© Волкова Н.Г., текст, 2026

© Востоков С.В., текст, 2026

© Говорова Ю.Г., текст, 2026

© Лукьянова И.В., текст, 2026

© Мурашова Е.В., текст, 2026

© Кошелева Ю.А., иллюстрации, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательский дом «Самокат», 2026

После выхода «Гарри Поттера» многие хотели завести дома сову или крысу. И я их понимаю. В детстве я очень хотела завести обезьянку-капуцина с длинными паучьими руками-ногами и в «шапочке». У нас были кошки, потом собака. Но дикие животные – это же совсем другое дело.

Когда моей маме было лет десять, она помогала в Ленинградском зоопарке. Там работал знакомый, и Ирочке – так зовут мою маму – позволяли заходить туда, куда посетителей не пускали.

Однажды в зоопарк приехала посылка. В огромном деревянном ящике была кобра. На ящике так и было написано: «Осторожно, кобра!» Её надо было пересадить из ящика в клетку. Служитель взял рогатку и прижал голову змеи к дну ящика, потом перехватил руками и понёс. А Ирочке доверили нести хвост. Кобра была недовольна и сопротивлялась, извиваясь всем телом. На хвосте у неё болталась девочка.

В другой раз Ирочка хотела угостить шимпанзе мандарином и положила его неподалёку от обезьяны. Шимпанзе лениво посмотрел в её сторону. Тогда Ира решила, что мандарин надо почистить. Она потянулась за мандарином, и тут шимпанзе заинтересовался, подошёл к Ире и взял её за руку. «Брось, брось!» – испуганно крикнула служительница зоопарка. Ира покорно бросила мандарин. Оказалось, шимпанзе просто не хотел, чтобы Ира забрала мандарин обратно, и он ей показал: мол, оставь, положи на место. На руке остался синяк – от локтя до плеча.

Я слушала эти рассказы, и мне казалось, что я уж точно пойму любую обезьяну и справлюсь с самым диким животным. Я буду понимать его, разговаривать с ним, ну как святой Франциск Ассизский разговаривал со зверями и птицами. Но обезьяну мне все равно не заводили: мама говорила, что обезьянам в нашем климате плохо.

Помню унылую очередь за бананами в темнеющей, заснеженной Москве возле Черемушкинского рынка. Мы стоим с мамой, нам холодно и тоскливо. И вдруг к началу очереди подходит женщина и просит купить один банан для обезьянки.

– Мы тут детям покупаем, а вы с какими-то обезьянами! – накинулась на неё очередь.

– Дети могут прожить без бананов, а обезьянки – нет, – вмешалась моя мама.

Тогда на нас тоже наорали.

В моей школе в параллельном классе учился сын работника зоопарка. И в их доме время от времени останавливались разные животные – перекантоваться. Например, лемур, который, внимательно глядя в глаза, брал гостя за палец, будто хотел сообщить что-то важное. Лемура с глазами-блюдцами я тоже очень хотела.

«С обезьянами вы не справитесь! – отрезала Екатерина Мурашова, когда я поделилась с ней детскими мечтами. – Но вам обязательно надо кого-нибудь завести! У вас есть дети? Уже подрощенные? Отлично! Тогда у вас есть время заняться животными. Возьмите бурундука! Они почти не пахнут. И характер у них как у питерских интеллигентов. К тому же они живут не так долго – лет пять. Как раз чтобы закрыть ваш гештальт! Я бы вам отдала свою ласку. Но она уже подросла, ей сложно будет к вам привыкнуть. И характер у неё не очень, кусается».

Этот сборник – рассказы счастливых обладателей диких животных – известных писателей: Екатерины Мурашовой, Станислава Востокова, Юлии Говоровой, Наталии Волковой и Ирины Лукьяновой. Тех, кто и правда понимает животных, как Франциск Ассизский, ну или почти. Они рассказывают о своих необычных питомцах – сурикатах, крысах, шиншилле, попугаях и даже носухе.

Ася Кравченко

Она родилась в питомнике, в пластмассовой клетке с решётчатой крышкой, среди жёлтых-прежёлтых опилок, которые пахли лесом и норой в корнях деревьев. Ни она, ни её родители, ни бесчисленное количество её прапрапрабабушек никогда не были в лесу. Но запах узнавали. Такое вот чудо.

Сразу после рождения она так же, как и шесть её братьев и сестёр, была нежно-розового цвета. Новорождённые мышата – слепые, и, насосавшись молока, они спали, а молоко просвечивало белым сквозь их розовые брюшки.

Через пять дней глаза у неё открылись, а на спине появился белый пушок. Клетка была её миром, в котором, кроме неё самой, жили мышь-мама и шестеро мышат. Мама казалась ей очень большой и вкусно пахла молоком. Где-то рядом жили другие мыши. Она чувствовала их запах и слышала, как они шебуршатся в своих клетках, но никогда не думала об этом. Другие клетки были для неё, как для нас – другие планеты. В выемку в крышке раз в день огромная рука насыпáла пахучий комбикорм. Сначала он её не интересовал, потому что её едой было молоко, но однажды она вдруг с радостью обнаружила, что комбикорм – вкусный.

Питомник выращивал мышей, крыс и других лабораторных животных, а потом продавал их институтам и лабораториям. В институтах люди испытывали на мышах лекарства и проводили всякие другие опыты для развития науки. Кому-то это покажется жестоким, но ведь лекарства надо испытывать… И обстоятельства сложились так, что люди могут испытывать их на мышах, а мыши на людях – не могут. С точки зрения мышей, это, конечно, несправедливо, но что поделать…

Наша мышь в институт не попала. Её вместе с братьями и сёстрами купил Ленинградский зоопарк. Зачем зоопарку мыши? Очень просто: их едят. Кто ест? Многие. Например, хорьки, орлы, куницы. Даже муравьеды. Наша мышь попала в серпентарий – место, где живут змеи. Маленькие змеи тоже очень любят есть мышей. Большие змеи едят крыс. А удав Гоша мог целиком проглотить кролика.

Именно в это время мы с мышью и познакомились. В полтора месяца мышь – уже совсем взрослое животное. У этой были красные круглые глаза, белая шерсть с голубоватым отливом и жёлтый хвост с мелкими чешуйками. На вид она ничем не отличалась от двух десятков других мышей в клетке. Я не помню, почему выбрала именно её. Я не люблю белых мышей, и мне было всё равно.

В то время я училась в университете на четвёртом курсе и одновременно занималась на кафедре научной работой. Мы с подругой изучали специальные клетки-макрофаги, которые отвечают за иммунитет у личинок морских звёзд. Мы надеялись, что наши исследования помогут другим учёным, которые в те годы начали борьбу с только что заявившим о себе СПИДом. Ведь личинки морских звёзд – первые организмы, у которых в процессе эволюции появился настоящий клеточный иммунитет.

Чтобы приготовить, а потом исследовать препараты, нам и понадобилась мышь. Точнее, её печёнка, потому что личинки морских звёзд слишком маленькие и хрупкие. Заморозив личинки вместе с мышиной печёнкой, мы должны были порезать их на специальном приборе – микротоме, окрасить и посмотреть под микроскопом.

Почему за мышью я пошла в зоопарк? Тоже очень просто: до поступления в университет я сама работала в зоопарке, и у меня там остались друзья.

На следующий день в специальной клетке-переноске я принесла мышь на кафедру. Я не могу убивать мышей. За меня всегда делал это кто-то другой. Дело тут не в жалости. Современные дети, которые смотрят современный телевизор и играют в современные компьютерные игры, очень хорошо это знают. Просто убивать надо уметь. Я – не умею.

Наша с подругой научная руководительница сказала, что ей убить мышь – всё равно что чашку воды выпить. Я достала мышь из клетки, а она достала из ящика стола огромные ножницы. Мышь не хотела умирать и служить науке. Она хотела жить, поэтому укусила научную руководительницу за палец, пробежала по длинному лабораторному столу и спряталась за большой микроскоп. Я попыталась поймать её, но мышь спрыгнула со стола на пол и спряталась за ящики с оборудованием. Научная руководительница очень рассердилась, окунула укушенный палец в склянку со спиртом и спросила, чистая ли была мышь. Я ответила, что, судя по виду, довольно чистая и в некотором смысле даже белая. Научная руководительница ушла, держа палец перед собой, как свечку, а мы с подругой ещё некоторое время безрезультатно ловили мышь. Я на мышь не сердилась – я её понимала.

Несколько дней от мыши не было никаких известий. Внизу под нашей кафедрой располагался буфет, и мы решили, что она ушла жить туда, поближе к еде. Правда, в буфете жил откормленный, но всё ещё бодрый кот Макинтош…

А для заготовки личинок мы с подругой, наплевав на инструкции, использовали обычную говяжью печёнку, купив 200 грамм в магазине.

В следующий понедельник, примерно через неделю после своего чудесного спасения, мышь дала о себе знать. Я собиралась начать новую серию исследований. Для этого требовалось изготовить препараты из парафиновых блоков, которые лежали на моём рабочем столе в чашке Петри. Чашка Петри – это прозрачная лабораторная ёмкость, в которой выращивают и исследуют микроорганизмы. Парафиновый блок – это такой кубик из парафина, прилепленный на деревянный брусок. Внутри парафина – сам материал для исследования.

Придя с утра на работу, я села за стол, придвинула к себе чашку Петри с блоками и… похолодела. В стеклянной чашке лежало всего два деревянных бруска. Остальные были разбросаны по столу вдоль стенки… но! Ни на одном из них не было парафиновых кубиков!

Минуты две я машинально вертела в пальцах один из двух оставшихся в чашке брусков, и до меня медленно доходило, что проклятая мышь попросту съела результаты трёхмесячных экспериментов!

– Ну надо же ей было чем-нибудь питаться, раз уж Маргарита ей голову не отрезала! – рассудительно сказала подруга, с которой я поделилась своим горем.

– Шла бы питаться в буфет! – в сердцах воскликнула я.

– Там Макинтош, – возразила подруга. – Может быть, она его боится. Если бы я была мышью, я бы боялась…

Остальные блоки я хранила не на столе, но, пока мышь жила в комнате, ни один из них не был в безопасности. Почти целый рабочий день я перетряхивала химреактивы и двигала ящики с оборудованием в поисках мыши.

– Может, ты просто её кормить будешь? – чихая, предлагала подруга. – Ну, давай вот сюда блюдечко поставим и положим ей что-нибудь. Она вечером придёт и поест.

– А если ей парафин понравился и она будет жрать наши блоки на десерт? – предположила я.

Подругу эта мысль настолько не порадовала, что она выпила какую-то противоаллергическую таблетку и присоединилась к поискам.

Ещё через час мышь была поймана в углу лабораторного шкафа, накрыта моей вязаной шапкой и помещена в переноску.

– Ну и что ты теперь будешь с ней делать? – спросила подруга. – Макинтошу на ужин скормишь?

Биологи – люди вовсе не жестокие. Они, можно сказать, даже любят животных. Потому и биологами стали. Просто любовь у них не сентиментальная. Наша мышь родилась только для того, чтобы послужить науке и умереть. Опыт мы уже поставили, змеи пообедали кем-то другим. И что теперь?

– Знаешь, она уже двух смертей избежала, – задумчиво сказала я. – Даже трёх, если считать голод и Макинтоша за одно событие. Наверное, ей суждено жить. Я, пожалуй, её домой возьму.

– Флаг тебе в руки, барабан на шею, – сказала подруга. – Я думала, ты белых не любишь. Сама же говорила, что у них глаза как у вампиров… Тебе что, мышей мало?

– Да в общем-то, хватает, – честно ответила я.

За несколько месяцев до описываемых событий мой друг-генетик подарил мне беременную мышь-мутанта с девятью точковыми мутациями. Спустя неделю мышь разродилась. Потом её потомки скрестились между собой. На момент истории с белой мышью у меня в кухне в деревянном ящике жило полтора десятка удивительных для непосвящённого взгляда мышей. Мыши были: коротколапые и короткохвостые, пушистые и пятнистые, голубые и оранжевые. При этом почти все мыши-мутанты были ленивы, тупы и болезненны, как, впрочем, мутантам и положено (это только в фантастических боевиках мутанты обязательно сильны и агрессивны. На самом же деле всё наоборот).

И вот в этот оазис сонного благополучия – деревянный ящик с линейными мышами-мутантами – я вечером, придя после работы, запустила свою беспородную белую мышь-дворняжку. Поужинала, покормила мышей и дочку и пошла спать.

Наутро решила заглянуть к мышам: не было ли каких обид? Заглянула и с изумлением увидела, что ящик пуст.

Что такое? Куда делись мыши, ведь проволочная крышка-сетка осталась на месте?! Подняла ящик и увидела, что в углу выгрызена аккуратная полукруглая дырка. Это за одну-то ночь? Притом что мутанты жили в этом ящике уже месяца три и ни разу даже не попытались сбежать.

Итак. Белая мышь-дворняжка ушла на волю и увела за собой линейных разноцветных аристократов. Что же будет дальше?

К вечеру мутанты проголодались и начали группами и поодиночке выходить на середину кухни. Вид у них был несчастный, потасканный и обалдевший. К длинной шерсти прилипли опилки, ёлочные иголки, комочки пыли и грязи. Свобода явно оказалась им не по зубам. Муж легко ловил почти не сопротивлявшихся мутантов и отправлял их обратно в ящик, предварительно обитый жестью. Белой мыши среди пойманных не было. Впрочем, я этого и ожидала.

Через два дня я выбросила три погрызенных мышью пакета с крупой и принесла от друга-зоолога живоловку, в которую они в экспедициях ловили полёвок. Живоловка – не мышеловка. Настоящие мышеловки, в которых мыши погибают, были мне не нужны. Я не хотела убивать белую мышь. Я начинала уважать её упрямую волю к жизни.

В живоловку на сыр мышь пошла практически сразу. Правда, у полёвок, для которых приспособлена живоловка, нет хвоста. А у белой мыши – есть. Точнее, был, потому что часть его сразу же дверцей и прищемило.

Пойманную мышь я посадила обратно в обитый жестью ящик. И началось!

Белая мышь уходила из любых ящиков, аквариумов и клеток. Она раздвигала стёкла и прогрызала жесть. Она часами висела на передних лапах, чтобы прогрызть проволочную сетку. Вечером мы видели сквозь сетку розовый, в капельках крови нос. Мутанты сладко спали в гнезде, а белая мышь падала, разминала уставшие, исколотые лапы и снова прыгала, цепляясь за сетку.

– Не сможет, – уверенно говорил муж вечером, понаблюдав за мышью.

– Ещё как! – возражала я.

– Ушла, – констатировал муж утром, обозрев аккуратное отверстие в сетке.

Мышь стала большой, тощей и поджарой. Шерсть пожелтела, в её окраске ничего не осталось от прежней молочной голубизны. Отсох и отвалился перерубленный живоловкой хвост. Практически все мои запасы крупы пришлось выбросить. Все имевшиеся ёмкости для животных пришли в негодность. Мутанты изредка уходили вместе с белой мышью, но легко возвращались назад в течение суток. Я не уставала удивляться упрямой воле к свободе, которая буквально сжирала белую дворняжку-мышь. Куда она бежит?!

И однажды я увидела! Сначала мне показалось, что мне показалось. Вдоль плинтуса между плитой и холодильником пробежала… промелькнула… нет, протекла длинная и узкая чёрная тень… Потом вторая, третья… Я точно их видела! Но кто это?! У нас нет чёрных мышей, да и размеры… По моим прикидкам, незнакомые зверьки были раза в полтора длиннее самой большой мыши из наших – белой мыши-дворняжки.

– Может, это крысы? – предположил муж.

– Нет, они узкие, и пластика другая, и цвет, – категорически не согласилась я. – Крысы зеленоватые, а эти глубоко-серые, почти чёрные…

– Ну, тогда не знаю… – развёл руками муж. – Если только что-то неизвестное науке…

– Чёрные и длинные – это белой мышки детки, – невозмутимо произнесли из-под стола уста младенца в лице нашей двухгодовалой дочери. – Они раньше были маленькие, а теперь выросли. Я их давно знаю.

– А почему же нам не сказала?!

– А вы спрашивали? – нешуточно удивилась дочь.

Мы с мужем посмотрели друг на друга и промолчали.

