— Как жива⁈ — возмутился незнакомый мужской голос.

Я даже посочувствовала — обладателю этого голоса, потому что очевидно было: чья-то жизнь порушила ему все планы. И той, которая оказалась «жива», — не слишком приятно, когда ты кому-то настолько мешаешь.

Хотя по большому счету мне бы самой себе посочувствовать. Дышать вроде стало полегче, но чувствовала я себя по-прежнему преотвратно. Мокрая, как мышь, голова кружится даже лежа. И не скажешь, что хуже — вовсе не чувствовать запахи или когда нос забит пылью, сквозь которую пробивается едва заметный, но от этого не менее раздражающий своей неуместностью запах дыма.

Скрипнула дверь, сквозняк пробежал по лицу прохладой. Или это батареи слишком топят? Ладони нащупали что-то очень похожее на пуховое одеяло. Взмокнешь тут.

Какой дурак притащил в реанимацию пуховое одеяло?

Я распахнула глаза и озадаченно уставилась на беленый потолок с лепными карнизами и тщательно, хоть и аляповато выписанным по углам вазами с цветами. Что за…

И почему я вообще смотрю на потолок, хотя должна была лежать на животе с трубкой в горле?

— Пустишь ты меня к собственной жене или нет! — воскликнул все тот же голос. — Убирайся!

— Как же я дитятко… — ответил ему второй, дребезжащий от старости.

— Не дитятко, а племянницу. И вообще. — Послышалась возня, потом вскрикнула женщина, не от боли, а скорее от неожиданности. — Убери руки. Тебе волю дай, и в супружескую постель нос сунешь! Прочь, говорю!

Шарахнула дверь.

— Спишь, дорогая? Разве так хорошая жена должна встречать любимого мужа?

— Какого еще мужа? — прокаркала я. Закашлялась. Говорить я действительно отвыкла, на ИВЛ не поболтаешь.

Но сейчас же я не…

Да что вообще происходит?

Комната вокруг меня выглядела словно экспозиция краеведческого музея. В той его части, где «реконструкция быта»…

Стены обтянуты тканью в цветочек, такой же тканью обита софа у окна. Кто бы ни был дизайнером интерьера, он явно помешался на растительных мотивах. Даже изразцы на печке в углу были покрыты цветами. На железном листе у печи горстка пепла, видимо, высыпавшегося из поддувала. Так вот почему дымом тянуло! А пылью… Балдахин вокруг кровати, на которой я оказалась.

Я различаю запахи!

Или нет?

Остро захотелось немедленно что-нибудь понюхать, и судьба тут же подкинула мне эту возможность. Точнее, лощеный тип, который взял стул и уселся рядом с кроватью. Не знаю, что за парфюм он использовал, но шибало за пару метров. И…

Он тоже из музея сбежал?

— Встань и встреть мужа с поклоном, как полагается! — рявкнул тип.

Мужа?

— Да я столько не выпью! — вырвалось у меня.

— Что?

— Я, говорю, столько не выпью, чтобы выскочить замуж за этакого лощеного сопляка.

В самом деле, выглядел он лет на двадцать пять. Хорош, конечно… Лицо правильное, сложен неплохо. Но слишком уж тщательно был зачесан кок на русых волосах, слишком безупречно завязан шейный платок, чересчур белые руки, а уж ногти сделают честь иной моднице — длинные, заостренные, отполированные. Только стразов не хватает. За такое — замуж? А он точно на женщин хочет произвести впечатление?

Это если не вспоминать о том, что я в принципе не собиралась замуж. Сперва было некогда, потом не за кого, а потом привыкла жить одна. Хорошо хоть, никакое животное не завела, пропало бы, бедное…

И уж однозначно я бы не выскочила замуж за парня, который мне в сыновья годится!

— Ты что себе позволяешь! — взвился он. — Как ты разговариваешь со своим мужем и господином?

Какой забористый бред, оказывается, бывает от некоторых вирусов! Выпишут, надо будет у Машки спросить, у нее брат — врач.

Лощеный тип с размаху отвесил мне пощечину.

Я схватилась за горящую щеку. Боль была слишком неожиданной. И слишком натуральной для бреда.

Я еще раз оглядела комнату. Собственные руки — тоже слишком белые и гладкие. Слишком молодые — по моим-то пятый десяток читался прекрасно.

То есть уже не моим. Или моим? Я опустила взгляд на пышную грудь под пышными же рюшечками.

Твою ж…

Неужели это на самом деле?

Я о таком только в книжках читала.

Так что, получается, я… умерла?

Пока я переваривала эту мысль, хлыщ огрел меня по второй щеке.

— Много воли взяла, я смотрю.

Этот удар развеял все сомнения.

Я действительно попала. Кажется, во всех смыслах. И если этот тип так себя ведет, значит, уверен, что отпора не получит.

Он взял меня за подбородок, заставляя поднять голову.

— Бред и горячка — не оправдание. Что у бредящей на языке, то у здоровой на уме.

Столько ненависти было в его взгляде, будто я как минимум утопила его любимого пса.

Да какого лешего! Злость взвихрилась внутри — та горячая злость, что иной раз заставляет мышь плюнуть в морду коту. Я схватилась за его запястье.

— Руку убери! — Для пущей убедительности вдавила ногти ему в кожу, так что хлыщ зашипел и выпустил мой подбородок.

Злость вырвалась из груди, закрутила воздух вокруг меня, вздыбила ему волосы. Одеяло поднялось неожиданно стремительно — прямо ему в лицо. Накрыло, превратив в привидение — явно недружелюбное, судя по ругани, которая донеслась из-под толстого слоя пуха.

— Убирайся, — процедила я. — Я лучше уйду в монастырь, чем останусь твоей женой.

А разбираться с летающей утварью можно и потом. Сейчас есть дела поважнее.

Он рванул одеяло, скидывая на пол. Во встрепанных волосах пушинки, лицо красное от бешенства. Только мне было не смешно. Каков бы он ни был, он оставался сильнее.

— Ах ты дрянь! Откуда у тебя магия?

Какая, к лешему, магия? Хотя как еще объяснить случившееся?

— С кем твоя мамаша тебя наблудила?

— Понятия не имею, — честно ответила я.

Я и о мамаше своей понятия не имею. Уже и искать перестала.

— Оно и заметно. Тоже, поди, дворянина хотела захомутать. Жаль, папаше твоему не ткнуть в нос, что он полжизни рога проносил.

— Да у меня и бабушка согрешила с водолазом, — не выдержала я. — Тебе-то что с того?

Он, кажется, немного успокоился. Снова уселся на стуле, закинув ногу на ногу.

— В монастырь, говоришь… Пару лет назад я бы сказал, что это отличная мысль.

Пару лет? Как она… та, которая теперь я, вообще столько протянула рядом с этим… приличные эпитеты в голову не лезли. Исключительно нецензурные.

— Ты бы освободила меня. Но сейчас… Поздно, дорогая. Слишком много чести. Из-за твоей семейки я, дворянин, теперь женат не просто на глупой и жирной купеческой дочке. Я женат на дочери разбойника и мошенника. Вы опозорили мой род. И поэтому я опозорю тебя. Весь уезд будет знать, что Ветров развелся с женой, потому что она оказалась шлюхой. И дочкой шлюхи, если учесть твою магию.

— Да хоть горшком назови, только в печь не сажай, — фыркнула я.

— Ну-ну. Посмотрим, как ты запоешь потом.

Он поднялся со стула, качнувшись ко мне. Я вцепилась в угол подушки, готовая, если что, врезать ему хотя бы так.

Интересно, здесь под кровать ставят ночные горшки? Я бы с удовольствием надела ему на голову.

— Впрочем, ты можешь избежать позора, — ухмыльнулся он.

Я не стала спрашивать, как именно — много чести. Впрочем, этот тип, похоже, и не нуждался в наводящих вопросах: он наслаждался звуками собственного голоса, будто тетерев.

— Закончи то, что начала, прежде чем какой-то дурень вытащил тебя из проруби.

Из проруби? Да ладно, неужели этот мерзавец был настолько дорог…

— Сдохни, сделай милость. — прошипел он.

Хлопнула дверь. Я обессиленно откинулась на подушки. Голова кружилась, и не хватало воздуха. То ли от потрясения, то ли потому, что тело, в которое я попала, тоже выздоравливало после чего-то, связанного с легкими.

«Вытащил из проруби». Что ж, даже если она не наглоталась ледяной воды, зимние купания, как правило, не идут на пользу здоровью.

Воистину, от такого муженька и в прорубь сбежишь. Только — не дождется! Если уж бог, судьба, вселенная или еще какие высшие силы дали мне второй шанс — грех было бы сливать его в угоду чьим-то желаниям.

Тем более желаниям такого товарища, который мне вовсе не товарищ.

Как его хоть зовут-то?

— Анатолий Василич, куда же вы! — послышался из-за двери женский голос с плаксивыми интонациями. — На кого же вы Дашеньку-то мою бросаете?

Значит, тут я тоже Даша. Удобно, не придется привыкать к новому имени. Ветрова по мужу, а мужа — чтоб его! — зовут Анатолий Васильевич.

— Вы же у нее единственная защита остались…

Защита и оборона, ага. От него бы кто защитил. Впрочем, по всему, недолго мне осталось ходить замужней. Оно и к лучшему. Ославит на весь уезд? Грязь не сало, высохло и отстало, ради того, чтобы избавиться от этого мерзавца, можно и потерпеть.

— С тех пор как батюшка ее опочил… — Женщина всхлипнула.

Я тихонько вздохнула. Всю свою жизнь я пыталась найти мать, чтобы у меня была хоть какая-то семья. Хотя и понимала, что искать ее бесполезно. Про отца и смысла думать не было. И здесь я снова сирота, только, судя по всему, лишилась родителей совсем недавно. Ладно хоть тетка есть.

И, самое главное, я — есть.

А какая я?

Я выползла из кровати и пошатываясь побрела к окну, у которого стояло что-то похожее на туалетный столик.

Да… не модель.

Но и не жирная. Крепко сбитая, я бы так сказала. Тот типаж, когда и коня на скаку, и в горящую избу… но выглядеть стройной будет лишь исхудав до такой степени, что седалищные бугры начнут продырявливать одежду. Довольно милое личико, если не обращать внимания на болезненную бледность и синяки под глазами. Натуральная блондинка, но и ресницы и брови достаточно заметны. Вот голову надо вымыть. И… Да и самой бы вымыться неплохо.

— Батюшке ее нужно было думать, когда убивал и мошенничал, с кем его дочка останется, когда его посадят.

Интересно, «батюшка» такой же убийца и мошенник, как я — потаскуха? Или на самом деле?

— Так всегда же было, муж — первая защита. Захар Харитонович для того дочку за вас и выдал. И на приданое не поскупился…

Ветров расхохотался.

— Приданое? Купеческими деньгами покупать дворянскую честь?

Так… Он меня достал. Даже силы откуда-то взялись.

Я прошагала к двери, толкнула ее со всей дури. Дверь ударилась во что-то мягкое, послышалась нецензурная ругань. Я с трудом удержалась, чтобы не показать мужу язык.

— Раз дворянская честь не продается, не соизволишь ли ты вернуть мне мое приданое?

— Приданое? Ты смеешь вспоминать о приданом? После того как вы меня обманули?

— Да рази ж мы… — плаксиво протянула тетка.

Ветров отмахнулся от нее будто от мухи, продолжая смотреть на меня так, будто хотел испепелить на месте.

— Твой отец обещал, что к следующим выборам его старший сын станет председателем дворянского собрания!

— Тебе-то что с того? — Как же кружится голова! До чего унизительно и некстати быть слабой! — Тебя-то это явно не касается.

— Еще как касается! — взвизгнул он. — Твой братец, когда бы стал председателем, подвинул бы Северского, который меня не выносит!

— А у него нет причины? — фыркнула я.

Не знаю, что там за Северский, но мне и четверти часа общения хватило, чтобы тоже перестать выносить этого типа.

— Он зазнавшийся, самовлюбленный ублюдок… Должность моего родственника открыла бы мне возможности! И я бы их не упустил!

— Не упустил возможности воспользоваться грязными купеческими деньгами. Заработанными убийствами и мошенничеством.

— Заткнись! Я не знал!

Может, и правда не знал.

— Так где они, Анатоль? Где деньги? Грязные деньги, которые стали моим приданым? Если тебе не нужна жирная купеческая дочка и дворянская честь не продается, верни их.

Если «мой» батюшка — мошенник и убийца и это доказано судом, имущество наверняка конфисковано. Но даже если бы я знала, что мои сундуки ломятся от золота, Ветрову не оставила бы ни копейки. Из принципа.

— Я потратил на вашу семейку два с лишним года! Твое приданое хоть как-то компенсировало это.

— То есть ты его растранжирил, — кивнула я.

Кто бы сомневался.

— Это была плата за то, что ты вошла в высшее сословие! В дома, куда иначе тебя дальше кухни бы не пустили! Это плата за право носить имя Ветровых!

— Плата фальшивым свидетелям, которые подтвердят мою измену, ты хотел сказать?

Все-таки не зря я в свое время любила историю, хоть потом пошла учиться совсем по другой специальности. Что-то в голове осталось.

Тетка ахнула. Муженек стиснул кулаки. Я не унималась.

— Сдается мне, батюшка здорово проторговался. Что ж, я станцую на столе от радости, когда нас разведут. А теперь — вон из моего дома!

— Анатолий Василич, не слушайте, бредит она…

Слушать он и не собирался — шарахнул дверью так, что с потолка посыпалась побелка.

И не успела я опомниться, как опять схлопотала по лицу. Теперь уже от тетки.

Я оцепенела от неожиданности. Да что у них здесь за мода такая!

— Взбесилась ты, что ли! Ласковое теля двух маток сосет, а ты! Нет чтобы порадоваться — пришел проведать! Нет, чтобы приласкать да ублажить!

Она снова размахнулась, но в этот раз я поймала руку.

— Ублажать? Этого? Да его поленом отходить, и то много чести…

Тетка дернулась, вырываясь. Я не стала удерживать. Еще не хватало драться со старухой.

Интересно, сколько ей на самом деле лет? Обрюзгшая, со скорбными складками у рта, с лицом человека, который забыл, когда в последний раз радовался хоть чему-то. Немолода, судя по голосу, но…

Я проглотила слова, которые вертелись на языке, и добавила куда тише:

— Тетушка… Ты действительно считаешь, что нужно ублажать человека, который…

Который меня ударил — но и тетка меня ударила, так что вряд ли для нее рукоприкладство — аргумент.

— … вслух пожелал мне сдохнуть?

Пусть она любит не меня, а другую Дашу. Должна же любить? Или, как муж, рассматривает ее — теперь уже меня — только как источник денег?

Она всплеснула руками.

— Так мало ли что мужик в сердцах скажет? Батюшка твой вон и на язык невоздержан был, а рука до чего была тяжелая! Так что ж с того? Он муж, над всеми домочадцами господин.

Пожалуй, я и без господ проживу.

— Матушка твоя мудрая была женщина. Гневается муж — она ему с поклоном стопочку поднесет.

— С цианидом, надеюсь? — не удержалась я.

Тетка пожевала губами, переваривая незнакомое слово.

— С закусочками. Потом чаю нальет, с медком, пирогов сладких подаст. А как от наливочки-то разморит да от пирожка сладкого все слипнется, так, глядишь, и мужик добрый да ласковый стал.

Она промокнула глаза краем платка.

— Жаль, не успела она тебя научить, как с мужиком правильно обходиться. Вот и творишь…

— Вот пусть тот медок отцу на том свете все и склеит, — проворчала я. — И мужу на этом. По мне, чем такой муж, так лучше вовсе никакого.

— Ополоумела, как пить дать ополоумела! — запричитала тетка. — Господи, за что мне наказание такое на старости лет? Муж в могиле, детки в могиле, сестра в могиле! Думала, хоть племянникам на старости лет порадуюсь, так один в могиле, второй на каторге, а ты…

Она разрыдалась.

Я смотрела на плачущую чужую женщину. Толстую, немолодую — хотя, по моим меркам, она не должна быть вовсе уж старой — и пыталась найти в себе… Что? Любовь? Так я ее едва знаю. Сочувствие? Наверное, где-то оно было. Где-то там, за слабостью, одышкой и страхом.

Потому что страшно мне было до головокружения. Я одна в чужом теле. В чужом мире, где женщина в ответ на побои может лишь с поклоном поднести ужин.

Рассчитывать не на кого, кроме самой себя, а я сейчас и на ногах-то не слишком крепко стою. В самом что ни на есть прямом смысле. В голове опять противно зазвенело, и замерцали мушки перед глазами.

Стук копыт с улицы прервал мои мысли.

— Петр Лексеич приехал! — ахнула тетка. — Раз уж ты поднялась, одевайся. Немедленно!

С неожиданным, совсем не старушечьим упорством тетка заволокла меня обратно в спальню. Я не сопротивлялась: силы закончились. Все, чего мне хотелось прямо сейчас, — свалиться в кровать и прийти в себя. Нет, сначала открыть окно, а потом свалиться и прийти в себя.

Однако удалось мне только рухнуть в какое-то кресло, пережидая, пока развеется пелена перед глазами.

— Что сидишь, кулёма, — окрикнула тетка, и тут же мне в лицо прилетело что-то белое. — Говорят тебе, одевайся! — Она откинула крышку здоровенного сундука. — Или намерена к постояльцу в одной рубашке выйти?

— Я вообще не намерена ни к кому выходить. И для начала — помыться бы.

— Помыться, — передразнила она. — Оденешься, сходишь на кухню да сама себе воды и принесешь. Чай, не барыня.

— Вообще-то барыня, — заявила я из какого-то непонятного мне самой чувства противоречия.

Жена получает не только фамилию, но и титул мужа, и выходит, что я дворянка. Пока. Эта мысль меня позабавила. Хочу быть столбовою дворянкой — вспомнилось из детства. Так я и не узнаю, почему столбовой. А может, как раз и узнаю.

Интересно, получится дорасти до владычицы морской? Желательно самостоятельно, а не выскочив замуж за еще одного мерзкого типа. Рыбка-то точно не поможет.

Я хихикнула. Как бы не свихнуться от избытка новых впечатлений. Или я уже свихнулась?

— Смех без причины — признак дурачины! — рявкнула тетка, выдергивая меня из кресла.

Быстро, будто с манекена, стащила с меня рубашку и надела другую. На этой кружев было чуть поменьше, и сама она выглядела тоньше. Настолько тонкой, что не прикрывала вообще ничего, хоть и доходила до пят.

— Барыней ты была у мужа в доме. Не смогла мужу милой стать…

— Да ему только деньги милы, сама же слышала!

От возмущения я даже не стала сопротивляться, когда меня облачили в еще одну сорочку поверх первой. Такую же полупрозрачную.

— Слышала, и как ты ему дерзила, слышала. — Тетка ловким движением закрутила мою растрепавшуюся косу в дульку, воткнула в нее шпильку — я вскрикнула, когда острая железка царапнула кожу — и водрузила мне на голову кружевной чепец.

— Вот так. А теперь пошли.

— Куда? В стриптиз-клуб?

В самом деле, несмотря на две сорочки, при желании можно было бы разглядеть, что я теперь натуральная блондинка везде.

— Куда-куда? — переспросила тетка.

— На кудыкину гору! — огрызнулась я. — Никуда я не пойду в таком виде! Дай мне нормальное платье или скажи, где его взять!

— Что поделать, если у господ мода такая срамная. Тьфу! — Она прижала ладонь к груди губам и ко лбу и заметно подуспокоилась. — Пойдем. Познакомишься с Петром Лексеевичем, да не смей ему дерзить. Улыбайся, глаза держи долу и делай все, что он прикажет. Все, поняла?

Уж как не понять. А меня спросили?

— Да ты вконец офонарела? — возмутилась я. Содрала с себя верхнее прозрачное безобразие, швырнула в тетку. Бросок не удался — невесомая ткань развернулась в полете и опустилась на пол. — Хочешь бордель устроить, иди сама улыбайся! Может, кто и позарится!

Она привычно размахнулась, но я была начеку. Тетка задергалась, вырываясь, однако в этот раз я вцепилась в нее изо всех тех невеликих сил, что у меня оставались.

— Да баба в твои года и слов таких знать не должна! — завизжала она. — «Бордель»! Прав твой муж, потаскуха ты и есть!

Она размахнулась другой рукой, я поймала и эту.

— Да я бы и лешему, и бесу лысому улыбалась, если бы на меня кто позарился, — продолжала разоряться тетка.

Попыталась лягнуть меня в колено, я изогнулась, уворачиваясь. Ситуация становилась откровенно идиотской, но я все еще не настолько разозлилась, чтобы всерьез драться со старухой.

— Бабе без мужика житья нету, проще уж сразу в воду! Приданое ты свое не удержала, мужа не удержала, жить как собираешься?

Она дернулась еще несколько раз. Притихла. Заискивающе заглянула мне в лицо.

— Дашенька, о тебе же пекусь. Будь ты хваткая, как другие бабы, я бы, может, за тебя и не боялась так. Пристроилась бы как-нибудь. А ты ж вся в матушку, кулёма кулёмой. Как жить-то теперь?

— А как люди живут? — проворчала я, не торопясь ее отпускать.

— Так и живут, пристраиваются кто как может. Дашенька, окстись, милая, не до гордости сейчас. После того как батюшка твой в тюрьме помер, от денег-то ничего не осталось, дрова купить не на что. Только и есть, что крыша над головой, я ж потому постояльца и пустила, что денег совсем нет. От управы постановление пришло снег перед лавкой расчистить, а на что прикажешь дворника нанимать?

Какой уж тут дворник, когда на дрова денег нет? Дела, кажется, еще хуже, чем мне показалось поначалу.

От этой мысли опять подкатило головокружение. Второй шанс оказался не таким уж сахарным, похоже, и здесь придется карабкаться изо всех сил, чтобы не сорваться.

Да плевать! Единственное, что невозможно исправить, — смерть, со всем остальным как-нибудь справлюсь.

Только бы в себя прийти.

Пока я переваривала новую информацию, тетка, кряхтя, подняла с пола платье и снова напялила на меня.

— Вот так, вот и умница. Коли Анатолий твой с тобой разведется, замуж тебя второй раз все равно никто не возьмет. А Петр Лексеич — мужчина хоть куда, приголубишь его, глядишь, и он тебе отплатит. Помни, ласковое теля двух маток сосет.

По босым ногам пробежал холод. Из-за спины донеслось:

— Сударыни, с чего вы взяли, будто я нуждаюсь… в подобных услугах?

Я огляделась. В дверном проеме стоял широкоплечий мужчина, разглядывая меня с брезгливостью, достойной дохлого таракана.

Тетка вскрикнула.

— Петр Лексеич, вы не так…

— Я все прекрасно понял.

Мужчина и в самом деле был «хоть куда» — уже не юнец, но далеко не старик. Осанка — любой король позавидует. Волосы чуть длинноваты, на мой вкус, седые нити выделялись на черном, но их было немного. Это серебро удивительно подходило к жесткому лицу, подчеркивая не возраст, но опыт.

Вот только в голосе его было столько надменности, что мне захотелось запустить в него чем-нибудь потяжелее платья. Тем более что на меня он уже не смотрел.

— Анисья Ильинична. Как ваш постоялец я вправе рассчитывать, что к моему появлению дом будет протоплен, в комнатах — чисто и проветрено, ужин готов. Мы с вами обговорили это заблаговременно, однако…

— Сейчас, барин, сейчас все сделаю. Простите дуру, больно уж радость нежданная, не чаяла, что Даша с постели встанет.

— Я вижу, — усмехнулся он. — Повторяю, я не покупаю публичных девок. Я для этого слишком брезглив.

Я вспыхнула, от возмущения разом забыв все слова.

— Я жду горячую воду и ужин, — отчеканил он, прежде чем исчезнуть в коридоре.

В комнате повисла тишина — вязкая, оглушительная.

Его слова были хуже пощечины. На удар хотя бы можно ответить ударом: уж что-что, а драться я умела едва ли не с младенчества, неважно, насколько сильнее или старше противник. Пара сотрясений и сломанный нос не красят девушку, зато я заслужила репутацию «отмороженной» и относительную неприкосновенность.

Бить морду постояльцу — единственному источнику дохода — явно не стоило, а играть словами я так и не выучилась за всю жизнь. И его предпоследняя фраза теперь звенела в голове, будто эхо, отражавшееся от стенок пустого черепа.

Я заставила себя вдохнуть. Медленно выдохнуть. Оскорбление как лекарство — действует только когда принято внутрь.

Мне не в чем себя упрекнуть. В конце концов, мало ли гадостей я слышала от мужчин за свою жизнь? Жила-была девочка — сама виновата…

Тетка вдруг завыла — громко, как по покойнику.

— Да за что же мне это, горемычной? Полжизни в чужом доме из милости прожила, а теперь и вовсе по миру пойду? Он же съедет! Съедет, и мы обе по миру пойдем! Ладно ты, мужу в ноги бросишься…

— Уйди, — выдавила я. Не своим, сиплым голосом.

Злость и обида требовали выхода. Еще немного — и я сорвусь. Потом самой будет стыдно, потому что единственная, на ком здесь можно сорваться, — тетка. А какова бы она ни была, я еще не настолько опустилась, чтобы лупить старуху. Я сжала кулаки, вцепившись ногтями в ладони. Вдох. Выдох. Как там меня учили. Пять предметов в поле зрения. Печь…

Голос тетки ввинчивался в мозг не хуже соседской дрели.

— А мне что делать? На паперти сесть? Печешься о тебе, печешься, о дуре окаянной, а ты все мои старания по ветру пустила! Гордыней своей да упрямством! Что же делать-то теперь, что?

А ведь ей тоже страшно, дошло до меня. Может быть, даже страшнее, чем мне. Я знаю, что такое выживать, — и потому знаю, что выживу и здесь. После детдома я точно так же оказалась в практически неизвестном и совершенно непонятном мире. Пару раз в юности мне доводилось голодать по-настоящему — с тех пор я научилась предусмотрительности. Просить милостыню мне никогда не приходилась, и я этого не боялась.

Но эта тетка «полжизни прожила у чужих из милости». Не на меня сейчас она кричала. На свой страх перед нищей старостью. Действительно нищей. Я могу надеяться на свою новую молодость и старый опыт, пусть он и не до конца применим в этом мире. Она — стара и немощна. Ей страшнее.

И значит, из нас двоих старшая — я. Пусть и не по возрасту и не по виду.

Я взяла ее руки — с проступившими венами, с узловатыми суставами. Сжала чуть сильнее, чем следовало, заставляя обратить на себя внимание.

— Тетушка Анисья… Бог не выдаст — свинья не съест.

— Хорошо тебе… — всхлипнула она. Но выцветшие от старости глаза смотрели на меня с надеждой.

Я заставила себя улыбнуться.

— Все мы в руках Его. Делай что велено. А я сейчас оденусь и помогу. Есть еще в доме дрова?

Она кивнула.

— Вот и подбавь ему в печь, чтобы не ворчал. Вода горячая есть.

— Котел надо растопить. Я собиралась, да Анатоль Василич мальчишку прислал, что заедет. Обо всем забыла, бросилась обед готовить. А он…

— Вот и растопи котел, а пока топится, подай обед постояльцу. Он, по крайней мере, за это заплатил.

— Не знаю я, как по-барски-то подавать…

— Значит, идешь к нему, кланяешься и просишь — научите, мол, некому было показать, как по-благородному заведено. Глядишь, и не будет ворчать, что долго ждать приходится. А я, как нагреется, воды ему натаскаю.

Если не свалюсь по дороге.

— Да куда тебе воду-то таскать, бледная, как покойница, — вздохнула она. — Лежи уж, выздоравливай.

— Иди, тетушка. — Я легонько подтолкнула ее к двери. — Прорвемся.

Ее лицо просветлело. Как немного надо некоторым людям. Просто чтобы кто-то рядом оказался сильным.

Достаточно сильным, чтобы тащить не только себя, но и других.

Я закрыла дверь и сползла по ней спиной, вцепившись зубами в ладонь, чтобы не завыть в голос.

Любящий муж, готовый собственноручно запихнуть меня в прорубь, чтобы решить все собственные проблемы.

Любящая тетушка, готовая подложить меня квартиранту за тарелку супа и вязанку дров.

Надменный постоялец, который смотрит на меня как на дохлого таракана.

Никто из них не должен видеть моих слез.

И не увидит.

Правда, слезы уже текли. Горячие, злые. Не слезы жалости к себе — а слезы обиды и возмущения.

— Назло вам всем не сдохну, — прошептала я, вытирая их ладонью.

Я заставила себя подняться с пола — ледяного, по правде говоря. Внизу был то ли подвал, то ли нежилое помещение. Зато моя комната была натоплена будто баня. Дрова не на что купить — похоже, тетка все же по-своему любила племянницу, если не жалела на нее, то есть меня, дров.

В глазах темнело, голова кружилась, но если я остановлюсь, если начну жалеть себя — сорвусь. Буду рыдать и рыдать, пока не обессилею окончательно. Иногда слезы действительно исцеляют, но сейчас был не тот случай.

Я не буду спать в провонявшей по́том постели. Не буду ходить с грязной головой и немытым телом. Не буду ждать, кому еще тетка соберется меня предложить.

И значит, рассиживаться некогда.

Я сунулась в тот же сундук, где копошилась тетка. Вытащила еще с пяток платьев, которые больше показывали, чем скрывали. Подошла к окну. В комнате уже стоял полумрак, впрочем, на улице было ненамного светлее — сумерки лишь немного смягчал снег, укрывавший землю и деревья.

Снег! Так вот почему в доме так холодно!

Стоп, Анатоль же говорил про прорубь, чего это я. Шок, наверное.

Я оглянулась на сброшенное на пол прозрачное недоразумение. Неужели у господ, в смысле дворян, сейчас действительно такая мода? Тут безо всякой проруби пневмонию заработаешь! И воспаление придатков заодно.

Не особо церемонясь, я выгребла содержимое сундука на пол. Вот это уже лучше. Кашемировая шаль, точнее, палантин, такой объемный, что при желании я могла бы задрапироваться в него, будто в тогу. Халат на вате. Длинный, до земли. Как бы в полах не запутаться. Я продолжала выбирать вещи. Плотные льняные сорочки и пара шерстяных платьев. Штаны бы какие…

Я хихикнула, опомнившись. Да, джинсы и пара просторных свитеров не помешали бы, конечно, но придется учиться носить юбки в пол. Может быть, это окажется не так трудно, как я ожидаю: тело-то наверняка помнит.

Я завернулась в халат, невыносимо жаркий. Надо сказать тетке, чтобы не топила мне так. Валенки, теплый халат, пуховая перина и пуховое же одеяло — есть возможность поэкономить дрова.

Мысль о дровах неизбежно потянула за собой другую. Растопить бы сейчас баню, попариться как следует, смывая с себя липкий болезненный пот. Несмотря на свою городскую жизнь, я любила баню: в ней усталое грязное тело превращается в легкое и чистое, и вдвойне хочется жить.

Но в темноте баню не топят, и дрова все же надо экономить. Котел еще не разошелся. Может, хоть чайник кипятка найдется? И мыло, хотя бы хозяйственное? Про шампунь, наверное, можно и не думать.

Я стащила с головы чепец, выдернула шпильки, позволяя косе развернуться. Ох, какая же красота! В первый раз вижу на живом человеке косу действительно толщиной с руку. Однако этакую красоту придется сушить весь остаток вечера, если не до утра. Но деваться некуда. Мне казалось, будто я вся пропиталась запахом болезни и слабости. Я снова запахнула халат, огляделась. Еще немного, и в комнате станет темно хоть глаз выколи. Где же свечи?

Я осторожно обошла комнату, но так и не нашла ни одной свечи. Зато обнаружила светец. Чугунную подставку с расщепом вверху, в который была вставлена лучина. Еще кучка таких же лежала рядом с подставкой.

Лучина! Господи, куда я попала⁈

Ничего. Столетиями люди прекрасно обходились такими, с позволения сказать, светильниками. Разберусь, что здесь и как — придумаю, как заработать хотя бы на свечи, если керосиновых ламп еще нет. Об электричестве, похоже, не стоит и мечтать.

За окном вроде бы просветлело. Я выглянула — сквозь ветки дерева пробивалось пятно света. Уличные фонари. Уже неплохо, значит, не совсем уж в беспросветной глуши мне предстоит жить. «Городская управа велела снег убрать», — вспомнила я. Значит, здесь заботятся о внешнем виде города и каком-никаком благополучии горожан.

Я поджала озябшие пальцы ног, переступила с одной на другую. В который раз огляделась. Из-под кровати торчал валенок. Вот и отлично.

Обувшись, я открыла кочергой дверцу печки и запалила лучину. Пристроив ее в расщеп светца, посмотрела по сторонам.

И обнаружила, что в комнате целых три двери, а я не помню, в которую из них вышла тетка.

Чувствуя себя богатырем на распутье, я толкнула ту дверь, что была ближе всех к уличной стене.

Совмещенный санузел и гардеробная в одном флаконе. Ни одного окна. В углу — самый настоящий трон с сидушкой под крышкой и дырой, под которой обнаружилось ведро. Пока чистое. Я долго таращилась на него, пытаясь вспомнить, когда же в нашей стране появилась канализация, но так и не вспомнила. Впрочем, вряд ли бы мне это помогло узнать век. Во-первых, достижения цивилизации никогда не распространялись равномерно. Во-вторых, не факт, что здешняя история пересекается с известной мне. Если в мире есть магия, цивилизация может развиваться совершенно по другому пути и с совершенно непредсказуемой скоростью. В-третьих — я не историк, и с этого, пожалуй, и стоило начать.

Все в этой комнате словно сбежало из исторического фильма, однако назначение всех предметов было очевидно. У стены — стол с каменной столешницей, на которой стоял позеленевший медный таз и такой же потерявший вид кувшин. Ничего похожего на мыло, но на глиняной тарелке лежала губка. Округлая, видимо, натуральная. Воды, разумеется, не было. Надо будет принести.

На противоположной от стола стене виднелись крючки, на которых висели платья. Нормальные, шерстяные платья, цветастые шерстяные же платки — словом, наконец-то одежда по сезону, а не прозрачное безобразие. Будет во что одеться, когда я приведу себя в порядок.

Вернувшись в комнату, я толкнула еще одну дверь. Длинный темный коридор. Пахло пылью и той затхлостью, что иногда поселяется в домах стариков. Сколько же лет было отцу? Братьям? Как давно они в тюрьме? Надо будет осторожно порасспросить.

Задаваться вопросом, почему Даша, в которую я попала, не навела чистоту в доме, было глупо. Наверняка жила у мужа, а когда тот выставил… с пневмонией много не наубираешься. Кажется, тетка давно рассчитала всю прислугу и жила тут по своему разумению, пока не решилась сдать полдома постояльцу.

Но почему тот согласился поселиться в таких условиях? Я припомнила идеально выбритое лицо, темный сюртук, на котором любая пылинка выглядела бы чужеродной. Запах цитрусового одеколона с хвоей, оттененный легким ароматом полыни, которой он, похоже, перекладывал одежду от моли.

Не сочетался этот человек с пыльным затхлым домом. Неужели внешний лоск скрывает безденежье? Или есть другие причины?

Я потопталась на пороге коридора и отступила. Сперва загляну в третью дверь.

Еще одна комната. Спальня?

Здесь старостью пахло еще сильнее. На узкой кровати лежало лоскутное покрывало и горы подушек, подушечек и совсем маленьких думок — но ни одна не выглядела новой и чистой. Возможно, конечно, дело было в тусклом свете лучины, а может, и в моем воображении, но все в этой комнате — половик из тканевых полос, лоскутное же покрывало поверх сундука, темный платок, повешенный на вбитый в стену гвоздь, казалось раза в два старше самой тетки. Единственным светлым пятном в этой комнате была чайная пара на столике у окна и стоявшая там же миниатюра.

Я долго вглядывалась в выцветшее изображение на слоновой кости. Пышнотелая молодая женщина с щекастым ребенком на руках. Розовое кружевное платьице наводило на мысли о девочке, деревянная лошадка в руках больше подходила мальчику. Устав гадать, я вернула портрет на место и толкнула дверь в стене, противоположной той, откуда я вошла.

Ну и планировочка! Одна проходная комната за другой. Похоже, мне здорово повезло, что моя комната была торцевой. Пусть не такая просторная, как остальные, зато и не проходная.

Посреди комнаты царствовал — иначе и не скажешь — овальный стол из полированного дерева. У стены стояла «горка», заставленная фарфором. Если нет денег на дрова, почему бы не продать парадный сервиз и не перейти на что-то поскромнее? Тем более что какую-то мебель отсюда уже продали, судя по темному квадрату на обоях.

Здесь тоже одна дверь вела в коридор, вторая, судя по всему, в следующую комнату.

Ее я и толкнула — и обнаружила, что эта комната не пуста. В кресле у печи, закинув ногу на ногу, в халате, с газетой восседал постоялец.

Я хотела извиниться, но под тяжелым взглядом язык прилип к нёбу.

Мужчина молча поднялся. Так и не выпустив из руки газету, другой рукой жестко взял меня под локоть. Все в том же гробовом молчании — мои валенки ступали беззвучно, как и его войлочные тапки — подтащил меня к двери, не той, через которую я вошла, а другой, и, так и не сказав ни слова, выставил в коридор. Будто выволок за шкирку нашкодившего котенка.

Дверь захлопнулась.

Я осталась в полумраке коридора, не в силах пошевелиться. Тело одеревенело. Я видела только эту гладкую деревянную дверь перед собой, а в ушах стоял тонкий, навязчивый звон. Щеки и уши горели так, будто меня на самом деле ударили — наотмашь, перед толпой.

А потом меня затрясло. Мелкая, противная дрожь пробежала по рукам, по спине, заставила застучать зубами. И вместе с дрожью пришла слабость. Свинцовая, высасывающая все силы. Ноги стали ватными. Еще секунда — и я бы просто сползла по стене на грязный пол.

Не дождется!

С этой мыслью я развернулась и поплелась по коридору.

После всего, что случилось, мне расхотелось заглядывать в двери. Только отметила краем сознания узкую винтовую лестницу в конце коридора — рядом с дверью, из которой меня выставил постоялец. Похоже, именно она стала по крайней мере одной из причин, по которым он согласился поселиться у тетки — возможность в любое время беспрепятственно покинуть дом и вернуться, не дожидаясь, пока хозяева впустят. Наверняка и собственный ключ потребовал.

Что ж, тем лучше, меньше придется пересекаться с этим типом.

Я поплелась дальше. Там, где чужие пальцы вцепились в локоть, до сих пор чувствовалось тепло — наверное, от злости. Она придавала сил, даже в голове перестало звенеть. Съесть бы что-нибудь, глядишь, и вовсе в себя приду.

Огонек лучины вырвал из темноты кованое ограждение с полированными перилами. Я подошла ближе. Это была не лестница, а настоящее произведение искусства. Широкие пролеты, квадратом уходящие вниз, в непроглядную темноту. Ступени, похоже, мраморные. Перила из темного дерева — не удержавшись, я провела по ним ладонью.

Бессмысленная, вызывающая роскошь посреди запустения.

Что-то плеснуло. Снизу донеслись шаги и пыхтение. Я подпрыгнула, свесилась через перила с лучиной на вытянутой руке. В таком доме самое место призракам.

В темноте что-то задвигалось.

— Кто там? — окликнула я.

Голос дрогнул, и я разозлилась на себя. Уважающим себя привидениям положено выть и греметь цепями, а не пыхтеть и отдуваться.

— Дед Пихто, — донесся снизу дребезжащий голос.

Я фыркнула и поспешила вниз. Все же эти лучины — сущее издевательство, глаза сломаешь, прежде чем что-нибудь разглядишь. Наконец из полумрака проявилась тетка. На плечах у нее лежало коромысло, на котором висели два деревянных ведра. Снова плеснуло, вода разбрызгалась по мрамору.

— Что тут бродишь? — проскрипела тетка. Лицо ее побагровело, лоб блестел от пота. — Иди немедленно ложись, выздоравливай. Завтра уже набегаешься.

Вода. Для постояльца и для меня. Два полных ведра на одной старухе.

— Давай помогу, — шагнула я к ней, протягивая руки к одному из ведер.

— Изыди! — гаркнула тетка так, что я отшатнулась. — Еще не хватало, чтоб ты последние силенки растеряла! Он и так недоволен, а если ты свалишься да воду разольешь? Снова тащить, да еще и убирать за тобой придется. Марш в постель, кому говорю!

Не дав мне опомниться, она довольно бодро зашагала вверх, оставляя за собой дорожку из лужиц. Тоже, наверное, на адреналиновой тяге. Я устремилась за ней, поскользнулась на мокром мраморе и едва не сверзилась. А когда восстановила равновесие, тетка уже одолела половину пролета.

То ли завидовать такой бодрой немощи, то ли… Я ругнулась про себя на чужое упрямство, замешанное на странной, искалеченной заботе. Тетка прошаркала в сторону комнат постояльца. Мне пришлось остановиться на последней ступени, чтобы отдышаться.

И все-таки хотя бы о себе позаботиться нужно самой.

Развернувшись, я пошла в противоположную сторону — искать кухню. Если уж я встала на ноги, то сидеть без дела, пока старуха таскает ведра, я точно не собиралась.

Кухня обнаружилась напротив средней двери из моей комнаты — если бы я не замерла в нерешительности, глядя в темноту, а сразу пошла вперед, нашла бы ее быстро. И не опозорилась бы второй раз за вечер.

Однако все попытки самобичевания вылетели у меня из головы, едва я переступила порог. Свет лучины отразился в белом кафеле.

Белом! Кафеле!

Я подошла поближе. Изразцы. На огромной печи, по виду напоминающей русскую. Я медленно обошла помещение.

Это было не просто место для готовки. Это был настоящий кулинарный цех. Профессионально спланированный — даже с высоты современных знаний было почти не к чему придраться.

Вдоль одной стены — целый комплекс. В дальнем углу — массивная русская печь, ближе к другому — маленькая аккуратная печка с двумя чугунными дверцами, за которыми обнаружились духовки с чугунными же листами. Между ними устроился котел, вмурованный в кирпичное — и тоже облицованное образцами — основание. От котла отходил кран. Я протянула руку к чугуну и едва не завизжала от восторга. Горячая вода! У меня будет горячая вода!

Посреди комнаты стоял исполинский разделочный стол из цельных досок, рядом — стол поменьше, очевидно, для теста. Вдоль противоположной стены тянулись в три ряда полки, уставленные медными и керамическими кастрюлями, сотейниками, сковородками и котлами. Идеальный порядок: вся посуда была выстроена «в ранжир», от большой до маленькой, как солдаты на плацу. Сейчас этот армейский строй покрывал ровный слой пыли, медь не блестела, а зеленела в свете лучины. Ничего. Отчищу. Было бы что чистить.

Но вся эта почти современная роскошь перечеркивалась двумя огромными бочками с водой, стоявшими у входа. Я мысленно прикинула объем такой бочки, высоту этажа: потолки терялись в темноте. Да уж. Не натаскаешься.

Раз тетка с этим справлялась, значит, и я справлюсь. Я хотя бы молодая и здоровая. Почти.

Я еще раз огляделась, откинула полотенце с корзины на столе. Хлеб. Белый. Разом откусила половину ломтя. Надо бы поставить кипяток запить, а то мало ли что плавает в этих бочках.

За спиной зашаркали шаги. Я обернулась.

— Вода из реки?

— Из колодца, — удивленно проворчала тетка. — Во дворе же колодец, наш, собственный. Ты что, забыла?

Городской колодец… В голове тут же всплыла вся таблица Менделеева. Впрочем, нет. Едва ли здесь технологии дошли до такого уровня развития. Скорее всего, в воде исключительно натуральная кишечная палочка в комплекте с холерным вибрионом или еще чем-нибудь этаким. Словом, пить только кипяченую, да и мыться, пожалуй, с осторожностью.

— Забыла, — сказала я. Пожалуй, этой отговорки и стоит придерживаться. — После болезни все в голове путается. Кухню эту матушка обустраивала?

— Да где там! Батюшка это твой. Любил людям пыль в глаза пускать. Нанял, значит, арх…

— Архитектора, — подсказала я.

— Да. Чтобы дом выстроил не хуже, чем у самого князя, и кухню обустроил на манер лангедой… тьфу, язык сломаешь. Словом, заморской. И повара нанял заморского нам готовить, а кухарку — для людей. Только скажу я тебе, того заморского повара Захар Харитонович быстро прогнал. Не умел тот готовить, пыжился только. Надо ведь как — чтобы еда в живот камнем ложилась. Чтобы как поел — так в сон и клонило. А этот что? Наготовит какой-то травы, каких-то соусов, что покушал, что…

— Радио послушал, — хихикнула я и тут же прикусила язык.

Тетка подозрительно уставилась на меня.

— А ты чего хлеб пустой жуешь?

Она сняла с печи горшок, поставила передо мной. Пахнуло вареной капустой и кислотой.

— Щец вон поешь. Добрые щи, ложка стоит.

Ложка действительно стояла. Я вгляделась в мутное варево, принюхалась — теперь в нем различалась не только капуста, но и перекипевший жир.

— Чего нос кривишь? — обиделась тетка.

— Где тарелку взять? — вопросом на вопрос ответила я.

Тетка молча грохнула передо мной глиняной миской. Я положила себе немного, хотя желудок отчаянно требовал еды. Жир обволок язык. Я поморщилась.

— Да уж, куда нам до заморского повара! — Тетка демонстративно убрала со стола горшок.

Я не стала протестовать: все равно много съесть не получится. Вместо бархатистого бульона — жирная пленка. Капуста, которая должна была медленно томиться в печи, перекипела, развалилась на водянистые ошметки. Репа вместо картошки — полбеды, но недоварена и потому горчит. Горечи добавляет и лаврушка, которой сунули чересчур щедро, да еще и в самом начале варки. Так что даже кислота от недостаточно промытого крошева — заквашенных верхних капустных листьев — не перебивает этот привкус. На этом фоне избыток ржаной муки, превратившей бульон в жидкое тесто, выглядел сущей мелочью.

Я не винила тетку. С приготовлением еды так же, как с любым другим навыком — нужны правильные инструкции и регулярные тренировки. Но если кто-то скажет, что не умеет, допустим, плавать, его никто не осудит. А стоит женщине признаться, что она не умеет или не любит готовить, слыть ей плохой хозяйкой. Однако ведь и к хозяйству нужен талант.

Я кое-как впихнула в себя щи — чтобы были силы, нужна пища — и вспомнила.

— Постояльцу еду отнести?

Тетка сразу сдулась, лицо ее приняло привычное испуганно-услужливое выражение.

— Да я сама отнесла, куда тебе.

— Всем доволен?

Не удивлюсь, если он высказался.

— Вроде да, во всяком случае, не возмущался. Только просил передать… — Она выпрямилась, и на секунду в ее голосе прорезались ледяные, надменные нотки Петра Алексеевича: — «Я бы хотел побольше приватности».

— «Приватности», — фыркнула я. — Сам-то по чужим спальням шастает.

— Так на двери же не написано, где спальня. Он, говорит, хозяйку пошел искать.

— И вообще, запираться надо…

До меня вдруг дошло, что за все время в этом доме я не видела ни одной задвижки на двери. На сундуках висели замки, да. Но не на межкомнатных дверях — а ведь они проходные! Какая уж тут приватность!

Я вздохнула. Подумаю об этом позже.

— Тогда иди отдыхай, тетушка. Спасибо тебе за все.

Она кивнула, разворачиваясь к двери. Я вспомнила кое-что еще.

— Напомни, баня в доме или во дворе?

— Кто ж баню в доме ставит! — возмутилась она. — Конечно, во дворе.

Я глянула за окно, где уже совсем стемнело. Пожалуй, осматривать двор буду завтра.

Тетка зевнула, прикрыв рот ладонью. Коснулась ею груди, снова прикрыла рот, дотронулась до лба. Кажется, этот жест здесь что-то значит, но спрашивать вряд ли стоит.

— Пошла я спать. И ты иди.

— Да. Сейчас. Хотя погоди! Где мне мыло взять?

— Ишь чего надумала! Мужу твоему, может, мыло и по карману было, да мы не господа.

— А мыться как? — растерялась я.

— Золой! Чай, не барыня, — добавила она с особенным удовольствием.

— А голову? Тоже золой?

— А голову вообще лишний раз лучше не мыть. Батюшке твоему в молодости как-то доктор сказал, что от мытья головы волосы выпадают. И что ты думаешь, до своих лет дожил с такой шевелюрой, что девке впору позавидовать.

Она погрозила мне скрюченным пальцем, прежде чем исчезнуть за дверью.

— Да можно и вообще не мыться, грязь толще сантиметра сама отпадет, — проворчала я, глядя ей вслед.

Я осталась одна посреди пустой кухни. Стихло шарканье шагов, тишина давила на уши. Нужно помыться, пока адреналин не закончился. Пока снова не накрыла слабость.

Вот только в чем? Позеленевший медный таз в моей уборной не годился, как и тазы для варенья на кухне. Окислы меди — не витамины. Эти тазы надо как следует почистить солью, с любой доступной кислотой, или прокипятить с уксусом, или уксусным тестом…

Но в любом случае не сейчас. Вон под лавкой деревянная лохань. Я вытащила ее, потерла пальцем, понюхала. Похоже, она служила для мытья посуды, а посуду здесь мыли все тем же щелоком, поэтому дерево, хоть и разбухло, не было ни жирным, ни грязным. Сойдет. После себя ошпарю ее кипятком. Значит, вопрос «в чем» решен, остался вопрос «чем».

Я начала обыскивать кухню. Продуктов было немного, но отыскалась ржаная мука и уксус. Пойдет. Главное — не делать воду слишком горячей, чтобы мука не заварилась на волосах.

Я развела ее в кашицу, распустила волосы, чтобы намазать, и замерла.

За окном, на подоконнике, сидела белка.

В серой пушистой шубке. С задранным кверху хвостом, с черными глазками-бусинками, отражавшими свет лучины. С кисточками на ушах.

Настоящая. Живая.

Я замерла, боясь дышать. Сколько себя помню, я мечтала увидеть белку. Просто так. Не в клетке зоопарка, не на картинке или на экране, а на воле. Странная, глупая детская мечта. Вроде бы даже и выполнимая — мало ли в наших лесах белок! Но так уж вышло, что за всю свою жизнь ни в городских парках, ни в лесу, куда я выбиралась пару раз с приятелями, белки мне ни разу не попадались. Будто кто-то специально отводил глаза. Или они прятались от меня — именно от меня, потому что в чужих телефонах были кадры, снятые в этих же парках.

Белка сидела на подоконнике и смотрела прямо на меня. Не испуганно, а с каким-то деловитым любопытством. Я смотрела на нее. Вся тяжесть прошедшего дня — муж, тетка, постоялец, нищета, неизвестность — все это на мгновение отступило, съежилось до размеров этой самой белки.

Только бы не убежала!

Осторожно, стараясь не делать резких движений, я достала из шкафа мешочек с сушеными яблоками. Достала один сморщенный кружок. Медленно отворила форточку и протянула в нее яблоко на открытой ладони.

Мороз тут же потек по коже, в рукава, за шиворот. Ничего. Потерплю немного. Сердце колотилось так, что должен был слышать весь дом. Ну, возьми же. Пожалуйста.

Белка посмотрела на меня. На мою ладонь. В один прыжок оказалась на раме форточки. Помедлила секунду и крошечными лапками схватила яблоко с моей ладони. Уселась на раме, совсем рядом со мной, и начала грызть. Щеки смешно двигались, лапки деловито крутили яблоко, и, казалось, еда занимала зверька куда больше, чем я.

От этого внезапного доверия у меня защипало в носу. Я протянула ей еще один кусочек. Белка ловко подхватила его, сунула за щеку, метнула на меня последний благодарный взгляд и вернулась на подоконник. Сиганула на ветку березы и исчезла в темноте.

Я еще долго стояла у окна, глядя на березу. Рот сам по себе растягивался в улыбке, и одновременно по щекам текли слезы. Ну надо же. Столько лет мечтала белку увидеть. И вот — увидела. Накормила даже.

Может, это знак? Что не все потеряно. Что в этой новой жизни сбудется то, что не сбылось в прошлой.

Я закрыла форточку, отерла лицо рукавом. Лохань для мытья стояла на лавке, но на душе у меня уже было чисто и светло — будто помылась в самой лучшей бане.

И размазывая по волосам и телу ржаную кашицу, и смывая ее водой с уксусом, я улыбалась.

Все будет хорошо.

Во двор все же пришлось спуститься — тщательно замотав мокрую голову в пару шерстяных платков и накинув поверх шерстяного платья халат на вате. Не оставлять же посреди кухни лохань с грязной водой.

Помойная яма нашлась в дальнем углу двора. Сюда почти не доходил свет уличных фонарей, а в доме сейчас светилось только одно окошко, и я чудом не сверзилась в затянутую ледком грязь. До весны нужно придумать, как укрыть это место от жары и от мух, иначе вонять будет на всю улицу.

До весны… При мысли о том, сколько раз на дню мне придется бегать по узкой винтовой лестнице у кухни с тяжелыми ведрами вниз и вверх, захотелось завыть. Я выплеснула лохань с помоями, сопроводив этот жест весьма выразительной, но не слишком цензурной фразой. Подпрыгнула от стука и оглянулась. Ровно для того, чтобы увидеть, как в единственном освещенном окне отошла в глубь комнаты широкоплечая фигура.

Форточку захлопнул. Чтобы не смущала высокородный слух примитивная брань. Я молча показала окну средний палец и поплелась обратно в дом, шаркая валенками по полу. Четверть часа назад, помывшись, я чувствовала себя почти здоровой. Теперь силы заканчивались.

Все же я вернулась на кухню и, слив из котла остатки воды, подтащила поближе табурет и заглянула внутрь с лучиной наперевес.

Да… Похоже, накипь никто не чистил с самой установки этого котла. Я бухнула туда золы из ведра, стоявшего у печки, натаскала воды из бочки. Угли под котлом еще грели, к утру будет щелок, и накипь размягчится достаточно, чтобы оттереть ее тряпкой с уксусом. А щелок, который я солью из котла, пойдет на уборку и стирку, тем более что уборки этот дом требовал основательной. Тетку я не винила: одной старухе с таким доминой не справиться.

Главное, проснуться раньше всех, чтобы тетку не угораздило сварить на щелочи компотик из сушеных яблок. По-хорошему бы записку на бак прицепить, но как я ни напрягала память, не смогла вспомнить, видела ли где-то в доме бумагу и письменные принадлежности. Не видела или они показались мне естественной частью интерьера? Я заглянула в свою комнату и не обнаружила ни бумаги с чернилами, ни книжек. Тоскливо, похоже, жилось купеческой дочке.

Так, теперь освободившаяся бочка. Я протерла ее уксусом — хорошо, что его целый деревянный бочонок. Чтобы дотянуться до дна, пришлось повиснуть на животе, и то едва не свалилась внутрь. Пересыпала в самовар углей из печи, вскипятила воду и перелила кипяток в бочку, накрыла крышкой. Постоит, пока греется второй самовар, а там почищу бочку тряпкой на палке и еще раз залью кипятком для окончательной дезинфекции.

Как же мне повезло, что первой вакансией, куда я смогла пристроиться после интерната, оказалась вакансия «помощницы», по сути — разнорабочего в ресторане русской кухни. У ее хозяев был пунктик на аутентичности — а может, именно это и привлекало дорогих гостей. Целая усадьба на границе частного сектора, с русской печью, самоварами и всем прочим. Там я и научилась обращаться с этой допотопной утварью.

Там и поняла, чем хочу заниматься в этой жизни. Нет, не просто готовить для людей, хотя и это мне нравилось. Организовывать и контролировать, оптимизировать приготовление и разрабатывать новые способы.

А еще я там поняла, как вырваться из замкнутого круга неквалифицированной работы. Стоило это не только нескольких лет пахоты, но и ссоры почти со всеми прежними друзьями, для которых я «зазналась» — вместо выпивки в компании или работала, или зубрила. Но я не сдалась.

И сейчас не сдамся.

Я кинула в отчищенную бочку серебряную вилку из буфета. Завтра с утра сооружу простейший фильтр из простыни и остывших углей. Еще часть углей я отложила в горшок, разбила ступкой — пока не до порошка — и залила щелоком. Утром разотру как следует, пропарю, промою и прокалю на сковороде. Будет активированный уголь. Останется только найти гальку, речной песок и соорудить на бочку какой-нибудь каркас, в который можно будет поместить фильтр. Уже почти настоящий.

Удивительно, но только уже переделав всю эту кучу работы, я поняла, что устала. Хотя, по идее, должна была свалиться еще на этапе переливания воды в котел.

Будто помывшись, я смыла с себя не только пот и грязь, но и болезнь.

И все же пора было спать: мне нужен отдых.

Пока я возилась на кухне, волосы были скручены в дульку, так что почти не просохли. Ложиться спать с мокрой головой — не лучшая идея. Я уселась на сундук в своей комнате.

В детстве меня некому было учить ухаживать за волосами. Из какого-то вечно сидящего внутри чувства противоречия я начала отращивать косы, едва выпустилась. Чем только я их не мыла — от кефира до яиц — и чем только не мазала, включая лук, чтобы быстрее отросли. То, что к косам должно прилагаться и умение ухаживать за ними, я поняла гораздо позже. Зато теперь я знала, как бережно и спокойно прочесывать прядь за прядью. Ни за что не обрежу — в прежнем мире у меня не было и половины этой красоты. Жаль, что в этом нет фена и…

Нет? Я вспомнила летящее в лицо Анатолю одеяло и его бешенство. То, что в шоке — не так уж часто обнаруживаешь себя в новом мире — воспринялось как обыденность, сейчас показалось чудом.

Да это и было настоящее чудо.

Магия. И у меня она есть. Что, похоже, исключение. Судя по возмущенным воплям пока еще мужа, магия доступна только дворянам и…

И спрашивать тетку о возможных грехах моей матери не стоит. Даже если знает, не скажет.

Да и неважно это. Если магия может заставить летать одеяло, она может и феном поработать.

Только с какой стороны подступиться?

Если я хочу отпихнуть не бесящего мужика, а воду из волос…

Я не успела додумать эту мысль. Ветер от пола взметнул мои волосы — а заодно и одежду — и опал, оставив меня с копной почти идеально высушенных, но вздыбленных и снова перепутанных прядей.

Я вздохнула и опять взялась за гребень.

Я проснулась от петушиного вопля, да такого, будто эта зараза взгромоздилась мне в изголовье кровати и горланит прямо под ухом. Первому отозвался второй, чуть поодаль, потом еще один — снова близко.

Все случившееся вчера вспомнилось сразу. Новая жизнь, большой дом, ненужный муж и чуть более нужный, но все равно невыносимый постоялец. Городская управа и требование расчистить снег перед домом.

Я хихикнула. Вот тебе и цивилизация — петухи по утрам орут. Прислушалась. Дом был тихим, ни шагов, ни стука дверей, ни голосов. Спят еще. И мне можно…

Я уже завернулась в одеяло, когда вспомнила про щелок в чане с кипятком. Нужно вставать.

Вчера жарко натопленная, сегодня к утру комната выстыла. Так что умываться и одеваться пришлось бодро. Ничего, говорят, ледяная вода улучшает цвет лица, и вообще в таком холодильнике я куда лучше сохранюсь.

Надо придумать какую-нибудь грелку. Или порасспрашивать тетушку, потому что в этом мире уже наверняка что-нибудь придумали — где-то на краю памяти копошилась информация о жаровнях.

И все же, влезая в валенки, я чувствовала себя совершенно здоровой и даже выспавшейся как следует. Немного ныли мышцы — вчера под вечер я устроила себе неплохую гимнастику — но это только лишний раз напоминало: я жива. Я могу дышать, говорить, двигаться. Я жива, все остальное неважно. А еще я была голодна — и это было лучшим из ощущений, доступных мне за последнее время.

Жаль только, еду нельзя просто достать из холодильника.

Я выгребла золу и остывшие угли из печи, раздула то, что еще можно было раздуть, и растопила ее. Наколола топором лучины, пораспихала их во все светцы и начала не наскоком, как вчера, а методично и по порядку обследовать все ящики, лари и сундуки.

