Что ж, глаза боятся, а руки делают. Сейчас по дороге домой продумаю, как мне организовать это пряничное безумие, и начну, благословясь. Главное — ввязаться в бой, и я в него уже ввязалась. Там видно будет.

Носа коснулся запах кофе.

Или…

Или обдумать все спокойно за чашечкой кофе? Я спустилась со ступенек княжеского крыльца. Завертела головой туда-сюда, как сорока. Вон она, кондитерская. Зайти?

Конечно, выглядит все это так, будто только что полученные деньги жгут мне руки. Только разжилась финансами, и сразу по кондитерским. Но…

Но должна же я знать, чем остался недоволен постоялец!

Я тряхнула головой и двинулась к тяжелой дубовой двери, из-за которой так призывно пахло кофе. Как следует потопала на ступеньках — даром что снег не успел толком налипнуть на валенки — и, собравшись с духом, шагнула внутрь.

Колокольчик над дверью звякнул. На меня обратились шесть пар глаз: хозяина за прилавком у дальней стены, подавальщицы и посетителей — одного у прилавка, остальных за столиками с мраморной столешницей.

Столешницы-то были мраморными, полированными. Зато стулья выглядели очень неудобными — легкие, с прямыми спинками. Будто намекали: нечего тут засиживаться. Ты пришел не отдыхать, а показать, что тебе по карману дорогое место, и продемонстрировать тонкий вкус. Вот, дескать, не вином наливаюсь в трактире, а чашечку кофе держу двумя пальчиками.

Действительно, даже «дорого-богато» здесь выглядело изящней. Окна с частым переплетом тщательно вымыты, чтобы стекла пропускали внутрь достаточно света. Полы натерты мастикой. На стенах вместо позолоченных пальм — изящные гирлянды цветов.

Мужчина у прилавка развернулся к залу, и я узнала доктора. Он поклонился мне первым, я вернула поклон.

— Как здоровье вашей тетушки? — спросил Матвей Яковлевич.

— Вашими стараниями, — улыбнулась я. — Она на ногах, бодра и даже не вспоминает о приступе.

Он покачал головой.

— Удивительно. Просто удивительно. Впрочем, иные люди старой закалки оказываются куда крепче молодежи. Взять хоть Марью Алексеевну.

— Пронскую? — переспросила я. Тут же обругала себя: мало ли Марий Алексеевн в городе. Но доктор кивнул, и я добавила: — Вы с ней знакомы?

— Кто же с ней не знаком. В уезде мало что делается без ее ведома и без ее мнения.

— Вот как… — задумчиво протянула я. — Спасибо, Матвей Яковлевич, вы не в первый раз очень кстати находите слова.

— Не стоит благодарности. — Он отступил на шаг и поклонился. — Позвольте не отвлекать вас боле.

Я поклонилась в ответ, поняв намек.

Доктор устроился за столиком неподалеку. От дальней стены отделилась хорошенькая подавальщица, забрала за прилавком поднос и с поклоном поставила его перед доктором. Сказала что-то вроде бы по-французски, доктор ответил на том же языке.

Я повернулась к прилавку. Что ж, посмотрим…

Витрина выглядела сухим отчетом об ассортименте, а не приглашением попробовать что-нибудь новенькое. Как будто сюда приходили, уже зная, что возьмут. Нет, конечно, и в наше время хватало людей, которые заглядывают в любимое место за совершенно определенным лакомством, но все же обычно витрина призвана соблазнять: а вот что еще у нас есть, смотри, как вкусно выглядит!

Здесь же… Деревянные полки, побеленные… надеюсь, известью. На них небольшой поленницей светлые ровные палочки, плотные на вид, но вроде не сухари. Савоярди, сказала бы я, если бы была уверена, что здесь существует савоярди. Рядом — горка одинаковых печений. Еще одна горка — пряники. Тонкие листы… похоже, вафли. Леденцы в цветных полуоткрытых бумажках аккуратно лежат рядком. Сразу видно, дорогой товар.

Хозяин смотрел на меня с радушной улыбкой, но мне почудилось, что она с каждой секундой становилась все более искусственной. Похоже, я слишком долго выбирала, здесь так не принято.

Но и тыкать пальцем наугад я тоже не хотела.

— Что у вас подают к кофе? — спросила я.

— Бисквит. Хлебная конфекта. Вафли. Конфекта леденцовая, — с сильным французским акцентом ответил хозяин.

— Хлебную конфекту, пожалуйста.

Должна же я узнать, что это такое!

— Извольте. С вас два отруба.

Я расплатилась, уселась за столик неподалеку. Вскоре подавальщица поставила передо мной чашечку кофе — на три столовые ложки, не больше — и блюдце…

С печенинкой.

Одной-единственной печенинкой.

Кажется, я начинала понимать, почему тетку настолько сильно душила жаба.

— Votre café, madame, — прощебетала подавальщица.

— Мерси, — улыбнулась я в ответ.

Кофе по крайней мере был крепким. Горьковатым, пережженным — совсем чуть-чуть, но я-то чувствовала — однако крепким. Печенье — плотным, очень похожим на затяжное, но почти без сахара. Как будто клали его ровно столько, чтобы тесто перестало быть пресным на вкус — и не более того.

Значит, основное тут — кофе. Заморский дорогой напиток. Остальное — только сопровождение, и подобрано так, чтобы долго хранилось.

М-да, как-то я совсем по-другому представляла себе кондитерскую. Хотя, если подумать — просто другое время. И другие вкусы.

Однако не напугаю ли я постояльца своими вариантами десертов? Он, конечно, сказал «на ваше усмотрение» — но, как выясняется, мое «усмотрение» может быть очень далеко от его представлений о вкусных десертах.

Ладно. Не попробуешь — не узнаешь.

Я доела печенье, запив кофе, и вышла на улицу — пока посетители кондитерской не просверлили во мне дыры взглядами. Одинокая женщина за столиком — к слову, в заведении не было ни одной дамы. Это тоже придется запомнить и учитывать.

Разговор с доктором напомнил мне еще кое о чем. Доктор велел мне принимать камфару, разведенную в вине, для укрепления сил. Конечно, следовать его рецепту я не собиралась, но у нас в доме из лекарств только мед и, возможно, самогон. Надо бы посмотреть, что есть в местных аптеках. По дороге сюда я видела вывеску, на которой красовались весы с чашечками и ступка с пестиком.

Через четверть часа я толкнула дверь, из-за которой густо пахнуло пряностями, чем-то химическим и шоколадом.

Самым настоящим шоколадом!

Но когда я закрыла за собой дверь, в нос шибануло камфарой, уксусом и почему-то табаком. Неужели шоколад мне почудился? Обидно. Однако я пришла сюда за лекарствами, значит, все равно заглянула не зря.

Аптекарь — пожилой, тощий, носатый — при моем появлении отставил в сторону ступку, и мне снова почудился запах шоколада.

— Гуттен таг, фрау. — Он оценивающе оглядел меня поверх очков. — Чем могу служить?

— Добрый день.

Я подошла ближе к прилавку. В ступке у аптекаря было что-то плотное, густо-коричневое. Я принюхалась. Неужели?

— Простите, это у вас шоколад? — спросила я.

— Я. Да, — поправился он. — Питает тело, отшень хорошо для выздоравливающих.

А для здоровых — еще лучше. Жаль, состав не посмотришь. Впрочем…

— В этом средстве только какао-бобы или еще что-то?

В глазах аптекаря промелькнуло удивление, однако он ответил.

— Fructuum cacao libra una. Sacchari albi finissime pulverisati unciae octo.

Я моргнула. Покопалась в памяти, надеясь отрыть в ней хоть какие-то знания латыни. Но если они там и были когда-то, то оказались похоронены слишком глубоко. Куда глубже сопромата.

Ладно. Попробуем размышлять логически. «Фруктум какао» — понятно. «Уно моменто»… в смысле, не знаю, что такое либра, но этой самой либры — одна штука. То ли веса, то ли объема. «Сахари» тоже вроде понятно, «альби»… альбинос? Белый? В пульверизаторе… Нет, бред. Хотя… Распылять. Порошок. Порошок белого сахара и унциа окто. Октопус… в смысле, восемь унций.

Я почувствовала себя гением, в одиночку расшифровавшим египетские иероглифы.

— Какао-бобы и сахар, я правильно поняла? В пропорциях?..

— Один к двум, — подсказал аптекарь.

Лучше бы, конечно, чистый какао-порошок, но мечтать не вредно.

— Сколько вы за него просите?

— Пять отрубов за фунт.

Жаба придушенно квакнула. Я приказала ей заткнуться.

— Четверть фунта, пожалуйста. А масла какао у вас случайно нет?

Гулять так гулять.

Аптекарь моргнул.

— Это основа для мазей и суппозиториев. Зачем оно вам?

— Душу смазать, — хмыкнула я.

Наверное, я могла бы обойтись без таких дорогих ингредиентов. Тем более что постоялец мне определил четкую сумму на расходы, и шоколад в нее однозначно не вписывался. Но бог с ним, с постояльцем. Не только же его баловать, себя тоже можно. Немножко.

Душа горела не хуже, чем у алкаша. А мозги уже перебирали варианты.

Шоколадные пряники. Будут стоить как крыло от самолета. Я прикинула в уме цифры. Да. В розницу шоколадные пряники будут стоить как вяземские. Причем основная стоимость придется как раз на какао. И, разумеется, таким пряникам нечего делать на благотворительной ярмарке. Узор из шоколадной глазури — уже дешевле, но все равно…

По-хорошему, покупку следовало бы отложить до момента, когда у меня действительно будут деньги. Однако душа настойчиво намекала, что чаем… то есть выпитой чашечкой кофе ее не обманешь. Душа требовала шоколада.

— Так что, фрау берет олеум какао? — вернул меня в реальность аптекарь.

— Беру. — Сгорел сарай — гори и хата! — Полфунта.

Глаза аптекаря распахнулись так, что стали, кажется, больше очков.

Впрочем, он почти сразу же изобразил невозмутимость, подчеркнуто тщательно взвесил требуемое, завернул в пергамент и перевязал шпагатом.

Руки так и чесались схватить, нанюхаться до одури… вот только растает в руках-то. Да и не расплатилась я.

— Желаете что-то еще?

А зачем я сюда зашла вообще? Ах да. Аптечка. Жаропонижающее, капли от насморка, что-нибудь от горла, пластырь, местный аналог пантенола — при дровяной печке это просто насущная необходимость.

— Что у вас есть от температуры?

Аптекарь снова сдвинул очки на кончик носа, посмотрел на меня поверх них.

— От температуры? Простите, фрау, я вас не понимать. Температура есть свойство воздуха или физических тел. От нее не бывает лекарств. Или вы хотите… изменить климат?

Голос его стал мягче и ласковей. Ну да. С сумасшедшими не спорят. Особенно если те готовы разом купить столько какао-масла, что хватит половину города облагодетельствовать суппозиториями.

— Прошу прощения, я неправильно выразилась. От жара.

— А-а! — просиял он. — Горячка! Так бы и сказали. Cortex Chinae. Кора хины. Отличное средство.

Хина? А не ввести ли мне здесь моду на джин-тоник? Хинин, вода, сахар, лимон и алкоголь. Нет, пожалуй, не получится. Нет здесь солдат, в которых нужно хоть как-то впихнуть средство от малярии. Горькое до невозможности.

— Но лучше, конечно, кровопускание, — добавил аптекарь.

— Спасибо, пожалуй, обойдусь — и без хины, и без кровопускания.

Я прогнала из мыслей образ тетки со стаканом газировки в руках и видение себя, кровожадно подбирающуюся к ней с ланцетом.

— Как будет угодно фрау, — ровным тоном произнес аптекарь.

— Может быть, вы предложите что-нибудь другое?

— Если жар от простуды, шафран может послужить потогонным.

— Беру! — воскликнула я прежде, чем сообразила, что шафран и в моем прежнем мире безумно дорог, а здесь…

— Половины золотника будет достаточно?

Пока я вспоминала, сколько же это, аптекарь добавил:

— Имейте в виду, вам нужно будет взять четыре ниточки на стакан теплого молока И не бейте его кипятком, шафран любит, чтобы жидкость минуту-другую отошла от ключа.

— Да, половины золотника будет достаточно, — кивнула я, размышляя о золотистом тесте. Не просто так шафран настолько дорог — он придает такой благородный, солнечный оттенок, который ничем другим из природных красителей, пожалуй, не достичь.

И с ним лакомства тоже будут не для всех.

«Транжира ты, Дашка», — зазвучал в голове голос тетки.

«Транжира», — покаянно согласилась с ним я.

— Чего еще изволите?

— А от головы… в смысле, от головной боли что-нибудь предложите?

— Какая именно головная боль беспокоит? — вопросом на вопрос ответил аптекарь.

«Какая». А что она, разная бывает? Голова или болит, или нет.

Похоже, вид у меня стал вовсе непонимающий, потому что аптекарь начал перечислять:

— Если от полнокровия — тогда лучше пиявок на виски средства нет. Хотя фрау слишком юна и стройна. В вашем возрасте голова чаще всего болит от нервных расстройств. В таком случае советую лауданум. Опийные капли.

— Э-э-э, — только и смогла протянуть я.

Отличная домашняя аптечка собирается. Порошок хины, банка с пиявками и…

— А что-нибудь полегче есть? Не настолько… радикальное?

— От головных болей, из-за волнений, свойственных юности, может помочь настой мяты, — сказал аптекарь.

— Давайте, — обрадовалась я.

А я-то голову ломала, где взять мяту посреди зимы. Да это не аптека, а сокровищница!

Аптекарь поставил на прилавок глиняный пузырек с горлышком, перевязанным пергаментом.

Я заставила себя вспомнить, что пришла сюда за лекарствами, а не за продуктами.

— Еще что-нибудь от насморка, пожалуйста.

— Лучше всего нюхательный табак. Отлично прочищает нос.

Табак. От насморка. Пожалуй, хватит с меня современной медицины. Я как-нибудь по старинке: мед, горячее молоко, сушеная малина… О!

— Камфарная мазь есть у вас?

— Конечно.

Он поставил передо мной глиняную баночку. Запах чувствовался даже сквозь бумагу, которой было завязано горлышко. Универсальное средство. Учитывая альтернативы, пригодится и виски помазать от головной боли, и грудь при кашле, да и от насморка… хоть и не прочистит так радикально, как нюхательный табак, но дыхание облегчит.

— Беру.

— Еще осмелюсь предложить фиалковый сироп от кашля и грудных болезней. Хорош также как слабительное для детей и чувствительных натур.

Фиалковый сироп? Здесь? Хотя чему я удивляюсь после шоколада?

— В нем только фиалки и сахар? — уточнила я на всякий случай. — Больше ничего… успокаивающего или стимулирующего?

— Только чистые и ароматные цветы без следов высыхания и гнили из аптекарского огорода государыни императрицы. Чистейшая ключевая вода. И сахар. У меня остался флакон в четыре унции.

— Беру.

Совершенно натуральный фиолетово-сиреневый краситель. Еще и меняет цвет в зависимости от кислотности. Добавить в него кислоты — покраснеет, немного соды — позеленеет. А какие узоры можно будет нарисовать на пряниках! Украшения на пирожных!

Аптекарь оглядел выстроившиеся на прилавке свертки и баночки. Покачал головой и выудил из шкафа корзинку.

— Я был бы отшень признательный, если бы фрау нашла возможность вернуть ее мне.

— Конечно. Я пришлю служанку.

— Желаете что-то еще?

Жаба уже не квакала. Тихо сипела, предчувствуя надвигающуюся катастрофу.

— Пожалуй, хватит. Иначе я оставлю вас без товара, — улыбнулась я.

И придется продавать почку, чтобы расплатиться.

— У меня самые лучшие поставщики, потому без товаров вы меня не оставите, — в тон мне ответил он.

Защелкал костяшками счетов.

— Итого двадцать пять отрубов серебром.

Четверть тех денег, что князь выдал мне на год! Безумие!

Жаба подняла голову, напоминая, что, если моя затея не взлетит, через полгода я очень сильно пожалею о потраченных сегодня деньгах. А она могла и не взлететь. Собственное дело — всегда риск, сколько ни пиши бизнес-планов, в любой момент может случиться что-нибудь непредвиденное… и плакали вложенные денежки.

— Записать на ваш счет? — спросил аптекарь.

— Нет-нет. — Я мысленно содрогнулась, представив очередное явление кредиторов, на этот раз моих собственных.

Да, я рискую. Но я не влезаю в долги. Я не авантюристка, ставящая на удачу. Я технолог. И я знаю, что делаю.

— Я расплачусь немедленно. Серебром.

— Серебром? — переспросил аптекарь, и в который раз за последние четверть часа его глаза стали больше стекол очков. Похоже, благородные дамы не носят с собой крупные суммы наличными.

Он откашлялся.

— Но это похвально. Отшень похвально.

Я стала отсчитывать монеты. Аптекарь выудил откуда-то бумагу, скомкав ее, начал раскладывать между товарами, чтобы сосуды не звенели и не болтались. По нашим меркам — ничего особенного. По местным, тридцать змеек за десть — двадцать четыре листа. Надо будет разгладить, пригодится.

— Скоро солнцеворот. Не гут переносить долги на новый год. Это приносит несчастье. — Он кивнул, убеждая то ли меня, то ли себя самого. — Вы поступаете мудро, фрау.

Он пододвинул корзину ближе ко мне, покачал головой.

— Вам будет тяжело. Я пошлю мальчишку, чтобы отнес к вам в дом.

— Нет-нет, я справлюсь.

Пальцы будто сами вцепились в ручку — стоило мне только представить реакцию тетки на мои сегодняшние покупки. Одна я, может, и пронесу их в дом тихонько, минуя тетку. Может, вообще в лавке оставлю, чтобы не привлекать ее внимания. Но мальчишка точно не останется незамеченным.

Даже думать не хотелось о том, сколько всего я услышу, когда тетка узнает, какую сумму я потратила в аптеке. И вот, казалось бы: я — взрослая женщина. Сама себе хозяйка. Деньги, которые я сегодня потратила, — мои собственные. И скандалов я давно не боюсь, работа с людьми закаляет.

Но тетка не дурная начальница, которой можно бросить на стол заявление в ответ на хамство. И не капризный клиент, которому можно, в конце концов, просто отказать в обслуживании: свои нервы в любом случае дороже любых денег. С теткой нам жить вместе. В одном доме. А самое главное — она действительно беспокоится. За дом, за меня, даже за Нюрку — вон, платок отжалела. И за себя, разумеется, как без этого.

Поэтому меньше будет знать — крепче будем спать. Все мы.

После такого транжирства зайти в бакалейную лавку и расплатиться за четверть штофа настоящего бренди из Шаранта и два стручка ванили оказалось сущей ерундой. Пусть будут. Корзинку я оставила в лавке: пока она не отапливается, масло не растает и не испортится. Прихватила с собой только камфарную мазь и поднялась наверх.

Не зря я решила спрятать контрабанду. Тетка высунулась из своей комнаты, едва я шагнула с лестницы в коридор.

— Дашка, где тебя носит!

— У княгини, тетушка. Как я тебе и говорила.

Она смерила меня с ног до головы подозрительным взглядом.

— А корзинка где? С пряниками?

— У княгини осталась. Не требовать же мне ее обратно.

Тетка поджала губы. Жадность боролась в ней с желанием угодить важной даме.

— И она тебя не выгнала?

— Нет, чаем напоила. Она очень милая.

Я двинулась к себе в комнату, раздеться. Тетка не отставала.

— Милые-то они все милые, а за пазухой камень держат. Княгиня-то Северская, говорят, Стрельцовой лучшая подруга.

— Хватит об этом, тетушка.

Скинув шубу с плеч, я едва не застонала от облегчения. Красивая она, конечно, но до чего же тяжелая.

— Не до ругани нам с тобой сейчас. Я подрядилась напечь пуд пряников к благотворительной ярмарке.

— Сколько? — Тетка ахнула и плюхнулась на сундук.

— Пуд, тетушка. За три дня. Так что хочешь помочь — помоги, а не хочешь помогать — хотя бы не мешай.

— Дашка, ты чем думала? — начала было тетка, но я ее перебила:

— Чем я думала, уже неважно. Слово дано, а купеческое слово крепкое, обратно не забрать.

Я взяла с крышки сундука домашнее платье — переодеться.

— Так ты ж дворянка!

— И дворянское слово тоже крепкое. Или хочешь, чтобы весь город говорил — дескать, Дашка Кошкина вся в батюшку! Тот вор и проходимец, и она только и обманывать горазда.

— Как ты смеешь про батюшку своего…

— Так то не я, то люди скажут. Как будто сама не знаешь, что у них язык без костей: лишь бы напраслину на кого-нибудь возвести.

Этот аргумент был тетке понятен.

— Оно, может, и правда, болтать люди любят, и слово держать надо, — засомневалась на миг она, но тут же опомнилась. — Да только что нам с той ярмарки? Она ж благотворительная! Все деньги приютам да больницам, а нам шиш — расходы одни.

— А нам с той ярмарки — имя. Ты сама подумай, тетушка. Кто на благотворительные ярмарки ходит? Те, у кого деньги есть. Дворяне, купцы первой гильдии, чиновники с женами. Те самые люди, которые потом к нам в лавку придут — если им понравится.

— В какую лавку?

— В нашу, тетушка. Али я не своего батюшки дочка? Он чаем торговал, а я пряниками буду.

— Их на каждом углу продают.

— Тем более покупателей надо заранее приманивать.

Тетка всплеснула руками.

— В уме ли ты? Свидетельство купеческое батюшкино недействительное, надо будет новое оформлять. Взнос гильдейский платить. Торговое свидетельство делать. Беготня, расходы. А муж твой узнает — вовсе удержу ему не станет. Скажет: мало того что блудница, так еще и лавочница.

— На мужа оглядываться — с голоду подохнуть, а брань на вороту не виснет. — Я расстелила уличное платье на сундуке, пусть проветрится. Снова повернулась к тетке. — Голодать я не хочу, и жить милостью постояльца тоже: он сегодня здесь, а завтра ревизию закончит да и уедет к себе в столицу. А нам что — зубы на полку класть? Так что лавка у меня будет. С пряниками. Неужто такие невкусные, что никто не купит?

Луша, которая все это время лежала клубочком в своем гнезде, выскочила из него и застрекотала.

— Пряники-то вкусные, — согласилась тетка, — да только одной муки туда сколько уйдет! А дрова?

Точно, мука! Вовремя тетка о ней напомнила. Я гаркнула на весь дом:

— Нюрка!

Через пару секунд девчонка просунула голову в дверь.

— Чего желаете, барыня?

Я достала из кошелька несколько монет.

— Сбегай до ленивого торжка, купи мешок муки ржаной и мешок пшеничной. Заплати рассыльному…

— Еще чего, рассыльному платить! — возмутилась тетка. — Давай сюда деньги. Сама схожу, санки возьму, на санках и дотащу все. Еще, глядишь, и сторгую чего: вы-то, молодые, когда еще торговаться научитесь.

— Как скажешь, тетушка, — не стала спорить я. — Тогда мы с Нюркой пока с кухни все лишнее в лавку вытаскаем, чтобы было где с пряниками развернуться.

— Да на что ж тебе нашу кухню занимать? А постояльцу где готовить станешь? Он-то не съехал пока, живет! Постоялец нам нужен: когда еще твои пряники деньги приносить начнут, а он сейчас платит.

— Правда твоя, тетушка. Да только где мне пряники печь? Не костер же во дворе разводить?

— А черная кухня на что?

— Черная кухня? — переспросила я.

Тетка хлопнула себя по лбу.

— Опять я забыла, что ты беспамятная. Ее, почитай, как с батюшкиной смертью закрыли, так и не открывали. Бери ключи, пойдем покажу. — Она махнула рукой Нюрке. — И ты с нами ступай.

— Почему закрыли? — полюбопытствовала Нюрка.

— Потому что приказчикам, мальчишкам, горничным и прочим судомойкам платить надобно и кормит их хозяин. А чем платить и на что кормить, если кормилец на том свете?

Нюрка горестно вздохнула.

— Вот то-то и оно, — кивнула тетка. — Лучины берите, чтобы в темноте не спотыкаться.

В самом деле, за окном уже серело. По часам — еще середина дня, а по солнцу спать пора. Никаких лучин не напасешься.

Я фыркнула про себя: оставила сегодня в аптеке кучу денег, а на лучинах экономить собралась.

Луша спрыгнула со стола, собираясь нас сопровождать.

— Да погодите, я оденусь, чтобы туда-сюда по лестнице не бегать, — сказала тетка. — К тому же нетоплено там.

Подождав, пока она выйдет из своей комнаты, мы спустились по черной лестнице в сени, откуда вела дверь в лавку. В полутьме я споткнулась о порог. Выронила лучину. Ударившись об пол, она тут же погасла — и хорошо, пожара еще не хватало. Кое-как восстановив равновесие, я присела на корточки, ощупывая пол. Где же она?

— Что там, барыня? — спросила Нюрка у меня из-за спины.

— Лучину выронила.

— Дайте-ка я посмотрю.

Она протиснулась мимо меня. Присела.

— Нашла!

Нюрка зажгла выроненную лучину от своей, вернула ее мне. Огляделась.

— А где барыня Анисья Ильинична?

Я моргнула. Вот дверь, из которой мы пришли — открытая, но тетка через наши головы точно не перепрыгивала.

Вот дверь в лавку. Закрытая. Больше деваться некуда.

— Дашка, ты где там застряла? Ключи давай!

Голос прозвучал совсем рядом. Я повернулась в ту сторону. Стена.

— Тетушка, ты где?

— Да тут я, кулема! Глаза разуй!

— В стене, что ли?

В то, что тетка стала призраком и научилась ходить сквозь стены, я не верила ни секунды. Но…

— Да что ты там копаешься!

Она выступила из темноты, я подпрыгнула… и наконец увидела в свете лучины узкий закуток. Сени были г-образными, и в прошлый раз, в свете со двора, я просто не разглядела их до конца.

Там, в глубине, и обнаружилась нужная дверь.

Тетка выхватила у меня из рук ключи, проскрежетал замок.

Пахнуло той же пылью и затхлостью, что и в лавке. И холодом изнутри действительно тянуло. Я поежилась, шагнула внутрь вслед за теткой. Приподняла лучину повыше, оглядываясь.

Печь. Огромная печь во всю стену — вот, оказывается, как отапливалось и соседнее помещение лавки. Напротив, у уличной стены — очаг с подвешенным над ним котлом, видимо, варить похлебки и греть горячую воду. Здоровенный разделочный стол и полки с кучей утвари, которая сейчас терялась в полумраке.

— Тетушка, да ты просто спасительница! Здесь не то что пуд пряников испечь — здесь полк накормить можно!

— А ты что думала? — Тетка задрала нос. — Людей-то в доме было сколько! В одной лавке только приказчиков трое да мальчишек дюжина — по всему городу покупки разносить! Про домашних слуг я вовсе не говорю. Только успевай за всеми приглядывать — зато самим воду таскать, как бабам деревенским, не приходилось.

Она сникла.

— Так я могу таскать, барыня Анисья Ильинична, — пискнула Нюрка.

Все, видать, боялась, что ее выставят на улицу.

Тетка только махнула рукой и отвернулась, утирая глаза уголком платка.

— Все будет, тетушка, дай только время. — Я обняла ее за плечи.

Тетка шмыгнула носом и выпрямилась.

— Ладно, пойду я, — подчеркнуто сухо проворчала она. — Пока есть еще у кого муку покупать, а то закроются все.

Я подошла к печи. Махина. На десять хлебов, как говорили в старину. А может, и больше. Несколько тонн кирпича. Такую разом не протопишь, придется начинать буквально с одного-двух поленьев, чтобы стены не треснули. Поначалу они будут «плакать» конденсатом. Возни до утра, а сколько уйдет дров…

Я отодвинула заслонку, сунулась внутрь вместе с лучиной. Луша соскочила с моего плеча, упрыгала внутрь, однако я не успела испугаться и даже ее окликнуть. Белка вернулась и, снова вскарабкавшись на меня, застрекотала.

Одобрила.

Или мне так показалось, поэтому и самой хорошо бы проверить.

Я поднесла лучину ближе к поду, поводила ею туда-сюда, разглядывая. Целый, без трещин, уже хорошо. А тяга? Есть она или за то время, пока печь стояла без дела, в трубе мыши гнезда свили?

Огонек лучины не колебался, но это еще ни о чем не говорило. В холодной трубе может стоять воздушная пробка из ледяного воздуха — если сразу разжечь печь, теплый воздух может «упереться» в нее и вместо того, чтобы выходить на улицу, как положено, задымит все помещение.

— Нюрка, принеси-ка с нашей кухни пару полешков и бересты, — велела я. — Да соломы прихвати, которой бутылки переложены.

Девчонка умчалась. Я подошла к печной трубе, подняла лучину, приглядываясь. Вьюшка закрыта — оно и понятно, чтобы остатки тепла из помещения не выдувало. Хотя какие уж там остатки. Я поежилась: надо было на тетку посмотреть да тоже одеться. Тут наверняка даже тараканы повымерзали.

Я взобралась на шесток, открыла вьюшку. Сунула в прочистную дверцу лучину. Огонек стал ярче. Вроде есть тяга.

Луше, кажется, наскучил осмотр печи. Она спрыгнула на пол, проскакала по столу — гляди, мол, какой шикарный.

Шикарный, спору нет. На полкухни, из здоровенных деревянных плах — даже представить себе трудно, что существовали такие деревья. Только скоблить его и скоблить, проливать кипятком и снова скоблить добела, промыть щелоком и опять кипятком. Когда высохнет после всего этого — тогда и можно будет месить тесто.

В углу загрохотало. Я подпрыгнула. Луша вылетела из темноты будто кот, своротивший цветочный горшок и сам испугавшийся шума. Вскарабкалась на меня, цокнула.

— Ты специально, что ли, тарарам устроила? — догадалась я.

Подошла к углу, откуда выскочила белка. Покачала головой. Конечно, загремит, если…

— Барыня! — заполошно окликнула Нюрка. — Вы целы? Как бабахнуло, я чуть с лестницы не свалилась!

— Цела. Луша листы железные уронила.

И ими тоже придется заниматься. Пока стояли без дела, успели заржаветь. Значит, отодрать песком до чистого металла, а потом смазать маслом и прокалить. Повторить. Чтобы масло образовало темную антипригарную пленку — тефлон наших прабабушек.

Я взяла у Нюрки пук соломы, скрутив тугим жгутом, подожгла и сунула в прочистную трубу. Дым повалил мне в лицо. Но не успела я расстроиться, как огонь, будто поколебавшись, разгораться ему или нет, вспыхнул, и я в последний миг выпустила солому из пальцев, чтобы не обжечься. Воздух тут же утянул ее в трубу.

Есть тяга. Все хорошо.

И было бы еще лучше, если бы Луша опять не своротила что-то — в этот раз деревянное, судя по звуку. Пришлось смотреть. Как одна маленькая белка умудрилась уронить здоровенную квашню для теста? Чистая, но рассохлась. Это не страшно: замочить, и послужит еще…

Я продолжала осматриваться, и вскоре стало ясно: на черной кухне при всей ее кажущейся неприглядности есть все для работы. Мутовка — замешивать тесто. Горшки. Чугунки и ухваты. Котлы разного размера. Большая — и тяжеленная — чугунная ступа. Жаль, для бабы-яги маловата… Луша тут же сиганула в ступу, демонстрируя, что для бабы-яги, может, и маловата, а для белки — в самый раз.

Оставалось понять самое главное. Стоит ли возиться? Чтобы привести в порядок мои новые владения, понадобится не один час, а за печью и вовсе придется следить до утра, тогда как на господской кухне вверху я могу замесить первую партию теста прямо сейчас и первую партию пряников получить уже сегодня.

Стоит хотя бы ради того, чтобы перестать расхаживать по дому в валенках. Ответ соблазнительный. Однако, если подумать, во что обойдутся хотя бы только дрова, прогреть этого кирпичного монстра, — вовсе не очевидный. К тому же, чтобы ноги не мерзли, можно и коврик связать из ветоши. Крючком. Дополнительный бонус — посмотреть на ошарашенную физиономию постояльца при виде сего рукоделия.

И все же… Наверху одна печь и одна духовка. Маленькая, не развернешься. Ее придется все время подтапливать, контролировать температуру и прочая, и прочая. По большому счету для пряников лучше всего русская печь — под нее когда-то рецепты и оттачивались. Но в печь одновременно пряники и какую-нибудь кашу для Громова тоже не засунешь, температурные режимы разные.

И самое главное — я ведь не на один пуд пряников замахнулась. Я собираюсь лавку открывать, а значит — организовывать производство. Мне все равно придется возиться с этой кухней. Но сейчас по крайней мере понятны сроки, и я знаю, что у меня нет других сложных дел. Разве что постояльца кормить и прописи писать. А что будет потом — неизвестно.

— Пойдем-ка воду таскать, — сказала я Нюрке.

— Как прикажете, барыня.

Когда мы приволокли первые ведра воды и расставили чугунные светцы с лучинами, стало ясно, во что мы ввязались.

Господская кухня, там, наверху, была чистой. Да, к тому времени, как я за нее взялась, уборке в ней уделяли меньше внимания, чем следовало бы — но это была, что называется, чистая грязь. Здесь же…

Похоже, никого особо не беспокоило, в каких условиях готовится еда для прислуги.

— Санэпиднадзора на вас нет, — проворчала я.

— Это что за нечисть такая, барыня? — полюбопытствовала Нюрка.

— Это нечисть, которая очень грязнуль не любит. Заглянет на какую кухню, увидит, что у хозяйки столы давно не скоблены, а на полках жирная копоть застыла, — никому мало не покажется!

Нюрка осенила себя священным жестом.

— Страсти какие вы говорите, барыня. Ну да ничего, отчистим все так, что никакому надзору нечего делать будет!

А чистить придется много. И кабы днем, при солнечном свете, дочищать не пришлось. Копоть на потолке над очагом, паутина по углам, стол… кажется, на нем резали жирное мясо и поливали жирным же супом.

Нанять бы крепкую бабу, а лучше двух, да велеть вылизать тут все как котовьи… гм.

Это — кухня. Место, где я буду готовить, причем не только для себя, но и для других. С Нюркой мне повезло: девчонка молодая, здоровая, ни вшей, ни чесотки. Требования мои к чистоте, может, и не поняла, но исполняла беспрекословно — с другой стороны, не в ее положении препираться. А баба с улицы? Санитарных книжек здесь нет. Туберкулез, паразиты…

Впрочем, если подумать второй раз… Время. Самое дорогое для меня сейчас— время.

Нанять поденщицу для самой грубой уборки выглядело разумным вариантом. Пусть отдерет первую грязь, копоть, отскоблит стол, а потом мы с Нюркой пройдемся кипятком и щелоком, чтобы никакой заразы не осталось. И потом ту же работницу можно подрядить отмывать лавку. Чесоточный клещ на полу жить не станет, да и паразиты на нем не задержатся.

— Нюрка, а помнишь, ты говорила про девушку, которую твоя хозяйка из прачек выгнала? Знаешь, где она сейчас?

— Парашка-то? При трактире у кривого Яшки прибилась, за еду и ночлег.

— Как ты у меня, получается?

— Да вы что, барыня, вы даже сравнивать не думайте! Я у вас как кума королевская живу! На сундуке сплю в вашей горнице, чисто, тепло, кормите со своего же стола, да и работа… — Она осеклась, видимо, решив, что говорить хозяйке в лицо, будто работой ее не перегружают, немного неосмотрительно. — Да вы мне пряник дали, а Анисья Ильинична сайкой поделилась и платком вон одарила. А в трактире ни днем, ни ночью не присесть, хорошо, если где в углу прикорнуть получится, а кормят объедками со столов. Даже в прачках лучше. Я за вас с Анисьей Ильиничной каждый день молюсь и до скончания жизни молиться буду. Даже если прогоните потом, вы мне замерзнуть на улице не дали.

Щеки обожгло стыдом. В моем прежнем мире сундук в хозяйской спальне и еда за общим столом назывались бы… эксплуатацией бы это называлось. А здесь — «кума королевская».

— Прогонять тебя я не собираюсь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Воровства и лени не потерплю, что правда, то правда — но на тебя это и не похоже.

Нюрка старательно закивала.

— И молиться за меня не надо, ты свой хлеб честно отрабатываешь. Лучше вот что скажи — Парашка эта, она девка толковая? Работящая?

— Еще какая, барыня! Здоровая, сильная. Ее ж прогнали не за то, что с работой не справлялась…

А за то, что в щелоке да кипятке руки не выдержали. И сейчас ей опять нужно будет возиться в щелоке да кипятке. На миг мне стало стыдно — будто, собираясь нанять эту девочку, я добиваю ее. С другой стороны — вряд ли чернорабочая в трактире имеет возможность беречь руки.

— Сбегаешь за ней? Скажи, надо помочь хозяевам кухню и лавку отмыть. По две змейки в день плачу, еда моя. Поспать сегодня как следует вряд ли получится — придется за печью приглядывать да потихоньку ее подтапливать, чтобы к утру прогрелась как полагается. Но когда она прогреется, утром, перед тем как лавку отмыть, может туда перебраться и выспаться, подстелить я что-нибудь дам.

— Сбегаю, барыня. Жалко мне ее, а змейке-другой она ужас как рада будет!

— Давай, одна нога здесь, другая там.

Нюрка умчалась.

Я сложила в печи миниатюрный костерок, пристроила над очагом котел. Так же, как печную, прогрела трубу вытяжного колпака над очагом и развела огонь. По полу засквозило еще сильнее, но дым послушно устремился вверх. Хорошо, а то не хватало мне, чтобы черная кухня превратилась в кухню по-черному.

Следующие полчаса я скребла, чистила, терла, мыла и снова скребла. Потом дверь распахнулась и в кухню ввалилась Нюрка, раскрасневшаяся с мороза.

За ней, вжав голову в плечи, протиснулась высокая костлявая девица. В руках она сжимала узелок — небольшой, с кулак. Судя по всему, все имущество.

— Барыня, вот Парашка, — выпалила Нюрка. — Только Яшка-то… — Она осеклась и покосилась на подругу.

Парашка шмыгнула носом.

— Выгнал он меня, барыня. Я у него попросилась, чтобы на вечер и ночь отпустил, пока трактир закрыт — а он давай орать. Дескать, пригрел змею, приютил неблагодарную, а она на сторону глядит.

— Она ему в ноги кинулась, а он все равно выставил, — добавила Нюрка. — Чтоб, значит, другим неповадно было.

Парашка стояла, не поднимая глаз. Ждала, видимо, что и тут прогонят.

Поздравляю тебя, Даша, ты балбес. Хотела нанять поденщицу — получила бездомного человека. Причем бездомного по твоей милости.

Ладно. Руки мне нужны, да и не объест она меня.

Я подошла к Парашке. Она втянула голову в плечи, сжимая обеими руками узелок.

— Смотри, какое дело. Оставить тебя насовсем и платить две змейки в день я не потяну.

Парашка кивнула. По лицу скользнуло что-то вроде «ну вот, так и знала» — и тут же погасло. Привыкла, видимо, ничего хорошего не ждать.

— Но и выставлять на улицу не хочу. Предлагаю так: живешь у меня, ешь с общего стола. Работаешь. Работы хватит.

— Правда не погоните, барыня? Совсем?

Она смотрела на меня с такой надеждой, что горло перехватило. И что ей ответить, спрашивается? «Совсем» — это слишком… надолго. А я не знаю, что со мной самой станется через месяц.

— Пока работа есть, пока будешь при деле — не погоню. Воровства не потерплю, сразу предупреждаю.

Парашка бухнулась на колени. Узелок покатился по полу.

— Барыня, да я в жизни чужого не брала! Господом-богом клянусь. — она прижала ладонь к груди, к губам, ко лбу. — Чтоб мне провалиться на этом месте!

— Верю. Встань.

Она снова подхватила узелок, но вместо того, чтобы встать, попыталась облобызать мне руку.

— Встань, говорю! Раболепия я тоже не люблю. В ноги мне не кидаться, руки не целовать, «спасибо» будет достаточно.

— Спасибо, барыня. — повторила она, подскакивая. — Что вы велите, все сделаю.

— Значит, сегодня помогаешь нам с Нюркой все здесь отмывать. Поспишь эту ночь, вон, на лавке у печи, и приглядываешь за огнем. Потихоньку дрова подбрасываешь, осторожно, чтобы кладку не порвало, она долго холодная стояла.

— Как прикажете, барыня. Как печь караулить, я знаю.

— Вот и отлично. Да, если я что-то прикажу, а ты не знаешь, как делать, не притворяйся, что умеешь. Сразу спроси инструкции…

Она непонимающе моргнула. Тьфу ты!

— Чтобы я тебе как следует рассказала. И если что-то сразу не дошло — еще раз спроси, пока не поймешь. За такие вопросы я не рассержусь. Рассержусь, если побоишься спросить и напортачишь. — я повернулась к второй девчонке. — Нюрка, это и тебя касается. Все понятно?

— Да, барыня, — хором ответили они.

— Отлично. — я снова обратилсь к Парашке. — А где тебе завтра спать, завтра и разберемся.

— Да я и в углу где-нибудь могу и под лавкой, чтобы никого не стеснять.

Я не удержалась.

— Давай тебе будку во дворе сколотим! Соломы и ветоши накидаем для тепла, миску дадим…

Она закивала. У меня слова застряли в горле. То, что должно было быть шуткой эта девчонка приняла за чистую монету, и… Попадись мне этот кривой Яшка — на оба глаза окривеет!

— Я пошутила. Неудачно. Прости. Нормальное место тебе найдем.

Она вытаращилась так, будто у меня выросла вторая голова.

— Да вы что, барыня? Нешто можно вам извиняться?

— Можно. — я тряхнула головой. — Ладно, давайте к делу.

Покормить бы ее для начала. Тощая — в чем душа держится. Нюрка казалась более сытой, когда я ее подобрала. Видать, хозяйка прачечной своих работников кормила получше, чем трактирщик.

А может сложение такое, длинная, тонкая да звонкая. Поживем — разберемся.

Я еще раз оглядела новенькую с ног до головы. Под расстегнутым армяком — сарафан… ну то есть когда-то это было сарафаном. Сейчас больше напоминало тряпку, которой месяц подряд мыли пол. Обязательно узнаю, что это за трактир, чтобы ненароком никогда ни самой там не поесть, ни кому еды не купить. Если там при кухне обретаются работники в таком виде…

И на мою кухню в таком виде ее тоже пускать нельзя.

— Так. Первым делом — мыться.

Где? Пожалуй, на площадке, где черная лестница выходила к двери господской кухни на втором этаже. Места там немного, но пристроить лохань и пристроиться самой хватит. И тепло.

— Парашка, бери вон эту лохань, — указала я. — Нюрка, принеси ей горячей воды из котла и холодной из колодца. Не лестницу у верхней кухни.

— Барыня, будьте добреньки, дайте мне золы заодно и голову промыть. А то чешется — страсть.

— Чешется? — подпрыгнула я. — А ну-ка, покажи! Нюрка, лучину держи поближе.

К счастью, паразитов девчонка нахватать не успела.

— Этот Яшка вас вообще что ли в баню не пускал? — проворчала я.

— Пускать-то он пускал, да за вход змейку платить надо. Откуда они у меня? Хозяйка-то отобрала, за барское белье, дескать, компенсация.

Нюрка кивнула.

— У меня тоже, помните, барыня, я вам говорила.

Я помнила.

— Летом-то можно к реке сбегать, там и платье простирнуть, пока на бережку в нем посидишь — обсохнет. — продолжала Парашка. — Зимой разве что оботрешься чем наскоро, а постирать…

— Ясно. Ладно, мойся как следует, ни воды ни золы не жалей.

А про себя подумала то, что вслух при девчонках говорить не стоило. Хотя кривой Яшка, да и прежняя их хозяйка заслуживали каждого слова — и в три этажа, и с загибом.

— Ладно. Поищу в своих сундуках, может и найду чего тебе одеться.

Только в любое из старых Дашиных платьев Парашку три раза обернуть можно.

— Да вы что, барыня! — она качнулась, будто собиралась рухнуть на колени, но вовремя вспомнила, что «барыня» этого не любит. — Да пристало ли мне с барского плеча…

— Не голой же тебе ходить. — пожала плечами я. — А то что на тебе, сперва выморозим как следует, а потом в щелок и кипяток. Пойдем.

Мы зашагали по лестнице. Я впереди, Нюрка подтолкнула перед собой приятельницу — видимо, чтобы не сбежала. Сама пристроилась в арьергарде.

— Барыня, я вот что подумала, если позволите, — начала она. — Там в кухне у печки в углу дверь есть.

Действительно, дверь была. Но я за нее не заглянула.

— Барыня Анисья Ильинична говорила, в доме много дворни жило. Так поди-ка и людская и девичья есть. Может, они там? За той дверью? Если что, мы бы с Парашкой там устроились. И ей хорошо, и я вас стеснять перестану в вашей-то комнате.

Я задумалась.

— Даже если и есть, холодно там. Сколько нетоплено стояло.

— А мы жаровню возьмем, нам хватит. Потом печка разойдется. Дозвольте посмотреть, барыня. Мы бы вдвоем там живо убрались. Конечно, после того как на кухне закончим.

«Убрались» — отозвалось в голове.

Я не удержала ругательство.

— Ну коли вы против… — сникла Нюрка.

— Да я не о том! Уборка! У постояльца надо было сегодня убраться!

А я, увлеченная высочайшим визитом и транжирством, совершенно об этом забыла!

Нюрка просияла:

— Так мы убрались, барыня! Покуда вы к княгине ездили, мы с барыней Анисьей Ильиничной пыль смахнули, все протерли, полы мастикой натерли, блестят, как во дворце!

У меня перехватило дыхание. Вот ведь, пока я по кондитерским рассиживала, они просто взяли и сделали. Тетка, скорее всего, командовала, и все же…

— Ух, строгая она! — Нюрка, кажется, искренне этим восхищалась. — Глазастая — ни пылинки не пропустит, ни паутинки!

И все же как приятно, что рядом есть люди, на которых можно положиться. До слез.

— Спасибо, Нюрка.

И тетке надо будет спасибо сказать. До того, как расшуметься успеет. Впрочем, после тоже худа не будет.

— Да чего там, барыня, — смутилась Нюрка. — Дело-то нехитрое, а вам не разорваться.

Парашка, застыв на лестнице между нами, крутила головой туда и обратно. Как будто пыталась понять: барыня благодарит прислугу. Так бывает? И барыня не рассыпалась? И прислуга не возгордилась?

— А насчет девичьей, если осилите после остальной работы, то пожалуйста. Вам вдвоем и правда лучше будет, — сказала я.

— Осилим, барыня, непременно! — развеселилась Нюрка.

Пока она готовила подружке воду для мытья, я заглянула в сундук, где лежали старые Дашины платья. Совсем старые, которые она носила подростком. В этом доме, похоже, ничего из добротной одежды не выбрасывали, так что платье для Парашки нашлось, и рубашка под него тоже. Сама я бы в них сейчас не влезла, а она поместится.

Вручив девчонке одежду — забывшись, она опять попыталась облобызать мне руки и чуть не свалилась с лестницы, когда я на нее гаркнула за это — я вернулась на кухню. Время бежало, а ужин постояльцу надо подать в срок.

Я достала из печи тяжелую глиняную латку с гратеном. Протомившись весь день, он покрылся плотной золотистой корочкой, кое-где переходящей в благородную бронзу. Кухню наполнил аромат топленого молока, хорошо протомившейся картошки, сливочного масла и чеснока.

Я накрыла гратен крышкой — подальше от соблазна — и пристроила его на шесток, чтобы не остыл. Подкинула в печь дров — немного, просто чтобы поднять температуру, прежде чем поставить штрудель. Теперь его очередь.

Тесто выстоялось как следует — стало мягким и эластичным. Я достала самое большое полотенце, которое нашла, чуть припылила мукой и немного раскатала тесто. Потом подсунула под него руки и начала растягивать тыльной стороной ладоней от центра к краям. Медленно, аккуратно: поторопишься — порвется, и потом не склеить. Медитативное занятие. Тесто мне сегодня удалось, оно послушно расползалось вслед за руками. Наконец на полотенце лежал тончайший лист.

Теперь начинка. Ей тоже пошел на пользу отдых. Яблоки потемнели до янтарного, сухари вобрали лишнюю влагу из патоки, и все это пропиталось ароматом корицы и муската. Я выложила начинку поверх теста. Подцепила край полотенца, чтобы перекинуть тесто на начинку. Так же, помогая полотенцем, покатила рулет от себя. Готово. Теперь переложить на смазанный лист, пройтись перышком, смоченным растопленным маслом, по верху — чтобы была золотистая корочка. А как достану из печи — промажу еще раз.

К этому времени как раз прогорели дрова. Я сдвинула угли подальше вглубь печи.

— Барыня! — Нюрка открыла дверь и замерла на пороге. — Ох, чем же это пахнет так вкусно! Аж в коленках слабость.

— Попробуешь чуть позже, — улыбнулась я, отправляя штрудель в печь. — Ты что-то спросить хотела?

— Парашка отмылась. Теперь нам черную кухню начинать отмывать?

— Подождет черная кухня, — решила я. — Помоги рыбу почистить.

Я и одна успевала, но впритык. Пойдет что-нибудь не так — и опоздаю с ужином. А как показывает практика, когда время поджимает, непременно что-нибудь пойдет не так.

— А мне что делать, барыня? — замаячила в дверях Парашка.

Старое Дашино платье висело на ней как на пугале. Лапти и онучи девчонка надевать не стала, видимо, рассудив, что их со всей остальной одеждой надо проморозить, прежде чем стирать, и теперь неловко переступала босыми ногами. Почему-то покрасневшими.

— Одежу свою я во дворе развесила, как вы велели. Воду вылила, Нюрка показала куда.

— Босиком? — оторопела я.

Она отмахнулась.

— Да что там, недолго.

— Марш на лавку вон туда в угол, грейся и отдыхай. Нюрка, налей ей горячего попить.

Парашка заморгала.

— Как это — отдохни? Среди бела дня?

Вообще-то уже даже не сумерки, а самая настоящая темнота.

— Делу, конечно, время, но и потехе тоже час нужен. Потехи не обещаю, но отдышаться дам. Поэтому садись и не жужжи.

Подпускать ее, хоть и отмытую, к приготовлению еды пока не стоит. Как бы удостовериться, что она здорова — насколько в принципе может быть здоров подросток, всю жизнь тяжело работавший и недоедавший?

И что я буду делать, если у нее обнаружится какая-нибудь чахотка?

Я прогнала эту мысль: нечего раньше времени саму себя пугать. Лучше руки занять работой, а голову — планированием.

Парашка, выпив чая, неловко пристроилась на лавке у стены, сложила руки на коленях, будто провинившаяся школьница. Видно было, что сидеть без дела для нее мучительнее, чем скоблить полы.

Луша решила дело по-своему. Соскочила с подоконника, пробежала по полу и прыгнула Парашке на колени. Та ахнула, замерла — боялась спугнуть.

— Ой, барыня, это что ж за зверушка? Ручная, что ли?

— Это Луша. Она сама выбирает, кто ей нравится.

Парашка осторожно погладила белку по спинке. Луша цокнула, устроилась поудобнее, подсунув хвост под бок.

— Забавница какая, — прошептала Парашка. — Мягонькая.

Мы с Нюркой взялись за рыбу. Очистить, выпотрошить, промыть. Работа спорилась.