Теперь всё, в общем-то, прояснилось. Белая мышь убегала из всех и всяческих клеток, ведомая одним из самых могучих инстинктов – инстинктом материнства. Где-то под шкафом или за плитой её ждали беспомощные головастые существа, с короткими ушками и маленькими лапками, с трогательно коротким, поджатым к животу хвостиком. Без мамы им было голодно и холодно. Без мамы они могли умереть. И белая мышь раз за разом преодолевала все преграды, которые мы возводили на её пути, и с перерубленным хвостом, исколотыми лапами и изодранным в клочья носом всё-таки прорывалась к детям. Судя по результату, она ни разу не опоздала.

Внешний вид выросшего потомства тоже был понятен. Есть в природе такое явление, которое на научном языке называется «эффект гетерозиса». Он заключается в том, что потомство далеко разошедшихся друг от друга ветвей одного вида в первом (и только в первом!) поколении отличается крупными размерами и повышенной жизнеспособностью. Мыши-мутанты и беспородная мышь-дворняжка как раз и были этими ветвями.

Чёрных мышей-детей мы видели редко и недолго. Они были ужасны. Будучи по размеру больше любой когда-либо виденной мною мыши, они легко ходили по бельевым верёвкам, никогда не попадались в живоловку и легко запрыгивали с пола прямо в раковину. Трогать их и даже смотреть на них не хотелось, хотя их текучие движения невольно притягивали взгляд. Окончательно став взрослыми, они в один прекрасный день просто ушли из нашей квартиры, и больше мы их никогда не видели.

После истории с мышатами я оставила свои попытки адаптировать белую мышь к жизни в клетке.

– Пусть живёт как хочет! – сказала я мужу.

– Счастливая! – вздохнул муж.

А я вдруг поняла, что моя белая мышь – действительно счастливая. Странно думать так про бесхвостую, покрытую шрамами мышь, предназначенную на корм какой-нибудь гадюке, но… я так думала.

Каждый вечер я оставляла под раковиной блюдечко с едой, и постепенно белая мышь перестала прогрызать пакеты с крупой и растаскивать по всей кухне горох и фасоль. Её основной дом, судя по всему, был где-то за холодильником, но, как у настоящего конспиратора, у неё всегда оставалось две-три запасных норы, в которых также были собраны запасы на чёрный день.

Разноцветные мыши-мутанты проживали свою короткую неяркую жизнь и постепенно вымирали. В конце концов деревянный ящик опустел. И только белая (точнее, уже жёлтая) мышь по-прежнему чем-то хрустела за холодильником.

Прошло больше года, и вот однажды я, случайно заглянув в стоявший возле шкафа ящик, вдруг увидела в нём белую мышь. Она смотрела на меня и шевелила серым, покрытым коростой носом, который когда-то был нежным и розовым.

– Смотри! Она вернулась! – закричала я.

Муж поправил очки и внимательно оглядел сидевшего в ящике зверька.

– Она больна, – сказал он. – Больше не может жить на свободе. Пришла в неволю умирать.

Я взяла мышь в руки (она не сопротивлялась) и осмотрела её. Муж был прав.

С правой стороны около задней лапы выделялась отчётливая опухоль. Я нажала на неё. Мышь никак не отреагировала. Значит, не воспаление. Значит – рак, лабораторные мыши чаще всего погибают именно от него.

Мышь не шевелилась, спокойно сидела на ладони и смотрела на меня тёмно-вишнёвыми глазами.

– Ну что ж, – вздохнула я. – Будешь теперь жить на пенсии.

На пенсии белая мышь прожила ещё почти полгода. Полтора-два года – нормальный срок жизни мышей. А это, несомненно, была мышь-долгожительница. Всего она прожила около двух с половиной лет – очень почтенный возраст. В последние недели она практически не могла ходить, но аппетит сохраняла почти до самого конца. Особенно она любила огурцы и сыр.

В последующие годы я часто вспоминала её. В чём-то она была для меня примером. Вы скажете: как мышь может быть примером для человека? Не знаю, не знаю, но что-то такое было в её упрямой и спокойной жизнестойкости, которая не покидала её до самых последних дней длинной и наполненной событиями мышиной судьбы…

– Посмотрите, какой бежевый цвет!

Я только что окончил художественное училище и, как дипломированный молодой художник, уделял большое значение цветам, их сочетаниям. И очень хотел, чтобы это видели другие.

Мы с мамой и бабушкой стояли на нашем маленьком балконе и смотрели, как из переноски лениво, словно простокваша из опрокинутой банки, вылезает носуха. Её морда была похожа на чайник.

– Бежевый! – задумчиво сказала мама. – Бежать, беженцы… Какие-то неприятные ассоциации!

– Бомбоубежище! – припечатала бабушка и добавила: – Никакой он не бежевый, что ты голову морочишь? Коричневый!

– Корь, корчиться… По-моему, этот вариант не лучше!

– Бежевый и есть светло-коричневый! – обиженно ответил я. – Точнее, песчаный или цвет небелёной шерсти!

– Он мне ещё будет про шерсть рассказывать! – фыркнула бабушка. – Уж в шерсти я побольше твоего понимаю! Одних носков сколько связала! Ещё свитер, вот, на тебе.

Свитер действительно был на мне. Из верблюжьей шерсти. Ужасно колючий. Бабушка мне подарила его на день рождения. Но особенно бабушка любила дарить носки, тоже из верблюжьей шерсти. Шерсть я приносил из зоопарка, где работал в отделе копытных. Хотя вообще-то верблюды относятся к мозоленогим. За несколько лет бабушка связала столько носков, что я их ношу до сих пор.

– Свитер колется, – хмуро ответил я.

– Считай, когда колется, это я тебя вспоминаю!

– Ты не можешь думать обо мне так часто!

– Чего это не могу?

Бабушка была уверена, что может всё. И, в общем, была права. Однажды она чуть не стала членом Совета министров Узбекистана. Помешало то, что она в юности поменяла отчество с имени родного отца, туркмена Омана, на имя отчима-украинца Леонида. Думала, так будет лучше. Не угадала.

Я не стал спорить. Бесполезно спорить с тем, кто чуть не вошёл в Совет министров.

– Этот цвет ещё называют «беж», – добавил я, возвращаясь к началу разговора.

– Французское слово? – Мама была писателем и уделяла большое внимание значениям слов.

– К нам пришло из Франции. А произошло от латинского «беатикус». Беатикой называлась древнеримская провинция в Испании. Нам на уроках материальной культуры рассказывали.

– Не умничай! – оборвала бабушка. – Больно умный стал!

Умничать можно было только бабушке. У неё было два образования. Правда, вступительные экзамены в оба института за неё сдавала подруга. Но дальше бабушка училась сама. Вроде бы.

Наконец носуха окончательно вылезла из переноски и оглядела балкон. Тут находился мой зверинец, о чём говорил особый запах. Соседи утверждали, что он распространялся на другие балконы и даже на некоторые кухни. Но соседи терпели, потому что я разрешал им приходить и смотреть моих животных. А посмотреть было на что! Три совы-сплюшки, две сизоворонки – птицы тропического вида с ярчайшими голубыми крыльями, выводок иглистых мышей с настоящими иголками в шерсти, сорокопут-жулан, ручной сокол-чеглок, ручная сорока, четыре южноамериканских жабы-аги, три южноамериканских же грызуна дéгу, черноголовый полоз и скорпион, которого я поймал прямо в училище, на стене класса во время урока. Плюс в гостиной попугай корелла и сычик. Сычик прятался за креслом, а попугай жил в клетке на обеденном столе и свистел мелодию из английского фильма «Мост через реку Квай». В спальне стоял аквариум с тритонами. Кроме того, по квартире ползала черепаха Шурик и где-то прятался хомяк. Он давно убежал из клетки, но где поселился, я никак не мог выяснить – он постоянно менял квартиры, как опытный революционер вроде Ленина. Я находил только следы: обрывки газет, сухие макароны и старые носки. На одной его «квартире» были обнаружены две страницы рукописи из маминой новой повести. Пока мы спали, хомяк каким-то образом сумел вытащить их прямо из печатной машинки. Маме пришлось их перепечатывать.

Носуха подняла голову и пошевелила хоботком. В шеститомной энциклопедии «Жизнь животных» носуху отнесли к родственникам енота. Но, на мой взгляд художника, она больше напоминала помесь собаки с крысой. На Крошку-енота из мультфильма по сказке «Кто сидит в пруду?» она совсем не была похожа. Скорее, на того, кто сидит в пруду: длинное, как у таксы, тело, покрытое рыхлой медвежьей шерстью, медвежьи круглые уши, лапы с длинными, медвежьими же когтями и крысиный хвост. Голова-чайник плавно перетекала в носик-хобот вроде того, что был у Слонёнка из сказки Киплинга, когда крокодил только начал его нос вытягивать. Уже не нос – но ещё не хобот.

– Ой! – сказала мама. – Какая она… некрасивая.

– Да уж, тут природа не расстаралась! – Бабушка провела холёной ладонью по волосам, поправляя причёску.

В молодости бабушка была красавицей – она взяла от отца Омана и мамы Сони всё самое лучшее. Бабушка всегда знала, что и где брать. Ей уже шёл седьмой десяток, а она собиралась в очередной раз выйти замуж. По-моему, в четвёртый. Впрочем, не уверен. Я не очень следил за её браками.

– Это единственная носуха в Ташкенте! – обиделся я. – А может, и в Средней Азии!

– Где они вообще-то живут? – спросила мама.

– В Южной Америке. И ещё в Центральной.

В ту пору я был фанатом знаменитого английского писателя-зоолога Даррелла. Этот подвижник создал зверинец в своём поместье на английском острове Джерси, а я вслед за ним – на балконе. И пополнялась моя коллекция регулярно. Моим энтузиазмом широко пользовались звероторговцы, которым нужно было где-то передержать животное, пока они подыскивали покупателя. Торговцы давали мне деньги на корм, а я получал возможность понаблюдать за очередным редким зверем. И всем было хорошо. То есть всем, кроме мамы, которая неожиданно стала жить в зоопарке. Но мама терпела, потому что была Мамой с большой буквы! В результате через мой балкон прошли такие редкости, которых даже в нашем зоопарке не видели. Это грело моё самолюбие, делало меня в собственных глазах если не Дарреллом, то по крайней мере Бианки. Тоже, кстати, хороший писатель.

Ещё накануне я соорудил клетку из деревянных брусков и легкой решётки, принесённых из зоопарка. На посыпанном опилками полу стояли плошки с водой и тыквенной кашей. Тыквенную кашу в ту пору мама варила часто. Мама утверждала, что тыкву можно есть даже сырой, как яблоки. И ела. Всего два года назад рухнул Советский Союз, и вместе с ним – привычная жизнь. С продуктами было трудно. Поэтому вместо яблок мы ели тыкву, вместо кофе пили цикорий, а когда-то прекрасный белый и чёрный хлеб в магазине, будто смешавшись, превратился в серый, из тяжёлой, липкой казахской муки. Из него было хорошо лепить скульптуры.

И вот в такие времена бабушка умудрилась устроиться на частную фабрику, где делали конфеты «Птичье молоко». Она приносила их килограммами. Поэтому у нас в холодильнике не было ничего, кроме тыквы и шоколадных конфет.

– Да вы только посмотрите, какие цвета! – настаивал я. – Как светло-песочный на голове переходит в почти чёрный на лапах! А потом дробится на хвосте, разделяясь на бежевые и коричневые полосы! Замечаете, сколько в этом вкуса? А как белые брови и щёчки выделяют глаза? С каким талантом это сделано! Не у всякого художника так получилось бы!

Мама с бабушкой снова уставились на зверя. Мама любила живопись, коллекционировала альбомы великих художников. Даже сама пробовала рисовать. Бабушка была членом коммунистической партии, в советские времена работала на руководящих постах и на искусство смотрела с политической точки зрения.

– Что ты всё «бежевый», «бежевый»… Иностранщина!

Носуха подошла к бабушке, обнюхала её тапки. Подняла голову и, загнув хоботок кверху, осмотрела всё, что находилось выше бабушкиных ступней. Глаза носухи ничего не выражали. Такое же вечное выражение безразличия я отмечал у медведей. В их глазах никогда не отражается настроение. Другие животные – собаки, кошки, птицы – всегда дают знать о своих намерениях, посылают в мир сигналы писком, рычанием, прижатием ушей… А медведи – ничего. Просто берут и нападают. Носуха оказалась такой же. И почему её отнесли к енотам?

Она зевнула, показав блестящие от слюны плоские клыки. Отвернулась от бабушки и отправилась изучать балкон. Нас с мамой она будто не заметила. Видимо, сразу поняла разницу в масштабе личностей.

– Коричневая чума! – заключила бабушка. – Вот она кто! Помя́нете моё слово!

«Коричневой чумой» раньше называли фашистов. Бабушка знала, о чём говорила. Она родилась в двадцать девятом году. Её отца, а моего прадеда туркмена Омана, убили на фронте. Её отчим, Леонид Петрович, вернулся с фронта с тяжёлым ранением и вскоре умер. Бабушка и её мать, то есть моя прабабушка Соня, во время войны голодали. Чтобы заработать на еду, прабабушка делала пирожные, а моя бабушка, в ту пору нескладный, длинный подросток, надевала лучшее белое кружевное платье, красиво укладывала пирожные на расписной поднос и шла на Алайский рынок. Голодная, худая, она ходила целый день в толпе, предлагая пирожные, а потом на вырученные деньги покупала чёрный хлеб. И ни одного пирожного до самой победы бабушка даже не попробовала. Зато теперь ела много сладкого и, подозреваю, на кондитерскую фабрику устроилась под влиянием воспоминаний о голодных годах.

Тут бабушка заторопилась домой, а затем на фабрику. Ещё недавно она жила с нами в нашей «двушке» – бабушка сдала свою шикарную трёхкомнатную квартиру внаём и переехала к нам. Не то чтобы у бабушки было плохо с деньгами, просто она никогда не упускала возможности подзаработать.

– Ты же не против? – грозно спросила она маму, объявив о своём решении.

И мама, моя золотая мама, не смогла возразить. Хотя подозреваю, что в душе была против.

Но примерно месяц назад мой черноголовый полоз повадился сдвигать крышку террариума и ползать по квартире. Бабушка всерьёз опасалась, что полоз заползёт к ней в ухо. Подобные мысли плохо вязались с двумя высшими образованиями, и я стал подозревать, что подруга не только поступала за бабушку в институты, но и училась за неё все десять лет. Я пытался объяснить, что в ухо полоз не пролезет, даже если ему взбредёт в голову такая странная идея. Но бабушка осталась при своём мнении. Она вернулась к себе, и её жильцам пришлось съехать. Зато мы вздохнули свободнее.

Я посмотрел, как носуха ест тыкву (она ела, задрав хоботок и морщась), и запер клетку. Утром снова наспех покормил её и отправился на работу в зоопарк, в отдел копытных.

Оранжево-палевая лошадь Пржевальского, тёмно-каштановый зубр, красно-бурый бухарский олень, седые ламы – как я любил разбирать их сложные цвета! Краски, будто на палитре, перетекали с одного животного на другое, каждый раз в новых сочетаниях и пропорциях, каждый раз образуя иной, неповторимый окрас. Удивительно, но в мире нет двух одинаковых существ, даже если они принадлежат к одному виду. Если посадить рядом двух тараканов с одной кухни – они всё равно будут отличаться: усами, надкрыльями или чем-нибудь ещё. Природа слишком талантлива, чтобы быть однообразной! Но бежевых зверей в зоопарке не было. Я безуспешно пытался найти бежевый цвет в окраске лам, верблюдов и оленей. В тесных клетках зверь, даже если изначально был бежевым, быстро становился бурым или серым. А цвет беж, настоящий цвет солнечной Беатики, был только у меня, на моём балконе.

Работа в копытном отделе тяжёлая: нужно таскать мешки с отрубями и овощами, возить полные тачки навоза. Да ещё при этом не попасть под удар злобного чёрного зубра, который то и дело пытается припечатать тебя широким лбом к рельсам, из которых сварен загон. Лошади лягались, ламы плевались. А верблюд один раз ухватил меня за плечо, поднял в воздух вместе с мешком отрубей и швырнул метра на три в сторону… Когда я вскочил и испуганно обернулся, он уже пережёвывал солому, лениво поглядывая на посетителей.

