Регина

Последние лучи осеннего солнца мягко ложатся на витрину, играя в гранях новых кристаллов. Я поправляю бархатную подушку, на которой лежит колье — нужно, чтобы складки лежали идеально. Разглядываю свой магазин «Лепесток». Тихое царство, где пахнет кожей, полимерной глиной и лаком для финишной обработки. Клиент приходит за ярким штрихом, я этот штрих создаю и продаю.

Моя бижутерия — не просто украшения. Я проектирую акценты, сама того не афишируя. Мне безумно нравится моя работа. И нравится она в основном из-за того, что любимый мужчина всегда рядом. Поможет, поддержит, будет за спиной, что бы ни случилось.

Телефон издает признаки жизни — напоминание: «Забрать Арину из сада». Вздыхаю, снимаю рабочий фартук, усеянный блестками.

Маргарита, моя помощница, уже раскладывает футляры.

— Завтра привезут новую партию швенз и замочков, Регина Валерьевна, — говорит она, не поднимая головы. — Камни-хамелеоны проверить?

— Оставь на столе в мастерской. Я зайду утром. Сейчас убегаю. До встречи.

— Всего хорошего, — с улыбкой говорит она.

Дорога в сад тянется, а вот домой доезжаю быстро, потому что пробок как таковых нет. В голове автоматически прокручиваю планы: ужин, купание Арины, звонок поставщику фурнитуры… И тихая надежда, что Арслан сегодня будет не слишком поздно. Что мы успеем поговорить не только о графиках и няне, которую собираемся нанять.

Ариша говорит без умолку. Я то слушаю, то задумываюсь и не сразу улавливаю суть.

Тишина в прихожей неестественная. Обычно дети сестры мужа в это время у нас. Кричат, играют. Вешаю пальто, слышу приглушенные голоса из гостиной.

Это родители мужа что-то обсуждают, но, заметив меня, замолкают.

— Регина, пойдём в кабинет Арслана. Нам нужно поговорить.

Голос свекрови, Мадины Абрамовны, ровный, но с таким металлическим оттенком, что холодеет спина. Она всегда была строгой. Все те годы, что мы с Арсланом в браке. Да, она особо не переваривает пеня, однако несмотря на это я пытаюсь не зацикливаться и не обращать на это внимание. Ради мужа. Ради нашей семьи.

Отправляю дочь на кухню к домработнице.

Она заходит в кабинет первой и садится в кресло Арслана, будто занимая его пост. Руки сложены на столе, лицо хмурое. А глаза — лед.

— Мадина Абрамовна, что-то не так? Надеюсь, ничего не случилось?

— Это ты мне сейчас скажешь, — она отрезает фразу, как ножом. — Садись. Нам нужно поговорить о твоем поведении.

Я медленно опускаюсь напротив, давая себе секунду на анализ. Ее поза напряженная, атакующая. А тон обвинительный, но контролируемый.

— Я вас слушаю.

— Я получила очень неприятную информацию, — она выдерживает паузу, изучая мою реакцию. Я не моргаю. — Сказали, что к тебе часто приходит один и тот же гость. Молодой человек. Брюнет. Он регулярно заходит в магазин. Задерживается. Свидетели отмечают вашу… чрезмерную приветливость.

Внутри все замирает, но не от страха, а от холодного интереса. Кто? О ком она говорит? Клиентов-мужчин не так много, но они есть. Брюнет…

— Вы описываете примерно тридцать процентов моей мужской клиентуры, Мадина Абрамовна, — говорю я спокойно. — Можете уточнить? Чтобы я могла понять, о каком именно деловом взаимодействии идет речь.

Я пытаюсь быть мягкой. Всё-таки эта женщина — мать моего мужа. А Арслан любит ее, ценит, никогда не грубит. Ему точно не понравится, если я начну огрызаться. Тема неприятная, но надо все разложить по полочкам мягко.

— Не притворяйся наивной! — ее контроль дает трещину, голос повышается на полтона. — Вы проводите время в задней комнате! При закрытом магазине! Мой Арслан строит империю, обеспечивает эту семью, спонсирует твой проклятый магазин, а его жена… — она делает паузу, полную презрения, — заводит себе молодого любовника в лавчонке с побрякушками.

Лавчонка. Побрякушки. Стандартная попытка обесценить то, во что я вкладываю душу. Пропускаю мимо ушей, цепляюсь за суть. Задняя комната — это мастерская. Брюнет, который задерживается…

— Андрей, — говорю я вслух. Ее глаза вспыхивают. Я попала в точку. — Андрей Семенов, фотограф. Он делает профессиональные снимки моих коллекций для каталога и сайта. Это работа, Мадина Абрамовна.

— Удобно, — фыркает она. — Все можно прикрыть «работой». А почему тогда это происходит по вечерам? Почему он уходит, когда на улице уже темно?

— Потому что днем у него съемки у других клиентов, а у меня — поток покупателей, — объясняю я, как бухгалтер отчетность. Клянусь, ощущение, что разговариваю с маленьким ребенком. — Мы согласовали график месяц назад. Арслан в курсе этого сотрудничества. Я ему говорила.

Упоминание сына слегка сбивает ее с толку, но ненадолго.

— Арслан слишком поглощен бизнесом, чтобы видеть очевидное! Он доверяет тебе. А ты этим пользуешься. Позоришь его имя. Имя нашей семьи!

Встаю. Усталость накатывает внезапно. Но голос остается ровным.

— Ваши обвинения беспочвенны и оскорбительны. У меня нет ни времени, ни желания изменять мужу. Я люблю Арслана. У нас общая дочь, общий дом и взаимное уважение. То, что вы называете «свидетельствами» — обычная профессиональная рутина. Не понимаю, чего вы добиваетесь, Мадина Абрамовна. Но, поверьте, сильно ошибаетесь. Не хочу вам грубить, но в следующий раз я могу быть слишком резкой. Прошу вас держать дистанцию и не бросаться громкими словами. Предлагаю на этом закончить.

Свекровь тоже встает. Ее взгляд скользит по мне, будто оценивая дешевую бижутерию на рыночном прилавке.

— Я буду следить, Регина. И если мои подозрения подтвердятся… Мой сын может быть слеп, но я — нет. Ты не будешь пятнать нашу репутацию.

— Да в чем вы меня обвиняете? — взрываюсь. — Что вы несете?

Всему есть предел. Как бы я спокойно не относилась к выпаду родителей мужа, но… с меня достаточно.

— Я заставлю вас развестись, Регина. Мой сын женится на достойной девушке. А та родит мне внуков. Нашей крови.

Она уходит, оставляя за собой шлейф дорогих духов и тяжелое, густое чувство несправедливости. Я не двигаюсь, слушаю, как хлопает дверь. Потому что анализирую ее слова и не могу понять. Что она только что сказала?

Это абсурд. Надуманно, нелепо. Но под холодным слоем моих рассуждений что-то ноет. Глупо, ранимо. Муж относится ко мне холодно около месяца. Сегодня ни разу не позвонил. Не спросил, как день… Он знает, что у его матери поехала крыша?

Иду на кухню, ставлю чайник. Руки сами совершают привычные движения. Нужно подняться к дочери, которую наверняка искупала няня, которая на днях должна покинуть наш дом из-за семейных обстоятельств. Накормить Аришу, уложить ее спать. И разложить эскизы для новой осенней коллекции.

Но внутри, вопреки всей логике и зрелости, тихо раскалывается тонкая стеклянная стена, которую я так тщательно выстраивала все эти годы. Острые осколки вонзаются в самое сердце. Предчувствие какой-то бури не даёт покоя.

Ближе к одиннадцати всё-таки звоню Арслану. Однако он не берет трубку. Иду в его кабинет. Но останавливаюсь посреди гостиной. Свекровь до сих пор не спит. Она сидит на диване, расслабленно откинувшись на его спину. Заметив меня, усмехается.

— Жди, жди… Скоро будет зрелище.

— Что вы задумали, Мадина Абрамовна? Я вас не узнаю.

Да, она всегда была такой. До ужаса странной, высокомерной и самодовольной. Но раньше она не позволяла себе лезть в нашу жизнь и переворачивать все вверх дном. Не вела себя как стерва.

— Мой сын достоин лучшего. Он с тобой разведется, — бьет свекровь словами. — Сделает тест на отцовство. Узнает правду и оставит вас без средств на существование.

— Боже, что за бред?

— У Арслана есть другая. Умная, обеспечения, достигнувшая всего своим трудом. Не поднимается за счет других мужчин, как ты.

— Да вы… С ума сошли! Потеряли здравый рассудок! — повышаю я голос. — Вы не можете заставить Арслана, а вот я… Сделаю так, чтобы вы никогда к нам даже близко не подходили!

— Это что за слова такие, Регина? — раздается жесткий голос мужа. Повернувшись, вижу его в нескольких шагах.

— Я мешаю твоей жене, сынок. Она хочет выгнать меня из дома, — сверкает глазами свекровь, строя из себя саму невинность. — Ведь я говорила, что она не такая святая, какой себя выдает.

— Арслан, ты все не так понял, — пытаюсь оправдаться. — Твоя мама…

— Ты не смеешь так обращаться с моей матерью, — жестко обрывает муж. — Жену я найду, а вот мать у меня одна. Ясно тебе?

Слова мужа повисают в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. «Жену я найду, а мать у меня одна». Фраза, отточенная как клинок, входит тихо и рассекает всё — и пространство гостиной, и время, и саму ткань нашей общей жизни.

Сначала ощущаю физический шок. Ощущение, будто с высоты ударяюсь о ледяную воду. В груди резкая пустота, диафрагма сжимается в тугой, болезненный комок. Звон в ушах заглушает тиканье часов на стене. Я не чувствую ног. Только ледяной озноб, бегущий от копчика до затылка. Это не может быть реальным. Это чужой голос в теле моего мужа, инопланетный сценарий, ошибка декодирования. Мы — Арслан, я, Арина — это аксиома. Нечто не требующее доказательств. Его фраза эту аксиому отменяет. Мой мозг, верный слуга логики, на долю секунды зависает в системной ошибке.

А потом приходит боль. Не та, что ноет и щемит. А острая, обжигающая, как прикосновение к раскаленному металлу. Она прожигает защитные слои самообладания и холодных рассуждений. Всего того, чем я прикрываюсь от мира. Боль не от обиды на свекровь — с ней я готова бороться. Боль от того, что стена, в которую я упиралась спиной все эти годы, ожидая ударов извне, оказывается не стеной. Она разворачивается и сама наносит удар.

Арслан подходит к нам. Видит мать в слезах искусственного возмущения и меня, стоящую с поднятым, вероятно, истеричным голосом. И он не спрашивает, что происходит. Он выносит приговор.

«Ясно тебе?»

Это публичное, демонстративное низложение. Я перестаю быть союзницей. Я становлюсь обвиняемой, причем в суде, где судья и прокурор — одна семья, а у защиты даже не спрашивают слово.

И тут же, впритык к боли, накатывает волна гнева. Горячего, унизительного, горького. Меня оскорбляют в моем доме. Обвиняют в неверности и расчете. И тот, чья обязанность — сказать, что она моя жена, не стоит так с ней разговаривать, — не просто встает рядом с обвинителем. Он своей фразой обесценивает всё.

«Жену я найду».

Как будто я — вышедший из строя гаджет, который можно заменить на новую модель. Как будто наши годы, наша дочь, наши общие мечты (были ли они общими?) — это ничего не значащий цифровой мусор, который можно стереть одним кликом.

Любовь можно убить, но уважение… Его отнимают с такой простотой, что становится страшно.

Стою как вкопанная, чувствуя, как по лицу ползет ледяная маска. Дышать тяжело, но я заставляю легкие сделать ровный, неслышный вдох. Мои глаза, наверное, становятся огромными и очень темными. Я смотрю на Арслана, ищу в его знакомых чертах того мужчину, который когда-то говорил, что мой упрямый ум — его самое большое везение. Он закрылся от меня. Я не вижу ни одной эмоции на его лице.

Мадина Абрамовна, испускает физически ощутимое сияние торжества. Она не говорит больше ни слова. Ее поза на диване говорит сама за себя:

«Видишь? Я же говорила».

— Арслан, что ты говоришь? Для начала спроси, что происходит. Лишь потом делай выводы. Потом будешь жалеть!

Мне не хочется думать, что мой муж давно под каблуком у матери и искал повод для разрыва.

Тест на отцовство? Это уже даже не бред. Это реальная угроза, озвученная с ее стороны, а его молчаливое присутствие делает ее легитимной. Другая женщина? Возможно. Но в данный момент это не главный вопрос.

— Зато я услышал то, что ты сказала. Заставишь меня выгнать из дома родную мать?

Главный вопрос, пронзивший холодом все остальные чувства, возникает из глубины, из самого защищенного места моей души: Арина.

Боль, гнев, унижение вдруг отступает, сменяясь чистым, леденящим ужасом. Они угрожают не только мне. Они угрожают стабильности моей дочери. Ее праву просыпаться в доме, где находятся оба родителя. Свекровь говорит о «внуках своей крови», намекая, что Арина… что Арина может быть не… Нет. Этого я не допущу. Никогда.

Этот страх сильнее всего. Он в одну секунду переплавляет отчаяние в сталь. Боль никуда не девается, она горит где-то внутри, как тлеющий уголек. Но поверх нее нарастает новая, неизведанная субстанция — холодная, абсолютная решимость. Они могут ломать меня. Могут пытаться унизить. Но посягнуть на моего ребенка? Это красная линия. Пересекая ее, они объявляют войну. А на войне сентиментам не место.

— Боже, Арслан, да ты не понимаешь, что несешь! Твоя мать говорит, что у тебя есть другая. Что Арина не от тебя! Ты хочешь, чтобы я молча слушала и ничего не отвечала ей?!

Ощущаю себя одинокой в центре просторной, безупречно дорогой гостиной. А эти двое смотрят на меня как на врага. Это осознание, эта абсолютная изоляция, пожалуй, страшнее любых обвинений.

Арслан переводит взгляд на свою мать, но не говорит ей ни слова. Не верит мне?!

Да что с ним, черт возьми, происходит?

Я медленно выпрямляю спину. Маска на лице не дрогнет. Голос, когда я начинаю говорить, звучит тихо, хрипло от сдерживаемых эмоций, но без тени истерики. Он ровный и невероятно далекий, даже для моего собственного уха.

— Всё ясно, Арслан. Совершенно ясно.

Я смотрю ему прямо в глаза, игнорируя торжествующий взгляд его матери.

— Поскольку в этом доме я больше не жена, а лишь временное и сомнительное лицо, то и вести себя буду соответственно. Никаких дальнейших дискуссий не будет. У вас крыша поехала. Мы поговорим завтра. В присутствии юриста. Моего.

Я делаю паузу, давая словам осесть.

— Какой юрист, Регина? Не пойму, чего ты добиваешься.

— Чего я добиваюсь?! Я говорю тебе правду! Хоть раз за годы совместной жизни я говорила что-то плохое о твоей матери?

— Не говорила?

Нет, черт возьми, нет говорила! Лишь давала понять, что она не лучшим образом относится к нашей дочери. И если я не смогу обсудить с мужем вопросы, которые меня волнуют, зачем нам этот брак?

— Боже, вы невыносимы… Какая муха тебя укусила, Арслан? С тобой невозможно разговаривать!

Я не жду ответа. Разворачиваюсь и иду к лестнице, чувствуя на спине их тяжелые взгляды. Каждый шаг отдается в висках пульсацией крови. Но я иду ровно. Потому что там, наверху, спит моя настоящая, единственная и безоговорочная вселенная. И ради нее теперь предстоит стать крепостью. Холодной, расчетливой и неприступной. Первая стена — наша семья — дала трещины. И почему-то внутри создается отчетливое ощущение — ничего больше не будет как прежде.

— Регина! — прилетает мне в спину.

— Идите к черту! Я не намерена терпеть ваши выходки! Делай так, как говорит твоя мать. Сам потом будешь умолять!

Вода льется горячими, обжигающими струями. Вода смывает с кожи невидимую пыль сегодняшнего вечера, но не может смыть ощущение липкого, отвратительного налета. Душ сегодня чувствуется как дезинфекция. Вытираюсь жестким полотенцем из египетского хлопка. Его текстура, обычно такая приятная, сейчас кажется чересчур грубой. Я больше не смотрю в большое зеркало в ванной. Ее хочу видеть свое отражение. Женщину, которую так легко объявили виновной. Мне интересно, почему Арслан промолчал на эту тему. Что у него в голове, а?

Переодевшись, спускаюсь вниз. Дом погружен в неестественную тишину. Не слышно ни телевизора, ни шагов. Кажется, даже воздух здесь застыл, пропитанный ядом только что сказанных слов. На кухне царит безупречная чистота. Свекровь обычно не спить в это время, однако сейчас куда-то исчезла. Наверное, легла, довольная своим поступком.

Включаю кофемашину. Звук его жужжания, обычно успокаивающий, сейчас режет слух. Пока кофе течет темной, горькой струйкой, я облокачиваюсь на холодную столешницу из камня и пытаюсь заставить мозг работать. Как бы заставить себя вырубить эмоции? Кто бы научил...

Когда все пошло под откос?

Я мысленно листаю календарь последних месяцев. Нет, не месяцев. Лет? Мадина Абрамовна всегда была холодной статуей, выточенной из предубеждений и амбиций. Она смотрела на меня свысока, на мой «Лепесток» как на мою «игру в бизнес». Но это была холодная война позиций. Редкие выпады, язвительные комментарии за семейным ужином. Ничего, что нельзя было бы перетерпеть, отгородившись вежливой улыбкой и делая вид, что не замечаешь. И я все это делала ради Арслана. Ради того, чтобы не ставить его между молотом и наковальней. Я всегда считала это проявлением силы, зрелости. Умением сохранять свою семью, какие бы трудности не возникали.

Сегодня она перешла все мыслимые границы. Нанесла удар ниже пояса, прицелившись не только в меня, но в самое святое — в верность, в материнство. И этот удар был настолько грубым, настолько лишенным даже видимости логики, что… что в одиночку он не сработал бы. Я бы отбилась. Посмеялась бы над этой нелепостью в душе и, заварив чай, пожала бы плечами: «Свекровь сошла с ума, бывает». Я не стала бы драматизировать. Я бы перешагнула.

Но я не перешагнула. Потому что за ее ударом последовал удар моего мужа.

«Жену я найду, а мать у меня одна».

Идиот.

Я, за годы совместной жизни привыкшая слышать в его голосе усталость и порой раздражение, сегодня я услышала презрение.

Меня больше задело, что Арслан даже не попросил объяснений. Он моментально, без тени сомнения, принял сторону обвинения и вынес вердикт. И этим вердиктом буквально стер все годы счастливого брака.

Кофе готов. Беру кружку и поднимаюсь по лестнице.

Куда Арслан делся после того разговора? В свой кабинет? Уехал? Лежит в гостевой спальне? Мне все равно.

Мое равнодушие пугает меня больше, чем злость. Злость — это все еще эмоции. А то, что я чувствую… Пустота.

Дверь в кабинет мужа приоткрыта, внутри темно. Значит, его нет там.

Черт! Он даже не пришел, чтобы объясниться.

Зло усмехаюсь, заходя в комнату Арины. Ночник излучает мягкий свет, очерчивая щеку, ресницы и разметавшиеся по подушке темные волосы дочери. Здесь пахнет детским кремом. Здесь находится мой единственный несомненный, безусловный мир.

Ставлю чашку на журнальный стол. Сажусь в глубокое кресло у кровати. Разглядываю дочь.

Холодный мысленный анализ продолжается, упираясь в один простой, ужасающий вывод.

Муж не защитил меня. Он позволил… нет, он санкционировал нападение на меня в нашем общем доме. Он публично низвел мой статус до «временного и сомнительного лица». Он поставил под сомнение не только мою верность, но, следуя логике его матери, и, возможно, право Арины быть его дочерью.

Внутри поднимается обида. Она заполняет грудную клетку, давит на горло. Настолько велика, настолько всепоглощающая, что вытесняет даже гнев. Это обида не на истеричную женщину. А на человека, которому я доверяла свою жизнь. Которому родила ребенка. С которым строила общий быт и, как мне казалось, общее будущее. Он взял и одним движением признал все это незначительным. Заменимым.

Глядя на спящую Арину, я впервые за сегодняшний вечер серьезно, без истерики, мысленно произношу это слово.

Развод.

Никакие его слова теперь не смягчат произошедшее. Никакие извинения не сотрут тот тон, ту интонацию и ледяной взгляд. Он унизил меня. Он позволил унизить меня. И даже если завтра он придет с цветами и будет говорить о стрессе, работе и влиянии матери… Фундамент треснул. Доверие, которое было основой, рассыпалось в пыль. Я больше не могу чувствовать себя в безопасности с этим человеком. Не могу быть его «женой», если это звание так легко аннулируется по первому слову его матери.

Даже думать о любви не хочется. Сейчас у меня ощущение, что ее вовсе не было. Любовь — это хрупкий цветок. Он уже замерз сегодня вечером.

Если он способен на такое сегодня, на что он будет способен завтра, если Мадина Абрамовна нашепчет ему что-то еще? Если он решит, что я «недостойная» мать? Если он, поддавшись на провокацию, действительно потребует тест ДНК? Сама мысль, что мое материнство, чистота моих отношений с дочерью могут быть предметом обсуждения и сомнения в его глазах, делает любое примирение невозможным.

Я не могу жить на минном поле. Не могу позволить, чтобы Арина росла в атмосфере, где бабушка нашептывает отцу гадости о матери, а отец в них верит.

Беру чашку с кофе. Он уже остыл. Делаю глоток холодной, горькой жидкости. Она кажется мне на удивление подходящей.

Нужно думать о будущем дочери.

У меня есть «Лепесток». Независимый источник дохода, каким бы скромным он ни был в сравнении с его империей.

Я оставляю чашку. Встав, тихонько поправляю одеяло на Арине. Кладу руку на ее теплую голову.

Завтра утром я позвоню юристу. Нашему принципиальному семейному адвокату, о котором мне рассказывала подруга, прошедшая через подобный ад. Он не боится громких имен и больших денег на другой стороне.

Подхожу к окну, смотрю на темный сад. Где-то там, в этом же доме или за его пределами, находится человек, который еще несколько часов назад был моим мужем. Теперь он для меня сторона, представляющая угрозу.

Возвращаюсь и сажусь в кресло. Остаюсь рядом с Ариной, карауля ее сон. Не знаю, когда засыпаю.

Проваливаюсь в сон и тут же выныриваю от одеревеневшей шеи. Не сразу понимаю, что делаю в комнате дочери.

А потом ощущаю тяжесть и тепло на коленях. Кто-то накрыл меня пледом. Безотчетная, предательская надежда теплой волной касается сердца — может, это няня? Неужели наступило утро?

Медленно открываю глаза. В комнате царит предрассветный полумрак, а передо мной стоит Арслан. Молча смотрит на меня.

— Почему здесь спишь? — его голос тихий и низкий, лишенный всякой интонации.

Мозг, еще вязкий от недосыпа и шока, не сразу находит ответ. Вопрос кажется таким абсурдным, таким не относящимся к делу, что на секунду я теряюсь.

— А где спать? В нашей спальне? — выходит хрипло ото сна и сдавленных часовым молчанием эмоций.

Челюсть мужа слегка напрягается, жевательная мышца играет под кожей. Он медленно поджимает губы.

— Ты в последнее время перегибаешь, Регина.

Слова падают в тишину детской комнаты с такой потрясающей, вселенской несправедливостью, что во мне что-то щелкает. Предохранитель, что держал вчерашнюю ярость, плавится мгновенно.

— Я? — звук вырывается из горла приглушенным вскриком. Я сбрасываю плед, который кажется символом фальшивой заботы, и резко встаю. Кресло с глухим стуком откатывается назад. — Я?!

Муж не отступает, но его взгляд становится жестче.

— Да! Ты! Выйди. Надо поговорить.

Он разворачивается и выходит в коридор, не сомневаясь, что я последую. Замечая его привычку командовать, ожидание подчинения — во мне закипает новая волна возмущения.

Арслан приходит в предрассветной тишине, накрывает пледом, а потом заявляет, что это я «перегибаю». Как будто ничего не произошло. Будто не он со своей матерью наговорили мне гадостей. Черт! Как же раздражает! Как же бесит!

Бросаю взгляд на Арину. Она спит. Я на цыпочках выхожу в коридор и прикрываю за собой дверь. Арслан стоит у окна в холле. Не подхожу близко. Остаюсь в нескольких шагах, скрестив руки на груди.

— Разумеется! Надо обсудить наш предстоящий развод.

Арслан медленно поворачивается ко мне. В скупом свете зари я наконец могу разглядеть его лицо. На нем нет и тени вчерашнего ледяного презрения. Сейчас там усталое раздражение. Нетерпение. Я сейчас как неудобная задача в его плотном графике.

— О каком разводе речь? — произносит спокойно, даже с легким недоумением.

Этот тон, вопиющая слепота или наглость, добивают меня окончательно. Вчера он аннулировал наш брак одной фразой. А сегодня удивляется.

— О том самом, который ты начал вчера в гостиной, — отчеканиваю каждое слово. — Помнишь? «Жену я найду». Это была твоя инициация процесса. Я лишь принимаю правила твоей игры, Арслан. Играю на опережение.

Мои слова о разводе повисают между нами в холодном воздухе коридора. Я жду взрыва, ледяного презрения, нового удара. Но то, что происходит, оказывается хуже.

Арслан сначала замирает. Его брови неуловимо приподнимаются. А затем по его лицу пробегает тень… недоумения?

Нет, не может быть.

— Ты с ума сошла? — вырывается у него. В его голосе слышен неподдельный шок. — Из-за какой-то ссоры? Регина, о чем ты вообще говоришь?

Что-то во мне обрывается. Рушится. Я смотрю на этого человека и не узнаю. Он не понимает. Он в самом деле не понимает, что произошло. Его фраза, его холодный взгляд, его публичное унижение — для него это «какая-то ссора». Мелочь. Эмоциональный выпад, не стоящий внимания.

Ведь его мать не успокоится. Он дал ей козырь, которым она будет махать в воздухе при первой же возможности, лишь бы насолить мне. Лишь бы задеть, подколоть.

Обида, которую я часами копила в себе, превращается в нечто другое. В ярость, настолько сильную, что в висках долбит от напряжения.

Муж разбрасывался словами, которые уничтожают все хорошее, что есть во мне, как пустыми конфетными фантиками. «Жену я найду» — для него это ничего не значит. Просто фраза, чтобы поставить на место разбушевавшуюся жену. Как так можно?

Прежде чем я успеваю выдать эту ярость наружу, его выражение меняется. Шок отступает, сменяясь знакомым, уставшим раздражением. Он делает шаг ко мне, и его голос опускается на привычную для деловых переговоров, успокаивающе-снисходительную ноту.

— Успокойся, — звучит как приказ подчиненному. — Прекрати эту истерику. Ладно, мама вчера перегнула палку, это да. Но и ты, надо признать, вела себя неподобающе. Крики, угрозы выгнать из дома… Это не уровень для тебя, Регина.

Он делает паузу, давая мне «осознать свою вину». Его поза расслаблена, руки в карманах дорогих домашних брюк. Ведёт себя как начальник, милостиво согласившийся разобрать жалобу сотрудника.

— Давай обсудим все как взрослые, разумные люди, — продолжает Арслан. — Без истерик и скоропалительных решений. Я поговорю с матерью, она на время уедет к себе на дачу. Ты успокоишься. И все вернется на круги своя.

Вот оно. Коварство, о котором я где-то в глубине души догадывалась. Он не просто не понимает. Он методично сводит все к бытовой ссоре. К «перегибу» со стороны его матери и «истерике» с моей.

Мне хочется закричать. Хочется бросить ему в лицо все, что кипит внутри: про его холодность, про молчаливое соучастие, про ужас, поселившийся в душе при мысли, что он может усомниться в Арине. Но крик — это и есть та самая «истерика», на которую он списывает все.

Делаю глубокий, очень медленный вдох, чувствуя, как холодный воздух наполняет легкие и гасит внутренний пожар.

— Нет, Арслан, — мой голос звучит на удивление тихо и четко. Он лишен дрожи, в нем абсолютно нет истерики. — Это не «какая-то ссора». И я веду себя как раз очень даже подобающе для человека, которого публично объявили неверной женой, а затем его же муж при всех подтвердил, что ее место легко займет кто-то другой.

Отчетливо вижу, как Арслан напрягается. Ему не нравится такой тон.

— Я не кричала до тех пор, пока меня не обвинили в измене и не стали намекать на сомнения в отцовстве твоей дочери, — продолжаю я, делая акцент на словах «твоей дочери». — Моя реакция была прямым следствием твоих действий. А именно — твоего молчаливого согласия с обвинением и твоей последующей фразы, которая перечеркнула все наши годы. Ты не встал на мою защиту. Ты встал напротив. Это не «перегиб». Это предательство базового договора в браке. И его, Арслан, уже не «обсудить».

— Ты серьезно? Регина, ты раздуваешь из мухи слона. Мама сказала глупость, я был уставший, сорвался. Ну извини, что ли! Что ты еще хочешь?

«Извини, что ли».

Это его «обсуждение как взрослых». Вершина его раскаяния. И этого более чем достаточно, чтобы последние сомнения во мне испарились.

— Я хочу, чтобы ты понял, что слова имеют последствия, — говорю я, уже поворачиваясь к лестнице. — Твои слова были для меня точкой невозврата. Я не хочу ничего от тебя. Информирую тебя о своем решении. Утром звоню юристу. Я перееду. Нахождение под одной крышей с людьми, которые считают меня способной на подлость и ставят под сомнение чистоту моих отношений с моим же ребенком, для меня неприемлемо.

— Регина, что ты несешь? Какой к черту развод? Какой переезд?

— Ты не знаешь значения этих слов? Спроси у своей матери. Она все прекрасно тебе объяснит. И да, как выразилась твоя мать — можешь оставить нас без средства на существование. Но не забудь, что у меня есть семья. И свое дело. С голоду точно не помрем. Я сделаю для дочери все. Она ни в чем нуждаться не будет. Никогда.

— Ты не можешь просто так взять и уйти. И не моя мать решает, что я буду делать, а что нет.

Арслан идет за мной.

— Могу, — отрезаю я. — Потому что я больше не твоя жена, помнишь? Ты сам это озвучил. Я всего лишь «временное и сомнительное лицо». А такие лица, Арслан, имеют обыкновение принимать меры для защиты своей репутации и безопасности. Спокойной ночи. Вернее, доброго утра.

— Завтра я уезжаю в командировку. Меня не будет несколько дней. Это важное дело, Регина. У меня и без этих разборок в доме кучу проблем. Ещё и с вами разбираться приходится. Может, ты просто поймешь меня и не станешь затягивать?

— Раньше думать ради было…

— Регина! — он ловит меня за руку чуть выше локтя. — Поговорим, когда я вернусь. Мне нужно срочно уезжать.

— Скатертью дорога, — вырвав руку из его хватки, поднимаюсь обратно.

Иду в комнату дочери, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной. Сердце колотится где-то в горле.

У меня нет больше времени на обиду. Она есть, она огромна, как черная дыра внутри, но теперь она — часть ландшафта. Как хроническая болезнь, с которой нужно научиться жить и действовать, несмотря на боль.

Просыпаюсь ближе к семи. Тело одеревенело, шею сводит.

Сразу устремляю взгляд на Арину. Она спит, щека прижата к лапе плюшевого мишки. Мое сердце — смятое, израненное место в груди, на миг размягчается. Потом снова каменеет.

— Солнышко, вставай, — подхожу к кровати. — В садик пора.

Пока она копошится, протирая глазки, я действую на автопилоте. Выбираю ей платье, колготки. А потом, когда она встает, заплетаю косички.

Сама я натягиваю простые джинсы, свитер, удобные ботинки. Никакого макияжа. Только броская серьга-кольцо — мой собственный дизайн.

Спускаемся вниз, держась за руки. Дом по-прежнему неестественно тих. Ни звука из кабинета Арслана. Он, видимо, и вправду уехал. Слова о командировке были не ложью. Просто удобным для него поводом сбежать от последствий.

На кухне пахнет кофе. Усаживаю Арину на высокий стул, включаю мультики на планшете. Готовлю ей кашу, режу фрукты. Действия размеренные, ритуальные.

Сажусь напротив с чашкой черного кофе, наблюдая, как она кушает. Не любит, когда ее кормят.

— Все, зайка, одеваемся, — говорю я, вытирая ей руки салфеткой.

Как зловещая кукушка из часов, в дверном проеме кухни возникает Мадина Абрамовна.

Она не выглядит выспавшейся. Ее лицо, обычно безупречно собранное, сегодня серо и напряжено.

— Мой сын ушел из дома. Собрал вещи и ушел. Ни слова не сказал. Ты довольна?!

— Мадина Абрамовна, ваш сын уехал в запланированную командировку. Сообщил мне об этом сегодня ночью. Если он не счел нужным предупредить вас — это вопрос ваших с ним отношений.

— Врешь! Это ты его выжила! Своими истериками, угрозами! Ты не давала прохода! Из-за тебя он не ночевал дома! Из-за тебя он уезжает!

— Замолчите, — говорю я тихо, но так, что слова режут воздух. — Вы пугаете ребенка. Вы уже перешли все границы вчера. Сегодня вы переходите последнюю. Арслан — взрослый мужчина. Он принимает решения сам. И его решение — уехать и не разговаривать с вами — говорит само за себя. Ищите причину в себе, а не в мне.

Свекровь замирает, пораженная не фактом, а моим тоном. Она привыкла, что я сдерживаюсь, что я глотаю обиды. А сейчас я не глотаю. Я выплевываю их обратно.

— Ты… ты его жена! Ты должна была его удержать! Успокоить!

— Я была его женой, — поправляю я ее. — Пока вы оба вчера не решили, что я ею не являюсь и, более того, никогда ею по-настоящему и не была. Вы сами разорвали эти узы. Не я. Теперь я лишь мать его дочери. И в этом качестве я прошу вас: не устраивайте сцен в присутствии ребенка. Или я буду вынуждена принять меры. Господи… Вы такая странная… Вчера утверждали, что у него есть другая. Что я ему не пара. Сегодня вдруг вспомнили, что я его жена. Вам нужно лечение, Мадина Абрамовна.

— Ты грозишь мне? В моем же доме? — шипит она, но запал уже не тот. Это уже не наступление, а слабая контратака.

— В нашем с Арсланом доме, который, напомню, является совместно нажитым имуществом. А угроз здесь пока что озвучиваете только вы. И, как я уже сказала, Арслан в отъезде. Решайте свои проблемы с ним напрямую. Нас с Ариной они не касаются.

Я поворачиваюсь к дочери, которая смотрит на нас огромными, испуганными глазами. Вмиг отбрасываю стальную маску.

— Все хорошо, солнышко. Бабушка просто волнуется за папу. Давай одеваться, мы опаздываем.

Я помогаю ей слезть со стула. Игнорирую свекровь, стоящую как столб в центре кухни.

Мы идем в прихожую, я помогаю Арине надеть ботинки. За спиной чувствую ее тяжелый, ненавидящий взгляд.

Когда я открываю входную дверь и впускаю внутрь холодный утренний воздух, слышу ее последний, брошенный в спину выстрел:

— Он тебя бросил! Запомни! Он ушел от тебя!

Я не оборачиваюсь. Придерживаю дверь для Арины.

— Он ушел от нас, Мадина Абрамовна, — бросаю через плечо. — От этой атмосферы, которую вы так усердно создавали. А мы с Ариной как раз собираемся пойти строить свою. Хорошего дня.

Тишина в «Лепестке» сегодня — другого рода. Она не пустая, а насыщенная работой. Наполненная мягким шуршанием упаковочной бумаги и щелчком замков на витринах.

Маргарита раскладывает новую партию браслетов на бархатные подушки. Наша работа больше похожа на молчаливый танец, где мы понимаем друг друга с полуслова. Она для меня больше, чем продавец. За годы она стала… союзницей. Тихой и ненавязчивой.