Когда я распрямилась, чтобы велеть Нюрке выбросить чешую и внутренности, Парашка спала. Голова откинулась к стене, рот чуть приоткрыт, одна рука свесилась с лавки. Луша лежала у нее на коленях клубочком и, кажется, тоже задремала.

Я перехватила взгляд Нюрки и приложила палец к губам. Разбудим, когда придет время за стол садиться.

Стукнула дверь.

— Дашка, Нюрка, помогите мне муку затащить! — донеслось снизу.

Будить Парашку мы не стали. Спустились с Нюркой вдвоем. Тетка подпрыгивала с ноги на ногу у крыльца, похлопывала себя рукавицами по бокам.

— Ух, морозец-то разгулялся! Где вы болтаетесь, кулемы! Мало я одна через полгорода два мешка проволокла, еще и внутрь затаскивай?

— Не серчай, тетушка, сейчас затащим, — примирительно сказала я. — И сама не стой на улице, не мерзни.

— А мука? Оставь без пригляда, тотчас приберут!

— Кто? В нашем дворе? — хмыкнула я.

— Мало ли! Кому надо, и через забор залезет!

Она достала из сеней веник и стала отряхивать валенки.

Мы с Нюркой подхватили мешок за углы и потащили. Пока на черной кухне тарарам, полежит в лавке, ничего ему не сделается. Не ворочать же трехпудовые мешки по лестнице туда да обратно.

— Тетушка, спасибо тебе, выручила, — сказала я, когда мы вернулись за вторым мешком. — И за уборку у постояльца спасибо. Нюрка сказала, глаз у тебя острый, ни пылинки не пропустила.

Тетка дернула плечом.

— Ну а кто ж еще. Девчонка старается, да откуда ей знать, как у порядочных людей прибирают. Показала ей. Где пыль скапливается, как мастику наводить. Это ж не просто тряпкой махнуть.

— Вот и я о том. Без тебя мне хоть разорвись.

Она помолчала. Разгладила складку на юбке. Буркнула:

— Чего уж. Не чужие.

Дождалась, пока мы сбросим на пол и второй мешок, двинулась по лестнице первой.

Что старый, что малый. Нюрка от «спасибо» краснеет до ушей. Парашка на колени падает. А тетка, полжизни прожившая из милости, и вовсе не знает, куда деваться. Бурчит, отмахивается — только бы не показать, что приятно. Только бы не поверить, что это всерьез.

Тетка поднималась по лестнице медленнее обычного — похоже, санки с мукой все же дались ей тяжелее, чем она хотела показать. Мы с Нюркой не подгоняли: пусть отдышится.

Тем более что лестница черная: узкая, крутая, об удобстве прислуги никто не заботился. А потолки на первом этаже — метра четыре, не меньше. Поднимаешься будто на колокольню.

— Расскажи, тетушка, как торговалась? — спросила я.

Она оживилась.

— Ни стыда у людей не осталось, ни совести! Прихожу к Егорке-мучнику. Спрашиваю: крупитчатая почем? Полтора отруба, говорит. Ржаная — отруб. И стоит, глазами хлопает, будто я ему должна в ножки за такую милость поклониться.

Она одолела первый пролет, задержалась на площадке.

— Я ему: Егор Митрич, побойся бога. На огни за отруб и тридцать змеек крупитчатую отдавал!

Я моргнула, соображая, оглянулась на Нюрку, однако та слушала, распахнув глаза от восторга.

— А он мне: на огни, мол, и река еще шла, а нынче вон на санях не проедешь, замело как! Вот и подорожало все потому, что подвозу нет.

Значит, огни — это какой-то праздник, вроде солнцеворота. Надо запомнить и потихоньку разузнать, что к чему.

— Я ему: так я ж не возом беру! Шесть пудов всего, шесть!

Тетка остановилась, обернулась ко мне. Глаза горели.

— А он, подумай только! Он мне: мало берешь, а хочешь как оптом!

— Каков наглец, — поддакнула я.

— Вот! — Тетка ткнула пальцем вверх и полезла дальше. — Я ему: мало? Да я к тебе только одному хожу! Или память коротка стала? Братец мой покойный, сестрин муж, у тебя муку возами брал, а ты его родне за шесть пудов выговариваешь?

Второй пролет дался ей труднее. Она снова остановилась — будто бы для того, чтобы повернуться и посмотреть, слушаем ли. Мы слушали. Нюрка — раскрыв рот. Я — стараясь не выдать, что вижу, как тяжело тетка дышит.

— Он мне: память длинна, да мука дорога. Тут я ему тихо так, по-хорошему говорю: продай крупитчатую по отруб и сорок. Ржаную — за девяносто змеек. Не обеднеешь.

Тетка выдержала паузу. Мастерская пауза, надо отдать должное.

— Он кочевряжиться: ржаную, мол, за девяносто пять, крупитчатую — за отруб сорок пять. Без дальнейшего, дескать, разговору.

— И ты согласилась? — спросила я.

Тетка аж подпрыгнула на ступеньке.

— Согласилась⁈ Я⁈ Да чтоб Анисья Григорьева на первую цену согласилась — где это видано!

Она развернулась и полезла вверх с удвоенной энергией. Обида придала сил.

— Я разворачиваюсь. Спокойно так, не торопясь. К Фролу, говорю, пойду. Фрол хоть и плут, а старуху обирать не станет.

— И? — выдохнула Нюрка. Глаза ее горели, даже при лучине видно.

— Ну куда он денется! Ладно, кричит, ладно. Ржаную — девяносто. Крупитчатую — отруб сорок. Но чтоб без дальнейшего!

Тетка выбралась на площадку второго этажа и привалилась к стене. Лицо красное, но довольное.

— Больше чем полтину сэкономила. На четырех пудах. А он еще и в мешки сам ссыпал, и на санки сам взвалил. Потому как совестно стало!

— Тетушка, да ты просто гений торговли! — искренне восхитилась я.

— Что за гений такой, — насторожилась она.

— Это значит, кому господь талант дал. Кому книжки слагать, кому картины рисовать. А ты — гений торговли.

Тетка открыла рот, закрыла. Пожевала губами. Потом махнула рукой.

— Скажешь тоже. Гений. Это не гений, а нужда научит. Поживи с мое на чужих хлебах, еще не так заторгуешься.

Она остановилась на площадке перед кухонной дверью. Потянула носом.

— А пахнет-то вкуснотищей какой!

— Немножко погоди, тетушка. Сейчас рыбу пожарим и все вместе поужинаем, прежде чем постояльцу еду подавать. Мы с тобой, Нюрка и Парашка.

— Что за Парашка? — взвилась она. — Опять девку приблудную подобрала?

— Тетушка, — начала было я.

— Что «тетушка»? Опять скажешь: «ты же добрая»? Пойдут по городу слухи, что Дашка Ветрова всех бродяжек подбирает — никакой доброты не хватит!

— Не пойдут, барыня Анисья Ильинична, — пискнула Нюрка. — Я никому не скажу и Парашке накажу никому не говорить.

— «Никому не скажу», — передразнила тетка. — Да ты вообще…

— Тетушка, что ты добрая, я повторять не буду, — перебила ее я. — И вообще, только сегодня ты сокрушалась, что раньше полный дом прислуги был, а сейчас никого.

— Так прислугу кормить надо и платить, а у нас…

— А у нас еды, слава богу, вдоволь. И денег на нее хватит. А все благодаря кому? — Я выразительно посмотрела на нее. — Тетушка, да ты сегодня только на муке больше половины отруба сторговала. Помнишь, как батюшка говорил: сберег — значит заработал!

Я была совершенно не уверена, что Дашин батюшка именно так и говорил, но звучало это вполне по-купечески.

— Именно что сберег! — Тетка потрясла у меня перед лицом узловатым пальцем. — А не растранжирил на…

— На еду для прилежных и работящих девушек, — подхватила я. — В самом деле, тетушка, на полтину этих двух две недели кормить можно. А пользы от них сколько! Сама же сказала, Нюрка старательная, убиралась как следует, а где не поняла — ты подсказала.

Тетка открыла рот — наверняка чтобы выдать про «дармоедок, которых ты на шею посадила», но осеклась. Моргнула, явно вспомнив: сама пять минут назад на лестнице хвалилась, как научила девчонку уму-разуму. И Нюрку хвалила за старательность. Начать ее ругать сейчас — значит признать, что она, Анисья Григорьева, своему слову не хозяйка. И учитель из нее никудышный. А этого теткина гордость допустить не могла.

— Ну… старательная, — буркнула она.

— Ты сама посуди, тетушка, в твои ли года на себе шесть пудов муки таскать! Шесть пудов, подумать только! Для этого руки молодые нужны. А тебе надо себя беречь, потому что опыта-то у тебя больше, чем у нас всех вместе взятых.

— Вот-вот. А ты все поперек сделать да сказать норовишь.

— Каюсь, тетушка. На то я и молодая. Доживу до твоих лет, стану рассудительной, прямо как ты. — Я обняла ее за плечи. — Но видишь, исправляюсь. Работниц вот нашла, чтобы тебе спину не гнуть. Теперь твое дело — приглядывать да командовать, пока девчонки кухню отмывают.

— Опять ты меня уболтала, Дашка. — Она покачала головой. — Я-то думала, ты вся в матушку, та поперек никому никогда слова не сказала, а ты все же в батюшку пошла. — Она вздохнула. — Хорошо ли оно — не знаю, какому мужу понравится жена поперечная?

— Да и бог с ним, с мужем, — отмахнулась я. — Пойдем, рыбу уже, поди, переворачивать надо.

Когда я открыла дверь на кухню, Парашка поднялась с лавки и низко поклонилась тетке.

— Спасибо вам, барыня Анисья Ильинична, — сказала она, не поднимая глаз, но так, чтобы каждое слово было слышно. — Век за вас за вашу доброту бога молить буду. Не извольте беспокоиться, я работу знаю. Грязи не боюсь, тяжестей тоже. А уж если что не так сделаю — так вы только скажите, я мигом исправлю.

— Ладно уж, молельщица. Сиди, пока за стол не позвали. А там поглядим. — Тетка хмыкнула. — В старые-то времена знаешь, как работников нанимали? За стол сажали: коли хорошо ест, то и работает хорошо. Вот и поглядим на тебя.

Нюрка хихикнула, но под строгим взглядом тетки сразу изобразила лицо кирпичом.

Я перевернула рыбу на сковородке. Вовремя: мука, в которой я ее обваляла, схватилась золотистой корочкой. Сейчас и вторая сторона дойдет. Потом поставлю жариться порцию для Громова и чуть-чуть подсушу в печи перед подачей. Хрустящая рыба и мягкий, кремовый гратен идеально дополнят друг друга.

Парашка снова опустилась на лавку, то и дело косясь в сторону печи.

— Руки мой и садись за стол, — велела я ей.

Она озадаченно посмотрела на свои чистые руки, но спорить не решилась.

— Вон туда садись, рядом с Нюркой, — приказала тетка.

Парашка судорожно сглотнула: запах от рассольника поплыл по всей кухне, и у бедной девчонки, кажется, живот свело. Она робко пристроилась на краю лавки.

Я переставила на стол чугунок с подогретым рассольником. Настоявшись со вчерашнего дня, он стал еще лучше. Я разлила наваристый суп по мискам.

Луша вспрыгнула на край стола. Я отломила ей ржаную корочку. Белка начала есть, смешно шевеля щеками.

— Хорошо как с морозцу-то горячего похлебать, — тетка взялась за ложку.

Она не торопилась, явно наслаждаясь трапезой. Парашка, кажется, очень старалась не показать, насколько она голодна, но миска опустела слишком быстро. Девчонка тщательно протерла ее хлебом. Я сделала вид, будто не замечаю этого. Нюрка тихонько пододвинула ей половину своей горбушки.

— Хлеба бери сколько хочешь, — сказала я. — Да только смотри, чтобы в животе места для второго хватило.

— Эх, в былые-то времена по пять перемен подавали, — вздохнула тетка.

— А мы и тремя обойдемся, — улыбнулась я, притворяясь, будто не вижу, как Парашка утащила со стола пододвинутую подругой горбушку и спрятала в карман фартука.

Привыкнет. Отъестся потихоньку.

— А то растолстеем и будем по лестнице скатываться как колобки.

Тетка покачала головой:

— Да уж тебе-то потолстеть не помешает.

Я начала раскладывать по мискам гратен. Луша сунулась к блюду. Я легонько стукнула пальцем ей по лапам.

— А это тебе не полезно. Погоди, сейчас сухое яблоко дам. И груши у тебя еще остались.

Луша обиженно цокнула, но больше в картошку не лезла, деловито занявшись яблоком.

Я отрезала половину штруделя, вторую оставила постояльцу. Когда блюдо с ним появилось на столе, воцарилось благоговейное молчание. Золотистая корочка, аромат печеных яблок и корицы. По ломтику на блюдце для каждой.

— Это что за диковинка? — подозрительно спросила тетка, разглядывая свой кусок. — Не то кулебяка, не то что. Теста и не видно почти. Никакой сытости, поди, нет.

— Для сытости — суп да каша. А сладкое — для души.

Тетка ковырнула свой кусок, задумчиво прожевала.

— Ишь ты, прямо во рту тает. Не зря ты, оказывается, Дашка, у мужа в доме готовить училась. — Она принялась за штрудель с удвоенным энтузиазмом.

Девчонки ели молча. Только облизав с пальцев крошки, Нюрка сказала:

— Барыня, такое, наверное, только самой государыне подают. Вкусно-то как!

— Может, и подают, — согласилась я. — Может, и повкуснее чего подают.

— Вкуснее быть не может, — прошептала Парашка и, густо покраснев, уставилась на столешницу.

— Добавки надо? — спросила я, пытаясь изобразить невозмутимость. Не в первый раз мне доводилось слышать похвалу своей работе, но почему-то никогда это не смущало меня так, как сегодня.

Обе девчонки с сожалением посмотрели на блюдо.

— В меня больше не влезет. Даже крошечка, — вздохнула Нюрка.

— Ну, значит, завтра с чаем доедим.

Внизу стукнула дверь. Постоялец вернулся.

— Поели, а теперь за работу, — распорядилась я. — Нюрка, помоги мне постояльцу накрыть. Тетушка, сделай милость, посуду нашу пока щелоком залей, чтобы не засыхала, и покажи Парашке, чем на черной кухне заняться.

Работа сама себя не переделает.

Вроде совсем немного я здесь, а руки расставляли блюда на комоде уже привычно. Накрыть клошем. Укутать полотенцем. Скатерть. Приборы.

Я осторожно постучала в дверь.

— Ужин подан, Петр Алексеевич.

— Вы вовремя. Благодарю, — донеслось из-за двери.

Мы с Нюркой спустились вниз. Парашка уже натаскала и кипятка, и холодной воды, развела щелок. Мне оставалось только поделить фронт работ. Одной — «грязную» грязь: копоть, паутину, полы, первый проход по столу, отчистить проржавевшие противни. Второй — пищевой контур. Посуда, утварь, которая будет контактировать с тестом.

— Ты иди, Дашка, иди наверх, постояльца и завтра потчевать надо, — заявила мне тетка. — А мы тут сами управимся. Я в печку дров подкину тихонько да квашню пока пропарю. Посуду переберу: что еще годное, а что совсем никуда. А как девки листы железные отчистят, я их маслицем промажу да в печь. Всем работы хватит. А ты ступай давай.

— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — козырнула я.

Нюрка хихикнула. Тетка погрозила мне кулаком.

— Много воли взяла, я погляжу.

Но голос у нее был довольный.

Браться за что-то серьезное, пока постоялец ужинает, не хотелось. Только разгонюсь, и надо будет все бросать и идти забирать у него посуду. Мыть в этот раз придется самой, девчонкам и без меня мытья хватит. Займусь прописями, пожалуй. Ярмарка ярмаркой, а домашку делать надо.

Неграмотный — тот же слепой, писали на плакатах первых советских лет. Но только сейчас, на собственной шкуре, я по-настоящему почувствовала, как это верно.

Каждая бумажка, которую я не могу прочитать сама, это деньги. За прошение заплати писарю. За прочтение ответа — заплати грамотею. За договор — заплати тому, кто растолкует, не надули ли тебя. И ведь надуют, если поймут, что сама не разумеешь.

Поэтому мне кровь из носу нужна грамота. Громов учит меня бесплатно. Если завтра с утра вместо прописи я предъявлю ему чистый лист, он не станет со мной нянчиться. Просто молча заберет бумагу и перья — его бумагу и перья, между прочим — и прекратит занятия. Будет в своем праве: никому не нравятся ленивые и неблагодарные ученики.

Я поставила на стол все светцы, которые нашла в комнате, разложила прописи.

Вспоминаем первый класс. Палочки, крючочки.

Перо скрипнуло и брызнуло кляксой. Я ругнулась.

Перо — тонкое и скользкое — норовило выкрутиться из пальцев. Руки сводило. Заныла спина — я заставила себя выпрямиться, как учили когда-то в школе, но помогло слабо, похоже, перенапряженные мышцы начали перекашивать остальные.

Там, внизу, девчонки возятся в щелоке и кипятке, а я тут каракули вывожу. Только голова — мой главный инструмент, а значит, придется вдолбить в нее грамоту.

Прозвонил колокольчик — можно забирать посуду. Я вылетела из-за стола с радостью первоклашки, дождавшегося звонка с урока.

Громов сидел в столовой, листая журнал. При моем появлении поднял глаза.

— Благодарю. Ужин был весьма достойный.

Да от него это почти ода.

— Благодарю. — Я коротко поклонилась и стала собирать тарелки.

— Десерт был… особенно необычным. Я начинаю думать, что очень неплохо вложил деньги.

— Я рада, что вам понравилось.

Он перелистнул страницы журнала.

— У вас весьма хорошо получается подражать столичным вкусам. Сперва клермонтское рукоделие, теперь десерт, который мне доводилось пробовать в домах, близких ко двору. У Разумовского повар — тевтонец, по слухам, — бережет рецепт этого блюда как зеницу ока, готовит собственноручно, не доверяя даже поварятам.

И что, спрашивается, ему ответить?

— Батюшка любил хорошо покушать. Вы заходили на нашу кухню и не могли не заметить этого.

— Я заметил, — кивнул Громов.

— Какое-то время батюшка держал лангедойльского повара. Не слишком долго — кулинарные шедевры не смогли компенсировать неумение варить обычные щи.

— На манер тех щей, которыми потчевала меня ваша тетушка в мой первый день в вашем доме? — поинтересовался он.

Я прикусила губу, чтобы не расхохотаться. В памяти всплыл неподражаемый запах переваренной капусты, сдобренной кислотой, жирная пленка на языке и ложка, торчащая из варева, как памятник кулинарной катастрофе.

— Примерно. Еда должна ложиться в живот комом, чтобы в сон клонило. Едва ли лангедойльский повар мог смириться с подобным отношением к высокому искусству.

— Я его понимаю, — кивнул Громов. — И рад, что вы сами взялись за стол. Это сделало мое пребывание в вашем доме куда… меньшим испытанием.

Ах ты зараза!

Пока я подбирала слова, чтобы вежливо высказать этому… все, что я думаю о его манере благодарить за ужин, он спросил:

— Так, стало быть, лангедойльский повар?

— Именно так. Батюшка его прогнал, но кое-какие рецепты остались.

— Записи?

Нет уж, на такую простую уловку я не попадусь.

— Можно и так сказать. Вот здесь. — Я постучала пальцем себе по виску.

Громов кивнул. Закрыл журнал.

— Доброй ночи, Дарья Захаровна. И не забывайте о нашем уроке в восемь утра.

— Я помню, Петр Алексеевич. Доброй ночи.

Кому доброй, а у кого еще работы полно.

На кухне пахло рыбой и яблоками. Девчонки — внизу, драят черную кухню. Тетка командует. Луша — та наверняка в центре событий, морально поддерживает. А здесь — тепло и тихо.

Я взялась мыть посуду после Громова. У девчонок и без того дел выше головы. А мне — возможность спокойно подумать, пока руки занимаются привычной и не слишком сложной работой.

Завтра — день, в который надо успеть все. Черную кухню довести до ума. Начать пряники. Замесить, раскатать, нарезать, испечь. Пуд. Шестнадцать килограммов. В одной печи. И, конечно же, что-нибудь пойдет не так, как всегда бывает на новом оборудовании. Так что можно и не мечтать о том, чтобы уложиться в один день.

И при всем этом никто не отменял утренний урок и обязанность кормить постояльца. Он платит. И он не виноват, что у меня пряничный аврал. Хотя после сегодняшнего небрежно брошенного «испытание» о моем доме так и тянет подать ему на ужин сухарь и кружку воды.

Ладно. Не сухарь. Я — профессионал, в конце концов. Однако нужно что-то простое и быстрое.

Завтрак. Яйца на сметане: обжарить лук, залить сметаной, разбить сверху яйца, сунуть в печь. Как прихватится, положить немного топленого масла, присыпать сыром — и снова в печь. В теории — пока не схватится корочка, но здесь сыры другие, мягкие, корочку не дадут, так что пока не расплавится. Этого времени как раз хватит, чтобы подсушить гренки. Чай Громов заварит себе сам — не зря вместо утренней гимнастики таскается с самоваром. К чаю — остатки штруделя, к завтраку это допустимо.

Обед — не моя забота, днем постоялец на службе в городе. И на том спасибо.

Ужин. Тут деваться некуда, надо три перемены, как говорят здесь; а по-простому — первое, второе и десерт. Значит, опять что-то, что простоит весь день в печи и от этого станет только краше.

У меня остались рыбные головы и хвосты, мелкая рыбешка, чистить которую — дольше возиться, чем есть, и пара вполне приличных рыбин. Значит, уха. Бульон поставлю с вечера. Днем нужно будет только процедить, добавить рыбное филе и картошку. Рыбу почищу и присыплю солью с перцем прямо сейчас, до завтра доживет под подоконником.

Второе. Гречка с куриными потрохами плюс грибы. Тоже можно собрать с вечера, и пусть себе томится. Желудки и сердечки от долгой готовки только мягче станут. Печенка пересохнет, поэтому куриную печенку я пока оставлю на холоде, а вечером быстро обжарю с луком на сале и вмешаю в кашу.

Десерт… Ну что ж, Петр Алексеевич, сами напросились. Будет вам полено, и радуйтесь, что на десерт, а не по голове. С классическим рождественским возиться некогда, поэтому возьму другой рецепт, попавшийся мне в старом — изданном еще до моего рождения — журнале. «Советская женщина», кажется. Рядом с рецептом была статья, предлагающая варианты новогодних подарков для членов семьи, — и, помнится, я с горькой усмешкой подумала, что как минимум от этой проблемы я избавлена.

Интересно, а дарят ли друг другу подарки на солнцеворот?

Ладно, об этом я подумаю потом. Сейчас — дело. Начнем с бисквита.

Значит, белки отдельно, желтки отдельно. Сахара по минимуму, только чтобы стабилизировал пену — хоть постоялец и платит, едва ли его порадует десерт по цене чугунного моста. Восполню до нужной сладости пропиткой на патоке. Растереть желтки с толикой сахара. Взбить белки. Работать венчиком совсем не то, что миксером, но, с другой стороны, мне сейчас и идеальные твердые пики не нужны. Теперь выложить белки на желтки и аккуратно, ситом, по частям всыпать муку. И перемешивать тоже аккуратно — вилкой, снизу вверх, плавными движениями, чтобы как можно больше воздуха осталось в тесте, чтобы не осело прямо на глазах.

Противень я смазала смальцем и присыпала мукой. Вылила на него бисквит и сунула в печь. Тонкий, не больше четверти часа будет печься. Но и эти четверть часа можно использовать с толком.

Залить соленые грузди водой, пусть лишняя соль уходит. Перебрать потроха. Печенку — убрать до завтра. Сердечки — срезать жир и сосуды. С желудками пришлось повозиться: разрезать, снять пленки, промыть. Промыть гречку. Сложить все это в чугунок.

В другой чугунок — задел на рыбный бульон. К утру в печи станет ароматным и крепким.

Я выпрямилась, потянулась. Спина ныла. В печи тихо потрескивали угли.

Бисквит. Пора проверить. Тем более что из печи уже тянуло тем теплым, чуть ванильным духом, по которому хорошая хозяйка не глядя определит готовность бисквитов. Я отодвинула заслонку. Полюбовалась — золотистый, пышный, насколько это возможно для изначально тонкого слоя, поднялся равномерно. Я накрыла противень полотенцем, натянув его как следует, перевернула. Скатала рулет прямо на полотенце, чтобы не слипся — пока бисквит теплый, он послушный и мягкий, потом свернуть рулет будет сложнее.

Теперь немного подтопить печь, чтобы жар продержался до утра. А пока прогорают поленья — настоящие — займусь кремом для рулета. Заварной плюс масло: крем муслин. Не такой жирный, как чисто масляный, но плотный и шелковистый. Из оставшихся белков сделаю крем для «коры», потому что полено будет березовым. Я пристроила миску на край печи, в ровное мягкое тепло — и теперь уже пришлось взбивать белки как следует, иначе потечет и будет лужа вместо коры.

Пока оба крема остывали, я подготовила пропитку. Развела патоку водой, прогрела, пока равномерно не разошлось. Плеснула пару ложек «настоящего бренди из Шаранта». По кухне поплыли такие ароматы, что впору себе плеснуть. Ничего, перебьюсь: спиртное только добавит усталости, а день снова был слишком длинный.

Оставалось только собрать. Аккуратно развернуть остывший бисквит. Сбрызнуть его пропиткой — опять пригодилась кисточка из перьев. Ровным слоем намазать крем и свернуть обратно. Белковый крем сверху, не слишком старательно разравнивая: кора. Теперь маком — поперечные полоски бересты.

Я отступила на шаг, критически разглядывая свое творение.

Неплохо бы еще мха добавить. Так-то «мох» делается за пару минут в микроволновке. Но у меня ни микроволновки, ни зеленого красителя. Фиалку лучше не греть: нежный зеленый превратится в грязно-бурый. Так что обойдется Петр Алексеевич без мха. Одним поленом.

Оставалось только убрать его в холод, сгрести поближе к устью угли. Сунуть ухватом к дальней стене гречку — там температура как раз для долгого томления. Чуть поближе — чугунок с будущим бульоном для ухи, ему надо вариться, пусть и медленно. Закрыть печку. И можно с чистой совестью отправляться спать, что я и сделала.

Проснулась я оттого, что нечто мягкое и пушистое невыносимо щекотно прошлось по носу. Я мотнула головой. Щекотка не унялась. Я чихнула, открыла глаза — и обнаружила прямо перед носом беличью задницу. Луша сидела у меня на подушке и деловито водила хвостом по моему лицу.

— Ты это нарочно, — сказала я хриплым со сна голосом.

Луша развернулась ко мне мордой и ехидно цокнула. Разумеется, нарочно. А то бы я проспала до обеда, и кто тогда даст белке яблочко, орешки или семечки? Кто будет кормить постояльца и печь пряники?

— Умница. — Я погладила ее по спинке. Потянулась.

В комнате было темно. За окном — темно. Который час — не разобрать. Я нашарила на столе лучину, запалила ее от углей в печке. Как была, босиком, выглянула в коридор, где стояли напольные часы. Без пятнадцати шесть. Пора вставать, чтобы постоялец получил свой самовар вовремя.

Уже закрывая дверь в спальню, я сообразила, что стою босыми ногами на полу и они не успели закоченеть, пока я проверяла время.

Значит, девчонки не проспали печь на черной кухне. Надеюсь, и с большей частью уборки разобрались — я вчера слишком умаялась, чтобы проверять.

Одевшись, я спустилась по лестнице. Толкнула дверь и замерла на пороге.

Стол выскоблен добела, как и полы. Вся медная посуда начищена до блеска и идеальным строем выстроена на полках. На железных листах, прислоненных к печи, ни пятнышка ржавчины, только мутная желтая пленка, которую создает масло после прокаливания.

Обе девчонки спали на лавке у печи, ногами друг к другу. Нюрка — сжавшись в клубок и подложив руку под щеку. Парашка — на животе, вытянувшись во весь рост и свесив руку до пола.

Под рукой красовались башмаки. Латаные, деформированные от долгой носки; пряжки, держащие кожаные ремешки, проржавели. Но все же — башмаки.

Тетка. Больше некому. Сперва ворчала про дармоедок, а вечером, видать, порылась в своих сундуках.

Я подошла к печи, приложила ладонь к кирпичам. Теплые. Не горячие еще, но теплые ровно, по всей стене. Заглянула в топку — угли тлели, прикрытые золой. Девчонки, похоже, разделили ночь на вахты: одна спит, другая подбрасывает по полешку. Умницы. И без меня разобрались.

Теперь можно топить посмелее. Я положила пару поленьев на угли, приоткрыла поддувало. Огонь занялся охотно — печь уже дышала, стенки просохли и перестали «плакать».

Как ни старалась я действовать тихо, шум все же разбудил Нюрку. Она подпрыгнула, протирая глаза кулаком.

— Что ж вы, барыня, нас не разбудили! Парашка, вставай! Самовар ставить пора.

Вторая девчонка заворочалась, что-то мыча.

— Вставай, говорю! Кто рано встает, тому бог подает!

— Вы хоть поспали? — спросила я.

Нюрка замахала руками.

— Поспали, поспали, барыня, не извольте беспокоиться! Сейчас самовар поставим, вдвоем-то оно быстрее.

Оставив их просыпаться, я поднялась на кухню проведать свои чугунки. Будущая уха пахла как положено — густо, рыбно, с луковой сладостью. Гречка набухла, грибной дух мешался с мясным. И влаги в ней достаточно, чтобы не пересохла до вечера. Порядок.

Внизу стукнула дверь — девчонки вытащили на улицу самовар. Пора и мне заниматься завтраком.

Я подкинула дрова под котел, где всегда должен быть кипяток, подлила воду. Огонь загудел. Сунула в печь на угли кастрюлю с водой — котел когда еще прогреется, да и самовар раскочегарится не сразу, а начать утро с горячего чая — милое дело.

Шмыгая носом, я почистила и порезала лук, положила смальца на большую сковороду, пристроила все на плиту. Пусть чуть-чуть зазолотится и станет прозрачным. Сбросив луковые очистки в мусорное ведро, выглянула в окно.

Самовар на крыльце дымил как маленький пароход. Нюрка раздувала угли специальными мехами, Парашка подкладывала щепки. Вот обе выпрямились, гипнотизируя самовар: ждали, пока прогорит и перестанет дымить.

Среди белых заснеженных веток старой яблони мелькнуло серое пятно. Я даже моргнула — не почудилось ли в темноте зимнего утра. Нет, не почудилось. Луша — когда только успела выскочить! Белка, встав на четыре лапы, опустила голову, разглядывая что-то под-собой, а потом резко сиганула на ветку повыше. Ком снега обрушился аккурат на голову Нюрке. Та ахнула, задрала голову. Белка подпрыгнула еще раз — еще один снежок свалился на плечо Парашке. Девчонки переглянулись и рассмеялись.

Парашка зачерпнула снег, сжала как следует в руках — и запустила в подругу. Комок рассыпался в полете. Нюрка смешно сморщилась, стряхнула с лица снег и тоже подхватила пригоршню из сугроба. Через секунду обе швырялись снежками, визжа и хохоча, так что было слышно даже через закрытое окно.

Я отошла от него, смаргивая невесть откуда взявшиеся слезы.

От лука. Точно от лука, не проветрилась еще.

Завтрак и нам, и постояльцу я поставила одинаковый. Только для его завтрака я сунула в печь маленькую глиняную латку, как раз на одну порцию — в ней и подам. Нам — здоровенную и глубокую чугунную сковороду, чтобы на всех хватило. А пока готовится, можно начать чистить картошку. Только чай сперва заварю.

Девчонки ввалились на кухню румяные и довольные. Парашка несла самовар, Нюрка шла следом, все еще хихикая. Вот только руки у обеих были красные, замерзшие.

Луша спрыгнула с плеча Нюрки, устроилась на подоконнике.

Я плеснула им чая в две кружки.

— Берите, руки пока отогреете.

— Спасибо, барыня. — Нюрка обхватила кружку ладонями, поежилась. — Ух, хорош морозец!

Парашка поблагодарила тихо, не поднимая глаз. Застыла посреди кухни с кружкой в руках, будто не знала, куда себя деть. Подруга дернула ее за юбку, притягивая к лавке, где сидела сама.

Дверь открылась. Я повернулась, ожидая обнаружить тетку, но на пороге кухни стоял Громов. Одет, застегнут на все пуговицы, чисто выбрит, как и всегда, впрочем. В двадцать минут седьмого. Утра. Зимой, когда хочется закутаться в одеяло и, как медведь, спать, пока не выйдет солнце.

Я напряглась, готовясь услышать, что самовар не подали вовремя. Или что девчонки шумели во дворе. Или что-то еще, отчего пребывание в нашем доме станет чуть большим «испытанием».

Однако он молчал. Только оглядывал кухню с таким видом, будто ожидал, что пару дней назад, когда он тут появлялся, ему показали демоверсию, которая к нынешнему дню должна была превратиться в грязь и запустение.

Будто искал, к чему придраться, и не находил.

Девчонки, едва растворилась дверь, подскочили, склонились в поклоне. Я тоже опустила голову вместо приветствия. Громов вернул мне поклон. Все еще молча подхватил самовар и вышел.

— Суровый какой барин, — прошептала Парашка, когда его шаги затихли в коридоре. — Это и есть постоялец?

Нюрка кивнула.

— А чего он так смотрел? Будто мы что натворили.

— Он всегда так смотрит, — шепнула Нюрка. — Но ежели ничего не сказал, значит, доволен.

Тетка проснулась, когда я доставала из печи завтрак. Возникла в дверях с лицом мрачным, как грозовая туча на горизонте.

— Что ж вы меня не разбудили. — Голос не предвещал ничего хорошего. — Сами есть собрались, а меня…

— И тебя не обделим, тетушка, — улыбнулась я. — Сейчас постояльцу завтрак отнесу и все вместе за стол сядем.

— Так как же вас будить, барыня Анисья Ильинична, если вы вчера как муравей до поздней ночи работали, — простодушно заметила Нюрка. — Сколько муки в дом привезли, мы с барыней Дарьей Захаровной вдвоем насилу перетаскали. А потом с нами на черной кухне хлопотали допоздна. И квашни пропарили, и листы железные прокалили, да и нас научили заодно, как правильно. После такого грех не отдохнуть как следует.

— В гробу отдохну, — отрезала тетка.

Но лицо ее прояснилось: Нюркины слова польстили. Еще бы: не просто заметили старания — перечислили по пунктам, как заслуги перед отечеством. Тетка расправила плечи — и тут же поджала губы, будто испугавшись, что все увидят ее радость и скажут что-нибудь… этакое. Поэтому нужно притвориться, будто ничего особенного не произошло, и вообще, воспитывать молодежь — ее прямая обязанность, вот она и воспитывала весь вечер.

— Вы втроем вчера просто чудо сотворили на черной кухне, — сказала я, пристраивая на подносы завтрак для постояльца. — И ты меня просто спасла, тетушка, когда взялась за работницами приглядывать. Мне одной не разорваться было.

Тетка кашлянула. Разгладила складку на переднике.

— Ну, положим, Нюрка старалась, ничего худого сказать не могу. Парашка тоже хороша, руки откуда надо растут. Но без пригляда, это верно, толку бы не было.

Она уселась на лавку с видом полководца, заслуженно отдыхающего после победного сражения.

В прошлой жизни у меня на производстве висел плакат: «Доброе слово повышает производительность труда на тридцать процентов». Про тридцать процентов, может, и приврали, но суть верная. Окриком можно заставить симулировать бурную деятельность. Но стараться по-настоящему человек будет, только когда видит, что его действительно ценят.

Доброе слово и кошке приятно. А уж тетке, полжизни прожившей без единого доброго слова, и подавно. Мне же это ничего не стоит — только вовремя заметить и вслух назвать то, что она сделала.

Я отнесла завтрак постояльцу — постучалась в дверь, услышала из-за нее сухую благодарность и удалилась. Общаться с ним я желанием не горела.

Мы как раз успели спокойно позавтракать вчетвером, когда зазвенел колокольчик. Я забрала пустую посуду — постоялец не оставил ни крошечки. Что ж, продолжим «испытывать» его желудок. Я хихикнула про себя: а ведь можно отомстить изящнее любой пакости — просто откормить его до того, что пуговицы на мундире начнут отлетать как пули. Жаль только, что здесь дородного мужчину не стыдят, а уважают. Солидность, дескать, признак достатка.

Девчонки подхватились мыть посуду, не дожидаясь просьбы. Нюрка плеснула в лохань кипятку из котла, Парашка сгребла миски со стола. Действовали они слаженно, будто всю жизнь работали вместе.

Я смотрела на их руки в мыльной воде. Ладони у обеих широкие, мясистые — рабочие. У Нюрки цыпки начали подживать, у Парашки трещины закрылись корками за ночь, но сейчас снова откроются, чуть повозится в щелоке.

— Девочки, предлагаю разделение труда, — сказала я. — Нюрка в щелоке моет, Парашка ополаскивает, Нюрка потом после нее полотенцем протирает.

— А чего так? — удивилась Парашка. — Я могу и в щелоке, мне не впервой.

— Вижу, что не впервой, — кивнула я на ее руки. — Потому и говорю. Щелок в трещины заберется — к вечеру пальцы раздует, завтра ложку не удержишь. А мне завтра тесто месить, и ты мне нужна с рабочими руками, а не с култышками.

Других слов они пока не поймут. Может, потом научатся понимать и верить, что для кого-то они важны как люди, а не просто рабочие единицы. А может, и не стоит их к такому приучать. Жизнь длинная. Решат обе от меня уйти — и снова кривой Яшка или хозяйка, которая может выгнать на улицу посреди зимы девчонку в мокрой одежде.

Я мотнула головой. Не может такого быть, чтобы все вокруг сволочи и только я одна луч света в темном царстве. Я видела доктора, который не взял с тетки деньги за лечение моего обморока. Северских, у которых дома хотелось задержаться — так в нем было тепло. Графиня Стрельцова могла бы устроить скандал на весь город после теткиной выходки — но предпочла спустить ее на тормозах. Вряд ли все они обращаются с прислугой хуже, чем со скотом. И даже постоялец, хоть и вредничает, хоть и взялся учить меня грамоте потому, что подозревает невесть в чем, — однако кредиторов разогнал, согласился про тетку не болтать и пару дельных советов дал.

Так что пусть и девчонки привыкают к нормальному обращению. А вот мне должно быть стыдно: Нюрке гусиного жира купила среди прочего на рынке, а отдать не отдала. И мазь для Парашки собиралась сделать, но не сделала. Свалилась дрыхнуть вчера, пока они кухню надраивают.

Значит, сделаю сейчас. Не так уж много времени займет мелко порезать жир и поставить его в печь топиться. Процежу и, когда начнет остывать, добавлю немного меда и камфарной мази. Больше в местных условиях вряд ли можно сделать.

И, к слову, руки-то видно, а что внутри… Я ведь думала об этом, не собиралась подпускать Парашку к еде — и снова упустила из виду. Голова дырявая.

— Надо бы вас доктору показать, — сказала я вслух.

Обе ошарашенно уставились на меня.

— Зачем, барыня?

И, конечно же, тетка не могла не вмешаться:

— Опять деньги транжирить собралась?

Однако теткин вопрос повис в воздухе. Для меня ответ был очевиден, а девчонки его просто не услышали.

— Доктору? — переспросила Нюрка. — Что значит «показать», барыня?

— Чтобы он вас осмотрел, здоровы ли.

— Осмотрел? Мужчина?

Парашка побледнела и едва не выронила тарелку.

— Доктор на вас смотрит не как на девиц, а как на пациентов, — отрезала я. — У него таких десяток в день.

Девчонки переглянулись с видом «вот развратник».

— Тетушку недавно вон осматривал. И ничего. Здорова, и добродетель не пострадала.

Обе, будто сговорившись, уставились на Анисью.

— Чего вылупились? — вспыхнула Анисья. — Нечего на меня таращиться! Я — женщина честная, непотребств каких не допустила бы. Спросил, что болит, сердце послушал, пульс посчитал. Все! Навыдумывали себе, кому вы нужны на вас таращиться — почтенному женатому человеку!

Нюрка чуть расслабилась. Парашка — нет. Она молчала, глядя в мыльную воду. Потом спросила тихо, не поднимая глаз:

— А если скажет, что мы больные, барыня?

И замолчала. Не договорила. Не понадобилось — и так понятно, чем заканчивается фраза. «Вы нас тогда выгоните?»

Нюрка тоже притихла. Руки замерли в лохани. По лицу скользнуло то самое выражение, которое я видела у нее в первый день, — готовность к удару. Их уже выгоняли. Обеих. Зимой, на мороз, без гроша. За то, что руки не выдержали щелока. За утопленное чужое белье. За то, что попросилась уйти на вечер.

Я покачала головой.

— А то вы не успели убедиться, что, если хозяйка дурная, всегда найдет, на ком свою дурь сорвать. На здоровых, на больных — без разницы: была бы спина, а повод для плетей сышется.

Обещать «не выгоню» — пустой звук. Им обещали. Наверняка обещали. И чем это кончилось — стоит посмотреть на Парашкин узелок размером с кулак.

Они снова переглянулись. Видно было, что и поверить хотелось — в этот раз все будет по-другому, и страшно было поверить.

— Лечить буду, если доктор что-то обнаружит. Вы обе за два дня показали, что работать умеете. Быстро поняли, что от вас требуется. Выгоню вас — надо новых искать, притом неизвестно, каких найду: может, ленивых, может, вороватых. А вы уже здесь, уже обучены, уже знаете, чего я требую.

Парашка подняла голову. Посмотрела на меня, будто пыталась разглядеть подвох.

Я добавила:

— Доктора я зову, потому что хорошая хозяйка загодя думает, как сделать, чтобы работники, с одной стороны, от работы не отлынивали, а с другой — дать им труд по силам. Надорвутся по слабости здоровья, слягут — опять же новых искать и всему учить заново.

Парашка кивнула, коротко и серьезно: такие аргументы были ей понятны. В самом деле, хорошая хозяйка скотину кормит и не бьет, вот и с работниками так же.

Нюрка выдохнула и снова взялась за посуду.

— Доктор, — вступила тетка. — Лечить она собралась. А ты знаешь, сколько доктор за визит берет?

— Знаю, тетушка, — сказала я.

— С меня, значит, с родной крови, потребовала счет оплатить, а приблудных…

— Нюрка, Парашка, проверьте-ка печку в черной кухне, — приказала я.

Девчонки понятливо испарились.

Я посмотрела тетке в глаза.

— Тот счет, тетушка, тебе был за науку. Чтобы меня не позорила, гостей в доме срамя, и себя под плети не подводила, на дворянку прилюдно рот разевая. А это — расходы на дело.

— Деловая нашлась!

— Девчонки работают, мы зарабатываем и едим. Все вместе. Девчонки слягут — мы с тобой вскорости тоже пупки надорвем. Так что да, это — расходы на дело.

— С чего они слягут, кобылы здоровые, пахать на них можно!

— Может, и не совсем здоровые, — не сдавалась я. — Случается так, снаружи вроде еще ничего, а внутри зараза какая. Что будет, если они эту заразу нам передадут? Или, того хуже, на пряники посадят.

— Сглаз, что ли? — не поняла она.

— Не сглаз. Хворь. Ты же сама знаешь: бывает, один в доме заболел — и пошло по всем. Через руки, через посуду, через полотенце. Зараза не сразу бьет, тетушка. Человек может носить ее в себе и не подозревать. А потом возьмет и чихнет в тесто. Наши пряники на ярмарке будут есть не только мужики с базара, но и господа знатные. Догадываешься, что будет, если у кого-нибудь из них живот скрутит?

— С чего это скрутит? У нас же не скрутило. Сами ели, постояльцу подавали — и ничего.

— Мы ели то, что я сама приготовила. Своими руками, на чистой кухне. А пряники будут месить и раскатывать девчонки, я сама столько не сдюжу.

И Парашка два дня назад жила в трактире у кривого Яшки, где, я уверена, крысы чувствуют себя привольнее поваров.

Тетка поморщилась.

— Страсти-то какие рассказываешь.

— Это не страсти, это жизнь. Сама знаешь: если какая гадость может случиться, она случится, да в самый неподходящий момент. И если кто-то решит, что от наших пряников худое пошло, Северский нас не простит. Думаю, ты лучше меня представляешь, что случается, когда такие люди гневаются.

И даже если никто не свяжет внезапную вспышку какой-то инфекции с моими пряниками, я-то смогу два и два сложить. На курсах по пищевой безопасности — в прошлой жизни — нам до одурения вдалбливали одну историю. Мэри Маллон, повариха. Здоровая, крепкая, прекрасно готовила. И носила в себе тифозную палочку, не зная об этом. Десятки заразившихся, трое умерших. Просто потому, что никто не подумал о безопасности пищевого производства.

Здесь нет ни лаборатории, ни анализов. Но доктор может хотя бы исключить очевидное — чахотку, лишай, чесотку. Аккуратно расспросить про работу кишечника — впрочем, я бы уже заметила, если бы девчонки бегали во двор каждую пару часов.

Тетка пожевала губами. Побарабанила пальцами по столу.

— Сама платить будешь. У меня даже не проси, ни ползмейки не дам.

— Как скажешь, тетушка.

— И если он там чего лишнего назначит, пиявок каких или кровопускание — тоже сама разбирайся.

— Разберусь.

Тетка отвернулась, всем видом показывая, что сняла с себя ответственность за это безумие. Это ж додуматься надо, к работницам доктора звать, как к господам. И ладно бы к больным — к здоровым, на которых пахать можно!

Я кликнула девчонок. Те появились не сразу — делали вид, будто не подслушивали.

— Нюрка, — велела я, — сбегай к доктору. Передай на словах: мол, барыня Ветрова просит его милость заглянуть, когда будет время. Не горит, не срочно, но сегодня бы желательно. Скажешь: осмотреть двух работниц, здоровы ли. Запомнила?

— Запомнила, барыня.

Она выскочила из кухни. Протопали ноги по лестнице, стукнула внизу дверь.

На краю сознания мелькнуло: а ведь может и не вернуться. Что, если убежит к знакомым, спрячется, лишь бы доктору не показываться. Или просто скажет, что доктора позвала, а сама не позовет?

Нет. Не убежит и не соврет. Она девочка умная, сообразит, что вранье всплывет. И что бежать ей некуда. Особенно из такого дома, где живет «как кума королевская».

— Тетушка, ты лучше не ворчи, а сходи на рынок, — сказала я. — Смальца надо купить.

Хоть не так много в пряники нужно жиров, но того, что у меня есть, все же не хватит.

— Четверть пуда примерно. Свиного, и без запаха.

— Учи ученого, — фыркнула тетка, но глаза у нее блеснули.

Вот где ее настоящая стихия. Место, где можно долго и отчаянно спорить, чувствуя себя не сварливой старухой, а экономной хозяйкой дома, которая каждую змейку сбережет.

— И Парашку с собой возьми. Чтобы тебе опять на себе все не тащить.

— Да что там больно тащить, четверть-то пуда. — Она поколебалась. — Хотя я еще и к столу возьму что-нибудь. Постояльца каждый день кормить надобно. Чего купить?

Я призадумалась. Завтра тоже денек будет тот еще, поэтому снова придется планировать блюда, которые можно поставить в печь с утра, а то и с вечера, и просто доставать по необходимости. Пусть будут щи. Главное, тетку не подпускать их готовить. На второе… Каша? Этак постоялец скоро озвереет от каш. Значит, пусть будет мясо с овощами. Репой, морковью и луком, например.

На десерт я сегодня подам полено, и, поскольку приготовлено оно на деньги постояльца, поглощать десерт ему придется весь самостоятельно. Так что про сладкое по крайней мере один день можно будет не думать.

Значит, с ужином на завтра все понятно, а с утра… Каленые яйца? Как бы не закукарекал Громов. А не напечь ли мне сырников? Блюдо быстрое, особенно в печи, где горячий воздух и сверху, и снизу. Довольно простое, но вкусное. Да, так и сделаю.

Оставалось только выдать тетке устный список продуктов и деньги на покупки. Уже когда Анисья выходила из кухни, Луша взлетела ей на плечо.

— Проконтролируешь, значит? — хихикнула я.

— Пусть с нами погуляет, — смилостивилась тетка. — Вора того она давеча как ловко цапнула.

Луша горделиво распушила хвост.

Я выдала Парашке пару штопаных чулок — тоже явно старых Дашиных, пару юбок. Тетка, поглядев на это, покачала головой и извлекла откуда-то из своих бесконечных запасов еще один застиранный до войлока платок и побитую молью шерстяную юбку. В эту юбку тощую Парашку можно было завернуть дважды, но завязки на талии спасли дело.

— Тащишь в дом кого попало, расходы одни, — проворчала тетка, но когда Парашка попыталась сказать, что «она привычная», погрозила ей кулаком.

— Сказала «бери», значит бери. Доктор-то поди дороже обойдется.

Наконец они ушли, а я, забрав из комнаты исписанные листы и перья с чернильницей, поспешила на урок к постояльцу.

Громов ждал меня за столом.

— Вы можете не носить с собой письменные приборы, — сообщил он вместо приветствия.

В самом деле, перед ним на столе было все необходимое.

— Для начала я покажу вам, как правильно чинить перья.

Я вспомнила, как он на прошлом уроке обещал научить, как их затачивать, тут же подколов, что я чересчур взволнована, чтобы не порезаться в процессе. Как будто не он сам взволновал… и вовсе не в приятном смысле. Может быть, сегодня Громов, для разнообразия, не станет мотать мне нервы? Или мечтать не вредно?

На первый взгляд дело выглядело не слишком сложным. Срезать перо наискось, расщепить, подправить с боков, чтобы сходилось узко к концу — наподобие плавной дуги на современных металлических перьях. Если нужно, еще раз подправить кончик.

Но едва я попробовала повторить, сразу поняла, почему в прошлый раз Громов не стал мне показывать. Да я даже относительно спокойная едва палец себе не оттяпала! То ли руки у меня здесь кривые, то ли нож у Громова чересчур острый.

Со второй попытки у меня получилось почти правильно.

— Вы быстро учитесь, — констатировал Громов. — На будущее обзаведитесь собственным перочинным ножом.

Я кивнула.

Громов притянул к себе листы с моей домашкой, разложил их перед собой. Я впервые увидела дело рук своих при дневном свете. Захотелось провалиться сквозь землю — кажется, даже в первом классе я писала ровнее. Кляксы уж точно не ставила. И чем дальше, тем хуже. К последним листам перо затупилось, и буквы — точнее, то, что должно было быть буквами, — стали совершенно нечитаемыми.

— Я вижу, что вы не особо старались, выполняя задание, — заметил Громов. — Вам было неинтересно?

Мне было некогда. Я торопилась. Жутко устала. Но это не оправдание: берешься делать — делай хорошо. Поэтому я и не стала оправдываться.

— Молчание — знак согласия? Ненадолго же хватило вашей жажды знаний.

— Она никуда не делась. Однако необходимые дела не обязаны быть интересными.

Он помедлил. Будто ждал, что я скажу еще что-то. Не дождался.

— Хорошо. Значит, перейдем к необходимому.

Он вынул из ящика стола стопку листов, исписанных так же, как те, что он дал мне в прошлый раз. Узкий столбик вдоль левого края и свободное пространство. Следом на стол легла довольно толстая книга в картонном переплете.

Надеюсь, он не намерен с места в карьер заставлять меня читать этакий талмуд.

Громов молча придвинул ко мне листы. Я потянулась за пером, но он накрыл его рукой прежде, чем я успела взять.

