.

Хватает покрывало с кровати — большое, бежевое, мягкое, — оборачивает его вокруг себя на манер римской тоги и выходит из спальни проверить.

Я беру с кресла свой гостиничный халат, заворачиваюсь в него, завязываю пояс. Тоже выхожу из спальни на негнущихся ногах.

Арам стоит у входной двери, проверяет замок.

— Никого нет, — сообщает он, оборачиваясь ко мне. — Дверь закрыта. Может, сквозняк захлопнул дверь спальни?

Мы оба оборачиваемся на окно в гостиной. Оно тоже плотно закрыто.

Да и кто бы зимой оставил его нараспашку? На улице минус пять, срывается снег.

В этот момент у меня звонит телефон. Резко, пронзительно.

Вздрагиваю, иду к туалетному столику, достаю его из сумочки.

Номер незнакомый, но что-то подсказывает, что нужно взять трубку.

— Алло… — отзываюсь я осторожно.

— Здравствуйте, это Александра, менеджер по рекламе из компании «Винклс», — раздается женский голос, четкий и деловой. — Лиза Анатольевна, я полагаю?

— Да, это я, — подтверждаю.

— Модельное агентство, с которым мы сотрудничали, уведомило нас в резкой форме, что вы отказались от сотрудничества, — продолжает менеджер напряженным голосом. — Как же так? Вы же понимаете, что в середине рекламной кампании это совершенно невозможно! Если что, мы готовы изменить условия сотрудничества в вашу пользу. Самвел Борисович нам наотрез отказал, пришлось искать выход напрямую к вам. Надеюсь, вы не против, мы понимаем, что выходной, но обстоятельства… Нам важно понимать, как дальше выстраивать рекламную стратегию.

Подзываю Арама жестом, включаю громкую связь, чтобы он тоже слышал. Он подходит ближе, прислушивается.

— Подождите, — говорю вежливо. — Но это не я отказалась. Это модельное агентство решило прекратить со мной сотрудничество, понимаете? Личный конфликт с руководством…

Менеджер спешит продолжить:

— Нам совершенно безразлично, с каким модельным агентством работать, нам важно именно ваше лицо. Вы ведь представитель бренда «Винклс». Могли бы мы с вами заключить отдельный договор на съемки? Можно в частном порядке… Это очень важно, поскольку реклама с вашими снимками и видео очень нравится нашей аудитории. Отклик потрясающий, продажи выросли на двадцать процентов! А замены, что нам предлагают, нас критически не устраивают.

Смотрю на Арама. Он улыбается, разводит руками, как бы говоря: «Твое решение».

— В частном порядке я бы могла, конечно, — медленно говорю я. — Но… Дело в том, что я в другом городе и планирую переехать сюда насовсем.

Снова смотрю на Арама.

На этот раз его улыбка делается шире, а в глазах — благодарность. Он складывает руки вместе, как бы говоря: «Спасибо».

— В какой город, если не секрет? — интересуется менеджер.

— В Краснодар, — отвечаю я.

— О, это замечательно! — в голосе менеджера слышится неподдельная радость. — Как раз там в скором времени откроется сразу несколько филиалов — в разных районах. Мы как раз хотели направить вас туда с нашей съемочной группой для промо-акций. Вы еще планируете приехать в Ростов?

— Да, вероятно, на следующей неделе, — подтверждаю я.

Ведь нужно будет еще поговорить с мамой, оформить перевод Лехи в другую школу и сделать еще тысячу вещей.

— Отлично, на ловца и зверь бежит! — довольно говорит менеджер. — Приезжайте к нам в офис, заключим новый договор. Уверена, условия вам понравятся. Мы готовы повысить гонорар на тридцать процентов и предоставить дополнительные бонусы.

На этом мы прощаемся, и я не верящими глазами смотрю на Арама.

— Ты представляешь! — восклицаю радостно. — Я снова буду сниматься для «Винклс»!

— Ну конечно, — усмехается он, подходя ближе. — Я бы на их месте тоже не отпустил такую красоту. И не отпущу…

Он снова меня обнимает, и я, как еще совсем недавно, таю в его объятиях. Прижимаюсь к его груди, слушаю, как бьется сердце.

— Пойдем обратно в спальню? — шепчу я, заглядывая ему в глаза. — Продолжим с того же места?