Я изредка роняла фразы вроде «свекровь опять не в духе» или «Арслан опять задерживается», но никогда не вдавалась в детали. Нельзя вываливать на сотрудника весь свой домашний ад. Но она видела. Видела мои уставшие глаза по утрам после очередных холодных ночей. Видела, как я забываю о заказе, глядя в одну точку.

Сейчас она бросает на меня быстрый, оценивающий взгляд через прилавок. Я знаю этот взгляд. Она все понимает.

Прошло уже несколько дней. Дней тяжелой, гулкой тишины в особняке и оглушающего гула мыслей в моей голове.

— Регина, я выложила те образцы камней, что ты просила, в мастерской, — говорит Марго, не поднимая головы от браслетов. — И… принесли кофе. Твой, двойной эспрессо.

Она ставит передо мной картонный стакан. Беру, делаю глоток. Он горячий и горький. Как и все в последнее время.

Подхожу к витрине, будто проверяя композицию, но на самом деле просто чтобы скрыть лицо.

Прошло несколько дней. А от Арслана ни звонка, ни сообщения. Ни единого звука. Та самая «командировка» поглотила его полностью.

Мне стыдно признаться себе, что где-то в глубине, под толстым слоем обиды и гнева, теплился какой-то дурацкий, ранимый огонек ожидания. А вдруг? А вдруг он одумается? Позвонит? Спросит: «Как ты? Как Арина? Скажет …Прости».

Но нет. Абсолютная тишина. Его мать, та хоть кричит, шипит, обвиняет. Ее ненависть — хоть какая-то форма присутствия. Его же отсутствие — это вакуум. Он просто… стер нас. Стер как досадную помеху, которую удалил из своего ежедневника.

Эта тишина ломает последние сомнения. Тянуть больше нечего. Ждать нечего. Если даже он не считает нужным дать о себе знать собственной дочери, то о каком браке может идти речь? О каком обсуждении как взрослые люди?

Мне физически невыносимо возвращаться в тот дом. Каждый шаг по мраморному полу отдается эхом в пустоте. Каждый взгляд на дверь его кабинета — укол. И постоянное, изматывающее ожидание нового выпада Мадины Абрамовны, которая теперь, лишившись сына перед глазами, видит во мне единственную цель для своего яда. Я не могу больше дышать этим воздухом. Не могу позволить Арине расти в той атмосфере молчаливой войны и открытой неприязни.

Пора действовать. Самостоятельно. Потому что тот, кто должен был быть партнером, давно перешел в стан противника, а теперь и вовсе устранился.

Делаю очередной глоток обжигающего кофе. Решение, которое зрело исподволь, теперь кристаллизуется с холодной, болезненной четкостью. Пора. Сегодня.

— Рита, — говорю я. Голос звучит хрипло. Я откашлялась. — Мне нужно уйти пораньше. У меня встреча.

Она поднимает на меня глаза. В них нет праздного любопытства, только готовность помочь.

— Конечно. Я все закрою. Договор с логистикой по новым коробочкам я уже отправила тебе на почту. Посмотри, когда будет время.

— Спасибо. Ты… — я запинаюсь. Как это сказать? Как признаться, что она даже не представляет, как я ценю, что она просто здесь и ничего не спрашивает? — Ты большая умница. Я завтра буду к открытию.

— Удачи на встрече, Регина.

Беру сумку и плащ. Выходя из магазина, не оглядываюсь на свое «тихое царство». Сегодня оно не дало мне утешения. Оно дало мне последний толчок. Потому что если здесь, в месте, которое я построила сама, чувствую себя уверенно, то почему я должна терпеть унижения там, в доме, который тоже принадлежит мне?

На улице — серый, промозглый день. Сажусь в машину, но не завожу мотор сразу. Беру телефон. Палец замирает над контактом «Елена Сорокина, юрист». Я так долго откладывала этот звонок. Ждала знака, жеста, любой возможности, чтобы все это оказалось страшным сном. Но знаков не было. Было только гнетущее молчание.

Нажимаю на вызов. Сердце стучит слишком громко. Надо признать, что я к такому раскладу в своей жизни не была готова. От слова совсем.

— Алло, Елена Викторовна? Это Регина.

— Здравствуйте, Регина Ясиновна. Рада вас слышать. Что случилось?

— Сама толком не понимаю. Хотела бы встретиться, поговорить.

— Конечно. Сегодня?

— Желательно.

— Через пару часов можете подъехать к моему офису?

— Конечно. До встречи.

Вешаю трубку. Странно, но в груди вместо облегчения, — леденящая тяжесть. Я только что запустила механизм, обратного хода у которого нет. Объявила войну официально.

И тут же возникает вторая, еще более сложная задача. Родные. Моя мама, сестра. Даже отец с братом видят нас идеальной парой: успешный муж, милая дочка, общий бизнес.

Я всегда приукрашала. Говорила «все хорошо», отмахивалась от вопросов о свекрови, хоть и она часто создавала проблемы и действовала мне на нервы. Я формировала идеальную картину счастливой семьи. А теперь мне придется взять кисть и грубыми мазками все это замазать.

Их шок, их вопросы, их, возможно, желание помирить… Мне придется через все это пройти. Поговорить с ними ради Арины. Чтобы у нее было безопасное место, куда можно приехать. Чтобы у меня была хоть какая-то поддержка.

Завожу машину. Еду в офисный центр на окраине города, где находится скромная юридическая фирма Елены Сорокиной.

На телефон приходит сообщение от Арслана, когда я, проехал несколько километров, останавливаюсь на светофоре:

«Приезжай в этот адрес. Нам нужно серьезно поговорить».

Смотрю то на навигатор, то на сообщение. Два коротких предложения, лишенных даже тени человеческого тепла. Ни «привет», ни «как ты», ни «как Арина». Даже его мать в своем бешенстве обращается ко мне лично. С ядом, но адресно. А то, что делает Арслан — приказ подчиненному явиться на разборку. Чистейшее проявление власти.

Мысль свернуть и не ехать возникает мгновенно. Зачем? Чтобы выслушать очередной список моих «прегрешений»? Чтобы увидеть новое, незнакомое выражение презрения на его лице?

Но я еду. Потому что ставить точки над «i» — это тоже моя потребность. Говорят, не сжигай мосты. Я же хочу увидеть этот мост сгоревшим дотла собственными глазами. Чтобы больше не было ни малейшей возможности строить иллюзии. Чтобы тишина сменилась не криком, а приговором. И чтобы это произошло не под сводами нашего общего дома, отравленного присутствием его матери, а на нейтральной территории.

Квартира… Да, мы купили ее давно, как инвестицию. Планировали сдавать, но все как-то не доходили руки. За все годы я была там от силы дважды. Это нежилое, холодное пространство, идеально подходящее для окончательного разговора о браке, который вот-вот разорвется. Я это чувствую.

Паркуюсь у девятиэтажки. Выхожу из автомобиля. Промозглый воздух обволакивает лицо. Вхожу в подъезд, пахнущий сыростью. Лифт медленно тянет на седьмой этаж.

Стою у двери. Звоню в звонок. Резкий, назойливый звук режет тишину подъезда. Никто не открывает. Я жду, снова звоню. Ничего.

Мысль, что он, как типичный мужчина, может быть в душе и не слышит, кажется мне абсурдной. Арслан всегда был точен. Если он назначил встречу, он уже на месте. Но дверь закрыта.

В сумке, в связке, среди ключей от магазина, машины, дома, есть и тот, маленький, никелированный. Почему я его всегда ношу с собой? Интуиция? Беспечность? Сейчас это кажется зловещей случайностью.

Вставляю его в замочную скважину. Замок, к моему удивлению, поворачивается легко, с глухим щелчком.

Я толкаю дверь. Она бесшумно отъезжает внутрь. Пахнет пылью, закрытым пространством и чем-то еще… чужим. Не тем запахом, что остался в памяти.

— Арслан? — мой голос звучит глухо в пустоте прихожей.

Ответа нет. Я делаю шаг внутрь, нащупывая рукой выключатель на стене. Пальцы скользят по шероховатой штукатурке, не находя знакомой пластиковой кнопки.

В доли секунды между последним осознанным движением и надвигающимся мраком, я успеваю понять две вещи.

Первое — я не закрыла за собой дверь. Она осталась приоткрыта. Второе — справа от меня, из темноты возникает движение.

Сильная, чужая рука с силой прижимается к моему рту, глуша любой звук. Незнакомый запах кожи с горьковатым оттенком дешевого одеколона.

Это не Арслан.

Пытаюсь дернуться, отбросить голову, но мое тело зажато. А в следующий момент что-то холодное и влажное с резким, сладковато-химическим запахом накрывает мое лицо поверх ладони.

Мозг отчаянно сигнализирует: ЭФИР!

Но это знание приходит уже из ускользающей реальности. Мышцы ног мгновенно становятся ватными. Гул в ушах нарастает, превращаясь в оглушительный вой. Свет от приоткрытой двери в подъезд, тусклая полоска на грязном линолеуме начинает плыть. Расплываться, как акварель под водой.

Последнее, что я успеваю ощутить — это не страх. Это безумная, яростная досада. ДУРА! Как я могла быть такой слепой, такой наивной?! Это не его почерк. Приказной тон, нейтральное место, ключ… Это была ловушка. И я, со своим желанием «поставить точки», сама, аккуратно вошла в нее.

Но кому это надо?!

Темнота наступает не постепенно. Она обрушивается моментально. Тяжелая, густая и беспощадная.

Мысли гаснут. Ощущение собственного тела исчезает. Остается только этот черный вакуум, в котором тонет последняя искра сознания. И в нем, уже на самом краю, проносится одна четкая, леденящая мысль, обращенная не к напавшему, а к Арслану:

Что ты наделал?

Сознание возвращается медленно, тяжело. Будто я всплываю со дна глубокого, вязкого океана. Сначала — ощущения. Вес одеяла на теле. Мягкость под головой. Тупая, ноющая боль в висках, отдающаяся глухим гулом в ушах.

И тепло. Не тепло одеяла, а живое, излучаемое тепло другого тела, лежащего совсем рядом. Оно примыкает к моему боку через тонкую ткань простыни.

Ужас приходит не сразу. Сначала спутанность. Где я? Что случилось? Последняя картинка в памяти: приоткрытая дверь, запах пыли, резкое движение из темноты… и все. Провал.

Медленно, с трудом открываю глаза. Полная темнота. Не просто ночь, а слепая, безлунная тьма. Голова кружится, глазам не за что зацепиться — в них стоит туманная пелена, как после долгого, тяжелого обморока.

Я лежу неподвижно, пытаясь заставить мозг работать. Дыхание рядом со мной — ровное и спокойное.

Осторожно поворачиваю голову на подушке. Тру глаза кулаками, пытаясь протереть этот внутренний туман. Зрение начинает медленно приспосабливаться. Из тьмы проступают смутные очертания: силуэт плеча, линия подбородка, темные волосы на подушке.

Это не Арслан. Форма головы, посадка плеч — все чуждое, незнакомое в этой близости. Адреналин начинает сочиться в кровь.

Я замираю, стараясь дышать так же ровно, как спящий рядом, выдавливая из легких воздух неслышными порциями. Мой взгляд скользит вниз, к линии наших тел. И тогда я вижу…

Боже… мы не просто лежим рядом. Нас укрывает одно большое одеяло. А под ним — одна простыня.

Грудь что-то больно сжимает.

Я делаю движение, приподнимаясь на локте. Полоска света снаружи через щель в шторах падает прямо на лицо спящего мужчины. Я узнаю его.

Это Джан. Близкий друг Арслана. Человек, который часто был в нашем доме, за нашим столом. Улыбался мне, играл с Ариной. Человек, которому Арслан доверял как себе.

Это не случайность. Не ошибка. Тупая головная боль, странная слабость, провал в памяти — все это складывается в чудовищную, безупречно ясную картину. Ловушка. Сообщение. Ключ. Запах эфира. И теперь… это. Джан в постели рядом со мной.

Цель? Доказательство «измены». Самое грязное, самое беспроигрышное доказательство, которое только можно придумать. Фотографии? Видео? Наверняка. Они должны быть. Иначе зачем весь этот спектакль?

Неужели это игра свекрови? Ничего не понимаю… Как так? Это же дно! Ниже некуда! Если это специальная подстава, то зачем в ней участвует мужчина, которого мой муж считал своим братом?

Меня тошнит. Горло сжимает спазм. Я сдавливаю губы зубами, чтобы не застонать, не выдать себя. Мысли мечутся, как загнанные звери. Арина. Где Арина? Я просила няню отвезти ее домой. Уже… ночь! Где мой телефон?!

Я должна выбраться отсюда. Сейчас же. Пока он спит. Пока те, кто это устроил, не пришли «застать на месте преступления».

Медленно, по сантиметру начинаю отодвигать от себя одеяло. Ткань шуршит оглушительно громко в тишине комнаты. Я замираю. Дыхание Джана не сбивается. Он спит или притворяется? Может, его тоже вырубили? Я не могу поверить в это предательство.

Еще движение. Освобождаю ногу из-под веса простыни. Пол холодный. Сижу на краю кровати, вся дрожа от напряжения, слабости и отвращения. Оглядываюсь. В лунном свете вижу свою одежду — джинсы, свитер лежащие на стуле в углу. Их сняли с меня. Эту мысль я вытесняю, выжигаю каленым железом. Не сейчас. Нельзя сейчас думать об этом.

Я поднимаюсь, пошатываясь. Голова кружится, в висках стучит. Делаю шаг, цепляясь за спинку стула. Еще шаг. Я должна одеться. Должна найти сумку, телефон.

Слышу, как открывается дверь. Прихожу в ужас, потому что… Раздается звук тяжёлых шагов. Кто-то заходит в комнату, включает свет.

Арслан…

Арслан, черт побери!

Режущий, невыносимый свет от люстры врывается в комнату, ослепляет. Он не просто освещает пространство — выставляет на всеобщее обозрение каждый сантиметр этого кошмара. Я инстинктивно вжимаю голову в плечи, зажмуриваюсь, и, пошатнувшись, снова падаю на кровать. Образ уже выжжен на сетчатке: я, сидящая на краю постели в одном белье, и спящее тело Джана рядом.

Мысли, которые секунду назад метались в панике, теперь застывают, превращаясь в острый, леденящий осколок реальности. Это кульминация. Финал спектакля, на который меня заманили.

«Застать на месте преступления».

И вот режиссёр появляется на сцене, чтобы сыграть свою партию — роль обманутого, яростного мужа.

Глаза медленно привыкают к свету. Я поднимаю взгляд. Арслан стоит в дверном проеме, — застывшая громада гнева. Его лицо — незнакомое. Искажено не просто злостью, а чем-то первобытным, животным. Это не холодное административное презрение. Это ярость. Слишком яркая. И слишком громкая. Мой аналитический ум, даже сейчас замечает: в его позе есть театральность. Широко расставленные ноги, сцепленные в кулаки руки, налитые кровью глаза — карикатура на ярость из плохого сериала.

Что-то внутри меня неприятно щелкает. Не эмоция. Инстинкт наблюдения. Это не та реакция, которую я ожидала. Я ждала ледяного торжества, спокойного: «Вот видишь, кто ты на самом деле». Я ждала его матери с камерой. Но не этого шумного, демонстративного бешенства.

Он широкими, размашистыми шагами проходит мимо меня, не обращая никакого внимания. Словно я мебель, неодушевлённый предмет в этой сцене. И его цель — Джан. Муж хватает его за плечо и с силой встряхивает. Прикосновение грубое, лишённое тени сомнения или вопроса.

Джан хнычет во сне, морщится. Медленно открывает глаза. Путаный, мутный взгляд. Он оглядывается. В его глазах не понимание, не мгновенная готовность к игре. А настоящая, неподдельная растерянность. Он трет глаза, снова смотрит на меня, сидящую на краю кровати. Его взгляд скользит по моим плечам, простыне. В его зрачках расширяется настоящий ужас. Не виноватый. Не хищный. Испуганный.

— Какого хрена, сука?! — рёв Арслана разрывает тишину.

Его кулак со всей силы летит в лицо Джана. Это точно не постановочный удар. Это удар, вложенный всей массой тела, с истинным намерением причинить боль.

Мой собственный крик вырывается из горла прежде, чем я успеваю его подавить. Это не крик страха за Джана. Это физиологическая реакция на внезапное насилие, грубое вторжение в и без того перенасыщенную ужасом реальность. Но и в этом крике — протест. Протест против фарсовой жестокости, в которую меня вписали без моего согласия.

Джан инстинктивно пытается уклониться от следующего удара, но его тело вялое, неслушающееся. Второй кулак Арслана обрушивается ему в плечо, сбивая набок.

Мой мозг начинает работать с чудовищной, бесстрастной скоростью. Джан выглядит одурманенным. Его реакция запоздалая, искренне испуганная. Он не вскакивает, не бросается в драку, не кричит в ответ. Он пытается защититься, но совсем не понимает, за что его бьют.

Арслан ударяет его с реальной жестокостью. И совсем не смотрит на меня. Ни одного взгляда, ни одного слова. Я для него невидимка. Вся его ярость сфокусирована на Джане.

Если это подстава, то Джан — актер. Но актер не позволит себя так избивать. Если это подстава, то Арслан должен играть для меня. Но он игнорирует меня полностью.

Значит… Значит, возможен иной сценарий. Не подстава с их общего ведома. А провокация, в которой Джан — такая же пешка, как и я. Его привели сюда, усыпили, подбросили в эту постель… для чего? Чтобы Арслан, получив «анонимный сигнал», застал здесь нас обоих? Чтобы разорвать их дружбу? Чтобы окончательно изолировать Арслана, оставив ему в союзниках только мать?

Это слишком сложно. Слишком извращённо. Но это единственная модель, в которой поведение обоих мужчин обретает хоть какую-то логику.

Я перестаю кричать. Горло сдавлено. Сижу, обхватив себя руками, и наблюдаю. Холодный, отстраненный наблюдатель в центре собственного кошмара. Отчетливо вижу, как кровь из разбитой губы Джана капает на белую простыню. Вижу, как Арслан хрипит от бешенства, замахиваясь снова.

— Арслан, остановись, — мой голос звучит тихо, хрипло, но с неожиданной для меня самой твердостью. Это не просьба. Это констатация. Остановись и посмотри. Посмотри на эту абсурдную картину. Подумай.

Но он не слышит. Он поглощен своим гневом. И я понимаю главное: какой бы ни была правда, я сейчас абсолютно беззащитна перед этой яростью. Настоящей или наигранной — не пойму. Мой разум — единственное оружие, и оно бесполезно против кулаков.

Нужно одеваться. Нужно встать. Нужно выйти из этой комнаты. Пока эта ярость не повернулась на меня. Пока меня не сделали виновницей не только в его глазах, но и в своих собственных.

Медленно поднявшись, протягиваю руку к стулу, где лежат мои вещи. Каждое движение дается через силу. Каждое — победа над парализующим ужасом. Я должна собрать себя. Начать с одежды. Потом найти телефон. И выбраться. Анализировать, раскладывать по полочкам этот ужас я буду потом. Когда останусь одна. В безопасности. Если она вообще еще возможна.

Сковывающая дрожь проходит по телу, когда пальцы нащупывают шероховатую ткань джинс. Я торопливо натягиваю их, с трудом просовывая ноги, не глядя, чувствуя себя загнанным в угол животным. Каждое движение отдается в висках пульсацией боли и жуткой ясности. Я застегиваю джинсы, натягиваю свитер — он пахнет пылью.

Из-за двери в соседнюю комнату доносятся звуки. Это уже не просто удары. А голоса, перекрывающие друг друга. Хриплые от злобы и непонимания.

— Братом! Я тебя братом считал, сука! А ты… что, ей понравился? Мою жену захотел?!

Сердце замирает, сжимается в ледяной комок. Это тот самый сценарий, которого я боялась больше всего. Муж уже вынес приговор. В его картине мира есть только измена и предательство друга. Никаких ловушек.

Голос Джана, сдавленный и прерывистый, полный такой же дикой растерянности, которая была у него в глазах:

— Ты чего несешь, Арс?! Ты сам меня сюда позвал! Помнишь? Ты сказал, чтобы я срочно приехал. Что надо поговорить по делу! А я… черт, я не помню… как я тут оказался… Голова…

Мир на миг переворачивается с ног на голову. «Ты сам меня сюда позвал».

Слова Джана как вспышка молнии в кромешной тьме. Они не вписываются ни в один из моих сценариев. Если это подстава Арслана, зачем ему звать сюда Джана и устраивать эту побоищу? Если это игра Джана, зачем он говорит это прямо сейчас, под кулаками?

Значит, прав третий, самый страшный вариант. Тот, в котором оба они — марионетки. Кто-то третий прекрасно сыграл на их дружбе, на моем желании «поговорить». Кто-то отправил мне сообщение от номера Арслана. Джану, кажется, тоже. Всех нас свели в одной точке в нужный момент, как шахматные фигуры.

Мой первый порыв — выскочить туда, крикнуть мужу:

«Арслан, ты слышишь?! Меня тоже заманили! Это ловушка!»

Я уже делаю шаг к двери, рука тянется к ручке. Но ноги вдруг становятся ватными. Мозг — предательски холодный механизм, рисует мгновенную, четкую картинку: я выскакиваю, полуодетая, с растрепанными волосами, с глазами, полными паники. Я кричу о ловушке. А он видит перед собой двух людей, только что лежавших в одной постели. И эти двое в один голос начинают рассказывать одинаковую невероятную историю о заговоре.

Это будет выглядеть не как правда, а как сговор. Как отчаянная, придуманная на ходу попытка двоих любовников выкрутиться, свалить вину на невидимого третьего.

Ярость мужа, и без того слепая, сейчас не ищет логики. И если мы оба начнем говорить одно и то же, эта ярость лишь удвоится, увидев в этом подтверждение нашего «союза» против него. Он может не ударить меня — Арслан никогда не поднимал на меня руку, — но взгляд его, полный отвращения и ненависти, станет последним гвоздем в крышку гроба нашего брака. И все, что последует — развод, война за Арину — будет основано на этой «неопровержимой» улике, которую я сама, своим поведением, сделаю еще весомее.

Сердце бьется так, что, кажется, вырвется из груди. Во рту пересохло. Я прижимаюсь лбом к холодной поверхности двери, слушая, как там его рычание заглушает оправдания Джана.

Нет. Я не могу выйти сейчас. Не могу говорить. Любое мое слово, любой жест будут использованы против меня. Мое свидетельство ничего не стоит. Ему нужны факты. Доказательства. А у меня нет ничего, кроме собственных догадок.

Я должна уйти. Прямо сейчас. Пока он занят Джаном. Пока эта комната, эта квартира не стала местом, где меня окончательно похоронят. Мне нужно найти свой телефон. Нужно выбраться на улицу, сесть в машину и уехать. Не домой. Ни в коем случае не домой, где его мать. К Маргарите? Нет, нельзя втягивать ее. К родителям? Сейчас я не могу… не могу смотреть в их глаза.

Мысль о юристе возникает как единственный спасительный круг. Ее офис. Это единственное нейтральное, защищенное место, где я могу прийти в себя, где меня выслушают не как жену, а как клиентку. Где начнут искать не эмоции, а улики.

Господи, да почему я думаю. о побеге? Ведь рано или поздно мы с Арсланом столкнулся лицом к лицу. Рано или поздно нам придётся обсудить все. Но почему я так боюсь его эмоций, из-за которых он сейчас лишает себя и жены, и близкого друга.

Стою у двери той проклятой спальни и смотрю, как ругаются двое мужчин. Глаза лихорадочно скользят по полу, по углам комнаты. Сумка! Где моя сумка? Ее нет на стуле. В панике я оглядываюсь снова и вижу ее — темное пятно у ножек кровати в соседней комнате.

Черт. Черт!

Но другого выхода нет. Набираю в легкие воздух, стараясь дышать ровно. Я не должна выглядеть испуганной. Должна выглядеть… отстраненной. Холодной. Как будто этот ад меня не касается. Как будто я уже мысленно покинула это место и этих людей.

Мы ни в чем не виноваты. Я не буду бояться! Нужно обсудить все как взрослые люди!

— Прекратите! Хватит! — вхожу обратно в комнату кошмара. — У нас же есть телефон, куда пришло сообщение! Арслан, прекрати уже!

— Какое, нахрен, сообщение! Я вам ничего не отправлял! Не звал сюда! Хватит вешать мне лапшу на уши! — орёт Арслан.

— Не кричи. Соседи вызовут полицию. Ты этого хочешь? — опускаюсь на корточки и беру свою сумку. Достаю оттуда телефон. Сняв с блокировки, захожу в сообщения. По закону подлости… там всего один процент зарядки. Куча пропущенных звонков, смс от юриста и няни.

Черт!

Есть все что угодно, но того сообщения от имени Арслана — нет.

— Джан, — выдыхаю, глядя на него. — Где твой телефон? Покажи Арслану сообщение. Пожалуйста…

Мой взгляд скользит по лицу мужа, пытаясь найти хоть одну знакомую черту в этой маске лютой, непробиваемой убежденности. Я вижу, как его челюстные мышцы ходят под кожей, сжимаясь и разжимаясь с мерным, почти механическим ритмом. Это не импульсивная ярость. Это холодная, выдержанная, концентрированная злость, превращенная в железную решимость. Он уже построил свою версию мира, возвел вокруг нее стены, и никакие доводы рассудка теперь не долетят до его слуха. Моя просьба к Джану — для него не поиск истины. Это очередной ход в нашей с Джаном «хитрой игре».

Джан, услышав меня, пытается подняться, и тут мой взгляд цепляется за бледную кожу его плеч, за край простыни, сползающей с тела. Острый и раскаленный стыд обжигает мне щеки. Это не тот интимный стыд, что был раньше. Это стыд перед самим фактом нашего совместного унижения, выставленного на обозрение. Я резко отворачиваюсь к окну, вглядываясь в темные прямоугольники соседних домов. Я не выхожу. Я остаюсь здесь, дожидаясь, когда этот кошмар обретет хоть какую-то форму, когда мы все перестанем быть голыми и беззащитными в прямом и переносном смысле. За моей спиной слышен шорох ткани, тяжелое дыхание Джана, пытающегося скорее облачиться.

— То есть вы хотите запудрить мне мозги, да? — голос Арслана режет тишину. В нем слышится уже не крик, а тихое, ядовитое шипение. Он перешел на «вы». Это страшнее любой истерики. Это официальное дистанцирование. — Думаете, я вам поверю? В ваш сговор и выдуманную историю? Я со стороны похож на идиота, Регина?

Я больше не могу. Это «вы» ломает последние преграды. Слишком резко разворачиваюсь от окна. Мое движение настолько резкое, что Арслан инстинктивно дергается.

— Мы тебе не врем! — мой голос звучит не как крик, а как ледяная сталь, заточенная годами молчания. — Да почему ты не можешь поверь хоть на секунду? Хоть раз в жизни я тебе лгала? Хоть в одном серьезном деле? Говори! Когда? Когда я обманывала тебя? Предавала твое доверие? Когда я, в конце концов, давала тебе хоть малейший повод думать, что способна на эту… на эту грязную клоунаду?!

Мои слова висят в воздухе. Это не эмоциональная мольба. Это требование отчета. Фактов. Он, бизнесмен, должен их понимать. Джан, уже натянувший штаны, не глядя на нас, ползет к тумбе у кровати, шаря рукой по полу. Его движения выдают отчаянную сосредоточенность. Он находит телефон, придавитый ножкой тумбочки. Берет его, и его лицо, освещенное синим светом экрана, сначала выражает надежду, потом — крайнюю степень сосредоточенности, а затем — полное, беспросветное недоумение. Брови сходятся, губы сжимаются в тонкую нитку.

Мое сердце, которое только что бешено колотилось от гнева, вдруг замирает и падает куда-то в ледяную пустоту. Тревога сжимает горло тисками. Сообщения нет. Конечно, его нет. Мы имеем дело не с бытовой ревностью, а с операцией. Операцией, где учтены мельчайшие детали: усыпить, раздеть, уложить, удалить цифровые следы. Это уровень, недоступный ни истеричной свекрови, ни озлобленной жене. Это уровень профессионала. Или того, кто имеет доступ к нашим жизням и ресурсам, чтобы такого профессионала нанять.

— Черт… — шепчу я сама себе, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног. — Что, черт побери, происходит?

Мои умозаключения, построенные на логике, рушатся одно за другим. Я не могу сложить пазл, потому что кто-то намеренно испортил половину деталей. Остается только животный, первобытный ужас перед непознаваемым.

— Джан, — мое обращение к нему звучит как хриплый стон, последняя соломинка.

Он поднимает на меня глаза. В них не просто разочарование, а тот же самый леденящий ужас, что и у меня. Осознание, что мы попали в механизм, который работает без сбоев и не оставляет следов.

— Нет, — говорит он тихо. Это приговор. — Сообщения нет.

Я измученно выдыхаю.

Происходит то, чего я не ожидала даже в самом страшном сне. Арслан, который секунду назад был воплощением холодной ярости, запрокидывает голову. Из его горла вырывается звук. Не смех, а нечто хриплое, лишенное всякой человеческой теплоты. Это хохот абсолютной, окончательной потери веры. Он смотрит на меня, потом бросает взгляд на Джана, и этот хохот становится только громче, отчаяннее. В этом смехе — не торжество. В нем — горькое, ядовитое торжество абсурда. Он видит, как два человека, застигнутых им в постели, лихорадочно ищут несуществующие доказательства своей невиновности, и это зрелище для него — апофеоз их лжи. В его системе координат это последний, идеально разыгранный акт фарса.

В этот момент, глядя на его искаженное смехом лицо, слушая этот чужой, болезненный звук, я понимаю самую страшную вещь.

Мы с Джаном проиграли.

Не потому, что мы виноваты. А потому, что против нас сыграли в игру, правил которой мы не знаем. На поле, которое мы не видим. Нашим оружием была правда и логика. Но против нас использовали не ложь, а совершенную, безупречную симуляцию реальности, где все улики указывают на нас. И теперь единственный человек, который мог бы стать нашим союзником, наш общий якорь в лице Арслана, смеется над нами, потому что его реальность — это реальность улик, а не людей.

Мое дыхание сбивается. Тревога превращается в паническое, бешено колотящееся сердце. Напряжение в мышцах достигает пика, но выхода нет. Мы в ловушке не только этой квартиры. Мы в ловушке чужого, безупречного сценария. И я не знаю, что делать дальше. Логика молчит. Остается только инстинкт. А инстинкт кричит об одном: Беги. Сейчас же. Пока этот смех не перерос во что-то более страшное.

Хохот Арслана всё не кончается. Он заходится им, как кашлем, но звук от этого становится только более невыносимым. Он не видит, не слышит, не воспринимает ничего, кроме своей собственной боли и ярости, вывернутых наружу этим диким смехом. И с каждым его звуком внутри меня умирает что-то последнее — крошечная, глупая надежда на то, что он одумается.

Я все так же смотрю на его лицо, искаженное гримасой, и в этот момент леденящая ясность обрушивается на меня, смывая панику. Бежать? Куда? От кого? От мужа, который за секунды превратился в незнакомца? От этой ловушки, оставленной на нас кем-то другим? Побег ничего не решит. Он лишь закрепит в его голове картину моей виновности. «Убежала, значит, признаёт». Побег — это капитуляция. И он оставит между нами пропасть, через которую потом, когда придёт время говорить об Арине, уже не будет моста.

Мой взгляд медленно переходит с Арслана на Джана. Он стоит, прижимая телефон к груди, бледный, с разбитой губой, с глазами полными того же осознания тупика. Он тоже пешка. Он тоже жертва. Но в этой комнате сейчас три жертвы, и две из них — на одной стороне баррикады, которую возвела третья.

Нам нужно поговорить. Только нам двоим. Без этого свидетеля, чье присутствие лишь подливает масла в огонь ярости Арслана, напоминая ему о картине, которую он застал. Разговор будет адом. Но он неизбежен. Потому что где-то там, в нашем общем доме или с няней, спит наша дочь. И её будущее — это не абстрактное «потом». Это то, что мы должны решить сейчас, в этом аду. Ради неё я должна найти в себе силы стоять здесь и говорить. Даже если меня не услышат.

Я выдыхаю. Длинно, медленно, пытаясь выдохнуть вместе с воздухом остатки паники. Голос, когда я начинаю говорить, звучит тихо, но без дрожи. Это голос не жены, не любовницы, не обвиняемой. Это голос матери, которая требует разобраться:

— Уйди, пожалуйста, Джан, — говорю я, не отрывая взгляда от Арслана. — Мне нужно поговорить с… мужем. Наедине.

В комнате наступает тишина. Хохот Арслана обрывается как по щелчку пальцев. Его глаза, налитые кровью, сужаются. Он смотрит на меня, пытаясь понять, в чём новый подвох.

Джан выгибает бровь. В его взгляде — непонимание и что-то ещё… предостережение? Он медленно переводит взгляд на Арслана, оценивая его состояние.

— Он сейчас не в состоянии нормально разговаривать, Регина, — его голос звучит устало, но с непривычной твёрдостью.

Эти слова, как спичка, брошенная в бензин. Арслан взрывается заново, но теперь уже без смеха.

— Что ты, сука, несешь? — он делает шаг в сторону Джана, и его фигура снова становится угрожающей. — Решаешь за меня теперь? Решаешь, в каком я состоянии?

— То, что ты не в адеквате, — спокойно констатирует Джан. Он не отступает, хотя видно, что каждое слово дается ему через силу. — Успеете поговорить, Арслан. Тебе надо остыть. Ты пока не понимаешь, что…

— Заткнись и проваливай отсюда! — Арслан цедит сквозь зубы, делая ещё один шаг. Расстояние между ними сокращается до опасного.

Мой инстинкт кричит вновь. Ещё секунда — и снова полетят кулаки. А эта драка уже не будет «справедливой расправой». Она станет обычной мужской потасовкой, после которой ни о каком разговоре не может быть и речи. Всё окончательно разобьётся вдребезги.

— Хватит! — говорю слишком резко, перекрывая нарастающее напряжение. Я делаю шаг вперёд, вставая между ними, поворачиваясь к Джану. — Прекратите! Джан, пожалуйста. Уходи. Сейчас же.

Я смотрю ему прямо в глаза. Взгляд мой — не просьба, а приказ. Приказ, в котором я вкладываю всё: понимание его позиции, благодарность за попытку защитить меня даже сейчас, и чёткое указание: Твоё присутствие здесь всё только портит. Уйди, чтобы у меня был шанс это исправить.

Джан задерживает взгляд на секунду, потом медленно кивает. Его плечи опускаются. Он обходит Арслана широкой дугой, не глядя на него, подбирает с пола свою рубашку и, на ходу накидывая её на плечи, выходит из комнаты. Дверь за ним не закрывается.

Теперь мы одни. Тишина после его ухода кажется ещё более гулкой и зловещей. Арслан стоит, тяжело дыша, а его взгляд пригвожден ко мне. В этом взгляде нет больше смеха. Там только ожидание. Ожидание моей, как он уже уверен, следующей лжи, оправдания и театра.

Руки сами собой скрещиваются на груди — не защитный жест, а поза собранности.

— Ну? — хрипит он. — Говори. Что ты еще придумала?

— Мне нечего придумывать, Арслан. Я получила с твоего номера сообщение. Приехала сюда в надежде, что ты объяснишь мне, что вообще происходит и куда катится наш брак. Но в итоге проснулась в одной кровати с… Джаном! Пойми уже, что нас подставили. Всех троих.

Арслан скрипит зубами. Тянется к внутреннему карману пиджака, достает оттуда телефон. А через секунду показывает мне наши с Джаном фотографии. В обнимку.

Меня снова бросает в дрожь. Выглядит ужасно. Противно! Кто бы это ни делал — гори он в аду!

— Мы ни в чем не виноваты, Арслан, — говорю я тише.

— Теперь понятно, почему ты устраивала сцены на ровном месте, — рычит муж.

— Что ты говоришь? Ничего подобного не было! Не надо выдумывать то, чего нет, Арслан. Я этого не потерплю! То, что ты веришь всем и всему подряд, кроме меня — это я поняла. Но очернить меня я не позволю. Ясно тебе?

