30 августа 1931 года администрация города Парк-Ридж выступила с заявлением, в котором сообщила общественности о намерении отнести на счёт городской казны перевозку останков членов семьи Эйчер, их кремацию и последующие похороны. Останки были перевезены по железной дороге в Парк-Ридж, где утром следующего дня при огромном стечении народа состоялось их отпевание. Службу провёл преподобный Уолтер Спэнглер (Walter D. Spangler), настоятель Английской лютеранской церкви Святого Луки (St. Luke’s English Lutheran Church). К тому времени местная полиция уже отыскала родственницу миссис Эйчер — проживавшую в Калифорнии её тётю Сару Дженни Ларсон (Sarah Jennie Larson) — которая дала формальное разрешение кремировать тела племянницы и её детей.

После кремации урны были преданы земле, и захоронение убитой семьи сохранилось до сих пор. Даты смерти, высеченные на камне, следует считать весьма условными — дети были убиты явно позже 5 июля [их истощение указывало на голод в течение недели]. Скорее всего, это случилось 10 июля или несколько дней спустя.

Захоронение семьи Эйчер. Даты смерти всех четырёх человек условны, дети, по-видимому, были убиты в районе 10 июля, а Аста в интервале от 24 до 30 июня.

Вернёмся, впрочем, к событиям в Кларксбурге, тем более что в конце августа они следовали с феерической быстротой. Дакворт считал, что обнаруженная детективом Саузерном рука принадлежала миссис Лемке, но врачи, осмотревшие находку, категорически отклонили это предположение как невозможное. Лемке пропала без вести и, по-видимому, была убита в конце июля, то есть приблизительно за четыре недели до описываемых событий, между тем найденная на пепелище дома сестёр Штрётер рука подверглась сильному посмертному повреждению и частичной мумификации. Она была отделена от человеческого тела много месяцев назад, быть может, в марте или феврале 1931 года.

Но если это не рука миссис Лемке, то где тело последней?

Отгадка пришла, откуда не ждали, причём произошло это быстрее, чем можно было ожидать. К людям шерифа, оцепившим гараж в Тихой лощине, в середине дня 28 августа подошёл местный фермер Чарли Уайн (Charlie Wine), заявивший, что это именно он в мае месяце копал траншею под «канализационный сток» из гаража. Также он подтвердил, что им выкопаны четыре ямы в самом гараже — он, очевидно, имел в виду те углубления, в которые были опущены деревянные ящики. Мужчина сообщил, что Пауэрс просил его не только выкопать траншею, но и в начале осени засеять поверх неё рожь. Посадка ржи, очевидно, была призвана замаскировать точное положение захоронения. Уайна попросили показать, как далеко от гаража уходила выкопанная им траншея, и тот заявил, что «законники» отрыли лишь её половину. Чтобы показать, где именно он закончил свои землекопные работы, мужчина отсчитал от гаража 20 шагов и воткнул вешку. Вот вам окончание траншеи…

Люди шерифа взялись за лопаты и в течение нескольких часов, сменяя друг друга, очистили от земли засыпанную траншею. В её дальнем конце был обнаружен труп женщины, который при предварительном опознании был сочтён телом Дороти Энн Лемке, без вести отсутствовавшей с конца июля. В грунте, находившемся возле тела, были найдены кое-какие любопытные улики — женские туфли и шляпка, очевидно, принадлежавшие убитой и… чековая книжка с вырванными двумя первыми листами, на которых указывались имя и фамилия владельца.

Прошло несколько часов, и выяснилось, что чековая книжка принадлежала Асте Эйчер. Именно вырванный из этой книжки чек Гарри Эйчер принёс в банк 1 июля — с рассказа об этом и началась настоящая история. По-видимому, в какой-то момент Пауэрс понял, что до денег убитой женщины ему не суждено добраться, и он предпочёл избавиться от чековой книжки, но впопыхах не догадался её сжечь.

Дороти Энн Лемке. Тело женщины было найдено в той же траншее, что и тела членов семьи Эйчер, но некоторое время спустя. Пауэрс в своих признательных показаниях оказался точен — все пять тел были преданы земле именно там, где он говорил, хотя и не рядом.

Помимо чековой книжки, в раскопе оказался найден целый ворох каких-то бумаг и газетных вырезок. Люди шерифа потратили некоторое время на их изучение, пытаясь определить, имеет ли найденное какое-либо отношение к преступлениям Пауэрса. Особый интерес вызвала газетная вырезка, содержавшая некролог некоей миссис Джулии Ф. Уитин (Julia F. Whitin), в девичестве Уэссон (Wesson). Эта 78-летняя дама являлась вдовой Джорджа Майнора Уитина (George Minor Whitin) и проживала в городе Норт-Аксбридж (North Uxbridge) в штате Массачусетс. В некрологе сообщалось, что женщина скончалась 14 июля 1931 года после болезни, продолжавшейся несколько месяцев.

Эта заметка загадала большую загадку, сильно занимавшую правоохранительные органы несколько последующих недель. Проверка по клиентской базе брачного агентства «American Friendship Society» показала, что миссис Уитин не обращалась к услугам агентства. Полиция Норт-Аксбриджа опросом её друзей и соседей установила, что женщина не искала нового мужа и, стало быть, не имела повода для знакомства с Пауэрсом. Последнего в городе Норт-Аксбридж никто не видел, и сам он отрицал как возможность собственной поездки туда, так и знакомство с миссис Уитин.

В конечном итоге правоохранительные органы пришли к выводу, согласно которому некролог миссис Уитин хранился где-то в бумагах Дороти Лемке и после убийства последней попал в руки Пауэрса. Тот, не зная, что делать с бесполезной бумажкой, попросту закопал её неподалёку от трупа убитой женщины вместе с другими вещами, ей принадлежавшими.

Своим чередом развивалась интрига, связанная с задержанием Лулу Пауэрс. Дамочка, очутившись в полицейском застенке, изменила тон и явно струхнула… Либо сделала вид, будто испугалась — сие не столь важно. Она заявила о готовности сотрудничать с полицией и заверила, что в адвокате не нуждается.

Женщина рассказала о своих отношениях с мужем. Выяснилось, что Луэлла и Гарри являются родственниками, не очень близкими, но тем не менее знавшими о существовании друг друга многие годы буквально с самого детства. Бабка Луэллы Штрётер и дед Гарри Пауэрса были родными сестрой и братом, то есть будущие муж и жена в свою очередь являлись троюродными братом и сестрой. Такой брак не является кровосмесительным и допускается церковными и гражданскими законами, но тем не менее эта деталь заслуживает упоминания.

Гарри, о существовании которого Луэлла знала на протяжении по крайней мере двух десятилетий, появился в Кларксбурге летом 1927 года специально для того, чтобы познакомиться с дальней родственницей. Он был очень приятен в общении, обходителен и внимателен. Луэлла знала, что она не очень красива и не интересна большинству мужчин, а потому галантность и дружелюбие Гарри льстил её самолюбию. В какой-то момент она поняла, что этот смешной колобок в очочках является для неё очень даже неплохой партией.

Ну, в самом деле, она родилась в июле 1886 года, то есть была на 6 лет старше Гарри. Будучи невзрачной девушкой, страдавшей к тому же от близорукости и говорившей с сильным скандинавским акцентом, Лулу в молодые годы явно страдала от дефицита мужского внимания. С возрастом акцент стал незаметен, но проблемы в общении с мужчинами лишь усилились. Лулу поняла опытным путём, что неинтересна мужчинам, и если кто-то из них начинает «забивать клинья», то делает это неизменно с корыстным расчётом. Это были либо безнадёжные должники, либо столь же безнадёжные алкоголики, которых интересовал лишь торговый бизнес Лулу, а не она сама.

А вот с пухленьким Гарри всё было как будто бы иначе. Луэлла знала, что тот занимался торговлей пылесосами где-то далеко… то ли в Висконсине, то ли в штате Делавер… в общем, у него имелся неплохой опыт агента-«продажника», и в целом он производил впечатление человека, крепко стоящего на ногах. Нет, не богач какой-то особенный, не миллионер, не какой-то там выдающийся мачо или плейбой, но вполне достойный и самодостаточный джентльмен. Лулу сразу же указала жениху его место, заявив, что тот не будет торговать в её магазине и ему следует подумать о собственном бизнесе и не пытаться примазаться к её заработку. Гарри оказался как будто бы очень доволен этим условием, он заверил невесту, что у него имеется масса бизнес-идей и некоторые из них связаны с разъездами по стране, так что пусть она спокойно торгует в Кларксбурге, а уж он-то найдёт, где заработать! Америка — страна возможностей, не так ли?!

Так и получилось — после бракосочетания он регулярно уезжал из Кларксбурга на неделю-другую, затем возвращался, жил некоторое время в доме Луэллы, после чего опять куда-то срывался и исчезал на пару недель.

Лулу настаивала на том, что она и её муж имели раздельные бюджеты — Гарри жил на свои деньги, она — на свои. Если кому-то из них надо было «перехватить» некоторую сумму, то это всегда был кредит, который надлежало вернуть. Луэлла повторила сделанное ранее заявление о том, что за три летних месяца Гарри дал ей всего 12$ — эти деньги, разумеется, кредитом не являлись, просто Гарри компенсировал жене мелкие расходы, которые она понесла, выполняя его мелкие просьбы [речь шла о покупке бритвенного набора, дешёвых латунных запонок и тому подобном].

Гарри Пауэрс и его жена Луэлла [в девичестве Штрётер].

Во время допроса Луэллы 29 августа начальник полиции Дакворт получил два важных сообщения, которые немедленно транслировал жене обвиняемого. Первое сообщение сделал проживавший в Кларксбурге страховой агент, рассказавший о том, что в июне к нему с необычной просьбой обратился Гарри Пауэрс. Последний хотел застраховать на крупную сумму жизнь драгоценной супруги, что само по себе было, конечно же, очень похвально, вот только страхование это должно было состояться в тайне от Луэллы.

Надо сказать, что к 1930-м годам американцы уже сполна познали разнообразные формы страховых мошенничеств, в том числе и связанных с убийством или имитацией смерти застрахованного лица, а потому тот фокус, который задумал Гарри Пауэрс, был уже категорически недопустим. Что страховой агент и разъяснил Пауэрсу. Последний повздыхал, покивал понимающе головой, а затем неожиданно предложил привести вместо Луэллы… другую женщину, которая выдаст себя за Луэллу. Разумеется, и этот фокус был признан категорически недопустимым, причём Пауэрсу прямо было указано на то, что его фантазии граничат с уголовным преступлением. Гарри попытался обратить разговор в шутку, промямлил что-то про намерение сделать жене хороший подарок к годовщине свадьбы, но у страхового агента сложилось впечатление, что Пауэрс не отказался от затеи провернуть мошенничество. В его голове явно крутились некие идеи на этот счёт, только реализовывать их он решил не в Кларксбурге, а в другом месте.

Другое важное сообщение, полученное Даквортом, касалось результатов обыска, проводившегося по месту проживания сестёр Штрётер уже после задержания Луэллы. Полицейские обнаружили сундук, набитый дорогими женскими вещами, прежде всего, меховыми изделиями и столовым серебром. Столовых предметов было множество — более полутора сотен единиц! — но самое важное заключалось в том, что на некоторых ложках и вилках имелась гравировка «A. B. Eicher». Кстати, метки со схожими инициалами «A. B. E.» имелись и на меховых изделиях, правда, фамилия владелицы ни на одной из них не была вышита полностью.

Казалось очевидным, что наличие в доме ценных вещей убитой женщины превращало Луэллу Пауэрс в подельницу мужа. Ей можно было вменить, теоретически, по крайней мере, содействие мужу-убийце в форме сокрытия награбленного имущества. Ну, и недонесение, само собой!

Городской детектив Карл Саузерн позирует рядом с разоблачённым при его непосредственном участии Гарри Пауэрсом. Фотография относится к последним дням августа или началу сентября 1931 года, на лице преступника ещё хорошо заметны следы «интенсивного допроса».

Когда начальник полиции Дакворт сообщил Луэлле только что полученные сведения, женщина на некоторое время задумалась. Она явно осознала серьёзность услышанного и заявила, что ничего о содержимом сундуков и чемоданов, привозимых Гарри из поездок по стране, не знала. Она не входила в его комнату и уж тем более не рылась в его вещах. Но ей известно, что сразу после свадьбы в июле 1927 года Гарри привёз большой сундук, набитый… женской одеждой.

Это был неожиданный поворот, согласитесь!

Согласно официальным показания Лулу, Гарри показал ей содержимое сундука и сообщил, что это вещи его матушки. Родителей у него не было уже несколько лет, но если память об отце как-то стёрлась, и все его вещи он давно продал, то вот с вещами любимой матушки расстаться никак не может. И предложил заняться этим делом Луэлле, дескать, у тебя своя торговля, тебя многие знают, ты без малейших затруднений распродашь барахлишко. Луэлле, по её словам, не понравилась столь откровенная манипуляция. Она не то чтобы не поверила Гарри, просто сама мысль заняться торговлей ношеной женской одеждой совсем её не прельстила. Она отказалась помочь мужу и посоветовала ему пожертвовать ношеные вещи либо «Армии спасения», либо отдать в любой церковный приход для последующей раздачи нуждающимся. Гарри спорить не стал, а лишь поджал губы и более с подобными просьбами к дражайшей супруге не обращался.

Это сообщение показалось Дакворту чрезвычайно ценным. Картина получалась неожиданной и очень занятной — теперь выходило, что уже к середине 1927 года в распоряжении Гарри Пауэрса имелось большое количество бывшей в употреблении женской одежды. Откуда она у него взялась? Откуда вообще у холостяка может появиться сундук, набитый бывшей в употреблении женской одеждой?!

Начальник полиции понял, что слишком многого не знает о Гарри Пауэрсе. Жизненный путь этого человека необходимо было реконструировать как можно полнее, поскольку в прошлом этого добродушного толстяка было, по-видимому, немало такого, что могло вызывать неподдельный интерес правоохранительных органов. Начиная с 29 августа полиция Кларксбурга стала рассылать по полицейским и шерифским подразделениям на севере и востоке США запросы о прошлом Гарри Пауэрса. В свою очередь Департамент юстиции Западной Вирджинии обратился с просьбой о помощи в проверке отпечатков пальцев Пауэрса к департаментам юстиций и исправительных учреждений соседних штатов.

Именно в тот день — речь идёт о 29 августа 1931 года — произошло рождение сенсации федерального масштаба, связанной с Гарри Пауэрсом и его преступлениями. Если в предыдущие дни о предполагаемом брачном аферисте писали местные газеты, издававшиеся преимущественно в Иллинойсе и Западной Вирджинии, то теперь фамилия и портреты бодрого толстячка в нелепых очочках замелькали на страницах сотен газет на территории от Великих озёр до Мексиканского залива и от Атлантического океана до Тихого.

29 августа 1931 года произошло рождение легенды — именно в тот день многие утренние американское газеты дали на первых страницах невероятный материал о пронырливом убийце из провинциального городка Кларксбург, выбиравшего жертв в ходе переписки с потенциальными невестами. Америка ахнула — с подобным вероломством там ещё не сталкивались.

Начальник полиции Дакворт остался в целом доволен результатами допроса Луэллы Пауэрс. Он решил, что женщина достаточно уже запугана и готова к дальнейшему сотрудничеству со следствием. А потому утром 30 августа он выпустил её из здания полиции, обязав не уезжать из города, что Луэлла, разумеется, пообещала. Она вернулась домой и уже на подходе обнаружила толпу зевак, состоявшую преимущественно из репортёров, только-только приехавших в Кларксбург и намеревавшихся припасть к источнику свежей сенсации. При попытке женщины войти в дом толпа двинулась за ней, из-за чего Луэлле едва удалось протиснуться в дверь.

Разъярённая назойливым внимание прессы, Луэлла через минуту появилась на веранде с небольшим пистолетом «вальтер» 25-го калибра (6,35 мм) в руках. Она навела оружие на людей и громким голосом потребовала, чтобы они убирались прочь. После чего, немного смягчив интонацию, добавила, что даст единственное интервью представителю информагентства «International News Service», но более ни с кем разговаривать не станет. В толпе находился представитель «INS», который и прошёл в дом, все же остальные отступили прочь, немало потрясённые появлением разъярённой фурии с пистолетом в руках.

Об инциденте немедленно доложили начальнику полиции Дакворту, который, бросив все дела, примчался на место происшествия. Его интересовало происхождение пистолета: откуда тот мог взяться, если в доме только что закончился обыск? Обеспокоенность главного полицейского следует признать вполне оправданной, ведь если его подчинённые «прозевали» пистолет, то может быть, они не заметили ещё чего-то не менее важного?!

Луэлла сообщила, что пистолет, вообще-то, не её — он принадлежал арестованному мужу Гарри — а полиция не нашла его при обыске по очень простой причине — оружие находилось в кармане сестры Евы, а её полицейские не обыскивали и о наличии оружия не спрашивали. Если бы спросили, она бы, разумеется, пистолет отдала, но поскольку вопрос не был задан, то и спроса никакого быть не может. Дакворт изъял пистолет и на всякий случай уточнил у обеих сестричек, нет ли у них ещё какого-нибудь оружия. Получив отрицательные ответы, начальник полиции отчалил, чрезвычайно раздосадованный низким профессионализмом своих подчинённых и допущенной ими оплошностью.