— Конечно продолжим… — хрипло отвечает он и целует меня в макушку. — Но не здесь. Лиз, давай соберем ваши вещи и все перевезем ко мне? Я так хочу, чтобы вы с Лешей жили там, со мной…

Да, если делать дела вдвоем, на это уходит в разы меньше времени.

Со сбором вещей мы с Арамом справились за каких-то полчаса — он методично складывал мои платья, я упаковывала Лешины игрушки. И сразу поехали в его квартиру.

У него оказалась большая четырехкомнатная квартира, с высокими потолками и широкими окнами, из которых открывается вид на город. Светлая, просторная, с качественным ремонтом.

Рассматриваю его жилище с интересом, ступая по теплому деревянному полу. В гостиной — огромный диван, большой телевизор на стене, камин электрический, книжные полки. Пахнет свежестью, мужским парфюмом и кожей.

Кухня — белоснежная, с мраморными столешницами, современной техникой. Все блестит, все на своих местах.

— Как тебе? — спрашивает Арам.

Обнимает меня сзади за талию.

— Мне очень нравится, — признаюсь, оглядываясь. — Сколько труда и средств было вложено в эту квартиру… Она как из журнала.

— Это будет наш дом, — говорит он тепло и целует меня в висок. — Твой, мой, Лешин. Представляешь, как мы тут заживем? Леша будет бегать по коридору, играть в своей комнате — я ее обустрою для него. Будем вместе готовить, смотреть фильмы, строить планы. Вместе засыпать и просыпаться. Вместе…

— Вместе, — повторяю я с улыбкой, поворачиваюсь к нему. — Мне это нравится.

Он улыбается, и в глазах — столько счастья, что у меня сжимается сердце.

— А Настя пусть со своими советами идет к своему мужу… — не удерживаюсь я от комментария.

Очень уж меня задели ее резкие слова.

— Лиз, а что там у них случилось? — хмурится Арам. — Поругались?

— Настя думает, что Артур ей изменяет, — поясняю я. — С кем-то из маркетингового отдела.

— Ха! — фыркает Арам, качая головой. — Артур? Этого не может быть. Сколько раз мы с ним в клуб ходили, в командировки ездили — как монах. Он свято верит, что они с Настей только друг для друга, и гордится тем, что у него никого кроме нее не было, ведь венчаные. К тому же он брезгливый и никого кроме жены в постели не потерпит.

— Ну, Настя думает по-другому, — вздыхаю я.

— Надо с ней поговорить… — задумчиво тянет Арам.

— После того, как мы сходили в салон и прогулялись по магазинам, я отправила ее всю такую красивую к мужу мириться. Может, помирились уже, — пожимаю плечами.

— Надеюсь.

Тут его взгляд падает на часы на стене. Глаза расширяются.

— Черт! — выдыхает он. — Лиз, мы вообще про все забыли! Леша целый день с бабушками, а мы… И юбилей отца! Мы уже как полчаса назад должны были там быть.

Спешно собираемся — я переодеваюсь новое платье, поправляю прическу, Арам надевает костюм. В последний момент вспоминаем про Настин телефон — тот самый, с бриллиантами на чехле, — и берем его с собой, чтобы вернуть.

— Поехали! — говорит Арам, хватая ключи.

И мы мчимся на юбилей, держась за руки, счастливые и влюбленные.

Ресторан, снятый на пятидесятилетний юбилей отца, — просто шикарный.

«Золотой дворец», один из лучших в городе — по версии родителей, разумеется. Высокие потолки с лепниной, хрустальные люстры, мраморные колонны. Столы накрыты белоснежными скатертями, сервированы, украшены живыми цветами.

Мы с Лизой изрядно припозднились, уже почти все гости собрались, зал полон народу. Родственники, коллеги, друзья — все здесь.

Но так даже лучше, объявление о нашей женитьбе будет услышано всеми сразу.

Заходим, и я сразу оглядываю зал.

Гости в вечерних нарядах и костюмах, музыканты на сцене играют джаз, официанты снуют между столами с подносами. Пахнет тут умопомрачительно, я даже вспоминаю, что целый день не ел. Впрочем, сейчас тоже не до еды, ведь предстоит яркое выступление, которое я собираюсь устроить.