— Ты еще и смеешь выставлять меня в чем-то виноватым после того, что сделала? Какого хрена, Регина?

— Я ничего плохого не делала, — не в силах больше сдерживаться, кричу, ударяя кулаком ему в грудь. А в следующий момент случается то, чего я никогда не могла бы ожидать от Арслана — он врезает мне такую пощёчину, что я не могу удержать равновесие и падаю на пол, больно ударяясь головой об край кровати.

Короткий, хлесткий хлопок заглушает все другие звуки в мире. А потом меня пронзает боль. Острая, жгучая полоса на щеке, которая моментально разливается раскаленным металлом по всему лицу, до уха и виска. Голова от резкого движения дергается вбок, и я уже не вижу лица мужа — только его ноги в дорогих туфлях, стоящие на грязном линолеуме.

Равновесие уходит мгновенно. Мир опрокидывается. Мое тело, лишенное опоры, падает на жесткий край кровати. Затылок встречается с деревом с глухим стуком, который отдается оглушительным гулом внутри черепа. Лицо горит, затылок пульсирует тупой, нарастающей волной. В глазах на миг темнеет. Я вижу белые искры перед ними.

Я не кричу. Из горла вырывается только выдох — «ах». Больше удивления, чем страдания. Мозг отказывается обрабатывать информацию. Это не могло произойти. Арслан не мог… Он никогда… Даже в самой страшной ссоре он ограничивался словами.

Я лежу на полу, прижавшись плечом к холодной кровати. Взгляд затуманен, но я вижу его туфли. Они не отступают. Нет паники, нет мгновенного раскаяния. Арслану на меня плевать. Ему все равно, что я ударилась. Что мне больно…

Боже, как мы докатились до этого? Ведь это конец. Точка невозврата.

Постепенно ощущения возвращаются. В затылке раскалывается лед. Щека распухает, становится тяжелой и горячей. Я медленно, с трудом, опираясь на локоть, поднимаюсь. Каждое движение отдается болью в голове. Не смотрю на мужа. Не хочу видеть то, что сейчас отражается в его глазах — оправдание, торжество или пустоту.

Он не помогает, просто стоит. А потом разворачивается. Его шаги удаляются к двери. Он выходит. Не хлопает дверью. Просто уходит, как уходят из переговорной, где все точки уже расставлены.

Я остаюсь на полу, слушая, как его шаги затихают в коридоре, потом в гостиной. Внутри меня что-то лопается. Не боль, не обида. Последняя струна, которая еще связывала меня с этой жизнью.

Я поднимаюсь на ноги. Тело ноет, голова кружится. Шатаюсь к двери, забрав свою сумку и телефон. Все действия механические. Выхожу на лестничную площадку.

— Ты конченый ублюдок, Арслан! — вырываются слова из горла, наполненные всей горечью и яростью, что копились последние дни молчания. — Я тебя никогда не прощу! Никогда!

Он не отвечает.

Спускаюсь вниз. Ноги подкашиваются, но я иду.

Когда дохожу до своей машины, его фигура появляется в дверном проеме подъезда. Арслан стоит и смотрит. Молча. Без эмоций.

Я сажусь в машину, завожу мотор. Руки дрожат так сильно, что ключ с трудом входит в замок зажигания. Выезжаю со двора, нажимая на газ с иррациональной силой, как будто хочу оторваться от этого места. От этого момента и униженной, избитой, преданной версией себя.

Слез нет. Внутри — пустота и ледяной гнев. Я еду по темным улицам, не видя дороги. Здания, огни, знаки — все плывет в слепой ярости. Щека горит, затылок пульсирует, но физическая боль меркнет перед другой.

И только когда впереди показывается пустая, темная аллея какого-то сквера на окраине, ноги сами нажимают на тормоз. Машина съезжает на обочину, глушится. Тишина после рева мотора оглушает.

Я сижу, смотря в темное лобовое стекло. На свое бледное отражение и смутный темный рубец на щеке. В этой абсолютной тишине и одиночестве плотина внутри дает трещину.

Сначала это просто прерывистый вздох. Потом дрожь в плечах. А потом слезы. Они не текут тихо. Они вырываются наружу с рыданием, которое сотрясает все тело, заставляет меня согнуться над рулем, давясь собственными рывками. Я плачу навзрыд, бессвязно, беззвучно крича в сжатые кулаки. Плачу от боли, унижения и страха. От осознания того, что человек, которому я доверяла свою жизнь, поднял на меня руку. Что стена, которую я считала неприступной, рухнула от одного удара.

Однако сквозь эти слезы пробивается и ярость. Я должна злиться, проклинать того человека, кто построил тот спектакль. Кто нас подставил. Но я даже думать о нем не могу, потому что вся моя злость и ненависть направлена на мужа. За его слепоту. За его готовность поверить худшему. За то, что он не защитил, а сам стал угрозой. За то, что он сломал последнее, что еще держалось — неприкосновенность. Теперь между нами лежит не просто недоверие, а насилие. И это красная линия, перейдя которую, назад уже не вернешься.

Я вытираю лицо рукавом, оставляя на ткани мокрые пятна. Дыхание выравнивается. Оно прерывистое, но уже более глубокое. В голове, сквозь боль и пелену слез, выстраивается железная цепочка фактов.

Наш брак обречен. Это уже не драма, не ссора, которую можно загладить. Это катастрофа. Доверие мертво. Уважение растоптано. Безопасность уничтожена. Всё, что осталось, — это юридические формальности и война за Арину. Война, в которой я больше не могу позволить себе быть слабой, плачущей женой. Война, в которой этот удар по лицу — тактическое преимущество. Доказательство его неадекватности и агрессии. Оружие, которое я, как бы ужасно это ни звучало, должна буду использовать.

Развод неизбежен.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Глаза покраснели, щека заметно опухла и краснеет. Завтра будет синяк.

Хорошо. Пусть будет. Пусть все видят. Все, кроме моих родителей, иначе отец с братом прикончат Арслана.

На часах пять утра. Скоро будет светлеть. Мне не хочется никого видеть. Единственное, на что тянет, это скорее забрать самое нужно из дома и, конечно, дочку. А потом подать на развод. Назад дороги нет.

Знаю, что напугаю няню, но другого выхода у меня нет — звоню ей. Благо она берет трубку сразу после второго гудка.

— Алло… — голос сонный.

— Эсмира, здравствуй. Ариша спит?

— Да. Она плакала ночью, вас хотела увидеть. Кажется, плохой сон увидела. Еле успокоила. С вами все в порядке?

— Свекровь тоже дома была? — игнорирую ее вопрос.

Девушка выдыхает.

— Не хотелось бы говорить, лезть в вашу личную жизнь, но она оскорбляла не только вас, но и ребенка. Как бы я не закрывала уши Арише…

— Поняла… — перебиваю. — Собери, пожалуйста, вещи Арины. Пожалуйста.

— Ох, — очередной выдох. — Вы… переезжаете?

— Да. Ты же поедешь со мной? Мне ещё больше нужна твоя поддержка. Зарплату подниму.

— Конечно, пойду. Не нужно ничего поднимать. Ваши вещи тоже собрать? Когда вы приедете? — говорит шепотом.

Смотрю на наручные часы, а потом перед собой. Рядом проезжает машины. Лицо горит, а сердце… Оно такое пустое.

— Буду через полтора часа. Ты займись вещами, ладно? Главное, чтобы свекровь не проснулась.

— Оно поздно ложилась. Вряд ли так рано проснется…

— Чем занималась?

— По телефону разговаривала, говорила, какая вы плохая. Моя свекровь такой же была. Поэтому… Я вас прекрасно понимаю. Приезжайте. А я соберу вещи.

Путь домой кажется бесконечным. Каждый поворот, каждый светофор как заминка, во время которой адреналин спадает, и я начинаю чувствовать, как болит все тело. Но мысль об Арине, спящей в том доме, где ее оскорбляют, заставляет давить на газ сильнее. Это уже не побег, а то, что больше похоже на эвакуацию.

Я подъезжаю к дому, когда небо на востоке только начинает светлеть, окрашиваясь грязно-сизым цветом. Дом стоит темной, немой громадой. В гостиной нет света. Значит, Арслан не вернулся сюда после квартиры.

Хорошо. Очень хорошо.

Эсмира открывает мне дверь почти сразу, будто стояла в прихожей. Ее обычно спокойные глаза расширяются, когда она видит мое лицо. Ее взгляд скользит по распухшей щеке и покрасневшим глазам. На нем мелькает не просто жалость, а нечто более глубокое — понимание и собственная, личная боль. Но она не произносит ни слова. Девушка просто кивает, делая шаг назад, чтобы впустить меня.

— Спасибо, — говорю я тихо. Знала бы она, как я ей благодарна. Она сделала то, что в ее обязанности явно не входило.

В прихожей аккуратно стоят две сумки с вещами Арины и моя дорожная сумка, уже частично собранная. Эсмира, видимо, сориентировалась сама — положила базовые вещи. Их я сразу отношу в машину и возвращаюсь в дом. А наверху в коридоре вижу еще две коробки.

— Документы, украшения, что казалось ценным, — так же тихо поясняет Эсмира. — Остальное… Я не знала, что брать. Вы сами посмотрите… Может, я что-то упустила

— Ты сделала все прекрасно.

Беру сейф-папку, где лежат наши паспорта, свидетельства о браке и рождении Арины, на квартиру и машины. Ищу вторую шкатулку, где храню несколько действительно дорогих и, что важнее, лично значимых украшений — подарок матери, первые серьги собственного дизайна. Альбом с семейными фотографиями. Старый блокнот с эскизами, с которого начинался «Лепесток». Плюшевого мишку, с которым дочь не расстается. Вещи, которые не имеют цены для никого, кроме нас двоих.

Все это умещается в одну коробку. Эсмира помогает мне спустить вещи вниз. Я сейчас больше похожа на вора.

— Разбуди, пожалуйста, Аришу, — говорю я, закончив. Собственный голос кажется слишком чужим. — Переодень ее. Я приму душ, переоденусь, и уедем.

Эсмира кивает и идет в детскую.

В ванной включаю воду погорячее. Стою под душем. Струи смывают с кожи следы той квартиры и пыли. Однако не смывает тяжесть в щеке и холодный ком в груди. Я быстро моюсь, вытираюсь. В зеркало смотрю лишь мельком — достаточно, чтобы оценить масштаб катастрофы на лице. Тональный крем ложится неровно, подчеркивая отек и меняющий цвет синяк. Не хочется прятать следы удара мужа, но и Ариша не должна это увидеть, иначе испугается.

Собираю мокрые волосы в тугой, небрежный пучок.

Когда выхожу в коридор в свежих джинсах и свитере, из детской доносится сонное хныканье, а потом радостный, пронзительный крик: «Мама!».

Арина выбегает, еще не до конца проснувшаяся, в растянутой пижамке, и бросается мне в ноги, обвивая их ручками. Этот момент единственный за последние сутки, когда что-то внутри оттаивает и трескается. Я приседаю, обнимаю ее, вдыхая запах детского шампуня. Она мое единственное, нерушимое «зачем». Ради этого теплого комочка можно вынести все.

— Мы поедем в гости, солнышко, — шепчу я ей на ушко. — С Эсмой. Будет интересно.

Она кивает, доверчиво прижимаясь ко мне. Эсмира, уже одетая в куртку, с сумкой через плечо, ловит мой взгляд и молча указывает на дверь.

Мы спускаемся вниз по лестнице. Я веду Арину за руку, Эсмира несет одну из сумок. Тишина в доме все еще звенящая, нарушаемая только нашим шагами и шепотом ребенка.

Эсма осторожно открывает входную дверь, пропуская вперед меня с дочерью. Холодный утренний воздух бьет в лицо. Еще пара шагов и мы на пороге.

— Куда это ты собралась?

Тон у нее такой, что я могу поклясться, что свекровь вовсе не спала. Она появляется в самый последний момент. Не чтобы остановить, а чтобы нанести максимальный психологический удар. Она это умеет. Всегда умела играть на нервах и и выводить на эмоции. Она хочет унизить, заставить оправдываться, устроить сцену. И… испугать.

Только она не знает, что меня ничем не напугать. И терять мне нечего. Кроме дочери, за которую я каждому глотку порву.

Медленно! Очень медленно поворачиваюсь, не выпуская руку Арины. Мадина Абрамовна стоит в полумраке холла, у подножия лестницы. Она в шелковом халате, ее волосы уложены безупречно. Она, кажется, вовсе не спала, а готовилась к выходу на сцену. А на ее лице не гнев, а презрительное, хищное любопытство. Она смотрит на сумки, Эсмиру и на меня. Ее усмехающийся взгляд останавливается на моем лице. На синяке, который я так плохо замазала. В ее глазах вспыхивает неподдельное удовлетворение. Даже восторг.

— Уведи Аришу в машину, Эсма, — говорю няне, передавая ей ключи от автомобиля.

Она молча кивает и уходит, забрав не только Арину, но и одну из сумок.

Я, сложив руки на груди, смотрю на свекровь в упор.

— Подаю на развод. Радуйтесь.

— Да я праздник устрою в самом дорогом ресторане страны! — заявляет она. — Ты даже не сомневайся. Заставлю тебя вернуть все, что тебе купил мой сын, слышишь?

Я усмехаюсь. Никогда не позволяла себе повышать голос на людей старше себя. Никогда не переходила черту, но сейчас…

— Слушай, женщина. Поверь, бояться мне нечего. Терять тоже. Поэтому… Не выводи меня из себя, иначе ни одного волоска на твоей тупой голове не оставлю. И никто тебе не поможет. Делай все, что можешь. Что хочешь! Но я тебе обещаю… В конце концов твой сын будет умолять мне. Однако я его никогда в жизни не прощу.

Семьдесят два часа. За это время ребенок может серьезно заболеть, потеряться, сто раз позвать отца. Арслан не позвонил. Не написал. Ни одной строчки в мессенджере, ни одного звонка хотя бы на номер Эсмы, который он прекрасно знает.

Ему все равно на нас. Все равно, что с нами случилось и куда я ушла.

Стоя у окна новой кухни, наблюдаю, как няня внизу усаживает Аришу на заднее сиденье такси. Дочь что-то оживленно рассказывает, размахивая плюшевым мишкой. Няня ловит мой взгляд в окно и машет рукой.

Я киваю в ответ, чувствуя странную пустоту в груди. Там, где три дня назад бушевала боль, ярость и страх.

Раньше эта пустота пугала бы. Сейчас она кажется… спокойной.

Арслан отец, человек, который заявлял, что дышать без дочери не может, не проявил интереса к ее безопасности и местонахождению после громкого ухода жены с ребенком посреди ночи.

Вероятная причина тому, что он думает, что ребенок — не его? Такая нарративная конструкция идеально ложится в картину, которую, без сомнения, рисует ему Мадина Абрамовна. Он выбрал удобную для своей боли реальность. Реальность, где он — жертва, а не отец, обязанный беспокоиться.

Его молчание — это ответ. Окончательный и бесповоротный. В его жизни для нас с Ариной места нет. Мы стали персонажами чужого, грязного сценария, который он принял за чистую монету.

И знаете что? Сквозь эту ледяную пустоту пробивается не злость, а… облегчение. Да, именно так. Горечь — да. Разочарование в человеке, которого я считала сильным — безусловно. Но и тихая радость. Потому что я искренне надеюсь, что Арслан молча даст мне развод и не станет трепать нервы. Я не готова к такому раскладу. Пусть уходит и к нам не лезет. Ибо я не хочу, чтобы в будущем нас что-либо связывало.

Любовь… Она куда-то исчезла. Или ее вовсе не было. Потому что… Разве любящий человек может так просто стереть из своей жизни женщину, с которой жил столько лет и, как бы, должен знать ее как свои пять пальцев? А он что сделал? Вычеркнул так, будто я всегда была легкомысленной и способна на подобные вещи…

Иду к кофемашине, ставлю чашку. Звук шипящего пара — единственный в тишине квартиры. Мы сняли ее вчера. Безликую, но чистую. Две остановки от «Лепестка». Первую ночь мы провели у Эсмы, в ее уютной, пахнущей корицей однокомнатной квартире. Она, не задавая лишних вопросов, просто постелила нам на диване, накормила супом и заварила успокоительный чай. Ее молчаливая поддержка мне была очень необходима.

А потом был вчерашний день: беготня по риелторам, просмотры, документы. Деловая активность заглушала все остальное. Арина восприняла переезд как приключение.

«Мама, а тут мои куклы будут жить?» — ее главный вопрос. Дети — гении адаптации.

Кофе готов. Его тепло проникает сквозь фарфор в ладони. Мой взгляд падает на папку с документами на столе. Сверху лежит распечатка — контакты моего адвоката по семейным делам. Я так и не смогла поговорить с Еленой. Потому что было некогда.

Мой телефон, лежащий на столе, вибрирует. Это Маргарита.

— Рит, нам нужен новый сотрудник. Я, скорее всего, буду часто пропадать. Не хочется, чтобы ты оставалась тут одна, когда меня не будет.

Марго, кажется, не сразу понимает, о чем я. Хмурится.

— Конечно. Можно. А кого, есть кандидаты?

— У меня нет. Я как раз тебя и хотела спросить… Нам нужен человек, кому мы можем доверять. В моем окружении таких людей, увы, нет… Может, открыть вакансию?

— Не стоит, Регина. Я… могу поговорить с сестрой? Она как раз хотела сменить работу, поскольку ей не нравится коллектив в старом офисе. Будет замечательно, если со мной будет работать именно она.

— Я не против. Пусть приходит, если ей тут интересно, — обвожу взглядом свой Лепесток. — Даже лучше, что возьмём знакомого человека, а не постороннего.

— Договорились!

— До завтра тогда. Поеду домой, вещи будем в квартиру Арсена перевозить. Я пока работать по-человечески не смогу. В ближайшее время уж точно.

— Все хочу воздержаться, но, Регина, ты многое берешь на свои хрупкие плечи. Нельзя так… Может, выйдешь на работу, когда все личные проблемы решатся. Поверь мне, тут все будет хорошо.

— Ты хочешь моей смерти? — тихо смеюсь. — Я же свихнусь, если хоть как-то себя не отвлеку.

Рита выдыхает. А потом кивает.

— Поняла. Я хочу как лучше.

— Все будет хорошо, — подмигиваю. — Я ухожу.

— Я где-то через час уйду. Приведу в порядок витрины. Ты езжай, отдыхай.

Через считанные минуты доезжаю до дома.

Захожу в квартиру. Пахнет яблоками и чем-то безумно приятным — Эсма, видимо, уже приготовила ужин. А я настолько голодная, что готова съесть аж две порции.

Арина выбегает из комнаты, вся в растрепанных волосах, и бросается мне навстречу.

— Мама! Мы с тетей Эсмой делали пряничные домики из картона! И я нарисовала тебе солнце!

— Правда? Покажешь? — я прижимаю ее к себе, вдыхая ее запах, и чувствую, как что-то внутри, сжатое в тугой комок весь день, понемногу разжимается.

Эсма стоит в дверях кухни, вытирая руки полотенцем. Я отпускаю дочь, и она несется за своим рисунком.

Как только Арина скрывается в комнате, я опускаю голос.

— Эс, он… Арслан не звонил тебе? За все это время?

Она качает головой. Ее глаза, такие добрые и умные, смотрят на меня с печалью.

— Нет, Регина. Не звонил. Ни разу. Я… я даже проверяла, не сломался ли телефон. Ждала. Но — тишина. Это очень странно, чтобы Арслан Тагирович не интересовался собственной дочерью. На него не похоже…

Не звонок, не гневный вопрос «где моя дочь?», не попытка докричаться — ничего. Просто пустота. И в этой пустоте окончательно, до щемящей ясности, кристаллизуется ответ на все мои вопросы.

— Ясно, — мой голос звучит странно ровно даже для меня самой. — Спасибо, что была с ней. И со мной.

— Да что ты… — машет она рукой, но я вижу, как она сжимает край полотенца. — Ты… как ты? В «Лепестке» все в порядке?

— В порядке. Работаю. Арсен заезжал, — делаю паузу, видя, как ее брови ползут вверх. — Увидел синяк. Хотел идти бить морду Арслану. Уговорила его не лезть, — зло усмехаюсь. Я сама сейчас не отказалась бы врезать мужу пару пощёчин. Настолько он меня разочаровал.

— Слава богу, — выдыхает она. — Драка сейчас… последнее, что нужно. Арина поужинала. Хочешь, разогрею тебе?

— Да, спасибо. Сейчас только переоденусь.

Иду в спальню. Стянув пиджак и остальную одежду, надеваю старый мягкий свитер и треники. Возвращаюсь на кухню.

Помыв руки, сажусь за стол. Эсма ставит передо мной тарелку с теплым рагу, а я смотрю, как Арина клеит на холодильник свое солнце — желтое, с улыбкой до ушей.

— Мама, а папа когда приедет? Он же не видел мой домик.

Воздух уходит из легких. Эсма замирает у мойки.

Я, отложив ложку, стараюсь не подавать вида, как мне плохо.

— Знаешь, солнышко, папа сейчас… очень занят. У него много-много работы. Поэтому мы с тобой будем жить тут какое-то время, хорошо? А потом, возможно даже завтра, переедем в другую, очень хорошую квартиру. К дяде Арсену.

Дочь смотрит на меня огромными, слишком серьезными для ее возраста глазами. Не плачет. Не капризничает. Просто кивает.

— Хорошо. А тетя Эсма будет с нами?

— Я буду приходить в гости каждый день! — быстро говорит Эсма, подходя и обнимая ее за плечи. — И мы достроим целый город из пряников!

Срабатывает. Арина улыбается, отвлекаясь. Но щемящая тяжесть в моей груди не проходит. Это только начало разговора. Самого трудного.

После ужина, уложив дочь, выхожу в гостиную. Эсма уже собралась.

— Завтра я приду к десяти, как договорились? Отведу ее в сад и заберу.

— Да. Спасибо тебе, Эсма. Без тебя я… — голос срывается. Я не могу договорить. — Я бы очень хотела, чтобы ты оставалась с нами. Если завтра можешь приехать пораньше — я буду рада. Хорошо, что мы не распаковали все чемоданы… Утром брат приедет за нами. В его квартире мы останемся надолго, поэтому… Нужна будет твоя помощь.

— Может, в таком случае, мне остаться на ночь?

— Я буду только рада!

Эсма, улыбнувшись, обнимает меня и идет в спальню Ариши.

Тишина снова заполняет пространство. Сажусь на диван, беру телефон. На экране пропущенный вызов от Арслана. Всего один. И больше ничего. Ни смс, ни голосовых, ни даже короткого «где дочь?» в мессенджере.

Я проигнорировала его звонок. Он знает, где меня можно найти. Будет желание — придет. Не звонить надо, а в первую очередь интересоваться дочерью. Мне до последнего не хочется верить, что Арслан настолько глуп, что поверит всякому бреду.

Ставлю телефон на стол. Экраном вниз.

Он сделал свой выбор. Молчанием. Безразличием. И, как бы я не переубедила себя, но все же своим поведением он доказывает, что выбрал версию своей матери. Версию, где он жертва, а я предательница. Удобную версию, которая освобождает его от ответственности. От беспокойства и отцовства.

Раньше эта мысль вызывала бы приступ ярости, слез, желания кричать и что-то доказывать. Сейчас… сейчас я чувствую ледяную, странную пустоту.

Арслан не будет бороться. Не будет устраивать сцен, шантажировать, тянуть через суды. Его молчание — это его согласие на развод. На то, чтобы отпустить нас.

Нахожу в контактах номер Елены — юриста. Как бы не хотелось позвонить ей сегодня, но что-то меня останавливает. Ведь поздно. Завтра, как только отправлюсь на работу, свяжусь с ней. Судя по тому, что Арслан еще не подал на развод, — а в ином случае со мной связался бы его адвокат, значит, он ждет первый шаг от меня. Трус!

Завтра. Завтра я позвоню Елене. Начну процесс. Оформлю все юридически чисто и быстро.

А сегодня… сегодня я просто сижу в тишине чужой, но безопасной квартиры. Слушаю, как за стеной посапывает моя дочь.

Это не конец. Скорее первая ночь чего-то нового. Тяжелого, страшного, неизвестного.

Мне больно. Настолько, что дышать невозможно. Никогда не подумала бы, что наш брак превратится в игру. Что наши отношения не будут стоить ни гроша. Казалось бы, прошло столько времени. Но… Ни доверия, ни любви между нами нет…

Бросив телефон на диван, иду проверять, как спит Арина. Поправляю одеяло. Целую ее в теплый лоб.

«Все будет хорошо, — шепчу я ей и себе. — Я все устрою. Обещаю, солнышко мое, у нас все будет замечательно».

Возвращаюсь в гостиную, гашу свет. Ложусь на диван, укрываюсь пледом. Нужно отдохнуть, привести себя в порядок. А завтра уже подумать, как отделаться от чувства, что Арслан считает меня какой-то грязью.

Не знаю, когда засыпаю, но просыпаюсь раньше будильника, будто почувствовав, что кто-то пришел. Потому что моментально тишину разрезает настойчивый звонок в дверь. Ровно семь утра. Никто, кроме Арсена, не стал бы приходить в такую рань. Да и этот адрес никто не знает.

Иду в прихожую, смотрю в глазок. На лестничной площадке стоит брат. Невыспавшийся, с тенью щетины, но с таким решительным и собранным выражением лица, что самой неудобно становится. Открываю.

— Собирайся, — говорит он без предисловий, переступая порог. Голос хриплый от утреннего недосыпа или сдавленных эмоций. — Договорился с арендодателем. Вещей много? Надо позвать ребят или сами решим вопрос?

— Арсен, вещей не сильно много. Но Ариша еще спит…

— Пусть спит. Тем лучше. Проснется уже на новом месте. Где сумки?

Я молча указываю на сложенные у стены чемоданы и коробку с игрушками — всё, что успели перевезти.

— Доброе утро, — доносится голос Эсмиры. — Уезжаем?

— Брат увозить вещи. Мы поедем, когда Ариша проснется.

— Давай я тоже поеду с Арсеном. К вашему приезду все вещи разложу и что-нибудь приготовлю.

— Было бы замечательно.

Арсен хватает чемоданы, я беру коробку и рабочую папку. На лестничной клетке пахнет сыростью. Неприятно. Внизу, у подъезда, припаркован микроавтобус, а рядом двое его знакомых.

Через пару минут спускается и Эсма. Они уезжают, а я некоторое время остаюсь в прохладном утреннем воздухе, обняв себя за плечи.

Пытаюсь понять, что я ощущаю. Ненависть? Не знаю. Скорее всего, я не испытываю абсолютно ничего. Вообще состояние такое, будто из меня вытащили все способности что-то чувствовать.

Поднимаюсь в квартиру. Ариша просыпается ближе к девяти. Я, собрав оставшиеся вещи в спортивную сумку, одеваю ее.

— Едем к дяде Арсену, — шепчу, целуя дочь в макушку.

— Хорошо.

— Та и позавтракаем. Эсма наверняка приготовила что-то вкусное.

Ариша смотрит в одну точку на полу, пока я плету ей косички. Слишком задумчива. Наверняка думает о своем отце. К сожалению, как бы не хотелось, не хочу спрашивать, что ее волнует. Потому что не смогу ответить на некоторые ее вопросы.

Уже через полчаса мы оказываемся у нужного здания. Поднимаемся на лифте. Арсен открывает дверь и отходит, выпуская нас в квартиру. Тут пахнет запахом свежего ремонта и кофе, который наверняка сварила Эсма. Современная мебель, нейтральные цвета, на полу — мягкий ковер.

Арина смотрит вокруг широко раскрытыми глазами.

— Ух ты! — тихо выдыхает она. — Мама, тут будут жить мои куклы?

— Да, солнышко. Это наш новый дом. На время. Правда, красиво?

— Очень! — она вырывается из объятий и бежит исследовать пространство. — А тут моя комната?

Арсен, стоя в дверном проеме, указывает ей направление. Она скрывается в комнате, и через секунду оттуда доносится счастливый смех. Я закрываю глаза на мгновение. Этот звук как глоток теплого воздуха.

Эсма тихо трогает меня за локоть.

— Пойдем, я тебе покажу, где что разложила.

— Давайте, — киваю я. — Арсен, ты…

— Я тут посижу, — он машет рукой, опускаясь на барный стул. — Кофе допью.

Мы с Эсмой проходим в спальню. Она показывает шкафы, уже наполовину заполненные нашими вещами. Всё чисто, аккуратно.

— Вы же не завтракали? Я приготовила…

Не успевает она договорить, как раздается звонок в дверь. Сердце делает тяжелый, медленный удар где-то в горле. Я встречаюсь взглядом с Эсмой. Ее глаза широко раскрыты. В квартире воцаряется тишина. Выхожу наружу, цепляюсь взглядом с Арсеном.

— Кто-то знает, что мы тут?

— Только мама.

— Черт! Надеюсь, она ничего не рассказала отцу.

— Не надейся. Судя по настойчивости… Это и есть он.

Я поджимаю губы. Господи, если отец узнает все подробности… Он натравит всех на Арслана.

— Регина! Арсен! Открывайте! Немедленно! Я знаю, что вы тут!

Иду к двери. Арсен уже встал с дивана, направляется следом за мной. Стоит весь напряженный. Сразу видно, что не при делах и отцу он лично точно ничего не рассказывал.

Брат смотрит на меня, взглядом задавая вопрос: открывать?

Подношу палец к губам, прося тишины, наклоняюсь к глазку. Сразу же вижу лицо отца, искаженное не просто злостью, а яростью. Его щеки пылают, глаза сужены. Он сжимает и разжимает кулаки.

Я отщелкиваю замок и открываю ровно настолько, чтобы встать в проем, преграждая путь.

— Тихо, папа, — говорю твёрдо, прежде чем он успевает разразиться. — Ариша здесь. Если ты сейчас начнёшь кричать, ты её напугаешь. Впущу только при условии, что ты возьмешь себя в руки. И мы поговорим, как два культурных человек, а не базаре хабалки. Договорились?

Отец фыркает. Его грудь тяжело вздымается, но мой тон, должно быть, доходит. Он молча кивает.

Я отступаю, пропуская его. Отец вламывается в прихожую, тяжёлый, как туча. Его взгляд сканирует пространство, останавливается на Арсене, который молча стоит у стены, скрестив руки на груди.

— То есть ты все знал, но мне ничего не говорил? После этого называешь себя сыном? — шипит отец.

— Только вчера узнал… — оправдывается брат.

— И все равно ничего не рассказал!

— Папа, хватит! Ты мне слово дал! — цежу сквозь зубы.

Отец злится. Могу поклясться, что, если бы Ариши тут не было, отец перевернул бы этот дом вверх дном.

— Где моя внучка? — выдавливает он, едва разжимая губы.

— В гостиной, — киваю я в сторону.

Он, не снимая пальто, проходит мимо нас. Я следую за ним. Из гостиной доносится тихая песенка Ариши, она что-то рассказывает своим куклам.

Отец останавливается в дверном проеме. На мгновение замирает. Его широкие плечи, бывшие сведенными от гнева, вдруг опускаются. Каменная маска на его лице даёт трещину.

— Дедушка! — Ариша оборачивается. Ее лицо озаряется искренней радостью. Она срывается с места и бежит к нему, раскинув руки.

Папа наклоняется, подхватывает её на лету, прижимает к себе, закрывая на миг глаза. Всё его существо, секунду назад бывшее сгустком гнева, теперь обволакивает её. Он целует её в голову, потом отстраняется, держа за плечики. Голос, который минуту назад мог рушить стены, становится теплым и бархатистым.

— Здравствуй, моя радость. Что это ты тут делаешь, а?

— Мы переехали! Это наш новый дом! Правда, красиво? — щебетает Арина, забыв обо всём на свете.

— Красиво, очень, — бормочет отец, гладя её по волосам, но его взгляд уже скользит по мне поверх ее головы. В нём снова вспыхивает огонь, но теперь сдержанный присутствием ребенка.

— Дедушка, пойдём, я тебе домик покажу!

Он позволяет ей увести себя в комнату, бросая мне через плечо:

«Я с тобой ещё не закончил».

Перевожу дух и иду на кухню. Нужен кофе. Крепкий. Эсма, встревоженно переглянувшись со мной, тут же выходит из помещения, оставляя меня наедине с надвигающейся бурей.

— Рега, это не. Честное слово, — брат опускается на стул. — Когда дело касается нас… Он не может сдержать эмоций. Даже когда происходят элементарные вещи, не требующие его вмешательства. Поэтому я не делюсь с ним ничем, стараюсь решать все сам.

— Знаю, что ты тут ни при чем, Арсен. Перестань.

— У меня совещание через сорок минут. Хотел с тобой поговорить за едой, но, — он разводит руками. — не судьба. Мне остаться? Нужна будет помощь?

— Нет, Арс. Сама разберусь. Не переживай. Езжай на работу.

Брат, кивнув, выходит.

Через несколько минут слышу тяжелые шаги. Отец входит на кухню, уже без пальто. Его лицо снова сурово, но теперь это контролируемая суровость. А не слепая ярость, которая была в самом начале.

— Ну, — говорит он, упираясь руками в столешницу. — Объясняй. Что за переезд так неожиданно? Почему Арсен? Почему я узнаю об этом в последнюю очередь? И где, чёрт возьми, твой муж? Почему он не с семьей?

Он выпаливает вопросы один за другим, но уже без крика. Его глаза, такие же, как у меня и у Арсена, впиваются в меня, требуя правды. Всей правды. И я понимаю, что откладывать больше нельзя. Но и докладывать все — тоже нельзя.

— Папа, ведь ты знаешь, что я с самого детства не люблю, когда на меня кричат. Разговаривают таким тоном… — начинаю спокойно. — И сейчас… Я не ребенок. Пожалуйста, не забывай. А насчет наших отношений с мужем… Так получилось, что мы с Арсланом разошлись. Разводимся, пап. Вот буквально на днях. Все будет тихо, без скандалов. Мы пришли к общему мнению. Пожалуйста, очень тебя прошу не лезть.

Конечно, насчёт общего мнения вру. Я вообще не люблю лгать, но другого варианта нет. Отец уничтожит Арслана, если узнает, что тот обращался со мной как с уличной бабой, так еще и руку поднимал. Как бы я сейчас не ненавидела мужа, но зла не хочу. Тем более, чтобы мой отец ему что-то делал. Папа не будет мелочиться, устроит ему такое, что Арслану мало не покажется. А это… Это объявление войны, конец которого вряд ли предвидится в ближайшее время.

— Что значит, разводитесь, Регина? С какой стати? По какой причине? Не бывает развода в нашем родстве! Никто до сегодняшнего дня не расходился! Это же… Моя честь, Регина! Что за выходки?! Он тебе изменил, да? Предал с другой?

— Папа, папа! — вставляю руки вперед, потому что его слова как камни летят в меня, ударяясь в самое больное место. — Хватит! Умоляю! Я ничего такого не делала, чтобы твоя честь…

— Тогда почему разводитесь?! — перебивает отец. — Причину скажи, Регина? А вообще… Я с ним сам поговорю! Какого черта я приехал сюда, а не напрямую к Арслану…

— Нет, не-е-ет! — схватив за его руку, прикрываю глаза. Боже мой… Как меня убедить этого упрямого человека? Как дать понять, чтобы он… успокоился и не лез?! — Папуль, я тебе повторяю: мы с Арсланом взрослые люди. Сами можем решать свои проблемы. И во вмешательстве родителей не нуждаемся. Ведь сами уже родители…

— Поэтому развод?! — кривится. — Какие из вас родители, если вы о единственном ребёнка не думаете?! Регина, я это дело так не оставлю, что бы ты ни говорила. Вбей мои слова себе в голову. Я буду не я, если не решу этот вопрос. Ребенок, уж тем более девочка, не должна расти без отца. Ясно тебе?! Или ты мне что-то не договариваешь? — прищуривается и заглядывает мне в глаза. — Ведь и я не воспитывал дочь, которая при первых же разногласиях с мужем будет разводиться. Что ты от меня скрываешь, Регина? Неужели пытаешься обелить Арслана, чтобы я его не прикончил собственными руками?!