— Сегодня мы не будем писать. Читайте.

Я склонилась над листом.

— Ба, ва, га, да… — Абракадабра какая-то. — Это прописи?

— Да, я подготовил для вас прописи. Хотел бы я знать, откуда вам известно что это такое.

Тьфу ты, опять прокололась! И он хорош, на любой мелочи готов поймать. Одно слово — ревизор!

— От братьев, — нашлась я. — Их-то грамоте учили. Само собой, задавали прописи.

— И братья вам жаловались на то, что необходимые дела далеко не всегда увлекательны? — усмехнулся он.

— Именно так, — кивнула я.

— Признавайтесь, вы радовались, что вас не учат грамоте?

Интересно, а прежняя Даша действительно этому радовалась? Или ей было все равно? Я решила не врать.

— Девочек учат другим необходимым и скучным делам. Например, прясть. Или шить.

— Вы говорили, что вам нравится рукоделие, а теперь называете его скучным?

Разве такое было? Я покопалась в памяти.

— Я говорила, что научилась клермонтскому вязанию, глядя на иллюстрации в журналах. Я не говорила, что мне нравится любое рукоделие. Подрубать полотенца куда скучнее, чем выводить прописи.

— Хорошо, продолжайте читать.

Пришлось бекать и мекать дальше. Наконец я одолела последний лист. Громов кивнул, будто говоря: «С этим закончили».

— Хорошо. Теперь займемся вот этим. — Он пододвинул ко мне талмуд. — Если вы можете складывать слоги, попробуйте прочесть названия.

Странно, но печатные буквы почти не отличались от письменных. С другой стороны — мне забот меньше, и так мозги кипят.

— Но-вей-ша-я… — начала я.

Какая же гадость этот местный алфавит! Слова знакомые, язык знакомый, даже названия букв худо-бедно знакомы почти все. Но я ощущала себя так, будто меня заставили читать на арабском. Или армянском.

В конце концов буквы все же собрались в слова.

— Новейшая рутенская азбука для обучения детей.

Что ж они напихали в эту азбуку, что она такая толстенная? Алфавит-то не сильно больше привычного мне — всего сорок одна буква. Не японские иероглифы.

Хотя, наверное, с иероглифами было бы легче.

Громов раскрыл азбуку где-то на середине.

— Здесь — примеры для чтения, короткие фразы. Попробуйте.

Я уставилась на страницу как баран на новые ворота. То ли в детстве все казалось куда проще, то ли память милосердно стерла мои первые потуги при обучении чтению. Но сейчас эти дурацкие завитушки напоминали мне узор на допотопном ковре, а не нормальный текст.

Хоть крупные, и на том спасибо. Я вдохнула поглубже.

— «Те… ло… жи… ре… ет… от мно… га… го спа… нья…» — Каждый слог приходилось выковыривать из завитков, будто улитку из раковины. — «…Но ра… зум при… бав… ля… ет… ся от мно… га… го тру… да».

Тело жиреет от многого спанья, но разум прибавляется от многого труда. Спасибо, очень своевременно. Вот закончится ярмарка, плюну на все дела и просто завалюсь спать. Как медведь, до самой весны.

— Вы поняли, что прочитали?

— Что от работы кони дохнут, — не удержалась я. Вздохнула, глядя на его каменную морду. — Простите. Что избыток сна портит фигуру, а труд обостряет разум.

— Дальше.

Я перевела взгляд на следующую фразу. Эта оказалась длиннее, и намного.

— «Ест… ли твое серд… це над… ме… шь… ся и гла… за твои воз… гор… дят… ся…» — Я споткнулась, вернулась на строчку назад, начала заново. — «…то взгля… ни на свои ру… ки, ко… то… рыя зг… ни… ютъ». Жизнерадостно, ничего не скажешь, — фыркнула я, потирая виски. Еще не хватало, чтобы голова разболелась!

Громов озадаченно посмотрел на меня.

— Вас это не пугает?

— Я еще не дочитала до конца. — Я выискала среди строчек нужную. Продравшись до конца нравоучительной тирады, подняла голову. — Нет, не пугает. Да, мы все умрем. Полагаю, гниющий труп — зрелище действительно отвратительное. Но как это должно помешать мне при жизни гордиться своими победами?

— А вам есть чем гордиться? — приподнял бровь Громов.

— Как и почти каждому человеку.

— Девицы и дамы вашего возраста обычно гордятся своей красотой. — Его взгляд задержался на моем лице чуть дольше, чем следовало. — Однако ваша красота — заслуга ваших родителей и господа бога.

Он отвел глаза и зачем-то разровнял стопку бумаги, приготовленной для письма.

Я моргнула. Померещилось или эта каменюка только что тоном, которым можно высушить мировой океан, сообщил мне, что я — красивая, и сам этому смутился? Комплименты мне были не в новинку, да и зеркало подсказывало, что я — новая я — действительно хороша собой. Но услышать это от Громова…

Не льсти себе, Даша. Он явно что-то другое имел в виду.

— Совершенно с вами согласна, моя внешность — целиком заслуга моих родителей и господа бога, — пожала плечами я. По крайней мере сейчас. Лет через двадцать — посмотрим, но вслух говорить об этом явно не стоит. — Но я и не о ней. Я имею право гордиться хотя бы тем, что, оказавшись… в тех обстоятельствах, в которых оказалась, я не сошла с ума, не сложила руки и не сдохла.

— У вас еще все впереди.

Вот теперь можно не сомневаться — он сказал ровно то, что хотел сказать. Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, и так далее.

— И не сдохну, — чуть резче, чем надо бы, ответила я. — Хотя бы назло господину Ветрову.

Громов откинулся на спинку стула. Посмотрел на меня — долгим, оценивающим взглядом. Как будто я наконец выдала то, чего он ждал. Что-то понятное.

— Вот это уже похоже на правду. — Он хмыкнул. — «Назло». Значит, ежели бы помянутый господин искренне и от всей души желал вам счастья, вы бы немедленно отправились в ближайший монастырь ему назло?

Я фыркнула.

— Не передергивайте. Если бы помянутый господин искренне и от всей души желал бы мне счастья, у меня не было бы причин делать ему назло что бы то ни было.

Я демонстративно перелистнула страницу азбуки.

— Продолжим.

— Читайте, — кивнул он.

Следующая фраза далась легче. То ли буквы начали складываться привычнее, то ли злость помогла сосредоточиться.

— «Злой нравъ есть бед… ное сос… то… яние. Онъ въ не… щас… тие при… во… дитъ то… го, кемъ онъ вла… де… етъ».

— Вот! — Я подняла голову. — Именно в этом и дело. Злой нрав приводит в несчастие того, кем он владеет. Так что господин Ветров сам виноват.

— В чем? — заинтересовался Громов. — Что с ним случится?

— Понятия не имею, — пожала плечами я. — Но, если человек привык жить по принципу «на тело, движущееся в пространстве с достаточной дерзостью, законы физики не распространяются», рано или поздно он влетит лбом с размаху в эти самые законы физики. Так что искры посыпятся.

— Как-как вы сказали?

Вот воистину, слово не воробей. И что ему теперь ответить? На братьев не сошлешься, и на лангедойльского повара — тоже.

— Отец где-то услышал эту фразу, и она его очень позабавила. Вот я и запомнила.

— Вы говорили…

— Что после проруби я ничего не помню. И я по-прежнему это утверждаю. Однако, согласитесь, раз я не превратилась в младенца, значит, как минимум помню, как ходить, говорить и прочая, и прочая. Так почему вы удивляетесь, что я вспоминаю нечто, но не помню, откуда я это помню?

Он испытующе посмотрел на меня. Кивнул.

— Следующее.

Нравоучений в этой азбуке, пожалуй, хватило бы на целую жизнь и пару дополнительных

— «Добрым воспитанием детей… почитается отец… и сами дети веселы бывают… А такой отец, который своего сына к трудам и науке не принуждает, в слезах и бедности по миру пойдет», — дочитала я.

И обнаружила на себе внимательный взгляд ревизора.

— А об этом вы что думаете, Дарья Захаровна?

Что я думаю? Что, наверное, мне — мне настоящей — повезло никогда не столкнуться с таким отцом, каким Захар Харитонович был своей дочери. Лучше уж лелеять на краю сознания некий абстрактный образ — хоть мой взрослый ум прекрасно сознает, что своему настоящему отцу я была не нужна, — чем жить рядом с тем, кто держит тебя за недочеловека.

— Думаю, что грамоте и наукам следует учить не только сыновей. Иначе получится как со мной. Приложение к приданому, которое стало ненужным, когда закончилось само приданое. Слезы и бедность достались вовсе не отцу, а моей старой тетушке, которая очень хотела, но не могла мне помочь. — Я усмехнулась. — К вопросу о господине Ветрове. Действительно, за что я так плохо к нему отношусь?

— Однако вы, похоже, считаете, будто господь помогает лишь тем, кто сам себе помогает.

Я кивнула.

— Неожиданная позиция для женщины, которую, по вашим же словам, растили приложением к приданому.

— Голод прочищает мозги, Петр Алексеевич. Недаром же святые постились, прежде чем совершить чудо.

Громов хмыкнул. Коротко, почти беззвучно — но я заметила.

— Богословие вы тоже от братьев усвоили?

— От тетушки. Она женщина набожная.

Он закрыл азбуку и отложил в сторону.

— Набожная, — повторил он. — Что ж, допустим. Кстати, раз уж мы заговорили о чудесах. До меня дошел занятный слух, будто вы скупили у аптекаря все олеум какао. Зачем оно вам?

Вот болтун! Хотя… город маленький. Аптекарь поделился с женой, та — с кумой, и понеслось…

— Для свечей и мазей, — как можно более невинно произнесла я. — У Парашки вон руки потрескались, у Нюрки цыпки.

Громов несколько секунд смотрел на меня молча.

— Масло какао, — произнес он. — На мазь. Для поденщиц.

— В вашей азбуке было написано: «Старайся помочь бедному по силе своей, сей бедный есть такой же человек, как и ты, он брат твой», — парировала я. — В моем случае — сестра.

— Да фунт этого масла стоит больше, чем обе ваши девки со всеми потрохами! — не выдержал он.

— Ничего не жалко для хороших людей. — Я улыбнулась самой простодушной улыбкой, на какую была способна.

Громов поперхнулся. Посмотрел на меня так, будто не мог понять — издеваюсь я или всерьез. Я решила все-таки сжалиться над ним.

— И какао-масло, и простой шоколад, который в аптеке продают для укрепления сил, как я предполагаю, годятся в десерты. Хочу проверить. Если получится — вы оплатите ту часть, которую съедите, вот и все. Не получится — что ж, некоторые ошибки стоят довольно дорого.

Громов откашлялся. Лицо его приняло обычное каменное выражение — но я видела, что далось ему это не без труда.

— То есть масло какао — не для мази.

— Для мази тоже. Совсем немного. Остальное — для дела. Полфунта масла можно превратить в десерты, которые окупят его стоимость и прибавят к ней. Минимум шестьдесят змеек в неделю.

Он помолчал.

— А пряники для благотворительной ярмарки как должны прибавить к своей стоимости?

— Никак, — сказала я. — Это благотворительность. Пряники я отдаю даром.

— Пуд пряников, — уточнил он. — Даром. Из каких средств, позвольте узнать?

— Из своих.

— На сахаре? У вас в родственниках внезапно обнаружился бездетный богач, оставивший вам наследство?

— А это уже мое дело, Петр Алексеевич.

— Не чересчур ли щедро для женщины, которая пустила в дом постояльца, чтобы заработать на жизнь? — не унимался он.

Я фыркнула.

— Вы приехали выявлять нетрудовые доходы купеческих дочек? При всем уважении к вашей службе, Петр Алексеевич, я — не предмет для ваших исследований.

Он смерил меня задумчивым взглядом.

— Вы уверены?

— В чем? У меня нет торговли, значит, я не плачу подати, следовательно, вам нечего проверять. Свои обязательства перед вами я выполняю исправно, остальное — мое дело. Или у вас есть претензии к столу? К жилью?

— Претензий к столу у меня нет, — сказал Громов. — Однако я нахожусь на государевой службе. И мое дело — пресекать беззаконие. Пока ваши дела законны, они мне неинтересны. Но если вдруг обнаружится, что они незаконны…

Что ж, теперь очевидно, что он потерял у меня в доме. Но опасаться мне нечего: прежняя Даша едва ли была замешана в темных делишках отца. Умные люди — а дураком Кошкин не был — надежных помощников держат при себе, а не сплавляют замуж за такое ничтожество, как Ветров.

Однако раз уж господин ревизор изволит меня подозревать — пусть компенсирует моральный ущерб.

— Тогда просветите меня. Как мне сделать все законно?

Громов ответил не сразу. Будто готовился к отпору, к слезам, к испугу, к вранью — к чему угодно, только не к ответным расспросам.

— Вы просите ревизора помочь вам в коммерческих делах, — произнес он наконец.

— Я прошу рассказать мне о моих правах и обязанностях. У меня получаются вкусные пряники, и я считаю, что на них будет спрос. Как мне их продавать, не нарушая закона? Положим, могу я выйти на улицу с коробом, как это делают другие, и начать торговать?

Громов поперхнулся.

— Упаси вас господь! Если уж вы взялись искать расположения дворянского общества, даже не думайте о том, чтобы встать за прилавок самой или торговать с лотка. Даже на благотворительной ярмарке вы можете максимум стоять рядом, присматривая за своими людьми.

— Хорошо, — кивнула я. — Допустим, я не стою за прилавком. Допустим, после ярмарки люди захотят покупать мои пряники. Как мне торговать законно?

Громов посмотрел на меня так, будто я спросила его, как дышать.

— Вы — дворянка по мужу.

— Которому я пока еще жена, да.

— Дворянка имеет право продавать продукты своего имения. Но имения у вас нет. Дом в городе — не имение.

— Значит?

— Значит, вам нужна купеческая гильдия. Без гильдейского свидетельства торговля из лавки незаконна.

— Какая гильдия? — спросила я.

— Для начала — третья. — Он помолчал. — Это капитал в пятьсот отрубов.

— У меня столько нет.

— Дом у вас на хорошей улице. Лавка при доме есть. Вы могли бы заявиться и во вторую— если принять за капитал дом с лавкой. Но гильдейские взносы считаются процентом с объявленного капитала.

Я кивнула. Чем больше доход — тем больше налоги. Это понятно.

— Третья гильдия, — повторила я. — И тогда я смогу торговать из лавки? В смысле, не я сама, приказчик от моего имени.

— Из лавки — да. Купец или купчиха третьей гильдии имеет право открыть до трех лавок. Но учтите: гильдейское свидетельство, если вам его выдадут, это не только право, но и обязанности. Подати и другие повинности. И вы окажетесь на виду у всех, включая тех, кому ваш покойный батюшка перешел дорогу.

— Волков бояться — в лес не ходить, — пожала плечами я. — Не батюшка — так я сама кому-нибудь непременно дорогу перейду своей торговлей и своими пряниками. Что ж теперь — сидеть в углу как мышь всю жизнь?

Конечно, Громов был прав: наверняка найдется кто-то, кто не смог и теперь уже не сможет дотянуться до Кошкина, зато захочет отыграться на его дочери. С другой стороны, я почти не лукавила. Невозможно чего-то добиться, не отсвечивая. А как только ты начинаешь выделяться хоть в чем-то — непременно обзаводишься недоброжелателями. Единственная разница: возможно, мне не дадут той форы, которая бывает на старте, пока ты маленький, незаметный и никто не воспринимает тебя всерьез.

— А вы, стало быть, не мышь. Кот? С зубами и когтями?

— Так фамилия обязывает, — хихикнула я.

— Ваша фамилия — Ветрова. — Он помолчал и сменил тему. — Может быть, тогда замахнетесь сразу на кондитерскую? Вы могли бы иметь успех даже в столице.

— Кондитерская требует вложений. Вы сами знаете: сахар нынче дорог. Так что ограничусь пряниками. Пока.

— Что ж, вам виднее. Однако, раз уж вы собрались занять в свете то место, которое подобает вам по праву замужества, должен предупредить: я не намерен уступать вам гостиную каждый раз, когда кто-то появится у вас с визитом. Как я говорил в самом начале: я хочу иметь некоторую долю приватности. И ваши гости, вторгающиеся на арендованное мною пространство, эту приватность нарушат.

— Прошу прощения? — не поняла я.

— Колесо света должно крутиться. Вчера вы были у Северских. Это значит, что теперь, рано или поздно, Северские могут приехать к вам. Если вы начнете бывать у одних, станете кланяться другим, принимать любезности третьих, то круг общения начнет расширяться сам собой. Кто-то явится с визитом из вежливости. Кто-то — из любопытства. Кто-то привезет приятельницу или племянницу — и потом вам нужно будет вернуть визит новой знакомой. Кому-то, наоборот, придется вернуть визит вам.

Он сделал короткую паузу.

— И на каждый такой шаг обычно следует ответный. Иначе возникает не просто неловкость, а почти заявление: я не желаю поддерживать знакомства. В свете это читается очень хорошо.

Я нахмурилась.

— То есть, если кто-то был у меня, я обязана ехать к нему?

— Не всегда буквально на следующий день и не всегда лично, — ответил он. — Но в целом — да, порядок именно такой. Вам сделали визит — вы его возвращаете. Вас пригласили на обед — вы либо принимаете приглашение, либо отказываетесь так, чтобы не оскорбить, и в подходящее время даете знак, что отношения сохранены. Вас начали принимать в обществе — вы должны в свою очередь показать, что умеете принимать у себя. Иначе вы окажетесь не хозяйкой дома, а просто дамой, которую из милости пустили в чужие гостиные.

— Спасибо за урок, Петр Алексеевич, — склонила голову я. — Для меня все это — темный лес. Однако, раз мне нужна гостиная, которой у меня нет, правильно ли я понимаю, что вы только что изложили мне план собственного выселения?

— Я объяснил вам, для чего нужна гостиная. Как и что делать с этим знанием — решать вам. — Он положил передо мной бумаги. — Урок окончен. К послезавтра сделайте эти прописи.

Я поднялась из-за стола.

— Еще раз спасибо.

— Не стоит. Кстати, когда отнесете все это к себе, загляните ко мне снова или пришлите кого-нибудь из ваших поденщиц за бельем для стирки.

Я мысленно охнула. Только стирки мне сейчас и не хватало для полного счастья!

— Сколько времени у меня будет на эту работу?

— Неделя, как обычно.

Уже легче.

Пока я несла к себе в комнату прописи, в голове сам собой вертелся только что произошедший разговор.

Нужен ли мне свет? Хочу ли я, как выразился Громов, «занять свое место по праву замужества»?

Я не стала спрашивать его в лоб, зачем мне это надо и надо ли вообще. Для него — судя по нашему прошлому разговору на эту тему — потрясением стала бы сама мысль о том, что кто-то по доброй воле может отказываться от дворянских привилегий и поддержки света, пусть даже они и сопровождаются некоторыми дополнительными обязанностями.

Но сама с собой я могла быть честной. Прежде всего в том, что я боялась опозориться в этом самом свете. Вон княгиню уже пить чай на кухне посадила — и хотя Северская ничем не дала мне понять, что помнит об этой моей оплошности, наверняка ведь помнила. Люди впитывают подобные правила с рождения, как с рождения впитывают, например, что нельзя ковырять в носу или есть поедом ближнего своего, как в переносном, так и в самом что ни на есть прямом смысле. Мне придется осваивать их с нуля.

Впрочем, после детдома мне пришлось осваивать с нуля, как покупать хлеб и платить за квартиру. Ничего, справилась. И здесь справлюсь — вот только понять бы, стоит ли.

После долгих размышлений я пришла к выводу — стоит.

Не ради визитов, чаепитий и прочей романтики балов. Как ни крути, многие дела решаются не за столом переговоров, а в ситуациях, которые в мое время называются неформальными. Да взять хоть ту же ярмарку, на которую у меня сейчас столько надежд. Узнала бы я о ней, если бы не оказалась в гостях у Северских и не явись к ним с визитом госпожа Пронская? Ответ очевиден. Значит, гостиные и этот вечный светский круговорот, о котором мне так подробно рассказал Громов, тоже часть дела.

Было и еще одно. Угрозы Ветрова «ославить» меня по всему городу. Никто не будет покупать у потаскухи, значит, мне нужна репутация. И создавать ее придется самой.

Я вздохнула.

Пока жду возвращения Нюрки и тетки с Парашкой, посмотрю еще раз на первый этаж и прикину, где можно будет сделать мою гостиную. После того, как с пряниками разберусь.

И раз уж я все равно иду на первый этаж заодно прихвачу немного масла какао на мазь Парашке.

Конечно, в чем-то Громов прав: переводить такой дорогой компонент на мазь для девчонок — расточительство. Однако во-первых, мне хватит столовой ложки, во-вторых, смалец сам по себе хорош для основы, но не для лечения. Какао-масло смягчит кожу, сделает ее эластичнее, поможет быстрее закрыться трещинам и не даст им снова расходиться. А заживлять и успокаивать воспаление будет мед — как кстати, что я не выполоскала горшочек из-под него горячим чаем, как собиралась!

Я сбежала по лестнице в лавку — взять масло, открыла дверь и остолбенела.

Огонек лучины отразился в начищенном паркете. Сверкала золотом чешуя драконов на потолочных панелях. Темное дерево прилавка рассеивало свет, будто отполированное. Сорванные дверцы вернулись на свои места, исчез зеленоватый налет с бронзовых подсвечников на стенах. Лавка выглядела так, будто ее закончили отделывать только накануне, отмыли и теперь ждали гостей.

Неужели девчонки с теткой расстарались вчера? Да нет… когда бы они успели.

«Деньги! — спохватилась я. — Покупки! Если тетка нашла…»

Но ящичек, в который я сунула все купленное в городе, стоял с прикрытой дверцей, внутри все было на месте. И мешки лежали там, где мы с Нюркой бросили их вчера. Только вокруг ни пыли, ни следов ног, притащивших снег с крыльца.

Я еще раз обошла лавку, то проводя пальцем по стенам, то наклоняясь и разглядывая пол. Идеально чисто. Все абсолютно новое. И совершенно непонятно, кто, как и — главное — когда мог это сделать, если буквально накануне, когда я прятала добычу, лавка выглядела как обычно. Если это сделали люди — я их не слышала. Если не люди — то я вообще не понимаю, что происходит в моем доме. Не Луша же, в самом деле, обернулась царевной-белкой и навела здесь красоту.

Хотя с нее станется…

Я в последний раз провела ладонью по теплому дереву. Оставалась сущая малость — разузнать, как получить гильдейское свидетельство и сколько с меня за него сдерут, заработать на это денег непонятно каким образом, и можно открываться.

А до того выпечь пуд пряников.

Отковыряв немного масла какао, я заглянула в черную кухню. Там было совсем тепло. Значит, можно закладывать дрова уже по-настоящему, чтобы к вечеру отправить печься первую партию пряников. Так я и сделала, прежде чем вернуться наверх.

Отставила от печи горшочек с растаявшим смальцем, масло какао разошлось в нем мгновенно. Горшочек из-под меда тоже стоял у печи. Растаявший мед стек на дно — почти две столовые ложки набралось. Я добавила камфарной мази из аптеки, буквально половину горошины: переборщу — и лечение превратится в издевательство. Перенесла все на подоконник, где похолоднее. Сейчас — мешать, мешать и мешать. Мед плохо соединяется с жиром, поэтому придется работать как с мороженым: постоянно перемешивать, чтобы не смерзлось одним ледяным комом. Смесь пахла странно: медом, жиром и аптекой.

То, что получится, конечно, будет несравнимо с современными кремами, тем более лекарствами. Но о современных средствах — тех, к которым я привыкла, — пора забыть навсегда. А здесь мне, пожалуй, лучше и не сделать.

Я оставила начавшую густеть мазь на подоконнике — потом еще перемешаю, прихватила ведро с патокой. Поставила его греться у печи, чтобы патока стала текучей. Приволокла из лавки на черную кухню оба мешка с мукой — на сверкающем полу остались белесые следы, но что теперь поделаешь. Отмою, вряд ли чистота снова наведется чудесным образом. Пока у меня другие заботы.

Обольщаться не стоило: разом почти двадцать кило теста мне не сделать. В старые времена — точнее, те, в которые я попала, — тесто в больших пекарнях вымешивали крепкие мужики, и то не руками, а веслами, стоя над чаном на деревянном помосте. Крепких мужиков с веслом у меня нет, да и не внушал мне доверия такой способ. Значит, придется замешивать несколько партий и позаботиться о том, чтобы максимально стандартизировать процесс.

Что ж, начнем с муки. Я притащила из лавки безмен, отмерила сколько нужно ржаной и пшеничной и начала просеивать.

Я успела одолеть половину пшеничной, когда хлопнула дверь в черных сенях.

Нюрка сунулась в кухню.

— Барыня, Матвей Яковлевич сказали, что до обеда заглянут.

До обеда — это хорошо, ждать недолго.

— А мне что сейчас делать, барыня?

— Бери второе сито, просеивай муку, — приказала я.

Работа пошла в два раза быстрее. Мы закончили просеивать пшеничную муку и взялись за ржаную, когда снова хлопнула дверь.

— Хозяйка, забирай товар! — крикнула тетка.

Я высунулась к дверям. Луша перепрыгнула с плеча Парашки на мое, вцепилась коготками сквозь платье. Ну да, конечно, куда ж без тебя.

Белка застрекотала, вроде довольно.

— Хорошо сходили, — подтвердила тетка. — Все сторговали, что нужно.

Щеки у нее разрумянились, глаза горели. Парашке, кажется, тоже пошла на пользу прогулка — она уже не выглядела такой изможденной и забитой, как вчера.

— Держи смалец.

Тетка сунула мне в руки сверток в пропитанной жиром ткани. Я развернула, понюхала. Плотный, белый, почти без запаха.

— Мужики деревенские совсем стыд потеряли, — заворчала тетка. — Думает, ежели все перемерзло, так я не пойму, что он мне старый сует!

— Спасибо, тетушка, — улыбнулась я ей. — И смалец хороший купили, и нашли быстро.

— Говори, что делать, — смутилась она. — Тесто месить?

— Рано пока тесто месить. Разберите покупки, овощи почистите и порежьте. Морковку, капусту, репу — а я потом разложу по горшкам да в печь суну.

— Сделаем — позовем, — кивнула тетка.

Но подняться наверх они не успели: кто-то постучал в парадную дверь. Я кликнула девчонок и пошла открывать доктору.

Матвей Яковлевич вошел в прихожую, потопал ногами, отряхивая снег. Нюрка, не дожидаясь, пока ее попросят, подхватила у него шубу, пристроила на вешалке.

Пока мы обменивались поклонами и ничего не значащими словами, я размышляла. Вести доктора на черную кухню через сени и темные коридоры, в которых я сама недостаточно уверенно ориентируюсь? Нет, лучше в мою комнату. Он там уже бывал, комната теплая, можно осматривать девочек, не боясь заморозить. И света из окна достаточно.

Правда, когда в мою комнатушку вошли сразу четверо, она мигом стала тесной. Еще и тетка возникла в дверях — не могла же она допустить, чтобы что-то происходило в этом доме без нее. Луша скакнула ей на голову, перепрыгнула через половину комнаты на подоконник. Все в сборе.

— Матвей Яковлевич, рукомой в углу, мыло там же, чистое полотенце я сейчас достану.

Я раскрыла крышку сундука, гадая, не померещилось ли мне удивление на лице доктора.

Он тщательно вымыл руки. Вернул мне полотенце.

— Мне передали: вы хотели бы, чтобы я осмотрел ваших работниц, здоровы ли они.

Я кивнула.

— Они на что-то жалуются?

— Да они скорее помрут, чем пожалуются, — фыркнула я.

— И все же вы меня позвали.

— Я собираюсь печь пряники на благотворительную ярмарку. И я хочу убедиться, что девочки здоровы. Что на мои пряники не попадет какая-нибудь чахотка или холерный вибрион…

— Вибрион? — приподнял бровь доктор.

— Ладно, с холерой я загнула, — призналась я. — Я бы уже заметила, если бы девочки болели чем-то подобным. Но, думаю, вы меня поняли. Есть болезни, которые передаются в том числе с едой, и я не хотела бы, чтобы мои пряники перезаразили половину уезда.

— Вибрион, — повторил Мудров. — Любопытное слово. Я слышал его от княгини Северской.

— Вполне возможно, — не стала спорить я. — Не могу сказать, откуда его подцепила я сама. После проруби память подводит.

И в самом деле не могу сказать — при всей симпатии к доктору, не уверена, что он достаточно широко мыслит, чтобы не упечь меня в палату с мягкими стенами, или как здесь выглядит сумасшедший дом.

Доктор кивнул. Судя по всему он прекрасно сообразил, что я недоговариваю, но не счел нужным выпытывать подробности.

— Правильно ли я понял: вы боитесь, что ваши работницы нездоровы, хотя внешне это не видно, и что от них могут пойти… — Он помедлил, как будто подбирая слова. — Миазмы, которые способны распространяться с пряниками вашей кухни.

Микробы, а не миазмы, но какая разница? Смысл один.

— Именно так.

— Это довольно необычный ход мысли. Признаюсь, меня не так часто приглашают к работникам и ни разу не звали искать скрытые болезни у здоровых.

М-да, кажется, я опять учудила нечто, нормальным людям непонятное. Но на попятную идти поздно.

— Все когда-то случается впервые. Я предпочитаю заранее подстелить соломку там, где это возможно. И еще: мне нужно понимать, насколько девочки вообще способны работать. Месить тесто руками — тяжелая нагрузка. Как и стирать белье. Если она не по силам, я должна это знать.

Девчонки испуганно переглянулись. Мудров это заметил.

— И что вы сделаете, если выяснится, что такая работа для них слишком тяжела?

— Дам работу по силам, пока они не восстановятся, — пожала плечами я. — Не дожидаясь, пока кто-то свалится, надорвавшись. Предупредить проблему куда проще, чем потом ее решать.

Доктор смерил меня задумчивым взглядом.

— Вы успели сдружиться с Анастасией Павловной? Она любит повторять: «Предупредить легче и дешевле, чем лечить».

— Княгиня очень умна и великодушна. Я рада этому знакомству, — сказала я, совершенно не кривя душой. — Однако я не имею чести называться ее подругой.

— Значит, умные люди мыслят схожим образом, — улыбнулся доктор. Повернулся к девочкам: — Кто первый?

Девчонки прижались друг к другу и синхронно попятились, пока не уткнулись спиной в тетку.

— Парашка, давай ты первая, — велела я.

Девочка неохотно подошла. Тетка вытянула шею, хотя смотреть пока было не на что.

— Давай мы выйдем, чтобы тебя не смущать, — предложила я.

— Нет! — Парашка ухватила меня за рукав. — Останьтесь, барыня! И Нюрка пусть останется, и барыня Анисья Ильинична!

Мудров покачал головой, но от комментариев воздержался. Сказал, тем особым врачебным тоном, которому невозможно не подчиниться:

— Покажи руки.

Взял кисти Парашки в свои, внимательно осмотрел. Пощупал пульс. Лимфоузлы. Оттянул нижние веки. Попросил открыть рот и заглянул в горло.

— Расстегни ворот, — велел он.

Парашка зарделась, но послушалась. Доктор заставил ее повернуться спиной и приспустить сорочку, вглядываясь в шею.

«Ожерелье Венеры», — вспомнилось мне. Даже думать об этом не хотелось.

— Рубашку подними. Повыше.

Красная как маков цвет Парашка зажмурилась, но все же послушалась. Ноги у нее были тоньше, чем моя рука. Ела ли эта девочка хоть раз в жизни вдоволь?

Закончив осмотр, доктор достал из саквояжа стетоскоп.

Парашка уставилась на деревянную трубку с видом человека, которому предъявили орудие пытки. Нюрка тихонько охнула.

— Это для того, чтобы слушать, как работает сердце и легкие, — объяснил Мудров Парашке спокойно, без улыбки. — Не больно. Вот, посмотри.

Парашка взяла стетоскоп так, будто ей сунули в руки ядовитое насекомое. Осторожно покрутила и вернула.

Мудров приложил стетоскоп к ее груди через тонкую ткань сорочки. Велел то дышать, то не дышать, то покашлять. Девчонка старательно исполняла.

Наконец он выпрямился.

— Какой-то хвори я у этой девочки не вижу. Руки, конечно, надо лечить, с такими трещинами ни к тесту, ни к стирке или мытью подпускать нельзя. Кроме этого и крайнего недоедания нет ничего страшного.

— Нас кормят! — Парашка, только что стоявшая красная и зажмуренная, вдруг ожила. — Матвей Яковлевич, нас кормят! Вчера щи были, и каша, и… тру… трудель, вот!

— И сегодня с утра яйца со сметаной, — подхватила Нюрка. — И хлеб! И чай!

— Барыня велела хлеб без счету брать!

— И смалец купили, и яйца свежие!

— Это не барыня виновата, что мы худые, это раньше так вышло, а сейчас все хорошо!

— Нас не морят, Матвей Яковлевич, вот вам святое знамение!

Они говорили одновременно, перебивая друг друга, и в голосах у обеих была такая отчаянная убедительность, что у меня сжалось что-то внутри. Они не меня защищали. Они защищали свое место в этом доме. Свою лавку у печи. Свой хлеб без счету.

Мудров поднял руку. Девочки осеклись.

— Верю, — сказал он. — Но за два дня ребра мясом не обрастают.

Парашка открыла рот — и закрыла. Нюрка шмыгнула носом.

Я смотрела на них и не знала, смеяться мне или плакать.

Нюрку Матвей Яковлевич осматривал так же тщательно. Девчонка старательно делала, что он велит. До слез не краснела, но дышала через раз, будто боялась, что доктор найдет в ней какой-нибудь изъян и ее вышвырнут на улицу прямо сейчас.

Вердикт был тем же: по данным осмотра здорова, но кормить нужно, чтобы к весне от слабости не свалилась.

Расплатившись, я проводила доктора и вернулась на верхнюю кухню. Девочки уже перебрались туда, расселись на лавках — ждали, что барыня прикажет. Тетки не было видно, наверное, ушла к себе в комнату.

— Руки помой и высуши, — приказала я Парашке. — Только не три, а полотенцем промокни.

Она послушалась. Косилась на меня с опаской, не слишком понимая, зачем мне ее чистые руки. Я сняла с подоконника глиняную плошку с подзастывшей мазью. Какао почти не чувствовалось, все перешибал запах камфары.

— Сделала, барыня.

— Покажи, — велела я.

Взяла ее за руку и начала осторожно покрывать мазью. Парашка вздрогнула и попыталась высвободиться.

— Барыня, вы чего! Зачем?

— Затем, чтобы зажили быстрее.

— Да я привыкла уже!

— Значит, будешь отвыкать. Слышала, что доктор сказал: с такими трещинами ни полы не помыть, ни тесто не вымесить. Так что стой смирно и не спорь с барыней.

Она заткнулась, только таращилась на меня со смесью тревоги и изумления.

— Запомнила, какой слой должен быть? — спросила я. — Вот столько же и сама будешь на ночь мазать. И потом холстиной замотай. Покажу сейчас как.

Я достала подготовленные раньше бинты.

— Так я же работать не смогу — руки замотать.

Парашка часто заморгала. Даром даже кошек в деревне не кормят — только за то, что мышей ловят. А уж девку, взятую с улицы… «Погонит, как есть погонит», — читалось у нее на лице.

— Не волнуйся, — хмыкнула я. — Работу я тебе найду по силам. Как и положено истинному эксплуататору трудового народа.

Обе девчонки ошарашенно вытаращились на меня.

— Это значит, что лениться я никому не дам, и не надейтесь, — поспешила объяснить я. — Марш на черную кухню! Я сейчас тоже спущусь и расскажу, кому что делать.

Это они понимали. Понеслись едва ли не бегом.

Я вздохнула. Хороша барыня — работницы пашут за еду и угол, а она еще и шутит про эксплуатацию. Только шутки шутками, а нормальную оплату я пока предложить не могу. И самое паршивое — они и не ждут.

Вернувшись к себе в комнату, я вытащила из-под кровати сундучок с пряностями. Начала отсыпать их в миску. Луша, просочившаяся вслед за мной, застрекотала.

— Правду говоришь, надо бы тетке рассказать, — согласилась я. — Все равно объясняться придется.

В этом и минус таких вот недоговорок. Рано или поздно все всплывает. Или соврать, что купила вчера? Главное, потом не забыть, что именно и кому я врала. Так и не решив, что сказать тетке, я направилась вниз.

Девчонки не стали ждать, пока я спущусь и начну распоряжаться. Взяли оба сита и старательно сеяли муку.

— Молодцы, — похвалила я.

Вручила Нюрке плошку с пряностями и велела растереть их в ступке как можно мельче.

— А ежели просыплю, барыня? — испугалась она.

— Вычту из зарплаты, — проворчала я.

Она охнула. То ли забыла, что работает у меня за еду, то ли решила, что ее будут морить голодом, пока не отработает. Очень осторожно пристроила ступку на стол и заскребла пестиком. Парашке я приказала продолжать сеять муку, и над другим краем стола вскоре повисло легкое белое облачко. Сама я занялась смальцем — прокалить, чтобы избавиться от запаха.

Нюрка чихнула.

— Пахнет-то как!

Пахло на кухне действительно славно: печеными яблоками и специями. Почти как на Новый год. Впрочем, почему «почти»? Новый год на носу, и надо послать тетку за елкой. Поставлю в лавке и украшу ее пряниками.

Когда закончу эпопею с ярмаркой.

Я отмерила прогревшуюся, но еще не горячую патоку в кастрюлю. На весь пуд очищенной не хватит, так что сделаю пока теста на полпуда. Потом придется снова собирать самогонный аппарат — и девчонок и тетку на это время лучше бы куда-нибудь спровадить. По делу. За елкой, например. Не то чтобы я боялась, что они украдут и продадут идею. Если кого и опасаться в этом отношении, то только постояльца — этот и поймет, и запомнит по-настоящему. Но постоялец, к счастью, или на службе, или у себя в комнате. А девчонок не стоит пугать непонятной конструкцией или давать повод рассказывать о странной причуде барыни. У меня их и без патоки из самогонного аппарата хватает.

— Готово, барыня? Мелкая, как пыль! — доложила Нюрка.

— Тогда помогай муку сеять, — сказала я, а сама начала готовить тесто, как и в прошлый раз.

Оставила заваренную муку остывать, поднялась наверх и постучалась к Анисье.

— Тетушка, помощь твоя нужна.

— А? — Она высунулась в дверь. Я ожидала очередного «ничего-то вы, девки, сами не можете», но она только спросила: — Чего делать?

— Тесто месить. Парашке доктор запретил, сама слышала, а втроем все легче, чем вдвоем. Если ты не слишком устала после рынка, конечно.

— Чой-то я устала, — заворчала она. — Я еще вам, девкам, покажу, как работать!

Я хихикнула про себя. Кое-что в этом мире остается неизменным, да и пусть.

— Только руки вымой, — напомнила я.

— Учи ученую.

Тетка появилась, когда я заканчивала перемешивать заварку с остальными ингредиентами. Я вывернула из кастрюли на стол тяжелую комковатую массу. Разделила на три части.

— А мне что делать, барыня? — спросила Парашка.

— А ты пока на подхвате будешь. Как я, или Нюрка, или тетушка велим муки подсыпать, возьмешь вон той кружкой муки и на тесто сыпь как будто снегом. А пока не просят, на вилку наколи половину картофелины да смальцем противни смажь.

Перышко ей неудобно будет держать, а черенок вилки можно и в кулаке сжать.

— Я сейчас картошку почищу, с вашего позволения, — спохватилась Нюрка. — Парашка-то не сможет.

— Сиди, я почищу, долго ли одну картошину, — проворчала тетка. — Месите пока свою часть.

Мы не стали спорить. Какое-то время в кухне слышалось лишь пыхтение: плотное тесто поначалу поддавалось с трудом. Но постепенно оно становилось все более гладким, все более податливым, перестало липнуть к рукам.

— Стоп, — сказала я наконец. — Все славно поработали и теперь могут отдохнуть.

И тесто пусть отдохнет хотя бы полчасика, а лучше час. Пусть все компоненты найдут равновесие, клейковинный каркас как следует соберется, чтобы у меня получились идеальные пряники.

А пока все отдыхают я как раз патокой и займусь.

— Да мы не устали, барыня! — возмутилась Парашка.

— Правда, барыня, что там работы-то было, — поддакнула Нюрка. — Воды на кухню мы сейчас вместе натаскаем, тоже устать не успеем. А потом чем заняться?

Я поколебалась. С одной стороны, отдыхать надо до того, как свалишься о усталости. С другой — девчонкам, привычным к по-настоящему тяжелому труду, вымесить три кило теста и принести пару ведер воды — действительно не чрезмерная нагрузка. И еще патока. Таиться от своих вроде бы и нехорошо, но когда рабочий процесс со стороны выглядит как чертовщина чистой воды лучше обойтись без этих самых сторонних наблюдателей.

— Ладно, — кивнула я Нюрке. — Есть для тебя работа. Забеги наверх к постояльцу, забери у него белье для стирки. Он обещал узел оставить. А потом сбегаешь в городскую управу, разузнаешь, как нам получить разрешение елку в лесу срубить.

Нюрка округлила глаза, явно не представляя, с какой стороны вообще к этой управе подходить. Но сказать ничего не успела — вмешалась тетка.

— Да в уме ли ты, Дашка, девку бестолковую в управу отправлять! — Анисья всплеснула руками. — Уж она там разузнает! Наврут ей с три короба, писаришки эти чернильные!

Примерно такой реакции я и ждала. Но виду подавать не стала.

— Почему наврут? Дело-то плевое — бумажку выписать!

— Плевое! — фыркнула тетка. — В управе на нее глянут: девка от горшка два вершка, хлопает зенками, ничего не смыслит. Втридорога сдерут, денежки себе в карман сунут, а бумажку сунут липовую, без печати. Ступай, мол, руби. А нас подом лесничий под белы руки и хорошо если штрафом отделаемся, а не под плети подведут!

Нюрка испуганно заморгала.

— А ежели и не обдерут, — не унималась Анисья, — а окажется что сперва надо тебе прошение писать, так она ж там половину слов не поймет! А что не поймет, то сама от страха присочинит, когда тебе пересказывать станет. И не со зла, а по скудоумию. А тебя потом на смех подымут с твоим прошением!

В прошлой жизни это называлось «испорченный телефон» и «коррупционные риски на местах». Тетка, не зная этих умных слов, била в самую точку. И она была права: делегировать административные задачи линейному персоналу без инструктажа — это провал.

Только я на самом деле не собиралась взваливать такую задачу на Нюрку.

— И то правда, тетушка, — вздохнула я. — Забыла я, как дела в присутствиях делаются. Что ж посоветуешь?

— Сама схожу! — гордо подбоченилась Анисья. — Уж меня-то эти крючкотворы на мякине не проведут!

— Что бы я без тебя делала! Только Нюрку с собой возьми. Она девушка смышленая, пусть смотрит, слушает, да на ус мотает. Где ей еще поучиться-то?

— И то дело, — согласилась тетка.

Парашка проводила их взглядом.

— А я, барыня, с вашего позволения, воду натаскаю, у постояльца белье заберу, да замочу в воде пока. Завтра в щелоке проварим да выполощем…

— Ты руки свои не замочи, — проворчала я. — Зря я, что ли, мазь на тебя переводила!

— Я аккуратно, барыня, не извольте беспокоиться. — заверила меня она.

Вот и отлично, вот и все при деле. Осталось только мне делом заняться.

Второй раз набор юного химика собрался быстрее — сказывался опыт. И магия будто бы отозвалась охотнее. Нет, само действо по-прежнему ощущалось так будто я ворочала лопатой сырой бетон, но одновременно — словно у меня прибавилось мышц и бетон из неподъемного превратился просто в тяжелый. Когда патока стала золотистой, голова у меня не кружилась. Только что под ложечкой засосало, намекая, что быстрые углеводы организму все же нужны. Я сунула в рот ложку патоки. Желудок возмутился снова, теперь собираясь слипнуться, но еды требовать перестал.

Я успела разобрать аппарат и начала его мыть, когда вернулась Парашка.

— Все сделала, что вы велели, барыня, — отчиталась она. — И руки не намочила, вот! — она покрутила передо мной забинтованными ладонями. Со следами жира — испачкалась, когда мазала листы — но совершенно сухими. — Что еще велите делать?

Очень хотелось сказать — велю лечь и поспать, чтобы не ломать голову, чем бы тебя посильным загрузить. Но ведь не поймет.

Мой взгляд упал на сиротливо лежащую на столе вторую половинку картофелины. Она уже подсохла и начала темнеть. Надо было в воду сунуть, полежала бы до завтра, а завтра я бы смешала ее с другой, а теперь пропадет. Вроде мелочь, а все равно жалко.

— Теперь тесто раскатывать? — спросила Парашка.

— Куда тебе раскатывать, — проворчала я. — Чтобы скалка, а потом и пряники камфарой провоняли?

Она вжала голову в плечи, и я поторопилась добавить.

— Я тебя не ругаю. Воды натаскала, белье замочила, молодец. А теперь посиди пару минут и не мешай.

Потому что меня осенило. Форм у меня по-прежнему нет, и хотя крышка от сахарницы с розочкой для печати на пряниках наготове, можно сделать лучше.

— Хотя погоди. — сказала я. — Поднимись наверх и принеси мне самый маленький нож.

Рисовать я умею постольку-поскольку — спасибо курсу «основы рисования и лепки» в колледже. Но мне сейчас и не нужен был шедевр. Нужен был силуэт белки с ромбом-пряником в лапах. И на это моих художественных способностей хватит.

Луша застрекотала и вскочила на стол. Повернулась ко мне профилем, подняла хвост трубой и сложила лапки перед собой.

— Умница ты моя! — умилилась я, забирая у вернувшейся девушки ножик.

Буду рисовать, то есть резать, с натуры. Сначала наметить контур — аккуратно. Картошка, конечно, не последнее, но незачем зря продукт переводить. Потом, миллиметр за миллиметром, снимать фон. Вот проявилась круглая спинка. Хвост дугой. Остренькие ушки и лапки.

Луша не шевелилась, будто статуя.

Я стряхнула картофельную стружку и критически оглядела свое творение.

— Заяц-мутант с отросшим хвостом. — сказала я вслух.

Луша прыгнула мне на плечо и возмущенно застрекотала.

— Да что вы такое говорите, барыня! — возмутилась Парашка. — Какой такой мутат! Вылитая Луша!

Я смазала печать смальцем. Отщипнула от теста кусок, расплющила ладонью и припечатала половинкой картофелины. Сойдет. После выпечки немного расплывется, окончательно утратив и без того невеликую зоологическую точность. Но пушистый хвост и спинка дугой останется.

И будет у моих пряников свой логотип.

Я поставила в печь ужин для постояльца. Замесила новую партию заварки для пряников и успела ее остудить — а тетки с Нюркой все еще не было. Наверное, начну вымешивать тесто сама. Руки, правда, уже недвусмысленно намекали, что к такой нагрузке тело купеческой дочки не привыкло, однако что делать, если я сама неправильно распределила трудовые ресурсы? Но когда я собрала все ингредиенты для новой порции теста — в этот раз сделаю мятные, для разнообразия — хлопнула дверь в черных сенях. Вернулись.

Нюрка влетела на кухню раскрасневшаяся, с сияющими глазами. Тетка Анисья вплыла следом. Вид у нее был такой, будто она только что лично выиграла Полтавскую битву.

— Ох, барыня, вы бы видели! — затараторила Нюрка. — Барыня Анисья Ильинична там, в управе, как орлица была! Мы заходим, а там эти… подьячие сидят, перьями скрипят, носы воротят. Один, плюгавенький такой, чернильная душа, глазенками зырк-зырк: чего, мол, приперлись, бабы? А барыня Анисья Ильинична ему этак чинно, с поклоном: «Здравствуйте, господин хороший. Не обессудьте, что от забот отрываем, мы от дворянки Ветровой, по делу к уполномоченному по делам лесных угодий!» — Она даже руками всплеснула. — Экое звание, я о таком и не слыхивала никогда! А барыня Анисья Ильинична ни разочка не запнулась, выговорила как по писаному.

Тетка кивнула, принимая похвалу. Но, как ни хотелось ей выглядеть степенной и невозмутимой, довольная улыбка все же растянула губы. Нюрка продолжала тараторить:

— Тот сразу, как услышал про дворянку, вроде как дремать перестал, но все равно свысока смотрит. Бумажку какую-то на столе пером исчиркал и сует, и сует. — Она вздернула нос и надула щеки, изображая важного чиновника. — Дескать, платите полтину сбора да идите с богом рубить. — Она не удержалась, прыснула, но тут же изобразила серьезную физиономию. — А барыня Анисья Ильинична бумажку-то взяла, посмотрела ласково так и говорит: «Спаси бог за труды, ваше благородие. Только что ж вы нам, женщинам неразумным, слепую грамоту даете? Тут же ни печати казенной, ни подписи надзирателя». — Глаза девчонки округлились от восторга. — Как это у нее так вышло, голос-то медовый, а слова — прям-таки бритва! — Она понизила голос, явно подражая тетке: — «Это ж филькина грамота, с ней нас первый же лесничий оштрафует, да еще и вас помянет недобрым словом. Вы уж потрудитесь, сделайте по всей форме, как закон велит. А мы постоим, подождем. Не к спеху нам никуда».

Я не удержалась от улыбки. Тетка в своей стихии — страшная сила.

— А дальше что было? — спросила я.

— Тот подьячий губы поджал, бормочет что-то про занятость и что печать у начальника заперта. А барыня Анисья Ильинична этак вздыхает горестно и выдает: «Ах, как неловко выйдет. Племянница-то моя, дворянка Ветрова, ведь графине Глафире Андреевне Стрельцовой давеча, как она у нас чаи распивала, обещала: непременно, ваше сиятельство, елку поставим, как в княжеском доме. За разрешением, говорит, в управу схожу, там люди сидят честные да всегда помочь готовые. А теперь что ж, придется Глафире Андреевне жаловаться, что казенные печати нынче под замком прячут, а за бумажки без подписи по полтине дерут?»

Надеюсь, Глафире Андреевне сегодня не икается. Непременно заеду к ней с визитом в ближайшие же дни. Пряники прихвачу, само собой.

— Он аж краской пошел! — Нюрка захлебывалась от восхищения. — Сразу засуетился, извиняться начал, мол, запамятовал совсем, что начальство-то на месте. Журнал достал, все чин чином выписал, сбегал куда-то, вернулся — печать шлепнул. И не полтину взял, а всего двугривенный!

— Я ему еще пятак сверху дала, — призналась Анисья. — Так уж заведено от века, сверху добавить, чтобы чиновник не в обиде остался. Покажь бумагу, Нюрка.

Девчонка повозилась за пазухой сарафана, извлекла оттуда длинный тряпичный сверток. Развернула чистую ткань — внутри оказался скрученный свитком лист бумаги. Нюрка расправила его и торжественно, двумя руками, протянула мне.

Я вгляделась в буквы. «Дано сие дозволение…» — разобрала я. Нет, такими темпами я это разрешение до завтра читать буду.

Значит, завтра и прочитаю.

— Спасибо, тетушка. — Я склонила голову, благодаря. — Выучила ты крючкотворов. А меня выручила.

— А то! С ними только так и надо, — важно изрекла тетка. — Начнешь кричать — они тебя с крыльца спустят за нарушение тишины в присутственном месте. А вежливостью, да поклоном, да нужным именем их к стенке припрешь — никуда не денутся. Графиня, чай, не обеднеет оттого, что я ее для острастки помянула, а нам двугривенный да еще пятак в хозяйстве не лишние.