В последующие дни сообщения, связанные с «делом Пауэрса», продолжали поступать из разных концов Соединённых Штатов эдаким потоком или лавиной, если угодно. К числу важнейших следует отнести новость, связанную с обнаружением всех тех четырёх женщин, фрагменты писем которых оказались найдены в траншее возле гаража в Тихой лощине. Все они, к счастью, оставались живы и здоровы, и все были по-настоящему шокированы тем обстоятельством, что их «жених по переписке» вёл охоту на невест.

Эдит Симпсон, 37-летняя женщина из Детройта, сообщила правоохранительным органам, что поддерживала переписку с «Корнелиусом Пирсоном» почти три месяца — за это время она получила и отправила почти 60 писем! На 27 августа у них с Корнелиусом была запланирована свадьба… Сложно сказать, как можно планировать на конкретный день свадьбу с человеком, которого ты никогда не видела, но слов из песни не выкинешь — именно так и развивался заочный роман Эдит Симпсон с человеком, который, скорее всего, убил бы её либо в день свадьбы, либо в ближайшее время после оного.

Однако помимо четырёх женщин, с которыми Пауэрс вёл в последние недели пребывания на свободе активную переписку, правоохранительные органы узнали о существовании ещё одного воистину необыкновенного свидетеля. Начальник полиции Дакворт 2 сентября получил письмо от жены Гарри Пауэрса… нет, не от Луэллы, а совсем другой женщины, о существовании которой до той минуты никто не подозревал. Звали её Мэри Кейт Диксон (Mary Kate Dixon), в девичестве Коллинз (Collins), это была молодая женщина 24-х лет, вступившая в брак с Пауэрсом 26 января 1931 года. Пауэрс представился ей как Джон Диксон (J.H.Dixon), и под этой же фамилией он отвёл её в католический храм в городе Камерон (Cameron) в округе Калхаун (Calhoun county), штат Южная Каролина. Венчание провёл преподобный Лайтфут (E.M.Lightfoot), о чём в приходском журнале сделана соответствующая запись.

Новобрачные переехали в городок Фонтейн-Инн (Fountain Inn) в Южной Каролине, где и прожили счастливо почти три недели. В День святого Валентина Диксон вышел из дома, чтобы купить любимой супруге букет и… и не вернулся. Мэри ждала мужа несколько дней, сделала заявление местной полиции об исчезновении человека, но в конце концов возвратилась в отчий дом в городе Брэнчвилле (Branchville). Там Мэри узнала, что беременна.

Женщина считала, что с её благоверным приключилась беда и он либо убит, либо тяжело травмирован и потерял память, но раскрыв газеты 30 августа, увидела его фотографии с подписью «Гарри Пауэрс». По всем прикидкам последний должен был стать отцом в первой декаде октября.

Этот неожиданный поворот заставлял совершенно по-новому оценить показания страхового агента о намерении Пауэрса тайно застраховать жизнь Лулу Пауэрс. Неужели хитрец Гарри в лице Мэри Диксон обеспечил себе «запасной аэродром» и готовил расправу над Луэллой для того, чтобы начать жизнь с чистого листа с молоденькой женой за многие сотни километров от Кларксбурга? [Если быть совсем точным, то расстояние от Кларксбурга до Фонтейн-Инн, где он оставил жену, равнялось 300 км по прямой.]

После окончания раскопок в Тихой лощине служба шерифа сняла оцепление с гаража Пауэрса, и тот на долгое время сделался местом притяжения журналистов, приезжих зевак и местных жителей. Последние выступали в роли эдаких гидов и с удовольствием рассказывали всем желающим байки о кровавом толстяке Гарри Пауэрсе, терзавшем несчастных узников и тут же их закапывавшем. Это были именно байки, поскольку, как установили правоохранительные органы, никто из местных жителей в действительности не имел никаких подозрений в отношении Гарри Пауэрса до момента его ареста, и даже его имя и фамилия абсолютному большинству обитателей Кьюит-Делл были незнакомы.

Но если земляные работы в Тихой лощине к 1 сентября закончились, то в самом Кларксбурге на пепелище сгоревшего дома семьи Штрётер, наоборот, развернулись с удесятерённой энергией. Муниципалитет выделил средства для найма трёх землекопов, которые работали по 12 часов в сутки. В их задачу входил поиск тех останков, от которых происходила найденная возле камина рука. Кроме того, начальник полиции и его лучший и единственный детектив весьма здраво полагали, что под домом могут оказаться тела неизвестных покуда жертв Пауэрса.

Если последний действительно закапывал тела под домом, в котором жили как он сам, так и его жена и свояченица, то вряд ли он это делал без соучастия этих женщин. Хотя Луэлла и Ева старательно убеждали Дакворта в полной неосведомлённости о проделках мужа и зятя, полицейские им не очень-то верили. И очень скоро появились соображения, подкреплявшие недоверие «законников».

Изучая бумаги, вывезенные из дома, в котором проживал арестованный, Карл Саузерн и Кларенс Дакворт не без удивления обнаружили переписку между… будущими супругами Гарри Пауэрсом и Луэллой Штрётер! Выяснилось, что они познакомились через брачное агентство ещё в 1926 году и почти год вели довольно интенсивную переписку, не подозревая о том, что являются родственниками. Согласитесь, неожиданное знакомство вслепую!

Впрочем, цимес этой ситуации заключался не в том, что дальние родственники узнали о существовании друг друга при случайном знакомстве по брачному объявлению, а в том, что Луэлла о своём знакомстве с будущим мужем рассказывала полицейским совсем иначе. Женщина явно желала скрыть от правоохранительных органов истинные обстоятельства того, как в её жизни возник брачный аферист и убийца, который почему-то её не обманул и не убил, а, напротив, взял её в жёны и спокойно прожил под её ласковым крылышком несколько лет. Убивая при этом других женщин и даже детей… Чем же объяснялась столь странная привязанность Гарри Пауэрса к некрасивой дальней родственницей?

Раскопки на месте сгоревшего дома сестёр Штрётер в Кларксбурге продолжались в сентябре 1931 года, то есть уже после того, как служба шерифа закончила исследование «дома смерти» в Тихой лощине и сняла оцепление. Все ждали новых ужасающих находок, о числе которых можно было лишь гадать.

Изучение бумаг позволило сделать ещё одно любопытное открытие. Оказалось, что поиском мужа через брачное агентство по переписке занималась также Ева Штрётер. Она в июле 1931 года подала объявление, в котором уведомляла потенциальных кандидатов в женихи, что ищёт состоятельного мужа в возрасте до 50 лет. Принимая во внимание то, что эта женщина являлась родственницей брачного афериста и убийцы и даже проживала с ним под одной крышей, подача подобного объявления выглядела не просто подозрительно, а по-настоящему зловеще. Убивать и грабить можно ведь не только наивных невест, но и глупых женихов, что тремя десятилетиями ранее наглядно продемонстрировала Белль Ганес [сильно сокращённый вариант очерка об этой женщине-серийной убийце можно найти на сайте автора «Загадочные преступления прошлого», а полный вариант под названием «Дом смерти в Ла-Порте» включён в сборник «Дома смерти. Книга III». Книга эта издана с использованием платформы «ридеро» в июле 2024 года и ныне находится в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли.].

Определённую пищу для размышлений подкинуло также обнаружение в бумагах Лулу Пауэрс облигаций на предъявителя федерального правительства США на сумму 16 тыс.$, что по меркам провинциального Кларксбурга являлось суммой очень большой. Следует заметить, что с началом «Великой депрессии» началось постепенное ослабление американского доллара, который фактически разделился на два платёжных средства — обычный доллар и доллар, чья стоимость оставалась жёстко привязана к золотому эквиваленту (так называемые «золотые сертификаты»). Обычный доллар постепенно терял своё золотое наполнение — формально это выглядело как рост биржевой цены на золото — но это обесценивание по нынешним меркам выглядело как процесс очень медленный и некритичный с точки зрения рядового обывателя. Тем не менее доллар за 1930 год и первую половину 1931-го потерял порядка 10% своей стоимости. Подобная инфляция, разумеется, не обесценила 16 тыс.$ с в облигациях, и сумма эта в реалиях начала осени 1931 года представлялась совершенно непомерной для такого мелкого предпринимателя, как Лулу Пауэрс.

Самое примечательное заключалось в том, что из финансовых документов последней невозможно было понять, на какие средства были приобретены эти облигации. Лулу не имела ни доходов, ни банковских сбережений, позволявших приобрести за год с небольшим толстенную пачку — почти 400 штук! — облигаций на предъявителя различных номиналов. Единственное объяснение, которое могла дать Луэлла, сводилось к незатейливому утверждению: дескать, достала из-под подушки родительские сбережения, да и купила на них облигации. И надо ли удивляться тому, что именно это Лулу и заявила на очередном допросе?

Дакворт несколько раз заявил представителям прессы, что считает найденные сбережения принадлежащими Гарри Пауэрсу, который обращал в облигации деньги и имущество жертв. Исходя из этого посыла, начальник полиции добивался судебного ареста найденных облигаций. Однако проблема для него заключалась в том, что в любом цивилизованном суде бремя доказывания лежит на заявителе. Другими словами, Лулу не было нужды доказывать законность приобретения облигаций, она просто ими владела, а вот их незаконное происхождение должен был доказать именно начальник полиции. Точнее, его подчинённые…

Начальник полиции Дакворт после освобождения Лулу Пауэрс вызывал её на допрос трижды в течение шести дней. Он явно не верил в то, что жена не была вовлечена в преступления мужа. И как это ни покажется циничным, но для доказывания соучастия Лулу начальнику полиции нужен был хотя бы один труп, найденный на пепелище сгоревшего в марте дома Штрётеров. Однако, перекопав весь земельный участок, полицейские и приданные им в помощь рабочие так ничего и не нашли. Кому принадлежала найденная ранее левая рука и почему она оказалась закопана на пожарище, выяснить так и не удалось. Сама же Лулу Пауэрс никаких признаний не делала и категорически отрицала собственную осведомлённость о преступлениях мужа.

В конечном итоге так ничего и не добившись от Лулу, начальник полиции оставил её в покое. Начиная со второй декады сентября всё внимание следствия оказалось сосредоточено на Гарри Пауэрсе — было бы очень желательно, чтобы тот дал показания против жены.

И тут уместно спросить: как же чувствовал себя Гарри Пауэрс в те весьма напряжённые дни?

После появления адвоката он был переведён из здания полиции в окружную тюрьму, расположенную тут же, в Кларксбурге, и заметно приободрился. Гарри начал шутить с конвоем, быстро сошёлся с другими подследственными и как будто бы успокоился. Он частенько играл с другими заключёнными в кости и в карты — это дозволялось правилами содержания — и во время подобного времяпрепровождения непринуждённо шутил, прежде всего над самим собой. Никому в душу с расспросами он не лез и очень натурально играл роль своего в доску парня, человека недалёкого и даже глуповатого, каковым явно не являлся. Наблюдавшие за ним сотрудники службы шерифа отмечали, что единственный вопрос, который обвиняемый задавал окружающим, звучал предельно просто и конкретно: «Когда будут кормить?» Казалось, ничего больше Пауэрса не беспокоило.

Допрос Гарри Пауэрса в конце августа 1931 года. Слева городской детектив Карл Саузерн, в центре обвиняемый, а справа — его адвокат Эдвард Лоу. Лицо арестанта ещё отёчно и покрыто синяками. Защитник, понимая, что ему выпала редкая удача оказаться в эпицентре сенсационного дела, деятельно опекал Пауэрса и после 30 августа присутствовал на всех его допросах. «Законники», явно опасаясь перегнуть палку, сделались с обвиняемым очень корректны и даже любезны. Пауэрс, несомненно, сильно корил самого себя из-за проявленной ранее слабости и сделанных признаний — без них Саузерн и Дакворт вряд ли смогли бы раскрыть дело. По крайней мере, именно так мог думать в те дни Пауэрс.

По сообщениям тюремщиков, следивших за поведением Пауэрса, тот, прочитав в газете об обнаружении у жены казначейских облигаций, крайне встревожился. Он оказался обеспокоен до такой степени, что впервые за недельное пребывание в окружной тюрьме отказался от игры в карты с другими заключёнными и стал совершенно неконтактен. Он почти сутки не выходил из своей камеры, и лишь необходимость отправиться на заседание коронерского жюри 8 сентября побудила его взять себя в руки и продемонстрировать некое подобие присутствия духа. Но в целом его состояние в те дни можно было охарактеризовать как крайне деморализованное и даже паническое.

Однако помимо этого весьма ценного наблюдения, работники тюрьмы сделали и другое. По их мнению, Гарри Пауэрс имел тюремный опыт, отсутствие которого у новичков хорошо заметно. Он не поддавался на провокации, не лез с расспросами к другим заключённым, не заискивал перед конвоем, но был уважителен и исполнителен. Опытные тюремные сидельцы боятся внутрикамерных осведомителей и не любят тех, кто задаёт много вопросов или пытается влезть в душу — Пауэрс не делал ни того, ни другого. Он подшучивал над собственным весом, непонятливостью, невезучестью, удачно каламбурил, мог прочесть детский стишок к месту, но в друзья не набивался и не предлагал соседу излить душу.

В первых числах сентября в окружной тюрьме было проведено опознание Гарри Пауэрса сёстрами убитой Дороти Энн Лемке, которые специально для этого приехали из Массачусетса. Гретхен Флеминг уверенно указала пальцем на Пауэрса и заявила, что именно этот мужчина, называвший себя Корнелиусом Пирсоном, привёз ей вещи сестры 2 августа. Шериф Уилльям Гримм, лично руководивший процедурой опознания, со снисходительной улыбкой обратился к арестованному с вопросом: желает ли тот прокомментировать слова опознавшей его женщины? Шериф выглядел в ту минуту высокомерно и даже надменно, он считал, по-видимому, что опознание шокировало арестанта. Но Гарри Пауэрс, изображавший до того полнейшее недоумение, потряс энергично головой, дескать, да-да, конечно, и пояснил, что действительно возвратил вещи сбежавшей от него Дороти Лемке её сестре, поскольку является честным человеком и не мог оставить их у себя… А что касается имени и фамилии, то он пользовался псевдонимом «Корнелиус Пирсон» при переписке, и именно так его знали сёстры невесты! Ну, в самом деле, как бы это выглядело, если бы он приехал к Гретхен и назвался другим именем? Ведь логично, не правда ли?

Проявленное Пауэрсом самообладание поразило всех присутствовавших. Он не раздумывал над словами, говорил легко, непринуждённо и без запинки и выглядел в ту минуту до такой степени простодушным и невинным, что ему сложно было не верить. И ему, безусловно, поверили бы, если б только не память о трупах, закопанных подле его гаража…

Гретхен Флеминг, старшая сестра Дороти Энн Лемке, опознаёт Гарри Пауэрса в коридоре окружной тюрьмы. Слева фотография из газеты, справа — снимок фотокорреспондента, присутствовавшего при опознании. Рядом с Пауэрсом стоит шериф Уилльям Гримм (высокий мужчина в светлой шляпе), а с другой стороны от подозреваемого — коронер Гофф (высокий седой мужчина с бабочкой). Полная женщина рядом с миссис Флеминг, сжимающая в руке чёрный ридикюль — Ева Нелсон, родная сестра Гретхен.

Во время двух допросов, проведённых в первых числах сентября, Пауэрс изложил собственную версию событий, которой придерживался в дальнейшем, лишь немного видоизменяя и дополняя однажды сказанное. По его словам, он не имел ни малейшего отношения к гибели семьи Эйчер и Мэри Энн Лемке, и их убийства явились для него таким же потрясением, как и для прочих людей. Он действительно уезжал с обеими женщинами, но после отъездов они его бросали, предпочитая общество его друзей. Да-да, вы поняли всё правильно, обе невесты цинично бросили Пауэрса, сочтя недостаточно мужественным! Миссис Эйчер изменила ему с его товарищем Сесилом Джонсоном (Cecil Johnson), а миссис Лемке сбежала с Чарльзом Роджерсом (Charles Rogers).

Причём обе убежали, бросив свои вещи! Пауэрс, по его словам, сложил чемоданы миссис Эйчер в гараже, не зная как поступить с ними далее, а вот вещи Дороти Энн Лемке возвратил старшей сестре последней.

Что же касается траншеи возле гаража, то она действительно была выкопана для прокладки канализационной трубы, поскольку Пауэрс, по его словам, планировал оборудовать умывальник с бойлером. Ибо после ремонта автомашины хочется отмыть руки от бензина и масла под горячей водой. До 12 августа траншея оставалась отрытой, но в тот день Пауэрс уехал в Чикаго и возвратился лишь 21 числа. К своему немалому удивлению он увидел, что траншея закопана. Кто это сделал и когда именно, он не знал и не знает до сих пор.