Дома я увидел, что носуха гуляет по балкону. Причём ей показалось недостаточным просто проделать лаз – она разобрала клетку по деталям: в одной куче лежали бруски, в другой – погнутые листы металлической сетки, там и сям валялись выкрученные шурупы. Видимо, носуха занималась этим весь день – когтями вывинчивала шурупы, зубами перекусывала проволоку. Опилки она разметала по всему балкону, а плошки, уж не знаю почему, использовала в качестве ночных горшков. В этом было что-то кошачье.

Обычно тихие, днём похожие на древесные сучки, сплюшки крутили желтоглазыми головами, пытаясь из верхней клетки разглядеть, что делает носуха. Иглистые мыши забились в домик. Они понимали: в случае чего фальшивые иголки их не спасут. Сизоворонки тревожно скрипели. Ручная сорока скакала по клетке, стуча по полу суставом когда-то сломанной и неправильно сросшейся ноги. Черноголовый полоз в террариуме без конца ползал по кругу, корелла в гостиной истерически свистел «Мост через реку Квай», перевирая мелодию до неузнаваемости, и бил крыльями, словно пытался взлететь вместе с клеткой. Даже до скорпиона, видимо, долетели какие-то флюиды общего страха. Он воинственно поднимал и опускал хвост, похожий на ряд нанизанных на нитку янтарей. Жабы-аги зарылись в мох, оставив на поверхности только глаза. Лишь сбежавший хомяк по-прежнему никак себя не проявлял. И, как показало будущее, правильно делал.

Я убрал грязные опилки, вымыл плошки и снова собрал клетку. При этом я вдвое увеличил количество шурупов. Носуха посмотрела на клетку, потом на меня, будто спрашивала: «Думаешь, я с этим не справлюсь?» Как бы в усмешке она задрала хоботок кверху, подошла и положила мне на колено лапу с когтями-отвёртками, словно предупреждая. Хотя, наверное, я просто переутомился на работе и мне мерещилось непонятно что. Я посмотрел носухе в глаза. Они по-прежнему ничего не выражали – две коричневые стеклянные пуговицы. О чём она думала? Мне показалось, что в её голове-чайнике бурлят мысли цвета крепкого чая.

«Коричневая чума!» – вспомнил я.

Мне захотелось доказать, что это всё клевета, что носуха – мирный и очень красивый зверь. А всякие «бомбоубежища» и прочее тут совершенно ни при чём.

Я положил в плошку кашу с тыквой и добавил принесённого из зоопарка мяса. В то время все служители были так называемыми несунами – носили домой продукты из зоопарка. Иначе было не прожить.

Потом я взял альбом и пристроился у клетки. Недавно я пристрастился к рисованию сухой пастелью. Мне подходила эта экономная, но очень живописная техника. С акварелью получалось не так хорошо – не хватало аккуратности. Рисуя пастелью, я покрывал часть рисунка штрихами, а потом растирал их пальцами, объединяя, смешивая разные фрагменты картины. За рисованием я мог просидеть несколько часов.

В наборе пастели не нашлось подходящего мелка. Пришлось составлять бежевый из других цветов: в ход пошли серый, охра, белый, жёлтый, коричневый…

– Моне!

Я обернулся. Надо мной наклонилась мама, с интересом глядя на рисунок.

– Дега! Импрессионизм!

Это было любимое мамино направление в живописи. Любимый художник – Ван Гог. Любимая картина – конечно, «Подсолнухи».

– Погоди, сейчас будет реализм: Репин и Крамской с Рембрандтом.

Я принялся яростно растирать пальцем штрихи – носуха на рисунке стала приближаться к оригиналу, приобретая бежевый цвет. Правда, он был ярче, чем в жизни, будто её освещало солнце. Возможно, мне просто хотелось видеть её такой.

– Где же тут Репин? Тем более Рембрандт? Скорее, Коровин!

Я не стал спорить. Коровин так Коровин. Тоже хороший художник.

Я перевёл взгляд с рисунка на натуру. Носуха доела кашу, рыгнула и свернулась на чистых опилках, как кошка. Но уютного кошачьего впечатления не производила. Мне снова почудилось в ней что-то крысиное.

Я унёс альбом, убрал в других клетках, покормил животных и выключил на балконе свет.

На другой день к вечеру клетка снова была разобрана. Хуже того, носуха явно пыталась взломать клетку ручной сороки: та истерически орала и молотила по железным прутьям заметно истрепавшимися крыльями.

Но я тоже не терял зря времени и добыл в птичьем отделе разборную вольеру с алюминиевым каркасом. Когда она заняла место старой клетки, носуха зашла внутрь и оглянулась на меня, задрав хоботок. И снова мне показалась в этом движении усмешка. Носуха будто говорила: «Новая клетка? Ну-ну!»

Бабушка совсем перестала к нам ходить – ей не нравилось, как носуха выглядит, как непочтительно себя ведёт и, главное, как пахнет. Носуха действительно много ела и много гадила. Убирать за ней я мог только вечером, поэтому неприятные запахи проникали в квартиру. Оставлять окна открытыми я боялся. Нет, я не думал, что носуха упадёт с пятого этажа – эти звери прекрасные древолазы. Но если бы она перебралась на балкон к соседке, где та хранила соленья-варенья, был бы скандал и носуху пришлось бы выселить.

Зато теперь бабушка звонила каждый вечер, чтобы узнать последние новости:

– Ну как там наша коричневая чума?

Я обижался и уже чуть не кричал:

– Бежевая! Сколько раз повторять!

В конце концов бабушка перестала упоминать цвет:

– Ну как там наша чума?

А новости приобретали всё более мрачный характер.

На другой день носуха вылезла из новой клетки, смяв алюминиевый каркас, взломала дверь балкона и в гостиной съела черепаху Шурика.

Это было любимое мамино животное. Шурик, среднеазиатская черепаха, жил у нас давно. Мама сама покупала ему на рынке зелень и каждую неделю протирала его панцирь от пыли, которую тот собирал под диваном. Теперь это было всё, что от него осталось, – пустой панцирь с дырками для головы, хвоста и ног. Он стал похож на пустой дом, из которого ушёл хозяин.

Мама очень расстроилась.

Увидев опустевшее жилище, она взяла панцирь в руки и сказала совсем шекспировскую фразу:

– Бедный Шурик!

Потом посмотрела на меня:

– Может, вернёшь носуху?

Я пожал плечами. Я ещё не успел за ней как следует понаблюдать и порисовать. Где я потом добуду такого зверя?

– Конечно, наша бабушка часто перегибает палку, – сказала мама, – но насчёт носухи она, кажется, права!

– Так сразу вернуть не получится. Её хозяин должен сначала найти человека, который её возьмёт. А на это не всякий согласится…

– Да уж!

Мама положила осиротевший панцирь на телевизор.

– Но я бы на твоём месте не затягивала.

Конечно, она была права! Но сейчас-то куда девать носуху? Не выгонять же из дома!

Я кое-как привёл в порядок погнутую вольеру, поверх сетки-рабицы укрепил решётку от старой клетки и дополнительно связал всё толстой проволокой. Носуха следила за мной равнодушным взглядом, но её хоботок то и дело весело загибался кверху.

Предчувствия у меня были прямо-таки гамлетовскими. Я не очень хорошо помнил эту пьесу, но знал, что в конце все главные герои умирают.

На другой день, возвратившись с работы, я сразу побежал на балкон и оцепенел. Пол был усыпан чёрно-белыми перьями вперемешку с коричневыми. По углам валялись обломки клеток, где ещё утром сидели сокол-чеглок и сорока. Я в ужасе огляделся. Если от Шурика остался хотя бы панцирь, то от птиц – ничего, кроме невесомого пуха.

Бить животных – последнее дело. Но я не выдержал, схватил веник и несколько раз огрел носуху. Взвизгнув, та убежала под стол с коллекциями птичьих яиц и сушёных насекомых.

Особенно жалко было сокола. Я тренировал его едва ли не каждый вечер, чтобы сделать ловчей птицей. Когда я выпускал его из клетки, он сам садился мне на руку и уже почти не слетал с неё без команды. Да и сороку я любил не меньше. Её знали многие жильцы дома – раньше она жила свободно и повадилась навещать чужие кухни. Но вела себя прилично – садилась на подоконники и смотрела, как хозяйки готовят. А уж если они захотят чем-нибудь угостить – это их дело. Сорока сразу поняла, что так делать выгоднее, чем воровать. В результате она настолько растолстела, что ей стало трудно летать, и я решил подержать её в клетке на строгой диете.

И вот теперь от неё осталась кучка перьев, похожих на лепестки чёрно-белых цветов.

Я снова вспомнил предупреждение бабушки. Но звать носуху «коричневая чума» всё-таки неверно. Скорее уж «бежевая смерть»! В голове мелькнула мысль, что это подходящее название для трагедии.

Я снова занялся клеткой, хотя понимал, что до завтрашнего вечера она наверняка не доживёт. И надо было что-то придумать с уцелевшими животными. Я перенёс клетки и аквариумы в спальню. На балконе остались только совы и сизоворонки – их вольера была под потолком, куда не забраться даже «бежевой смерти». Да ещё осталась коробка со скорпионом. Это вовсе не было попыткой мести носухе. Скорпиона мама откровенно не любила и ночевать рядом с ним никогда бы не согласилась. Да и носуха не проявляла к нему интереса. Видимо, она всё-таки была неглупой, хотя тщательно скрывала это за своими медвежьими глазами.

Ночь прошла спокойно. Утром я покормил носуху, тщательно запер дверь балкона и вдобавок прижал креслом, вызвав негодование дремавшего под ним сычика.

Весь день меня одолевали тяжёлые мысли.

Вечером, не дойдя до подъезда, я увидел на углу дома группу знакомых мальчишек. Они что-то разглядывали под крышей нашей пятиэтажки.

– Чего вы тут собрались?

– А вон! Это разве не твой балкон?

Я посмотрел в указанном направлении и с оторопью увидел в нашем, самом верхнем, балконе дыру, откуда высовывалось что-то вроде бежевого чайника. Вот «чайник» скрылся, и вместо него появилась медвежья лапа, которая стала расширять дыру мощными движениями. Вниз посыпалась бетонная крошка.

Я бросился в квартиру.

На балконе гулял сквозняк. На полу в осколках стекла валялся ящик, где раньше хранилась коллекция бабочек: остатки их крыльев порхали по балкону, как облетевшие лепестки. Вокруг лежали похожие на белых бабочек пласты содранной со стен штукатурки вперемешку с опилками. Лишь коробка со скорпионом оставалась невредимой.

Носуха обернула ко мне серую от цементной пыли морду, равнодушно взглянула на меня и вернулась к расширению дыры.

Я выглянул в окно. Перед домом уже собралась толпа. Люди показывали руками на наш балкон и что-то жарко обсуждали. Скорее всего, пытались угадать породу необычного зверя.

Я вернулся в комнату и позвонил хозяину носухи.

Ему очень не хотелось её забирать. Он говорил, что занят, что пока не нашёл того, кто согласится взять носуху, и много чего ещё. Но когда я перечислил совершённое носухой за последние три дня, он сказал, что будет через полчаса. По нашему договору её хозяин должен был возместить все понесённые от носухи убытки. А кто знает, что она учинит завтра?

Я вернулся на балкон, загнал носуху в переноску, закрыл крышку и сел рядом, не спуская с ящика глаз. Впрочем, носуха не пыталась вырваться: свернулась бежевым колесом, спрятала «носик чайника» между лап и заснула.

Когда я пришёл с переноской к остановке, хозяин уже ждал меня. Я предложил ему посмотреть балкон, но тот отговорился тем, что торопится. Он отсчитал мне довольно крупную сумму, потряс руку и уехал.

Дома я увидел бабушку. Она осматривала балкон.

– Сталинград! – сказала она. – Просто Сталинград! А я предупреждала: фашист есть фашист! Хоть он на двух ногах, хоть на четырёх!

Я хмуро промолчал. Нет смысла спорить с тем, кто чуть не вошёл в Совет министров.

Бабушка отправилась на кухню и выложила из сумки огромный пакет свежего «Птичьего молока». Но мама спрятала его в холодильник, а на стол поставила конфеты из старых запасов.

Мы пили чай и смотрели на сделанную мамой икебану: мама покрыла панцирь Шурика лаком и, как цветами, украсила шоколадными маховыми перьями сокола и чёрными, отливающими зеленью, хвостовыми перьями сороки. Это был явный укор мне.

Вдруг мама сказала:

– Давай-ка дома больше никаких животных. Ещё одной такой истории я не выдержу. Кого можно, выпусти, остальных раздай. Ты уже взрослый человек. Думаю, общения с животными в зоопарке тебе вполне хватит.

Бабушка кивнула.

– Превратили квартиру в гадюшник! Мне даже гостей к вам стыдно звать! – То, что это гости её, а не наши, и мы не всех из них любим, бабушку не смущало. – Кстати, мы с Анатолием Палычем на будущей неделе едем на дачу, можешь там всех и выпустить.

Анатолий Палыч был очередным женихом бабушки. Занятый носухой, я даже не заметил, когда они успели познакомиться.

На том и закончился мой домашний зоопарк. Но не закончилась история носухи. Через месяц я узнал её продолжение.

Новости между любителями животных в Ташкенте расходились быстро. Скоро все уже знали, что́ носуха учинила в нашей квартире, и никто не хотел брать её. Пришлось хозяину отвезти носуху в далёкий кишлак. Её поселили в сарае на задворках, и там носуха неожиданно остепенилась: только ела и спала, зарывшись в солому.

Но через две недели владельцы дома обратили внимание, что носуха быстро толстеет. Примерно в это же время в соседском доме стали пропадать куры. Причём пропадали они из закрытого снаружи курятника. Носуха тоже была заперта снаружи и оставалась вне подозрений. Через месяц куры исчезли до одной, зато носуха сделалась почти круглой. Её хозяин в очередной приезд в кишлак заподозрил неладное и поспешил забрать зверя.

Владельцы сарая, приводя его в порядок после носухи, обнаружили скрытый под соломой тоннель: он тянулся на добрых пятьдесят метров и вёл прямиком в соседский курятник. Понёсшие убытки соседи пытались найти хозяина носухи, но тот уехал за границу и больше в Узбекистане не появлялся.

Что стало с носухой дальше, не знаю. А её портрет ещё долго хранился у меня. Он оказался настолько удачным, что, когда у меня случилась первая и пока единственная персональная выставка, я повесил его на самом видном месте, назвав «Бежевая смерть». Но организаторы выставки сказали, что это довольно пошлое название и что оно больше подходит дешёвому детективу. Тогда я подписал рисунок просто: «Носуха».

– Вымоет мама зелёного сына, смотрит, а он – не зелёный, а синий. Синего мама ещё не купала – и начинается дело сначала, – я вздохнула.

– Слушай, а давай их в самом деле выкрасим, – сказала Женька. – А то я уже запуталась, кого кормили, а кого нет. Они кишат всё время.

– У нас пищевых красителей нет.

– Ну давай фломастерами покрасим.

– Фломастерами вредно.

– А мы хвосты покрасим.

– А хвосты не вредно?

– Ну не будут же они хвосты облизывать?

– Ты уверена?

– Мам! Они опять сбежали!

– Не было бабе заботы, купила баба себе шиншиллу!

– Ты так и будешь разговаривать одними цитатами?

– Да у меня своих слов нет!

Они опять разбежались, да. Они просочились сквозь прутья клетки, где спокойно сидела их мама Муся, и моментально оказались в разных углах комнаты. Они уже с первых дней рождения оказались невероятно прыткими.

Их рождение, как и любое событие в нашей семье, было ознаменовано воплем.

– Мама, у Муси в клетке мышь!

Я прибежала на крик Андрюшки. Муся дремала на полу клетки, а рядом с ней возилась – ну не мышь, конечно, но что-то мохнатое размером с мышь. Вроде как мышь, но с пушистым хвостом и огромными усами. А рядом ещё одна.

Потом на кухне завопила Стрелка. Так, как будто встретила врага, как минимум – чёрно-белую Асю из соседнего дома. Враг обнаружился рядом – третья мышь. Ну, или не мышь. Мы нежно подобрали это существо, заперли Стрелку на кухне с едой и внимательно разглядели. Или-не-мышь была зубастая, глазастая, усатая, с кисточкой на хвосте, с кенгурячьими задними лапами. Она отличалась от взрослой шиншиллы только ушами. У взрослой шиншиллы уши стоят на макушке, а у маленькой – прижаты.