Она подошла к столу, оглядела мой недорезанный картофельный штамп, миску со смальцем, заглянула под полотенце, где отдыхало тесто.

— Только вот в толк не возьму, Дашка. — Тетка нахмурилась, возвращаясь к своему привычному ворчливому тону. — На кой ляд тебе эта елка сдалась? Деньги мы, почитай, на ветер выкинули. Ветки к солнцевороту поставить — дело святое, но целую елку-то нам куда? Иголки потом по всему дому выметать.

— А я ее не в доме поставлю, тетушка, — ответила я. — Я ее в лавке поставлю. Прямо у окна, что на улицу смотрит.

Была у меня еще одна идея, но о ней говорить не стоит, пока я не разберусь, законна ли она.

— В лавке? Да на что она там? Лавка-то закрыта! — возмутилась тетка.

— Пока закрыта, — поправила я. — Солнцеворот на носу. Праздник. Я елку у окна поставлю, украшу лентами да пряниками нашими печатными. А вечером буду за ней лучину зажигать. Или свечу, если разбогатею. Чтобы она в темноте светилась.

Тетка озадаченно уставилась на меня. Парашка и Нюрка замерли, прислушиваясь.

— Понимаешь, тетушка. — Я посмотрела ей в глаза. — Люди мимо идти будут. Увидят: в темном окне закрытой лавки свет горит, елка нарядная стоит, праздником пахнет. Одному напомнит, что Солнцеворот близко. Другому — что в лавке Кошкина, которая год с лишним мертвой была, снова жизнь затеплилась. Заинтересуются. А там, глядишь, мы и двери откроем.

Тетка помолчала. Пожевала губами.

— Чудно ты мыслить стала, Дашка, — проговорила она наконец, качая головой. В ее голосе не было обычной ехидцы. Скорее — задумчивость. — Ох и чудно. И елка эта, и пряники твои из патоки… Не по-нашенски, не по-купечески.

Она тяжело вздохнула и провела рукой по чисто выскобленному столу.

— Батюшка твой по-другому торговал. Но… — она подняла на меня глаза, — времена нынче другие. И ты другая стала. Может, и правда знаешь, что делаешь.

— Знаю, тетушка, — сказала я. — А теперь, если хочешь еще помочь, иди мой руки. Сейчас бумагу отнесу и будем снова тесто месить. А потом пряники раскатывать.

Когда мы закончили вымешивать вторую партию, руки гудели, но работы еще оставалось немерено. Я отставила доходить пахнущее мятой тесто и достала из-под полотенца первую партию. Тесто выстоялось, разгладилось и стало пластичным. Я отхватила приличный кусок, присыпала стол мукой и заработала скалкой.

— Пласт должен быть чуть тоньше пальца, — пояснила я. — Толще не пропечется. Тоньше — сгорит. Всем понятно?

— Понятно, — вразнобой ответили тетка с Нюркой, разбирая скалки.

Работа закипела. Мы втроем раскатывали листы, потом я резала тесто. Парашка, ухватив лопатку двумя руками, перекладывала тестяные ромбы на противень.

— А почему сразу на железном листе не порезать, чем по одному пряничку перекладывать? — полюбопытствовала Нюрка. — Чтобы лист не поцарапать?

— Чтобы нож не затупить, — проворчала тетка. — Ишь чего удумала, на железке резать. Плати потом точильщику-то.

— И это тоже, тетушка, — согласилась я. — Но главное, любому тесту место нужно, чтобы поднялось и расправилось.

Я вооружилась своей картофельной печатью и подошла к первому заполненному листу. В центре ромба отпечатался силуэт белки.

— Барыня, а можно мне? — робко попросила Парашка.

— Держи. — Я передала ей картофелину и вернулась к скалке.

Девчонка примерилась так тщательно, будто оттого, насколько ровным получится рисунок, зависело, не вышвырнут ли ее на улицу. Впрочем, вскоре она перестала так осторожничать. Оттиски получались четкие: белку будет видно и после того, как тесто поднимется.

Я взялась за первый лист. В груди неприятно свербело.

Новое оборудование — всегда лотерея. Даже если у тебя дорогущие конвекционные печи с электронным управлением, первая партия обязательно «пристрелочная». А тут — русская печь. Вместо термометра — цвет углей, которые я отгребла подальше, к задней стенке, вместо термостата — расположение противней, поближе или подальше к жару. Вместо таймера — то, что в народе грубо, но верно называют жопной чуйкой.

Когда я пристроила первый лист на под, руки так и чесались перекрестить его, но я сдержалась. Девочки и тетка и без того смотрели на меня не то как на чудотворицу, не то как на ведьму. Пугать их незнакомыми жестами не стоило.

— Работаем дальше, — скомандовала я, возвращаясь к скалке.

Впрочем, довольно скоро пришлось сделать перерыв: весь стол заполнили ровные пряники. Оно и к лучшему. Ладони ныли, а плечи вовсе отваливались. Тетка, кряхтя, опустилась на лавку. Девчонки плюхнулись рядом.

— Пахнет-то как чудно. — Тетка втянула носом воздух.

Пахло и правда дивно. Выпечкой, карамелью, с тонкой примесью корицы и имбиря. Скоро можно будет доставать. Аромат становился все гуще, все плотнее. Наконец в нем появилась едва уловимая нотка жареной муки.

Для внимательного человека собственный нос лучше всяких таймеров.

Из-за открытой заслонки в лицо дохнуло ровным жаром. Я подцепила лист хлебной лопатой и вытянула на шесток, мысленно готовясь к подгоревшим краям, к сырым, непропеченным серединам, а то и всему этому вместе из-за неравномерного жара.

Но на листе лежали идеальные пряники. Благородного цвета темного ореха, с ровными краями. А по центру каждого пряника гордо красовалась белка с ромбом в лапах.

— Красота-то какая… — выдохнула за спиной Нюрка.

— Ровненькие, как на подбор, — согласилась Парашка. — Такие пряники и самой императрице не стыдно, поди, подарить.

— Ишь, выдумали, сдались императрице ваши пряники, — фыркнула тетка.

— А правда, что она только с золота ест и только яства заморские? — полюбопытствовала Парашка.

Я пожала плечами. Никогда не была знакома с императрицами. И сейчас мне было не до того. Хотелось прыгать и хлопать в ладоши: печь не подвела.

«Повезло», — осадила я себя. Раз в год и палка стреляет. Посмотрим, как пойдет вся партия.

Один за другим я поставила листы с пряниками в печь.

Нюрка с тяжелым вздохом поднялась и взялась за скалку.

— Отдохни, — посоветовала я. — Теста у нас еще много, а листов больше нет. Самое время в себя прийти.

Следующие пряники тоже оказались идеальны. Ни одного горелого края, ни одной непропеченной серединки. Будто автоматика делала.

Так не бывает. Кустарное производство на дровах просто обязано давать брак. Замешивая тесто я рассчитывала, что какая-то часть не пойдет на продажу именно из-за брака, но его не было. Мистика какая-то, честное слово. В копилку странностей к самопочинившейся и самопомывшейся лавке. Может, мне в храм сходить, с батюшкой посоветоваться? Или как раз туда лучше не соваться от греха подальше — чего доброго, объявят ведьмой.

Я прогнала эти мысли. О мистике буду думать потом. Сейчас — пряники.

Раскатать, нарезать, отштамповать, в печь. Достать, разложить на решето. Подождать, пока пряники чуть остынут и перестанут отдавать пар, и переложить в плетеную корзину, выстеленную холстом. Разложить, отштамповать, в печь…

Спину ломило. Руки, покрытые мукой до локтей, казались свинцовыми. Лицо горело от печного жара, пот норовил затечь в глаза, несмотря на косынку на голове, и я то и дело вытирала его плечом, чтобы не пачкать лоб тестом.

— Иди отдохни, тетушка, — сказала я, когда рука Анисьи соскользнула со скалки. — Хватит тебе работать, чай, не девочка уже.

— А и не девочка, а вам, молодым, еще пример дам, — пропыхтела она.

Кое-как я заставила ее бросить скалку и заняться перекладыванием готовых пряников.

К вечеру на лавке выстроились четыре здоровенных корзины, накрытых тканью. Пуд с небольшим пряников. Мы справились.

Вот только ноги не держали. Я тяжело рухнула на лавку, тетка плюхнулась рядом, девчонки по обе стороны от нас.

— Барыня, это мы напекли? — выдохнула Парашка, глядя на корзины с благоговейным ужасом.

— Мы, — улыбнулась я. — Своими ручками.

Парашка глянула на свои перебинтованные руки и тихонько вздохнула.

— И куда было коней гнать? — проворчала тетка. — Могли бы и завтра половину доделать. Не умотались бы как савраски.

Может, и могли бы. А может, завтра все пошло бы наперекосяк, и мой опыт подсказывал, что, скорее всего, так и получилось бы. Закон подлости: если что-то может пойти не так, оно непременно пойдет не так. Но если я скажу об этом тетке, я обязательно услышу: «Если бы да кабы». Случится или нет — еще вилами на воде писано, а еле дышат все уже сегодня, и завтра будет только хуже.

Девочки, привычные к тяжелой работе, возможно полегче перенесли сегодняшний аврал, а мне завтра точно быть заржавевшим железным дровосеком. Тетке же я заранее сочувствовала.

— Завтра у меня много другой работы будет, тетушка, — сказала я.

— Это какой? — прищурилась она.

— Нужно будет съездить посмотреть, где нам место выделили, хорошее ли, проходное.

— Это святое дело, — важно кивнула тетка. — Ежели мимо лавки народ не ходит, то он и в лавку не зайдет.

Она тут же спохватилась.

— А что проку, если ты все, что выручишь, тут же на богоугодные дела отдашь?

— Прок в том, что если наши пряники распробуют, то и покупать потом будут. А если никто не увидит нас в углу, то и не узнают.

Она с сомнением покачала головой, но спорить не стала.

— А если ехать смотреть, что за место нам выделили, надо сперва к Марье Алексеевне с визитом заглянуть.

— С визитом, — передразнила тетка. — Экая ты важная стала. Погоди, а что за Марья Алексеевна? Генеральша?

— Пронская. Ты ее знаешь?

— Куда нам до нее-то! Однако генеральшу весь город знает. Ты, Дашка, держись ее. Говорят, если она кого полюбит, так тому человеку сам черт не страшен.

Ответить я не успела. Наверху зазвенел колокольчик — требовательно и раздраженно.

Постоялец!

Ужин!

Я длинно и витиевато выругалась про себя. Но договор есть договор.

— Девочки, помогайте.

Взобраться по лестнице оказалось той еще задачкой. Ноги отказывались подниматься, а спина — разгибаться. Все, чего мне сейчас хотелось, — рухнуть в кровать и проспать, как медведь, до весны.

Наскоро составив будущий ужин постояльца на поднос, мы двинулись к дверям столовой.

Громов стоял у окна, заложив руки за спину.

— Вы задерживаетесь, Дарья Захаровна. — Он даже обернуться не соизволил. — На четверть часа.

— Прошу прощения, Петр Алексеевич. — Виновата — значит виновата. Постояльцу нужен ужин, а не мои оправдания. — Сейчас подам.

— Я не голоден, — отчеканил он.

А чего тогда звонил?

— Как вам будет угодно, — ровным тоном произнесла я, подавляя желание надеть супницу со щами на голову постояльцу. Мы молча вернулись на кухню.

— Нам больше останется, — криво усмехнулась я. — Парашка, сбегай за теткой, попроси ее нам суп разлить.

— Я мигом, барыня, — подхватилась она.

Я наклонилась к холодильнику под окном, вытащила оттуда полено. Огреть бы постояльца… березовым.

— Барыня, да вы сядьте, покушайте, — заволновалась Нюрка. — Правду говорите, нам больше достанется! Щи-то наваристые, барские.

— Передайте тетушке, что я велела вам налить досыта. А я сейчас, — сказала я, выходя в коридор.

Я сознавала, что веду себя как обиженная девчонка, а не как взрослый разумный человек. Что мне нельзя ссориться с постояльцем: пойдут у меня пряники или нет, еще неизвестно, а он платит сейчас, и платит хорошо. Но все эти, без сомнения, здравые и разумные мысли смел поток злости.

Я потратила силы. Время. Деньги, наконец, чтобы подать ему ужин… который на самом деле был совершенно ни к чему. Мало того, меня ткнули носом, будто нашкодившего щенка в лужу, за опоздание, опять же не имевшее никакого значения, потому что есть он и не собирался.

Я распахнула дверь. Столовая уже опустела. Постучала в гостиную.

— Я сказал, что не голоден, — донеслось из-за двери.

— Я принесла десерт, — сообщила я.

И он его сожрет, даже если мне придется утрамбовывать это полено ногой.

Громов открыл дверь. Смерил меня ледяным взглядом. Интересно, как он будет выглядеть с кремом на лице? Впрочем, я никогда не понимала таких, с позволения сказать, шуточек.

Постоялец набрал в грудь воздуха, явно собираясь осчастливить меня очередной нотацией, — и замер. Кажется, даже на полувдохе. Взгляд, до сих пор устремленный поверх моей головы, опустился к блюду, которое я держала в руках.

На фарфоровом блюде лежало полено. С грубой неровной корой из белкового крема. С черными поперечными черточками мака. С неровным спилом на торцах, где проглядывали концентрические круги из румяной бисквитной корочки. Крем уже впитался, и его не было видно.

И все это издавало тонкий благородный аромат свежего бисквита, ванили и хорошего коньяка.

У Громова дернулся кадык.

— Что это? — спросил он, глядя на полено так, будто оно сейчас исчезнет и на его месте появится настоящее. Березовое.

— Полено, Петр Алексеевич. Вы сказали «по моему вкусу», а я обещала подать вам полено. Вот оно. И все оно — только для вас.

Я протянула ему блюдо. Громов посмотрел на него. Перевел взгляд на мое лицо. Стер большим пальцем муку с моего лба.

Я вспыхнула, отступив на шаг. Громов моргнул, будто приходя в себя. Взял блюдо — руки на миг качнулись вниз, как будто блюдо оказалось тяжелее, чем он ожидал.

Я коротко поклонилась и двинулась к выходу из столовой.

— Стойте, — окликнул меня постоялец.

Я развернулась в дверях.

Он поставил блюдо на стол. Вынул из комода десертную вилочку.

Я скрестила руки на груди, наблюдая.

Громов отделил кусочек, положил в рот. Замер. Даже глаза закрыл.

А я пожалела, что у меня нет камеры, чтобы запечатлеть эту смену эмоций — от подозрения до капитуляции. Полено победило полно и безоговорочно.

— У вас очень дорогие вкусы, — сказал Громов. — Шартанский коньяк. Ваниль. Десерт, достойный лучших лангедойльских поваров.

— Рада, что угодила вам, Петр Алексеевич, — склонила я голову. — Все это — ваше. В следующий раз, когда решите отказаться от ужина, будьте любезны предупреждать заранее. Продукты, даже купленные на ваши деньги, переводить грешно. А время и вовсе не купишь ни за какие деньги.

Я вышла, аккуратно, без стука притворив за собой дверь.

Ешьте свое полено, господин ревизор, и подавитесь своим снобизмом.

Вкуса щей я почти не почувствовала из-за усталости, но когда дело дошло до чая и пряников, тело, кажется, начало оживать. Так что пряники я съела с удовольствием: и обычные удались, и мятные. Миска, которую мы принесли к столу, опустела мгновенно, и я как раз размышляла, отправить ли кого-нибудь из девчонок вниз за еще одной порцией или без нее стройнее буду, когда дверь распахнулась.

На пороге кухни стоял Громов. В тяжелой бобровой шубе, в меховой шапке, в одной руке — кожаные перчатки, на ладони второй — блюдо, на котором лежала ровно половина моего бисквитного шедевра.

Девчонки и тетка вскочили, как полагается при дворянине, я осталась сидеть.

— Вынужден признать, Дарья Захаровна, — произнес Громов с той непередаваемой интонацией, за которую мне каждый раз хотелось приложить его ухватом, — ваше полено оказалось весьма коварным. Я едва удержался, чтобы не уничтожить его целиком. Однако боюсь, в этом случае государство лишится своего верного служащего, павшего жертвой банального чревоугодия.

Он прошел к столу и аккуратно поставил блюдо передо мной.

— Доешьте остаток за мое здоровье. И не беспокойтесь: пересчитывать смету и требовать компенсации за недоеденное я не намерен.

Не дожидаясь моего ответа — или скорее не давая мне возможности выдать какую-нибудь ответную любезность, — он круто развернулся и вышел.

— Чего это он такое сказал? — прошептала Парашка, глядя на закрывшуюся дверь.

— Что съел бы все сам, но боится умереть от обжорства, — перевела я. — Поэтому посылает нам с барского стола.

— Чудной какой, — фыркнула девчонка. — Разве от обжорства умирают? Это только с голодухи мрут.

— Еще как умирают, — веско заметила тетка. — Дашиного батюшки приятель как-то на спор блинов с икрой объелся и в ту же ночь на тот свет отправился.

Парашка недоверчиво покачала головой. Я не стала продолжать дискуссию — достала чистых блюдец, отрезала всем по тонкому ломтю, ровно чтобы дополнить ужин, но не переесть.

— Остальное завтра утром, с чаем, — сказала я, убирая десерт в холодильник под окном.

Завтра энергия понадобится всем, и мне — в первую очередь.

Внизу стукнула дверь, скрипнули ворота.

— Куда наш постоялец поехал на ночь глядя? — Тетка прилипла носом к окну, даром что никак не смогла бы разглядеть дверь, которой пользовался постоялец. Из окна кухни было видно только двор с хозяйственными постройками, а дверь оставалась на торце дома.

Я пожала плечами. Какая разница, куда он поехал. Разве что стало понятно, почему не стал ужинать. Собирался куда-то, куда не стоит являться на полный желудок.

И все-таки от полена не отказался.

Я хмыкнула, велела девчонкам вымыть посуду и отправляться спать. Утро вечера мудренее.

Сама я едва сумела дотащиться до спальни, умывалась уже засыпая, а как упала в постель, и вовсе не запомнила.

Снился мне лес и Громов, рубивший елку. Бах! Бах! Бах! — стучал топор. Елка с хрустом рухнула, Громов повернулся ко мне и крикнул голосом Ветрова:

— Эй, открывай!

Бах!

— Жена! Открывай, говорю!

Кажется, это не сон.

Я кое-как разлепила веки.

— Муж приехал супружеского долга требовать!

— Кочергу тебе в задницу, а не супружеский долг, — буркнула я. Перевернулась на спину, застонав от боли в перетруженных мышцах.

Не было сил ни злиться, ни бояться: слишком устала и не успела отдохнуть. Охота глотку драть — пусть дерет, пока не осипнет. Или пока кто-то из соседей не пошлет дворника за квартальным. Мне плевать, я и под его вопли усну.

Я потянула одеяло, чтобы накрыть себе голову, и услышала другой голос. С теми же тягучими пьяными интонациями. Громов. Столкнулся с моим муженьком у крыльца? Или вместе из гостей приперлись? Не хватало еще, чтобы они спелись — но и эта мысль, которая, по-хорошему, должна была меня испугать, скользнула по краю сознания и растворилась в усталости.

Слов разобрать не удавалось. Пьяно тянул гласные Ветров, что-то бубнил под нос Громов. Отличная кампания: лощеный франтик муж и напыщенный столичный сноб. Вот пусть они друг друга там, на крылечке, и развлекают, а я посплю пока.

— … себе, что ли, приглядел? — отчетливо произнес Ветров.

— Иди проспись! — не открывая глаз, рявкнула я. Впрочем, они меня все равно не услышат.

Снова неразборчивое, что, похоже, разозлило муженька.

— Я поехал отсюда! — взвизгнул он.

— Вот и катись. — Я все же натянула одеяло на голову и провалилась в сон.

Чтобы утром в полной мере ощутить себя заржавевшим Железным Дровосеком. Болели даже мышцы, о существовании которых у себя я раньше не подозревала.

Кряхтя как старая бабка, я села на кровати. Ничего не поделаешь, придется расплачиваться за вчерашние трудовые подвиги.

С кухни уже доносились голоса.

— Доброе утро, барыня! — встретила меня Нюрка, Парашка молча поклонилась. — Самовар мы постояльцу только что унесли, от завтрака он изволил отказаться.

— Молодцы, спасибо, — кивнула я.

— Капустки бы ему с рассолом, — жалостливо протянула Парашка.

Я хмыкнула про себя. Вслух спросила:

— Организуешь?

Девчонка озадаченно моргнула, и я пояснила:

— В миску — капусту с клюквой, маслом полей. Хлеба нарежь. Еще моченых яблок сложи и отнеси ему в столовую. Прикрой салфеткой, захочет — съест.

А хаш надо было с вечера заказывать, сейчас бы как раз дошел. Впрочем, щи, жирные, наваристые, от похмелья тоже хороши, но отказался от завтрака — значит отказался.

Девчонки засуетились, и я невольно им позавидовала — двигались они как обычно, словно вчера не вымешивали и не раскатывали почти двадцать кило сырого теста. Не то что я. Кряхтя и матерясь про себя на тему «заставь дурака богу молиться», я залила чайник кипятком из котла и стала ждать, когда заварится чай.

Вернулись они быстро. Нюрка положила на край стола гривенник.

— Сказал: «Дарье Захаровне на чай». Еще велел передать, что ужинать будет в гостях.

Одной заботой меньше.

Я взяла гривенник. Ушла к себе в комнату, достала из кошеля четыре змейки. Вернувшись, поделила их между девчонками.

Нюрка, ойкнув, уставилась на монеты на ладони. Подняла на меня растерянные глаза.

— Барыня, а за что?

— Чаевые за хорошую работу, — улыбнулась я.

Она поклонилась и сунула деньги в карман.

Парашка, когда две монетки легли на ладонь, рефлекторно сжала руку в кулак. Когда Нюрка спрятала свои, прошептала:

— Это мне? Насовсем?

— Насовсем, — серьезно сказала я. — Жалованье я вам платить пока не могу. Но чаевые с незапланированных доходов постараюсь дать по мере сил.

— Благодарствую, барыня, — шепнула она. Моргнув, спросила уже нормальным голосом: — Что дальше делать прикажете?

— Сперва завтракать, сейчас щи согреются. Потом оденетесь, возьмете у меня денег и пойдете на рынок. Нужно купить лубяные лукошки. Маленькие, вот такие примерно. — Я сложила чашкой ладони. — Чтобы завтра на ярмарке было куда пряники складывать тем, кто без своей корзины придет, но захочет взять с собой. Купите две дюжины, да попытайтесь сторговать за то, что сразу много берете.

— Да, барыня, — хором сказали они.

— Как вернетесь, ты, Парашка, начинай баню топить. А тебе, Нюрка, придется стирку затевать.

Замоченное со вчерашнего дня белье надо все же выстирать. При мысли о том, что девчонке опять нужно будет плескаться в ледяной воде, меня саму передернуло. Дать ей, что ли, корзину, да велеть не руками лезть, а корзиной полоскать? Нет, еще опаснее, утянет течением и корзину, и девчонку вместе с ней.

— Я могу Нюрке помочь, — робко заметила Парашка. — Печку растоплю в бане, потом дров подложу и на реку сбегаю.

— Руки свои покажи, помощница, — проворчала я.

Парашка протянула мне перебинтованные ладони. Я размотала ткань.

Мазь действовала. Трещины, конечно, не исчезли за ночь, но стали вроде бы не такими глубокими, покрылись тонкой розовой пленочкой. Даже слишком хорошо моя мазь действовала для собранной практически на коленке. Впрочем, девчонка молодая, начала отдыхать, есть досыта, вот организм и рванул восстанавливаться.

— Помочь ты, пожалуй, можешь: присмотреть, чтобы подружка твоя снова в воду не ухнула. Бог с ним, с бельем, но ведь второй раз может и не повезти так, как в прошлый.

— Да что вы, барыня, в тот раз корзина тяжеленная была, вот я и не углядела! — возмутилась Нюрка. — А в этот раз у постояльца узел маленький!

Я бы не назвала маленьким тот узел, но по сравнению с тем, что я видела у прачек, — действительно небольшой.

— Присмотрю, — кивнула Парашка.

Я сняла с плиты кастрюльку со щами.

— Зовите Анисью Ильиничну и давайте завтракать.

Щи легли в желудок теплом. К чаю я достала полено. Бисквит таял во рту, от коньяка осталась только тонкая ароматная нотка.

— Значит, так, — сказала я, отодвигая пустую чашку. — Задание на день все поняли? Рынок, потом стирка.

— Поняли, барыня! — хором сказали девчонки.

— Чегой-то они на рынок одни! — всполошилась тетка, пропустившая инструктаж.

— Потому что ты, тетушка, за елкой отправишься. Найдешь мужика, который срубит и нам привезет, сопроводишь его на случай, если разрешение надо будет показать. Девочки не справятся, на тебя вся надежда.

— А ты со мной?

— А я к Марье Алексеевне поеду. Пряники подарю, за возможность спасибо скажу, да про ярмарку порасспрашиваю, что там да как.

— Это дело, — кивнула тетка. Кряхтя, поднялась из-за стола. — Ну, чего все расселись? Шевелитесь, кулемы!

Собиралась я не только к Пронской — но об этом не стоило говорить тетке. Мне нужно было отдать визит графине Стрельцовой и расспросить об отце. Хоть я и чувствовала, что ничего хорошего не узнаю, но не просто так Громов во время последнего урока намекнул на «тех, кому батюшка перешел дорогу». О возможных темных делишках отца лучше знать. Хуже, если они всплывут в самый неподходящий момент.

Я сложила в две корзинки по дюжине самых ровных и красивых пряников. Одну увязала тканью — от Стрельцовых поеду к Пронской. Вторую накрыла белоснежной салфеткой. Наряжаться долго не стала — все то же вишневое с золотом платье: я по-прежнему не собиралась притворяться не той, кто я есть.

Особняк Стрельцовых выглядел скромнее, чем дом Северских, но ощущался как-то основательней, что ли. Один этаж, камень, лепнина над окнами, портик над входом, чтобы гость, выбравшись из экипажа — или саней, как я, — сразу оказался под крышей и не зависел от погоды. Лакей убрал мою шубу и завязанную корзинку и проводил меня в малую гостиную.

Здесь было светло и нарядно. Как у княгини, над всей комнатой царила ель. Только на этой вместо бумажных игрушек и леденцов висели отлитые из воска фигурки, и аромат меда смешивался с запахом хвои. Гирлянды заменяли нанизанные на нитки грецкие орехи, покрытые бронзовой пудрой.

Хозяева поднялись мне навстречу. На миг мне показалось, что складки пышного платья Глафиры Андреевны скрывают немного округлившийся животик — но с этой талией под грудью поди разбери. В любом случае она выглядела цветущей и умиротворенной.

Ее муж, высокий, темноволосый, с идеальной военной выправкой, поклонился мне.

— Кирилл, познакомься с Дарьей Захаровной Ветровой, — сказала Стрельцова. — Дарья Захаровна, мой муж, граф Кирилл Аркадьевич Стрельцов.

— Счастлив знакомству.

Он улыбнулся, но взгляд остался цепким, внимательным. Он знал, кто я. И, кажется, не был до конца уверен, чего от меня ждать.

— Знакомство с вами — честь для меня, ваше сиятельство. — Я склонила голову. Выпрямившись, передала горничной корзинку. — Прошу принять этот скромный подарок. Пряники моей выпечки.

Графиня жестом указала мне на кресло.

— С такими же вы будете завтра на ярмарке?

Да уж, слухи здесь действительно разлетаются моментально.

— Именно, — кивнула я.

Вернулась горничная с чайными принадлежностями. Хозяйка сама разлила чай. Когда она протягивала чашку мужу, пальцы их на миг соприкоснулись, и Стрельцов посмотрел на жену с такой нежностью, что у меня на мгновение защемило что-то внутри. Что бы там ни говорила тетка, этих двоих явно связывало нечто большее, чем простой расчет.

— Я смотрю, ель в гостиной становится доброй традицией в вашем кругу? — поинтересовалась я, кивнув на пушистое дерево. — Я видела подобную у княгини Северской.

— Верно подмечено, — кивнула Глафира. — Эту моду ввела Анастасия Павловна. В свете пока относятся к новшеству с осторожностью, предпочитают ограничиваться еловыми лапами над камином, как водилось исстари. Но мне эта идея показалась очаровательной.

Мы обменялись еще парой ничего не значащих светских фраз, прежде чем я решила перейти к тому, ради чего, собственно, приехала.

— Глафира Андреевна… — Я поставила чашку на блюдце и посмотрела ей в глаза. — Во время последней нашей встречи вы упомянули, что у вас есть своя версия событий, связанных с моим отцом. Если ваше предложение все еще в силе… я бы хотела ее услышать.

В гостиной повисла тишина. Только тихо потрескивали дрова в печи.

Стрельцов подобрался, но Глафира Андреевна успокаивающе погладила мужа по руке.

— Я ценю ваше мужество, Дарья Захаровна, — негромко произнесла она — Это… не слишком приятная история.

Она начала рассказывать, неторопливо и спокойно. Честно говоря, не знаю, смогла бы я на ее месте говорить так же спокойно даже после того, как все разрешилось, и вроде бы к лучшему. Ведь именно мой, с позволения сказать, батюшка приложил немало сил для того, чтобы деревенская дворянка и уездный исправник виделись как можно чаще и дольше. Хотя у него самого, разумеется, были другие планы.

Купец Захар Харитонович Кошкин, сколотивший огромное состояние, страстно желал дворянского титула. Купить его легально было невозможно. И тогда он нашел изящный, как ему казалось, выход: жениться на девушке, последней из своего рода, которой высочайшим повелением разрешено удочерение титула. То есть разрешено передать его мужу и детям, дабы род не пресекся.

Дело выглядело довольно простым. Найти девушку, сироту из обедневшего рода, Глафиру Верховскую. Договориться с опекуншей, обеспечить указ о передаче титула — какими именно средствами, оставалось только догадываться, учитывая, что род Верховских не был ни древним, ни знатным, ни прославленным.

— Мне эта идея, мягко говоря, не пришлась по душе, — все так же спокойно продолжала Глафира.

Мне на ее месте тоже не пришлась бы: идти замуж за купца, чья дочь выглядит моей ровесницей. Но утром того дня, когда должны были объявить о помолвке, опекуншу Глафиры нашли убитой. Дворянская опека вернула девушке права распоряжаться собственной жизнью и имуществом, и та наотрез отказалась выходить замуж за Кошкина.

— Захар Харитонович не привык отступать, — продолжала Стрельцова. — Когда уговоры и посулы не помогли, он перешел к экономическому давлению. Попытался разорить меня окончательно. Но и я — человек упрямый.

Она улыбнулась, легко и открыто, как бы признавая этот недопустимый, с точки зрения местного общества, для девицы недостаток. А я наконец поняла, что мне нравилось в этой женщине. Она, как и я, не собиралась сдаваться, даже когда все выглядело хуже некуда.

— Глафира Андреевна организовала товарищество среди местных дворян, — вступил Стрельцов. — Чтобы продать товары, производимые на их землях, на ярмарке в Великом Торжище. Обоз получился большой. Захар Харитонович нанял людей, чтобы напасть на этот обоз. Ограбить, уничтожить товар, а вместе с ним — и репутацию Глафиры Андреевны, и ее возможность встать на ноги.

Он замолчал. Я поняла намек.

— Его… взяли с поличным? — В глазах Стрельцова промелькнуло недоумение, и я поправилась: — Арестовали на месте нападения?

Супруги переглянулись.

— Прошу прощения, Дарья Захаровна, вам будет больно это услышать, — очень осторожно произнес граф. — Но именно во время этого нападения погиб ваш старший брат. При многих свидетелях.

Я склонила голову. На самом деле я не испытывала каких-то особых чувств по этому поводу, потому что не помнила ни самого Захара Кошкина, ни его сыновей, которые сейчас считались моими братьями. Но этот жест позволял ненадолго спрятать лицо и подумать.

Пусть, как утверждает тетка, дело сфабриковано. Пусть тогда и нападение подстроил сам исправник. Подстроил и притащил за тридевять земель старшего сына Кошкина, чтобы тот помахал саблей, или чем там они рубились, и дал себя угробить при всем честном народе — а исправник потом мог свалить все на его отца?

Бред.

Как ни крути, приходилось признать, что рыльце у батюшки, Захара Харитоновича, было в пушку. И сыновей он втянул свои дела, а дочь, на мое счастье, счел негодной ни на что, кроме как продать ее замуж дворянину ради титула для внуков на случай, если собственная затея не выгорит.

Она и не выгорела. Только вместе с собой Захар Кошкин утянул на дно всю свою семью. Даже сестру жены, пусть и не на тот свет, но на грань выживания.

Я подняла голову.

— Спасибо за откровенность, Глафира Андреевна, Кирилл Аркадьевич. — И, пожалуй, я не буду уточнять, от чьей именно руки погиб мой так называемый брат. — Эта версия событий значительно отличается от той, что рассказывала мне тетка. Боюсь, ей трудно принять, за чей счет Захар Харитонович содержал семью в достатке.

Графиня кивнула.

— Я понимаю. Иногда для того, чтобы услышать правду, действительно нужно мужество, которое найдет в себе не каждый. У вас оно есть.

— Дело не в мужестве. Отец у меня один, каким бы он ни был — другого не будет, и прошлое я изменить не способна. Однако теперь я знаю, что он не был невинной жертвой оговора, и буду лучше понимать, какое наследство он мне оставил.

— И что вы намерены с этим делать? — поинтересовался Стрельцов.

— С этим — ничего. Никому не под силу исправить прошлое, — повторила я. — Я могу только решить, что делать со своей жизнью. А с этим все просто. — Я улыбнулась. — Сегодня я собираюсь готовиться к благотворительной ярмарке. А потом — печь пряники, вступить в гильдию и торговать в лавке, которая осталась мне вместе с домом. Пусть наследство моего батюшки послужит чему-то хорошему.

Стрельцов хмыкнул. В его глазах мелькнуло одобрение.

— Что ж. Весьма прагматичный подход, Дарья Захаровна. Желаю вам удачи на ярмарке. И, — он чуть прищурился, — будьте осторожны. Ваш супруг, господин Ветров, человек не самого большого ума, однако отчаяние делает людей непредсказуемыми.

— Прошу прощения?

— Он — игрок. А карточные долги, как известно, требуют быстрых решений.

Только этого мне не хватало!

— Спасибо за предупреждение, Кирилл Аркадьевич. Я буду осторожна.

Дом Марьи Алексеевны оказался деревянным, одноэтажным, с мезонином. Вместо лакея меня встретила горничная, приняла одежду и корзину с пряниками, и вскоре меня провели в гостиную.

Первым, на что падал взгляд заходящего в комнату, были три портрета. Мужчины в военной форме с богатым шитьем. Двоим на вид не больше сорока, третий выглядел, наверное, лет на десять моложе нынешней Марьи Алексеевны. Родственники? Мужья? Все трое, судя по черным лентам на рамах, уже на том свете.

Мебель казалась добротной и крепкой — прямо как сама хозяйка. Генеральша поднялась мне навстречу из тяжелого кресла с гнутыми ножками, и стало видно, что когда-то яркая обивка выцвела до благородной приглушенности.

— Здравствуй, здравствуй, Даша. — Она оглядела меня с ног до головы. — Проходи, садись. Чаю?

Горничная поставила на столик у кресла корзинку, и Марья Алексеевна кивнула сама себе.

— Чаю. Принеси, милая. — Это уже горничной.

— Чаю с удовольствием, Марья Алексеевна. — Я подождала, пока она сядет, и опустилась в кресло напротив. — И примите пряники, пожалуйста. За помощь с ярмаркой не знаю как вас и благодарить.

— Благодарить будешь, когда продашь, — отрезала она. Развязав салфетку, взяла пряник.

— Рисунок другой. — Она повертела его, разглядывая. — Тот вроде с розочкой был, а это что за зверь? Белка?

— Белка, — ответила я. — У меня ручная живет, вот я и решила, пусть на пряниках будет, чтобы мои сразу от всех отличали.

— Ручная, говоришь? — прищурилась она. — Ты приручила или от родителей досталась?

— Она сама ко мне прибилась, замечательная умница оказалась.

Марья Алексеевна задумчиво покачала головой, но делиться своей мыслью не стала. Понюхала пряник.

— Мятный?

Я кивнула.

Она откусила, медленно прожевала.

— Весьма недурно. Пожалуй, даже лучше, чем те, что ты князю оставила.

— Не хуже по крайней мере.

— Мой второй муж, Павел Игнатьевич, царствие ему небесное, — она обернулась к среднему портрету, — из каждого похода местные сладости привозил. Помнится, как-то вот такой, — она показала ладонью примерно на метр от пола, — ящик приволок. Думала, на год хватит, так он все детям сослуживцев раздарил. — Марья Алексеевна снова откусила пряник. — Он бы одобрил.

Я склонила голову, не то благодаря, не то отдавая дань памяти покойному Павлу Игнатьевичу.

— Марья Алексеевна, хотела бы попросить вас об одолжении. Расскажите, пожалуйста, где будет ярмарка и где там мое место, если оно вам известно. Чтобы я примерно понимала, к чему готовиться.

— Не только расскажу, но и покажу. — Она поднялась из кресла с неожиданным для ее комплекции проворством. — Поехали. Заодно и я развеюсь, а то засиделась дома будто тесто в квашне.

Выезд Марьи Алексеевны, как и ее дом, оказался под стать хозяйке. Крепкие сани, медвежья полость. Лоснящиеся ухоженные лошади и кучер в тулупе.

Морозило. Солнце стояло низко, белое и яркое, и снег на улицах искрился так, что глазам было больно. Дыхание вырывалось облачками и тут же оседало инеем на воротнике. Город выглядел нарядно, по-праздничному: свежие еловые ветки на дверях лавок, расчищенные дорожки, бабы в цветастых платках спешили по своим делам, стараясь не задерживаться на ветру.

Здание дворянского собрания стояло на той же площади, что и управа и кафедральный собор. Белые колонны, широкое крыльцо, расчищенное от снега до камня ступеней.

Швейцар при виде Марьи Алексеевны распахнул дверь и поклонился так, будто встречал как минимум губернаторшу.

— Это Дарья Захаровна Ветрова. — Марья Алексеевна кивнула на меня. — Запомни. Она завтра в благотворительной ярмарке участвует. Пропускать беспрепятственно.

Швейцар поклонился снова, уже мне. Я ответила кивком, стараясь выглядеть так, будто меня каждый день представляют швейцарам дворянских собраний.

Мы двинулись через анфиладу комнат.

— Гостиная, — информировала меня Марья Алексеевна. — Бальный зал.

В обеих комнатах пахло свежей стружкой. Вдоль стен стояли козлы, накрытые где досками, а где просто рогожей. На козлах лежали записки с фамилиями.

Бальный зал впечатлял. Высокие потолки, лепнина, огромные окна, галерея под потолком для оркестра. Стены здесь украшали драпировки и искусственные цветы. Мой взгляд упал на табличку на козлах. «Кн. Северская», чуть дальше — «Гр. Стрельцова». Здесь действительно будет высший свет Комаринского уезда. Каким чудом меня занесло в столь сиятельную компанию?

— Столовая, — сообщила мне Марья Алексеевна, когда мы перешли в третью залу. Я едва не присвистнула: выглядела она раза в два просторнее бальной.

— На балах, Дашенька, танцуют не все, — заметила Марья Алексеевна, перехватив мой взгляд. — Кто-то стар, кто-то застенчив, кто-то ноги бережет. А вот от ужина еще никто на моей памяти не отказывался.

Только вот козлы здесь стояли потеснее, и досок на них не было, только рогожа.

Марья Алексеевна провела меня в самый конец залы, к углу без окон.

— Вот. — Она указала на последние козлы у стены. — Прости, милая. Ты в самый последний момент вписалась, только здесь и сумела тебе место выбить.

Я улыбнулась.

— Ничего страшного, Марья Алексеевна. Как говорят, не место красит человека, а человек — место.

Генеральша хмыкнула и посмотрела на меня с тем выражением, с каким, наверное, ее покойные мужья смотрели на молодого офицера, который не пригнулся под огнем.

— А ты не из тех, кто киснет, голубушка. Мне это нравится.

На обратном пути Марья Алексеевна закуталась в полость и какое-то время молчала, глядя на солнце.

— Ко скольки завтра приезжать, Марья Алексеевна? — спросила я.

— Гости начнут съезжаться к одиннадцати, но тебе надо разложиться и осмотреться. Корзины с пряниками привезешь сама, помочь тебе? Я с вышивками буду стоять, товар не тяжелый. Могу с утра к тебе послать, чтобы и твои пряники прихватили.

— Вы очень добры, Марья Алексеевна, но я не осмелюсь злоупотреблять вашей добротой. Найму извозчика, а мои девочки мне помогут.

— Не слышала я, чтобы ты работниц нанимала. Думала, ты сама у печи стоишь.

Об этом тоже уже в городе сплетничают?

— Я и не нанимала, они сами прибились.

— Как белка? — рассмеялась она.

Мы обговорили остальное: где оставить верхнюю одежду, будет ли чай для участниц, кому сдавать выручку. Я не особенно удивилась, услышав, что казначейша ярмарки — княгиня Северская. Жена предводителя дворянства, как-никак. На ближайшем дворянском собрании огласят список жертвователей и суммы пожертвований. И итоговую сумму, разумеется. Своего рода отчетность, но мне куда важнее было то, что прозвучит: дочь преступника Кошкина жертвует на благотворительность, как и полагается благородной даме.

— Марья Алексеевна, — решившись, спросила я, — мой постоялец говорит, что даже на благотворительной ярмарке я не могу стоять за прилавком.

— Благотворительная ярмарка — это не стяжательство, а сбор средств на богоугодное дело. Это дворянке не только не зазорно, а даже пристало. Так что торгуй себе спокойно. Вот в лавке — ни-ни.

Она фыркнула.

— Чересчур строг твой постоялец. К себе был бы так строг, когда давеча перстень на карту ставил. Весь город с утра гудит.

Внутри что-то екнуло.

— Проиграл?

— Отыгрался. — Она махнула рукой. — Но шуму было много. Уж не в долг ли он у тебя стоит, Дашенька?

— Нет, платит исправно.

— Ну и славно. В долг не соглашайся. Уедет в свой Ильин-град — и ищи-свищи его.

— Не буду, — кивнула я.

И этот игрок, как Ветров. Я тряхнула головой. Это не мое дело. Пока за постой и стол платит, пусть хоть из лукошка деньги разбрасывает по улице, аки сеятель. В долг ни кормить, ни пускать не буду. И хватит о нем.

Сани остановились у моего крыльца, я попрощалась с Марьей Алексеевной и вошла в дом. Было тихо. Тетка, похоже, еще не вернулась с елкой, девчонки возятся со стиркой. Я прошла в свою комнату, села на лавку. Луша, выбравшись из своего гнезда, прыгнула мне на колени. Я погладила ее по спинке. Закрыла глаза, вспоминая ту залу.

Дальний угол. Без окон. Козлы под рогожей. Поток пойдет от входа через гостиную в бальный зал — там нарядно, там музыка, там Северская и Стрельцова. Большинство застрянет именно там. Дальше пойдут те, кто не истратит все в первых двух залах или заскучает.

До моего угла не дойдет почти никто.

Надо сделать так, чтобы дошли.

Я влезла в домашнее платье, заглянула на кухню за фартуком и пошла вниз. На черную кухню. Придется поработать еще.

Пряники пахнут сильно — корицей, имбирем, мятой. В закрытом помещении аромат расползется сам. Но к тому времени, как он доберется из столовой до гостиной, половина покупателей уже потратит деньги у Северской.

Значит, аромат надо принести к ним. Но как?

Стоять за прилавком мне можно. Выходить из-за прилавка и зазывать — нет. Торговать вразнос — тем более. Благотворительная ярмарка — не базар, тут приличия.

Однако кто сказал, что пряники должна разносить я?

У меня есть две девчонки. Кто запретит им ходить по залу и дарить гостям пряники? «Прянички от Дарьи Захаровны Ветровой, прошу отведать, а ежели понравятся — милости просим в столовую залу». Угостить на благотворительной ярмарке — святое дело.

Получается, мне нужны маленькие пряники, на один укус, чтобы только раззадорить. Чтобы захотели еще, а за «еще» — вперед, в дальний угол столовой.

И само место должно привлекать внимание. Поверх рогожи натяну белую холстину, в сундуках найдется. Расставлю красиво. На стену за прилавком — венок из еловых веток, а на него — тоже пряники, маленькие, на ленточках.

Вымешу килограммов пять теста, чтобы не надорваться. При этой мысли плечи и руки взвыли, но я проигнорировала их. Значит, тесто. Как раз и очищенную патоку всю использую. Впрочем, патоки у меня — завались, Северский выполнил свое обещание и прислал бочонок. Порежу тесто квадратиками, чтобы моя печать с белкой только-только поместилась. Получится даже не пряник, а скорее что-то вроде пряничного печенья, но оно и к лучшему. Только бы не сгорело, такое нужно будет держать в печи совсем немного.

Луша цокнула и соскочила с моего плеча на мешок с мукой. Одобрила, похоже.

Я подкинула в печь дрова и засучила рукава.

Вымешивать тесто мне показалось проще, чем вчера. Возмутившиеся поначалу мышцы вскоре перестали протестовать — то ли разработались, то ли поняли, что все равно деваться некуда, то ли по сравнению со вчерашним подвигом нынешний объем показался им ерундой. Я накрыла тесто полотенцем, оставив подходить. Присела на лавку. Надо бы одеться, посмотреть, как там банька, да подтопить, если что. Закончу пряники, там все вернутся и попаримся как следует.

Звякнул колокольчик, стукнула дверь. В лавку кто-то пришел. Тетка, больше ни у кого ключей нет. Я прислушалась.

— Левее ставь! — раздался командный голос тетки. — Да не к стене, к окну неси! Вот сюда. Сюда, говорю! Да не прислоняй ты к окну, стекло выдавишь, лапы помнешь! Вот же безрукие!

Я отряхнула руки от муки и вышла через черные сени в торговый зал.

В лавке пахло морозом и хвоей. Чужих уже не было — только мокрые следы на полу. Елка, к которой уже успели приколотить распорки, стояла у окна, и я замерла, разглядывая ее.

— Ну? — Тетка уперла руки в бока. — Хороша?

— Хороша, тетушка, — искренне сказала я.

Ладная, пушистая, с густыми ветками до самого пола. Не слишком высокая — аккурат чтобы, встав на цыпочки, приделать на макушку какую-нибудь звезду. Не слишком раскидистая, не займет половину лавки. Как раз чтобы стоять у окна.

Тетка расцвела.

— Я еще и веток еловых решила нарубить, развесим по комнатам, как спокон века заведено. Над дверями, под образа…

— И на ярмарку, — вставила я.

— На ярмарку? Да на что они тебе там сдались?

— Я сегодня видела наше место, тетушка. Угол в столовой зале. Глухой, без окон. Туда дойдут только те, кто заблудится. Нам нужно украсить наш стол так, чтобы его от самых дверей бального зала было видно! Сплетем венок из этих веток, повесим на стену за прилавком. На него — ленты красные и пряники на ниточках привяжем. А на сам стол — белую холстину. Будет не просто прилавок, а праздник!

— Венок, говоришь… На стену… — Она покачала головой. — Ох, Дашка, и откуда в тебе столько прыти взялось? Все-то тебе не так, как у людей, надо.

Она вздохнула, но без привычной ехидцы. Скорее с какой-то усталой покорностью перед моей неуемной энергией.

— Ленты у меня в сундуке есть. Алые, шелковые. Матушка твоя любила… — Она осеклась. — Ладно. Сплетем твой венок. Только, чур, в доме ветки тоже развесить!

— Договорились, — рассмеялась я.

Она оглядела меня с ног до головы.

— А ты чего опять в муке? Постояльцу никак печешь?

— Постоялец с утра сказал, что весь день на службе, а вечером в гостях. Пряники я пеку, тетушка.

— Да куда ж еще-то? — ужаснулась она.

— На ярмарке раздавать.

— Дашка, в уме ли ты? — возмутилась она. — Мало того что все проданное отдашь, так ты еще бесплатно раздаривать станешь! Кто ж у тебя купит, если ты все так раздашь!

Я обняла ее за плечи.

— Это называется дегустация. Люди попробуют один маленький кусочек, поймут, как это вкусно, и придут к нам в угол покупать целые корзины.

Она с сомнением покачала головой. Вздохнула.

— Ладно, пойду разденусь да спущусь тебе помогать.

— Не беспокойся, тетушка, управлюсь. Дров в баньку подкинь да и отдыхай пока, и без того поработала сегодня. Или, хочешь, сходи да попарься.

— Да я уж вас подожду, — отмахнулась она. — Вместе веселее.

Она ушла наверх. Я взяла с кухни мешочек с сушеной рябиной и суровую нитку, нанизала гирлянду и обмотала ею елку. Начало положено.

После вчерашнего марафона сегодняшние пряники казались детской забавой. Такие малыши пропекались моментально, только успевай вытаскивать листы да сбрасывать золотистые квадратики в деревянное решето. Воздух на черной кухне снова стал густым и сладким, одним запахом насытишься.

Я вытащила последний противень, когда стукнула дверь в черных сенях.

— Барыня, мы пришли! — донесся звонкий Нюркин голос.

Я собралась выйти к ним, но девчонки уже сами ввалились на черную кухню, держа вдвоем корзину с бельем. Волосы у лица у них побелели от инея, как и ресницы, щеки раскраснелись, руки… Я глянула на Парашкины бинты. Нет, в воду она не лезла.

— Ой, а мы думали… — начала было Нюрка. — Вы опять пряники затеяли, барыня?

— Потом расскажу, — отмахнулась я. — Живо раздевайтесь и наверх, на господскую кухню греться и чай пить.

— Надо белье у печки на лавку положить, чтобы вода ушла немного, — сказала Парашка. — Потом мы на улице развесим.

— Развешу я. Быстро наверх. Нюрка, возьми у Парашки мази, немного совсем, и себе руки помажь, чтобы не растрескались. Я сейчас.

Убрав пряники подальше, я достала белье из корзины. Отжимать его не было смысла: пока девчонки тащили корзину по улице, ткань прихватило морозом. Так что я встряхивала ее и раскладывала поперек лавки. Уйдет лишняя вода — можно будет нести на улицу.

Когда я поднялась наверх, девчонки уже сидели за столом, а тетка разливала чай. Я поставила перед ними миску с патокой.

— Сластите сколько хотите.

Перед самой баней есть не стоит, но после работы на улице углеводы не помешают, так что сладкий чай будет в самый раз.

— Пойдем, Дашка, белье с тобой раскидаем, да и в баньку, — сказала тетка. — И вы, девчонки, в баньку собирайтесь.

— Так мы с вами раскидывать пойдем! — подхватилась с лавки Нюрка. — Вчетвером-то раз-два и готово!

В предбаннике пахло нагретым деревом. Мы открыли тяжелую, обитую войлоком дверь в саму парную, и жар накрыл нас плотной ласковой волной. Он проникал под кожу, в самые кости, вытапливая из них мороз, усталость и напряжение последних дней.

— Ух, благодать! — выдохнула тетка.

Плеснула из горшка на раскаленную каменку. Вода зашипела, к потолку пошел густой пар с запахом хвои — когда только тетка успела заварить горсть иголок!

— И правда благодать, — согласилась я, растягиваясь на полке.