Войдя 21 августа в гараж, он обнаружил, что чемоданы миссис Эйчер раскрыты и их содержимое вывалено на пол. Пауэрс решил, что в гараж наведались бродяги, искавшие что-либо на продажу. Через несколько дней он прочитал в газетах о том, что полиция ищет Корнелиуса Пирсона, и понял, что правоохранительные органы ищут именно его. Он не собирался бежать и имел намерение в ближайшее время явиться в местную полицию, чтобы ответить на все вопросы, но начальник полиции Дакворт и городской детектив Саузерн опередили его буквально на несколько часов.

Что же касается осведомлённости Гарри Пауэрса о закопанных в траншее трупах, то на самом деле он этого никогда не знал. Во время допроса, когда полицейские его жестоко избивали, он догадался, что неизвестный ему преступник неслучайно засыпал траншею, по-видимому, именно там тела и спрятаны. О чём и заявил полицейским, рассчитывая положить конец побоям. Это была чистой воды догадка, и она оказалась верна… Вот и всё!

Разумеется, подобная версия событий выглядела совершенно недостоверно, но её проверка и опровержение требовали времени и немалых затрат ресурсов.

Заседание коронерского жюри первоначально планировалось провести 1 сентября, однако начальник полиции Дакворт попросил отсрочку. И получил таковую.

Причин для переноса заседания коронерского жюри имелось несколько, и все они представлялись исключительно важными. Прежде всего, о необходимости провести тщательное расследование действий Пауэрса заявил Томас Миллиган (Thomas Milligan), главный почтовый инспектор федеральной Почтовой службы. В Соединённых Штатах преступления, совершаемые с использованием почты, образуют самостоятельный состав преступления, и поскольку Пауэрс переписывался с жертвами посредством отправки писем по почте, то представлялось весьма разумным провести юридическую экспертизу и разобраться в том, существуют ли основания для выдвижения в его отношении обвинения в федеральном преступлении.

Но это было не всё! Специальный агент Чарльз Фортнер (C. D. Fortner), руководитель подразделения Бюро по борьбе с незаконным оборотом алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ (тогда это ведомство называли Bureau of prohibition — Бюро «сухого закона») в Западной Вирджинии, сообщил о необходимости проверки Паурса на возможную причастность к торговле героином. В конце августа Фортнер сообщил репортёрам, что тремя месяцами ранее его люди в ходе нескольких рейдов осуществили арест 15 наркоторговцев, проживавших в Кларксбурге и его окрестностях. Это должно было привести к сворачиванию нелегального оборота наркотиков в округе Харрисон, однако этого не случилось. По поступавшим Фортнеру данным сейчас торговля активно ведётся по почте, причём рассылаются как собственно наркотики, так и рецепты. По мнению Фортнера, арестованного брачного афериста Пауэрса надлежало проверить на возможную причастность к этой торговле.

В тот же день на ту же тему выступил и Томас Миддлбрукс (Thomas E. Middlebrooks), главный инспектор Бюро «сухого закона», находившийся в Вашингтоне. Миддлбрукс сообщил репортёрам, что его ведомство получило информацию о результатах судебно-химического исследования внутренних органов детей Эйчер. Хотя девочки формально были задушены, а смерть мальчика последовала от комбинированного воздействия удушения и травм мозга, в телах всех детей найден героин, что свидетельствовало о принудительном усыплении. Дети действительно были крайне истощены и не ели последние дни, чтобы исключить их активность, преступник, по-видимому, оглушал их наркотиком, который давал вместе с водой.

Знакомая фотография, не так ли? Допрос Гарри Пауэрса в тюрьме в первые дни после ареста. Чуть выше приведён её полный вариант, здесь можно видеть воспроизведение фотоснимка в газете. Любопытно то, что редактор посчитал излишним показывать читателям адвоката и попросту обрезал снимок. Примечательна подпись, гласящая, что 45-летний «Убийца-синяя-борода» признаётся в своих преступлениях, в то время как Пауэрс во время второго и последующих допросов от признаний отказался.

Далее Миддлбрукс заявил, что Бюро предполагает активную вовлечённость Пауэрса в торговлю наркотиками как на территории округа Харрисон, так и вне его пределов. Для проверки этих подозрений начато независимое от окружной прокуратуры и полиции Кларксбурга федеральное расследование, и группа сотрудников в ближайшее время проведёт допросы как самого Пауэрса, так и сестёр Штрётер.

Существовала и ещё одна причина переноса заседания коронерского жюри. Дело заключалось в том, что полиция при попытке установить детали прошлого Гарри Пауэрса столкнулась с серьёзными сложностями. Гарри утверждал, будто он родился в Дании и прибыл в США в отроческом возрасте, примерно в 11 или 12 лет. Родители его давно умерли, и потому он не может сейчас восстановить многие детали своего прошлого, прежде всего, относящегося к детско-юношескому возрасту. Он якобы даже не знал точную дату своего рождения, знал лишь год — 1892-й. Однако Лулу Пауэрс во время допросов опровергала эти россказни и утверждала, что в действительности Гарри о своём прошлом прекрасно осведомлён и на самом деле ему 44 года, а отнюдь не 39.

Казалось очевидным, что Пауэрс не случайно столь туманно и неопределённо рассказывает о своём детстве — он явно стремился исказить анкетные данные с целью максимально затруднить проверку собственного прошлого. Стало быть, в его прошлом было нечто, что он хотел скрыть от правоохранительных органов. Что же это могло быть?

Шло время, и буквально каждый день приносил правоохранительным органам новую информацию, имевшую или возможно имевшую отношение к прошлому Гарри Пауэрса. Перечислим только важнейшие сообщения, поступившие Дакворту в период с 1 по 15 сентября.

1) Торговец электротоварами в Кларксбурге, у которого Гарри Пауэрс работал некоторое время, сообщил, что подозревает последнего в убийстве человека по фамилии Уэйд (Wade). Последний регулярно закупал мелким оптом различное оборудование, которое продавал в сельской местности. В последний раз он приехал в 1928 году и набил кузов своего грузовика всевозможной мелочёвкой — светильниками, лампочками, удлинителями и прочим. Пауэрс помогал ему переносить покупки в машину, а затем отпросился и уехал вместе с Уэйдом. После этого никто Уэйда не видел — он пропал без вести, а автомашина его была найдена через три месяца сгоревшей. Судьба мужчины не установлена до сих пор. Пауэрс в скором времени был уволен из магазина, поскольку владелец заподозрил его в краже 32 пылесосов. Доказать его причастность к пропаже не удалось, но владелец магазина не сомневался в том, что хищение не обошлось без участия [прямого или косвенного] Пауэрса.

2) Пожилой житель города Миллер (Miller), штат Южная Дакота, написал Дакворту письмо, в котором сообщил, что Гарри Пауэрс является в действительности Дейтоном Лоутером, жителем этого города. Его родители — как мать, так и отец — подозревались в различных брачных афёрах, связанных с обманом потенциальных женихов и невест. Известно, что отец использовал при переписке псевдоним «Джо Гилдо» (Joe Gildaw). Автор письма рекомендовал проверить, не отыщутся ли в письмах Гарри Пауэрса эти имя и фамилия. Также автор письма сообщал, что отец и мать Пауэрса давно умерли и арестованный в Кларксбурге брачный аферист более 10 лет не появлялся в Миллере.

Гарри Пауэрс во время «выводки» на местности, точнее, в собственном гараже в Тихой лощине.

3) Особенно интригующим и совершенно неожиданным оказалось сообщение, пришедшее из Флориды, в котором сообщалось, что в местной тюрьме находится некий заключённый Уилльям МакКласки (William M. McClusky), располагающий информацией о причастности Гарри Пауэрса к убийству 11 апреля 1930 года Мэри Бейкер. Называлось место заключения МакКласки — тюремная ферма в Рейфорде (Florida Prison Farm at Raiford) — и сообщение это выглядело в целом весьма достоверно.

Необходимо отметить, что расследование убийства Мэри Бейкер, 30-летней очень привлекательной женщины-военнослужащей, начавшееся как вполне заурядный сельский детектив, с течением времени превратилось в сенсацию поистине федерального масштаба. Изложению деталей этого необычного расследования и его результатам посвящён мой очерк «1930 год. Кто убил Мэри Бейкер?», включённый в изданный в апреле 2026 года сборник криминальных очерков «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований XIX — XX столетий. Книга XIII». Поверьте, там есть тот «нерв», который необходим любому качественному детективному повествованию, и каждый факт, кажущийся поначалу незыблемым и точным, в какой-то момент странным образом переворачивается и превращается в труху. Помните замечательную фразу из сериала «Твин-пикс»: «Совы — не то, чем кажутся»? Так вот в «деле Мэри Бейкер» подобными «совами» является почти всё.

Несмотря на крайнюю запутанность истории гибели этой женщины, имеет смысл уделить ей сейчас некоторое время и изложить фабулу произошедшего хотя бы в самом общем виде. Итак, ранним утром 12 апреля 1930 года на дороге в сельской местности возле федеральной сельскохозяйственной исследовательской фермы в Александрии, штат Вирджиния, был найден пустой автомобиль. Упомянутая ферма являлась местом, где в те годы проводились эксперименты по выращиванию конопли, которая, помимо источника наркотика, является и весьма ценным техническим растением.

Это так, к слову.

При осмотре автомашины были обнаружены следы крови, свидетельствовавшие о борьбе в салоне. Автомобиль принадлежал Мэри Бейкер, и подозрительные следы, разумеется, рождали обоснованные опасения за судьбу женщины. Началась поисковая операция, которая увенчалась через несколько часов обнаружением тела убитой женщины. Труп оказался спрятан в водопропускной трубе большого диаметра, уложенной под так называемой Военной дорогой — грунтовым шоссе, протянувшемся между территорией исследовательской фермы и восточной стеной Арлингтонского мемориального кладбища.

Мэри Бейкер, убитая вечером 11 апреля 1930 года в районе Арлингтонской экспериментальной фермы. Гарри Пауэрс проверялся на возможную причастность к этому загадочному преступлению.

Последующее судебно-медицинское вскрытие показало, что Бейкер была жестоко изнасилована, сильно избита и застрелена из пистолета. Пистолет найти не удалось. Время наступления смерти определялось как ранний вечер 11 апреля, то есть в интервале от 18 до 21 часа.

Исследование салона криминалистами позволило сделать вывод о том, что практически все личные вещи Мэри Бейкер пропали. Это рождало обоснованное предположение об ограблении потерпевшей. Предположение это получило вроде бы убедительное подтверждение после того, как днём 13 апреля — спустя менее двух суток с момента совершения преступления — были взяты под стражу два парня, пытавшиеся продать маленькую подушечку, принадлежавшую убитой женщине, и её кошелёк. Этих неосторожных ребят звали Джеймс Воллин (James Vollin) и Фрэнк Смит (Frank Smith) — оба были чернокожими безработными — и это, казалось, всё объясняло.

Дело было объявлено раскрытым, о чём и написали газеты. Один из негров через некоторое время дал признательные показания, разумеется, сделал он это под сильным давлением — проще говоря, после жестоких побоев — но такого рода пустяки никого не волновали. В общем, расследование уже как будто бы сюрпризов не сулило. Однако… Далее последовали феерические открытия, перевернувшие картину случившегося буквально с ног на голову. Сначала в рабочем столе убитой женщины была найдена её интимная переписка, из которой следовало, что жертва вела очень и очень активную половую жизнь. Помимо «штатного» любовника — семейного мужчины с двумя детьми, приезжавшего к ней из штата Вашингтон — Мэри позволяла себе то, что в русском языке обозначается глаголом «гульнуть». У неё регулярно происходили нерегулярные встречи со случайными партнёрами, для чего Мэри Бейкер отправлялась в гостиницы с почасовой сдачей номеров, где её хорошо знали. Распущенная половая жизнь очень контрастировала с тем обликом тихой и богобоязненной женщины, который Мэри старательно создавала. В этой связи достаточно сказать, что буквально за несколько часов до смерти она в обществе подруги посетила службу в храме… Воистину в тихом омуте черти водятся!

Но это было ещё не всё. Через неделю с момента убийства были найдены пропавшие вещи Мэри. И самое интригующее в этой находке заключалось в том, что среди них оказались мужские перчатки из свиной кожи, которые, по мнению полицейских, оставил убийца.

Эти события радикальным образом изменили первоначальные оценки трагедии и отправили расследование воистину в «кроличью нору». Или глубокий омут, если использовать более понятный для русскоязычного читателя образ. В течение первых 15 недель расследования в статусе подозреваемых побывали по меньшей мере 23 человека и, кстати, нет уверенности в том, что это число окончательное!

Место обнаружения тела Мэри Бейкер в трубе-водоводе под дорогой на окраине Арлингтонской экспериментальной фермы.

Тем поразительнее полное фиаско расследования. Убийца Мэри Бейкер к сентябрю 1931 года — то есть спустя полтора года с момента совершения преступления — оставался не найден. В этом месте автор не может не отметить того, что считает расследование убийства Мэри Бейкер намного более интригующим и запутанным, нежели расследование убийства Элизабет Шорт, так называемого «Чёрного георгина»2. И тем удивительнее полная безвестность первого на фоне непомерно раздутой мрачной славы второго.

И вот теперь по прошествии полутора лет родилась версия о возможной связи Гарри Пауэрса и Мэри Бейкер. Последняя вела активную переписку как с любовниками, так и с кандидатами в таковые, а Гарри Пауэрс также имел склонность упражняться в эпистолярном жанре. В апреле 1930 года он активно разъезжал по штатам Восточного побережья и появлялся в столице страны городе Вашингтоне — а именно там Мэри Бейкер и работала.

Для допроса Уилльяма МакКласки городской детектив Карл Саузерн буквально в течение часа набросал перечень из 30 проверочных вопросов, которые надлежало задать тюремному сидельцу. При их проверке следовало иметь в виду, что Пауэрс в своих поездках и при знакомствах почти всегда представлялся не принадлежащими ему именами, что крайне затрудняло верификацию получаемой информации.

В этом отношении ситуацию ещё более запутало неожиданное для всех должностных лиц появление отца Пауэрса. Да-да, отец обвиняемого оказался жив и вполне здоров, хотя все, знавшие Гарри, пребывали в уверенности, что тот лишился родителей много лет назад.

13 сентября Уилко Дрент (Wilko Drent) — а именно так звали отца Пауэрса, сам позвонил в полицию Кларксбурга и заявил о готовности ответить на любые вопросы, если таковые возникнут. Мужчина сразу уточнил, что не поддерживает отношения с сыном около 10 лет, а потому ничего не может сказать о его проделках за эти годы, но может сообщить детали детства и отрочества Гарри. Отвечая на вопросы о деталях собственной биографии, Уилко Дрент сообщил, что родился в 1862 году, а его жена Джанти, в девичестве Уольтижёр (Jantje Woltjer), была на год младше. Джанти умерла в 1927 году и не стала свидетельницей позора сына.

Уилко Дрент особо подчеркнул, что если его сын действительно виноват в том, что пишут газеты, то он должен понести наказание без какого-либо снисхождения, поскольку в семье Дрентов никто и никогда не оправдывал преступления и не учил сына нарушать закон.

По словам отца, будущий Гарри Пауэрс родился 17 ноября 1892 года, то есть в середине сентября ему шёл 39-й год. При рождении мальчик получил имя Харм Дрент (Harm Drenth). Его родная сестра Гритжи Дрент (Grietje Drenth) была старше на шесть лет, в 1931 году она была замужем за Эвертом Шрёдером (Evert Schroeder) и не поддерживала отношений с младшим братом много лет.

Семья поначалу жила в Голландии, однако в 1910 году перебралась в Соединённые Штаты и обосновалась в штате Айова в городе Сидар-Рэпидс. Источником доходов семьи являлось фермерство, однако Харм к такого рода труду был приспособлен плохо — он был физически слаб, плохо видел, в общем, это был увалень и обуза, а не опора дома. Он никогда ничему не учился, но имел хорошо подвешенный язык, а кроме того, любил читать развлекательные книжки в мягкой обложке, преимущественно про индейцев, Дикий Запад и частных сыщиков. Благодаря своей начитанности [пусть и весьма специфической] он мог производить на людей хорошее впечатление и казался намного более эрудированным, нежели это было на самом деле.

В районе 1920 или 1921 года он ушёл из семьи и более не возвращался. Связь с ним окончательно была потеряна в 1926 году после того, как Дренты перебрались в Вирджинию. Уилко Дрент даже не был уверен в том, известно ли сыну место его нынешнего проживания.

15 сентября 1931 года американцы увидели на страницах газет Уилко Дрента, отца Гарри Пауэрса, и его зятя Эверта Шрёдера.

Уилко Дрент, отвечая на вопрос о возможном наличии у сына сундука с личными вещами матери, заверил детектива Саузерна в том, что никаких вещей Джанти тот не имел и иметь не мог, поскольку все связи с семьёй прервал за несколько лет до ухода её из жизни. А это означало, что сундук с женскими вещами, который Гарри Пауэрс привёз в дом Луэллы Штрётер после бракосочетания, не имел к его матери ни малейшего отношения.