Ни мяса, ни рыбы — надо будет спросить у тетки, возможно, они на леднике. Множество круп, да не по полкило-килограмму, а в мешках чуть ли не с ведро размером. Правда, среди этого множества не обнаружилось ни риса, ни манки — зато обнаружился овес, да не геркулес, а нормальное овсяное зерно, в котором есть что пожевать и после которого долго будешь сытым. Я пристроила горшок с будущей кашей на конфорку печи — пусть греется, пока прогорают дрова — и продолжила осмотр. Корзина яиц. Мука — по здоровому, килограммов на тридцать, мешку ржаной и гречневой. Довольно прилично толокна и небольшой мешок белой, пшеничной муки. Соль — хорошо, ее не придется экономить. Здоровенные крынки с моченьями и соленьями. Судя по всему, где-то в подполе или погребе стоят бочки с этим же добром, а значит, найдется чем разнообразить стол. Сливочное масло в соленой воде. Большая глиняная бутыль конопляного и маленькая, будто флакон духов, подсолнечного. Нерафинированного, с тем густым ароматом, который скрасит и салат, и квашеную капусту. Были на кухне и сушеные грибы, и сушеные же ягоды, овощи — уже явно полежавшие, но еще не дряблые, как перед весной. Картошка — после репы в щах я ожидала, что в этом мире еще нет картошки, но вот она, родимая, живем! И даже кусок соленого сала нашелся.

А в нише под подоконником с просветом на улицу — местном аналоге холодильника — обнаружилась вчерашняя теткина стряпня. Поверх вчерашних щей застыл слой жира в палец. Пирог с мокрым дном.

От таких харчей постоялец точно сбежит.

Ничего.

Я огляделась, засучивая рукава. Сейчас домою котел, натаскаю воды в уже чистые бочки. Подкину дров в печь постояльцу — хорошо, что топка выходила в коридор, чтобы не беспокоить господ в комнатах. И можно будет готовить. Что-то простое и сытное для нас с теткой. И для постояльца. Что-то такое, что нам по карману — кормить его икрой и крабами мы не потянем — но и достаточно приличное, чтобы он не сбежал.

Надо спросить у тетки, сколько он платит. Цену дров и еды. И посчитать, стоит ли овчинка выделки. Но это потом. Пока завтрак.

Внутри начал разгораться профессиональный азарт. Моя территория. Моя кухня. И никто не помешает мне развернуться.

Постоялец, легок на помине, явился, когда я чистила картошку для пресных пирожков, которые собиралась подать днем к щам. Если я не найду мяса, щи будут постные и пирожки окажутся в самый раз, а если найду — сварю здоровый котел бульона на несколько дней, чтобы хватило и на рассольник, и на борщ, и на гороховый суп.

Овсянка уже томилась в печи, а по кухне плыл тонкий фруктовый аромат: я залила кипятком сухофрукты, чтобы сдобрить ими овсянку. Получившийся взвар вполне сойдет за чай для меня.

Постоялец разглядывал мою кухню с таким видом, будто обнаружил вместо нее общественный туалет. Я даже огляделась — не осталось ли где грязи. Нет, все в порядке. Перед тем, как начать готовить, я протерла и столы, и пол и смахнула пыль с рядов ступок и кастрюль. Тазы, конечно, надо будет почистить, и ведро с картофельными очистками кухню не украшает — но, в конце концов, идет рабочий процесс. Дочищу и все уберу.

Справедливости ради, сам постоялец в шелковом халате поверх белоснежной рубашки и шелкового же с вышивкой жилета выглядел здесь так же чужеродно, как я в своем вчерашнем ватном халате — на званом ужине у английской королевы.

— Я вчера говорил госпоже Григорьевой, однако она, видимо, забыла. Впредь я ожидаю, что к этому времени самовар будет стоять у двери моей комнаты. Нагретый самовар, — уточнил он таким тоном, будто я была не способна сама до этого додуматься. — И я жду завтрак.

«К этому времени» — это ко скольки, интересно? Я не помнила часов ни в моей, ни в теткиной комнате.

А госпожа Григорьева — теперь я знаю фамилию тетки — спит, умотавшись, потому что вчера таскала по лестнице воду, чтобы некоторые с задранным носом получили свою горячую воду перед сном.

— Будьте добры, сообщите мне, к какому именно часу вы хотите иметь горячий завтрак, —попросила я. — Я запомню.

Он извлек из жилетного кармана часы, щелкнул крышкой.

— Сейчас половина седьмого. Запомните, будьте любезны.

Почему-то мне остро захотелось выплеснуть воду из-под картошки на его шелковый халат. Но вместо этого пришлось лишь сдержанно сообщить:

— Самовар готов. Погодите минуту.

Я подхватила пару полотенец, чтобы не обжечься, но постоялец выдернул их у меня из рук. Двинул плечом, оттеснив, и, подхватив самовар, понес его так, будто эта исходящая жаром дура вообще ничего не весила.

И вот вроде помог — в медный самовар влезало ведро воды, и тащить его, да еще и горячий, мне было бы тяжело. Но сделал он это так, что я снова почувствовала себя униженной. Не как женщине помог, а как у нерасторопного слуги отобрал нужное, чтобы не путался под ногами.

Я фыркнула, мотнула головой, отгоняя наваждение. Просто я привыкла все делать сама, а он, видимо, привык ни с кем не считаться. Я ему не нравлюсь, он мне тоже, но, поскольку детей нам вместе не делать…

При этой мысли я опомнилась. Трижды плюнула через плечо и постучала по деревянной ложке.

Завтрак. Нужен завтрак, и быстро, похоже, низкий от голода уровень сахара плохо влияет на мозги, что мне достались. Что я там планировала…

— Ох, запахи-то какие! — воскликнула тетка, заходя на кухню. И тут же сменила тон на уже привычный визгливо-недовольный. — Ты чего наделала, бестолковая! Что это на бочке навертела? Зачем простыню испортила!

— Оставь в покое простыню, — попросила я, шинкуя лук.

Нож стучал по доске, и этот ритмичный негромкий звук успокаивал. Меня, но не тетку.

— А переставила все зачем? Все должно быть на своих местах! Я тут полжизни…

Я положила нож, повернулась к ней и посмотрела ей прямо в глаза. Сказала не зло, но очень твердо:

— Тетушка Анисья. На кухне должен быть один хозяин. И с сегодняшнего дня это буду я.

Она открыла рот, чтобы возмутиться, но я подняла руку, останавливая ее.

— Огонь очень чувствует настроение и усиливает его, передавая еде. Когда человек готовит, он должен быть спокоен и думать о хорошем. Тогда и еда получается вкусной и на пользу идет. А если повара дергать, ругать и под руку говорить, пища выйдет горькой, злой. От нее только живот болеть будет. Хочешь, чтобы постоялец наш отравился злой кашей?

— Отродясь ничего подобного не слышала, — не сдалась тетка. — Да на этой кухне повар с кухаркой вечно собачились, бывало, и волосья друг другу выдирали. И ничего, батюшка твой ел да нахваливал!

— Так, может, потому у него и рука была тяжелая, что еду, приготовленную с тяжелыми мыслями, ел? — улыбнулась я.

Тетка поджала губы.

— Что ты мелешь, язык без костей!

— Возьми вон каши из печи да позавтракай, — сменила я тему, бросая на разогретую с маслом сковородку лук.

Главное — не передержать его, чтобы карамелизовался, но не успел подгореть. Жаль, помидоров нет. И сыра. К слову…

— А потом скажи мне, где взять денег. Надо на рынок сходить. Молока купить, сметаны, сыра.

— Раскомандовалась! — снова взвилась тетка. — Денег я тебе не дам, отродясь ты не умела с ними обращаться, вечно транжирила. Ишь чего надумала: сыр покупать! И отойди от печи, все испортишь! Готовить ты тоже отродясь не умела, все слуги за тебя делали.

Я вылила на сковородку яйца и засунула ее на под печи. Снова обернулась к тетке.

— Та Даша, которая отродясь ничего не умела, утопилась в проруби, — сказала я, и каждое слово словно падало на пол булыжником. — Ее больше нет.

Тетка разинула рот. Осенила себя священным знамением.

— Что ты несешь!

— Что слышала, тетушка. Той балованной купеческой дочки больше нет. Есть я — та, кого муж выставил из дома за грехи отца. И я умею и готовить, и считать деньги.

— Да откуда бы… — начала она и смолкла под моим взглядом.

— Ты вчера готова была подложить меня под постояльца за вязанку дров. Я не злопамятная, но память у меня хорошая. Ты боишься нищеты и голода. Значит, не мешай мне сделать так, чтобы постоялец был всем доволен, а у нас всегда были дрова и еда на столе. Или справляйся одна. Как знаешь. Я — выкручусь.

Выкручусь, чего бы это мне ни стоило.

В наступившем тяжелом молчании я вынула из печи шкворчащую яичницу. Белок посолить, желток поперчить. Гренки — легкие, поджаристые, хоть и ржаные, уже готовы. Чай он заварит сам.

— Дашенька, да что ж на тебя нашло, — залебезила тетка.

Я не стала отвечать — все, что хотела, я уже сказала. Составила завтрак на поднос и понесла постояльцу. Тот принял его с сухим «спасибо», не молча, и то хорошо. Когда я вернулась в кухню, тетка жевала вчерашний холодный пирог.

— Говорю, транжира ты. Еда осталась, а ты новую готовишь. И денег я тебе не дам. Ты кулёма, кошель срежет кто, а денег у нас и так нет. Схожу сама с тобой на рынок.

Наверное, надо было дожать, но, с другой стороны, я действительно ничего тут не знала. Даже не знала, где рынок, не говоря уж о ценах. Может, и хорошо, что поначалу со мной будет сопровождающая. А там поглядим.

Зимняя одежда у меня оказалась шикарной. Полушубок из чернобурки мехом внутрь, крытый красным бархатом. Вдоль манжет, застежки и по низу — вышивка золотым шитьем. Алый с набивными цветами платок. На фоне этого великолепия моя и без того бледная кожа стала выглядеть белой как снег, и лицо совсем потерялось, хотя, может, это и к лучшему.

Тетка зашла, когда я в очередной раз перерывала сундук.

— Чего возишься?

— Варежки ищу.

Варежек нигде не было. Куда же они могли запропаститься?

— Нету варежек. Батюшка тебе как барыне муфточку справил, на лисе. Ты велела ее продать, чтобы было на что жить первое время. Я и продала.

Значит, надо найти какую-нибудь шерсть и связать себе варежки. Зимой без них никак.

Тетка оглядела меня с ног до головы.

— И полушубок этот хорошо бы продать. Да купить тулупчик простой, вон хоть на зайце. Тоже греет, а на вырученные деньги жить можно.

— Давай до кучи и валенки продадим, по улицам можно и в лаптях ходить, главное, онучи потолще намотать, — фыркнула я.

Украдкой погладила бархат. Продам, конечно, если припрет, но пока поношу. Никогда у меня не было такой красивой вещи. Хотя тяжела, конечно, красота. Мех был выделан по старинке — кожа толстая, гнется плохо. Зато тепло.

Тетка посмотрела на меня с внезапным интересом.

— А что, можно и продать. Лапти-то пятачок пучок на базаре продают, а за валенки почти новые да кожей подшитые можно и полтора отруба выторговать. На неделю еды купить, и еще останется.

Она серьезно. Господи боже, она серьезно! Неужели дела так плохи?

— Тетушка, я пошутила! — воскликнула я.

Если что, я, конечно, не побрезгую ходить в лаптях, но холодно же!

В ее глазах погас алчный огонек.

— А, пошутила… А я-то подумала, за ум взялась. Пойдем, горюшко мое луковое, пока базар не разошелся.

Мы вышли во двор. Совсем небольшой, утоптанный до плотности асфальта. Обогнули дом и, пройдя через ворота, оказались на улице. Пожалуй, права была городская управа. Широкие тротуары, у соседних домов расчищенные, напротив нашего дома покрывали сугробы с кое-как протоптанной между ними тропинкой. Да и деревянные ставни, закрывавшие огромные окна первого этажа, выглядели неопрятно. Кто-то уже нарисовал на них углем какие-то закорючки. Похоже, любители граффити есть во всех мирах.

Что ж, если не найдется денег заплатить дворнику, придется взять лопату самой и расчистить. И ставни оттереть.

Несмотря на ранний час и темноту, едва разгоняемую фонарями — масляными, судя по запаху, — на улице хватало народа. В основном торопился куда-то простой люд: мужики в тулупах и армяках, женщины в платках и телогрейках. Мимо протрусила баба, тащившая за спиной завернутый в одеяло самовар, а на поясе у нее болтался чайник, из носика которого вился легкий парок. Пахнуло медом и специями. Двое мальчишек, впрягшись в веревки, с пыхтением волокли по дороге большие санки с окованной железом бочкой. Водовозы, догадалась я. Проехала еще одна бочка, на этот раз в конной упряжке, и я закрыла нос рукавом: золотари уже начали свою работу.

Этот мир жил своей, незнакомой мне, но очень деятельной жизнью. Все куда-то спешили, у всех были дела. Однако знати — в шубах и теплых шапках, на повозках или санях — не было видно. Похоже, изволили почивать.

Интересно, куда подскочил ни свет ни заря наш постоялец? Я оглянулась на свой дом, но с этого ракурса уже не было видно, горит ли в окнах свет. Хотя мне-то какое дело. У него своя жизнь, у меня своя, они пересекаются лишь краем, и слава богу. Лишь бы платил вовремя.

Размышления мои прервал нарастающий стук копыт и звон колокольчика. Народ на улице как по команде шарахнулся от дороги к домам. Мужики стаскивали шапки, женщины кланялись.

Я с любопытством уставилась на пару в санях, которую здесь, видимо, узнавали все… кроме меня. Меховая шапка на мужчине, поднятый каракулевый воротник. На женщине пуховый платок поверх каракулевой шапочки и шубка, кажется, крытая бархатом, как у меня, только молочного цвета. Кто-то богатый.

Тетка дернула меня за рукав.

— Кланяйся, дуреха! Баре едут!

Не успела я сообразить, как ее тяжелая ладонь легла мне на затылок, заставляя согнуться в унизительной, подобострастной позе.

Сани пронеслись мимо нас, обдав снежной пылью.

Тетка выпрямилась, но ее рука так и осталась лежать на моем затылке, не давая поднять голову.

— Кирилл Аркадьевич, милостивец, дай бог здоровьичка, — воскликнул кто-то рядом.

— Милостивец, — прошипела тетка. — Чтоб ему в аду на том свете гореть! Чтоб баба его пустоцветом оказалась! Чтоб всей родне обоих до седьмого колена ни дна, ни покрышки, ни покоя вечного!

Я скинула ее ладонь. Озадаченно посмотрела вслед саням.

— Да что они сделали-то?

— Этой ведьме батюшка твой, вишь, немил оказался. Потаскуха драная, а туда же, нос воротить!

Я припомнила совсем юное лицо — едва ли старше меня нынешней. Что ж, невелик грех, если ей не понравился купец, у которого дочь ее ровесница. Особенно если рядом крутится такой красавец.

— Мало того, змеища подколодная полюбовнику своему нашептала, и тот батюшку твоего оговорил да в тюрьму и посадил.

— Оговорил? — переспросила я. — И что, никаких доказательств?

— Закон что дышло, а когда самому исправнику кто-то дорогу перешел… — Тетка горько махнула рукой. — А может, не она нашептала, а ему самому тысяча десятин земли приглянулась. Муж и жена — леший да кикимора. — Она дернула меня за рукав. — Чего застыла. Пойдем.

— Погоди, — опомнилась я. — А чего это я должна им кланяться?

Не то чтобы мне было трудно или жалко лишний раз потренировать спину, согнувшись. И не в гордости было дело. Я судорожно пыталась вытащить из головы знания по истории. Как на грех, вместо полезной информации всплывали совершенно ненужные даты.

Лучше бы этикету в школе учили, честное слово! Это ведь не свод глупых условностей, а правила, помогающие сделать общение приятным, безопасным и предсказуемым.

О какой предсказуемости речь, если я не понимаю расклад?

Вот я, дочь купца Захара Харитоновича… надо как-то исподволь вызнать фамилию — по статусу чуть выше деревенской бабы и вроде как должна кланяться «господам» из чистой публики. Тому же Кириллу Аркадьевичу с женой. Постояльцу, если он дворянин. Мужу Ветрову?

Перебьется!

С другой стороны, я — жена, пока еще жена, дворянина Ветрова. Кланялись ли дворяне друг другу в пояс? Не царю, в смысле императору, а друг другу?

И как быть мне? Не поклонишься — оскорбишь до глубины души. В голове завертелось прочитанное где-то «как-то он чересчур холодно мне поклонился». Поклонишься чересчур глубоко — сочтут лизоблюдом… блюдкой… тьфу ты!

Господи, мало мне колодца во дворе и дровяной печи, разбирайся еще и с местными порядками!

— Ты это брось, — неожиданно горько сказала тетка. — Ежели от батюшки слышала, то забудь. Он вон тоже никому кланяться не хотел — и чем кончил? Все имел: и деньги, и дом — полная чаша, и почет, любого купца в уезде мог ногтем раздавить, будто вошь. Да возмечтал дворянином стать. Не для курицы соколиный полет. Заруби себе на носу!

Она даже рукавицу сняла, чтобы потрясти перед моим носом предупредительным перстом.

Я смиренно кивнула. Объяснять, что я пытаюсь разобраться в местной иерархии, бессмысленно, придется как-то понимать самой. Я автоматически посмотрела на теткин палец, все еще качающийся перед моим лицом, и обнаружила за ним вывеску. На вывеске красовался румяный крендель, а рядом…

Буквы.

Это должны были быть буквы.

Но я не понимала ни одной.

— Что там написано? — спросила я.

Тетка оглянулась.

— Булочная это, не видишь, что ли?

— Я не могу прочитать, — вырвалось у меня.

— Чего выдумываешь? — фыркнула тетка. — Отродясь ты читать не умела, да и незачем девке это уметь.

От такого заявления я на пару мгновений лишилась дара речи.

— То есть как это незачем?

— А чего тебе читать? Молитвы наизусть затвердить надобно. Книжки с баснями всякими — сплошная суета, только разум смущать.

— Жития святых, — буркнула я, все еще не в состоянии переварить ситуацию.

Как это незачем уметь читать???

— Нищих да странников в дом надобно пускать, они и расскажут все в красках. И про святых, и про чудеса Господни, и про дива заморские.

И про людей с песьими головами.

— Деловые записи тоже нищие да странники читать будут?

— А делами отец и муж пусть занимаются. Им господь на то разум и дал. А девке… бабе такие вещи не по разуму. Али ты от любовника записки читать собралась? Не просто так муж блудом попрекал?

Я пропустила оскорбление мимо ушей, слишком потрясенная. Я. Не умею. Читать.

— Да тот же договор с постояльцем! Как его подписывать…

…не читая, хотела сказать я, но договорить мне не дали.

— Чего там подписывать, крестик поставила, всем все понятно.

— А прочитать⁈

— Так на словах все оговорили. Слово купеческое верное, а дворянина тем более. Вздумалось ему бумагу марать — его дело, я за тебя отметилась.

Я застонала.

— А если в том договоре написано, что ты каждое утро должна петь на балконе «Боже, царя храни!» в неглиже?

— Чего? Нахваталась словечек барских!

— Ничего, — буркнула я.

Ничего.

Апокалипсис — ничего по сравнению с этим моим открытием.

На голову мне упал снежок. Я вздрогнула, отряхиваясь. Среди веток мелькнул серый пушистый хвост.

Ну вот, еще и белки мерещатся.

Но этот снежок отрезвил меня.

Апокалипсис — это когда все предопределено и ничего не изменишь. Я всего лишь неграмотна. Точнее, не знаю местную грамоту. Я попыталась вспомнить русский алфавит, и буквы послушно появились перед мысленным взором. Хорошо. По первости необходимые записи можно вести и на родном языке, лишь бы их никто не увидел. Потом научусь. Найму учителя. Куплю букварь.

В самом худшем случае придется перерисовывать вывески и сравнивать, выискивая повторяющиеся буквы. Анализировать. Долго. Малоэффективно. Но реально.

А потому нечего паниковать.

Я встряхнулась. В сознание пробилось:

— Шевели ногами, кулема, пока доплетешься, раскупят все!

Пришлось шевелить.

Рынок был слышен издалека. Чем ближе мы подходили, тем ярче становилась какофония. Гул голосов, визг свиней и лошадиное ржание, крики торговцев, скрежет точильного колеса. И люди. Множество людей, куда больше, чем я привыкла видеть на городском рынке.

Тетка дернула меня за руку и решительно ввинтилась в людской поток. Пришлось вцепиться ей в локоть, чтобы не отстать.

Вслед за звуками пришли запахи. Я могла бы сказать, что продают в этом ряду, не открывая глаз. Вот аппетитный хлебный дух. Вот острый металлический запах свежей убоины. Вот чуть кисловатый аромат творога. Резкая вонь птичьего помета: птица продавалась живой.

Мой привыкший к чистоте разум взбунтовался. Я поморщилась.

— Нос не вороти, барыня нашлась, — проворчала тетка, увлекая меня мимо рядов с сеном и овсом.

А это что? Носа коснулся густой сладко-землистый запах свекловичной патоки. Нет, я, конечно, знала, что ее добавляют в корм скоту зимой, но…

— Ежели коровка есть, бери, не пожалеешь, — заметил мой интерес мужик-торговец. За его спиной аккуратной пирамидой стояли бочонки. — Пару фунтов в ясли плеснешь — и солому есть станет. Хотя… — Он оглядел мой полушубок. — Твои работники, поди, скотину как следует кормят. Все равно возьми. Доиться будет как летом.

— Что за варево такое? — буркнула тетка.

Все это время она безуспешно пыталась сдвинуть меня с места.

— Да князь наш придумал, как из свеклы сахар делать. А это, вишь, патока. Людям не больно по нраву, а скотине в самый раз.

Я помедлила — взять, что ли, курам, чтобы неслись лучше — но тетка все же сдернула меня с места и ворча поволокла к рыбному ряду.

Ладно, в другой раз. Сейчас все равно деньги не у меня.

У рыбного ряда тетка с места в карьер начала торговаться. Я потянулась было приглядеться к рыбе получше, но Анисья отпихнула меня.

— Не мешай, без сопливых разберусь.

Без сопливых так без сопливых. Тем более что мне опять стало не по себе. Слишком много людей, слишком много нового, голова гудела, и я чувствовала себя оглушенной. Новая жизнь, новые лица, новые правила. Не стоит пока вмешиваться. Буду приглядываться, запоминать, впитывать. Наконец связка карасей, нанизанных на продетый через жабры прутик, перекочевала в корзину, и тетка поволокла меня дальше.

У каждого прилавка она торговалась долго и яростно, будто каждая змейка — так называлась здесь местная монета — была последней. Неужели наши дела настолько плохи?

Когда вернемся, надо насесть на тетку и выяснить, сколько у нас денег. А пока я старалась запоминать цены. Полтина за связку карасей. Двадцать змеек живая курица. Я успела ужаснуться мысли, что нужно будет превратить ее в неживую, но бойкая торговка управилась сама — я едва успела отвернуться. Похоже, в этом мире мне придется привыкать к вещам, о которых я когда-то не задумывалась. Или переходить на вегетарианство. Змейка за фунт печенки. Змейка за яйцо.

Запоминалось плохо: от гама и толчеи голова шла кругом, корзинки все сильнее оттягивали руки. Тетка, похоже, решила, что я совершенно здорова, и перестала стесняться, нагружая меня. Может, я и правда была здорова — вспомнить только, сколько успела переделать за вечер и утро, явно не обошлось без какой-то магии. Но и здоровая я была непривычна к тасканию тяжестей.

Значит, привыкну. Быть хрупкой мимозой я просто не могу себе позволить. Кто-то толкнул меня со всей силы, я едва удержала равновесие.

— Держи, держи вора! — донеслось сзади. Я повернулась в сторону, куда побежал толкнувший меня, но того и след простыл. Я даже не разглядела, кто это был.

— Ищи ветра в поле, — фыркнула тетка. — А мужик — дурак. Все знают, что деревенщины деньги в шапке держат. Теперь и без денег, и без шапки по морозу.

Я хотела ответить, что виноват всегда преступник, а не пострадавший, но тетка уже переключила внимание на щуплого мужичонку, который с невероятной скоростью крутил на дощечке три карты.

— Красную даму ищи! Угадай — полтина твоя! Подходи, не робей!

— Пойдем, — сказала я тетке. — Жулье — оно и есть жулье.

Очень хотелось дернуть ее за рукав, но обе руки были заняты.

— Погоди.

Какой-то парень в овчинном тулупе, азартно блестя глазами, ткнул пальцем в одну из карт. Мужичонка с ухмылкой перевернул, показав червонную даму.

— Угадал, глазастый!

— А ты говоришь, жулье! — сказала тетка.

Вытянув шею, она следила, как монета переходит от мужичонки к парню.

— Пошли. В твоем-то возрасте пора знать, что дармовой сыр только в мышеловке.

Развод старый как мир — либо выигрывает подсадной, либо простофиле дают выиграть немного, провоцируя на крупную ставку. Давненько я такого не видела.

— Или я одна домой пойду.

— Ключи-то у меня.

Все же она двинулась за мной, ворча:

— Вумная больно, ну чисто вутка. Что с мужем не жилось, раз такая вумная.

Я закатила глаза и напомнила себе, что молчание — золото.

Наконец, с тремя тяжеленными корзинами, мы выбрались из рыночной толпы и поплелись по улице.

Утренние сумерки еще не рассеялись до конца, хотя фонари уже погасили. Люди на улице стали выглядеть ухоженней, «чище». Исчезли золотари и водоносы. Да и разносчиков чая и сбитня с самоварами стало куда меньше. Появились мальчишки в шинелях. Кого-то сопровождали женщины — те двигались чинно и не торопясь. Те, кто постарше, шли группками, перебрасываясь снежками. Куда-то спешили молодые люди в тулупах и картузах. Трусили, ссутулившись, взрослые в форменных шинелях, холодных даже на вид. Другие — в добротных — шли неспешно и с достоинством.

Женщины, кроме тех, что сопровождали гимназистов, почти все были с корзинами. Я в своем богатом полушубке рядом с ними выглядела белой вороной. Пожалуй, тетка в чем-то права. Продать не продать, но каждый день в таком наряде бегать не стоит. Куда больше он бы подошел дамам, катившим в изящных санях, запряженных красивыми лошадьми. При их появлении теперь кланялись не все — и я не стала, хоть тетка и фыркнула.

Из дверей той самой булочной, которая открыла мне мою неграмотность, сейчас доносился такой аромат, что я невольно замедлила шаг. Тетка тоже шумно вдохнула воздух.

— Зайдем. Постояльцу сдобы купим.

Внутри оказалось жарко, чисто и пахло так густо, что казалось, сам воздух можно резать ножом и есть. На деревянных лотках возвышались горы румяных булочек, витых кренделей и пышных саек. Тетка, позабыв о рыночной экономии, ткнула пальцем в самые аппетитные сдобные улитки, посыпанные чем-то похожим на корицу с сахаром.

— Вот этих полдюжины.

— Да ты никак кутить собралась, Анисья? — улыбнулся булочник.

— Постояльцу. Не абы кто — дворянин из самого Ильин-града! А суровый какой, как посмотрит — так внутри все смерзается.

А еще надменный и капризный. Но тетка говорила о нем с таким восхищением в голосе, словно ее почтил постоем недостижимый идеал.

Пытаясь отвлечься от ее болтовни, я начала разглядывать пряники, аккуратно разложенные на отдельном подносе. Настоящие, медовые, судя по запаху. Ржаные отдельно, белые отдельно. На иных виднелась даже сахарная глазурь, подчеркивающая тисненые узоры: цветы, диковинные растения, кони и птицы.

— Ладно уж, сластена, — проворчала тетка. Обернулась к булочнику. — Положи вон тот, ржаной, с птицей.

Я благодарно улыбнулась ей.

Тетка полезла под полушубок, пошарила рукой раз, другой. Лицо ее стало сначала удивленным, потом растерянным, а затем и вовсе испуганным.

— Где же он… тут же был…

Она поставила на пол корзину и лихорадочно захлопала себя по бокам.

— Украли! — наконец выдохнула она, и в голосе ее зазвенели слезы. — Ох, батюшки, кошель-то мой… На рынке украли!

Я прикрыла глаза. Украли. Не у меня, «кулемы», а у нее.

— Сколько там было? — сдержанно поинтересовалась я.

— Два отруба оставалось! Все, что постоялец на неделю вперед заплатил!

А сколько он, интересно, всего заплатил? Впрочем, сейчас не время.

Булочник меж тем уже убирал товар с прилавка.

— Парамон, сделай милость, запиши в долг! — залебезила тетка. — Отдам, непременно отдам!

— В долг не дам, Анисья, — ответил тот, не глядя на нас. — Ты с того месяца еще должна. А отдавать кто будет, Пушкин?

Я вздрогнула. Ах, нет, ослышалась.

— Кошкин, купец первой гильдии? — говорил булочник. — Привыкла у зятя на всем готовом…

Вот, значит, как звали батюшку. Не став дослушивать, я взяла в одну руку обе корзины, другой ухватила тетку за локоть и выволокла на улицу.

Тут же пришлось остановиться, чтобы взять ношу поудобнее. Тетка тоже остановилась. Похоже, приготовилась к спектаклю.

— Украли, люди добрые, на рынке кошелек украли! Когда только успели, тати проклятые!

— Когда ты на жуликов пялилась, — не удержалась я.

— А ты молчи, задним умом все крепки! Могла бы и предупредить, а то и глаза раскрыть пошире, глядишь, и заметила бы вора!

Очень хотелось огрызнуться, но это было глупо. Теперь неважно, кто виноват. Важно, что до конца недели дохода…

— А сколько у нас всего? — прервала я поток причитаний и ругани.

— Чего?

— Денег сколько осталось? До следующей оплаты? Ты, надеюсь, не все, что у нас есть, на рынок потащила?

— Что я, по-твоему, совсем дура, что ли! — возмутилась она.

— Сколько? — переспросила я.

— Сколько есть, все наши. Нашла о чем на улице трепать!

— Ясно. — Я поставила на снег корзинки, чтобы перехватить их половчее. Плечи отваливались, пальцы тоже. — Мы идем домой. Ты садишься и пишешь…

— Чаво?

Тьфу ты!

— Садишься и вспоминаешь все наши долги. Кому, чего и сколько. Потом ты пересчитываешь оставшиеся у нас деньги, а я в это время делаю ревизию продуктов.

— Дашка, что ты несешь?

— Проверяю все закрома у нас в доме. Кухню я уже осмотрела. Погреб, первый этаж…

— Так из лавки все повыносили, когда имущество в пользу казны забрали.

Лавка, значит. Тогда тем более надо проверить.

— Может, и повыносили, может, нет. А потом, когда я буду знать, что у нас есть, сядем и подумаем, как нам прожить неделю до следующих денег.

— А чего ты мне приказываешь? — снова взвилась тетка.

Я опять опустила корзины и обернулась к ней.

— А кто-то должен думать и приказывать. Сегодня весь день приказывала ты. Ты решала, куда зайти. Ты пялилась на мошенников. Ты…

— Ты меня еще куском хлеба попрекать начни!

— Куском хлеба попрекать не стану. Но если у тебя прямо сейчас есть план, как нам прожить без денег…

— Чё это «без»? Кой-чё есть.

— Если у тебя есть конкретный план, я готова его выслушать.

— На все воля Божия.

— Понятно. Но поскольку Он едва ли снизойдет до того, чтобы сообщить свою волю напрямую, придется на него надеяться, а самим не плошать. Бери корзину, пошли домой. Нечего народ развлекать пустыми ссорами.

Она заворчала, но все же подхватила корзину.

— Хотя погоди, — опомнилась я. — Чтобы потом снова в лавку не бегать. Дома остались бумага и чернила?

— А на что они? Кто писать-то будет? Кто?

Я не выдержала — застонала вслух.

— Конь в пальто! Батюшка все дела тоже без единой записи вел, все в голове держал? И партнеры его тоже?

— Батюшка твой все записывал, памяти не доверял. Да только он на том свете. А тебе зачем?

Да сколько можно!

— Бумага и письменные принадлежности в доме остались? — повторила я, чтобы не завязнуть в бесконечном обсуждении «зачем» и «ума у тебя не хватит».

— Батюшкины бумаги все исправник забрал.

— Я не про батюшкины документы. Чистая бумага и руч… перья с чернилами? Тоже изъяли?

— Дома, в батюшкиной комнате. Где постоялец теперь живет.

Отлично, просто отлично. Я представила, как стучу в двери: «Петр Алексеевич, не выделите ли от щедрот своих бумагу и чернила? Они вообще-то были наши, но теперь ваши…» Ответный взгляд как у солдата на вошь и снисходительное сообщение, что наличие письменных принадлежностей входило в условия аренды, а мои желания — мои проблемы.

И в чем-то он прав. Я не доверяю собственной памяти — мне и думать, как выкрутиться.

— Где купить можно? — спросила я, не особо надеясь на ответ.

— Купить? — фыркнула тетка. — А у тебя деньги-то есть, кулёма, чтобы решать, купить али нет?

Пока я подбирала ответ повежливей, Анисья продолжала меня распекать:

— Батюшка твой все жаловался, что на банку чернил можно хорошего гуся купить. Будто эти чернила не на саже, а на золоте мешают. А бумага? Вот такая стопочка, — она скрючила пальцы в щепоть, — по тридцать змеек за каждую твой батюшка платил! А она, ишь, покупать собралась! Безделку!

Вряд ли стопка бумаги на самом деле была «вот такая» — миллиметра в три толщиной — но порядок цен становился понятен. Похоже, на ближайшее время о письме и чтении придется забыть. А опись имущества и бюджет придется вести исключительно в голове.

Хотя почему это? Тысячелетиями человечество как-то обходилось без чернил и бумаги. Взять тех же египтян или шумеров…

Я представила, как вырубаю на стене кухни иероглифы, и почти развеселилась.

В конце концов, уголь из печи бесплатный, с поверхностью тоже что-нибудь придумаю. Было бы что считать, а как — соображу. Потренирую память, если совсем ничего не придумаю. Но сперва обед для постояльца.

Пока мы разбирали продукты, я про себя корректировала план обеда. Взвесила на руке тушку курицы. Небольшая, плотная — не чета современным бройлерам-переросткам. Бульон получится отличный, а вот мясо наверняка жесткое, какое обычно и бывает у кур, бегающих на свободе. Значит, пока ощипать, выпотрошить и в печь. Потом отберу часть бульона на суп, остальное пусть томится себе дальше, глядишь, и мясо дойдет до мягкости. А не дойдет — порублю и сделаю зразы с кашей, завтра постояльца тоже надо чем-то кормить.

Тетка, экономя, покупала не мясо, а субпродукты, но мне это будет только на руку. Говяжьи хвосты порубить, сунуть ненадолго в печь вместе с цельными морковью и луком, чтобы обжарились. Красный костный бульон будет томиться долго, но аромат и вкус… Его можно будет подать просто с гренками или даже сухарями, а часть пущу на соус. Но это завтра. Печенка. Обжарю пока всю. К части добавлю жаренный на масле лук. Лука надо сразу заготовить много: в печенку, в кашу, в начинку для пресных пирожков, в заправку для супа — у меня заранее заслезились глаза.

Значит, печенка. Обжарю с луком и потом часть подтушу в молоке. Главное, не передержать, чтобы не превратилась в подошву. Будет хорошо с гречневой кашей с грибами, которые размокали с вечера. Другую часть пока отложу на холод, как появится время — порублю сечкой и смешаю с оставшимся картофельным пюре. Вечером поставлю тесто, уже дрожжевое, а завтра будут пирожки. Кстати, как раз с бульоном и подам. Почки — промыть, замочить, пару раз довести до кипения, сливая воду — и в рассольник. Как раз когда со всем этим возиться закончу, и куриный бульон подойдет, и заправку сделаю. А вместо перловки в рассольник положу утреннюю овсянку, сваренную на воде. Не совсем аутентично, но тоже вкусно.

Десерт… Вот когда бы пригодились те булочки или пряники. Однако у меня с утра остался компот из сухофруктов, загустить толокном, добавить немного корицы и гвоздики — крохи пряностей на кухне были — и меда, и получится кисель. Пусть непрозрачный, но полезный и вполне вкусный.

Занятая своими мыслями, я не обратила внимания, что тетка замолчала. Не до того было. Когда я налила в ведро горячей воды, чтобы ошпарить тушку, тетка выхватила курицу у меня из рук.

— Давай уж сюда. Я быстрее сделаю.

Я не стала спорить — получалось у тетки в самом деле быстро и ловко. Вернув мне готовую — опаленную и потрошеную — тушку, она села на лавку у окна.

— Шла бы ты отдохнуть, тетушка Анисья, — сказала я.

Нет, она мне не мешала и не смущала пристальным взглядом. Но и помогать больше не рвалась — так смысл ей сидеть на кухне? Можно и полежать.

— Чудно готовишь, — сказала вдруг она. — Курицу сразу в горшок сунула. Повар ее всегда сперва жарил, а только потом в горшок клал, так жирнее.

И как, спрашивается, объяснить человеку, привыкшему, что «еда колом в животе встает», что я так питаться не собираюсь, и постоялец наверняка тоже.

— Ты же сама говорила — заморский повар не так готовил. Если постоялец наш из самого Ильин-града.

Не знаю, что это за град, но, судя по тону тетки и реакции булочника, как бы не сама столица.

— Привык, поди, не по-купечески, а по-барски есть. Вот я и делаю по-барски.

— Больно ты знаешь, как по-барски. Где научиться успела?

Я с улыбкой обернулась к ней. Ответ был готов заранее.

— У мужа в доме.

— Ой, насмешила! — Тетка с размаху хлопнула себя по коленям. — Чтобы барыня готовить училась! Там, поди, и слуг в три раза больше было!

— Было, — согласилась я. — Да только тебе ли не знать, тетушка: если сама за всем не проследишь, все кое-как сделают. Вот и пришлось самой учиться, да как следует.

— «Как следует», — передразнила она. — Батюшка твой тоже так говорил — кругом одни бестолочи, все самому делать приходится.

— Батюшка знал, что говорил.

Она замолчала, нахохлившись. Я продолжала работать — выяснять, что в этот раз сказала не так, было некогда. Да и незачем.

— Учиться она стала, — буркнула тетка себе под нос. — Муж ее из дома выставил, а она хвастается, чему там научилась. Лучше бы не на кухне толклась, а училась с мужем поласковей быть. Не пришлось бы сейчас чужого человека в дом пускать.

Она подошла к бочке с водой, зачерпнула кружку.

— А деньги считать нечего. Нету их.

Я обернулась к ней. Тетка, увидев мой взгляд, ехидно повторила:

— Нету. Все вышли. А какие не вышли, те украли, из-за тебя, кулёмы. Еще и простыню вон испортила, один расход от тебя. — Она со стуком поставила кружку на скамью. — Не мешай мне, пойду прилягу. Мельтешишь, мельтешишь, ажно голова разболелась.

Я аккуратно пристроила на печь горячий чугунок. Отставив ухват, сжала и разжала дрожащие пальцы.

Можно было не гадать о причине внезапной перемены. Тетка убедилась, что я справляюсь. Прекрасно справляюсь без нее. И если она отдаст мне еще и контроль над деньгами — то снова станет никому не нужной приживалкой в доме родни.

Значит, по доброй воле она их мне не отдаст. Будет чахнуть над златом — если оно есть, то злато — аки Кащей.

И что же мне теперь делать?

Подумаю об этом чуть позже. Выяснять, кто царь горы, лучше на сытый живот и спокойную голову.

Тяжелый деревянный поднос с едой выглядел в столовой неуместно и грубо. Стол с резными ножками, буфет с финтифлюшками, красивые, хоть и не серебряные приборы в верхнем ящике буфета — вся обстановка требовала нормальной сервировки. Я выдвинула еще один ящик. Так и есть. Льняные скатерти и мягкое сукно под них — чтобы приборы и посуда не стучали о стол. Вышитые саше, лежащие между слоями ткани, до сих пор пахли лавандой и апельсином.

Этот дом знавал лучшие времена. Смогу ли я сохранить его или лучше продать этого белого слона и купить небольшой домик на окраине, а то и вовсе квартирку?

Не буду пока торопиться с решениями. Слишком мало я еще знаю.

Уже расстелив белоснежное полотно на столе, я опомнилась. Стирать-то это великолепие придется мне. Ручками. Но убрать скатерть обратно в шкаф не позволило какое-то извращенное представление о гордости. Пусть будет. Красиво.

В буфете обнаружилось несколько супниц, от малюсенькой — на литр — до почти ведерной. Конечно, здесь посуду не засунешь в посудомойку, но это не повод есть поварешкой прямо из кастрюли. Так что супница встала на стол, вокруг почетным караулом выстроились тарелочки с соленьями — послужат закуской. Рядом накрытая салфеткой корзинка с пирожками. Поколебавшись немного, я выставила на стол посуду и разложила приборы по современным правилам. Если здесь принято не так — спишется на «глупость и необразованность» купеческой дочки. Остальные блюда отправились на буфет. Пусть постоялец сам берет, не переломится.

Запах в столовой повис такой, что у меня живот подвело. Я в последний раз оглядела дело рук своих. Так и подмывало художественно размазать по тарелке соус, украсить печенку веточкой свежей петрушки и капнуть свекольным соком для цветового акцента.

Чтобы постоялец решил, будто хозяйка окончательно свихнулась. Да и где взять петрушку посреди зимы?

Кстати, надо бы посадить. На подоконник. Хотя бы лук поставить проращиваться, и укроп, а потом потихоньку можно и мяту и — если попадется — базилик.

Как раз когда я закончила накрывать на стол, с улицы донесся колокольный звон. Сигнал к обеду, как я уже знала из утренней болтовни тетки. Я накрыла тарелки фарфоровыми клошами — явно наследство «заморского повара» — и постучала в дверь постояльцу.

— Кушать подано, — сообщила я, едва сдерживая смешок.

На языке вертелось классическое «садитесь жрать, пожалуйста».

За дверью послышались шаги, я поспешила убраться. Мало радости лицезреть этого надменного типа.

Тетки на кухне по-прежнему не было. Я не стала гадать, ждет ли она, чтобы ее позвали к обеду. Проголодается — придет. Хоть никто не будет мне самой аппетит портить.

Еда и короткая передышка вернули мне силы. Расслабляться некогда: гора грязной посуды укоризненно смотрела на меня из лохани со щелоком. Сейчас еще постоялец добавит. Значит, нужна горячая вода, а для этого придется снова натаскать холодной.

Винтовая лестница из кухни вниз была узкой и крутой. Неудивительно, что тетка вчера предпочла носить воду по парадной. Но мне не нужно было много места, тем более что пользоваться коромыслом я не умею, и посреди зимы тренировать это умение явно не стоит. Если летом себя нечаянно обольешь, по крайней мере высохнешь быстро.

С первой ходкой я управилась относительно легко, второй раз пришлось потяжелее: усталость дала о себе знать. Отдуваясь, как паровоз, я почти уронила ведра на лавку, обернулась — и нос к носу столкнулась с постояльцем.

«В служебные помещения клиентам вход воспрещен», — едва не брякнула я. К счастью, постоялец первым открыл рот.

— Я предупреждал госпожу Григорьеву, чтобы не сластила мне пищу. Я не могу есть мед. Сахар у меня свой.

Я охнула. Хорошо, что пряностей в киселе было недостаточно, чтобы перебить аромат меда. Аллергия — не шутка, и все могло бы закончиться очень печально — даже в наше время. А уж здесь…

— Прошу прощения. Мне не передали.

— Я так и понял. Если не считать этого недоразумения, завтрак и обед были намного лучше вчерашнего ужина, — произнес он тоном завуча, внезапно обнаружившего пятерку в аттестате отъявленного двоечника.

Мне захотелось запустить в него тряпкой или чем-то потяжелее. Однако клиент всегда прав, даже если ведет себя как надутый индюк.

— Примите за труды. — Постоялец положил на край стола медный кругляш. — Надеюсь, что и в следующие разы трапеза будет соответствовать этому уровню.

— Благодарю, — склонила я голову.

Когда-то — когда я работала в общепите во время учебы — я получала чаевые регулярно. Прибавка к зарплате. Своего рода подтверждение, что клиент доволен. Потом… технологам не дают чаевые. Разве что премии. И вот — снова. От человека, который вчера обозвал меня публичной девкой.

Но, пропади оно все пропадом, он оценил. Пусть таким тоном, будто хвалил дрессированную собачку за удачный трюк. Несмотря на допотопную печь и дрова, я все же умею создавать вкусную еду.

И я не буду думать о том, что после теткиной стряпни угодить едоку не так уж сложно.

В конце концов, это первые деньги, заработанные мною здесь, в этом мире. Заработанные честно, своими руками и головой.

— Ужинать я буду в гостях, поэтому можете не утруждаться, — прервал он мои мысли.

— Спасибо, что предупредили.

Он передернул плечами. То ли «не за что», то ли «сдалась мне твоя благодарность». Развернулся к двери. Я взяла со стола монету. Десять змеек. Почему-то они грели куда сильнее печи.

Десять змеек.

Полкурицы.

Треть стопки бумаги.

— Петр Алексеевич! — окликнула я, удивляясь сама себе.

Он обернулся. Напряженный, настороженный. Будто ждал от меня какой-то дикой выходки или неприятной просьбы.

— Вы не знаете, где в городе учат грамоте? — Я вспомнила детишек в шинелях и добавила: — Взрослых, я имею в виду.

Брови постояльца взлетели на лоб. Он окинул меня долгим оценивающим взглядом. Будто впервые видел.

В следующий миг передо мной снова был надутый индюк.

— Зачем это вам?

— Чтобы в следующий раз никто не ставил от моего имени крестик под договором, который я не могу прочитать.

Он чуть усмехнулся.

— В нем не было ничего предосудительного. Слово дворянина.

— И тем не менее, — уперлась я.

Он помолчал.

— Считайте, что вы уже нашли учителя. Бумага и перья у меня есть. Завтра. В восемь утра. Не опаздывайте.

Он ушел, я осталась стоять совершенно озадаченная.

Я даже не могла решить, что озадачило меня сильнее — его реакция или собственное нахальство. Это называется, я собиралась держаться подальше от постояльца. Как и он от меня — если судить по всему его поведению до этого момента.

Так что изменилось?

Мой ум и любознательность растопили лед его души? Ватный халат и валенки сразили в самое сердце? Он вспомнил о бескорыстной помощи ближнему?

Я рассмеялась.

Однако у всего есть причина. И цена. Так что ему нужно?

Просто развеять провинциальную скуку, обучая прелесть какую дурочку грамоте и потешаясь над ее ужимками, призванными его соблазнить?

Вот только не было в его взгляде скуки. Был интерес. Острый, холодный, как опасная бритва.

Во что я вляпалась и не стоит ли дать задний ход, пока не поздно?

Нет. Мне нужна грамота. Даже если бы я и дальше собиралась существовать на деньги от сдачи половины дома, я должна понимать, что подписываю. «Слово дворянина» звучит красиво, но слишком уж много мне довелось встречать хозяев собственному слову: сам дал, сам обратно взял. Это даже если не вспоминать о том, что перспектива всю оставшуюся жизнь прислуживать постояльцам меня совсем не вдохновляла. Нет, ничего зазорного я в этом не видела: честная работа — всегда честная работа. Но хотелось верить, что я способна на большее.

Стоп!

В восемь утра! А готовить-то когда, чтобы обед был к сроку?

Я дернулась было в коридор. Остановилась.

Способна на большее — значит в состоянии и спланировать все как надо. И вообще, прежде чем завоевывать мир, нужно бы разобраться с грязной посудой.

Эта медитативная рутинная работа всегда меня успокаивала. Но не сегодня. Бог с ним, с постояльцем, рано или поздно его истинные намерения проявятся, тогда и буду решать, как поступить.

Но что делать с теткой?

Вчера она испугалась остаться одна. Сегодня, похоже, опомнилась. Да и в самом деле: мне идти некуда, не к Ветрову же. Выгнать из дома старуху я тоже не смогу. Отобрать деньги силой? Стыдно. Можно сколько угодно вспоминать о том, что она-то не стыдилась лупить едва живую племянницу по щекам, но хороша же я буду, если ей уподоблюсь. Много лет я пыталась превратить звереныша, какой я вышла из детдома, в цивилизованного человека — и, кажется, чересчур в этом преуспела.

Да и хуже нет, чем устраивать в доме полноценную войну.

Ведь как-то я справлялась с не слишком радивыми подчиненными. Однако там у меня была репутация и полномочия руководителя, а здесь?

Я вертела варианты так и этак — и ничего не могла придумать. Или я просто хочу всего и сразу? Я только второй день в этом мире, неудивительно, что ум за разум заходит.

Что ж, раз голова отказывается работать, поработаю руками. Вчера я сменила одежду и постельное белье. Надо бы выстирать. И что там тетка говорила про предписание от управы? Штраф мне точно не нужен.

И постельное, и сорочки были из плотного льна, так что я пока просто закинула их отмокать в щелок. Теперь снег.

Вздохнув, я постучалась в теткину комнату.

Тишина.

Я стукнулась еще раз.

— А? — как-то неуверенно донеслось из-за двери.

— Тетушка, можно?

Снова тишина. Шаги — шаркающие, совсем не похожие на ее тяжелую поступь. Тетка приотворила дверь на ладонь и уставилась на меня так, будто за моей спиной стоял не меньше чем отряд ОМОН. Я даже оглянулась, чтобы убедиться — в коридоре никого.

— Чего шумишь? — проворчала она, но в голосе прозвучало что-то похожее на растерянность.

До меня вдруг дошло. Ни одного замка ни на одной двери. В этом доме не было принято уединение. К тетке наверняка никто никогда не стучался. Не спрашивал разрешения войти — еще чего, стучаться к приживалке. Ну разве что прислуга — да и та наверняка быстро переняла отношение хозяев.

То, что для меня было совершенно машинальной вежливостью, ей было абсолютно непонятно.

Все-таки надо озаботиться замками. Чтобы мой дом действительно стал моей крепостью. Потом. А пока…

— Тетушка, я забыла, где взять лопату для снега. Расчищу улицу.

— «Забыла», — передразнила она. — Отродясь не знала. В сарае, во дворе. Только виданое ли это дело, чтобы ты как простая баба…

— А я теперь и есть простая баба. Батюшка помер. Муж выгнал. — Я улыбнулась. — Чай, не барыня. Справлюсь.

Тетка захлопала глазами.

— Справится она, — опомнилась она наконец.

— Так деваться некуда, — с той же спокойной улыбкой ответила я. — Ключ от сарая дашь или со мной сходишь, проследишь, чтобы я лопату для снега с лопатой для хлеба не перепутала?

Тетка хихикнула.

— С тебя, кулемы, станется. Не пойду. Кости ноют, видать, погода меняться будет. А сарай не закрыт.

— Спасибо, тетушка. Первый этаж тоже не закрыт?

Она подобралась.

— А там тебе что делать?

— Осмотрюсь. Нам с тобой жить на что-то надо. Постоялец платит, но, может, первый этаж тоже кому сдадим. Там ведь лавка была?

— Еще чего, — ощетинилась тетка. — Чужим лавку сдать. Да батюшка твой в гробу перевернется!

— Батюшка в гробу перевернется, если его родня по миру пойдет, — огрызнулась я. Добавила, уже мягче: — Он, поди, смотрит с того света и горюет, на кого нас покинул. Только мы с тобой друг у друга и остались, тетушка. Нам с тобой вместе и крутиться.

Удивительное дело — мне надо было на нее злиться, но мне было ее жаль. Как ни печально сложилась ее жизнь, она была относительно устроена. А потом все рухнуло — в старости, когда привыкать к переменам вдвойне трудно.

— Заодно посмотрю, может, и осталось там чего полезное. Да хотя бы утварь какая, которую можно продать.

— Расторговалась…

Она отошла от двери, и я решила было, что разговор окончен. Но тетка сунула руку под подушку и вытащила оттуда связку ключей.

— Вот этот от лавки, от черного хода. Этот от парадного. Эти три от ставен. Да смотри, не перепутай.

— Не перепутаю, тетушка.

Лопаты в сарае не оказалось.

Я обошла помещение по кругу раз, другой, надеясь, что не заметила ее среди хлама. Растрескавшиеся корыта, бочки без дна и заржавевшие обручи, какие-то сундуки, деревянные дуги и палки, метлы и бог знает что еще…

Кроме лопаты для снега.

Или я слепая, или тетка что-то напутала.

Я перепроверила еще раз. Лопаты не было. Оставалось только пойти к тетке и, выслушав очередное «кулема», все же попросить ее самой показать, где искать.

Я подошла к дому и услышала с улицы мерное шорканье.

Неужели Анисья все же наняла дворника, а мне не сказала, потому что забыла? При всех странностях тетка все же не походила на маразматичку, или как там называются выжившие из ума старухи. Не сказала в каких-то воспитательных целях? Это, пожалуй, возможно, но…

Продолжая размышлять, я раскрыла калитку в глухом заборе, вышла на улицу. Шорканье стало громче.

Это был не дворник.

На расчищенном до гладкости тротуаре орудовал лопатой постоялец. Размашистыми, уверенными движениями отбрасывал снег то к забору, то на мостовую. Без полушубка, только в суконном сюртуке, который совершенно не сочетался с валенками. Без шапки. Редкие снежинки оседали на волосах и тут же исчезали, растаяв.

Я замерла у калитки, не решаясь ни окликнуть его, ни уйти.

Порыв ветра сдернул с лопаты снег, швырнул постояльцу в лицо. Тот фыркнул, мотнул головой. Стер капли с лица и рассмеялся. Негромко, но от души, запрокинув голову. Строгие, жесткие черты его смягчились — еще молодой мужчина радовался снегу, как мальчишка.

Он снова провел по лицу рукой в перчатке, весело бормоча себе под нос: «Вот так-то, а то в этих клятых ломбардиях снега зимой не выпросишь».

Сердце гулко стукнуло. Я смутилась, будто подглядывала за чем-то очень личным. Не предназначенным для посторонних глаз. Отступила, чтобы тихо прикрыть за собой калитку, но петли предательски скрипнули.

Постоялец повернулся ко мне. Смех стих. Пропала улыбка. Глаза, только что искрившиеся весельем, превратились в два куска темного льда.

— Что вам угодно, сударыня? — поинтересовался надутый индюк.

Краска бросилась мне в лицо. Будто меня застали за чем-то постыдным.

— Лопату, — буркнула я, чувствуя себя дура дурой. Откашлялась. — Я искала лопату.

— Можете больше не искать, — отрезал он. — Я счел необходимым обеспечить себе беспрепятственный доступ к экипажу извозчика. Не имею ни малейшего желания портить приличную обувь, пробираясь по вашим сугробам.

Он сказал это так, будто делал одолжение не мне, а собственным сапогам. Ни намека на помощь, ни капли любезности. Просто холодный расчет и забота о личном комфорте.

Неужели мне не привиделся мужчина, радовавшийся снегу и простой физической работе?

— Понятно, — выдавила я, невольно подражая его тону. — Благодарю.

— Не стоит.

Одним резким движением он воткнул лопату в сугроб у забора и, не говоря больше ни слова, направился в дом, оставив меня стоять посреди улицы и гадать, что это сейчас было. Помощь, обернутая в оскорбление, или оскорбление, притворившееся помощью?

Я смотрела ему вслед, пока не хлопнула парадная дверь. Опомнилась. Доделать оставалось всего ничего — пара метров до участка у соседнего дома. Механические движения немного успокоили. Немного. Ровно пока перед глазами не всплывала улыбка, сменившаяся ледяной маской.

Интересно, он со всеми такой или меня персонально невзлюбил после тех дурацких теткиных наставлений?

Но тогда зачем предложил меня учить?

Ум за разум зайдет с этим типом, честное слово!

Я вернула лопату на место. Поколебалась немного. Здравый смысл твердил, что стоит заняться стиркой: лавка стоит закрытая невесть сколько и еще пару дней постоит. Любопытство говорило, что сегодняшний день у меня относительно свободен до вечера, когда придет пора заботиться о завтраке, а что будет завтра — неизвестно. Нужно понимать масштабы бедствия: может, ремонт встанет во столько, что об аренде придется забыть. По крайней мере, пока я не соображу, как здесь можно стабильно зарабатывать.

Любопытство победило.

Замок поддался не сразу, со скрежетом и стоном. Дверь со двора вела в маленькие сени. Из них открывались еще две. Ближняя явно в дом, за ней виднелась лестница, ведущая наверх, в жилые помещения. Я открыла вторую дверь. Свет со двора, прошедший через сени, упал на пол косым прямоугольником, выхватив крашеные доски. Еще полметра сумерек — и дальше непроглядная темнота.

Я чихнула. Воздух был таким спертым, что казалось, его можно потрогать. Смесь пыли, мышиного помета, старой заварки и той особенной затхлости, которая бывает только в давно покинутых помещениях.

Пришлось подняться на жилой этаж и взять светец. Дрожащий огонек лучины развеял мрак ничуть не лучше света из двери. Будто я в какой-то древней пещере. Только дракона не хватает.

Что-то шмыгнуло под ногами, я взвизгнула и выронила светец. Конечно же, огонь тут же погас.

Пришлось снова выходить на улицу, обходить дом, чтобы открыть снаружи огромные деревянные ставни. Я ожидала увидеть витрину — и, наверное, окна и должны были служить ею, но вместо цельного стекла мне явился частый переплет. То ли так было дешевле — менять одно относительно небольшое стеклышко после какого-то происшествия, то ли здесь просто еще не научились делать большие плоские стекла. Я оглядела улицу и обнаружила, что все окна в домах и витрины сделаны по такому же принципу. Наверное, все же не научились. Даже жаль, что я не инженер. Разработала бы технологию и озолотилась.

Рассмеявшись сама над собой — нашлась тоже прогрессорша — я вернулась в лавку. После улицы затхлость била в нос еще сильнее. Я взобралась на подоконник и, кое-как дотянувшись, распахнула форточку. С удовольствием вдохнула ледяной воздух, спрыгнула на пол и только теперь оглядела то, что когда-то было процветающей лавкой Захара Харитоновича Кошкина.

Ни пыль, ни что-то похожее на старую заварку на полу, ни паутина по углам не смогли скрыть кричащей роскоши. Похоже, Дашин батюшка действительно любил произвести впечатление.

Вместо простого беленого потолка — деревянные кессоны, расписанные драконами и золотыми узорами в каком-то псевдокитайском стиле. Всю стену за прилавком занимали огромные шкафы, дверцы и многочисленные ящички которых покрывала такая же затейливая роспись, что и потолок, а карнизы украшала резьба.

Шкафы были пусты — видимо, их содержимое шуршало сейчас под ногами. На исцарапанной столешнице длинного прилавка валялась медная чашка весов.

Под ногами хрупнуло. Я подскочила. Осколок фарфора. Видимо, от чайницы.

Вдоль стен стояли шкафы поменьше. Где-то вырваны дверцы, где-то и сам шкаф валялся опрокинутым. Кто бы ни конфисковывал вещи — действовал он грубо и торопливо, не особо заботясь о порядке. Хотя когда это при обыске или конфискации заботились о порядке? Вон мешок, покрытый белой мучной пылью. Вон еще один. А это что?

Опрокинутый шкаф не упал полностью, накрыл собой прилавок. Под ним что-то блеснуло.

Очередной фарфоровый осколок? Я подошла ближе.

Сундучок. Окованный железом и инкрустированный перламутром. Должно быть, его не заметили за опрокинутой мебелью.

Рискуя уронить шкаф окончательно, я кое-как вытащила сундучок. Красивая вещь и, наверное, дорогая. Из замочной скважины торчал маленький ключик. Я повернула его и откинула крышку.

Внутри, переложенные соломой, стояли банки темного стекла. Я открыла одну. По лавке поплыл густой одуряющий аромат.

Гвоздика. Корица. Сушеный имбирь. Кардамон. Мускатный орех. Бадьян.

Пряности.

И если я хоть что-то понимаю, этот сундучок стоит всей мебели, оставшейся в лавке. Хорошо, что тетка сюда не ходит. Пока приберу, а потом обдумаю, что с ним делать.

Я выпрямилась. От резкого движения закружилась голова. Пришлось постоять, приходя в себя. Но тень на окне не исчезла. Я ошалело моргнула.

На раме открытой форточки, подсвеченная зимним солнцем, сидела белка.

Серая, пушистая, с черными глазками-бусинками.

И держала в передних лапках пряник.

Белка. С пряником.

Нет, я точно сегодня ничего не пила. Крепче компота из сухофруктов, я имею в виду.

Я смотрела на белку. Белка посмотрела на меня. Подхватила пряник — небольшой для человека, но побольше ее головы — в зубы и одним легким прыжком оказалась на полу. Еще прыжок — и вот она на прилавке рядом со мной. Села столбиком и протянула мне пряник. Обеими лапками.