Я медленно опускаюсь на стул. Тяжесть не только в ногах, но и во всем теле. Прижимаю к вискам холодные и влажные ладони, будто пытаюсь удержать в голове рухнувший мир. Отец стоит напротив, его тень накрывает меня целиком.

Да, я на взводе. Каждая жилка дрожит от последних бессонных ночей, леденящей пустоты после молчания Арслана и необходимости быть сильной для Ариши. А теперь еще и эта новая буря. Отец со своим категоричным, старомодным «не бывает разводов»… Со своей честью, которую я, оказывается, запятнала одним лишь решением уйти от человека, который ударил меня и вычеркнул из жизни. Пусть он о последнем не знает…

Если узнает — у меня не останется шанса уговорить его.

Я очень боюсь. Страшно до такой степени, что приходится думать трижды, прежде чем что-то сказать. Одно неправильно подобранное слово — и отец догадается.

Да, боюсь за Арслана. Не из-за нежных чувств — их нет. Их выжгла его пощечина и последующее равнодушие. Я боюсь, что отец, узнав правду, пойдет и сделает что-то необратимое. Устроит скандал, прибьет его, как он это умеет, натравит всех своих знакомых. И это превратит наш тихий, пусть и болезненный, развод в грязную, бесконечную войну. Войну, где главной жертвой станет Ариша.

А еще я боюсь за себя. За наше с дочерью будущее. Если отец взбудоражит всё и всех, Арслан из обиженного и пассивного молчуна превратится в озлобленного врага. Он поймет, что его хотят уничтожить, и ответит. Начнет бороться за дочь не из любви, а из принципа и мести, даже если мысленно он согласится с матерью, что Ариша не его дочь.

В таком случае нам не избежать судов, экспертиз и нервотрепок на годы. Он использует свои связи, деньги, влияние. А у меня есть только «Лепесток» и эта хрупкая независимость. Я не готова к такой войне. Я не выдержу.

Как отцу это объяснить? Как достучаться до человека, для которого главное — честь семьи, а не тихое счастье дочери? Как сказать: «Папа, твоя защита сейчас убьет меня. Твоя ярость лишит внучку спокойного детства»?

Я поднимаю голову. Ладони скользят по лицу. Очень устала. Хочется покончить с проблемами, взять отпуск хотя бы на неделю и поехать куда-нибудь с дочерью. Подальше отсюда...

— Папа… Ты не понимаешь. Если ты сейчас пойдешь к нему… если начнешь что-то делать… ты не защитишь меня. Ты отнимешь у меня последний шанс на нормальную жизнь. Ты… ты загонишь нас с Ариной в такую яму, из которой мы не выберемся никогда. Молчание Арслана — мой шанс. Шанс на тихий развод. Шанс, что он не станет сражаться за дочь, чтобы досадить мне. Если ты вмешаешься — он проснется. И будет идти в упор. Грязно, жестоко, до последнего. И проиграю в этой драке я. Потому что у меня нет таких ресурсов. Потому что я устала. Я едва держусь.

Смотрю на отца, ища в его разгневанных глазах хоть каплю понимания, или тень сомнения.

— Ты хочешь защитить свою честь. А кто защитит твою внучку от многолетнего кошмара судов и скандалов? Кто защитит меня? Твоя ярость? Она сожжет всё дотла. И нас в том числе. Пожалуйста… — мой голос превращается в шепот. — Пожалуйста, просто поверь мне. Доверься мне в этом хоть раз. Не лезь. Молчание — сейчас лучшая помощь.

— Регина, почему ты ведёшь себя так, будто за твоей спиной нет никого, кто тебя защитит? А как же я? Как же твой брат, который молча стоит на твоей стороне и даже нам ничего не говорит?

— Папа… Что вы можете сделать, если Арслан решит любым способом отнять у меня дочь, скажи? Вот что?! Давай я отвечу! Ровным счетом ничего!

— Регина, все решают деньги и они у меня, слава богу, есть! Хватит уже паниковать на ровном месте! Я знаю, что надо сделать! Не мешай мне, ясно?

— Что ты сделаешь, пап?

— Сделаю так, чтобы никакого развода не было!

Из горла вырывается нервный смешок. Смотрю на отца в недоумении. Неужели он не понимает?!

— Я к Арслану не вернусь, отец. Хватит нести чуть. Сколько я еще буду тебе говорить, чтобы ты не делал глупостей?! Если я узнаю, что у вас состоялась какая-то беседа, считай, что у тебя нет дочери!

— Ты ставишь мне условие? Шантажируешь! Я хочу, чтобы ты была счастлива!

— Если бы ты хотел, чтобы я была счастлива, отнесся бы к моему решение с уважением! Оставил бы меня в покое в конце концов! Никто не уходит от счастливой жизни, ясно?! Если я ушла, значит, на то есть причины. Я повторяю в последний раз…

— Регина, хватит так со мной разговаривать! — цедит отец, не сдерживая ярости.

— Ты думаешь только о своей чести! Но пора бы думать ещё и о моих чувствах!

Отец хочет что-то сказать, но в кухню вбегает Ариша. Отец, выдохнув, прижимается спиной к стене и трет ладонью лицо.

— Мамуль, я пить хочу.

Наверняка попросила у Эсмы, но та не решилась сюда зайти.

Достав из шкафа стакан, наливаю воды и протягиваю дочери. Выпив, она поднимает голову и смотрит на дедушку.

— Ты сегодня у нас останешься?

— Нет, родная. Я уезжаю на работу, — он опускается на корточки и целует Аришу в макушку. — Обязательно еще приеду.

— Хорошо.

Дочь уходит в гостиную, а папа в прихожую. Обувшись, берет пальто.

— Я надеюсь, мы поняли друг друга? — шепчу в надежде, что получу положительный ответ.

— Будет так, как решу я.

Отец выходит, захлопнув за собой дверь. А я прислоняюсь к холодному металлу спиной и думаю, как быть.

Мой отец настолько упрямый, что договориться с ним невозможно, даже когда доказываешь ему, насколько он неправ.

Как уйти на работу в таком состоянии — я не знаю. Голова сейчас ватная, в ушах и висках звенит от напряжения. Мне хочется немного поспать, прийти в себя. Но в то же время я не могу себе это позволить.

Иду в гостиную.

— Эсма, сегодня в садик Аришу не отвози. Я приеду чуть пораньше. Будьте дома, ладно? Тем более тут много игрушек, — киваю в сторону детской комнаты. Арсен столько всего накупил для Арины, что она не устанет играть.

— Конечно, как скажешь. Все же в порядке?

— Не совсем, — выдыхаю измученно. — Уверена, очередного звонка мне не избежать. Или же… — понижаю голос до шепота. — Не удивляюсь, если Арслан приедет в Лепесток с наездами. Отец не станет молчать. Это война, Эсмира. Война, которой я так боялась и избегала.

— Есть общий ребёнок, Регина. Как бы Арслан не был, не думаю, что…

— Ты не знаешь, что бывает, когда сталкиваются два упертых барана. Отец с Арсланом перегрызут друг другу глотки. Вот увидишь. Запомни мои слова.

Приезжаю. в Лепесток. Здесь еще нет клиентов, только мягкий утренний свет льется в витрину. Здешний запах и порядок — лучшее успокоительное. Сбрасываю пиджак на стул в мастерской, первым делом иду к кофемашине.

Пока кофе шипит, осматриваю стол. Вчерашние эскизы весенней коллекции лежат вразброс. Аккуратно собираю их в стопку. Нужно навести порядок не только в мыслях, но и здесь.

— Доброе утро, — в дверях появляется Маргарита. Она оценивающе смотрит на меня, ее взгляд на секунду задерживается на моих глазах, хочет понять, в каком я настроении. Оно плохое, но сегодня я хочу сконцентрироваться на работе, а не поддаваться эмоциям. — Хотела тебе кофе приготовить, но вижу, ты меня опередила.

— Спасибо, Рит. Сегодня я сама. Сестра приедет?

— Уже выехала. Через полчаса, думаю, будет.

Отлично. Ровно столько, чтобы прийти в себя. Беру чашку и сажусь к ноутбуку. Просматриваю вчерашнюю почту, отвечаю на срочные письма от поставщиков. Не устану повторять, что работа в последнее время для меня как спасательный круг, за который я цепляюсь обеими руками.

Перед выходом из мастерской включаю ноутбук и за считанные минуты вырезаю фрагмент из записи камер наблюдения. Свекровь входит в магазин — одета в пальто цвета бордо, осанка королевы базара. Вот она размахивает кольцом, вот ее перекошенное лицо крупным планом, и голос, срывающийся на фальцет. Сохраняю файл на флешку и дублирую в облако. На всякий случай. Теперь у меня есть доказательство не только синяка, который оставил на моем лице муж.

Черт бы его побрал…

Так бы хотелось знать, где я совершила ошибку, раз мы докатились до такой степени.

— Я на встречу, — говорю, выходя в зал. Рита и Соня синхронно поднимают головы. — Если кто-то из Тагировых объявится — сразу звоните. Я не шучу.

— Поняла, — кивает Рита. — Ты как сама?

— Я в порядке. Завтра встретимся.

— Всего доброго!

Вру, конечно. Я ни черта не в порядке. Я — сгусток нервов, замотанный в деловой костюм и упакованный в тональный крем.

На улице уже темнеет. Октябрьская хмарь оседает на стеклах машины мелкой изморосью. Я включаю дворники, и они со скрипом стирают влагу с лобового стекла. Я не люблю такую погоду. То слишком холодно, то напротив — хочется одеть во что-то легкое.

Дорога до офиса Елены занимает минут двадцать. Я успеваю прокрутить в голове все, что скажу. Или пытаюсь. Клянусь, даже в страшном сне не могла бы себе представить, что когда-то подам на развод. Да, со свекровью проблемы были, но пока Арслан рядом — я о ней не думала. По крайней мере очень старалась. И ее слова меня не задевали так сильно. Но Арслан ушел, а это значит, терпеть его высокомерную мать я не намерена. Пусть женится на той, которая будет нравиться и ему и его матери.

Конечно, эта мысль как еще один груз на моих плечах. Неужели… Он действительно сможет так быстро найти другую?

Офис адвоката находится в старом центре, в здании с лепниной на фасаде и тяжелыми дубовыми дверями. Поднимаюсь на лифте на четвертый этаж. Здесь почти пусто — рабочий день закончился, только в одной из стеклянных перегородок горит теплый желтый свет.

— Регина? Проходите, — Елена встречает меня в приемной. Лет сорок пять, собранный пучок, очки в тонкой оправе и спокойные, внимательные глаза. Та женщина, с которой хочется говорить правду. Потому что ложь она увидит сразу. — Я налила чай, но, судя по вашему лицу, вам скорее нужен коньяк.

— Чай отлично, — выдавливаю улыбку.

Мы проходим в ее кабинет. На столе лежат аккуратные стопки документов и ноутбук. Сажусь в кресло напротив, ставлю сумку на колени и несколько секунд просто молчу. Собираюсь.

— Я хочу развестись, — говорю наконец. Мамой не верится, что я нахожусь тут. Пришла именно для расторжения брака. — Без претензий, без раздела имущества, без алиментов. Мне нужен только развод. И чтобы он оставил меня в покое.

Елена кивает, делает пометку в блокноте.

— Причина?

Шумно сглатываю, усмехаясь собственным мыслям. Вопрос юриста бьет в солнечное сплетение, даже когда задаешь его самому себе.

— Он считает, что я ему изменила. Это ложь. Подстава, которую кто-то организовал, подставив не только меня, но и его лучшего друга. Я не знаю всех деталей, но в ту ночь… — замолкаю на секунду, подбирая слова. — Я находилась в одной комнате с мужчиной, его старым другом. В нашей квартире! Да, меня как-то вырубили. Я ничего из того не помню. Поехала я получив от мужа сообщение, а проснулась с другим в одной постели! Арслан вошел, увидел нас и… не стал даже слушать. Но дело в том, что и той смс-ки я в телефоне не нашла! Удалили!

Я достаю телефон, открываю фотографию, которую прятала ото всех на свете, особенно от себя. Свет от экрана падает на лицо Елены, когда я протягиваю ей снимок. Желто-синий развод на скуле, который так старательно маскировала тональным кремом. Ее лицо не меняется, но глаза на секунду темнеют.

— Это он сделал, — говорю я без вопроса. — Один раз. Этого достаточно ведь, верно?

Елена кивает, возвращает телефон.

— Вы обращались в травмпункт?

— Нет. На тот момент я не думала о доказательствах. Думала, как забрать дочь и уйти. Это случилось… достаточно давно. С тех пор он не звонил. Не писал. Не интересовался, где его ребенок. Хотя, нет, вру… Один раз я получила от него звонок, но не ответила. Зачем? Я и сообщение в тот раз получила от него, якобы он хочет поговорить… Но в итоге… все обернулось как-то странно.

— Есть варианты, кто мог вас подставить? Но этот кто-то явно тот, кто имеет доступ к телефону вашего мужа.

— Не имею ни малейшего представления, — нахожу видео и снова передают мобильный юристу. — А это произошло сегодня. Его мать пришла в мой бутик. В час пик, когда было много клиентов. Устроила скандал, обвинила в продаже бракованных украшений. Эта запись из камер видео наблюдения. Вот смотрите.

В динамике слышен резкий голос Мадины Абрамовны. Я смотрю на Елену. Она наблюдает за происходящим с профессиональным спокойствием, но когда свекровь кричит «вы еще пожалеете!», ее бровь едва заметно приподнимается.

— Она не оставит меня в покое, — говорю, когда видео заканчивается. — Если не через сына, то через скандалы, через давление на мой бизнес, через кого угодно. Я не хочу войны. Хочу, чтобы меня просто… оставили в покое. В ином случае моя дочь получит травму.

— Регина, — Елена снимает очки, внимательно смотрит на меня. — Вы сказали, что не хотите алиментов, не претендуете на имущество. Это ваше осознанное решение или вы боитесь, что он начнет мстить?

— Я не боюсь. Я уверена, — отвечаю твердо. — У меня есть «Лепесток». Я сама зарабатываю на жизнь себе и дочери. Мне не нужны его деньги. Мне нужна свобода. И я хочу, чтобы у него не было рычагов давления. Никаких. Ни копейки претензий с моей стороны. Просто развод. Тихий, быстрый, без судов.

— А дочь? Вы понимаете, что юридически он имеет право на общение с ребенком. Суд вряд ли полностью лишит его этого права, если только вы не докажете угрозу для жизни и здоровья.

Опускаю взгляд на свои руки. Пальцы сцеплены в замок так сильно, что побелели костяшки.

— Знаю, да. Я не собираюсь запрещать ему видеться с Ариной. Если он захочет быть отцом — я не встану между ними. Но сейчас… — я поднимаю глаза. — Сейчас ему все равно. Он не звонит. Не спрашивает о ней. Да, я могу не ответить на его звонок. Ведь это ожидаемо! Но… Что ему запрещает приехать ко мне хотя бы в магазин? И если он так легко вычеркнул нас из своей жизни, возможно, он так же легко подпишет бумаги. Я надеюсь на это. Да и его мать орала, что Арина не от ее сына. Может, и он поверил…

Елена молчит. Она не говорит мне, что я наивна. Не обещает, что все будет легко. Не успокаивает. А это означает, что все будет слишком сложно.

— Я подготовлю соглашение о разводе. Без имущественных претензий, с обоюдного согласия. Если ваш супруг подпишет его — дело закроют в кратчайшие сроки. Если нет — придется идти в суд. Но с учетом того, что вы не претендуете на его активы, у него нет причин затягивать процесс. Кроме… — она делает паузу. — Кроме желания навредить. Вы допускаете такое?

Я вспоминаю его лицо в ту ночь. Искаженное, чужое. Человек, с которым я прожила столько лет, исчез за секунду. Остался кто-то другой, кто не верит мне, не слышит и не хочет слышать.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Раньше сказала бы — нет. Сейчас… я уже ничего не знаю.

— Тогда мы будем готовиться к любому сценарию, — спокойно говорит Елена. — Запись с камер, фотографии, ваши показания — все это ляжет в дело. Если он попытается использовать против вас историю с «изменой», мы предъявим доказательства того, что это клевета. Я попытаюсь найти, какие сообщения и звонки вы получали на телефон. Только скажите мне дату, когда все это произошло. Но давайте надеяться, что до всего этого не дойдет. А еще меня волнует один вопрос. Не кажется, что это запросто могла бы сделать его мать?

— Да, я задумывалась. Но… она не настолько умна, чтобы сделать все без следов…

— Могла бы нанять специалистов.

— Не думаю. Тогда зачем она сегодня пришла сама? Чтобы опозориться?

— У вас есть другие враги? У мужа?

— Без понятия…

Елена выдыхает.

В любом случае я буду вести свое расследование. Постараюсь что-нибудь найти.

Она протягивает мне руку через стол, и я пожимаю ее.

— Хорошо…

— Я позвоню вам завтра, когда документы будут готовы.

— Спасибо... Спасибо, что не уговаривали меня подумать. Не спрашивали, люблю ли я его еще.

Елена чуть заметно улыбается.

— Это не мой вопрос, Регина. Мой вопрос — чего вы хотите и как это юридически грамотно оформить. Остальное решать вам.

Я выхожу в вечерний город. Моросит дождь. Фонари отражаются в мокром асфальте. Сажусь в машину и несколько минут просто сижу, глядя перед собой. В салоне холодно, я включаю печку и сжимаю руль, чтобы унять дрожь в пальцах.

Процесс запущен. Теперь остается только ждать. Ждать, когда бумаги будут готовы. Ждать, подпишет он их или нет. Ждать, проснется ли в нем отец или так и останется чужаком.

Квартира встречает тишиной и теплом. В прихожей горит ночник, на вешалке — Аришина курточка, маленькие сапожки аккуратно составлены в углу. Эсма всегда следит за порядком.

Скидываю пальто, ставлю сумку и на цыпочках иду в детскую.

Дверь приоткрыта, из щели сочится мягкий свет. Заглядываю внутрь.

Ариша спит. Разметалась на кровати, подоткнутая одеялом со всех сторон. Смотрю на нее с улыбкой, чувствуя, как был холодный внутри меня немного оттаивает.

А потом взгляд цепляется за детскую.

В углу, на ковре, разложены новые игрушки. Их много. Яркий, с крошечной мебелью кукольный дом. Огромный плюшевый заяц размером с саму Аришу. Коробки с конструктором, упаковки с пазлами, куклы в праздничных коробках.

Я оборачиваюсь. Эсма стоит в дверях детской, сложив руки на груди. В ее взгляде — тревога, которую она даже не пытается скрыть.

Смотрю на нее, приподняв бровь. Мой взгляд говорит сам за себя: Откуда?

Она медлит секунду, потом кивает в сторону коридора. Выходим.

На кухне Эсма наливает мне чай — по привычке, хотя я не просила. Я сажусь за стол, не сводя с нее глаз.

— Мы сегодня много гуляли во дворе, — начинает она тихо, чтобы не разбудить Аришу. — Тут парк неподалеку… Арина наигралась, устала, рано уснула. Даже ужинать не стала.

— Эсма, — перебиваю я. Голос хоть и звучит ровно, но внутри уже поднимается волна раздражения. — Откуда игрушки?

Она вздыхает. Опускает глаза на свои руки, потом снова поднимает их на меня.

— Во дворе мы столкнулись с Арсланом.

Мое сердце стучит слишком громко и сильно.

— Он приезжал, — продолжает Эсма. — Привез игрушки. Много. Сладости тоже. Коробку конфет, соки, детские наборы. Сказал, что соскучился. Что хочет увидеть дочь.

В голове пустота. Потом — взрыв.

— Когда? — выдавливаю я.

— Часа в четыре. Мы как раз с прогулки возвращались, а он у подъезда стоял. Ждал.

— Ждал, — эхом повторяю я.

— Регина, я не знала, что делать. Он сказал, что просто хочет на нее посмотреть. Я… я не могла ему запретить, он же отец. Арина увидела его — и кинулась. Обнимала, кричала «папа, папа». Я не могла это прервать, ты понимаешь?

Понимаю. Конечно, понимаю. Она права.

— Он заходил в подъезд?

— Нет. Во дворе был с ней. Минут сорок. Они разговаривали. Потом отдал игрушки и уехал. Сказал, что еще приедет.

Я закрываю глаза. Прислоняюсь затылком к стене. Столько времени тишины. Столько времени он не звонил, не писал, не спрашивал о дочери. А теперь… что?

— Он спрашивал обо мне? — мой голос слишком тихий, чужой.

Эсма качает головой.

— Нет. Ни слова. Только об Арине. Как она, что ест, как спит, ходит ли в садик. Как будто… — она запинается. — Как будто тебя не существует.

Закрываю на секунду глаза, потом открываю, смотрю в одну точку на стене. Мысли мечутся, как обезумевшие птицы. Что это значит? Почему сейчас? Почему после столько дней молчания? Это попытка надавить на меня через дочь? Или в нем правда проснулось что-то человеческое?

— Регина, — Эсма садится напротив, накрывает мою руку своей. — Что мне было делать? Прогнать его? Лишить Арину отца? Я не имею права.

— Я знаю, — выдыхаю я. — Ты все правильно сделала. Не извиняйся. Я тебя ни в чем не виню.

Легче мне от прихода Арслана не становится. Наоборот. Тишина, которую я приняла как согласие на развод, теперь трещит по швам. Молчание Арслана больше не молчание. Это была всего лишь пауза. И только бог знает, что у него в голове.

Я встаю, иду в детскую. Осторожно присаживаюсь на край кровати.

Глажу дочь по голове, поправляю одеяло. В груди смесь горечи, страха и чего-то еще, чему я не могу подобрать название. Скорее предчувствие бури.

— Спи, маленькая, — шепчу я. — Мама рядом.

Выхожу из комнаты, прикрываю дверь. Эсма все еще на кухне, пьет свой чай, глядя в окно на темный двор.

— Он сказал, когда приедет еще?

— Нет. Просто — что приедет.

Киваю. Достаю телефон. Смотрю на экран. Ни звонков, ни сообщений. Арслан знает, что я здесь. Знает, но не хочет поговорить.

Отец, который соскучился по дочери. Муж, который вычеркнул жену.

— Спасибо, Эсма. Ложись спать. Я посижу еще.

Она кивает, уходит в свою комнату. А я остаюсь на кухне, в темноте, глядя на огни ночного города. Где-то неподалеку живет человек, который дни назад был мне мужем. А потом ударил меня, не поверив, вычеркнул из жизни, а теперь приезжает во двор с игрушками, как ни в чем не бывало.

Лишь для дочери.

Что дальше, Арслан? Что ты задумал?

Я обхватываю себя руками. В квартире тепло, но мне холодно. Холодно от непонимания, неизвестности, и от того, что война, которую я так надеялась избежать, только начинается.

Несколько дней после приезда Арслана прошли в тишине. Он больше не появился, а это значит, опять включил режим равнодушного.

Арслан не пришел и даже не позвонил. Не написал. Ни мне, ни Эсме. Арина спрашивала про папу два раза — первый раз утром, второй перед сном. Я отвечала, что папа занят. У него работа, что он обязательно приедет, когда освободится. Врала. Снова врала. И ненавидела себя за эту ложь. Потому что… Насколько бы он ни был занят, может найти хотя бы десять минут и позвонить по видеосвязи. Или же просто сказал бы, что согласен со словами матери и Аришу не считает своей.

В Лепестке сегодня с утра суета. Мы взяли второго охранника. Молодой парень, кавказец, с тяжелым взглядом и накачанными плечами. Арсен порекомендовал — говорит, надежный, не подведет. После того, как на днях какой-то мужик в спортивном костюме зашел в бутик и начал приставать к Соне с вопросами, где хозяйка, а потом, получив отказ, устроил скандал, я поняла — без охраны нельзя. Точнее, она была, но как бы для вида. Ведь раньше подобных случаев у нас не происходило.

Я, конечно, подозреваю свекровь. У нее теперь новая тактика — не сама лезть, а нанимать шестерок, чтобы портили мне жизнь. Но доказывать это... У меня нет ни сил, ни желания. Пусть думает, что я слабая. Пусть. Мне важно другое — работа, дочь, тишина.

А вот насчет подставы в нашей квартире… Это я никак со свекровью связать не могу. Она не настолько умна, чтобы прокручивать подобные сценарии.

Сегодня Елена обещала позвонить. Сказала, что документы готовы, осталось только отправить их Арслану и ждать реакции.

Сижу в мастерской, кручу в руках незаконченную брошь, но мысли далеко. Взгляд то и дело соскальзывает на экран телефона.

Рита заходит с кофе, ставит передо мной чашку, молча касается плеча. Она чувствует мое состояние. Все чувствуют. Но никто не лезет.

Каждый день одно и то же. Но в то же время они не могут равнодушно смотреть на меня.

— Спасибо, — выдыхаю я.

— Ты как?

— Жду.

Она кивает и выходит. А я снова смотрю на телефон. И в этот момент он оживает. На экране высвечивается имя адвоката.

Сердце делает кульбит прямо в горле. Беру трубку, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не показывал, как я нервничаю.

— Слушаю.

— Регина, добрый день. — Никаких эмоций в тоне Елены Сергеевны. — Могу говорить?

— Да, — зажимаю телефон плечом, машинально сжимая в пальцах брошь. Острая игла впивается в подушечку, но боли я не чувствую.

— Я получила ответ от вашего супруга. Точнее, от его представителя.

Пауза. Одна секунда, вторая. Я перестаю дышать.

— Арслан Тагирович подписал документы. Все, без единого замечания. Без правок и претензий. Соглашение о разводе, отказ от имущественных претензий, все, как мы составили. — Елена делает паузу. — Регина, вы меня слышите? Развод оформлен. С сегодняшнего дня вы официально свободны.

Свободна.

Мир вокруг, конечно, не меняется. Я вижу то же самое, что видела минуты назад, однако внутри такое землетрясение…

— Регина? — голос Елены возвращает меня в реальность. — Вы в порядке?

— Да, — не узнаю свой голос. — Да, я слышу. Он подписал. Без вопросов.

— Без единого. Я, честно говоря, ожидала хотя бы попытки сопротивления, возмущения, но... — она замолкает, подбирая слова. — Он согласился на все ваши условия.

Все мои условия. Я ничего не просила. Ни копейки. Ничего, кроме свободы. И он эту свободу дал. С молниеносной, унизительной легкостью.

Я же должна быть рада, верно? Ведь получила то, что хотела. Но почему так горько-то?

— Значит, он действительно верит, — говорю вслух то, что крутилось в голове все эти дни. — Верит, что я могла...

Я не договариваю. Ком в горле слишком большой, чтобы его можно было проглотить.

— Регина, мне очень жаль, — тихо отвечает Елена. — Вы хотели тихого развода. Вы его получили. Но я понимаю, как это...

— Больно? — усмехаюсь. — Знаете, Елена, я думала, что подготовлена. Думала, что его молчание — это ответ. Но когда получаешь подтверждение на бумаге... Когда понимаешь, что человек, с которым ты прожила столько лет, даже не попытался узнать правду... Не захотел услышать...

Замолкаю. В глазах щиплет, но я не позволю себе плакать.

— Что мне делать дальше? — спрашиваю, беря себя в руки.

— Ничего. Документы я вам пришлю курьером. Оригиналы заберете у меня в офисе, когда будет удобно. По закону вы вступаете в права разведенной с момента регистрации в ЗАГСе, но это формальность, я все организую. — Она делает паузу. — Регина, если нужна будет помощь — психологическая, а не юридическая — я могу порекомендовать хорошего специалиста. Многие мои клиентки проходят через это.

— Спасибо. Я справлюсь.

— Я знаю. Вы сильная. Берегите себя.

Кладу трубку и сижу неподвижно, глядя перед собой.

Свободна.

Я должна чувствовать облегчение. Должна радоваться, что все закончилось тихо, без судов, скандалов и многолетней нервотрепки. Ведь именно этого я хотела. Именно об этом просила.

Но вместо облегчения — холод и пустота внутри. Арслан не просто отпустил меня, а вычеркнул. Без борьбы, попытки разобраться и единого вопроса. Столько лет брака, семья, дочь — все это оказалось невесомым. Легче, чем подпись на бумаге.

Странное слово — «свободная». Да, я стала ею, но… Ведь в нем должно быть что-то легкое, воздушное и освобождающее, верно? Но на деле оно тяжелое, как мокрая шуба.

Я привыкаю. Учусь жить в новом ритме, где нет дыхания Арслана. А еще учусь быть сильной, контролировать свои эмоции и отвечать максимально спокойно на вопросы дочери о том, почему ее отец так редко появляется.

Арслана я видела два раза за этот месяц. Оба из окна.

Первый раз он приехал через неделю после развода. Стоял у подъезда, смотрел на окна. Курил, хотя раньше вредных привычек у него не было. Я смотрела на него из-за шторы, и чувствовала себя шпионкой в собственной жизни. Он прождал минут двадцать, потом забрал дочь, которая прыгала вокруг него, что-то рассказывала, размахивая руками. Он улыбался. Я не видела его улыбку сто лет. А потом сел в машину и уехал. Привез ее через несколько часов.

Второй раз — в прошлую среду. Забрал Аришу из сада, вернулись ближе к ночи.

А вчера он приехал слишком поздно. Я как раз укладывала дочь, читала ей сказку про зайца. Когда раздался звонок в домофон, она уже спала. И, я честно не знала, как поступить. Открыть? Впустить его, чтобы он стоял над спящей дочерью и чувствовал себя отцом? Однако как вспоминаю слова журналистов, так все желание видеть его спадает. Поэтому я и сказала, что дочь спит и пусть приезжает завтра.

Арслан ответил что-то резкое и неразборчивое, но я сразу же положила трубку.

И вот, он приехал снова. Я, стоя у окна, наблюдаю за ним. Десятый час утра. Арслан должен был знать, что дочь должна быть в детском саду в девять. Или он думал, мы будем ждать его величество? Нет, это так не работает. Мог бы появиться, я пораньше и отвезти Аришу самому.

Забрав сумку и закинув на плечи куртку, выхожу из дома. Спускаюсь вниз.

Сталкивается у подъезда. Я, наверное, впервые вижу его так близко после того дня, когда он застал меня с Джаном.

— Ты специально? — спрашивает глухим, с хрипотцой голосом. — Вчера сказала спит, сегодня в садике? Ты решила скрывать дочь от меня?

Глядя на бывшего мужа, вижу совершенного чужого человека. Красивого, да. Знакомого до последней морщинки у глаз. Но чужого. Того, кто однажды ударил меня и не поверил ни одному моему слову.

— Арслан, — говорю спокойно, хотя внутри все сжимается в пружину. — Я не скрываю. Арина действительно спала вчера. А сегодня она в садике, потому что будний день и я работаю. У тебя есть мой номер. Ты можешь звонить и договариваться заранее. Как все нормальные отцы.

— Нормальные отцы, — усмехается. В этой усмешке столько горечи, что на секунду мне кажется, что он скажет что-то важное. — Регина, ты перегибаешь.

— А ты не перегибал? И чего такой злой? Личная жизнь не так идет?

Конечно, не стану говорить про СМИ. Мне это не нужно. Но настолько больно, что он сразу же нашел мне замену, едва мы развелись…

— Не делай из меня тирана. И не пытайся повторять то, что делаешь второй раз. Иначе пожалеешь! Сама будешь пытаться добиться встреч с Ариной! Вечером приеду видеться с дочерью.

— Приезжай. Я никогда не была против! Но, будь добр, приезжай, когда она не спит! Не глубокой ночью.

Поджав губы, Арслан разглядывает меня с ног до головы и, развернувшись, идет к своей машине.

Это не война, а гораздо хуже. Что убивает и морально и физически. Вроде бы нет взрывов, но воздух с каждым днем становится все разреженнее.

Ладно. Сейчас не время думать об этом. Меня ждет работа и… реклама.

В «Лепесток» сегодня приезжает Марина. Известный блогер, тысяч двести подписчиков, аудитория — женщины от двадцати пяти до сорока пяти. Именно те, кто интересуется украшениями со вкусом. Моя целевая аудитория.

Мы знакомы давно, еще с ее первых шагов в блогинге. Я делала для нее свадебные украшения несколько лет назад, потом она заказывала подарки подругам, или просто заходила поболтать. Сейчас она раскручена, популярна, но звездной болезни я у нее не замечала. Обычная девушка, умеющая стоять на ногах.

Ровно в одиннадцать она заходит в бутик. Вся в бежевом, с идеальным макияжем и профессионально небрежным пучком. За ней оператор, молодой парень с камерой на стабилизаторе.

— Регина, привет! — она чмокает меня в щеку, пахнет дорогими духами. — Ну что, покажешь, как создается красота?

— Проходи, — улыбаюсь я. — Кофе будешь?

— Ой, нет, я на безуглеводке. Воду, если можно.

Рита приносит воду, Соня прячется в углу, делая вид, что раскладывает серьги, но я вижу, как ей интересно. Марина тем временем объясняет концепцию:

— Мы снимем процесс создания одного украшения. От эскиза до финальной упаковки. Ты комментируешь, я задаю вопросы. Потом я покажу готовое изделие, расскажу, почему это круто, и дам ссылку на ваш сайт. Договорились?

Я киваю. Мы проходим в мастерскую.

Камера включается, мир сужается до объектива. Я перестаю замечать Марину, перестаю думать об Арслане. О разводе и пустоте внутри.

— Вот здесь у меня эскизы, — я показываю блокнот, листаю страницы. Камера приближается, снимает крупно линии, пометки на полях. — Это первый этап. Идея может родиться из чего угодно — формы листа, трещины на асфальте, даже из музыки.

— А это что за брошь? — Алина указывает на вещь, которую я вроде как закончила, но есть что-то, что меня не устраивает. Именно та, с которой я мучилась в день разговора с адвокатом.

— Эта брошь… про хрупкость и силу. Видишь, здесь переплетение линий? Оно выглядит сложным. Каждая из них держит другую. Если убрать одну, рухнет все. Так в жизни. Мы думаем, что слабые места — это наши трещины. Но именно они держат конструкцию.

Марина смотрит на меня с неподдельным интересом. Камера ловит этот взгляд.

— Ты сейчас про украшения или про себя? — спрашивает она с мягкой улыбкой.

Я улыбаюсь в ответ.

— Про украшения. Я всегда вкладываю в них смысл. Иначе это просто металл и камни.

Дальше идет процесс. Я показываю, как замешиваю полимерную глину, добиваюсь нужного оттенка, т работаю с текстурой. Оператор снимает мои руки крупным планом. Марина комментирует, задает вопросы. Иногда они с оператором переглядываются, решая, какой ракурс лучше.

— А сложно быть женщиной в таком деле? В плане — клиенты же бывают всякие. Давление, конкуренция.

Я снимаю перчатки, смотрю в камеру.

— Сложно быть женщиной везде, — отвечаю дипломатично. — Но когда ты делаешь то, что любишь, сложности превращаются в задачи. А задачи решаемы.

Алина кивает, чувствуя границу, которую я незримо провела. Она профессионал. Не станет лезть.

Через час съемка заканчивается. Мы прощаемся, она обещает смонтировать и показать мне до публикации. Оператор упаковывает оборудование, и они уходят, оставляя после себя легкий запах духов.

Я сажусь в кресло и выдыхаю. Рита приносит кофе, молча ставит передо мной.

— Ты была крута, — подбадривает. — Особенно про линии, которые держат друг друга. Это прямо в душу.

— Я про украшения говорила, — улыбаюсь я, но мы обе знаем, что нет, не только.

Звонит телефон. На экране имя Эсмы. Я беру трубку, и первое, что слышу — всхлипывание.

— Эсма? Что случилось?

Она плачет. Я никогда не слышала, чтобы Эсмира плакала. Она всегда спокойная.

— Регина, — голос ее прерывается. — Я не знаю, как сказать... Это ужасно... Я...

— Эсма, дыши. Говори спокойно. Что произошло?

— Регина... Аришу... Аришу похитили. Когда мы выходили из садика. Подъехала машина, двое мужчин... Они... Они забрали ее. Я пыталась... Я не смогла...

Тишина. Гул в ушах. Мир перестает существовать. Я не сразу могу сообразить, что она несет.