Четвёртая или-не-мышь была поймана за шкафом, где уже пристраивалась жрать обои.

Мы нервно оглядывались и прислушивались: не завозится ли где-нибудь пятая или-не-мышь. Но всё было спокойно. Отец новорождённых Пунш вылез из гамака и меланхолично жевал сено. Мы сразу отсадили его в запасную клетку – на всякий случай, вдруг решит обидеть детей. А младенцев собрали и ссыпали в клетку к матери. Младенцы, пища и толкаясь, рванули занимать очередь за молоком. Мать поглядела на нас с укором, будто спрашивая, дадут ли ей спать в этом доме, и развернулась молоком вперёд.

Молока оказалось мало. У шиншилл, как у людей, два соска, а не как у собак – в два ряда по всему пузу. И рожают шиншиллы, как люди, – одного детёныша, ну двух. Трёх иногда. А чтобы четырёх – это как у людей четверняшки. Но рождаются они не как какие-нибудь человечки или мышки – голые, розовые и беспомощные. Нет, они выходят в этот мир уже одетые в шубки, вооружённые острыми зубами, смотрят открытыми глазами и готовы покорять пространство.

Пока я об этом всём размышляла, двое младенцев подрались за молоко и пустили в ход острые зубы, а ещё двое расползлись-таки покорять пространство: сплющили свои головы, сделались плоскими, как коврики из мышиной шкурки, просунулись сквозь полуторасантиметровую щель между прутьями клетки и отправились по своим делам.

Мы разняли дерущихся и установили очередь в столовую. Затем отсадили пообедавших, отловили сбежавших и отправили кормиться. Двое отобедавших влезли на прутья клетки и собрались бежать. Двое голодных устроили драку.

Так дело не пойдёт, решили мы. Нашли в хозяйстве моток стальной проволоки и натянули ее поперёк прутьев. Дети потыкались-потыкались в проволоку мордами, вздохнули и отправились драться.

Я пошла читать форум шиншилловодов. И писать «помогите, люди добрые». Шиншилловоды спали и не откликались. Только один предложил взвесить малюток, чтобы посмотреть, наедаются ли они.

Я притащила кухонные весы и стала взвешивать. Но как только я взвесила первого (48 граммов) и отпустила его в клетку к братьям и сёстрам, он растворился среди них. Все четверо были одинаковые: светло-серые, спинка чуть темнее головы, хвост с кисточкой, усы до середины спины. Они вообще никак не отличались друг от друга. Ну, только если им заглянуть под хвост – тогда можно было углядеть, что двое – мальчики, а двое – девочки. А по-хорошему-то надо было им дать имена и вообще как-то научиться понимать, кого уже взвесили, а кого нет.

И вот тут дочь сказала:

– Давай их пометим.

– Ага, как кур у бабушки, – откликнулась я.

В маленьком городке у бабушки каждый хозяин метил своих кур – один чернилами, другой зелёнкой. По улицам ходили куры с фиолетовыми и бирюзовыми пятнами на спинах.

Шиншиллам мы всё-таки решили выкрасить хвосты. И выкрасили: в красный, синий, зелёный и жёлтый. Теперь младенцы вроде бы стали отличаться друг от друга, и мы задумались об именах.

Я предложила назвать их по-льюисовски: Питер, Эдмунд, Сьюзен и Люси. Но дети забраковали мою идею и разрешили мне назвать только Люси, самую маленькую и шуструю. Хвост у неё был жёлтый.

Самую толстую, важную и сильную, с красным хвостом, Женька назвала Пеппи, а весёлого и ручного мальчишку с зелёным хвостом – Юм-Юмом.

Андрей долго думал и предложил для последнего парня имя Дюран – в честь любимого мастера комиксов. Хвост у Дюрана был синий. А сам Дюран – замкнутый, необщительный и малоподвижный.

Дети обрели свои индивидуальности, поели и собрались спать. Ну и мы разошлись по кроватям.

Утром оказалось, что брат и сёстры покалечили Юм-Юма: ободрали ему кожу на голове, оставив плешь размером с десятикопеечную монетку, и порвали нижнее веко на одном глазу. Малыш сидел грустный, скукожившийся, бедный – и, кажется, собирался помирать. Пеппи на него цыкала и покушалась. Мы отсадили Пеппи.

Я кинулась на форум шиншилловодов.

«Детям не хватает молока! – сказали шиншилловоды. – Мать не рассчитана на кормление четверняшек. Поэтому они дерутся за жизненный ресурс. Детей надо срочно докармливать. А ещё надо завести кухонные весы и взвешивать на них щенков. И записывать привес».

Щенки – это дети шиншиллы. Так их правильно называть.

Докармливать их положено десятипроцентными сливками. Из инсулинового шприца без иглы. Фигня вопрос, сказала я. Детей кормили, собак кормили, что мы – с шиншиллами не справимся?

Не справились.

Фигня вопрос – это выдрать пассатижами иглу из инсулинового шприца и набрать в него сливок. А вот дальше начинается квест.

Щенок шиншиллы, когда его берёшь в руку, чтобы накормить, вертится, как щенок чёрта, если я правильно его себе представляю. Всунуть в него инсулиновый шприц со сливками – дохлый номер: по усам текло, в рот не попало. Усы у шиншилл пышные, красивые, течёт по ним выразительно. Но если младенцы собираются помирать от голода, моя задача – впихнуть в них эти сливки.

Уделавшись сливками по самые уши, я поняла, что младенцев надо обездвижить. Лучше всего спеленать, вот прямо как человеческих младенцев. Но какая же пелёнка подойдёт щенку шиншиллы? И тут до меня дошло. Носовой платок.

Берёшь платок, кладёшь туда зверька, пеленаешь, как грудного младенца. Скручиваешь пелёнкой лапки, берёшь в левую руку, подносишь шприц и ждёшь, пока разинет рот. А когда разинет – скорей туда сливок.

Кормить младенцев полагалось каждые три часа, чтоб не померли от голода, и всякий раз записывать привесы.

С крашеными хвостами и именами дело у нас пошло на лад: по крайней мере, мы перестали путать малюток.

Пеппи была чемпионом по привесам. Она ела больше всех, быстро толстела и собиралась стать крупной, красивой и независимой шиншиллой. Такие шиншиллы становятся матриархами, кошмарят всех вокруг и обкусывают женихам усы, чтоб понизить им самооценку. У шиншилл вообще матриархат: женщины у них главные, они сами решают, за кого выходить замуж. А если им что не нравится – не только усы могут жениху откусить, но даже и пальцы на передних лапках. Дикие нравы, что делать. Кажется, это именно она ободрала Юм-Юма. Доказать не могу, но подозреваю.

Дюран, второй по привесам, был упитанный, спокойный и безучастный. Полностью погружённый в себя, он молча сидел в клетке, никуда не ходил и, кажется, пытался достичь нирваны. К людям он был совершенно равнодушен.

Юм-Юма нам приходилось не только кормить, но и постоянно обрабатывать его раны. Мазать глазной мазью глаз, ранозаживляющей – круглую тонзуру на голове. Тонзура – это выбритая макушка у католического монаха. Бедный Юм-Юм как раз выглядел так, будто сбежал из монастыря. Он быстро привык к рукам, с удовольствием бегал по нам, приходил здороваться: нюхал наши носы и смешно шевелил усиками. Он стал самым ручным из всей четвёрки.

Люси, самая маленькая, целыми днями упражнялась в акробатике. Она лазала по клетке, как по шведской стенке, а когда добиралась до потолка, по-обезьяньи, на одних передних лапках пересекала его по диагонали, попеременно хватаясь за прутья то правой, то левой.

Труднее всего было соблюдать трёхчасовые интервалы между кормлениями – особенно когда ты учитель и у тебя пять уроков подряд. Я мчалась домой после уроков, воображая, что мои малюточки там уже полегли рядком, ослабевшие от голода, а то и вовсе околели.

Малюточки меня встречали живым и весёлым писком. Пеппи спокойно выходила, вставала на задние лапы и изображала усами «жрать давай», Люси носилась вертикально вверх-вниз по отвесным стенкам, Юм-Юм пищал и просился на ручки, а Дюран делал вид, что его ничего не интересует. Их мама Муся смотрела на меня, как одна мать смотрит на другую, и выражала лицом «забери их от меня хоть минут на пятнадцать». Муся отощала, из неё лезла шерсть.

Дети как-то удивительно быстро подросли. Чернила с их хвостов стёрлись, но мы уже и без чернил умели отличать самодовольную Пеппи от замкнутого Дюрана, а гиперактивную Люси – от дружелюбного Юм-Юма.

У Юм-Юма зажил глаз, а от тонзуры на макушке осталась только небольшая вмятинка в красивом бежевом меху.

Все дети отрастили красивые розовые ушки, а на ушках появились хорошенькие тёмные конопушки, как у их папы Пунша.

Мама Муся научила их купаться в песке: рыть его передними лапами, бросаться в него, вертеться, отряхиваться. «Купание шиншиллы» – любимый семейный аттракцион: гости замирают, недоверчиво ржут и хватаются за телефоны – снимать видео.

Но тут стало понятно, что шесть шиншилл мы себе не оставим и что наших подросших детей надо отпускать куда-то в новую жизнь. Первой от нас ушла Пеппи, самая сильная, самая красивая, самая нахальная, – её немедленно купили, чтобы она стала единственной принцессой в богатом доме. Я спокойно продала Пеппи: не могла ей простить драную макушку Юм-Юма. Но продавать остальных малышей я не смогла. Они же мои деточки, мои маленькие, нежные, моими руками выкормленные, в платочек завёрнутые!

Люси уехала домой к моей подруге-врачу и её детям.

Дюран и Юм-Юм долго ждали хозяев. Они привыкли жить вдвоём, нежно укладывались друг на дружку, засыпая, и разлучать их было жалко.

Наконец за Дюраном приехала девушка Саша. Посмотрела на эти братские отношения – и забрала обоих.

Примерно через полгода мне позвонила незнакомая женщина. «Это мама Саши, которая взяла у вас шиншилл. Саша уехала в отпуск, а у мальчиков понос! Я доктор, я провожу им регидратационную терапию, скажите, чем ещё им можно помочь?»

«Провожу регидратационную терапию» звучало надёжно; я посоветовала добавить кору дуба погрызть – и поняла, что дети в надёжных руках.

И тут мне стало невероятно грустно. Я потом узнала это чувство, когда мои собственные дети подросли и уехали из дома, а я осталась одна – с овдовевшей Мусей, к той поре уже матерью двенадцати повзрослевших и розданных шиншиллят. Никто не вопит, не ищет носки, не карабкается по клетке, не сбегает, не дерётся, не висит часами на телефоне. Никому не надо к завтраму сочинение по литературе и доклад по биологии. Тишина и пустота.

Пеппи, Дюран, Юм-Юм и Люси. Тучка и Дождик. Слива и Вишня. Люк и Лея. Варя – сокращённо от Авария, рождённая в тот день, когда я залила ресторан под нами. И ещё один безымянный малыш, который не выжил. Все остальные разъехались по новым домам, нашли свои семьи, зажили своей жизнью.

А мы с Мусей по вечерам смотрим друг другу в глаза. Что, Муся, хочешь купаться? – Ну давай. Я ставлю ей купалку с песком, Муся неторопливо его копает, деловито в нём крутится, оглаживает мех. «Шиповника сушёного хочешь?» – «Хочу». Муся грызёт шиповник. Я любуюсь. Мы никуда не спешим. Мы вырастили детей, отпустили их во взрослую жизнь, можем себе позволить не спешить и молча грызть шиповник.

Черепаху Дуню мне купили на птичьем рынке. Помню, как мы долго ходили между рядами канареек в клетках, мышей и хомяков, как останавливались около аквариумных рыбок и папа покупал шевелящихся красных червяков, «мотыля», в упаковочной бумаге. Потом этот мотыль лежал на полке в холодильнике, а папа по утрам скармливал его нашим гуппи. Я червяков боялась, ждала, когда живой корм закончится, и тогда уж кормила рыбок сухим. Рыбок мы тоже обычно покупали на птичьем рынке. Продавец брал длинный сачок и опускал его в продолговатый аквариум.

– Вам сколько?

– Три меченосца, двух сомиков и барбуса.

– Пап, а давай возьмём ещё золотую?

Папа с сомнением смотрел на меня.

– Они такие капризные – золотые. Не выживет.

– Ну пап, пожалуйста. Я сама буду за ней ухаживать.

Папа сдавался. И потом мы ехали домой на том же троллейбусе, я держала в руках не полностью завинченную стеклянную банку, а в ней толкались и суетились ошалевшие рыбки.

Но в тот раз мы приехали за черепахой. Вообще-то я всегда просила собаку. Даже плакаты по дому расклеивала: «Хочу собаку!» А иногда подходила утром к сонной маме и тихонько на ухо ей говорила: «Гав-гав». Мама улыбалась, но потом становилась серьёзной и говорила: «Никаких собак. Кто с ней гулять будет?»

Так что в результате мы остановились на черепахе. Я приехала на рынок с грибной корзинкой, куда заранее нарвала одуванчиков и лопухов, чтобы ей и сидеть было мягко, и перекусить было чем. Мы переходили от одного столика к другому, и я разглядывала умные черепашьи морды, но ни одна из них мне не казалась родной. И вдруг остановились около небольшой черепахи тёмного окраса. Она посмотрела на меня, я – на неё, и всё стало ясно: «моя». Продавец научил меня определять её примерный возраст: сколько колец вокруг панциря, столько ей и лет. Черепаху я назвала Дуней. Ну а что? Созвучно с одуванчиками, которые она обожала.

Дома Дуня поселилась в коробке под батареей. Днём я выпускала её гулять по дому, а вечером сажала обратно в коробку. Прошло несколько лет, и моя лучшая подруга Света, глядя на меня, тоже завела черепаху – Марусю. Иногда мы ходили друг к другу в гости и брали с собой черепах. Чтобы они поиграли, им ведь тоже нужно общество. Черепахи, правда, думали иначе и расползались каждая по своим делам.

Однажды я предложила Свете:

– А давай выгуляем черепах в Ботаническом саду?

Она согласилась. Мы решили, что гулять в корзинках им не очень интересно, и придумали для них поводки: взяли бельевую резинку и обвязали вокруг панциря, а к резинке прикрепили суровую нить. В Ботаническом саду мы вбили в землю колышки и привязали к ним черепах, как коз. Они поедали одуванчики, мать-и-мачеху и подорожники, а мы играли в сторонке.

Когда, наигравшись, мы вернулись к колышкам, то увидели, что Маруся сидит себе, как примерная девочка, около колышка, а от моей Дуньки остался только поводок. Как она умудрилась вывернуться из резинки? Сначала мы не очень испугались: далеко ли может уползти черепаха?! Но, когда мы не нашли её ни в кустах, ни за скамейкой, ни на клумбе с пионами, я расплакалась.

– Я её больше никогда не увижу, – всхлипывала я.

Но Света, в отличие от меня, человек рациональный.

– Без паники! – оглядевшись по сторонам, она велела мне не раскисать. – Вон в том здании – дирекция Ботанического сада, надо пойти к ним и написать заявление, что у тебя сбежала черепаха.

Так мы и сделали. Я написала заявление и оставила свой телефон на случай, если Дунька объявится. А Света внизу на всякий случай приписала и свой номер. Две недели я почти не отходила от телефона, подпрыгивала каждый раз, когда он звонил. Но звонки были всё не те. Потом пришло время ехать с бабушкой в дом отдыха.

Мне, конечно, совершенно не хотелось уезжать, но дедушка сказал:

– Поезжай. Если позвонят по поводу черепахи, я за ней схожу.

Я, честно говоря, сомневалась. Дедушка животных, наверное, любил по-своему, но всё же больше на расстоянии. Из дома отдыха я звонила дедушке каждый день.

– Нет, не появилась, – говорил он.

И вдруг однажды, когда я, уже перестав надеяться, набрала номер, дедушка закричал в трубку:

– Нашлась! Нашлась твоя черепаха!

Оказывается, из Ботанического сада наконец позвонили. Только не моему дедушке, а Светиной девяностопятилетней прабабушке. Она-то и сходила за Дуней, а потом передала её моему дедушке. Дедушка взял тряпочку, потому что брать черепаху в руки он брезговал, и так вот, в тряпочке, вернул её в родную коробку.