Нюрка пристроилась на нижней лавке, а Парашка замерла у двери, обхватив себя руками.

— Чего встала? — буркнула тетка с полка у другой стены. — Садись, не стой столбом.

— Я… привыкну маленько, — прошептала Парашка. — Давно в бане не была по-настоящему.

Она осторожно присела на краешек лавки, прикрыла глаза. Мы тоже молчали, давая ей время прийти в себя. Наконец тетка не выдержала.

— Нюрка, залезай на мое место, — скомандовала она. — И ты, Парашка, не сиди как в гостях.

Она, кряхтя, слезла с полка и взялась за веник.

— Давай, Дашка, отхожу тебя по-родственному.

Я выдохнула и ткнулась лицом в сложенные перед собой предплечья. Горячие листья заходили по ноющим от скалки плечам, по уставшей от стояния у стола пояснице, разгоняя кровь и заставляя мышцы расслабиться.

— А помнишь, матушка твоя тебя маленькую в баню водила, а ты ревела как резаная, жарко тебе было? — спросила вдруг тетка.

Я не помнила, разумеется. Но что-то подсказало промолчать.

— Ох и голосистая была, — продолжила тетка, не дожидаясь моего ответа. — А потом ничего, привыкла. Полюбила даже.

— И сейчас люблю, — сказала я.

И это была чистая правда.

Нюрка плеснула на камни еще ковшик. Я взяла второй веник и начала парить ее, а тетка взялась за Парашку, приговаривая, что худую девку надо веником обхаживать аккуратно, а то кости рассыплются. Парашка смеялась — впервые за все время, что я ее видела, смеялась в голос, искренне и звонко.

А после парилки мы вылетали во двор, чтобы с размаху бухнуть на голову ведро колодезной воды и снова юркнуть в блаженное тепло. Я опасалась за тетку — все же в ее возрасте такие игры с сосудами опасны, но она только отмахнулась: «Окстись, Дашка, всю жизнь так делаю!» и с визгом окатила себя водой.

Когда мы, укутанные в чистые льняные рубахи и теплые платки, распаренные, с мокрыми головами пили на кухне чай, я чувствовала себя совершенно новым человеком.

— Ну вот. — Тетка отставила опустевшую кружку. — Теперь и помирать не страшно.

— Помирать нам пока некогда, тетушка, — улыбнулась я. — Нам завтра ярмарку покорять.

Обсохнув и отдохнув после бани, мы перебрались в лавку. Обвязывали пряники суровой ниткой, делая петельки, и развешивали их на елку. Тетка достала откуда-то алую, с золотой нитью тесьму и теперь плела венки, перевязывая ею еловые лапы. Луша носилась по веткам то вверх, то вниз, то ли разминаясь, то ли проверяя, равномерно ли развешены пряники.

— Красота какая, — выдохнула Парашка. Она отошла от елки на пару метров и теперь разглядывала ее как чудо. — Еще бы свечи сюда.

— Свечи не надо, не ровен час, пожар устроим, — сказала я, а тетка тут же трижды сплюнула через плечо. — Она и так красивая.

В самом деле, пусть на этой елке не было блестящей мишуры и лампочек — зато на хвое алела рябина, пряничные ромбы с белками покачивались на ветвях, и от всего этого веяло теплом и домом.

Мы вернулись наверх, и тетка вручила мне два клубка, из светлой и темной шерсти.

— Вот, с двух веретен тебе смотала. Сейчас с Нюркой дальше сядем прясть.

— Барыня Анисья Ильинична, а для меня прялка с веретенцем найдется? — робко спросила Парашка.

— Найдется, как не найдется, — кивнула тетка.

Я хихикнула, припомнив здесь еще неслыханное «три девицы под окном…», и достала спицы. Варежки нужны не мне одной. Пряли и тетка, и Нюрка действительно отменно: нить шла ровная, аккуратная. Не знаю, когда они успели не просто спрясть часть кудели, но и ссучить между собой две нитки, и теперь я могла вязать по кругу, не боясь, что полотно поведет и узор перекосит. Вязать было легко, и разве что более рыхлая скрутка отличала эту пряжу от фабричной, к которой я привыкла.

— А не спеть ли нам? — сказала Нюрка.

— Только не жалостные, — улыбнулась я.

— Так жалобиться вроде и нечего, — ответила она и затянула что-то про мороз. Тетка тут же подхватила, а там и Парашка.

Тихо позвякивали спицы, крутились веретена, три женщины пели песни, а я наконец-то чувствовала себя по-настоящему дома. И спать мы расходились неохотно, словно боялись, что такого вечера больше не будет.

Разбудил меня грохот. Тяжелые удары в парадную дверь.

— Жена! Открывай!

Опять!

Я полежала, прислушиваясь. Может, как в прошлый раз, поорет и уберется.

Не убрался. Стук перешел в грохот — бил, похоже, ногой.

— Открывай, кому говорю!

Дверь он так вышибет, конечно, вряд ли, но разбить стекло в окне рядом — запросто. А новое стекло — это деньги, которых у меня нет. Да и тетка за стеной заворочалась. Придется вставать и выставлять это сокровище.

Я сунула ноги в валенки, натянула ватный халат. В коридоре было темно и тихо: девчонки спали в людской, тетка тоже пока не вылезла. Хоть бы и дальше не вылезала. Она, конечно, остра на язык, но сейчас я была не в том настроении, чтобы оценить ее слог.

На нижней ступеньке я остановилась. Подумала. Вернулась к ближайшей печи и взяла полено. Березовое, увесистое. На всякий случай.

Я отодвинула засов уличной двери. В лицо ударило морозом и перегаром. Ветров ввалился в дверной проем, едва не сбив меня с ног. Я отскочила в сторону. За мужем в дверях маячила вторая фигура — Громов. Шуба нараспашку, шапка набекрень.

Все же спелись. Вот зараза!

— Ну наконец-то, — промычал Ветров, хватаясь за косяк. — Наконец-то.

Громов шагнул через порог, придержал Ветрова за шиворот, не давая ему рухнуть.

— Что происходит? — Я отступила еще на шаг, не выпуская полено. — Петр Алексеевич, вход в вашу половину со двора.

— Раз уж вы все равно поднялись, Дарья Захаровна, какая вам разница?

Громов поставил Ветрова на ноги, будто мешок поустойчивее пристроил. Ветров обрел равновесие и, привалившись к стене, уставился на меня. Осклабился.

— А я ведь от тебя избавился, — произнес он с пьяным торжеством. — Слышишь? Избавился.

Он пихнул Громова локтем в бок.

— Не знаю, на кой ляд тебе эта жирная дура, братец, но забирай. Твоя.

Я перехватила полено поудобнее.

— Что все это значит?

Громов повернулся ко мне. Церемонно поклонился — и покачнулся. До чего все же мерзко выглядит пьяный в стельку!

Он выпрямился, и я встретилась с ним глазами.

С холодным, абсолютно трезвым взглядом.

— Это значит, Дарья Захаровна, — сообщил Громов заплетающимся голосом, — что ваш супруг проиграл мне сегодня в карты не только все свое имущество. Но и вас.

Уши будто заложило ватой. Луша у меня на плече напряглась, вздыбив шерстку, мягкие пушинки щекотнули ухо.

Ярмарка. Завтра — или уже сегодня. День каторжной работы, пуд пряников в корзинах. Венок из еловых веток и беленые холстины.

Все зря.

Потому что уже сейчас по городу полетело «муж проиграл ее в карты ее постояльцу». Ни один приличный человек не подойдет к моему прилавку. Никто ничего у меня не купит. Никто не станет иметь дело с «этой» — ведь если ее ставят на кон, как лошадь, значит, сама дала повод? И с постояльцем не иначе как амуры развела, иначе зачем бы он согласился на такую ставку?

Исчезли звуки. Исчезла комната вокруг. Осталась только пьяная ухмылка Ветрова. Да полено в руке — шершавое, ухватистое.

Увесистое.

Один замах — и эта пьяная морда перестанет лыбиться. Два — и выть он уже тоже больше не будет. Три — и Ветров перестанет дышать, а я не остановлюсь, потому что, сорвавшись за грань, после которой не остается ни рассудка, ни жалости, остановиться невозможно.

В этот раз, как в прошлый, я не отделаюсь учетом в инспекции по делам несовершеннолетних — впрочем, тогда совсем непоправимого я и не наворотила. Повезло.

Дочь душегуба. Яблочко от яблоньки. Каторга вслед за братом.

И кто позаботится о старухе и двух девчонках, которые только-только успели поверить, что нашли теплый угол, где на них хоть кому-то не наплевать?

Я медленно наклонилась.

— Вот-вот, кланяйся. И мне, и хозяину твоему новому. Тварь, всю жизнь мне загубила вместе со своим батюшкой.

Разжать пальцы получилось с трудом, они будто приклеились к дереву. Полено глухо стукнуло об пол.

Я выпрямилась. Взяла Ветрова за шиворот, развернулась к двери и потащила. Он взвизгнул. Дернулся. Кажется, попытался сопротивляться. Мне было плевать. Пьяный мешок с навозом, которому нечего вонять в моем доме.

Мороз обжег щеки, Ветров дернулся снова — я рванула его так, что он слетел со ступенек крыльца. Доволокла до саней, где извозчик дремал, ожидая барина.

— Куда везти прикажете, барыня? — очнулся он.

Я ответила одним предлогом и одним существительным. Извозчик одобрительно крякнул и тронул вожжи.

Я не стала смотреть ему вслед. Вернулась в дом. Громов уже скинул шубу, но не ушел. Стоял, ждал. Чего?

Коротко, без размаха я отвесила ему пощечину. Ладонь обожгло. Громов даже не моргнул. Только голова мотнулась и на скуле начало проступать красное пятно.

Я развернулась к лестнице. Спрятаться в спальне, отдышаться и подумать, что еще можно исправить. Если хоть что-то еще можно исправить. Если я вообще способна о чем-то думать — в черепушке осталась звенящая пустота.

Я успела сделать ровно два шага. На плече сомкнулись пальцы, крепко — так что сколько ни дергайся — не вырвешься. Впрочем, я и не дернулась. Ноги будто приросли к полу, и дыхание оборвалось. Как-то сразу вспомнилось, что постоялец выше меня на голову и тяжелее вдвое. Ветров тоже был выше и тяжелее, но меня это не волновало. Мысль промелькнула и исчезла.

Луша на плече молчала, и это пугало вдвойне. Можно было бы закричать, разбудить тетку и девчонок, но меня словно парализовало — тем мерзким ощущением, знакомым каждой женщине с детства: ори не ори, никто не поможет. Кто-то отведет глаза, кто-то ухмыльнется: небось, сама спровоцировала. Или того хуже: что можно одному — можно всем. Я стряхнула с себя эту мерзость: в доме свои, помогут. Открыла рот — и снова закрыла. Громов — дворянин. Все в доме, кроме меня, податного сословия. Если за оскорбление словом — плети, то что им грозит за оскорбление действием?

Пока я соображала, что делать, Громов легко, будто соломинку, втащил меня по лестнице и заволок в кабинет. Я все же опомнилась, вырвалась, метнулась к двери — но он поймал.

И одним движением запихнул за стол.

— Пишите.

Я моргнула — ожидала чего угодно, кроме этого.

— Пишите, Дарья Захаровна, — повторил он. Придвинул чернильницу и перо. Положил передо мной лист бумаги. Свеча загорелась сама.

Я смотрела на перо. На бесстрастное лицо постояльца, все еще украшенное отпечатком моей ладони. Ни единой мысли в голове не было.

— У нас с вами на утро запланирован урок грамоты. У вас ярмарка, я намерен отдохнуть, поэтому проведем его сейчас, — сказал Громов.

— Вы пьяны, проспитесь.

Оцепенение прошло, я попыталась встать, но его ладонь тяжело надавила мне на плечо.

— Если вы хотите сохранить хоть что-то из того, что выстроили, — пишите.

— Сохранить? — взвилась я. — После того, как вы все это порушили? И ладно бы в пьяном угаре — что взять с пропойцы, только выставить из дома. Однако вы трезвый. Значит, поступили так не по глупости, а из расчета.

— Дарья Захаровна, конечно, даме полагается быть непоследовательной, но сделайте милость, определитесь: пьян ли я или совершенно трезв, — ухмыльнулся он.

Ах ты… Я проглотила пяток нецензурных эпитетов. Но почему-то после этой его ухмылочки в голове прояснилось окончательно. Пазл сложился.

— Ревизор из столицы не смог ничего вынюхать, ткнулся туда-сюда, уперся в идеальный фасад, который ему показали. Нет бы уехать, но у вас ведь гордость! Самолюбие профессионала, по сравнению с которым все остальное — пшик, даже собственная репутация. — Я ждала, что меня перебьют, но постоялец молчал. — Ночь за картами, вторая, перстень на кон, потом — чужая жена. И вот уже весь город гудит не о ревизоре, а о кутиле и картежнике, которого только на пару дней хватило изображать приличного. Можно расслабиться, можно больше не осторожничать — ревизор-то хваленый такой же, как остальные.

Я неровно вздохнула.

— А вам только этого и надо, чтобы вас перестали принимать всерьез. Служба все спишет. И плевать, что чужая жена — живой человек, со своими планами. Что у нее на шее трое, которые вместе с ней пропадут, если что. Что за нее люди поручились…

Дыхание закончилось, голос сорвался. Я стиснула зубы — еще не хватало разрыдаться при этом… Пальцы сами потянулись к чернильнице— запустить ему в морду.

— Вы закончили?

Голос Громова подействовал не хуже ушата холодной воды. Я замерла, глядя ему в лицо.

— Закончили, — констатировал он. — Будем считать, что я устыдился. А теперь берите перо и пишите.

Я совсем перестала понимать, что происходит. И взгляд, и голос постояльца были абсолютно трезвыми. Он не шатался. Но винищем от него несло так, что впору мне самой закусывать. И этот ночной урок чистописания… Или это я сама от него надышалась и мерещится всякое. Или вовсе кошмар снится?

Я кольнула ладонь пером. Больно.

— Вы в своем уме, Дарья Захаровна. И я тоже. Пишите, наконец.

Я склонилась над бумагой — пьяный он или трезвый, спорить бесполезно. Обмакнула перо в чернила. Рука дрогнула, клякса расплылась по бумаге.

— «В Комаринскую уездную консисторию», — начал Громов ровным, без малейшего выражения голосом.

Что такое консистория? Почему ему уперлось. чтобы я начала писать прямо сейчас?

Он диктовал, как на уроке: медленно, с паузами, подстраиваясь под мою скорость, точнее, ее отсутствие.

— «Смиреннейшее прошение от дворянки Дарьи Захаровны Ветровой, урожденной Кошкиной».

Буквы выходили кривые, то скакали вверх, то ползли вниз. Перо цеплялось за бумагу. Я дописала свою фамилию, зачем-то подняла на него взгляд, словно на учителя во время диктанта.

— «Смиренно доношу, что я, обвенчанная по закону и обряду с дворянином Анатолием Васильевичем Ветровым, по началу брака жила с мужем моим в согласии…»

Ну если молча кланяться и делать все как он велит — а сейчас я была уверена, что именно так и начинался их брак, — то в согласии.

— «…однако вскорости означенный супруг мой начал предаваться картежной игре и мотовству, расточил принадлежащее мне приданое и довел дом наш до крайнего разорения, а меня, законную жену свою, оставил без средств к пропитанию и без прислуги, удалив из дома».

Перо скрипело по бумаге. Обдумывать текст стало некогда. Вспомнить букву, вывести, не посадить кляксу, догнать следующее слово, пока не забыла. Злость и страх пропали, вытесненные тупой сосредоточенностью. Мозги скрипели куда громче пера.

— «Ныне же, в довершение всех бесчинств, муж мой, в безбожном нерадении о святости брака, поставил меня, законную супругу свою, на карту в картежной игре и, проигравшись, объявил, что отдает меня выигравшему, обращаясь с женой своей как с движимым имуществом, о чем известно множеству людей и что сделалось в городе всеобщим соблазном и посмеянием над таинством брака».

Я вывела последнее слово и замерла, глядя на написанное. До меня начало доходить. Моя версия событий, направленная сразу в церковный суд. Не «муж избавился от потаскухи, которая спуталась с постояльцем», а «доведенная до крайности жена просит развода как последнего средства защиты от подлеца». И если эта бумага окажется у секретаря раньше, чем Ветров проспится и побежит рассказывать свою версию…

Тихо стало так, что, казалось, слышно было, как оплывает воск на свече.

— Пишите, — разбил тишину Громов. — «При сем нахожусь я в положении тягчайшем: мужа не имея, но и в законный брак вступить не смея, пребываю в состоянии беззаконном и соблазнительном, не ведая, чем себя и пропитать…»

Вот еще! Прекрасно ведаю! И все бы у меня было хорошо, если бы два… Устав подбирать эпитеты, я заставила себя вернуться к тексту.

— «…ибо и последнее достояние мое расточено мужем моим без моего на то согласия».

Пальцы сводило. Строчки ползли вкривь, буквы налезали друг на дружку. Любой писарь, увидев эту грамоту, пришел бы в ужас. Но подать ее нужно именно такой — корявой, с кляксами, написанной рукой женщины, которая едва умеет держать перо. Потому что грамотная и ладно составленная жалоба будет выглядеть как умный расчет, а вот эти пляшущие каракули — крик о помощи.

И Громов это знал. Потому и сказал «пишите», а не отправил к писарю с наставлениями.

— «Посему смиреннейше прошу рассмотреть дело сие и, убедившись в явном поругании святого таинства, освободить меня, смиренную, от уз брака с означенным Ветровым и дозволить вступление в новый брак…»

— Да в гробу я видала новый брак! — вскинулась я.

По лицу Громова пробежало нечто неуловимое.

— «…дабы не пребывать мне далее в положении беззаконном. О чем и подношу сие прошение, полагаясь на милость и мудрое рассуждение». С новой строки: «Четырнадцатого дня месяца студня лета семь тысяч триста девятнадцатого от сотворения мира», — сказал Громов. — Подпись.

Я вывела дату. Накалякала свою фамилию.

Громов забрал лист, не дав перечитать. Пробежал глазами, посыпал песком, сложил и убрал во внутренний карман.

— Утром это будет в консистории.

Я помассировала сведенные пальцы. Но прежде чем успела рот открыть, Громов положил передо мной еще один лист.

— Пишите. — Я замерла, и он повторил: — Пишите. Сейчас. «Его сиятельству председателю дворянского собрания Комаринского уезда князю Виктору Александровичу Северскому. От дворянки Дарьи Захаровны Ветровой, урожденной Кошкиной».

В консисторию Громов диктовал жалобу — униженную, просительную, со всеми этими «смиренно доношу». Сейчас тон изменился.

— «Довожу до сведения вашего сиятельства, что дворянин Анатолий Васильевич Ветров, супруг мой, своим поведением наносит урон чести и достоинству дворянского сословия Комаринского уезда».

Я писала. Пальцы уже не ныли — они просто перестали что-либо ощущать.

— «Означенный Ветров, расточив приданое мое, жены своей, в картежной игре и мотовстве, довел семью до полного разорения. Не довольствуясь сим, в ночь на сегодняшнее число он, в ходе карточной игры при свидетелях, поставил на кон законную жену свою и, проигравшись, объявил о передаче ее выигравшему лицу».

Вроде бы и сухие факты. Однако такие, что говорят сами за себя.

— «Таковой поступок представляет собой не токмо поругание таинства брака, но и бесчестие для всего дворянского собрания уезда, ибо дворянин, обращающийся с законной супругой как с движимым имуществом, позорит сословие, к коему принадлежит».

Я выводила буквы и начинала понимать, как выстраивается конструкция. Одна и та же история, рассказанная в двух вариантах. Консистории — слезы, дворянскому собранию — закон. Там она — жертва, тут он — преступник.

— «Прошу ваше сиятельство рассмотреть поведение дворянина Ветрова и принять те меры, кои будут сочтены надлежащими для ограждения чести сословия». Число и подпись, — сказал Громов.

Я расписалась. Он забрал и этот лист. Сложил, убрал.

— Утром оба будут доставлены, — сказал он.

Развернулся и шагнул в спальню, не попрощавшись. Дверь закрылась без стука.

Я так и не поняла, смогла я заснуть за остаток ночи или нет. То проваливалась в дрему, то снова открывала глаза, таращилась на цветы лепнины потолка, потом вроде снова начинала дремать. Словом, утро наступило слишком рано.

Теперь, когда и на первом этаже топилась печь, комната не успевала выстыть — и это было совершенно некстати. Умылась бы ледяной водой, пришла бы в себя. А так… Руки и плечи отваливались — неудивительно после вчерашней «небольшой» порции пряников в четверть позавчерашней. Раскалывалась голова: спать надо больше. А перед глазами вставала то пьяная ухмылка Ветрова, то лицо Громова с алым отпечатком ладони, то кривые-косые строчки прошения.

Как бы я хотела сейчас разрыдаться и, проревевшись, успокоиться. Только не получится — в груди словно засел ком, мешая дышать, и все. Реветь я разучилась очень давно.

Значит, и учиться заново не стоит.

Луша выбралась из своего гнезда, села столбиком, глядя на меня.

— Надо было тебе и этого паразита цапнуть, чтобы помнил, — проворчала я.

Она застрекотала. Прыгнула мне на плечо. Несмотря ни на что, мне захотелось улыбнуться. Я погладила белку.

— На ярмарку со мной поедешь или за домом присмотришь?

Она снова стрекотнула, я хмыкнула.

— Ну да, надо правильно вопросы задавать. Поедешь?

Луша забралась мне на чепец, потом спрыгнула и поскакала к двери.

Я пошла за ней. С кухни уже доносились голоса девочек, что-то пробубнила тетка. Раненько она. Надо сделать постояльцу яичницу, справившись с соблазном приправить ее стрихнином, а вечером попытаться как-то расставить точки над «и»…

При этой мысли замутило.

Расставлять — это значит разговаривать с Громовым. А как с ним теперь разговаривать? Вчера все было просто: он постоялец, я хозяйка. Он платит, я кормлю. Он учит меня грамоте, я терплю его снобизм. Понятные правила, понятные границы.

Сегодня правил нет. Он выиграл меня в карты — и тут же продиктовал прошение о разводе. Я влепила ему пощечину — он утерся и усадил меня за стол. Что у него в голове, я не понимала и раньше, а теперь даже гадать боюсь. И кто он мне? Муж и хозяин? Размечтался!

Выставить его из дома? Так он платит вперед, и я эту плату еще не отработала. Счесть эту предоплату платой за моральный ущерб? Дешево я себя ценю, выходит. Оставить все как есть. А как — есть?

Ответов не было, времени их искать — тоже, как и времени жалеть себя. И поэтому я двинулась на кухню.

Там пахло свежезаваренным чаем и еловыми шишками. Разогретый самовар стоял у самой двери. Я уставилась на него. В это время самовар должен стоять у дверей Громова, если он сам не вышел его забрать, как делал обычно.

— Доброе утро, барыня, — поклонились мне обе девочки.

Нюрка проследила за моим взглядом и добавила:

— Постоялец от самовара отказался, уехал куда-то ни свет ни заря.

И куда его, интересно, понесло с похмелья, когда присутственные места еще не работают? Почему-то вспомнилось, как я вчера с утра велела подать ему квашеной капусты, и стало противно от самой себя. Можно сколько угодно оправдываться, что подобная забота тоже входит в оплату за постой, но себе-то врать незачем: облегчать жизнь человеку, который отказался от завтрака из-за похмелья, в обязанности хозяйки не входит. Мне было не все равно.

Остро захотелось умыться. Еще раз.

— Сказал, что и ужинать тоже сегодня не будет, не извольте беспокоиться.

Я не удержалась от злого смешка. «Не извольте беспокоиться», заботушка.

— Что случилось, барыня? — осторожно спросила Парашка.

— И правда, Дашка, что за шум ночью был? — поддакнула ей тетка.

— Ветров приезжал, — сказала я. — Все расскажу, но после того, как поедим.

Я сунула в печь греться щи — потом укутаю горшок получше и возьму с собой. Понятно, что на ярмарке будет море всякой снеди и сбитенщик будет ходить, но не исключено, что я стану стоять в своем углу как прокаженная и у меня не только ничего не купят, но и продавать откажутся. Так что о перекусе стоит позаботиться. Мелькнул соблазн вовсе никуда не ехать, но я прогнала эту мысль. Много чести всяким там Ветровым.

А позавтракаем по-быстрому, яичницей. И подсластим жизнь остатками полена. Подсластить, впрочем, получилось плохо. Мне самой еда в рот не лезла, остальные, чуя мое настроение, молчали, и только Луша с довольным видом уплетала кусочек яичного белка.

Наконец мы допили чай.

— Не томи, Дашка. — Тетка утерла рот. — Чего такая смурная с утра? Непохоже, что просто не выспалась.

Я кивнула.

— Ночью приезжал Ветров. Пьяный в хлам. Он заявил, будто проиграл меня в карты Петру Алексеевичу Громову. Играли они, ясное дело, при свидетелях.

Повисла мертвая тишина.

Нюрка раскрыла рот, прижав ладони к щекам. Парашка втянула голову в плечи. Тетка побелела, сравнявшись цветом лица со своим чепцом. Как бы не пришлось бежать за доктором. Хотя пока она не хваталась за сердце. Может, обойдется.

— Нюрка, Парашка.

Они вздрогнули и синхронно отвели глаза.

— Девочки. Как вы понимаете, скандал будет нешуточный и тень от него ляжет на всех в этом доме. Если вы хотите уйти прямо сейчас и честно говорить всем, что покинули дом потому, что не хотите иметь ничего общего с такой хозяйкой, я упрекать не стану. Вещи, которые я подарила, можете оставить себе, деньги тоже. Тетушке деваться некуда, все равно родней будет и ей помянут, у вас выбор есть. Решайте.

Нюрка нервно затеребила передник. Парашка сжала перед собой руки, перетянутые бинтами. Как бы кожа снова не растрескалась.

Тетка вскинулась было на фразе «можете оставить себе все, что я подарила», но ничего не сказала. Только тоже отвела глаза. Ей-то точно идти некуда, оставалась бы еще какая-то родня, давно бы к ней прибилась.

— Барыня! — Нюрка вскинула голову, в глазах ее блеснули слезы. — Барыня, куда же мы пойдем?

Я могла бы сказать, что в каком-нибудь трактире всегда нужны кухонные девки. Только работала уже Парашка в трактире.

Нюрка шмыгнула носом.

— Да и не по-людски это. Вы нас подобрали. Кормите со своего стола. Сахар дали, и вот это вот… — Она указала на тарелку со следами крема от десерта. — Что ж теперь, бросить вас из-за того, что ваш барин… — Она замялась, пытаясь подобрать не оскорбительные слова в адрес Ветрова. — Мизинца вашего не стоит?

Она тряхнула головой.

— Не пойду я никуда. Грязь — не сало, высохло и отстало. Я от вас только добро видела, и другие поймут, какая вы хорошая.

Парашка все еще смотрела в пол, сжимая руки.

— Вы не бьете, барыня, и кормите досыта. Плевать мне на господские сплетни, я останусь.

— Господи помилуй, Дашка! — опомнилась тетка. Вскочила с лавки и заметалась по кухне. — Это что же этот таракан запечный удумал! Жену свою в карты проиграть, как кобылу! Да как же мы людям в глаза-то смотреть будем?

— Обычно будем смотреть. Пусть стыдится тот, кто не по-человечески поступает.

— Много ты понимаешь! Забыла, как на нас пальцем показывали, дескать, Захар Харитонович — душегуб и мошенник, поди, и все остальные не без греха! Теперь и вовсе носа из дома не высунем! Только и остается, что двери закрыть и ставни заколотить, и все равно ворота дегтем вымажут!

— Сядь, тетушка, — сказала я. — И запомни: я от людей прятаться не буду.

— Так сраму же не оберемся!

— Сраму мы не оберемся, если сейчас запремся в доме. Скажут, прячется — значит совесть нечиста. А мне стыдиться нечего. Я не вещь, которую можно просто передать новому хозяину. — Я помолчала. — Поэтому я собираюсь и еду на благотворительную ярмарку, даже если мне придется ехать туда одной.

— Окстись, Дашка! На тебя ж все пальцем показывать будут!

— Либо я говорю сама за себя, либо говорят за меня. Если я не приеду — будут повторять за Ветровым, а уж у него язык без костей, сама знаешь. — Я вздернула подбородок, как будто на меня уже таращились любопытные. — Если я появлюсь на благотворительной ярмарке с прямой спиной и не стыдясь смотреть людям в лицо — кто-то поверит сплетням, а кто-то — собственным глазам. Одни действительно будут говорить о проигранной бабе. Другие — о невинно оскорбленной женщине, которая сохраняет достоинство, несмотря на подлость мужа. — Я помолчала. — Приказывать и за собой тащить вас не буду. Придется туго, никуда не денешься. Скандал уже случился. Но от того, как я сейчас себя поведу, будет зависеть, утихнет он через неделю или похоронит меня навсегда. И вас вместе со мной.

— Дашенька, да как же ты там одна будешь! — Всплеснула руками тетка.

Я пожала плечами.

— Справлюсь.

Она помолчала. Села на лавку, пряча лицо в ладонях. Подняла голову.

— Одна не поедешь. Я с тобой. Не для того я тебя вот с такого, — она провела ладонью на уровне колен, — растила, чтобы теперь одну на растерзание сплетницам всяким бросить. Да я им всем морды их наглые порасцарапаю!

— Спасибо, тетушка! — Я обняла ее. — Но морды мы царапать не будем. Убьем их достоинством.

Тетка моргнула.

— Это как?

— Спина прямая, улыбка приветливая, голос ровный. Ни слова об этой истории первыми. Если кто спросит — да, наслышана, какой стыд и позор, бедный мой супруг совсем от карт рассудок потерял, помолитесь за его вразумление. И глаза в пол, будто слезу сочувствия к непутевому сдерживаешь.

Тетка прищурилась.

— Это что ж, выходит, он дурак, а не ты гулящая?

— Именно. Жена — стойко несет свой… — Я осеклась. — Свою ношу в виде непутевого гулящего мужа. Муж — ее недостоин. И точка. — Я обернулась к девочкам. — Вы с нами?

— Конечно, барыня, — подскочила Нюрка.

— Давайте, пока у нас есть немного времени, сошьем вам белые рукавички. Будете ходить по всем залам и пряники раздавать. Платки чистые у нас есть, фартуки нарядные тоже. Пусть все видят, что у нас все чисто и аккуратно.

— Барыня, я боюсь, — прошептала Парашка. — Там господа будут.

— Там будут не только господа, — сказала я. — Купцы и семьи их. Священство. Учителя, гувернеры, приказчики. Боишься господ — так и не суйся к ним. Подходи к тем, кто попроще, приглашай отведать пряничков, а ежели нравится — вон там, в столовой, в самом конце, где белка живая, ни за что не пропустите.

Парашка помолчала, обдумывая.

— Получается, мы с Нюркой не продавать, а угощать пряниками будем?

— Только угощать, такими, какими мы вчера елку украшали. Это же благотворительная ярмарка, там торговать только со своего места можно. Вот мы с тетушкой и будем торговать, а вы вдвоем — угощать. Готова поспорить, это не ты к господам подходить будешь, а они к тебе, — подбодрила ее я.

Хотя на душе кошки скребли.

День выдался ясным. Мороз щипал щеки, солнце слепило глаза, снег громко хрустел под ногами. Извозчик остановился у крыльца дворянского собрания. Я вылезла из саней, помогла встать тетке, пока девчонки вытаскивали корзины.

Тетка осенила себя священным знамением.

— Ну, с богом.

Луша выбралась у меня из-за пазухи, уселась на плече. Мы разобрали корзины. Я поднялась на крыльцо.

Швейцар помедлил — долю секунды, но я заметила. Однако, похоже, вчерашнее указание Марьи Алексеевны помогло. Он поклонился и распахнул дверь.

— День добрый, Дарья Захаровна. Девки с вами?

— День добрый. Со мной. — Я прошла в дверь, остальные следом.

Вестибюль пустовал, зато в гостиной уже хватало народа. Кто-то поправлял драпировки, кто-то раскладывал товары, бегали туда-сюда мальчишки, переговаривались дамы.

Девчонки прижались друг к другу, разглядывая зал. Я замедлила шаг. Следует ли мне отметиться где-то или пройти на свое место, не отсвечивая лишний раз? Если до швейцара слухи уже дошли, то о светских дамах и говорить нечего.

— Дарья Захаровна, — окликнули меня.

Я обернулась и присела в реверансе перед княгиней Северской. Она была в строгом синем платье, волосы гладко зачесаны. И смотрела строго — совсем не так, как пару дней назад у себя в гостиной.

Тетка охнула и отвесила поясной поклон. Девчонки вслед за ней.

— Дарья Захаровна, — начала Северская.

Внутри все сжалось в ледяной комок. Княгиня была добра ко мне, да. Но у ее мужа — выборная должность. У нее маленькая дочь. Ни одна мать в здравом уме не станет подставлять свою семью под пересуды ради женщины, которую собственный муж прилюдно поставил на кон в карточной игре.

«Сейчас выгонит, — мелькнула паническая мысль. — Прямо сейчас развернет на глазах у всех».

— Ваше место в столовой, дальний угол у стены. — Она по-прежнему говорила спокойно-вежливым деловым тоном, но у меня от облегчения даже голова закружилась. — Если вы опасаетесь… ошибиться, я попрошу распорядителя, — она обернулась к прилавку, за которым мужчина средних лет о чем-то разговаривал с дамой, — проводить вас.

— Большое вам спасибо, Анастасия Павловна. — Кажется, эмоций в моем голосе прозвучало чуть больше, чем следовало. — Я найду. Еще раз вам спасибо.

— Хорошо. Если вам что-то понадобится, обращайтесь к распорядителю, господину Сыромятникову. — Она снова указала на прилавок.

Я ошалело моргнула, увидев, что на лацкане сюртука этого господина приколот картонный прямоугольник с надписью. Разглядеть буквы на таком расстоянии не получалось, но этот маленький квадратик с текстом был настолько знаком и неуместен на этой одежде, среди этих людей, что на мгновенье мне показалось, будто все прошедшие дни — сон, а на самом деле меня занесло на какой-то реконструкторский фестиваль.

Я тряхнула головой и обнаружила, что княгиня по-прежнему смотрит на меня, остро и цепко. В следующий миг ее лицо разгладилось, она кивнула мне так, будто никакого минутного замешательства не было.

— Удачной вам торговли, Дарья Захаровна. Ведь чем удачнее она будет, тем больше средств мы соберем для сирот.

Я опять ей поклонилась, благодаря, и двинулась по анфиладе. Столы вдоль стен уже обрастали товаром: вышивки, кружева, банки с вареньем, связки сушеных трав. Дамы хлопотали, переговаривались, поправляли и перекладывали.

И замолкали, когда я проходила мимо. Чтобы потом, за моей спиной, начать шептаться. Одна дама — русоволосая, в палевом платье — откровенно уставилась на меня, прикрыв рот веером и что-то жарко зашептав на ухо своей соседке. Та охнула и тоже вперилась в меня расширенными глазами.

Я не замедлила шагу. Выпрямила спину, вздернула подбородок, смотрела только вперед. Тетка Анисья шла за мной, печатая шаг, как гренадер.

Наконец мы миновали сверкающий зеркалами бальный зал и оказались в столовой. Здесь было куда темнее и тише. Мы прошли в наш угол, я опустила корзину, успевшую здорово оттянуть мне руки.

— Распаковываемся, девочки.

Тетка фыркнула, и я поспешно добавила:

— А тетушки с белочками помогают.

Луша соскочила на козлы, внимательно огляделась и перепрыгнула на ручку самой большой корзинки.

Мы сложили в заранее припасенный мешок верхнюю одежду и принялись за работу. Растянули как следует и привязали к козлам рогожу. Пуд пряников она, конечно, не выдержит, но я и не собиралась выставлять сразу все корзины. Положили поверх нее белую холстину, расставили лукошки и разложили пряники аккуратными горками. Повесили на стену за прилавком еловый венок. Луша прыгнула на него, оборвала пряник, но сам венок удержался, а белка уселась на край стола и начала жевать.

— Хозяйка прямо, — проворчала тетка. Прошлась перед столом туда-сюда. — Благолепно вышло, Дашка. Не стыдно людям показать.

— Главное, чтобы люди до нас дошли, — вздохнула я.

Из бального зала донеслись голоса и смех — кажется, начали собираться гости.

Я вручила девчонкам спецодежду и корзинки. В белых косынках, белых же фартучках и наспех сшитых, но на вид аккуратных варежках обе выглядели чисто и опрятно.

— Значит, так, — проинструктировала я. — Если боитесь, ко всем подряд не суйтесь. Подходите к публике попроще, к семьям с детьми. Одному человеку — один пряник.

— А если больше попросят, барыня? — спросила Нюрка.

— Не давать.

— Ругаться будут, — вставила Парашка.

— Сразу говори: барыня велела только по одному давать, желаете больше — милости просила к своему столу в столовую. Там белка живая, не перепутаете. Будут настаивать — скажи, барыня строгая, боюсь я ее, гневаться будет. — Я сдвинула брови, и Нюрка хихикнула. — Не спорьте, просто повторяйте одно и то же, отстанут. Все понятно?

Девчонки синхронно кивнули.

— Ну, с богом, — сказала я.

Тетка осенила их священным знамением.

Стало тихо. Из других залов доносился гул. В дверном проеме замелькали спины и юбки, в наш зал пока никто не торопился.

Женщины, стоявшие у соседних прилавков, подходили друг к другу, негромко переговаривались. К нам не подходил никто. С другой стороны — камнями не закидали, и ладно.

Тетка разложила складную табуретку: крепкая рама, кожа вместо сиденья. По ее словам, Захар Харитонович любил такие брать в дальние переезды и на ярмарки. Потом она вынула из мешка прялку, заткнула ее за пояс. Закрутилось веретено. Луша, доев пряник, прыгнула к ней на колени. Хватать веретено, будто котенок, не стала — смотрела, любопытно поблескивая глазами. Все развлечение. Я достала корзинку с недовязанной варежкой. Тихонько зазвенели спицы.

Взять с собой работу я решила в последний момент. Рукавиц нам в дом нужно минимум три пары, и хотя Дашины руки вязали куда быстрее и ловче, чем мои в прошлом, все равно дело медленное. Пойдут покупатели — спрячу вязание, а не пойдут — день не зря пройдет. К тому же смотреть на работу лучше, чем таращиться на людей, которые будут проходить мимо.

Время шло. Веретено крутилось. Спицы отщелкивали ряд за рядом. В зале начал прибавляться народ. К нам никто не подходил.

Я тихо радовалась, что затеяла вязать варежки с орнаментом. С одной стороны — медленнее. С другой — можно отсчитывать «три темные, две светлые, три темные», и этот монотонный счет не подпускал к разуму панику. Гнал дурацкие мысли о том, что мы можем так и простоять в этом углу будто прокаженные до самого конца ярмарки. Тетке с ее веретеном приходилось куда хуже.

— Ишь, пялятся, — прошипела она себе под нос.

Я проследила за ее взглядом. В дверях столовой показалась группа дам. Остановились, глядя на меня, начали перешептываться. В глубь комнаты они даже не зашли — потрещали в дверях и снова скрылись в соседней зале.

— Не наш покупатель, — пожала плечами я, снова опуская глаза к вязанию. Поймала себя на том, что рефлекторно сжала челюсти, и заставила себя расслабить их. Одна светлая, три темные, пять светлых…

Внезапно из-за колонны вынырнула Парашка. Она почти бежала, прижимая корзинку к животу. Лицо ее пылало, косынка сбилась набок.

— Барыня! — Она подлетела к столу, тяжело дыша.

Я опустила спицы, сердце екнуло. Выгнали? Оскорбили?

— Что случилось?

— Барыня… Идут сюда, — затараторила она. — Страшно было сперва, я к стене жалась. А потом смотрю, купчиха с детками, и лицо вроде доброе. Я к ним сунулась, детки сразу прянички хвать! — Она перевела дух. — Купчиха-то нахмурилась, у меня сердце в пятки ушло. А она пряник откусила, спрашивает: а еще есть? Я ей отвечаю, как вы велели. Она как фыркнет: ишь чего удумала, живая белка. — В голосе Парашки прозвучала обида. — А я ей говорю: извольте сами посмотреть, самая настоящая живая.

Луша перескочила с колен тетки на прилавок и начала умывать мордочку.

— Да вон она идет, барыня! — охнула Парашка. — Не обманула!

У меня дрогнули пальцы, петля слетела.

— Спасибо, — улыбнулась я девчонке. — Беги дальше работать.

— Да какая ж это работа, барыня! — воскликнула она и умчалась.

Тетка выпрямилась, убирая веретено. Я поймала сбежавшую петлю, подняла взгляд.

По залу к нам дефилировала грузная, богато одетая купчиха. За руку она держала мальчика лет семи, тот вел девочку лет четырех. Второй мальчишка, судя по всему, средний между этими двумя, цеплялся за юбку матери с другой стороны, потому что в руке она несла корзинку.

— Ульяна Игнатьевна, — негромко сказала тетка. — Жена Егорки-мучника.

Я пригляделась к женщине повнимательней. Лет двадцать пять на вид, не больше.

— Я должна ее знать? — так же тихо спросила я.

— Ее матушка с твоей дружила, но как твоя замуж вышла, батюшка твой сказал, что нечего подруг в доме привечать.

Купчиха замедлила шаг, явно узнав тетку. Младший мальчик потянул ее за подол, указывая на Лушу. Поколебавшись, женщина все же пошла к нам.

— Жена должна о муже да детях думать, а не сплетни собирать, — информировала меня тетка. — Хотя с мужем принимал, конечно, и матушку ее, и Ульянку с мужем, как та замуж вышла. Да только тебя к гостям не пускали.

Я кивнула. Спросить, как зовут матушку Ульяны, не успела: та подошла уже совсем близко.

— И правда живая белка, маменька! — воскликнул старший мальчик.

— Веди себя примерно, Матвей, — строго сказала купчиха. — Поклонись барыне Дарье Захаровне.

Она и сама поклонилась, подавая пример, дети послушались.

Я наклонила голову.

— И вам желаю здравствовать, Ульяна Игнатьевна.

— Анисья Ильинична! — Тетке она поклонилась не так глубоко.

— Здравствуй, здравствуй, Ульяна Игнатьевна. — Тетка вернула поклон. — Как здоровье матушки твоей?

— Здорова, слава богу.

— А Егор Митрич как поживает?

— И он здоров, нашими молитвами. Я-то думала, вы на покой удалились, Анисья Ильинична, не чаяла увидеть.

— Да разве ж с Даш… с Дарьей Захаровной дома усидишь? Вот уж папенькина дочка, на месте не сидится, о деле радеет.

Ульяна ответила не сразу, и я подумала, что, пожалуй, сравнение с батюшкой не идет мне на пользу.

— Пряники у вас знатные, спорить не стану, — дипломатично сказала она наконец. — Мои как распробовали, так притащили сюда, будто бурлаки баржу, я и пикнуть не успела. И белка правда живая.

Девочка подергала мать за юбку и громким шепотом спросила:

— Маменька, можно ее погладить?

— Можно, Дарья Захаровна? — переспросила меня купчиха.

— Она сама решает, — сказала я. — Если подойдет — можно, только не хватай.

Луша соскочила к девочке, обнюхала протянутые пальцы. Та осторожно потрогала кисточки на ушах, выпрямилась.

Луша вернулась на прилавок.

— Чисто у вас, Дарья Захаровна, — сказала Ульяна. — Толково. И пряники хороши. Сколько просите, Анисья Ильинична?

— Гривенник за штуку, — сказала тетка.

— Давайте сразу дюжину.

Я тихонько выдохнула: начало положено.

Расплатившись, Ульяна взяла лукошко с пряниками и уже хотела отходить от стола, когда из бальной залы донесся звонкий голос Нюрки:

— Пробуйте пряники с белкою Лушею! Самые вкусные, самые лучшие!

— Бойкие у вас девчонки, Дарья Захаровна, — рассмеялась купчиха. — Если таких подле лавки поставите, от покупателей отбоя не будет.

— Твои-то слова да богу в уши, — сказала тетка.

Ульяна кивнула нам, подхватила младшую на руки и двинулась обратно, Матвей оглядывался на Лушу до самых дверей.

Тетка проводила их взглядом. Помолчала. Потом негромко сказала:

— Хорошая баба Ульянка. И матушка у нее славная. Зря ее Захар Харитонович от дома отвадил.

— Так сходи к ним в гости, тетушка. Чего тебе одной целыми днями сидеть? И к нам позови, уж чаем-то с пряниками всегда напоим.

— Некогда мне по гостям рассиживать, дел невпроворот, — буркнула тетка. — Да и нам куда гостей принимать, нищие как церковные крысы.

— Гостю дорога хозяйская честь, а не достаток, — покачала я головой.

— Вот-вот, а после того, что муженек твой с постояльцем на пару учудили… Эх! — Она горько махнула рукой.

Значит, надо сходить вместе. Если у Ульяны муж не как Кошкин и не отваживает от нее всех знакомых — может, и найдем общий язык. Я повернулась к тетке, чтобы сказать об этом, и увидела, как она сгибается в поклоне.

К нам шла Марья Алексеевна, держась за локоть графини Стрельцовой, даром что генеральше вовсе не нужна была опора. Двигалась она величественно и неторопливо, а люди расступались перед этими двумя женщинами, приседали в реверансе или кланялись.

Я покосилась на тетку. Та побелела. Да у меня и у самой внутри что-то сжалось. Если тетку опять понесет — замять не удастся.

— Тетушка, если тебе нехорошо, выйди на улицу подыши, — шепнула я.

— Еще чего! Не буду я бегать. — Она вздернула подбородок.

Я мысленно застонала. Кажется, когда я решила, что ночная выходка Ветрова — худшее, что случилось со мной за всю жизнь в этом мире, я слегка недооценила возможности дорогого мироздания.

Но ничего не оставалось, как выйти из-за прилавка и изобразить реверанс, приветствуя почтенных дам.

— Здравствуйте, Марья Алексеевна. Глафира Андреевна.

— Здравствуй, голубушка. — Пронская окинула взглядом наш угол. — Хорошо обустроилась, чистенько.

— Стараемся, Марья Алексеевна.

— Здравствуйте, Дарья Захаровна, — улыбнулась мне Стрельцова. Обернулась к прилавку, за которым как раз распрямлялась после поклона тетка. — Как ваше здоровье, Анисья Ильинична?

Тетка вздрогнула.

— Вашими молитвами, ваше сиятельство. Бес попутал… В смысле, премного благодарна за заботу.

Я едва удержалась, чтобы не перекреститься при всех. Что бы там тетка ни думала про себя, выводы она сделала.

— Я очень рада, что все обошлось, — сказала Глафира Андреевна, и прозвучало это так, будто она действительно от души радовалась, что старуха, которая непотребно ее обругала, не окочурилась от сердечного приступа, поняв, на кого разинула рот.

Тетка ошарашенно замерла, а потом снова ей поклонилась.

— А это та самая белка Луша? — Графиня осторожно протянула открытую ладонь. Белка вскочила на нее, уселась столбиком. — До чего милая!

— И в самом деле ручная, — заметила Марья Алексеевна. — Прибилась, говоришь?

Графиня глянула на меня — мне показалось, что чересчур внимательно. Показалось. Все ее внимание было направлено на Лушу, которая позволила погладить себя пальцем по голове.

— Прибилась, — кивнула я. — Видимо, кто-то ее приручил, а потом потерял.

Луша возмущенно цокнула и перескочила ко мне на плечо, демонстрируя, что потерять ее не так-то просто.

— Дай-ка мне пряничек. — Марья Алексеевна протянула тетке отруб. — Мятные мне Дарья привозила, хороши. Эти вроде другие.

— Эти без мяты, — согласилась я.

Генеральша задумчиво прожевала и вынула из кошелька еще один отруб.

— И эти хороши. Давай на все.

Тетка стала перекладывать пряники в лукошки, руки у нее дрожали.

— А мне на три отруба, пожалуйста, — сказала Стрельцова. — Кирилл Аркадьевич просто в восторге от ваших пряников, Дарья Захаровна.

— Вы очень любезны, Глафира Андреевна. Лучшей рекомендации для… — я улыбнулась, — моих пряников и желать нельзя. Сердечно вас благодарю и передайте, пожалуйста, мою благодарность Кириллу Аркадьевичу.

— Право же, Дарья Захаровна, иногда просто необходимо вовремя сказать правду, чтобы перекричать чужой вздор. — Она взяла у тетки корзину. — Люди любят судить поспешно и с чужих слов, однако я всегда предпочитала верить собственным суждениям.

— Ах, Глафира Андреевна, вы все так же очаровательно доверчивы, — пропела из-за ее спины подошедшая дама.

— Ольга Николаевна, — ровным тоном произнесла Стрельцова.

Не то представила ее мне, не то предупредила держаться подальше.

Дама не унималась.

— Вера собственным суждениям вопреки мнению света может сыграть с нами дурную шутку. Кому, как не вам, это знать?

— Разумеется, я это знаю, — сказала Стрельцова. — Но вы не находите, Ольга Николаевна, что куда горше ошибиться, поторопившись поверить чужой лжи? О таких ошибках порой сожалеют всю жизнь, не правда ли?

Не дожидаясь ответа, она повернулась ко мне.

— Удачной вам торговли, Дарья Захаровна.

Пронская грузно оперлась на ее локоть. Оглянулась, подмигнула мне и двинулась дальше, не то следом за графиней, не то увлекая ее.

Кажется, обе дамы решили, что от ядовитой красавицы я отобьюсь и самостоятельно. Оставалось надеяться, что они не переоценили мои способности.

Ольга Николаевна, похоже, была из тех, кто начинает со слов «Никого не хочу обидеть, но…» — после чего обижает всех с неминуемостью проникающей радиации, прекрасно сознавая, что делает.

Она пристально оглядела прилавок, нас с теткой — и под этим взглядом мне почему-то захотелось проверить, не поедено ли платье молью. Посмотрела на Лушу. Та немедленно развернулась к ней задом и задрала хвост. Выражение спины у белки было весьма говорящим.

— Какая вы молодец, Дарья Захаровна, — протянула дама. — Какое поразительное мужество! Немногие на вашем месте нашли бы в себе силы выйти из дома.

— Пустяки, Ольга Николаевна, — улыбнулась я. — Совершенно не нужно мужества, чтобы помнить о долге перед сиротами.

Я выразительно обвела рукой лукошки с пряниками.

— Вы так самоотверженны. — Ее голос стал еще слаще, а глаза сузились. — Вся улица гудит о том, как ужасно обошелся с вами супруг, выставив вас на всеобщее посмешище. Говорят, вы теперь даже не хозяйка в собственном доме. И все же вы здесь. Наверное, пытаетесь хоть как-то заработать себе на пропитание? Право, это так… трогательно. Дайте-ка мне одно лукошко. Нужно же поддержать падшую… то есть упавшую духом женщину.

Она небрежно бросила на стол полтинник.

Тетка Анисья подавилась воздухом, ее рука дрогнула над кассовой шкатулкой.

Я накрыла монету ладонью и мягко пододвинула ее обратно к Ольге Николаевне.

— Вы, должно быть, ослышались, Ольга Николаевна. — Пришлось говорить вполголоса, чтобы он не сорвался, однако улыбку удержать удалось. — Вся выручка от этих пряников до единой змейки идет в сиротский приют. Мое пропитание, смею вас заверить, не зависит ни от сплетен, ни от чужой жалости. Мой дом — по-прежнему мой дом.