В середине сентября 1931 года Гарри Пауэрса из окружной тюрьмы перевели в тюрьму штата в городе Маундсвилль (Moundsville), расположенном в 80 км севернее Кларксбурга. Там содержались осуждённые по приговору судов, между тем по делу Пауэрса ещё даже не собралось Большое жюри, а потому перевод обвиняемого в полноценную тюрьму представлял собой событие до некоторой степени экстраординарное. Причиной перевода послужили опасения властей штата, связанные с обеспечением безопасности известного всей стране арестанта. Небольшой штат окружной тюрьмы и малочисленная полиция Кларксбурга банально не смогли бы предотвратить «суд Линча», вероятность которого возрастала с каждым днём. Помимо толпы буйных реднеков, на расправу с ненавистным детоубийцей могли решиться как соседи Пауэрса по окружной тюрьме, так и охранявшие его сотрудники службы шерифа. Для того чтобы максимально обезопасить Гарри и дать ему шанс дожить до суда, его и перевели в тюрьму в Маундсвилле, хотя подчеркнём ещё раз, такое перемещение нарушало правоприменительную практику тех лет.

Если следовать хронологии событий, то следующим в ряду интересных происшествий следует упомянуть скоропостижную смерть Мэри Кейт Коллинз, той самой второй жены Пауэрса, что заявила о себе в начале сентября. Через месяц женщина родила здорового мальчика, и всё вроде бы в её жизни было неплохо, но в середине октября Мэри заболела тем, что в те времена называли «инфлюэнцией», то есть сезонным заболеванием вроде гриппа, простуды или воспаления лёгких. На состоянии женщины неблагоприятно сказались, по-видимому, недавние роды и слабый иммунитет, во всяком случае, болезнь быстро приобрела неблагоприятное течение, и 25 октября Мэри Кейт скончалась.

То, что 24-летняя женщина умерла от неопасного по нынешним меркам заболевания, весьма выразительно свидетельствует о колоссальном прогрессе медицины за последние 90 лет. При отсутствии антибиотиков даже совершенно здоровые люди могли сойти в могилу от гриппа или флюса, даже тривиальная лопнувшая мозоль могла привести к сепсису, особенно у лиц, страдавших диабетом. Персона Мэри Кейт Коллинз, второй жены Гарри Пауэрса, является одной из самых загадочных в истории преступлений этого человека, и нам остаётся сейчас только пожалеть о том, что эта женщина не была надлежащим образом допрошена и не прояснила очень важные аспекты своих отношений с мужем. Чуть ниже ещё будет сказано несколько слов об этой очень странной истории двоежёнства жестокого убийцы, в которой, по-видимому, имеется большой скрытый смысл, не замеченный современниками тех событий.

В октябре в Кларксбурге заработало Большое жюри, изучавшее собранный в отношении Гарри Пауэрса обвинительный материал. Федеральные преступления — те, что преследовались Почтовым ведомством и Бюро «сухого закона» — к компетенции окружного Большого жюри не относились, а потому остались за рамками его заседаний. Большое жюри исследовало доказательную базу обвинений Гарри Пауэрса в убийствах Асты Эйчер и её трёх детей, а также Дороти Энн Лемке. Сам обвиняемый в работе Большого жюри участия не принимал, хотя его адвокат Эдвард Лоу посещал все заседания и в ходе телефонных разговоров с клиентом обсуждал всё увиденное и услышанное. Во вторник 10 ноября Большое жюри вынесло вердикт, согласно которому обвинительный материал признавался достаточным и достоверным для представления его в открытом судебном процессе с участием присяжных.

А уже в ночь на 12 ноября Пауэрса забрали из тюрьмы в Маундсвилле и под усиленной охраной перевезли в Кларксбург. Поскольку теперь подготовка к судебному процессу выходила на финишную прямую, его необходимо было держать рядом с окружным судом для представления судье по первому требованию. Именно во время перевозки Пауэрс узнал об обвинительном вердикте Большого жюри — адвокат ему об этом ещё не успел сообщить. Выслушав рассказ одного из охранников, Гарри флегматично пробормотал: «Ну, я этого и ожидал» («Well, I expected that»). Было заметно, что его не особенно взволновало услышанное, в ту минуту он гораздо больше опасался похищения и линчевания и всякий раз начинал нервно оглядываться, если автомобиль притормаживал или останавливался.

Вообще же, по воспоминаниям охранников, имевших дело с Пауэрсом в те месяцы, он был очень труслив и не мог скрыть своё малодушие, хотя и пытался это делать. По прибытии в окружную тюрьму в Кларксбурге в ранние часы 12 ноября Гарри первым делом осведомился о том, накормят ли его после дороги, после чего заявил, что хотел бы повидаться со своей супругой Луэллой.

Надо сказать, что Лулу неоднократно навещала своего благоверного в тюрьме, но ни разу не пришла в суд. Такое поведение явно не было случайным, Луэлла явно поддерживала мужа, но не хотела, чтобы это видели окружающие. Вообще же, не подлежит сомнению то, что эта дамочка была намного хитрее, чем хотела казаться, выражаясь метафорически, можно сказать, что у неё имелось не только второе дно, но и третье, и даже четвёртое. Всё связанное с Луэллой являлось в действительности не тем, чем казалось на первый взгляд.

Луэлла Пауэрс.

В течение второй половины ноября и начала декабря 1931 года защита Пауэрса заявила ряд ходатайств, которые рассмотрел назначенный на рассмотрение дела судья Джон Саузерн, однофамилец городского детектива, но не его родственник. Самым важным прошением представлялась просьба перенести судебный процесс в любой другой округ штата Западная Вирджиния. Мотивация адвоката представлялась довольно очевидной — крайне негативное к обвиняемому настроение местных жителей делало невозможным отбор непредвзятого жюри присяжных, что нарушало конституционное право Пауэрса на честный и объективный суд. Джон Саузерн вполне ожидаемо это прошение отклонил, мотивировав собственное решение нежеланием затягивать рассмотрение дела. По сути же он просто не хотел выпускать из рук сенсационный процесс, суливший известность в общегосударственном масштабе.

А вот другое ходатайство, связанное с просьбой назначить психолого-психиатрическую экспертизу Пауэрсу, судья удовлетворил. Амбулаторную экспертизу, то есть в тюремных стенах, в оставшиеся до суда недели провёл местный доктор Хейнс (H. H. Haynes), установивший прекрасные отношения с обвиняемым. Он до такой степени очаровал Пауэрса, что тот завёл с ним переписку. Хотя доктор в своём заключении констатировал полную вменяемость и подсудность Пауэрса, последний не изменил своего отношения к Хейнсу и продолжил строчить тому свои цидулки не реже одной в неделю [а порой гораздо чаще]. Судя по всему, Пауэрс скучал по своим письменным экзерсисам, которым предавался на протяжении многих лет, и потому был рад любой возможности накропать пару страничек безо всякого к тому формального повода.

Судебный процесс проходил в первой декаде декабря и уложился в четыре дня — с 7 до 10 число включительно — что следует признать совершенно необычным для такого рода сенсационных судов. Поскольку интерес к процессу был исключительно велик — одних только журналистов насчитывалось более 110 человек! — суд прошёл в самом крупном общественном здании Кларксбурга, так называемом старом оперном театре под названием «Opera house».

Судья Джон Саузерн, однофамилец городского детектива Карла Саузерна, вёл процесс по обвинению Гарри Пауэрса в убийстве Дороти Энн Лемке и членов семьи Эйчер.

В самом начале процесса Пауэрс заявил о своей полной невиновности и подтвердил слова отца о рождении в ноябре 1892 года. Адвокат сообщил, что рекомендовал подзащитному отказаться от дачи показаний и тот согласился последовать этому совету, но, возможно, в дальнейшем данное решение будет пересмотрено. Подсудимый явно упивался всеобщим вниманием и, сидя на своём месте на сцене, периодически поглядывал в зрительный зал, широкой улыбаясь.

Корреспондент газеты «The sunday star», наблюдавший за ходом судебного процесса от начала до конца, в номере от 13 марта 1932 года так описал поведение Пауэрса во время заседаний: «На сцене, где когда-то выступали знаменитые актёры, Пауэрс сидел и жевал жвачку, пока выбирали присяжных. Только один раз за четыре дня суда неподвижность Пауэрса рухнула. Тогда он заплакал, упомянув имя своей «дорогой жены» — женщины, которая оставалась верной ему, пока он отправлял страстные любовные письма длинному списку «потенциальных невест.»3

По большому счёту суд никаких особенных чудес или неожиданностей не принёс и больших загадок не загадал. Доказательная база виновности подсудимого в этом очерке изложена довольно подробно, так что аргументация обвинения в целом понятна всякому, дочитавшему до этого места.

Самой любопытной частью суда явились показания Гарри Пауэрса, которые тот пожелал дать 9 декабря на третий день процесса. Нельзя не признать того, что подсудимый был весьма дотошен в изложении деталей и явно не уклонялся от вопросов, казавшихся неудобными или опасными. Он весьма рационально признавал то, что невозможно было отрицать — знакомство с убитыми через брачное агентство, переписку, предложения создать семью.

По существу его главным аргументом в собственную защиту стало введение в сюжетную линию иных людей, которые якобы увозили от него женщин и детей и в последующем их умерщвляли. Одного из них звали Чарльз Роджерс (Charles Rogers), а другого Сесил Джонсон (Cecil Johnson). Разумеется, эти люди были знакомы Гарри Пауэрсу, и именно по этой причине трупы миссис Лемке и миссис Эйчер с детьми оказались закопаны возле гаража Пауэрса. Дескать, именно так злобные знакомцы «подставляли» ни в чём не виновного Гарри, а он ни сном ни духом не ведал об убийствах своих невест до тех самых пор, пока полицейские не стали избивать его на допросе. Тогда-то он и сообразил, что траншея возле его гаража вовсе не случайно оказалась закопана во время его отъезда в Чикаго! Там-то, должно быть, подлые приятели и скрыли трупы!

Гарри Пауэрс вываливал в уши присяжным бесчисленные детали своих поездок с Астой Эйчер и Дороти Лемке. Про то, как миссис Лемке велела сначала отвезти её в город Фэйрмонт (Fairmount), штат Западная Вирджиния, оттуда в Пэрис (Paris) в штате Иллинойс, как она обманула его доверие и убежала с его приятелем Сесилом Джонсоном (Cecil Johnson), с которым он же сам её познакомил ранее. Причём этот побег был согласован заранее, вот только он не сразу это понял! Рассказывая эту жалостливую историю, Пауэрс пустился в мельчайшие детали, повествуя о том, как он отыскал записку сбежавшей невесты в своём автомобиле, а затем отыскал и саму беглянку, обедавшую в ресторане в обществе этого самого Джонсона. Он подсел к ним, и они поговорили по душам.

«Опера хаус» — старый оперный театр в Кларксбурге стал местом проведения в декабре 1931 года сенсационного судебного процесса над Гарри Пауэрсом.

Адвокат, разумеется, всячески подыгрывал Пауэрсу, задавая наводящие вопросы и всячески изображая искреннее внимание. Не вызывало сомнений, что весь этот спектакль, разыгранный на оперной сцене двумя пошлыми актёрами, был заранее тщательно продуман и отрепетирован. Адвокат Лоу потребовал приобщить к уликам письмо таинственного Роджерса, датированное 6 июня 1931 года — это письмо должно было доказать правдивость существования этого человека.

Не без пафоса адвокат рассказал, что просил полицейские органы организовать розыск Сесила Джонсона и Чарльза Роджерса, однако «законники» не стали себя утруждать и отделались формальными отговорками, согласно которым факты существования упомянутых людей не нашли подтверждения. А между тем Роджерс проживал в Питтсбурге, но разве туда из Западной Вирджинии выезжали детективы?!

Объективности ради следует признать, что весь этот мелодраматический пафос уходил как вода в песок и совершенно никого не убеждал. Если поначалу сидевшие в зрительном зале люди внимательно слушали болтовню подсудимого, то спустя уже полчала всякое упоминание Сесила Джонсона и Чарльза Роджерса вызывало у присутствовавших хорошо различимый смех. Завиральность россказней о неких приятелях, убивших и закопавших подле гаража Пауэрса знакомых ему женщин и подбросивших их вещи как в траншею, так и внутрь гаража, представлялась очевидной.

Если защита Пауэрса действительно строилась на подобной аргументации, то следовало признать, что защиты у него не существовало вовсе.

Сложно сказать, понимал ли сам Пауэрс всю тяжесть своего положения. Должно быть, понимал, в сущности, он был далеко не глупым человеком и, ориентируясь по реакции смеявшихся слушателей, должен был понять, что рассказ его вообще не произвёл впечатления на слушателей. Но отступать ему было некуда, и он доиграл партию до конца — вздорно, нелепо и совершенно неубедительно…

Вверху: сцена «Опера хаус» во время проведения судебного процесса над Гарри Пауэрсом. Внизу: жюри присяжных выходит из двора «Опера хаус» для посадки в автобус, который должен отвезти присяжных в Тихую лощину для осмотра гаража Гарри Пауэрса.

Вердикт, вынесенный на следующий день, оказался вполне предсказуем. Наверное, никто из числа следивших за этим судебным процессом не сомневался в том, каким он окажется. Как пошутил один из репортёров, к Пауэрсу остались всего два вопроса, и оба они интересны только палачу, а именно: сколько осуждённый весит и каков его рост?

Сам же подсудимый выслушал вердикт присяжных, признавших его виновным и не заслуживающим снисхождения, совершенно спокойно. Можно даже сказать, достойно. Он лишь поинтересовался у судебного маршала, не пора ли отправляться на ужин? И, как рассказали через несколько часов тюремные охранники, в тот вечер Гарри поел с необыкновенным аппетитом, хотя еда была на редкость неаппетитна — отварной картофель, капуста, хлеб. И всё! Большинство подсудимых, узнав о предстоящей смертной казни, на несколько дней впадают в апатию, отказываются от еды и становятся неконтакты — это хорошо известная реакция нервной системы на сильный стресс — но Гарри Пауэрс, как видим, оказался не таков и аппетит не утратил.

Что последовало далее?

Адвокат заявил, что намерен добиваться отмены приговора и назначения нового суда по формальным основаниям, поскольку его подзащитный не получил справедливого правосудия в округе Харрисон. Дескать, присяжные были предвзяты, зал настроен крайне недружественно, судья отклонял все ходатайства защиты… Проницательный читатель без труда догадается о результате попытки адвоката Лоу отменить приговор — ничего из этой затеи не вышло.

Дражайшая супруга Луэлла, сказавшись очень больной, в зале суда ни разу не появилась. Её родная сестра повела себя точно так же. Репортёры очень хотели увидеть женщин после того, как судья Джон Саузерн приговорил Пауэрса к повешению во второй половине марта 1932 года. Если раньше Лулу отказывалась от встреч с представителями прессы, то теперь она поняла, что интерес к собственной персоне можно неплохо монетизировать, и разговаривала с репортёрами, готовыми заплатить за 15-минутное интервью 50$ или более.

Пауэрс в ожидании исполнения приговора написал стихотворение, которое сам же объявил «песней», очевидно, надеясь на то, что отыщется некий композитор, способный положить его стишата на музыку. Содержание эпической рулады было пошленьким, в точности соответствовавшим тогдашней моде на короткие любовные песенки. Называлось творение убийцы довольно банально, можно даже сказать пошло «Я буду ждать тебя, дорогое сердечко». Преступник направил собственное творение в редакции нескольких газет, которые разместили соответствующие короткие заметки. Поэтические потуги убийцы общественного интереса не вызвали и «песня» Пауэрса своего композитора не нашла.

Во второй половине декабря она приняла нескольких журналистов, лёжа в кровати и старательно изображая некое потрясение [непонятно, правда, чем именно это потрясение было вызвано]. Интервью её оказались совершенно безлики и неинтересны, она явно не намеревалась изливать душу. Единственный интересный момент, заслуживающий быть сейчас упомянутым, оказался связан с ответом Лулу на вопрос о том, что более всего из произошедшего в ходе судебного процесса её поразило. Она заявила, что не может объяснить, почему её муж настаивал на том, будто ему 39 лет, а не 44… Честное слово, трудно отделаться от ощущения, что эта дамочка издевалась над репортёром!

Чем занимался осуждённый в ожидании исполнения приговора?

О-о, у него была масса дел! Во-первых, он написал песню под названием «Я буду ждать тебя, дорогое сердечко» («I’ll wait for you, dear heart»). Посвящена она была его дражайшей супруге Луэлле. Ну, кто бы сомневался, верно?

Этот снимок сделан 7 декабря 1931 года во дворе «Опера хаус». Окружной шериф Уилльям Гримм сопровождает Гарри Пауэрса от автомашины в зал заседаний.

Во-вторых, он заказал себе новый костюм, в котором предполагал быть повешенным. Тюремными правилами дозволялось смертнику выбрать одежду, в которой тот желает встретить смерть, вот Пауэрс и выбрал новый костюм в мелкую полоску.