Несколько долгих секунд я размышляла, есть ли тут добрые доктора с волшебными таблеточками. Потом осторожно взяла подарок.

Плотный. Увесистый. Наверняка ржаной. Я принюхалась. Да, характерная ржаная кислинка, мед и пряности — те самые, что и дали прянику название.

На темном прямоугольнике виднелись крошечные следы зубов. Где-то на краю разума пронеслись несомненно здравые мысли о микробах, бешенстве и прочем. Промелькнули и исчезли. Потому что ни одного разумного объяснения происходящему не было.

Сумасшествие. Или чудо.

С первым я ничего не могу поделать, а чудо… Чудо заслуживает немного доверия.

Я откусила. Суховатая корочка, плотная, чуть влажная сердцевина. Благородный привкус деревенского хлеба, не дающий медовой сладости стать приторной. Мягкое тепло корицы и гвоздики, легкое покалывание имбиря, нотки кардамона и мускатного ореха.

Настоящая симфония вкуса и аромата. Еще бы дополнить ее горячим чаем, конечно, без сахара. Но и так — настоящий, правильный пряник. Который я не смогла сегодня купить.

— Спасибо, — прошептала я белке.

Отломила кусочек и дала ей. Наверное, сладкое тесто не полезно лесным зверям — но кто и когда видел лесного зверя, дарующего пряники?

Какое-то время мы обе сосредоточенно жевали.

— Ты чья-то или сама по себе? — спросила я.

Белка чуть наклонила голову, глядя на меня. Я осторожно вытянула руку, коснулась головы, погладила шелковистую спинку. Она не испугалась, только повела ухом.

— Будешь со мной жить? — спросила я.

Она цокнула и в два прыжка взобралась по рукаву мне на плечо. Я хихикнула, когда шерсть щекотнула ухо.

Буду ходить как пиратский капитан, только не с попугаем, а с белкой.

Я снова оглядела разгромленную лавку. Значит, вернуть мебель на свои места, починить то, что можно, а что нельзя — продать старьевщику или как тут называются такие люди. Вымести заварку — столько чая перепортили, паразиты! Вымыть окна и полы, убрать паутину и можно сдавать…

Мой взгляд упал на мешок с мукой.

На пряник в моей руке.

На сундук со специями.

А зачем, собственно, мне пускать в дом еще одного надменного индюка?

Вот же оно.

Мука в мешках. Целый сундучок специй. Яйца в курятнике. Осталось раздобыть только масло и мед. Или сахар.

И будут пряники.

Я глубоко вздохнула, еще раз оглядывая свои будущие владения. Передернула плечами. Помещение не топилось — вот почему у меня в комнате были такие ледяные полы, а открытая форточка добавила прохлады.

— Хватит мерзнуть, — сказала я белке. — Пойдем.

Она согласно цокнула.

Закрыв ставни и двери, я вернулась к себе в комнату. Куда бы спрятать добычу, чтобы тетка с ее жаждой все распродать не сбыла ее за копейки? В смысле, за змейки — надо привыкать к местным реалиям.

Белка прыгнула на кровать. Я опустилась на колени. Да. Пыли столько, что можно картошку сажать. Тетка явно сюда не полезет, а любопытной прислуги с веником у нас нет. Я вытащила из сундука какую-то ветошь, прикрыла ею сокровищницу с пряностями и задвинула в самый дальний угол.

Белка переступила с лапы на лапу и требовательно цокнула.

— Говоришь, тебе тоже нужно место? — улыбнулась я.

Вытряхнула из корзинки на столике у окна рукоделие, достала из сундука старый, уже побитый молью платок. Положила под него на дно корзинки свой единственный гривенник.

— Пожалуйте, барыня. Апартаменты готовы.

Зверек деловито обнюхал новое жилище, свернулся там клубком и укрылся хвостом. Вот и славно.

На мгновение мне тоже захотелось забраться под одеяло и так же уютно засопеть, но домашнюю работу, чтоб ее, никогда не переделаешь. Еще раз оглядевшись, я приоткрыла форточку — на спичечный коробок. Захочет белка уйти, держать не стану. В конце концов, мы обе с ней существа свободные.

Я перекинула белье в котел, плеснула чистой воды и щелока и водрузила на печь. Хорошо, что и мои сорочки, и простыни с наволочками из плотного льна. Такой щелоком не убьешь. А вот с платьями, когда придет пора их стирать, придется что-то придумывать, чтобы не испортить. Горчица? Разваренная фасоль? Что там еще было в той книжке про тысячу и один совет хозяйке, изданной лет за пятьдесят до моего рождения? Знала бы, что влипну, читала бы внимательнее, и не только для того, чтобы похихикать. Спрашивать у тетки не хотелось чтобы не услышать очередное «кулема». Но придется, наверное, чтобы не изобретать велосипед.

Я подкинула в печь дров, прибавляя жара. Вскоре кухня наполнилась специфическим запахом кипяченого белья. Я перемешивала его палкой, а на языке крутился вкус и запах того пряника. Мед. Много меда. В наше время такой пряник вышел бы золотым. На сахаре дешевле. Однако дешев ли сахар здесь?

«Сахар у меня свой», — сказал постоялец. Выходит, он не рассчитывал, что домовладельцы будут покупать для него этот продукт.

«Князь наш из свеклы сахар делать придумал», — вспомнила я торговца. Если только что придумал, значит, основной сахар — тростниковый. Значит, стоит он как крыло от самолета, потому что возят его через океан, да не на самолетах, а на парусниках.

Полуприкрыв глаза, я мысленно перебирала виденное и слышанное сегодня на рынке. Нет. Мы не проходили ни мимо сахара, ни мимо меда.

Значит, завтра нужно будет еще раз сбегать на рынок и заглянуть в окрестные лавки. Слишком много бизнесов прогорело потому, что владельцы полагали: главное — начать, а там будет видно. Деньги любят счет — и уж мне, технологу, это известно, пожалуй, не хуже, чем любому бухгалтеру.

Как только все успеть — и завтрак, и урок, и рынок…

Придется успеть.

Я сняла с огня тяжеленный котел. Деревянными щипцами перевалила простыню в лохань. Следом отправились остальные. Откипятились отлично, белоснежные, осталось только…

И тут до меня дошло.

Здесь нет стиральной машины с режимом «полоскание». Здесь даже ванны нет. Чтобы вымыть щелок из ткани, нужно море воды. Иначе ткань станет жесткой и начнет расползаться.

Таскать ведрами из колодца? Я сдохну на пятом заходе. И потом, куда всю эту воду девать? Отставить в сторонку и целую неделю мыть полы? Во всем доме посуды не хватит. Залить во дворе каток, чтобы я смогла расширить лексикон постояльца витиеватыми выражениями?

Я вытерла руки о передник и пошла к тетке. В этот раз на стук она ответила быстрее.

— Чего тебе?

— Тетушка, — начала я миролюбиво. — Белье я выварила. А полоскать где? Воды не напасешься.

Она посмотрела на меня как на умалишенную.

— Так знамо где. На речке. Где ж еще белье полощут?

Речка. Зимой.

Меня передернуло. Ледяная вода, мороз, тяжелое мокрое белье. Добро пожаловать в реальный мир, Даша.

Тетка вздохнула.

— Ладно уж. Сама схожу. Куда тебе, болезной, только-только горячка прошла. — Она двинулась в глубь комнаты, продолжая ворчать. — Горе ты мое луковое. И прорубь не найдешь, и белье под лед упустишь. Или опять сама туда свалишься.

Только сейчас в ее голосе было куда больше усталой обреченности, чем ехидства. Она действительно собиралась идти сама полоскать белье.

— Не надо, тетушка, — ласково, но твердо сказала я, обнимая ее.

Да я со стыда сдохну, если буду сидеть дома, пока старуха возится в ледяной воде.

— Чай, не развалюсь. Только найди мне одежу какую попроще, не в лисьем же полушубке в проруби телепаться.

— А ты в нем туда и булькнулась, — проворчала тетка. — Чудо, что тот мужик, который тебя вытащил, не украл.

— А кто он? — спросила я.

В самом деле. Кто мой спаситель?

— Да кто ж его знает? Говорят, как на лед вытащил, как увидел, что ты не дышишь — выругался и рванул, только пятки засверкали. Испугался, поди, что за убийство притянут. Может, из прачек его кто и опознал, да с господами связываться дураков нет. Это только батюшка твой… — Она махнула рукой. — А одежа…

Тетка вытащила из недр сундука полушубок. Простой, овчинный, крытый сукном. Локти уже блестели, да и воротник был изрядно потерт.

— Узнаешь? Ты в отрочестве носила. — Она покачала головой. — Сейчас опять в самый раз будет, коротковат только. Горюшко ты мое. Кожа да кости остались. А ведь была кровь с молоком, отец, царствие небесное, все хвастался — вон какая дочка, круглая да гладкая, как яблочко наливное. Эх…

Я хмыкнула про себя. «Кожа да кости» мне при моих нынешних формах грозили еще очень нескоро. По современным мне меркам я была «плюс-сайз», причем уверенный такой плюс. Но спорить с местными стандартами красоты я не собиралась. Главное — тепло.

Тулуп сел плотно. Двигаться в нем было трудновато, зато я сразу почувствовала себя танком в броне.

— И рукавицы вот мои старые возьми.

А говорила, нет варежек. Впрочем, эти потертые кожаные рукавицы вряд ли греют как следует.

— Спасибо, тетушка. А речка-то где?

— Эх, кулема! Вниз по улице иди, туда и придешь. Санки в сарае. И валек не забудь.

Санки я видела, когда искала лопату. Я водрузила на них корзину с исходящим паром бельем, бросила поверх деревянную колотушку-валек и, чувствуя себя героиней картины «Бурлаки на Волге», только в зимнем антураже, потащилась со двора.

Изображать бурлака прошлось недолго. Вскоре улица пошла под уклон и санки бодро заскользили вниз, то и дело норовя подсечь меня под коленки, будто игривый, но бестолковый пес. Сама корзина была не слишком тяжела, но деревянные санки оказались увесистыми.

Пришлось пропустить их вперед, натягивая веревку и изо всех сил упираясь валенками. Внутри шевельнулось совершенно хулиганское желание плюхнуться на корзину с бельем, оттолкнуться посильнее и скатиться с горы так, чтобы только ветер в ушах свистел, заглушая мой собственный восторженный визг.

Я хихикнула, представив, как разбегается чинная публика. Заголовки в местных газетах «Дворянка Ветрова верхом на грязном белье сбила с ног городового». Или городничего? Неважно, так и этак упекут. Не в сумасшедший дом, так в тюрьму. Вот муженек-то обрадуется!

Интересно, кому бы отошел дом, если бы Даша все-таки умерла?

Я тряхнула головой. Нетушки, я-то точно умирать не собираюсь!

— Ах, какая прелесть! Говорят, лед зеркальный! — донеслось со спины.

Стайка молодежи обогнала меня, обдав шлейфом духов. Девушки в ярких капорах, молодые люди в пальто нараспашку. За молодежью семенила почтенная дама, явно не собираясь выпускать их из виду.

— Князь Северский уже сделал это традицией.

— Фонари! Страшно подумать, сколько это стоит!

— И музыканты!

Когда я спустилась на набережную, поняла, о чем они щебетали. Прямо у берега расчистили снег. Ледовую площадку окружали скамейки, на которых кавалеры галантно помогали дамам привязывать коньки к ботинкам. Кто-то уже скользил по кругу. Некоторые неуверенно, держась за руки, иные выписывали кренделя. За катком в самом деле торчали фонарные столбы, и я на миг растерялась, выискивая провода. Мысленно хлопнула себя по лбу: свечи. Или масло. А ближе к весне, наверное, их демонтируют, так же, как в курортных городах разбирают в конце сезона пляжные конструкции, чтобы не разрушило зимними штормами.

Между скамеек сновали торговцы с коробами на ремнях через плечо.

— Купите барышне калач, свежий да румяный, как ее щечки!

— Сбитень! Горячий сбитень! Сладкий да пряный, как поцелуй, саму душу греет!

Баба с самоваром забрала у барышни металлическую кружку, плеснула в нее дымящийся напиток и протянула молодому человеку.

Моя профессиональная деформация взвыла сиреной. Какой букет микрофлоры за день наберется на этой кружке? Ни кипяток, ни специи не перебьют.

Я отвернулась и обнаружила, что катков два. Тот, что ближе к ступеням до реки, просторный, со скамейками, где развлекалась, не мешая друг другу, «чистая публика». Чуть поодаль — уже без скамеек, с утоптанными в виде лавок сугробами — для народа попроще. Тут сновали и толкались: гомон, смех, веселый визг. И снова лоточники с пирожками и напитками.

Я вдохнула пряный запах сбитня и мрачно потащила санки вдоль набережной — туда, где у льда виднелись согнутые фигуры.

Место для стирки располагалось метрах в ста от «народного» катка. Здесь тоже слышались голоса и даже смех, их перекрывал ритмичный стук вальков. Я замедлила шаг, приглядываясь.

Вот совсем юная девчонка в выгоревшем платке макнула ткань в воду. Бултыхнула пару раз, вытащив, стукнула вальком, еще и еще. Та, что рядом с ней, методично толкла пестом белье в чем-то, похожем на ступу. Вывернула все на мостки — вода растеклась в стороны, соседки беззлобно ругнулись, расступаясь — и тоже начала полоскать.

Я подошла ближе. Стук вальков на секунду стих, сбился с ритма. Десяток пар глаз уставился на меня. Смотрели по-разному: кто с любопытством, кто с жалостью, а кто и с откровенной неприязнью. Еще бы — барыня (пусть и в старом тулупе, но видно же, что не из простых) приперлась хлеб у прачек отбивать? Или просто потешить блажь?

Я молча протащила санки к свободному краю. Та самая девчонка в линялом платке чуть подвинулась, освобождая место.

— Спасибо, — тихо сказала я.

Она шмыгнула носом, зыркнула на меня быстрыми светлыми глазами — и тут же отвернулась, снова принимаясь за работу. Руки у нее были красные, как гусиные лапы, распухшие от воды. Я выдохнула облачко пара. Ну, с богом.

Колени мигом примерзли к обледенелому краю мостков. Твою ж… Ничего, работы немного. Всего две простыни да три сорочки. Не то что горы белья, высившиеся в корзинах соседок.

Простыня еще парила, сохраняя тепло печи. Когда я опустила ее в воду, холод вцепился в руки. Пальцы тут же онемели. Как бы не выпустить.

Шлепнуть на мокрые доски. Взять валек. Бах! Мыльная пена брызнула во все стороны. Окунуть. Полоскать. Снова на доски. Бах!

Убедившись, что барыня не растаяла и в обморок падать не собирается, женщины потеряли ко мне интерес. Стук вальков выровнялся, снова сливаясь в единый рабочий гул, и над прорубью потекла беседа.

— … а я ему говорю: Кузьмич, ты, старый пень, опять дрова сырые привез? — басила крупная баба в центре. — А он мне: так ведь других нету…

— Ой, брешет твой Кузьмич как сивый мерин! — отозвалась другая, не прерывая работы. — Пропил разницу, как пить дать пропил!

Я монотонно опускала белье в воду, била вальком, снова опускала. Чужая жизнь текла мимо, обволакивая меня простыми, понятными звуками, помогая не думать о том, что я совершенно не чувствую рук.

Слушала вполуха, как работающее фоном радио или подкаст на незнакомом языке. Имена — Кузьмич, Манька, какой-то рыжий приказчик, Аграфена с ее козой — ничего мне не говорили. Я не знала этих людей, не знала их бед и радостей, но этот ровный житейский гул успокаивал. Он делал происходящее нормальным. Не трагедией «бывшая богачка стирает в проруби», а просто жизнью. Трудной, холодной, но жизнью.

Я подняла голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Нюрка, моя соседка, пытается поднять тяжеленную корзину. Видимо, она потеряла бдительность или лапоть поехал по намерзшей ледяной корке… Ее ноги взлетели вверх, а сама она, не выпустив корзины, с коротким «Ой!» ухнула в черную воду.

Тело сработало быстрее мозга. Я дернулась, хватая девчонку за мокрый подол армяка. Взвыла от боли в окоченевших пальцах. А инерция падающего тела уже тащила меня в воду. Я зажмурилась — чернота реки была совсем рядом.

И тут мне в грудь ударило. Точно невидимая ладонь с силой толкнула меня от полыньи. Воздух стал таким плотным, что я разучилась дышать, а лицо тут же онемело. Порыв ветра пронесся — и стих. Но я сумела восстановить равновесие и даже опереться свободной рукой на доски.

— Держи! Держи ее! — заголосили бабы.

Через секунду меня облепили со всех сторон. Сильные грубые руки перехватили девчонку, потянули вверх. Нюрка скрючилась на настиле, кашляя и отфыркиваясь.

— Белье… — завыла она, стуча зубами так, что казалось, они сейчас раскрошатся. — Белье упустила… Хозяйское белье! Ой, мамочки, убьет она меня, со свету сживет!

Она рыдала, размазывая слезы по мокрому лицу, и тряслась — то ли от холода, то ли от страха перед хозяйкой.

— Жива осталась, и слава богу, — выдохнула я, чувствуя, как у самой дрожат колени. — Белье — дело наживное.

— Тебе-то наживное… — всхлипнула Нюрка.

— Скажи спасибо, что не потопла, — философски заметила та самая крупная баба, что обсуждала дрова. — Года не бывает, чтобы водяной кого-нибудь не забрал.

— Да и не только нашу сестру, — встряла другая баба, косясь на меня. — Тут давеча одна барыня тоже… Подошла, постояла, да и скользнула.

Я сделала вид, будто очень занята, выжимая подол своего тулупа.

Значит, вот как это выглядело со стороны. «Подошла, постояла, да и скользнула». Несчастный случай. Удобная версия. Да и для меня самой тоже — не отлучат от церкви и не упекут в дурдом за попытку свести счеты с жизнью.

— Ну, будет, будет. — Я похлопала Нюрку по плечу. — Беги домой, грейся. А то воспаление схватишь, тогда точно не расплатишься.

Девчонка кивнула, все еще всхлипывая, и припустила к берегу.

Кряхтя, как старуха, я снова опустилась на колени. Выругалась про себя. Сорочки не было. Видимо, выпустила, когда рванулась ловить Нюрку.

— Водяной взял откуп, — буркнула я про себя.

Хорошо хоть куском льна. Невелика потеря.

Я мрачно дополоскала последнюю простыню. Руки уже не болели. Просто превратились в два негнущихся крюка, и отжимала я простыню кое-как. Так что, когда я потянула санки обратно, они показались вдвое тяжелее.

Впереди заиграла музыка. Я подняла голову.

На катке уже зажгли фонари — правда, пока сумерки еще толком не сгустились и желтоватый свет был едва виден. Группа музыкантов — настоящая скрипка, флейта и гитара — играла какую-то мелодию.

«Идиоты, — подумала я, глядя на музыкантов, кутающихся в шарфы. — Дерево же поведет на морозе! Кто же играет на скрипке в такую погоду⁈ Варвары…» Я фыркнула, перехватывая веревку санок, которая резала руки даже через рукавицы. Но где-то в глубине души я понимала: злюсь я не за испорченные инструменты. Я злилась из-за того, что эти господа там. В теплой одежде, рядом с фонарями, развлекаются. Они смеются, флиртуют, пьют горячий сбитень (пусть и из грязных кружек!), и их главная проблема — не упасть на повороте. А я здесь. В старом тулупе, потная, грязная, уставшая как собака, тащу в гору мокрые тряпки.

Зависть кольнула остро и больно. Я тоже хочу на каток. Хочу красивую муфту. Хочу, чтобы мне галантно завязывали коньки. Хочу быть просто молодой женщиной, а не «хозяйкой тонущего корабля».

— Ничего, — прошипела я сквозь зубы, прибавляя шаг. — Будет и на моей улице оркестр. И скрипки будут. Неиспорченные.

Санки, нагруженные мокрым бельем, весили, казалось, тонну. Валенки, подмокнув и замерзнув, скользили. Подол превратился в ледяной фартук, мешая двигаться. Лицо немело от мороза, по спине тек пот.

Гребаное средневековье! Еще немного, и я просто сяду в сугроб и разрыдаюсь. Метров двести до парадного крыльца, которое я уже видела, казались бесконечностью.

У дома остановился извозчик. Постоялец, поди, в гости собирается. Но дверь не открылась, наоборот, из повозки неуклюже выбралась фигура в толстой шубе и меховой шапке. Это еще кого принесло?

Мужчина взобрался на крыльцо и постучал в дверь.

— Эй! Есть там кто живой! Открывайте, лентяйки!

Я узнала голос.

Муженек. Явился — не запылился.

Я молча проволокла санки мимо парадного крыльца. К калитке.

— Эй ты! — окликнул он. — Девка!

Я не обернулась. Чего бы ни было надо этому типу, развлекать его я не собиралась.

А он, видимо, не собирался сносить пренебрежения. В два прыжка оказался рядом и резко развернул меня за плечо.

— Ты что, глухая? Я кому гово…

Я сбросила его руку с плеча.

— Ты? — выдохнул он.

Его глаза округлились. Скользнули по старому тулупу, по санкам с мокрым бельем. На лице расплылась торжествующая улыбка.

— Да… — протянул он. — Вот теперь всё правильно. Наконец-то твой внешний вид соответствует твоему внутреннему содержанию. Грязь к грязи.

Меня разобрал нервный, неуместный смех. Единство формы и содержания. Тоже мне, философ нашелся.

Я потащила санки во двор. Много чести, еще отвечать этому.

Он пошел следом, не унимаясь.

— Что, смешно тебе? Истерика? — Он наступал мне на пятки. — Или радуешься своей новой жизни? Теперь она всегда такой будет.

Я остановилась у веревок, натянутых между сараем и деревом. Белье в лохани уже начало прихватываться ледком, стало жестким. Я взяла простыню, встряхнула ее — ткань хлопнула как выстрел.

Ветров стоял рядом и зудел:

— Думаешь, я шутил? Развод — это только начало. Тебя, потаскуху, от церкви отлучат.

Напугал ежа голой… гм, ягодичной мышцей.

— Ни в один приличный дом не пустят. Даже приживалкой, как твою тетку.

Я перекинула тяжелое полотно через веревку. Навык пропускать мимо ушей нотации я отработала еще в детдоме. Чем меня мог напугать этот хлыщ? Необходимостью зарабатывать себе на жизнь? После проруби и белья? Возвращением в податное сословие? После того, как на моих глазах чуть не утонула девчонка? Долгами? Деньги всегда можно заработать, пока мы живы.

— И дом этот я у тебя заберу, — продолжал вещать Ветров. — В качестве компенсации за мою разрушенную репутацию. Сдохнешь под забором вместе с теткой.

Заберешь? Мой дом? Мое будущее?

Что-то щелкнуло у меня внутри. Горячая волна злости растопила безразличное оцепенение. Тяжелый жгут простыни в руке.

— И смотри в глаза, когда с тобой муж говорит!

Я посмотрела ему в глаза.

И со всего размаха хлестнула простыней по лицу.

Сочный и влажный шмяк полетел по двору, отразился от стены дома, от забора.

Глухой шлепок — это приземлился на задницу Ветров.

— Ты… что творишь, тварь? — завизжал он. Тяжелая шуба мешала ему, не давая встать.

Я молча смотрела, все еще сжимая простыню.

— Ты больная! Бешеная! Я тебя в желтый дом упеку! К исправнику пойду! Чтобы тебя, мужичку, розгами, за нападение на…

Белка скакнула из окна. Пронеслась серой тенью и устроилась у меня на плече.

Я улыбнулась. Не сбежала.

Ветров осекся.

То ли вспомнил, что благодаря ему я дворянка. По крайней мере, до развода. Поэтому розгами мне можно не грозить.

То ли понял, что на заднем дворе никого нет. Ярость во взгляде сменилась страхом.

— Пошел. Вон, — четко и раздельно произнесла я.

Нечего этой грязи делать на моем дворе.

Внутри, в солнечном сплетении, свернулась тугая пружина. И мир отозвался. Порыв ветра — ледяной, яростный — ударил недомужа в грудь, снова опрокинул. Сорвал шапку — Ветров инстинктивно схватился за нее. А ветер толкал и толкал его. Вымел в раскрытую калитку. Скрипнули петли. Бухнуло дерево. Поднятый засов сам собой опустился с металлическим лязгом, отгораживая меня от Ветрова.

Я постояла минуту, глядя на закрытые ворота. Ждала, что он начнет ломиться обратно. Но с улицы не донеслось ни звука. Видимо, полет на пятой точке и захлопнувшиеся перед носом ворота оказались достаточно убедительным аргументом даже для такого идиота. Или он решил, что я и правда одержима бесами. Плевать.

— Туда и дорога, — удовлетворенно кивнула я.

Белка цокнула и поскакала к дому.

— Сейчас, — сказала я ей. — Немного осталось.

Я пошатнулась: закружилась голова. Надо в дом, выпить чего-нибудь горячего и сладкого.

Я развернула заиндевевшую простыню, закинула на веревку. Ну вот, теперь можно и домой. Подхватила пустую корзину, пнула санки в сторону сарая и поплелась к крыльцу черного хода. Ноги гудели, спина отваливалась. Руки начали отогреваться и болели адски.

Подходя к дому, я машинально подняла голову. В окне второго этажа, там, где жил постоялец, колыхнулась занавеска. Скрипнула рама. Форточка, которая была приоткрыта, с сухим щелчком захлопнулась. Он видел. Видел все: и как я пришла, и как хлестала мужа бельем, и как вышвырнула его магией.

— Финита ля комедия, — буркнула я в темноту, поднимаясь на крыльцо.

Закинув на печь обледеневшие одежки, я облачилась в ватный халат и налила себе кипятка, бухнув в кружку пару ложек меда. Голова кружилась, перед глазами плясали мушки, и дико хотелось есть. Взгляд упал на кусок хлеба — я заглотила его не жуя, как удав. Сладкий отвар скользнул в желудок. Дурнота начала проходить.

Ничего удивительного, на самом деле. Тяжелая работа на холоде выжрала кучу энергии, которую надо пополнить. Должны были остаться пирожки…

Белка навострила уши. Где-то стучали.

«Где-то». Молотком в дверь парадной.

Неужели этот недомуж вернулся?

Но стук был другим. Не требовательным, хозяйским, а робким.

Белка скакнула с моих коленей к двери.

— Открыть, говоришь? — проворчала я. Поплелась к лестнице, втайне надеясь, что гость, кто бы там ни приперся, устанет ждать.

Белка метнулась по лестнице, снова ко мне, будто поторапливая. Стук сменился шорохом.

Если это Ветров решил сменить тактику, я его безо всякой простыни отделаю.

Я отодвинула засов, толкнула тяжелую створку. На пороге, обхватив себя руками, стояла тонкая, несмотря на армяк и платок, фигурка.

— Нюрка? — удивилась я.

Девчонка подняла на меня глаза — красные, опухшие от слез — и тут же бухнулась в ноги. Прямо на крыльцо.

— Барыня… — прошелестела она одними губами. — Не губите…

И начала заваливаться набок.

— Твою ж!

Я вздернула ее под мышки, почти не почувствовав веса. Проволокла на кухню. Девчонка уже не дрожала. Ругаясь как сапожник, я содрала с нее обледеневший армяк, остальную одежду, всунула Нюрку в свой ватный халат, сама оставшись в сорочке, и усадила на лавку неподалеку у печи. Губы у девчонки были синими.

Белка скакнула к ней на колени, уселась прямо на белые кисти.

— Тепло, — выдохнула Нюрка.

Я метнулась в свою комнату, вывалила на пол содержимое сундука. Вот шаль, вот еще какие-то платки. Вернувшись, начала обматывать девчонке ноги. Белка одобрительно смотрела на меня глазами-бусинками.

Так, что там еще. На печке остатки утреннего киселя. И мед. Температура как раз подходящая — не кипяток, но достаточно теплый.

— Держи.

— Ой! — Она, будто опомнившись, увидела белку. — Крыса?

— Сама ты крыса, — буркнула я.

Вложила ей в руку кружку, своей рукой накрыла ее, помогая держать. Вроде бы кисти уже не такие холодные. Может, и обойдется.

Нюрка отпила компота, и ее затрясло.

— Тихо.

Я аккуратно вынула кружку у нее из рук, прижимая к себе голову девчонки. Она длинно, неровно вздохнула и разревелась.

Я слушала, как она, давясь слезами, рассказывает свою немудреную историю, и с тоской думала, что это куда хуже, чем подобрать уличного котенка. Или белку.

Три года назад Нюрку отправили из деревни «в люди». Название деревни она, конечно, помнила, только мне оно ничего не говорило. А девчонка и вовсе представления не имела о географии. Даже местной. Полдня ехали, вот и весь сказ. Взяли ее прачкой к женщине, у которой стирали белье господа, не желавшие постоянно держать прислугу. Кормили, худо-бедно платили, она даже скопила себе полтину «на приданое». Пока сегодня не упустила корзину.

Хозяйка отлупила ее, полтину отобрала «за ущерб», а девчонку просто выгнала. Товарки подсказали ей, где живет «чокнутая барыня». Вот она и пришла, потому что идти было больше некуда.

— Ничего, — вздохнула я, гладя ее по голове. — Бог не выдаст — свинья не съест.

— Это с кем ты там разговариваешь? — поинтересовалась тетка, возникая в дверях кухни. — Шастаешь туда-сюда, а белье где? И чего это ты в рубашке одной, срамота какая. А это кто?

— Разговариваю с Нюркой, — сказала я. — Белье висит во дворе. В рубашке потому, что халат сняла. А это — Нюрка, и она будет жить с нами, потому что пойти ей некуда.

И приготовилась к взрыву.

И взрыв разразился.

— Это кто так решил? Ты, что ли, барыня⁈ Самим жрать нечего, а ты побирушек привечаешь!

Нюрка испуганно сжалась, даже коленки к груди подтянула. Белка вспрыгнула ей на плечо и распушила хвост.

— Еще и зверюгу эту приволокла! А кормить всю эту ораву кто будет, ты? Чтобы духу…

Я набрала в грудь побольше воздуха. Рявкнуть как следует. Чтобы стекла зазвенели. Унять, наконец, эту чересчур много о себе возомнившую старуху. Сказать, что, возможно, она сама своими вечными придирками загнала племянницу в прорубь — света белого не взвидишь, когда после смерти отца и предательства мужа единственный оставшийся родной человек только и рассказывает, какая ты бестолковая, никчемная и как скоро придется по миру идти.

Даже если ты на самом деле бестолковая и никчемная.

Я уперла руки в бока, смерив тетку взглядом сверху вниз, и вдруг увидела…

Себя.

Не себя нынешнюю, знающую, что способна выкрутиться почти в любой ситуации.

Себя, только что вышедшую из детдома. Выброшенную из мира с четким распорядком и понятными правилами, из мира, где еда, кров и постель появлялись сами по себе, — в жизнь, где надо заботиться о себе самостоятельно, совершенно не умея этого делать, потому что теория теорией, а на практике все непонятно и страшно. Но я была молодая и сильная.

Не разъяренная мегера бушевала передо мной. Состарившийся ребенок, напуганный нищетой. И этот страх был громче любого моего крика.

Его невозможно было заглушить криком.

Я медленно выдохнула.

Эта старая перепуганная женщина — мой единственный тыл. И если кроме войны с внешним миром и Ветровым — наивно было бы думать, что он оставит просто так сегодняшнее оскорбление, — я устрою боевые действия еще и у себя в тылу…

— Тетушка, ты же добрая, — тихо сказала я.

Анисья осеклась на полуслове и вытаращилась на меня как на юродивую.

— Ну что ты шумишь, — так же тихо и ласково продолжала я. — Белку вон напугала.

Белка тут же села на плече у Нюрки с независимым видом. Надо ей, кстати, хоть имя придумать.

— Я же знаю, что ты за меня беспокоишься. За беспамятной ходила, как могла. Вчера воду таскала. Сегодня стирать собиралась.

— За одежу я беспокоилась, — фыркнула тетка. — Что, скажешь, зря? Рубашку упустила. Остальное вместо того, чтобы сперва у печи развесить да стечь дать, сразу на морозе растянула. Жди теперь, пока вода из ткани вымерзнет! Кулема ты, кулема и есть, а туда же. Тащишь в дом кого попало.

Я приобняла ее.

— Виновата, тетушка. Не подумала у тебя совета спросить.

— Вот-вот. А я…

— А ты права. Денег у нас не то чтобы много, и о завтрашнем дне думать надо. Да только у Нюрки и того нет. Хозяйка ее выгнала.

— А нам-то что с того! — снова ощетинилась тетка. — Всех бездомных не приютишь.

— Всех и не надо. Ты лучше вот о чем подумай. Ну, выгонишь ты сейчас эту девчонку. На мороз. В ночь.

Еще не ночь, конечно, просто зимние дни коротки. Но тетка бросила взгляд за окно, где как раз взвихрился снег в темноте.

— А сама спать пойдешь? Под пуховое одеяло?

— А и пуховое! Мое, не краденое!

— Тетушка, да я ж тебя знаю. Ты же глаз не сомкнешь. Будешь думать, как эта бедолага где-то в подворотне замерзает. Что душу живую ты загубила своим жестокосердием.

Тетка фыркнула, сбросила с плеча мою руку.

— Добротой сыт не будешь! — Однако злости в ее голосе сейчас было куда меньше. Она словно начала оправдываться. — И без того деньги украли сегодня. Управе заплати, дворнику заплати, золотарю заплати! До приживалок ли тут!

— Я не буду приживалкой! — пискнула Нюрка. — Я работать умею. Белье стирать, печь топить, полы мыть. Коровы-куры, все как полагается.

— Да какие там коровы, — устало махнула рукой тетка. — Вместе по миру и пойдем. Под забором-то больно спать тепло да сладко!

Я вздохнула.

— Погоди, тетушка.

Метнулась к себе в комнату, где в корзинке под белкиным гнездом был припрятан гривенник. Мои первые заработанные здесь и пока единственные деньги.

Возвращаясь обратно, я ожидала услышать, как тетка чихвостит девчонку, но из-за двери донеслось лишь досадливое:

— И откуда ты свалилась на мою голову!

— Из Большой Грязи.

— Оно и видно.

Я подавила смешок. Взяла тетку за руку и вложила в ее ладонь монету.

— Это еще что? — прищурилась она.

Как будто не видела.

Денег жаль было безумно. Едва ли в ближайшие дни мне удастся заработать еще, а значит, и пряники откладывались на неопределенное время.

Но есть вещи, которые не купишь ни за какие деньги.

— Десять змеек, — сказала я. — Постоялец дал сверх оговоренного за труды да за добрую еду.

— Ишь ты…

— Пусть у тебя будут, тетушка. Ты-то точно за каждой змейкой приглядишь. Целее останутся.

Она сжала кулак. Притянула руку к груди. На лице ее не было алчности — лишь облегчение утопающего, сумевшего вцепиться в спасательный круг.

— Ох, девки… — Она шмыгнула носом. — Доведете вы меня до греха! Точно по миру пойдем.

Она махнула рукой, безнадежно и устало. Сгорбившись, зашаркала к выходу, все еще прижимая гривенник к груди.

— Мне можно остаться? — прошептала Нюрка.

Я кивнула. Девчонка снова разревелась — на этот раз беззвучно.

За теткой закрылась дверь, кухня будто выдохнула. Одеялом навалилась тишина.

Я застыла посреди кухни. Адреналин схлынул. Руки-ноги словно чугуном налили, в голове — пустота. Завтра будет новый день. Наверное, придут новые мысли и новые силы. Но прямо сейчас мне хотелось одного — свернуться на лавке поближе к теплой печи и самозабвенно, отчаянно и горько жалеть себя.

Занесло черт-те куда бедную-разнесчастную. Интернета нет, денег нет, вместо ванны с пеной — прорубь. Никто меня не любит, пойду я на болото, наемся жабонят.

— Ау-у-у! — взвыла я, запрокинув голову.

— Барыня? — Нюрка вскочила с лавки и потрогала мне лоб. — Неужто жар? Вы-то к проруби непривычны!

Я опомнилась. Да, завывать вслух при подчиненных — так себе стратегия управления персоналом.

— Не обращай внимания, это я так. Душа просит пострадать немного.

— А-а, — протянула она понимающе, и лицо ее сразу стало серьезным, почти торжественным. — Это милое дело. О горькой своей судьбинушке повыть — оно бабе первое облегчение.

Она вернулась на лавку, подперла щеку кулачком и завела — тоненько, высоко, с тем надрывом, от которого сводит скулы как от лимона, слопанного целиком.

— Бе-е-елой берё-о-озушке бог ли-и-истиков не да-а-ал… А мне, младой девушке, бог сча-а-астьица не да-а-ал…

Белка прыгнула на пол. Села столбиком и завертела головой, глядя то на меня, то на Нюрку с выражением «совсем с дуба рухнули».

Я тоже посмотрела на нее. Потом на Нюрку, которая продолжала самозабвенно выводить:

— Ох, калина с малиною рано в поле расцвела-а-а, в эту пору-времечко мать дочку родила-а-а…

Я опять посмотрела на белку. На Нюрку.

Хихикнула.

Потом фыркнула.

А потом меня сложило пополам хохотом. Не истеричным, а тем самым, очищающим, который приходит на смену чудовищному напряжению.

Уж очень этот профессионально тоскливый вой не сочетался с молоденьким курносым лицом Нюрки. С этой огромной кухней, где до сих пор сытно пахло рассольником. Обустроенной по «заморским» принципам вплоть до обложенной изразцами русской печи.

С тем, что я жива, в конце концов. Вопреки всему.

Я здесь. Я дышу. У меня есть где спать и что есть. Даже если чаевых мне больше не дадут, закончится оплаченная неделя — и постоялец заплатит еще. К тому времени я спокойно изучу цены, проведу маркетинговый анализ, обсчитаю техкарты и…

Так, стоп. Поспешай медленно.

Для начала надо бы прекратить этот дурдом на выезде.

Впрочем, Нюрка уже сама перестала петь и теперь смотрела на меня с опаской. Наверное, прикидывала, звать ли попа бесов изгонять или лекаря.

— Сдаюсь, — выдохнула я, вытирая проступившие от смеха слезы. — Признаю твое первенство в чемпионате по дисциплине «Плач Ярославны».

— Чего?

— Песни, говорю, у тебя душевные. Продолжай, если хочешь. А я пока подумаю, из чего тебе гнездо свить.

— Гнездо? — переспросила она.

— Спать-то ты как будешь? И где?

— Да я не стесню. — Она ссутулилась и втянула голову в плечи. — Могу и под лавкой.

— Угу. В будке на улице, — буркнула я. — Сегодня на лавке в кухне поспи, тут теплее всего. А завтра я на свежую голову соображу, как тебя лучше устроить.

На худой конец, сдвину сундуки в своей комнате и придумаю какой-никакой тюфяк. А пока…

Я вернулась к себе, вытащила из сундука лоскутное одеяло. Небольшое, скорее детское, и тяжеленное, несмотря на размер. Даже непонятно, зачем Даша его хранила. Может, память о детстве, а может, привычка ничего не выбрасывать. И хорошо, что не выбросила, мелкой и щуплой Нюрке будет в самый раз. Одеяло пахло полынью и пылью. Завтра с утра надо бы выхлопать на морозе. Но пока это лучше, чем ничего. Я прихватила еще пару платков — то ли Даша любила их менять, то ли батюшка не отличался богатой фантазией и дарил дочке шерстяные набивные платки с яркими цветами по поводу и без. Нашла сорочку, ношеную, но чистую. Вручила все Нюрке.

— Халат мне верни, пожалуйста. И устраивайся пока здесь на лавке. А утро вечера мудренее.

— Спасибо, барыня.

— Меня Даша зовут.

— Барыня, — упрямо повторила она. — Век за вас, за вашу доброту молиться буду.

— Ложись давай, — непонятно чего смутилась я.

Девчонка завернулась в одеяло с головой. Потом высунула нос, глядя на меня со щенячьим обожанием. Глаза у нее слипались. Белка серым росчерком взлетела на лавку, потопталась по одеялу будто кот, выбирающий место поудобнее, и свернулась клубком.

Я погладила ее между ушками.

— Морда ты ехидная. Смешно ей. Посмотрела бы я, как ты бы завыла, если бы у тебя орехи отобрали.

Белка чихнула и накрыла морду хвостом.

— Как грелка греет, — сонно пробормотала Нюрка.

Вот и хорошо.

Я потянулась. Спина отозвалась хрустом, мышцы заныли. Спать хотелось немилосердно, к векам будто гири привесили. Но если лечь сейчас, утро будет недобрым. Я проснусь разбитой — тело наверняка не привыкло к таким подвигам, как сегодня, — возможно, сопливой, и без завтрака.

А завтрак — это святое. Это часть договора с постояльцем. Соблюдение этого договора — единственный мой способ показать, что со мной можно иметь дело. Со мной, а не с теткой. Что я не беспомощная утопленница — а хозяйка. Полноправная, адекватная и умелая.

Я оглядела кухню.

Что мне надо сделать прямо сейчас, чтобы облегчить себе жизнь на завтра?

Итак. Сначала тесто на завтрашние пирожки с печенкой и картошкой. Стандартизированных быстродействующих дрожжей тут нет, а от закваски, точнее, от куска старого теста, которое тетка хранила в горшке, непонятно чего ждать. Скорее всего, подходить оно будет медленно и печально. Хорошо, что дрожжевое тесто не требует долгого вымешивания. Стало однородным — и ладно, дальше само дойдет. Я отставила кадушку под полотенце в теплое место.

Дальше. Завтрак и обед.

Первыми в печь отправились яйца в чугунке с водой. Беговая курица, несмотря на долгую варку, мягкой не стала, и завтра к обеду я пущу ее на зразы, как и планировала. И каленые яйца. Протомятся в печи ночь. Через пару часов вода выкипит, к утру белок станет кремовым, как топленое молоко, а желток приобретет ореховый вкус. Я нарочно положила в печь побольше яиц. Часть порублю, добавлю жареного лука — и в зразы. Часть пойдет к красному бульону, если постояльцу будет недостаточно запланированных пирожков. Да и сами поедим.

Дальше. Тыква: рыжая, пузатая. Нож с хрустом вошел в твердую корку, выпуская наружу запах ушедшего лета, травянистый и свежий, слегка сладковатый — он был так кстати посреди стылой зимы, заставляя улыбнуться. Я вычистила семечки — потом промою и высушу, пригодятся. Часть тыквы натерла и смешала с мелко порезанными сушеными яблоками. Отставила пока.

Пшенка. Крупа полезная, но коварная. После очистки на поверхности образуется мука, жиры в которой быстро окисляются на воздухе и начинают горчить. Некоторые так и любят — с легкой горчинкой. Но не я. Я залила крупу водой и стала мыть, методично, раз за разом перетирая в ладонях. Слить мутную воду. Налить чистую. Снова перетереть. Слить. Своего рода медитация.

— Барыня, вы чего сами? — заполошно воскликнула Нюрка. — Я сейчас!

Белка неодобрительно застрекотала. Я оглянулась на подскочившую девчонку.

— Ложись и спи.

— Но…

— Твоя задача сейчас — отогреться и не разболеться. А то на доктора у нас денег нет. Значит, надо, чтобы все были здоровы. Поэтому ложись и спи.

— Чудно вы как судите, барыня.

Я махнула на нее рукой — угомонись, мол. Слишком долго объяснять принципы профилактического техобслуживания. Любому механизму, особенно живому, нужна смазка и отдых, иначе сломается в самый неподходящий момент. А чинить капитально мне сейчас не на что. Здоровая Нюрка — это помощь, это актив, а больная — сплошные убытки, которые мой бюджет сейчас не потянет.

Даже несмотря на то, что тут нет больничных.

Нюрка снова завернулась в одеяло и закрыла глаза. Я от души ей позавидовала. Чтобы не заснуть, затянула себе под нос: «Он придет, он будет добрый, ласковый… Ветер перемен».

— И песня у вас чудная, — пробормотала она, прежде чем засопеть глубоко и ровно.

Может, и чудная. Вода над пшенкой наконец стала чистой, теперь ошпарить крупу кипятком, убирая последнюю жирную пленку, и в чугунок. Снова тыква. Оранжевые кубики легли поверх крупы. Молоко. Щепотка соли. Сахара нет, но тыква, протомившись ночь в печи, даст сладость, превратит простую кашу в нежный, тающий во рту крем. Только надо будет немного масла добавить, уже утром. Горшок вышел тяжелым — чтобы хватило и постояльцу, и нам трем. Устроив его на под и закрыв заслонку, я тихонько вздохнула. Ничего. Немного осталось.

Сухие яблоки впитали тыквенный сок, как губка. Кусок масла сердито зашипел на сковородке. Я высыпала туда яркую смесь, начала мешать. По кухне поплыл сладкий и теплый запах. Был бы сахар — добавила бы немного, но и так должно быть неплохо.

Пока начинка остывала, я достала колобок пресного теста, оставшийся с обеда. Раскатала его в почти прозрачный лист, нарезала на ровные квадраты. Сделаю плацинды. Тонкие плоские лепешки из пресного теста, в которое можно завернуть любую начинку. Наверное, такие есть у каждого народа. Меняется только форма и название. Но пусть будут плацинды.

Ложку оранжевой начинки, завернуть углы к центру. Аккуратно вытянуть «ушки» и снова сложить в центре. Теперь можно расплющить, не боясь, что начинка вывалится, — и на сковородку. Учитывая, что подавать их завтра буду холодными, на чугунную, без масла. Тонкое тесто схватилось мгновенно, зарумянилось пятнышками, как леопард. Перевернуть. Еще немного. Снять.

Я складывала на тарелку круглые мягкие солнышки. К завтрашнему дню, когда тесто отдохнет, они станут еще вкуснее. Вот и десерт. И никакого меда.

— Только у нас. Плацинды «Антикризисные», — хихикнула я, накрывая стопку лепешек чистым полотенцем.

Проверила кадку. Тесто разгладилось, ожило. К утру поднимется как надо, тогда обомну его в первый раз и буду ждать, пока подойдет снова. Но это уже завтра. А сегодня…

Я оглядела кухню. Малодушно собрала грязную посуду в лохань, залила водой со щелоком. Завтра Нюрка вымоет.

А у меня уже глаза закрываются.

Ничего. Завтра будет новый день. Будет урок грамоты. Новые силы. Новые идеи. А Ветров… может, его волки сожрут по дороге домой? Или шею свернет, слетев с лестницы…

На лестнице раздались тяжелые, неровные шаги. Кого там еще несет? Постоялец вернулся? Пьяный, поди, вот и шумит.

Шаги приближались. Сбивчивые. Торопливые. Я двинулась к двери — вежливо успокоить и проводить в его комнаты.

Дверь с грохотом распахнулась. От свистящего, булькающего хрипа волосы встали дыбом.

Завизжала Нюрка:

— Упырь!

Я тоже вскрикнула. У человека, прислонившегося к косяку, не было лица. Был багровый шар. Щелки глаз. Вывернутые, будто две синюшные сардельки, губы.

Человек схватился за горло, разрывая шейный платок, и сполз по косяку.

— Чур меня! — продолжала верещать Нюрка.

— Тихо! — рявкнула я.

Упыри носят фраки из шелковистого сукна только в сказках. А я, кажется, попала в кошмар. Потому что наконец узнала этого человека.

Какого рожна этот… тип наелся меда, если знал, что ему нельзя!

— Батюшки светы! — взвыла невесть откуда взявшаяся тетка. — Отравили! Петра Лексеича отравили! А скажут, что…

— Так. — Я произнесла это негромко, но обе заткнулись. Только хриплое, страшное дыхание нарушало тишину. — Нюрка. Знаешь, где доктор живет?

Она кивнула.

— Одевайся и бегом. Одна нога здесь, другая там.

— Не поможет доктор! — опять заголосила тетка. — Отравили! Молитва да чудо…

Она была права, чтоб ее. Я уже видела такое. Свекровь моей подруги на своем дне рождения подсунула невестке салатик. С хорошо замаскированной рыбой. «Отродясь мы никаких аллергий не знали, и нечего выпендриваться».

Скорая доехать не успела.

Даже если успеет доктор — много ли он сделает без нормальных лекарств?

— Говорят, княгиня Северская чудотворица, — пискнула Нюрка из-под накрывшей голову юбки.

— «Княгиня»! — передразнила тетка. — Где князи, а где грязь вроде нас.

Чудо… Но если я сегодня уже видела одно чудо — не случится ли второе?

Я посмотрела тетке в глаза.

— Тетушка Анисья, на тебя вся надежда. Беги к Северской. Скажи, дворянка Ветрова в ноги падает, просит помочь столичному гостю.

— Да как же я…

— Ты настырная, тетушка, ты сможешь.

Что-то, видимо, было то ли в моем лице, то ли в голосе, но тетка кивнула и исчезла. За ней Нюрка.

Хрип стих. Постоялец перестал дышать.

Я рухнула на колени рядом с ним.

— Только посмей! Только попробуй мне сдохнуть в моем доме!

Перед глазами закрутились кадры из прошлой жизни. Синее лицо Ленки на пестром ковре — даже сейчас я могла бы вспомнить расположение каждого цветового пятна, каждой пылинки. Сизое от ужаса лицо ее свекрови, дрожащий голос повторяет как заевшая пластинка: «Да она притворяется». Вой сирены — когда уже было слишком поздно. И вязкое ощущение собственной беспомощности, перемешанной с надеждой, что врачи успеют.

Они не успели.

Ангионевротический отек, осложненный анафилактическим шоком, — был вердикт. Счет шел на минуты.

И сейчас он идет на минуты. Даже если княгиня в самом деле чудотворица — боже мой, неужели я действительно готова в это поверить? — и мчит сюда на крыльях ночи. Не успеет.

После похорон я неделями перерывала интернет, пытаясь справиться с виной. Я просто стояла и смотрела. Стояла и ждала. И сейчас…

И сейчас я не буду ждать!

В голове будто что-то щелкнуло, выстраивая картинки и страницы сайтов.

Я рванула ткань, окончательно добивая рубашку постояльца.

Белка вскочила ему на грудь. Я шуганула ее и тут же забыла — не до того.

Запрокинуть голову. Выдвинуть челюсть так, чтобы не западал язык. Что теперь?

Верхние дыхательные пути — трубопровод. Клапан — надгортанник, сужение — голосовая щель, и дальше прямая трубка трахеи. Не перепутать с пищеводом — желудок не умеет дышать. Проблема в клапанах и сужениях, где отек может стать непреодолимым препятствием.

Я вздохнула, вспоминая, как сворачивалась тугая спираль силы под ложечкой. Аккуратно. Сейчас мне не нужен ветер чтобы снести препятствие.

Мне нужен поршень. Упругий воздушный поршень, способный бережно раздвинуть отекшие складки и дать воздуху ход в легкие. Пока еще дергается грудная клетка, пока тело еще пытается дышать и жить.

— Давай, — прошипела я сквозь зубы. — Дыши, мать твою так и разэтак!

Сиплый, свистящий вдох.

Чуть отпустить магию — совсем чуть, чтобы мой воздушный поршень не мешал выдохнуть, но и не позволил тканям снова сомкнуться.

Медленный выдох — и я сама выдохнула, обмякая вместе с грудной клеткой постояльца.

Вдох.

Выдох.

Снова. И снова.

Закружилась голова, как будто это я сама никак не могла протащить в собственную грудь воздух. Стены кухни поплыли, словно мне самой перестало хватать тех жалких крох кислорода, что проникали в кровь. Вдох. Выдох.

Затряслись руки, и почему-то дико захотелось есть. Очень вовремя, ничего не скажешь.

Вроде бы воздушный поршень стал проскакивать легче — будто уменьшилось сопротивление. Отек спадал? Магия выстроила устойчивый канал? Мне просто мерещится?

Вдох. Выдох — уже почти неслышный.

Или это я не слышу его за звоном в ушах? Вдох.

Постоялец открыл глаза. На миг, всего на долю секунды, мутный взгляд сфокусировался на мне.

Хлопнула дверь. Я вскинула голову. Мир качнулся, пол ударил в плечо.

«Вроде живой», — успела подумать я, прежде чем накрыла темнота.

Остро завоняло нашатырем.

— … Матвей Яковлевич, милостивец, что с ней? Все что есть отдам, только…

Тетка? Здорово, видать, напугалась.

— Ничего страшного, — ответил ей незнакомый мужской голос. — Нервное синкопе на фоне… простите, матушка, увлекся. Испереживалась, бедная. Такие страсти, ревизор столичный чуть на руках не скончался.

— Ох, ваша правда, я как его увидела, едва на месте не умерла. А как подумала, что скажут, будто мы его отравили — так лучше бы самой там и помереть.

— Вот и Дарья Захаровна наверняка испугалась. Да семейные неурядицы, да купание в проруби недавнее… Немудрено, что не выдержала и лишилась чувств.

Столичный ревизор? Постоялец⁈

— Что с ним? — подпрыгнула я.

Доктор мягко придавил мои плечи, заставляя снова растянуться на лавке.

— Живой он, живой. Вы хорошо сделали, что послали за княгиней Северской. Если кто и может спасти человека от апоплексической гортанной водянки, так это она. А вам, милая, я рекомендую вино с камфарой для укрепления сил.

— Гадость какая, — вырвалось у меня.

Кто додумался портить вино камфарой⁈

— Что делать. Лекарства вкусными не бывают, к нашему сожалению. — Он улыбнулся. — Бывают редкие исключения, конечно…

— Например?

Мозг отчаянно цеплялся за разные глупости, чтобы не думать, как там больной. Хорошо хоть доктор не говорит об отравлении.

— Например, будь вы дворянским отроком, перестаравшимся с магией, я бы порекомендовал вам крепкий чай с медом, не меньше трети стакана меда на…

— Это уже сироп получается, — хихикнула я.

— Зато сладко. Однако в вашем случае — вино с камфарой.

Однако в моем случае… никто не ожидает магии от купеческой дочки. Ничего. Принцип я поняла — много сладкого. Углеводов. Похоже, магия заставляет мозг расходовать глюкозу куда активнее обычного.

Доктор устроился за столом, начал что-то писать.

— Нюрка, там вроде кисель остался. — Я хмыкнула. — За неимением вина и камфары.

Девчонка метнулась к печке. Доктор поднял голову и улыбнулся мне.

— Не скажу, что замена равноценна, однако аптека уже закрыта.

Я бы сейчас слопала банку сгущенки целиком или здоровенную шоколадину. Но придется довольствоваться киселем. В конце концов, крахмал — тоже углевод и довольно быстро расщепляется до глюкозы.

Когда у меня будут пряники, стану держать один под рукой. На случай если опять перестараюсь с магией. Хотя лучше ею вообще не пользоваться.

Матвей Яковлевич поднялся из-за стола. Пододвинул к его краю лист бумаги.

— Я оставляю счет за вызов и консультацию.

Счет! Я похолодела. Привыкла к условно бесплатной медицине и даже не задумалась, что визит доктора стоит денег.

— Передадите Петру Алексеевичу, когда придет в себя.

Я тихонько выдохнула: вот было бы весело, если бы за вызов пришлось платить мне.

А ведь и придется.

— А с меня что причитается? — выдавила я.

— С вас, сударыня? За что? — Он пожал плечами. — Меня вызвали к Петру Алексеевичу Громову, вашему постояльцу, в связи с его тяжелой внезапной болезнью…

Громов. Везет мне на погодные условия. Один — Ветров, второй — Громов.

— … Ему и платить. А что заодно вам пульс пощупал — так это мелочи. И нюхательную соль, чай, не всю вынюхали. Негоже брать с дамы деньги потому, что она лишилась чувств от переживаний за судьбу государева человека.

— Спасибо. — В груди потеплело. — Не знаю, как вас…

— Пустяки, Дарья Захаровна. Для меня радость уже то, что вы поднялись после болезни. Признаться, я не чаял такого быстрого выздоровления. Отдыхайте.

— Я провожу, Матвей Яковлевич, — сказала тетка. — Благослови вас господь.

Я сунула в рот лепешку, запивая остатками киселя. Дрожь в руках начала утихать. Мозг, получив топливо, прояснился. Ну, ревизор так ревизор. Хоть черт лысый, зато живой. У кого рыльце в пушку, тот пусть столичного ревизора и боится, а у меня дыра в кармане да вошь на аркане. Главное, что за вызов платить ему, а не мне.

Кстати…

— А где постоялец? — спросила я Нюрку.

— К нему в комнату унесли.

— А княгиня?

— С ним пока.

Похоже, вечер еще не закончился.

— Нюрка, сделай доброе дело. Завари чая, — попросила я.

Девчонка моргнула, я опомнилась. Какая ирония: я теперь дочь владельца огромной чайной лавки, а в доме ни щепотки заварки. Сапожник без сапог, купчиха без чая.

— В смысле, трав. Что-то там у нас было…

Может, оно и к лучшему. Ромашка и душица после таких… ярких впечатлений будут куда полезнее крепкого чая. Особенно на ночь.

— Когда тетушка вернется, скажешь, я пошла к княгине. Сама ее провожу, когда понадобится. А тетушка пусть спать ложится, она и без того сегодня набегалась.

— Хорошо, барыня.

Я оглядела кухню. После всего, что сегодня случилось, обстановка располагала скорее к нервному тику, чем к здоровому сну.

— А ты перебирайся-ка ко мне в комнату. Сдвинешь сундуки и в одеяло завернешься.

— А где ваша комната, барыня?

Пришлось проводить. Как раз вернулась тетка, я повторила ей просьбу идти спать. На удивление, она не стала спорить. Наверное, умаялась и переволновалась, бегая туда-сюда.

Оставив Нюрку хозяйничать, я пошла на территорию постояльца. Нужно было убедиться, что он жив. И, что греха таить, любопытно было посмотреть на «чудотворицу».

Уже открывая дверь, я вспомнила, что все еще в ватном халате, но отступать было поздно.

Целый канделябр с полудюжиной свечей разгонял темноту в комнате. Тишину нарушало только ровное глубокое дыхание. Я посмотрела на постояльца и лишилась дара речи.

Совсем недавно на кухне хрипел «упырь» с воздушным шаром вместо лица и щелками глаз. Сейчас на подушке покоился обычный мужчина. Жесткие черты разгладились во сне, и только бледность и глубокие тени под глазами напоминали о том, что этот человек совсем недавно едва не отдал богу душу.

— Невероятно! Вы и правду чудотворица, — вырвалось у меня.

Женщина, сидевшая у постели больного, встала и обернулась ко мне.

— Не совсем, — устало улыбнулась она. — Немного знаний, немного благословения, и много здорового сна. Думаю, к утру Петр Алексеевич будет почти здоров.

Я ожидала увидеть кого угодно. Степенную матрону, сухопарую старуху-знахарку с пронзительным взглядом, может быть, монахиню.

Но не стройную молодую женщину. Княгиня выглядела лет на двадцать, не больше. Тонкие аристократические черты, темно-русые волосы. В больших глазах светился острый, живой ум.

На языке завертелся вопрос, но любопытная Варвара, как известно, плохо закончила, так что я прикусила язык.

— Доброй ночи, — она чуть склонила голову. — Мы не представлены. Вы — Дарья Захаровна?

— Да. — Я поклонилась.

Эта женщина заслуживала того, чтобы гнуть перед ней спину, хотя бы потому, что приехала. Княгиня просто приехала посреди ночи в дом выставленной мужем купеческой дочки. Да, не ради меня, а ради столичного ревизора. Однако доктор утверждал, что он жив только благодаря ей, и значит, я благодаря ей избавлена от полицейского разбирательства.

— А я — Анастасия Павловна Северская.

— Очень приятно, — брякнула я. Опомнилась. — В смысле, знакомство с вами большая честь для меня, ваша светлость.

— Сиятельство, — поправила она меня. — Мой муж удостоился титула светлейшего князя, не я.

— Прошу прощения.

— Поручик не обидится, если его назовут генералом, — махнула она рукой. — Но лучше называйте меня просто по имени-отчеству.

— Вы очень добры, ваше сиятельство.

Эти слова вырвались сами собой, и я вдруг поняла Нюрку с ее упорным «барыня». Это не про раболепие. Это про благодарность. Когда ты шатаешься на краю пропасти и кто-то подает тебе руку, ты не хлопаешь его по плечу запанибрата. А еще это про определенность и безопасность. Ее титул не строил между нами стену, он делал видимой уже имеющуюся. Соблюдать дистанцию честнее, чем изображать фальшивое равенство. Она — ваше сиятельство, я Дарья Захаровна. И все понятно.

Она едва заметно улыбнулась — будто прочла мои мысли.

— Я могу чем-то помочь? Вам или Петру Алексеевичу?