— Что? — переспрашиваю я голосом, который сама не узнаю. — Что ты сказала?

— Аришу забрали, Регина! — Эсмира кричит, захлебываясь слезами. — Я не уберегла... Прости меня... Прости...

Трубка выскальзывает из рук, падает на пол. Я смотрю на нее и не могу пошевелиться. Мысли… нет, не мысли, осколки врезаются в сознание.

Ариша. Моя девочка. Мое солнце.

Я падаю на колени, хватаю телефон.

— Эсма, ты где? Где ты сейчас?!

— У садика... Я вызвала полицию, скорую... Регина, они меня ударили... Но я не уберегла...

Полиция. Скорая. Ударили. Слова не складываются в предложения. Но одно слово вспыхивает в мозгу, как пожар.

Арслан.

Он злился сегодня. Он был зол. Сказал, что я скрываю дочь. Обещал, что я пожалею. Говорил таким тоном...

Я набираю его номер. Руки трясутся, пальцы не попадают по экрану. Длинные гудки действуют на огородные нервы.

— Слушаю, — говорит слишком спокойно.

— Ты? — выдыхаю я. — Это ты сделал?

— Что сделал? Регина, о чем ты?

— Аришу похитили! — кричу. Слезы текут по лицу, мешают дышать. — Только что! У садика! Ты говорил, что я пожалею! Ты злился сегодня! Это ты?!

Пауза. И потом я слышу дикий, звериный рык.

— Что ты несешь, Регина?! Мою дочь похитили?! Где ты?! Я выезжаю!

— Еду в детский сад... — выдавливаю из себя.

Он бросает трубку.

Я бегу. Вылетаю из бутика, Рита что-то кричит вслед, но я не слышу. Сажусь в машину, руки не слушаются. Ключи падают, я поднимаю их, завожу двигатель.

Красный свет. Я не вижу.

Сигналы машин. Я не слышу.

Ариша. Ариша. Ариша.

Как доезжаю — не знаю. Торможу у садика. Здесь уже все оцеплено. Синие маячки полицейских машин, скорая, люди в форме, толпа зевак. Выскакиваю из салона, бегу, меня кто-то останавливает, но я вырываюсь.

— Я мать! Пустите! Где моя дочь?!

Эсма сидит на бордюре, вся в крови. Губа разбита, рассечена бровь, кровь заливает лицо, капает на пальто. Рядом с ней женщина в белом халате пытается обработать раны, но Эсма не замечает ее. Она смотрит на меня пустыми, безумными глазами.

— Регина... — шепчет она. — Прости...

Падаю перед ней на колени, хватаю за плечи.

— Кто? — хриплю. — Скажи, кто…

— Мы вышли... — всхлипывает она. — Я держала ее за руку. Подъехала черная тонированная машина. Двое выскочили... Один оттолкнул меня, я упала, ударилась... А второй схватил Аришу... Она кричала... Звала меня... А я... Я не смогла...

Сжимаю ее плечи так, что, наверное, больно. Но мне плевать.

— Номера? Ты видела номера?!

— Нет... Я только... Я лицо запомнила... Того, кто ударил... Шрам у него... Над бровью...

Рядом тормозит черный внедорожник. Арслан выходит из машины, не заглушив двигатель.

Он хватает меня за плечи, встряхивает.

— Где она?! Где Арина?!

— Не знаю! — кричу ему в лицо. — Ты искал, кому отомстить! Добился своего?!

— Заткнись! — орет он. В его темных глазах такой ужас, что я замолкаю. — Думаешь, я способен на похищение собственного ребенка?!

— Ты способен на все! — ору в слезах. — Верни мне мою дочь, слышишь? Верни мне ее! Иначе я убью тебя собственными руками!

Сидим в тесном кабинете участка уже четвертый час. Или пятый? Я потеряла счет времени. Здесь душно, пахнет дешевым кофе. Лампы в потолке гудят так мерзко, что этот звук ввинчивается в мозг, смешиваясь с пульсирующей болью в висках. Мне плохо. Я готова выть, биться головой об стену, лишь бы моя малышка была рядом.

Напротив сидит молодой следователь. Он что-то спрашивает, я отвечаю. Слова выходят сами, без моего участия, все на автомате.

— Когда вы в последний раз видели дочь?

— Утром. Когда няня отводила ее в сад.

— Во что она была одета?

— Розовый комбинезон. Шапка с помпоном. Белая тонкая ветровка и ботинки.

— Какие-то особые приметы? Родинки, шрамы?

— На левой руке, чуть выше локтя, маленькое родимое пятно. Похоже на сердечко.

Я, наверное, раз десять повторяла одно и то же. Сердце колотится, в него словно втыкает тысячи иголок.

Господи, Ариша точно зовет меня. Я знаю... Чувствую! Она плачет, хочет увидеть маму, но ей не позволяют.

В груди нет боли. Потому что боль — это слишком слабое слово. Там, где раньше билось сердце, теперь черная дыра. Она пульсирует, расширяется, высасывает остатки сил. Я не могу дышать полной грудью. Воздух застревает в горле, не доходя до легких.

Каждую минуту я прокручиваю в голове утро. Как Ариша не хотела надевать шапку. Как капризничала. Как я строго сказала: «Надень, на улице холодно». И она надела, надув губы. И я поцеловала ее в макушку, пахнущую детским шампунем. И сказала: «Вечером почитаем сказку».

А вечером ее нет рядом и я понятия не имею, где моя дочка. Все ли с ней хорошо?

Пугающая мысль обрушивается каждый раз с новой силой. Я зажмуриваюсь, но перед глазами только одно: Ариша. Маленькая, в розовом комбинезоне. Кричит. Тянет ладошки. А чужие, грубые руки тащат ее в машину.

— Вам плохо? Воды принести?

Я открываю глаза. Следователь смотрит с сочувствием.

— Нет, спасибо. Продолжайте.

Мужчина продолжает. А я смотрю в стену, за которой, в соседнем кабинете, Арслан. Я слышала его голос, когда нас заводили сюда. Он говорил громко, требовательно, называл какие-то фамилии, кому-то звонил.

Я ненавижу его. Я ненавижу его так сильно, что эта ненависть вытесняет боль.

Если бы не он. Если бы не его мать. Если бы не эта проклятая подстава, мы бы сейчас были дома. Ариша спала бы в своей кроватке, обнимая плюшевого зайца. А я бы сидела на кухне с чашкой чая и думала, что жизнь — дерьмо, но хотя бы моя дочь в безопасности.

Но дочь не в безопасности. И я не знаю, увижу ли ее когда-нибудь.

Следователь выходит. Говорит, что сейчас принесут документы, нужно подписать. Я остаюсь одна. В кабинете тихо. Но мои дикие, бешеные и разрывающие голову на части мысли не дают покоя.

«Господи, сохрани мою девочку. Я все отдам. Все сделаю. Только пусть она будет жива. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...»

Слезы ручьем текут по щекам. Я даже не замечаю, когда начала плакать. Просто вдруг чувствую соленый вкус на губах.

Дверь открывается.

На пороге стоит Арслан. Взгляд дикий, под глазами черные круги, рубашка мятая, расстегнута на груди. Он пристально смотрит на меня, и в его глазах то же самое, что в моих — черная дыра. И та же боль.

— Пошли, — говорит он хрипло.

— Куда?

— В машину. Надо ехать.

— Куда ехать? — я не понимаю. — Нашли что-то?

— Нет. Но сидеть здесь и ждать — я не могу. Мои люди ищут. Я подключил всех. Надо быть на связи, а не в этой дыре.

Он подходит, берет меня за локоть, а я не вырываюсь. У меня нет сил.

Мы выходим из участка. Ночь. Холодно. Звезд не видно — небо низкое и давящее. Машина бывшего мужа стоит у входа, он открывает дверь, помогает сесть. Так заботливо… как раньше. Как будто ничего между нами вовсе не было.

Арслан обходит автомобиль садится на водительское сиденье. Но не заводит двигатель. Сидит, сжимая руль, глядя в темноту.

— Регина, — проговаривает. Голос ломается. — Я не знаю, что делать.

Впервые за долгое время я смотрю на него не как на врага. А как на такого же раздавленного человека, как я.

— Я тоже, — шепчу.

Арслан тянется ко мне, берет мое лицо в свои ладони. Они холодные, дрожат.

— Мы найдем ее, — говорит, глядя мне в глаза. — Слышишь? Мы найдем Аришу. Я землю рыть буду. Всех на ноги подниму. Найду… Обещаю тебе.

— Я боюсь, — выдыхаю. — Я так боюсь, Арслан. Если с ней что-то...

Я не договариваю. Голос срывается, и я начинаю плакать. Навзрыд, как ребенок. Вся броня, которую я строила месяцами, рушится в одну секунду.

Бывший муж обнимает меня. Прижимает к себе, гладит по голове, шепчет что-то бессвязное… отчаянное.

— Тише, тише, маленькая. Я здесь. Я рядом. Мы справимся. Она вернется. Обязательно вернется.

Утыкаюсь лицом в его грудь и плачу. Плачу за все. За развод, боль, потерянные годы. За Аришу…

Он крепко держит меня, не отпускает. В этом объятии столько отчаяния и страха... И общей боли, которая гораздо сильнее ненависти.

Мы не знаем, где наша дочь. Не знаем, жива ли она. Но в эту минуту, в тесном салоне его машины, под низким ночным небом, мы одно целое. Родители, у которых украли ребенка.

Телефон Арслана вибрирует. Он резко отпускает меня, хватает трубку.

— Да? — слушает секунду, и его лицо меняется. — Где? Когда? Я выезжаю.

— Что случилось?

— Нашли машину, которая была у детского сада. Брошенную, в промзоне.

— Они наверняка спрятались, Арслан…

— Да. Мои люди увезли Эсмиру в больницу, хотя она отказывалась. Обвинять ее ни в чем не стоим. На ее месте могла бы быть и ты. Даже я…

— Знаю.

— Регина… Возможно, тебе придётся уехать отсюда. Куда — я еще не знаю. Но если это будет необходимо… Другого выхода просто не останется. Я надеюсь, ты не станешь упираться?

— Я сейчас готова на все, лишь бы нашлась моя дочь.

— Наша дочь.

Я невольно усмехаюсь. Знаю, совсем не время, но… я вспоминаю слова его матери.

— Знаешь, Мадина Абрамовна…

— Мне плевать, что она наговорила, Регина. Плевать абсолютно на все, поняла меня? На все, кроме тебя и Арины. Я отвезу тебя домой. Попробуй выспаться. Завтра я тебе…

— Завтра? — слетает с губ грубое. — Ты серьезно думаешь, что я смогу спать? Арслан, ты хоть понимаешь, что все это… Эта дичь происходит из-за тебя?

Арслан отводит взгляд. А потом на его губах появляется горькая усмешка. Повернув ко мне голову, цедит сквозь стиснутые зубы:

— Из-за меня? Не говори таких громких слов, Регина. Потом можешь пожалеть.

Мы выезжаем со стоянки участка. Я смотрю в окно на ночной город, на редкие машины и желтые пятна их фонарей, расплывающиеся в слезах, которые я перестала вытирать.

Не могу успокоиться. Моя малышка совсем маленькая, беззащитная. Она ни в чем не виновата. Почему решили отыграться на маленьком ребенке? Почему силы хватает на такие подлости? Неужели нельзя разобраться со взрослыми?

Отдайте мне дочь, черт возьми! Верните мне мое солнышко.

Господи, клянусь, сделаю все, что угодно, лишь бы мне вернули смысл моей жизни.

Арслан останавливается у моего подъезда, где еще утром мы стояли и ссорились. Кажется, что это было в другой жизни. В жизни, где у меня была дочь.

Я открываю дверь, но не выхожу. Смотрю на бывшего мужа.

— Арслан, — шмыгаю носом и бфстро вытираю щеки ладонью. — Если что-то узнаешь... В любое время… Даже посреди ночи. Звони сразу. Я все равно не усну.

Он кивает. В темноте салона его лицо кажется совершенно иным — жестким и суровым. Только глаза живые — в них боль и тоска.

— Хорошо. Иди, прими душ, Регина. Попробуй что-нибудь поесть. Тебе нужно держаться.

Я горько усмехаюсь.

— А тебе? — вырывается у меня.

— Я поеду искать дочку, — отвечает. — Мои люди уже роют землю. Обыскивают каждую дыру.

Опять звонит его телефон. Вижу на экране имя Диана, хмурюсь.

Они разговаривают? Как вообще их отношения?

Кивнув, выхожу из машины. Холодный воздух обжигает лицо, забирается под верхнюю одежду. Я иду к подъезду, чувствуя спиной взгляд бывшего мужа.

Столько всего хочется спросить, узнать, однако я буду рада только одной информации — если мне скажут, что с дочкой все хорошо.

Дверь захлопывается. Лифт едет слишком долго. Пятый этаж. Ключи в руках дрожат, я никак не могу попасть в замок. Через какое-то время наконец открываю.

В квартире тихо и темно. Только ночник в прихожей горит, оставляя желтый круг на полу. Я не включаю свет, иду на кухню.

Машинально ставлю чайник, хотя знаю, что не буду пить чай. Потом смотрю в окно. Арслан все еще внизу. Не уехал.

Черный внедорожник стоит у подъезда. Фары погашены, но я вижу темный силуэт за рулем.

На часах два ночи. Что он там делает? Ждет новостей? Или... или ему тоже некуда идти? Где он живет сейчас? Я не знаю. Я больше ничего о нем не знаю.

Чайник закипает. Наливаю воду в чашку, но не пью. Снова смотрю в окно. Простоял там пару минут, иду в ванную. Раздеваюсь, встаю под горячую воду. Она обжигает кожу. Таращусь на белую кафельную стену, а в голове пустота.

«Ариша. Ариша. Ариша», — так и пульсирует вопрос голове.

Выключаю воду, заворачиваюсь в полотенце. Иду на кухню.

Машина Арслана все еще внизу.

Пятнадцать минут прошло? Двадцать? Не знаю... Стою у окна, сжимая чашку с остывшим чаем, и смотрю на автомобиль бывшего мужа. Он не уезжает.

Что он там делает? О чем думает? Может, боится ехать в пустую квартиру? Может, ему тоже не с кем разделить этот ужас?

Господи, какие же дурацкие мысли лезут в голову. Какое мне до него дело, а? Пусть делает, что хочет.

Я отворачиваюсь, иду в комнату Ариши.

Толкаю дверь и замираю.

Эсма сидит на Аришиной кровати, вжавшись спиной в стену, обхватив руками плюшевого зайца, которого Арслан привез в первый раз. Она прижимает игрушку к груди, уткнувшись в нее лицом. Плечи няни мелко вздрагивают.

Я не слышала, как она вошла. Не слышала, как открылась дверь. Я вообще ничего не слышала последние часы, кроме крика в своей голове.

— Эсмира? — тихо зову я.

Она поднимает голову.

Ее лицо... Господи…

Опухшее, красное, глаза превратились в щелочки, губы распухли от слез. Кровь на лице запеклась, смешалась с дорожками от слез, превратившись в страшную маску. Она смотрит на меня. В ее глазах бездна.

— Регина... — шепчет она. Ее голос садится, срывается. — Прости меня... Прости...

Я подхожу, сажусь рядом на кровать. Обнимаю ее за плечи.

— Ты зачем здесь? — спрашиваю тихо. — Тебе в больнице надо было остаться. У тебя лицо...

— Нет, — мотает она головой и морщится от боли. — Не надо мне в больницу. Я... ушла оттуда, не позволив обработать рану. А потом… не смогла поехать домой. Не могу одна остаться. Поэтому пришла сюда. Сидела, ждала. Думала, может, Ариша... может, она вернется, а я здесь...

Она снова начинает плакать.

— Я не уберегла, — выдавливает сквозь рыдания. — Я держала ее за руку. Я должна была... Я старше, я сильнее... А они... Он ударил меня, и я упала... Как тряпка... Малышка кричала... Звала меня, Регина! Она кричала «Эсма, Эсма!»... А я лежала и не могла встать...

Прижимаю Эсмиру к себе крепче. Чувствую, как ее тело сотрясается от рыданий. Во мне что-то ломается.

Сердце разрывается, едва я представляю ту сцену из детского сада.

— Ты не виновата, — говорю я жестко. — Слышишь? Ты не виновата. Ты сделала все, что могла. Ты запомнила его лицо. Рассказала все полицейским. Они… найдут Аришу.

Я, скорее всего, убеждаю себя.

— А если не найдут? — шепчет она, поднимая на меня опухшие глаза. — Если я не смогла ее уберечь, и теперь... теперь ее никогда...

— Не смей! — перебиваю. — Не смей так говорить. Мы найдем. Я землю грызть буду, но найду.

Эсма смотрит на меня долго и изучающе. Потом вдруг тянется и гладит меня по мокрым волосам.

— Ты в душ сходила, — замечает она. Как будто это важно. Будто в мире есть что-то важнее, чем отсутствие моей дочери.

— Да, — киваю я. — Арслан заставил.

— Он был там, в участке, верно?

— Да. И сейчас внизу сидит. В машине.

— Почему? — удивляется Эсма.

Я пожимаю плечами. Поднявшись, смотрю в окно, но отсюда не видно. Снова сажусь на кровати.

— Не знаю. Наверное, чего-то ждет. Или просто... не может уехать.

— Я помню его лицо, — вдруг говорит Эсма. Голос ее твердеет. — Того, с перегаром. У него шрам над бровью, глубокий такой. И зуба не хватает, переднего. Я запомнила. В лицо ему смотрела, когда он замахивался. Думала, убьет. А он только ударил и побежал к машине.

— Найдем его, — выдыхаю. — Обязательно найдем.

Она кивает. И мы снова молчим.

За окном начинает светать. Из-за домов выползает серый, болезненный рассвет.

Я не спала всю ночь. Глаз сомкнуть не могла. То брала вещи дочери, нюхала… То смотрела ее фотографии и плакала.

Снова смотрю из окна, хотя знаю, что Арслана там нет. Вижу чужие машины, а он уехал…

Где он сейчас? Почему не звонит?

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу и закрываю глаза. Ариша, девочка моя, где ты? Знала бы ты, как сильно я тебя люблю. Как сильно жду твоего возвращения…

Эсма подходит сзади, кладет голову мне на плечо. Мы стоим так несколько минут и смотрим на просыпающийся город.

— Она вернется, — шепчет Эсма. — Обязательно вернется.

— Вернется, — эхом отвечаю я.

Но червячок сомнения внутри точит, точит, точит. А если нет? А если я больше никогда не увижу ее улыбку, не услышу ее смех и не поцелую ее в макушку?

Отгоняю эту мысль. Не сейчас. Нельзя. Надо держаться.

Без Ариши этот мир пустой. Бессмысленный. Холодный. Жизнь свою без дочери не представляю. Если с ней что-либо случится… Я себя никогда не прощу.

Эсма уходит, а я звоню Арслану. Он берёт трубку сразу, будто держал телефон в руке.

— Регина…

— Доброе утро, — шепчу в трубку. — Есть новости?

— Нет. А у тебя? Никто не звонил? Ничего не просил?

— Ничего подобного. Арслан, я уже с ума схожу.

— Все будет хорошо, родная. Клянусь… Я это дело так не оставлю. Собери вещи, приеду за тобой. Тебе надо отдалиться отсюда. Это затишье перед бурей. Не хочу еще и за тебя переживать.

— Это необходимо? — выдыхаю.

— Крайне необходимо.

Сколько дней прошло? Пять? Шесть? Или неделя? С Я сбилась со счета.

В этой квартире, куда привел меня Арслан, время течет иначе. Оно не движется — застыло вязкой массой, которая душит меня каждую секунду. Стены давят. Тишина разрывает уши. А мысли... мысли отдельный ад.

Сижу за столом с карандашом в руке. Передо мной лист бумаги. Я пытаюсь рисовать — всегда спасалось работой. Но сейчас линии расползаются, превращаются в бессмысленные каракули. Потому что каждый раз, когда я провожу линию, я вижу Аришу. Ее волосы. Ее улыбку. Ее маленькие ручки, которые она тянула ко мне каждое утро.

Где она? Что с ней? Ей страшно? Она плачет? Она зовет меня?

Грудную клетку разрывает изнутри. Буквально. Такое чувство, будто ребра трещат, не выдерживая давления. Сердце бьется в горле, висках и кончиках пальцев — и каждый удар отдается болью.

Вскакиваю с места, начинаю ходить по комнате. Туда-сюда. Туда-сюда. Как зверь в клетке. Обои уже изучила до последней трещинки. Окно же до последней пылинки на стекле.

Внизу, под окнами, чужая жизнь. Люди ходят, машины ездят, дети смеются.

Дети. Смеются.

Как будто мир вовсе не рухнул. Будто мою дочь не украли.

Я отдергиваюсь от окна, прижимаюсь спиной к стене и сползаю вниз. Сижу на полу, обхватив колени, и качаюсь. Как Ариша, когда была маленькой и не могла уснуть.

— Аришенька, — шепчу я в пустоту. — Девочка моя маленькая. Где ты? Отзовись. Мама здесь. Мама ждет.

Схожу с ума. Не знаю, как провела последние дни. На работу не хожу, ни с кем не разговариваю. Абсолютно. Даже с матерью общаться не хочется. Видеть кого-либо… Потому что просто сорвусь. Я ору на всех, кто приходит сюда: на брата, Арслана, который приезжал два раза. Без новостей.

Да, я обвиняю его. Да, он виноват! Все из-за него. Страдаю не только я. Но и моя дочь… Только бог знает, с кем она. Что с ней там творят.

Боже мой…

Упаси мою дочь, не позволь кому-либо навредить ей. Я же умру. Умру, если с ней что-нибудь сделают.

В дверь звонят.

Я подскакиваю, бегу, сбивая все на пути. Может, есть наконец новости? Может, нашли? Может, Аришу привезли?

Открываю и на пороге вижу Арсена.

Не Ариша. Конечно, не Ариша. Дура. Чего ты ждала?

— Рега, — говорит он тихо. Смотрит с особенной жалостью, от которой хочется выть. — Собирайся. Поедем в другое место.

Чего?! Он издевается?!

Взрываюсь.

— Какое другое место?! — кричу. Голос срывается на визг. — Сколько я еще буду бегать туда-сюда?! Где моя дочь?! Арсен, где моя дочь?!

Он пытается взять меня за руку, но я вырываюсь.

Ногой толкает дверь, она с грохотом закрывается.

— Мне нужна Ариша! — ору, не контролируя эмоции. — Слышишь?! Мне плевать на другие места! Пусть меня тоже похитят! Пусть заберут, пытают, делают что хотят! Только бы быть рядом с дочерью. Только бы знать, что она не одна!

Я бьюсь в истерике. Слезы текут ручьем, задыхаюсь, слова вылетают бессвязные.

— Я устала! Я больше не могу! Каждую секунду думать — где она, что с ней, жива ли она вообще?! Это невозможно! Это ад! Я хочу к дочери! Верните мне мою девочку!

Падаю на пол. Прямо в прихожей. Ноги подкашиваются, и я оседаю, рыдая, размазывая слезы по лицу. Арсен опускается рядом, обнимает меня, прижимает к себе.

— Тише, тише, сестренка, — бормочет он, гладя меня по голове. — Я здесь, рядом. С нашей малышкой все будет хорошо, слышишь?

— Это он виноват! — выкрикиваю, колотя кулаками по груди брата. — Арслан! Из-за него все! Если бы не он, если бы не его мать, Ариша была бы дома! Это он! Он!

Арсен сжимает меня крепче, не дает бить себя. Ждет, когда я выдохнусь. Потом отстраняется, берет мое лицо в свои ладони. Смотрит прямо в глаза. В его взгляде адская боль.

— Нет, Рега, — говорит хрипло. — Это не вина Арслана. Поверь мне.

Я замираю, не веря в услышанное. После всего, что сделал мой бывший муж. После того ада, что я из-за него пережила, а теперь переживает и дочь… Как мой брат может его защищать? Как? Предатель!

— Что? — шепчу я. — Ты за него теперь? Ты...

— Это не его вина, — повторяет он жестче. — Я знаю больше, чем ты. Не могу сейчас сказать, но поверь — он тут ни при чем.

— А кто при чем? — кричу я, вырываясь. — Мать его? Кто?!

— Скоро узнаешь, — в его голосе сталь. — Но сейчас ты должна уехать отсюда. В безопасное место. Совсем ненадолго. Еще чуть-чуть, сестренка. Еще немного и мы найдем Аришку. Обещаю.

Я смотрю на него сквозь пелену слез. Мой брат. Моя кровь. Он никогда не врал мне. Никогда.

— Ты правда найдешь? — голос ломается, превращается в детский шепот. — Ты правда вернешь мне мою дочь?

— Правда, — он прижимает меня к себе. — Я обещаю тебе. Мы все ищем. Арслан ночами не спит, землю роет. Он...

— Не говори мне о нем! — взрываюсь снова, но уже слабее. — Не хочу!

— Хорошо, не буду, — Арсен гладит меня по голове. — Вставай. Идем. Там тебя ждут.

— Кто?

— Увидишь.

Я даю себя поднять. Достаю спортивную сумку, впихиваю туда что попало. Даю себя увести. Потому что сил больше нет. Потому что если через минуту я не перестану думать, я просто умру. Разорвусь на куски прямо здесь.

— Тетя, не плачь, — шепчет девочка. — Всё хорошо.

Слова малышки впиваются в грудную клетку как острый нож, пронзает насквозь.

«Всё хорошо».

Господи, если бы она знала… Если бы хоть кто-нибудь знал, как далеко сейчас моя дочь от этого «хорошо».

От тепла, безопасности… От меня.

Внутри рвутся последние капли терпения, убивают меня, заставляют мелко дрожать. Она чужая. Совсем чужая. Но в ней столько нежности, столько детской, непонимающей доброты. Она протягивает руку, вытирает мои слезы, а я даже не могу ей объяснить, почему плачу.

Почему вообще чужие дети должны видеть мои слёзы?

Я поднимаю взгляд на женщину, которая стоит рядом. Диана. Жена Джана. Передо мной другая мать, смотрящая с болью, которую невозможно сыграть. Она, наверное, даже лучше Арслана сейчас меня понимает.

— Простите, — выдыхаю. — Я не хотела. Просто… она такая похожая…

— Я понимаю, — тихо отвечает Диана. — Вам не за что извиняться.

Понимает. Она правда понимает. Это видно по глазам. По тому, как сжимает руки в кулаки и смотрит на свою дочь, а потом на меня. Мать всегда узнает другую мать. По особенной складке боли между бровей и напряжению в плечах.

Я отпускаю девочку, вытираю слезы. Но взгляд не могу отвести. Она такая же, как моя Ариша. Такой же рост, такие же волосы.

Моя маленькая девочка. Где ты?

— Малыш, иди посмотри мультики. Пятнадцать минут. А потом спать, — говорит Диана дочери.

Девочка убегает, и я провожаю её глазами. Каждое её движение отзывается во мне вспышкой боли. Потому что это могла бы быть моя дочь. Должна была быть моя дочь. Здесь, рядом, в безопасности.

Диана подходит ближе, кладет руку мне на плечо. Так давно никто не прикасался ко мне.

— Вы найдёте её, — шепчет она. — Я верю.

Я качаю головой. Слишком много дней прошло. Слишком много тишины.

— Мне бы вашу уверенность, Диана, — голос срывается, но я продолжаю. — Я… С ума схожу. Больше не могу держаться. Не могу ждать…

— Надежда умирает последней, — выдыхает она. — Арслан не из тех, кто опускает руки, когда кажется, что выхода больше нет. Он наверняка уже знает, как вернуть вашу дочь…

Арслан. Опять Арслан. Его имя режет слух, но в этот раз по-другому. Больше нет той острой ненависти, к которой я привыкла. Не знаю причину. Может, потому что Диана говорит о нём как о герое. Как о человеке, который не сдаётся.

Но я не могу. Не могу думать о нём хорошо, хотя, не будь той проклятой ночи, после которой все разрешилось.

— Целая неделя! — вырывается у меня. — Неделя, Диана! Представляешь! Я не вижу свою дочь! Не вижу свой лучик солнца!

Слёзы текут снова. Я не пытаюсь их остановить. Пусть. Пусть всё выйдет. Всё это чудовищное напряжение, которое копилось днями.

— У меня отняли дочь! — чуть ли не кричу, но, вспомнив про малышку, сидящую на диване, снижаю тон. — Как она сейчас? С кем? Её кормят? А вдруг бьют? Вдруг она голодная, лежит где-нибудь на полу, в сером помещении? А если её…

Я не могу договорить. Слова застревают в горле, потому что дальше только тьма. И мысли, от которых можно сойти с ума окончательно.

Диана крепко прижимает меня к себе. Её руки обнимают, гладят по спине. Я чувствую — она тоже плачет. Мы плачем вместе. Две женщины, которая в отчаянии. Одна потеряла дочь, а вторая не знает, как помочь.

— Тише-тише, — шепчет она мне в волосы. — Тише…

Я утыкаюсь носом в её плечо и позволяю себе разреветься. Всего на минуту. Побыть не сильной. Не матерью, которая должна держаться, а женщиной, у которой украли сердце.

— Понимаешь…

— Я всё понимаю, поверь мне, — её голос дрожит. — И мне ужасно больно. Но… Сейчас тебе нужно успокоиться. Взять себя в руки. Нужно быть сильной, слышишь?

Она отстраняется, берёт моё лицо в ладони. Я смотрю в её опухшие и красные, как и мои, глаза. В них столько искренней заботы, что мне становится стыдно за свою слабость.

— Однажды откроется эта дверь и в твои объятия прибежит твоя дочка, — говорит твёрдо. — Она не должна видеть тебя в слезах! Иди, прими душ. Я уложу дочь и мы поговорим. Всю ночь будем опустошать друг другу душу. Буду слушать тебя. Выскажешься, ладно?

Я киваю. Слова комом застревают в горле. Потому что она права. У меня больше не осталось сил на одиночество.

Замечаю охранника у двери. Он молча показывает на спортивную сумку в своей руке. Диана забирает её, кивает ему, и дверь закрывается.

— Пойдем.

Мы поднимаемся наверх. Каждая ступенька даётся с трудом. Ноги будто налиты свинцом. Организм напоминает, что я ничего не ела последние дни. Что жила только на адреналине и слезах.

Комната, в которую мы входим, светлая и чистая. Пахнет свежим бельём.

— Как мне тебя звать? — спрашивает Диана.

— Регина.

— Красивое имя, — она улыбается. — Прими душ, Регина. Уверена, тебе станет легче.

— Спасибо, — шепчу.

Она ставит сумку в кресло и выходит. Дверь закрывается, и я остаюсь одна.

Осматриваю комнату. Красиво. Дорого. Уютно. Чужая комната в чужом доме, куда меня привезли, потому что там, в той квартире, я сходила с ума.

За окном абсолютная темнота. Я прислоняюсь лбом к холодному стеклу и закрываю глаза.

Диана. Жена Джана.

Женщина, которая должна была меня ненавидеть, если верить слухам. Которая должна была ревновать, злиться, презирать. А вместо этого она обнимает меня, гладит по голове и обещает слушать всю ночь.

Мир сошёл с ума. Или только я?

Иду в ванную, включаю горячую воду. Раздеваюсь и встаю под струи. Они обжигают кожу, но я не чувствую. Смотрю на белую плитку, по которой стекает вода.

Ариша. Ариша. Ариша.

Имя пульсирует в висках в такт каплям.

Мою голову, намыливаю тело. Через несколько минут чувствую, что становится слишком душно. Дышать нечем. Выключив воду, заворачиваюсь в полотенце и долго стою перед зеркалом.

Оттуда на меня смотрит чужая женщина. Страшная. С опухшими глазами, темными кругами под ними, впалыми щеками. За неделю я превратилась в тень.

Надо есть. Надо спать. Надо держаться.

Но как держаться, когда внутри чёрная дыра?

Выхожу из ванной, открываю сумку и достаю чистое белье, спортивный костюм. Одеваюсь медленно, каждое движение требует усилий.

Сажусь на край кровати и смотрю в одну точку.

Где ты, моя девочка? Ты чувствуешь, что мама рядом? Ты знаешь, что я ищу тебя? Что я не сплю, не ем, не живу — только жду? Что я сильно соскучилась…

Моя малышка. Клянусь, если бы была возможность вернуть тебя, а взамен отдать свою жизнь, я бы без раздумий согласилась. Клянусь, сделала бы все, чтобы тебя вернули… Но я не могу ничего подобного сделать. Мне не звонят, ничего не говорят.

Да и телефон? Где мой телефон?

Слезы снова текут по щекам. Не замечаю, когда они начинаются. Просто чувствую соленый вкус на губах.

Вытираю лицо рукавом, глубоко вздыхаю. Спускаюсь вниз, нахожу кухню. Домработница наливает чашку кофе, ставит передо мной и бесшумно исчезает.

Чувствую запах кофе, который раньше любила. Мне кажется, все было в другой жизни. Где я была счастлива со своей малышкой. А сейчас… просто существую.

Диана садится напротив. Я чувствую ее взгляд, но не поднимаю глаз. Не могу. Потому что я на грани и, едва взгляну на нее, окончательно развалюсь на части. А мне нельзя. Нужно держаться.

Кофе обжигает пальцы через кружку, но я не отпускаю. Внутри пусто и холодно, а тут такая теплота…

Господи… У меня же есть фотография моей куколки. Почему я не додумалась посмотреть, хотя бы на мгновение почувствовать ее присутствие? Я так много думаю о том, где моя дочь и что с ней сделали, что ничего другого в голову не лезет.

Да я вообще, кажется, многое забыла.

Достаю телефон, снимаю с блокировки. Пальцы дрожат так сильно, что я дважды промахиваюсь мимо галереи. Наконец открываю, листаю вниз, ищу фото Аришки.

Вот она — моя девочка.

Ариша стоит в парке, обнимает плюшевую игрушку, которую привез ей Арслан. Улыбается во весь рот, солнце слепит ей глаза, она щурится, но все равно счастливая. Самая красивая девочка на свете.

Скольжу пальцем по экрану, глажу ее лицо через стекло. Щечки, носик, косички, которые я заплетала каждое утро. Боже, кто заплетает их сейчас? Чьи руки прикасаются к моей дочери?

Слезы текут ручьем, падают на стол.

— Это… моя дочь, — голос звучит так, будто я не говорила неделями. Так и есть. Я почти не разговаривала все это время. Только кричала. Ревела и рвала на себе волосы. Делали круги по квартире, звонила Арслану или брату, у которых телефон постоянно был отключен. Но я не успокаивалась.

Поворачиваю экран к Диане. Она смотрит на фото, и я вижу, как меняется ее лицо. В ее глазах отчетливо видна боль.

Наверняка представляет свою дочь на месте моей.

— Я все время думаю, где она спит… — хриплю. — Ест ли. Греют ли ей руки… Может, она зовет меня, а они затыкают ей рот…

Диана молчит. И я благодарна ей за это молчание. Потому что любые слова сейчас были бы фальшивыми. Любые.

Смотрю на фото и не могу оторваться. Каждая черточка, каждая веснушка на носу въелась в память. Я знаю это лицо лучше своего. Я носила ее под сердцем, я рожала ее в муках, я не спала ночами, когда у нее резались зубы. Я ее мать.

И я не знаю, где она.

В мире, где мужчины решают свои войны, почему-то расплачиваются женщины.

Эта мысль приходит из глубины. Мы не ведем переговоров, не делаем выстрелов, не конфликтуем в таких масштабах. Но мы теряем детей. Теряем покой. Теряем себя.

А потом собираем по осколкам. Если остается что собирать.

Вытираю глаза, смотрю на Диану. Она здесь, сидит рядом, сочувствует. Сейчас она единственная, кто смотрит на меня без жалости, с пониманием.

— Ты ведь действительно веришь, что они найдут ее? — спрашиваю я. Мне нужно услышать это от кого-то. Мне нужно, чтобы кто-то сказал «да» и я могла бы за это уцепиться.

— Конечно. Мне Джан звонил. Сказал, что видел малышку. Как ее зовут?