В-третьих, он озаботился собственным жизнеописанием и накропал довольно внушительную рукопись, которую передал доктору Хейнсу с пожеланием опубликовать сей опус после казни. Труд назывался простенько и со вкусом — «История жизни» («Life Story») — что навевало некоторые параллели с Адольфом Гитлером. Ну, а что, тот написал в тюрьме «Mein kamph», а Пауэрс — «Life Story». Работа эта была успешно закончена, и к середине марта Гарри отдал написанное Хейнсу.

Определённый интерес представляет последнее желание смертника Гарри Пауэрса. Кто-то может подумать, будто чревоугодник попросил приготовить какое-нибудь необычное или хотя бы вкусное блюдо и… ошибётся. Последнее желание убийцы оказалось куда необычнее. Начальник тюрьмы в Маундсвилле, где содержался Гарри, впоследствии признался, что это было одно из самых странных и неожиданных желаний, о которых ему доводилось слышать. Пауэрс попросил сфотографировать самого себя в новом костюме — том самом, в котором ему предстояло быть повешенным — и передать фотоснимок его супруге Луэлле.

Такая фотография была сделана 17 марта 1932 года, накануне казни, в тюремной фотостудии, и снимок был передан его вдове. Поскольку Пауэрс не имел галстука, кто-то из тюремных работников выручил его и передал для фотосъёмки светло-серый галстук, совершенно не соответствовавший костюму.

На следующий день перед тем, как повести Пауэрса к виселице, этот галстук ему вновь повязали.

Что же касается места захоронения — на сей счёт смертник в Западной Вирджинии также мог высказать свои пожелания — то Пауэрс заявил, что не хочет обременять Луэллу тяжкими хлопотами, и потому предпочитает покоиться на тюремном кладбище.

Смертный приговор был приведён в исполнение в 21 час 18 марта 1932 года в тюрьме штата Западная Вирджиния в городе Маундсвилле. Пауэрс был выведен из камеры в 20:52, его провели в соседнее помещение, где уже была собрана виселица, окрашенная в белый цвет. Там находились приглашённые на казнь свидетели, общее число людей, наблюдавших приведение приговора в исполнение, составило 24 человека.

На эшафот вели 13 ступеней, Пауэрс преодолел их, удерживаемый под руки начальником тюрьмы Скроггинсом (A. C. Scroggins) и заместителем последнего Бриллом (C. E. Brill), впереди них шёл тюремный капеллан Эрл Гейзи (Earle M. Geisey), читавший молитву.

Ещё одна фотография, сделанная 7 декабря 1931 года во дворе «Опера хаус». Окружной шериф Уилльям Гримм сопровождает Гарри Пауэрса от автомашины в зал заседаний.

Начальник тюрьмы предложил Пауэрсу сказать несколько слов, тот отказался. Брилл тут же набросил на голову смертника чёрный капюшон, сверху затянул петлю и дёрнул рычаг, открывавший «западню». Створки раскрылись, и Пауэрс провалился вниз.

Его смерть была констатирована в 21:03, то есть через 11 минут после выхода из камеры. Труп был перевезён на тюремное кладбище в местечке Томс-Ран (Toms Run) в 80 км юго-западнее Кларксбурга, где находилось тюремное кладбище, и предано там земле. Могила Гарри Пауэрса сохранилась до сих пор [хоть это и может показаться удивительным].

О чём ещё, пожалуй, следует упомянуть?

Доктор Хейнс дал несколько интервью репортёрам, рассказав о том, что в своей биографии Гарри Пауэрс признался в убийствах миссис Лемке и членов семьи Эйчер, хотя при жизни он категорически настаивал на собственной невиновности и доказывал, что стал жертвой судебной ошибки. Хейнс обещал опубликовать полученный от Пауэрса текст, но этого не случилось. Что помешало доктору, сказать сейчас сложно, во всяком случае автор при подготовке этого очерка не нашёл тому никаких объяснений.

Луэлла Пауэрс хотя и страдала по несчастному убиенному мужу и даже убеждала всех в том, что у неё отнимаются ноги, тем не менее прожила ещё довольно долго и умерла в 1957 году, причём бодро ходила на своих ногах до последнего дня. Видимо, отнявшиеся ноги отнялись не до конца…

Спустя неделю со времени казни Пауэрса — если точнее, то 26 марта — начальник тюрьмы Скроггинс созвал репортёров для последней сенсации, связанной со ставшим знаменитым узником. Он объявил о том, что Пауэрс вручил ему запечатанное письмо, которое надлежало вскрыть после казни, и начальник тюрьмы вознамерился сделать это в присутствии представителей прессы.

Что он и проделал. Из репортажей журналистов, присутствовавших в кабинете Скроггинса, нам известно, что тот сначала прочитал письмо про себя, страшно заволновался и даже подошёл к окну, чтобы перевести дыхание. После чего объявил, что письмо это нужно сначала показать адвокату Лоу… Репортёры собрались было покинуть кабинет, но Скроггинс переменил решение и прочёл-таки послание Гарри Пауэрса. Честно говоря, эти театральные ужимки мистера Скроггинса не совсем понятны, поскольку письмо смертника оказалось коротким и не содержало в себе никаких особых откровений.

Текст гласил: «Настоящим удостоверяю, что я предоставил своему медицинскому консультанту (речь о докторе Хейнсе — прим. А. Ракитина) искренний и исчерпывающий письменный отчёт о своей жизни, в котором описал все свои поступки, хорошие или плохие, полностью, и что отчёт этот правдив, как описано. Никогда при совершении или после совершения каких-либо моих поступков я не испытывал ни сожаления, ни раскаяния. С другой стороны, я испытывал чувство удовлетворения. Я знаю, что я не являюсь юридически невменяемым, но я знаю, что я ненормален. Обычно я добр и ласков, но временами меня охватывает непреодолимое желание. В такие моменты я не испытываю ни страха, ни сочувствия. Я такой не потому, что хочу быть таким. Должно быть, я таким родился. Я сказал правду. Гарри Пауэрс.»4

Могила Гарри Пауэрса на тюремном кладбище возле небольшого поселения Томс-Ран.

На этом, пожалуй, можно остановиться и сказать, что история «дома смерти» в Тихой лощине рассказана в полной мере. Точнее, в каноническом её виде.

Хотя о полноте этой самой канонической истории Пауэрса можно спорить.

Принадлежность руки, найденной на пепелище дома Штрётеров, так и не была установлена, был ли этот человек убит Пауэрсом или его супругой и её сестрой — неизвестно. Сам Пауэрс отрицал свою осведомлённость на сей счёт, настаивая на том, что эта рука никак не связана ни с ним самим, ни с его женой. Но этот человек врал до самой своей смерти, и надо быть очень наивным, чтобы верить его утверждениям.

Уже в XXI столетии некоторые американские криминологи попытались реконструировать возможный мартиролог Гарри Пауэрса, изучая статистику исчезновений женщин в северо-восточных штатах США в период с 1927 по 1931 годы. Важнейшим критерием отбора возможных жертв являлась переписка без вести пропавших женщин, связанная с их поисками женихов — ведь именно посредством подобной переписки Пауэрс и осуществлял поиск и отбор будущих жертв. Список получился огромным — приблизительно 50—55 случаев исчезновения женщин могут быть связаны с криминальной активностью Пауэрса.

Разумеется, правду мы никогда уже не узнаем, но предположение о большом криминальном опыте Гарри Пауэрса и значительном числе его жертв [намного более пяти официально признанных], кажется почти несомненным.

В этой связи представляется не лишённой интереса версия о соучастии сестёр Штрётер в творимых Пауэрсом злодеяниях. Начальник полиции Дакворт полагал, что Лулу Пауэрс вовсе не жертва обстоятельств, а злонамеренная помощница своего мужа. Доказать это Дакворт не смог, хотя и очень хотел, но ход его рассуждений представляется заслуживающим внимания. Он исходил из того, что торговля Луэллы не могла принести тех денег, которыми та располагала, стало быть, источник её сбережений является криминальным. Даже если она сама никого не убивала, а лишь получала деньги от мужа, тем не менее деньги эти получены за убийства. Логика железная — тут особо и спорить не о чем — хотя Дакворту так и не удалось обосновать собственную уверенность юридически корректно.

Сообщения о последних днях жизни Гарри Пауэрса и его казни привлекали внимание представителей прессы на протяжении всего марта 1932 года. Зачастую заголовки выносились в «шапку» страницы, дабы привлечь внимание читателей. Эта деталь убедительно свидетельствует об интересе публики к истории жизни и смерти жестокого убийцы. Эта иллюстрация демонстрирует несколько таких «шапок» из разных газетных номеров.

Говоря о Пауэрсе, невозможно пройти мимо истории его отношений со второй женой — Мэри Кейт Коллинз. Он не убил эту женщину и даже прожил с нею три недели в полной тайне от Луэллы. Очевидно, что убийца испытывал к Мэри сложные чувства и, скорее всего, имел некие планы на возможное продолжение отношений.

Трудно отделаться от подозрения, что Гарри Пауэрс в какой-то момент озаботился подготовкой «запасного аэродрома» и всерьёз раздумывал над тем, чтобы закончить подзатянувшуюся семейную жизнь с малосимпатичной женщиной, которая к тому же была старше него на шесть лет. Разумеется, Гарри мог просто убежать от Лулу, но такому, как он, любителю морочить всем головы подобный побег вряд ли был интересен. Пауэрс, скорее всего, планировал реализовать некую задумку по быстрому обогащению на смерти любимой супруги. Его затея с тайным страхованием жизни Луэллы сильно смахивала на подготовку убийства, собственно, потому-то страховой агент и отказался участвовать в предложенном мероприятии.

Если бы преступник смог реализовать свой коварный план, то он спокойно вернулся бы к Мэри Кейт, наплёл бы ей живописную сказку про дорожно-транспортное происшествие и временную потерю памяти, а затем продолжил бы жить под фамилией Диксон, под каковой и был известен второй жене. Возможно, предложил бы уехать куда-нибудь в Техас или Калифорнию — для того, чтобы обрубить все концы и не повстречаться с людьми, которые могли знать его под другой фамилией. А деньги, полученные по страховому полису безвременно почившей Луэллы, явились бы замечательной кислородной подушкой, облегчившей начало жизни с чистого листа.

Это очень вероятный, точнее правдоподобный, вариант развития событий, хотя, конечно же, абсолютно недоказуемый.

Гарри Пауэрс и убитые им девочки Эйчер.

Почему Лулу не приходила в суд, чтобы поддержать мужа, к которому, судя по всему, относилась очень хорошо?

Ответов может быть несколько, в принципе, каждый читатель может самостоятельно поразмышлять на эту тему. Автор склонен думать, что неявка жены свидетельствует о её причастности к преступлениям Пауэрса. Лулу опасалась спровоцировать гнев мужа, вынужденного в одиночку отдуваться за грехи, в которых повинны были оба [либо даже все трое, если считать Еву Штрётер]. Автор не настаивает на этом суждении, но оно представляется не лишённым смысла. То, что Пауэрс буквально накануне казни сфотографировался и послал благоверной супруге свой последний фотопортрет, похоже на эдакий многозначительный и полный скрытого символизма жест, дескать, смотри и помни, душечка, ты жива лишь потому, что я умер, не сказав лишнего.

Возможно, автор сейчас награждает негодяя излишним великодушием, но нельзя не признавать того, что Гарри Пауэрс умер гораздо достойнее, чем жил. И будучи под следствием, жену свою всячески выгораживал. Хотя, если бы только он захотел втянуть её в эту грязную историю, никто бы ему помешать не смог. Напротив, начальник полиции Дакворт лишь одобрил бы подобное поведение Пауэрса.

Но этого, однако, не случилось.

Это печальная история, о которой вряд ли можно сказать, что добро в ней победило. Она оставляет привкус горечи и досады, ощущение недосказанности и загадки, так и не разгаданной до конца.

По прибытии в офис окружного прокурора Хендрикса немедленно провели в кабинет Дозье. Арестованный шёл с опущенной головой и смотрел под ноги, поэтому с большой вероятностью он даже не понял, что в просторной приёмной на диванах и стульях сидят те самые женщины-фотомодели, с которыми он работал прежде. Среди них, кстати, находились и две модели из Финикса, чей перелёт и проживание в Блумингтоне были оплачены окружной прокуратурой. Однако все женщины видели Хендрикса и, разумеется, поняли, что означает увиденное.

Правда, никакого явного эффекта вся эта затея с конвоированием в наручниках не возымела в том смысле, что никаких неожиданных дополнений к ранее сказанному никто не сделал. Вообще никто, ни Хендрикс, ни фотомодели, ни Беверли Кратчер.

Как прошёл допрос арестованного в кабинете Рона Дозье.? Да, собственно, никак. Прокурор предложил Хендриксу признать вину и просить о снисхождении и обещал зафиксировать раскаяние в протоколе. Дэвид в ответ заявил, что преступления не совершал и раскаиваться ему перед прокурором не в чем, после чего потребовал вызова адвоката. Дозье пообещал предоставить доступ к адвокату в ближайшее время и ещё немного поувещевал, напомнив попутно о немалой вероятности быть приговорённым к смертной казни за массовое убийство. Хендрикс повторил сказанное почти что слово в слово. Такой вот пустопорожний разговор продолжался минут 10, не более. Формально Дэвид не молчал и реагировал на слова окружного прокурора, но в целом эта беседа была совершенно бессодержательна и непродуктивна.

В конце концов Дозье убедился в том, что бесцельная говорильня лишь тратит его время, и распорядился перевести арестованного в окружную тюрьму, здание которой находилось буквально в 150 метрах от его офиса. Там арестованного встретил начальник этого мрачного заведения Гэри Плоэнс (Gary Ploense), заранее предупреждённый о том, что вечером будет доставлен обвиняемый в убийстве Сюзан Хендрикс и её детей. Плоэнс лично наблюдал за оформлением арестанта и задал несколько вопросов о состоянии здоровья Хендрикса, наличии хронических заболеваний и регулярно принимаемых медицинских препаратах.

Начальник тюрьмы объяснил новичку, что тот отнесён к категории особо опасных, а потому будет помещён в особый коридор, все камеры которого просматриваются из помещения поста охраны. В этих камерах и в коридоре будет постоянно гореть свет, и спать Хендриксу придётся при освещении. Плоэнс пояснил, что такой распорядок установлен не из желания помучить арестантов, а для обеспечения их безопасности, дабы исключить возможность суицида. Начальник тюрьмы, несмотря на своё кажущееся добродушие, не сказал о том, что за Хендриксом будет осуществляться круглосуточное наблюдение и справка о его времяпрепровождении каждое утро будет подаваться окружному прокурору.

Дэвид казался спокойным и вопросов почти не задавал. Он лишь поинтересовался, сможет ли почитать сегодня вечером. Плоэнс ответил, что в каждой камере лежит томик «Библии», и ответ этот как будто бы удовлетворил арестованного. Начальник тюрьмы, впрочем, на этом не остановился и объяснил порядок заказа и получения книг, а также существующие ограничения в этой части [запрет на получение порнографической продукции, газет, содержащих криминальную хронику, и прочего].

После ужина Дэвид встретился со своим адвокатом Хэлом Дженнингсом. Их разговор продлился около часа и закончился в 21:10. Адвокат сообщил, что ознакомился с мотивировочной частью ордера на арест и охарактеризовал её как очень слабую и состоящую сплошь из косвенных улик. Самый серьёзный козырь обвинения — это указание на непереваренную пищу в желудках детей, что может потребовать от защиты привлечения независимого эксперта. Адвокат рекомендовал привлечь к делу Майка Костелло, известного адвоката из Спрингфилда, столицы штата Иллинойс. Костелло хорошо знал специалистов из Медицинской школы Университета Южного Иллинойса и мог помочь организовать независимую судебно-медицинскую экспертизу.

Хендрикс согласился со всеми рекомендациями Дженнингса, и они расстались буквально на 12 часов, чтобы встретиться утром следующего дня в окружном суде на слушании по освобождению под залог.

Дэвид возвратился в камеру и около полутора часов провёл за чтением «Библии», после чего в 22:45 лёг спать. Ночь его прошла в довольно неожиданном формате, если можно так выразиться — он спал час, затем поднимался и час читал «Библию», после чего опять ложился на час… и через час опять поднимался для чтения. Надо сказать, что подобное чередование сна и бодрствования отмечалось и в последующие ночи. Не совсем понятно, являлся ли такой режим своеобразной психотехникой Хендрикса или же перед нами следствие стресса. Однако заслуживает быть отмеченным то обстоятельство, что никаких заметных последствий в виде недосыпания, вялости, снижения тонуса, жалоб на головные боли и прочее такой необычный режим не повлёк — Дэвид чувствовал себя нормально и симптоматику переутомления не демонстрировал.

Утром следующего дня, то есть 6 декабря, арестант был привезён в суд, где присутствовал на коротком заседании по обсуждению возможности освобождения под залог. Дэвид ответил на несколько вопросов судьи, сообщил свои имя и фамилию, подтвердил, что понимает сущность предъявленного ему обвинения, и заявил о своей полной невиновности. Вполне ожидаемо в освобождении ему было отказано, поскольку всем было ясно, что обвиняемого в массовом убийстве выпускать из тюрьмы нельзя.