— Ему нужен только отдых. Я не отказалась бы от сладкого чая, если вас это не затруднит.

— Да, конечно.

Похоже, «благословение», о котором она упоминала, тоже магия.

— Только у меня не совсем чай. Травы.

— Неважно, лишь бы сладкий.

— Тогда пойдемте на кухню.

Княгиня посмотрела на меня, изогнув бровь. Кажется, я в чем-то оплошала. Но в любом случае — не в разгромленную же лавку ее вести, чтобы чаем напоить. И не в мою спальню. А все остальное — территория тетки и постояльца.

— Там теплее всего, — зачем-то начала оправдываться я.

— Ведите.

Я усадила ее за стол, пододвинула тарелку с плациндами.

— Угощайтесь, ваше сиятельство.

Перебьется постоялец, если что, без утреннего десерта.

— Благодарю. — Она изящно оторвала кусочек, сунула в рот. — Очень вкусно. Поделитесь рецептом, если это не семейная тайна?

Я моргнула. Княгиня просит рецепт лепешки из остатков пресного теста и тыквы. Что дальше? Английская королева заинтересуется приготовлением жареной картошки?

Я поставила перед ней кружку с травяным отваром. Меда я не пожалела, хоть в горшке осталось едва на донышке. Не тот случай, чтобы жадничать. Белка, выбравшись из темноты, куда не доставал свет лучины, вспрыгнула на стол. Княгиня дернулась.

— Это не мышь, — поторопилась я ее успокоить.

— Белка? — удивилась она. — Ручная?

Я кивнула.

— Как ее зовут?

Я посмотрела на белку. Белка лукаво покосилась на меня.

— Лукерья. — Имя вырвалось само.

Княгиня отломила кусочек лепешки.

— Можно?

— Можно.

Хотя, пожалуй, надо прекращать кормить белку со стола. Незачем приучать клянчить.

— Держи, Луша.

Луша. Отлично. Так и буду ее звать.

Я налила травяного чая и себе. Заколебалась — могу ли я сесть за один стол с княгиней.

— Окажите мне честь, выпейте со мной чаю, — сказала она, будто мысли прочитала.

— Благодарю. — Я опустилась на табурет. — Вы спросили про рецепт. Он несложный.

Выслушав меня, княгиня кивнула.

— Да, та простота, которая становится изысканностью.

— Спасибо, — смутилась я неизвестно чего.

— Не за что. И, если уж на то пошло, это я должна благодарить вас. Ведь это вы сотворили настоящее чудо.

— Прошу прощения? — переспросила я.

— Было бы очень неприятно, если бы ревизор из Ильин-града скоропостижно скончался после ужина у Стрельцовых.

Стрельцовых… Фамилия показалась знакомой. Ах да, та пара, которой тетка посылала проклятья. Из-за них Дашин отец умер в тюрьме. Действительно, было бы неловко, если бы столичного ревизора отравили на ужине у исправника. Вот в доме блудной купеческой дочки…

Княгиня хмыкнула.

— Усталость — не лучший советчик. Прозвучало так, будто, если бы ваш постоялец не был ревизором или ему стало бы плохо не после ужина у моих друзей, мне было бы безразлично, пусть помирает.

— Я так не подумала, ваше сиятельство, — сказала я.

Получилось не слишком убедительно.

— Надеюсь, — улыбнулась княгиня.

Как будто ей не все равно, что о ней подумают. Сильные мира сего во все времена плевать хотели на мнение плебса.

— Однако обычно… — она помедлила, будто выбирая выражения, — подобные состояния развиваются очень быстро. По всем признакам я не должна была успеть, однако успела. Я почувствовала магию, когда вошла в кухню. Ваша?

Я замешкалась. Стоит ли признаваться?

— Вам нечего стыдиться, — мягко сказала она. — Да, считается, что магия — наследственный дар дворян, но то, что она у вас есть, не бросает тени на вас. Вы не можете отвечать за возможные грехи ваших предков.

— Но бросает тень на мою семью. А я и так — дочь разбойника и убийцы, и муженек мой наверняка… — Я махнула рукой.

А пожалуй, скрывать действительно нечего. Ветров, конечно, вряд ли станет всем рассказывать, что жена вымела его со двора, будто мусор, но разболтать всем, что у меня есть магия, которой у меня быть не должно, за ним не заржавеет. Как он тогда сказал? «Сама шлюха и дочь шлюхи»?

— Впрочем, вы правы. Смысла скрывать нет, мой муж наверняка уже болтает, что обнаружил у меня магию, и это подтверждает плохую репутацию моей семьи.

— Так что вы сделали?

— Воздух. Я подумала: если человеку трудно дышать, надо помочь. И представила, будто проталкиваю воздух в грудь.

— Вот оно что, — медленно проговорила княгиня. — Логично. Но вам обоим повезло, что вы, пользуясь магией наугад, не вдохнули воздух в желудок или не нанесли баро… воздушную травму.

— Дуракам везет, — усмехнулась я.

— Везение, как правило, следствие долгой подготовки. Или своеобразного характера. — Она поставила пустую чашку на стол. — Вместо того, чтобы рыдать над умирающим, вы четко распорядились, кого куда отправить, а сами начали действовать. Вы смогли собрать эмоции и волю в кулак…

— С чего вы взяли? Может, все это время я орала благим матом, — не удержалась я.

— С того, что магия требует сосредоточения. Вы смогли сконцентрироваться. Не разнесли своим воздухом весь дом и не травмировали больного. Так что это не везение. Это характер, который еще сослужит вам добрую службу.

— Надеюсь, нет. Надеюсь, дальше моя жизнь будет размеренной и скучной, безо всяких подвигов.

В глазах княгини заплясали смешинки.

— Я в этом не уверена. Впрочем, если вы действительно этого хотите, пусть так и будет.

— Еще чая? — спросила я, чтобы что-то сказать. Слышать комплименты было приятно и неловко одновременно.

— Да, пожалуйста.

Она пригубила немного.

— Возможно, вы можете помочь мне еще с одной загадкой. Господин Громов столуется у вас?

— Да. Но это не тайна.

— Не просил ли он не подавать ему какие-то определенные продукты? Возможно, рыбу. Или орехи. — Она едва заметно нахмурилась. — Впрочем, нет, рыбу подавали за столом у Стрельцовых, и он не отказался.

— Мед.

Даже в свете лучины было видно, как она побелела. Я подскочила — не ровен час бухнется в обморок, но княгиня жестом остановила меня.

— Со мной все в порядке. Просто Глаша… Глафира Андреевна — главный поставщик меда в нашем уезде. И сегодня вечером в ее доме всем гостям наливали на посошок. Хреновуху. Ее домашний рецепт — вкус смягчает сельдерей, лимон, пряности и…

— Мед, — закончила за нее я. — Но о меде никто не сказал просто потому, что не сочли важным.

Она кивнула.

— Да и рецепт Глафира Андреевна, как и многие хозяйки, держит при себе. Еще раз спасибо вам, Дарья Захаровна. И за вашу решительность, и за сладкий чай, и за недостающий кусочек анамнеза. — Она помолчала. — Не сочтете ли вы нескромным, если я дам вам несколько советов по поводу вашей семейной ситуации?

Я не стала кривить душой.

— Я буду очень вам благодарна.

Даже если советы княгини будут из области «пусть едят пирожные» — хоть какая-то информация лучше, чем совсем никакой.

— Князь Северский, мой муж, как председатель дворянского совета председательствует и над дворянской опекой. В обязанности которой входит попечение над вдовами и сиротами и помощь им при необходимости. Вы, очевидно, сирота, и хоть вдовой вас назвать нельзя, но ваш супруг пренебрегает своими обязанностями по вашему содержанию. Напишите прошение в дворянскую опеку о денежном пособии. Сумма будет небольшой, но это лучше, чем ничего.

— Спасибо за совет.

Пособие — это не слишком приятно, но не в моем положении кривить нос.

— Однако я не дворянка. Помогут ли мне?

— Вы дворянка, потому что замужем за дворянином. Значит, имеете право просить помощи.

— И я не умею писать.

Признаться в этом оказалось неожиданно сложно. Будто я признаюсь в том, что на панели зарабатываю. Я разозлилась на себя. Какая разница, что обо мне подумает эта дама, которой все в жизни доставалось на блюдечке с золотой каемочкой!

— О. Прошу прощения.

— Я могу записаться на прием и высказать просьбу устно? Или нужно нанять писаря? Как мне правильно поступить?

— Если вы не против, я могу написать прошение от вашего имени. Завтра же утром оно ляжет на стол председателю дворянской опеки.

Я растерянно моргнула.

— Вы… серьезно? Готовы подрабатывать по утрам доброй феей? — Я опомнилась. — Ой. Простите.

Она рассмеялась.

— В добрые феи я не гожусь. Просто я всегда считала, что дамы должны помогать друг другу. Особенно когда нет возможности рассчитывать на помощь мужчин, как в вашем случае. Прошу прощения, если обидела.

— На правду не обижаются.

— Так вы не возражаете, если я напишу прошение за вас?

— Конечно, нет, ваше сиятельство. Как мне…

— Мне будет нетрудно это сделать, поэтому вы ничем не будете мне обязаны. — Она поднялась из-за стола.

— А ваш визит? Что я должна вам за него?

— Это мы обсудим с господином Громовым. Не беспокойтесь.

Я поклонилась ей.

— Барыня! Барыня, вставайте! — Голос Нюрки пробился сквозь вату сна. — Там постоялец…

Я подскочила на кровати. Что с ним? Умер? Ожил? Превратился в зомби?

— Что постоялец?

Лучина едва развеивала темноту в комнате, но это ни о чем не говорило. Зима на дворе. Могло быть и шесть утра, и шесть вечера.

— Самовар требует! — Нюрка пристроила светец на стол и затеребила передник. — Вышел, встал в дверях кухни и глядит то на меня, то на часы. Я ему, дескать, не извольте беспокоиться, барин, сейчас все сделаю, а он как зыркнет, так у меня сердце в пятки ушло.

Самовар! Завтрак! После вчерашних приключений организм просто выключился и включаться отказался. У меня. Но не у постояльца.

Я сунула ноги в валенки. Подхватила халат. Потом оденусь.

Луша выбралась из своего гнезда, цокнула, с насмешкой глядя на меня.

— Чего хихикаешь, — проворчала я. Ругнулась, не попав в рукав. — Могла бы и разбудить.

— Прощенья прошу, барыня. Вы указаний никаких не дали, — запричитала Нюрка.

— Да я не тебе — Луше!

Девчонка захлопала глазами, кажется, опять решив, что у барыни крыша поехала.

— Белке, — пояснила я. — А ты беги самовар сооруди. Кипятка налей из котла, угли из печи. Живо!

Я скрутила растрепанную косу в гульку, повязала голову платком. Плеснула в лицо водой из кувшина. В зеркало заглядывать не стала, чтобы не испугаться ненароком. Спроважу этого умника, наведу красоту. Спокойно и не торопясь: некуда сегодня торопиться. Денег-то нет.

Я вылетела в коридор. И едва не врезалась в Громова.

Он стоял прямо, будто памятник сам себе, скрестив руки на груди. В том же шелковом халате поверх рубашки, что и в первое утро. Идеально выбрит. Прическа — волосок к волоску. Только лицо отливало бледной зеленью — да и то, может, мне это в свете лучины померещилось.

— Доброе у…

— Я вчера весьма ясно выразил свою просьбу касательно утреннего распорядка, — перебил он меня.

Пожалуй, только подсевший голос напоминал о вчерашнем. Но легкая хрипотца не смягчала тона. Ледяного, надменного тона человека, до глубины души оскорбленного не вовремя поданным чаем.

— Прошу прощения. Я полагала…

— Я плачу вам не за то, что вы полагаете, а за четкое выполнение обязательств, — перебил он. — Я ждал самовар к шести тридцати. Сейчас… — Он демонстративно щелкнул крышкой часов. — Шесть сорок пять, и последние десять минут я провел у двери вашей кухни точно нищий, дожидающийся, пока его накормят из милости.

Ах ты… Сам-то вчера рванул на эту кухню за помощью. А сегодня морду кривишь.

— Вчера княгиня не побрезговала есть то, что вы сегодня обозвали подачкой для нищего, — огрызнулась я.

На его лице заиграли желваки.

— Княгине, я полагаю, не пришлось четверть часа ждать, пока вы соизволите продрать глаза, — процедил Громов.

Интересно, помнит ли он, что было ночью? Почему-то мне показалось, что помнит. Потому и ведет себя как последняя скотина. Как же, его видели беспомощным, спасали, может, даже жалели. Как посмели, чернь! Нужно немедленно восстановить иерархию: он — барин, который платит, я — прислуга.

Почему-то при этой мысли злость прошла.

— Прошу прощения, — повторила я. — Я полагала, что утром вам понадобится отдых.

Постоялец вздернул подбородок.

— Он мне не понадобился, — отрезал он. — По-настоящему сильный дух не обращает внимания на телесную немощь.

Я не удержалась:

— Воля ваша, Петр Алексеевич, но дух без тела годится только на то, чтобы завывать по ночам да греметь цепями. Или двигать мебель, пугая живых. Для всего остального требуется телесная оболочка, о которой все же следует иногда заботиться.

— Именно поэтому я настаиваю на своевременном завтраке, — парировал он. — Телесной оболочке требуется пища земная. Так где самовар?

— Несу! — пискнула Нюрка.

Она появилась в дверях, держа перед собой пузатый агрегат. Я шагнула было к ней, чтобы помочь, но Громов оказался быстрее. Он перехватил самовар за ручки. Развернулся с демонстративной легкостью — и это бы почти удалось, не пошатнись он. Но прежде чем я дернулась поймать, одарил меня взглядом, который должен был заморозить на месте. Окаменевшие плечи, чересчур сильно стиснутые пальцы. Ему было тяжело. Ему было плохо. Но он бы скорее сдох, погребенный под этим самоваром, чем позволил бы мне или девчонке увидеть свою слабость.

— Благодарю, — сообщил он в пространство, прежде чем удалиться по коридору.

— Злющий какой, — прошептала Нюрка. — Как пес цепной.

— Да нет, человек… — задумчиво произнесла я. — Потому и злится.

Я встряхнулась. Некогда пытаться влезть в чужую голову. Дел полно.

— Пойдем отнесем ему завтрак, да и сами поедим.

Когда я вошла в комнату постояльца, он сидел в кресле у окна. Уже одетый, застегнутый на все пуговицы, в тщательно повязанном шейном платке. Будто собирался не завтракать в гордом одиночестве, а на прием к губернатору.

Я поставила перед ним поднос. Исходящая паром каша, янтарная от тыквы и масла. Стопка золотистых плацинд. Чайник с травяным отваром.

— Завтрак, Петр Алексеевич. Без меда, как вы и просили. Подсластите сами, если пожелаете.

— Благодарю, — сухо кивнул он. Но взяться за ложку не торопился. Вместо этого сунул руку за борт сюртука и извлек оттуда здоровенный бумажник.

На стол рядом с тарелкой лег плотный, чуть шершавый на вид белый лист.

Внушительный — почти с половину стандартного офисного листа. В ближней ко мне части красовался герб: лев, сражающийся со змеей. Дальше — вязь закорючек, одни покрупнее, другие помельче. И резкий, размашистый росчерк чернилами.

И что это, интересно? Подорожная? Вексель? Расписка, что он не имеет ко мне претензий? Или, наоборот, что он меня знать не знает?

Громов перехватил мой недоуменный взгляд. Уголок его рта приподнялся в снисходительной усмешке.

— Это государственная ассигнация, Дарья Захаровна, — произнес он медленно, раздельно, словно объяснял дикарке назначение вилки. — Банковский билет достоинством в двадцать пять отрубов. Понимаю, в вашем… кругу привычнее медь да серебро, которые оттягивают карман, но в цивилизованном обществе предпочитают ассигнации.

Он приподнял лист двумя пальцами.

— Возьмите. Это компенсация за ночное беспокойство.

«Беспокойство». Вот, значит, как. Я стиснула задрожавшие пальцы.

Нет, я не ждала горячей благодарности. И, повернись время вспять, ничего бы не изменила.

Но этот тон. Этот жест — будто не деньги мне протягивал, а убирал невесть как оказавшуюся на столе использованную туалетную бумагу. Мне остро захотелось скомкать листок и посоветовать ему засунуть эту плотную, качественную бумагу поглубже. И провернуть пару раз. В качестве рефлексотерапии того места, которым он чаще всего думает.

Я уже почти открыла рот, чтобы выдать сию медицинскую рекомендацию, когда поймала его взгляд.

Цепкий. Внимательный. Напряженный.

Он ждал. Ждал, что я сейчас вспылю, швырну «подачку» и выбегу в слезах, оставив его в гордом одиночестве и с чувством морального превосходства. Или, наоборот, начну ломаться, жеманничать, набивать цену: «Ах, что вы, я спасала вас не ради денег»… А потом, конечно, возьму.

Либо возьму сразу, рассыпавшись в подобострастных благодарностях. Двадцать пять отрубов. Две с половиной коровы, если бумажные деньги здесь стоят столько же, сколько металлические.

В любом случае он купит компенсацию за свою ночную беспомощность. За то, что прибежал за спасением к глупой купеческой дочери.

Я взяла ассигнацию. Сложила вдвое, чтобы вошла в карман фартука.

— Мы в расчете, Петр Алексеевич.

Он моргнул.

— Полагаю, сумма верная, — деловито сказала я. — Вызов доктора — экстренный, ночной тариф — пять отрубов. Услуги посыльных — Нюрка бегала за лекарем, тетка к Северским — еще отруб. Моральный ущерб за испуг девчонки, которую чуть кондратий не хватил, — пять. Восстановление нервной системы тетушки Анисьи, лицезревшей ваше посинение, — еще десять. Итого — двадцать один отруб. Остальное — доплата за срочность и транспортировку вас в ваши покои.

Я выдержала паузу и добавила с легкой улыбкой:

— А мой обморок от магического истощения, так и быть, в счет включать не будем. Бонус постоянному клиенту.

Громов фыркнул, снова принимая высокомерный вид.

— У купеческой дочки не может быть магического истощения. Потому что не может быть магии. Не выдумывайте, чтобы набить себе цену.

Я выдержала его взгляд.

— У дворянки Ветровой есть магия. И вы, Петр Алексеевич, об этом прекрасно знаете.

Он сжал челюсти, но ничего не сказал. Потому что мы оба знали — он видел, как я выгнала со двора муженька. И, что важнее, понял, кто вталкивал в него воздух.

— Всего доброго, Петр Алексеевич, — сказала я, разворачиваясь к выходу.

Уже взявшись за ручку двери, я обернулась.

— И, кстати… Сколько будут стоить ваши уроки грамоты? Теперь, когда я при деньгах, я могу себе позволить расплатиться за них.

В его глазах промелькнуло искреннее возмущение. Предложить дворянину плату за урок, будто семинаристу-недоучке?

— Оставьте ваши капиталы при себе, — прошипел он. — Я обещал, что научу вас грамоте, а дворянское слово, в отличие от купеческого, не продается и не покупается.

— Слово. Но не дела. Все имеет свою цену.

Свою жизнь ты оценил в две с половиной коровы. А свое время?

Конечно же, я не стала говорить это вслух, но постоялец, кажется, прочел это на моем лице. На челюсти заиграли желваки.

— Я не гувернер по найму, Дарья Захаровна. Считайте это чаевыми.

Один-один.

Хотя нет.

Он думал, что унизил меня. Только хорошие чаевые — это показатель хорошей работы. А я получила очень хорошие чаевые — бесплатного репетитора уровня столичного чиновника. И я буду не я, если не вытрясу из этого максимум. Не только грамоту, но и информацию об этом мире — сколько получится.

Если он готов ради спасения своей уязвленной гордости тратить на меня время бесплатно — я не против. И пусть называет это как угодно. В этом раунде я получила деньги и бесплатное обучение. А он — иллюзию превосходства. Два-ноль в мою пользу.

— Благодарю вас за щедрость, — кивнула я. — Я вернусь к восьми за своими чаевыми.

Я закрыла за собой дверь, отсекая возможную колкость напоследок. Нащупала в кармане плотную бумагу ассигнации. Подпрыгнула пару раз — хотелось смеяться, но было нельзя.

Я жива. У меня есть деньги. У меня есть учитель. Конечно, уже сейчас очевидно, что нервы он мне помотает — но не он первый, не он последний. Есть знакомство с княгиней и ее обещание помочь — и пусть я не собираюсь пользоваться этим знакомством, однако и лишним оно не будет.

А жизнь-то налаживается!

Желудок требовательно заурчал, возвращая меня с небес на землю.

— Идем, идем, — прошептала я. — Война войной, а завтрак по расписанию.

На кухне было тепло, аромат каши, казалось, заполнил все помещение. Нюрка сглотнула, старательно отвернулась от чугунка, стоящего на печи. Да мне и самой не особо помог ночной дожор — желудок скручивало от голода так, что хотелось согнуться.

— Чего сидишь, раскладывай кашу по мискам и ставь на стол, — сказала я.

— На сколько человек? — подскочила Нюрка.

— На…

Стоп.

За все время, что я здесь, тетка ни разу со мной не поела. Обиделась? Это такая форма протеста против командований «кулемы»? Или в этой сумасшедшей гонке с домашними делами мы не совпали во времени?

А может, тетка ждет приглашения? Что ж, не переломлюсь.

— Погоди минутку, — сказала я Нюрке.

Дверь теткиной комнаты была закрыта. Я негромко постучала.

— Тетушка Анисья? Спишь?

— Поспишь с вами, — заворчали за дверью. — Топаете как кони, дверями хлопаете. Постояльца рассердили, кулемы…

— Завтрак на столе. Принести тебе кашу в комнату или составишь компанию нам с Нюркой?

За стенкой закряхтели, скрипнула кровать. Дверь отворилась. Тетка вышла, поправляя платок. Лицо ее выражало вековую скорбь рутенского купечества.

— «Принести», — передразнила она. — Я не барыня — в постели есть. Ноги держат покуда, за столом поем.

— Тогда пойдем.

Тетка уселась за стол, но ворчать не перестала.

— Дожили! В кухне едим, будто нищие какие! А ведь какое у твоего батюшки столовое серебро было…

Меня будто кипятком ошпарило.

«Стоял под дверью точно нищий, дожидаясь еды».

Кухня!

Я принимала княгиню на кухне. Усадила за обычный рабочий стол. Теперь понятно, почему она так удивилась.

Нет, я-то привыкла, что кухня в квартире — еще и столовая, а в некоторых планировках — и гостиная. Но здесь, похоже, кухня — техническое помещение. Грязная зона. Сюда господа заходят разве что прислугу отчитать. А я — княгиню за стол. «Угощайтесь, ваше сиятельство».

Господи, стыд-то какой!

Хорошо хоть, княгиня не оскорбилась. Решила, видимо, что на купчих не обижаются.

Надо бы извиниться, но как? Притащиться к ней домой без приглашения и бить челом оземь? Послать записку — так я неграмотная.

Записку я все же пошлю. Как только смогу ее написать. И корзину пряников в придачу.

Пока я мысленно посыпала голову пеплом, тетка взяла плацинду. Придирчиво оглядела ее.

— Это чего?

— Лепешки. С тыквой.

— Вижу, что не кулебяка. Тесто-то какое? Белое?

— Ну да. — Я пододвинула к себе миску с кашей. — Осталось от пирожков для постояльца.

— Оставалось? — взвилась она. — Да ты знаешь, почем нынче крупитчатая мука? Полтора отруба за пуд! Полтора! Это ж разорение — такую муку на простые лепешки переводить, да еще и… — Она покосилась на Нюрку, которая тут же втянула голову в плечи. — … дворовым скармливать. Им и ржаная за счастье, и нам по нынешним временам не зазорно.

Она продолжала ворчать, отправляя в рот кусок за куском (вкусно все-таки!), а я замерла с ложкой в руке.

Вот же оно. Справочник цен. Ходячий, говорящий и очень вредный прайс-лист.

Я ведь собиралась сбегать на рынок до урока, прицениться к ингредиентам. Но проспала. А понимать расклад хотелось бы, чтобы грамотно распорядиться свалившимся на голову капиталом.

— Полтора отруба, говоришь? — переспросила я, отправляя в рот ложку каши. На голодный желудок еда показалась божественной. — Да, поди, не сильно дороже ржаной.

— Много ты понимаешь! Ржаная-то — отруб. На половину дешевле. — Она погрозила пальцем. — На половину! А если с ленивого торжка брать мешок в десять пудов — то и за восемьдесят пять змеек можно сторговать.

— Так нам на троих тех десяти пудов на полжизни хватит. Выводи потом из нее жучка, — подначила ее я.

— На полжизни, ха! Без хлебушка-то ржаного не жизнь, а так, тоска смертная. За полгода съедим, а то и быстрее.

— Да ладно тебе, тоска. Сахаром вон можно жизнь подсластить.

Тетка аж поперхнулась.

— Окстись, девка! Сахар! Ты белены объелась? Два отруба фунт!

Два отруба фунт. Четыреста граммов с небольшим. Пуд это… сорок фунтов.

Восемьдесят отрубов пуд! Постоялец платит четыре отруба в неделю.

Я едва не присвистнула. Если брать стандартные рецепты, где на килограмм теста берется двести-двести пятьдесят граммов сахара, прянички выйдут золотыми.

— Ну тогда меда.

— Про мед забудь. Мед нынче Глашки Стрельцовой весь. Она твоего батюшку на тот свет отправила, а ты ей деньги понесешь? Восемьдесят змеек за каждый фунт?

— Так у нас мед закончился. Княгиня вчера последний с чаем допила.

Тетка пожевала губами.

— Княгине не откажешь, конечно. Значит, все. Про мед забудь. Я этой стерве разве что смолы в пекле не пожалею.

Положим, мне-то со Стрельцовой делить нечего. Однако тридцать два отруба за пуд. Дешевле сахара, но все равно дорого. Если готовить на нем пряники… Конечно, у всех потенциальных конкурентов себестоимость будет примерно та же… но двадцать пять отрубов, которые совсем недавно казались мне большими деньгами, на глазах съеживались.

— Хорошо, подсластить не выйдет, значит, пряностями жизнь сдобрим, — примирительно улыбнулась я. — Корицей там, имбирем…

— Избаловалась ты, девка. Пряности! Корица — пятнадцать рублей фунт, а то и двадцать пять, если с Серендипа. Имбирь сушеный — десятки две.

— Гвоздика? — закинула удочку я.

— Та и вовсе под тридцать пять отрубов за фунт бывает. Это ж в аптеке берут, по золотнику, от хвори или в сбитень капельку для духа. Батюшка твой сам их из Хатая возил вместе с чаем, вот у нас и осталось на кухне. Да только теперь самим каждую змейку считать придется. А тебе — аппетиты свои поумерить.

Я опустила глаза.

— Как скажешь, тетушка.

Получается, у меня под кроватью действительно спрятано целое состояние. Кто бы ни проворонил тот сундучок с пряностями во время обыска, спасибо ему. Он здорово сэкономил мне время на накопление первоначального капитала.

У меня прямо руки зачесались сесть и посчитать. Но пришлось степенно дожевывать кашу и пить травяной чай под аккомпанемент теткиных причитаний о том, что нонеча не то, что давеча.

— Тетушка, ладно тебе бога гневить, — не выдержала я наконец ее страданий. — Мы сыты. Одеты-обуты. Дрова есть. Даже источник дохода есть. Живы будем — не помрем.

— Сегодня есть, а завтра нет, — проворчала она. — Сколько Петр Лексеич в нашем доме проживет? Решит, что у князей-графьев ему лучше, али дела у него здесь закончатся — и поминай как звали. А нам опять зубы на полку класть.

В чем-то она была права. Столичный ревизор в любой момент может решить, что ему нужно место поприличнее.

— Тетушка, да хватит тебе раньше смерти помирать, — попыталась я ее успокоить. — Когда соберется съезжать, тогда и будешь бояться.

— Свиристелка ты! О будущем надо думать.

Похоже, страх нищеты въелся в тетку куда прочнее, чем пыль в старый половик. Я вздохнула. Вытащила ассигнацию и разгладила ее ладонью на столе.

Нюрка вытянула шею, разглядывая бумажку.

— Беленькая? — вытаращила глаза тетка. — У кого украла, дура! Тебя же на каторге…

— Не украла. Постоялец заплатил за ночные хлопоты.

Прозвучало двусмысленно. Тетка фыркнула.

— За ночные-то хлопоты, он бы, поди, пощедрее был.

— Двадцать пять отрубов — разве мало?

— На два дели. За один серебряный отруб в лавке два билетика возьмут.

Внутри что-то сжалось.

— Это получается двенадцать с полтиной отрубов серебром?

Тетка кивнула.

Обидно. Две с половиной коровы разом превратились в одну и пяток гусей.

С другой стороны…

— С другой стороны, и эти деньги на дороге не валяются. Бумажные ли, серебро ли, а дрова на них купишь, и муку тоже.

— Купишь, конечно, — вздохнула тетка. — Кулема ты, кулема и есть. Надо было серебром попросить. Ну да ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Давай сюда, спрячу. У меня шкатулка с секретом есть, никто не сыщет…

В ее глазах загорелся алчный огонек.

Похоже, если я отдам ей сейчас деньги, то больше я их не увижу. Будем сидеть на этой бумажке и грызть ржаные сухари. А инфляция — не верю я в мир, где нет инфляции, — тем временем подъест даже эти небольшие деньги.

Я притянула ассигнацию к себе.

— Нет, тетушка. Прятать мы их не будем.

— Как не будем⁈ — взвилась она. — Украдут же! Или сама растранжиришь, кулема!

— Не украдут. И не растранжирю. Эти деньги, тетушка Анисья, пойдут в дело. Чтобы через месяц у нас была не одна такая бумажка, а две. Или пять.

— Ой, деловая какая нашлась! Вся в батюшку! — фыркнула она.

— Вся в батюшку, — согласилась я, будто не заметив издевки. — Еда у нас есть. Дрова есть. Дом натоплен. А деньгами буду распоряжаться я. Потому что я их заработала.

Тетка уперла руки в бока.

— Ну ежели так, сама постояльца и корми.

Я выбралась из-за стола и обняла ее за плечи.

— Тетушка, ежели мы с тобой да Нюркой ссориться начнем, в самом деле под забором закончим. Мы сейчас как в осажденной крепости, втроем против всего мира. Согласна?

Тетка закряхтела. Соглашаться со мной она явно не хотела, но и возразить было вроде как нечего.

Я выпрямилась, продолжая держать ладонь на ее плече.

— Я — молодая и сильная. Значит, мое дело — разведать, что там вне крепости делается, и припасов добыть. Нюрка — патроны… в смысле, пули и порох подносит да оружие чистит. А ты, тетушка, самый главный человек в крепости. Комендант. Не будет мудрого коменданта — и порядка не будет.

— Скажешь тоже, комендант, — буркнула она.

— А кто ж еще? Мне одной не разорваться. Если я буду и деньги искать, и за дровами следить, и приглядывать, чтобы Нюрка при деле была, — я долго не протяну. Так что на тебя, тетушка, вся надежда. Справишься?

— Ой хитрюга, — протянула она. — И точно, вся в батюшку. У того тоже, когда хотел, язык медовый становился. — Она посуровела. — Сама-то справишься?

— Куда мне деваться, тетушка.

Я начала собирать посуду. Тетка, кряхтя, поднялась с лавки.

— Иди уж, разведка. Отдохни, поди, спать под утро легла. Мы с Нюркой посуду помоем.

— Спасибо, тетушка, — улыбнулась я.

И поспешила в свою комнату: деньги все же нужно было припрятать получше.

Ровно в восемь я постучала в дверь постояльца. Громов ждал меня за столом. Бледность никуда не делась, под глазами залегли тени, но взгляд оставался ясным и цепким. На столе перед ним стоял изящный заварочный чайник, похоже, его личный, а не из наших запасов.

Громов приподнял бровь.

— Вы научились пунктуальности? Садитесь.

— Уговор дороже денег. — Не удержавшись, я добавила: — Особенно бумажных, которые предпочитает весь цивилизованный мир.

Он поморщился. Но тут же изобразил любезную улыбку.

— Не желаете чая перед занятием? Для остроты ума.

Организм, толком не отдохнувший после бессонной ночи, радостно встрепенулся при слове «чай». Так радостно, что в невыспавшемся мозгу даже не промелькнул вопрос — с чего бы это постояльцу предлагать хозяйке недешевый напиток. Полцарства за дозу кофеина!

Громов разлил по чашкам темно-янтарную жидкость и пододвинул одну ко мне.

— Купил вчера в лавке. Настоящий, хатайский. Приказчик божился, что такой больше не продают — последние запасы из купленных оптом в лавке вашего батюшки.

Я поднесла чашку к лицу. Зажмурилась, предвкушая тот самый терпкий, чуть смолистый аромат хорошего крепкого чая. Как следует насладиться запахом перед тем, как радоваться вкусу.

Носа коснулся мягкий травяной запах с кислинкой — то ли малины, то ли старых сухофруктов. И отчетливый душок сырой земли и плесени — такой ни с чем не спутаешь.

Что за ерунда?

Я открыла глаза и заглянула в чашку. Чуть покачала ею — на стенках остался зеленоватый налет. Да и сама жидкость — мутноватая, золотистая, без того рубинового оттенка, который свойственен хорошему китайскому чаю.

Я подняла голову. Громов держал в руках свою чашку, но пить не торопился. Со складов батюшки, значит. Да у вас своя игра, господин ревизор!

— Можно мне посмотреть на заварку?

— Что-то не то? — приподнял бровь он. — Говорят, Захар Харитонович знал толк в своем товаре.

Медленно, будто с неохотой, Громов достал из ящика стола фарфоровую чайницу и открыл крышку.

Я заглянула внутрь. Ну конечно.

У настоящего чая чаинки ровные. Попадаются, конечно, сломанные — но в целом он однородный. Красивый. Без мусора. В чайнице же лежало серо-бурое крошево разнокалиберных чаинок. Я взяла щепотку, растерла в руке. Кожа тут же потемнела, на пальцах остались песчинки.

— Подделка, — констатировала я, отряхивая руку. — Кипрей. Для цвета его перетерли с землей или торфом, а потом высушили в печи.

В наше время, конечно, так не делают. Но, оказывается, и байки преподавателя товароведения могут пригодиться. Про молоко с мелом, кофе из желудей… И про «копорский чай», надолго загубивший репутацию иван-чая как отличного напитка. С той же таниновой терпкостью, что и у настоящего чая, но без кофеина, который нужен далеко не всем.

Громов откинулся на спинку стула.

— Вы хотите сказать, что ваш батюшка не гнушался поить почтенных горожан землей с болота под видом элитного чая?

Интересно. Очень интересно. Зачем бы столичному ревизору копать под купца, почившего в тюрьме? Не под Ветрова же, в самом деле. И уж тем более не под меня.

— Я хочу сказать, что вас обманули, Петр Алексеевич. Возможно, непреднамеренно. Возможно, осознанно. А что до моего батюшки… — Я покачала головой. — Суд решил, будто он мошенник и убийца. Не мне судить. Но вряд ли он был идиотом.

— Поясните.

— Чем бы ты ни занимался, честно или не очень, есть золотое правило: не гадь там, где живешь. Продавать такую дрянь в собственном городе? Уважаемым людям, от которых зависят разрешительные документы? Соседям, которые его вот с таких, — я опустила ладонь на уровень колен, — знают? Да он через неделю потерял бы покупателей и разорился.

— Полагаете, приказчик мне соврал? — прищурился Громов.

— Либо он вор, который подменяет товар и кладет разницу в карман. Либо его самого обвели вокруг пальца. Возможно даже, этот товар действительно со складов моего отца — но он предназначался не для лавки. Промышлять фальсификатом можно на ярмарке. В трактире на… — Тьфу ты, чуть было не сказала «вокзале»! — … почтовой станции, где клиента больше никогда не увидишь. В дешевом кабаке, в конце концов, завсегдатаям которого негде попробовать по-настоящему качественные продукты. Но в собственной лавке? Это торговое самоубийство.

Я осеклась. Из глаз Громова исчезло привычное презрение. Теперь он смотрел на меня будто ученый, обнаруживший, что лабораторная мышь умеет разгадывать кроссворды.

— Логика железная. И познания в технологии подделки у вас на удивление глубокие. Торф, сушка в печи…

Твою ж! Многие знания — многие печали. Особенно когда искренне любишь свое дело и готова говорить о нем часами.

— Я вас умоляю, Петр Алексеевич! Какие познания? — Я показала ему руку. — Грязь. Где грязь берут? В земле или на болоте. Пахнет чем? Травой да плесенью. Еще гарью отдает. Значит, на огне сушили. Листья не скрученные, как должны быть у чая, а ломаные. Все на виду. Достаточно, как говорит моя тетушка, «глаза разуть».

Громов прищурился.

— Наблюдательность, значит. Что ж, допустим.

Он перенес чайник с чашками на буфет. Я проводила их тоскливым взглядом. Разориться, что ли, на источник кофеина? В любом случае — потом.

— Подвиньтесь, — велел он.

Я озадаченно заерзала на стуле.

— Да не так!

Он положил передо мной чистый лист, деревянный пенал с перьями. Пододвинул чернильницу. А потом переставил свой стул почти вплотную к моему. И сел.

Слишком близко. Неприлично близко. Так, что я чувствовала тепло, исходящее от него, и запах — что-то терпкое, шипрово-цитрусовое, с ноткой полыни (видимо, от одежды) и чернил.

Волоски на руках встали дыбом. Не от страха. От совершенно неуместного, физиологического волнения. Он был мужчиной, опасным, сильным мужчиной, и сейчас он вторгался в мое личное пространство с уверенностью танка.

— Берите перо, — приказал он, не глядя мне в лицо.

Я вытащила гусиное перо из пенала. Пальцы сомкнулись на очиненном стержне. Господи, как люди веками писали этим безобразием? Тонкое, легкое, скользкое — все равно что держать голый стержень от шариковой ручки!

Я перехватила его, пытаясь найти баланс. Ругнулась про себя — пальцы не слушались. Ну конечно, у этого тела неоткуда взяться мышечной памяти человека, привыкшего к письму.

— Любопытно. — Голос Громова прозвучал над самым ухом. — Откуда вы знаете, как правильно держать перо? Вы ведь сказали, что неграмотны.

Твою ж! Неграмотная девка взяла бы перо как нож. Или ложку. Или иглу, наконец.

— Не знаю. — Я захлопала глазами, лихорадочно придумывая оправдание. — Рука сама легла.

О!

— Так держат вязальный крючок!

Громов замер. Медленно повернул голову, разглядывая меня.

— Вязальный крючок?

— Ну да. Знаете, платки обвязывать кружевом. Или шали. Тетушке, — зачем-то добавила я.

— Очень интересно, — хмыкнул он. — Тамбурное вязание, или, как говорят в Лангедойле, crochet?

Я торопливо закивала.

— Это развлечение только-только входит в моду в лучших салонах столицы. Княгини и графини выписывают альбомы с узорами из-за границы. А в наших краях, Дарья Захаровна, вяжут на спицах. Или коклюшках. Откуда купеческой дочке из глухой провинции известна новейшая мода Клермонта?

Он наклонился еще ближе. Так, что я разглядела темные крапинки в его серых глазах.

— У вас были… настолько просвещенные учителя?

Вот это я влипла! Назвала самое простецкое, бабушкино рукоделие, а оказалось — здесь оно привилегия высшего света. Что же делать?

— Я видела… — проблеяла я. — Картинку. В лавке. В модном журнале, в который заворачивали селедку.

Ну что я за дура! Что я несу⁈

— Селедку? — Он насмешливо приподнял бровь. — В модный журнал? У лавочника весьма… экстравагантные и дорогостоящие привычки.

Я продолжала улыбаться и хлопать ресницами с видом «прелесть какая дурочка». А что мне еще оставалось?

— И на картинке было показано, как держать крючок? — не отставал Громов.

— Да. Там были нарисованы руки. Красивые такие, с манжетами. Кружевными. Мне понравилось, я и попробовала…

— Крючком?

— Вырезала из лучины. И взяла… Знаете, такие обрезки ткани, которые берут на уток для половичков.

— И что получилось?

— Коврик, — продолжала вдохновенно врать я.

— Я должен увидеть это произведение искусства.

— Его… нет.

— И где же он?

— Не знаю. Сносился, наверное. А может, у мужа в доме остался.

Громов смотрел на меня долгую секунду. Не верил. Конечно, не верил. Но эта версия — «увидела красивое, обезьянничала» — вполне укладывалась в портрет глупой купчихи, мечтающей о дворянстве.

— Лучиной, — сухо повторил он. — Имитировали клермонтское рукоделие лучиной. Что ж… Это многое объясняет. Тщеславие — страшная сила.

Он наконец-то отодвинулся на пару сантиметров, и мне стало легче дышать.

— Раз уж ваши пальцы помня… то есть знают правильное положение, нам будет проще. Макните перо в чернила. И не залейте стол. Пишем: аз.

Я послушалась. Склонилась над бумагой, собираясь вывести привычный шалашик буквы «А».

Опомнилась.

— А как?

С кончика пера на бумагу упала жирная клякса.

Громов скривился, будто таракана увидел.

— Отвратительно, — сказал он таким тоном, словно я измазала в этих чернилах всех его предков до седьмого колена. — Прежде чем писать, нужно убрать излишки чернил о край чернильницы. И возьмите перо как следует.

— Вы же сказали, что я держу его правильно.

— Не совсем. Вы схватили его вертикально. Но вам не надо протыкать бумагу. Перо — не кол, а документ — не сердце вампира. Нужно…

Он осекся, видимо, решив, что показать будет быстрее.

— Позвольте.

Громов накрыл мою ладонь своей. Его рука была сухой, теплой и жесткой.

— Вы слишком сильно давите.

В самом деле, я привыкла — если можно так говорить, учитывая другое тело, — к удобным корпусам шариковых ручек. И теперь вцепилась в перо так, что суставы побелели.

— Расслабьтесь. — Его голос прозвучал глуше. Пальцы чуть сдвинули мои, меняя угол наклона.

По нервам пробежал разряд. Я замерла, боясь вздохнуть.

— Теперь ведите. Сверху вниз. Под углом. — Мы вместе провели вертикальную черту рядом с кляксой.

И, будто следуя за пером, по позвоночнику пробежала искра. Горячая. Колючая.

Слишком близко. Слишком… интимно. Я чувствовала, как напряглись мышцы его предплечья, прижатого к моему плечу. Как дрогнули его пальцы на моих.

Мы оба застыли. Перо замерло в нижней точке, так и не начав чертить поперечную перекладину. Тишина в комнате стала густой, вязкой. Я медленно повернула голову. Его лицо было в сантиметрах от моего. Он смотрел не на бумагу. Он смотрел на мои губы.

Внутри все сжалось в тугой узел. От страха? От предвкушения?

Громов моргнул, словно стряхивая наваждение. Резко, почти грубо отдернул руку и отшатнулся вместе со стулом. Ножки противно скрежетнули по полу.

— Вот… так, — хрипло произнес он, поправляя идеально повязанный шейный платок. — Принцип, полагаю, ясен. Наклон. Угол. И не замирайте над листом, как над пропастью.

Я сглотнула, пытаясь унять сердцебиение.

— Ясен. — Мой голос тоже подвел, предательски дрогнув. — Наклон.

— Да.

Он пододвинул к себе еще один листок, стараясь не коснуться меня. Быстро провел вертикальную черту. Добавил:

— Теперь поперечная перекладина с засечками, вот так. Повторяйте.

Я повторила. Перо мерзко скрипнуло по бумаге.

— Напишите две строчки. — Он отодвинул стул и демонстративно шагнул к окну, чтобы не встречаться со мной взглядом.

Я склонилась над бумагой. Вертикаль. Перекладина с засечками.

Пальцы сводило.

— А пока вы портите бумагу… Скажите, Дарья Захаровна, кто бывал в доме вашего батюшки?

Вот и разгадка его внезапно проснувшейся филантропии. Не в уязвленной гордости дело. Это не урок. Это допрос.

— Понятия не имею, — пожала плечами я.

— Не имеете понятия, кто бывал у вас в доме?

— Девице не пристало выходить к гостям или лезть в отцовские дела.

Он зло хмыкнул.

— Не притворяйтесь, Дарья Захаровна. Это вам не идет. Вы только что на моих глазах как по нотам разобрали состав фальшивки. Вашего отца посадили год назад. Однако в Белокамне до сих пор жалуются на засилье поддельного и некачественного чая.

— Возможно, потому, что на моем батюшке свет клином не сошелся?

— Или потому, что кто-то перехватил его дело. — Он прищурился. — А может быть, это вовсе не его дело? Может быть, настоящий организатор лишь сбросил вашего батюшку с рук как плохую карту?

— Вам виднее, господин ревизор. — С пера слетела еще одна клякса. Я проглотила ругательство.

— И вы с вашим аналитическим складом ума не замечали масштабов деятельности вашего батюшки? Или кто именно прикрывал его от внимания закона?

— В народе говорят: волос долог, ум короток. — Я демонстративно откинула косу за спину. — Две строчки. Дальше.

— Пишите. Веди. Третья буква.

— Мы пропустили вторую.

— Ничего. Мы к ней вернемся. Позже. Зря вы, Дарья Захаровна, показали, что ум у вас острый как бритва. И такой же холодный. Ночью… я не слишком хорошо себя чувствовал, и кое-что ускользает из памяти. Но я отчетливо помню — ни слез, ни истерики. Так что не пытайтесь спрятаться за косой.

Он вынул из моих пальцев перо. Склонился над моим плечом, вырисовывая букву.

— Веди. Третья буква. Означает «ведать», «знать». Символично, не правда ли?

Его присутствие давило, мешало думать, и это злило меня едва ли не больше, чем сам допрос.

Я макнула перо в чернильницу. Рука дрожала — от напряжения и от его близости. Веди. Два круга, связанные загогулиной.

— Я ведала нарядами, — прошипела я, выводя первый круг. — А не взятками.

— Взятки? — мгновенно уцепился он. — Я не произносил этого слова. Я говорил о гостях.

— Я не дура, Петр Алексеевич. Хоть и грамоте не учена.

— О, в том, что вы не дура, я уже убедился. Именно поэтому мне сложно поверить в вашу избирательную слепоту. Вы не видели гостей? Людей в мундирах? Дворян из высшего общества?

— В гостях у купца? — фыркнула я.

— Допустим. — Он словно не услышал меня. — Допустим, вы не выходили к гостям. Но вы видели результаты их визитов. Долги. Или, наоборот, внезапные деньги. Золото не берется из воздуха.

— Да кто же мне дал посмотреть на это золото! — возмутилась я. — Деньги — мужское дело.

— И вы ничего не помните, — едко повторил он.

— Не помню! — огрызнулась я. Перо с хрустом сломалось.

— Спокойнее. — Его голос упал до вкрадчивого шепота, от которого по спине побежали мурашки. — Возьмите другое. Позже я научу вас правильно чинить перья. Но сейчас вы порежетесь, если возьмете в руки нож, даже перочинный.

— Спасибо за заботу, — буркнула я.

— И не держите перо как копье, которое вы собираетесь вонзить во врага.

Он потянулся поправить мою руку.

— Не надо. Я сама.

На мгновение наши взгляды встретились. В его глазах было то же самое, что чувствовала я сама — глухое раздражение оттого, что тело реагирует быстрее разума. Его тянуло ко мне, меня — к нему, и нас обоих бесило это притяжение, потому что оно мешало думать.

Он медленно выпрямился, убирая руки за спину. Словно прятал их от греха подальше.

— Сама так сама. Вспоминайте, Дарья Захаровна. Это в ваших интересах.

Чтобы посмотреть ему в лицо, пришлось вывернуть шею. Здоровенный. Опасный.

— В моих? Мой отец мертв. Его капитал и товары — даже из лавки, что находится там, — я ткнула пером в сторону пола, чудом не посадив очередную кляксу, — конфискованы. На моей шее старуха тетка и девчонка, которую вышвырнули из дома. Все, что у меня есть, — двадцать пять отрубов ассигнациями, которые дали мне вы. Плюс четыре отруба, которые вы же дадите в конце недели — если не съедете. Так чего мне бояться? Чем вы можете меня напугать, господин ревизор? Или мне лучше сказать — господин следователь?

— Следователь ищет вора, чтобы посадить, — фыркнул он. — Ревизор ищет убытки казны, чтобы взыскать. Подделка, которую вы сегодня так блестяще описали, продается сейчас. Значит, кто-то утаил имущество, подлежащее конфискации. Нанес прямой убыток казне.

— Да не стойте вы у меня за плечом, как нечистая сила, шея затекла, — проворчала я.

— А вы не отвлекайтесь. Я не статуя в музее, чтобы мною любоваться. Пишите. Веди.

Я скрипнула зубами.

— Либо это сделал тот, кто покрывал вашего отца, — продолжал Громов. — Либо наследники вашего батюшки. И когда я разберусь кто — штрафы станут его самой малой проблемой.

Я отложила перо: руку свело. Начала массировать пальцы.

— Не пугайте ежа… гм. В смысле, не вешайте мне лапшу на уши. Приказчик, продавший вам товар, мог соврать. В большой город — если говорить о жалобах на качество из Белокамня — товары возит не один и даже не дюжина купцов, и сколько из них нечисты на руку — одному господу известно. Да что долго думать, собрать спитой чай по трактирам, подкрасить железным купоросом и снова продать — невелика хитрость.

— Откуда вам это известно⁈ — вскинулся он.

Все из тех же баек преподавателя товароведения. Но это неважно.

— Если моя тетка додумывается заваривать один и тот же чай по три раза, почему бы до этого не додуматься мошенникам. И, в конце концов, даже если вам действительно продали товар со склада батюшки — его могли украсть уже после конфискации.

— Я спрашивал, откуда вам известно про железный купорос. Не слишком обычное знание для дамы, интересующейся только нарядами.

— Да боже мой, об этом хозяйки только и судачат! То мед с известкой, то мука с мелом, то вот спитой чай с железным купоросом. Говорят, после того как батюшку посадили, и чай-то покупать страшно. Вот у него в лавке настоящий товар был, а сейчас…

— Допустим. Но, получается, вы обвиняете местные власти в хищении?

— Я никого не обвиняю. — Я снова взялась за перо. Этот урок — или допрос, одно другому не мешает — вымотал меня посильнее вчерашней стирки в проруби. — Я говорю, что возможны варианты.

— А еще вы говорите, что порядок в уезде… в чайной торговле по крайней мере держался на одном мошеннике, а после его смерти законная власть допустила хаос?

— Думайте что хотите.

Повисла тишина.

Громов вернул свой стул на свою сторону стола, взял перо и склонился над бумагой. Я тихонько выдохнула, переключив все внимание на закорючки, выходящие из-под моего пера.

Хуже, чем у первоклашки, честное слово.

Какое-то время тишину прерывал только скрип перьев.

Да какого рожна! Я заслужила право на вопросы после этакой нервотрепки.

— Раз уж мы заговорили о порядке и власти, — решилась я. — Я привыкла, что отец полностью властен над своими детьми. Таков порядок. У меня нет отца, но есть муж. Какая власть надо мной есть у моего мужа?

Громов не ответил сразу. Он аккуратно, с издевательской тщательностью выводил закорючку на своем листе.

— Власть мужа, Дарья Захаровна, — наконец произнес он, не поднимая головы, — понятие растяжимое. От абсолютной, если жена глупа и бесправна, до номинальной. Ветров, насколько я успел заметить, пытается играть в абсолютную монархию.

— Пытается, — согласилась я. — Он обещал вышвырнуть меня на улицу. Заявил, что дом теперь его, а я здесь — никто.

— И вы ему поверили?

— Я хочу знать, что говорит закон.

Громов отложил перо. Поднял голову. Взгляд его стал тяжелым, давящим.

— Чтобы знать, что говорит закон в вашем случае, нужно помнить, что вы подписывали до того, как пойти к алтарю. Или после этого.

— Я неграмотна, — напомнила я.

— О, тогда вы могли подписать что угодно, — улыбнулся он. — Как ваша тетка, которая поставила крестик под договором, приняв на веру то, что ей сказали. А внутри могла быть дарственная на дом.

Я задохнулась.

— Вы говорили…

— Я дал слово дворянина. И я не намерен его нарушать.

Он сунулся в ящик стола. Вытащил оттуда испещренный буквами лист.

— Вот экземпляр договора, который ваша тетка не взяла, сказав, что он ей ни к чему. Вы можете отнести его в ближайшую церковь и показать священнику. За пару змеек он прочитает вам.

— Спасибо.

Я взяла у него бумаги.

— Возвращаясь к вашему вопросу. Вы что-то подписывали? После свадьбы? После того, как получили по наследству этот дом?

— Не помню.

— Перестаньте, — фыркнул он. — Вы можете не знать текста, но не можете не помнить, подписывали что-то или нет. Кстати, а на каких условиях ваш батюшка купил для вас дворянина Ветрова?

— Купил? — усмехнулась я. — Надо будет как-нибудь напомнить об этом Ветрову. Ему понравится формулировка.

— Правда не обязана нравиться. Ваш батюшка купил вам титул. Или Ветрова. Вы же не верите, что мелкий дворянчик внезапно воспылал страстью к дочери купца без веского финансового аргумента?

Я рассмеялась. Громов тоже скупо улыбнулся.

— Так почем нынче дворянская гордость, Дарья Захаровна? Погашение карточных долгов? Ремонт его родового гнезда? Мешок серебра?

— Я. Не. Помню, — размеренно повторила я, глядя ему прямо в глаза. — После того как меня вытащили из проруби… После болезни. Из памяти будто выдрали куски.

Громов смотрел на меня долго, изучающе. Как на диковинное насекомое.

— Потеря памяти… — протянул он. — Удобно. Невероятно удобно. Можно забыть подельников отца, можно забыть условия брака. И при этом сохранить навыки счета и дерзость.

— Считайте это божьим наказанием, если хотите, — огрызнулась я. — Или удачей. Но сейчас я спрашиваю вас не как… подозреваемая. А как женщина, которая не хочет ночевать в сугробе. Ветров может выгнать меня из дома?

Он молчал, взвешивая что-то. Решал: послать меня к черту или дать информацию. Видимо, профессиональная педантичность перевесила. Или желание продемонстрировать превосходство.

— Если ваш батюшка был идиотом и переписал этот дом на вашего мужа, то последний может выгнать вас из дома хоть сейчас.

У меня перехватило дыхание. Земля качнулась.

Громов выдержал паузу, наслаждаясь эффектом. Прошелся по комнате туда-сюда. Резко развернулся.

— Захар Кошкин был мошенником. Убийцей. Прохвостом, каких поискать, — отчеканил он. — Но вы сами сказали, что идиотом он не был. Человек, который сделал состояние, продавая траву и землю с болота по цене золота, умел считать деньги. И уж точно не стал бы дарить недвижимость зятю-вертопраху просто так. Без страховки.

Я тихонько выдохнула.

— Если только вы в процессе помутнения рассудка все же не подарили мужу дом во время вашего брака.

— Дом перешел мне по наследству, — схватилась я за соломинку.

— Но вы могли переписать его на мужа позже, надеясь на воссоединение семьи.

— Да вы издеваетесь! — не выдержала я.

Он остановился напротив меня, опираясь кулаками на стол.

— Вы умеете думать, Дарья Захаровна. Так воспользуйтесь этим навыком. Если бы дом был записан на Ветрова, он бы вышвырнул вас на улицу в тот же день, как вашего отца арестовали. То, что вы все еще здесь, говорит об одном: у него нет прав.

— То есть…

— То есть юридически дом ваш. В Рутении, в отличие от цивилизованных, — он произнес это слово с явной издевкой, — стран, имущество, полученное женой в приданое или наследство, является только ее имуществом. Муж не может его продать или заложить без вашего согласия.

Я шумно вздохнула, чувствуя, как ослабевает тугой узел страха в груди.

И тут же вспомнила еще кое-что.

— А нажитое в браке?

— А вы успели нажить миллионы? — ехидно поинтересовался Громов.

— Предположим, Ветров узнал о той ассигнации. Или о том, что вы снимаете у нас полдома. Может он потребовать эти деньги? Или часть их?

— У супругов раздельное имущество. Все, что вы каким-либо образом заработаете, только ваше.

— Спасибо, — выдохнула я. — Это отличная новость.

За которую я даже готова простить тебе весь предыдущий разговор.

— Не спешите радоваться, — огорошил меня он.

— Прошу прощения?

— Юридически ваши деньги только ваши. Ваш дом — только ваш. Однако фактически что помешает Ветрову просто заселиться сюда? Просто выбить из вас — простите за прямоту —деньги?

— Магия. Моя.

Громов расхохотался.

— Мальчишек худо-бедно учат владеть магией, как учат обращаться с пистолетом. Вы бы еще на кулачках с ним потягаться собрались.

Так…

— Тогда, если позволите, еще один вопрос. Если я умру, кто наследует дом?

— Одну седьмую Ветров. Остальное — ваша тетка.

— Это радует. Тетка зубами будет грызть за свое, значит, убивать меня мужу невыгодно.

— Вы забыли еще кое о чем. Пока был жив ваш батюшка. Пока было цело ваше приданое, вы были активом. Сейчас вы — дочь убийцы и мошенника. Позор рода Ветровых, который дал вам фамилию.

— Пассив, — закончила за него я. — Ну так он уже подал на развод. Пусть катится.

— Вы смелая женщина, — усмехнулся он.

Я пожала плечами.

— За сколько бы батюшка ни купил Ветрова, он определенно переплатил. Шума много, толку мало, а срок годности его обещаний явно истек еще до свадьбы.

— И поэтому вы согласны публично объявить себя потаскухой? Согласны на епитимью на пятнадцать лет? На пожизненный запрет вступать в брак второй раз?

Я ошалело вытаращилась на него.

Ладно епитимья — я даже толком не знала, что за бог в этом мире. Запрет брака я тоже как-нибудь переживу — если уж за прошлую жизнь замуж не вышла, то и в этой как-нибудь обойдусь без такого сомнительного подарочка, как Ветров. Но публичный позор… Никто не будет покупать в лавке у шлюхи.

— Снова провалы в памяти? — усмехнулся Громов. — Что ж, обдумайте это.

Он протянул мне стопку листов. На верхнем красовался столбик букв. Аз три раза одна под другой. Потом неизвестная мне — наверное, буки, тоже три раза. Веди. И дальше закорючки. На следующем листе. И на следующем.

— Смотрите внимательно и запоминайте. Аз. Буки. Веди… — Он медленно прошелся до самого конца алфавита. — Повторите.

Хорошо, что на память я никогда не жаловалась.

— Неплохо. Возьмите это. Вот перья. — Он подтолкнул ко мне футляр. — И чернила. В непроливайке. До послезавтра распишете по три строчки каждой буквы. И жду вас на следующий урок. Послезавтра.

— Спасибо, — сказала я.

У меня будет бумага! И чернила!

— Вы очень добры.

— Не обольщайтесь. Больше всего я ценю покой и собственное удобство. Если хозяйка — дура, которую обманывают на рынке и которая подписывает кабальные договоры потому, что не умеет их прочитать, о покое и говорить не приходится. Всего доброго. И не забывайте об обеде.

Выйдя в коридор, я прислонилась спиной к двери. Коленки подкашивались.

— Дашка, где тебя носит! — окрикнул меня голос Анисьи.

— Иду, тетушка.

Она выглянула в коридор и всплеснула руками.

— Вот ты где!

Я подошла ближе, прижимая к груди драгоценную добычу. Письменные принадлежности и договор. Не пожалею змейки и непременно узнаю, что в нем.

Тетка смерила меня взглядом. Наверное, видок у меня был еще тот — лицо горит после обмена любезностями, взгляд отсутствующий, потому что мозг пытается уложить и структурировать новую информацию.

— Ну что? — Тетка заговорщицки понизила голос. — Сладилось у вас?

Я кивнула. Потом еще раз.

Дом — мой. Мой, и ни одна сволочь меня отсюда не выставит!

На лице сама собой расплылась довольная улыбка, и тетка просияла.

— Да неужто за ум взялась!

Я кивнула опять.

— Слава тебе, Господи, — обрадовалась она. — Смирила ты свою гордыню.

— Да какая там гордыня, тетушка, если я не знаю ничего, — вздохнула я.

Глаза у нее округлились.

— А муж твой что же?

Ехидное злорадство, искристое, как пузырьки шампанского, забурлило внутри.

— Муж — объелся груш, — объявила я. Скрутив фигу, ткнула куда-то в пространство. Раздельно, почти по слогам, произнесла: — Вы-ку-сит!

Развод? Я обдумаю это на свежую голову. Как доказать, что его свидетели подкуплены. И как найти своих, которые бы показали, что это Ветров прелюбодействовал, а не я.