Сотрудники Ботанического сада, передавая черепаху прабабушке, сообщили, что она умудрилась пройти весь сад насквозь, подлезла под забор и оказалась на территории ВДНХ, долго гуляла там, наверное, осматривая павильоны, и уже хотела улизнуть через противоположный выход, когда её заметили. Может, собиралась покататься на метро? Или посмотреть Красную площадь? А может, у неё была мечта вернуться в пески какой-нибудь пустыни, откуда она родом? Жаль, что об этом она нам не рассказала.

Когда-то давно я жила в своей любимой деревне в Псковской области. Как мне нравится повторять и повторять эту прекрасную фразу, что я жила когда-то в своей любимой деревне в Псковской области.

Я вспоминаю дороги и холмы. Когда ты шёл, шёл, просто шёл, а внизу речка. Я вспоминаю стук дятла весною. Потом аистов, а они известные барабанщики! А ещё весною голову поднимешь – летят гуси. А потом ещё раз поднимешь – журавли…

Я работала в то время в местном деревенском зоопарке небольшом. Для попавших в беду или в какую-нибудь ещё передрягу зверей, птиц. Для малышей, оставшихся по каким-то причинам без родителей. Для животных и птиц – отказников. Это те, от которых отказались их хозяева.

И у нас там было много кого. Был енот Ракета – после всем известного фильма. Были сурикаты (это после «Короля Льва»). Были и попугаи-отказники (а уж с ними мультфильмов и фильмов вообще множество). Не припоминаю фильма с альпакой, но у нас был альпака. И он в нас без зазрения совести плевался.

Вот я чищу, допустим, ему его прекрасные ножки, опушённые, как у пуделя, проверяю миниатюрные копытца, расчёсываю колтуны на длинной шерсти, выстригаю налипшие чёрные горошки или чищу его сзади, голову ко мне повернёт: «Так-так-так, я не вижу сейчас, ты где?» – и уже тогда, сложив губы бантиком, плюнет. И для него всегда было важно плюнуть именно какому-нибудь человеку в лицо, а не в пространство.

Была у нас и обезьянка-верветка. Были лебеди. У чёрного лебедя красный клюв, сигнальный. Когда вечером ты мимо уличных вольеров идёшь, он промелькнёт. А у лебедя-кликуна клюв лимонный (мой любимый!). Любовь у меня к кликунам невероятная! И именно за лимонный этот клюв, искрящийся на сверкающем снегу, мерцающий под луной или сливающийся с жёлтым ворохом листьев.

И патагонские зайцы у нас были. По-другому они зовутся мары. Это зайцы с длиннющими усами, так приятно щекочущими щёку, когда зайца на руки берёшь.

Был Уголёк – это вьетнамская чёрная свинья. Глаза Уголька были спрятаны под кустистыми бровями, щетина его напоминала плавник. Когда зимою гулял, горячее дыхание из него вырывалось, как из топки. Снег падал на него, как на горячие угли, а не защищённый мехом бок смотрелся как бочок у испёкшейся картошки.

Свиные девчонки, тоже все чёрные, то есть той же породы, тоже были в теле. Они переваливались во время прогулок с боку на бок. По дорожкам зоопарка бродили надменные гранд-дамы на подворачивающихся из-за тяжести ножках-каблуках.

Августина была ещё у нас, носуха. Весною она буравила носом в снегу дырки, она докапывалась до самой земли и проверяла: не началось ли весеннее пробуждение, оттаивание? не участилось ли у земли к весне дыхание?

Сосредоточенные стояли у нас по своим вольерам цапли. У дикобразов светились иголки в темноте.

И нам часто приносили ежат с не сформировавшимися ещё и поэтому белыми иголками, податливыми под щупающим пальцем. И мы выкармливали ежат из шприца, из поршня шприца. А иногда вместо соски была у нас пипетка.

Была у нас в зоопарке волчица, звали Ирма. А у Ирмы в подругах овчарка наша, Спарта. Волчица обожала Спарту и на прогулках искала всегда её. И я называла их игры – ну, какой-то дуэлью челюстей, когда Ирма, молодой и неопытный волчонок, атаковала терпеливую опытную Спарту и та умело отбивалась. Только в играх можно было увидеть такого дурашливого волка, переполненного вдохновением игры, с этим клацаньем обнажённых челюстей. Но никогда эта их такая игра не подступала партнёру близко к горлу! Наоборот, овчарка всегда была первой готова учуять опасность, защитить, пока Ирма, безмятежный тогда ещё волчонок-подросток, веселилась.

И овчарка меня всегда выручала на прогулках, когда Ирма, а я её иногда отпускала с поводка, от меня по оврагам вмиг умчится. А куда – я не вижу, не пойму. И только Спарта, она всегда Ирму чувствовала, знала. Овчарка оставалась со мной. Ну и я была спокойна. «Спарта, а Ирма уже скоро придёт?» И уши овчарки, почувствовав приближение любимой волчицы, шевелились.

Ирма признательно целовала всегда Спарту. Спарта приподнимала немножечко свою верхнюю губу, но не брезгливо, а так, как у псовых это принято, и Ирмушка целовала её в десны.

И ещё с нами жил ротвейлер Джерик. Ни на кого он никогда из случайных прохожих не кидался, никого он из незнакомых ему собак никогда на прогулках не кусал. Но у него была одна страсть, для такой крупногабаритной собаки удивительная: он нежно, он просто до самозабвения любил белок. Белки скидывали на него шелуху от чёрных семечек. Они скидывали на него всю скорлупу от орехов. Он был счастлив! И отвлечь от этого беличьего вольера его было ни за какие коврижки невозможно.

Вспоминаю и вспоминаю зоопарк! Ну а как не вспоминать! Как еноты перебирали листву. Как цапли в воду ноги опускали весной, проверяя температуру воды (нога как градусник).

Я вспоминаю: фазан золотой – Аменхотеп, оперение как у древнеегипетского воина. И пятнышко румян на щеке. И эта поднятая удивлённо, а чаще всего просто надменно, бровь фазана. Собираешь бруснику и чернику – ладонь окрасится в цвет пера фазана. Натираешь морковку, и тот же след – фазаний.

Потом павлины, павлины и павлины! И павлинами все восхищены. А ты всё ходишь за ними, убираешь. Отодвигаешь в стороночку хвост, потому что мешает убирать.

Павлин и летящий снег, павлин и дождь. Павлин идёт и подметает хвостом опавшие соцветия вишен. Да, всё было.

И у нас там были, конечно, попугаи. Летом они жили в вольерах. И до осени. Попугаи ожереловые. И розеллы. И кореллы. Мы их выносили в вольеры весной, а обратно в тёплое помещение забирали поздней осенью.

Когда птицы уже акклиматизированы, когда они больше не изнежены теплом, то всё у них будет нормально, всё не страшно. И им не страшны даже утренние заморозки. Когда заискрится на деревянном полу в вольере иней.

Но ведь зато потом утром выйдет солнце! И ты сможешь подставить себя солнцу. После замкнутых всё-таки зимних помещений это важно. Потом начинались одуванчики. А летом я приносила в уличные вольеры попугаям верхушки от полевых трав. Осенью обязательно гроздья рябины черноплодки. Голоса попугаев уже достаточно привычно и комфортно звучали среди склок и песнопений, напевов местных птиц.

А потом пришлось вернуться в Москву. И здесь, в Москве, у меня уже появились свои, свои личные домашние попугаи, без зоопарка.

У меня попугаи – благородные. И как мне нравится повторять и говорить всем об этом – благородные! И когда я говорю всем об этом: «Благородные!!!», то все думают, что это я их заранее нахваливаю. Что это, мол, такая вот черта характера, благородная, конечно, черта. Да ни черта!

Благородные – это всего лишь красивое название. Попугай благородный. Или эклектус, как он ещё зовётся на латыни.

И уж я с ними хлебнула благородства! Не каждому попугаю везёт получить от рождения такую вот индульгенцию на подвиги. Когда ты и слова им даже поперёк, ну или там в упрёк, не скажи – им, благородным. Они тебе намекнут о твоём (и простом!) происхождении.

К тому же это единственный вид попугаев, у которых мальчики существенно отличаются от девочек. У попугаев ведь с определением пола всё непросто.

У волнистиков это можно понять по восковице (наросту на верхней части клюва). А у остальных попугаев, включая крупных (жако и какаду), дело может дойти до орнитолога.

А у благородных с определением пола очень просто. Мальчик – зелёный, с небольшими вкраплениями синего и красного, девочка – красная, чуть с синим. У меня живут Лексус и Таисия.

Глаза у Таисии в такой синей красивой окаёмке. И она на меня часто смотрит, глаз не сводит. Или же зажмурит глаза и ко мне прижимается щекой. Ох, как она ко мне прижимается щекой! Она прижмётся и от наслаждения, волнения покраснеет.

Хотя мне сложно понять, когда у меня Тая краснеет или не краснеет, потому что не голова у неё, а какой-то маков цвет. И она вся у меня полыхает от румянца, как барышня, которая заливается краской от смущения. И есть ещё немножечко в её этом окрасе от балагана, когда Петрушке на ярмарке натирают свёклой щёки.

Таким образом, у меня Тая полна противоречий. Одна щека у неё – нежная ланита, которую всё время воспевают поэты, и у поэтов ланиты эти «рдеют», а другая – пышет, разгоряченная её, как правило, всеразрушающей деятельностью.

Вот, например, у меня Тая недавно разгрызла уплотнительную резинку на дверце холодильника. Она добралась до самой сочной (и вкусной?) прослойки пенопласта, которая спрятана под пластмассой внутри дверцы. И было видно, как она вгрызалась в пластмассу, смаковала. И как выплёвывала потом всё изгрызенное на пол. Тот самый случай, когда всё не съем, но понадкусываю.

«А почему у вас такой изжёванный холодильник?» – спросил мастер (пришлось вызвать). «Это Тая, Тая!» – я пыталась мастеру объяснить.

Но он не понял. И почему-то решил, что это я. Как уважающая себя юная и порядочная девушка, дескать, сижу на суровейшей диете и по ночам с горя грызу холодильник.

А разгадка проста: не попугай у меня дома живёт, а Терминатор.

Потому что ещё одно любимейшее увлечение Таечки – проводка. Как щипчиками, она провода перегрызает.

Ты говоришь по телефону – обрыв связи. «Опять у вас Тая на проводе?» – работники МГТС уже знают. И много раз я была уже ею оторвана от мира.

Она перегрызала мне и телефонный кабель, и выделенный интернет, и USB-провод. И порт для флешки. И все эти провода для наушников (о, сколько у меня перекушено их было!).

И если в боевиках бывает напряжённый момент, когда герой не понимает, не знает, где ТОТ провод, к которому присоединена сейчас взрывчатка, то Таечка моя перегрызает именно нужный всегда провод, она чувствует его.

Я отдаю ей ненужные бумаги. И она тоже их разжуёт, как разведчик – полученную шифровку из центра, потом сплюнет.

Она из книг у меня выгрызает всё время корешки. Доберётся до домотканой, с ниточками, со слоем старого канцелярского клея книжной корки.

Она изгрызла мне всю деревянную форточку на кухне. Клюв погружается у неё очень нежно и плавно в древесину, как в заготовку, когда из дерева вырезается, например, ложка.

Ещё мне Тая постоянно обтёсывает ветки. Я приношу ей из парка много веток, и она их заостряет всё время, будто клинья. И может быть, у меня Тая бобёр? А дом – крепость, ощетинившаяся деревянными клиньями забора.

Она мне перегрызла сифон – водопроводный и гибкий шланг под раковиной (наверное, хотела запруду, если продолжать дальше линию бобра).

Она мне искромсала весь плинтус по всей кухне. Она мне раскрошила подносы из соломки. Она разорвала все прихватки (попались Тае под горячую лапу!).

Она распотрошила мне веник. Много веников. Вот почему-то она не любит веник. Увидит и сразу начинает с ним драться. Я уже накупила столько веников, что в хозяйственном магазине считают, что я какая-то грязнуля Федора, капитально погрязшая в мусоре. Но, к счастью, вставшая на путь исправления и теперь бесконечно всё метущая.

Таисия изжевала мне коврик в прихожей. «Добро пожаловать!» – теперь этой опрометчивой надписи у меня на коврике у входной двери по решению Таи больше нет.

Я недавно купила новый чайник, так Таисия мне распотрошила гарантию. Хотя какая гарантия, когда у тебя рядом, под боком, попугай.

Вы спросите: а почему я не закрываю её, почему она не в клетке? Нет, конечно, она у меня в клетке ночует (ну а как?!). Правда, днём она предпочитает свободу. Как все мы.

И она ведь не только разрушает. Она ведь всё-таки любит меня. Ну а я люблю её. «Моя благородная разбойница!» – так я ласково её называю. «Красна девица!» (это за окрас оперения).

У Таисии исследовательский ум! И характер. Как в заставке моего любимого киножурнала из детства:

И вот Таечка у меня здесь орешек знаний. Она и грецкие орехи раскалывает, и грызёт гранит науки. Ну и другие сопутствующие этому граниту материалы.

А Лексус (мой второй благородный) – это скинутая клювом посуда. Как во время спиритического сеанса, он двигает тарелки по столу. Пододвинет понравившуюся тарелку к краю, потом скинет. И смотрит, как тарелка забьётся в припадке на полу.

Он раскидывает мне ложки. Да и вилки. Он раскидывает мне даже ножи. Он выступает как метатель ножей. А я, видимо, вот та самая девушка-красотка, которая замирает перед любимым факиром возле стенки, а он, пуляя в эту стенку ножами, обозначает красивый силуэт.

И ещё Лексушка обожает стучать клювом. Он по столешнице клювом колотит энергично: дыщ-дыщ-дыщ! И клюв у него такой оранжево-красный и с горбинкой. У поспевающих болгарских перцев такой цвет.

Я выкормила его со «щенка», то есть со птенца, и Лексуса охватила теперь благородная и благодарная страсть меня подкармливать. Он прилетает ко мне, садится (а он увесистый парень!) на плечо и делает такие слюнособирательные движения – подталкивает у себя в клюве поближе на выход кукурузу, молодые и от сока полопавшиеся зёрна. Кукуруза, вся обмусоленная Лексой. И он пытается меня ею накормить. Я выплёвываю, и он тогда возмущённо стучит клювом. Не понимает, как можно от кукурузы отказаться.

Он держит ложечку в клюве и стучит потом ею по стакану, как лектор, требующий очередную минуточку внимания.

Он скидывает мне крышки с кастрюль. И обожает проверить: а насколько в кастрюле подслащено, подсолено? И не забыли ли чеснок положить? А красный перец?

Он измельчает мне и нарезает морковку. Очень ловко! Он замечательный миксер-автомат.

Он кофемолка (когда Таисия перегрызёт кофемолкин провод). И он, конечно же, соковыжималка (сок отлично вытекает из надкусанной дольки апельсина). А дальше, я думаю, вы уже добавите сами (он очень любит и черноплодку рябину, и гранат…).

И попугаи у меня разговаривают. А как же! Их научил говорить мой волнистик. Зовут Пётр. Он достался мне с «Авито» от его говорящих родителей. О том, что он вообще говорит, в объявлении было особенно подчёркнуто. Крупными буквами там был перечислен словарный запас его семьи. Всех этих Петиных тётушек, дедушек, прабабок. Не скажу, чтоб это был прям словарь Ожегова, но на двух моих тетрадных листочках поместилось.

Достаточно стандартный набор: «Петя, Петя, скажи, что ты хороший!», «Петя, Петя, скажи, что ты красивый!», «Петя – мальчик!». Ещё выйди, там, подай, принеси… И всё такое.

Мне предстояло перед ним этот список весь озвучить. И то ли этому поспособствовала моя врождённая артистичность и настойчивость, то ли у Пети действительно были очень талантливые гены, но он у меня заговорил.

Теперь он вообще не умолкает. Он тарахтит, как стационарная радиоточка, в своём Зазеркалье. У него клетка вся увешана зеркальцами. И он беседует с десятками своих отражений, с ними спорит. У Пети не раздвоение, а удесятерение личности.

Он выгораживает своих благородных приятелей-разбойников и постоянно у меня над ухом талдычит: чик-чирик… Он меня всегда утешает и поддерживает, если Тая оборвёт занавески. Или если она отгрызёт мне на рубашке все пуговицы. А Тая любит разгрызть и пощёлкать мои пуговицы. Она долго мусолит в клюве пуговицу, как мы когда-то в детстве – кончик шариковой ручки.