Едва только репортажи о взятии под стражу Дэвида прошли в вечерних выпусках региональных телепрограмм, дежурному по полицейскому департаменту позвонил некий житель Блумингтона, рассказавший о том, что его дочь слышала от другой девочки необычный рассказ о старшей из дочерей Хендрикс. Согласно этому пересказу пересказа, если можно так выразиться, дочь Хендрикса незадолго до смерти жаловалась на то, что папа её скоро убьёт, потому что больше не любит. В контексте всего произошедшего в ночь на 8 ноября фраза эта выглядела крайне тревожно. Подобное сообщение нельзя было оставить без проверки. Дежурный записал необходимую установочную информацию и уже утром 6 декабря три пары детективов приступили к розыску таинственной девочки.

Дочь мужчины, сделавшего заявление, не знала имени и фамилии девочки, из уст которой услышала подозрительный рассказ, но описала её внешность и сообщила, что той 12 лет. Это выглядело до некоторой степени подозрительно, ведь Ребеке Хендрикс, старшей из дочерей, едва исполнилось 9. Тем не менее, девочку следовало обязательно отыскать и установить источник слуха.

В течение нескольких часов эта задача была решена. Оказалась, что девочка, слышавшая или якобы слышавшая от Ребеки Хендрикс слова о скором убийстве, плохо училась и характеризовалась как «тупенькая». То есть не то чтобы с явной задержкой развития, но где-то на грани нормы… Кроме того, она не знала имени старшей дочери супругов Хендрикс, что сразу же рождало вопрос о причине, по которой Ребека стала бы с нею откровенничать. Тем не менее, девочка настаивала на том, что такой разговор имел место и она в самом деле слышала то, что слышала.

Детективы привезли девочку на допрос в здание полиции, туда же доставили её мать и детского психолога. Во время допроса свидетельницу попросили указать «дочь Хендрикса» на фотографии, для чего выложили перед ней стопку фотоснимков девочек 8—11 лет [в своём большинстве это были дочери местных полицейских]. Фотография Ребеки Хендрикс находилась сверху, и свидетельница сразу же отложила её в сторону, сосредоточившись на изучении прочих фотоснимков. В конце концов она «опознала» убитую Ребеку в дочери патрульного, проживавшего в 45 км от Блумингтона.

Стало ясно, что история не стоит и выеденного яйца, что, кстати, очень часто происходит в тех случаях, когда в роли свидетелей оказываются дети. Увы, но малолетние свидетели склонны подстраиваться пол реакции взрослых, любят фантазировать и совершенно не сознают ответственность за лжесвидетельство — поэтому их допрос всегда является серьёзным квестом для следователя.

Примерно так выглядела ситуация к концу первой зимней недели.

Хотя Хендрикс был арестован, прокурор Дозье понимал, что этот арест явился своего рода авансом, который следовало отработать. Нужны были новые улики, что-то такое, что очень убедительно подкрепило бы «тело обвинений» [«body of evidence» — так в англо-американском праве именуют сумму доказательств вины]. Что можно было сделать ещё для усиления аргументации обвинения, прежде всего вещественными уликами?

Обсуждение возможных решений этой проблемы показало, что следственная группа располагает двумя вариантами, не испробованными ранее. Первый — это обращение к ФБР за помощью в составлении «психологического портрета» убийцы, второй заключался в обработке люминолом всего дома №313 с целью поиска следов крови, не замеченных криминалистами во время работы в ноябре.

Уже 6 декабря в штаб-квартиру ФБР в Квонтико была отправлена коробка с копиями документов, собранных следственной группой. Наибольшую ценность с точки зрения «профилирования» преступника представляли акты судебно-медицинских экспертиз потерпевших и более 200 цветных фотографий, запечатлевших обстановку на месте убийства. Не прошло и недели, как в воскресенье 11 декабря был получен ответ — тот самый «профиль», что интересовал прокурора Дозье и его подчинённых.

К сожалению, мы не знаем автора этого документа, а жаль, было бы нелишним запомнить имя и фамилию того специалиста, что глубоко проник в душу убийцы! В этой связи достойно упоминания то обстоятельство, что Джон Дуглас, создатель отдела вспомогательной следственной поддержки, специализировавшегося на составлении «поисковых психологических портретов» преступников по запросам территориальных органов защиты правопорядка, в своих многочисленных мемуарах ни единым словом не обмолвился об участии в расследовании массового убийства членов семьи Хендрикс. Дуглас в своих книгах многословно и в деталях рассказывает о многих десятках менее резонансных и менее кровавых преступлений, а вот убийство в Блумингтоне странным образом обходит полным молчанием.

Подобная избирательность вряд ли является случайной и не может быть объяснена плохой памятью заслуженного «профилёра». Думается, перед нами умышленное замалчивание тех фактов, которые Дуглас в силу неких причин считает неудобными. На этой особенности воспоминаний уважаемого «профилёра» мной уже было указано в очерке «Кто тихо ходит, тот густо месит», изданном в июле 2023 года в сборнике: Ракитин А. И. «Неизвестные серийные убийцы. Хроники забытых уголовных расследований». Там же я попытался дать объяснение довольно очевидной необъективности Дугласа. Автор не настаивает на безусловной точности высказанных предположений, но уверен, что довольно близок к истине и всех, кому данная тема интересна, отсылает к упомянутому очерку.

Сейчас же нам следует сказать несколько слов о разработанном в ФБР «поисковом психологическом портрете» по существу.

1. Автор «профиля» охарактеризовал убийство Сюзан Хендрикс и её детей как преднамеренное, уточнив, что преступник реализовывал фантазию религиозного характера и руководствовался целью шокировать общественность.

2. Убийца жаждал власти и полного контроля над жертвами.

3. Убийца хорошо знал всех убитых. Этот вывод следовал из того, что повреждения сосредоточены на лицах жертв. Особенно тесная эмоциональная связь существовала между убийцей и Бенджамином, на что указывал тот факт, что максимальная жестокость нападавшего была направлена именно на единственного мальчика.

4. Выбор орудий убийства — топор и нож — не был случаен.

5. То, что орудия убийства были оставлены возле тел жертв [и при этом аккуратно уложены], свидетельствует о религиозном символизме этого поступка.

6. Преступник хорошо знаком с планировкой дома и убитыми.

7. Преступник проживает в районе, предпочитаемом высшей прослойкой среднего класса в непосредственной близости от потерпевших.

В конце 1983 года «поисковые психологические портреты», подготавливаемые Дугласом и его коллегами, ещё не были жёстко структурированы и не следовали тем пунктам, которые впоследствии стали обязательны для документов такого рода. Тот текст на трёх листочках, что получили прокурор Дозье и его подчинённые, больше походил на эссе старшеклассника в произвольной форме, нежели на строгий документ. В нём не было ответов на такие весьма важные вопросы, связанные с личностью убийцы, как его возможная служба в армии, наличие высшего образования [и образования вообще], семейное положение, сексуальная ориентация и тому подобные.

Некоторые пассажи «профиля», мягко говоря, озадачивают. Отсылки к некоему религиозному символизму, ритуализованному поведению и специфике выбора оружия не расшифровываются, и не вполне понятно, почему сделан такой вывод и какое практическое следствие он за собой влечёт. Выбор топора и ножа представляется оптимальным безо всякого «религиозного» подтекста — это лучшее из неспецифического холодного оружия, что можно отыскать в обычном доме. Если бы преступник вооружился каким-либо необычным оружием вроде кистеня или шестопёра, то можно было бы сделать вывод о существовании некоего особого плана и подготовке к нему. Например, если бы убийца воспользовался кадицей — католическим кадилом в виде палицы — то можно было бы увидеть в этом религиозный подтекст. А так… Девять из десяти самых заурядных грабителей, проходя по дому и увидев топор, взяли бы его на всякий случай, сугубо для того, чтобы запугать встреченного обитателя дома.

В общем, «профиль» сотрудников ФБР рождает определённые вопросы. Может быть, некие пояснения по его содержанию были даны прокурору Дозье во время консультации по телефону — этого сейчас никто не знает — но полученный текст полностью устроил главного следователя, который увидел в нём то, что изобличало арестованного Дэвида Хендрикса. По крайней мере так считал Дозье.

Обработка люминолом, проведённая 10 декабря, также дала результат, который прокурор посчитал очень обнадёживающим. Люминол вступает в соединение с железом в гемоглобине, причём реакция эта очень чувствительна, позволяющая обнаружить даже один микрограмм крови. Это означает, что даже замытая кровь, визуально совершенно незаметная, становится прекрасно видна. Кроме того, реакция люминола с железом очень наглядна — интенсивность свечения выявленного следа пропорциональна количеству крови и свидетельствует о её локализации, то есть наличии луж, капель, потёков, мазков и тому подобного.

Вместе с тем реакция люминола неспецифична и не позволяет различать кровавые следы различной видовой принадлежности. Это означает, что кровь рыбы, птицы или рептилии после взаимодействия с люминолом будет светиться точно так же, как и человеческая. Что ещё хуже, значительное количество веществ из арсенала бытовой химии дают точно такие же следы, что и кровь. Таких веществ довольно много — в последней четверти XX столетия в Соединённых Штатах их количество превышало три десятка. Преимущественно это были сильные окислители из числа средств, используемых при прочистке труб.

В Советском Союзе люминол использовался с 1963 года, причём первоначальные позитивные отклики со временем стали гораздо более критичны. К 1983 году «люминоловые пробы» уже не считались доказательными, а относились к категории предварительных или ориентирующих.

Поскольку люминол разрушает гемоглобин, то последующее использование обнаруженных следов для криминалистических исследований невозможно. Строго говоря, криминалисты даже не смогут сказать, увидели ли они именно кровь или нечто иное. По этой причине использование люминола рекомендуется в самом конце осмотра места происшествия, после того, как сбор и фиксация улик [следов] закончены.

Вечером 10 декабря весь второй этаж дома №313 и практически весь первый [за исключением гаража] подверглись опрыскиванию люминолом. Места обнаружения жертв — детская спальня и главная спальня на втором этаже — оказались сплошь в голубоватых пятнах и потёках — в этой части никаких сюрпризов не последовало. Интерес представляло возможное обнаружение следов крови, точнее, предполагаемых следов крови, там, где визуально таковые не определялись.

Оказалось, что скрытые следы крови присутствовали в коридоре второго этажа, по которому можно было пройти из одной спальни в другую, и в ванной комнате возле главной спальни. В этой ванной комнате ранее был обнаружен кровавый мазок на краю умывальника, но более ничего, связанного с преступлением, в этом помещении найти не удалось. Но после распыления люминола голубоватое свечение охватило весь пол, душевую кабину целиком и часть ванной. Кроме того, большое кровавое пятно, впоследствии стёртое, находилось на стекле душевой кабины снаружи на высоте 1,5 метра [5 футов].

Кроме того, замытые следы крови обнаружились на полу и стене коридора. Судя по их виду и протяжённости, они были оставлены перепачканной в крови обувью и кровью, стекавшей под воздействием силы тяжести с орудий убийства, которые преступник удерживал в опущенных руках при движении.

Как можно было истолковать эти открытия? То, что замывалась именно кровь, а не какая-то бытовая химия, представлялось довольно очевидным, хотя и недоказуемым. Откуда на месте жестокого массового убийства во множестве взялись следы крови, понять было несложно — тут любому разумному человеку приходил на выручку здравый смысл, а вот кто и для чего мог пролить в коридоре второго этажа жидкость для прочистки труб сливной канализации, вообразить было намного сложнее. Но главный вопрос заключался даже не в том, действительно ли следы крови выявил люминол, а в том, для чего преступник принялся эти следы удалять.

Следственная группа, обсуждая на одном из общих собраний результаты «люминоловой пробы», пришла к общему выводу, согласно которому убийца раздевался в ванной комнате и, сложив запачканную кровью одежду в ванную, принимал душ. Смыв кровь жертв с тела и волос, он переоделся в чистую одежду, а ту, что была запачкана кровью, сложил в отдельный мешок и впоследствии унёс с собой. После этого он ополоснул душевую кабину и ванную, а пол вымыл. Также он вымыл пол коридора и стены в тех местах, где имелись заметные капли крови. При этом пятно крови на стекле душевой кабины на высоте 1,5 метра преступник поначалу не заметил и обратил на него внимание лишь в самом конце своей работы. По-видимому, в ту минуту у него не было под рукой тряпки с чистящим средством, и он просто протёр стекло сухой тряпкой или рукой. Во всяком случае, именно с этого места кровь не смывалась большим количеством воды.

Результаты обработки дома люминолом вызвали у членов следственной группы прилив энтузиазма. И детективы полиции, и работники прокуратуры посчитали, что уборка ванной комнаты и коридора свидетельствует о причастности к преступлению человека, связанного как с самим местом убийства, так и с жертвами. Посторонний человек, проникший в дом наобум, мог принять душ и переодеться в чистое, но уж не стал бы утруждать себя мытьём пола. По мнению «законников», удаление следов крови свидетельствовало о весьма специфичном отношении убийцы к домашней утвари, отношение это можно охарактеризовать эпитетами «бережное» или, если угодно, «рачительное».

Этот вывод отлично соответствовал «поисковому психологическому портрету», подготовленному психологами ФБР, и основной версии обвинения, согласно которой убийцей являлся Дэвид Хендрикс.

Обработка дома люминолом повлекла очень неожиданное следствие, из числа тех, что невозможно предвидеть заблаговременно. Выше уже упоминалось, что дом №313 находился под охраной полиции всё время, пока там работали криминалисты. После того, как последние ушли, охрану было решено не снимать, поскольку место совершения преступления могли пожелать осмотреть члены Большого жюри или присяжные заседатели, если дело дойдёт до судебного процесса, в общем, полицейская охрана находилась в доме многие недели после убийства.

Охрана эта заключалась в том, что полицейский заступал на 12-часовое дежурство, сменяя предыдущего охранника и сдавая пост по окончании следующему. Разумеется, спать во время несения дежурства не дозволялось и, более того, охранник должен был совершать периодические обходы здания, проверяя надёжное закрытие дверей и окон. Разумеется, никто из вменяемых охранников этой чепухой не занимался, заступив в ночную смену, полицейский обычно ужинал на кухне первого этажа, после чего ложился спать в гостиной на диване. Надо же полицейскому восстанавливать силы и готовиться к суровым будням завтрашнего дня, верно? На охрану дома №313 полицейские смотрели как на удобную и необременительную «халтурку», и их, в общем-то, можно понять — никто не полезет ночью в дом, ставший местом убийства четырёх человек, разве что наркоман позарится на телевизор или магнитолу…

В общем, полицейский, заступивший на смену в 20 часов 12 декабря, плотно поужинал едой из принесённого пакета, посмотрел немного телевизор в гостиной, да и задремал, истомлённый суровыми буднями прожитого дня. Он проснулся незадолго до 3-х часов пополуночи и для чего-то решил прогуляться на второй этаж. То ли вспомнил о служебных обязанностях и необходимости совершать периодические обходы, то ли просто пожелал посмотреть из окна на собственную автомашину, припаркованную у дома… Полицейский не знал о разбрызгивании люминола, и потому он отправился наверх, не предполагая столкнуться с какими-либо неожиданностями. Но войдя в коридор, он увидел голубое свечение из приоткрытой двери главной спальни — это светился люминол.

Полицейский, не понимая, с чем именно он имеет дело, предположил, что в спальне находится некий злоумышленник, освещающий помещение ручным фонариком. Выхватив пистолет, полицейский громким голосом сообщил о своей принадлежности правоохранительным органам, предупредил, что вооружён, и потребовал, чтобы злоумышленник сдался. Поскольку никто полицейскому не ответил, тот повторил требование. Результат оказался тем же самым.

Опасаясь того, что спрятавшийся в спальне неизвестный вооружён и может выстрелить первым, полицейский произвёл выстрел через стену, отделявшую спальню от коридора. Грохот выстрела оказался необыкновенным и превзошёл все ожидания. Причиной тому стало необычное стечение обстоятельств — пуля, преодолев спальню, влетела в ванную комнату и… попала в душевую кабину. И разбила то самое стекло, на котором на высоте полтора метра от пола находился след смазанного кровавого пятна. Стекло с грохотом осыпалось на кафельный пол.

Шум, произведённый выстрелом и рассыпавшимся стеклом, оказался столь силён, что его услышали жители соседних домов. Они, разумеется, знали, что в доме №313 находится полицейский пост и, заподозрив нападение на охранника, сразу же позвонили дежурному по Департаменту полиции. Через три минуты к дому №313 примчались все наличные силы полиции, готовые вступить в бой с таинственным преступником. Прокурор Дозье, проживавший неподалёку от «дома смерти», стал свидетелем этого феерического шоу.