— А этот-то тогда каков? — с придыханием поинтересовалась тетка.

Эмоции распирали — хоть с теткой поделиться. Я оглянулась в сторону комнаты постояльца — не ровен час, выглянет в самый неподходящий момент. Понизила голос.

— Одно слово — ревизор. Пока все, что мог, из меня не вытряс — не слез.

Тетка ахнула, прикрыв рот ладонью.

— А ты что?

— Устала как собака, — призналась я. — Вот вроде головой работала, а ноги не держат.

— Ой, Дашка, охальница! — захихикала она. — Головой, скажет тоже!

— Ну а чем еще! — возмутилась я. — Пока сообразишь, как извернуться, мозги вскипят!

Стоит ли рассказывать тетке, что постоялец выспрашивал про отцовские темные делишки? Пожалуй, нет. Она уверена, что зятя оговорили. Может, и правда оговорили. А может, и нет. Мне-то точно никто тайны следствия раскрывать не будет. Был бы хоть какой-то шанс, что мне вернут конфискованное, если я докажу невиновность Дашиного батюшки, стоило бы стараться. Но где это видано, чтобы подобное случалось.

— Ничего. — Тетка похлопала меня по плечу. — Бабья доля такая. Нас мнут, а мы крепчаем.

— Пожалуй, — кивнула я.

— А я тебе говорила: ласковое теля двух маток сосет.

— Что?

До меня наконец дошло, почему у тетки так масляно заблестели глаза. Почему она с таким придыханием понижает голос. И почему так радовалась, что у нас «сладилось». Она решила, что я только что за час и двадцать пять рублей обеспечила нам крышу над головой самым древним женским способом. Я открыла рот, чтобы возмутиться. Чтобы рявкнуть: «Ты сдурела, старая? Мы там буквы писали!» Но представила эту картину.

Суровый, едва живой ревизор, который требует «поставить руку». Я, жалующаяся на то, что «ноги не держат» и «нажим не тот». И тетка, стоящая под дверью и благословляющая этот… педагогический процесс. Камасутра, блин. Поза «Ревизор допрашивает, подозреваемая изворачивается».

Воздух в груди булькнул. Вместо гневной отповеди из горла вырвался сдавленный хрюк. Потом еще один. Я прижала ладонь ко рту, но это не помогло. Смех все же прорвал плотину.

— Тетушка… ты… ой, не могу! — выдавила я.

Ноги подкосились окончательно, и я просто сползла по стене, согнувшись пополам и уткнувшись лбом в коленки. Плечи тряслись. Слезы брызнули из глаз. Я хохотала до икоты, до рези в животе, не в силах остановиться.

— Даша? Да ты чего? — испугалась Анисья. — Ополоумела от счастья, что ли?

От счастья! Господи, держите меня семеро!

Скрипнула дверь.

— Что здесь происходит? — послышался ледяной голос.

Я подняла голову. Громов стоял на пороге своей комнаты, опираясь рукой о косяк. Хмурый, бледный, застегнутый на все пуговицы. Увидев его — такого серьезного, такого важного, — я представила, что именно вообразила про него тетка, и меня накрыло новой волной.

— Петр… Алексеевич… — простонала я, давясь смехом. — Вы… я… мы…

Он перевел взгляд с меня, сидящей на полу в коридоре, на перепуганную тетку, потом снова на меня. Приподнял бровь, явно решая, не вызвать ли доктора еще раз — теперь уже к психической.

— С вами все в порядке? — с опаской уточнил он.

Сил говорить не было. Я просто замахала на него руками — иди, мол, иди отсюда, ради бога, пока я не лопнула.

Громов пожал плечами, всем своим видом показывая, что сумасшествие хозяйки не входит в перечень его интересов, пока завтрак подают вовремя, и захлопнул дверь. Я кое-как, цепляясь за стену, поднялась на ноги.

— Ты чего это? — шепотом спросила тетка.

— Ничего, — всхлипнула я, вытирая слезы. — Нервное. Пойду я… отдышусь. После… урока.

И, все еще подхихикивая, поползла в свою комнату.

Я прошла на кухню, все еще нервно подхихикивая. Щеки горели. В голове все смешалось: масляный взгляд тетки, обрывки допроса, учиненного Громовым, собственный глупый лепет. Почему мне в голову не пришло сказать — видела, как батюшка и братья писали, вот и запомнила, как перо держать? И про потерю памяти надо было говорить сразу, когда он меня чаем угостил. А то это «тут помню, тут не помню, тут селедку в кружевные манжеты заворачивали» выглядит… да отвратительно выглядит.

Р-ревизор, чтоб его.

Впрочем, нет. Пусть будет здоров и благополучен, и исправно платит за постой — пока я не начну зарабатывать сама.

И хватит о нем.

Я думала, что тетка вернется в свою комнату, но она обнаружилась на кухне. Делала вид, будто перебирает гречку. Оглядела меня с ног до головы, наверное, выискивая подтверждение своим предположениям.

Или проверяя, не чокнулась ли племянница окончательно.

— Ну что, дамы… — Я сняла с гвоздя передник.

— Дамы! — фыркнула Нюрка. Ойкнула, закрыв рот ладошкой. Луша вспрыгнула на лавку, потом к девчонке на плечо. Казалось, белку крайне интересовало, как моют посуду. — Прощенья прошу, барыня, да только какая из меня дама? Одна вы тут дама и есть.

— Скажешь тоже, дама, ржет как кобылица, — проворчала тетка.

Я чуть повысила голос:

— Кобылица не кобылица, а обед постояльцу надо подать по расписанию.

— Оголодал, поди, после таких-то дел, — не унималась она.

— Да, уроки грамоты заставляют мозг расходовать глюкозу… — Я осеклась. — В смысле, от непривычных умственных усилий на людей действительно может жор напасть.

— Уроки, — кивнула тетка. — Грамоты. Умственных усилий требуют.

Я махнула рукой: что я ни скажу, она все равно истолкует как ей удобно.

— Словом, обед нужен. Сытный. А у нас пока к обеду только вчерашний рассольник.

— Вчерашний — самый смак— буркнула тетка, по-прежнему обшаривая меня взглядом.

— Это мы с тобой понимаем. А барин может нос воротить.

Я вынула из «холодильника» под окном чугунок с красным бульоном. Вдохнула сытный запах. Жир замерз на поверхности каплями, но ничего. Разогреем.

— Бульон у нас есть, а к нему сделаем пирожки. С капустой и печенкой.

Нюрка поставила на полку домытый чугунок.

— Я умею пирожки! Меня мамка учила!

— Вот и отлично, — кивнула я. — Выливай грязную воду и приходи. Будешь капусту резать.

Девчонка схватила лохань и выскочила в черную дверь.

Я посмотрела ей вслед.

— Как бы кубарем по лестнице не скатилась.

— Одним ртом меньше будет, — фыркнула тетка. Прежде чем я успела возмутиться, добавила: — Выслуживается, боится, что ты ее погонишь. Так что ты построже с ней.

— Хорошо, тетушка, — не стала спорить я. Не время дискутировать о воспитании прислуги. — Пойдешь отдохнуть?

— Ишь чего! За вами, молодыми, глаз да глаз! Говори, чего мне делать.

— А ты, тетушка, вон вчерашнюю печенку сечкой поруби и со вчерашней же мятой картошкой перемешай.

— Чего ж не порубить.

Вернувшаяся Нюрка схватилась за нож и начала шинковать капусту так рьяно, будто от правильности этого зависела ее жизнь.

Может, и правда думает, что зависит. Если вчера ее выгнали на мороз в мокрой одежде за утопленное белье, почему бы сегодня не выгнать за криво порезанную капусту? Нет, конечно, я никогда так не поступлю, но ей-то откуда это знать?

Значит, что у нас на обед? Рассольник. Бульон с пирожками и калеными яйцами — пусть постоялец сам решает, как ему больше нравится. Гречка с грибами и луком — я сунула горшок в печь. Десерт…

Плацинды съели, кисель не подходит, мешок сахара стоит как чугунный мост. Что бы сообразить? Я еще раз оглядела кухню. От завтрака осталась пшенка с тыквой. А это мысль!

Я вывалила кашу в миску. Разделила три яйца на желтки и белки. Желтки отправила в кашу, начала растирать — тщательно, до однородности.

— Готово, барыня! — доложилась Нюрка.

— Давай капусту в чугунок и в печь, — распорядилась я. — А сама пока… белки взбивать умеешь?

Она растерянно покачала головой.

Я бросила в миску щепотку соли, нашла среди кухонной утвари венчик, на всякий случай обдала его кипятком — чтобы белки по-настоящему взбились, на посуде не должно быть ни капли жира. Показала, что делать.

Нюрка старательно заработала венчиком, даже кончик языка высунула от усердия.

Луша снова вспрыгнула ей на плечо.

— Ишь, контролерша, — проворчала тетка. — Везде свой нос сунет.

— Она помогает, — хихикнула я, доставая крынку с мочеными яблоками.

— Готова картошка твоя, — сказала тетка. — Дальше что?

— Яблоки порежь, пожалуйста, тетушка. Кубиками.

Вскоре кубики яблок отправились в кашу. Не слишком ровные — да и ладно.

Тесто в квашне поднялось на славу — пышное, живое. Мы с теткой стали разделывать его на шарики — как раз расстоятся, пока закончим с остальным. Хорошее тесто. Хоть что-то сегодня хорошее.

— Готово! — окликнула меня Нюрка.

— Давай сюда, — велела я. — Вынь из печи капусту, подтомилась уже. Добавь туда пару сырых яиц, перемешай как следует и переложи в миску, пусть остывает.

А сама я стала вмешивать в массу из каши и желтков белки. Аккуратно, чтобы равномерно распределились, но не совсем осели.

— И что это будет? — полюбопытствовала тетка.

— Пудинг. Десерт для постояльца. Основа — пшенка, сладость от тыквы, кислинка от яблок, нежность от взбитого белка.

Хорошо бы, когда почти сготовится, посыпать сахаром и дать ему карамелизоваться от жара, ну да чего нет, того нет.

Анисья покачала головой.

— Ну, Дашка, ты, похоже, в самом деле у мужа в доме готовить училась. Из топора кашу сваришь.

— Топор жесткий, — улыбнулась я, отправляя пудинг в печь.

— Ну и молодец, что стараешься. Любой мужик растает, если его ублажить да накормить как следует.

— Опять ты за свое!

— Ты меня слушай, я дело говорю. Уроки там или не уроки, а баба ты видная, и он мужик справный.

— Тетушка!

— Я уж сколько лет «тетушка». Молчи да слушай, да ума набирайся. — Она зыркнула в сторону Нюрки и прикрикнула: — А ты уши не грей!

— А что мне делать? — пискнула девчонка.

— Пирожки лепить, — скомандовала я. — И хватит. Тесто свар не любит.

Вскоре кухня наполнилась сытным сдобным духом.

— Пойду накрывать, — сказала я. — Нюрка, поможешь.

— Платье переодень, — проворчала тетка. — Это все в муке.

— Этак платьев не напасешься.

— Переодень, — повторила она. — А это Нюрка вон почистит да на улицу вывесит, проветриться.

Я поколебалась, но утренний урок-допрос так меня вымотал, что сил на споры с теткой уже не осталось. Я вернулась в свою комнату, вынула из сундука платье. Скромное, темно-синее. Чуть великовато стало по груди, надо бы ушить. Или, наоборот, подшить вовнутрь маленькие оборочки, чтобы грудь казалась…

Я обозвала себя дурой и отправилась накрывать на стол постояльцу.

После обеда мы вместе убрали со стола и перемыли посуду. В шесть рук оказалось быстро — когда один моет, второй полощет, а третий вытирает.

— Нюрка, собирайся, — велела я, вешая полотенце на гвоздь. — Одевайся потеплее и корзину возьми. Нужно в город сходить.

— Так у меня только и есть… — растерялась она. Тут же добавила: — Вы не бойтесь, барыня, я привычная, не озябну.

— Не озябнет она, — пробурчала тетка, выходя вслед за нами из кухни.

Мы с Нюркой направились в мою комнату, где сейчас хранилась одежда девчонки. Пока я надевала платье потеплее и шерстяную нижнюю юбку, Анисья вернулась.

— На вот тебе. — Она протянула девчонке платок. Старый, кое-где заштопанный и застиранный до плотности войлока — но именно поэтому теплый, как валенок.

Нюрка поклонилась.

— Спасибо, барыня. Век вашу доброту буду помнить и молиться стану.

— Да ну тебя, через седмицу забудешь, — отмахнулась Анисья, почему-то часто моргая. И тут же, увидев, как я заматываюсь в шаль, встрепенулась.

— А ты куда намылилась?

— В город, — не стала вдаваться в подробности я.

— Деньги тыркать? Кулема ты, кулема и есть… Только достались, а уже тратить!

— Разменивать, — перебила ее я. — И заодно зайти в ближайшую церковь, чтобы кто-нибудь прочитал мне договор, который ты подписала с постояльцем.

— Так мне постоялец его читал.

— Он — лицо заинтересованное. А батюшка — нет.

Прежде чем она разразилась новыми причитаниями, я придвинулась к ней ближе и заговорщицки понизила голос:

— А ты, тетушка, слушай внимательно. Вчера вечером муж мой являлся. Ветров.

— Приходил? — всплеснула руками тетка. — Чего ж ты молчала? Помириться хотел? Может, образумился?

— Оскорблять он хотел. Угрожал, что дом отберет, а меня на улицу выкинет.

— Ох, батюшки… — Анисья прижала руку к сердцу.

— Но ты не переживай. Я его выставила.

— Как… выставила? Мужа?

— Мокрым бельем по морде отхлестала и за ворота выпроводила.

Тетка онемела. Рот открыла, закрыла. Снова открыла.

— Даша… — выдавила она наконец. — Ты в уме ли? Муж — он глава, его чтить надо, трепетать… Смирением только и можно…

Нюрка хихикнула и тут же втянула голову в плечи под грозным взглядом тетки.

— Смирением? — Я обняла ее за плечи, усадила рядом с собой на сундук. — Тетушка, вот скажи мне. Ты же помнишь, как мы жили при батюшке?

Лицо у Анисьи смягчилось.

— Как не помнить. Захар Харитоныч, царствие небесное, хоть и крут был, и рука у него тяжелая, а мы сыты были. Дом — полная чаша. Ты на перине пуховой спала, с серебра ела, в шелках ходила…

Нюрка мечтательно вздохнула.

— А когда меня замуж отдавали, — осторожно продолжила я, — батюшка ведь не поскупился?

— Еще бы поскупился! — Тетка даже обиделась за покойного. — Дворянина в зятья взял, шутка ли! За такого без хорошего приданого…

Она осеклась.

— Вот именно, — кивнула я. — Купил, значит, батюшка дворянина. За хорошие деньги.

— Даша! — Тетка аж подскочила. — Как можно! «Купил»! Брак — это таинство, перед Господом…

— Таинство, — согласилась я. — А что за меня в приданое дали? Не обидел батюшка ведь дочку-то.

— Скажешь тоже, «обидел»! Гарнитур жемчужный, маменькин еще. Серьги с яхонтами. Браслет золотой с три пальца толщиной. — Тетка потрясла пальцем перед моим носом. — Щедр батюшка твой был.

— Еще и деньги, поди. — Я обвела рукой комнату. — И где теперь это все?

Тетка молчала. Губы у нее шевелились — она явно пыталась уложить в голове богатое приданое и нынешнюю скудную жизнь.

— На мне ничего нет, — продолжала я. — В сундуке — пусто. Деньги где?

— Так… Анатоль Василич забрал. Муж-то лучше деньгами распорядится.

— Может, и лучше, — не стала спорить я. — Да только если жена ему немила, значит, и на приданое ее рот разевать нечего.

Нюрка старательно закивала, как будто ее кто спрашивал.

— Так вот. — Я снова повернулась к тетке. — Муж — это тот, кто жену бережет. Кормит, одевает, защищает. А если он жену из дома гонит, приданое ее промотал и голодом морит — какой же это муж?

Анисья нахмурилась. Молчала долго — так долго, что я уже думала, не перегнула ли палку.

— Гонору много, — пробормотала она наконец. — А в кармане вошь на аркане. Только и знает, что тянуть.

— Если он снова явится, — сказала я, — так ему и скажи: пока жемчуга не вернет и денег на содержание не даст, я его гнать со двора буду. Ссан… — Я осеклась. — Мокрыми тряпками. И поленом добавлю.

Тетка покачала головой. Но в глазах у нее уже загорелся знакомый огонек — тот самый, купеческий, практичный.

— И то правда. Ежели он опора и глава, ежели он первый после Господа над домочадцами своими, то и заботиться о них должен, как Господь о своих чадах печется.

— Правильно говоришь, тетушка. Потому и нечего его на порог пускать.

— То ли дело Петр Лексеич, — протянула она. — Вон, сразу видно — человек серьезный. И к тебе, гляжу, неравнодушен…

Ну вот, опять.

— Нюрка, бежим! — скомандовала я, хватая шаль. Хорошо, что тулуп внизу, в черных сенях, висит.

Слушать очередную лекцию о том, что «ласковое теля» должно присосаться к ревизору, у меня не было никаких сил.

— Не забывай, тетушка! — крикнула я уже из коридора. — Дверь на запор! Ветрова гнать!

— Да поняла уж, не дура! — донеслось в ответ. — Ступай с богом, разведка!

Едва я закрыла за собой дверь в дом, Луша спрыгнула с ветки прямо мне на плечо. Я взвизгнула от неожиданности, но белка, ничуть не испугавшись, обернулась у меня вокруг шеи живым воротником. Я хихикнула — шерсть щекотнула подбородок — и не стала ее гнать.

— Только не потеряйся, — предупредила ее я.

Луша чихнула — без слов было понятно, что она считает, будто потеряться могут только дурочки.

Морозный воздух щипал за щеки, но солнце светило ярко, празднично, отражаясь в сугробах слепящими искрами.

— Куда путь держим, барыня? — Нюрка поправила корзину на локте. — На рынок али по лавкам?

— На рынке с ассигнацией делать нечего. — Я подавила желание залезть за ворот шубы и нащупать бумажку в лифе платья. — Там сдачи не найдут, да еще и крик поднимут, что фальшивая. Сначала — в банк или к меняле. Знаешь?..

Я осеклась. Откуда девчонке-прачке знать, где банк или меняла? А вот мне как «барыне» полагалось бы знать.

— Знаю! — кивнула девчонка. — На Соборной площади, аккурат возле управы, лавка старика Зильбермана. Там все господа меняют. Хозяйка моя сказывала, он жадный, но не вор.

— Жадный, но не вор — это то, что нам нужно. Веди.

Меняльная лавка встретила нас запахом бумаги, сургуча и пыли. За высокой конторкой, отгороженной от посетителей решеткой, сидел сухопарый старичок в ермолке. На носу у него блестели очки, скрипело по бумаге перо в скрюченных пальцах.

Увидев нас, он поднял голову. Цепкий взгляд пробежался по моему старому, тесноватому в груди тулупу и покрасневшим от холода рукам — как я ни прятала их в рукава, все равно подстыли. По Нюрке в латаном платке.

— Чем могу служить? — Голос у него был скрипучий, как несмазанная петля.

— Мы по делу. — Я подошла к решетке и выложила на прилавок ассигнацию. — Разменять.

Старик поправил очки. Взял бумажку двумя пальцами. Поднес к свече, горевшей на столе, посмотрел на просвет. Потом достал лупу.

— Двадцать пять… — пробормотал он. — Выпуск позапрошлого года. Бумага в порядке… Откуда у вас такая купюра, сударыня?

— Получила в уплату долга, — отрезала я. — Это имеет значение для курса?

— Это имеет значение для управы, — хмыкнул он, но бумажку возвращать не стал. — Нынче много, знаете ли, фальшивок ходит. Но эта вроде настоящая.

Он положил ассигнацию на стол и прихлопнул ладонью.

— Курс нынче — два ассигнационных за серебряный. Стало быть, ваша бумажка — двенадцать с полтиной. Минус мой лаж… — Он снова оглядел меня с ног до головы. — Двадцать процентов. Итого даю десять отрубов серебром.

— Двадцать процентов? — Я приподняла бровь. — Это грабеж средь бела дня.

— Это честная сделка. Времена тяжелые. Риски большие. Вдруг купюра все-таки фальшивая? Мне потом перед управой отвечать.

— Вы только что сами сказали — настоящая.

Зильберман поморщился.

— Ну, допустим, пятнадцать процентов. Десять отрубов шестьдесят змеек. Последнее слово.

— В столице лаж — десять процентов.

— Так то в столице! — Он всплеснул руками. — Там меняльных контор — как собак нерезаных. А тут я один на весь город. Хотите столичный лаж — езжайте в столицу.

— Верно, вы тут один. Но и клиентов с беленькими у вас, полагаю, не очередь стоит. Господа предпочитают ассигнации, они не оттягивают карман.

— Господа предпочитают вовсе не носить наличные, они им нужны разве что за карточным столом. Десять с полтиной. И гривенник медью — на извозчика.

Он прищурился, оценивая. Я не отводила взгляда.

— Двенадцать процентов, — буркнул он. — Одиннадцать отрубов ровно. И это мое последнее слово. Самому жить надо.

— Согласна. Одиннадцать серебром. И еще один отруб мне нужен медью. Для базара.

— Медь сейчас в цене. — Он скривился. — Мужики подати платят, всю выгребли.

— Тем не менее. Без мелочи мне на рынке делать нечего.

Зильберман вздохнул так, словно я требовала отдать его любимую внучку.

— Десять отрубов серебром. И отруб медью. Итого одиннадцать.

— По рукам.

Он открыл ящик. Раздался мелодичный звон, от которого у Нюрки глаза стали как блюдца.

На прилавок легли тяжелые серебряные кругляши. И горка медных монет — змеек, пятаков, гривенников.

— Пересчитайте, — сказал Зильберман.

Я пересчитала. Сошлось. Сгребла серебро в заранее припасенный мешочек — и повесила его на шею под тулуп. Медь ссыпала в другой, сунула его в рукав.

— Благодарю за честную сделку.

— Заходите еще, — буркнул старик, уже снова щелкая счетами. — Если опять «долги вернут».

Мы вышли на улицу. Нюрка тут же огляделась по сторонам — быстро, цепко, как воробей у хлебной корзины.

— Никто не смотрит, барыня, — шепнула она. — Идемте скорее.

Я вдохнула морозный воздух полной грудью. На груди грело серебро, рукав оттягивала медь. В чем-то тетка была права. Я привыкла к виртуальным счетам в банке, к цифрам в телефоне. Но сейчас у меня была реальная, тяжелая, осязаемая финансовая подушка безопасности. Пусть и совсем скромная.

— Ну вот, — сказала я Нюрке, которая смотрела на меня с благоговением. — Теперь в храм.

— Помолиться хотите, барыня?

— И это тоже, — кивнула я. — Но сначала мне нужен грамотный человек.

На полпути через площадь к церкви носа коснулся густой, пряный дух. Пахло душицей и мятой. Медом, корицей и имбирем.

— Сбитень, горячий сбитень! — заступил нам дорогу мужик. На спине у него висел завернутый в платок самовар. На поясе побрякивала вязка оловянных кружек. На ремне через плечо — короб. — Сладкий, душистый! Да с пряничками!

Нюрка тоскливо вздохнула. Я замедлила шаг… и вспомнила, как на катке разливали сбитень в одну и ту же кружку, даже не споласкивая. Внутренне передернулась. Герпес, гепатит и хорошо если не сифилис в подарок каждому желающему.

— Душу греет, сердце радует! — не унимался сбитенщик.

Запах настойчиво призывал проигнорировать микробы, положившись на юный здоровый иммунитет. Сбитенщик, приняв мое любопытство за согласие, скинул со спины самовар.

— Змейка — кружка, пряник — пятак, — провозгласил он.

После прогулки по морозцу, после того как я пригрелась в лавке менялы и снова вышла на улицу, сладкого и горячего хотелось до дрожи.

Из трубы самовара шла струйка темного дыма. По крайней мере, напиток достаточно горяч, чтобы микробы передохли. Но кружки…

Впрочем… Магия мне на что?

— Можно мне пару кружек, милейший? В смысле, в руках подержать?

— Да пожалуйста, голубушка, сделайте милость.

Он вручил мне кружки. Ледок на дне, мутные разводы на ободке. Б-р-р. Я сосредоточилась.

Мне нужен абразив. Лед. Я представила, как морозный воздух внутри кружек густеет, как влага мгновенно вымерзает, превращаясь в мириады колючих снежинок. Крошечные, твердые, как алмазная пыль. Спираль. Закрутить воздух. Быстрее. Еще быстрее!

Ледяная крошка внутри кружек взвыла, ударяя в стенки. Самая настоящая буря в стакане. Бешеное трение срывало со стенок жир и грязь, и оно же мгновенно разогревало лед.

Физика, бессердечная ты… спасительница. Переход кинетической энергии в тепловую.

Шшшшшуух!

Из кружек со свистом вырвался клуб перегретого пара. Лед вскипел, уничтожая все живое и неживое на поверхности металла.

Я чуть не выронила кружки: ручки нагрелись. К счастью, не настолько, чтобы обжечь. Внутри было сухо, чисто и стерильно, хоть операцию проводи.

— Ого! — воскликнул сбитенщик. — Мороз-то какой, аж парит железка!

— Наливай, — скомандовала я, подставляя горячую тару.

Мужик, ничего толком не понявший, повернул кран. Душистая темная жидкость наполнила кружки.

— И пряник. Один.

Нечего зря деньгами швыряться.

— И пряничек, барыня. — Он ловко подцепил с лотка темный кругляш. — Свежайший!

Я передала все Нюрке, рассчиталась с мужиком. Мы отошли на пару шагов. Я забрала у девчонки пряник и кружку, отпила глоток. Меда не очень много. Его вкус явно усилен добавками солодки, липового цвета и аниса. Но хорошо. Очень хорошо!

— Подержи-ка. — Я снова вручила свою кружку Нюрке. Разломила пряник пополам — он поддался с трудом, развалился с сухим треском — и отдала половину девчонке.

— Спасибочки, барыня! — обрадовалась она. — Я, почитай, с прошлого солнцеворота пряничка не пробовала!

Она вгрызлась в подарок.

Луша у меня на шее едва слышно чихнула. Будто не одобряла.

— Вкуснотища какая! — продолжала радоваться Нюрка.

Я откусила немного.

Свежайший? Сухарь. Подслащенный ржаной сухарь. Твердый — зубы сломаешь! Никакого сравнения с тем, что приносила Луша. Без пряностей. Мед… Мед здесь, несомненно, был. В следовых количествах. Наверное поэтому пряник и был такой твердый — нечему было удерживать в тесте влагу, мешая ему зачерстветь. Ни меда, ни масла в тесте — при стоимости масла шестнадцать отрубов за пуд откуда оно в прянике за пятак? Вот и грызите, простой люд, едва сладкий камень — пока зубы целы.

— На, ешь. — Я протянула свою половинку пряника Нюрке.

Она помедлила, жадно глядя на лакомство.

— А вам?

— А мне хватило.

— Чего там хватило, крошечки.

— Бери, говорю.

Я всучила ей пряник. Отхлебнула сбитень.

Пятак-то пятак, но весил этот пряник граммов пятьдесят. Ну пусть семьдесят. Это получается… Получается двенадцать отрубов с пуда? Не так плохо, учитывая цены на муку.

Я вернула кружки сбитенщику. Обернулась к храму. Белоснежные стены, святые с нимбами над вратами. Золотые купола. Вот только над куполами вместо привычных мне крестов сияли на солнце три языка пламени.

Нюрка поклонилась храму, прижала ладонь к груди, губам и лбу по очереди. Я повторила ее жест. Тронула девчонку за рукав.

— Нюрка… Ты подсказывай мне, что да как.

— А вы что ж, барыня, из этих… бусурман? — Она вытаращила глаза и попятилась. — Потому и косу одну носите, хоть и замужем?

Я ошалело моргнула. Рассмеялась, сообразив.

— Косу я одну ношу потому, что… у господ все не как у обычного люда. А вера у меня как у всех. — И не стоит уточнять, у каких именно «всех». — Просто… Слышала, небось, что я, как и ты, чуть в проруби не утонула?

Она кивнула.

— Тебя Господь от болезни уберег…

Она повторила священный жест и поклонилась храму.

— А я, барыня, к холоду-то непривычная, вот и разболелась. Долго в горячке валялась, а как очнулась, поняла, что много чего не могу вспомнить. Ни что где в городе, ни как себя правильно в доме Господнем вести. Поможешь?

— Конечно, барыня! — Она повторила священный жест и добавила скороговоркой, явно с чужих слов: — Сие есть просьба к Господнему пламени согреть сердце, очистить уста от скверны и суесловия да просветлить разум.

Я повторила за ней, еще раз поклонилась храму и вошла внутрь вслед за девчонкой.

Внутри пахло ладаном, воском и немного медом. Яркие огоньки свечей в полумраке.

Я взяла у служки две свечки, отдала одну Нюрке. Зажгла свою. Дрожащий огонек гипнотизировал.

«Спасибо», — шепнула я.

За то, что жива. За то, что не одна. За далеко не самую худшую вторую жизнь — могла бы оказаться на месте той же Нюрки, и не факт, что нашла бы дом, где меня бы пригрели. И за то что я — все еще я. Со своими знаниями, опытом. Даже со своим дурным характером и ослиным упрямством. Потому что это тот капитал, который не сожрет инфляция и не отберет никакой муж. Фундамент, на котором я сумею выстроить новую жизнь.

Огонек свечи разгорелся ровно и ярко, будто поддерживая мои мысли.

Нюрка склонилась перед вышедшим священником.

— Благословите, батюшка.

Я тоже получила благословение. Выпрямившись, достала из-за пазухи сложенный договор.

— Отче, будьте добры, прочтите. Я неграмотна.

— Дело житейское, — кивнул он. — Змейку храму пожертвуй.

Я молча положила на стол перед служкой змейку. Священник пробежал глазами лист, другой. Вернулся к началу и стал читать хорошо поставленным густым басом.

Громов не обманул. Договор не подразумевал ни продажу души, ни передачу дома, ни особых услуг. Наем жилых помещений с отдельным входом и предоставлением ключа.

«Хозяева обязуются не чинить постояльцу беспокойства, обеспечивать тишину и приватность».

Я мысленно хмыкнула, вспомнив явление в комнату привидения в ватном халате и валенках. Тихое. Но вот насчет беспокойства и приватности…

«Обязуются предоставить стол здоровый, сытный и опрятный, из свежих припасов, согласно званию постояльца, числом три раза на дню». Неплохо бы уточнить, что значит «согласно званию». Впрочем, учитывая, что он не стал ворчать даже на теткину стряпню, рябчиков в шампанском и черной икры с ананасами он от меня не ждет. А «здоровый, сытный и опрятный» стол я обеспечить в состоянии.

«Уборка производится силами хозяев в часы отсутствия постояльца».

А вот это я упустила. Нужно будет заняться, когда он уйдет по делам. Вдвоем с Нюркой будет быстро, она девчонка расторопная и понятливая. Повезло мне с ней.

«Стирка нательного и постельного белья производится силами хозяев либо отдачей в наемную прачечную по ценам не выше…»

Священник посмотрел на меня поверх листа бумаги.

— Тут целый прейскурант. Читать?

— Да, пожалуйста.

Перечислено было все — начиная от нательных сорочек и ночных рубашек и заканчивая наволочками. Ревизор — он и есть ревизор. Как бы осторожно разузнать, насколько эти цены… в рынке? Можно ли на них отдать в прачечную или придется снова самой корячиться над прорубью? Спросить у Нюрки? Но вряд ли хозяйка делилась с ней заработками. И, судя по озадаченному лицу девчонки, по тому, как она шевелила губами, слушая, цены были для нее внове.

Я поблагодарила священника, забрав договор, вышла на улицу. Луша, перестав притворяться воротником, спрыгнула на землю, размяла лапы и вернулась мне на плечо.

— Так что же это получается? — возмутилась вдруг Нюрка. — Это хозяйка моя, значит, мне две змейки в день платила, да койка, да еда — и не как у вас, барыня, что господа едят, то и все остальные, а хлеб да каша. А сама только за одну сорочку змейку брала?

Я вздохнула. Ну что тут скажешь? Карл Маркс, «Капитал».

— Хозяйка твоя мыло покупала? Покупала. Дрова. Подати, небось, в управу платила. Только… ты в самом деле ждешь справедливого разделения прибыли от женщины, которая выгнала тебя на мороз в мокрой одежде?

Нюрка шмыгнула носом.

— Не жду, наверное. Но все равно обидно. Парашку она выгнала, когда у той руки кровавыми трещинами покрылись. Она скрывала как могла, да кровь белье запятнала, и… — Девчонка горько, по-бабьи, вздохнула. — Ладно. Господь ей судья, моей бывшей хозяйке. — Она помолчала. Вскинулась, как будто что-то придумав. — Барыня, а что, если я постояльцу стирать буду? За половину той цены, что он платить готов? И мне заработок, и вам выгода. — Она зачастила, заглядывая мне в лицо: — Вы не бойтесь, я больше чужого белья не упущу.

— Да ты сама не утопись.

— Не, я теперь ученая. Барыня, будьте добреньки! Там же сказано «силами хозяев». А я сильная! И руки еще целы, вот. — Она сунула мне под нос озябшие кисти. Красные, в цыпках, но пока без кровавых трещин.

Пока?

— Надо хоть гусиного жира купить, тебе руки после стирки смазывать, — вздохнула я.

И, похоже, придется варить мыло. Если у постояльца белье тонкое, щелок его убьет.

— Ой, спасибочки, барыня! — запрыгала Нюрка, явно приняв мои слова за согласие. — Неужто правда добрые господа бывают, как в сказках. И пряничка не пожалели, и плата…

— Будет тебе, — смутилась я, чувствуя себя эксплуататоршей. — Пойдем на рынок заглянем.

— Так что там делать? — удивилась Нюрка. — За хорошим товаром надо с самого утра идти. А сейчас осталось или то, что не раскупили, потому что никому не нужно, или то, что купцы у мужиков за бесценок взяли, потому как тем в деревни возвращаться надо, и втридорога перепродают.

— А мы на калачные ряды посмотрим. И на пряники.

Народа на рынке в самом деле было куда меньше, чем вчера, когда мы ходили с теткой. Луша сидела у меня на плече, вертела головой по сторонам. На нее глазели, но руки не тянули и обижать не пытались. Мы прошли вглубь рядов, туда, где прилавки были накрыты чистыми холстинами, а торговцы не рвали глотки, расхваливая свой товар. Я миновала несколько деревянных палаток, приглядываясь и принюхиваясь. Луша цокнула у меня над ухом.

— Думаешь? — засомневалась я.

Она спрыгнула, взлетела на крышу ларька, снова спустилась мне на плечо.

— Забавница какая! — рассмеялся торговец. — Пряники берите, барышни. Кому еще лакомиться, как не молодым раскрасавицам! Когда состаритесь и зубы выпадут, хоть будет что вспомнить.

— Вот спасибо, обнадежил, — хихикнула я. — Почем пряничек?

— Такой красавице за гривенник отдам.

Я протянула монетку. Разломила пряник пополам — он поддался легче, чем у сбитенщика.

— Балуете вы меня, барыня, — сказала Нюрка. Разделила свою половинку еще на две. Сунула одну за отворот рукава армяка, другой с удовольствием захрустела.

Я попробовала. Очень похоже на то, что приносила мне Луша. Но тот пряник, судя по всему, был свежайший, только что выпеченный. А этот успел полежать. И зачерстветь. Не в камень, как предыдущий, но торговец был прав: без зубов такой пряник только в чай и макать. Или нюхать, вдыхая пряный медовый дух.

Я невольно вспомнила Громова. Для него такой пряничек мог стать последним десертом в жизни — как вчера едва не стала последней рюмка хреновухи с медом. Где-то внутри кольнула жалость. Я удивилась сама себе. Этому типу бы не десерт, а пурген— чтобы вместе со шлаками и гонор вышел, и на людей смотрел проще.

Я отдала немного пряника Луше, дожевала свою часть.

Десерт. Сахар. Два отруба за фунт.

Князь недавно начал варить из свеклы, но, судя по всему, сбивать цены не торопится.

Свекловичная патока. Пахнет землей и горчит. Но за этим запахом и горечью — сорок пять-пятьдесят процентов сахара. Конечно, я помнила о промышленных методах ее очищения, но поди реализуй их на коленке! Однако если я найду способ нейтрализовать запах и привкус — скажем, пряностями, ржаной кислинкой и уксусом, или содой… есть ли здесь сода? — то получу сахар по цене помоев.

Сама не зная зачем, я зашагала в ряды, где торговали сеном. Вчерашний мужик меня узнал.

— Решили все же своей скотинке прикупить, барышня?

Я кивнула. Не получится нейтрализовать — курам скормлю, будут лучше нестись.

— Только я меньше чем бочонок зараз не отдам, — сказал торговец.

— И почем? — поинтересовалась я.

— Как и говорил. Тридцать змеек за пуд, шестьдесят, значит, за бочонок. И еще пять отрубов сама бочка, — добавил он, увидев, как я достаю из рукава кошелек.

Жаба, огромная, зеленая и холодная, стиснула горло. Пять отрубов! Почти половина моих наличных денег! Да даже если бы они были лишние — как мне доволочь эту бочку до дома?

Я уже собиралась махнуть рукой на свою затею, но Нюрка вмешалась.

— Барыня, там ведра продавали. Хорошие, с крышкой. Ваше-то, которым воду носим, вот-вот развалится.

Я припомнила древнее ведро на кухне и кивнула. Вручила девчонке полтинник:

— Этого хватит?

— Да, барыня. Я быстро. Одна нога здесь, другая там.

Она действительно вернулась быстро, я даже не успела подмерзнуть. Поставила к моим ногам ведра, пахнущие свежим деревом.

— Вот. За двадцать змеек каждое сторговала. — Она протянула мне монетку.

Я спрятала ее в кошель. Достала с груди отруб и передала торговцу. Тот отсчитал сдачу. Подставил ведро под бочку и выдернул пробку.

Густая черная, едва заметно отливающая свекольным цветом жижа полилась в ведро. А я почему-то вспомнила, как в детдоме нам давали сироп шиповника. Такой же густой, такой же вязкий, но приторно-сладкий. И все же он казался лакомством — мы вылизывали ложки так, что их можно было не мыть.

Два ведра наполнились до краев. Я накрыла их крышками… и поняла, что совершила жуткую глупость. Потому что Нюрка попыталась приподнять одно, крякнула и тут же поставила на снег.

— Брось! Надорвешься, — охнула я.

Придется посылать ее домой за санками.

— Барыня, ежели вам денег не жаль, давайте рассыльного наймем, — попросила она.

Я вопросительно посмотрела на нее, и Нюрка пояснила:

— Вон стоят.

Она указала на перекресток торговых рядов, где подпрыгивали, переминаясь с ноги на ногу, три дюжих мужика в синих армяках и фуражках с малиновым околышем.

— А не стащат? — усомнилась я. Тут же обозвала себя подозрительной дурой. Кому и зачем понадобится черная жижа с запахом земли? Разве что на ведра позарятся.

— Нет, за них артель отвечает. И в артель только по рекомендации берут. — Она встретилась взглядом с одним из мужиков, замахала ему. Тот подошел к нам.

— Вот это вот надо отнести… — Я замялась, сообразив, что не знаю адреса. — В дом Кошкина.

— Знаю, — кивнул он. Обернулся к своим. Словно из ниоткуда рядом материализовался еще один мужик с санками. — Пятак с вас, барыня.

Я вручила ему пятак. Тетка, конечно, ворчать будет. Да и не сглупила ли я, потратив деньги, которых у нас и так немного?

Я отогнала эти мысли.

— Куда теперь? — спросила Нюрка.

— Пойдем, на одежные ряды посмотрим, — сказала я.

Настроение у меня было отличное. Договор с постояльцем не принес никаких сюрпризов, бизнес-план потихоньку вырисовывался, все домочадцы при деле. И морозец, хоть и пробирал, скорее бодрил, чем выстужал. Вот разве что руки… «Муфты» из рукавов мне не хватало, чтобы держать их в тепле. Да и девчонке бы рукавицы справить — ну и что, что она привычная, привыкать надо к хорошему, а плохое само на голову свалится.

Луша нырнула мне за пазуху и свернулась теплым клубком под тулупом.

— Пойдем на одежные ряды посмотрим, — сказала я Нюрке.

Как выяснилось, «одежными» они только назывались. Готовой одежды там практически не было. Валяные и шитые из овчины шапки. Валенки. Овчинные рукавицы — огромные, грубые, в таких хорошо за дровами в лес ходить, да и то, чтобы за топор как следует взяться, скинешь. На этом все… Зато множество разнообразных холстин, дешевого сукна, настриженной с овец шерсти. «Сделай сам» в старинном формате.

— И где бы посмотреть на что-то поприличней? — вопросила я в пространство, скорее у самой себя. Но Нюрка неожиданно откликнулась.

— Может, в чистых рядах? Вон там. — Она мотнула головой в сторону, где за прилавками и ларьками высились каменные здания. — Только… Дорого там.

— Давай приценимся, — постановила я.

За погляд, как известно, денег не берут.

Нюрка двинулась следом, но чем ближе мы подходили к «чистой» части, тем сильнее менялись ее повадки. Ровный уверенный шаг превратился в семенящую походку, плечи сгорбились, голова вжалась в плечи, будто девчонка то и дело ожидала удара.

«Чистые» ряды оказались зданием с колоннами, между которыми виднелись двери в лавки. Никакого товара на улицах. Тише, правда, было ненамного: изо всех сил драли глотки зазывалы. Только нас они старательно игнорировали.

Здесь не пахло навозом. Свежей выпечкой, впрочем, тоже. И народа было куда меньше, чем в рядах для «черной» публики. Прошла, обдав нас запахом духов, дама в теплом капоре, рядом с ней — мужчина в шубе, крытой сукном. Никто не таскал корзинки и свертки с покупками — зачем, когда за пятак все донесут до дома мальчики из лавки или рассыльные.

— Барыня, может, не пойдем? — шепнула мне Нюрка, когда я взялась за ручку двери под вывеской «Галантерейные товары месье Дюваля».

Приказчик за прилавком встрепенулся было от звона колокольчика, но, увидев меня, уставился в потолок, всем видом показывая, как нам здесь не рады.

— Мне нужны рукавицы. Теплые, — заявила я.

— Это вам в открытые ряды, барышня. У нас такого товара нет. Есть перчатки лосиновые. Два отруба с полтиной.

— Благодарю, — кивнула я, прежде чем удалиться.

Не знаю, что такое «лосиновые», но отдавать за них больше, чем, по словам тетки, стоили новые валенки, я не собиралась. Значит, будем искать пряжу. И спицы.

Я завернула под вывеску «Все для изящного рукоделия».

— Чего изволите, сударыня? — поклонился приказчик.

Глаза разбежались. Стеклярус и бисер, бахрома и разноцветные вышивальные нитки, наперстки: от самых простых медных до покрытых изящными рисунками серебряных. Пяльцы и станки, на которых они крепились, спицы — металлические, костяные, деревянные.

— Шерсть покажите, пожалуйста.

Приказчик спорить не стал. Положил передо мной моток.

Красивый. Аккуратная ровная нить, нежно-кремового цвета, с тем легким пушком, что виден на хорошей пряже. Так и тянулась рука погладить.

— Из самого Данелага хозяин возит, — гордо сообщил приказчик. — Четыре отруба фунт.

Луша выглянула, понюхала моток — и чихнула. То ли от красителя, то ли выражая мнение о цене. Я едва удержалась, чтобы не присвистнуть. Нюрка за моей спиной охнула в голос — и тут же зажала себе рот ладонью.

Половина овцы. За фунт шерсти.

— А местное есть? Что-нибудь попроще.

И подешевле.

— Увы, сударыня. Наши поставщики — Данелаг и Клермонт. За отечественным — это в открытые ряды. — Тон был такой, будто «отечественное» и «мусор» для него синонимы.

— Идемте, барыня, — дернула меня за рукав Нюрка. — Идемте, бога ради.

Мы вышли.

— Что ж, теперь я знаю, сколько стоит цивилизация, — хмыкнула я.

Нюрка покосилась в мою сторону, однако вместо того, чтобы переспросить, крепче ухватила меня за рукав и поволокла обратно в открытые ряды, будто ребенок к прилавку с леденцами.

Туда, где лежали груды шерсти. Где-то — остро пахнущей овцой, с клочьями грязи, с торчащей сухой травой. Где-то определенно выстиранной. Нюрка, выпустив мой рукав, пошла вдоль ряда, присматриваясь и щупая кудели.

Теперь пришла моя очередь дергать ее за руку.

— Я прясть не умею.

— Барыня, да я вам сама спряду! И ниточка будет — заглядение! Ровная, тонкая… — Она оборвала сама себя, покачала головой. — Нет, на варежки лучше потолще. Меня мамка хвалила!

— А руки помнят, как оно? — на всякий случай спросила я. — Давно ты в прачках?

Она пожала плечами.

— То ли две, то ли три зимы минули, я счет потеряла. Но ежели уж чему научишься, то не забудешь. Не беспокойтесь, барыня, в лучшем виде все сделаю. И спряду и свяжу.

— Я сама свяжу, — улыбнулась я. — Если руки помнят.

В той, прошлой жизни я умела и любила вязать. Медитация. Разгрузка для мозга, кипящего после работы.

— Вот эта хорошая, — сказала Нюрка.

Я с умным видом посмотрела на кудель. Поняла только, что эта шерсть, в отличие от многих куделей здесь, чистая.

— Почем, бабушка?

— Десять змеек фунт, голубушка.

Да… Вот она, разница между местным полуфабрикатом и импортом, готовым к употреблению.

Я купила по фунту светлой неотбеленной и черной овечьей шерсти. Во время вычесывания и прядения сколько-то уйдет в отходы. А когда у меня будут нитки, свяжу варежки узорчатые, двухцветные. Протяжки под узором лягут вторым слоем, будет и красиво, и тепло.

Может, вернуться в лавку товаров «не для всех» и все же купить себе вязальный крючок? Хоть носовой платок кружевом обвязать для обеспечения алиби.

Я мысленно фыркнула — проще уж, в самом деле, из лучины вырезать да коврик соорудить — и вместе с Нюркой двинулась к дому.

У булочной, из которой мы с теткой вчера убрались несолоно хлебавши, я замедлила шаг. Не то чтобы деньги жгли мне кошель. Но надо бы узнать, сколько мы должны. Заодно купить тетушке пряник, а то нехорошо выходит: мы-то с Нюркой сегодня и погуляли, и сладким побаловались, а она дома сидит.

Пахло здесь, как и вчера — сытным хлебным духом. Нюрка вдохнула воздух так, будто собиралась наесться им на полдня.

Парамон, завидев нас, поднялся из-за прилавка. Поклонился — но не подобострастно, а с ленцой, скорее обозначая поклон, чем делая его.

— Здравствуйте, Парамон… — Я запнулась.

Язык не поворачивался тыкать взрослому, солидному мужчине, но отчества я не знала.

— Простите великодушно. — Я виновато улыбнулась. — После болезни память совсем как решето. Вылетело из головы, как вас по батюшке величать.

Булочник огладил бороду.

— Помилуйте, Дарья Захаровна. Невелика птица, чтобы благородная дама, супруга дворянина, передо мной расшаркивалась. Это нам не по чину.

Он улыбнулся. Вроде бы вежливо.

— Батюшка ваш, Захар Харитонович, царствие небесное, меня иначе как Парамошкой не кликал. И ничего, не гордые мы. Чего изволите? Снова в тетрадь записать?

Произнес это он тоже вроде бы вежливо, вот только за этим отчетливо читалось — денег у вас нет, а гонору через край.

Я спокойно встретила его взгляд.

— Батюшка мой, царствие ему небесное, тысячами ворочал, но вежливость ему не по карману была. А у меня она одна из всего богатства и осталась. Итак, Парамон… — Я выдержала паузу, глядя ему в лицо.

— Михайлович.

Я чуть склонила голову, обозначая благодарность.

— Парамон Михайлович, сколько тетка вам задолжала? Только, пожалуйста, строго по чеку, без скрытых комиссий и сервисных сборов.

Он моргнул.

Я опомнилась.

— Я имела в виду строго по записи. Без надбавок за долготерпение и товаров, о которых вдруг вспомнили, что не вписали вовремя.

Он усмехнулся.

— Батюшкина дочка, за версту видно. Что ж, Дарья Захаровна…

Он извлек из-под прилавка толстую тетрадь, застучал счетами, сверяясь с записями. Я внимательно следила. Хоть здешние цифры я пока не знала, но две костяшки — во всех мирах две костяшки. Конечно, поручиться, что он не накинет пару лишних змеек на каждую покупку, я не могла. Скажу тетушке, решила я про себя. Ну выслушаю очередную оду своей бестолковости, зато потом Анисья зубами из купчины все накрученное выгрызет.

— Два отруба и сорок пять змеек.

Жаба внутри придушенно квакнула и попыталась упасть в обморок. Четверть оставшихся у меня денег!

Но репутация важнее.

Я сняла с груди мешочек и молча отсчитала серебро.

Парамон сгреб монеты с прилавка с легкостью фокусника. Поклонился.

— Благодарствую, Дарья Захаровна. Чего еще изволите?

— Сайку, как тетушка любит. И… — Я поколебалась, но все же решилась. — Пряники какие у вас самые лучшие?

Булочник положил на прилавок сайку. Обернулся к стеллажу за спиной.

— Самые лучшие… — Он снял с полки коробку, открыл крышку. Пахнуло медом, корицей и мускатным орехом. — Вяземские, настоящие, заварные. Только сегодня привезли.

Маленькие прямоугольнички со спичечный коробок. Тисненые буквы. Веди. Юс малый. Земля. Все-таки как хорошо, что большинство букв здешнего алфавита обозначаются понятными словами. Поверх тиснения — сахарная глазурь.

— Отруб с полтиной за фунт.

Я прислушалась к жабе, но та, видимо, уже окончательно склеила ласты и даже не булькнула.

— Два взвесьте, пожалуйста.

В этот раз он не поленился свернуть бумажный кулек, опустил его на весы.

Я вежливо улыбнулась.

— И на вторую чашу, пожалуйста.

Парамон с усмешкой покачал головой, но пристроил листок и на противовес, прежде чем ставить гирьки.

— Извольте. Итого шесть лотов. Тридцать змеек.

Нюрка охнула — две недели ее жизни за два пряника? Даже Луша высунула нос у меня из-за пазухи.

Я отсчитала мелочь, забрала бумажный фунтик.

— Барыня, да что же это? — выдохнула девчонка, когда мы оказались на улице.

Я достала один пряник — пусть вторым тетка побалуется. Хмыкнула:

— Анализ конкурентов.

— Ась?

— Хочу сама пряники печь, — пояснила я. — Вот и смотрю, что и как люди делают, чтобы сделать, с одной стороны, наособицу, а с другой — чтобы не хуже было.

Она кивнула, не в состоянии оторвать глаз от пряника. Я прикинула его в руке. Плотный, похоже, действительно заварное тесто. И на разломе не мягко-пористый, как привычные мне, а с единичными пузырьками. Или совсем без разрыхлителя, или его слишком мало для такого вязкого теста.

Нюрка взяла свою половину пряника с благоговением. Я раскусила свою.

И все равно жесткий. С другой стороны — чего я ждала? В нашем мире пряники святили на Пасху и припрятывали за иконой — чтобы ангел полакомился. Клали за ворот жениху и невесте от сглаза. Раздавали на свадьбах гостям, намекая, что тем пора и честь знать. И даже кидали на дальность на ярмарках — кто кинет дальше всех, тот все и забирал.

Это не мягкая булочка. Это своего рода консерва, которую можно перевезти через полстраны.

И все же… и все же, несмотря на то, что откусить получилось с трудом, сам пряник таял во рту. Мед. Много меда. Масло. По консистенции ближе к ириске, чем к выпечке.

— Такое попробуешь — всю жизнь помнить будешь! — вздохнула Нюрка.

Я кивнула. С удовольствием догрызла свою часть пряника — а в голове уже застучали костяшки счетов. Значит, либо сухарь почти безвкусный или послаще. Либо лакомство для элиты. Середины нет.

И если я найду эту середину — от покупателей отбоя не будет.

Шум мы услышали, отойдя от лавки на пару домов. Сперва просто невнятный гул, потом стали слышны отдельные голоса — точнее, перекрывавший их голос тетки Анисьи, доходящий до ультразвука.

— А у тебя, Антипка, месяц назад грудинка и вовсе тухлая была! — визжала она. — Я тебе ее, оглоеду, в задницу запихнуть хотела, да псов бродячих пожалела, им скормила! А ты мне теперь счета суешь⁈

Мы с Нюркой переглянулись и ускорили шаг.

У нашего крыльца собралось человек пять. В приличных тулупах, кто в шапке, а кто и в картузе. Все они смотрели в окно второго этажа.

Где, высунувшись по пояс, бушевала Анисья.

— … Да чтоб у вас языки отсохли, брехуны пустозвонные! Чтоб вам, аспидам, угольями в пекле торговать!

— Вот это да… — выдохнула Нюрка.

— Ты еще записывать начни, — фыркнула я.

Два ведра с патокой сиротливо стояли на крыльце. Посыльный честно отработал плату, покупки принес, а в свару встревать не стал. И правильно сделал.

А вот мне придется влезать в это безобразие. Мужики, хоть и огрызались вяло — перекричать тетку они не могли, достать тоже — уходить не собирались.

— Чтоб вас самих наизнанку вывернуло, раз человечьего языка не понимаете! Пошли вон, сажерожие, пока я ухватом вам спины не полечила! На чужое добро рты разинули — так я вам их живо позахлопываю! — Поток ее красноречия лился из окна, словно горячая смола со стены крепости. И затихать тетка явно была не намерена.

Я остановилась в паре шагов от собравшихся. Вдохнула поглубже, выпрямила спину.

— Что здесь происходит? — сказала я негромко. Спокойно. Но в голос сами собой вернулись те самые стальные нотки, от которых замолкали поддатые грузчики.

Мужики обернулись.

— Даша! — обрадовалась сверху Анисья, но тон не сбавила. — Ты глянь, чего удумали, эти кумовья тараканам запечным! Счета принесли! Муженек-то твой, чтоб его лишай заел, учудил! Объявил по всему городу, будто ты его долги выплачивать должна!

Я смерила собравшихся тяжелым взглядом. Обратилась к ближайшему:

— Я — Ветрова Дарья Захаровна. Представьтесь и объяснитесь.

Он помялся, но все же стащил с головы картуз.

— Приказчик галантерейной лавки госпожи Белоцерковской. Имею честь… в смысле, необходимость истребовать долг. Неделю назад Анатолий Васильевич, ваш супруг, изволили взять у нас четырнадцать аршин лучшего батавского кружева. На восемьдесят семь отрубов.

— И какой же такой лярве размалеванной этот недоскребыш дворянский кружева покупал⁈ — взвилась Анисья. Голос ее дрожал от праведного негодования и эстетического восторга перед масштабом низости. — Какой выдре болотной этот свищ в дырявом кармане, этот огрызок в панталонах подолы украшал⁈ Уж точно не законной жене! Неделю назад Дарья в горячке валялась, чуть не помирала, а он, значит, утешался? Тьфу, прости господи, срамота какая, чтоб у него женилка отсохла да колесом покатилась!

Мясник хохотнул, оценив слог. Нюрка прижала ладони к горящим щекам. Я жестом остановила поток теткиного красноречия. Снова повернулась к приказчику.

— И при чем здесь я? Супруг изволил купить — пусть супруг и расплачивается.

— Так ведь… — Приказчик полез за пазуху и вытащил сложенный вчетверо лист бумаги. — Нынче утром хозяйка получила записку.

Он развернул лист и с выражением зачитал:

— «Милостивая государыня! Спешу сообщить, что, озабоченный здоровьем супруги моей, Дарьи Захаровны, по настоянию врачей намереваюсь отбыть с ней на воды в ближайшее время и доколе ее здоровье не улучшится. Ввиду срочности отъезда и необходимости завершить дела я передал супруге наличные средства для расчетов по долгам. Покорнейше прошу явиться к ней и получить причитающееся сполна. Когда вернемся с вод — одному небу ведомо».

— Вот и мы говорим! — встрял Антипка-мясник, вытирая руки о фартук. — Плати, хозяйка! Раз помирились, значит, мошна общая! А то ишь, на воды они собрались, а мы лапу соси?

Остальные одобрительно загудели.

А мой недосупруг, оказывается, изобретательный. Эк его простыня по морде задела, не поленился полдюжины записок написать. Красиво. Ничего не скажешь, красиво.

— А почерк моего мужа? Вы его знаете?

— Как не знать, — обиделся приказчик. — Рука Анатолия Васильевича. И подпись его.

Я улыбнулась.

— Что ж. Новость о моем примирении с супругом и отъезде на воды для меня такая же неожиданность, как и для вас. Денег он мне не оставлял.

— Брешешь! — крикнул мясник. — За рябчиков кто платить станет?

— Тот же, кто покупает любовнице кружево, когда жена лежит при смерти. У супругов имущество раздельное. Кто брал в долг — тот пусть и платит. Я то кружево не носила и рябчиков не вкушала.

Мясник зарычал, качнулся ко мне.

Загремело, из-под ног брызнули осколки керамики и земля. Я едва успела отскочить. Между мной и мясником лежал разбитый цветочный горшок с останками герани, давно высохшей. Антип ругнулся, но его рык легко перекрыл мощный глас тетки.

— А вот этот чугунок в башку твою пустую полетит! — Она потрясла посудиной. — Сегодня как раз мозги варили, может, в трещину в черепке немного ума войдет!

Луша выскочила у меня из-за пазухи, распушилась на плече.

— Поберегись! — раздался над ухом незнакомый бас, и буквально в паре сантиметров от меня остановилась лошадь.

Запряженная в сани. В санях лежали мешки, покрытые белой пылью. Возница — здоровенный детина, возраст которого было не угадать из-за бороды, — стянул шапку, кланяясь мне.

— Барин велел к этому дому товар доставить и хозяйке записку передать.

— Платить не буду, — сообщила я.

Он пожал плечами.

— Это как вам будет угодно. Мое дело доставить.

Он сунул мне в руки записку и вернулся к саням. Первый мешок ухнул в снег у забора.

Распахнулась парадная дверь. На крыльце вырос Громов. В сюртуке, в тканевых домашних туфлях — он явно не собирался никуда выходить.

Ревизор обвел собравшихся взглядом. Медленно, тяжело, словно выбирая, кому первому достанется. Захотелось попятиться, несмотря на то что по мне самой этот свинцовый взгляд едва скользнул. Антип-мясник ссутулился и стащил шапку, кланяясь. Остальные последовали его примеру — один за другим — и замерли, будто ожидая бури.

Только возница, скинув второй мешок, отвесил поклон и вернулся к работе.

— Что за балаган? — поинтересовался Громов. Мягко. Очень мягко. Но от этого голоса кровь застыла в жилах, несмотря на тулуп. Кредиторы, кажется, вовсе забыли, как дышать. Стало слышно, как скрипит снег под сапогами случайных прохожих, как где-то на углу переговариваются две бабы. — С каких пор за долги мужа спрашивают с жены?

Он шагнул со ступени, и здоровенный Антип попятился.

— На месте госпожи Ветровой, — продолжил Громов все тем же ледяным тоном, — я бы собственноручно отхлестал по щекам всякого, кто осмелился усомниться в слове дворянки.

Ну да, тебе-то легко рассуждать про «отхлестать». Когда плечи шире дверного проема и взгляд, способный заморозить на месте без всякой там магии. А когда в тебе метр с кепкой, и те в прыжке, а из защитников только тетка с ухватом, такие фокусы могут и боком выйти.

Да и вообще, бить морды — не наш метод. Ветров не в счет.

Громов выдержал паузу. Еще раз обвел собравшихся взглядом и уронил одно-единственное слово:

— Прочь.

Кредиторы испарились. Луша проводила их длинным стрекотом — наверняка материлась по-беличьи. Вернулся в сани и тронул лошадку вожжами мужик, привезший мешки.

— Благодарю вас, Петр Алексеевич, — сказала я. — Ваше вмешательство было очень кстати.

Он фыркнул.

— Я, кажется, предупреждал, что превыше всего ценю свой покой. А ваши, с позволения сказать, гости…

— И все равно спасибо, — не знаю зачем повторила я.

Выдержать его взгляд не получилось, ресницы будто сами собой опустились, и щеки загорелись. От мороза. Разумеется, от мороза.