Я взяла одно из лукошек и поставила перед ней.

— А вот что касается поддержки… Вы совершенно правы. Поддерживать тех, кому хуже нас, святой долг дворянки. И раз уж ваше сердце так полно искреннего сочувствия, я уверена, что одним лукошком вы не ограничитесь. Ведь истинное милосердие не меряют мелкой монетой, не так ли?

— О, разумеется, — кивнула Крутогорова.

Я чуть подалась вперед, прерывая ее следующую реплику, понизила голос.

— Марья Алексеевна только что взяла два лукошка. Глафира Андреевна — три, — сообщила я с фальшиво-доверительной интонацией заправской сплетницы. — Сколько лукошек мне дать для вашего дома?

— Четыре, — процедила она.

В самом деле, нельзя же показать, что ты жаднее генеральши и графини.

— Четыре отруба, — мило улыбнулась я.

Ольга Николаевна скривилась.

— Что ж, для бедных сироток ничего не жаль.

Она отсчитала четыре монеты, тетка сгребла их со стола.

— Не извольте беспокоиться, милостивая государыня, все до последней змейки на доброе дело пойдет.

Ольга Николаевна забрала лукошки и направилась прочь.

— Доброго здоровья вам, Ольга Николаевна, — сказала я ее спине. — Как снова захотите проявить милость к падшим — заглядывайте.

После ее ухода будто прорвало плотину. Люди, которые до сих пор перешептывались издали, потянулись к прилавку. Лукошки исчезали на глазах — пришлось отправить девчонок на рынок купить еще, тем более что дегустационные пряники уже разлетелись.

К нам подходили степенные дамы с детьми. Дети восторгались Лушей, и та милостиво позволяла себя погладить. Мамаши умилялись, покупали пряники и говорили, что товар правда хорош. Подходили мелкие чиновники, учителя из гимназии, даже два молодых офицера взяли по лукошку «на подарки».

Тетка Анисья, кажется, помолодела лет на десять. Отсчитывала монеты, отдавала лукошки, расхваливала и пряники, и заморские специи с такой гордостью, будто сама их из-за моря везла. Сыпала прибаутками и комплиментами.

Получилось. У нас получилось. Наш пуд пряников таял на глазах.

Несколько дам пообещали заехать с визитом. Одна попросила приготовить ей десять фунтов пряников — угощение племянницам, которые приедут на Солнцеворот, — сообщив, что в долгу она не останется. Тоже обещала заехать в ближайшие дни, обговорить подробности.

— Соглашайся, Дашка, — зашипела мне на ухо тетка. — Захар Харитонович сказывал, у господ так делается. Торговать им, дескать, зазорно, так они что удумали: просят друг друга вроде по-свойски, деньги не плата, а подарок от чистого сердца.

— Спасибо, тетушка. Буду знать.

Я обернулась к залу, и пришлось снова изображать реверанс. К нам приближался князь Северский. Темно-зеленый мундир делал его будто собранней и жестче, и я едва узнала того человека, который тепло улыбался, глядя на жену.

— Дарья Захаровна. — Голос князя звучал негромко, но так, что его было слышно в каждом уголке нашего зала. — Рад видеть вас здесь.

— Ваше сиятельство, благодарю вас за возможность принять участие в столь благом деле.

— Что вы, это я от имени дворянского собрания должен благодарить всех, кто согласился потратить время и силы на помощь сиротам. Ваши пряники очень хороши, думаю, и продаются они отлично.

— Еще раз благодарю, ваша светлость. И отдельная моя благодарность за тот бочонок патоки, который вы изволили мне прислать.

— Я знал, что он пойдет на благое дело. — Голос князя стал жестче. — Истинное благородство проявляется не в громких словах, а в умении заботиться о малых сих и с достоинством нести испытания. Вот чему следовало бы поучиться у вас некоторым мужчинам, недостойным звания дворянина.

Значит, Громов выполнил обещание и записка до Северского дошла. А может, не записка, а слухи. Как бы то ни было, князь сказал свое слово.

— Вы слишком добры ко мне, ваша светлость. — Притворяться, будто я смущена и растрогана, не пришлось. Северские, Стрельцова, Пронская — все эти люди едва знали меня и все же помогли. Без их поддержки я осталась бы здесь прокаженной. — Я лишь делаю то, что велит мне долг.

— Успехов вам, Дарья Захаровна. — Князь поклонился, прощаясь, и неспешно двинулся обратно в сторону бальной залы.

Я позволила себе выдохнуть. Кажется, впервые за день по-настоящему.

Вернулись девчонки с рынка, притащили два десятка лукошек. Нюрку я поставила торговать рядом с теткой — бойкая, языкастая, она мгновенно подхватила теткину манеру расхваливать товар и ловко управлялась с мелочью. Парашку приставила наполнять лукошки. Я же улыбалась покупательницам и отвечала на расспросы: нет, не на меду, на патоке; нет, не черствеют, заварные; да, мягкие, самое то порадовать стариков или малых деток. Луша охотно развлекала публику. Когда один мальчишка лет пяти решил схватить ее за хвост, пришлось вежливо, но твердо перехватить его руку прежде, чем белка поставила его на место сама — куда менее вежливо.

— Белочка не игрушка, дружок. Погладить можно, хватать — нельзя.

Мальчишка надулся, зато его мать купила три лукошка и пообещала рассказать подругам о пряниках и белке. Тетка за моей спиной сияла.

Мне казалось, что самое страшное позади. Я ошиблась.

Я не успела уловить, когда в столовой вдруг стало тихо. И тишина была такая… нехорошая. Какая бывает, когда в комнату входит человек, которого все ждали и никто не хотел видеть. Разговоры гасли один за другим, головы поворачивались.

Я подняла глаза и увидела Ветрова.

Трезвого. Выбритого. В чистом сюртуке с аккуратно повязанным галстуком. Ни следа вчерашнего пьяного скота — передо мной стоял молодой дворянин с бледным, страдальческим лицом и опущенными глазами.

Пьяного скандалиста я послала бы, не задумываясь. И Ветров это знал. Он шел по залу медленно, глядя в пол. Играл лучшую роль в своей жизни. Оступившийся, но раскаявшийся муж идет к жене просить прощения, на глазах у всего честного народа.

Вокруг нашего прилавка образовалась пустота — покупатели отступили, давая место для сцены, которую многие наверняка предвкушали с самого утра. Нюрка замерла с лукошком в руках. Луша прижала уши.

Ветров остановился у прилавка. Поднял на меня подозрительно блестящие глаза. Потер перед тем, как войти, или лука понюхал?

— Дарья, — сказал он тихо. Голос дрогнул. — Прости меня. Я обезумел. Вино, карты… Я сам не понимаю, как мог так поступить с тобой. То, что я сделал, — чудовищно. Я был не в себе.

Он замолчал, опустив голову. Зал тоже молчал. Дама в палевом платье прижала ладонь к губам. Пожилой чиновник сочувственно покачал головой. Две купчихи у дальнего стола переглянулись.

— Поедем домой, — сказал Ветров. — Прошу тебя.

Десятки глаз смотрели на меня. Ждали, что я сделаю. Брошусь ему на шею, заливаясь слезами? Устрою сцену?

И то и другое Ветрову только на руку. Рыдающая жена на груди раскаявшегося мужа — он герой. Визжащая скандалистка — она мегера, а он бедняга.

Я сложила руки на переднике.

— Я рада, что вы раскаиваетесь, Анатолий Васильевич, — сказала я ровным голосом. — Искреннее раскаяние, как учит нас церковь, очищает душу.

По залу прошел шепоток. Ветров чуть приподнял голову — кажется, он ждал другой реакции.

— Однако, — продолжила я, — Господь велел судить дерево по плодам, а людей — по делам их. Одна дурная ночь может случиться со всеми. Но как я должна судить о вас после того, как вы промотали мое приданое? После того, как выставили меня из вашего дома без средств к существованию?

В зале стало еще тише. Даже дама в палевом убрала руку от губ.

— Я охотно вас прощу, Анатолий Васильевич. — Я посмотрела ему в глаза. — Верните мое приданое. Все, до последней змейки. Роспись ведь у вас сохранилась?

Ветров моргнул. Бухгалтерии вместо истерики он не предвидел.

— Дарья. — Он шагнул ближе, понизив голос, но в тишине зала его слышал каждый. — О каких низменных вещах ты говоришь. Приданое! Разве деньги важнее семьи? Я — твой муж, перед богом, перед людьми. Я пришел к тебе с открытым сердцем, а ты мне — про приданое.

— Перед людьми и перед богом вы проиграли жену в карты, — сказала я. — Это ваше понимание семьи, Анатолий Васильевич? Так вы заботитесь о своей жене и о ее — и, значит, своей — чести?

У него дернулась челюсть. Маленькое движение, почти незаметное, но я его знала. Прежняя Дарья наверняка видела это движение много раз — перед тем, как прилетала оплеуха.

— Ты не понимаешь, что говоришь, — процедил Ветров. Голос стал суше, глаза — жестче. — Жена должна быть с мужем. Это ее долг. А ты устроила балаган. Немедленно возвращайся домой. Я муж и имею право требовать это по закону.

— Что ж, подавай в суд, чтобы он принудил меня. Похоже, уже имеющегося балагана тебе недостаточно.

— Хватит. — Он потянулся вперед и больно схватил меня за запястье. — Не тебе учить меня дворянской чести, купчиха. Едем домой. Сейчас.

Тетка ахнула. Нюрка качнулась к нему — и замерла.

— Отпустите мою руку, Анатолий Васильевич, — сказала я. Голос не дрогнул, хотя запястье болело. — Вы в дворянском собрании.

— Господин Ветров.

Голос раздался сбоку, негромкий и спокойный. Стрельцов стоял в трех шагах от нас. Когда он успел подойти, я не заметила.

— Вы забываетесь, — сказал граф. — Отпустите руку Дарьи Захаровны. Сейчас же.

Бывший исправник возвышался над моим мужем на полголовы. Ветров дернулся, будто его окатили ледяной водой. Пальцы разжались. Он отступил на шаг, оглядел зал — и по его лицу стало ясно, что до него наконец дошло. Все эти люди увидели, как слетела маска. Как только что каявшийся муж поднял руку на жену.

Все же он попытался исправить ситуацию.

— Это моя жена. Я имею право…

— Я полагаю, вам лучше уехать, — сказал Стрельцов тем же спокойным тоном. — Остальное мы обсудим без свидетелей и в другом месте.

Ветров открыл рот. Закрыл. Развернулся и пошел к выходу. Уверенно, стараясь сохранить остатки достоинства.

Зал молчал, пока он не скрылся за дверьми. Потом зашелестело, загудело — тихо, сдержанно, но я слышала в этом гуле не злорадство, а что-то другое. Что-то, от чего защипало в носу.

Стрельцов повернулся ко мне.

— Как вы, Дарья Захаровна?

— Справлюсь, ваше сиятельство, — ответила я, пряча руку с наливающимся на запястье следом от пальцев за спину. — Благодарю вас.

Он кивнул и ушел. Тетка молча обняла меня. Я на миг позволила себе закрыть глаза. Выпрямилась.

— Барыня, — шепнула Нюрка. — Пряники кончаются. Что делать?

Я посмотрела на полупустые корзины. На тетку с побелевшим лицом. На Лушу, которая прижималась к моему боку, мягкая и теплая.

— Что делать? — Я расправила фартук. — Торговать, Нюрка. Торговать.

Корзины опустели задолго до закрытия ярмарки. Я разобрала наш прилавок, чтобы не пришлось прогонять от него тех, кто хотел бы купить еще. Пересчитала выручку: почти восемьдесят два отруба. Выходило, что за сегодня мы каким-то чудом продали восемьсот пряников.

Не могу сказать, что меня не душила жаба, когда я под любопытными взглядами отдавала эти деньги казначейше ярмарки княгине Северской. Сумма была более чем приличной — на прожитие на год дворянское собрание выделило мне сотню отрубов. Но, если подумать трезво, сейчас я платила не только за то, что уже сегодня половина города знала, как хороши пряники у Ветровой, а еще и за право оставаться в обществе с гордо поднятой головой. У дамы, которая жертвует на благотворительность, статус совсем иной, чем у проигранной мужем в карты бабы. Я платила за правильную картинку, и оно того стоило.

Извозчика мы поймали быстро: на ярмарку тянулись не только богатые господа со своим выездом, но и прочая чистая публика, которую потом нужно было развозить по домам. Цену, конечно, извозчик задрал, так что пришлось позволить Анисье поторговаться. Получилось у нее, правда, без огонька: тоже устала.

Мы устроили в сани пустые корзины, сами плюхнулись рядом. Глаза слипались в зимней вечерней темноте, хотя до настоящего вечера было еще далеко. Молчали почти всю дорогу. Только когда сани повернули на нашу улицу, тетка удивленно сказала:

— А ведь не отвернулись люди-то.

Хотелось бы мне сказать, что люди не такие плохие, как она думает, но я сама тоже давно не питала иллюзий.

— Не отвернулись те, у кого своя голова на плечах. А остальные посмотрели на них и решили, что будут вести себя как все.

— Да и ладно, — пожала плечами тетка. — Главное, что княгиня тебе благоволит. И даже эта змеища Стрельцова привечает.

«Змеища» у нее прозвучало непривычно — без обычной ненависти. То ли поняла что-то, то ли, опять же, сил уже не осталось ругаться.

Дома было тепло и тихо. Парашка унесла корзины. Достала щи, к которым мы так и не успели притронуться: не до того было. Я пристроила их в печку греться. Ужинали тоже почти без разговоров — насыщались. Пили чай с патокой.

— Эх, столько пряников продали, а себе не оставили, — вздохнула тетка. — Хороши были!

— Еще будут, — успокоила ее я. — Напечем и себе, и людям.

Надо было допивать чай и садиться подбивать итоги ярмарки. Добавить к уже записанным мною расходам сегодняшние траты на извозчика и лукошки. Разобрать оставленные визитки с приглашениями заезжать непременно. На некоторых уже были подписаны заказы — нужно завести тетрадь, все записать и обсчитать.

И писать местными буквами, чтобы никто не принял мои записи за тайный шифр.

Разумеется, от букв мысли сразу скакнули к Громову.

Запах перегара, размашистые пьяные движения и совершенно трезвые глаза. Жесткая рука на плече, которая волокла меня вверх по лестнице.

«Пишите».

Тень, промелькнувшая по его лицу при моих словах о повторном браке.

Я разозлилась на себя: нашла о чем думать! Думать надо о том, как выставить его отсюда немедленно. Плевать, что он платит, плевать на десерты. На первое время у меня остались деньги от княжеского пособия, а потом заработаю. Сейчас я была уже уверена — заработаю.

— Иди-ка ты спать, Дашка, — сказала тетка. — Сидишь, а глаза стеклянные. Умаялась.

— Умаялась, — призналась я. — Но рано спать еще.

— Иди. Утро вечера мудренее. Девки сейчас посуду помоют, я на утро постояльцу вон хоть пирог с кашей поставлю, а ты отдохни.

Я представила себе этот пирог и едва удержалась от злорадной усмешки. Так Громову и надо!

Сбоку дома стукнула дверь.

— Барин пришел! — вскинулась Нюрка. — А говорил, ужинать не будет!

— Говорил — значит не будет, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А самовар ставить?

— Ставь, — согласилась я. — Хотя погоди.

— Да?

— Сходи к барину и скажи: Дарья Захаровна просит его о разговоре.

Луша, до сих пор смирно сидевшая на краю стола, неодобрительно цокнула и перепрыгнула на подоконник. Свернулась там калачиком и накрылась хвостом с видом «сама затеяла — сама и разгребай».

Сама и разгребу, больше некому.

Вернулась Нюрка.

— Барин сказал, что ждет вас в столовой.

Я выбралась из-за стола.

— Барыня! — окликнула меня Нюрка уже в дверях. — Самовар-то ставить?

— Ставь.

Сами чаи погоняем. Вечер мне в любом случае предстоит долгий.

Громов ждал меня за столом, спиной к окну. Когда я вошла, встал, кланяясь. Я закрыла дверь. Подошла к столу, поколебалась — нет, садиться не буду. Не нужно много времени, чтобы сказать «вон из моего дома». Только собраться с духом — почему-то произнести эти простые слова было сложно.

Громов тоже не стал садиться. Вынул из-за борта мундира сложенный лист бумаги.

— Это расписка от консисторского секретаря о том, что ваше прошение принято. Полагаю, рассмотрят его быстрее обычного — когда я был в канцелярии консистории утром, там уже знали о… ночном происшествии. Рекомендую вам справляться о своем деле раз в седмицу.

— Благодарю. — И это простое слово выдавить оказалось непросто.

— Письмо князю Северскому я отдал лично в руки сегодня утром.

— И за это тоже спасибо. — Тон у меня получился под стать его тону. Сухой. Казенный. Я заставила себя протащить воздух в легкие. — Петр Алексеевич, после всего, что произошло, я настаиваю на том, чтобы вы покинули мой дом. Остаток аванса, как и не потраченные на десерты деньги, я верну вам сейчас же.

— Нет, — ответил он.

Это короткое, рубленое «нет» походило на удар наотмашь. Ледяная отстраненность, которую я так старательно выстраивала сейчас, рассыпалась будто стекло от удара кирпичом.

— Что значит — нет? — Мой голос дрогнул и взлетел, сорвавшись почти на крик. — Вы, кажется, забыли, Петр Алексеевич: это мой дом. Мой! И я не прошу вас съехать, я требую. На каком основании вы собираетесь здесь оставаться? После того, как втянули меня в эту грязь⁈

Я заставила себя вдохнуть и выдохнуть, восстанавливая голос.

— Я немедля верну вам остаток внесенного задатка за постой и сумму, оставшуюся от десертов. И вы съедете. Иначе я позову будочника, чтобы выставил вас.

Я развернулась, собираясь выйти: оставаться с ним в одной комнате было невыносимо.

Он поймал меня за руку через стол, как Ветров сегодня через прилавок. Я зашипела. Громов выпустил меня. Сразу же.

— Это он оставил? — произнес он вроде бы спокойно, но у меня мороз по хребту пробежал от этого спокойствия.

Я посмотрела на свое запястье. Под закатанным рукавом домашнего платья багровели синяки.

— Это не ваше дело.

— Не мое. Но именно поэтому я не съеду.

— Да кем вы себя возомнили? — взвилась я. — Защитником?

Он подался вперед, положив обе ладони на стол.

— Весь город знает о карточном проигрыше. Весь город гудит. В консистории мне сказали, что архиерей в ужасе от такого наглого попрания устоев священного брака — и после того, как я оставил ваше прошение, меня выставили оттуда так же непреклонно, как вы сейчас пытаетесь выставить из своего дома. Имеете полное право. Однако подумайте, что скажет общество, если я внезапно, в спешке, съеду из вашего дома на следующий же вечер после той игры?

«Да плевать мне, что они подумают!» — хотелось заорать мне.

Только если бы мне было на самом деле плевать, не стала бы я тратить столько сил на ярмарку.

— Пока я здесь, ситуация более-менее понятна. Я — ваш постоялец. Есть договор. Есть деньги, которые я плачу за постой. Учитывая, что у меня отдельный вход и я честно снимаю полдома, люди могут закрыть глаза и сказать, что все прилично. К тому же на страже вашей репутации стоит тетушка.

О да, тетушка стоит! Со свечкой.

— Для того, чтобы в это поверить, людям нужно слишком крепко зажмурить глаза, — съязвила я.

— Зажмурят. Вам удалось заручиться поддержкой очень влиятельных знакомых, — отчеканил он. — Но если я съеду, ваш гордый жест — выставить меня вон — немедленно даст повод для новых грязных сплетен. Что я получил свое и бросаю вас. Что любовники поссорились. Что я брезгливо сбегаю от своего трофея. Что вы выгнали любовника, когда дело запахло жареным. Если я уеду сейчас, то развяжу руки вашему мужу. Во всех смыслах. — Он снова покосился на мое запястье.

Я молчала. Взгляд словно прилип к его рукам на столешнице. Длинные аристократические пальцы с перстнями, но широкие ладони человека, который не чурается физического труда.

И умственного тоже, чтоб его! Этот сухарь, этот ревизор, так его и разэтак, разложил все по полочкам — и как я ни крутила, не могла ничего возразить. Если я выгоню его, я развяжу людям языки, а Ветрову — руки.

Только от осознания того, что этот тип считает последствия куда лучше, чем я, затошнило прямо-таки физически.

— Вы все замечательно разъяснили, Петр Алексеевич, — медленно произнесла я. — Как по нотам. Вариант первый, вариант второй, риски, общественное мнение. Идеальная схема.

Я подняла голову и встретилась с его ледяным взглядом.

— Только в вашей идеальной схеме есть один изъян. Я — не ваша вещь. Я не была вещью Ветрова, когда он швырнул мое имя в качестве ставки, и я не стала вашей вещью после того, как вы эту ставку выиграли. Я живой человек, а вы распоряжаетесь мной, как… мешком с мукой.

Я тоже оперлась на стол, подалась вперед, неосознанно копируя его позу.

— И теперь, когда вы решаете за меня, как для меня будет лучше, вы отличаетесь от него разве что умом. Но я. Не. Ваша. Вещь.

Громов выпрямился. Скрестил руки на груди.

— Не приписывайте мне лишнего, Дарья Захаровна, — сказал он тоном, которым впору отчитывать нерадивых подчиненных. — Я на вас не претендую.

Я сцепила зубы, потому что в голове разом закрутились все самые грязные ругательства, которые я только знала — а знала я их немало, из детдома не выходят нежные фиалки. Вот вроде бы только что я именно это ему и пыталась объяснить: чтобы не смел считать меня своей собственностью. Но когда это говорят таким тоном, будто брезгливо отряхивают руки…

Кажется, Громов сам понял, что сказал что-то не то. Отошел к окну, развернулся к нему, заложив руки за спину. Я отодвинулась от стола, вцепилась в спинку стула, чтобы не поддаться соблазну взяться за полено.

Громов развернулся ко мне.

— Тем не менее, Дарья Захаровна, ситуация, в которой мы оказались…

— Мы? Это вы…

— Требует системного разрешения, — продолжал он все тем же суконным тоном. — Развод вы непременно получите. Однако общество жестоко к разведенным женщинам. Двери приличных домов могут для вас закрыться. — Он помолчал. — Если мое имя позволит избавить вас от части последствий, вызванных моими действиями, после расторжения вашего брака с Ветровым оно в вашем распоряжении.

— Что? — не поняла я.

— Я предлагаю вам брак как способ защиты вашего доброго имени.

Я задохнулась.

— Как порядочный человек? — Ехидство все же прорвалось в голос.

Он молча кивнул.

— Как порядочный человек — испортили вещь и теперь компенсируете ущерб?

Кажется, еще немного, и спинка стула хрустнет у меня в руках.

— А вы не боитесь не проснуться после первой брачной ночи?

— Брак не обязательно консумировать, особенно учитывая, что у вас… да и у меня он будет не первым.

— Простыней можно не трясти? — прошипела я.

— Дарья Захаровна, большинство известных мне супружеских пар живет на разных половинах дома, встречаясь только на каких-то светских мероприятиях. Нередко он — в Ильин-граде, она в Ломбардии.

Он вдруг резко отвернулся. Плечи напряглись.

— Как и ваша жена? — прямо спросила я.

Кажется, причина его внезапного благородства начинала проясняться. Сколько раз я видела такое — командировочный заводит себе «гражданскую жену».

Громов, конечно, вряд ли соблазнился валенками и халатом на вате и вроде бы предлагал законный брак, но здесь-то печать в паспорте не ставят! Хоть в каждом городе жену заводи — пока сплетни не дойдут.

— Я вдовец, — коротко ответил он, снова старательно глядя в темное окно. — А вы, Дарья Захаровна, кажется, где-то растеряли весь свой ум. Разве я мог бы предложить вам законный брак, если бы был женат?

— Да вы уже столько всего невозможного отчудили, — не выдержала я.

Вдовец. И, судя по тому, каким тоном он говорит о новом браке, я ему не нужна. Ему просто… все равно. Зато можно почувствовать себя благодетелем.

Меня передернуло. Громов как будто бы не заметил.

— Словом, я предлагаю вам защиту от сплетен, статус жены статского советника, мой дворянский титул и, — он усмехнулся, — вдовью долю. Седьмую часть моего состояния в качестве наследства в случае моей безвременной кончины. В Ильин-град я вас за собой не потащу, живите спокойно в родном доме и занимайтесь делом, которое вас, кажется, так увлекло.

Вот вроде бы и правильные слова говорил. Но с каждым этим правильным словом, брошенным тоном, которым впору читать налоговый кодекс, мне все сильнее хотелось разломать об него стул.

— Что касается супружеских обязательств — наследник не принципиален. В масштабах истории еще один прервавшийся род — мелочи, да и я от этого не умру.

— Вы закончили? — прошипела я.

Выпустила спинку стула. Пальцы ныли от напряжения, и внутри свернулась звенящая, тугая пружина.

— Какое благородство! Залатать репутационную дыру, которую сами же и создали, штампом в… записью в метрической книге. — Я помолчала. — Вы, Петр Алексеевич, можете считать себя спасителем, порядочным человеком или кем вам еще угодно. Но я не приму от вас подачку в виде брака. Хрен вам, а не моя жизнь. Мое имя останется моим.

Он едва заметно поднял бровь, услышав грубость. Смерил меня тяжелым нечитаемым взглядом.

— Как вам будет угодно, Дарья Захаровна.

И эта его спокойная уступка почему-то ударила сильнее, чем если бы он начал кричать.

— Отлично. — Я скрестила руки на груди. — С этим мы вопрос закрыли. Далее — что касается половины дома, которую вы снимаете. Вы правы. — Чтоб тебе подавиться своей правотой. — Люди начнут болтать. Вы продолжаете быть моим постояльцем. Однако соизвольте оставаться на своей половине дома. Самовар будут приносить вовремя, как и завтраки и ужины.

— И десерты — спокойно добавил он. — Я бы не хотел разрывать эту договоренность.

— И десерты, — скрипнула зубами я. — Но чтобы ноги вашей не было на моей половине и на моей кухне!

— Дабы любой из ваших домочадцев мог с чистой совестью подтвердить, что все прилично, — кивнул он.

Да чтоб тебя!

— И уроки грамоты с этого мгновения окончены. Я благодарна вам… — Да уж, так благодарна, что цензурных слов не хватает! — … за все, что вы для меня сделали, но на этом и остановимся.

— Как вам будет угодно, Дарья Захаровна, — сухо поклонился он мне. — В таком случае — всего доброго.

Тихо закрылась дверь на его территорию.

Я вернулась в кухню, ткнулась лбом в холодное стекло. Я выжала из этой омерзительной ситуации все, что можно было выжать.

Но почему-то было так паршиво, что хотелось завыть.

Лоб заныл от холода. Пришлось отлепиться от стекла. Я обернулась.

На столе пыхтел самовар. Луша смотрела на меня одним глазом чуть сдвинув хвост. Нюрка чересчур долго терла полотенцем одну чашку. Парашка делала вид, что прибирает на полке.

И только тетка не стала притворяться, будто ей все равно.

— Ну что? — спросила она.

— Что? — Я попыталась прикинуться ветошью.

— Съезжает?

— Дождешься от него, — буркнула я под нос. Сказала громче: — Остается.

— Слава тебе, Господи. — Она приложила ладонь к груди, губам и лбу. Торопливо добавила: — Одной дырой в кармане меньше.

Карман она пожалела, верю.

— Остается на своей половине дома, — сказала я жестче, чем следовало бы. — И если он появится на кухне — гнать поганой метлой.

— Окстись, Дашка, — начала было тетка, но я перебила:

— Громов снимает часть дома, вот пусть на своей части и остается. Самовар ему приносить как раньше. Еду будете подавать вы, девочки. Я объясню, как правильно на стол накрыть. На его половину без нужды никто не ходит. Еду поставили — и вышли. Самовар поставили — и вышли. Разговоров не заводить, вопросов не задавать. Если что нужно — передавать мне.

— А уроки? — полюбопытствовала тетка. — Грамоты?

— Никаких уроков.

— Кулема ты, Дашка! Такого мужика упустить.

— Я пока что замужняя жена, — отрезала я.

— А я тебе что, блудить велю? — возмутилась тетка. — Я тебе велю дурой не быть.

— Постоялец остается здесь по договору, платит по договору, кормим мы его по договору. Всё.

Тетка со вздохом покачала головой, но посмотрела на меня и махнула рукой, повторив одними губами: «Кулема!»

Внизу стукнули в дверь. Я подпрыгнула: некому было ко мне стучаться. Даже с визитами в эту пору не ходят.

— Я открою, сиди уж, — сказала тетка.

— Да что ты будешь по лестнице…

— Сиди, — одернула она меня. — Ежели там к тебе кто из господ — позову.

Сил спорить у меня не было. После беседы, если ее можно было так назвать, с Громовым хотелось только рухнуть и спать. Тяжелый был день, жаль, что никак не заканчивается.

Снизу донесся голос тетки, ей ответил другой, женский. Потом тетка крикнула:

— Дарья Захаровна, тут Тимофевна, у которой мы давеча на рынке творог брали, снова принесла. Говорит, остался с сегодняшней торговли, уступит хорошо. Брать?

— Бери! — крикнула я в ответ.

Постояльцу, наверное, эти перекрикивания не понравятся, ну и ладно. Завести бы магнитофон и изводить его вечным тынц-тынц. А может, нанять учителя музыки? Вроде у дворян принято музицировать. Купить пианино и наяривать гаммы. Часами.

Луша приподняла хвост, неодобрительно цокнула и перевернулась на другой бок.

И правда, некогда мне гаммами развлекаться. Да и не на что пока.

Тетка поднялась наверх, положила на стол холщовый мешочек с творогом.

— Вот. Творога Тимофевна принесла, как же! Любопытный свой нос в чужие дела сунуть пришла, сорока! Видать, уже не только господа обсуждают, как этот таракан запечный на тебя в карты играл.

Я пожала плечами, изо всех сил стараясь выглядеть так, будто мне совершенно плевать на сплетни.

— Барам кости перемыть — милое дело, сама же знаешь.

— А я ей сказала, что мы на благотворительной ярмарке весь день были. Там такие люди, что посмотреть-то страшно, не то что поговорить. Князь Северский к нашему столу самолично подходил, благодарил за помощь сиротам. Жена исправника бывшего пряники взяла, генеральша и прочие знатные дамы, а про купцов и говорить нечего. Все пряники разобрали, вот!

— Спасибо, тетушка. Ты у нас прямо специалист по связям с общественностью.

— Это еще что за зверь такой? — прищурилась она.

— Человек, который умеет людям вовремя в уши вложить правильную мысль.

— А, ну тогда да. Это я умею. — Она приосанилась. — Ну и цену вдвое сбила. Будет знать, как языком чесать.

Я развязала мешочек. Творог пах правильно — сывороткой и немного сладостью, но без резкой кислоты. В самом деле свежий.

До меня только сейчас дошло то, что я должна была сообразить еще на пути домой. Три дня подряд я готовилась к ярмарке и подъедала остатки запасов — в смысле, запасов нормальной еды, кроме муки, патоки и яиц. Если бы постоялец не загулял — я заставила себя разжать челюсти — мне нечем было бы кормить его уже сегодня. А договор есть договор.

— Тетушка, рынок ведь не работает уже?

— Ленивый торжок разве что. А тебе что надо?

— Постояльца кормить.

— Я ж говорю, пирог с кашей сделаю…

— Это пирог, а ему три раза в день что-то на стол ставить надо.

Она пожевала губами.

— На ленивом торжке пудами продают. Хотя… Рыбы можно купить. Мужики, кто днем подо льдом ловил, сейчас как раз несут торговать, с кем у них уговор. А у кого уговора нет, те у моста стоят.

Рыба… уха была недавно, и рыба с гратеном. Значит, будет калья на обед и рыбный пирог на ужин.

Последнее я, кажется, сказала вслух, потому что тетка изумленно уставилась на меня.

— Калья ж — хлебово праздничное. Али праздник какой завтра у постояльца?

— Праздник, — хмыкнула я. — Пусть празднует, что я стул об него не разломала.

— Нешто так можно, Дашка!

— Нужно, — фыркнула я. — Куда, говоришь, идти?

— Да куда ты пойдешь одна на ночь глядя? Мы с Парашкой сбегаем. Тут рядом сходни у моста, на них почти всегда Федька стоит.

— Я знаю где, могу сама сбегать, барыня Анисья Ильинична, — встряла Парашка. — А вы отдыхайте.

Тетка поколебалась.

— Ладно, — махнула она рукой. — Федька — мужик честный, сильно цену заламывать не будет. Но и ты поторгуйся.

— Возьми щуку или судака покрупнее, что будет. И связку мелочи на бульон.

— Как прикажете, барыня.

Она умчалась.

Значит, калья. Рыбный суп на огуречном рассоле. Праздничный, как когда-то считалось. Сытный, но пряный, остро-кислый.

Подать постояльцу дрянь я не могла: профессиональная гордость не позволяла. Но и хорошая еда, если добавить в нее достаточно рассола, чеснока и перца, вполне способна сказать человеку все, что порядочная женщина вслух не произнесет.

А что подать постояльцу, да и нам, кроме кальи?

Поскольку мы так удачно разжились творогом, на утро будет крупеник. Сытный, из гречки, с грибами и луком. На обед кроме супа нужно второе и десерт. У меня остался замороженный кусок грудинки — потушу с квашеной капустой. Тогда на десерт просится кисель. Не привычный нам, сладкий на картофельном крахмале — а посконный, овсяный, такой, что можно ножом резать. К нему соус из уваренной в патоке клюквы — ее, замороженной, у тетки в леднике стоял целый бочонок. Сытно? Сытно. Вкусно? Еще как вкусно. И при этом — честный обед, в котором все будет приготовлено и подано как следует: и каша, и мясо, и кисель, и мое к постояльцу отношение.

Я разозлилась на себя. Нормальная женщина на моем месте поставила бы в печь перловку, щи, каленые яйца, компот из сухофруктов. И какую-нибудь примитивнейшую шарлотку, раз уж постояльцу жизненно необходим десерт. Нажористо, качественно, поскольку по-другому я просто не умею. А что без изысков — так у меня и не мишленовский ресторан. Сунуть в печь, после чего забить и забыть. Куда важнее лавка, девчонки, тетка, пуд пряников в недавнем прошлом и неопределенные неприятности в ближайшем будущем.

Но у меня — пропади оно все пропадом — не получалось забыть. Я продумывала это дурацкое меню так, словно от соотношения рассола, перца и патоки зависела моя жизнь.

Мне было не все равно. В этом и состояла главная пакость.

Ужин. На ужин пусть будет пирог. Только не с кашей, а с рыбой.

С этого и начнем. Точнее, с опары.

Я достала с холода горшок с кусочком теста. В прежнем мире у него было бы солидное название: материнская закваска. Режим хранения, график температуры, график подкормки. В этом — развести тесто в плошке теплой воды, добавить муки, чуть-чуть патоки взбодрить дрожжи — и, переложив в дежу, отставить опару подниматься.

— Опять ты, Дашка, за все сама хватаешься, — проворчала тетка. — Говори, что делать.

— Сушеные грибы перебери и кипятком залей, пожалуйста. Нюрка, ты пока гречку начинай перебирать, потом Анисья Ильинична тебе поможет.

Камушек, попавшийся в зубы господину ревизору, был бы уже не кулинарной пощечиной, а прямым членовредительством, так что придется повозиться, раз уж запасы перебранной крупы закончились. Сама я села перебирать перловку — не гречка, конечно, но тоже не настолько чистая, как из магазинного пакета.

По кухне поплыл густой грибной дух — это тетка сложила сушеные грибы в горшок и залила кипятком. Она обмотала горшок полотенцем, поставила к печи.

— К утру дойдут.

Села рядом с Нюркой, прищурилась, вглядываясь в крупинки на столе. Я промыла перловку, залила водой и сунула в печь, подальше от угольев. Будет тихонько томиться до утра, чтобы потом в супе таять.

Теперь кисель. Чтобы он был киселем, ему надо, как ни странно, закиснуть. Я развела толокно водой до консистенции жидкой сметаны, добавила кусочек ржаного хлеба и поставила к печи. К утру должно начать пузыриться, тогда процежу и сварю.

Хлопнула дверь: вернулась Парашка.

— Купила, барыня. — Она подняла перед собой добычу. Связка мелочи на веревке, продетой сквозь жабры. На второй веревке — щука. Здоровенная, хватит и на калью, и на пирог. — Федор сказал: только-только выловил!

— Молодец, — похвалила я ее. — А теперь раздевайся и наливай себе чая погорячее.

— Да я не замерзла, барыня, я бегом.

— Грейся, говорю! — прикрикнула я.

Надо бы варежки довязать, не дело девчонкам по морозу без варежек бегать. Посижу сегодня за спицами перед сном. Но это потом. Пока — рыба. Часть мелочи успела подмерзнуть, я сунула ее в таз с водой — пусть размораживается. А щуку в самом деле поймали недавно — не проморозилась, можно заняться ею сразу.

Чешуя у щуки жесткая, мелкая и прицеплена намертво, начнешь чистить — полкухни в ней и из волос потом вычесывать полвечера. Поэтому я налила воды в еще один таз и опустила туда рыбу. Когда нож ходит под водой, чешуя не разлетается.

Голову без жабр, хвост и плавники — в бульон. Лук, перец горошком, лаврушка. Туда же пошла выпотрошенная мелочь и хребет, оставшийся после того, как я сняла со щуки филе. С мелкими костями без пинцета пришлось повозиться, поддевая их тонким ножом. Чугунок с будущим супом отправился в печь. Филе присолить, подперчить — и под окно в «холодильник» до завтра, когда буду собирать суп и пирог.

Рыбный дух с рук я свела огуречным рассолом: этого добра у меня полная бочка. Доску протерла золой, ножи ополоснула кипятком.

Теперь отправить в печь гречку, которую как раз закончили перебирать. Утром поджарю лук и грибы, добавлю творога и яиц, перемешаю все, и снова в печь, запекаться под сметаной.

И последнее — грудинка. Я велела тетке промыть капусту: кисловата немного. Сама обжарила лук. Сложила его в чугунок, добавила ломти мяса, капусту. Снова перец горошком, щепоть тмина и лаврушку. И тоже в печь. К утру дойдет, к обеду станет совсем хороша.

Я огляделась. То, что завтра будет горячим, — в печи, опара неслышно подходит под полотенцем, кисель квасится. Все там, где и должно.

Кроме постояльца за стеной и моей головы, в которой он все еще сидел без спросу. Но с этим, к сожалению, печь не помогала.

— Давайте еще раз по чаю, девочки, только травяному, да и хватит нам кухонной работы на сегодня, — постановила я.

Голова уже еле соображала. Почаевничаем, повяжем-попрядем для успокоения нервов и спать. Утро вечера мудренее.

Травяной чай пах мятой, сушеной малиной и чем-то еще успокоительным, во что я не верила из принципа. Но кружку взяла — просто потому что надо было чем-то занять руки. Тетка, впрочем, знала способ надежнее и полезнее — вытащила прялку. Нюрка, поглядев на нее, достала вторую.

Я допила травяной отвар и сходила за спицами. Когда я вернулась, Парашка уже сложила посуду в таз, плеснула щелока.

— Руки покажи. — сказала я прежде, чем она успела туда сунуться.

— Да вот же, зажило все.

Руки в самом деле выглядели лучше, но я бы не назвала это «зажило». Трещины затянулись нежной розовой кожицей, тронь — и снова лопнет.

— Давай я помою, а ты спать иди.

— Давайте я сейчас помою, — подскочила Нюрка.

Тетка внимательно оглядела меня.

— А тебе бы, Дашка, поспать не помешало.

— Мне бы визитки разобрать не помешало, — проворчала я. — Да прикинуть, сколько пряников завтра с утра затевать.

— Утром разберешь.

— Утром дел будет много.

— Зато и ты отдохнувшая будешь. А сейчас тобой детей можно пугать — бледная, глаза ввалились, волосы встрепаны. Толку от такой хозяйки, которая прямо за столом сдохнуть норовит.

— Ничего я не норовлю! — возмутилась я, берясь за вязание. Да, голова соображала уже плохо. Но сейчас и соображать особо нечего, знай себе, петли перебирай.

— Дашка, даже не думай, — начала тетка.

Самое противное, она была права. Глаза слипались. Вроде и время не такое уж позднее, а меня просто с ног валило. Откат после адреналина, не иначе.

— Я пару рядков, а то к весне не закончу.

— Значит к следующей зиме довяжешь. Спать иди, а то я тебе такие пару рядков устрою, что до утра считать будешь!

Девочки старательно подавили улыбки.

Я демонстративно вздохнула — все против меня! — и поплелась спать.

Не надо было мне вообще затевать разговор с постояльцем сегодня. Дотерпело бы дело до завтра, а утро вечера мудренее.

Утро, впрочем, оказалось не мудренее.

Проснулась я будто с похмелья: голова тяжелая, а настроение такое, что лучше бы держаться подальше от людей, чтобы ненароком их не покусать.

— Самовар мы отнесли, — отчиталась Нюрка. — Поставили у двери, как вы велели, и тут же ушли.

Мог бы и помочь девчонкам таскать тяжести. Я мысленно ругнулась. Кажется, я начинала демонстрировать один из тех великолепных образцов внезапности и противоречивости, за которые, глядя со стороны, демонстратора хочется придушить. Сама же вчера настояла, чтобы постоялец со своей части дома не высовывался. Возможно, я искала повод сорваться на ком-то — и постоялец казался самой подходящей мишенью — потому что вопреки ожидаемому «утро вечера мудренее» вчерашний разговор не забылся и не перестал иметь значения. Перед глазами стояла невозмутимая физиономия Громова, с которой он решил осчастливить меня своим предложением, а его суконные фразы все еще зудели в мозгах.

— Не ругался он на вас? Не пугал?

— Нет, барыня. — Нюрка хихикнула. — Не зверь же он.

Может и не зверь, но вчера вел себя как человек, напрашивающийся получить по морде. Впрочем, это действительно отдельный вид фауны.

Так, хватит. Я потерла лоб. Если я сейчас продолжу думать о постояльце, непременно найду что-нибудь чугунное, тяжелое и с удобной ручкой.

Печь, в отличие от людей, вела себя прилично. Не задавала лишних вопросов, не лезла с предложениями и не пыталась чинить чужую жизнь своим благородством. Просто делала свое дело. Из одного чугунка тянуло капустой, мясом и тмином, из другого — рыбным бульоном и немного перцем. Толокно честно закисло: можно варить, чтобы кисель успел застыть к вечеру. Опара поднялась так хорошо, что сразу было видно: ей, в отличие от меня, беспокоиться не о чем.

Значит, сначала крупеник.

— Нюрка, порежь лук, мелко. — распорядилась я. — Парашка, яйца достань, тетушка, грибы отцеди, только настой не выливать, пригодится.

Оставалось только прогреть лук на сковороде до золотистости, потом вместе с ним чуть прижарить грибы, смешать с гречкой, творогом и яйцами и, выложив в форму, закрыть сверху сметаной.

Крупеник отправился в печь в двух формах: для нас и для постояльца. Следом я поставила увариваться кисель. Клюкву к нему с патокой я сделаю позже, перед самой подачей, чтобы соус оставался ярким и густым, но не успел превратиться в замазку.

Я вынула крупеник, когда корочка стала румяной и пошла мелкими трещинками. Хороший вышел, даже приличному человеку подать не стыдно. Пристроила на поднос, добавила миску с мочеными яблоками. Оставалось только быстро объяснить девочкам, как накрыть на стол. Впрочем, они уже не один раз видели, так что поняли быстро. И вернулись от постояльца быстро.

«Ну что, как он там»? — едва не спросила я, но вовремя опомнилась. Неважно как — это не мое дело. И мне следовало бы думать не о постояльце, а о том что действительно важно. О том, к примеру, что мне негде принимать гостей, если они приедут ко мне с визитами — теперь уже не попросишь Громова уступить гостиную. О визитках, планировании закупок и выпечки. Один раз сделать пуд пряников за три дня, а фактически за день — подвиг. В ежедневном режиме — верный способ откинуть копыта. О том что память не резиновая и мне нужно вести записи… о записях, а не об уроках, пропади оно все пропадом!

И для начала следовало бы сходить за тетрадями и чернилами.

Последние слова я произнесла вслух, и тетка тут же вскинулась:

— Зачем тебе на бумагу тратиться? Недешевая, поди.

Я вздохнула.

— Тетушка, память у меня, конечно, хорошая. Но умные люди придумали грамоту, чтобы не забивать голову тем, что можно записать.

— Вот-вот, а потом жалуются, что беспамятные, — проворчала она. — И уж тебе бы за другими не повторять про грамоту, все равно не поверю, что ты за два урока ей выучилась.

Нет, разумеется. За два урока я просто выучила местный алфавит и попробовала писать буквы. Но поскольку я до того не была чистым листом и сейчас грамоте училась не с нуля, этого хватило. Вполне возможно, в местной орфографии я делаю ошибки на уровне «карова» — но сейчас мне не диктант писать.

— А я, тетушка, отличаюсь умом и сообразительностью, — улыбнулась я.

— Ишь расхвасталась. Те, у кого ум да сообразительность, сами не бьются, о них мужья заботятся. А ты, Дашка, не пришей кобыле хвост, и муж у тебя не муж, а недоразумение. Толку от него меньше, чем от коровьей лепехи, ту хоть в огороде закопать можно. — Она поднялась с лавки. — Пойдем.

— Куда?

— Пойдем, сказывают тебе!

Мы зашли в комнату, и тетка, не говоря ни слова, нырнула под кровать.

— Тетушка Анисья… — осторожно спросила я. — С тобой все хорошо?

Вроде старческий маразм так разом не накрывает.

— Ты глупостей не спрашивай, а подсоби-ка, — отозвалась она.

Похоже, не я одна прячу что-то полезное под кроватью. Тетка вытащила оттуда сундучок, изрядно покрытый пылью. Надо будет попросить девчонок помочь ей прибраться, тяжело старухе под кроватью мыть.

Она аккуратно, чтобы не потревожить пыль, откинула крышку.

— Помру, тут одежа моя на смерть, поняла?

— Поняла, — кивнула я.

Зная характер тетки — если я сейчас скажу, что помирать ей рановато, до морковкиного заговения будем спорить, рановато или в самый раз.

Она переложила на постель стопку темной одежды, поверх которой белели сорочка и платок. Снова склонилась над сундуком.

— А вот это — тебе.

Она сунула мне в руки талмуд размером, пожалуй, с альбом для рисования, но толщиной в три моих пальца. Облупленный кожаный корешок, пятно не то от воска, не то от свечного сала на обложке. По белому ярлыку расплывалась надпись «Приход и расход».

— Что это? — оторопела я.

— Бумага. Хоть пиши, хоть рисуй, а деньги тратить нечего.

Я открыла первую страницу. Вгляделась в закорючки так, что замутило, словно я пыталась читать во время тряской езды.

«Чаю кяхтинского пять цыбиков, — прочла я, — куплено…»

Я подняла голову. Повторила:

— Что это, тетушка?

— Батюшки твоего учетная книга. Бумаги там чистой много, марай сколько душе угодно.

— То есть как батюшки? Ее разве не изъяли, когда обыск был?

— Так обыск в лавке был. В его покоях да кабинете. А к старухе под смертное кто сунется? — Она задрала нос, явно довольная собой.

Я ошарашенно смотрела на нее, пытаясь выбрать из заскакавших в голове вопросов один. Тетка поняла мое молчание по-своему.

— А что, скажешь, надо было исправнику отнести?

Я моргнула.

— Не скажу.

В Конституции… в смысле не здешней, здесь до нее еще не додумались — есть право не свидетельствовать против супруга и близких родственников. Правда, с этой точки зрения муж сестры к близким родственникам не относится, но незачем лезть в детали.

— То-то же. Когда слух по городу прошел, дескать, в Великом торжище Захара Харитоновича арестовали, народ гадал: верить, не верить. А я рассудила: ежели неправда, он вернется и я ему его записи отдам. Погневается да утихнет. Но ежели правда арестовали — неча всяким там в деловые бумаги нос совать. Сегодня исправник читает, завтра писарь пересказывает, послезавтра на рынке болтают, кто кому должен да кто кому почем товар отпускал. Не дело это.

Я снова раскрыла книгу на первой странице. Начала разбирать строчки.

Чай такой, чай сякой, чай этакий. Неведомые мне цыбики расфасовывались на более понятные фунты. Сахар головами и пудами, пряности, кофе. Почему-то шелка. Корзины плетеные и ящики. Фамилии. Много повторяющихся фамилий — торговал покойный Захар Харитонович с размахом. Но в целом все выглядело безобидно.

С одной стороны — это могла быть улика. С другой — идиоты недолго остаются купцами первой гильдии, значит, Кошкин дураком не был. Выводить в амбарной книге «контрафактный чай, партия третья, продано такому-то» стал бы разве что человек, которому очень хотелось облегчить работу следствию. Записи по темным делишкам либо надежно спрятаны, либо зашифрованы, либо велись так, что никто кроме самого Кошкина не понимал, о чем это. С третьей… дело закрыто два года назад. Кошкин умер в тюрьме, его старший сын погиб во время разбойного нападения, младший где-то на каторге. Постоялец говорил…

Да неважно, что говорил постоялец. Он ревизор — вот пусть ревизиями и занимается. Подделка товаров, насколько мне известно, в компетенцию ревизоров не входит. Если по всему Белокамню до сих пор торгуют контрафактным чаем спустя два года после смерти Кошкина, значит, либо дело было не только в нем, либо сейчас его именем прикрываются. Искать концы — работа полиции. Прежний исправник в отставке, новому копаться в архивах незачем. А самое главное, мне прямо сейчас нужна бумага для записей и расчетов и совершенно некогда строить из себя мисс Марпл.

Научусь читать как следует — внимательно все прочту и там уже буду думать, как поступить.

— Спасибо, тетушка, — сказала я. — Выручила так выручила.

Переверну тетрадь так, чтобы последние страницы стали первыми. И оклею обложку каким-нибудь веселым ситчиком из обрезков. Просто чтобы жирные пятна на обложке не раздражали.

— Вот и пиши, — кивнула тетка. — А мы пока на рынок. Чернил тебе купим по дороге и перьев. Что еще купить?

Продиктовав тетке список покупок, я попыталась ее предупредить:

— Если слухи о ярмарке не только среди знати разошлись, могут цены задрать.

Тетка фыркнула:

— Дашка, я на рынке торговалась, еще когда ты поперек лавки помещалась. Управлюсь как-нибудь.

Проводив тетку и Парашку, я вернулась в свою комнату. Достала чернильницу и перья. То, которым я до сих пор писала, расщепилось на конце и стало оставлять вместо тонкой линии жирную черту — все равно что пытаться выводить буквы маркером. Получиться-то получится, но каллиграфией это не назовет даже очень добрый человек.

А между прочим, кое-кто даже научил меня затачивать перья. Но пробовать сейчас я действительно не буду, тем более что купить перочинный нож руки так и не дошли. Куплю и очиню когда у меня нервишки шалить перестанут. Перестанут они шалить, как же, когда тут…

Я выругалась — вслух и смачно, пользуясь тем, что слышать меня некому.

Надо будет взять пару мелких монет, дойти до ближайшего дьячка или писаря и все же заплатить за уроки чистописания. Вопрос в том, когда у меня найдется на это время и не забуду ли я к тому моменту, что мне нужно было. И без того от «нужно» и «не помешало бы» голова кругом идет.