Лиза видит Леху вдалеке — он играет с другими детьми в дальнем углу зала, за отдельным столом. У них какая-то настольная игра, близнецы тоже там и им явно очень интересно. Моя любимая делает шаг в их сторону, но я останавливаю ее, беря за руку.

— Подожди, — тихо прошу. — Сначала надо со всем разобраться.

Оглядываюсь, надеясь увидеть Артура с Настей — хоть какая-то моральная поддержка мне не помешала бы. Но их нигде не видно.

Собираюсь объявить о свадьбе сразу же, но Лиза останавливает меня, положив руку на грудь.

— Арам, давай сначала поговорим с твоим отцом? — просит она тихо. — Чтобы не было ненужных сцен на публике.

Может, она и права…

Впрочем, стоит отцу увидеть нас, как он тут же бросается коршуном в нашу сторону.

Родитель в темно-синем костюме, с бабочкой, слегка седеющие волосы зачесаны назад. Лицо строгое, брови нахмурены.

— Арам! — выдает он, подходя. — Почему ты без Милены? И почему под ручку с…

Он бросает на Лизу недовольный взгляд.

Тут же подходит Амаяк Давидович Оганесян — отец Милены. Крупный мужчина с усами, в черном костюме, золотая цепь на шее. Взгляд тяжелый, недовольный.

Раз он здесь, значит, Милена ничего ему не сказала, побоялась. На что рассчитывала? Что ж, тем хуже для нее.

— Где моя дочь? — спрашивает Амаяк Давидович резко. — Почему ты привел эту… — он даже не договаривает, только презрительно кивает в сторону Лизы.

Лиза отступает в сторону, и я чувствую, как ей неприятно.

В этот момент мне дорогого стоит не дать забралу опуститься. Только лишь обещание будущей жене сначала думать, а потом действовать, не дает мне сорваться в этот момент.

Лиза не хочет скандала, не хочет так войти в семью. Что ж, я попытаюсь выполнить ее желание.

Стискиваю зубы, пару секунд играю желваками, наконец выдаю:

— Папа, мне надо с тобой поговорить. Наедине.

В это время к нам подходит мама, она нежно касается отца, еле слышно шепчет ему на ухо:

— Мигран, я прошу, без скандала…

Еще одна любительница мира. Может, хоть она за меня?

— Мам, уведи Лизу к Лехе, — прошу ее.

Она кивает, берет мою женщину за руку и уводит.

Смотрю на отца в упор, снова прошу:

— Надо поговорить.

— Что ж хорошо, давай поговорим. Вот только у меня от будущего родственника секретов нет, — заявляет отец, кивая на Амаяка Давидовича.

— Ладно, — соглашаюсь я. — Но не здесь.

Отец ведет нас с Амаяком Давидовичем в вип-зал.

Оборачиваюсь — вижу, как Лиза сразу спешит к Леше, а мать идет за ней следом. Выдыхаю, можно за нее не волноваться.

Иду за отцом в вип-зал.

Это оказывается небольшая комната с кожаными диванами, столиком, баром. Тихо, уединенно. Отец закрывает дверь, оборачивается ко мне.

— Арам, где Милена? — спрашивает он, скрестив руки на груди. — Она с утра к тебе уехала. Вы поговорили с ней?

— Она рассказала тебе про сюрприз? — встревает Амаяк Давидович, при этом подходит почти вплотную. — Потому что если нет, то ты очень пожалеешь, что явился на праздник с этой порномоделью…

Вспыхиваю мгновенно, кровь пульсирует в висках.

Это моя-то Лиза порномодель, а его дочь — святая невинность? Что ж, скоро он убедится в обратном.

— Уж не с вашей ли подачи Лизе пытаются приклеить этот ярлык? — рычу я, сжимая кулаки. — Еще одно подобное слово, Амаяк Давидович, и вы крупно пожалеете. И да, я поговорил с Миленой. А вот вы с дочерью поговорили? Как вижу, нет…

— Арам, — вмешивается отец с хмурым видом. — Неужели тебе любовь все глаза застлала… Как ты можешь бросить беременную невесту? Как у тебя совести хватает? Я не так тебя воспитывал! Дети — это же святое, беременной женщине вообще нервничать нельзя, неужели у тебя в груди ничего не екает?