Так что из Пети у меня вырос нарцисс – при его любви к зеркалам и способностям к ораторскому искусству. Лексуса можно спокойно отдать на стажировку – су-шефом, за его способности к кулинарии. Ну а Таю, при всей её любви к столярным станкам и заготовкам, ко всем этим киянкам и рубанкам, я бы сосватала на уроки труда в школу.

Но я не откажусь ни от кого никогда! Нет, никогда! И пусть разгрызенные листочки летят повсюду. А из недавно разгрызенной Таей книги каких-то китайских гаданий промелькнёт, что стойкость – здесь внимание, ребята! – ведёт к счастью.

И всё равно я часто вспоминаю и вспоминаю зоопарк, свою деревню. Уток, приземлявшихся на финишной посадке на озеро. И тормозящий путь у уток долог. Они как рубанком проходят, скользят по поверхности воды и обязательно поднимают волны – «стружку».

Вспоминаю трясогузок, перебегавших перед озером дорогу. И иногда кажется, что они эту дорогу штопают. Бегают туда и сюда. Иголка с ниткой. Дорожники иногда ещё оставляют тут же битум. Но трясогузки-то с их невидимыми стёжками поверней!

Я вспоминаю овсянок с жёлтым пузом, зависавших на кустистых ивах у реки. Стук дятла по деревянному шесту для антенны. Гнёзда аистов.

Пожгли траву весной какие-то дураки, трава была вся выжженная. И вот по этой выжженной дороге шагал аист. Чёрные с белым у него были крылья и, я это помню прекрасно, красный клюв…

Когда я впервые вообще в своей жизни увидела цапель в природе, пошёл снег. Это был март. Цапли раскачивались в своих гнёздах на верхушках сосен. Да, это именно так, цапли вьют гнёзда на верхушках сосен. Я вспоминаю зоопарк и попугаев. У нас были и попугаи-отказники. И половина из них – отщепенцы. Причём отщепенцы в буквальном смысле слова. Они страдали такой болезнью – самоощип. Это болезнь часто возникает из-за недостатка внимания, любви. И вот у них у всех образовалась дурная привычка – самоощип. Это когда на попугае уже нет ни единого пёрышка, всё выщипано. Попугай поест, и видно, как еда опускается по зобу, как он сглатывает. И видно, когда комок у этого попугая встанет в горле. И киль у этого самообщипанного попугая выпирает – у попугаев грудина называется «киль». У нас была флотилия из таких вот самообщипанных попугаев. Флот пиратов! Из тех, кто не смирился с судьбой и всё равно, наперекор всем чертям, продолжал себя ощипывать. С девизом «ни пуха ни пера!» они жили. В прямом смысле.

Тогда было время, наполненное воплями этих отчаянных попугаев. Которые не были паиньками, нюнями, а требовали отчаянно своё. Всё то, что когда-то им не досталось.

Я вспоминаю, как мы выносили клетки весной. Из опостылевших зимних помещений. И это была, поверьте, тоже прекрасная история, как мы вытаскивали все эти попугайные клетки из дома и включали в шланге воду. Поливаешь клетки из шланга, поливаешь, а потом не удержишься и шланг себе ко рту поднесёшь. И воду пьёшь. Как поддоны вынимались из клеток и выставлялись прочиститься под дождь. Под летний ливень или под душ от водостока. Вода лилась и звенела по поддону.

И разводы грязи отмокали. Чистились все прутья на клетках. Попугаи любят водить по клетке клювом, они счищают так остатки еды, да и просто для развлечения скрежещут.

И всё это под дождём отмокало и оттаивало. И ты менял жёрдочки на новые. Старые уже было не отмыть, да и просто уже новые хотелось поставить и развесить (и сходить за ними в лес!). Попугаи, почуяв эти новые жёрдочки, с наслаждением тянули кору клювом, обнажая свежий и белый ствол осины с зеленоватыми и такими вот витаминными прожилками. И хотелось свежий корм в намытые кормушки насыпать. Яблочки аккуратненько порезать. Любо-дорого на чистые клетки посмотреть!

Сейчас, дома, укладывая на ночь уже своих попугаев, я слышу, что у кого-то проснулся ночной жор. Слышу, как в клетке там у них что-то жуётся и как сплёвываются семечки. Как кто-то, и тоже, представьте, на ночь глядя, решил покачаться вдруг на жёрдочке! А потом со всем этим металлическим треском, перезвоном перебирает клювом по клетке. Ох, как же они скрежещут на ночь! Водят клювами по железным прутьям, отбрёхиваются от чего-то дневного и откашливаются.

Сейчас приготовила для своей мамы пюре, и Лексус тут же! Он стоит по колено в пюре и по клюв тоже. Пюре с клюва вытирается, конечно, о жёрдочки, о стенки.

Когда мы с ним варим варенье, Лексус прокалывает полосатые ягоды крыжовника. Он любит варить со мной варенье! И прокалывать ягоды, чтобы они побыстрее дали сок. Ещё он прокалывает кухонным комбайном своего умелого клюва абрикосы и выковыривает у них из мякоти косточку. У арбузов он тоже выклёвывает все семечки. Он у арбузов любит как раз семечки.

И вы бы видели, как у меня Лексушка иногда готовит борщ! Ну а я только кладу в кастрюлю всё профессионально нашинкованное им.

Он переворачивает странички рецептов в кулинарной книге. Или раскачивается на своих любимых деревянных качельках прям над кухней. И крылатые качели (проволока и простая деревяшка) летят, летят, летят…

Он ставит себе диски: португальские страдания фаду и Dire Straits. Он переключает, елозя по радиоприёмнику лапами, FM-волны. Мне нравится, например, радио «Ретро» и «Релакс». Ну а он предпочитает, представьте, бизнес-новости.

Тая продолжает догрызать несчастный плинтус на кухне. Она уже перепробовала всё! Все фабричные сорта ДСП и ламината. Она обсасывает мне дужку очков, как мы в детстве, достав из кармана, карамельку.

После работы она обычно подходит к кормушке, вся в опилках. «Выше стропила, плотники!» – её любимая книга. Как и справочник по клеям (а есть такой справочник по клеям, авторы Айрапетян и Заика). И для Таечки все эти клеи по дереву – как мёд. Отдельно она читает инструкцию по выпиливанию лобзиком.

Лексус катается на зеленоватой стеклянной бутылке по полу. Любит выкатиться перед гостями на бутылке. Он очень любит 0,7 (объём бутылки). Или из-под красного полусладкого. Или, там, из-под белого сухого. Любит выкатиться, и в самый неподходящий момент! А я его закатываю незаметно обратно (то есть бутылку). А он всё равно себя выпячивает. Ему хочется публики, внимания. Он как знаменитая «Девочка на шаре».

Таисия с невозмутимостью Бастера Китона, легендарного актёра немого кино, подгрызает мне ножку табуретки. С математической точностью прикидывает, когда можно вывести меня (и заодно табурет) из равновесия.

А что такое настоящая попугайная вредность и настойчивость? Это клевать киви, положенное мною на середину стола, с краю. Чтобы все сочные ошмётки… Ну, то есть вы меня понимаете! Потом, конечно, вытереть клюв о кромку столешницы…

Таисия (из каких там институтов благородных девиц выпускают вообще таких красавиц?!), после того как предательски разгрызла и прокусила мне своими пассатижами клюва слив на кухне, теперь взялась мне обтёсывать деревянный косяк двери. «Это мой косяк!» – она мне с вызовом говорит (ну а может, извиняясь).

Волнистик Петя продолжает своё путешествие в Зазеркалье. Моя мама ему подарила недавно свою пудреницу, а там внутри тоже зеркальце. И Петя напыжился весь, счастлив.

А моя тоска по деревне приобретает всё более причудливые формы. Я тут недавно купила тележные колёса. Декоративные, конечно, для сада. Да и где в Москве возьмёшь настоящие? О чём вы!

А я ведь помню настоящие деревенские колёса. И этот скрип колеса. И не из песни Валерия Меладзе. В деревне картошку сажали, копали всегда с лошадью. И, соответственно, обязательно телега. И в конце мая по утрам меня будила телега. Когда пора было картошку сажать. А когда надо было картошку копать, то телега будила меня в конце августа или в начале сентября. Конюху не надо было даже стучать в окно и дверь, я всё угадывала по перекатыванию этих тележных колёс. Или по фырканью лошади (когда мухи попадали ей в нос или пыльца от тополей и одуванчиков).

Едешь на телеге и отодвигаешь рукою ветки яблонь. Сирень тычется в лицо. Ну или, там, кисти черёмухи. А у лошади эта черёмуха, лепестки, застревает прямо в гриве.

Деревенские тележные колёса знали ухабы и сопротивление корней, перетянутых поперёк дороги, направление колеи. Они знали геометрическое устройство земли и этой пашни – когда картошка на поле идёт всё рядами и грядами. Они впитали в себя млечный сок одуванчиков. И они, конечно же, знали созвездия. Когда звёзды – как свежевыкопанная картошка, целый урожай.

И всего этого мне сейчас очень не хватает. Поэтому купила колёса.

Таисия, как плотник из «Формулы любви», уже к этим колёсам подступила. Она ходит вокруг да около: «А за десять дней починишь? – Что один человек построил, другой завсегда разломать может!»

Кати, Таечка, моё колесо, давай кати! И верни меня поскорее в деревню, туда, где свет.

Сурикаты, которые столбиком стоят, выставив для прогрева животы… У меня появился первым Сурик. Я его назвала как-то просто очень – Сурик. Хотя можно было исхитриться и придумать что-нибудь, отчебучить залихватское. Назвать, допустим, суриката – Тимон. Чтоб как в мультфильме.

Но я залепетала почему-то только: «Сурик…» И мы с ним стали мгновенно неразлучны. И он с первого дня уже не упускал меня из виду. Да и попробуй уйди от него, чтобы он за тобой не проскользнул! Каждый выход из комнаты стал для нас обоюдным испытанием и на ловкость, и на прочность.

Если я уходила, волновался. Прижимался к окну. Я видела его вжатый в стекло нос и как он лапами по стеклу, увидев меня на улице, колотил. Хотя на балконе ему на самом-то деле было хорошо! Восьмой этаж, и сурикат застывал, обозревая дворовые унылые окрестности.

Ну а потом появилась у нас Рита. И начала верещать и верещать. Она верещала, пока не освоилась и не заполнила своим верещанием пространство. А после этого замолчала. И с тех пор она всегда только по делу верещит.

Вы поняли, что у меня дома живут два суриката. И я решила вести дневники наблюдений за их жизнью. И на первой странице записала, что сурикаты заняли у меня в комнате большое окно. Как ни проснусь, а сурикаты всё время у окна. На подоконник по приставленному креслу залезут, чтобы оглянуться. И вдруг потянутся: выше-выше-выше! Передними лапами застучат и заколотят (если что-нибудь интересное увидят).

В листопад они пытаются дотронуться до налипших с той стороны стекла листьев. Во дворе пересчитывают ворон. Рассматривают припаркованные во дворе у нас машины. И когда женщина развешивала на балконе бельё, Рита очень внимательно смотрела.

Они смотрят на капли дождя в серый день. И на дым теплосетей. На полосы в небе от самолётов. На огоньки этих самых самолётов. И как на соседних домах у нас по вечерам иногда отражаются закаты.

И на меня, когда я на улицу выйду, поглядывают. А я спиной это чувствую: поглядывают! И я признаюсь, что это наше волнение взаимно.

Потому что, когда они появились у меня, когда мне сурикатов привезли, меня это сильно взволновало. Мне померещился на резиновом коврике песок. И что он не с ботинок насыпался, а что его намело вдруг ветром от внезапно захлопнувшейся двери. И комнатная температура повысилась. И воду я стала экономить. И приготовилась жить с того дня в очень-очень сплочённом коллективе (сурикаты – дружные животные!). С их песчаными бурями, страстями. С их нам неведомым климатом пустынным.

И вдруг они оказались у меня на застеклённом балконе в Бирюлёве. Девочка и мальчик. Девочка в Вологде родилась, мальчик тоже квартирного домашнего разведения, из Брянска.

Но я в них чувствую этот другой континент, географическую обособленность и избранность. А они во мне чувствуют только московский район Бирюлёво Восточное – или всё-таки ещё что-нибудь, другое?

Рита сейчас прильнула к стеклу. И стучит, стучит передними лапами по стеклу, когда что-нибудь интересное увидит. А Сурочка стоит, замерев, а иногда закачается, как маятник, вперёд, потом назад. Чтобы пятки от долгого стояния на посту не затекали. Потом вздремнёт, встрепенётся. А увидит чего-нибудь за окном – заверещит взволнованно, а иногда и тревожно закурлычет.

Рита услышит верещание своего любимого спутника, примчится. И у неё мгновенно станет очень сосредоточенным взгляд. И зашевелятся на носу от дыхания полукружия. У сурикатов на их чёрных носах есть такие, как будто бы от помады, полукружия. И этот розовый ободочек, он почему-то больше заметен на чёрном носу Суры. Розовый ободочек взволнованно и с усердием шевелится, когда Сура к чему-нибудь принюхивается. И сегодня ведь есть к чему принюхаться! У нас выпал первый снег.

Сурикаты наблюдают за дворниками, которые утром счищают снег с крыши. Дворники машут огромными и широкими лопатами.

Я ещё вчера принесла с базара ёлку. Сурикатам удивительно было, наверно, почувствовать колючесть. Соседи во дворе тоже несли ёлки, и макушки зелёные качались. Елки кивали друг другу, ну а люди не кивали. Перед Новым годом так пахнет везде вкусно!

Глаза у сурикатов, и у Риты особенно, внимательные. Хотя Рита поменьше Суры ростом. Но ведь это не значит, что слабее! Рита смотрит на мерцающее этими новогодними огоньками окно самозабвенно.

А я недавно залюбовалась на Суру. Вот мне нравится, что в его взгляде есть оценка. Он анализирует всегда пристальным взглядом обстановку.

И у него не заискивающий взгляд. Заискивающий – это когда он ко мне ластится. А когда смотрит во время своего дозора в окно, то взгляд серьёзный.

Сурикаты встали у меня сегодня утром на подоконнике и замерли. И я стою вместе с ними и тоже какое-то время не понимаю: что случилось?

А это инеем покрылись деревья! Всё сверкает. Золотые крупиночки снега на деревьях напоминают сурикатам, наверно, сверкающий песок. Они стоят и взволнованно щурятся на солнце.

Зажгла свечки вечером сурикатам, Рита смотрит. И достала гирлянду с антресолей. На ней лампы уже какие-то не горят, поизносились от времени, провода перебинтованы синей изолентой. Но я их для проверки зажгла, и у меня, конечно, нашлась только одна восторженная и благодарная зрительница – Рита. Она следила, как меняются на новогодней гирлянде огоньки. Ах, как меняются на новогодней гирлянде огоньки! Когда видны все эти разноцветные отсветы, отблески на окнах.

Мы недавно утепляли окна, но мои пустынные мудрецы не поняли смысл происходящего. И пока я тщательно затыкала ленточками поролона все щели, они их не менее тщательно вытаскивали. Это был очаровательный труд! Мы дополняли друг друга гармонично.

При этом Рита умудрилась выскрести из-под оконных щелей столько засохших старых мух! И столько остатков, клочочков старой ваты! Ватой ведь окна тоже когда-то утепляли. Её нащипывали из такого большого рулона по куску. А сколько ваты, помимо будничного утепления окон, мною было в детстве отщипано на «снег»! Клочочки ваты изображали на ветках ёлки снег. И с мишурой эта вата ещё перемешивалась, с блёстками. «Что под ёлкой спрятано?» – моя любимая песенка из детства.

Вышло солнце и сквозь мои старые окна, по-медицински утеплённые всеми этими нащипанными клочочками ваты, осветило старый пол. А на полу все паркетинки рассохлись.

И сурикаты извлекают сейчас из щелей на паркете коготками старые канцелярские кнопки со сломанным гнутым наконечником. И скрепки. И монетки. И мои винтики, шайбы от конструктора. У меня в детстве винтик закатился, а сурикаты его через столько лет нашли!

У меня хвои сейчас обнаружилось под паркетом не меньше, чем в лесу! Это старые, ещё мои детские ёлки осыпáлись. Как ни пылесось всюду пол, как ни подметай, а иголочки рыжеватые и колючие найдутся.