Вот, пожалуй, с этого и начнем. Не с разбора визиток и подсчетов, а с того, что в прежнем мире называлось «выгрузкой из головы»: записать все подряд «нужно» и «когда-нибудь», чтобы потом уже разобрать, что горит, что тухнет, а что уже не только протухло, но и мумифицировалось. Главное, не пытаться одновременно вспоминать, планировать и паниковать оттого, что голова всего одна, руки — две, а дел куча.

Легко сказать «записать».

Первое слово далось мне с третьей попытки: никак не удавалось вспомнить, как же выводить ту дурацкую закорючку. Просто удивительно, что недавней безумной ночью я умудрилась написать два довольно длинных и сложных текста, пусть и под диктовку. На адреналине, не иначе.

Через пять слов я решила писать по-русски: в конце концов, я не собираюсь где попало бросать ежедневник, а по совместительству книгу учета и вещдок, чудом не попавший в полицию.

Вышло еще хуже. К местным закорючкам рука хоть немного привыкла благодаря прописям. Кириллицу помнила голова — но не пальцы.

Что так, что этак буквы выходили кривые, неровные и больше походили на следы курицы, которую заставили служить в канцелярии. Так что я старательно посадила кляксу на обрывок русского текста и продолжила упражняться в местной грамоте параллельно с ненормативной лексикой. Второе получалось куда успешнее.

Первой строкой я вывела: «ПЕРЬЯ».

Посмотрела на это убожество и рядом, уже мельче, приписала: «научиться чинить». Иначе убью кого-нибудь не ножом, а кляксами — но записать это у меня уже не хватало сил.

Дальше пошло легче. Нет, буквы красивее не стали, просто я смирилась с их убожеством.

'Визитки;

визиты (принять и нанести);

посылки (распланировать, подготовить, отправить);

мука оптом;

патока — насколько хватит;

яйца;

пряности;

сколько пряников в день, чтобы не сдохнуть;

лукошки оптом;

варежки девкам;

себе тоже;

где принимать гостей;

подарочные наборы — подумать;

печать с белкой заказать'.

Я вывела «постоялец», посмотрела на это слово и тут же зачеркнула.

Дописала рядом: «не думать».

Потом зачеркнула и это. Письменная работа, как выяснилось, не делала меня умнее, а не думать выходило примерно так же хорошо, как писать. Я снова склонилась над бумагой.

В конце концов худо-бедно выгрузить из головы мусор получилось — на целый обоз хватит. Теперь сортировка. Кухня и дом — отдельно. Пряники — отдельно. Посылки и визиты — отдельно. Батюшкина книга — в тот раздел, где будут копиться дела «не трогать, пока не научусь читать как человек». Или в тот, где «когда-нибудь, когда найдется время (никогда)». Постоялец — вообще вон из списка, хотя он, зараза, уже туда пролез.

Я достала стопку карточек, завернутых в носовой платок.

Вчера на ярмарке они казались добычей. Красивой, плотной, пахнущей чужими духами, чужими гостиными и чужой поддержкой. Утром — больше походили на долговые расписки без сумм, сроков и права сказать «простите, я передумала».

На первой карточке аккуратным почерком было выведено, что Марья Алексеевна Пронская будет рада видеть Дарью Захаровну у себя на неделе. Что в переводе на русский означало: «приходите непременно, пока город не передумал считать вас приличной женщиной». И, к слову, раз у нее я уже была, следовало ждать ответного визита.

Я потянулась к списку и добавила: «Лавка. Мебель — где взять».

Следующая карточка была от какой-то дамы с длинной фамилией, которую я помнила смутно: на ярмарке она брала пряники для детей и очень внимательно разглядывала Лушу. «Детям очень понравилась белочка, они хотели бы пряники с ней», — прочла я, медленно разбирая буквы.

Не заказ. Ни в коем случае не заказ. Уважающая себя дворянка не заказывает пряники у другой уважающей себя дворянки, особенно если та вчера жертвовала выручку на благотворительность и спасала остатки своего доброго имени под взглядами половины города.

Уважающая себя дворянка пишет: «Детям понравилась белочка».

А другая уважающая себя дворянка должна сама догадаться, что белочек надо прислать. Пряничных. И потом первая дворянка, если она не родилась в канаве, догадается ответить благодарностью. Деньгами, подарком, услугой, приглашением, нужным знакомством — чем сочтет уместным.

Я оставила примерно треть от чистой части — на ежедневник, загнула лист, чтобы отделить раздел, и вывела заглавие: «Посылки».

Криво. Но читаемо.

Ниже пришлось расчертить столбцы. Без линейки, но хоть здесь рука не подвела.

'Кому.

Сколько.

Когда.

Через кого.

Ответ'.

На последнем слове я задержалась.

Ответом могло быть все что угодно: записка, визит, деньги, корзина яблок, приглашение, молчание. Договоров тут не подписывали. Тут делали страшнее: запоминали.

Первой я записала княгиню Северскую. Нет, она ничего не просила, но я слишком сильно ей задолжала.

Марья Алексеевна. Визит, с пряниками, ее покойный супруг одобрил бы. Но до того — ждать ответного визита.

Стрельцова. Обязательно. Она тоже мне очень помогла.

Дама с длинной фамилией — пряники с белочкой.

Еще одна дама — «Была бы признательна за лукошко пряников для тетушки». Так и запишем.

И сделаем вид, будто эта торговля без торговли — нечто само собой разумеющееся.

Я отложила перо, потерла лицо. Луша прыгнула на стол. Цокнула с видом «сказала бы я тебе, так все равно по-своему сделаешь».

— Сама знаю, — буркнула я.

Здравый смысл говорил, что, когда голова больше похожа на чугунок с овсянкой, нужно не пытаться ею работать, а поделать что-нибудь руками. А то и вовсе поспать.

И я уже почти собралась ему подчиниться — не поспать, конечно, но на кухне забот всегда хватает, когда внизу постучали. Я подскочила. В голове за полсекунды успели промелькнуть: Ветров, исправник, кто-то от консистории, налоговая. Так, тут налоговой нет, по крайней мере называется она по-другому, да и не за что пока меня притягивать. Как ни странно, от этой мысли я испытала что-то вроде облегчения — и тут же снова разозлилась на себя. Нервы ни к черту: вздрагивать от стука в дверь, кто бы там ни был.

Горохом простучали Нюркины шаги на лестнице вниз, потом обратно. Она просунулась в комнату.

— Мальчишка принес, барыня. Велено в руки.

Я развернула бумагу. Линии тонкие, буквы ровные — сразу видно, уроками чистописания автор не пренебрегал. Комплекс неполноценности поднял голову и ехидно ухмыльнулся. Я шикнула на него. Заставила себя вчитаться.

Еще одна дама с ярмарки благодарила за чудесные пряники и вежливо интересовалась, не сочтет ли Дарья Захаровна возможным прислать лукошко к чаю. «Дитя мое, к сожалению, едой перебирает, иной раз и куска не съест, вашим же пряникам обрадовалась».

В переводе с дворянского на человеческий: «У моей девочки плохой аппетит, ваши пряники она хотя бы ест. Сделайте, и я буду должна».

Я снова взяла перо. Имя. Количество. Когда.

Оказывается, у меня расписана уже вся следующая седмица и следующие просьбы надо утрамбовывать. Полбеды, если допустимо прислать пряники со служанкой. Но если за каждой такой запиской прячется визит, тогда мне придется не пряники печь, а разъезжать по городу.

И спросить не у кого — не к графине же приставать с такими мелочами, которые на самом деле вовсе не мелочи.

Я перечитала записку еще раз. Прислать. Просто «прислать», а не «осчастливить присутствием» или что-то подобное. Кажется, я начинаю немного разбираться в дворянском языке.

Снова стук. В этот раз я не подпрыгнула, но с пера слетела клякса. Нюрка принесла еще одну записку.

«Не сочтете ли возможным порадовать вашими пряниками по случаю именин дочери. Будет пять девочек».

Пять девочек, плюс их родители, возможно, мамки-няньки и близкие родственники. Две дюжины пряников минимум. Так и запишем.

Чернила не успели высохнуть, когда раздался очередной стук, а следом топот.

— Барыня, велели вам поклон передать, справиться о здоровье и сказать, что на днях будут иметь удовольствие заехать к Дарье Захаровне лично.

Она положила передо мной еще один кусочек картона. Я медленно прикрыла глаза.

«Не сочтете ли вы возможным прислать» — это просто. Подсчитать количество, замесить партию, сложить в лукошко, увязать — я снова пролистнула книгу и добавила в список дел «Нашить салфеток» — и отправить с глаз долой, дожидаясь оплаты. В смысле, благодарности.

«Будут иметь удовольствие заехать» — это значит, что в любой день, в любой час, без предупреждения, ко мне в дом приедет дама. Сама приедет, сама войдет.

И сядет.

А сесть-то ей и некуда.

Кухня? Мимо: на кухне кормят нищих — на мой вкус, вопиющая антисанитария, но кто бы меня спрашивал — а приличных людей в хозяйственные помещения не пускают.

Спальня? Положим, кровать можно отгородить занавеской и посадить гостью на единственный стул. Вариант на случай, если не придумаю ничего приличнее. Но лучше бы придумать — слишком уж коробило меня от мысли впускать чужих в самую личную комнату. Когда вырастаешь в общей спальне на десяток кроватей, либо вовсе лишаешься представлений о приватности, либо начинаешь ценить возможность уединения на вес золота.

Приватность, тьфу, я уже и выражаюсь как постоялец! Вот съехал бы он, как я хотела — не приходилось бы сейчас гадать, где принимать гостей. В гостиной, для того она в доме и устроена. Но гостиная оставалась на половине постояльца. Формально моя, фактически — с жильцом внутри, а значит, для каждого визита нужно было бы просить дозволения, извиняться за беспокойство и вообще изображать из себя воспитанную женщину. На такое я пока не была готова.

Оставалась лавка.

Там хотя бы был отдельный вход и довольно много места. Однако лавка — это все же не гостиная. Если у меня пойдет дело, там постоянно будут толкаться люди. Но даже сейчас, пока не пошло, прилавок и полки за ним будут напоминать о презренных деньгах. Которыми дворянка по идее не должна интересоваться.

Пропади оно пропадом, местное фарисейство: чтобы жить, нужны деньги, но вспоминать о них — все равно что рассказывать в подробностях о своих анализах всем, кто не успеет вовремя заткнуть уши.

Вчера я выкладывала княгине Северской восемьдесят два отруба и понимала, за что плачу: за правильную картинку, за возможность ходить по городу с гордо поднятой головой. Сегодня выяснилось, что у картинки есть оборотная сторона. Приличной женщине нужен стул, на который можно посадить другую приличную женщину. А вокруг этого стула должна быть комната — желательно такая, чтобы в ней не было видно торговых дел.

Я ругнулась на очередной стук и топот. Вот что бывает, когда готовишься к провалу, а не к успеху. Жизнь начинает бить ключом, и все больше по голове.

— Барыня, там к вам. Ульяна Игнатьевна просят принять. Пускать?

«Нет, гнать в шею!» — едва не брякнула я.

В самом деле, что за дурацкий вопрос? Неужели я сделаю вид, что меня нет дома для женщины, которая первой подошла к моему прилавку купить пряники?

— Зови, конечно… — Я осеклась. — Стоп!

Нюрка пошатнулась, остановившись чересчур резко.

— Я сама к ней выйду. А ты — живо в лавку тащи два табурета, а потом бегом туда же чай. И к чаю…

Я снова зависла на пару мгновений. К чаю я могла поставить только сухари, которые водились у нас мешками.

Прекрасно. Прямо-таки блестящий прием, осчастливит любую гостью. А я — гений торговли, хоть медаль на шею вешай. Продать за полдня пуд пряников и не оставить себе ни одного!

Хотя… Елка. У меня есть пряники на елке. Учитывая, что лавка стоит запертая, пыли на них нет — да и когда бы успела скопиться. Значит, можно.

— И к чаю возьми патоку. Еще горсть клюквы отдельно в миску. — Есть ее вряд ли кто-то станет, но красиво. — И моченых яблок. Но сперва табуреты.

Нюрка умчалась — только застучали шаги по лестнице. Я наконец выпустила из рук перо. Потерла палец, испятнанный чернилами, и, разумеется, только размазала.

Луша вскочила мне на плечо, застрекотала.

— Иду, иду, — проворчала я и отправилась встречать гостью.

Шуба у Ульяны Игнатьевны была ничуть не хуже моей. Что там внутри под бархатом, видно было не особо, но воротник и опушка из соболя. То ли «Егорка-мучник», в смысле Егор Дмитриевич, фамилии которого тетка не сказала, живет безбедно, то ли отец Ульяны не поскупился, собирая дочери приданое.

— Здравствуйте, Дарья Захаровна. — Она присела в книксене.

Я вернула ей такой же то ли присед, то ли поклон. Впору добавлять в свой ежедневник к урокам чистописания уроки танцев и хороших манер. Книгу, которую присоветовала мне когда-то Стрельцова, я, к слову, так и не купила. Надо бы, пока деньги есть.

— Очень рада вашему визиту, Ульяна Игнатьевна. — Я изобразила улыбку. — Пойдемте в лавку.

Если она и удивилась, то не подала вида. А когда мы зашли внутрь, гостья ахнула:

— Какая красота!

Луша радостно сиганула с моего плеча, пролетела до самого верха елки и замерла у макушки. Видимо, вместо звезды, которую я так и не приделала.

— Как это вы славно придумали, Дарья Захаровна!

— Это не я, — призналась я. — Собезьянничала у княгини Северской. Только у нее, конечно, куда наряднее.

— Ой, Дарья Захаровна, не говорите вы так. — Она понизила голос. — Услышит кто — перескажут, будто вы княгиню передразниваете. А вы ведь не передразнили. Вы по-своему устроили. Очень даже славно.

Что-то мне подсказывало, что Ульяна не видела, как там у княгини, но старалась быть вежливой. Значит, и мне следовало быть вежливой.

— Позвольте, я приму вашу шубу, — начала я и осеклась третий раз за четверть часа.

Потому что принять-то я ее могла, а повесить… Разве что пристроить на край прилавка, ближе к уличной стене и подальше от чая, который торопливо расставляла Нюрка.

— Да я сама, не беспокойтесь. Куда положить?

Она устроила одежду там, куда я показала. Опустилась на предложенный табурет, чинно сложив руки на коленях.

— Странно, лавка батюшки вашего как будто новее стала. Неужто вы ремонт делали?

— Да что вы, и в мыслях не было. — В мыслях на самом деле было, но чудо, которое я так толком и не смогла осмыслить, избавило меня от забот и расходов. — Только прибралась немного.

Гостья недоверчиво покачала головой, и я ее понимала. Лавка выглядела так, будто в ней только закончили ремонт и вылизали до блеска. Но внятного объяснения у меня не было, а говорить, что помещение само улучшилось чудесным образом, пожалуй, не стоит, учитывая попытку Ветрова выставить меня сумасшедшей.

Я разлила чай. Луша спустилась на пару веток, хитро глянула на меня, а потом ухватила пряник и начала сосредоточенно грызть.

— Возьмете сами пряник с елки, Ульяна Игнатьевна? — предложила я. — К чаю.

— А можно? — спросила она почему-то робко, как ребенок, не верящий, что игрушку с витрины можно взять и никто не заругает, а даже ее купит.

— Конечно. Они настоящие. Мне бы хотелось подать вам к чаю приличную корзинку пряников и отправить детям, но… — Я развела руками. — Продали все. Остались только на елке. Берите какой вам нравится.

— И слава Богу, Дарья Захаровна, — улыбнулась она. — Это ж первая радость для торговца, когда прилавок к вечеру пустеет. Пряники у вас расчудесные, мои сорванцы всю дорогу канючили, чтобы разрешили им еще по одному съесть прямо на улице.

— Рада, что им понравилось.

Ульяна осторожно сняла с ветки пряник, вернулась на табурет. Я подала ей чашку с блюдцем. Какое-то время мы обе чинно распивали чай.

— Супруг мой, Егор Дмитриевич, велел кланяться, — сказала Ульяна, когда первая чашка опустела. — И просил передать: коли мука понадобится, вы не на ленивый торжок посылайте, а прямо к нам в дом записочку. Для вас и цену сделаем приятнее, и товар привезем прямо на кухню. Нечего девкам вашим и тем более Анисье Ильиничне надрываться, у нас для того парни крепкие есть.

Два мешка по три пуда, которые тетка приволокла с ленивого торжка, разумеется, еще не собирались заканчиваться. Однако Егор Дмитриевич уже думал о следующих и пытался навести мосты через жену. Даже приятно, что хоть кто-то не сомневается, что у меня все получится.

— Да и в гости к нам заглядывайте, всегда рады будем. Чай, не чужая вы нам, матушка моя о вашей очень тепло отзывалась.

— Супругу своему передайте мою благодарность за заботу — до той поры, пока я не смогу к вам заглянуть и лично его поблагодарить. А я загляну непременно, — кивнула я, мысленно ставя себе зарубку.

Значит, еще одно лукошко в качестве любезности — для Егора Дмитриевича, Ульяны Игнатьевны и их чад.

Кажется, мне нужна еще одна амбарная книга только для записи лукошек. А к ней — отдел логистики. Или хотя бы водителя-экспедитора.

Впрочем, мечтать не вредно.

Я положила Ульяне с собой еще три пряника с елки — для детей. Закрыв за ней дверь, я позволила себе на миг выдохнуть. Опозорилась я или нет, наливая чай гостье на прилавке, — узнаю потом, и беспокоиться об этом после того, как все уже было сделано, не имело смысла.

Однако, раз уж я теперь делаю вид, будто я приличная женщина, мне нужно не только пространство для приема гостей, но и мебель. Туда-сюда с табуретками не набегаешься.

Я еще раз огляделась вокруг. Пространство, положим, можно отгородить. Тот угол у окна, где стоит елка. Будет и светло, и уютно. Кажется, в сарае я видела доски. Орудовать пилой, рубанком и молотком я умею… Умела в прошлом теле — напомнила я себе. Впрочем, и в этом должна справиться. Все же не буковки пером выводить. Значит, соорудить перегородку…

Я представила, как будет выглядеть эта сколоченная из досок стена посреди позолоты, полированного дерева и росписей. Боюсь, местные не оценят этакую эклектику. Признаться, я бы и сама не оценила. Значит, о стенке подумаю позже. Главное, чтобы было на чем сидеть — и с решения этой задачи я и начну.

Я накинула тулуп, крикнула Нюрке, чтобы, если что, звала, и направилась в сарай. Если уж я смогла заставить самогонный аппарат чистить патоку, то уж пасовать перед мебелью и вовсе не пристало.

Луша в несколько прыжков догнала меня уже на улице, возмущенно ругаясь по-беличьи. Действительно, разве можно без нее заниматься таким ответственным делом, как поиск старья, которое можно превратить во что-то приличное. Даже если еще не стемнело и при открытой двери сарая все внутри видно — кто укажет на подходящую штучку?

Первым мне попался сундук. Вполне приличных размеров сундук, на крышке которого могли бы усесться, не стесняя друг друга, две женщины комплекции Ульяны Игнатьевны. Одна беда: ни петель, крепивших крышку, ни накладки замка на нем не было — видимо, свинтили для каких-то более насущных нужд, а короб и крышку пока оставили в сарае, чего добру пропадать. Под крышкой внутри сундука обнаружился продолговатый ящик… Нет, пожалуй, корзина. Параллелепипед из прутьев, сверху оплетенный камышом или чем-то подобным.

Идея стала складываться. Я огляделась еще раз и начала собирать сокровища.

Когда я делала четвертую — или пятую — ходку по двору, в лавку вернулась тетка.

— Дашка, куда ты эту дуру поволокла?

«Дура» в самом деле была хороша. Деревянная рама от ширмы с отвалившимися петлями. Ерунда, приколочу их по-другому, а места старых дырок заделаю древесной пылью, которая останется после ошкуривания, смешанной со столярным клеем. Я уже почти приготовилась варить его сама из кожи, жил, костей и прочих мясных отходов, но Луша мне указала на маленький сундучок с торчащим из замка ключом. Внутри оказались бурые ломкие пластины, напоминающие не то рог, не то мутный янтарь, а по сути — тщательно высушенный холодец. То, что надо.

— В лавку, тетушка! — откликнулась я.

— Зачем?

— Творить буду!

— Так и скажи: вытворять! Чем дурью маяться — айда на кухню, постояльцу скоро обедать пора.

Не так уж и скоро, но да, пришлось на время отложить гениальные замыслы, чтобы закончить обед для постояльца — да и нам пора было подкрепиться. Только клей замочу, пусть доходит.

Кисель, который я сварила еще утром, честно превратился в твердый студень. Грудинка с капустой тоже вела себя как следует: стоило приподнять крышку, как из чугунка ударило таким духом, что я на мгновение забыла и про рамы, и про табуреты, и про постояльца, которому предназначалась еда. Капуста упрела до золотисто-коричневого цвета, мясо под ложкой разделялось на волокна.

— Не стой над чугунком, слюной закапаешь, — буркнула тетка, но сама втянула носом воздух и смягчилась. — Хорошо вышло.

Хорошо. Впору жалеть, что портить продукты я не умею.

Я переставила чугунок с грудинкой в печурку, чтобы не обжигал, но и не остывал, и занялась кальей.

Рыбная мелочь за ночь отдала все что могла, превратив содержимое чугунка в насыщенный, ароматный бульон с янтарными кругами сверху. Перловка распарилась, зерна стали пышными, пуховыми. Огуречный рассол я налила в ковш, довела до кипения, сняла пену и только после этого отправила в процеженный бульон. Дальше — лук, коренья, перловка, немного соленого огурца тонкими ломтями. Щучье филе я положила последним, оно быстро схватилось, превратив суп в по-настоящему сытное блюдо.

Я попробовала с ложки. Горячее, кислое, пряное. Вполне достойная калья. Даже слишком достойная для человека, которого я собиралась кормить строго по договору и без всяких лишних чувств.

— Чесноку почистить? — спросила тетка.

Я задумалась. Очень хотелось бухнуть столько, чтобы у Петра Алексеевича из глаз выступили слезы раскаяния. Но калья была не оружием массового поражения, а первым блюдом.

— Чуть-чуть. И зелени.

Живой зелени, конечно, не было, зато нашелся сушеный укроп. Я растерла его между пальцами, и над супом поднялся летний запах, странный среди зимы и печного жара.

Готовая калья отправилась на шесток. Оставался кисель. В том виде, как сейчас — плотный, сероватый пласт — он напоминал не десерт, а лечебное питание.

Я положила немного густой, тянущейся нитью патоки в маленький ковшик. Бросила поверх горсть ягод. На жару патока стала расползаться, потом забулькала, обволакивая ягоды, те начали лопаться, одна за другой. Я помешивала соус, пока тот не уварился до густоты. Тем временем Парашка растерла в ступке немного сахара. Я взяла ту пиалку с клюквой, что ставила Ульяне Игнатьевне: она послужила не угощением, а украшением стола, так что ягоды остались нетронутыми. Слила сок, добавила к нему кусок сахара и каплю патоки. Уварив до тонкой нитки, дала остыть, чтобы не сварилась и клюква, и только потом бросила туда ягоды. Когда я вытаскивала их ложкой, ягоды блестели как лакированные. Я выложила их на решето, давая стечь излишкам сиропа, а потом обваляла в сахарной пудре и разложила на блюде, чтобы подсохли.

Сахар лег неровно: кое-где из-под него упрямо проступали красные бочка. Белок вместо сиропа дал бы более ровную корочку, но я опасалась добавлять сырое яйцо туда, где не будет термической обработки. Впрочем, и так получилось неплохо, будто ягоды и правда укрыл снег.

Оставалось подать.

Я разложила грудинку с капустой так, чтобы мясо было видно сверху, а капуста лежала вокруг темной мягкой подушкой. Полила ложкой сока — густого, блестящего, с крохотными точками жира — со дна чугунка. Кисель нарезала ровными ломтями, покрыла алым соусом, высыпала сверху засахаренные ягоды.

Калью налила перед самой подачей: горячая, с белыми кусками щуки, золотыми крупинками жира, перловкой и тонкими огуречными ломтиками, она пахла так, что впору было немедля съесть половину.

Но это был обед постояльца. Строго по договору.

Профессиональная гордость — отвратительная вещь: стоит чуть отвлечься, и «строго по договору» уже украшено клюквой в сахаре.

После того как мы поели — калья действительно удалась, да и кисель с клюквой оказался неплох — я оставила девчонок мыть посуду, а тетку отдыхать. Сама спустилась вниз. Замесила тесто на пряники, оставила его отдыхать и вернулась в лавку.

Творить. Ну, или вытворять, как уж получится.

Пока тетка с Парашкой ходили на рынок, я успела сколотить в сарае параллелепипед из брусьев. Теперь я устроила его внутрь плетеного ящика — «цыбика», как назвала его тетка. Каркас вошел плотно, как и было задумано. К нему я прибила плоскую крышку, такую же плетеную, как бока. По-хорошему, достать бы мебельного лака и покрыть, но и так пока сойдет.

Потом я приколотила брусья к обратной стороне крышки сундука, чтобы послужили ограничителями, и прошлась по лицевой стороне шкуркой. Как следует прошлась, убирая остатки старого лака и краски. Луша чихнула и гордо удалилась на елку, подальше от пыли. Выметать эту пыль я не стала — аккуратно собрала, чтобы замесить на клею замазку для дырок от петель.

Девчонки вместе с теткой спустились в лавку, как раз когда я водрузила крышку от сундука на поставленный торцом цыбик. Получившийся чайный столик, конечно, выглядел далеко не как шедевр краснодеревщика. Но, в отличие от гипотетической перегородки из досок, столик смотрелся хоть и своеобразно, но достойно. Только пройтись льняным маслом по столешнице и стереть излишки, чтобы не липло.

— Экий занятный столик вышел. — Тетка обошла его со всех сторон. — Скатерку бы постелить, и красота была бы.

Нет, пожалуй, обычная белая скатерть не подойдет. Сюда надо что-то подобное — грубоватое и нарочито рукодельное.

— Скатерку непременно постелем, — согласилась я. — Только сплетем сперва.

— Сплетем? — переспросила она.

— Макраме.

В том же сарае я нашла здоровенный моток пеньковой веревки толщиной миллиметра четыре. Можно было бы выточить из лучины крючок и все же продемонстрировать всем желающим навыки клермонтского, как его называли здесь, вязания, но пеньковая веревка слишком жесткая, замучаюсь. Поэтому — макраме. Из такой толстой веревки плести быстро, а жесткость для узлов только в плюс.

— Опять какие-то слова барские говоришь, — возмутилась тетка.

— Не слова, а рукоделие, — сказала я. — Хочешь, научу тебя и девочек? Заодно и поможете.

— Что за рукоделие такое? — полюбопытствовала тетка.

— Сейчас покажу.

Схема примитивнейшая — сетка из плоских узлов, научить вязать которые можно и пятилетку. Потом на края навесить бахрому из шпагата, найденного в том же сарае. Я натянула веревку-основу на столешницу, навесила на нее нарезанные концы, показала тетке и девочкам, как плести, разделив работу на три части.

Вздохнув — похоже, варежки я довяжу аккурат к весне — я занялась местами для сидения.

У сундука следовало отломать ножки, заделать дыры, зашкурить следы и, перевернув вверх ногами, превратить в лавку.

Следующими по плану были табуретки.

Одну из них я вытащила из сарая почти целую. Только подколотить, чтобы не шаталась, да зачистить, чтобы выглядела поновее. Вторая была разобрана полностью — чудом на дрова не пустили. Ее пришлось сколачивать. Мои нынешние руки не слишком привыкли орудовать молотком, однако глаз оставался верным, и не так уж сложно, на самом деле, попасть по гвоздю. Табуретки вышли разномастные, но сплести покрытия на сиденья, такие же, как на столешницу, и будут одинаковые. Главное, чтобы сетка оказалась не слишком редкой, иначе декоративное покрытие превратится в массажное, а такого уровня гостеприимства мои визитеры пока не заслужили. Оставалось только как следует натереть табуретки льняным маслом и убрать излишки.

— А ничего так получается уголок, — отметила тетка, отвлекаясь от плетения.

— А будет еще лучше, — гордо заверила ее я, берясь за раму от ширмы.

Ошкурить, пройтись льняным маслом, натянуть небеленые холстины — кажется, тоже часть моего приданого, из сундуков.

Едва я поставила рамку — впрочем, теперь уже ширму — как подобает, Луша немедленно соскочила с елки и принялась испытывать новое сооружение. Холстину когти брали плохо, рама скрипела, шаталась, но держалась.

Добравшись до верхней перекладины, белка села там столбиком и посмотрела на меня с видом заказчика, недовольного подрядчиком.

— Хорошо. Принесу тебе из леса бревно для лазания. Только не сегодня, — сказала я.

Луша цокнула, но спускаться не стала.

Я еще раз оглядела получившуюся ширму. С одной стороны, вполне сочетается со столом из чайного цыбика и скатертью из веревки. С другой — можно сделать и получше.

И я направилась на кухню. Собрать ужин для постояльца, а потом добыть материалы для печати по ткани.

Для пряников хватило штампа из картошки — кстати, придется вырезать новый. Для ширмы картошка была мелковата, поэтому я взяла репу. Резать ее было сложнее, но, к счастью, от меня не требовался шедевр уровня Микеланджело. Вскоре на одной половинке репы красовался силуэт белки, на второй — шишка.

Я развела сажу со клеем, чтобы получилась краска. Макнуть репу в блюдце с тонким слоем краски, снять излишки, приложив к другому блюдцу, и оставить отпечаток. Повторить. Вскоре ширма обзавелась бордюром из белок и шишек. Я взяла перо — огрызок, который уже некуда было затачивать, макнула его в краску и вывела между белками и шишками веточки-виньетки. Поколебалась — может, так оставить? Вполне прилично.

Нет, раз уж взялась вытворять, значит, буду вытворять. Углем я разметила контуры рисунка на ширме. И только сейчас сообразила, что кисти у меня нет.

Почему в доме, где нашлись чайные цыбики, сундук без петель и веревка толщиной в полпальца, не нашлось ни одной несчастной кисти, вопрос к мирозданию. На который мироздание, разумеется, отвлекаться не торопилось.

Пришлось изобретать. Тонкие линии — старым пером. Кору — другим концом этого пера. Море и облака рисовать тряпицей, намотанной на лучину, разведя сажу почти до серой воды.

В прежней жизни это называлось бы смешанной техникой. Здесь — «Дашка, ты чего опять вытворяешь?»

Наконец я отступила от рамы, оглядывая дело рук своих. На левой панели ширмы возвышалась над морем сосна на утесе. По центру и справа разливалось спокойное море, над которым плыли облака.

Оставалось только прогладить этот шедевр утюгом, чтобы закрепить краску, — и уголок для приема гостей был готов. Одну «стену» ограничивала елка, вторую — ширма. Внутри — лавка из сундука, на которую можно было поставить самовар или посадить лишних гостей, стол и два табурета, оплетенных пенькой.

В любой другой комнате такой угол выглядел бы нищетой, прикрытой рукоделием.

Но здесь, среди позолоты, полированного дерева и росписей лавки, он вдруг не казался жалким. Наоборот — будто удерживал всю эту показную красоту от того, чтобы она окончательно превратилась в купеческое бахвальство. Пенька, небеленый холст и черные белки на ширме не спорили с позолотой, а заземляли ее.

Я еще раз оглядела столик, елку с пряниками, ширму и Лушу, которая с видом полноправной хозяйки сидела на верхней перекладине. Не парадная гостиная, конечно. Но место, куда можно пригласить женщину, налить ей чая и не смущаться. Мое место.

Сегодня мне некогда было страдать или устраивать демонстрации своей профессиональной гордости. Список желающих получить «пряники с белочкой» становился неприлично длинным и тянуть с «подарками» было уже просто некуда.

Поэтому завтрак постояльцу я собрала быстро, обойдясь без всякой там клюквы в сахаре. Вчерашний рыбный пирог — разогретый, разумеется. Творог со сметаной; если захочет сдобрить его чем-то —горсть сушеных яблок и груш; моченые яблоки.

Вчерашнюю же грудинку с капустой я разобрала на ингредиенты. Капуста прямо-таки просилась в пирог. Добавлю к ней вареные яйца, чтобы смягчить кислоту и жир, и немного лука. Тесто — быстрое, заливное, за неимением кефира поставлю на кислом молоке. Пирог подам как второе на обед, первым будет вчерашняя калья, такую не грех и второй день подряд поставить на стол безо всякого прикрытия. Грудинку из капусты вечером прижарю с вымоченными солеными груздями и луком, добавлю гренок и залью яйцом. Будет сытный омлет. Ну и кисель на десерт у меня еще оставался — наварила я его щедро.

Протапливать печь в бывшей людской кухне я начала еще до того как стала возиться с завтраком. Тетка с Парашкой ушли на рынок: нужны были лукошки, ленты, салфетки. Мы с Нюркой занялись пряниками. К счастью, в этот раз нужен был не пуд — но к тому времени как тетка вернулась с рынка, руки и плечи все равно отваливались.

Солнце поднялось и светило вовсю, так что я решила разглядеть при дневном свете то, что вчера доделывала при лучинах. И поправить то, что можно поправить. Наверняка вчера многое не заметила в порыве творческого энтузиазма. И от усталости.

Я шагнула в лавку, ожидая худшего: перекошенную ширму, нелепый стол из цыбика и сундуковой крышки, табуретки из серии «гость сел — хозяйка молится», пеньковую скатерку, больше похожую на рыбацкую сеть, и черных белок, которых следовало бы немедленно закрасить, пока их не увидел кто-нибудь с нормальным художественным вкусом.

Подошла поближе и не поверила собственным глазам. Вроде бы ничего не могло измениться за ночь. Однако изменилось все.

Да, столик по-прежнему был собран из чайной тары, старой крышки от сундука и моего упрямства, но теперь в нем появилась гармония. Камыш, оплетавший цыбик-основу посвежел, стал золотистым и выглядел так, будто его действительно покрыли мебельным лаком. Дерево столешницы потеплело до медового тона. Льняное масло впиталось в него за ночь и столешница приобрела теплый полуматовый блеск. Следы от гвоздей и недочищенной краски сгладились, будто дерево вспомнило, каким должно было быть до всех вмешательств. Пеньковая скатерка расправилась, узлы подтянулись, бахрома легла ровными прядями. Табуретки, вчера еще разномастные несмотря на плетеные чехлы сидений, теперь выглядели парой: не близнецами, конечно, но хотя бы сестрами, выросшими в одном доме.

Ширма стояла у елки так уверенно, словно ее не собирали вчера на петли, а привезли и торжественно поставили перед самым открытием лавки. Рама потемнела как будто ее покрыли свежей морилкой, поверхность сдержанно поблескивала. Небеленая холстина натянулась ровнее, серого в ней поубавилось, проступил бежевый подтон. Сажа, которой я боялась развести грязь, высохла мягкой графикой. Сосна на утесе держала левую створку, море растекалось по центру, облака плыли спокойно и даже почти убедительно. Белки по краям сидели среди шишек и веточек так чинно, будто всю ночь сторожили, чтобы рисунок не разбежался.

Я обвела взглядом уголок.

Пенька, холст, старый сундук, чайный цыбик. Узоры из сажи, канва, сделанная трафаретом из репы, которую принесли в жертву искусству. Все то же самое, что вчера.

Только вчера это было «я его слепила из того, что было».

А сегодня — будь оно неладно — выглядело как стиль.

Я вздохнула. Ничего сверхъестественного. Масло за ночь впиталось, краска высохла, веревка улеглась. Утренний свет, опять же, творит с вещами чудеса почище хорошего фотографа. И не надо искать волшебство там где есть вполне рациональное объяснение.

Или надо?

Луша, сидевшая на верхней перекладине ширмы, сонно приоткрыла один глаз и цокнула так, будто лично отвечала за результат и требовала признания заслуг.

— Да-да, — сказала я. — Ты у нас главный художественный руководитель.

Она снова закрыла глаз.

Я провела пальцами по краю столешницы. Это все еще выглядело не шедевром мастера-краснодеревщика в десятом поколении, и уж конечно не фабричной мебелью. Но и не сарайная рухлядь, натянутая в приличное платье.

А если дом за ночь решил, что надо немного подправить дизайн, как недавно по собственному почину отремонтировал лавку, я возражать не буду.

За спиной звякнул колокольчик.

Я развернулась с улыбкой, которую не пришлось даже изображать — так меня обрадовали волшебные перемены — собираясь либо поприветствовать кого-то знакомого, либо вежливо сообщить незнакомому, что лавка пока закрыта.

Улыбка застыла. В груди что-то коротко и горячо толкнулось. Я выпрямилась так резко, что хрустнуло в шее, пальцы сами собой сжались в складках юбки. Дышать стало тесно.

Радость со щек схлынула, а вот жар остался — только теперь совсем другого свойства.

Громов аккуратно прикрыл за собой дверь и начал с любопытством озираться по сторонам.

Он был без верхней одежды, и снежинки тут же растаяли на волосах, добавив серебряного к черному.

— Петр Алексеевич. — Я старалась говорить спокойно, насколько это возможно. — Мы, кажется, договорились: моя половина дома — это моя половина дома. Вам на ней делать нечего.

Он продолжал осматриваться — и чем дольше он глазел, тем меньше мне это нравилось. Слишком внимательным стал взгляд.

— Договорились, — подтвердил наконец он. — И я не намерен нарушать договоренность.

Нет, ну каков нахал!

— Действительно не намерены? И что тогда, позвольте спросить, вы здесь делаете?

— Любуюсь интерьером. Весьма… самобытно.

Мне остро захотелось испытать прочность табуретки на его хребте. Или, наоборот, прочность хребта по сравнению с табуреткой. Неважно.

— Здесь нет ни одной вещи, которая была бы достойна внимания сама по себе. Старый сундук. Пустой чайный цыбик. Пеньковая веревка и небеленый холст. И в то же время — каждая вещь на своем месте. У вас талант находить каждому ингредиенту свое место, причем не только на кухне.

Кажется, это был комплимент. Жесткий, как прошлогодний сухарь, обернутый в акт ревизии, — но комплимент.

На какой-то миг я растерялась, а потом разозлилась еще сильнее. Любуется он, значит. Интерьером!

— Не заговаривайте мне зубы, — прошипела я. — Вы обещали не показываться на моей части дома.

— Обещал и, повторюсь, намерен исполнить свое обещание. Однако лавка — пространство публичное.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Ну не паразит ли?

Как у него получается все выворачивать на свою сторону? Лавка и правда не кухня, не спальня и вообще не личная берлога. Да я сама вчера полдня убила на то, чтобы сделать из нее место, где можно было принимать визиты, которые в этом мире наносят без приглашения и предупреждения.

Только вот первым визитером оказался Громов. У мироздания скверное чувство юмора.

— Лавка закрыта.

— Она не заперта, значит, открыта. — Он обвел рукой помещение. — Милый уголок для посетителей. Елка — излишество, но приятное. Вчера весь вечер в окне горел свет. Исходя из всего этого, логично предположить, что хозяйка ждет посетителей.

Ревизор, чтоб его. С профессиональной деформацией, из-за которой он в самой невинной запятой ищет второе дно.

Я покосилась на табуретку. Делать ее орудием преступления было жаль.

— Мало ли почему здесь горел свет! Может, я… Может, я камлала на коммерческий успех предприятия, вот!

Уголок рта его чуть дрогнул.

— Да, я имел удовольствие наблюдать за вашими… камланиями. Крышка от сундука, надо полагать, заменяла вам шаманский бубен, а молоток сослужил отличную службу в качестве колотушки.

Я задохнулась от возмущения.

— Вы подглядывали⁈

— Еще чего, — фыркнул он, скрестив руки на груди. — Ставни на окнах вы не закрывали. Вся улица при желании могла любоваться вашим… экзотическим рукоделием.

— Но улица не любовалась. А вот вы — да!

— Откуда вы знаете? Может, я просто занял место в лучшей ложе, но и других зрителей хватало.

— Вы издеваетесь?

Он не ответил. Снова посмотрел на уголок — теперь без любопытства гостя. Подошел ближе, оглядел столик, скользнул взглядом по ширме, по белкам, по Луше, которая очень внимательно смотрела на него.

— Занятно, — сказал он негромко, будто самому себе.

Я уперла руки в бока.

— Что именно вам занятно?

Он помолчал. По лицу пробежало что-то неуловимое и тут же пропало.

— Вчера это выглядело иначе, — произнес он наконец.

Внутри у меня нехорошо екнуло. Потому что я тоже заметила перемены. И очень старательно объяснила их себе маслом, светом и хорошим настроением.

— Масло впиталось, холстина подобралась, краска высохла и так далее, — сказала я.

Вышло не слишком уверенно.

— Разумеется, — согласился Громов.

Слишком быстро согласился.

— Что значит это ваше «разумеется»?

— То и значит.

Он провел пальцами по краю столешницы — будто проверял качество работы. Меня это почему-то разозлило сильнее, чем если бы он просто уселся без спроса.

— Но вчера это была крышка от сундука на чайной таре, — сказал он. — Сегодня это столик. Вчера ширма была рамой с холстиной и сажей. Сегодня произведение искусства в хатайском стиле. Вчера пеньковая веревка была веревкой. Сегодня она связывает воедино разномастные вещи. К слову, откуда вам известно сарацинское узловое плетение?

— Из того же журнала, что и клермонтское вязание, — огрызнулась я.

Он усмехнулся краем рта. Двинулся дальше по лавке, оглядывая полированное дерево пустого прилавка, позолоту росписей на кессонном потолке, чистую плитку на полу. Провел ладонью по створке резного шкафчика, которая еще несколько дней назад валялась на полу в пыли и мышином помете.

— Вы сделали ремонт? — спросил он, не оборачиваясь.

— На какие шиши, простите? — проворчала я.

Он кивнул. Будто сам себе. Подтверждая какую-то свою мысль.

— Занятно.

— Петр Алексеевич, если вы еще раз скажете «занятно», я начну брать с вас плату за осмотр достопримечательностей.

— Назовите цену.

— Для вас — дорого.

— Камлание, — повторил он вдруг, будто пробуя слово на вкус. — Любопытно. Откуда купеческой дочери знать такое слово?

Зараза, я когда-нибудь научусь следить за речью?

— Вот именно — я купеческая дочка, — нашлась я. — Батюшка где только не бывал. И много чего рассказывал.

— Допустим, — кивнул он. — Допустим, батюшка рассказывал вам про камлания. А рассказывал ли он вам про то, почему лавка, стоявшая заброшенной год с лишним, выглядит так, будто ее закончили отделывать вчера вечером?

— Как вы себе это представляете, Петр Алексеевич? С того света, насколько мне известно, никто не возвращался. Как он мог мне рассказать о том, что произошло… — Я осеклась.

— Пару дней назад, — договорил он за меня. — Значит, вы все же заметили.

— Я заметила, что после уборки чистое помещение выглядит лучше грязного, — фыркнула я. — Удивительное наблюдение, достойное отдельного тома натуральной философии!

— После уборки лавка выглядела бы чистой, сейчас она выглядит новой. Это серьезная разница.

Я проворчала:

— У меня хорошая тряпка.

— Несомненно.

— И характер, от которого все вокруг расцветает. Даже старая позолота.

Это я, конечно, хватила лишку. Но что поделать, если Громов вызывал во мне какое-то детское желание все сделать назло?

— Именно, — сказал он.

— Что — именно?

Кажется, он издевается, но в чем подвох, понять не получилось.

— От вас все вокруг расцветает. Вы сами это сказали. — Он наконец оторвал взгляд от позолоты. — Я только не понимаю, зачем вы делаете вид, будто пошутили.

— Потому что я пошутила!

— А я совершенно серьезен.

Что-то в его тоне заставило меня замолчать. Он не язвил и не подлавливал. Впервые за весь разговор Громов говорил всерьез.

— Есть такой дар, — произнес он негромко. — Женский, домашний. Благословение.

А вот теперь не «кажется», а точно издевается.

— Петр Алексеевич, если вы пришли сообщить мне, что я святая, то вам срочно необходим постельный режим, холодный компресс на лоб и консультация Матвея Яковлевича.

— Вы действительно не знаете или изображаете невинность? — приподнял бровь он. — Неужели батюшка не сообщил вам о вашем настоящем происхождении?

Я рассердилась.

— Прекратите говорить загадками!

— Захар Харитонович Кошкин на самом деле был незаконнорожденным сыном дворянина. Видимо, поэтому он любой ценой хотел получить дворянский титул.

— Вам-то откуда это известно? — оторопела я.

— Это моя служба — знать такие вещи. — Он помолчал, пристально глядя на меня.

Я тоже молчала: переваривала информацию. Хотя какая разница, чьим там сыном был ныне покойный Захар Харитонович?

— Судя по тому, что вы не собираетесь возмущаться, что я якобы очерняю память вашего покойного батюшки, вы знали об этом.

— Знала о чем? — Я честно попыталась понять, в чем подвох. — О том, что мой дед нагрешил до венца?

Громов чуть склонил голову набок и смотрел на меня так, будто я была задачей, в условии которой он заподозрил опечатку.

— О том, что в вас дворянская кровь. Пусть и с левой стороны. Для иных это повод для гордости. Для иных — пятно, которое прячут всю жизнь.

— Петр Алексеевич, — произнесла я как могла терпеливо. — Давайте начистоту. Мой отец мертв. Чьим он был сыном — законным, незаконным, хоть ветром его надуло — ему уже без разницы. И мне, признаться, тоже.

Судя по лицу Громова, он ожидал совершенно другого ответа.

— Вас действительно не заинтересовало, откуда у вас магия, которой вы так лихо выставили со двора собственного супруга?

Я моргнула. А должно?

— Но если в этом… в смысле, если в мире есть магия, значит, она не редкость. Так почему бы ей не оказаться у меня?

— Потому что магия есть только у дворян.

— Так я дворянка.

— У потомственных дворян. Очень редко — появляется в первом поколении тех, кому даровано потомственное дворянство. Насколько я могу судить, предшественник Матвея Яковлевича из таких, и поговаривают, что у него начал появляться дар.

— Вы не местный. Откуда вы знаете все местные сплетни? — не удержалась я.

— Служба, — коротко пожал плечами он. — Так что у вас магии быть не должно. Однако она у вас есть. Причем не только стихийная, но и благословение.

— Вы опять!

Он проигнорировал мое возмущение.

— Это редкий дар. — Громов едва заметно улыбнулся. — Если после развода с Ветровым вы пустите слух, что у вас есть благословение, женихи будут падать к вашим ногам штабелями, несмотря на… вашу историю.

Я медленно вдохнула.

Женихи. Штабелями.

После развода.

Несмотря на мою историю.

Как мило. Меня только что не назвали товаром, но, кажется, уже прикинули качество, спрос и возможную цену.

Я заставила себя отвести взгляд от табуретки.

— Как предусмотрительно с вашей стороны, Петр Алексеевич.

Он чуть насторожился. Наконец-то.

— Что именно?

— Занять место в первом ряду до того, как начнется давка. А то женихи, как вы изволили выразиться, штабелями падать начнут, затопчут ненароком.

Он нахмурился.

— Я не имел в виду себя.

— Разумеется. Вы вообще ничего такого никогда не имеете в виду. Оно само получается. То выиграли женщину в карты, то рассуждаете, как выгодно она выйдет на брачный рынок после развода.

Его лицо стало неподвижным.

— Дарья Захаровна…

— Я вам не товар, который следует оценивать с поправкой на поврежденную упаковку! — взорвалась я.

— Вы правы, — сказал он.

Это было так неожиданно, что у меня сбилось дыхание.

— Что?

— Я выразился оскорбительно. Приношу свои извинения.

И я растерялась — куда сильнее, чем от любой колкости. Со скандалом я бы справилась. К скандалу я изготовилась, у меня и табуретка под рукой. А вот что делать с человеком, который взял и согласился, что был неправ, я не знала. Опыта не было. В прежней жизни мужчины, доводившие меня до белого каления, извинялись примерно никогда.

Первой мыслью было — маневр. Он же ревизор, у него все с двойным дном: отступил, чтобы я выдохнула и проговорилась. Я придирчиво оглядела его лицо, выискивая расчет.

Расчета не было. Было что-то другое, простое — и оттого совсем уж непривычное.

И от этого мне стало не по себе куда больше, чем от всех его «штабелей», вместе взятых.

— Принято, — выдавила.

Вышло суше, чем хотелось. Но на большее меня сейчас не хватало.

Он коротко поклонился.

— Следовало сказать иначе: дар благословения даст вам выбор там, где общество постарается оставить вам только благодарность за чужое снисхождение.

— Да что это за благословение такое, скажете вы наконец или нет?

— Дар хозяйки. Когда все вокруг нее становится лучше, чем должно быть.

Я очень хотела сказать что-нибудь резкое. Но в голове, как назло, вспыхнуло воспоминание: пряники. Ни одного испорченного в незнакомой печи. А до того была самовосстановившаяся лавка. А потом…

— То есть я теперь магически улучшаю табуретки.

— Если вам непременно нужно свести дар к табуреткам — да.

— Мне нужно свести происходящее к чему-нибудь, что не заставит меня пересматривать всю картину мира до завтрака.

— Уже после завтрака.

— Не придирайтесь к словам, Петр Алексеевич.

Он снова усмехнулся и чуть поклонился.

— Оставляю вас с новыми знаниями, Дарья Захаровна. И благодарю за вчерашний обед. Он был великолепен. Впрочем, как и ужин, и сегодняшний завтрак.

Снова звякнул колокольчик, провожая его. Я осталась стоять.

Вот же зараза!

Нет бы подавиться рассолом. Нет бы хотя бы вежливо промолчать, оставив мне надежду, что перец, чеснок и квашеная капуста донесли до него всю глубину моего отношения. Так нет же. Он взял и сожрал мою месть с превеликим удовольствием.

И мне, чтоб его, было приятно.

Я потерла переносицу, пытаясь решить, что именно меня бесит сильнее: то, что Громов заметил мой дар, то, что пообещал мне выбор женихов после развода, или то, что я теперь, кажется, хочу приготовить ему что-нибудь еще исключительно для того, чтобы доказать, что мне совершенно все равно.

И вообще, хватит о Громове. Лучше подумать об информации, которую он мне преподнес с барского плеча.

Происхождение Кошкина меня по-прежнему совершенно не волновало. А вот новые способности — очень даже. Можно считать, что у меня под рукой даровой и безотказный помощник, которого вдобавок не разглядеть со стороны. Тесто не подведет, печь не пересушит. За одно это любой технолог продал бы душу, причем не торгуясь. А если еще и лавка и дом способны сами потихоньку привести себя в порядок — цены этому дару нет. И это, конечно, жирный плюс.

С другой стороны, штабеля женихов мне были нужны примерно как пожар в мучном амбаре. И совершенно не хотелось, чтобы весь город меня обсуждал. Нет, обсуждать скандальную Ветрову он будет в любом случае, но лучше бы про мой редкий дар ходячей улучшательницы табуреток знало как можно меньше народа. А то завтра припрется кто-нибудь за моей рукой, а послезавтра решит поставить в угол, обмотать лентами и объявить удачным приобретением. Тут от одного-то мужа и одного претендента в мужья не знаешь, как отделаться.

Так что лучше пока помалкивать. Вопрос в том, будет ли помалкивать Громов. Но, чтобы спросить его об этом, нужно зайти на его половину — а я сама только что ему выговорила за появление на моей территории. Так что придется просто надеяться, что у него найдутся другие поводы для разговоров, кроме меня.

Когда я вернулась на кухню, тетка и девочки отдыхали. Пряники уже лежали по лукошкам, укрытые салфетками, и кухня больше походила на склад новогодних подарков.