— Арина… — сердце пропускает удар. — Он видел мою Аришу? Точно?

— Да-да.

Воздух врывается в легкие. Кто-то видел мою дочь. Она… жива. И я узнаю это не от мужа, а…

Господи, разве это сейчас важно? Главное ведь, чтобы дочка была жива и здорова, разве нет?

Спустя столько дней есть новости. Это уже хорошо!

Пружина внутри меня наконец разжимается. Совсем чуть-чуть, на миллиметр. Но этого достаточно, чтобы сделать вдох.

— Как она? Как моя принцесса? Что сказал Джан? Пожалуйста, очень тебя прошу, расскажи!

— Сказал, что с кем-то разговаривал по видеосвязи и там увидел. Что она в порядке. Больше ничего, — Диана выдыхает. — Регина, они вернут ее, слышишь? Они вернут Аришу. Все будет хорошо! Поверь мне.

Складывается ощущение, что Диана что-то не договаривает. В глазах мелькает тень, которую она прячет. Но мне плевать. Мне плевать, что она скрывает. Главное — Ариша жива. Ее видели. Она в порядке.

— Мне хотя бы ее фотографию, — слезы снова душат. — Всего лишь фотографию. Я хочу убедиться! Собственными глазами все увидеть. Мне страшно, Диана! Очень страшно! Если с ней что-нибудь случится… Если ей навредят… Я умру, понимаешь?

— Арише не причинят вреда. Уверена, люди, кто ее похитил, сделали это, чтобы что-то потребовать от Арслана. А ради дочери он сделает все!

Арслан. Опять Арслан.

Я злюсь. Не знаю, на что именно, но пульс бешено колотит в висках.

— Что он сделает? — усмехаюсь зло. — Ничего он не сделает! Все произошло именно из-за него! Из-за его глупости! Если бы не он… Ничего подобного не случилось бы.

Я вспоминаю все на свете. Даже его сестру, о которой успела забыть. Ведь ее нет в нашей жизни три года. Еще в первый раз, когда она со своей матерью выгнали меея из дома, надо было покончить с той семьей. Но я решила остаться. Тогда и совершила самую большую глупость.

— Регина… — в мой гневный монолог врезается мягкий голос Дианы. — Что он сделал? Что именно? Ты сказала, тебе надо было раньше развестись. Что случилось?

— Все случилось, — снова усмехаюсь, вспоминая прошлое. — Его семья… Его мать, сестра… Они всегда смотрели на меня свысока. Я была не из их круга. Не с той фамилией. Не с тем прошлым. А когда появилась Ариша, они немного оттаяли. Но это была ложь. Притворство. Однажды они просто… выгнали меня. Вышвырнули из моего же дома, как надоевшую игрушку.

Каждое слово отдается болью в груди. Я снова там, в ту ночь. Снова чувствую холод камня под босыми ногами.

Я сжимаю кружку так, что костяшки пальцев белеют. Если бы она была стеклянной, я бы раздавила ее в мелкую крошку.

Воспоминания накрывают с головой. Та ночь, когда я стояла у подъезда и не знала, куда идти. Ариша, испуганная, прижималась к моей ноге и шептала: «Мама, холодно». И я улыбалась ей сквозь слезы, чтобы она не испугалась еще больше.

— И ты терпела все это? — спрашивает Диана шепотом.

Да, тогда Арслан пришел за нами. Я вернулась к нему, потому что он сожалел о случившемся и обещал, что такое не повторится. Его сестра уехала, потому что… На ней он сразу сорвался. Выгнал, послал прочь. Свекровь тоже успокоилась, увидев реакцию сына, начала умолять. Вроде бы действительно начала вести себя адекватно, но через какое-то время снова втерлась в доверие и переехала к нам. Я искренне считала, что она изменилась. Однако не прошло и пару месяцев, как все началось с чистого листа. Постоянные намеки, дурацкие покалывания. Правда, меня это особо не задевало. Потому что я работала и видела ее слишком редко.

Жаль, что я дважды облажалась.

Люди не меняются.

— Но теперь… Все кончено. Как только дочь вернется ко мне, я заберу ее и уеду. Как можно дальше. Он никогда больше нас не найдет. Он потерял это право.

— Легко сказать, — качает Диана головой. — Но на деле все не так просто.

Наш разговор действительно затягивается. Диана признается, что знает о случившемся. О том, как Арслан застал меня с ее мужем в одной кровати. Неожиданно, конечно, потому что… Ну, крайне странно.

Кто рассказал — я узнаю об этом в конце. Мой муж.

Чего он добивался? Самой интересно…

Получается на пару часов забыть о своих проблемах и горе, но в кровати я опять ворочаюсь, потому что… спать без своей малышки тяжело.

Господи, дай мне сил, пожалуйста…

Иначе умру от нетерпения.

Пусть моя дочь скорее найдется. Умоляю тебя, Господи…

Еще пару дней проходят как в тумане. В слезах.

Сижу на ковре. Айджан пристроилась рядом, сосредоточенно хмурит бровки, пытаясь приладить кусочек пазла к уху сказочного единорога. Смотрю на ее старания, чувствуя, как что-то теплое и болезненное одновременно шевелится в груди. Моя дочь тоже любит такие пазлы. Мы собирали их бесконечными зимними вечерами, когда за окнами выл ветер, а в доме настолько тепло, что выходить наружу не хотелось.

Отворачиваюсь к телевизору. Диана листает каналы, но я вижу, что она не смотрит. Ее пальцы замирают на пульте слишком долго, взгляд устремлен в одну точку. Она ищет что-то, хоть и боится найти.

Вчера вышла информация, что Джан на ком-то женится. Мне в это с трудом верится, однако Диана себе места не находит. Казалось бы, они в разводе, верно? И ее не должно волновать то, с кем в отношениях находится ее бывший муж.

Однако она со вчерашнего дня ходит по дому как привидение, ждет звонков от бывшего, но так и не дожидается.

Порой я даже думаю, как бы я отреагировала, женись Арслан на другой. Однако у меня другая ситуация и меня больше волнует, где моя дочь и как она.

На экране мелькают лица, новости, шоу. Ничего. Абсолютно ничего о том, что разрывает Диане сердце. Я знаю это чувство. Когда мир продолжает жить своей жизнью, а твой собственный мир рухнул, и никто этого не замечает. Никто не кричит об этом в новостях. Никого не волнует, что ты разбита на тысячу осколков.

Диана выключает телевизор. Ожидание — это ад. Особенно когда ждешь не просто вестей, а ответа на вопрос, который может уничтожить тебя окончательно.

— Мама, я устала, — зевает Айджан, откладывая пазл.

Я протягиваю руки раньше, чем успеваю подумать. Диана сейчас не в себе, ей нужна поддержка.

— Иди ко мне, малыш, — говорю мягко. — Пойдем, я уложу тебя. Твоя мама немного отдохнет. Она сегодня тоже устала.

Диана кивает. В ее глазах так и читается благодарность. Беру Айджан на руки, чувствуя тепло маленького тельца, и поднимаюсь наверх.

Пока укладываю девочку, рассказываю ей сказку, что рассказывала Арише сотни раз. Про храброго зайца, который спас свою маму от злого волка. Айджан слушает, засыпая, а у меня сжимается горло. Моя дочь сейчас где-то далеко. Может быть, ей тоже кто-то рассказывает сказку? Или она лежит одна в темноте и плачет?

Заставляю себя не думать об этом. Да, это нелегко, но когда я с этой малышкой, получается немного отвлечься.

Айджан засыпает на пятой минуте. Я поправляю одеяло, глажу ее по голове и выхожу.

Диана уже на кухне. Сажусь напротив, беру чашку кофе, которую она налила и мне. Даже в своем аду она думает обо мне.

— Давай поговорим, Диана, — начинаю я, потому что вижу — ей нужно выговориться. Ей нужно, чтобы кто-то сказал ей то, во что она отчаянно хочет верить. — Что тебя волнует, скажи? Более чем уверена, что эта свадьба… часть какого-то плана. Уверена, устроена для того, чтобы найти Арину. Видя тебя в таком состоянии, я умираю еще и от угрызения совести. Не хотелось бы, чтобы из-за нашей семьи пострадал кто-то другой.

Внутри разворачивается тугая пружина вины.

— Я буду только рада, если эта свадьба состоялась из-за Ариши, — отвечает Диана. Столько боли в ее голосе, что мне хочется обнять ее. — Буду очень рада, Регина. Сама знаешь, что я… Не особо верю, что Джан мог пойти на такое. Но чем больше нет новостей от него и Арслана, тем больше я волнуюсь. И вся эта дичь кажется мне реальностью.

Диана гладит свой живот. Там растет мальчик. Ребенок, который вот-вот родится, а Джан, возможно, не увидит. Или увидит, но при каких обстоятельствах? Я молюсь про себя, чтобы он вернулся к ней. Чтобы все эти мужчины, с их дурацкими войнами и амбициями, наконец поняли, что самое ценное — это семья.

— Мы, женщины, очень удивительные, знаешь… — молчать слишком тяжело. — Вроде как развелись. Разочаровались! Но все равно волнуемся за них. Ждем правды. Не верим в то, что они нас предадут, хотя однажды уже предали.

Диана усмехается.

Любить тех, кто делает больно…. Ждать тех, кто уходит. Верить тем, кто однажды обманул.

— Все верно, — отвечает она хрипло. — А ведь я была уверена, что больше не впущу его в свою жизнь.

Я понимаю ее как никто другой.

— Я и сейчас уверена, что не впущу, Диана. Но несмотря на это… Несмотря на то, что я безумно злюсь, все равно не желаю ему зла. Боюсь… Ужасно боюсь, что с ним может что-то случиться.

Признание вырывается без моей воли. Я не хотела говорить этого вслух. Не хотела признаваться даже себе, что где-то там, под слоями обиды и ненависти, все еще теплится что-то живое. Что-то, что заставляет сердце сжиматься при мысли о том, что с ним может что-то произойти.

— Ведь знаешь, как называется это чувство? — спрашивает Диана.

Я закатываю глаза. Потому что знаю.

Она тихо смеется, хотя ее глаза полны слез.

— И как? — делаю вид, что не понимаю.

— Любовь, милая. Это и есть та чертова любовь.

Ее слова падают в тишину кухни и разносятся эхом по моей душе. Любовь. От которой невозможно избавиться. Которая живет где-то в подкорке, даже когда разум давно вынес приговор. Которая заставляет волноваться, бояться, надеяться вопреки всему.

Диана подходит к окну. Она вглядывается в темноту, будто что-то там пытается увидеть. Ее тело напрягается.

— Регина. Регина! Ариша! Это Ариша! Ее привезли!

Мир останавливается.

Вроде бы слышу слова, но мозг отказывается их обрабатывать.

Ариша. Привезли. Моя дочь. Здесь.

Я вскакиваю с дивана, опрокидываю чашку.

Лечу по лестнице, не чувствуя ступенек. Воздух обжигает легкие, но я не замечаю холода. Я вижу только одно — мужскую фигуру у машины и маленький комочек в его руках.

— Ариша! — мой крик разрывает ночную тишину.

Мужчина осторожно опускает дочку на землю. Она стоит, сонная и испуганная, трет кулачком глаза. Такая маленькая. Такая хрупкая.

Падаю перед ней на колени. И не могу прикоснуться. Руки замирают в воздухе, дрожат, не смеют. Вдруг это сон? Вдруг я дотронусь, и она исчезнет, как исчезают все миражи, которыми меня мучило мое воображение все эти дни?

— Аришечка… моя девочка… — шепчу. Слезы текут по лицу, заливают рот, мешают дышать.

Дочь распахивает свои огромные глаза. Такие родные и такие любимые.

— Мама?

Одно единственное слово разбивает плотину. Я прижимаю ее к себе, обнимаю так крепко, как только могу. Вдыхаю запах ее волос.

— Прости меня… Прости… — бормочу я, целуя ее макушку, лоб, щеки, плечи. — Я здесь… Я с тобой…

Маленькие ручки дочери обнимают меня за шею. Она прячет лицо у меня на плече. Ее пальчики впиваются в мою кофту. Не отпускает. Боится, что я исчезну. Я тоже боюсь.

Но, клянусь, моя дочь больше никогда не выйдет из дома без меня.

Семья — это не просто люди, с которыми у тебя общая фамилия или кровь. А те, кто остается с тобой, когда все остальное рушится. Те, кто держит тебя за руку в самые страшные минуты и не отпускает, даже когда ты сам готов упасть.

Ребенок — это твое сердце, которое теперь бьется отдельно от тебя. Это тот, из-за кого ты боишься сильнее, чем боялся когда-либо. Ради кого готов на все. Тот, чей смех лечит, а слезы разрывают на части. С ребенком ты учишься заново дышать, верить и надеяться.

Моя малышка теперь рядом, и я действительно живу. Как прошли дни без нее — я понятия не имею. Словно кто-то вырезал кусок жизни и заменил его серой пустотой. Но теперь, глядя на нее, я понимаю: время измеряется не часами и днями, а моментами, когда ты по-настоящему чувствуешь себя живой.

Любовь — не только когда есть цветы и красивые слова. Это когда ты ждешь звонка посреди ночи. Когда боишься включить новости. Когда готов простить то, что простить невозможно, потому что без него все теряет смысл.

Любовь — это выбор. Каждый день. Даже когда больно и страшно. Когда легче развернуться и уйти.

Иногда мне кажется, что настоящие чувства проверяется не тем, как мы себя ведем и когда все хорошо. А тем, как мы дышим, когда все рушится. Как мы стоим на краю пропасти и продолжаем держаться за руки, даже если эти руки делают нам больно.

Семья, ребенок, любовь — три кита, на которых держится жизнь. Потеряешь одного и мир покатится в пропасть. Но если они есть — ты справишься с чем угодно. Потому что ради них стоит бороться и… жить.

Мы сидим на ковре в гостиной — я, Айджан и моя Ариша. Не могу насмотреться. Две девочки, две маленькие принцессы, строят замок из разноцветных кубиков. Айджан командует, Ариша послушно выполняет. От этого зрелища так тепло на душе, что хочется плакать. Но теперь это слезы облегчения.

— Сюда красный! — Айджан протягивает кубик, Ариша берет его своими маленькими ручонками, старательно водружая на шаткую башню.

— Молодец, Риша! — глажу дочь по голове. Она застенчиво тычется носом мне в плечо. Ее глаза сияют таким счастьем, а я таю от того, как мне хорошо рядом с ней. Моя девочка. Моя маленькая. Снова со мной.

Сколько дней прошло с того момента, как Рауф привез ее? Я сбилась со счета. Да и не важно. Гораздо больше важно то, что она здесь. Что она дышит, смеется, строит башни из кубиков.

Да, по ночам она просыпается с криками, я прижимаю ее к себе, шепчу, что мама рядом, и что больше никто никогда ее не тронет. Со временем все пройдет. Я сделаю все, чтобы эти страхи прошли. Как только мы будем в безопасности… Отведу ее к специалистам. Нам необходимо пройти все обследования.

Говорят, время лечит. Но я думаю, лечит не время, а любовь, которую ты вкладываешь в ребенка каждую минуту. Каждым взглядом и прикосновением. Мне не терпится опять увидеть, как Арина снова улыбается во сне.

Дочка почти не говорит со мной о том, где она была. Где ее держали и что с ней делали. Отрицательно качает головой на все, что я спрашиваю — не били ее, не ругались, не говорили лишних слов. Даже кормили вовремя. Лишь упоминает Сарину — мою двоюродную сестру. Говорит, жила в их доме. Ариша видела ее за все время всего два раза, меня удивляет, что дочка ее помнит. Но я больше склоняюсь к тому, что та женщина просто была похожа на Сарину. Потому что… Если моя дочь была у моей же родни, почему они ни слова не сказали?

И в то же время я вспоминаю слова брата о том, что Арслан ни в чем не виноват. Это мои родственники, что ли, все это затеяли? Для чего? Мы же не враги, конфликтов между нами никогда не было…

Черт. Это бред какой-то.

Логика подсказывает мне одно, а сердце совсем другое. Если Ариша действительно была у Сарины, значит, за этим стоят люди, которым я доверяла. Которые знали, какую боль я переживаю.

Врагов можно ненавидеть, от них можно защищаться. А от своих…

Несколько дней не могу найти себе места — как раз с того момента, как Ариша начала упоминать Сарину. Мне даже захотелось позвонить ей, однако решила дождаться бывшего мужа. Он-то точно все расскажет как было. В этот раз обязан.

Я поговорила с родителями. Сказала, что все хорошо. Правда, отец особо не стал со мной разговаривать. То ли из-за того, что я опять там, куда меня привез Арслан, и он на это злится. То ли еще что…

Не пойму.

Все слишком странно. Запутано!

И, если честно, дочка рядом, я счастлива, поэтому окружающий мир не кажется мне таким интересным. Ничего не хочу знать. Лишь бы моя малышка была счастлива.

Проблемы, конечно, не закончились. Ни Арслан, ни Джан не появляются.

Естественно, мы беспокоимся. Но Диана… гораздо сильнее.

Глядя на нее я вижу себя, какой была несколько дней назад — до того, как Рауф привез Аришу. Та же пустота в глазах, та же маска, за которой прячется боль и отчаяние. И самое страшное, что я ничем не могу помочь, кроме своего присутствия. Потому что чужие слова не спасают. Что бы я сейчас не говорила… Диана не успокоится.

Я наблюдаю за ней, пока дети заняты игрой. Сидит в кресле, уткнувшись в телефон, но она там ничего не читает. Ее взгляд расфокусирован, пальцы застыли на экране. Она где-то далеко мыслями.

Бедная… Я знаю это состояние. Это же ад — ждать, когда не знаешь, чего ждать. Когда каждая минута растягивается в вечность, а тишина давит на уши так, что хочется кричать. Я прошла через это, выжила. Но я хотя бы знала, что мою дочь ищут. А Диана… Она не знает ничего. Только то, что ее бывший муж и отец ее будущего ребенка женился на какой-то женщине, а потом исчез.

Встаю с ковра, отряхивая штаны, подхожу к ней. Она поднимает на меня глаза — в них такая тоска…

— Все будет хорошо, Диана. Я в это верю, — шепчу, глядя ей в глаза.

Она горько усмехается.

— Да…

— Пойдемте, девчонки, на улицу! — объявляю, поворачиваясь к детям. — Надо же как следует набегаться, чтобы после ужина сразу заснуть, как сурки!

Дети с визгом несутся к выходу. Я провожаю их взглядом, а потом снова смотрю на Диану.

— Джан сильный, Диана. И он не из тех, кто сдается. Помни его слова.

Пытаюсь верить в собственные слова. Потому что если такие, как Джан, сдаются, то на что тогда надеяться нам?

Выхожу на улицу, оставляя ее наедине с мыслями. На лужайке две маленькие фигурки носятся друг за другом, их смех разлетается по всему участку. Стою, закутавшись в кардиган, и смотрю на них. Ариша бегает, размахивая руками. Я ловлю каждое ее движение, каждую улыбку и вздох. Я как губка, впитываю эти моменты, пытаясь компенсировать все те дни, когда не видела ее.

Думаю обо всем на свете. Пытаюсь анализировать все, что случилось с нами за последние дни. Нас круто подставили. Но я уверена на все сто процентов, что мать Арслана тут ни при чем. Да, она может ненавидеть меня, как и ее дочь.

Кстати… Может, это она похитила Аришу и увезла к Сарине? Но… Сара моя родственница, а не ее.

Черт! О чем я опять думаю? В голову приходят дурацкие мысли, но если углубиться… Невозможно собрать их в логическую цепочку.

Парадокс в том, что чем больше я пытаюсь сложить кусочки пазла, тем яснее понимаю: мне не хватает самого главного куска, который знают только Арслан и Джан. И пока они молчат, я могу строить любые теории, но ни одна не будет правдой. Остается только ждать.

А это самое трудное…

Отогнав лишние мысли, опять возвращаюсь к Диане. Как она там? Одна в пустом доме, с мыслями, которые ее убивают. Я знаю, что такое ждать. Мое ожидание закончилось чудом. А ее…

После прогулки дети, румяные и уставшие, уплетают ужин на кухне. Я кормлю их с ложки, вытираю Арише рот салфеткой, и в этих простых действиях нахожу успокоение.

Диана стоит в дверном проеме, снова уткнувшись в телефон. Я отчетливо вижу, как ее пальцы лихорадочно листают ленту, проверяют мессенджеры. Пустота. Информационный вакуум, который теперь давит еще сильнее, чем раньше. Тогда была неопределенность. Теперь же зловещая тишина. Логика начинает давать сбои.

— Диана, поешь хоть немного, — прошу я. — Тебе нужно беречь себя. Ребенку нужны силы.

Она качает головой. Не может. Я понимаю. Когда внутри все сжато в тугой комок, когда каждый кусок встает поперек горла — невозможно. Я сама через это прошла.

Но я знаю и другое: ее тело сейчас работает за двоих. И если она не будет есть, ребенок начнет забирать ресурсы из нее самой. А у нее нет лишних ресурсов. Она и так истощена до предела. Но говорить об этом бесполезно. Человек в таком состоянии слышит только свою боль.

Наконец дети накормлены и… уже спят. Я уложила обеих — Ариша уснула, прижавшись к Айджан.

Спускаюсь в гостиную. Диана сидит на диване, сжавшись в комок. Руки дрожат. Она напряжена…

Сажусь рядом, не решаясь заговорить.

Диана снова хватает телефон. Листает. Кусает губы, глаза бегают по строкам.

Но в какое-то мгновение ее руки разжимаются. Телефон падает на ковер с глухим стуком.

— Диана? — я наклоняюсь, поднимаю мобильный. Читаю заголовок новости, что увидела подруга.

«Автомобиль бизнесмена Джана Демира сгорел, сорвавшись с обрыва. Внутри обнаружены два тела».

Нет. Этого не может быть. Не может.

Если эта новость правда, то где Арслан? Они были вместе. Они всегда были вместе в последнее время — так говорила Диана. Значит…

Я поднимаю глаза на подругу. Ее лицо белое, как мел, и такое застывшее. Только глаза живые и в них такой ужас, что мне становится физически холодно.

— Нет… — выдыхаю я.

Диана вдруг сгибается пополам. Из ее груди вырывается короткий стон.

— Диана!

Падаю рядом на колени. Касаюсь ее плеч, чувствую, как ее тело сотрясает дрожь.

— Скорую! Скорее вызывайте скорую! — кричу я, оглядываясь, ища глазами домработницу. Голос дрожит от ужаса.

И в то же время где-то на периферии сознания пульсирует мысль об Арслане. Мы разведены, я ненавижу его за все, что он сделал. Но он отец моей дочери. И если с ним что-то случилось… Я не знаю, что я буду чувствовать…

Не желаю ему смерти. Что бы он ни делал. Пусть вернется живым и невредимым. Господи, пожалуйста, я тебя умоляю…

Раннее утро. За окном еще только-только начинает сереть, а я уже не сплю. В доме тихо — дети спят, а Диана, наверное, в который раз за ночь ворочается в своей комнате, пытаясь унять тревогу, которая не отпускает ее ни на минуту.

Слышу приглушенные голоса внизу, шаги, потом звук открывающейся входной двери. Выхожу в коридор как раз в тот момент, когда Диана, закутанная в длинное пальто, стоит на пороге. Рядом с ней мужчина, который похож на нее. И если я не ошибаюсь — это Дмитрий, ее брат. Хмурый, сосредоточенный, но при этом бережно поддерживает сестру под локоть, будто она хрустальная.

— Регина, — Диана поворачивается, заметив меня. Лицо бледное, под глазами образовались темные круги. — Я ненадолго. Присмотри, пожалуйста, за девчонками.

— Конечно, — киваю, не задавая лишних вопросов. Я знаю, куда и зачем она едет. Я бы задала ей пару вопросов, но, кажется, Дмитрий торопится, судя по тому, как тянет сестру к выходу.

— Айджан проснутся — скажи, что я скоро вернусь, — добавляет Диана и, помедлив, смотрит на меня таким взглядом, в котором так и читается благодарность, боль, а также надежда, которую она боится впускать.

— Все будет хорошо, — говорю с улыбкой. Ей нужно услышать слова поддержки.

Дверь закрывается. Тишина сгущается, а потом из детской доносится сонный Аришин голосок:

— Мама?

— Я тут, солнышко, — говорю я, направляясь к девочкам. — А пока мы с тобой и Айджан будем спать.

Она смотрит на меня сонными глазами, трет кулачком лицо.

Я укладываю ее обратно — сначала Аришу, потом Айджан, которая тоже начинает просыпаться. Шепчу сказку, глажу по спинам, жду, когда сон снова возьмет свое.

Но через полтора часа они окончательно просыпаются. Я слышу их возню, шепот, потом смех. Захожу в комнату и вижу их на кровати: Айджан сидит, обняв подушку, Ариша рядом, что-то оживленно рассказывает, размахивая руками. Две маленькие девочки, такие разные, но такие похожие в своей детской чистоте.

— Ну что, принцессы… Идем умываться и чистить зубы.

Они послушно идут за мной, а потом, переодевшись, мы спускаемся на кухню. Кормлю девочек сама. Закончив с завтраком, девочки переглядываются.

— А давайте строить замок? — предлагаю я, и они с визгом несутся в гостиную.

Мы достаем кубики, и начинается самое настоящее волшебство. Айджан командует, Ариша послушно подает детали, а я сижу рядом и наблюдаю. Как они спорят, мирятся, как Айджан поправляет башню, которую Ариша поставила криво, а Ариша потом благодарно улыбается.

— Тетя Регина, смотрите, какой высокий! — показывает Айджан. Я подхожу, чтобы оценить.

— Самый высокий в мире, — подтверждаю, гладя ее по голове.

Ариша тут же тянет меня за руку:

— А мой еще выше будет!

Я смеюсь и помогаю ей водрузить кубик на самый верх. Башня качается, девочки замирают, а потом хохочут, когда она все-таки падает.

— Ничего, — говорю, собирая кубики в кучу. — Зато весело было. Давайте построим новый.

Ариша садится ко мне на колени, прижимается щекой к плечу. Айджан, заметив это, подходит с другой стороны и тоже лезет обниматься. Я обнимаю их обеих, чувствуя, как внутри разливается такое тепло, что хочется закрыть глаза и застыть в этом моменте навсегда.

— Ты как мама, — говорит вдруг Айджан, глядя на меня своими большими глазами. — Только другая.

Целую ее в макушку, потом наклоняюсь и целую Арину.

— А вы обе — мои принцессы.

Мы играем долго. Я забываю о времени, тревогах, и о том, что за стенами этого дома есть что-то, что может причинить боль. Я просто здесь, с ними, в островке тепла и безопасности, который мы создали втроем.

Глядя на Аришу, которая уже вовсю командует Айджан, показывая, как правильно ставить башню, я вдруг ловлю себя на мысли: ей бы сестру. Или брата. Кто-то, с кем она могла бы расти, делиться секретами, ссориться и мириться. Кто-то, кто всегда будет рядом.

Но эта мысль умирает так же быстро, как и рождается. Потому что для этого нужен тот, кто станет вторым родителем. А я... я уже сделала свой выбор. Не потому что не хочу семьи. А потому что знаю: любовь — это не только светлые стороны. Это еще и умение вовремя остановиться. Понять, что то, что было, уже не вернуть, даже если очень хочется. И не строить иллюзий, которые потом разобьются о реальность.

Я любила Арслана. Наверное, люблю до сих пор — где-то на глубине, куда не добирается рассудок. Но любовь перестала быть той, которая тянет вперед. Она стала той, которая напоминает о боли.

Я не хочу, чтобы дочь видела, как мать снова и снова разбивается о стену, которую сама же и возвела.

Может быть, когда-нибудь…

Нет. Не «может быть». Я закрываю эту дверь. У нас с Аришей есть мы. Этого достаточно. Должно быть достаточно.

Отгоняя лишние мысли, возвращаюсь к игре. Ариша протягивает мне кубик, который я с важным видом устанавливаю его на башню. Девочки аплодируют, я кланяюсь, и мы все вместе смеемся.

— Пойдем на улицу? — предлагает Айджан, глядя на меня умоляющим взглядом. Я смотрю в окно — солнце уже высоко, день обещает быть ясным.

— Давайте, — соглашаюсь я. — Только оденемся потеплее.

Мы выходим во двор. Дети сразу бегут к качелям — Айджан на одну, Аришу я усаживаю на соседнюю. Качаю их по очереди, слушая, как ветер путается в волосах, а смех малышек разлетается по всей округе.

Ариша просит выше, и я подталкиваю качели сильнее. Она взлетает, вскрикивает от восторга, а потом вдруг замолкает.

— Папа! Папочка!

Я сначала не понимаю. Поворачиваю голову туда, куда смотрит дочь. Вижу Арслана.

Он идет к нам быстрыми шагами.

Время замедляется. Я слышу тяжелые стуки своего сердца. Я смотрю на него, и в голове нет ни одной мысли, только чувства. Оглушающие, противоречивые, такие живые, что становится страшно.

Ариша тянет руки вперед, счастливая, ничего не понимающая, просто радующаяся отцу. А я замираю, не в силах сделать ни шага. Только смотрю, как он приближается, и чувствую, как внутри меня что-то рушится и собирается заново одновременно.

Останавливаю качели. Руки дрожат, пальцы с трудом разжимаются, чтобы снять Аришу с сиденья. Она спрыгивает и уже через секунду бежит к отцу.

— Папа! Папочка!

Я не могу двинуться с места. Стою, вцепившись в холодную металлическую стойку качелей, и смотрю, как Арслан опускается на корточки, широко раскрывая руки. Как Ариша врезается в него, обхватывает его шею тонкими ручками, прижимается всем телом. Как он закрывает глаза и прижимает ее к себе так, будто она единственное, что держит его на этой земле.

Он целует ее в макушку. Раз. Другой. Третий. Не может оторваться. Гладит по спине, волосам, что-то шепчет. Я не слышу слов, но вижу, как его плечи дрожат.

Я тоже начинаю трястись. Мелко и противно, так, что зубы стучат. Сжимаю челюсти, закусываю губу до крови, только бы не разреветься.

Но слезы все равно текут. Я не могу их остановить.

Рядом появляется Ирина. Она молча берет за руку Айджан, которая с любопытством наблюдает за встречей отца и дочери. Осторожно уводит ее к дому. Я благодарно киваю ей и снова смотрю на них.

На своего бывшего мужа и дочь, которые обнимаются посреди утреннего сада, как будто от этого объятия зависит вся их жизнь.

Ариша что-то говорит, быстро-быстро, тараторит, прижимаясь к нему.

Потом он поднимает ее на руки, прижимает к себе, и они идут к беседке. Проходят мимо меня. Арслан замедляет шаг, смотрит на меня, а я не могу это выдержать. Отворачиваюсь, делаю вид, что поправляю воротник куртки. Только бы не встретиться с ним глазами. Только бы не увидеть в его то, что я боюсь увидеть.

Остаюсь в сторонке еще минуту, может, на две. Стою, смотрю как они садятся на лавочку, и пытаюсь взять себя в руки. Глубоко дышу. А потом, взяв себя в руки, иду к ним.

Ариша что-то рассказывает звонким, счастливым голосом. Но я не могу работать слов, потому что в ушах шумит.

Он сидит, дочь у него на коленях, обнимает за шею, что-то лепечет. Арслан слушает, гладит ее по голове, а по его лицу текут слезы.

Я никогда не видела Арслана плачущим. Никогда.

Он всегда был скалой. Непробиваемой, холодной, надежной. Он мог быть жестким, мог быть резким, мог закрыться так, что никто не мог до него достучаться. Но плачущим — никогда. Даже в ту ночь, когда мы расставались, когда я уходила — он стоял, стиснув зубы, с каменным лицом, и ни одна слеза не скатилась по его щеке.

Я думала, он не умеет. Думала, что-то сломано внутри него, какой-то механизм, отвечающий за живые, настоящие чувства. Думала, что его любовь — это контроль, сила и умение держать удар, но не умение плакать над спящей дочерью или целовать ее в макушку со слезами на глазах.

Я ошибалась.

Сейчас, глядя на его безумно усталое лицо — осунувшееся, заострившееся, с тенями под глазами, которые не скрыть ничем — я понимаю: он плакал все это время. Просто не при мне. Не при ком-либо. Может, тишине, машине, в пустой квартире, когда никто не видел. Он копил, сдерживал, а сейчас, когда дочь в его руках, когда она живая, теплая — плотину прорвало.

А я не могу остаться равнодушной. Потому что я не вижу в нем врага, предателя, или того, кто ударил меня, а потом вышвырнул из своей жизни, как ненужную вещь.

Я вижу отца, который прошел через ад, чтобы вернуть своего ребенка. Вижу человека, который, возможно, тоже ошибался. Который тоже любил — так, как умел. Который сейчас сидит, обнимает нашу дочь и плачет, потому что боялся, что никогда больше ее не увидит.

Я не ненависть или же обиду. Чувствую что-то гораздо сложное. Что-то, чему не могу дать имя. Может быть, это остатки той самой любви, которую я пыталась убить в себе все эти месяцы. Может, простое человеческое сострадание. А может быть — понимание, что мы оба прошли через один и тот же ад. Просто каждый своим путем.

Ариша поворачивается ко мне, счастливая, разрумянившаяся.

— Мама! Папа пришел!

— Я вижу, — звучит хрипло, внутри дрожит. — Я вижу, доченька.

Арслан поднимает на меня красные, влажные глаза. Он не вытирает слезы. Не отворачивается.

Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, смогу ли простить, забыть… Смогу ли снова доверять. Я ничего не знаю.

Столько времени я проклинала его, обвиняла во всех грехах. Но сейчас… По непонятной мне причине… Смягчилась. Не испытываю ничего подобного, что было раньше.

— Папа, ты же больше не уйдешь, — спрашивает Ариша, касаясь маленькой ладошкой лица своего отца.

— Не уйду, малыш. Никогда. Обещаю.

Замечаю Диану сразу, как только она выходит из дома. В тусклом, желтом свете она выглядит чужой — слишком хрупкой и потерянной. Направляется ко мне медленно, будто каждое движение дается с трудом. Я понимаю это состояние. Когда тело еще работает, но внутри все уже давно сдалось.

Рауф замолкает на полуслове, проследив за моим взглядом. Я киваю ему — все, разговор окончен. Продолжим потом, когда будет возможность. Он уходит, и я остаюсь один. Делаю последнюю затяжку, чувствуя, как никотин обжигает горло, и, выкинув окурок с силой затаптываю бычок. Хочется раздавить что-то большее. Чью-то глотку, ложь, чье-то прошлое, которое мы никак не можем похоронить.

Иду к ней. Каждый шаг — через силу. Потому что не знаю, что скажу. Что я могу сказать женщине, муж которой сжег себя заживо, чтобы спасти мою дочь? Что я могу предложить, кроме чудовищной, неподъемной правды?

— Диана, — говорю слишком устало. Выходит хрипло. — Можем пару минут поговорить?

Она кивает, даже не спрашивая о чем. В ее глазах такая пустота, что мне становится хреново. Или, может, это не пустота, а что-то, что вот-вот вырвется наружу, как лавина.

Как тогда, когда я сам стоял на краю и смотрел вниз. Я же знаю это чувство…

Мы отходим к скамейке у фонтана. Я не сажусь. Если сяду — могу не встать. Слишком много времени я провел в машинах, засадах и ожидании, когда наступит момент, чтобы ударить. Слишком много ночей не спал, прокручивая в голове план, который мог рухнуть в любую секунду. А теперь, когда все закончилось, тело требует свое. Но сначала нужно со всем закончить. Окончательно.

— Спасибо, — выходит слишком непривычно. Я редко благодарю. И уж тем более редко чувствую, что слов недостаточно. — За то, что были рядом с Региной. Она… она говорила. Я знаю, что это стоило тебе сил. И не только сил.

— Она моя подруга, — тихо отвечает Диана. — Я делала то, что должна была.