Сурикаты нашли мои «т», «д», «е» от «Эрудита». И ещё две шашки! Но не сабли. У меня были такие необычные шашки – на магните. Они примагничивались к полю. Ход делаешь и шашечку отрываешь от доски. И прямо чувствуешь, как её уже тянет обратно. Не знаю, что мне вообще тогда больше нравилось: играть или чувствовать это тягучее притяжение магнитов.

Благодаря сурикатам у меня недавно нашёлся мыс Дежнёва. На карточке из географического лото «Вокруг света». (У вас было?)

Они вообще, как только у меня появились в квартире, стали рыть. И обои скрести. И продырявливать и буравить в стене дырки. Стена крошится с катастрофическим для меня, но с вдохновляющим сурикатов успехом и упорством. Стена – овраг с продырявленными гнёздами для ласточек. С «иллюминаторами», процарапанными моим Монте-Кристо – моей Ритой.

Над углублениями Рита работает старательно. Нос побелел у неё, потому что в извёстке и пыли. Одни глаза, а у Риты они цвета чёрных ягод черёмухи, сияют.

И с каждым днём стены у меня истончаются все больше. Не вода камень точит (заодно и стены!), а сурикаты! Они отколупывают штукатурку от стенки с наслаждением. Нароют в стене углублений, отверстий – и прилягут. Вытянут передние лапы вперёд удовлетворённо.

Коготочки у них во время рытья – и это единственный плюс от копания! – стачиваются сами. Хотя сурикатам их обычно подрезают. Подрезая, обязательно смотрят на просвет, чтобы видны были кровеносные сосуды, чтобы не задеть. И Риточка переносит спокойно маникюр (если он всё-таки есть). А Сура постоянно щебечет, как девчонка. Хотя какая из этого увальня девчонка! У сурикатов девчонки верховодят.

Вон Рита содрала вчера немного подушечку на пальце. И всё равно копает! Она находит податливое место, где стоит всего лишь поддеть, отколупнуть, и твой дом вдруг становится замком из песка, выковыриваемого сейчас очень тщательно из стенки.

Межкомнатную стену я копать разрешаю, но скрести и разламывать несущую!!! Но, в конце концов, «это всего лишь кирпич в стене, это всего лишь кирпич в стене», как пели «Пинк Флойд».

На этой иссечённой сурикачьими когтями стене мы с Ритой и Сурой недавно смотрели диафильмы. Вы ведь помните, что это такое – диафильмы? Когда стена превращается в экран, освещённый направленным лучом. Когда лучом освещается вся пыль. Редкий момент, когда ты любуешься на пыль. Мне эта пыль напоминала планктон. Пока ты плёнку менял или просто перед лучом проходил, твоя тень была всегда увеличена проектором. Диапроектор горячий, луч его горячий. Диапроектор – как маленькая пушка.

Мы в детстве смотрели диафильмы зимой, когда мороз непроглядный за окном. Когда подсвечивался и мерцал на окнах иней. Посмотрев диафильм «Белый клык», я в школьном сочинении написала: «Песни этих людей (речь шла о героях Джека Лондона) – вой волка. Мир этих людей бел. Молча идут они по заметённой дороге своей жизни».

А в диафильме про «пляшущих человечков» я помню тонкие и иногда прямо какие-то паучьи пальцы Шерлока Холмса.

Мы смотрим по интернету документальные кино про пустыни, океаны. Комедию про африканцев-бушменов смотрели, очень старенькую, где бутылка из-под кока-колы в пустыне. И про пресловутую голову в песке. Ну, вы помните голову в песке и знаменитый трагический финал: «Верещагин, не заводи баркас! Верещагин, уйди, сойди с баркаса!»

Рита увидит, что я компьютер или телевизор включаю, угнездится. Зашевелятся от предвкушения её чувствительные и восприимчивые ноздри. Они улавливают, поглощают, вдыхают каждый кадр. И всё волнует её! И видео косяков океанических рыб, и съёмки океана в 3D, и документальные фильмы про саванну. Увидит лопатки крадущихся по саванне в кустах львиц и обернётся ко мне: «Нет, ну ты видишь?! Ну ты видишь?!»

А Сура – он на диване блаженно и лениво развалится, зевает. Он прокемарит половину кино, ведь для него всё это кино «для девчонок».

Но иногда и у Риты глаза закрываются, слипаются. Голова наклоняется набок. Сура принимает склонённую голову Риты на плечо.

Недавно я вынесла на улицу к мусорным бакам свой старый письменный стол, за который я села впервые, когда поступила в школу. Пока разбирала его, нашла стенгазету «Впереди – океан!». Я её выпускала сама.

А почему впереди океан? Да потому, что я в 11 лет вдруг написала письмо в Высшее военно-морское и почему-то именно Тихоокеанское училище с просьбой зачислить меня к ним. Хотя в географическом плане от меня был абсолютно далёк этот неведомый Тихий океан. Но я стремилась.

В журнале «Костёр» была рубрика «Морская газета», я её читала. Учила азбуку сигнальных флажков. В кружок радистов (морских!) меня отвела после долгих моих просьб и стенаний моя мама. Вовка Груздев, мой школьный и дворовый приятель, из-за меня записался на макраме. Он-то думал, я тоже запишусь! Ну а я в тот момент, ну а я – среди радистов!

Маму я слушалась в детстве по свистку. По обычному лыжному свистку (морской я в то время не нашла). Мама мне свистала «наверх!». Ну или как минимум на подъём и на обед. И это была для меня обязательная к неукоснительному выполнению команда.

Ну и песни, конечно, я знала все морские. Как мне казалось тогда, их нужно было петь хрипловатым низким голосом. И я тренировала эту нужную долю хрипотцы, раскуривая (на балконе обычно) листочки из тетрадок. Вовке Груздеву дала прикурить, а он меня маме сразу выдал! Неудивительно, что на выпускной фотографии нашего пятого класса у Вовки Груздева перечёркнута моей гневной рукою голова.

И почему-то я одновременно решила, что я – Лермонтов. И была уверена, что умру, уж таков мой провидческий удел. Но пока во мне теплилась жизнь, нужно было срочно понять тайный смысл своего появления на свет и своё предназначение. Неудача Печорина – «пробегаю в памяти всё прошедшее и спрашиваю невольно себя: для какой цели я родился?» – не давала мне покоя. Страница из сочинений поэта – моя верхняя книжная полка, та, что справа, всё нужное у меня там подчёркнуто карандашиком, и уголок на страничке тоже загнут – нависала булатным узорным кинжалом надо мной. «И, может быть, я завтра умру! – я приговаривала и убеждала себя. – И не останется на земле ни одного существа, которое бы поняло меня совершенно…» А одноклассники и товарищи? А друзья? Да что вы, что вы! «Все мы живём и находимся в бездействии!» – уже не Печорин, а я так написала в сочинении. «Душа в моей жизни отсутствует!» – я с демоническим вдохновением признавалась. «И почему моя девочка – Лермонтов?» – удивлялась доверчивая мама.

Мама вела одновременно со мною дневники, в которых отмечала всё-всё: от «верхний зуб справа у Юли в девять месяцев» до «принесла из яслей сейчас выражения». И ещё мои послания ей из пионерского лагеря «Прометей».

Я ей нежно писала: «Мама, выключай, когда уходишь, все электрические приборы! Когда ешь рыбу, смотри осторожно всегда – косточки! И не пей разгорячённая воду!»

Наш пионерский отряд назывался как-то космически-звёздно – «Альтаир».

В родительский день мне мама привозила клубнику, пересыпанную, чтобы не испортилась, сахаром. В литровой банке эта клубника давала густой сок.

Вспоминаю, как я на сцене стою с перебинтованной и окровавленной красочно рукой (это мы изображали партизанский отряд). И у меня гуашь проступает сквозь бинты. О, мы ведь красок на раны не жалели!

Помню проводы в пионерский этот лагерь, когда сидишь у самого лучшего места – у окна. И взрослые машут руками тебе и показывают знаками в воздухе «пиши!», и чемоданы с наклеенными на них номерами отрядов в багажник погрузили.

И именно в последний момент, когда мотор заведён, разгорячён, и все двери закрылись уже, и автобус вот-вот тронется, так хотелось вдруг прорваться сквозь разделяющие нас окна салона и вернуться назад к маме.

Кроме меня, у мамы есть только её старшая сестра тётя Люся с дядей Юрой. Но они дипломаты, китаисты, долго жили в Китае. И я помню только фрагменты наших встреч.

Как нам дядя Юра готовит своё коронное блюдо – знаменитую утку по-пекински. Утка пахла неведомыми специями! Тогда абсолютно экзотичными. Это сегодня в Москве изобилие китайских приправ, ресторанов, а тогда… Занавески, а они были все из бамбука, шелестели. Иероглифы нарисованы были на чёрном, красном фоне. Свисали свитки. Из рисовой бумаги. И на свитках – то крадущийся тигр, то притаившийся дракон… И эта мудрость – с ароматами готовящейся утки на кухне! – опьяняла.

Утка была сочная и с хрустящей красной коркой. И под вилкой она аппетитно разваливалась, пахла. И мы ели её под огромной жёлтой картой. Это была карта Китая. А жёлтая – из-за песков пустыни Гоби. С синими развилками рек, знаменитых Янцзы и Хуанхэ. И я водила рукой по Хуанхэ. Как я понимаю теперь, эта тяга к пустынному песку появилась и проснулась во мне до сурикатов.

А вот папу своего я не помню. Он умер, когда мне было три года. Я не помню даже, какие свитеры он носил. Чёрные? С потёртыми джинсами? Не помню. У меня нет ни одной фотографии с ним вместе.

И у мамы, к сожалению, на память нашлась всего одна. Да и фотографией-то толком её не назовёшь: просто трое мужчин летним днём беззаботно куда-то шагают по шпалам, и один из них – в середине – мой отец. Но сфотографированы они со спины, да ещё издалека. На такую фотографию вряд ли ты сможешь хоть как-нибудь возложить свои надежды.

И тогда я себе папу сочинила. По рецепту той волшебной дяди-Юриной утки. Наделяя его, как приправами, цитатами. Все цитаты я заносила в блокнот, выписывая их из полюбившихся фильмов и с пластинок. И обязательно потом ещё перед зеркалом учила.

И папа, конечно же, стал моментально актёр Бельмондо во всех фильмах. В «Профессионале», «Великолепном», «Неисправимом», в «Чудовище» особенно!

Через пару часов, по расписанию телепрограммы, он у меня уже был актёр Андрей Миронов: «Соломенная шляпка», «Обыкновенное чудо», «Двенадцать стульев», «Достояние республики» и «Бриллиантовая рука» плюс запись концерта и встречи с артистом из Останкина.

А на следующий день у меня папа уже гусар Денис Давыдов. В историческом приключенческом фильме «Эскадрон гусар летучих». Там был знаменитый финал, когда Давыдов на лошади мчится, мчится, мчится. Он отпускает на мгновение поводья, хлопает над головой своей в ладоши. Зимою там тоже все скачут, скачут, мчатся (ну а чего б не скакать, в кино две серии!). И на привале ещё Давыдов поёт: «Не пробуждай…» Ну а я вот сижу и пробуждаю.

«Гусарскую балладу» я полюбила за то, что там тоже, пусть на мгновенье, появлялся мой бог и кумир Денис Давыдов и говорил, обращаясь к какой-то певичке и кокетке: «Что вижу я, о, чудо из чудес! Шехерезада средь моих повес!»

И Шехерезадами для меня, разумеется, были все вокруг: моя соседка по парте Светка Анисимова, моя соседка в левом соседнем ряду Светка Иванова и даже предатель Вовка Груздев. А мы с папой, уж мы с моим неведомым папой – всегда среди повес. То есть среди хулиганов!

Я выбрала сама для себя в этой жизни путь повесы и обозначила в восемь лет приоритеты – в своём стихотворении о гусарах: «Что нужно гусару? Совсем ничего! Гусару гитару да в зубы сигару. А в руки карты и деньги в карман…»

«Юля отдаёт честь военным на улице и особенно часто морякам», – в то время в своих дневниках писала мама.

В девять лет я выучила пушкинскую поэму «Граф Нулин». Всю поэму! Потому что её читал на пластинке Сергей Юрский. И мне нравилось за ним, перенимая его такую кошачью манеру, повторять:

И голос Юрского был такой лукавый!

Ну и, конечно, спектакль «Юнона и Авось»! Этот рокочущий голос с хрипотцой: «Ежели материальные затруднения окажутся единственной преградой на пути к американскому континенту, готов буду на собственные средства приобресть две шхуны на санкт-петербургской верфи и, придав им соответственно наименования “Юнона” и “Авось”, преисполнен решимости буду в начале лета 1806 года пуститься в плавание к берегам Нового света!»

Или когда жениху этой прелестной Кончиты граф Резанов (а играл его прекрасный Николай Караченцов) бросал: «Дуэль?! Щенок! Оставьте нас! Я объясню ему без переводчика!» Всю жизнь отдала б в десять лет, чтоб вот так тогда сказать (перед зеркалом).

И зависали над залом настоящие морские форштевень и бушприт. И вся сцена качалась на волнах. И я смотрела постоянно в бинокль и увеличивала перед собой каждый раз лицо Резанова. Особенно в тот напряжённый момент, когда он, уже давно простудившийся, больной, отвечает на просьбы матросов остепениться, образумиться: «Мичман, отплытие на носу, а состояние шхуны отвратное! Всё бабьи сплетни в голове! Все свободны!»

Начинался неумолимый отсчёт. Резанов на моих глазах умирал – тогда, когда был виден маяк Новоархангельска! Меня колотило от криков матросов: «Живее, черти, коня графу Резанову! – Куда ему коня! Разве что в ящик! – Нет, нет, нет, он успеет! Он – везучий!» И так мне было важно услышать, что – везучий.

А через много лет меня взяли юнгой на ладью, на настоящую поморскую ладью. (Поморы – коренные жители Русского Севера, это где Архангельск и Мурманск.) С парусами, с настоящими мачтами, с бушпритом. И с поскрипыванием рей, как у Роберта Льюиса Стивенсона. И с пеньковой верёвкой. И с зюйдвесткой. Это такая морская непромокаемая шляпа.

И мне дали настоящий бушлат, пускай и на короткое время, поносить. На нём проштамповано было где-то на уровне сердца: «остров Мощный».

Ладья пришвартовалась в Москве по пути в Петрозаводск. Валера, мой будущий начальник по вахтам, драил палубу. Со швабры свисали переплетённые «дреды» из каната. Чтобы воды зачерпнуть, ведро надо было закинуть тут же за борт.

Нам предстояло пройти, как Валера сказал мне, «через Рыбинку» (это Рыбинское водохранилище), потом зайти в город Череповец («в Черепок») и оттуда попасть уже «в Онегу» (знаменитое Онежское озеро).

Помимо юнги («зуйки», как мне Валера сказал, зуйки – это такие небольшие морские птицы, и так поморы называли подростков, помогавших рыбакам), я ещё должна быть подкокорем.

– Под кем, под кем? – я, растерявшись, с блокнотом в руках переспросила (в блокнот я заносила обязанности).

– «Под кем?! Под кем?!» – Валера меня передразнил. И объяснил вразумительно: – Подкокорем!

«Подкокорь – это кока помощник!» – я в блокноте записала.

На вахту ночную – «собачью» – Валера меня брал. Во время прохождения шлюзов шла перекличка, я кричала диспетчеру название нашего корабля в чёрную потрескивавшую трубку. Шершавые стены с какой-то зелёной слизью над нами во время прохождения шлюзов возвышались. «Кранцы за борт!» – мне по-морскому командовал Валера. Вывешивать кранцы – надувные резиновые шары, похожие немного на тыквы, – была моя главная обязанность. И я их то поднимала на борт, то опускала, чтобы борт не ударился о стенку. А один раз нас ударило немного о стенку, и один из кранцев сдулся. И воздух из него с таким шипением выдулся: ш-ш-ш…

Горели бортовые огни, зелёный, красный. Вместо «понимаешь» Валера говорил мне по-свойски просто – «по». «Ты по, наконец, как крепить концы на “уточках”?»

А как входили мы в гавань Петрозаводска, проспала. Помню только, что смотрю на пенопласт на воде (и откуда там взялся пенопласт?), а он большими ломтями у серого и хмурого берега качается.