— Дашка, а что я тебе рассказать-то забыла! — Тетка вскочила мне навстречу. — Идем мы, значит, сейчас с Парашкой с рынка, а навстречу генеральша в санях, да не одна, с дамой молодой. Я, конечно, кланяюсь, как подобает, а она возьми да остановись. Подойди, мол, сюда, Анисья Ильинична.

Тетка произнесла это так, будто генеральша лично пожаловала ей ключи от города.

— Машенька, говорит, познакомься, это Анисья Ильинична, тетушка Ветровой, той самой, у которой пряники. Я чуть сама себя не ущипнула, не сплю ли. Пока домой шла, Парашку пять раз переспросила, та говорит — было.

— Правда было, барыня Дарья Захаровна, так и сказала, познакомься, мол, да по имени-отчеству.

В самом деле событие. Сословные рамки здесь блюли строго.

— Потом про тебя спросила. Как, мол, там, Дарья Захаровна после благотворительного базара поживает.

Анисья решила выдержать драматическую паузу.

— И как я поживаю? — полюбопытствовала я.

— Милостью Божьей, трудами да заботами. Так я ей и сказала. Смотрю, а генеральша-то улыбается. Знаешь, не этак свысока, как господа обычно, будто милостыню бросают, а хорошо улыбается, по-доброму. И говорит: а у меня, дескать, радость нежданная. Дочка да внучата погостить приехали. И на даму ту показывает. Мужа ейного, зятя генеральшиного, значит, в Белую гавань служить перевели, а семья пока к матушке, пока он там не обоснуется как следует и к себе жену с детьми не заберет. Четверо детишек-то.

Кажется, я начала понимать, чего ради генеральша остановила сани посреди улицы. Я привезла ей лукошко пряников накануне ярмарки, но четверым детям это на один зуб.

— Ну я ей, конечно, доброго здоровьица пожелала, поблагодарила за заботу и что поговорить не погнушалась. Но ты ж, Дашка, соображаешь, что к чему.

Еще как понимала.

Я снова оглядела ряды лукошек. Завезти генеральше штуки три было несложно. Но, похоже, у меня появилась идея получше.

— Тетушка, надо бы мне на рынок сбегать. И девчонок с собой взять.

— Это еще зачем? — насторожилась она. — Снова вытворять собралась?

Я кивнула.

— Нужен горшок… Хотя нет.

Одного горшка мало. Если уж затевать очередное рукоделие, то не в единственном экземпляре.

— Словом, я на рынок. В гончарные и хозяйственные ряды.

— Еще чего, — фыркнула тетка. — Дома сиди. Я чего потолковей придумала.

— И чего же?

— Ноги тебе нашла. Не одной же тебе с улицы народ подбирать.

В дверь постучали.

Парашка вздрогнула, Нюрка приподнялась с лавки, а Луша, невесть когда успевшая перебраться на притолоку, вытянулась в струнку, глядя в сторону двери.

— Во. Пришли, — довольно кивнула тетка.

— Кто пришел? — не поняла я.

— Говорю же, ноги. Сейчас схожу.

Она вышла в лавку, я за ней. Луша догнала меня и вскочила на плечо.

За дверями переминались двое мальчишек, лет восьми-десяти. Один в слишком просторном зипуне, второй в слишком коротком. Оба худые, раскрасневшиеся от мороза.

— Это что еще за воробьи? — спросила я, впуская их внутрь.

— Не воробьи, а работники, — поправила меня тетка. — Авдотьи сыновья. Старший Серега, младший — Михей.

Мальчишки поклонились.

— Что за Авдотья? — поинтересовалась я.

— Муж ее мелочную лавку держал, да прогорел год назад. Как понял, что к чему, так от удара и помер, царствие ему небесное. Авдотья баба хваткая оказалась, дело после него подобрала, не пропала. Выкарабкиваются помаленьку, только долгов много, потому медленно. Старшие-то при деле, а этих пока к серьезной работе не приставишь. Пусть пока бегают, куда пошлешь, ума-разума набираются да понимают, каково оно — в людях-то жить.

— Жить? — переспросила я.

— Ну это я так, для красного словца. Ночевать-то они у матери будут, само собой. Я Авдотье обещала, что мы их кормить будем. Она согласная: ей на два голодных рта меньше. А тебе на две пары ног больше.

Я снова оглядела мальчишек. Оба смотрели на меня с надеждой.

Надо поговорить с теткой, чтобы в следующий раз согласовывала со мной. С другой стороны, девчонок я с ней не согласовывала.

— Ты не бойся, они пряники не сожрут, — сказала Анисья. — И благодарности, ежели обратно передадут, донесут в целости. Их мать весь квартал знает. Слух пойдет — потом ни один человек поручения не даст. Ни им, ни ей. Авдотья не дура, сама им головы отвернет раньше тебя.

Луша на моем плече подалась вперед, повела носом в сторону мальчишек — и успокоилась, свернувшись пушистым воротником. Раз белка не против, то и я, пожалуй, не буду возражать.

— Голодные? — спросила я.

Старший было из приличия мотнул головой, но младший его опередил, закивав так отчаянно, что выдал брата с потрохами. Старший только вздохнул.

— На кухню, оба. — Я мотнула головой в сторону дома. — Сперва накормлю, о деле потом.

Остаток вчерашнего пирога мальчишки уничтожили почти мгновенно. То ли растущие организмы давали о себе знать, то ли все же не так успешно «выкарабкивалась» их мать из долгов, наделанных мужем. Я не стала расспрашивать. Лезть в чужую душу незачем, а помочь я могла только тем, что уже пообещала за меня тетка: дать мальчишкам работу за еду.

Бизнес-модель просто замечательная: у вдовы минус два голодных рта, у меня плюс две пары ног, у мальчишек пирог в желудке и смутная надежда на продолжение банкета.

Конечно, платить им жалованье было бы честнее. Но Нюрка с Парашкой тем более заслуживали платы, а оборотных средств у меня пока было впритык. На языке бизнес-коучей, я находилась на стадии активного роста предприятия. Если смотреть правде в глаза — считала каждую монету и надеялась, что пресловутая «благодарность» городских дам не заставит себя ждать.

— На рынок пойдете, — сказала я.

Тетка тут же подхватилась:

— Без меня? А кто торговаться будет?

— Да много ли ты на четырех горшках, песке и еловых ветках сторгуешь? — отмахнулась я.

Идея моя была проста: новогодние елочки, украшенные пряниками. Рубить ради этого молодые деревца было бы, во-первых, варварством, во-вторых — лишней головной болью. Пока получишь разрешение управы, пока до леса доберешься. Зато ветки для украшения дома продавали задешево. Два горшка уйдут сразу, еще два, я надеялась, тоже дома не задержатся.

— Змейка к змейке — вот и отруб, — отчеканила тетка. — Транжира ты, Дашка. Схожу я с ними на рынок.

Больше я возражать не стала. Хочет тетка так быть нужной — пусть. А у нас с девчонками дел тоже хватало. Собрать постояльцу обед и сделать еще небольшую порцию теста для пряников.

Воробьи вернулись с рынка с теткой и снова умчались, сложив лукошки в большую корзину. Перед тем как они ушли, я заставила каждого повторить нужные имена, адреса и что сказать, чтобы сторож или лакей не шугнули.

А я пошла собирать елочки. Окунула концы веток в крепкий раствор соли — когда он подсох, соль осталась на иголках белыми кристаллами. Иней получился — хоть картину пиши. Потом я воткнула ветки в горки с влажным песком. По форме мои микро-елочки скорее напоминали пальмы, но выглядели симпатично. Оставалось только развесить на них пряники подальше от просоленных концов, чтобы не превратить детское лакомство в закуску к пиву, да добавить ярких ленточек.

Для начала я сделала две елочки. Внуки генеральши и дети Ульяны заслуживали не просто ромбиков. Поэтому на ветках повисли кружочки, вырезанные рюмкой, рыбки, птички, шишки — на что у меня хватило фантазии и умения вырезать из пласта теста ножом. После того, как я расписала их узорами из белковой глазури, пряники стали выглядеть как настоящие новогодние украшения. Вспомнив Лушу на верхушке, к самой высокой веточке я привязала пряничную белочку.

Но куда сложнее оказалось нацарапать записки.

'Милостивая государыня Марья Алексеевна,

узнав о приезде ваших внучат, осмеливаюсь прислать малую елочку с пряниками для их забавы. Буду счастлива, если эта безделица придется кстати к детскому чаю'.

Вторая, почти такая же, предназначалась Ульяне. Ограничивать свою клиентскую базу узким дворянским кругом я не собиралась: купеческие дети любят сладкое и радуются празднику ничуть не меньше дворянских, а их родители часто платят щедрее. И, что особенно приятно, меньше делают вид, будто деньги появляются в кошельке исключительно от избытка высоких чувств.

Первым с разносом лукошек управился Мишка. Нос у него покраснел от мороза, зато глаза блестели от гордости за выполненное поручение.

— Вот, барыня. Велели передать с благодарностями! — Он торжественно водрузил на стол лукошко.

На первый взгляд, оно было доверху заполнено подмороженными рябиновыми гроздьями. Красиво, конечно, но рябиной сыт не будешь. Хотя в этом мире, как я уже начинала понимать, главное — чтобы красиво лежало и не называлось оплатой.

Я осторожно раздвинула красные ягоды. Под ними лежал плотный бумажный конверт. Внутри оказалась ассигнация. Некрупная, но, если считать по гривеннику за пряник, как раз на оплату лукошка. Процент менялы, видимо, должна была компенсировать рябина. Впрочем, я не возражала. Выварю в патоке, высушу — будут цукаты. Или просто сделаю бусы на елку, а когда ягоды высохнут и праздник закончится — перетру в порошок и буду добавлять в варенье как консервант.

Мишка тем временем вытащил из-за пазухи крошечный кисет, щедро расшитый бисером. Он тихонько звякнул, когда лег на стол. За кисетом последовал носовой платок из тонкого льна, отделанный затейливой мережкой. Ткань была завязана в тугой узел.

Я развязала платок. Внутри обнаружилась записка от дамы, просившей пряники для дочери-малоежки. Красивым, с завитушками почерком дама горячо благодарила и просила меня принять в знак признательности «безделицу», сделанную ее собственными руками. Кроме записки в платке лежала горсть монет. Как и в кошельке, который, как сообщала записка, тоже был вышит своими руками.

Безделицы в этом городе, надо признать, звенели очень убедительно.

Вскоре вернулся и Серега, раскрасневшийся и запыхавшийся, и тоже выгрузил на стол свою «добычу» — три вышитых платочка.

Тетка Анисья, до этого молча наблюдавшая за распаковкой, удовлетворенно крякнула и подбоченилась.

— Вот, говорила я тебе, Дашка! — заявила она, глядя, как я пересчитываю монеты. — Как следует благодарят. По-честному.

На мой вкус, все это отдавало жутчайшим, возведенным в абсолют лицемерием. Я делаю вид, будто угощаю пряниками всех, кто не успеет увернуться, исключительно от избытка душевной любезности. Они делают вид, будто мне не платят, а одаривают меня милыми пустячками в знак своей высокой дворянской привязанности. Никто не пачкает белые ручки презренной коммерцией.

Впрочем, как бы это ни называлось, монеты и ассигнации были настоящими. Тяжелыми, холодными и очень необходимыми. Можно сколько угодно презирать лицемерие, но когда оно звенит, смириться с ним почему-то проще.

Я открыла свою импровизированную бухгалтерскую книгу. Вывела суммы напротив нужных имен в списке. Выдохнула. Механизм работал.

Затем добавила тех, кто в ответных записках просил «порадовать детей снова на следующей неделе», в конец длинного перечня дел. Хорошо бы, если б и дальше все шло так же гладко.

Оставалось отправить по адресу елочки.

Серега вернулся от Ульяны Игнатьевны раньше Михея.

Причем уходил мальчишка с видом человека, которому доверили непонятную, но важную ношу. Вернулся — гонцом, лично доставившим в город весть о победе над неприятелем.

— Там! — сообщил он, едва не споткнувшись о порог. — Там они как завизжат!

— Кто — они? — уточнила я, хотя и так уже догадывалась.

— Дети! У Ульяны Игнатьевны. Я только внес, а маленький как подпрыгнет: «Пряники! С белочкой!» А девочка сперва думала, что это просто ветки, а потом увидала, что пряники висят, так прямо ахнула и руки ко рту прижала. Ульяна Игнатьевна смеялась. Сказала, чтобы я кланялся и передал: вы, мол, Дарья Захаровна, опять всех удивили.

Он вытащил из-за пазухи сложенную записку, а следом — небольшой сверток в чистой холстине.

— И это велела передать. Только сказала, чтобы вы не сердились.

Я развернула холстину. Внутри лежали тонкие мотки цветной тесьмы, несколько клубков крепких ниток и маленький кошелек.

В записке Ульяна Игнатьевна благодарила за «несказанную радость детям», писала, что супруг ее, Егор Дмитриевич, просит меня непременно заглянуть, когда будет удобно, и отдельно приписывала: ежели елочки эти можно будет сделать еще, то она знает по меньшей мере трех маменек, которые за такую забаву детям от души поблагодарят. А для подмоги в создании этакого чуда она присылает ленточки, нитки и сущую мелочь, которая не в силах выразить всю благодарность.

Три маменьки.

— Хорошо, — сказала я. — Очень хорошо.

— Чего ж ты так говоришь, будто тебе плохо? — подозрительно спросила тетка.

— Потому что хорошее тоже надо считать, печь и разносить.

— А на что тебе ноги? — резонно заметила она.

Ноги, услышав, что речь идет о них, вытянулись у двери. Серега изобразил полную готовность умереть за дело, если перед смертью дадут еще кусок пирога.

Жаль только, лишних рук пока не прибилось.

Мишка вернулся не один. С ним прибыл мужчина в ливрее. Я вспомнила, что он открывал мне дверь, когда я приезжала к генеральше.

У двери лакей стянул шапку, поклонился мне. Извлек из-за пазухи миниатюрный поднос — я ошалело моргнула — положил на него конверт и еще с одним поклоном протянул мне.

— От Марьи Алексеевны Пронской для Дарьи Захаровны Ветровой.

Тетка за моей спиной, кажется, перестала дышать.

Конверт был плотный, бумага хорошая. Почерк — ровный, без лишних завитушек. Марья Алексеевна благодарила за «милую и весьма уместную выдумку», писала, что дети пришли в восторг, а ее дочь велела передать отдельную признательность за то, что в доме впервые за несколько дней обсуждали не дорогу и не службу мужа, а белок на ветках.

В конверт была вложена еще одна записка, написанная уже другим почерком. Мария Павловна, дочка Марьи Алексеевны, сообщала, что дети требуют, чтобы елочка стояла в столовой до самого праздника, и старший намеревается пересчитывать пряники каждый день. Особенно они в восторге от белки, привязанной к макушке.

Пока я читала, лакей положил на поднос еще один конверт и так же, с поклоном, подал мне.

— Велено дождаться ответа.

В конверте кроме двух ассигнаций — белой и синей — тоже нашлась записка. Марья Алексеевна была бы благодарна, если бы Дарья Захаровна нашла возможность прислать ей еще две такие елочки, потому что послезавтра генеральша намеревалась навестить двух старых подруг и порадовать их диковинкой, невиданной в Больших Комарах.

Как так выходит: не успела я придумать микроскопическую елочную индустрию, как и она уже начала требовать отдела логистики.

Вот, значит, как выглядит реклама в приличном обществе. Не «покупайте пряники с белочкой», а «дозвольте ли порадовать вас и ваших друзей невиданной диковинкой».

Я подняла взгляд на лакея, мучительно припоминая, как в этом мире положено выражаться.

— Передайте Марье Алексеевне мою покорнейшую благодарность. Я с радостью исполню ее просьбу.

Лакей в который раз поклонился — я невольно подумала, что у него очень тренированная спина, — и удалился.

Колокольчик за ним звякнул чинно, будто понимая значительность момента.

— Дашка, так это что ж выходит, теперь во всех знатных гостиных твои елки с пряниками будут стоять? — выдохнула тетка.

— Не во всех, — ответила я. — Однако завтра снова придется идти на рынок за горшками и ветками.

Луша одобрительно цокнула.

Магия или везение, но, кажется, мне удалось придумать товар с хорошим спросом. Пусть сезонный.

Впрочем, сезонный товар тоже надо было из чего-то печь, на что-то вешать, во что-то ставить, чем-то перевязывать и кем-то разносить. Детская радость, как выяснялось, имела вполне конкретную себестоимость: мука, патока, пряности, горшки, песок, еловые лапы, ленточки, нитки, желудки мальчишек и мои нервы.

— А ежели в самом деле все знатные дамы такие елочки в гостиные захотят?

— Тогда я лягу под нашу и притворюсь пряником.

Тетка фыркнула.

— Так я и поверила! Из кожи вон вылезешь, а своей прибыли не упустишь. Вся в батюшку.

Я по-прежнему не была уверена, что это комплимент. Но сделаю вид, будто так и есть — как город пока старательно делал вид, будто никакой торговли не происходит.

Коммерческий зуд требовал немедленно мчаться на кухню замешивать новую партию теста. Здравый смысл напоминал, что у меня до сих пор ноют руки и плечи после ярмарки. В кои-то веки здравый смысл победил, заставив меня если не отдохнуть — для этого мне нужно было бы достигнуть просветления, недоступного для связанного с плотью сознания бренного мира, — то хотя бы заняться более приятными делами.

Взять остатки мебельного клея и обтянуть батюшкину расходную книгу цветастым ситчиком.

Замочить в простокваше ячневую крупу, чтобы завтра начинить ей открытые пирожки-калитки для завтрака постояльца. Поставить вымачиваться соленые грузди для другого варианта начинки — с грибами и толченой картошкой. Пристроила картошку запекаться: пюре сделаю вечером, чтобы утром не тратить на это время. Груздей я взяла с запасом, потому что на обед будут гороховые котлеты с ними и остатками грудинки. Горох для них я пока замочила, поставлю в печь перед тем, как ложиться спать. На гарнир к ним — квашеная капуста, подливка из сушеных грибов и толокно как загуститель. Еще следовало почистить картошку, репу и морковь и залить их водой.

Утром тетка сходит на рынок и купит мясной обрези. Половину я сложу в чугунок с подготовленными овощами, добавлю капусты, и к ужину получится сытное рагу. Все же печной горшок великое изобретение: сложить туда все, что не успеет убежать, накрыть крышкой, сунуть в печь, и можно сделать вид, будто не готовишь сытное горячее человеку, который вернется после деловых разъездов голодным и промерзшим, а утилизуешь запасы. А из второй половины мяса поставлю бульон, чтобы на обед был суп с клецками. В тесто добавлю жареного лука, чтобы не выглядело совсем примитивно.

И десерт. С десертом было проще всего. После сегодняшних пряничных фигурок у меня остались обрезки теста, которые я запекла вместе с нормальными пряниками: нам-то с девочками все равно, какой формы сласти к чаю. Частью полакомимся мы сами. Остальное замочу в сливках, сформирую шарики и обваляю в натертом какао — в конце концов, постоялец компенсировал мне себестоимость десерта. Картошка, конечно, не полено, но тоже выглядит сомнительно. Даже жаль, что я не смогу увидеть физиономию постояльца, когда девочки поставят это ему на стол.

Нет, мне по-прежнему было все равно. И вообще, дело не в кулинарной гордости, а в бережном отношении к собственному времени и запасам продуктов.

Кстати, о времени. Чтобы варежки не смотрели на меня немым укором, я провела за вязанием остаток вечера и даже сумела закончить пару. Девочки и тетка устроились рядом с прялками, и, к счастью, этот вечер нам никто не испортил.

Утро я начала с документальной фиксации успехов и обнаружила, что бухучет вреден для душевного здоровья. Вчера вечером все выглядело красиво: генеральский лакей с подносом, звенящие и хрустящие благодарности, Ульянина записка с обещаниями новых «одаряемых» и расширения дела.

Сегодня все это превратилось в список расходов. На горшки, еловые лапы, песок, лукошки — пора искать оптового поставщика, полотно для салфеток. И на мальчишеские желудки, потому что Серега и Михей явились ко мне с утра голодными. Нет, жалко мне не было: растущим мальчишкам положено быть всегда голодными.

Как и растущему предприятию, которое никто специально подкармливать не собирался.

И все же, подумав немного, я объявила девчонкам, что буду платить им змейку в день. Потому что иначе выходило нечестно. Посыльным принято давать на чай, и мальчишки, кроме еды, получали на руки деньги, хоть и немного. Девчонки весь день пахали не покладая рук и не зарабатывали ничего только потому, что работали в доме и некому было сунуть им монетку за хорошую работу.

Нюрка сперва просияла — видимо, решила, что речь снова о чаевых, — а потом растерялась.

— Каждый день? — переспросила она.

— Каждый рабочий день.

— Как жалованье?

— Почти. Только пока меньше, чем должно быть, — честно сказала я. — Как только дело станет крепче, пересмотрим.

Парашка медленно вытерла руки о передник. Не схватилась за монету, как в первый раз, но и радоваться вслух не спешила.

— А если чаевых не дадут? — спросила она.

— Все равно змейка.

Вот это, кажется, и было главным. Чаевые случались, если барыня добрая, постоялец доволен, городские дамы щедры, а судьба не повернулась к тебе известным местом. Жалованье — пусть даже такое крошечное — не зависело от чужого настроения.

Нюрка осторожно улыбнулась.

— На приданое копить буду.

— А я… приберегу пока, — прошептала Парашка.

— Прибереги, — кивнула я. — Твои деньги.

— Разбалуешь ты их, Дашка, — фыркнула тетка.

— На змейку в день много не набалуешь, — отмахнулась я.

— И все равно транжира ты.

Я хмыкнула:

— Так и запишу в расходную книгу: транжирство хозяйственное, вынужденное.

Список дел разросся так же неприлично, как и список расходов. Почти все вчерашние записки следовало бы переместить в категорию заказов, даже если они были составлены настолько витиевато, что с ходу и не поймешь: тебя то ли благодарят, то ли зовут в гости, то ли все же просят прислать еще пряников.

Но прежде всех этих дел следовало заглянуть к Ульяне Игнатьевне. Она первая подошла ко мне на ярмарке, она приехала с визитом и приложила к деньгам за пряники материалы, которые непременно пригодятся мне в деле.

Поэтому и гостинца она заслуживала особенного.

Тесто мы с девчонками вымесили сразу после завтрака. Пока я возилась с бумагами, оно отдохнуло, можно было печь, чем мы и занялись. Но, увидев, что небольшую часть я отложила в сторону, тетка насторожилась.

— Дашка, ты никак снова вытворять собралась?

— С чего ты взяла? — не слишком убедительно удивилась я.

— А лицо у тебя становится такое.

— Какое?

— Вот такое.

Тетка отложила нож, выпрямилась, уставилась в пустоту поверх моей головы и сложила губы тонкой ниточкой. Брови у нее при этом поползли вверх, глаза заблестели нехорошим огнем, а пальцы сами собой зашевелились, будто уже хватали, месили, сколачивали, резали и вообще причиняли миру пользу без его согласия.

Потом она чуть склонила голову набок, прищурилась и медленно, очень довольно улыбнулась.

— И ничего не такое! — возмутилась я.

Нюрка кашлянула в кулак. Парашка уткнулась взглядом в тесто. Луша, предательница, цокнула с полки.

— Именно такое, — удовлетворенно сказала тетка. — Сначала взгляд меняется, будто тебе сам Господь на ухо шепнул. Потом губы поджимаешь, будто уже с Ним споришь, из чего оно дешевле выйдет. А потом начинаешь всем приказывать. Так что на этот раз?

— Домик, — сказала я.

— Какой еще домик?

— Пряничный.

Тетка осенила себя священным знамением.

— Не настоящий дом, — уточнила я. — Маленький. Стены, крыша, окошки — все из пластин пряничного теста. Можно поставить на блюдо. Дети обрадуются.

— А есть его как?

— Разобрав на части. Но сперва им нужно любоваться.

— Воля твоя, Дашка, но я бы на месте детей орала благим матом, — буркнула тетка. — Поставить перед ними пряник и велеть любоваться.

— Так недолго же любоваться. До чая.

Конечно, с точки зрения ребенка тетка была права. Но с точки зрения торговли — ох, простите, любезного обмена гостинцами — пряничный домик был идеален. Говорить о нем будут столько же, сколько и о елке с пряниками. А дополнительных расходов меньше: ни веток, ни песка, ни горшков. Возни, правда, больше. Намного больше.

Домик, разумеется, оказался не таким простым, каким выглядел в моей голове. В моей голове стены стояли ровно, крыша сходилась красиво, глазурь ложилась белым снегом, дети хлопали в ладоши, а взрослые немедленно понимали величие моей коммерческой мысли.

В реальности я провозилась с ним почти весь день, правда, с перерывами на другие дела. Сначала нужно было испечь детали и дать им как следует остыть. Потом собрать стены и несколько часов ждать, пока клей из белка и сахара схватится. Приклеить крышу и снова подождать. Расписать пряник глазурью и пристроить на крышу белку, слепленную из собственноручно сделанного марципана.

Луша белку одобрила. Одобрят ли дети Ульяны — узнаю завтра.

В гости к ней я решила ехать с теткой: хотелось ее порадовать. Вряд ли у приживалки была возможность разъезжать по гостям, так пусть хоть сейчас все будет по-другому. Кроме того, что в дворянских, что в купеческих домах я чувствовала себя той старухой из сказки, которая ни ступить, ни молвить не умеет, но если в высшем обществе тетка мне ничем помочь не могла, то в купеческом была как рыба в воде. В-третьих, если дети Ульяны набросятся на домик прямо в передней, тетка хотя бы поможет отбить блюдо.

Нюрка уложила теремок в большую корзину, мальчишки, которые должны были донести ее до саней, смотрели на пряничный домик с благоговением.

— Барыня, — сказал Михей, — а его правда есть можно?

— Можно.

— Весь?

— Весь.

Он сглотнул.

— Вот бы жить в таком доме.

— Жить в нем неудобно, — сказала я. — Стены объешь, и он развалится.

Серега фыркнул, Михей задумался. Кажется, перспектива съедобного жилья его не отпугивала, несмотря на возможные издержки.

Парашка взяла чистую холстину, чтобы обвязать корзинку. Луша немедленно попыталась залезть внутрь. Я выудила ее из корзины, покачала головой.

— Художественному руководителю проверять на прочность конструкции не годится. И оставлять шерсть на глазури тоже.

Луша возмущенно цокнула, сиганула на подоконник и свернулась там с независимым видом.

Тетка одевалась куда дольше, чем на рынок. Потом придирчиво осмотрела меня, поправила воротник и шаль и только после этого разрешила выйти из дома.

Я шла к саням, пряча руки в рукава, и думала: по сравнению с первыми днями в этом мире, когда главной моей проблемой было появление перед постояльцем в виде русалки в ватном халате и валенках, все теперешнее — пряники, елочки, домик, мальчишки, записки, благодарности и размышления о законности обмена ими — несомненный прогресс. Правда, изнутри он почему-то напоминал лавину.

Дом Егора Дмитриевича Толоконникова был типичным купеческим домом. Каменный, в два этажа. На первом — лавка, как и у меня. Внутри двигались люди, но я, конечно, не стала прилипать к окнам, разглядывая, что внутри. На вывеске красовался раскрытый мешок с горкой муки. Тротуар перед лавкой был расчищен до самой брусчатки, и я невольно подумала, что, вернувшись, надо бы взяться за лопату. Не стоило ожидать, что постоялец снова захочет размяться, раскидывая снег.

Жилая половина начиналась с чисто выметенных сеней, запаха воска и теплого дерева.

Ульяна Игнатьевна вышла нам навстречу сама. В домашнем платье, с гладко убранными волосами и тем самым выражением лица, которое бывает у женщины, только что велевшей детям вести себя прилично и заранее не поверившей в успех предприятия.

— Дарья Захаровна! Анисья Ильинична! Как я рада, что вы нашли время.

Она покосилась на корзину с пряничным домиком, но спрашивать не стала.

Тетка поклонилась с неожиданным достоинством. Я присела в реверансе. Мы разделись. Тетка степенно расправила юбки, я перехватила покрепче корзину с пряничным домиком, и мы прошли в просторную, светлую гостиную.

Здесь стояла моя елочка, украшенная лентами и пряниками. Дети — вчерашняя троица — крутились неподалеку, с любопытством поглядывая на мою ношу.

— Ульяна Игнатьевна, — начала я. — Позвольте еще раз поблагодарить вас за вашу доброту и своевременную помощь. Ваши ленты и нитки пришлись очень кстати.

— Да что вы, право. Пустяки.

Пустяки эти я аккуратно учла в книге отдельной строкой, но обсуждать это сейчас не имело смысла. Поэтому я сказала:

— В знак признательности позвольте преподнести вашим детям небольшую забаву.

Я откинула салфетку, осторожно вытащила блюдо и, взглядом спросив разрешения хозяйки, поставила его на чайный столик.

В гостиной повисла тишина.

Пряничный теремок стоял на белом блюде, как игрушечный. Ровные коричневые стены, крыша, щедро расписанная морозными узорами из белковой глазури. Глазурные сосульки свисали с карнизов, а на самом коньке гордо восседала марципановая белка.

— Батюшки-светы! — Ульяна Игнатьевна всплеснула руками. — Да где ж это видано! Дарья Захаровна, да это ж чудо какое-то! Ни в одной кондитерской такого не сыщешь!

Тетка Анисья за моей спиной довольно крякнула, словно сама этот домик клеила.

Девочка открыла рот, вытянула шею и шагнула к столу словно завороженная.

— Маменька… — прошептала она. — Это домик?

— Домик, — подтвердила Ульяна.

— Как будто пряничный, — сказал средний мальчик.

— Его можно есть? — полюбопытствовал старший.

Ульяна Игнатьевна вопросительно посмотрела на меня.

— Можно, — кивнула я. — Только с разрешения вашей маменьки.

На лицах детей появилось выражение, с которым древние полководцы смотрели на богатый город перед осадой.

— Маменька, можно? — Дети наперебой задергали ее за юбки.

— Жалко такую красоту есть. — Купчиха не могла оторвать взгляд от теремка. — Вы, Дарья Захаровна, весь город взбаламутили. Вчера только про ваши елочки и говорили, теперь вот этакая красота. — Она заговорщицки понизила голос. — Соседка моя в гости пришла, так локти себе искусала, что не ей первой диковинка досталась. Можете не сомневаться, я за вас словечко в хороших домах замолвлю, там, где толк в добром товаре знают.

Я мысленно поставила жирную галочку в графе «Лояльность аудитории».

— Маменька, — снова дернула ее за подол младшая.

— Только после чая, — строго сказала она. — А пока не мешайте взрослым. Сядьте вон в уголке. Матюша, почитай младшим.

На удивление, дети не стали капризничать. Средний мальчик сбегал за книжкой, все трое расселись на ковре, и старший начал читать. По слогам, но слушали его внимательно.

В этот момент двери раскрылись, и в гостиную вошел хозяин. Егор Дмитриевич оказался мужчиной под стать дому — основательным, кряжистым, с окладистой бородой, в которой едва пробивалась седина, и умными, цепкими глазами.

— Гости дорогие. — Он степенно поклонился нам с теткой.

— Здравствуй, Егор Митрич. — Анисья Ильинична ответила ему поясным поклоном. Я тоже присела в реверансе.

— Здравствуйте, Егор Дмитриевич. Благодарю вас за гостеприимство.

Взгляд купца упал на пряничный домик. Он подошел ближе, прищурился. Обошел стол кругом. Хмыкнул в усы.

— Знатная работа. Крепкая, — вынес он вердикт, будто оценивал настоящую постройку. — Штучная работа.

— Да, — кивнула я. — Такие только под заказ. Долго собирать, долго сушить, везти неудобно, сломать легко. Каждому не предложишь.

— Зато те, кому предложите, вдвойне ценить будут. — Он огладил бороду. — Благодарствую за честь, Дарья Захаровна.

Служанка разлила чай. Дети посмотрели на нас, на лицах их было написано «пейте поскорее». Взрослые, впрочем, не торопились. Егор Дмитриевич налил чая на блюдце, подул. Я последовала примеру хозяина, и мне показалось, будто хозяйка немного расслабилась.

— Ульяна сказывала, вы, Дарья Захаровна, дело решили открыть. Хватко взялись. Захар Харитонович, покойный, тоже хваткий был. — Он не стал юлить и перешел прямо к делу. — Мука вам, стало быть, нужна будет постоянно.

— Нужна, Егор Дмитриевич. — Я посмотрела ему в глаза. — Ульяна Игнатьевна ваше предложение передала, и я вам за него очень признательна.

Толоконников одобрительно кивнул.

— Торговля дело такое: каждый свою выгоду блюдет, однако разумные люди и о взаимной выгоде всегда договорятся. Мы с Захаром Харитоновичем дела водили и вам как дочери его навстречу пойдем. Да и тетушка ваша торговаться мастерица. — Он с усмешкой глянул на Анисью, которая гордо вздернула подбородок.

— Спасибо, Егор Дмитриевич, за вашу щедрость, — сказала я. — Могу ли я вас попросить еще об одной услуге?

— Слушаю вас.

— Для меня в торговле все в новинку. Батюшка мой, вы лучше меня знаете, сам за всем следил, меня к делам не привлекал. Подскажите мне как сведущий человек: как все по уму сделать, чтобы городская управа не придралась?

Купец огладил бороду, явно польщенный, что у него просят совета.

— Дело нехитрое, Дарья Захаровна. Для ваших пряников и одной лавки третья гильдия — за глаза. Объявите капитал в пятьсот отрубов, меньше нельзя, а больше вам незачем.

Громов говорил то же самое, но надо же мне было проверить его слова!

— Мне же не нужно доказывать, что я этим капиталом владею, верно?

— Кому вам доказывать, — усмехнулся он. — Обычно купцы капитал свой занижают, потому как гильдейский сбор с него платится.

— И каков же сбор с пятисот отрубов? — спросила я.

— Сущая ерунда, — отмахнулся Егор Дмитриевич. — Восемь с полтиной. И пошлину за самое свидетельство отруба полтора, ну и благодарности, как водится. Отрубов в пятнадцать должны уложиться, и торгуйте в своей лавке спокойно. Пряники у вас хороши, от покупателей отбоя не будет, останетесь в прибыли.

Пятнадцать отрубов я могу выделить из своих скромных капиталов прямо сейчас. Я не удержалась от улыбки.

— Вы, главное, не суетитесь немедленно, — добавил Толоконников, заметив, как загорелись у меня глаза. — Перед Солнцеворотом присутственные места не работают. Праздники отгуляем, а потом пойдете и оформите все как полагается.

— Вы сняли камень с моей души, Егор Дмитриевич. Век буду благодарна за науку.

Мука есть. Покупатели есть. Канал сбыта налажен. И главное — легализация оказалась вполне подъемной.

— Пустяки, Дарья Захаровна. Будет возможность, замолвите вашим покупателям словечко, у кого муку лучше брать — ну и в расчете будем. Только вам бы лучше не на свое имя гильдейское свидетельство оформлять, а на верного человечка, вон хоть на тетушку вашу. Очень уж господа косо смотрят на тех, кто торговать не стыдится.

Тетка поджала губы, и я поняла, что эта идея ей не нравится. Впрочем, мне она тоже не нравилась.

— Спасибо за науку, Егор Дмитриевич, — повторила я. — Не вижу ничего плохого в честной торговле.

— Это потому, что кровь у вас наша, купеческая, — кивнул он. — У вашего батюшки, не в обиду будь сказано, норов крутой был, однако и голова светлая. Ежели вы в него разумом пошли, то все у вас получится.

Домой я возвращалась в приподнятом настроении. Солнце светило ярче, мороз кусался не так зло, а тетка Анисья всю дорогу вспоминала, как дети столпились вокруг домика и как Ульяна отломила и разделила на всех один скат крыши, заявив, что сладкого помаленьку.

Однако хорошее настроение испарилось, стоило мне переступить порог дома.

— Постоялец вам записку передал, — сказала Нюрка.

Я развернула листок.

«Хотел бы побеседовать с вами о последнем манифесте государыни императрицы», —разобрала я.

Первой мыслью было послать девчонок сказать, что императорские манифесты не для средних умов вроде моего.

— Проси в лавку, — сказала я.

Подумав, я велела Парашке принести чай. Лучше, если руки будут заняты, чтобы не было соблазна огреть ревизора чем-нибудь потяжелее. Да и горячая жидкость во рту, возможно, поможет быть более сдержанной в выражениях. Главное — не выплеснуть этот чай ему в физиономию, когда он скажет что-нибудь в своей обычной неподражаемой манере. Впрочем, от этого соблазна меня может спасти сама обстановка. Лавка, окна, с улицы прекрасно видно, что происходит внутри. Мало ли кто там расположится в «лучшей ложе» на этот раз. Не стоит давать лишнего повода для пересудов.

Громов вошел, когда на перевернутом сундуке уже стоял горячий самовар, а на столе — пряники. Как и в прошлый раз, постоялец не потрудился одеться для улицы — впрочем, не таким уж длинным был мой дом, чтобы можно было по-настоящему замерзнуть, обходя его от своего отдельного входа до двери лавки.

— Угощайтесь, Петр Алексеевич.

Я пододвинула ему миску с пряниками. Он помедлил, и я добавила:

— Знаю, что за чаем не говорят о делах. Значит, будет повод выбирать выражения, чтобы не испортить десерта.

— Выбирать выражения нужно безотносительно десерта, — сухо сказал постоялец.

Было видно, как он колеблется между пряниками и приличиями. Пряники победили. Постоялец пододвинул мне табурет, сам сел напротив.

— Рецептура не изменилась, — сказала я, когда он потянулся к пряникам.

Я ожидала, что он все равно отломит крошку, как в тот раз: ревизор есть ревизор, — но Громов коротко поблагодарил и откусил сразу приличную часть.

Какое-то время он молча жевал. Я так же молча пила чай, борясь с соблазном вылить его в блюдце и с шумом отхлебнуть. Совершенно идиотское хулиганство — то, что было уместно в доме купца, следом за хозяевами, совершенно не подходило чопорному дворянскому чаепитию. Но, может, хоть так вечно каменная морда Громова на миг озарится человеческим выражением?

Молчание затягивалось. Я не выдержала первой.

— Вы выбрали довольно странный предлог для беседы.

Он отставил чашку.

— Если бы я начал с того, что меня беспокоят слухи вокруг вас, согласились бы вы меня принять?

— Учитывая, кто спровоцировал своими действиями эти слухи, — не уверена.

— Вы сами их и спровоцировали, Дарья Захаровна.

Я медленно поставила чашку на стол: портить фарфор о голову постояльца было жаль. Но прежде, чем я успела огрызнуться, Громов добавил:

— И ваши пряники. Совершенно заслуженно, хочу отметить. — Он положил еще один пряник на свое блюдце. — Ваши лукошки и ваши еловые ветки, увешанные пряниками, — третий день город только о них и говорит.

— Именно этого я и добивалась.

— Вы стали заметны слишком быстро, чтобы это было для вас безопасно, — так же сухо ответил он.

Ну конечно. Ревизор. Глупо было бы полагать, что он не обратит внимания, не поймет, а поняв — не станет вмешиваться.

— Раздавать подарки, разумеется, не запрещено, особенно накануне солнцеворота, — продолжал он. — И от дамы, решившей, м-м-м… перестать быть тенью мужа и войти в свет самостоятельно, их ожидают. Ответные благодарности, конечно, тоже ожидаются. Но когда благодарность сопровождается просьбой прислать еще и всем известен точный эквивалент оказанной любезности в серебре, то любой здравомыслящий человек назовет это торговлей.

Я открыла рот и тут же закрыла. Это не Ветров, перед которым можно было бы разыграть дурочку. Громов продолжал:

— Пока все довольны, ваше дело останется милым обменом любезностями. Но вы не хуже меня знаете, что в городе есть как минимум один человек, который будет крайне недоволен вашим процветанием. А скорее всего, и не один. Вашего батюшку тут далеко не все вспоминают с восторгом.

— Полагаете, кто-нибудь донесет? — спросила я, хотя уже знала ответ и он мне не нравился.

— Как грубо, — ухмыльнулся он. — Кто-нибудь непременно вспомнит о своей гражданской совести, проявит заботу о казенном интересе и постарается защитить честное купечество от бесправной торговли, сообщив о нарушении законного порядка.

Я помолчала.

— Вы сейчас говорили так, будто уже читали донос.

— Я читал достаточно подобных бумаг, чтобы знать, как они пишутся.

Я вспомнила слова Егора Дмитриевича, как купцы стараются занизить размер своего капитала, потому что с него платится пошлина. Зная человеческую натуру, можно предположить, что в этой среде стучат друг на друга с упорством и целеустремленностью дятлов.

Чай вдруг показался безвкусным. Я поставила чашку на стол и посмотрела в окно. За стеклом, как назло, было пусто. Ни одной души благодарной публики, которая могла бы подтвердить: я проявляю чудеса самообладания, не пристукнув ревизора и даже не облив его чаем.

— Допустим, — сказала я. — Найдется человек с гражданской совестью, казенным интересом и избытком свободного времени, чтобы сообщить куда следует. Дальше что? Меня поведут на площадь, отнимут противень и публично разобьют пряник?

На самом деле я не собиралась увиливать от регистрации бизнеса или как он тут называется. Однако хотелось бы представлять все варианты.

— Дальше вас вызовут объясняться.

— За гостинцы? — все же попыталась прикинуться дурочкой я.

Громов поддерживать игру не стал.

— За торговлю без свидетельства. Вас попросят предъявить оное свидетельство, вы, разумеется, не сможете. Вам напомнят, кто именно разносил товар, кому именно и что вы получали деньги в качестве благодарности. Уверяю, осведомитель ничего не упустит.

— И что дальше? Велят перестать?

— В лучшем случае — да. До тех пор, пока вы не выправите себе надлежащее гильдейское свидетельство.

— А в худшем?

— В худшем сочтут, что вы уклонялись от положенного сбора. Тогда взыщут и сбор, и штраф.

Я отпила чай, давая себе секунду на размышление. Впрочем, смысла доказывать, что я не верблюд, не было — именно потому, что верблюд как раз был виден всем, кто не поленится не закрыть глаза.

— Вы правы, Петр Алексеевич. Я не собираюсь вечно прятаться за подарочными корзинами. Сегодня я как раз обсуждала этот вопрос с… людьми, сведущими в здешних порядках.

Громов чуть склонил голову набок, всем своим видом выражая вежливое, но сдержанное внимание.

— С Егором Дмитриевичем Толоконниковым, — уточнила я, скрывать это было незачем. — Он сказал то же самое, что и вы говорили не так давно: для моего дела вполне достаточно третьей гильдии. Капитал в пятьсот отрубов, пошлина восемь отрубов с небольшим, плюс подобающая благодарность чиновникам. Как только все отгуляют солнцеворот и присутственные места снова начнут работать, я пойду в управу и оформлю свидетельство. Так что ни один недоброжелатель не сможет обвинить меня в незаконном торге.

— Толоконников — человек сведущий, — подтвердил Громов. — По прежнему порядку он сказал верно.

Он взял еще один пряник, и я невольно задумалась, каково пряникоизмещение одного ревизора. Мотнула головой, заставляя себя вернуться к разговору.

— По прежнему порядку, — повторила я. Наконец до меня дошло. — Манифест государыни императрицы, под предлогом которого вы…

— Напросился на аудиенцию у вас, — без тени улыбки закончил Громов.

Он флегматично дожевал пряник. Поставил опустевшую чашку, сцепил пальцы.

— Государыня императрица изволила выпустить новый манифест об упорядочении торговли. Документ подписан, разослан по губерниям и вступит в законную силу сразу после солнцеворота. В том числе и в Комаринском уезде. Манифест призван упорядочить торговлю, закрыв прежние лазейки. Заниженные капиталы, с которых платят меньше, чем следует. Подставных купцов, через которых ведут дела люди, не желающие нести настоящую купеческую ответственность. Призван окоротить дворян, которые не гнушаются коммерцией…

— Вот же нехорошие люди, как они смеют хотеть заработать! — не удержалась я.

— Дворянин живет своей землей и доходом с нее, — просветил меня Громов. — Либо службой отечеству, но не коммерцией. Разумеется, любой имеет право продавать то, что производит на своей земле. Однако когда дворянин пытается одновременно и пользоваться привилегиями своего сословия, и присвоить себе возможности сословия податного — это уже бесчестие как оно есть. Манифест призван защитить честное купечество от подобных… людей и принести пользу казне.

— Превосходно, — фыркнула я. — Честь, порядок, польза казне. Не новый закон, а пряничный домик с белкой на крыше. В чем подвох, Петр Алексеевич?

А подвох непременно должен быть. Иначе постоялец не стал бы «испрашивать аудиенцию».

— По новому порядку третья гильдия требует объявленного капитала в восемь тысяч отрубов.

Я охнула. Чашка звякнула о блюдце.

Хотя капитал никто не будет проверять, но…

— Сбор?

— Сто сорок отрубов.

Я медленно прикрыла глаза. Деньги, оставленные в аптеке, перестали казаться инвестицией и начали выглядеть на редкость бездарной тратой.

Интересно, что случится раньше: я все же соберу нужную для гильдейского взноса сумму или кто-нибудь на меня стукнет?

— Ассигнациями? — уточнила я.

— Серебром.

Все же сумма выглядела реальной. Серьезной — но реальной. Пуда два с половиной пряников за вычетом себестоимости.

Успею я собрать ее до того, как закончится солнцеворот и управа откроется?

— Это не все, к сожалению, — прервал мои размышления голос Громова.

Ну конечно. Как будто того, что он мне сказал, было мало.

— Продолжайте.

— Третья гильдия становится только купеческой. Для дворян, ведущих торговлю чем-то, что они не производят сами, нужна как минимум вторая.

— Сколько? — обреченно спросила я.

— Двадцать тысяч объявленного капитала. Сбор триста пятьдесят отрубов.

Я взяла пряник. Покрутила его в руках, начала сосредоточенно жевать. Следовало чем-то занять рот, чтобы не высказать все, что я думаю о пользе для казны, порядке и чести.

Только на моей памяти слова про обеление экономики и повышение наполняемости бюджета звучали множество раз. Как и незабываемая фраза одного из председателей Совета министров. Те самые, про «хотели как лучше» и про то, что получилось.

И все же сдаваться просто так я не собиралась.

— Я — купеческая дочь, значит, третья гильдия мне вполне доступна.

— Вы — дворянка по мужу, — напомнил Громов.

— Но если я разведусь…

— Вы ей и останетесь.

— Почему⁈

Вопрос, видимо, прозвучал несколько громче, чем следует. Самовар на сундуке фыркнул, будто подтверждая мои мысли — вот вступишь иной раз… в ряды дворян, я имела в виду! — и фиг отмоешься.

— Потому что состояние, приобретенное браком, не исчезает после его прекращения каким бы то ни было способом.

— А как исчезает? — спросила я.

— Прошу прощения?

— Как мне от него избавиться?

— От чего? — не понял постоялец.

— От дворянства.

Громов замер. Посмотрел на меня с таким видом, будто я сняла с себя голову, поставила рядом с блюдцем и продолжила пить чай.

— Дарья Захаровна, — произнес он наконец очень медленно, — дворянство не есть передник, который снимают перед работой.

— А жаль. Передник хотя бы полезен.

— Вы говорите о состоянии, к которому многие семьи стремятся поколениями. Ваш батюшка…

— Если бы моему батюшке состояние мешало законно торговать, он тоже бы стремился от него избавиться.

Громов закрыл глаза. Всего лишь на миг, но я ощутила странное удовлетворение. Не мне одной сегодня приходится удерживаться от желания приложить собеседника чем-нибудь тяжелым.

— Теоретически существуют пути утраты дворянского достоинства.

— Отлично. И какие же?

— Вы все равно ими не воспользуетесь.

— Это еще почему? Если я слишком благородна для того, чтобы торговать пряниками, значит…

— Лишение прав состояния! — рявкнул он. Добавил тише: — Или поступки, несовместимые с дворянским званием, за которые дворянское собрание извергнет вас из рядов сословия. Только после этого вас перестанут принимать во всех домах этого города, в том числе и купеческих.

Я медленно выдохнула.

— То есть дворянство можно только испачкать так, что его сдерут вместе с кожей.

— Грубо, но верно.

— Отлично, просто отлично! Все для удобства человека!

Он покачал головой.

— Законы редко создаются для удобства одного человека, Дарья Захаровна.

Я рассмеялась. Громов терпеливо ждал, когда я успокоюсь.

— Отлично, — повторила я, вытирая проступившие — исключительно от смеха! — слезы. — Значит, третья гильдия мне не подходит, а вторая, подобающая по статусу, стоит как небольшая война.

— Вы преувеличиваете, Дарья Захаровна.

— Хорошо, как маленькая уютная война с пирогами и пряниками. — Я заставила себя несколько раз глубоко вздохнуть. Потерла лицо. — Оформить дело на тетку я не могу. Она немолода, у нее свои представления о том, как вести дела, и, самое главное, тогда все риски бизнеса… в смысле дела тоже лягут на нее.

Возможно, это неправильно и нормальные люди доверяют родне. Только я никогда не была нормальной и у меня никогда не было родни. Торговать в лавке я бы поставила тетку с чистой совестью — и она согласилась бы с радостью, торговля была ее стихией. Но оформить на нее бизнес я была не готова. К тому же, если завтра с теткой что-то случится — мое дело станет наследством, из-за которого придется побегать по инстанциям, а там, не ровен час, братец с каторги вылезет.

— На подставное лицо тем более оформлять опасно, — продолжала я. — У Ветрова — даже если бы я сошла с ума настолько, чтобы доверить ему свое дело — нет ничего после того, как вы… — Я поморщилась: вспоминать тот вечер не хотелось. — Выиграли у него все его имущество. Остается только продолжать обмениваться любезностями с соседями — до первой жалобы.

— Вы все правильно понимаете, Дарья Захаровна.

— Вы удивительно полезный человек, Петр Алексеевич. После разговора с вами у меня каждый раз появляется богатый выбор стен, об которые можно разбить голову.

— Есть еще один путь.

Я подняла на него взгляд.

— Нет.

— Я еще даже не назвал его.

— Именно поэтому и нет. — Я отодвинула посуду от греха подальше. — Если вы сейчас скажете то, что, как мне кажется, собираетесь, я могу забыть, что в лавке есть окна и на улице могут быть зрители.

Он положил ладони на стол. Наклоняться вперед не стал, и вот это было хуже всего.

Будь он хоть немного ближе, я могла бы разозлиться по-честному: на наглость, на давление, на мужскую уверенность, что стоит податься корпусом — и женщина уступит. Но Громов сидел прямо, руки держал на виду и расстояние соблюдал безупречно. Настолько безупречно, что оно начинало раздражать сильнее прикосновения.

— Я обязан назвать имеющийся юридический путь. Вы не обязаны им пользоваться.

Я зажмурилась, хотя надо было затыкать уши.

— Мой капитал достаточен для второй гильдии и выплаты всех необходимых взносов, — продолжил Громов. — Моя фамилия избавит вас от части сословной неопределенности. Не от всех слухов, разумеется. Возможно, напротив, подтвердит самые дурные. Город решит, что я играл с Ветровым исключительно ради этого.

Мое терпение лопнуло.

— Петр Алексеевич, что за странное желание навесить на себя брачное ярмо? Особенно в виде женщины с неопределенной репутацией?

— Странное, — согласился он.

И замолчал.