— Не все так делают, — качаю головой. Это правда. Я видел, как люди разбегаются, когда пахнет жареным. Как те, кто клялся в вечной дружбе, исчезают в первую же минуту опасности. А эта женщина, по сути чужая, — осталась. Держала Регину, когда та рассыпалась на куски. Смотрела, как ее собственный мир рушится, и при этом находила силы на чужую боль. — Не все держатся, когда вокруг все рушится. Да и… Вы едва знакомы.

Я замолкаю. Потому что слишком много всего накопилось. И каждое слово сейчас — как попытка вытащить занозу, которая сидит глубоко внутри.

— Арслан, что это было? Что Джан сделал?

— Спас мою дочь, — говорю просто. — Ценой всего, что у него было. Ценой тебя. Ценой себя. Он пошел на сделку, которую я никогда бы не смог предложить.

— Разъясни…

— Я… ненавидел Регину за все то, во что она нас впутала, — продолжаю. Слова даются тяжело. — Ненавидел, но в то же время не мог отпустить и должен был думать о дочери. А Джан… он боялся потерять, но все же сделал последний шаг, хоть и мы не знали, принесет это нам пользу или нет. Все могло кончиться куда хуже, но… Благо все сложилось в нашу сторону.

— Какая сделка? — спрашивает. — О чем ты?

Я сжимаю кулаки. Сухожилия на руках напрягаются до предела. Каждый раз, когда говорю об этом, внутри поднимается что-то животное, злое, требующее выхода.

— Те, кто взял Арину… это не просто враги. Они в том числе родственники Регины.

Она вздрагивает. Неожиданно, да. Я и сам не верил, когда начал копаться. Ненавидел жену вдвойне… Всю ее родню. Но со временем понял, что… Ей будет куда больнее, когда узнает.

— В смысле? — голос Дианы ломается. — Не понимаю…

— Они хотели меня сломать. Заставить отказаться от Регины. Вернуть им. Потому что Регина сказала, что я последний козел…

— Может, после той ситуации дурацкой измены, которой не было? — перебивает. — Ты поднимал на нее руку? Было бы логично, если она после этого от тебя отвернулась…

Молчу. Потому что нечего сказать. Она права. Я поднял руку на женщину, которую клялся защищать. На мать своей дочери. И никакая правда, никакие обстоятельства не сделают это правильным.

Стыдно, да. Поэтому не решался видеться с ней лицом к лицу. Не знал, как смотреть в глаза. Я поверил всякой хрени, а собственную жену, в которой никогда не сомневался, выкинул прочь. А перед тем, как выкинуть, унизил и растоптал. Такое не прощается.

— Не знаю… Возможно, — заставляю себя говорить. — А когда я не сломался… они забрали у меня самое дорогое. Не только ее семья стала нашими врагами, но и другие люди…

— Дальше…

— Джан… — продолжаю, голос становится глуше. — Джан предложил им обмен. Себя. Свое будущее. Свою репутацию. Свою свободу. Он согласился стать их марионеткой, публично отречься от всего, что было ему дорого — от меня, от нашего дела, от тебя — взамен на жизнь моей дочери. Эта свадьба… это был его контракт. Его клятва верности им. Публичная, на которую согласился бы только человек, у которого больше нет выбора. Или который сознательно сжег все мосты.

— А машина… сгоревшая машина… — проговаривает еле слышно.

— Наша работа, — отвечаю коротко. — Мы инсценировали его смерть. Чтобы они потеряли интерес. Нам хватило нескольких дней, чтобы все перевернуть против них. Для этого мы долго работали. В итоге… Кто-то из них попал за решетку, а кто-то сбежал.

Мы выиграли эту войну. Но цена… цена оказалась выше, чем я мог представить.

Диана закрывает глаза.

— А если бы не поверил тогда в ту… якобы измену? — спрашивает, открывая глаза. — Все было бы иначе?

Я киваю. Не потому что хочу оправдаться. А потому что это правда. Которую я буду носить в себе до конца жизни.

Лоханулся. Облажался. Не достоин ни Регины, ни дочери.

Но, несмотря ни на что, не отпущу их. Никогда.

— Не знаю… Наверное. Моя слепота, интриги чужих людей… Они разрушили мою семью.

Моя семья.

То, что я имел и потерял по собственной глупости. Из-за своей гордости. Из-за того, что не смог посмотреть на Регину и увидеть правду.

Молчу. Пялюсь в темноту, где в доме горит свет. Там моя дочь. Моя бывшая жена.

— Он не предатель, Диана, — хриплю устало. — Он солдат, который сознательно пошел под расстрел. И единственная награда, о которой он молил все эти недели… это шанс, что ты поймешь. И что дверь для него не закроется навсегда.

Я отталкиваюсь от скамейки. Ноги держат. Пока держат.

— Я все сказал, — говорю, не глядя на нее. — Остальное… пусть скажет он. Ему это нужнее.

Ухожу, не оглядываясь.

Захожу в дом спустя некоторое время, поднимаюсь по лестнице. Ноги тяжелые, будто свинцом налиты. Каждая ступенька — через силу. Устал ужасно. Если лягу — вырублюсь сразу и надолго. Останавливаюсь у двери. Она приоткрыта, из щели сочится желтый свет.

Заглядываю внутрь.

Регина сидит на кровати, прислонившись спиной к спинке. Ариша рядом — головой на ее коленях, глаза уже слипаются. Она почти спит. Регина медленно, убаюкивающе водит рукой по ее волосам, Читает сказку.

Не слышу слов. Вижу совершенно другое.

Слезы на ее лице.

Жена не вытирает их, не прячет. Они текут, а она даже не замечает. Глаза смотрят в одну точку. Мыслями она где-то далеко. Наверное в том аду, который я ей устроил.

Сейчас я вижу не ту женщину, которая стояла у подъезда. Не ту, которая кричала, что ненавидит меня. Я вижу ту, которую я бросил. Которую предал. Которую вышвырнул, поверив лжи.

Она думает сейчас о чем? О тех днях, когда не знала, где дочь? О ночах, когда засыпала в слезах? О страхе, который я заставил ее пережить?

Ариша жива. С ней обращались нормально. Ее не били, не морили голодом, не запугивали. Я знаю это. Но какая разница? Ее забрали у матери. Ее держали в неволе. Она боялась. Звала маму. Плакала по ночам.

Это сделал я. Не своими руками — но я. Потому что был слеп. Выбрал гордость вместо того, чтобы спросить:

«Регина, что произошло? Я верю тебе. Скажи правду».

Я не спросил. Ударил. Вышвырнул. Я отдал дочь в руки тех, кто использовал ее как пешку.

Регина целует Аришу в макушку. Ее губы беззвучно шевелятся — она что-то шепчет. Имя дочери? Слова любви? Я не знаю. Но вижу, как напрягается, сдерживая то, что рвется наружу.

Меня накрывает. Не так, как бывает, когда понимаешь, что ошибся. А так, когда ошибка стоит всего. Когда ты смотришь на женщину, которую любил, и понимаешь: ты сломал ее. Ты сломал свою семью. Ты сломал свою дочь.

Я мог уберечь. Мог держать рядом. Мог не дать врагам даже приблизиться. Мог сказать:

«Я с тобой, что бы ни случилось».

Не сказал. Не уберег. Не держал.

Ариша вздыхает во сне, переворачивается на бок, прижимается щекой к коленям матери. Регина гладит ее по спине, а слезы все текут. Плачет тихо, чтобы не разбудить и не побеспокоить дочь. Так может плакать только мать, которая прошла через ад и не знает, вышла ли из него окончательно.

Моя правда в том, что я не мужчина. Я тот, кто бросил женщину с ребенком. Кто не смог защитить и кто не заслуживает стоять здесь и смотреть на них.

Но я стою. Потому что это мое наказание. Смотреть. Видеть. Понимать. Жить с этим.

Регина вытирает лицо. Осторожно, чтобы не разбудить дочь, вынимает голову Ариши из-под своей руки, подкладывает подушку. Поправляет одеяло. Целует ее в лоб. Долго смотрит на спящую дочь.

Потом она поднимает голову и смотрит на дверь. Замечает меня.

Регина выходит из комнаты, вытерев лицо. Закрывает дверь и, остановившись напротив меня, заглядывает в глаза.

Я тяжело сглатываю.

— Какие планы на будущее? — серьезным тоном спрашивает.

Прекрасно понимаю, что не шутит.

— Нам нужно уехать отсюда. Как можно дальше. Ты, я и наша дочь.

Несколько дней прошло с того вечера, когда Арслан вернулся. И которые я провела в странном ожидании. Он постоянно куда-то уезжает, возвращается глубокой ночью, когда я уже уложила Аришу и сижу на кухне с чашкой чая, глядя в одну точку. Мы почти не говорим. Только короткие фразы:

«Как она?», «Спит», «Ты поел?», «Не хочется».

Конечно, достаточно, чтобы не сойти с ума, но слишком мало, чтобы понять, что у него в голове.

Вчера съездила в «Лепесток». Рита и Соня встретили меня как родную — обнимали, плакали, говорили, как скучали. Я же стояла посреди мастерской, смотрела на свои эскизы, незаконченные украшения, и мир, который я строила своими руками. Естественно, я не удовлетворена. Я не хочу бросать свое дитя, но и оставаться здесь, зная, что Ариша может снова оказаться в опасности... не могу. Никакая работа не важнее моей малышки.

— Вы справитесь, — сказала я им, подписав некоторые документы, чтобы они могли без меня решить все вопросы с ателье. — Я вернусь. Просто нужно время.

Рита кивнула, сжала мою руку. Она понимала меня без слов. Соня стояла рядом, вытирала слёзы. Хорошие девочки. Надёжные. Я оставляю «Лепесток» в хороших руках.

А сегодня, вернувшись домой, собираю вещи.

В дверь тихо стучат.

— Можно? — раздается голос Дианы.

— Конечно.

Она заходит, останавливается на пороге, смотрит то на меня, то на чемодан, то на разобранные полки.

— Уже? — тихо спрашивает.

— Да. Арслан сказал, приедет машина. Мы уезжаем за город. Подальше. На время. Как долго будет жить далеко отсюда — не знаю. Но, надеюсь, сильно не затянется. С строчки сердцем оставляю здесь ателье, хоть и понимаю, что оно не дороже моей дочери.

Диана садится на край кровати, молчит. Я продолжаю складывать вещи. Мне нужно чем-то занять руки, чтобы не думать, не чувствовать и не плакать. Как же перевернулась моя жизнь. Мне нравилась прежняя, когда не было лишних забот и проблем.

— Я решила дать Джану шанс, — вдруг говорит Диана.

Поворачиваюсь к ней. Она сидит, сложив руки на коленях, смотрит в окно. В её глазах знакомая мне смесь надежды и страха.

— Джану, — уточняет она, словно я могла подумать что-то другое. — Я решила попробовать снова.

Я не удивлена. Ни капли. Потому что я сама стояла на этом месте. Выбирала между гордостью и надеждой. Между тем, что правильно, и тем, что хочется. Да, желания ехать куда-либо с Арсланом нет. Потому что я на него до сих пор зла. Но в то же время… Я больше не хочу волноваться, переживать, задумываться над тем, что с моей дочерью опять может что-то случиться.

Сажусь рядом, сжимаю руки Дианы.

— Ты правильно поступаешь, — говорю слишком легко, потому что действительно понимаю, что подруга поступает верно. — Если ты чувствуешь, что это твой человек — не важно, что было. Не важно, как больно. Важно только то, что ты готова идти дальше. С ним. Или ради него.

Диана поднимает на меня глаза. В них такое удивление. Она, кажется, ждала чего-то другого. Но я не та, кто будет отговаривать. Тем более не та, кто будет предупреждать об опасности. Она взрослая женщина. Она мать. Она знает цену каждому своему решению.

— Я боялась, что ты скажешь, что я сумасшедшая, — тихо признается.

— Может быть, — улыбаюсь. — Но разве не сумасшествие — любить? Всё остальное просто жизнь. А любовь — это всегда риск. Всегда шаг в пропасть. Иногда разбиваешься. Иногда нет. Но если не шагнуть — никогда не узнаешь.

Она молчит, переваривая мои слова. Потом сжимает мою руку в ответ.

— А ты? — спрашивает подруга. — Ты тоже могла бы попробовать с Арсланом. Несмотря на всё, что произошло. Я уверена, что он тебя любит. И жалеет, что тогда тебе не поверил…

Я усмехаюсь. Не потому что мне смешно. А потому что вопрос попадает в самое больное место, и единственная защита — эта горькая, сухая усмешка.

— Диана... — начинаю я, но она перебивает.

— Я вижу, как вы смотрите друг на друга. Как он смотрит на Аришу. Как ты — на него, когда думаешь, что никто не видит. Чувства не кончились. Они просто... замерли на какое-то время.

Молчу, потому что нечего сказать. Она права. Но правда не делает ситуацию проще. Не отменяет той ночи, когда он ударил меня и вышвырнул на улицу. Не стирает пощечины. Не возвращает те дни, когда я сходила с ума, не зная, где моя дочь.

— Я не знаю, — отвечаю честно. — Может быть, когда-нибудь. Но точно не сейчас. Слишком много боли и страха. Я не могу просто взять и забыть всё, что было. Не могу сделать вид, что ничего не случилось. Для этого нужно быть святой. А я... я просто женщина, которая устала.

Диана не настаивает. Она умная и понимает, что такие вещи не решаются за один разговор. Что у каждой из нас свой путь, своя скорость. И свое право на ошибку и на прощение.

Мы сидим молча, держась за руки. Две женщины, две матери, две истории, которые в чем-то похожи, но в то же время каждая уникальна. Каждая о боли, потере, и надежде, которая не умирает, даже когда кажется, что всё кончено.

В дверь негромко стучат. Повернувшись, вижу Арслана.

Он стоит на пороге, переводит взгляд с меня на Диану, потом на чемодан. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как напряжены его плечи и как он сжимает челюсти. Он не хочет, чтобы мы уезжали. Но, кажется, другого выхода нет.

— Машина ждёт, — говорит коротко. — Я возьму сумки.

Диана поднимается, обнимает меня.

— Позвони, как только доедете, — шепчет она.

— Обязательно, — отвечаю.

Она уходит, а мы остаёмся вдвоём. Арслан берёт чемоданы, я же дорожную сумку с самым необходимым. Мы спускаемся вниз. В прихожей стоят Ариша и Айджан. О чём-то разговаривают, улыбаются. Они только сдружились, а теперь придется разойтись.

Перелет занимает несколько часов. Москва остаётся за облаками, с ее холодом и всем, что мы пережили. Ариша смотрит в иллюминатор, потом засыпает у меня на плече. Арслан сидит через проход, всю дорогу молчит, иногда смотрит в планшет.

В Стамбуле тепло. Воздух пахнет морем. Мы проходим паспортный контроль, садимся в машину, которая уже ждёт. Арслан организовал всё быстро.

Отель оказывается небольшим, тихим, с внутренним двориком, увитым плющом. Арслан берёт ключи на ресепшене. Семейный номер. Две кровати. Одна большая, вторая маленькая — детская. Конечно, у меня есть вопросы, но ничего не спрашиваю.

Ариша сразу бежит к своей кровати, прыгает на неё:

— Мама, смотри, какая большая!

Я улыбаюсь. А Арслан заносит сумки, оглядывается.

— Устраивайтесь, — говорит коротко. — Я ненадолго выйду.

И уходит.

Я помогаю Арише разобрать вещи, раскладываю игрушки.

Когда мы планировали уехать, я думала, что первым делом поеду к родителям. Но Арслан сказал, что не стоит этого делать. Точно не сейчас. Без всяких объяснений. Я не стала спорить.

Почему? Что он знает такого, чего не знаю я? Ведь именно из-за моих родственников Аришу похитили. Джан сказал это Диане. Я слышала это собственными ушами.

Я до сих пор не могу в это поверить. Не готова. Мой отец, моя мать, брат... Арсен ведь намекал, что стоит доверять Арслану. Может, именно поэтому я спокойно рядом с ним и абсолютно ни в чем не сомневаюсь?

Отгоняю лишние мысли. Ариша рядом, она в безопасности. Остальное обдумать как-нибудь потом.

Конечно, чувствую: однажды я не выдержу. Подойду к Арслану и потребую разъяснения.

Ариша подбегает, обнимает меня, садясь рядом.

— Мама, а мы здесь долго будем?

— Не знаю, солнышко, — глажу её по голове. — Сколько понадобится.

— А папа с нами останется?

Устремляю взгляд на дверь, за которой скрылся Арслан.

— Будет, — говорю. — Наверное.

Ариша возвращается к игрушкам. А я остаюсь сидеть, глядя в окно на стамбульские огни. Мы снова втроём. Но каждый в своём мире. И не знаю, сможем ли мы когда-нибудь стать по-настоящему вместе.

Пока я просто жду. За последние месяцы я научилась ждать лучше, чем за всю жизнь.

Решаю искупать Арину. Она возится с пеной, смеётся. Я же стараюсь запомнить каждое мгновение.

Заворачиваю дочку в халат. Ариша крутится перед зеркалом, изображая принцессу. Я сушу ей волосы и впервые за долгое время могу выдохнуть.

Потом принимаю душ сама. Стою под горячей водой, чувствуя, как напряжение последних недель отпускает мышцы. Не полностью. Но хотя бы немного.

Когда выхожу, Ариша уже сидит на кровати, болтая ногами. Я достаю её любимую розовую рубашку с единорогами.

В дверь стучат. Арслан заходит, а следом — парень из отеля. Он вкатывает столик с тарелками под крышками. Я вижу пасту с морепродуктами, которую любила в нашу первую поездку в Стамбул. Суп для Ариши. И пирожные с фисташками.

Он помнит.

Ариша хлопает в ладоши. Через пару минут, когда еда разложена на стол в кухне, Арслан садится напротив, смотрит, как дочка ест. Мы ужинаем в тишине.

Я беру телефон. Рита пишет, что в «Лепестке» всё спокойно. Почему-то от матери нет новостей уже несколько дней, что меня тревожит.

Но есть сообщение от Арсена: «Здравствуй, сестрёнка. Нам нужно срочно поговорить».

Хмурюсь. Что-то не свойственное для брата.

— Что-то случилось? — спрашивает Арслан.

— Арсен написал. Говорит, нужно срочно поговорить.

Лицо бывшего мужа не меняется, но плечи напрягаются.

— Я отвечу позже, — убираю телефон. — Не сейчас.

Он кивает. Не спрашивает, почему. Мы возвращаемся к ужину. Но еда уже не так вкусна.

Ариша наедается и начинает клевать носом. Я беру её на руки, укладываю в кровать.

— Ты не хочешь поговорить? — смотрю на Арслана в упор, едва дочь засыпает.

— Хочу. Завтра поговорим, Регина. А сейчас мне нужно выспаться.

Ложусь на большую кровать, смотрю в потолок. Ариша уже спит в своей детской — маленькая, беззащитная, закутанная в одеяло. Я с удовольствием забрала бы ее и прижала бы к себе. Хочу чувствовать ее тепло и дыхание, быть уверенной, что она рядом. Но Арслан не спал уже несколько дней, я вижу это по его лицу: темным кругам под глазами и по тому, как напряжен даже сейчас. Он заслужил нормальный сон на нормальной кровати.

Еще неделю назад я даже не подумала бы, что мы опять будем спать в одной кровати. Но жизнь — она такая. Слишком много неожиданных поворотов. Даже когда свекровь вместе с дочерью выгнали меня, не задумывалась, что мы с Арсланом когда-то разведемся. Однако все произошло настолько спонтанно, что я до сих пор не могу смириться с некоторыми фактами.

Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон моментально.

Мы с дочерью гуляем в парке. Солнце светит, но не греет. Ариша бежит впереди, а ее розовое платье мелькает между деревьями. Я улыбаюсь, глядя на нее, потому что все как прежде — спокойствие, покой и никакого страха.

— Ариша, не убегай далеко, — кричу я, но ветер уносит мои слова.

Дочка смеется, оборачивается, машет мне рукой. В этот момент кто-то толкает меня в спину. Сильно и грубо. Я лечу вперед, падаю на колени, разбиваю их о жесткую землю. Боль слишком резкая и острая, но я не смотрю на кровь. Поднимаю голову, однако дочку не вижу.

Только пустая дорожка, деревья и тишина. Такая звенящая и страшная, что дышать становится нечем.

— Арина! — кричу я. — Ариша!

Голос срывается, превращается в хрип. Вскакиваю, бегу вперёд, кружусь на месте, не понимая, куда смотреть. Вокруг чужой лес. Незнакомый и враждебный. Ветви тянутся ко мне, цепляются за волосы и одежду, не пускают.

— Отдайте! — ору в пустоту. — Верните мою дочь!

Никто не отвечает. Только эхо разносит мой крик между стволами.

Падаю на колени снова, зажмуриваюсь. Мир начинает вращаться. Земля уходит из-под ног, небо давит сверху, и я проваливаюсь в бездну. В этот ужас, который не кончается.

Чувствую, как меня трясут. Чья-то теплая и тяжелая рука на затылке. Глухой, но настойчивый голос пробивается сквозь панику:

— Регина. Тихо. Всё хорошо. Проснись.

Я резко распахиваю глаза.

Ночник горит в углу, отбрасывая мягкие тени на стены. Не сразу понимаю, где нахожусь. Только через несколько секунд до меня доходит — отель в Стамбуле. Вижу наши вещи и Аришины игрушки на столе.

Ариша. Поворачиваю голову. Она там, в своей кроватке. Спит, свернувшись калачиком. Одеяло сбилось в комок, одна рука свесилась вниз.

Жива. Рядом. В безопасности.

Я выдыхаю так глубоко, что лёгкие начинает жечь.

Арслан сидит рядом, на краю кровати. Его рука всё ещё у меня на затылке, большим пальцем он трёт мой влажный от пота лоб. Смотрю на него, не в силах отвести взгляд.

— Ты кричала, — говорит тихо. — Я проснулся сразу. Ты звала Аришу.

— Мне приснилось... — голос срывается, становится чужим. — Я её потеряла. Опять.

Арслан молчит. Не говорит, что это был просто сон. Не успокаивает дежурными фразами. Продолжает гладить меня по лбу, и это прикосновение возвращает меня к реальности.

Дрожь постепенно отпускает тело. Сердце перестаёт колотиться о рёбра. Слёзы, которых я даже не заметила, текут по щекам.

— Всё хорошо, — наконец говорит он. — Она здесь. Я тоже здесь.

Я не отвечаю. Потому что не знаю, что сказать. Потому что боюсь, что если открою рот, то разревусь по-настоящему, и он увидит, как мне страшно. Как я боюсь, что это никогда не кончится.

Арслан убирает руку, но не встаёт. Сидит, смотрит на меня.

— Ложись, — говорит. — Поспи ещё. Третий час. Тебе надо отдохнуть. А потом… Через несколько дней нужно будет найти нормального психолога…

Я киваю, но не двигаюсь. Поворачиваюсь к Арише, убеждаюсь, что она ровно дышит. Потом снова перевожу взгляд на Арслана.

— А ты? — спрашиваю шепотом. — Не будешь спать?

— Я тоже ложусь, — отвечает. — Не думай обо мне, Регина.

Хочу сказать, что он должен спать. Что он устал больше моего, что не обязан сидеть и охранять наш сон. Но слова застревают в горле тяжелым грузом.

Снова ложусь, закрываю глаза. Слышу, как он садится удобнее, как скрипит кровать под его весом. Тепло от его тела проникает сквозь одеяло. Сквозь мою усталость.

— Арслан, — шепчу я, уже засыпая.

— М-м?

— Спасибо.

Он не отвечает. Но я чувствую, как его рука осторожно касается моих волос, поправляет прядь, убирает за ухо. И это прикосновение — последнее, что я помню, прежде чем сон забирает меня снова.

На этот раз пустой, темный, без сновидений. Только тишина и чувство, что я не одна.

Просыпаюсь от тихого шепота. Он просачивается в полусонное сознание, как тёплая вода. Я ещё не открыла глаза, но уже слышу их голоса — Аришин, звонкий и счастливый, и Арслана — низкий, тихий, такой непривычно нежный.

Открываю глаза.

Они сидят на её кровати, придвинувшись друг к другу. Арслан держит в руках маленький спортивный костюм — розовые штаны и серую кофту с капюшоном. Ариша послушно тянет руки в рукава, и он, сосредоточенно нахмурившись, помогает ей продеть их по одному. Аккуратно, будто боится сделать больно или что-то сломать.

Я приподнимаюсь на локтях, не веря своим глазам.

Арслан. Который всегда был слишком занят. Серьёзен и далёк от этих повседневных, казалось бы, таких простых вещей. Я никогда не видела, чтобы он одевал Аришу. Никогда. Даже когда она была младенцем, плакала по ночам. Когда болела. Всё это было на мне. Я не жаловалась, потому что привыкла. Но сейчас, глядя на то, как он поправляет резинку на её штанах, а потом застегивает молнию на кофте, внутри что-то сжимается. Становится тепло и больно одновременно.

Ариша что-то шепчет ему на ухо, и он улыбается. Мягко, без вечной стальной жёсткости, которая была его маской столько лет. Потом берет расческу. Откуда Арслан ее нашел? И начинает осторожно расчесывать ее спутанные после сна волосы. Ариша вертится, но он терпеливо ждет, пока она успокоится, и снова проводит расческой от макушки до кончиков.

Арс пытается заплести косичку. У него не очень получается — пряди выпадают, петли неровные, однако он не сдается. Пробует снова, переплетает заново, а Ариша тихо сидит, не дергается. В ее глазах такое доверие…

Бывший никогда этого не делал. Никогда. А сейчас делает. Как будто пытается наверстать всё то время, что потерял. Будто понимает, что теперь должен быть рядом. Навсегда. И вести себя иначе. Ответственность не только на мне, но и на нем.

Опять во мне борются два чувства. Одно — теплая и совершенно незнакомая благодарность. Другое — горечь, которая не уходит. Напоминает, что это могло быть всегда. Что я заслуживала этого всегда. А Ариша тем более.

Я сажусь на кровати, привлекая внимание дочери и бывшего мужа. Простыня сползает. Арслан поднимает голову, его пальцы замирают на Аришиной косичке. Малышка оборачивается, глаза сияют.

— Мама, ты проснулась!

— Проснулась, — улыбаюсь я, хотя внутри все еще трепещет. — А куда это вы собираетесь?

Ариша спрыгивает с кровати, подбегает ко мне, обнимает за шею.

— Мама, я хочу мороженое! Папа сказал, мы пойдем покупать мороженое!

Поднимаю глаза на Арслана. Он стоит, держа в руке расческу, смотрит на меня вопросительно.

— Хочешь пойти с нами? — спрашивает. Голос вроде бы спокойный, но я слышу в нём то, чего не слышала давно. — Мы еще хотели прогуляться. Погода хорошая.

Машинально поднимаю взгляд на настенные часы. Одиннадцать утра. Я никогда не сплю до одиннадцати. Даже когда была на сносях, когда Ариша не давала спать ночами — мой внутренний будильник поднимал меня не позже восьми.

Одиннадцать. Тело всё ещё тяжёлое, веки слипаются. Мне нужно поговорить с братом. Арсен ведь вчера написал, что нужно поговорить.

«Срочно».

Я так и не ответила.

Перевожу взгляд на Аришу, ее радостное лицо, потом снова на Арслана.

— Вы идите, — говорю я. — А мне принесите клубничное мороженое. Я хочу выспаться.

Ариша хлопает в ладоши. Арслан коротко кивает. Я не знаю, разочарован он или обрадован. Понятия не имею, хотел ли, чтобы я пошла с ними, или предложил из вежливости.

Но я знаю, что мне нужно время. Побыть одной. Подумать. Позвонить брату и понять наконец, что происходит.

— Иди обувайся, — говорю Арише, собрав ее волосы в хвост. — Папа тебя ждёт.

Она бежит к шкафу, достает кроссовки. Арслан опускается на корточки, чтобы помочь ей зашнуровать. А я пялюсь на его склоненную голову, широкие плечи и на то, как терпеливо он ждет, пока Ариша попадет ногой в ботинок.

Кто ты, Арслан? Тот, кто ударил меня и, можно сказать, вышвырнул на улицу? Или тот, кто сейчас сидит на корточках и завязывает шнурки нашей дочери, потому что она хочет мороженое?

Может быть, и то, и другое. Может быть, люди не делятся на чёрное и белое. Может, в каждом из нас есть место и жестокости, и нежности. И только время показывает, что побеждает.

Они уходят. Дверь закрывается, в номере становится тихо.

Я беру телефон. Перечитываю сообщение брата:

«Нам нужно срочно поговорить».

Набираю ответ: «Я в Стамбуле. Есть время? Могу позвонить.»

Смотрю в потолок и жду ответа.

За окном стамбульское утро. Такое яркое и… чужое. И я… С миллионом вопросов, на которые пока нет ответов.

Но сегодня хотя бы Ариша счастлива. Сегодня она идет за мороженым с отцом, который впервые в жизни пытался заплести ее волосы. Это маленькая победа. Возможно, Арслан будет таким всегда…

Брат набирает спустя три минуты по видеосвязи.

— Привет, — беру трубку.

— Здравствуй, сестра. Как ты?

Он, кажется, в офисе, судя по тому, что сидит в кресле. Но усталый.

— Нормально, а ты?

— Могло бы быть лучше, — бросает с горькой усмешкой. — Где Ариша с Арсланом?

— Погулять вышли. Дочка мороженое захотела.

— Почему не присоединилась?

Хмурюсь, сглатывая слюну, что скопилось во рту.

— Ты об этом хотел срочно поговорить, Арсен?

Брат трет лицо ладонью, откидывается на спинку кресла, пару секунд смотрит в потолок.

— Ты поговорила с ним?

— Нет еще… Времени не было. Я не понимаю, почему вы тянете.

— Арслан не хочет, чтобы ты поссорилась с отцом. Поэтому и тянет, Регина.

— Почему я должна поссориться с отцом?

— Потому что все произошло из-за него. Помнишь дядю Фарида?

— Помню. А он что?

Это троюродный брат папы. Когда-то тот мужчина хотел, чтобы я стала его невесткой — вышла замуж за его сына, даже у отца меня попросили, но я тогда была по уши влюблена в Арслана. Отказалась сразу же. Вышла замуж за любимого. Да, пытались раздавить моего мужа, ставили палки в колёса, однако Арслан справился. Потом настала тишина. Я подумала, что они устали и решили наконец смириться.

— Та ситуация с подставой — его рук дело.

— А отец? Причем он? Арсен, не тяни, пожалуйста, я устала строить догадки.

— Потом, когда отец узнал, пошёл к ним, якобы просить помощи. Сказал, что хочет уничтожить твоего мужа. А тем было на руку. Давно зуб точат ведь. В итоге вместе с отцом…

— Стоп… Папа знал? То есть, он был заодно с теми, кто похитил Аришу?

Сарина… Ведь дочка упоминала ее — она же близка с дядей Фаридом…

Господи, что все это означает?

— Клянется, что нет… Но я очень сомневаюсь в его словах… Началом сомневаться с недавних пор.

Разговор с братом, ничего хорошего не принес. Я хотела хоть что-то понять, однако запуталась все больше. Сидя в кресле у большого окна и глядя на Стамбул, пытаюсь собрать чудовищный пазл.

Дядя Фарид... Человек, которого я помню с детства. Который приходил к нам в гости, приносил сладости, хлопал меня по плечу и говорил: «Вырастешь — станешь моей невесткой». Я смеялась тогда. Мне было пятнадцать, и я не воспринимала это всерьез.

А потом, спустя несколько лет, я встретила Арслана. И всё пошло не по его плану.

Я выбрала не его сына, а выбрала любовь. И, как оказалось, он не простил. Все эти годы не простил. Столько лет прошло, черт возьми! У нас даже ребенок родился! А старик вынашивал обиду, ждал момента и копил злобу. А я думала, что он просто смирился.

Какая же я наивная… А ведь искренне думала, что взрослые люди способны принимать отказы и жить дальше.

Но дядя Фарид не смирился. Он ждал. Искал слабые места, выжидал, когда мы с Арсланом дадим трещину. А когда не дождался — создал её сам. Подстава, ночь с Джаном, те фотографии... Его рук дело.

Но зачем? Чтобы разрушить чужое счастье, потому что своё не сложилось? Чтобы доказать, что он сильнее, что его воля — закон? Как мелочно. И как глупо. На что только не идут люди, чтобы утолить свою гордыню.

Вспоминаю ту странную, нелепую свадьбу, о которой говорили СМИ и из-за которой Диана не находила себе места. Джан и племянница дяди Фарида. Неужели этот старый интриган настолько ненавидит нас, что готов отдать родную кровь человеку, который, по сути, стал пешкой в его игре? Или она тоже часть плана?

Так ведь Диана сказала, что Сарина помогала Джану. У нее был любимый человек, с которым она в итоге сбежала. Дядя Фарид ей жизни не даст, как не дает нам с Арсланом, несмотря на то, что я ему ничего не обещала… Несмотря на то, что прошло столько времени.

Мне становится мерзко. Люди торгуют детьми, используют их, женят и выдают замуж по расчёту, чтобы закрутить чужие судьбы в тугой узел. Ради чего? Ради мести?

И ведь почти получилось.

Но Арслан выстоял. А Джан... Джан пошел на сделку. Пожертвовал собой, своей репутацией и семьёй, чтобы спасти Аришу. Я не знаю, как теперь быть с дядей Фаридом. И как смотреть на отца.

Арсен сказал, что папа был с ними заодно. Что хотел уничтожить Арслана. Но потом, когда узнал про похищение... Неужели он мог? Неужели мой отец, который качал Аришу на руках, покупал ей игрушки и называл ее своей принцессой, — неужели он мог допустить, чтобы ее похитили?

Я не верю. Не хочу верить.

Но Арсен не стал бы врать. Не стал бы говорить такое без причины. Значит, есть что-то, чего я не знаю. Что-то, что Арслан скрывает, потому что боится, что я поссорюсь с отцом.

Или потому что правда слишком страшная?

Едва закрываю глаза, как передо ними встает та ночь. Арслан смотрит на меня с ненавистью, кричит, требует объяснений. А потом я получаю пощечину, которую я никогда не забуду.

Тогда мне казалось, что это конец. Что он чудовище. Что он никогда меня не любил, если смог так легко поверить лжи и поднять руку.

Сейчас... Сейчас я не оправдываю его. Ни капли. Но я пытаюсь понять.

Ставлю себя на его место. Если бы я застала его с другой женщиной. Голого. В постели. Посреди ночи.

Фотографиями, которые всё доказывают. Люди, которые шепчут на ухо, что это правда…

Я бы, наверное, не стала разбираться. Схватила бы первое, что попалось под руку, и швырнула ему в голову. Кричала бы, била, царапалась. Потому что боль затмевает разум. В тот момент ты не человек, а зверь, у которого отняли самое дорогое.

Я понимаю это. Сейчас, спустя столько времени, я понимаю.

Но понимание — это не прощение. Понимание — это просто шаг к тому, чтобы перестать ненавидеть. Или, может быть, к тому, чтобы начать ненавидеть тех, кто действительно виноват.

Дядя Фарид. Моя собственная семья? Отец?

Я сжимаю руки в кулаки с такой силой, что ногти впиваются в кожу и причиняют боль. В груди поднимается что-то тяжёлое и удушающее.

Не хочу в это верить. Не хочу знать, что мои родные могли причинить боль моему ребёнку.

Но факты… Такие упрямые. Ариша была у Сарины. Сарина — племянница дяди Фарида. А дядя Фарид — брат моего отца. Круг замыкается.

Распахнув глаза, смотрю в окно на стамбульские крыши. Жду, когда придут Арслан и Арина.

И… Что стало с его матерью? Куда она делась? И почему бы бывшему мужу не рассказать мне все как есть, чтобы хоть как-то оправдаться? Чего он добивается?

Арслан с Аришей возвращаются через час. Я слышу их голоса ещё в коридоре — Ариша щебечет, Арслан низко отвечает.

Дверь открывается, и дочь вбегает первой. Её щёки разрумянились после прогулки, глаза блестят, в руках она держит огромный букет — разноцветные герберы, хризантемы, и мелкие полевые цветы, перевязанные крафтовой бумагой. Такой пёстрый, весёлый, совершенно не пафосный. Живой!