Чтобы скрыть неловкость, я развернула записку. Тупо уставилась на закорючки. Вернуться в комнату, сверить с прописями, которые дал постоялец, и расшифровками, что я записала для себя, пока не забыла? Может, и получится разобрать.

— Хотите, чтобы я прочитал это для вас? — спросил Громов.

— Будьте любезны.

Ветров наверняка знал, что его жена неграмотна, как и ее тетка. Хотел, чтобы я нашла кого-то, кто мне прочтет, наверное, еще и доплатила бы. Чует моя… гм, сердце — нет ничего хорошего в этой записке.

Громов развернул листок. Лицо осталось ледяным, но в глазах промелькнуло нечто… почему-то мне захотелось посочувствовать недомужу.

— «Любезной супруге моей — пять мешков извести, дабы отбелить пятна на репутации. Если не хватит, дай знать, с превеликим удовольствием пришлю еще. С неизменной заботой о тебе — Анатоль Ветров».

— Ах он паразит! — взвилась тетка после мгновения тишины.

— Тетушка, — сказала я ровно и спокойно, пока она набирала воздуха для новой тирады. — Закройте окно. Дует.

Она закашлялась — как будто воздух застрял в груди. И, к величайшему моему изумлению, послушалась.

Известь, значит. Пять мешков. В каждом — пуда два. А то и больше.

В голове сами по себе закрутились формулы. Дефекация. В буквальном переводе с латыни — очищение. Две-три десятых процента известкового молока к свекольному соку — на патоку нужно будет пересчитать, а может, просто проверить эмпирическим путем.

В свекловичной патоке много сахарозы, которая связана с примесями — солями, белками, красящими веществами. Всем тем, что, собственно, придает ей темный цвет, землистый запах и горечь. Известь защелачивает этот раствор. Белковые примеси «сваливаются» в хлопья, кислоты связываются с кальцием, образуя нерастворимые соли.

Через получившийся мутный раствор на следующем этапе — сатурации — прогоняют углекислый газ. Он связывает известь, осаждая ее в виде мела. И микрокристаллы мела собирают на себя хлопья примесей. Остается только отфильтровать их — и из черной горько-сладкой жижи с земляным вкусом получится золотистая сладкая патока.

Не такая душистая, как мед. Без ферментов, микроэлементов и прочих его полезностей.

Однако влагу в пряниках она будет держать не хуже. И обойдется мне куда дешевле сахара.

Вот только размешать известь с патокой легко, а как технически реализовать сатурацию? Здесь нет баллонов с углекислотой.

Я не я буду, если не придумаю, как выкрутиться. Например, поставлю брагу в промышленных масштабах — при брожении как раз выделится углекислый газ — и подведу трубку в емкость с патокой.

Раз уж мой недосупруг был так любезен, что прислал мне первую часть набора юного химика или домашнего кондитера, что в моем случае то же самое. Грех этим не воспользоваться.

Я еще раз посмотрела на мешки. Губы растянулись в улыбке. Такого количества извести хватит на тонны патоки.

И, кстати, осадок можно будет сбыть как удобрение. Но об этом я подумаю потом.

— Дарья Захаровна? — окликнул Громов. — Вам нехорошо?

Он смотрел на меня с нескрываемым недоумением. В самом деле — тут оскорбить пытаются, а я сияю будто начищенный грош.

— Мне? Мне отлично, Петр Алексеевич! Мне просто замечательно. — Я задрала голову к окну. — Тетушка!

Анисья снова отворила створку.

— Посоветуй, к кому послать за крепкими парнями, чтобы подарок от муженька в сарай перенести?

Громов покачал головой, явно утвердившись во мнении, что у хозяйки не все дома, и уже собрался уходить, когда из-за угла выехали еще одни сани. Груженные бочками.

— Госпожа Ветрова? — Возница приподнял шапку. — Вам подарок. От мужа. И записка.

— Подарок, говоришь? — хмыкнула я.

Забрала у возницы записку, протянула Громову.

— Будьте добры, Петр Алексеевич.

Он вздохнул, всем видом показывая, что чтение чужой переписки в его обязанности не входит, но бумагу взял. Пробежал глазами. Губы тронула злая усмешка.

— Ваш супруг, Дарья Захаровна, отличается редким… остроумием. Вы уверены, что хотите услышать его послание?

— Читайте, — кивнула я.

Он снова недобро усмехнулся. Начал читать тем особенным казенным голосом, каким оглашают опись имущества наследодателя или приговор по делу о краже курицы.

— «Любезной супруге моей, с неизбывной заботой о ее фигуре. В столице нынче барышни уксус пьют, дабы талия тоньше была. Тебе, полагаю, уже не поможет жиры согнать, но как любящий супруг я должен хотя бы попытаться. Надеюсь, пяти бочонков хватит».

Я расхохоталась. Громко, заливисто, от души, запрокинув голову.

— Барыня! — Нюрка подскочила ко мне, как воробьиха, защищающая птенца, схватила за рукав. — Барыня, вы не слушайте его, гада такого! Вы вовсе не жирная! Вы красивая, в теле, статная! Да на вас любой купец оглянется! И не только купец!

Я отмахнулась, утирая выступившие от смеха слезы.

— Спасибо, милая. Не переживай. Все хорошо.

— Да как же…

— Погоди, не мешай думать.

Уксус. Кислота. Вот оно. Решение, которое я искала.

Конечно, соляная кислота была бы лучше — ее и понадобится меньше, и реакция пойдет быстрее, и в углекислоте будет меньше водяного пара. Но где ж ее взять в промышленных масштабах? Да и обращаться с ней придется очень осторожно.

Однако уксус тоже кислота. Пять дармовых бочонков. И, если залить ею мел, выделится углекислый газ. Аппарат Киппа можно собрать из пары бутылок и трубок — найдутся у аптекаря. Потом, когда разбогатею, можно будет и стеклодуву нормальный заказать.

Ацетат кальция, который останется после химической реакции, к слову, консервант. Подавляет развитие грибков и бактерий, защищает хлеб от картофельной болезни и продлевает срок хранения выпечки. И он термостабилен.

Два зайца — одной бочкой с уксусом.

А для более равномерного распределения газа в патоке можно использовать не промышленный газогенератор, которого здесь нет и быть не может, а магию воздуха. Мою магию. Надо только научиться аккуратно ею пользоваться, чтобы не падать в обморок после каждого производственного цикла.

Научусь. Мозг можно прокачать, как и мышцы. Это я тоже знаю по себе — помню, как тяжело давалась учеба поначалу и как потом я не могла жить без книг. С магией наверняка что-то подобное.

Жаль, Ветрова здесь нет. Расцеловала бы, честное слово: почти полный набор реактивов прислал.

Почти.

— Петр Алексеевич! Почем нынче известняк? В мелкой крошке?

Он моргнул. Явно ожидал рыданий, обморока, проклятий в адрес мужа. Но вопроса о ценах на камень — точно не ждал.

— Известняк? — переспросил он осторожно, будто разговаривал с буйнопомешанной. — Если мне память не изменяет, ассигнационный отруб за два пуда. Но…

Отруб ассигнациями! За два пуда! Копейки!

Не удержавшись, я запрыгала, хлопая в ладоши.

— Ай да Ветров! Ай да сук… — Я опомнилась. — Любящий супруг! Знает, что жене подарить!

Громов отступил на шаг. Переглянулся с Нюркой. Та испуганно пожала плечами.

— Дарья Захаровна, — медленно начал он. — Может быть, все-таки послать за доктором? У вас… шок. Потрясение.

Я рассмеялась:

— Петр Алексеевич, я прекрасно себя чувствую и не вижу повода беспокоить доктора. Если кто мне и нужен — то только грузчик. Или любой крепкий мужик. Чтобы затащить это богатство в сарай.

Я обвела рукой улицу перед крыльцом — мешки с известью, бочки с уксусом, ведра с патокой. Через калитку, через двор, в сарай — таскать это вдвоем с Нюркой мы надорвемся.

Громов смотрел на меня долгих пять секунд. Видимо, искал следы безумия в моих глазах. Не нашел. Хмыкнул, покачал головой и полез в карман.

— Эй, ты.

Девчонка подскочила.

— Ее зовут Нюра, — сказала я.

Ревизор дернул щекой, выудил пятак и протянул девчонке. Кивнул в сторону — через пару домов дворник в кожаном фартуке поверх тулупа сгребал снег деревянной лопатой.

— Видишь рыжего с лопатой? Беги к нему. Скажи: барин зовет тяжести таскать.

Нюрка схватила монету и припустила так, что только пятки засверкали.

— Спасибо, Петр Алексеевич, — улыбнулась я.

— Сочтемся, — буркнул он, все еще косясь на бочки. — Но должен заметить, Дарья Захаровна: ваша реакция на оскорбления… нетривиальна.

— Так я и сама экземпляр редкий, — фыркнула я. — Другая такая на всю губернию вряд ли сыщется.

И в самом деле. Вряд ли здесь толпами бродят взрослые тетки в теле купеческих дочек.

Громов посмотрел на меня — коротко, остро. Что-то мелькнуло в его глазах, но тут же погасло, словно задернутое шторой.

— Хм, — только и сказал он и отвернулся к подходящему дворнику.

— Чего таскать, барин? — стянул шапку мужик.

— Вот барыня, ее слушай, — сказал Громов и шагнул в дом.

Не забыл хлопнуть дверью.

Дворник скинул последний мешок в сарай. Я дала ему змейку вдобавок к тому, что заплатил Громов. Нюрка пошла провожать его к воротам. Я задвинула щеколду на двери. Обернулась.

— Тетушка, чего ты стоишь на улице? Пойдем в дом, зима на дворе.

— Да как же, Даша… — пробормотала она, позволяя увлечь себя в сени. — Он нас грязью полил, а мы утерлись? Вместо того, чтобы его в этом уксусе утопить, все в дом притащили?

Я рассмеялась, развязывая платок.

— Куда делась твоя купеческая предприимчивость, тетушка! С паршивой овцы хоть шерсти клок!

— Какой шерсти?

— Ну как. Известь денег стоит, а нам даром досталась. Весна придет. Погреба побелим. Курятник. А что лишнее останется — продадим.

— А уксус? Пить его, что ли?

— Уксусом волосы ополаскивать хорошо, чтобы блестели и шелковые были. Барышни в столицах за это большие деньги платят. А осенью в маринады пустим, огурцы-помидоры…

— Окстись! — проворчала тетка, оттаивая. — Пятью бочонками можно весь город перемыть и перемариновать.

— Ну и отлично! Значит, будем самые блестящие и хрустящие. Поверь мне, тетушка, я найду, куда это богатство пристроить. У хорошей хозяйки ничего не пропадет.

Я обняла ее за плечи, повела к лестнице наверх. Нюрка, подхватив корзину, пошла за нами.

— И вообще, хватит ворчать. Я тебе гостинец принесла. Сайку, какие ты любишь. И пряник. Вяземский.

— Вяземский! — охнула она. — Это ж деньжищи какие! Надо было мне с тобой идти. Поди, все растратила!

— Не все.

Нюрка поставила корзину на лавку в кухне, и тетка тут же сунула в нее нос. Вытащила кудель. Ощупала со знанием дела.

— Добрая шерсть.

— Рукавицы свяжу, — кивнула я. — Только сперва Нюрка спрядет.

— Чой-то Нюрка, — буркнула она. — Я покамест не слепая, и руки нить держат.

— Вот и отлично, — улыбнулась я. — Вдвоем быстрее дело пойдет. Заодно и меня научите.

Тетка ошалело уставилась на меня.

— Чему учить-то? У тебя ж, Дашка, руки золотые, чего не отнять, того не отнять. Маменька как твоими вышивками восхищалась — а ты ведь совсем малявка была.

— Видимо, все же отнять, — вздохнула я. — Забыла все после горячки. Придется вам заново меня учить.

— Ох, горе луковое… — покачала головой Анисья. — Ладно, авось вспомнишь, а не вспомнишь — покажем.

Нюрка, повинуясь моему жесту, поставила на стол чайник. Я откинула полотенце с горки пирогов. После беготни по морозу и свары с кредиторами хотелось горячего чая и углеводов. Я положила на блюдце перед теткой сайку и пряник.

Анисья взяла булку, покрутила в руках. Понюхала сдобу. А потом решительно разломила ее и протянула большую часть Нюрке.

— На, ешь. Вы, молодые, вечно голодные, в вас как в прорву.

Девчонка расплылась в улыбке, вгрызаясь в сдобу.

— Спасибо, барыня Анисья Ильинична!

Я спрятала улыбку в чашке.

Мы замолчали. В кухне стало тихо. Только швыркала Нюрка, прихлебывая травяной чай из блюдца. Луша на подоконнике грызла кусочек пирога.

И тут в дверь застучали. Громко и нагло, как вчера вечером.

— Открывай! — донесся с улицы голос Ветрова.

— Я открою, — спокойно сказала я, вставая из-за стола. — Сидите здесь.

Я поправила шаль, разгладила складки на юбке и пошла к парадному входу.

Проскрипел засов. Дверная створка отворилась, впуская клубы морозного пара. На крыльце стоял Анатолий Ветров. Выглядел он безупречно: дорогая шуба нараспашку, бобровая шапка, скорбная складка между бровей. Весь его вид выражал глубокую печаль и готовность нести свой тяжкий крест. А рядом с ним, опираясь на трость, стоял Матвей Яковлевич Мудров. Тот самый, что сегодня ночью оставил мне рецепт на вино с камфарой.

— Добрый день, — приветливо произнесла я и отступила, приглашая войти.

Ветров моргнул. Кажется, он ожидал другой реакции.

— Дашенька… — начал он дрожащим от наигранного волнения голосом, шагнув через порог. — Душа моя, как ты? Я так тревожился… Доктор вот согласился осмотреть тебя.

Он потянулся к моей руке. Я отступила. Повернулась к доктору.

— Здравствуйте, Матвей Яковлевич. Рада видеть вас при свете дня. Вы к Петру Алексеевичу?

Мудров, который до этого смотрел на меня с профессиональным интересом, удивленно вскинул брови.

— К Петру Алексеевичу? Гм… Признаться, нет, Дарья Захаровна. Ваш супруг просил меня осмотреть вас. Но, вижу, мое ночное лечение пошло вам на пользу. Выглядите вы… цветущей.

Ветров замер. Его взгляд метнулся от меня к доктору и обратно. Скорбная маска дала трещину.

— Петр Алексеевич? — переспросил он, и в голосе прорезались визгливые нотки ревнивого собственника. — Кто такой этот Петр Алексеевич? Почему доктор должен к нему приходить?

Я обернулась к мужу и улыбнулась самой светской улыбкой, на которую была способна.

— О, я непременно удовлетворю твое любопытство, Анатоль. Сразу же после того, как получу свои четырнадцать аршин кружева.

— Какого кружева? — опешил он.

— Батавского, дорогой. Того самого, за оплатой которого сегодня ко мне приходил приказчик мадам Белоцерковской. И за которое ты, как любящий супруг, почему-то забыл заплатить, переадресовав долг мне.

Ветров побагровел. Он открыл рот, закрыл его, поняв, что оправдываться при докторе в покупке кружев (явно не для жены) — это скандал.

И тут же нашел выход. Он резко повернулся к Мудрову, хватая того за рукав шубы. Глаза его расширились, лицо изобразило панику.

— Вот! Вы слышите, доктор⁈ Слышите? Кружева! Какие кружева? Я ничего не покупал! Это бред, горячечный бред!

Он понизил голос до трагического шепота, но так, чтобы я смогла разобрать:

— Она заговаривается, доктор. Придумывает людей, требует несуществующие вещи… Она опасна. Не удивлюсь, если сейчас она начнет бросаться на людей!

Я перевела взгляд на Мудрова. Доктор стоял спокойно, опираясь на трость, и внимательно смотрел на Ветрова. Потом на меня.

— Анатоль, — мягко прервала я спектакль. — Раз уж мы заговорили о покупках… Хочу поблагодарить тебя.

— За что?

— За подарки, разумеется. Известь, уксус. Ты проявил просто удивительную проницательность, прислав мне ровно то, что нужно.

Ветров вытаращил глаза. Он ожидал обиды, упреков, истерики.

— Ты… рада? — выдавил он.

— Разумеется. В хозяйстве очень пригодится. А если у тебя найдется в хозяйстве пара лишних мешков мела, я тебя расцелую, честное слово.

Муж побагровел. Я снова повернулась к доктору. — Матвей Яковлевич, не желаете ли чаю? У нас как раз пирожки теплые. И я бы очень хотела, чтобы вы все же заглянули к Петру Алексеевичу. Он выглядит здоровым, но мне было бы спокойнее.

— Кто. Такой. Петр. Алексеевич⁈ — рявкнул Ветров, забыв про роль страдальца.

Я подняла брови.

— Постоялец, Анатоль. Половина дома, договор подписан, оплата вперед.

Становилось очевидно, зачем недомуж потратил время на записки и деньги на «подарки». Хотел довести если не до нервного срыва, то до точки кипения. Чтобы, когда он явится, я вцепилась ему в волосы при докторе.

Пожалуй, стоит проверить, у кого из нас первого лопнет терпение. Конечно, вряд ли Ветров при свидетелях покажет себя настолько неадекватным, что это даст мне возможность самой объявить его сумасшедшим. Но вдруг получится?

— Ты ведь не думаешь, что всякий мужчина, переступающий порог дома, непременно…

Я не договорила, но Ветров уже взвился.

— Ах, постоялец! Удобно! Очень удобно!

— Что именно тебе кажется удобным, дорогой? — невинно уточнила я. — То, что я нашла способ заработать на хлеб после того, как ты меня бросил? Или то, что постоялец — мужчина, а не старушка-богомолка? Понимаю, как тебе хочется, чтобы это что-то значило, но придется тебя разочаровать. На воды я с ним не еду.

— На воды? — Ветров усмехнулся, однако тут же взяв себя в руки. — Матвей Яковлевич, вот вам и пример. Моя супруга намекает на некую поездку на воды, которой не было. Заметьте — не было. Но она искренне верит в обратное. Это и есть то, о чем я говорил. Я ведь к вам обратился не случайно. Вы — врач с именем, вас в городе уважают. Ваше слово будет иметь вес… в любых обстоятельствах.

Ах вот как? Что ж, кто к нам с чем, тот от того и «того».

— Матвей Яковлевич, я, признаться, встревожена. Мой супруг утверждает, что я выдумываю несуществующих людей и требую несуществующие вещи. Но вот я вижу перед собой человека, отрицающего покупку кружев, за которые мне принесли счет, — полчаса назад вся улица могла это видеть. Человека, который сегодня утром уведомил полгорода, будто помирился со мной и уезжает на воды — об этом, опять же, слышала вся улица. Ревнует жену, хотя сам же выставил ее — то есть меня — из дома. И который, кажется, вот-вот начнет бросаться на людей. — Я сочувственно вздохнула. — Скажите как врач: это лечится? Или мне нанять крепкого сторожа на всякий случай?

Ветров на мгновение окаменел. Его пальцы стиснули перчатки так, что костяшки побелели. Дернулась жилка на виске.

Потом он глубоко вздохнул. И — словно натянул маску — его лицо разгладилось, приобретая выражение скорбного терпения.

— Вот видите, Матвей Яковлевич, — произнес он с горькой улыбкой, обращаясь к доктору. — Видите, что мне приходится выносить? Я пришел справиться о здоровье супруги, а она… — Он развел руками. — Обратите внимание, доктор: она говорит о каких-то счетах за кружева. О каких-то слухах. Но ни счета, ни свидетелей не предъявляет. Только слова, слова, слова. А ведь это типичная картина — больной рассудок всегда находит объяснения своим фантазиям.

Он понизил голос до доверительного полушепота:

— Я не сержусь на нее, доктор. Она больна. Я это понимаю и готов нести свою ношу. Но подумайте сами: женщина живёт одна, без присмотра родных, пускает в дом посторонних мужчин, а теперь еще и обвиняет законного мужа в каких-то кознях… Сегодня она выдумала счет за кружева. А завтра? Что она выдумает про этого постояльца? Или про меня? — Он покачал головой. — Вы врач, вы знаете: таким больным нужен уход и надзор. Не ради наказания — ради их же блага.

Он повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло торжество.

— Дашенька, душа моя. Я все прощаю. Собирайся. Я забираю тебя домой. — Он снова повернулся к Мудрову. — Я ведь имею право, доктор. Я ее муж. По закону она обязана жить там, где я укажу. Я проявлял терпение, давал ей время… но всему есть предел.

Внутри закипела ярость. Но показать ее — значит проиграть.

Вместо этого я улыбнулась. Спокойно. Почти ласково.

— Домой, Анатоль? — переспросила я. — Я дома. Я здесь родилась и выросла.

Я повернулась к доктору.

— Матвей Яковлевич, вы видели меня этой ночью. Я была в сознании, отвечала на вопросы, выполняла ваши указания. Путалась ли я в мыслях? Бредила ли? Кидалась ли на людей или поносила их словесно?

Не дожидаясь ответа, я продолжила:

— А вот человек, который за пять минут успел назвать меня и безумной, и опасной, и больной и при этом рвется забрать меня к себе… — Я покачала головой. — Вот это, признаться, наводит на размышления. Либо я не так уж опасна, либо мой супруг отважен до безрассудства. Как думаете, доктор, какой вариант вероятнее?

Мудров кашлянул. Переложил трость из одной руки в другую.

— Гм. Что касается ночного визита… Дарья Захаровна была в полном сознании. Связно отвечала на вопросы, точно описывала симптомы, выполняла все предписания. Никаких признаков помрачения рассудка я не наблюдал.

Ветров дернулся, но доктор невозмутимо продолжил:

— Что до остального… — Мудров развел руками. — Я, с вашего позволения, врач, а не судья. В семейные дела вмешиваться не вправе. Однако, если речь идет о медицинском освидетельствовании… — он посмотрел на Ветрова, — то я не вижу оснований для такового.

Он повернулся ко мне и слегка поклонился.

— От чая, пожалуй, не откажусь, Дарья Захаровна. И на постояльца вашего взгляну, раз уж я здесь.

— Нюрка! — позвала я. — Помоги Матвею Яковлевичу раздеться. Шубу прими, да аккуратнее.

Ветрова я проигнорировала. Он муж, пусть сам раздевается, небось, руки не отсохли. А если обидится — тем лучше, меньше будет поводов задерживаться.

— Прошу прощения, господа. — Я изобразила вежливую улыбку. — Я должна распорядиться насчет чая. Дайте мне минуту.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и быстро, но не теряя достоинства, поднялась по лестнице.

Громов был у себя. Сидел за столом, просматривая какие-то бумаги.

— Петр Алексеевич, — начала я с порога, прижимая руку к груди. — Ради бога, простите. У меня чрезвычайная ситуация.

Он поднял голову.

— Опять кого-то гнать?

— Нет-нет. Матвей Яковлевич приехал с визитом, а столовая теперь ваша территория. Позволите ли мне ненадолго ее занять?

— Не возражаю, — сухо ответил он. — И передайте Матвею Яковлевичу мою благодарность. Впрочем, я сам ему передам, если его не затруднит ко мне заглянуть.

— Я скажу. Спасибо огромное.

Я метнулась в кухню.

— Тетушка, спасай! Доктор приехал. Застели скатерть в столовой, чайник принеси, подай пирожки и пудинг.

Она охнула.

— Бегу.

Луша прыгнула мне на плечо.

Я спустилась обратно. Внизу, в прихожей, царила напряженная тишина. Ветров стоял, держа шубу. Нюрка с лицом, должным изображать вид лихой и придурковатый, пожирала глазами доктора, она вцепилась в его шубу, как будто не знала, куда ее пристроить.

— Повесь туда, — велела я.

За дверью зазвенел колокольчик, раздалось громкое «тпру!». Следом донеслось:

— Пожалуйте, барыня.

Скрип снега под ногами и стук в дверь. Уверенный, но аккуратный. Луша повернулась к двери — с любопытством, без страха или угрозы.

Я открыла.

На пороге стояла стройная женщина в белой бархатной шубке и белой же меховой шапочке, поверх которой был повязан пуховый платок.

Та самая, что проехала мимо нас с теткой два дня — целую вечность — назад. Глафира Стрельцова. Самый крупный производитель меда в уезде.

И женщина, которую тетка считает виновницей всех наших бед.

Она оглядела прихожую. Нюрку, которая все еще стояла с докторской шубой в руках. Меня. Мудрова. Ветрова. Словно оценивала баланс сил.

Мужчины тут же склонились перед ней. Стрельцова едва заметно кивнула Ветрову — вроде и поклон, а вроде вместо недомужа пустое место. Я заметила, как дернулся желвак на его скуле. Затем графиня поклонилась доктору.

— Матвей Яковлевич, рада вас видеть. Будьте добры, представьте меня хозяйке дома.

Голос у нее оказался мягкий, приятный. И доктору она улыбнулась вроде бы искренне.

— Да, конечно, ваше сиятельство, — еще раз поклонился Мудров. — Дарья Захаровна, позвольте представить вам графиню Глафиру Андреевну Стрельцову. Глафира Андреевна, имею честь представить вам хозяйку этого дома, Дарью Захаровну Ветрову.

— В девичестве Кошкину, — прошептал вроде бы себе под нос, но так, чтобы все услышали, мой недомуж.

Ни доктор, ни Глафира не удостоили его взглядом.

— Рада познакомиться, Дарья Захаровна.

Графиня поклонилась мне. Легко, изящно, но куда глубже, чем доктору, не говоря о недомуже.

Я подобрала норовящую ускользнуть челюсть и ответила ей поклоном.

Ветров скривился. Ну да. Тело само изобразило поклон простонародья. Поясной. Не среднее между реверансом и книксеном, который, как я успела заметить, был принят у местных знатных дам.

Не знаю, правда ли эта женщина оговорила моего, в смысле Дашиного отца. Но в смелости и внутреннем достоинстве ей не откажешь. Она знала, в чей дом пришла. Но все же пришла.

Зачем?

И что ей ответить, не кривя душой про радость от знакомства?

— Ваш визит — честь для меня, — нашлась я. — Пожалуйста, проходите. Нюрка, прими шубу у барыни. Не откажетесь выпить со мной чая?

— С большим удовольствием.

Ветров снова скривился — он не мог не заметить, что его я приглашением не удостоила.

— Эй, ты! — окликнул он Нюрку. — Шубу прими!

— Нюра, будь добра, убедись, что чайник согрелся, — негромко сказала я.

— Как прикажете, барыня!

Девчонка вытянулась, демонстративно пожирая меня взглядом, и тут же испарилась. Ветров начал багроветь. Мудров и графиня переглянулись, но я не смогла понять, что означает этот обмен взглядами. Наверное, я вела себя чудовищно неприлично. Наверное, нужно было изобразить вежливую и приветливую супругу.

Плохая из меня актриса.

— Не ожидала встретить вас здесь, Матвей Яковлевич, — сказала Стрельцова, прежде чем Ветров успел раскрыть рот. — Я слышала, что вы уехали от Дарьи Захаровны только под утро.

— Под утро? — взвился Ветров. — Что это означает?

Меня так и подмывало ответить — мол, всю ночь предавалась разнообразным утехам, сперва с постояльцем в особо извращенной форме, потом с доктором в подчиненной позиции. Сущая правда, между прочим. Только вряд ли недомуж оценит подробности.

Мудров кашлянул. Посмотрел на мужа со смесью неловкости и профессионального любопытства — сродни любопытству энтомолога, обнаружившего особо занятный экземпляр.

— Меня вызвали к больному. Ночью.

— Вы хотите сказать, что в этом доме был мужчина? Больной?

— Анатоль, ты меня поражаешь. — Я покачала головой, глядя на него с притворной жалостью. — Говорят, это у девиц память короткая, а волос долог. У меня вот до пояса, — я провела рукой по косе, — и то я прекрасно помню, что сообщила тебе о постояльце пять минут назад, как и о ночном визите доктора. К сожалению, как и все живые люди, постояльцы иногда заболевают.

— Ты смеешь…

— Смею заметить, что скандалы плохо сказываются на пищеварении, — мило улыбнулась я. — Ты намерен вспомнить о приличиях и присоединиться к нам за чаем? Или предпочитаешь наслаждаться своим негодованием в одиночестве, где-нибудь подальше от приличных людей? Например, на конюшне. Там, говорят, акустика лучше.

Уголки губ Стрельцовой едва заметно дрогнули.

Ветров открыл рот — и закрыл. При графине устроить сцену он не решался. Но взгляд, которым он меня наградил, обещал продолжение.

— Пойдемте, господа, — повторила я, жестом приглашая их к лестнице.

— Даша!

Голос тетки обрушился сверху, как ведро ледяной воды. Анисья стояла на верхней площадке лестницы, вцепившись в перила побелевшими пальцами. Она смотрела не на меня. Только на Глафиру.

— Дашенька, — повторила она, и голос ее дрогнул. — Это кто ж к нам пожаловал?

Я похолодела.

— Тетушка, у нас гости…

— Вижу, какие гости. — Она шагнула на ступеньку вниз. Потом еще на одну. Лицо ее наливалось багрянцем. — Вижу. Змея подколодная. Ведьма болотная. Посмела. В этот дом. Явиться.

Каждое слово падало как камень.

— Тетушка… — Я двинулась к лестнице, пытаясь встать между ней и Глафирой. — Не здесь. Не сейчас.

Она меня не слышала. Спускалась — ступенька за ступенькой — и взгляд ее был прикован к Глафире.

— Мало тебе было, да? — Голос тетки набирал силу. — Мало было брата моего в могилу свести? Теперь еще и в дом его явилась? Над сиротой его потешиться?

Глафира не отступила. Только чуть побледнела и приподняла подбородок. Ее плечи под белой шалью напряглись, пальцы на муфте сжались. Но голос, когда она заговорила, был ровным:

— Анисья Ильинична…

— Не смей! — Тетка взвизгнула так, что Луша у меня на плече вздыбила хвост. — Не смей меня по имени!

Доктор оказался быстрым— неожиданно быстрым для его степенных, полных достоинства манер. Миг — и он уже на середине лестницы, перехватил теткину руку.

— Анисья Ильинична, — произнес он негромко, но очень отчетливо. — Замолчите. Немедленно. Ради племянницы вашей — замолчите.

Тетка дернулась.

— Да я…

— Тихо. — В голосе Мудрова, по-прежнему негромком, льда хватило бы заморозить весь город. — Идемте наверх. Вам нужно прилечь. Сейчас же.

Он уже вел ее вверх по ступеням — мягко, но неумолимо. Тетка растерянно оглянулась на меня, на Глафиру, открыла рот…

— Ни слова больше, — отрезал доктор. — Ни единого.

Что происходит? Да, тетка несла несусветное, но почему такая спешка? Почему Мудров смотрит на нее так, будто она стоит на краю обрыва?

Ветров скривился. На его лице мелькнуло разочарование — словно у ребенка, у которого отобрали игрушку.

Глафира стояла неподвижно. Бледная, прямая. И смотрела вслед доктору с чем-то похожим на благодарность.

Из коридора вылетела Нюрка с кочергой наперевес. Я мысленно застонала.

— Барыня, что…

— Девушка! — Голос Глафиры был спокоен, будто ничего не произошло. — Помоги доктору. Делай все, что он скажет.

Нюрка глянула на нее, я кивнула, подтверждая слова графини.

— Дарья Захаровна, уделите внимание гостье. Понимаю ваше беспокойство за здоровье тетушки, но вы мне ничем не поможете, — сказал Мудров.

Я обернулась к Стрельцовой. Щеки горели.

— Ваше…

— Вот! — Ветров сокрушенно покачал головой. Но скрыть торжество не мог — сиял как новогодний шар. — Ваше сиятельство, это ужасно, просто ужасно. Прошу прощения за родню моей супруги. Доктор, вы видите! Это безумие! Наследственное безумие. Старухе нипочем даже что за оскорбление благородной…

— Господин Ветров! — Голос Глафиры ударил как хлыст.

— Довольно, — одновременно с ней бросил Мудров сверху.

Ветров осекся на полуслове. Но поздно.

Тетка ахнула. Лицо ее — только что багровое от ярости — стало серым. Землистым. Она обернулась и уставилась на Ветрова расширенными глазами.

— Оскорбление… благородной… — прошептала она.

До нее дошло. До меня — еще нет, но слишком явным был ужас в ее глазах, слишком заметно задрожали руки.

А потом она схватилась за грудь и начала оседать.

— Анисья Ильинична! — Мудров едва успел подхватить ее. — Нюра, помоги!

Я бросилась вверх по лестнице. Тетка грузно обвисла на руках у доктора. Нюрка подскочила с другой стороны, но куда ей, худенькой.

Только бы не скатились по лестнице все вместе!

— Наверх, — скомандовал Мудров. — В комнату. Быстро.

Я подставила плечо под теткину руку. Тяжелая. И еще целый пролет вверх.

— Господин Ветров! — В голосе доктора прозвенел металл. — Вы мужчина или кто? Извольте помочь!

Ветров замешкался внизу. Оглянулся на Глафиру, — та смотрела на него холодно, выжидающе. Отказаться при графине он не посмел. Поднялся, отпихнул меня так, что я сама едва не свалилась с лестницы. Подхватил тетку с другой стороны.

— Пошли, — буркнул Мудров.

Мы двинулись вверх. Ступенька. Еще одна. Тетка хрипло дышала, голова ее моталась из стороны в сторону. Ветров сопел рядом, и вдруг я почувствовала его дыхание у самого уха.

— Сдохнет старуха, — прошептал он. — И ты следом. Обещаю. Думаешь, графиня тебя защитит? Она первая от тебя отвернется.

Кровь бросилась в лицо. Пальцы сами сжались в кулак.

Не сейчас. Не здесь. Тетку донести.

Луша на моем плече вздыбила шерсть и застрекотала — негромко, угрожающе.

— Тише, маленькая, — выдавила я сквозь зубы. — Потом.

Мы втащили тетку в комнату. Мудров кивнул на кровать.

— Сюда. Осторожно.

Он склонился над теткой, распуская завязки ее рубахи.

— Нюра, мой сундучок внизу. Одна нога здесь, другая там. И воды принеси.

Нюрка умчалась.

Ветров отступил от кровати, отряхивая руки — брезгливо, словно прикасался к чему-то грязному.

— Что ж, — протянул он. — Мой долг исполнен. Пожалуй, я…

Он шагнул к двери и чуть в сторону, намереваясь, будто случайно меня толкнуть. В тот же миг серая тень метнулась с моего плеча. Без звука.

Это было страшно. Луша не прыгнула ему на голову, как балаганная обезьянка. Она влетела ему в грудь, вцепилась когтями в дорогое сукно сюртука и рванулась вверх, к горлу. Ветров захрипел, отшатываясь, и попытался сбить зверька рукой. Белка извернулась с неестественной скоростью. Клацнули зубы — не предупреждающе, а всерьез. Ветров взвыл, отдергивая окровавленную руку, и попятился, споткнувшись о ковер.

Луша не преследовала. Она замерла на спинке стула между мной и ним. Выгнула спину дугой, оскалила острые, как иглы, резцы и зашипела — так шипят змеи перед броском. В этом звуке не было ничего от милого лесного грызуна. Чистая, концентрированная угроза.

Ветров, бледный как полотно, прижимал к груди укушенную кисть. В его глазах плескался не гнев — животный ужас. Он смотрел на маленького зверька так, словно перед ним был волк. — Уберите… — просипел он, вжимаясь спиной в косяк. — Она же… она бешеная.

— Дарья Захаровна, — не оборачиваясь, произнес Мудров. Голос его был абсолютно спокоен, но в нем прозвенела сталь. — Ваш питомец нервничает. Успокойте его. А вы, господин Ветров, — вон отсюда. Мне нужен покой для больной. Немедленно.

Ветров дернулся, словно его ударили, перевел взгляд с ледяного профиля доктора на шипящую, готовую к новому прыжку Лушу. Его губы затряслись. — Вы все здесь прокляты, — выдохнул он и, не оглядываясь, вывалился в коридор.Загрохотали шаги по лестнице — быстрые, сбивчивые.

— А это кто еще?

— Постоялец, — донесся снизу ледяной голос. — И человек, который ценит тишину.

— Анатолий Васильевич. — Глафира говорила вроде бы негромко, но я слышала ее даже на другом этаже. — Вы забываетесь. Вы только что чуть не сбили с ног господина статского советника.

Пауза. Долгая. Глафира добавила:

— Я бы на вашем месте извинилась и покинула этот дом.

— Я… — Ветров откашлялся. — Прошу… прощения.

— Дверь за вами, господин Ветров, — отрезал Громов.

Хлопнула входная дверь. Так, что зазвенели стекла.

Луша брезгливо сплюнула и застрекотала.

— Умница, — прошептала я, гладя белку по спинке.

Мудров, не оборачиваясь, хмыкнул.

Снизу снова донеслись голоса — удивительное дело, я слышала их даже сквозь хриплое дыхание тетки.

— Глафира Андреевна, полагаю, хозяйке сейчас не до гостей. — Ни разу не слышала, чтобы Громов говорил так мягко и вежливо. — Не откажите в любезности — выпейте чаю у меня. Мы с вами не договорили в прошлый раз.

— Петр Алексеевич, я очень виновата…

— Оставим это, Глафира Андреевна. Окажите мне честь.

Тетка открыла глаза, судорожно пытаясь найти меня взглядом, и я тут же забыла и про постояльца, и про графиню.

— Я здесь, тетушка. — Я взяла ее за руку.

— Прости, Дашенька, старую дуру. И себя, и тебя под монастырь…

— Перестань. Сейчас главное — твое здоровье.

Луша спрыгнула на кровать, вскочила тетке на грудь и свернулась клубочком. Мудров покосился на нее, но ничего не сказал. А я вспомнила, как ночью белка жалась к горлу постояльца. Может, не просто так?

Нюрка влетела в комнату с сундучком в руках. Доктор достал оттуда металлическую коробочку, открыл крышку. Внутри обнаружился пергаментный сверток. Доктор плеснул что-то, остро пахнущее спиртом, на марлевую салфетку, протер руки и только тогда начал разворачивать пергамент. Я вытаращила глаза. Стерильная укладка? Здесь? До сих пор я не встречала ничего, что могло бы намекнуть на более-менее развитые представления о гигиене — Нюрке вон пришлось объяснять, почему, приходя с улицы, нужно мыть руки. Что уж говорить об асептике и антисептике!

Пока я пыталась вспомнить, когда они стали общим местом в нашем мире, доктор сказал:

— Я впрысну камфару, чтобы поддержать сердце.

Игла вошла в кожу. Тетка стиснула мои пальцы.

— Все хорошо, тетушка, — сказала я. — Все будет хорошо.

Ненавижу эту фразу. Но что я еще могла сказать? Что сделать кроме того, чтобы мысленно попытаться передать тетке каплю своих сил и здоровья? Я же не врач и никогда им не была.

Мудров отложил шприц, достал другой флакон. Накапал в стакан с водой чего-то темного с резким, тяжелым запахом.

— Нюра, приподними ей голову.

Нюрка подсунула руку тетке под затылок. Мудров осторожно влил ей в рот несколько глотков. Тетка закашлялась, но проглотила.

Я сидела, держала ее за руку и смотрела на Лушу. Рыжий комочек на груди, мерное дыхание… Непростая белка, очень непростая. Кажется, не только дарующая пряники. Если она помогла постояльцу, может, и тетке поможет? Не знаю как, но тетка — вредная, скупая, скандальная — за эти несколько дней стала мне дорога.

Кажется, Ветров прав: я схожу с ума и начинаю сочинять всякие глупости. Придумала тоже — исцеляющая белка!

Потянулись минуты. Тетка дышала — сначала рвано, со всхлипами. Потом ровнее. Еще ровнее. Серый цвет лица постепенно сменялся живым, розоватым. Ушла синева с губ.

Мудров взял ее запястье, считая пульс. Нахмурился. Посчитал еще раз. Брови поползли вверх.

— Удивительно, — пробормотал он себе под нос.

— Что? — встрепенулась я. — Что-то плохо?

— Напротив. — Он отпустил теткину руку. — Пульс ровный, наполненный. Дыхание спокойное. Я бы сказал… — Он замялся. — Я бы сказал, что кризис миновал. Сейчас она спит и, надеюсь, когда проснется, почувствует себя лучше. Если же нет — пошлите за мной.

Луша подняла голову, зевнула и одним прыжком перебралась обратно ко мне на плечо.

— Нюра, — сказал Мудров. — Останешься здесь, присмотришь за больной. Если проснется — напоишь водой. Вставать не давай, скажи — доктор не велел. Еще скажи, что он не велел волноваться и что он сам будет просить за нее Глафиру Андреевну.

Вот уж про Стрельцову вряд ли стоило…

До меня наконец дошло.

Прилюдное оскорбление дворянки простолюдинкой. В сословном обществе. Это катастрофа. Если Стрельцова решит дать делу ход — что ждет тетку? Суд? Каторга? Плети?

Неудивительно, что Ветров объявил это безумием.

— Если станет хуже — позовешь меня немедленно. Я пока побуду в доме, — закончил доктор.

— Поняла, барин.

Нюрка уселась на стул у кровати с видом часового на посту.

Я поднялась. Ноги затекли — оказывается, прошло куда больше времени, чем мне казалось.

— Идите к гостям, Дарья Захаровна, — мягко сказал Мудров. — Вы сделали все, что могли. Я скоро выйду, только соберу свои вещи.

Очень хотелось спросить, что грозит тетке, но я побоялась делать это при ней. Мало ли что спит — проснется не вовремя.

Внутри завязался ледяной узел.

Я осторожно постучалась в гостиную постояльца.

Громов и Глафира сидели у окна — он в кресле, она на стуле напротив. Между ними на столике стояли две чайные пары и заварочный чайник.

— Прошу прощения… — начала было я.

И как мне просить за тетку? Стоит ли говорить в присутствии столичного сноба — вдруг сделаю еще хуже?

— Как состояние Анисьи Ильиничны? — спросил Громов.

— Спит. Матвей Яковлевич говорит, опасность миновала.

— Слава богу, — тихо сказала Стрельцова.

Повисла неловкая пауза. Я набрала воздуха.

— Глафира Андреевна… — Я сглотнула. Гордость — плохой советчик, когда речь идет о благополучии близких. — Я не знаю, как принято просить в таких случаях, но если надо встать на колени, я…

— Перестаньте, — мягко сказала она, поднимаясь из-за стола мне навстречу. — Я не собираюсь никому жаловаться, и рассказывать об этом всему свету тоже не собираюсь. Как и Петр Алексеевич, верно?

Громов чересчур старательно изобразил недоумение.

— Я не понимаю, о чем вы. Я вышел из своей комнаты, когда услышал мужской крик. Господин Ветров едва не снес меня с лестницы. При чем здесь Анисья Ильинична?

Я облегченно выдохнула. Поклонилась — снова по-простонародному, в пояс.

— Спасибо. Спасибо вам огромное, обоим. Чай, пирожки… Это меньшее, что я могу предложить после… — я замялась, — после всего. Принести вам сюда или пройдете в столовую?

— Дарья Захаровна, вам не за что извиняться, но от чая не откажусь. — Глафира Андреевна шагнула к двери.

Не знаю, права ли тетка в своих подозрениях, но эта дама все сильнее меня восхищала. Не каждый в состоянии удержать лицо после такой выходки и не попытаться уколоть.

Громов тоже поднялся.

— Я буду через минуту. Захвачу кое-что к столу.

Мы с Глафирой вошли в столовую. Тетка успела накрыть стол до того, как услышала знакомый голос. Скатерть, чашки, блюдо с пирожками, пудинг из пшенки с тыквой. Чайник стоял на комоде, укутанный полотенцем.

— Чай на травах, — предупредила я. — Мята, смородиновый лист. К сожалению, настоящего…

— Травяной даже лучше. — Глафира села на предложенный стул. — После такого утра.

— Еще раз простите…

— Я понимаю состояние Анисьи Ильиничны. Признаться, я удивляюсь вашей выдержке, учитывая все, что стоит между нашими семьями.

— И все же вы приехали.

— Вы, лично вы, своей магией и своим умом избавили меня от персонального покойника на совести. Хороша бы я была, если бы не приехала поблагодарить.

Я отвела взгляд.

— Вы мне льстите. Я думала только о том, что покойник в доме — не к добру.

Стрельцова едва заметно улыбнулась.

— И мне нечем встретить вашего супруга на случай разбирательства.

— Моего супруга? — приподняла она бровь.

— Он же исправник?

— О, нет. Он ушел в отставку незадолго до нашей свадьбы.

За дверью послышались шаги, я выглянула, радуясь, что появился повод уйти от щекотливой темы.

— Матвей Яковлевич, выпейте чая.

— С удовольствием, — не стал чиниться он. Жестом пропустил перед собой Громова. Тот поставил на стол сахарницу.

— К чаю, как я и говорил. Угощайтесь, пожалуйста.

Сахар. Настоящий, белый, кусковой. Целое состояние по нынешним ценам.

— Петр Алексеевич, вы очень щедры.

— Ерунда. — Он не смотрел на меня. — У вас выдался довольно горький день, так позвольте подсластить вам вечер.

Щеки зарделись. Я разлила чай по чашкам. Руки почти не дрожали. Почти.

Глафира пригубила, одобрительно кивнула. Потом поставила чашку и посмотрела на меня.

— Дарья Захаровна, я приехала не только поблагодарить вас за Петра Алексеевича. Хотя это, разумеется, главное. — Она помолчала. — Княгиня Северская просила передать вам приглашение. Она ждет вас завтра к себе.

Я едва не поперхнулась чаем.

— Княгиня… меня?

— Именно вас.

Громов кашлянул.

— Глафира Андреевна, позвольте напомнить — визиты принято наносить в первой половине дня. Дарье Захаровне, возможно, стоит это учесть.

Я бросила на него благодарный взгляд. Еще одна ловушка этикета, о которой я понятия не имела.

— Благодарю, Петр Алексеевич. — Я повернулась к Глафире. — Простите. Я… жена дворянина, но дочь купца. Боюсь, не все тонкости еще усвоила.

Глафира чуть улыбнулась.

— С непривычки может быть сложно. Но все получится, Дарья Захаровна. Поверьте мне.

Что-то мелькнуло в ее глазах. Понимание? Сочувствие? Я не успела разобрать.

Громов поднялся.

— Прошу меня извинить. Дела не ждут. — Он поклонился дамам. — Глафира Андреевна, Дарья Захаровна.

— И мне пора взглянуть на пациентку, — подхватил Мудров. — С вашего позволения.

Они вышли. Мы с Глафирой остались одни.

Тишина повисла между нами — густая, тяжелая. За окном каркала ворона. Где-то скрипнула половица.

— Я хочу, чтобы между нами не осталось недопонимания, — негромко сказала графиня. — Я не буду жаловаться на вашу тетку не потому, что считаю ее правой или готова подставить вторую щеку после удара по первой. Лишь потому, что я понимаю ее горе и скорбь. Трудно поверить, что близкий оказался… мягко скажем, небезгрешен. Однако я очень надеюсь: вы сможете донести до Анисьи Ильиничны, что подобное поведение опасно прежде всего для нее самой.

— Спасибо за откровенность, Глафира Андреевна. И за снисходительность тоже. К сожалению, я знаю лишь одну версию — версию моей семьи.

Она ответила не сразу.

— Это вполне объяснимо, — произнесла она наконец. — Если когда-нибудь захотите узнать другую версию — я расскажу. Но не стану навязывать.

Она отпила чай и добавила тише:

— И не сегодня. Слишком много всего произошло.

Я помолчала, собираясь с мыслями. Говорить о делах после скандала казалось неуместным, но второго шанса могло не быть.

— Глафира Андреевна, — начала я осторожно. — Могу ли я… нанести вам визит? Ответный. Или деловой, если позволите.

Она чуть приподняла брови.

— Разумеется. Мой дом открыт для гостей. Дообеденные визиты не требуют согласования, как и приглашение к обеду. А вот на ужин нужно отдельное приглашение хозяев.

— Благодарю. — Я на мгновение замялась, но решилась. Терять нечего, кроме репутации невежды, которая и так при мне. — Глафира Андреевна, простите за нескромный вопрос. Где можно… научиться всему этому? Правилам, этикету? Я выросла в купеческой семье, и теткины наставления, боюсь, не вполне соответствуют тому, что принято в… — я запнулась, подбирая слова, — в другом кругу.

Глафира посмотрела на меня внимательно. Без насмешки — скорее с пониманием.

— Есть книги. «Хороший тон» госпожи Соколовой, например. Но книги — это теория. — Она помолчала. — Навык приходит только с практикой. Бывайте в обществе, наблюдайте, не бойтесь спрашивать тех, кому доверяете.

Она встала, давая понять, что визит окончен.

— И приезжайте ко мне, Дарья Захаровна. Я отвечу на вопросы, на какие смогу.

Гости разъехались. Я сама закрыла дверь за графиней, прислонилась лбом к прохладному полотну. Надеюсь, дурдом на сегодня закончился. Надо проведать тетку.

— Спит, — шепнула Нюрка одними губами, когда я вошла в комнату.

Я кивнула. На комоде, придавленный флаконом темного стекла, лежал листок бумаги, исписанный бисерным почерком.

Счет? Рецепт?

Я взяла его, повертела. Снова идти к постояльцу? Он чтецом не нанимался, да и стыдно уже бегать к нему с каждой бумажкой.

Значит, придется справляться самой.

Я вернулась к себе вместе с листком. Достала прописи, что утром дал мне Громов, и свои записи названий букв, сделанные по свежей памяти. Ключ к местным шифровкам.

«Счет за…» — это понятно. Имя тоже. А вот дальше закорючки оказались незнакомыми. Или Громов расписал мне не весь алфавит, или это какой-то местный аналог латыни. Ладно, пусть. Что-то подсказывало мне: лучше не знать, чем лечили тетку. Суммы. Числа здесь тоже писали буквами.

«Шестьдесят змеек».

«Сорок змеек».

«Пятьдесят змеек».

Итого — полтора отруба.

Я потерла лоб. Голова раскалывалась так, будто я за ночь осилила две трети экзаменационных вопросов по физколлоидной химии и пора идти сдавать. Ничего, привыкну.

Хорошо, что доктор не посчитал стоимость самого вызова. Надо будет поблагодарить при встрече или послать гостинец. Однако лекарства стоят денег, и знания тоже. Значит, минус еще полтора…

Стоп.

Кто виноват, что этот счет появился? Почему тетку едва не хватил инфаркт? Стрельцова? Я бы сказала «да», если бы тетке стало плохо, когда она узнала, кто пришел к нам в дом.

Однако сердечный приступ накрыл ее от испуга. Когда она поняла, что оскорбила дворянку. Наговорила на статью, как бы в этом мире ни называлась та статья.

Полтора отруба. Фунт вяземских пряников. Стирка приличного узла вещей. Три курицы.

За неумение вовремя придержать язык.

Нет, тетушка. Любишь кататься — люби и саночки возить.

Еще Иван Петрович наш Павлов заповедал, что нельзя подкреплять нежелательное поведение. Если я сейчас расплачусь с доктором, тетка придет к выводу: Даша прикроет, что бы она ни отчебучила.

Значит, расплачиваться с доктором будет тетка. Может быть, в следующий раз она успеет задуматься, прежде чем откроет рот.

Совесть тут же напомнила мне, что тетка вызывала доктора к свалившейся в прорубь племяннице. И тоже наверняка платила из своих денег.

Из своих ли? Или из оставшихся после продажи имущества, сохранившегося в этом доме? Моего имущества?

Нет, я не собиралась предъявлять ей счет — ясно, что Анисья выживала как могла. Но и оплачивать ее дурной нрав я тоже не собиралась. Если у нее в кубышке не хватит — я добавлю. Но только после того, как она вытряхнет последнюю змейку.

Я сунула счет в ящик и отправилась на кухню.

Ветров Ветровым, гости гостями, но ужин постоялец должен получить по расписанию.

На кухне было тихо. Нюрка, как ей было велено, караулила тетку. Я закинула дрова в печь: пока вожусь — прогорят до углей.

Готовка. Лучшее средство от тревоги и дурных мыслей. Все просто и понятно: Вот продукты. Вот пропорции и технология. Вот результат. Результат, который можно понюхать и съесть, — простая, понятная радость.

Никаких интриг, никаких долгов, никаких мужей-абьюзеров.

Я сняла мясо с курицы, на которой делала бульон для супа. Вываренная почти до вкуса бумаги, потому что отдала все соки бульону, и все равно жесткая. Ничего, исправим.

Мерный стук сечки о деревянное корыто успокаивал. Мясо превращалось в мелкий фарш. Теперь немного молока и толокна для пышности, яйцо для связки, соль, толику специй и вымесить. Тщательно, спешка в таком деле ни к чему.

Начинка. Не зря я поджарила лука намного больше, чем было нужно. Добавить к нему мелко порезанные каленые яйца — с кремовым белком и ореховым желтком.

Дрова превратились в яркие угли. Теперь закинуть в печь гречку. С сушеными грибами, которые размокли и дали густой, лесной аромат.Пусть томится, будет вкусной и рассыпчатой. Вернуться к зразам.

Комочек фарша на ладонь. Расплющить. Ложку начинки в центр. Закрыть, обвалять в муке. На противень.

Зразы выстроились ровными рядами, как солдаты. Красота. Осталось сунуть их в печь — чтобы тепло связало все воедино.

И последний штрих. Соус. Красный бульон не зря томился так долго. Он стал темным, насыщенным, ароматным. Осталось только поджарить на сухой сковороде немного муки, добавить бульона, размешать, чтобы не осталось комков, и специй.

Все. Ужин для постояльца — и для нас — готов. Нежные зразы, рассыпчатая гречка, густой ароматный соус. Ничего сверхъестественного, никакой высокой кухни. Но насытит тело и согреет душу.

— Барыня? — Нюрка сунула нос в кухню. Всплеснула руками. — Ой, да чего же вы меня-то не позвали! Тетушка спит себе и спит, как младенец, а я бы вам помогла.

— Ну и хорошо, что спит, — улыбнулась я. — Пойдем постояльцу стол накрывать.

Стол мы накрыли быстро. Я постучалась в дверь комнаты, приглашая постояльца, и удалилась до того, как он появился. Проведала тетку — та спала. Чем таким, интересно, доктор ее напоил, что она почивает сном младенца?

Хочу ли я это знать на самом деле? Пожалуй, нет. Я не знаток истории медицины, однако и того, что запомнилост из прочитанных книг, хватало. Опий, сулема… Нет, пожалуй, меньше знаешь — крепче спишь, учитывая, что я не врач и не в состоянии оценить ситуацию.

По крайней мере, сейчас цвет лица у тетки был нормальным, дыхание — ровным. Вот и хорошо. На всякий случай я оставила ей на комоде ужин, накрытый клошем, кувшин с компотом и направилась на кухню. Желудок настойчиво намекал, что пора бы и мне поесть.

Ужин удался. Зразы нежные с хрустящей корочкой, начинка не вываливается. Гречка рассыпчатая, тает во рту.

— До чего ж вкусно вы кормите, барыня! — Нюрка даже зажмурилась от восторга. — Кажется, даже у мамки такой вкуснотищи не едала!

Я улыбнулась. Не так уж много и надо, чтобы радоваться жизни. Теплая кухня. Сытная и качественная еда. Домочадцы. Белка в зимней серой шубке на подоконнике.

Моя стая. Моя семья, которой у меня никогда не было. За одно ее появление я благодарна богу этого мира, несмотря ни на каких Ветровых.

Выждав достаточно времени, я вернулась к столовой. Постучала.

— Войдите.

Громов сидел над пустой тарелкой, читая газету.

— Простите за беспокойство, Петр Алексеевич. Уберу посуду.

Он кивнул и продолжил читать.

Я собрала тарелки, составила на поднос. Замялась у буфета.

— Петр Алексеевич, еще один вопрос. По договору я делаю уборку в ваших комнатах в ваше отсутствие. Когда будет удобно?

Он оторвался от бумаг. Взгляд холодный, лицо каменное.

— С завтрашнего дня я буду на службе. Днем. Прибирайтесь когда угодно.

— Благодарю.

Я подхватила поднос и повернулась к двери.

— Дарья Захаровна.

Я обернулась.

Что-то изменилось в его лице, будто на миг растаял привычный лед.

— Благодарю за ужин. Зразы превосходны. Гречка тоже. — Он помолчал. — Надеюсь, это не парадная версия для первых дней и вы так же будете стараться впредь.

— Не извольте беспокоиться. Кормить буду так же.

— Хорошо.

Он взял со стола сахарницу — ту самую, что поставил, когда мы пили чай с графиней, — и протянул мне.

— Возьмите. Сахар оставьте себе, посуду принесете утром вместе с самоваром.

Я онемела. Кое-как удалось выдавить:

— Петр Алексеевич, это слишком…

— Возьмите, я сказал. Считайте, что это на чай.

— Благодарю.

Он развернул газету, закрываясь от меня.

Вернувшись, я пристроила сахарницу на полку. Когда мы с Нюркой сделали заготовки на завтрак, все вымыли и подтерли полы, я предложила:

— Давай почаевничаем перед сном.

— Конечно, барыня!

На столе тут же появились кружки и чайник со свежей травяной заваркой. Я выставила сахарницу, открыла крышку. Свет лучины падал на неровные куски, превращая их в осколки льда.

Нюрка уставилась на сахар, как на райское видение.

— Бери, — сказала я.

Она вздрогнула. Посмотрела на меня, на сахар, снова на меня.

— Барыня… да разве ж можно? Это ж господское…

— Бери, говорю. Постоялец подарил.

Девчонка протянула руку. Пальцы дрожали. Осторожно, словно боясь обжечься, взяла самый маленький кусочек. Поднесла к лицу, вдохнула.

— Пахнет…

И положила рядом с чашкой.

— Ты чего? — удивилась я. — В чай брось.

— Нет, барыня… — Она замотала головой, не сводя глаз с сахара. — В чай — это ж расточительство. Растает, и не заметишь. Я так… вприглядку.

Она отхлебнула из кружки. Потом, не удержавшись, лизнула сахар кончиком языка — быстро, воровато. И снова приложилась к чашке, зажмурившись от удовольствия.

— Сладко… — выдохнула она.

Сердце сжалось. В прошлой жизни я видела разное. Детдом не курорт. Но этот ребенок, для которого лизнуть сахар — уже праздник…

— Ешь, дуреха, — хрипло сказала я. — Будет у нас еще сахар. И пряники будут. Свои, собственные.

Нюрка покачала головой.

— Я потом, барыня. Растяну.

Допив чай, она огляделась. Вытащила из рукава чистую тряпицу, бережно завернула сахар. Повертела головой.

— Барыня, куда бы спрятать, чтобы мыши не утащили?

Появятся деньги — справлю ей сундучок. С замочком. А пока…

Я открыла шкаф. На верхней полке, за горшками, стояли две фарфоровые конфетницы с крышками. Одна — с щербинкой на крышке, вторая совсем целая. Остатки былой роскоши.

— Вот. — Я ополоснула кипятком из котла щербатую, протерла ее полотенцем. — Сюда клади. Крышка плотная, никакая мышь не доберется.

Нюрка ахнула.

— Барыня, это ж дорогая вещь!

— Вещь для того и нужна, чтобы ею пользоваться.

Она осторожно положила завернутый кусок в конфетницу. Закрыла крышку. Погладила фарфоровый бок.

Я взяла вторую конфетницу, пересыпала в нее остальной сахар из громовской сахарницы и вернула в шкаф.

— Иди спать, — велела я. — Завтра дел много.

— Спокойной ночи, барыня. — Нюрка прижала конфетницу к груди. — Спасибо вам. За все.

Она убежала.

Я осталась на кухне одна. Луша спрыгнула с подоконника, вскарабкалась на плечо. Пушистый хвост щекотнул мне ухо.

— Ничего, — сказала я ей. — Все у нас будет. И чай нормальный, а не вприглядку. Прорвемся.

Надо было бы пойти спать. День выдался… насыщенный. Мягко говоря.

Но если я лягу сейчас — не усну. Избыток впечатлений, которые надо бы переварить. Однако мозг, получив слишком много эмоций, сделал то, что делал всегда, — задвинул их подальше и переключился на безопасное. Формулы. Схемы. Расчеты. Патока, известь, уксус, дефекация, сатурация, патока, известь… По кругу, по кругу, как белка в колесе. Умственная жвачка, от которой ни толку, ни отдыха.