Итогом нелепого инцидента явилось публичное посрамление полиции и внутреннее расследование, в ходе которого виновник случившегося пытался доказывать, будто имел место случайный выстрел. Невозможность этого стала очевидна почти сразу же, и в конечном итоге полицейский признал грубое нарушение служебной инструкции, выразившееся в сне на рабочем месте и заступлении на дежурство без обязательного обхода охраняемого объекта. Виновный был наказан материально [с него удержали некоторый процент месячного заработка, но какой именно, не уточнялось]. Фамилия бедолаги никогда не называлась, так что можно сказать, что он отделался малой кровью, и никто, кроме коллег-полицейских, так и не узнал, в сколь глупую ситуацию он попал по собственной же небрежности.

13 декабря состоялось судебное заседание под председательством судьи Айвена Джонсона, посвящённое рассмотрению повторного прошения адвоката Дженнингса об освобождении Дэвида Хендрикса под залог. Вторым пунктом повестки явилось обсуждение вопроса о допуске защитников к материалам следствия, прежде всего судебно-медицинским документам. Помощник прокурора Мёрфи, присутствовавший на этом заседании, настаивал на отказе по обоим пунктам. При этом коронер Уилльям Андерсон, дававший судье устные разъяснения, заявил, что по судебно-медицинским данным смерть детей последовала вскоре после посещения пиццерии и заведомо раньше отъезда Хендрикса в Висконсин. В отношении Сюзан подобной ясности нет, а потому следствие считает, что женщина была убита заметно позже детей.

Адвокаты Дженнингс и Костелло, представлявшие интересы Хендрикса, сообщили судье, что по меньшей мере 14 человек готовы поручиться за Дэвида Хендрикса и предоставить ему свои дома для проживания на время освобождения под залог. Поимённый список этих людей был передан судье Джонсону.

Заседание продолжалось пять с половиной часов и завершилось не в пользу арестованного — ему отказали как в залоге, так и в праве ознакомиться с обвинительными материалами. Возмущённый подобной несправедливостью адвокат Дженнингс в телефонном разговоре с Дозье, состоявшемся на следующий день, пригрозил собрать пресс-конференцию и сообщить представителям средств массовой информации об очевидном перекосе суда в пользу стороны обвинения. Что заставляет усомниться в реализации конституционного права на равный и непредвзятый суд. Окружной прокурор, по-видимому, сообразил, что своим решением не знакомить арестованного с материалами следствия крепко подставился. Знакомить-то всё равно придётся! Более того, даже список свидетелей обвинения придётся заблаговременно предоставлять защите, ещё до открытия судебного процесса.

Поэтому окружной прокурор моментально переменил своё первоначальное решение и разрешил Дженнингсу либо его представителю уже с 15 декабря читать следственные материалы. Но без права копирования… Это было не совсем то, что можно было бы считать идеальным решением, но хоть что-то.

Важнейшим событием декабря 1983 года, разумеется, после ареста Дэвида Хендрикса, явился созыв 15 декабря Большого жюри округа МакЛин. Эта судебная инстанция призвана ревизовать обвинительный материал и вынести суждение о его обоснованности и достаточности для представления уголовному суду. Большое жюри не решает вопрос о виновности обвиняемого и его наказании, но имеет властные полномочия для его оправдания, если материал, представленный прокуратурой, будет признан совершенно недостаточным и неубедительным. Большое жюри работает только с обвиняющей стороной и не заслушивает защиту. Однако представители защиты присутствуют на заседаниях Большого жюри, могут их стенографировать и, более того, обвиняемый может дать показания по делу, разумеется, если сам того пожелает.

Окружной прокурор Рон Дозье в качестве свидетелей обвинения заявил 12 членов подчинённой ему следственной группы. Показания этих людей оказались в целом хорошо согласованы и непротиворечивы — они делали упор на весьма подозрительном, по их мнению, поведении обвиняемого, его отказе от дачи показаний, эмоциональной холодности и тому подобном — об этом уже немало сказано выше. Тем интереснее выглядят показания некоторых свидетелей, вступивших в явное противоречие выбранной прокурором тактике подачи обвинительного материала.

Так, например, коронер Андерсон рассказал о том, что утром 9 ноября обстоятельно поговорил с Дэвидом Хендриксом, который не только не уклонялся от общения, но напротив, был готов продолжить разговор уже после того, как коронер задал все вопросы.

А офис-менеджер Беверли Кратчер дала показания во всём комплиментарные обвиняемому. По её словам, Дэвид является очень корректным мужчиной и сдержанным в эмоциях руководителем, ни о каких двусмысленных фамильярностях при общении с ним не могло быть и речи. Беверли рассказала о своём знакомстве с Сюзан Хендрикс и совместном обеде с супругами. Женщина явилась на заседание Большого жюри в обществе своего адвоката, который несколько раз вмешивался в допрос Беверли, требуя от прокурора Дозье уточнения формулировок. Было заметно, что адвокат нервничает и ждёт от прокурора какого-то подвоха. Но опасения эти не оправдались, и свидетельница избежала каких-либо двусмысленных оговорок или противоречия сказанному ранее.

Детектив-сержант Ирвин, член следственной группы, дважды допрашивавший Хендрикса в первые часы после трагедии, честно признался в том, что считает обвинительный материал «совершенно недостаточным» для проведения ареста Дэвида. На вопрос, как бы он повёл себя на месте прокурора Дозье, детектив заявил без обиняков, что не допустил бы ареста.

Для доказательства того, что Дэвид Хендрикс вёл себя в вечер убийства подозрительно и не сообщил всей правды о собственном времяпрепровождении, прокурор предъявил Большому жюри двух свидетелей — некоего Джеффри Монахана (Jeffrey Monahan) и его 19-летнего пасынка Родни Блэра (Rodney Blair) — сообщив, что они видели, как в 21 час 7 ноября от дома №313 отъехал автомобиль обвиняемого. Согласно показанию Монахана, в автомашине сидел некий высокий — около 185—190 см — и массивный мужчина [вес его свидетель определил как немного превышающий 100 кг]. В целом он напоминал Дэвида Хендрикса, хотя Джеффри Монахан никогда не говорил, будто опознал сидевшего за рулём человека.

А вот пасынок его прямо заявил, что опознал и автомашину, и водителя. За рулём синего «бьюика» находился Дэвид Хендрикс, и Родни Блэр его без труда узнал, поскольку знал в лицо. Необходимо уточнить, что свидетели не жили в районе Карл-драйв, они приехали туда к другу семьи Бобу Филлипсу (Bob Phillips). Последний жил не просто рядом с домом №313, а являлся ближайшим соседом упомянутого домовладения, дома Хендриксов и Филлипсов разделяли буквально 15 метров.

Показания Монахана и Блэра очень важны, поскольку, во-первых, эти люди не имели ни единой причины обманывать правосудие и выдумывать чепуху, по крайней мере на первый взгляд, а во-вторых, Дэвид Хендрикс категорически отрицал свой отъезд из дома в районе 21 часа. Картина ещё более запутывалась в силу того, что Блэр, по его словам, видел, как Хендрикс сначала подъехал к дому в своём «бьюике» — отчим этого не видел — прошёл в дом, после чего вышел, уселся в машину и уехал. И вот именно к этому моменту Дэвид Монахан появился возле дома своего друга Боба Филлипса.

Показания мужчины и его пасынка чрезвычайно заинтриговали всю следственную группу, но Дозье и его люди столкнулись с весьма неожиданным препятствием. Они банально не могли придумать такую последовательность событий, в которую эти разъезды Хендрикса можно было бы логично вставить. Обвинителю пришлось придумывать такую версию, в которую логично вписывались бы эти приезды и отъезды обвиняемого. В своём месте мы увидим, что из этого получилось, однако прямо сейчас следует отметить, что с рассказами Монахана и Блэра всё не так просто, как может показаться на первый взгляд, и Хендрикс всегда категорически настаивал на том, что вечером 7 ноября вошёл в дом вместе с детьми в 20:15 и более на улицу не выходил вплоть до момента отъезда в Висконсин. Другими словами, высокий мужчина из показаний свидетелей, разъезжающий на его автомашине [или якобы его] — это не он.

Появление Монахана и Блэра перед Большим жюри явилось крайне неприятным сюрпризом для Хендрикса и его адвокатов. Хотя отчим и пасынок добровольно явились в полицию и дали письменные показания ещё 10 ноября, никто, кроме членов следственной группы, не знал о существовании этих свидетелей вплоть до их появления перед Большим жюри. Конечно же, их рассказ прозвучал очень убедительно, тем более, что аргументация защиты Большим жюри не рассматривается вовсе.

Довершило дело выступление сотрудника криминалистического бюро штата Денниса Доудвелла (Dennis Dodwell), которого помощник окружного прокурора Мёрфи допрашивал 22 декабря более пяти часов. Доудвелл оказался не лишён художественного воображения и рассказал о том, что небрежно разбросанная на полу главной спальни одежда Сюзан Хендрикс свидетельствовала о её намерении заняться сексом. Женщина спешила так, что колготки забросила на комод, и эта торопливость и беспорядочность в снятии одежды сильно контрастировали [по мнению Доудвелла] с характером Сюзан, которая всю кухонную утварь и приборы хранила в чистоте и полном порядке. Перечислив и в красках описав ранения потерпевших — на теле Сюзан восемь ран, на теле Грейс — пять, Бекки — две, а у самого маленького Бенджи — 16 — Доудвелл порассуждал о механизме убийства каждой из жертв. По его мнению, Сюзан была накрыта одеялом с головой, и преступник был её ножом вслепую, не видя, куда именно он наносит удары. А упомянув о том, что в желудках детей найдена непереваренная пицца, криминалист сделал вывод о том, что сие задаёт чёткую привязку по времени наступления смерти. И это довершило дело.

Один из членов жюри аккуратно поинтересовался происхождением отпечатка ноги, найденным на полу кухни возле двери, ведущей во двор. Доудвелл небрежно отмахнулся, высказавшись в том духе, что это, дескать, даже не отпечаток ноги, а непонятно что, возможно, след игрушки… Вполне логичный вопрос о том, что же это за игрушка, которая оставляет следы, похожие на отпечатки обуви, задан не был. Как и другой уместный вопрос — а имелось ли вообще в доме нечто такое, что могло оставить подобный след?

Никто из членов жюри не сомневался в том, что следственная группа Рональда Дозье надлежащим образом расследовала жестокое массовое убийство и обвинение Дэвида Хендрикса в убийстве жены и детей подкреплено достаточным массивом данных. 22 декабря Большое жюри вынесло соответствующий вердикт, что сделало суд над Хендриксом неизбежным.

Опасаясь того, что обвиняемый в отчаянии покончит с собой, прокурор Дозье попросил начальника тюрьмы принять меры, исключающие попытку суицида. Начиная с Рождества 1983 года камера Хендрикса в окружной тюрьме подвергалась обыску ежедневно, варьировалось лишь время — обыск мог начаться в 6 часов утра, а мог — в 22:30. Однако опасение суицида имело и свою хорошую сторону — чтобы отвлечь Хендрикса от дурных мыслей, ему было разрешено пользоваться телевизором и радиоприёмником без ограничения. Для всех прочих заключённых окружной тюрьмы существовала очередь, на Дэвида не распространявшаяся.

Что последовало далее?

27 декабря 1983 года с дома №313 по Карл-драйв была снята полицейская охрана, а ключи от дома переданы родителям Сюзан и Дэвида. В этом месте нельзя не сказать о том, что родственники с обеих сторон сохраняли полное взаимопонимание и поддерживали друг друга, никто из них не верил в вину Дэвида и выдвинутые в его адрес обвинения считал полнейшей чепухой. В дальнейшем мы увидим, насколько близки оказались родственники убитой женщины и обвинённого в её смерти мужа, пока же просто отметим, что между Хендриксами и Палмерами существовало дружеское и уважительное взаимодействие.

Адвокат Дженнингс присутствовал при посещении дома и попросил родителей Сюзан и Дэвида ничего в здании не менять, не ремонтировать и не забирать с собою. Данная просьба была связана с тем, что у защиты могла возникнуть необходимость обратиться к независимым экспертам, и последним потребуется осмотреть место совершения преступления.

При посещении дома родственниками и адвокатом Дженнингсом был осмотрен импровизированный тайник, в котором Хендриксы хранили запасной ключ от входной двери. Этим тайником, если его вообще можно так назвать, являлся… электрический щиток, укреплённый на стене дома, выходящей во двор, рядом с раздвижной стеклянной дверью из кухни. Согласитесь, хранение ключа рядом с дверью, которую он должен отпирать, делало дверной замок совершенно бессмысленным приспособлением. Открыв щиток, все убедились в том, что ключ находится на своём месте и не имеет никаких повреждений, определяемых визуально [он не был поцарапан, погнут и тому подобное.].

В первой половине января 1984 года адвокат Дженнингс сосредоточился на отводах судей, которые получали назначения на процесс по обвинению Дэвида Хендрикса. По закону штата Иллинойс адвокат мог отвести двух судей без объяснения причин, и Дженнингс этим правом воспользовался. Третьим судьёй, назначенным 20 января для слушания дела, стал Джеймс Кнехт (James Knecht), и Джиннингс впоследствии признавался, что с самого начала желал видеть судьёй именно этого человека. То есть в конечном итоге произошло лучшее из всех возможных назначений.

Кнехт, родившийся в 1944 году, пришёл работать в суд сразу после окончания университета. В 1975 году, в возрасте 31 года, он стал помощником судьи, а через три года — судьёй. Работу практикующего судьи он совмещал с преподавательской деятельностью, став в 1977 году адъюнкт-профессором Университета штата Иллинойс. Обучению будущих юристов Джеймс Кнехт отдал более трёх десятилетий — это само по себе серьёзное общественное служение, даже без учёта его работы судьёй.

Джеймс Кнехт. Судье ко времени работы по делу Дэвида Хендрикса исполнилось 40 лет, это был опытный и деликатный юрист, человек большой внутренней культуры, а комбинацию таких качеств следует признать довольно нетипичной для лиц из числа судейских.

Новый судья не без удивления узнал о существовании неких ограничений на ознакомление подсудимого и его адвокатов с материалами уголовного расследования. Уже 20 января 1984 года Джеймс Кнехт распорядился предоставить Хэлу Дженнингсу для ознакомления все документы, имеющиеся в распоряжении следственной группы, разумеется, без каких-либо ограничений в части их полного или частичного копирования. Кнехт заверил, что защита получит столько времени для изучения этих документов, сколько пожелает — суд не считает возможным торопить подсудимого и его представителей при ознакомлении с документами.

Материалы следствия были скопированы со всей возможной быстротой, и уже с конца января Дэвид Хендрикс получил возможность их читать. Подсудимый был шокирован тем, что и как детективы вносили в протоколы допросов. Поскольку к нему регулярно приходили родственники — как его самого, так и Сюзан — Дэвид имел возможность уточнять у них, что именно и как они отвечали на вопросы. Расхождения были поразительны! Хендрикс с немалым потрясением понял, что детективы весьма произвольно передавали сообщаемую им информацию, не фиксируя то, что им либо не нравилось, либо шло вразрез с их ожиданиями.

Крайне возмущённый открывшейся правдой Хендрикс 4 февраля предпринял весьма эмоциональную акцию — он написал 40 писем одинакового содержания, которые направил как своим друзьям и знакомым, так и в редакции телевизионных каналов, радиостанций и редакции газет. Послание это довольно велико, и его вряд ли следует приводить здесь целиком, но небольшой фрагмент имеет смысл процитировать, дабы каждый мог получить представление о содержании и тональности текста: «Нам стало очевидно, что они [правоохранительные органы — прим. А. Ракитина] заинтересованы в том, чтобы записать лишь то, что можно использовать для моего осуждения. Они прибегали к хитрости, коварству и откровенной лжи. По этой причине я советую вам, если я вам не безразличен и вы хотите мне помочь, не разговаривайте с полицией. Даже не слушайте их. Они запишут ваши комментарии [как] „без комментариев“. Вы не сможете помочь мне, оправдывая меня перед ними. Они не желают этого слышать. Они записывают только то, что хотят. Я знаю то, о чём говорю, поскольку прочитал всё переданное [мне адвокатом]. Я не слишком обеспокоен, потому что думаю, что на суде правда выйдет наружу. К тому же, мы тогда попросим вас рассказать вашу историю. Но пока что молчание — золото.»7

Хендрикс написал в своих письмах, будто не слишком обеспокоен эффективностью политики правоохранительных органов, дескать, на суде всё встанет на свои места, но адвокат Дженнингс не был столь прямолинеен и самоуверен. Опыт и чутьё подсказывали ему, что прокуратура, имеющая практически неограниченный доступ к средствам массовой информации, играет на своём поле и сумеет добиться желаемого результата. Адвокат решил прозондировать общественные настроения и предложил Хендриксу заказать [и оплатить] опрос общественного мнения — это мероприятие позволило бы получить представление о распределении симпатий и антипатий среди жителей округа МакЛин.

Затея была недешёвой, и обычно мало кто из обвиняемых решается на такого рода акции, но Дэвид решил прислушаться к совету адвоката и за 5 тыс.$ заказал телефонный опрос в социологической компании, специализирующейся на такого рода мероприятиях. Необходимо подчеркнуть, что опрос проводился среди лиц, способных потенциально попасть в число присяжных заседателей, то есть мнение несовершеннолетних опрашивающих не интересовало.