— Мама! — она подбегает ко мне, протягивая цветы. — Это мы тебе купили! Папа сказал, что мамы любят цветы. Ты же любишь?

Я беру букет, прижимаю к себе, вдыхаю свежий, чуть горьковатый запах. И почему-то на глаза наворачиваются слёзы. Не потому что грустно. А потому что неожиданно. Потому что Арслан помнит, что я люблю и учит этому нашу дочь.

— Очень люблю, солнышко, — говорю я, целуя её в макушку. — Самый лучший букет, который я когда-либо видела.

Арслан стоит в дверях, наблюдает. На его лице лёгкая, едва заметная улыбка. Он не говорит ничего. Не спрашивает, понравилось ли.

Ариша уже тащит меня за руку к столу, что-то рассказывает про большую витрину с мороженым и про то, как папа разрешил взять два шарика. И что она поделилась с бездомным котенком. Я слушаю, киваю, но краем сознания отмечаю, что в дверь снова стучат.

Обед. Или уже ужин? Я смотрю на часы — половина второго. В отеле приносят поднос с тарелками, накрытыми крышками. С фруктами, соками, хлебом. Арслан помогает расставить, Ариша уже лезет пальцем в тарелку с десертом. Будь это другое время и другое место, я бы, наверное, ругалась. Но не сейчас.

— Давайте обедать, — предлагаю я.

Ариша уплетает суп, пачкает щёки, смеётся. Арслан ест молча, иногда поглядывая на неё. Я тоже почти не говорю — слушаю дочь, киваю и улыбаюсь.

Арслан не рассказывает, что будет дальше. Не спрашивает, останусь ли я. Сидим в одном пространстве, как два человека, которых связывает ребёнок.

Может быть, ему не нужен второй шанс. Может, он здесь только из-за Ариши. Из-за того, что она хочет видеть папу. А еще из-за того, что он чувствует вину. Из-за того, что так правильно. Так удобно. Так безопасно.

Бывший муж поднимает глаза, встречается со мной взглядом. На секунду. И отводит.

Молчит.

Ариша доедает, просит мультики. Арслан включает ей планшет, и она усаживается на кровать. Я убираю со стола, складываю тарелки на поднос. Арслан подходит, помогает. Опять шокирует меня. Потому что за несколько лет совместного проживания я ни разу такой заботы от него не видела.

— Вечером, — говорит он, не глядя на меня, — может, прогуляемся? Погода хорошая. Поужинаем где-нибудь в городе.

Я не отвечаю сразу. Смотрю на Аришу, которая уже забыла про нас, увлечённая мультфильмом. Потом перевожу взгляд на Арслана.

— Хорошо, — говорю я. — Давай.

Он кивает и отходит к окну. Я остаюсь стоять посреди комнаты, смотрю на букет, который поставила в вазу на тумбочку. Яркие, живые, настоящие цветы. Как шанс. Который он, кажется, предлагает. Но молча. Без слов и обещаний.

Я так устала от этой тишины. От недосказанности. От того, что я должна сама додумывать, и сама принимать решения, сама решать, верить или нет.

Но я также понимаю: если мы сейчас разойдемся — если я скажу, что не могу, не хочу, что слишком больно, — то те, кто нас пытался уничтожить, победят. Дядя Фарид, его планы, месть — они окажутся сильнее. Они разрушат не только наш брак, но и ту маленькую надежду, которая еще теплится во мне.

А я не хочу, чтобы они побеждали.

Я не хочу, чтобы моя дочь росла без отца только потому, что я не смогла переступить через гордость. Не смогла простить. Не смогла рискнуть…

Но и притворяться, что ничего не было, я тоже не могу.

Не отвожу взгляд от Арслана. Он стоит у окна, спиной ко мне, и я отчетливо вижу, как напряжены его плечи. Он тоже не знает, как быть. Тоже боится. Я чувствую это.

Может быть, он не говорит, потому что не уверен во мне. Потому что боится отказа. Потому что знает, что сделал больно, и не знает, как просить прощения.

А может быть, он просто ждёт. Как и я. Ждёт, когда я сделаю первый шаг. Или он сам решится.

Я не знаю.

Но я знаю, что он здесь, рядом, и пытается — даже если молча — быть частью нашей жизни.

Может быть, это и есть его второй шанс. Молчаливый, неуклюжий, но искренний.

Я решаю дать ему время. Дать нам время.

— Вечером идём в ресторан, маленькая. Снова будешь есть мороженое?

— Буду! — вскрикивает она.

Арслан поворачивается, едва заметно улыбается. Но глаза его поблескивают.

Он жалеет…

Господи, когда мы докатились до такого? Когда сломались? Почему подрались провокации?

Не знаю…

Но если мы дадим друг другу второй шанс, клянусь, ни одной душе не позволю лезть в нашу семью.

Вечер накрывает Стамбул золотистой мглой. Едем в ресторан в машине, которую Арслан забронировал. Ариша прижимается носом к стеклу, разглядывая огни города. Я смотрю на неё, а потом перевожу взгляд на бывшего мужа. Он за рулём, сосредоточен, но я замечаю, как его пальцы барабанят по рулю — нервничает. Что от него не ожидаемо.

Ресторан оказывается не пафосным местом, где подают золотые столовые приборы, хоть и именно таким я его представляла. Он спрятан в глубине старого города, с живой музыкой, которая не заглушает голоса, а лишь добавляет вечеру глубины. Столик на троих, свечи, белая скатерть, и официант, который говорит по-русски с забавным акцентом.

— Здесь красиво, — тихо говорю я, оглядываясь.

— Да, — отвечает Арслан. — Я хотел, чтобы тебе понравилось.

Поднимаю на него глаза. Он не смотрит на меня. Устремил взгляд на Аришу, которая вертится на стуле, рассматривая меню с картинками.

Господи, этот человек меняется, учится говорить комплименты и показывать… свои чувства?

Мы заказываем еду. Ариша выбирает пасту с сыром и лимонад. Я беру рыбу, Арслан — мясо. Говорим о пустяках: о том, какое сегодня небо, о том, что в Москве, наверное, уже холодно. И том, что в отеле тоже хорошее меню. Ни о чём важном. Обо всём, кроме того, о чём нужно.

После еды Ариша замечает комнату с игрушками в углу ресторана — стеклянную, как аквариум, полную цветных шаров и мягких кубиков.

— Мама, можно? — она уже сползает со стула.

— Можно, — киваю. — Но не убегай далеко. Будь перед глазами, ладно?

Дочь бежит, а я смотрю ей вслед, пока она не скрывается за стеклянной дверью. Там уже есть дети, аниматор в смешной шапке машет руками. Ариша смеётся. Ее смех для меня как бальзам на душу.

Мы с Арсланом остаёмся вдвоём. Так и смотрю на огни Босфора. На корабли, которые ползут по чёрной воде, как светлячки. Арслан сидит напротив, крутит в руке бокал с водой.

— Регина, — начинает глухим, непривычным голосом. — Я должен кое-что сказать.

— Должен, — ответ звучит слишком резко. Но я устала ждать. Устала додумывать. Устала быть сильной, когда внутри буря.

Арслан поднимает на меня глаза. В них так и видна боль.

— Я дурак, — говорит он. — Идиот. Иначе не назовёшь. Я облажался, Регина.

Я молчу. Потому что это не объяснение своим поступкам. Это просто факт. Который я и так знаю.

— Я должен был тебе поверить, — продолжает. Слова даются ему тяжело, он будто выталкивает их из себя. — Должен был. Сразу. В ту ночь. Я должен был посмотреть на тебя и увидеть, что ты не врёшь. Что ты не способна на такое. Что ты любишь меня. А я... не увидел. Более того, поверил им, — зло усмехается. — Поверил фотографиям, поверил своим глазам, которые видели только то, что мне хотели показать. А тебя не увидел.

Я не знаю, что сказать. Да, Арслан принимает свои ошибки, однако это ничего не меняет.

Он замолкает. Смотрит в бокал. А я на него.

Полтора месяца в новой стране. Полтора месяца тишины, которая не давит, а лечит. Полтора месяца без оглядки назад, ночных кошмаров и вечного чувства, что за спиной кто-то стоит.

Мы переехали сюда в начале прошлого месяца. Дом с белыми стенами и черепичной крышей, сад, где растут оливковые деревья, и такая тишина по вечерам... Я не знала, что так бывает. Что можно проснуться утром и не чувствовать тяжести в груди. Что можно смотреть в окно и не бояться.

Мы купили дом по соседству с домом Джана и Дианы. Мы не договаривались — так вышло само. Или Арслан всё организовал тихо, без лишних слов. Наверное, до сих пор чувствует вину и хочет сблизиться с Джаном. Как в старые и добрые времена… И мне это нравится. Потому что я нашла настоящую подругу — Диану. Теперь дети ходят в один сад, и каждое утро Ариша выбегает на улицу на пять минут раньше, потому что Айджан уже ждёт у калитки. Они держатся за руки, что-то шепчут друг другу, словно дружат долгие годы. А я смотрю на них и думаю: как хорошо, что у моей дочери есть подруга. Как хорошо, что эта большая история, полная предательства и страха, подарила им друг друга.

Диана часто заходит на чай. Мы сидим на веранде, смотрим на закат и говорим о том, о чём не говорили бы ни с кем другим. О своих страхах, детях и мужчинах, которые чуть не разрушили наши жизни, но теперь пытаются все исправить. Джан и Арслан снова работают вместе, но теперь иначе. Они не пропадают неделями, не уезжают без предупреждения. Они здесь. Вечерами я вижу свет в окнах их дома и знаю, что Диана не одна. Что у неё тоже есть тихий, заслуженный покой.

Мы с Аришей ходим в психологический центр уже полтора месяца. Сначала дочь не хотела разговаривать с чужой тётей, сидела надутая, смотрела в пол. Потом понемногу начала открываться. Рисовать. Рассказывать. Сначала речь шла про нейтральную тему, потом про страшную комнату и про то, как она звала маму, а мама не приходила. Я плакала в коридоре, прижимаясь спиной к холодной стене, и молилась, чтобы у неё хватило сил.

Сейчас Ариша спит спокойно. Не просыпается по ночам, не кричит, не ищет меня в темноте. Утром она просыпается с улыбкой, бежит на кухню, просит блинчики. Она снова стала как раньше. И это, наверное, главная победа.

Сегодня у нас был очередной сеанс. Ариша вышла от психолога счастливая, с рисунком в руках — на нём был дом, солнце и три фигуры. Большая, маленькая и средняя. Мама, папа и я, — объяснила она по дороге домой. — Мы снова вместе. Навсегда.

В этот раз я не плакала, хоть и каждый раз, когда дочь говорит про такие вещи — сдержать слезу не получается. Я улыбнулась и поцеловала её в макушку. Все налаживается. Надеюсь, больше никогда нам не придется пережить то, что пережили несколько месяцев назад. Ненавижу чувствовать себя беспомощной.

Ближе к вечеру мы сидим на кухне. Ариша уже переоделась в пижаму, но спать не хочет. Сидит, болтает ногами, ест яблоко и рассказывает, как они с Айджан кормили черепаху в саду. Я слушаю, киваю, чувствуя, как внутри разливается теплое, почти забытое ощущение. Покой.

— Мама, — вдруг говорит дочка, — а почему мы раньше не жили так?

Замираю, глядя на нее — маленькую, серьёзную, с глазами, в которых уже столько понимания, сколько не у всех взрослых.

— Как — так, солнышко? — осторожно спрашиваю я.

— Хорошо, — отвечает она просто. — Когда папа с нами. Когда мы все вместе.

Я обнимаю её, прижимаю к себе.

— Иногда, чтобы стало хорошо, нужно сначала пережить что-то плохое, — говорю тихо. — Но теперь всё плохое позади. Теперь у нас будет только хорошее.

Она кивает, утыкается носом мне в плечо.

Взяв ее на руки, несу в спальню.

— А папа останется с нами навсегда?

— Останется, — шепчу. На данный момент я правда в это верю.

Укладываю дочь в кровать, а сама ложусь рядом.

— Честно-честно?

— Честно-честно.

Дочка снова улыбается, вздыхает, через минуту засыпает, обняв меня за шею. Как же мы дошли до этого момента. Через боль, страх, слезы и отчаяние. Через ночи, когда казалось, что сил больше нет. Через дни, когда хотелось просто лечь и не вставать.

Но мы выстояли. Все, кто прошёл через этот ад и не сломался. Все, кто верил, даже когда верить было не во что.

В комнату тихо заходит Арслан. Он останавливается в дверях, смотрит на нас. Я поднимаю на него глаза. Подняв на него глаза, вижу некую радость.

— Уснула? — шепчет.

— Уснула.

Он подходит, осторожно берёт Аришу на руку, целует ладонь. Поправляет одеяло, наклонившись, прижимается губами к ее лбу. Стоит секунду, глядя на неё, потом поднимает взгляд на меня.

— Пойдем, — говорит, протягивая руку. — У меня для тебя сюрприз.

Мы выходим во двор. Ночь тёплая, звёздная, пахнет морем.

— Закрой глаза, — просит тихо.

Послушно делаю то, что велит. Слышу шаги, потом какой-то щелчок. Арслан возвращается, встает за моей спиной.

— Открывай.

Весь сад освещен маленькими огоньками — гирлянды развешаны на деревьях, кустах и перилах веранды. Они мерцают, переливаются, и кажется, что мы стоим посреди звездного неба. А в центре сада — маленький стол, накрытый белой скатертью, с двумя бокалами и бутылкой вина.

— Зачем? — шепчу, повернувшись к бывшему мужу.

— Потому что ты заслуживаешь красивых вечеров, — отвечает. — Потому что я хочу, чтобы ты знала: каждый день с тобой — это праздник. Даже если мы просто пьем чай на кухне или просто молчим.

У меня слёзы наворачиваются на глаза, но я не плачу.

— Ты стал другим, — усмехаюсь. — Более романтичным, что ли…

— Я стал тем, кем всегда должен был быть. Просто раньше вел себя как козел.

Он обнимает меня. Стоим так посреди этого мерцающего сада. Молчим.

— Арслан, — шепчу.

— М-м?

— Спасибо. За всё.

Он целует меня в макушку.

— Это тебе спасибо. Что не сдалась. И что дала мне шанс.

Мы садимся за стол. Пьем вино, смотрим на звёзды.

Какое же счастье… Когда ты не думаешь об угрозах. Страха нет, как и мыслей, что снова может что-то случиться. Настоящее, выстраданное, заслуженное.

— Знаешь, — говорю, глядя на огоньки, — я думаю, что мы в какой-то момент устали от одного и того же. Нужно наслаждаться жизнью, а не только пахать. Уставала, меньше общались… В итоге… разошлись, поверив какому-то бреду.

— Я тоже об этом думал, Регина, — выдыхает устало. — И да, полностью согласен. Но в этом моей вины больше. И да, я слышал, как ты говорила Диане, что опять хочешь работать.

— Хочу… Но не в бешеное темпе… Просто, чтобы было занятие.

— В «Лепестке» все прекрасно, если что. Вчера созванивался, проверял отчеты. Девушку неплохо разбираются. Но новых изделий создавать некому, — усмехается Арслан. — Думаю, пора тебе включаться в дело.

— Думаешь, стоит возвращаться?

— Ни в коем случае, Рега. Я сегодня нашёл одно хорошее место. Завтра поедем, посмотрим. Если тебе понравится… Создадим тут новый Лепесток.

Выгибаю бровь от удивления. Такого поворота я не ожидала. Да и так быстро приступать к работе — тоже.

— Ты серьёзно?

— Более чем.

— Это… отличная новость. Спасибо огромное!

— Не за что… Лишь бы ты была счастлива. И… Эсмира сегодня прилетает. Завтра будет здесь.

— Что?! Арслан, ты…

— Я серьезно, Регина. Она умная, ответственная женщина. Как оказалось, посторонние люди поддержали нас куда больше, чем родные. Которые палки в колёса вставляли. Наши родители не смогут лезть в нашу жизнь, Регина. Разговаривать с ним… почти не будем. Я, конечно, не стану тебе что-либо запрещать, но чем меньше их будет, тем лучше проживем.

— Согласна, Арслан. Полностью согласна.

Едва открываю глаза, слышу, как за окном поют птицы. Необычно — в Москве я давно забыла этот звук. Здесь, в этом доме, природа просыпается раньше меня. Потягиваюсь, смотрю на спящую рядом Аришу — она раскинулась на подушке, волосы разметались, одна рука свесилась вниз. Такая безмятежная и спокойная.

Спускаюсь вниз, на кухню. Арслан уже ушёл по делам, оставив на столе записку: «Завтрак в холодильнике. Я скоро». Улыбаюсь, достаю йогурт, наливаю кофе и выхожу на веранду.

У нас еще нет домработницы. Я отказалась, хоть и Арслан настаивал. Пока не вижу смысла. Может потом как-нибудь.

Снова я чувствую запах море. Потому что оно находится совсем рядом. Сажусь в кресло, закутываюсь в плед и смотрю на сад. На огоньки, которые еще не успели снять после вчерашнего сюрприза. И на то, как солнце поднимается из-за холмов и заливает всё золотистым светом.

Услышав звук ревущего мотора, устремляю взгляд на ворота. Сразу вижу чёрный внедорожник, въезжающий во двор.

С тонированными стёклами. Напрягаюсь всего на секунду, но тут же расслабляюсь. Это Арслан. Он выходит из машины, открывает заднюю дверь.

А оттуда выходит Эсма.

Не верю своим глазам. Замираю на месте. Наша нянька такая же, как раньше — в легком платье, с мягкой, доброй улыбкой на лице. Она смотрит на меня со слезами на глазах.

Поставив чашку прямо на перила, иду к ней.

— Эсма! — кричу срывающимся голосом.

Она тоже бежит ко мне. Сталкиваемся на середине двора, обнимаемся так крепко, что трудно дышать. Чувствую запах её духов, руки на своей спине, и ее слезы на своей щеке.

— Ты приехала. Я так рада тебя видеть…

— Конечно, приехала, — отвечает она, отстраняясь, но не отпуская. — Я же обещала. Ты же знаешь, я всегда держу слово. И спасибо твоему мужу. Моя семья скоро тоже будет тут. Решили переехать…

— Арслан все больше и больше удивляет меня, — говорю, глядя на мужа. Тот усмехается.

— Он очень хороший человек, Регина. Честно.

— Не сомневаюсь, — снова обнимаемся.

Мы столько пережили вместе. Эсма была моей опорой, когда мир рушился. Она держала меня за руку, когда я боялась упасть. И вот она здесь. Снова рядом.

— Как ты долетела? — спрашиваю, вытирая слёзы.

— Отлично, — улыбается Эсма. — Арслан всё организовал. Как всегда.

Снова поворачиваюсь к бывшему мужу. он, стоя у машины, смотрит в телефон. Делает вид, что не слышит.

— Мама…

Услышав голос дочери, смотрю на дверь, где стоит Ариша. Сонная, взлохмаченная, в пижаме. Трет глаза кулаками.

— Мама? — зовёт снова, а потом замечает Эсму.

Сон рукой снимает. Судя по тому, как она бежит к нам.

— Эсма! Эсма, ты приехала!

Эсмира опускается на корточки, раскрывает руки. Ариша врезается в неё, обнимает, прижимаясь всем телом.

— Моя девочка, — шепчет Эсма, гладя её по голове. — Как же я скучала по тебе.

— И я, и я, и я! — тараторит Ариша, не разжимая рук. — Ты останешься с нами? Навсегда?

— Надолго, — улыбается нянька. — Очень надолго.

Что-то внутри меня наконец встаёт на место. Ещё один кусок пазла. Ещё один человек, который делает этот дом настоящим домом.

Эсмира стала мне настолько близкой и родной… Ближе собственных родителей.

Мы заходим внутрь. Эсмира восхищается домом, садом и видом из окна. Ариша таскает её за руку, показывает свою комнату, игрушки, еще и клумбу с цветами, которую мы посадили неделю назад. Я иду следом, улыбаясь. В груди такое тепло и спокойствие, что хочется плакать от счастья.

Арслан, который до этого разговаривал во дворе по телефону, тоже присоединяется к нам, когда мы, отправились на кухню, решает позавтракать.

— Добро пожаловать, Эсмира. Очень рад тебя видеть в нашем новом доме.

— Спасибо. Спасибо за всё. Я тоже очень рада, что снова стану работать на вас.

— Ты для нас не работник, а член семьи, — поправляет Арслан. — Имей в виду.

— Приятно слышать, — стесняясь, произносит нянька.

Садимся завтракать. Ариша болтает без умолку, Эсма слушает, улыбается, иногда бросает на меня короткие взгляды. Мы всегда понимали друг друга без слов.

— Нам нужно уехать, — говорит Арслан загадочно ближе к обеду

— Куда? — удивляюсь.

— Это секрет. Аришу есть с кем оставить, поэтому можем уезжать.

— Я присмотрю. И… нам есть о чем поговорить с нашей принцессой.

— Ты только приехала, тебе отдохнуть нужно, — возражаю.

— Да ты что, — машет она рукой. — Я столько спала в самолете, и в пути сюда — полностью отдохнула. Вы можете заниматься своими делами. А с Аришей мы отлично проведём время. Правда, малышка?

— Правда! — кричит дочка, подпрыгивая на месте. — Мы будем строить замок! Самый большой!

— Хорошо, — выдохнув, перевожу взгляд на Арслана. — Поехали.

— Пока-пока! — кричит дочь нам вслед, маша рукой. — Привезите мне что-нибудь вкусненькое!

— Обязательно, — смеюсь я.

Мы едем около двадцати минут. Арслан молчит, сосредоточенно смотрит на дорогу, но я вижу, как порой его пальцы барабанят по рулю — нервничает. Я не спрашиваю, куда мы направляемся. Почему-то не хочется нарушать тишину, которая стала такой ценной за последние месяцы.

На самом деле нужно ценить такие моменты, когда в жизни так спокойно. Когда нет беготни, постоянного стресса и желания скорее достичь высоты. Даже если я снова начну работать, уверена, не стану занимать себя целыми днями. Потому что хочу наслаждаться тем, что имею. А не пахать круглые сутки. Слава богу, не умираем с голоду. И работать я хочу лишь для того, чтобы было чем заняться. Иначе умру от скуки.

Машина сворачивает в подземный паркинг. Арслан паркуется, выключает двигатель.

— Приехали, — говорит, выходя и открывая дверь с моей стороны.

Поднимаемся на лифте, выходим на улицу. Солнце слепит глаза после полумрака паркинга. Я щурюсь, оглядываюсь — центр города, оживленная улица, люди спешат по своим делам, машины сигналят со всех сторон.

Арслан берёт меня за руку и ведёт к стеклянному зданию. Оно выглядит современно, стильно — огромные окна от пола до потолка, легкая отделка деревом. А внутри пусто. Голые стены, несколько колонн и свет, который заливает помещение с улицы.

Я хмурюсь, поворачиваюсь к Арслану, вопросительно выгибаю бровь.

— Что это? — спрашиваю недоуменно. — Зачем мы здесь?

— Это теперь твоё новое рабочее место, — снова улыбается. — Завтра начнется ремонт. В течении месяца все будет готово.

Я не понимаю. Смотрю на пустые стены, потом снова на него.

— Что?

— Мы сделаем здесь ремонт, — повторяет. — Я сделаю всё необходимое, чтобы ты приступила к работе. Можешь приезжать сюда, когда захочешь. Не нужно будет работать двадцать четыре на семь. Не нужно будет выгорать. Но я хочу, чтобы ты продолжила заниматься любимым делом. Чтобы у тебя был свой уголок. Здесь. В этом городе.

Не могу вымолвить ни слова, так и смотрю на Арслана в упор.

Я, конечно, хотела, но не думала, что это произойдет так быстро.

Хотела сначала нужно успокоиться, привыкнуть к новой жизни, дать Арише время. Но Арслан... всё продумал заранее. Он знает меня лучше, чем я сама.

Я оглядываю помещение. Стеклянные стены, свет, пространство. Здесь будет мастерская. Мой «Лепесток». Новый, но такой же родной. Я уже вижу, как расставляю стеллажи, вешаю эскизы на стены и раскладываю инструменты. Как приходят первые клиенты. Как пахнет воском и лаком. Как я снова делаю то, что люблю.

Слёзы наворачиваются на глаза. Я поворачиваюсь к Арслану.

— Спасибо, — шепчу. — Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

Он хочет что-то сказать, но я бросаюсь ему на шею. Обнимаю так крепко. Он замирает на секунду, потом его руки смыкаются на моей талии.

Чувствую его дыхание у своего виска. Затем мягкие и теплые губы на моей шее. Нежные, осторожные, будто он боится целовать меня. Да, щетина царапает кожу, но мне настолько плевать. Хватит уже держать дистанцию. Нужно отпустить себя. Простить и начать все с чистого листа.

— Арслан, — выдыхаю я.

— М-м? — его голос приглушен.

— Я люблю тебя.

Он поднимает голову, смотрит мне в глаза. В его взгляде столько всего, что я тону. Тоска, нежность, благодарность, надежда. И любовь, которую мы пытались убить, но она оказалась сильнее.

— Я тоже тебя люблю, — отвечает хрипло. — Безумно люблю. Регина.

Арслан снова прижимается губами к моей шее, а я закрываю глаза. Стою посреди пустого, залитого солнцем помещения, в объятиях мужчины, который разбил мое сердце, а теперь собирает его по кусочкам. И я позволяю. Потому что хочу и верю.

— Здесь будет красиво, — говорю я, не открывая глаз.

— Будет. Диана сказала, что займётся финансовыми делами. Не оставит тебя одну. Как думаешь, Эсма справится с тремя детьми сразу?

— Конечно. Она быстро находит общий язык. Да и Ариша с Айджан не шумят и не капризничают, когда вместе. Так что… Думаю, у нее получится.

Арслан наклоняет голову и снова целует. В этот раз в губы. Внутри всё замирает, а потом взрывается тысячей мурашек, которые бегут по всему телу.

Его пальцы сжимают мою талию сильнее, притягивая ближе.

— Регина, — отчетливо слышу в его голосе боль, раскаяние и надежду.

Запускаю пальцы в его волосы. Они такие же, как раньше — мягкие, чуть вьющиеся на затылке. Я сжимаю их, желая вспомнить прошлый дни, что мы насладись друг другом.

— Не останавливайся, — мне сейчас плевать на всех. За колонной нас не видно, да и если бы было видно — опять же все равно.

Хочу его.

Арслан опять тянется к моим губам. Чувствую его дыхание на своём лице, а кончик носа касается щеки.

Сначала осторожный поцелуй. Будто мы только познакомились и впервые целуемся.

Стена, которую я так долго строила, ломается. Слои обиды, боли, недоверия. Всё рассыпается в одну секунду, когда его язык встречается с моим.

Я прижимаюсь к нему сильнее, вцепляюсь в его плечи, боясь отпустить. Боясь, что это сон. И что если сейчас разомкну руки — всё исчезнет. Арслан отвечает — сжимает меня в объятиях так крепко, что я слышу, как бьётся его сердце. Часто и громко.

— Я скучал, — выдыхает он между поцелуями. — Так скучал…

— Я знаю, — отвечаю, ощущая теплые струи на щеках. — Я тоже.

Он целует уголки моих губ, скулы, мокрые дорожки от слёз. Нежно, трепетно, будто извиняясь за каждую пропущенную минуту. Теплые ладони скользят по моей спине, плечам, а потом и лицу. Гладит меня, словно хочет убедиться, что я настоящая.

— Прости меня, — шепчет, отстраняясь на пару сантиметров. — За всё. Прости.

Улыбаюсь сквозь слёзы, когда бывший муж вытирает мое лицо большими пальцами, потом снова целует — теперь в лоб, переносицу, кончик носа, потом снова в губы. Глубоко, долго, так, что кружится голова.

— Люблю тебя.

— Я тоже.

Арслан отпускает меня. Отстраняется ровно на шаг, но руки с моих плеч не отпускает. Серьёзно смотрит в глаза.

— Раз мы здесь… Раз ты решила снести стену, которую стояла между нами почти полгода... хочу сделать последний шаг.

Я хмурюсь, не понимая, что у него в голове. Загадочно смотрит и говорит тоже загадочно. Что опять?

— Сегодня какой-то очень странный день. В хорошем смысле, — широко улыбаюсь. Но именно сейчас я ничего не понимаю. Что ты опять задумал, Арслан? Говори.

Вместо ответа, Арслан опускает руку в карман брюк. Достаёт оттуда красную бархатную коробку. Даже дураку ясно, что там.

Внутри тонкое, но с крупным камнем кольцо.

— Регина, стань снова моей женой.

Опускаю взгляд на кольцо, поднимаю на него. Потом снова смотрю на кольцо.

— Ты серьёзно?

— Конечно, Регина. Знаю, что натворил. Что на самом деле не заслужил прощения. Я раньше так много не разговаривал, — усмехается горько. — Жалею, что был холодным, порой слишком отстраненным. Больше такого не будет. Ни дня без тебя и дочери жить не хочу. Не представляешь, как плохо быть под одной крышей, но не прикасаться к тебе.

— Арслан, я согласна.

— Даже на второго ребёнка? — его вопрос ввергает меня в шок.

— Может быть, — не теряюсь я. — У нас вся жизнь впереди.

Наш диалог больше похож на разговор подростков, но мне это так нравится. Неразговорчивый Арслан обсуждает со мной все на свете. И да, я прямо сейчас задумываюсь над вторым ребёнком. Почему бы нет? После всего, что пережили и выстояли — мы заслужили.

Несколько месяцев спустя.

Без пятнадцати восемь. Арслан будет с минуты на минуту — у нас железное правило: не приезжать домой после восьми. Ни он, ни я. Даже если горят сроки, клиенты нервничают или кажется, что все рухнет без одного звонка. После восьми вечера — время, которое принадлежит нашей семье. Нашему маленькому, но такому крепкому миру.

«Лепесток» в новом городе заработал быстрее, чем я ожидала. Арслан быстро сделал ремонт, помог с документами, а потом отошёл в сторону, предоставив мне свободу. Я сама выбирала стеллажи, расставляла инструменты, нанимала первую помощницу — местную девушку, тихую и очень старательную. В Москве Рита и Соня держат марку. Мы созваниваемся несколько раз в неделю, я отправляю им эскизы, новые изделия и идеи для коллекций. Они воплощают и продают. «Лепесток» живёт в двух странах одновременно, чего я никогда не представляла.

С матерью общалась пару раз за последние месяцы. Коротко, потому что разговаривать нам особо не о чем. Она защищает отца, хотя прекрасно знает, что он виноват. В чем-то я ее могу понять — выбора у нее нет. Но мне тоже обидно.

Когда Арслан сказал, хочет мама хочет со мной поговорить… Особого желания у меня не было. Но она мать и поступать с ней плохо я не имею права. Решила не держать обиду, позвонила. Насчет отца ни слова.

Мама спрашивала про Аришу, наше здоровье и про то, как мы устроились. Я отвечала односложно. Не потому что злюсь — просто больше нет той близости. Она знала. Молчала. Не встала на мою сторону, не защитила. И пусть она не участвовала в этом кошмаре — ее молчание тоже было выбором.

Отец тоже звонил. Я не брала трубку. Присылал сообщения — на них я тоже не отвечала. Арсен сказал, что отец сдал за последнее время — постарел, осунулся, почти не выходит из дома. Мне жаль. Но жалость — это не любовь, и не доверие, и не желание возобновить отношения, которых больше нет. Моя семья теперь здесь. Арслан, Ариша, и тот, кто растёт у меня под сердцем. Эсма, которая стала нам больше чем няней. Диана с Джаном, которые живут по соседству, и мы видимся почти каждый день.

Арсен приезжает часто. Несколько раз в месяце. Он души не чает в Арише, возит ей подарки, играет с ней часами. Мы говорим с ним обо всём — в первую очередь о прошлом, которое никак не отпускает. Он не защищает их, постоянно поддерживает меня и стоит рядом. Мне этого достаточно.

Арслан с матерью и сестрой не общается совсем. Я предлагала пару раз.

— Можешь позвонить им, если хочешь, — сказала я однажды. — Я не буду против. Все-таки кроме них у тебя никого нет.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом покачал головой.

— Они сделали свой выбор. Я же свой.

Я не настаивала. Это его жизнь, его боль и его право закрывать те двери, которые он считает нужным закрыть.

Сегодня я была на УЗИ. Одна — Арслан на встрече, которую не мог перенести. А я решила сделать сюрприз. У нас есть правила, но бывают исключения.

Лежа на кушетке, смотрела на экран, где крошечное существо шевелило ручками и ножками. Слушала, как доктор говорит что-то про размеры и сердцебиение.

— Хотите узнать пол? — спросила она.

Я кивнула. Конечно, хочу. Мы ждали этого момента. Арслан мечтал о сыне — я вижу, как каждый раз он смотрит на новорожденного малыша Джана и Дианы, когда они приходят в гости. Мой муж и девочек любит. Но сын... сын для мужчины — это что-то другое. Продолжение рода.

— Мальчик, — сообщила доктор.

Сдержать слезы было нереально. Захотела сразу позвонить Арслану, но сдержалась. Решила подождать вечера. Сказать дома.

Теперь сижу в гостиной, смотрю на дверь и жду.

Ариша сидит за маленьким столиком, сосредоточенно выводит палочки в прописях. Я помогаю ей — показываю, как держать ручку, нажимать на бумагу, чтобы линии были ровными. Она старается, кусает губу от усердия. Совсем как Арслан, когда сосредоточен.

— Мама, у меня получается? — спрашивает дочка, поднимая на меня большие глаза. Её волосы собраны в хвост, на щеке развод от ручки. Я вытираю его пальцем, улыбаюсь.

— Отлично получается, солнышко. Продолжай.

Слышу как открывается входная двери.

— Папа пришёл! — Ариша срывается с места, бросает ручку и бежит в прихожую.

Я остаюсь сидеть, прижав ладонь к животу. Ощущая, как внутри шевелится, толкается, даёт о себе знать мой мальчик. Наш мальчик.

Арслан заходит в гостиную с Аришей на руках. Она обхватила его за шею, что-то быстро-быстро рассказывает про свои каракули и то, что научилась писать букву «А». Он слушает, кивает, улыбается, а потом переводит взгляд на меня.

— Добрый вечер.

— Добрый, — отвечаю с улыбкой.

Он опускает Аришу на пол, подходит ко мне. Наклоняется и целует в лоб. Свежий и чуть горьковатый запах одеколона смешивается с запахом вечернего воздуха, который он принёс с улицы.

— Как прошёл день? — опускается рядом.

— Хорошо. А у тебя?

— Нормально. Джан просил передать привет. Мы завтра к ним на ужин?

— Да. Диана уже звонила, подтвердила.

Рядом крутится Ариша, дёргает Арслана за рукав.

— Папа, папа, смотри, что я написала!

Он берёт пропись, рассматривает, серьезно кивает.

— Красиво, дочка. Ты умница.

Ариша сияет, прижимается к нему, а потом вдруг кричит так, что мы оба вздрагиваем:

— Папа, а ты знаешь? У меня будет братик!

Тишина. Секунда. Другая.

Арслан медленно переводит взгляд с Ариши на меня. Не верит.

— Что? — голос хриплый.

Я киваю. Улыбаюсь сквозь поступивших на глаза слезы.

— Мальчик, — говорю я. — У нас будет сын.

Арслан не двигается. Выражение его лица меняется — от шока к осознанию, от осознания к тихой, огромной радости, которую он, кажется, не знает, куда деть.

— Мальчик, — повторяет, словно пробуя слово на вкус.

— Мальчик, — подтверждаю я.

— Я буду старшей сестрой! Как Айджан! Я буду учить его всему, что умею!

Арслан хватает меня за талию, притягивает к себе, прижимает так крепко, что я слышу, как бьётся его сердце. Громко и часто.

— Сын, — шепчет он мне в волосы. — У нас будет сын.

— Да.

Где-то за окном шумит море. По соседству живут наши друзья, ставшие семьей. А в Москве осталась боль, но она больше не кровоточит.

Я знаю, что плохое не вернётся. Потому что мы не пустим. Научились беречь то, что у нас есть.