Патока. Известь. Уксус. Не хватает только мела или известняка — завтра куплю. А пока…

А пока, если голова не работает, поработаю руками, чтобы хоть какой-то практический выхлоп был. Кроме ингредиентов, нужно оборудование. И учитывая, что финансы мои поют романсы…

Я оглядела кухню. Посуда, горшки, ухваты. Не то. Залезла в шкаф. Вот бутыль с толстыми стенками, рядом пробки и чугунная штука — забыла, как она называется, — чтобы обжать пробку перед тем, как вставить ее в горлышко бутылки. В теории сгодится, но как отвести газ? Нужна трубка, соединения, герметизация…

Исследовательский зуд не давал покоя. Там, в сарае, чего только не навалено. Может, найдется что-то полезное?

Я влезла в валенки, накинула тулуп. Луша недовольно пискнула, но с плеча не ушла — свернулась вокруг шеи вторым воротником.

Где-то на улице простучали копыта. Залаял чей-то пес, ему ответил другой. Снег скрипел под ногами, звезды рассыпались по черному небу горстью сахара. Дверь сарая примерзла — когда только успела. Пришлось дернуть. Внутри пахло сеном, пылью и мышами. Я зажгла лучину, огляделась.

Мешки с известью громоздились у стены — спасибо мужу за щедрый подарок. Бочки с уксусом. Ведра с патокой. А дальше — хлам, накопившийся за годы. Сломанные грабли, дырявые ведра, какие-то доски, ржавые железки…

Я полезла в угол, отодвигая рухлядь. Старая прялка без колеса. Треснувшая кадушка. Моток проволоки — о, это пригодится. И…

Чугунок. Большой, пузатый, с тяжелой крышкой. От крышки отходила медная трубка, свернутая змеевиком.

Самогонный аппарат.

Я склонилась над находкой с лучиной в руках. Крышка садится плотно, по краю — засохшие следы теста. Понятно: замазывали для герметичности, прежде чем поставить на огонь, чтобы драгоценные пары не уходили даром. Змеевик длинный, медь позеленела, но целая.

Луша высунула нос из-под воротника, принюхалась и чихнула.

— Знаю, — сказала я ей. — Пахнет историей. — Я хихикнула. — И сивухой.

И все же это было решение.

Аппарат Киппа — три сообщающихся сосуда для получения газа. Сложно, нужен стеклодув, и еще поди объясни ему, чего именно от него хотят. Герметичность, опять же. Кран, не пропускающий газ. А тут — готовая система. Чугун — не лучший материал для химической посуды, но по крайней мере он выдержит реакцию уксуса с мелом. Крышка, если замазать щели тестом, даст герметичность. Газ пойдет через змеевик. Останется только придумать, как опустить конец трубки в емкость с патокой.

Должно получиться.

Я рассмеялась — тихо, чтобы не услышали во дворах у соседей. Хватит им утреннего спектакля.

— Ай да Кошкины, — прошептала я. — Ай да предки. Знали, что потомкам пригодится.

Я пристроила лучину на старый утюг, валявшийся тут же. Огляделась — во что бы сложить добычу. Огонек затрепетал, на стенах заплясали тени.

Луша соскочила с плеча. Мышей гонять?

Но белка деловито потрусила в дальний угол. Исчезла в темноте. Что-то заскребло.

— Луша?

Она выглянула на свет. Выразительно посмотрела на меня и снова исчезла.

— Что там? — Я шагнула следом, поднимая лучину.

Белка с энтузиазмом царапала лапками бок старого сундука.

— Что там?

Она требовательно стрекотнула.

Крышку сундука покрывал толстый слой пыли и паутины. Я смахнула их. Замка, к счастью, не было. Петли заскрипели — явно не открывали сто лет.

— Ого!

Настоящая сокровищница для любого рукастого мужика. И для не-мужика вроде меня тоже. Инструменты. Тяжелые молотки с рассохшимися деревянными ручками. Напильники разной зернистости, покрытые легким налетом рыжины. Ножовка по металлу — простая, с деревянной рукоятью, но полотно еще крепкое. Клещи, зубила…

Похоже, батюшка, при всей его купеческой важности, или сам любил поработать руками, или держал при доме толкового мастера.

Я порылась глубже. Звякнуло.

Медная трубка! Изогнутая буквой «Г». Запчасть от еще одного самогонного аппарата? Как кстати!

— Луша, ты гений! — сообщила я белке.

Она довольно распушила хвост.

Я нашла пустой мешок. Вытряхнула на улице, прежде чем сгрузить туда добычу: самогонный аппарат, найденную трубку, ножовку — на всякий случай, вдруг придется подгонять размер. Прихватила и напильник — тоже не помешает.

Уже на выходе подняла старое, мятое ведро. Во дворе зачерпнула им снега, как следует утрамбовала ногой и добавила еще. До верха.

На кухню я ввалилась, чувствуя себя Дедом Морозом с мешком наготове. И неважно, что подарки странные: для меня они были лучше любых конфет. Реактор есть. Трубки есть. Реактивы…

Стоп, а зачем мне мел? У меня же полное ведро золы! Карбонат калия ничуть не хуже карбоната кальция!

Я одернула себя. Так. По порядку. Сперва оборудование.

Старая медь становится жесткой и ломкой, надо ее отжечь.

Я сунула обе трубки в печь, на дышащие жаром угли. Закрыла дверцу. Поднесла светец к чугунку. М-да. Похоже, после перегонок его в принципе не мыли.

Пришлось брать тряпку, золу и драить до остервенения. Я ополоснула посудину, снова поднесла к ней свет. В самый раз. Никаких посторонних запахов.

Если бы я собралась готовить в этом чугунке, прокалила бы сперва с солью, потом, протерев, прямо на горячий металл нанесла бы масло и прогрела еще раз — получившаяся пленка будет работать не хуже тефлона. Но уксус все равно ее разъест.

Вообще чугун и кислота — плохие соседи. Уксус, пусть и не самый крепкий, начнет жрать металл. Ацетат железа — штука далеко не полезная, и вкус у нее отвратительный, металлический. Если эта дрянь попадет в патоку — пиши пропало, вся партия в помойку. Пряники со вкусом ржавых гвоздей вряд ли станут хитом сезона.

«Варварство, конечно», — пробормотала я.

Луша чихнула, будто подтверждая.

Но пока кислота грызет золу, стенки потерпят. Реакция нейтрализации идет быстрее, чем коррозия. Главное — позаботиться о промежуточном фильтре.

Тем временем медь в печи начала наливаться тусклым, вишневым свечением. Пора.

Я подцепила кочергой трубку, потянула к себе. Она вывернулась, соскользнув.

— Да чтоб тебя! — прошипела я, перехватывая кочергу поудобнее.

Раскаленный металл — это не шутки. Одно неловкое движение — и ожог или пожар. Я пододвинула к раскрытой дверце ведро и, орудуя кочергой и тряпкой, с помощью всем известной матери вытащила трубку.

— Пшшш!

Трубка вонзилась в ведро со снегом, мгновенно провалившись в него. Пошел густой пар. Теперь змеевик. Я выждала пару минут, прежде чем вытаскивать их из ведра. Остыли. Вот теперь можно гнуть. Однако, если гнуть полую трубку просто так, она «схлопнется», перекроет просвет. Нужна набивка.

Где там ведро с золой, которую я утром выгребла из печи? Днем Нюрка по моей просьбе просеяла ее. Хорошо, что за вечерними событиями я забыла залить золу водой, чтобы настоялся щелок.

Я отщепила от полена лучину, ножом обстругала, делая пробку-чопик. Плотно забила один конец змеевика. Подтянула поближе ведро, устраиваясь на лавке.

Теперь самое сложное. Набить трубку золой так, чтобы внутри не осталось воздуха. Обычно ее наполняют песком и долго стучат, утрамбовывая. Но я не хочу провозиться до утра, да и стучать в доме не стоит. Все спят.

Я зачерпнула горсть золы, начала сыпать в змеевик.

Кажется, у меня есть идея получше. Магия. Главное — аккуратно. Без фанатизма.

Я прикрыла глаза, нащупывая знакомое тепло в солнечном сплетении. Тот же упругий поршень, что прогонял воздух сквозь отечные ткани. Но теперь все проще. И цель видна, и ничья жизнь на кону не стоит. Так что едва заметное касание. Невидимый поршень скользнул вниз, прессуя рыхлую золу. Еще раз. Главное не торопиться и следить за собственным самочувствием, а не только за результатом.

Магия отозвалась легко. Я сыпала золу и давила, сыпала и давила, готовая остановиться при первых признаках головокружения. Но воздух повиновался, кажется, вовсе без усилий.

Наконец змеевик наполнился. Я замерла на несколько мгновений, старательно прислушиваясь к себе. Ни головокружения, ни голода. Небольшая усталость, как после любой непривычной умственной работы. Кажется, я начинаю учиться.

Я забила второй чопик, чтобы не высыпалась зола, и повторила то же самое с Г-образной трубкой. Вот теперь можно гнуть.

Со змеевиком пришлось повозиться, то используя полено вместо основы, то помогая ногой. Ровной дуги, как я хотела, не вышло — больше походило на след пьяного велосипедиста, но для моих целей сойдет. Г-образную трубку я согнула буквой «П». Тоже не слишком симметричной. Значит, будем избавляться от перфекционизма.

Все, заготовки готовы. Пора собирать систему.

Я поставила чугунок на стол. Вытащила из шкафа бутыль. Это будет фильтр. Моя страховка. Смысл в том, чтобы газ, выходя из чугунка, пробулькивал через воду. Вся гадость — брызги уксуса, частички сажи, возможные соли железа — останется в воде. А чистый углекислый газ пойдет дальше, во вторую трубку.

Я проковыряла гвоздем пробку, кое-как запихнула в нее обе трубки и только после этого достала чопики. Продула — тут магия даже не понадобилась, хватило собственных легких. Теперь вставить пробку в горлышко бутылки. Одну трубку — длинную, от чугунка — я опустила почти до дна, в воду. Вторую — П-образную — оставила под самой пробкой, чтобы забирала газ.

Зазоры залепила простейшим тестом на воде. Щедро, не жалея. Тесто тут работало как герметик: застынет — зубами не отгрызешь.

Вторую сторону длинной трубки приладила к крышке чугунка. Там была резьба, прокладка из кожи рассохлась, так что пришлось и здесь обмазать тестом.

Я критически оглядела получившуюся конструкцию. Прекраснейший образец спонтанного инжиниринга. В смысле, кустарщина высшей пробы. Чугунок, соединенный медной пуповиной с бутылью, из которой, как хобот, торчала вторая трубка, что должна будет уйти в емкость с патокой.

Оставалось только сбегать за реактивами.

Жадничать я не стала, для первого раза хватит литров пяти патоки. Извлечь ее из бочонка оказалось непросто — на холоде меласса стала вязкой, почти как битум, пришлось не лить, а отковыривать. Я бухнула ее в чан и поставила на печь — отогреваться.

Осторожно залила известь водой, подождала, пока перестанет кипеть. И тут же, на печи, стала вливать известковое молоко в патоку. Аккуратно, порциями, каждый раз перемешивая и наблюдая за изменениями. Сначала равномерно черный сироп словно бы пошел зернами, потом зерна превратились в хлопья, а сама субстанция стала светлеть. Будто в кофе случайно налили кислых сливок — но не белых, а черных. Хлопья становились все крупнее. Менялся и запах. Из-под резкого кисло-землистого тона начали проявляться карамельные нотки, пока едва заметные под запахом свежей побелки. Все шло как надо.

Подождав, пока хлопья станут крупными будто зерненый творог, я сняла патоку с печи и тут же укутала в тряпки и полотенца — все, сколько нашла на кухне. На будущее надо организовать какой-нибудь подогрев, что-то вроде жаровни. Пока постараюсь справиться так. Я сунула в чан трубку от водяного фильтра. Насыпала в емкость самогонного аппарата золы — много, почти половину объема.

Ну, с богом.

Я щедро плеснула уксуса. Зола взбурлила, поползла вверх как вскипевшее молоко. Я поставила на место крышку, придавила гнетом. Теперь тесто — пока зольно-уксусная пена не полезла из щелей.

В фильтре забулькало, вода помутнела. Отлично. Значит, ловит примеси.

Наконец, из мути патоки проявился воздушный пузырь. Лениво всплыл и лопнул.

Нет, так дело не пойдет.

Мне нужно чтобы углекислый газ уходил не в воздух на кухне — здесь его и так хватает. Он должен перемешиваться с патокой. Густо. Равномерно. Потому что химическая реакция происходит там, где соприкасаются частицы различных веществ. А значит мне нужно, чтобы каждая молекула диоксида углерода соприкоснулась с патокой. Превратить один здоровенный пузырь в пену.

В промышленности для этого используют компрессоры, форсунки, мешалки.

У меня нет ничего. Кроме меня самой.

Я встала над ведром. Вытянула руки.

Воздух. Моя магия — воздух. Газ. Вот он — плотный упругий шар в густой среде. Сжать. Раздробить. Будто кусок пенопласта — на такие же мелкие легкие частицы.

Жидкость в чане зашипела.

А теперь перемешать. Вихрь. Закрутить. Подхватить со дна тяжелый известковый осадок чтобы он стал дополнительным сорбентом.

Патока поддалась тяжело, будто я пыталась размешать ложкой бетон. Но все же поддалась. Вязкая жидкость неохотно закружилась.

И вслед за ней закружилась моя голова

Аккуратно. Сейчас мне не нужно никого спасать. Сейчас я забочусь о своем будущем, а раз так — нужно заботиться и о себе. Не давить а направлять — и пусть инерция сделает большую часть дела.

Голова прояснилась, зато захотелось есть. Мозг все же требовал углеводов. Ничего. Сейчас получит. Быстрые. Еще немного…

Сквозь муть начало проступать золото. Янтарное, прозрачное, чистое.

Запах земли исчез. Улетучился вместе с углекислым газом. Остался только теплый, сладкий аромат карамели. Леденца на палочке.

Реакция в чугунке затихала. Шипение становилось тише.

Я отпустила магию. Аккуратно, не бросая, чтобы не расплескать.

Жидкость в ведре стала успокаиваться. Пена осела. В вязком сиропе плавно опускались хлопья.

Я обессиленно оперлась на стол. Ноги дрожали. В животе урчало так, что казалось, слышно на улице. Сейчас.

Дрожащими руками я вытащила из шкафа сахар. Сунула в рот кусочек. Как же кстати оказался щедрый подарок Громова!

Устроившись на другом краю стола, я неторопливо прихлебывала чай и ждала. Мои учителя химии и любой специалист по технике безопасности открутили бы мне голову — проводить химические эксперименты на кухне, недалеко от продуктов, и пить чай прямо в лаборатории, а не в отдельном помещении. Завтра же отмою лавку, протоплю печь в подсобке и перетащу все туда. А сегодня… А сегодня, к счастью, я не работаю ни с чем по-настоящему токсичным.

Я разобрала и вымыла аппарат, сложила все на холстину под лавкой. И, наконец, разрешила себе заглянуть в чан с патокой.

На дне лежал толстый слой серого ила — мел с примесями. А над ним колыхалось жидкое золото.

Получилось?

Я зачерпнула ложкой сироп — осторожно, с самого верха, чтобы не замутить осадок. Любуясь, позволила ему стекать с ложки. Красиво. Я капнула немного на кожу между большим и указательным пальцем. Лизнула.

Чистая, беспримесная сладость, ни следа земли или горечи. Жидкий солнечный свет.

У меня получилось!

Спасибо тебе, дорогой муженек. Твоя ядовитая злоба стала началом моего сладкого будущего.

Я перевела дух. Теперь нужно быстро, пока не остыло окончательно, слить патоку.

Половник за половником перетекал в чистую крынку, пока не остался совсем тонкий слой над осадком. Это в отдельную емкость. Отстоится — соберу что смогу, а гущу сохраню до весны и пущу на удобрение.

Завтра с утра отправлю Нюрку на рынок — пусть купит мешок мела. С доставкой на дом.

А сама займусь пряниками.

С этой мыслью я доплелась до спальни и провалилась в сон.

— Дашка! Дашка, вставай, засоня!

Тетка трясла меня за плечо. Луша возмущенно застрекотала, но тетка не успокоилась.

— Вставай? Это что? Что это, я тебя спрашиваю?

Я продрала глаза. Интересно, сколько времени? Зимой вообще не разберешь, когда вечер, когда ночь, а когда уже утро.

Утро! Постоялец! Самовар!

Я подлетела на кровати.

— Нюрка самовар поставила?

— Какой самовар? Полшестого утра.

Я выдохнула.

— Так чего ты буянишь с утра пораньше?

Тетка, видимо, выспалась и решила, что готова к трудовым и прочим подвигам. С одной стороны, хорошо, что она подняла меня: будет время на пряники — у меня уже руки чесались попробовать. С другой…

Половина шестого утра! Зимой! Все нормальные люди спят, и правильно делают.

— Это что такое? — Она потрясла у меня перед глазами чем-то длинным, тонким и кривым.

Пока я сонно моргала, пытаясь разглядеть это «что-то» при лучине, оставшейся за спиной у тетки, она продолжила:

— Ты почто батюшкин винокуренный аппарат испортила, бездельница?

— Не испортила, а модифицировала, — проворчала я, вылезая из постели.

Ноги тут же застыли на ледяном полу. Надо все-таки протопить лавку, чтобы не ходить по дому в валенках. Или сперва посчитать, могу ли я себе это позволить? Почем нынче дрова?

— Мо-ди… Тьфу! Понабралась словечек барских! — не унималась тетка. — Медь-то, медь! Денег стоит, а ты чего наделала?

Я демонстративно выдохнула и закатила глаза. Тетка мою пантомиму то ли не заметила, то ли проигнорировала.

— Мало того, что вещь хорошую поломала, так еще и сам аппарат на кухне бросила. Не ровен час, заглянул бы постоялец!

— И что? — не поняла я.

— «Что!» — передразнила она. — Полсотни отрубов штраф и сотня розог за винокурение! А ежели еще и корчемство припишут, то две сотни розог и…

— Так я не самогон… в смысле, не винокурением занималась!

— А кому какая разница, аппарат есть…

— Ну давай тогда всех мужиков посадим как насильников. Аппарат-то есть! — не удержалась я.

— Тьфу на тебя, охальница! Нашла время шутки шутить! Батюшка твой так спрятал, что и когда обыскивали, не нашли, а ты под нос столичному ревизору суешь!

Я вздохнула.

— И не сопи, не сопи! Винокурением только барам заниматься можно, и то в указах оговорено, кому сколько ведер в год сообразно званию делать можно. Батюшка твой вечно по этому поводу сокрушался. Дескать, что толку — деньги есть, а развернуться нельзя, ни земель прикупить, ни вино курить, а какой доход был бы…

— Да что ж ты мне тогда голову морочишь: «нельзя, розги…», если можно? — возмутилась я.

Тетка уперла руки в бока, все еще сжимая трубку.

— Барам можно. Дворянского звания, стал-быть! А не нам, сиволапым!

— Тетушка. — Я плотнее завязала пояс ватного халата. — А я, по-твоему, кто?

— Ты в уме ли? Дашка. Кошкина. Племянница моя.

— Ветрова. Дворянка, — поправила ее я.

Тетка замерла. Смерила меня взглядом с ног до головы. С преувеличенной осторожностью отступила на шаг и присела в гротескном книксене.

— Ах, простите меня, Дарья Захаровна!.. Ручки вам не облобызала!

Я все понимала. Обидно, когда внезапно из мудрой старшей родственницы, которая руководит бестолковой племянницей, превращаешься в обузу. Обидно и страшно. Привычный мир рушится. И тетка огрызалась, как загнанная в угол собака.

Но даже собаке не стоит такого позволять. А уж человеку, у которого предполагается разум, а значит, способность контролировать свое поведение, — тем более.

Очень хотелось топнуть ногой и рявкнуть. Но я — взрослая женщина. А передо мной — напуганная старуха.

— Закончила паясничать? — спокойно спросила я.

Анисья поперхнулась, не ожидая такой реакции. Выпрямилась, но взгляд не отвела.

— Да, по закону я дворянка, пока Ветров официально со мной не развелся. И потому аппарат мне можно. Нет, ручки мне целовать не надо. Перебьюсь.

— Вот спасибо, милостивица!

— Всегда пожалуйста. — Я сделала вид, будто не услышала иронии. — Но по-хорошему тебе бы следовало сказать спасибо графине Стрельцовой.

— Этой…

Я перебила ее.

— Этой дворянке, которую ты вчера оскорбила. Потому что твой язык побежал быстрее разума.

— Не тебе меня уму-разуму учить!

— Не мне, — согласилась я. Взяла с комода счет от доктора. — Возможно, это научит.

— Что это?

— Счет от доктора. На полтора отруба.

— Сколько? — Тетка схватилась за грудь. Но, судя по тому, как она держалась, в этот раз трепыхнулась жаба, а не сердце.

— Полтора отруба, — повторила я. — Фунт вяземских пряников. Мешок муки пшеничной.

— За что?

— За ночное бдение у больной. За лекарства. За твой язык, тетушка.

Тетка выхватила у меня счет, поднесла к лучине. Зашевелила губами. Похоже, читать она не умела, но символы, обозначающие цифры, разбирала. Купеческая семья, как-никак.

— Полтора отруба! — возмутилась она так, будто впервые осознала эту сумму. — Это ж надо! Да что он такого сделал-то?

— Жизнь тебе спас. Причем дважды. Сперва — когда заткнул прежде, чем ты вовсе непоправимого наговорила: в твоем возрасте плети и каторга — верный путь в могилу, как с батюшкой стало. А второй — когда у тебя сердце прихватило. Стоит твоя жизнь полтора отруба? И стоит ли возможность распускать язык таких денег?

Тетка упрямо поджала губы.

— Счет оплатишь ты, — так же спокойно, но неумолимо продолжала я.

— Я⁈ — Она прижала руки к груди, и на этот раз вид у нее был совершенно натурально испуганный. — Даша, побойся бога! Откуда у меня, сироты старой, такие деньжищи⁈ Да я каждую змейку берегу!

— Вчера ты бросалась словами, которые могли обойтись тебе куда дороже полутора отрубов. Любишь кататься — люби и саночки возить.

— Дашка, ни стыда у тебя, ни совести. Родную кровь… — Тетка подпустила в голос слезу.

Я перебила ее:

— Я буду платить за этот дом. Я буду покупать еду для всех, кто в нем живет, не считаясь, кто сколько съел…

— Сперва побирушек приучаешь…

— Я не намерена попрекать тебя украденным кошельком. — На самом деле я прекрасно сознавала, что именно попрекаю ее сейчас. — Но платить за твой длинный язык я не собираюсь.

— Эта змеища твоего отца…

— … свела в могилу, — закончила за нее я. — А ты вчера едва не свела в могилу себя саму. И скажи спасибо, что графиня согласилась не давать ход делу. Что платить тебе придется полтора отруба, а не кучу денег адвокатам и…

— Каким еще адвокатам?

— Судейским и стряпчим. Неважно. С тебя полтора отруба, тетушка.

— Змея, — горько произнесла она. — Змеюка ты, Дашка, которую я на груди пригрела.

По большому счету мне было жаль ее — старую, жадную, напуганную. Но если я сейчас отступлюсь, если пойду у нее на поводу, она продолжит скандалить, давить на меня и мимоходом рушить все, что я пытаюсь создать. И поэтому я просто молча смотрела на нее.

— Нету! Нету у меня ничего!

Я продолжала смотреть.

— Только то, что на похороны отложено, чтобы в общую яму не скинули. От тебя-то не дождешься!

— Значит, у тебя будет причина не торопиться на тот свет.

Она гневно засопела. Вылетела в дверь. Что-то громыхнуло, звякнуло. Влетела обратно, замахнулась.

Я успела перехватить ее руку. Вынула деньги, которые тетка собиралась швырнуть мне в лицо.

— Спасибо, тетушка. — Добавила чуть громче: — Нюрка!

Девчонка, до того тихо лежавшая на сундуке, перестала делать вид, будто спит.

— Да, барыня?

— Подготовь самовар для постояльца, поешь. Потом возьмешь это… — Я при ней завернула деньги в счет от доктора. До чего же неудобно не уметь писать! — И отнесешь к Матвею Яковлевичу в дом. Скажешь, от Анисьи Ильиничны Григорьевой с благодарностью за лечение.

— С благодарностью, — фыркнула тетка.

— Пойдем на кухню, тетушка, — сказала я так, будто не было недавней ссоры. — Поедим, и я тебе покажу, зачем мне батюшкин аппарат понадобился.

На кухне было тепло. Вчерашние резкие запахи давно выветрились, и теперь в ней стоял привычный уютный дух. Я разожгла огонь под котлом с водой. Вынула из печи перловку на молоке. Протомившись ночь, она приобрела кремовый цвет и стала такой нежной, что просто таяла во рту.

Когда дело дошло до чая, я достала из шкафа сахарницу.

— Бери, тетушка. И ты, Нюрка.

Девчонка задумчиво посмотрела на меня, потом — опасливо — на тетку. Украдкой коснулась кармана на переднике.

— Благодарствую, барыня. В другой раз.

— Транжира ты, Дашка. Сама, значит, сахар покупаешь, а мне отруб с полтиной…

— Это подарок постояльца, — перебила ее я. — Сказал, на чай.

— Постояльца? — протянула она.

Я ожидала, что она опять заведет сказку про белого бычка, в смысле, ласкового теля, но тетка только покачала головой. Сунула кусочек Нюрке. Та поблагодарила и опять стала пить «вприглядку».

Себе тетка взяла другой, чуть побольше. Покрутила в пальцах. Осторожно раскусила и отправила часть за щеку. Прикрыла глаза, потягивая чай. Видимо, сахар за щекой должен был медленно таять — так, чтобы хватило на всю кружку.

— А ты, Дашка, чего себе не берешь? — спросила она, когда я отхлебнула свой чай, без сахара.

— Мне так больше нравится.

— Ты же всегда сластеной была, — удивилась она.

— Была… — согласилась я, грея руки о кружку. — Только после проруби… Знаешь, тетушка, когда холодной воды нахлебаешься, все меняется. Теперь мне чистый вкус милее. Травы, хлеба… жизни. А сахар — он все одинаковым делает.

— Выдумала тоже, «портит», — фыркнула она, однако отстала.

Допив чай, Нюрка умчалась к доктору. Я достала кувшин с патокой и отложила в маленькую мисочку пару ложек.

— Помнишь черную грязь в ведрах? Ты еще вчера удивлялась, когда муж успел ее на крыльцо подкинуть.

Тетка кивнула.

— Это не муж подкинул, это я купила. А батюшкин винокуренный аппарат помог ее превратить вот в это. — Я подняла ложку, показывая, как стекает с нее и ложится слоями густой сироп. Золотистый, будто солнечный свет, с теплым сладким запахом.

— Мед? — ахнула тетка. — Нет, пахнет по-другому.

— Не мед. Патока. Почти сахар.

Тетка осторожно лизнула ложку.

— И правда сладко. Дашка, ты мне голову не морочишь? Из грязи — такое!

— Не морочу. Думаешь, я почему от мужа известь и уксус взяла? Чтобы очистить свекловичную патоку как следует.

Тетка изумленно моргнула. Хихикнула:

— Выходит, действительно с паршивой овцы хоть шерсти клок?

— Выходит, так.

— А ты откуда прознала, как свекольную грязь очистить?

И ведь не соврешь, что прочитала. Неграмотная я, спасибо батюшке, который так, видимо, дочку любил, что даже научить читать-писать не потрудился.

— Господь надоумил. Или ангел. — Я изобразила здешний священный жест.

— Брешешь!

— Зачем бы мне, тетушка. После того, как я едва на том свете не побывала… как будто кто-то новые знания мне в голову вложил. Я так думаю, может, Господь решил, что рано мне помирать? А может, тебе за твои молитвы на старости лет помощь дал в моем лице.

Тетка снова собрала с ложки патоку пальцем. Лизнула. Сладость была вполне земной. Тогда она посмотрела на меня. Видимо, и я никакого особенно святого впечатления не произвела.

— Не греши, Дашка. — Она тоже осенила себя священным знамением. — Господа всуе не поминай.

— Не собираюсь. Да только как же иначе все объяснить? Если должна была утонуть — а не утонула. Должна была в горячке помереть — а вон, жива. И знаю то, чего знать неоткуда.

Тетка охнула и вылетела за дверь. Я озадаченно посмотрела ей вслед. Но прежде, чем я успела ее окликнуть или переспросить, она вернулась и без предупреждения выплеснула мне в лицо воды из пузырька.

Я так оторопела, что даже не взвизгнула. Только сморгнула воду с ресниц.

— Ф-фух, слава тебе господи, не одержимая ты! — выдохнула она. — И чтобы я больше никогда ничего такого не слышала! И другим людям не говори, а то мало ли… Народишко у нас скудоумный.

— Не скажу, тетушка, — кивнула я.

— Может, и впрямь Господь тебя надоумил. Не просто же так я святой Дарье молилась, три ночи у твоей кровати на коленях стояла. Может, и правда попросила святая Господа по моим молитвам.

— Спасибо, тетушка. — Я обняла ее.

— Да ну тебя. — Она утерла слезинку углом платка и тут же стиснула меня так, что едва не задушила. Некрасиво шмыгнула носом и засеменила из кухни, будто стыдясь своих чувств.

Я улыбнулась ей вслед. Пусть отдышится.

А мне есть чем заняться. Раз уж поднялась ни свет ни заря — затею пряники.

Я перебрала в голове рецепты. Значит, без меда — у меня все равно его нет. Такой, чтобы тесто не пришлось долго выдерживать, неважно, в тепле или на холоде, для формирования клейковины. Не так уж много у меня времени, до завтрака постояльца.

Значит, заварное. Плотное, эластичное. И черствеет медленнее обычного — тоже бонус. Но чтобы не получить тестяной кирпичик, нужен разрыхлитель. Винный камень. Пекарский порошок. Сода. Ничего этого у меня нет.

Зато есть щелок.

Я зачерпнула кружкой мыльную жидкость, что настаивалась над золой — аккуратно, чтобы не взбаламутить. Плеснула на маленькую сковородку и поставила на печь.

— Не дышать! — приказала я себе, и, заодно Луше. Метнулась к окну, раскрывая форточку.

Вот и еще одна причина, почему такие эксперименты лучше делать не на кухне. Если все получится, и я начну печь пряники большими партиями, щелок придется выпаривать на улице, разжигать костер или жаровню, чтобы не отравиться едкими парами.

Наконец, жидкость перестала шипеть, оставив белый налет на чугуне. Я соскоблила его. Поташ. Чистейший. Щелочь — химия, как она есть. Совершенно натуральная химия, между прочим, зола — от дров, березовых, чистых, вода — из колодца, пропущенная через мой фильтр.

Сквозняк, наконец, вынес едкие пары из помещения. Можно закрыть окно, а то холод уже пробрался под ватный халат, и даже Луша распушила шубку, сидя на подоконнике. И, наконец, приступить к готовке.

Мука — есть. Пряности — в сундучке под кроватью. Яйца — есть. Масло…

А вот тут засада. Сливочное масло дорогое, и нужно его немало. Растительное — конопляное, которого у меня здоровенная бутыль — его не заменит. Не застынет при комнатной температуре, только испортит консистенцию теста. Впрочем… Вчера на рынке я прихватила «на сдачу» сальные срезки. Обрезь, которую мясники отдают буквально за гроши. Вот и пригодится. В конце концов, сливочное масло — тоже животный жир, только говяжий, а не свиной. Пересчитаю пропорции, добавлю немного молока для того самого сливочного вкуса. В выпечке смалец ведет себя прекрасно, тесто будет нежным, рассыпчатым.

Я вынула из «холодильника» под окном горшок с сальными обрезками, которые я вчера залила водой чтобы вместе с кровью убрала специфический запах. Слила воду, отжала как следует, и кинула в кастрюлю с толстыми стенками. Помешала, пока не испарятся остатки воды. Я бросила в жир горсть сушеных яблок, чтобы впитали запах. Вот теперь можно спокойно накрыть крышкой и заняться остальным. Просеять муку, чтобы стала пушистой. Чем больше в ней воздуха, тем пышнее будет тесто. Перетереть в ступке пряности.

Корица — для тепла. Имбирь — для характера. Гвоздика — капельку, для души. Черный перец — чтобы вкус не был плоским.

Я толкла специи, и кухня наполнялась ароматом, от которого кружилась голова.

Жир, наконец, вытопился. Я процедила его через ткань — золотистый, с мягким запахом печеного яблока. Часть — на окно, пусть немного остынет перед тем как отправиться в тесто. Остальное разлила по глиняным крынкам и отправила в холодильник под подоконником. Шкварки — в горшок и туда же. Буду в следующий раз варить кашу для нас — добавлю, для вкуса и сытности.

Поехали.

Я перелила в кастрюльку патоки, добавила воды, прогрела почти до кипения. Пряности. Треть муки. Я начала энергично орудовать деревянной лопаткой, пока тесто не стало гладким, блестящим, собираясь в плотный комок. Отлично. Теперь уксус, подостывший но еще мягкий смалец, теплое молоко и яйца. Снова вымешать. Поташ в просеянную муку и собрать все вместе.

Кто первый придумал, что соду нужно гасить уксусом до того, как отправить в тесто? Почему это начали повторять так бездумно, что стало почти общим местом? Весь газ — тот самый углекислый газ, который должен поднимать тесто — улетучивается в воздух с красивым пшиком. Нужно, чтобы реакция произошла внутри теста. Чтобы каждый пузырек газа застрял в клейковине и, раздуваясь от жара печи, поднимал и выпечку.

Поэтому поташ — или соду — в муку. Уксус — в жидкую часть. И встретятся они уже в тесте. А то, что получится в итоге… Пищевая добавка Е261. Ацетат. Подавляет развитие бактерий и плесневых грибков, продлевает срок хранения, улучшает текстуру теста. Опять же, совершенно натуральный — потому что уксус здесь явно получают из перебродивших фруктов или ягод.

Я вымешивала тесто и оно становилось мягким, податливым. Живым.

Я раскатала его в пласт — не слишком тонкий. Здесь привыкли что пряники выглядят весомыми. Формочек для резки у меня пока нет, значит оставим перфекционизм для лучших времен. Я нарезала тесто на простые ромбы. Лаконично. Но хочется какую-то изюминку.

Сахарница! С рельефным цветком на крышке вместо ручки. На всякий случай я еще раз промыла и протерла крышку, мазнула растительным маслом и припечатала каждый ромб по центру. Красота!

Наконец, на смазанным жиром и присыпанным мукой противне выстроились ряды ромбов.

Теперь в духовку, которую я протопила заранее. Воровато оглянувшись — нет ли свидетелей — я перекрестилась, перекрестила пряники и закрыла крышку. Оставалось только ждать, и надеяться что все получится как надо.

Чтобы занять руки, которые так и тянулись открыть дверцу и проверить — даром что голова прекрасно знала: не стоит трогать выпечку раньше времени — я начала мыть посуду.

Но кажется, все шло как надо — по кухне поплыл сладкий запах горячей выпечки.

— Барыня, чем это пахнет так? Язык проглотишь. — Нюрка сунула голову в дверь.

Я обернулась.

— Заходи. Будем пробовать.

Она нырнула в кухню, запрыгала у печки, протягивая к ней озябшие руки.

— Ух, мороз какой на улице! Одно слово — солнцеворот на носу.

— Налей себе чая, в смысле, с травой, горяченького, — предложила я. — И вот, возьми.

Я положила несколько ложек патоки в кружку, протянула ей.

— С чаем с морозца в самый раз будет.

— Что это? — Нюрка глянула в кружку. — Пахнет сладко, но вроде не медом.

— Патока.

— Так она ж черная была.

— Была черная, стала золотая.

— Батюшки, чем так благолепно пахнет? — прошептала тетка, появляясь на пороге кухни.

Я хихикнула. Осталось только постояльцу явиться — и весь дом в сборе. Хотя лучше бы без него обойтись.

— Пряниками, тетушка.

— Какими пряниками? — оторопела она.

Я распахнула дверцу духовки, вытаскивая первый противень.

— Антикризисными.

— Опять словечки барские, — проворчала она. Но вместо того, чтобы гордо удалиться, закрыла дверь в коридор и уселась на лавку, явно ожидая угощения.

Я стряхнула пряники на блюдо, накрыла тканью — пусть отдохнут немного. На вид и запах — то, что нужно. Тесто поднялось в печи, вместо пухлых ромбов — пышные подушечки. Выдавленный цветок по центру расплылся, но остался узнаваемым. Я поколебалась — сварить по-быстрому глазурь из того сахара, что подарил постоялец? Нет. Глазурь должна высохнуть, иначе пряники будут пачкать руки. А времени…

— Самовар! — охнула я.

Нюрка подскочила.

— Сейчас, барыня! Я быстро!

— Давай помогу, — тетка поднялась с лавки. — Все-то за вами, свиристелками, приглядывать надо.

Пока они наполняли самовар и разжигали его, я раскатала и отправила в печь еще одну партию пряников. Выудила свежий из-под полотенца. Еще теплый. Тесто пружинило под пальцами. Разломила. Мякиш хоть и плотный, но ноздреватый. Луша подскочила ко мне, требовательно цокнула. Я рассмеялась и отломила ей четвертинку. Вторую четвертинку отдала Нюрке, половинку — тетке.

— Пробуйте. И, если что, есть еще.

Тетка недоверчиво откусила.

— Дарья, что за диво такое!

— Пряник.

Я взяла еще один, отломила себе. Да. Получилось. Мягкая карамельная, без приторности, основа патоки. Сладкое тепло пряностей. Всего в меру.

— Да какой же пряник! Пряник пока в чае размочишь… А этот мягкий. Но ум отъешь! — Тетка с вожделением поглядела на полотенце. Я молча протянула ей еще один пряник. И Нюрке тоже.

— Барыня, это ж лучше, чем вяземский! — выдохнула девчонка.

— Не лучше. Другой, — сказала я.

По крайней мере этот пряник будет оставаться мягким куда дольше, чем сахарный или даже медовый, потому что патока — инвертный сироп — не кристаллизуется, а значит, будет держать влагу.

Найдется ли на него покупатель? Вопрос. Привычка часто становится сильнее здравого смысла, репа милее заморского ананаса, потому что своя, понятная, а этой кислятиной еще поди наешься. Если пряник должен быть твердым, как кирпич…

Значит, буду продавать свои как лакомство для стариков. Имплантов-то здесь не изобрели. Наверняка у каждого найдется уважаемый и любимый старший родственник, которого хочется побаловать вкусным, да не все подойдет. Или еще чего-нибудь придумаю. Нечего раньше времени страдать.

— Так неужто эта вкуснота на той черной гадости с известкой да золой? — Тетка покрутила пряник, глядя на него как на диковинку.

Я кивнула.

— Ведьма ты, Дашка. Как есть ведьма. Скажи кому — не поверят.

— Потому и не надо никому говорить, — без тени улыбки сказала я.

Тетка тоже посерьезнела.

— Ты что думаешь, я дурочка какая, али язык без костей? Болтать я не собираюсь. Дома — это одно, а на улице… — Она погрозила пальцем у меня перед носом. Повернулась к Нюрке и так же потрясла пальцем перед ней. — Никшни! У людишек-то ума щепотка, зато зависти бочонок. Узнают про известь — отраву припишут. Узнают, что из грязи конфетку лепим, — засмеют или порчу наведут. На людях все должно быть чинно, благородно, как у всех. Без выкрутасов. Поняла?

Нюрка испуганно закивала, прижимая к груди недоеденный пряник.

— Вот и умница. — Она повернулась ко мне. — И ты не болтай. Батюшка твой говорил: деньги тишину любят.

То-то лавка у него была отделана как будуар императорской фаворитки. И дочка носила шубу, крытую бархатом. Впрочем, в лавке Парамона тоже хватало аляповатой росписи на потолке и стенах — может, это и считалось «как у людей». А дочке, которую выдали за дворянина, грех не дать богатое приданое.

Но, как бы там ни было на самом деле, болтать лишнего действительно не стоит, поэтому я кивнула.

— Ты права, тетушка.

— Вот то-то же.

Я разлила чай. Мы доели «пробные» пряники, смакуя каждую крошку. Нюрка потянулась было к блюду за добавкой, но я накрыла его полотенцем, отсекая искушение.

— Будет. Хорошего помаленьку. Сладость — она для радости, а не чтобы брюхо набивать.

Девчонка вздохнула, но руку отдернула.

— Похоже, и правда Господь тебе ума прибавил, — покачала головой тетка.

Я достала сахарницу Громова и аккуратно уложила в нее еще теплые ромбики пряников.

— Это Петру Алексеевичу. К завтраку.

— Дело говоришь. — Тетка расплылась в масляной улыбке. — Голодный мужик — он что волк в лесу, только зубами щелкает. А как насытится — так сразу смирный делается, как теленок.

Я вздохнула про себя: да что ты будешь делать с этими животноводческими ассоциациями! Чтобы сменить тему, я добавила:

— А остальное отнесу княгине Северской.

В кухне повисла тишина. Такая, что стало слышно, как в печи потрескивают остывающие угли.

Тетка медленно убрала руку, подпиравшую щеку, от лица.

— Кому? — переспросила она шепотом.

— Княгине Северской, — спокойно повторила я. — Анастасии Павловне.

— Ты чего, Дашка, с глузду съехала? — Голос Анисьи сорвался на визг. — Какая княгиня⁈ Ты себя в зеркало видела? Купчиха, мужнина брошенка, дочь убийцы, сестра каторжника! Да тебя на порог не пустят! Со свиным-то рылом да в калачный ряд!

— Пригласили, тетушка. — Я начала складывать пряники в чистую тряпицу. — Глафира Андреевна вчера передала. Ждут сегодня с визитом.

— Нашла кому верить! Да Глашка тебя на смех поднять хочет. Чтобы тебя от княгини взашей вытолкали!

Я помедлила, перебирая в памяти вчерашний вечер. Зачем бы Глафире такая многоходовка? Самой приехать в чужой дом, рискуя нарваться на оскорбления (и нарвалась ведь!) — только чтобы подставить меня? Хотела бы раздавить — сделала бы это не выходя из дома. У богачей со знакомствами возможностей море.

Да и княгиня не походила на человека, способного вытолкать взашей. Даже если сделала вид, будто так и надо — пить чай на кухне — только из вежливости… она могла бы эту вежливость не проявлять. Кто я ей, в конце концов? Хозяйка дома, куда ее вызвали помочь столичному гостю?

И если быть честной перед собой — выбора у меня нет. Мне нужны знакомства в этом обществе. Тетка, конечно, своя, и дом обороняла со всей душой, но в деле она мне не помощница. Нюрка — славная и верная. Она может подсказать, как продать пряники тем, кто привык считать каждую копейку, но не как вести дела в мире, где правят титулы и связи. К сожалению, не только нейронные связи.

Мне нужны сильные и влиятельные союзники — те, которые смогут, если что, придержать Ветрова, пока я встаю на ноги. Не ради моих прекрасных глаз, а потому что власть иной раз любит демонстрировать силу, защищая слабых от зарвавшихся дураков. Особенно если дураки создают слишком много шума.

— Придется поверить, — сказала я чуть жестче, чем следовало. — Подумай: если Глафире нельзя верить ни в чем, то и ее обещание не отвечать на те оскорбления, которыми ты ее осыпала…

— Да сколько можно, Дашка! Кто старое помянет — тому глаз вон!

— А кто забудет — тому оба, — спокойно закончила я поговорку. — Вчерашний день — не такое уж старое прошлое, тетушка. Так что я поеду к княгине. Поднимут на смех — не страшно, смех, говорят, жизнь продлевает. Но лучше попробовать что-то сделать, чем сидеть и страдать об упущенных возможностях.

Я кивнула помощнице:

— Нюрка, бери самовар.

Когда мы вошли в столовую — я с подносом, уставленным горшками, Нюрка с самоваром — Громов обнаружился за столом. Я даже глянула на часы: неужто заболталась? Нет, все в порядке… и только сейчас до меня дошло, что цифры и время я понимаю, если не пытаюсь вдуматься.

Уже легче.

Пока я размышляла над этим, постоялец поднялся, забрал у Нюрки самовар и без видимых усилий водрузил на край стола.

Значит, выздоровел окончательно.

Он истолковал мой взгляд по-своему.

— Не волнуйтесь, если я случайно испорчу скатерть или полировку, возмещу в полном размере.

Он отступил к окну и, скрестив руки на груди, стал наблюдать, как мы накрываем на стол. Пристальный взгляд раздражал. Ревизор — он и есть ревизор, все надо держать под контролем. Как в прошлые разы-то упустил. Вдруг бы ему в кашу мышьяк подсыпали или тарелки смазали пургеном, шутки ради.

— Возвращаю с благодарностью. — Я постаралась улыбнуться как можно более искренне. Поставила сахарницу и открыла крышку.

Громов посмотрел на пряники так, будто из сахарницы на него полезли скорпионы. Перевел взгляд на меня.

— Вам так понравилось недавнее представление со мной в главной роли, что вы хотели бы его повторить?

Я не расслышала в его голосе злости. Скорее раздражение на нерадивую прислугу. «Объяснял же я глупой бабе про мед» — невысказанным повисло в воздухе.

— Здесь нет меда, Петр Алексеевич, — ответила я на это, невысказанное. — Вы вчера поделились со мной сахаром. Я возвращаю его вам. Вот в таком виде.

Он снова очень внимательно посмотрел на пряники. Достал один, принюхался.

— Имбирь. Корица. Недешевая благодарность.

— Так и сахар недешев, — пожала я плечами. — Остатки былой роскоши.

— Каким-то чудом не конфискованные? — приподнял бровь он.

— Я не помню, как проходили обыск и конфискация, но подозреваю, что это «чудо» называется лень приставов. Или доброта, кто знает. Товары из лавки вынесли подчистую…

Конечно, я преувеличивала. Говоря прямо — врала аки сивый мерин. Но не признаваться же столичному чиновнику, который — так его и разэтак — зачем-то продолжает под меня копать, что именно в лавке я и нашла свой главный капитал. Еще, чего доброго, даст знать куда надо, а власти решат, что нужно исправить недоработки.

— … однако вы всерьез полагаете, будто пристав будет совать нос в каждую крынку на кухне? Доказывать, что именно этот бочонок с мочеными яблоками был куплен непосредственно на преступные деньги?

Громов едва заметно улыбнулся. Улыбка вышла холодной, как лезвие.

— Зачем доказывать очевидное, Дарья Захаровна? Все здесь, от крыши над вашей головой до ленты в вашей косе, было куплено на преступные деньги. Вы ведь сами, насколько мне известно, не заработали ни змейки. Впрочем… — Он отломил крошку от пряника и закинул в рот. — Говорят, вкус чужих денег сладок. Вот и проверим.

Я стиснула складку на юбке — так, что пальцы заныли. Вырвать у этого зас… заслуженного протирателя казенных кресел мой пряник, вытряхнуть из сахарницы остальные и удалиться, хлопнув дверью.

Пришлось вдохнуть. Медленно выдохнуть.

— У вас неполная информация, Петр Алексеевич, или слишком короткая память. И то и другое для столичного ревизора… — Я покачала головой, давая ему возможность самому закончить фразу в уме. — Только при вас я заработала двадцать пять отрубов ассигнациями, десять змеек медью и… — Сколько там было в той сахарнице? Граммов сто? — … полтину в виде сахара. — Я мило улыбнулась. — Так что, к сожалению для вас, вы не узнали вкус собственной щедрости.

Он замер с пряником в руке. В глазах промелькнуло что-то похожее на восхищение.

Нет, незачем себе льстить. Скорее на удивление охотника, обнаружившего, что заяц вместо того, чтобы петлять, вдруг подпрыгнул и полетел.

Громов отщипнул от пряника еще крошку, сунул в рот. Постоял, полуприкрыв глаза. Будто дорогое вино смаковал.

Пряники, конечно, удались, но называть их изделием высокой кухни я бы не стала. Так к чему столь тщательная дегустация?

— Что ж, вкус моей щедрости, как выясняется, весьма недурен, — сказал Громов. — И в нем действительно нет меда.

До меня наконец дошло. Я-то уже распушила хвост: оценил кулинарный шедевр! Смакует оттенки! А он просто ждал реакции. Начнет горло отекать или нет. Зачешется язык или пронесет. Даша, не льсти себе, подойди ближе к реальности. Не дегустировал он, а проводил биопробу на собственном организме. И если бы я, как — наверняка — десятки «доброхотов» до меня, решила, что «капелька меду не повредит», Громов понял бы это до того, как съел бы столько, что пришлось вызывать доктора.

Или гробовщика.

— Разумеется, нет, — сухо ответила я. — То представление, о котором вы вспоминали, мне действительно не понравилось, и побуждать вас повторить его на бис я не намерена.

Он усмехнулся.

— Туше, Дарья Захаровна.

Он вернул пряник в сахарницу. Показалось мне или помедлил, прежде чем разжать пальцы? Свернул газету так, чтобы было удобнее читать за едой, и опустился на стул.

— Не смею больше задерживать.

— Приятного аппетита, Петр Алексеевич, — так же сухо ответила я.

Он поднял голову от газеты, озадаченно разглядывая меня.

— Благодарю за столь… сердечную заботу о моем пищеварении. Однако полагаю, что смогу справиться и без напутствий.

«Да что опять не так»? — завертелось у меня на языке. Или…

Помнится, первая моя начальница в ответ на невинное «будьте здоровы» прочитала мне нотацию о том, что некрасиво привлекать внимание к телесным проявлениям. И вообще…

— Простите великодушно. — Как я ни старалась, сарказм все же прорвался в голос. — Глупых купеческих дочек не учат великосветскому этикету, и странно ожидать от них изящных манер.

Он преувеличенно тщательно прогладил сгиб газеты, чтобы не разворачивалась.

— Купеческая дочка, конечно, не могла выбрать происхождение. Или, м-м-м, методы ведения дел отца. Но она может выбирать, оставаться ли невеждой… и невежей в том обществе, куда ее вознесло замужество.

— Спасибо, что напомнили мне мое место, — не удержалась я.

— Ваше место? А где оно? Место дамы, которая пришла ко мне с просьбой научиться грамоте и даже была готова за это платить? Или то, которое видит для вас ваш супруг? Впрочем, вы вольны порадовать княгиню Северскую и графиню Стрельцову своей… непосредственностью.

Он взялся за ложку, давая понять, что разговор закончен.

Я вылетела в коридор, преувеличенно тщательно закрывая за собой дверь столовой. Протопала на кухню.

— Ну что он? — полюбопытствовала тетка.

Я фыркнула:

— Высоко оценил мою экспертность и профессионализм. Проявил эмпатию на высшем уровне.

— Чего-чего? — протянула она.

Нюрка так и вовсе разинула рот, будто я заговорила на чистейшем мандарине.

— И дал фидбэк по знанию этикета. — Надо было бы заткнуться, но не получалось.

Обида жгла изнутри. Глупая, совершенно неуместная обида.

С чего я вообще решила, что он обрадуется? Он столичный чиновник, наверняка пробовал пряники у лучших кондитеров империи. Ну одобрил, ну сказал, что вкус недурен — чего еще ждать? Оваций? Чтобы встал из-за стола и начал петь осанну кулинарному гению купеческой дочки?

А я распушила хвост. Как дура. Ждала, что он… что? Похвалит? Восхитится?

И почему, пропади оно все пропадом, меня так задело его ледяное «весьма недурен»?

Какое мне дело до мнения этого холодного, высокомерного…

Я стиснула зубы.

Никакого. Мне не пятнадцать лет, и я знаю, на что способна. И это знание не изменится от…

Хватит!

— Сказал, что пряники очень недурны.

— Ну так бы и говорила, что барин доволен! — возмутилась тетка. — А то понабралась этих словечек заморских. Батюшка твой сказывал, многие господа вовсе на родном языке разучились говорить, с няньками-то лангедойльскими да данелагскими. Но тебя-то я сама нянчила!

— Прости, тетушка. — Громов Громовым, обиды обидами, но мои близкие точно не заслужили того, чтобы на них срываться. — Ты права. Понахваталась…

…корпоративного новояза, созданного для того, чтобы скрывать истинное положение вещей. Хорошо, что здесь он неведом.

— Вот-вот, будто купец заморский торгуется. Половина слов вовсе непонятная, половина вроде человеческая, а складывается в какую-то несуразицу.

— Больше не буду, — смиренно кивнула я. — Пойду воды натаскаю, пока постоялец ест.

Заодно и успокоюсь. Наверное.

— Да что вы, барыня, сами воду таскать будете! — подскочила Нюрка. — Я все сделаю! — Она подхватила ведро и затопала вниз по лестнице.

Я мысленно ругнулась. И вот поди объясни этим помогаторам, что физическая работа мне сейчас нужна как воздух — просто чтобы не прибить постояльца, когда пойду тарелки забирать.

Так, чем я могу заняться немедленно, чтобы скоротать время, пока ревизор трапезничать изволит? И что подавать ему на ужин?

У меня остался рассольник. На второй день он будет только лучше. Гречка с грибами. Тоже недолго разогреть, но подавать практически весь ужин из разогретых продуктов?

С надутым видом — мол, я обиделась, а потому жри вчерашнее.

Детский сад, штаны на лямках. Давай еще его портфелем по башке стукни.

Значит, так. Рассольник пусть останется. Гарнир — гратен дофинуа. Довольно просто, и холодный тоже вкусно, будет нам самим что есть. И даже сливок, пожалуй, покупать не надо. Залью бешамелью на все том же перетопленном смальце. «Будет гратен по-купечески», — хихикнула я про себя. Горячее… посмотрю, что вкусное попадется на рынке. Может, просто куплю кукан свежей рыбы да и пожарю или запеку в сметане. И с десертом сейчас разберемся.

— Тетушка, сделай доброе дело, разотри сухари в ступке, — попросила я.

Тетушка заколебалась — любопытство явно боролось в ней с желанием поинтересоваться, чего это я раскомандовалась. Все же любопытство победило.

— Белых али ржаных? — спросила она, нырнув в сундук.

— Лучше белых. А изюма в сундуке случайно нет?

— Изюма! — Она вздохнула. — Батюшка твой коринку очень уважал.

По ее лицу было понятно, что «уважал» коринку — то есть мелкий изюм без косточек — не только батюшка, но и сама тетка.

— Однако ж двадцать змеек за фунт. Теперь только вспоминать осталось.

Ну нет так нет. И без изюма обойдемся.

Тетка захрустела сухарями. Я достала моченые яблоки, кинула их в сито — пусть пока рассол стекает.

Теперь тесто. Вытяжное тесто нужно вымешивать как следует. Вот и найдется выход для моего раздражения.

Мука — просеять дважды. Соль. Яйцо.

Классический рецепт требовал растительного масла без запаха. В моем мире я взяла бы рафинированное подсолнечное. Но маленький флакончик нерафинированного подсолнечного в шкафу намекал, что стоит оно тут примерно на уровне сахара или изюма. Да и запах, который был бы прекрасен в салате, в десерте не слишком уместен.

Значит, конопляное. Тоже пахнет — густо, травой или орехами, но в выпечке станет мягче, добавит к десерту интересную нотку.

Собрать все в кратер из муки. Начать вымешивать. Тесто сопротивлялось: многовато муки. Значит, чуть-чуть воды, проверить. Еще чуть-чуть, найти баланс. И месить. Долго, старательно. Вытяжное, как и пресное тесто, любит руки. И с этими одинаковыми, методичными движениями раздражение уходило, забывалось.

— Так пойдет? — прервала мою медитацию над тестом Анисья.

Я заглянула в ступку. Хорошо растерла, мелко, но не совсем в муку.

— Спасибо, тетушка.

Нюрка перелила в фильтр над бочкой очередное ведро с водой.

— Кажись, все, барыня, управилась. Что мне теперь делать?

— Картошку чисти, — велела я. — А ты, тетушка, устала, наверное, с непривычки? Поди отдохни.

— Чего это ты меня гонишь? — вскинулась она.

— Не гоню. Хочешь — сиди с нами сколько вздумается, а хочешь — Нюрке помоги.

На лице ее отразилась внутренняя борьба. Любопытство — что же я такое затеяла из простых продуктов — и привычка все контролировать против с усталости и купеческой спеси. Негоже ведь хозяйке (ну, почти хозяйке) самой с прислугой бок о бок за грязную работу браться.

Любопытство победило. Снова.

— Приляг, как же! — проворчала она, грузно поднимаясь с лавки и пересаживаясь на низкую скамеечку поближе к корзине. — За вами, безрукими, глаз да глаз нужен. Оставишь одних — вы ж полкартофелины в очистки срежете, никакого хозяйства не напасешься! Давай сюда нож, Нюрка.

Я улыбнулась про себя, вернулась к тесту. Еще немного — и оно стало упругим и пластичным одновременно, перестало липнуть к рукам и доскам стола. Вот и отлично. Я переложила его в крынку, накрыла крышкой и отставила на подоконник, в прохладу. Если работать с ним сейчас, мороки не оберешься. Будет сопротивляться, рваться в руках. Нужно время, чтобы клейковина набухла, тесто расслабилось — тогда оно станет мягким, податливым, хоть до прозрачности растягивай. Все-таки химия и физика — лучшие повара.

Теперь порезать яблоки, добавить патоки и проварить их вместе, чтобы выпарилась лишняя вода и начинка загустела. И сухарей туда же, для густоты — чтобы влага из начинки не испортила тесто. Немного муската и корицы, чтобы перебить характерный запах брожения. Это тоже на подоконник. Вечером растяну тесто на полотенце, выложу начинку и сверну рулет. Будет штрудель — и теплым, и холодным хорош.

Осталось немного.

Я бросила в глубокую кастрюлю ложку муки, подогрела до золотистого цвета. Теперь смалец, размешать до гладкости. Соль, перец, чуть-чуть мускатного ореха…

— Дашка, ты точно ведьма, — проворчала тетка. — Только что вроде ели, и снова слюнки текут от одного запаха.

— Будем все толстые и красивые, — хихикнула я, доставая из-под подоконника остатки молока.

Пойдем сегодня на рынок, купим еще. Аккуратно, тонкой струйкой, все время размешивая, я влила молоко в кастрюлю к муке и смальцу. Бешамель по-купечески.

Оставалось только в шесть рук порезать картошку, уложить ее в горшок слоями, залить соусом и сунуть в остывающую печь. В духовке я держала бы гратен куда меньше, но в печи… в печи к вечеру картошка станет таять во рту. Штрудель соберу вечером, чтобы подать теплым. Тогда же и горячее приготовлю.

— Нюрка, пойдем заберем у постояльца посуду, — велела я.

Я взяла поднос. Голову прямо. Дышать ровно. Я — профессионал, а профессионал помнит, что на клиентов не обижаются. Их просто вежливо выводят из заведения, когда они переходят грань — но Громов пока оставался в рамках.

А мои ожидания — мои проблемы.

Я открыла дверь и ругнулась про себя. Еще одно не оправдавшееся ожидание. Я полагала, что постоялец позавтракает — времени у него было предостаточно — и, оставив посуду, как делал это раньше, пройдет к себе.

Однако он сидел за столом.

Надо было послать Нюрку собрать посуду. Одну, без меня. Но я еще не поняла до конца, насколько на нее можно положиться.

Хотя вряд ли можно провалить поручение «сложить посуду на поднос и вернуть на кухню».

Газета лежала на скатерти развернутой, но смотрел постоялец в окно. Сахарница прямо под рукой. Крышка открыта. И пряников внутри поубавилось. Прилично так, раза в два.

«Недурно», значит.

— Позволите, Петр Алексеевич? — спросила я.

Он повернул голову.

— Заходите, Дарья Захаровна. Не стойте в дверях.

Пришлось зайти. Аккуратно поставить поднос на комод. Громов молча наблюдал, как я собираю тарелки, и его неотрывный взгляд нервировал сильнее любых нотаций. Нюрка мялась в дверях, не зная, как поступить.

— Дарья Захаровна, у меня к вам предложение.

Я едва не выронила тарелку. Осторожно пристроила ее на поднос, развернулась к Громову.

— Слушаю вас.

— Вы сказали, что сахар, использованный для пряников, был моим подарком. Что ж. Я готов продолжить… снабжать вас сырьем. В обмен на готовый продукт.

Я моргнула.

— Прошу прощения?

Он поморщился, будто объяснять что-то очевидное было ниже его достоинства.

— По нашему договору, стол входит в оплату за постой. Однако я готов выделить в отдельную графу оплату десертов. Для меня.

Да неужели вы сластена, Петр Алексеевич?

— Будучи ограничен в сластях большую часть жизни, я… стал ценить доступные варианты выше, чем это, возможно, разумно. Поэтому я бы хотел, чтобы вы регулярно готовили мне десерты. Я готов оплачивать продукты, необходимые для них, и дополнительные затраченные усилия.