— Очень даже екает, — отвечаю я резко. — Но не по поводу Милены, потому что у нее ребенок не от меня. Пусть за нее у отца ребенка екает. Как тебе такой расклад, папа?

Амаяк Давидович краснеет, его глаза буквально наливаются кровью от бешенства.

— Как это ребенок не от тебя?! — орет он и делает еще шаг ко мне. — Да как ты смеешь так оскорблять мою дочь недоверием?! Испортил девку, обрюхатил, и ну в постель к этой… этой…

— Еще одно плохое слово о Лизе, — перебиваю ледяным тоном, — и я раструблю всем, что из себя представляет ваша дочь! Уж поверьте, много нового узнаете о своей обожаемой девочке. Невинной, аки агнец, только слегка-слегка гнилой внутри. Повторяю для особо упертых, ребенок не от меня.

Он шумно дышит, буравит меня взглядом.

— С чего ты решил, что не от тебя? — спрашивает тише, но с заметной угрозой в голосе.

— С того, — отвечаю спокойно, — что я с вашей дочерью не спал. Вот какая оказия, да? Никак на меня ребенка не повесить… Я ведь девочкой ее считал, до свадьбы берег, как вы и просили. А оказалось, плод с начинкой, хотя я этот плод даже не попробовал.

Повисает тяжелая, гнетущая тишина.

Оба родителя застывают, уставившись на меня. Даже забавно наблюдать, как вытягиваются их лица, раскрываются рты. Они молча переглядываются, будто пытаются что-то прочесть друг у друга в глазах. Но видимо там не особенно много написано, потому что ясности у них не прибавляется, как и понимания происходящего.

— То есть, как это не спал? — выдавливает отец, моргая. — А ребенок?!

Поворачиваюсь к Амаяку Давидовичу.

— Позвоните вашей дочери и все выясните сами. Как я вижу, она не спешит с вами откровенничать…

Он молчит несколько секунд, потом резко разворачивается и выходит из вип-зала, хлопнув дверью.

Слышу, как он орет кому-то в коридоре, требует телефон.

Кажется, Милене сегодня достанется на орехи.

Жаль ли мне ее? Ничуть. Ведь Лизу она бы ни за что не пожалела. А все, кто хоть мысленно позволяет себе обидеть Лизу — мои лютые враги.

Остаюсь один на один с отцом.

Он смотрит на меня тяжело, изучающе.

— Чтобы избежать дальнейших вопросов, папа, знай, — говорю твердо. — Я женюсь на Лизе. Одобришь ты это или нет…

Отец вздыхает, потирает подбородок.

— Ладно, я понял, — кивает он. — Ты не хочешь жениться на Милене, это ясно. Не знаю, от кого она там беременна и беременна ли вообще, но если ты с ней вправду не спал, у меня больше нет вопросов по этой части. Гулящие девки нам в семье не нужны, как такой доверять? Но на Лизе-то зачем жениться? На девке пробы ставить негде…

Он смотрит на меня и неодобрительно качает головой.

Вспыхиваю снова.

— С чего ты взял, что на ней пробы ставить негде? — оскорбленно на него рычу.

— Как это с чего? — удивляется отец. — Думаешь, на ровном месте ее хотели снять голой в том журнале?

— Лиза никогда и нигде не снималась голой, это раз. Потом, я уверен, что финт с порножурналом был с подачи отца Милены. Или даже с ее подачи — попросила отца. Устраняла конкурентку после того, как по всей стране раструбили, что Лиза растит моего сына. Очевидно же…

— Какая низость, — морщится отец. — Если это так, я без сомнения выясню. Но дело даже не в этом. Ты сам неоднократно говорил, что она — девушка легкого поведения. Ведь именно поэтому у вас не срослось семь лет назад, разве нет? Что сейчас изменилось?

Выдыхаю. Пора признаваться.

— Ну… Насчет того случая я был тоже не прав, — сообщаю, опуская взгляд. — Видишь ли, отец… Это все оказалось не так. В тринадцать лет она попала в ужасное ДТП, и ей делали операцию, в общем, хирургически нарушили девственную плеву. У нее никого не было кроме меня на тот момент, а я не так все понял…

Отец молчит.

Долго.

Поднимаю взгляд и подмечаю, что он как-то странно на меня смотрит. Совсем странно — будто я пришелец с планеты Нептун или… Эльф там, гном, лепрекон.