До сих пор я не могу, не оглянувшись, пройти мимо лодочных деревянных летних станций, на которых вёсла обычно пронумерованы. И поскрипывают несмазанные уключины.

Увидев лодку на берегу, я постоянно тянула туда маму. И мы отправлялись в пленительное плавание. Всего час у нас был на это плавание! И из него, оставив мамин паспорт в залог на берегу, мы обязательно должны были вовремя вернуться. Поставить вёсла обратно в кладовку и сдать оранжевый спасательный круг и спасжилет.

Сколько рек, переливающихся золотой рябью на солнце, мы прошли! От скольких лодочных станций мы отчалили! И сколько раз проплывали под мостами, когда под каменным сводом или под деревянным настилом звучит эхо.

Нашла свой школьный портфель, бежевый, из кожзаменителя, новёхонький. Нашла мамино рыжее пальто с оловянными рыжими пуговицами. Нашла свою детскую хоккейную зелёную клюшку и рапиру. Коробку из-под настенных домашних часов «Слава». Пообносившихся солдат, зелёных и вдобавок ещё и в зелёных пилоточках, с прижатыми к груди автоматами из стёртого олова. Я как-то не щадила солдат. Столько лет прошло, а они у меня лежат после боя все вповалку.

Нашла нарисованные для мамы открытки ко дню рождения. Мои зашифрованные к ней очень личные обращения и письма: «Мама, если ты захочешь мне что-нибудь написать и сказать сугубо лично, напиши на конверте, где адрес, что это “СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО!”, я пойму».

Нашла деревянные пяльцы (мама очень хотела, чтобы я занималась вышиванием). Нашла пластмассовые ножи из набора с пластилином.

Нашла вырезанные мамой из журнала «Работница» рецепты. Ни одним мама из этих кулинарных рецептов не воспользовалась, из советов по шитью ни одним. Но всё равно тщательно вырезала их, наклеивала. У меня на все случаи жизни две тетрадки кулинарных и житейских советов от неё.

Нашла мамины отзывы о себе по домоводству. Когда мы в школе проходили домоводство, то родителям нужно было обязательно писать о приготовленном блюде отзыв. И мама меня всегда неудержимо хвалила: «Гречневая каша получилась у Юли хорошо!»

Ещё нашла свои детские пластинки. Я не знаю, что со мной в детстве было бы без пластинок. И без радиол.

У меня была радиола «Ригонда», обтянутая сетчатой тканью. Одновременно приёмник и проигрыватель. Там, где приёмник, была и шкала радиоволн. С перечислениями частот разных городов. И меня завораживал неведомый город Беромюнстер.

Иногда заедала пластинка, но не страшно. Ты иголочку одеколончиком маминым протрёшь.

Олег Даль, он мой любимый артист, записал на пластинку стихи Лермонтова. И вот любовь к Лермонтову передалась ко мне от Даля.

В моём детстве в одном из театральных музеев была выставка, на которой были представлены дневники Олега Даля. И я ходила в музей и переписывала строчку за строчкой его мысли. Я ходила, пока не переписала весь дневник. И потом уже в своём дневнике я писала отчасти его почерком, мною тщательно скопированным: «И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, такая пустая и глупая шутка…» Сомнений у меня тогда в этом вопросе не было. И параллельно вставляла свои мысли: «Вчера сдавали в школе два километра на время. Я проиграла буквально три секунды, а Светка с соседней парты, что слева, впереди!»

На выставке был восстановлен ещё уголок квартиры Даля: его кресло и любимые книги, книжный шкаф. Такая домашняя обстановка там возникла, что мне захотелось увидеть Олега Даля дома. И вот, чтобы его увидеть дома, я обычно держала открытой форточку. Мне казалось, что он в открытую форточку войдёт.

Пластинки деда я недавно нашла на антресолях. Единственное, что мне про моего деда известно, – что он научился играть на мандолине. Не на гитаре или, как его старшая дочка, мамина сестра Люся, не на аккордеоне, а именно – он собирался блеснуть! – на мандолине.

Он виртуозно играл на мандолине. Моей бабушке посвящал, и не только по праздникам, стихи.

А мандолина ведь – дальняя родственница лютни! А лютня – это, конечно, менестрели. Средневековые романтические поэты-певцы. И для меня дед остался менестрелем. Что нисколько не противоречило тому факту, что одновременно он работал токарем-фрезеровщиком на заводе Ильича.

Фото: дед с товарищами по заводскому оркестру. С мандолиной. «Третий справа в пятом верхнем ряду Юлин дедушка Вася» – подписала моя мама.

Все эти воспоминания для меня как огонёк в медицинской пузатой старой банке. Настоящий огненный праздник от мамы из детства, феерия! Когда наматываешь ватку на спицу, окунаешь кончик в спирт и потом эту горящую спицу опускаешь внутрь банки.

Нашла свой школьный дневник метеорологических наблюдений в третьем классе. В графе «Ноябрь» там задаются такие вопросы: «Ты заметил, когда вечером зажгли электрический свет?», «А куда сейчас исчезает дождевая вода?».

Ну вот куда исчезает эта самая дождевая вода?! Тридцать лет прошло, а я думаю над этим.

Сура сейчас обожествил батарею. Батарея ему, наверное, заменяет солнце. И каждый вечер он чугунное рёбрышко обнимает. Особенно третье, которое с левого края, ему нравится.

К сожалению, Африки у нас из окна пока не видно. И мы пьём в такое безысходное время витамины, мы подключаем специальную ультрафиолетовую лампу над тазом с песком. И сурикаты под лампой играют и копают. Они наиграются и привалятся к бортику песочницы. А потом разыграются снова, и песок у них вылетает из-под лап.

Я песок им покупаю речной, возможно, даже с песчаного обрыва, где над водой оголённые корни у сосен свисают перекрученными морскими узлами. Песок с вкраплениями ракушечек моллюсков. Песок из берега маленькой реки, утрамбованный и пропитанный рыбой, рябью, ряской…

Мы пересмотрели (и всё это для поднятия морального духа) самую первую версию диснеевского «Короля Льва» по интернету. Как дождь после изнурительной засухи, для нас эта музыка саванн, это по-шамански пронзительное и колдовское начало. В «Лев спит» (Lion sleeps tonight) мы тысячу раз подпевали в начале: «А-вим-мави, а-вим-ма-вэй…»

Потом поставили «тр-р-р-ча-ча, тр-р-р-вумба!» ещё одного нашего африканского певца и кумира – Африка Симона.

Потом – аудиофайлы с шумами африканской пустыни (есть такие). Как когда-то на моих мягких и синих пластинках из детства – «Кругозор». Многие песни и репортажи на тех пластинках придумал Юрий Визбор. Он писал тогда об Арктике, его репортажи могли начинаться словами: «Наверное, нет в Арктике такого дома, такой стены, где бы не висела фотография любимой…» И звучит песня.

Или: «Это страницы из лирического дневника, написанного в Арктике на Земле Франца-Иосифа…» И снова песня. И слышно дыхание человека, идущего по этой Земле Франца-Иосифа. И завывание ветра. И скрип снега.

А сейчас появились все эти аудиофайлы: шум пустыни… Бушкрафт – такое новое популярное развлечение в интернете. Когда люди куда-то идут, а всё смотришь.

Они приходят воды набрать в чайник, а вода в реке замёрзла. Они раскалывают носиком от чайника лёд, опускают в воду термос. И слышно, как вода заливается в бутылку.

Мы с Ритой смотрим и смотрим – интересно! И сегодня к нам Сура подключился. Сурикат – мальчик, он всё-таки должен уметь развести в лесу огонь!

«Рита, Рита, сурикатов показывают!» – я кричу ей, если сурикатов показывают. И Рита, а мы с ней документальное кино про сурикатов смотрели, прибежит.

Как девочке, ей ещё нравится Бобби Фаррелл. Ну кому из сурикатов-девчонок не понравится этот Бобби Фаррелл! Его танцы и все эти By the rivers of Babylon. Ну и Sunny, конечно. И Daddy сool.

Рите нравится ещё Муслим Магомаев, мы включаем «По переулкам бродит лето». А Сура любит «Король оранжевое лето».

Я подарила сурикатам свой глобус, они вертят. И то Африка у нас, то Антарктида промелькнёт.

Я принесла им из леса чурбачки. Сурикаты труху из середины подгнившего дерева всю вынут, внутрь спрячутся, как будто в жерле у гаубицы, и выглядывают. Как Мюнхгаузен перед полётом на Луну.

Открываю постепенно балкон. Солнечные дни у нас прибавляются, и сурикаты на посту стоят подольше.

Песочные часы у меня сейчас осыпаются в колбе – осталось три минуты. И что я могу вам сказать за три минуты? Что у меня Рита – а я ведь ещё не говорила об этом! – из Кронштадта, города, основанного самим Петром I, города нашей морской славы. Ее мама-сурикат из Вологды – и моя бабушка из Вологды! А её сурикат-папа – из Кронштадта.

Так сложилось, что Риточка получила в детстве травму. Ей пришлось ампутировать часть передней лапы. Так бывает. Во время операции Рита держалась очень мужественно. А после была вся измазана в зелёнке. И я тогда называла свою любимую Риту – Риной. Рина Зелёная – так звали артистку, когда-то сыгравшую Черепаху Тортиллу в «Приключениях Буратино». Рина и Рита Зелёные. И неунывающие обе!

Рита цапнула вчера настоящего подполковника милиции. У нас в гостях была старинная мамина подруга. И от неё очень вкусно пахло яблоками. Рита не удержалась и тяпнула товарища подполковника два раза. «Да у вас Рита, – сказала подполковник в отставке Галина Григорьевна, – как я погляжу, рецидивистка!»

Сурикаты у меня солнцепоклонники. Они принимают подолгу пронизывающие солнечные ванны. Тёмные круги вокруг глаз у сурикатов не от усталости – они отражают лучи солнца. Чтобы сурикаты не щурились на солнце. Не крокодил проглотил от жадности солнце – сурикаты.

Кто рано встаёт, тот на балкончик побыстрее бежит и на солнце пузо греет. И лежит на балконе, распластавшись. Луч солнца на животе суриката – как один большой горчичник.

Как я любила всегда, когда мне мама разрешала переночевать вот такой ранней весною на балконе! Когда раскладывалась на балконе раскладушка. Ты вроде бы дома – и вдруг нет. И этот запах от прорезиненной ткани раскладушки…

Когда я в школе училась, то оставляла тетрадки на балконе. Страницы тетрадок обветривались и покрывались слоем пыли. На балконе всё, просто всё покрывалось слоем пыли. Мой капитанский мостик – балкон! Балкон – приобретённое чувство высоты. И обязательно чтобы ни этажом выше и ни этажом ниже.

А мы увидели с Ритой сейчас – и откуда он взялся в Москве?! – настоящего дельтапланериста!

Мы посмотрели на Африку в интернете. Мы полюбили веб-камеры. Присматриваемся уже потихонечку к Африке, присматриваемся. И Африка потихонечку тоже присматривается к нам.

Мы посмотрели на Африку днём, потом и ночью. Как по экрану мелькали мотыльки. И как сверкали в темноте чьи-то глаза. Как молнии ударяли вдалеке. Летали и жужжали жуки, временами ударяясь о камеру (нам слышно).

С подводной камеры – это уже были съёмки в Канаде – мы посмотрели миграцию лосося.

Мы посмотрели прямое включение, трансляцию гнезда белоголового патриарха-орлана на Аляске. Хотя чего смотреть? Мамочка-орлан всё сидит себе и сидит. Она высиживала в то время птенцов. А через время, когда мы ещё разок подключились, – орлята!

Сейчас включили веб-камеру в Африке, а у них вечеринка в чистом поле. Искры от костра поднимаются в небо, голоса певцов разносятся. Мы слушаем, как поют коренные африканцы, и мне кажется, что Рита и Сура понимают родную для них речь.

Наталия Волкова

Поэт, прозаик, переводчик, педагог, член Союза писателей Москвы.

Окончила Московский государственный педагогический университет. 10 лет преподавала в родном вузе английский язык. Занимается с детьми и подростками от 4 до 16 лет английским языком и литературным творчеством. Вместе с Алексеем Олейниковым много лет вела передачу «ЛитТучка».

Участница семинаров молодых писателей России, фестиваля «Молодые писатели вокруг Детгиза», лауреат премий им. С. В. Михалкова за сборник «На белом листочке» (2012), К. Васильева, «Новая детская книга», дипломант премии им. В. П. Крапивина за повесть «Разноцветный снег» (2017), лауреат Национальной премии в области детской и подростковой литературы в номинации «Лучшее поэтическое произведение для детей» за сборник «Коты на ёлке» (2024), лауреат Большого детского фестиваля (2025).

Станислав Востоков

Поэт, прозаик, переводчик.

Родился в 1975 году в Ташкенте. Учился в Художественном училище им. Бенькова, работал в Ташкентском зоопарке, а затем участвовал в природоохранном проекте в Камбодже.

В 1995 году учился в Англии на курсах для специалистов по сохранению редких видов животных, работал на острове Джерси в Международном обучающем центре сохранения природы. В результате появилась книга «Остров, одетый в джерси» (2007). Работал в Московском зоопарке. В 2004 году вышла его книжка с авторскими иллюстрациями «Московский зоопарк. Рассказы служителя» (2004), позднее переизданная под названием «Не кормить и не дразнить!» (2010). А в 2011 году эта книга вошла в ежегодный каталог лучших книг для детей и подростков «Белые вороны» Международной юношеской библиотеки в Мюнхене.

По итогам всероссийского проекта-конкурса «Книга года: выбирают дети» (российский вариант всемирной премии Children's Choices – «Детский выбор») книга С. Востокова «Ветер делают деревья» вошла в десятку лучших, выпущенных в 2012 году.

В 2014 году за книгу «Зимняя дверь» Международный совет по детской и юношеской литературе ЮНЕСКО присудил Станиславу Востокову Почётный диплом IBBY (Болонья, 2014).

Юлия Говорова

Писатель, зоолог. Окончила факультет журналистики МГУ, работала в отделе литературы и искусства газеты «Московский комсомолец». Сотрудничала с альманахом «Отечество». Выпускница литературного семинара Марины Москвиной и Марины Бородицкой. Первые рассказы были напечатаны в детском литературном журнале «Кукумбер».

Много лет проработала в зоопарке-приюте в Пушкинских горах, в Псковской области.

Финалист премии «Ясная Поляна» (2016).

Освоила множество профессий. Работала в реставрационных мастерских Музея Востока и в магазине экзотических животных.

Ирина Лукьянова

Прозаик, журналист, переводчик. Окончила гуманитарный факультет Новосибирского государственного университета. После университета преподавала английский язык. В 2002–2003 годах – заместитель главного редактора журнала «Ломоносов», в 2003–2004 – редактор отдела образования журнала «Карьера», с 2004 – редактор отдела образования и науки журнала «Город женщин». Журналист «Новой газеты».

В 2013 году повесть «Стеклянный шарик» заняла третье место во Всероссийском конкурсе на лучшее литературное произведение для детей и юношества «Книгуру». Вместе с Ксенией Молдавской ведет курс «Детлит. Как писать для детей и подростков» в Creative Writing School. Автор художественных и научно-популярных книг для детей и взрослых.

Преподаёт литературу в школе «Интеллектуал».

Екатерина Мурашова

Писатель, психолог, член Союза писателей Санкт-Петербурга.

Два раза окончила Ленинградский государственный университет – биологический и, спустя почти десять лет, психологический факультет по специальности «Возрастная психология». С научными экспедициями объездила весь Советский Союз. Работала в зоопарке и в цирке-шапито (рабочей по уходу за животными), на кафедре эмбриологии ЛГУ, в Институте экспериментальной медицины по программе «Врачи мира» с детьми из социально неблагополучных семей.

Дважды лауреат Премии по детской литературе «Заветная мечта» за повесть «Класс коррекции» (2005) и за повесть «Гвардия тревоги» (2007).

В 2010 году была номинирована на Международную литературную премию Астрид Линдгрен.

Колумнист «Сноба», лектор «Прямой речи». Тридцать четыре года работает медицинским и семейным психологом в районной поликлинике Санкт Петербурга.

Наш сайт: https://samokatbook.ru/

ИЩИТЕ НАС В СОЦСЕТЯХ:

#samokatbook

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.