Я замерла, пытаясь переварить услышанное. Уж очень его тон и — специально, я уверена — выбранные формулировки не сочетались со смыслом.

В переводе с канцелярского на понятный — «я очень люблю сладкое, готовь мне почаще, я доплачу за работу».

И, между прочим, я бы и так готовила, и уж постаралась бы придумать что-нибудь поинтереснее, стоило просто сказать: «Очень вкусно, спасибо». Я люблю готовить. И люблю, когда еда радует.

Однако если простая человеческая благодарность для тебя слишком большая роскошь — придется раскошелиться, господин столичный ревизор. Но сперва выясним условия.

Я поставила на поднос чайную пару. Указала на него Нюрке. Та понятливо подхватила грязную посуду и испарилась. Вот теперь можно и прояснить все до конца, и поторговаться без свидетелей.

— Что бы вы хотели получить на десерт? Пряники?

— А что еще вы умеете?

Я пожала плечами.

— Что угодно. — Тут же уточнила: — Из продуктов, которые можно купить, и с поправкой на… — Тьфу ты! — И учитывая, что у меня на кухне только печи.

Я знаю, как приготовить сгущенку, но где взять вакуумную установку? Я помню технологию приготовления сухого молока и даже примерное устройство распылительной сушилки — но как соорудить ее в местных условиях?

— Что угодно? — приподнял бровь он.

— Повторюсь, из блюд, которые возможно приготовить на обычной кухне. Купеческой, а не на кухне повара ее императорского величества.

Хотя даже в таких условиях можно придумать столько, что у меня уже руки зачесались.

— Пряники. Пудинг вы тоже пробовали. Сладкие блинчики, пончики и прочая. Коврижки. Бисквиты. — его брови взлетели едва ли не до корней волос. — … И все, что на их основе: от шарлотки до «картошки».

— Картошки? — Кажется, он решил, что я заговариваюсь.

Я хихикнула про себя. А пожалуй, начну-ка я…

Не начну. Даже если здесь существует какао, его возят из-за моря, как сахар, а значит, стоит оно как крыло от самолета. Замена? Тоже нет. Бог с ним, с цветом — тот же молотый цикорий или жженый сахар дадут темный цвет и даже горчинку, один — ближе к кофейной, другой — карамельную. Но все же рецепт подразумевает шоколадную горчинку, а не кофейную.

Или попробовать? Здесь-то ГОСТов нет.

Я опомнилась — пауза становилась слишком длинной.

— Замнем для ясности, Петр Алексеевич. Я действительно увлеклась. Куда проще будет, если вы обозначите свои предпочтения, я составлю смету… — Я снова осеклась, но в этот раз на его лице удивления не было. Видимо, слово «смета» в устах купеческой дочери звучало нормально.

— То есть вы согласны, — уточнил он.

— На моих условиях. Вы выдаете мне на продукты. Вперед. В пределах тех сумм, которые считаете осмысленными: вряд ли вы готовы есть пирожные, покрытые сусальным золотом.

— Я человек разумный, Дарья Захаровна. К тому же дворянину подобает скромность. В отличие от купца.

«А я, значит, человек умелый», — едва не брякнула я, но вовремя прикусила язык. Огрызаться сейчас было вовсе ни к чему. Да, с его десертами мне прибавится возни — но и денег прибавится, если мы сторгуемся. А у меня сейчас каждая копейка… то есть змейка на счету.

— Я выдаю вам деньги вперед, вы приносите мне список того, что купили, и суммы, — потребовал Громов.

— Я не умею писать, — напомнила я.

— Значит, будет повод быстрее научиться. Или потренируете память, это полезно.

Для профилактики деменции? Так мне вроде рановато.

— И не пытайтесь меня обсчитать, — сухо добавил он. — Я пойму.

Почему-то мне сразу захотелось попытаться. Из вредности. И все же глупить не стоило.

— Полагаю, как ревизор вы прекрасно помните столичные цены и успели изучить местные.

— Именно. Еще я готов доплачивать вам за лишние хлопоты. Скажем, полтину в неделю.

Я быстро прикинула в уме. Пятьдесят змеек в неделю повышают его плату за постой на четверть. Плюс продукты. Неужели он действительно настолько любит сладкое?

— Шестьдесят змеек, — сказала я.

Мое время тоже денег стоит. Особенно с учетом далеко идущих планов.

— Идет, — согласился он.

Похоже, продешевила.

— Так какие десерты вы предпочитаете?

— На ваш вкус. — Он вытащил из сахарницы пряник и с заметным удовольствием начал жевать. — Меня устроит практически любой вариант.

— В самом деле? Даже если я подам вам полено? — не удержалась я.

Пряник остановился на полпути ко рту.

— Если я сочту его вкус более приемлемым, чем то, что подают в здешних кондитерских, то и полено меня устроит.

— Неужели в здешних кондитерских невозможно купить что-нибудь хотя бы «весьма недурное»?

— Считайте меня избалованным столичным хлыщом, — холодно усмехнулся он. — Я привык к определенному уровню. Ваш меня устраивает, и я готов за это платить. Все остальное не должно вас беспокоить.

— Вы правы, — кивнула я. — Прошу прощения за любопытство, оно было неуместным.

— Не стоит. Так мы договорились?

— Вы выдаете мне деньги на продукты авансом, я приношу вам список покупок, неистраченное, если останется, переносится на следующую неделю. Плюс шестьдесят змеек в неделю за хлопоты. Я правильно вас поняла?

— Да. Тогда возьмите вот это. — На стол легла синяя ассигнация. — Пять отрубов. Должно хватить на неделю с учетом курса обмена и лажа менялы. И вот это. — Он положил на стол две монеты, одна побольше, другая поменьше. — Шестьдесят змеек за ваши хлопоты.

Итого на продукты мне останется два отруба с небольшим, если серебром. Приемлемо.

— И я бы хотел получить к столу ваше полено, — бросил он мне в спину, когда я была уже в дверях.

— Получите, — фыркнула я. — Но не сегодня. Это блюдо требует выдержки.

И все же готовить куда приятнее, когда посуду мыть не тебе.

В одну лохань все использованные сегодня горшки, крынки, кастрюли и прочая не поместились. Пришлось брать вторую. Я залила их горячим щелоком и в который раз подумала, что цивилизация — это не полеты в космос или спутниковый интернет, хотя и они очень упрощают жизнь. Цивилизация — это возможность не тратить час, чтобы отмыть посуду, в которой ты готовила то, что с удовольствием съела за пятнадцать минут.

Нюрка взялась было за посуду, но я остановила ее.

— Пусть отмокает, вернемся — прополощем. Собирайся на рынок.

— Да, барыня, — пискнула девчонка и шмыгнула на лестницу.

Я метнулась в комнату за деньгами. Вернулась на кухню. Луша, которая дремала на подоконнике, укрывшись хвостом, открыла один глаз. Я вытащила из-под лавки три корзины — должно хватить на все, а не хватит — снова найму разносчика. Мел-то я точно на своем горбу не потащу.

Поняв, что намечается что-то интересное, Луша одним прыжком оказалась в корзине. Я хихикнула.

— Только веди себя прилично.

Белка фыркнула и зевнула, показав острые зубки. Я спустилась в черные сени, где висели Нюркин армячок и мой тулуп, предназначенный для работы. Не стоит повторять прошлый выход в дорогущей шубе. Глядишь, и торговаться будет проще.

Мы вышли на крыльцо. Мороз тут же перехватил дыхание. Луша распушила шубку и юркнула мне за пазуху, оставив снаружи только любопытную мордочку.

— И куда это вы собрались, свиристелки! — раздался с небес глас тетки Анисьи.

Я подняла голову. Вон распахнутое окно кухни, на фоне темноты белеет лицо.

— На рынок, барыня Анисья Ильинична! — отозвалась Нюрка.

— Одни? Да вас там обдерут как липку без меня!

Я ошалело моргнула. В прошлый раз отпустила, ни слова не сказав. Наверное, тетка просто заскучала и не хочет сидеть дома одна.

— Или купите тухлятину какую-нибудь, — продолжала она. — А ну стоять, я мигом!

— Зайди в сени, не мерзни, — велела я Нюрке.

— А вы, барыня?

— А я подышу пока. Хорошо сегодня.

Несмотря на мороз, ветра не было, иней лег на деревья, превратив двор в новогоднюю открытку. Луна просвечивала сквозь ветки, искрилась на снегу. Пахло дымом из печных труб, и этот запах ощущался неожиданно уютным. Из-за забора доносился скрип снега под множеством ног, лошадиное ржание, далеко не сонные голоса. Город давно проснулся и жил вовсю.

Долго ждать не пришлось, дверь открылась, Нюрка пропустила перед собой тетку.

— Вот ведь, стоило на полчаса отвернуться — и тут же улизнуть собрались, — заворчала та. — А корзинок куда столько? На неделю еды унести можно!

— Так чтобы все в одну не складывать, а то мало ли… — ответила я.

— Вот именно, что «мало ли», — не унималась она. — Тебе будто деньги карман жгут.

Я не стала ни отвечать, ни оправдываться. Впрочем, тетке и не нужен был собеседник. Она бодро поспевала за нами, не переставая поучать:

— Смотри, Дашка, главное на рынке — на красивые слова не вестись. Язык-то у всех медовый — и «милая», и «красавица ненаглядная», да как до товара дойдет, непременно попробуют гнилье всучить.

— Угу, — кивнула я, в уме прикидывая список покупок.

Яйца — куры в моем сарайчике неслись, но не так хорошо, чтобы хватило и на еду, и на бисквиты. Молоко. Сливки — хорошие, жирные. Тут лучше не увлекаться, долго не простоят. Зато масла можно сразу взять побольше и попробовать выторговать скидку за вес. С ним на морозе ничего не сделается. Лишь бы вороны не пронюхали. Помнится, когда я жила в общежитии, они повадились воровать вывешенные в форточку продукты. Мы с соседкой долго подозревали друг друга, пока не увидели, как ворона тащит в клюве куриный окорочок. И не уронила ведь!

— Да ты меня слушаешь вообще?

— Слушаю. На красивые слова не вестись. Посмотреть и прицениться, прежде чем у прилавка останавливаться. Что мне позарез надо — не показывать, всегда быть готовой уйти, если не сторгуемся. Весы проверять, чтобы кость не подкинули или на крюке лишний груз не подвесили.

— И правда слушаешь! — восхитилась она. — Товар весь нюхай как следует. Оно на морозе-то да в сумерках больно не разглядишь, а нос никогда не подведет.

— Хорошо, тетушка.

Мы прошли мимо храмовой площади. У крыльца высилась гора еловых веток, запахло смолой и хвоей.

— Скоро в церкви венки повесят, красиво будет, — протянула Нюрка. — Барыня, а вы дом украшать будете? На солнцеворот?

Я растерялась. Дома — совсем дома, в моем прежнем мире — я всегда ставила елку. Искусственную, правда. Не ленилась тратить часы на наматывание гирлянды и развешивание игрушек. И даже клала подарки — хихикая над собой: сама себе Дед Мороз.

Новый год — семейный праздник, но не отказываться же от него только потому, что у меня так и не сложилось с семьей? Сперва было некогда — училась как проклятая, а потом — не с кем: на работе одни женщины, да и вообще всех приличных мужчин разбирают еще щенками.

— Непременно буду, — заявила я. — И елку поставим, и украсим, все как полагается.

— Елку? — удивилась непонятно чему Нюрка. — Целую елку?

— Ишь ты чего удумала! — возмутилась тетка. — А рубить ее кто будет? Нюрка, что ли? А в город тащить? А разрешение? Все ж денег стоит.

— Деньги, тетушка Анисья, всегда можно заработать. А радость…

— Какая радость без денег?

— А какая жизнь без радости? — Я улыбнулась, примирительно обнимая ее за плечи. — Не бойся, тетушка. Бог не выдаст — свинья не съест. Будут у нас и деньги, и елка, и пряники.

Нюрка восторженно запищала.

Рынок шумел, волновался непрестанной толчееей, как всегда. Тетка расправила плечи и нырнула в толпу, раздвигая ее, будто атомный ледокол льдины. Мы с Нюркой пристроились в кильватере. Луша высунула из-за моей пазухи любопытную мордочку, забавно поводя носом.

Мы прошлись по рыбному ряду, тетка, как и поучала, сперва все оглядела, не обращая на похвальбу торговцев, и остановилась у приглянувшегося прилавка.

Торговалась она азартно, со вкусом. Даже я заслушалась. Ахала. Всплескивала руками. Грозилась уйти.

Нюрка стояла рядом, завороженно шевеля губами.

— «За такие деньжищи у нее чешуя золотая должна быть», — прошептала она, повторяя.

Наконец, нанизанная за жабры на прутик связка рыб перекочевала в корзину. Однако тетка тут же выхватила ее.

— Ты что суешь, паршивец! Свежую со старьем перенизал и думаешь, я такая дура, не увижу! Да я тебя сейчас по харе этой рыбой отхожу, чтобы совесть в башку вколотить!

— Побойся бога, старая, рыба свежайшая!

— Свежайшая? — тетка вцепилась в одну из рыбин так, будто и в самом деле собиралась использовать ее вместо дубины. — Да ты глянь, зенками своими бесстыжими! — она сунула рыбу под нос торговцу. — Третьего дня в лучшем случае такое выловили! Глаза мутные, жабры бурые. Что кривишься? Не нравится как воняет? Вот и мне не нравится! Да голодный уличный кот такое жрать не станет! Вы посмотрите, люди добрые, совсем стыд потерял…

Она продолжала разоряться, пока торговец распутывал прутик и стаскивал с него рыбешек.

— И вот эту убирай! Вот же жулик бесстыжий, чтоб тебе самому такую тухлятину жрать, пока поперек горла не встанет!

В конце концов тетка забрала свежую рыбу взамен подпорченной, ловко нанизанной на прутик вперемешку с хорошей так, что сразу и не углядишь, вытребовала еще пару рыбешек, «чтоб неповадно тебе было честных людей дурить», и двинулась дальше, в другие ряды.

Корзины тяжелели. Тетка для разнообразия не стала спорить со мной по поводу списка покупок, зато отрывалась на продавцах. Кочан капусты. Яйца — целая корзина. Густые, как сметана, сливки. Стопка кругляшей из замороженного в миске молока. Масло…

— И это ты называешь маслом, мил человек? Да тут одно сало топленое!

— Побойся бога, матушка, чистейшие сливки!

Пока они препирались, я чуть расслабилась. Мороз пробирал, ноги в валенках начинали стыть. Я переступила с ноги на ногу, разглядывая, а точнее, обнюхивая соседний прилавок — с копченым сыром.

Луша вылетела у меня из-за пазухи, метнулась в сторону. Кто-то завопил.

Я резко обернулась. Какой-то оборванец тряс рукой, на которой висела разъяренная белка, вцепившаяся зубами в мякоть ладони. Рядом упала заточенная монетка.

Я схватилась за грудь, где висел кошель с деньгами. Пальцы провалились в прорезь на тулупе.

Луша разжала зубы и скакнула мне на плечо. Вор, зажимая окровавленную руку, растворился в толпе.

Вокруг загалдели.

— Барыня, вы целы? — Нюрка пригляделась ко мне и ахнула. — Вот же поганец, тулуп попортил!

— Кулема! — воскликнула тетка. — Мало того, что чуть деньги не упустила, так еще и одежду испортила. Разиня ты…

Я молча посмотрела на нее. Очень выразительно посмотрела.

Тетка осеклась. Поджала губы.

— Ну так то я. Старуха уже. Глаза не те, сноровка тоже. А ты-то молодая.

Я продолжала смотреть.

— Ладно уж, залатаем, — вздохнула она.

— Аппликацию приделаем, да и все, — пожала плечами я.

Тулуп, конечно, было жаль — хоть и поношенный и узковатый, но все же добрая рабочая одежда. Но рыдать по нему я не собиралась.

— Чего приделаем?

— Заплатку. Но красивую. Чтобы не как прореха выглядела, а как украшение.

— Опять словечки твои барские, — фыркнула тетка. Сняла рукавицу и осторожно коснулась Лушиной головы. — Защитница ты наша. Надо тебе орехов купить.

Луша довольно застрекотала.

— Ученая белка, — заметил кто-то в толпе.

— Ученая, — кивнула тетка и тут же, не меняя тона, повернулась к торговцу. — Ну так на чем мы остановились?

Впечатленный представлением, мужик сдался почти без боя.

Потом мы заглянули и за орехами. Тетка тут же отсыпала горсточку Нюрке — «побаловаться, пока зубы молодые». Та защелкала, сплевывая скорлупу на снег. Я хотела было сделать замечание, но кругом все поступали так же. Луша раскусила свой орех и начала деловито жевать, сидя у меня на плече.

— Ух, руки оттянуло, — проворчала тетка. — Домой идем?

— Погоди, еще в строительные ряды надо, — ответила я. — Мел нужен.

— Зачем тебе мел, Дашка? Известки полон погреб, спасибо муженьку твоему.

— Нужен, тетушка.

— Дашка!

— Тетушка, благодаря тебе мы сегодня хорошо сэкономили. А теперь потратим сэкономленное на то, что нужно мне. — Я потянула ее за рукав.

— Так нормальные-то люди то, что сберегли, в сундук складывают, а не переводят на всякую ерунду, — не унималась она.

— Нормальные люди в сундук складывают и потом всю жизнь на эти сбережения любуются, — усмехнулась я. — А мы с тобой, тетушка, ненормальные. Мы деньги делать будем.

— «Деньги», — проворчала она вяло, скорее уже для приличия, чем всерьез. — По миру пойду вместе с тобой на старости лет.

Я только улыбнулась и зашагала вперед.

Мел, разумеется, продавали не меньше чем по мешку, так что пришлось заплатить рассыльному — под уже привычное брюзжание тетки о моем транжирстве. Я отдала рассыльному и корзины, велев Нюрке сопровождать: дома-то никого не осталось, а сама решила на обратном пути разменять ассигнацию. Мало ли какой курс будет завтра. Пожалуй, я начинала понимать страсть «простонародья», как изволил выражаться Громов, к звонкой монете.

Едва зайдя в лавку менялы, тетка снова почувствовала себя в своей стихии. И когда наконец ударили по рукам, Зильберман вытер пот с лица ермолкой.

— Теперь я понимаю, милостивая государыня, у кого вы учились торговаться. Но при всем уважении…

— До моей учительницы мне как до луны, — улыбнулась я, а тетка просияла как красно солнышко.

Мы свернули на нашу улицу. В паре метров впереди открылась дверь, выпуская тучного господина в шубе. За господином из двери вылетел шлейф запахов. Горячего меда и жженого — сейчас, когда везде топили печи, все запахи отдавали жженым — сахара. Свежей выпечки с корицей. И… кофе. Крепкого, немного пережженого но все же кофе.

Полцарства за чашечку!

Нос мой, кажется, сам развернулся к двери, за ним последовали ноги — как у того слона, который при звуках флейты теряет волю.

Тетка ухватила меня за руку.

— Куда!

Я тряхнула головой, приходя в себя. Уже осознанно посмотрела на здание. Вывеска только с буквами, без изображения. Частый переплет окон не позволял как следует разглядеть, что внутри помещения, но за ближайшим столиком мужчина средних лет поднес к губам малюсенькую чашечку. Перед ним лежал журнал и блюдце с чем-то, что я разглядеть не могла.

Все говорило о том что место недешевое. Действительно ли я готова расстаться с приличной суммой ради кофе?

А ради маркетингового анализа?

Я шагнула к двери — и снова остановилась, тетка держалась за локоть не хуже якоря.

— Окстись, Дашка! Тебе туда зачем?

— За кофе, — фыркнула я, пытаясь высвободить руку.

— За наперсток горькой воды да хлебную конфекту отруб отдать⁈ — возмутилась она. — Ладно, на масло да сливки для постояльца — раз уж он сам тратит, то так и быть. Но на кофий, тьфу, и что только господа в нем находят!

Пока я пыталась одновременно переварить «хлебную конфекту» — что за зверь такой, интересно — и стоимость чашки кофе, тетке удалось сдвинуть меня с места и потащить дальше.

— Да и нечего тебе там делать, место барское, — ворчала она, увлекая меня за собой с той целеустремленностью, с которой обычно тащат домой родственника, склонного покуролесить во хмелю.

Впрочем, так оно и было в каком-то смысле, даром что я была сейчас трезва как стеклышко.

— Даже батюшка твой, хоть и покутить любил, по кондитерским не шлялся. В трактире для чистой публики хорошо посидеть — это завсегда. А тут…

Я не стала спорить или напоминать о своем титуле, маркетинговый анализ мне тоже сейчас был не по карману, и мысли сами собой перескочили на другое.

Запахи. Язык различает сладкое, соленое, кислое, горькое, умами… но все же большую часть вкуса дает запах. Как там нам говорили на физиологии? Сигналы от обонятельных нейронов идут сразу в центры эмоций и памяти. От всех остальных органов чувств — через таламус, который обрабатывает информацию и «решает», что отправить в кору. Запах бьет по эмоциям напрямую.

У меня есть довольно приличный набор специй. Но если уж придется регулярно готовить не только пряники, но и другие десерты, не помешала бы и ваниль. Хотя бы один стручок добыть, его можно использовать далеко не один раз.

И если уж я затеяла бисквит, нужна пропитка. Сахарный сироп и коньяк или ром для все того же аромата. Сахар я, к слову, так и не купила, на рынке его не было.

Мысли полетели дальше, прикидывая, как бы я развернулась, если бы денег хватало на все.

Орехи. Лещина здесь не редкость, сегодня же на рынке видела. Миндаль? Может и есть, вопрос в цене. Грецкий орех — тоже вопрос. Цедру лимона или апельсина. Изюм.

Я снова остановилась как вкопанная, уставившись на вывеску с гроздью винограда, выписанной любовно, словно на натюрморте. Ягодки прямо светились, хоть в рот тащи.

Неужели здесь продают фрукты? Хотя о чем это я, середина зимы. Но может хоть сухофрукты? На одних засушенных яблоках, пусть их и целый мешок, далеко не уедешь.

— А что там? — дернула я тетку за рукав.

Тетка застыла с таким видом, словно я предложила раздеться догола и пуститься в пляс посреди улицы.

— Изюм, может? — добавила я с надеждой.

— Господи, да что ж с тобой такое! — Тетка схватила меня за локоть. — Какие фрукты⁈ Какой изюм⁈

Дверь распахнулась. Парень в армяке вывалился на крыльцо, согнувшись под тяжестью корзины. Из соломы торчали бутылочные горлышки, залитые красным сургучом.

Я моргнула. Потом еще раз посмотрела на вывеску. На гроздь винограда.

Вино. Не виноград и не изюм, а вино. Тетка рванула меня прочь с такой силой, что едва не сбила с ног.

— Это ты со мной так куролесишь, а без меня что творишь? Да чтоб я тебя еще раз одну без присмотра в город выпустила! — шипела она, уволакивая меня прочь по улице. — То ей кофию захотелось! То чуть в ренский погреб не залезла! Весь город же языки до кровавых мозолей изотрет, Дашка Кошкина… тьфу, Ветрова, как муж ее бросил, в запой пошла, сама за винищем потащилась, да не простым а заморским, видать деньжищи девать некуда!

Заморское вино! Вот и ответ, где искать ром или коньяк. Только как его искать, если женщине в такие места путь заказан.

— Совсем ты с глузду съехала. Виноград на вывеске — в лавке вино, это ж ребенку ясно.

— А там тогда что? — ткнула я пальцем в позолоченную пальму на вывеске, чтобы отвлечь тетку.

— Бакалея и колониальные товары.

Я уперлась ногами в землю, изображая упрямого ослика.

— Вот туда-то нам и надо.

— Дашка!

— Постоялец велел ему сласти без меда готовить. Значит, на сахаре. Денег он на это дал. Пошли. — теперьуже я потянула за собой упирающуюся тетку.

Да… Похоже, не только мой, то есть Дашин батюшка в лавке предпочитал стиль «дорого-богато». Полированное дерево прилавков. На стенах нарисованы пальмы с золоченым контуром. Золоченые же подсвечники между стеллажами, чтобы и длинными зимними вечерами можно было разглядеть товары как следует. Расписные панели на потолке.

Однако в следующий миг, когда я действительно увидела товары, мне стало не до этой показной роскоши.

Сахарные головы — целые конусы, расставленные на прилавках как украшение и раздробленные на куски в полотняных мешочках. За стеклом витрины на бархатной подложке, словно в ювелирной лавке, лежали диковинки. Стручки ванили. Крупный очищенный белый миндаль. Засахаренный имбирь и лимонные корки в сахаре.

А за прилавком, у стены, громоздились мешки и корзины с сушеными яблоками и грушами, крупами и мукой. На стеллажах — коробочки с чаем и кофе. Бутылки большие и маленькие, примерно с четверть литра.

У меня просто глаза разбежались. А тетка, наоборот, съежилась, начала суетливо поправлять платок.

Луша спрыгнула с моего плеча и отправилась обследовать помещение.

— При всем уважении, Дарья Захаровна, не могли бы вы призвать свою ручную белочку? — сказал приказчик. — Иначе я вынужден буду выставить счет за потраву товара.

— Луша, — окликнула я без особой надежды, но белка послушно вернулась на плечо.

Придется дать ей что-нибудь прямо сейчас, чтобы она поняла: послушаешься — получишь вкусняшку. Только что?

— Лот сушеных груш, пожалуйста, — указала я на раскрытый мешок.

Если приказчику и не понравилось, что я беру тринадцать граммов сухофруктов, виду он не подал. Положил на чашку весов четыре сморщенных ломтика, щелкнул костяшками счетов. Тетка встрепенулась, напряглась.

— Тетушка Анисья, ты меня поправляй, если что, — попросила я, выразительно косясь на весы. — А то я после болезни толком по лавкам-то и не ходила, забыла все.

— Поправлю, деточка, как не поправить. — Она нависла над прилавком, сверля приказчика взглядом. — Ты, мил человек, гирьку-то протри. А то на ней пыли столько налипло, что и клейма от палаты мер и весов не видно. Белка-то, может, и не расстроится, а графине Стрельцовой, поди, не понравится, что как муж ее в отставку ушел, так в лавках гирьки полегчали.

Приказчик разинул рот, да и я сама едва не уронила челюсть, вспомнив, какими словами тетка встретила графиню в нашем доме.

— Неужто она к вам захаживает? — полюбопытствовал приказчик.

— Кто старое помянет — тому глаз вон, — важно сказала тетка. — Что там супружник ее натворил — дела мужские, не нам в это лезть. А сама графиня к Дарье давеча заезжала и чай в гостиной пила. Вся улица ее сани у нашего дома видела, и сколько она у нас пробыла, тоже знает.

Я закашлялась. Наглости тетушке не занимать, конечно. Однако подействовало. Приказчик старательно начал обтирать гирьку фартуком, выронил, а когда поднялся из-под прилавка, я готова была поклясться — гирька поменялась.

— Вот, гляньте, Анисья Ильинична, клеймо на месте.

Он протянул гирьку тетке, та придирчиво ее осмотрела.

— Не обижайся, Илюша стара я стала, глаза уже не те.

Однако когда приказчик поставил гирьку на весы, чтобы уравновесить их, понадобилось еще два ломтика груши.

Я отдала Луше ломтик, остальные пересыпала в карман.

— Еще чего желаете, Дарья Захаровна? — спросил приказчик. — Может, чая? Такого, как ваш батюшка возил, конечно, уже не достать, ну да по осени с Великого Торжища отличный привезли. Вам по старой памяти всего два отруба за фунт.

Уж не тут ли ревизору продали «тот самый, кошкинский» чай, который пить было невозможно?

— Покажете? — спросила я.

Приказчик тут же выставил на прилавок фарфоровую банку. Поднял крышку.

Чаинка к чаинке. Ровные, туго скрученные, глянцевые. И пахнут как надо.

То ли ревизора сочли за приезжего, которому можно любой мусор впарить, все равно второй раз за покупкой не придет, то ли имя графини действитеотно впечатлило приказчика. В том, что дочь крупнейшего торговца чаем в нем разбирается, сомневаться точно не приходилось.

— На полтинник взвесьте, пожалуйста, — попросила я.

Можно и побаловать себя настоящим чаем хоть раз в сутки.

Приказчик пересыпал чай в глиняный горшок с крышкой

— Как дома в свою посуду сложите, этот, верните, пожалуйста.

— Нюрка, девчонка, занесет.

— Никак вы прислугу взяли?

На самом деле приказчик просто поддерживал ни к чему не обязывающий разговор, чтобы расположить клиентку — меня то есть. Но тетка важно кивнула:

— Не все же мне, старой, спину гнуть. А уж Дарье Захаровне, голубушке, и вовсе не по чину.

Так и не решив, смеяться или злиться, я изобразила морду кирпичом. Взяла у приказчика горшок и продолжила разглядывать товары.

Сахар. Его надо купить обязательно. Изюма — немного. А вот мак в том здоровенном мешке наверняка не так дорог, его можно сразу граммов двести взять. Полфунта, в смысле.

Мак действительно оказался недорог, зато миндаль приказчик оценил в полтора отруба за фунт. Подождут макаруны. И ваниль — два отруба за стручок — полежит пока в лавке, а не у меня на кухне. Что еще?

— А в бутылках что? Уксус? — полюбопытствовала я.

Приказчик рассмеялся, точно удачной шутке.

— Вино ренское, — начал перечислять он. — Водка анисовая. Ром с Хамайки.

Тетка пихнула меня в бок. Я посмотрела на нее с самым непонимающим видом, на который была способна.

— Постоялец наш себе к ужину пожелал что-то покрепче и поароматнее.

— Чиновник столичный? — переспросил приказчик. — Тогда вот рекомендую бренди из Шаранта.

Он поставил передо мной бутылку, горлышко было не залито сургучом, как у прочих, а заткнуто обычной пробкой. Приказчик выдернул ее.

— Аромат божественный.

И в самом деле, пахло настоящим, дорогим коньяком.

— Двенадцать отрубов за штоф.

И коньяк постоит, не выветрится.

— Спасибо, как-нибудь в другой раз.

Я расплатилась, сложила все в корзину, купленную тут же, и вместе с теткой двинулась домой.

Пока я обследовала ассортимент бакалейной лавки, Нюрка не сидела без дела. Мешок мела перекочевал в сарай. Продукты разобраны: что в погреб, что в подпол, что под окно. Когда я прошла на кухню, девчонка отмывала тарелки со щелоком.

Кроме продуктов я прихватила в бакалейной лавке маленькую корзинку: их там продавали примерно так же, как в наше время — красивые пакеты, и лист бумаги. Ленты были у меня в сундуке, так что получилось достойно упаковать подарок. Осталось упаковать себя — прилично и сообразно поводу.

Вот только в сундуках у меня были или тонкие муслиновые платья, в которых разве что от крыльца до машины, тьфу, кареты с жаровней внутри добежать, или добротные, шерстяные, но отчетливо напоминающие не то халат, не то сарафан. Эти прямо-таки кричали о том, что батюшка для дочери на выданье ничего не жалел: ни отделки из шелковой тесьмы, ни шелковых же галунов, ни вышивки.

Лучше бы на учителей потратился, честное слово.

А теперь у меня выбор — околеть по дороге, зато прилично одетой, или…

Или быть той, кто я есть. Дочь купца, необразованная, не имеющая светских манер, однако наделенная здравым смыслом и кое-какими мозгами.

Я выбрала вишневое, в тон моей «парадной» шубе платье с золотыми галунами. Расчесала косу, собрала узел на затылке — строго, но, учитывая, какая копна мне досталась, красиво. Шерстяные чулки и…

И не переться же мне в княжескую гостиную в валенках? Как на грех, я не могла вспомнить, что было на ногах у обеих моих титулованных гостий. Домашние тапочки я им не предлагала, это точно. В конце концов я взяла в качестве «сменки» ботиночки из тонкой кожи — на дождливое лето или явную осень.

Перед тем как уходить, заглянула к тетке — отметиться. Та сидела у окна с прялкой, и я на миг замерла, завороженная ловкими движениями теткиных пальцев.

— К княгине я, тетушка. Не теряй.

Я опасалась, что она решит исполнить свою угрозу и потащится со мной, чтобы «бестолковая Дашка» ничего не выкинула, но тетка только осенила меня священным знамением.

— Ступай с богом, да долго в гостях не засиживайся.

— Как скажешь, тетушка, — смиренно согласилась я.

Вряд ли мне найдется о чем долго беседовать с княгиней, поэтому визит будет коротким и формальным. Отдать пряники, поблагодарить за честь, которую она оказала, придя в мой дом, смол ток и вежливо попрощаться.

План накрылся медным тазом, сразу же как я вышла на улицу. Потому что я не знала, куда идти. Я уже собралась было расспрашивать прохожих, но увидела впереди на углу квартала извозчика. И лошадь, и возница дремали, одинаково опустив головы. Рассудив, что пятак — относительно небольшая сумма, я влезла в сани под овчинную накидку. Надеюсь, вся возможная живность в ней повымерзла.

Два квартала, поворот. Дома изменились. Исчезли лавки и вывески, особняки спрятались за заборы, где красивые кованые, где глухие деревянные, но в любом случае иметь возможность держать в городе не только дом и задний двор, но и какой-никакой парк, пусть и на одно-два дерево, могли себе позволить только очень небедные люди.

С улицы дом выглядел совсем небольшим, разве что чугунная ограда на каменном основании была слишком длинной. По другую сторону ограды виднелись кусты боярышника. Даже сейчас сквозь ветки не разглядеть, что делается во дворе, а летом они превратятся в настоящую зеленую стену.

Я расплатилась с извозчиком. Остановилась на крыльце. Помедлила. Сердце колотилось как ненормальное.

Я неграмотная. Не знаю местных правил приличия. Приперлась в дом к княгине — да, по приглашению. Но, если я опозорюсь, ржать надо мной будет весь город.

Однако у меня нет лишней недели-двух, чтобы вызубрить и отработать на практике нюансы этикета.

Я резко выдохнула и взялась за дверной молоток.

Дверь открыл детина в ливрее.

— Дарья Ветрова к ее сиятельству, — представилась я.

— Проходите. — Он закрыл за мной дверь.

Я огляделась. Небольшой вестибюль, лестница вверх, раскрытая дверь в глубину дома. У стены — вешалка, рядом с дверью — банкетка.

— Позвольте вашу шубу.

Я отдала лакею шубу и платок. Уселась на банкетку, переобуваясь. Правильно ли я поступаю? Я покосилась на лакея, но его лицо выражало лишь радушие и радость от моего появления. То ли вышколен на славу, то ли я все делаю правильно. Скорее первое, но, может, я все же не опозорюсь совсем уж сильно.

— Его светлость предупреждал о вашем визите и просил сразу же проводить вас к нему в кабинет, — сообщил лакей, когда я поднялась с банкетки.

Его светлость? Я думала…

К счастью, я вовремя вспомнила, что с хозяевами не спорят. К светлости так к светлости. Посмотрю хоть, каков из себя Северский, место которого надеялся занять Анатоль.

Князь поднялся мне навстречу из-за стола. Выглядел он лет на тридцать пять. Брюнет с жесткими, хищными чертами лица. Да уж, к такому на хромой козе не подъедешь, а Ветров совсем, видимо, идиот, раз предполагал, будто князь позволит себя сместить. Если у кого бы и получилось, то не у Анатоля.

Хотя, может, князь только впечатление такое производит, а на самом деле — милый пирожочек.

Я хихикнула про себя. Милые пирожочки не становятся первыми лицами в уезде, не дожив и до сорока. Я присела в глубоком реверансе, не забыв склонить голову.

— Ваша светлость, для меня большая честь знакомство с вами.

— Рад вас видеть, Дарья Захаровна.

— Полагаю, вас удивило, что встречаю вас именно я, а не супруга, — сказал князь, жестом предлагая мне сесть. — Объясню сразу: это я попросил Анастасию Павловну пригласить вас. Вы с ней знакомы, и так было проще.

Он вернулся за стол.

— Я получил ваше прошение о денежном вспомоществовании и рассмотрел его.

Сердце заколотилось. Вряд ли меня приглашали, чтобы лично отказать.

— О вашей… ситуации в городе говорят разное.

Я наклонила голову, не зная, что сказать. С одной стороны — было бы глупо надеяться, что обо мне не сплетничают. С другой — приятного мало.

— Однако я считаю, что дети не в ответе за грехи родителей, а супруг ваш ведет себя неподобающе дворянину. Разъехаться с супругой, поняв, что семейная жизнь не сложилась, дело одно. Но публично позволять себе высказывания, которые могут навредить ее, а значит, и его чести… — Он покачал головой.

— Я рада… — начала я, и брови князя взлетели на лоб, — что слова моего супруга не расходятся с делом. Он обещал позаботиться, чтобы общество правильно поняло причину нашего расставания. Судя по тому, что вы мне сообщили, мой супруг заботится об этом весьма старательно. Заодно избавляя меня от неудобных объяснений.

Князь помолчал. Уголок его губ чуть дрогнул — то ли усмешка, то ли одобрение.

— Действительно, при таком усердии супруга объяснения излишни, — сказал он. — Хотя подобная… забота редко идет на пользу ее объекту.

Я снова изобразила светскую улыбку.

— Возможно, мой супруг полагает, что действует на пользу мне, дабы я могла научиться смирению и избавиться от греха тщеславия. Мне трудно судить о его мотивах, и потому свое мнение о его поступках я предпочту оставить при себе.

— Вы держитесь достойно, Дарья Захаровна. В вашей ситуации это немало. Я не склонен верить его россказням, а моя жена, хоть и знакома с вами совсем немного, сочла вас умной и достойной дамой. Я вижу, что в этом она не ошиблась. Но все же я должен напомнить вам об осторожности: репутация, особенно репутация дамы, очень хрупкая вещь, и потеря ее может сделать положение в обществе… затруднительным.

— Благодарю за предупреждение, ваша светлость. Я постараюсь быть осторожней.

Может осторожно утопить Ветрова в выгребной яме?

— Тогда вернемся к делам. — Князь извлек из ящика стола кошель. — Вот сто отрубов от дворянской опеки.

На миг я лишилась дара речи. Сто отрубов! И судя по звону — монетами, а не бумажные. Невероятные деньжищи.

— Я… не знаю, как благодарить вас, — выдавила я.

— Не стоит благодарности. К тому же сумма совсем невелика — ведь она выдается на год. Если в следующем году вы решите, что вам снова нужна помощь, придется писать прошение заново.

— И все же я вам благодарна. Вам и вашей супруге — это она предложила мне подать прошение и написала его за меня. К стыду своему, я неграмотна.

— Конечно, я узнал почерк собственной жены, — улыбнулся князь. — А благодарность ей вы сможете выразить чуть позже. Пересчитайте и распиш… — Он осекся. — Прошу прощения, не подумал. Тогда просто пересчитайте и поставьте крест, я сам допишу ваше имя. — Он пододвинул ко мне кошелек и исписанный лист бумаги.

— Я не буду оскорблять вас недоверием, ваша светлость, — покачала я головой.

Я прекрасно сознавала, что веду себя сейчас почти так же, как тетка с ее «он слово дал», — но, если уж на то пошло, что помешало бы князю просто присвоить половину суммы, если бы он хотел это сделать? Кто посмеет ловить за руку первого человека в уезде?

Я взяла кошелек. Тяжелый. Настоящий. Мой стартовый капитал.

Бренди из Шаранта. Миндаль. Ваниль. И много чего еще.

— Вы не представляете, насколько я вам благодарна, — сказала я. — Однако я очень надеюсь, что в следующем году помощь мне не понадобится и вы отдадите эту сумму кому-то, кто будет по-настоящему нуждаться.

— Вы не первая, от кого я слышу подобное. И признаюсь, что был очень рад, когда та дама действительно сумела за год встать на ноги. Если и у вас получится, я обрадуюсь не меньше. — Он помолчал. — На самом деле мне лестно думать, что эти небольшие деньги стали той каплей, что склонила чашу весов в нужную сторону. Не спасением, но возможностью спастись самостоятельно.

Я встала со стула и склонилась в реверансе.

— Благодарю вас, ваша светлость, за оказанное доверие. Сделаю все возможное, чтобы эта помощь не оказалась напрасной.

Он улыбнулся.

— Тогда пойдемте в гостиную. Мы с женой всегда рады гостям.

Гостиная на первый взгляд выглядела скромной. Приглушенные зеленые тона, почти нет безделушек. Но на второй взгляд становилось ясно, что скромность эта стоит куда дороже иной кричащей роскоши. Мебель темного дерева. Обитые тканью стены. Бархатные и шелковые шторы.

И елка. Высокая, до самого потолка. Украшения, правда, были самодельные — бумажные фонарики, бумажные же гирлянды, разве что бусы, похоже, были позаимствованы из шкатулки с украшениями самой княгини. Впрочем, если вспомнить, сколько стоит здесь бумага, и это явно недешевое удовольствие. А стеклянные игрушки, наверное, даже князю не по карману.

— Рада видеть вас, — поднялась мне навстречу Северская.

Она спустила с колен девочку лет двух. Темноволосую — в отца, кудрявую, одетую в кружевное платьице поверх панталончиков.

Я присела в реверансе.

— Это огромная честь для меня, Анастасия Павловна. — Выпрямившись, протянула ей корзинку. — Примите этот скромный подарок.

— Благодарю вас, — улыбнулась она, но мне показалось, будто в ее глазах промелькнуло изумление. Я опять что-то сделала не так?

Ладно, если уж княгиня простила мне чай на кухне, то уж неловкость с подарком простит. На всякий случай я решила пояснить:

— Это пряники. Вашей малышке, если ей допустимо по возрасту, или к вашему столу, если сочтете возможным…

— Благодарю вас, Дарья Захаровна, вы очень любезны. — Княгиня взяла корзинку. Девочка сразу же потянулась к ней.

— Не сейчас, — улыбнулась Северская.

Малышка подбежала к отцу, начала дергать его за штанину, пытаясь вскарабкаться, словно котенок. Князь рассмеялся и подхватил ее на руки.

Я не успела удивиться, что ребенок в таком возрасте спокойно понял «не сейчас». Девочка указала на корзинку в руках матери.

— Дай!

И потянула отца за шейный платок.

Князь снова рассмеялся — насколько же он сейчас не походил на того человека, что встретил меня в кабинете!

— Погоди, моя хорошая.

Княгиня поставила корзинку на столик и вынула один пряник. Отломила кусочек и положила в рот.

— Простите, я должна попробовать сама, — объяснила она, заметив мой взгляд. — Аленке всего два года, нужно убедиться, что не слишком сладко. Или пряно.

Она жевала медленно, задумчиво. Потом улыбнулась.

— Очень вкусно. И очень мягкий, прямо свежайший.

— Утренний.

— Заметно. Обычно пряники чуть полежат — и твердые, как камень. — Она разломила пряник пополам, протянула дочери. — На, попробуй.

Аленка схватила половинку обеими ручками. Откусила, начала жевать- очень сосредоточенно. Я едва не рассмеялась-: настолько потешно выглядело на детской мордашке то же серьезно-изучающее выражение, которое только что было на лице княгини. Попробовав еще, малышка сунула пряник в рот отцу.

Князь не стал отказываться.

— Ам!

Аленка озадаченно посмотрела на здорово уменьшившийся пряник. Нахмурилась, но не разревелась, а тут же сунула остаток в рот. Целиком, пока эти взрослые не съели все сами.

— Действительно хорош, — сказал князь, глядя на меня. — Необычный.

Княгиня кивнула.

— Еще раз спасибо, Дарья Захаровна. — Она чуть повысила голос: — Ульяна!

В дверях тут же нарисовалась горничная.

Вот, значит, как живут по-настоящему богатые люди. Никакого уединения: слуги караулят каждое слово господ. Как в аквариуме, честное слово.

И после этого Громов будет рассуждать о приватности?

Хотя… Получается, слуг воспринимают как мебель. Как неодушевленные предметы. Говорят при них что угодно, потому что они — никто. Не в счет.

И то ли зрелище русалки в валенках и ватном халате непоправимо травмировало психику постояльца— настолько, что повторять опыт не хочется, то ли он все же воспринимает меня как человека, а не только как обслуживающий персонал.

«Какая разница», — одернула я себя. Незачем пытаться влезть в голову другому. Есть поступки и прямые просьбы. Он просил о приватности — он получит приватности.

— Подай чай, — велела княгиня. — И к нему пряники.

— Слушаюсь, барыня. — Горничная испарилась.

Пока мы ждали чай, повисла пауза. Аленка сосредоточенно пыталась развязать шейный платок отца, родители с умилением за ней наблюдали. Я снова перевела взгляд на елку. Высокая, пушистая и пахнет хвоей на всю комнату.

Надо бы и мне поставить. Пусть совсем маленькую, на подоконник. Для Нюрки — была ли у нее хоть одна елка после того, как ее забрали из родительского дома? Для тетки — чтобы поворчала, а потом тайком любовалась. Да и для себя. Праздник нужен. Особенно сейчас, когда самые темные дни вот-вот минуют.

— Удивлены? — Голос князя вырвал меня из задумчивости.

Я вздрогнула.

— Простите?

— Целая ель в доме — это… несколько экстравагантно для наших мест.

Он улыбнулся, глядя на жену. Сколько тепла было в этой улыбке! И в гостиной их было уютно, как бывает только в домах, где любят и берегут друг друга — почему-то мне хотелось верить, что это не показное, настоящее.

— Анастасия считает, что для ребенка нужна сказка. Говорит, дерево должно быть целиком, как символ жизни, а не… как она выразилась? Обрубки.

— Обрезки, — поправила княгиня, чуть смутившись. — Согласитесь, Дарья Захаровна, в целом дереве есть какая-то… особая магия.

— Соглашусь, — искренне ответила я. — Это очень красиво. И очень правильно. Я тоже хочу поставить елку.

— Вот видишь, этак мы скоро введем новую моду, — рассмеялась княгиня.

— И это прекрасно. Не одному мне придется мириться с тем, что гостиная превращается в настоящий лес. Зато дочь счастлива. А это, пожалуй, стоит иголок на ковре. — Он посерьезнел. — Если соберетесь, Дарья Захаровна, обратитесь в управу за разрешением на рубку леса. Мы-то привезли из своего имения, а лес вокруг города — государственный.

— Спасибо за совет, я непременно так и сделаю, — кивнула я.

Ульяна внесла поднос. Выставила на стол три чайные пары тонкого, полупрозрачного фарфора, чайник и сахарницу. Повинуясь приглашению хозяев, я устроилась за столом, почему-то не зная, куда девать руки. Хозяйка сама разлила чай. Открыла сахарницу, наполненную колотым рафинадом.

— Угощайтесь, Дарья Захаровна, — предложила Анастасия Павловна. — И сахар тоже берите. — Она положила щипчиками мне на блюдце сразу три кусочка сахара. — Если пьете слаще, не стесняйтесь, возьмите еще сколько нужно.

Ну да. В доме владельца сахарного завода сахара точно вдосталь.

— Спасибо. Я предпочитаю несладкий. — Я отпила немного. Этот чай стоил того, чтобы его смаковать. — В… — Как же тут называют Китай? Ах да! — В Хатае говорят, будто сахар портит вкус чая.

— Не могу с ними согласиться. — Князь опустил в свою чашку кусок сахара.

Аленка потянулась к сахарнице, княгиня отодвинула ее. Ссадила малышку на пол. Та повертела головой и устремилась под елку.

— Думаю, зависит от чая,— сказала Северская, косясь на дочь. Малышка сосредоточенно пыталась надеть на куклу связанный крючком чепчик.

В дверях возник лакей.

— К вам Марья…

Он отодвинулся от проема — точнее, его отодвинули, бедняга еле удержал равновесие. В гостиную с целеустремленностью корабля под всеми парусами вплыла пожилая дама.

Нет, не вплыла. Ворвалась, разом заполнив все пространство. И дело было не только в габаритах — хотя и они впечатляли. И не в пышности юбок на фижмах — даром что за все время здесь я не видала таких, похоже, они вышли из моды, а кринолины еще в моду не вошли.

Просто есть такие люди, которые моментально оказываются в центре внимания.

Хозяева поднялись ей навстречу. Я за ними. Аленка тоже вскочила, улыбаясь во весь рот.

— Ах ты красавица моя, соскучилась! — воскликнула дама. — Поди к бабке Марье на ручки.

Она подняла девочку, звонко расцеловала. Малышка заливисто рассмеялась.

— Марья Алексеевна, позвольте представить вам Дарью Захаровну Ветрову, — вмешался князь.

Дама глянула на меня и тут же переключилась на хозяина дома.

— И ты, князь, здравствуй!

Она вернула девочку на пол. Обняла и расцеловала князя так же крепко, как и малышку. Да и княгиню приветствовала так, будто сто лет не видела. Только после этого развернулась ко мне.

Странно, но я не почувствовала себя обиженной и пренебрежения не ощутила. Все, что делала эта дама, было настолько… естественным, что ли. Как будто так и надо.

— Дарья Захаровна, познакомьтесь с Марьей Алексеевной Пронской, — продолжал князь. — Марья Алексеевна обожает наставлять молодых дам.

— А чего бы и не наставлять, чай, своих вырастила, можно и чужих поучить, — парировала та. Оглядела меня с ног до головы. — Ветрова, значит. Урожденная Кошкина. Наслышана, наслышана. Ну здравствуй, Дарья Захаровна.

Я снова изобразила реверанс.

Князь сам подвинул гостье стул. Дама уселась, расправляя фижмы, следом опустились и мы. Горничная, неслышно возникнув, поставила перед гостьей чистую чайную пару, и княгиня налила ей чая.

— А чего ж это ты, Дарья Захаровна, этак вырядилась? — поинтересовалась Марья Алексеевна, поднимая чашку. — Галуны, золото… не модно нынче.

Интересно, она же наверняка прекрасно понимает, что и сама одета по допотопной моде. Хочет поставить меня на место? Или пробует на прочность?

— Али решила, что ты боле не дворянка и нужно по батюшкиному заведению поступать? Али муж новые платья отобрал?

— Мужу мои платья не по размеру, так что они при мне. Очень красивые, очень тонкие и совершенно бесполезные зимой. — Я улыбнулась. — А мне, пожалуй, не по размеру его титул, однако я постараюсь соответствовать дворянскому званию. Правда, мне казалось, дворянское достоинство не в платьях выражается.

Я помолчала, давая словам повиснуть в воздухе. Отметила, что хозяева не стали прерывать паузу. Давали возможность мне самой за себя постоять. Или утопить себя окончательно.

Марья Алексеевна прищурилась с видом «ну-ну, что еще скажешь?».

— Кровь не водица, я действительно дочь купца Кошкина. И одновременно… — Я развела руками. — Жена дворянина Ветрова. А что до моды… Она особа ветреная, и следовать за ней зимой означает буквально продуваться всеми ветрами. Я предпочитаю оставить ветреность для лета. Даже если придется раздражать привыкшие к изысканности взгляды золотыми галунами.

Марья Алексеевна расхохоталась — так, что Аленка испуганно вздрогнула. Дама тут же опомнилась, оборвала смех.

— На вот, посмотри.

Она покрутила ложечку. Малышка подбежала к ней. Схватила ложечку и с размаху стукнула по лбу гостье. Князь начал извиняться, но она снова рассмеялась.

— Поделом мне, нечего детей пугать. — Она потрепала малышку по голове, забирая у нее ложку. — Беги, играй. А ты, Даша, молодец. Я-то думала, ты только слезы лить горазда, а ты вон зубы показываешь. Платье, конечно… не светское, но раз тебе в нем тепло и не стыдно — носи на здоровье. Главное, чтобы сама в тепле и голова в холоде. А у тебя, гляжу, голова на месте.

Я вежливо улыбнулась, не зная, что ответить. Впрочем, Марья Алексеевна и не ждала моего ответа. Она взяла пряник.

— Ишь ты, вкусный. Князь, опять твой Жан что-то новенькое придумал?

— Жан тут ни при чем. Хотя я бы попросил рецепт у Дарьи Захаровны, если ей, конечно, не жаль им поделиться.

Пока я соображала, как бы вежливо и без последствий отказать князю, Марья Алексеевна прожевала еще кусок.

— У Дарьи Захаровны? — Она снова оглядела на меня. — Значит, не так плохи у тебя дела, если на сахаре пряники делаешь.

— На сахаре? — переспросил князь.

— Да. У тебя, князь, совсем языка нет? Пряники эти без меда — чтобы понять, и особо тонкий вкус не нужен. Раз не на меде — значит, на сахаре.

Вот теперь и хозяева внимательно посмотрели на меня. Чересчур, пожалуй, внимательно.

До меня дошло.

Только что князь выдал мне сто отрубов как нуждающейся. И тут же я дарю им пряники. На сахаре. Стоимостью как чугунный мост.

Я мошенница, к тому же не слишком умная? Или пытаюсь пустить пыль в глаза? И то и другое показывает меня не в лучшем свете.

— Не на сахаре, — сказала я. — На патоке.

— Так и патока тростниковая недешева, — заметила Марья Алексеевна.

— На свекольной патоке. Его светлость, — я склонила голову в сторону князя, — продает ее за бесценок как корм для скота.

— Потому что это ужасная гадость, человек ее станет есть, только умирая от голода. А это… — Князь разломил пряник, понюхал. — Пахнет пряником, а не землей. Ни следа горечи, чистая карамель. Светлый, а свекловичная патока почти черная.

Он снова уставился на меня.

— Как и свекольный сок, ваша светлость. Черный. Пахнет землей. Однако, — я указала на сахарницу, — сахар, который вы из него получили, белый и сладкий.

Далеко не такой белоснежный, как тот, к которому я привыкла, скорее кремовый. Но все же не цвета свеклы.

— Не думаю, что вы захотите рассказать всем, как вы добились такого. Так позвольте и мне оставить при себе свои секреты.

— Моему мужу пришлось довольно долго… экспериментировать, прежде чем он подобрал способ очистить сахар, — медленно произнесла княгиня.

Час от часу не легче! Сейчас меня заподозрят в промышленном шпионаже, как бы он ни назывался в этом мире, и… Что бы такое придумать?

— Мой батюшка пытался гнать… — Я осеклась, вспомнив, что самогон здесь могут делать только дворяне. Покачала головой. — Впрочем, моему батюшке уже ничего не может навредить. Словом, он пытался найти способ сделать так, чтобы брага из патоки после перегонки…

— Да у нее тот же землистый запах, и вкус ужасный. Пожалуй, даже хуже, чем у самогона из картофеля, — хмыкнул князь.

Я моргнула. Ну и развлечения у сильных мира сего! Или просто картошка промерзла в погребе — не выбрасывать же!

— Словом, у моего батюшки почти получилось, а я подумала, что раз способ очистки годится для водки, значит, и саму патоку можно как-то улучшить. И немного исправила его рецепт.

Показалось мне или в глазах княгини промелькнуло что-то очень похожее на разочарование? Потом взгляд ее снова стал острым.

— Некоторые способы очистки свекольного сока пришлось отвергнуть, потому что в продукте оставались… вещества, которые способны повредить здоровью. Надеюсь…

— Нет-нет, все совершенно безвредно, — успокоила ее я. — Я очень люблю сладкое и не стала бы травиться сама. И тем более не осмелилась бы принести в подарок то, что могло бы повредить другим.

— Интересно. — Князь утащил со стола еще один пряник. — Вы намерены получать привилегию на свой способ очистки?

— Я не знаю, что это такое, ваша светлость.

— Если вы докажете, что ваша придумка может быть полезна отечеству, вы можете запросить у сената привилегию на производство. И тогда никто, кроме вас, не сможет использовать ваш способ сделать патоку пригодной для выпечки.

Патент! Здесь есть патенты!

— Мне нужно обдумать это, ваша светлость. Вы позволите как-нибудь подробней расспросить вас об этом?

— Разумеется, — кивнул князь. — Или, если хотите, я мог бы выкупить у вас рецепт. Мне бы не помешал способ получить больше сахара.

— К сожалению, патоку не превратить в сахар, — вежливо улыбнулась я. — С вашего позволения, я оставлю свой способ при себе.

Я поставила чашку на блюдце. Самое время вежливо попрощаться. Засиживаться в гостях у малознакомых людей некрасиво во все времена. Да и разговор начал приобретать опасный оборот.

— Я очень признательна вам, ваша светлость, за столь полезную беседу. Обязательно напишу… — я вспомнила что неграмотна и поправилась, — то есть попрошу написать и договорюсь о встрече, чтобы расспросить подробнее. А сейчас, пожалуй, мне пора откланяться. Я и без того злоупотребила вашим гостеприимством.

— И ко мне заезжай непременно. Поговорим по душам.

О, догадываюсь, как будет выглядеть это «по душам». Но заехать надо, и сделать все, чтобы выдержать экзамен. Если Ветров хочет смешать мое имя с грязью, мне нужно будет создавать о себе альтернативное мнение. Пожилые дамы во все времена любили и поучить молодежь, и взять под крылышко, если что. Не все, конечно. Но злобные старухи, завидующие молодости, мне не помогут в любом случае, и Марья Алексеевна однозначно на таких не походила.

— Обязательно. — Я сделала реверанс.

— И приезжай на благотворительную ярмарку через три дня.

— Не думаю, что у Дарьи Захаровны есть возможность заниматься благотворительностью, — сказала княгиня.

— Так от нее никто этого и не требует, — отмахнулась Марья Алексеевна. — Купит хоть сыра конфетного Глашиного на пятачок, с миру по нитке, а приюту — деньги. Смысл в другом: Даше надо на виду быть. — Она повернулась ко мне. — Чтобы все посмотрели и убедились, что муж твой — пустозвон. Сама приличная, работящая, а он тебя поливает грязью. Так надо показать, что ты не какая-нибудь там… — Марья Алексеевна не договорила, видимо, вспомнив про ребенка в гостиной. — На ярмарке-то все дамы уезда будут. Кто с вышивками, кто с пирогами, кто во что горазд.

— Благотворительная ярмарка, — медленно повторила я.

Весь уезд. Лучшие дамы.

— А выручку поделим между сиротским приютом и богадельней, — кивнула Марья Алексеевна.

Кажется, мне действительно нужно там быть. И не только ради лучших дам.

— И много народа там бывает?

— Да почитай, весь город. Купцы со своим товарам тоже будут стоять, чтобы все знали: они не только свой карман набивают, но и о сиротах заботятся. А покупать-то все это кому-то нужно будет! Ярмарка — не хуже Великого Торжища выйдет.

— Ну уж вы сказали, не хуже Торжища, — хмыкнул князь.

Марья Алексеевна отмахнулась от него, будто от несмышленыша.

— Весь уезд будет, куда там городу.

А у меня в голове застучали костяшки счетов. Весь город. Весь уезд.

Фокус-группа — как воспримут непривычные пряники. Почти бесплатная реклама на весь город — нет, на весь уезд. И возможность показать себя не как бедную родственницу, попрошайку, а как равную в этом обществе. Расходы? Да. Но это инвестиция.

— А участвовать тоже все могут? — спросила я. — Со своим товаром? Нужно как-то прилавок сделать? Какой-то взнос?

— Да ты никак участвовать собралась? — удивилась Марья Алексеевна.

— По мере сил. Сегодня его светлость, — я поклонилась князю, — очень мне помог от лица дворянской опеки. Долг платежом красен. Мука не слишком дорога, патока…

— Патоки я вам и бесплатно бочку пришлю, — пожал плечами князь. — Ради такого дела.

— Вы очень добры. Остальное… тоже подъемно. Пряностей у меня немного есть. Сироты из приюта нуждаются явно больше меня.

— Вот это дело говоришь, — хлопнула себя по коленям Марья Алексеевна. — Что ж, место тебе я найду. Пряники там, конечно, не только твои будут, но думаю, если старухи вроде меня твои распробуют — сметут. Еще и домой прихватят. Пуд осилишь?

— Осилю, — кивнула я.

— Так тому и быть. Но смотри, если поймешь, что не справляешься, накануне мне весточку пошли.

— Непременно.

Прощалась я по всем правилам. Реверанс княгине. Поклон князю. Благодарности за гостеприимство. Марья Алексеевна обняла меня, велела заходить в гости и не стесняться.

Лакей подал шубу. Я накинула платок, вышла на крыльцо.

Холод ударил в лицо. Морозный воздух обжег легкие.

Я остановилась на ступеньках.

Пуд. Шестнадцать килограммов пряников.

Если брать по сорок граммов на штуку… Я попыталась прикинуть в уме. Четыреста. Четыреста пряников.

На кухне — только я и Нюрка. Печь одна. Противни… два, от силы три за раз. Патока… хватит ли той что у меня уже есть? Тесто месить. Раскатывать. Вырезать. Выпекать. Остужать. Упаковывать.

Четыреста штук.

За три дня.

Господи, во что я ввязалась⁈