— Подожди, — медленно говорит он. — Теперь я не понял. То есть, ты окрестил девочку блядью, устроил скандал на весь отель после свадьбы Артура только потому, что она не явила тебе девственную кровь?

Долгая, мучительная пауза.

Смотрю на отца виновато.

Молчу.

Потому что сказать в свое оправдание, в общем-то, нечего.

— Да даже если не девочка, ну и что такого… — продолжает отец, качая головой. — В каком веке живем, сын! Не средневековье на дворе. Да даже если бы не было операции, а просто кто-то у нее до этого был, это разве повод так ославлять девчонку? Не девственница и блядь все же разные вещи, не находишь? Я-то думал, ты ее застукал с кем-то, вот и взбеленился. Или, того хуже, с несколькими. Разное моя фантазия рисовала, учитывая, как ты начудил. А тут… — он смотрит на меня с разочарованием. — Сын, ты у меня идиот?

— Есть малеха… — признаюсь я тихо.

— Малеха?! — повышает голос отец. — Шесть лет внук без деда рос, и это ты называешь «малеха»?!

Снова молчу, потому что оправдываться бессмысленно.

Отец все верно подметил, соль уловил.

И он молчит, лишь качает головой и вздыхает.

Тут я все же решаюсь задать вопрос, который мне так сильно важен:

— Так ты не против? Чтобы мы с Лизой поженились. Благословишь?

Отец машет рукой.

— Да женись ты на ком хочешь! — говорит он устало. — Я тебе что, сатрап? Я ж думал, Милена дите твое носит, вот и настаивал. А так… Тьфу, дрянь гулящая… Мать рада будет, Лиза ей очень понравилась, а Милена не особо, даже несмотря на богатое приданое. Хотя приданое жалко, конечно. Надеюсь, Лиза твоя того стоит.

Улыбаюсь отцу, протягиваю руку. Он пожимает ее крепко.

— Хорошо, сынок, — говорит он тепло. — Только вот теперь с Оганесяном придется разбираться… Ну ничего, справимся.

С облегчением выдыхаю…

Кажется, отделался малой кровью, обошлось без всяких скандалов, драк и прочего.

Вспоминаю про брата, хочется с ним поделиться деталями.

— Пап, а где Артур? Что-то он задерживается, на него непохоже. Не звонил, не предупреждал?

В этот момент с грохотом распахивается дверь в вип-зал.

Артур пожаловал.

Лицо у брата абсолютно нечитаемое, как бывает в моменты, когда особенно зол. Мне ли не знать, у меня ведь такое же.

— Артур, привет, что случилось? — спрашиваю я.

Он молчит, подходит к нам.

Некстати вспоминаю про телефон Насти, который лежит в моем кармане и уже успел разрядиться.

— Вот, — говорю я. — Настя забыла…

Протягиваю телефон.

Артур смотрит на мобильный, потом на меня. Взгляд его приправлен таким количеством ненависти, что я невольно отступаю на шаг.

— Сам ей отдашь… — бросает он дрожащим от ярости голосом. — Уебок!

Ошарашенный оскорблением, я пропускаю момент, когда он замахивается. Замечаю только, как мне в лицо уже летит его увесистый кулак, даже блока не успеваю выставить.

Арам бьет не жалея, припечатывает хорошо поставленным ударом.

Челюсть взрывается болью, голова дергается в сторону.

Вкус крови во рту.

— Артур! — кричит отец, бросаясь к нам. — Ты что творишь?

Артур его игнорирует, тычет пальцем мне в грудь.

— Ты мне больше не брат! — орет он да так, что аж слюна летит изо рта. — Слышишь?! Больше. Не. Брат!

Моргаю, пытаясь осознать.

— Артур, какого хрена…

— Заткнись! — перебивает он, а потом резко тычет пальцем в отца. — А если ты его поддержишь, то ты мне больше не отец! Ясно?!

С этими словами он разворачивается и уходит, ничего не объясняя. При этом хлопает дверью так, что кажется, на наши бедовые головы вот-вот обрушится потолок.

Стою, держась за челюсть, пытаюсь понять, что сейчас было.

М-да… В нашей семье да без скандала, еще и без драки?

Тогда бы это была не наша семья.

Мы же, в конце концов, Григоряны…