Результат оказался обескураживающим! Четверть опрошенных, узнав, что опрос проводится в интересах стороны защиты Дэвида Хендрикса, отказались отвечать на вопросы, что свидетельствовало о крайне негативном и даже нетерпимом отношении к обвиняемому. Из числа тех, кто согласился ответить на вопросы, 65% заявили, что считают Хендрикса виновным в предъявленных обвинениях, а ещё 25% — «возможно виновным». Всё это в сумме означало, что число людей, считающих Дэвида обвинённым ошибочно, очень и очень незначительно и лишь немногим превышает статистическую погрешность, неизбежную при любых социальных опросах.

Дженнингс, рассказывая своему клиенту о полученных социологами результатах, мрачно заметил, что с присяжными, набранными из числа жителей округа МакЛин, у Хендрикса нет шансов сохранить жизнь. Ситуация складывалась парадоксальная — у прокурора Дозье не имелось улик, доказывающих вину Хендрикса, но он сумел убедить всех, что таковые однозначно есть, и все согласились с виновностью Дэвида ещё до начала суда. По-видимому, именно тогда, в конце первой недели февраля 1984 года, Дэвид Хендрикс по-настоящему осознал всю тяжесть своего положения — прокуратура не просто намеревалась отдать его под суд, прокуратура собиралась его убить!

Адвокат Дженнингс подал ходатайство о переносе судебного процесса в один из южный округов штата Иллинойс. Логика адвоката была проста — на севере огромный Чикаго и довольно крупные города рядом с ним, соваться туда незачем, между тем на юге меньше жителей, города менее населённые, религиозные традиции в тамошних общинах сильнее, а потому христианин из числа «Плимутских братьев» там мог бы понравиться. Кроме того, сельские жители меньше следят за криминальными новостями, они больше зациклены на повседневных делах и заботах, а это означает, что далеко не все из них в курсе случившегося в Блумингтоне.

Хендрикс, выслушав рекомендации адвоката, во всём с ним согласился, и 9 февраля состоялись слушания по переносу судебного процесса в другой округ. Судья Кнехт оказался как будто бы удивлён такого рода прошением, впоследствии он признался, что не ожидал увидеть столь мрачную для подсудимого статистику, следовавшую из проведённого опроса. Судья пожелал лично побеседовать с Хендриксом и сообщил тому, что по существующей в штате Иллинойс традиции судебные процессы обычно начинаются не позже 120 дней с момента окончания работы Большого жюри. Однако данное правило не работает в случае переноса слушаний в другой округ. Выбор нового округа может затянуться, поскольку место проведения суда должно быть согласовано обеими сторонами процесса и подобное согласование может потребовать многих месяцев. Для Хендрикса это означало неопределённое по продолжительности пребывание в окружной тюрьме, и судья хотел убедиться в том, что обвиняемый понимает этот нюанс.

Обвиняемый заверил, что понимает ситуацию, но желал бы проведения суда в ином округе, нежели МакЛин. Сторона обвинения, кстати, возражать не стала и предложила обсудить различные варианты. Помощник прокурора Мёрфи, присутствовавший на этом заседании, зловеще высказался в том смысле, что Хендриксу и в другом месте лучше не станет.

Надо сказать, что в марте группу защитников покинул адвокат Костелло, исполнявший обязанности помощника Хэла Дженнингса. Произошло это по причине тяжёлой болезни, он очень хотел участвовать в процессе, но явно не мог этого сделать, тем более если суд должен будет пройти вдали от Блумингтона. На его место был приглашён Джон Лонг, работавший в другой юридической фирме, нежели Дженнингс, но очень желавший поработать с последним. Для того чтобы Лонг смог принять участие в защите Хендрикса, с него была снята вся прочая нагрузка, поскольку предстоящий процесс над массовым убийцей рассматривался руководством Лонга как приоритетный. Такое отношение к суду над Хендриксом хорошо объяснимо — процесс гарантированно привлекал внимание общественности и сулил отличную рекламу.

В этом месте — а речь сейчас идёт о периоде апрель-май 1984 года — имеет смысл сказать несколько слов о тактике защиты Хендрикса, или, если угодно, об оценке уголовного дела адвокатами обвиняемого. Начать следует с того, что Хэл Дженнингс, по его собственным воспоминаниям, по мере работы с Хендриксом всё более убеждался в невиновности подзащитного. Если поначалу он мог подозревать его в неискренности или попытках утаить нечто важное, то по мере укрепления личных отношений с Дэвидом и знакомства с обвинительным материалом Хэл укреплялся в мысли о чудовищной полицейской ошибке, жертвой которой стал его клиент.

Будучи абсолютно уверенным в том, что Хендрикс не делал того, в чём его обвиняет окружной прокурор, адвокат неизбежно задавался вопросом: если Дэвид не убивал членов своей семьи, то кто это сделал и для чего? И вот тут логические построения Дженнингса существенно «провисали», впрочем, как и следователей, обвинявших Хендрикса. Противостоящие стороны не могли внятно объяснить мотив и логику действий преступника на месте преступления, и оттого реконструкция случившегося получалась не очень хорошо. Или, скажем прямо, плохо.

Дженнингс считал, что Сюзан и её детей убил некий «серийный убийца» в припадке обострения некоего умственного расстройства. К 1984 году в Америке уже все знали о серийных убийцах — эдаких злодеях, совершающих время от времени непонятные и даже абсурдные преступления. На всю страну прославился, если это слово уместно в данном случае, таинственный Зодиак8, «Сын Сэма» уже рассказал детективам о говорящей собаке соседа, якобы побуждавшей его расстреливать любовные парочки в машинах, а «Убийца с берегов Грин-ривер»9 уже оставил на теле одной из задушенных женщин странную инсталляцию из речных рыб. На фоне этих персонажей Тед Банди и Джон Гейси казались образцами адекватности, хотя и в их деяниях при внимательном рассмотрении тоже обнаруживалось много дичи.

То есть с одной стороны, явление серийной преступности уже было хорошо известно, но при этом абсолютному большинству жителей страны и профессиональных юристов представлялось совершенно необъяснимым и по-настоящему бредовым. Более того, казалось, что объяснить поведение серийного убийцы на месте совершения преступления невозможно в принципе, а потому не нужно пытаться это делать. Человек нездоров на голову, ну что вы от него хотите?! По этой причине Хэлу Дженнингсу казалось, что объяснение убийства Сюзан Хендрикс и её детей действиями серийного убийцы — это хороший ход, но… серийный убийца совершает повторяющиеся преступления! Между тем расправа в «доме смерти №313» уникальна, ничего подобного не фиксировалось ни до ноября 1983 года, ни позже. Надо сказать, что той же самой точки зрения придерживался и окружной прокурор Рон Дозье, который исходил из того, что никакие классические и серийные убийцы не убивают так, как были убиты члены семьи Хендрикс.

Тот, кто хорошо знаком с моими книгами, в этом месте наверняка припомнит большой труд под названием «Все грехи мира», в котором описаны массовые убийства на территории США с использованием топора в период с 1900 по 1915 год. Сей труд велик безо всяких оговорок — это четыре книги суммарным объёмом 2,3 млн. знаков, издававшиеся с использованием сервиса «ридеро» в период с июля 2020 года по октябрь 2021-го. В нём описаны многие десятки довольно схожих преступлений, совершённых в ночное время таинственным убийцей, орудовавшим топором. Его жертвами становились все находившиеся в доме люди — и взрослые, и дети — число убитых обычно составляло четыре-пять человек, но иногда заметно превышало это количество. Не могу не сказать о том, что, по моему мнению, не все из описанных во «Всех грехах мира» преступления связаны с одним серийным убийцей, значительное количество [примерно половина] явились делом рук подражателей или просто случайным совпадением. Тем не менее, по моему мнению, такой серийный убийца существовал и за время своей активности, продлившейся 12 или чуть более лет, он убил огромное количество людей — примерно 85—95 человек [разброс этой величины обусловлен тем, какие именно преступные эпизоды включать в выборку].

То есть в начале XX столетия жестокие массовые убийства с использованием топора были в Соединённых Штатах довольно популярны, ещё раз повторю, речь идёт о многих десятках таких преступлений на промежутке времени в 15 лет. И убийство Сюзан Хендрикс и её детей отнюдь не является неким исключительным феноменом, не имеющим аналогов в истории уголовного сыска и криминалистики. Но помимо преступлений, совершённых в 1900—1915 годах, во многом аналогичные деяния происходили и в 1980-х годах. Хэл Дженнингс был просто-таки обязан получить информацию об этих преступлениях и использовать её для защиты Дэвида Хендрикса. Кратко расскажем об этих случаях, дабы стало понятно, что имеется в виду.

В ночь на 4 июня 1983 года в городе Чино (Chino), штат Калифорния, в дом семьи Райен (Ryent) проник неизвестный или несколько неизвестных, которые напали на спавших в доме людей. Используя топор, кухонный нож и нож для колки льда, найденные в доме, преступник или преступники убили 41-летнего Дага Райена, его 41-летнюю жену Пегги Райен, 10-летнюю дочь Джессику и соседского мальчика Кристофера Хьюза 10 лет, оставшегося на ночь в гостях. Младший из детей — 8-летний Джошуа Райен — остался жив, несмотря на тяжелейшие ранения [перерезанное горло, ножевые ранения спины и открытая черепно-мозговая травма, причинённая ударом топора]. Выживший мальчик сообщил, что преступников, проникших в дом, было трое — это были белые молодые люди, возможно, мексиканцы. Следствие посчитало иначе и сочло, что мальчик запомнил случившееся неверно из-за пережитого шока. В середине июля был арестован и обвинён в массовом убийстве в Чино некий Кевин Купер (Kevin Cooper), чернокожий рецидивист, сбежавший незадолго до преступления из расположенной неподалёку тюрьмы строгого режима содержания. Купер, просидевший в камере смертников несколько десятилетий, никогда не признавал свою вину в массовой бойне в доме Райенов.

Слева: семья Райен, ставшая жертвой нападения с использованием топора в ночь на 4 июня 1983 года. Справа: чернокожий Кевин Купер, обвинённый в этом преступлении вопреки показаниям выжившего Джошуа Райена.

Случившееся в Чино многими деталями напоминало расправу над Сюзан Хендрикс и её детьми. Деньги из сумочки хозяйки дома, лежавшей на виду, не были украдены. Хотя на месте преступления присутствовали следы обыска, тем не менее казалось, что это имитация, поскольку многие ценные вещи не пропали. Впоследствии, кстати, эта деталь получила логичное объяснение и была использована для обвинения в этом преступлении чернокожего преступника Кевина Купера. Тот имел весьма впечатляющий криминальный опыт [несмотря на свою молодость — всего 25 лет — неоднократно был судим в штате Пенсильвания, где совершил в общей сложности 11 (!) побегов [как из тюрем, так и полицейских участков]. Купер, специализировавшийся на кражах из домов, специально действовал так, чтобы кража выглядела постановочной и в качестве мотива вызывала недоверие полиции. Преступник [или преступники] провёл в доме Райенов несколько часов и поужинал. Также преступник принял душ и, возможно, сменил одежду, облачившись в одну из футболок и шорты убитого главы семейства. Следует отметить, что вопрос о виновности Купера является и поныне дискуссионным, и ряд крупных американских юристов заявляли о том, что тот не получил справедливого суда. Но нас сейчас интересует не судьба конкретно этого человека, который, кстати, по состоянию на весну 2026 года жив и находится в камере смертников, а характер вменённого ему преступления. Которое, повторим, весьма напоминает массовое убийство в Блумингтоне. Интересно даже, а если бы Даг Райен уехал из дома в ночь убийства и остался жив, он повторил бы путь Дэвида Хендрикса?

А в ночь на 21 сентября 1983 года аналогичное преступление произошло в городе Форт-Уэйн (Fort Wayne), штат Индиана. Там тупым предметом, возможно, бейсбольной битой, были забиты насмерть 35-летний Дэн, его 34-летняя супруга Джейн Осборн (Dan Osborne, Jane Osborne) и их 11-летний сын Бенджамин (Benjamin). Выжила лишь 2-летняя дочь Кэролайн (Caroline). Дэн Осборн являлся редактором местной газеты «The Fort Wayne news sentinel» и в целом был человеком хорошо известным в городе — этот крупный, сильный мужчина служил прежде в военной полиции, хранил дома огнестрельное оружие и регулярно практиковался в местном стрелковом клубе. В этом месте можно вспомнить отечественных интернет-идиотов, ратующих за всемерное облегчение доступа к огнестрельному оружию, прежде всего короткоствольному. Они верят в то, что наличие у них такого оружия мистическим образом спасёт их от проблем с криминалитетом; что ж, пример Дэна Осборна весьма красноречиво демонстрирует всю глубину наивности подобных заблуждений…

Кровавое побоище в Форт-Уэйне некоторыми деталями также напоминало бойню в «доме смерти» №313. Преступник — а по словам выжившей Кэролайн тот действовал в одиночку — провёл в доме много времени, которое затратил как на обыск с целью завладения деньгами и ценными предметами, так и… на осмотр игрушек. Он даже листал детские книги, явно заинтересовавших его красочными картинками. Выжившая девочка рассказала, что преступник был мужчиной со светлой кожей, уехавшим от дома на тёмном «седане». Не желая запачкать подошвы кроссовок кровью, он разулся и ходил по дому в носках. В носках же он сидел в кресле, поджав ноги, рассматривая заинтересовавшие его книги. Кэролайн сообщила, что носки преступника отвратительно воняли, и сообщение о запахе натолкнуло криминалистов на мысль зафиксировать запаховые метки, связанные с убийцей. Из обивки кресла был вырезан кусок ткани, на котором должны были располагаться поджатые ноги негодяя.

6 января 1984 года полицейские, получившие сообщение о вторжении в один из домов в Форт-Уэйне неизвестного мужчины, совершившего изнасилование находившейся внутри девушки, обнаружили в снегу следовую дорожку, принадлежавшую, очевидно, преступнику. Вызванный на место инцидента кинолог с собакой пустил собаку по следу, и та привела к дому некоего чернокожего Кальвина Перри-Третьего, 18 лет от роду. Молодой человек отрицал какую-либо причастность к каким-либо преступлениям, однако, когда собаке-ищейке дали понюхать запаховый след, зафиксированный в доме Осборнов, та без колебаний выбрала Кальвина из группы чернокожих мужчин.

Кальвин, явно сражённый опознанием, признался как в убийстве членов семьи Осборн, так и в ещё одном убийстве, которое с ним никто не связывал. Кроме того, он рассказал не менее чем о 10 случаях краж из домов. Рассказывая о преступлении в доме Осборнов, он описал способ проникновения в дом, который, кстати, до того времени оставался неясен. Оказалось, что он аккуратно использовал стамеску, с помощью которой незаметно отжал дверь чёрного хода. Признательные показания молодого мужчины были зафиксированы на видеоплёнку. Кстати, при повторном осмотре двери на ней были обнаружены едва заметные следы использования инструмента, полностью соответствовавшие рассказу Перри-Третьего.

Развязка этой истории последовала очень скоро и оказалась совершенно неожиданной. 16 января 1984 года, на десятый день ареста, Кальвин Перри-Третий покончил с собой, повесившись в камере окружной тюрьмы. В качестве верёвки был использован лоскут одеяла, другим подобным лоскутом оказались связаны ноги самоубийцы. На постели лежало несколько записок, написанных рукой Кальвина, одна из них гласила: «Я никого не убивал» («I haven’t killed nobody»).

Обстоятельства смерти казались до некоторой степени странными и наводили на мысль об имитации самоповешения. Прежде всего, смущали связанные ноги Кальвина и то, что узник, за которым должно было осуществляться круглосуточное наблюдение, оказался на длительное время без надзора. Однако и то, и другое может быть объяснено без привлечения теории заговора. Ноги Кальвин мог связать сам, дабы исключить любой шанс для самоспасения. Главным аргументом против имитации самоубийства является тот факт, что сохранились предсмертные записки Кальвина, которые в сценарии убийства представлялись совершенно избыточными.

Тем не менее смерть молодого чернокожего парня вызвала острое расовое противостояние. Некоторые чернокожие священники заявили, будто Кальвин оговорил себя под давлением полиции. В качестве довода, доказывающего бредовость официальной версии, приводился аргумент, согласно которому худосочный и слабый физически Кальвин банально не смог бы справиться с Дэном Осборном, превосходившим его по весу в полтора раза и находившимся в отличной физической форме. Это довольно лукавое рассуждение, игнорирующее некоторые важные факторы, например, внезапность нападения на спящего человека и наличие в руках преступника мощного холодного оружия. Кроме того, Кальвин Перри-Третий мог действовать отнюдь не в одиночку, предположения о групповом нападении были высказаны ещё в сентябре 1983 года. То, что в своих признательных показаниях арестант ничего не сказал о подельнике или подельниках, вовсе не доказывает отсутствие таковых.

В общем, история эта не до конца понятна даже сейчас, но связанная с ней неопределённость пошла бы защите Хендрикса лишь на пользу. Гибель членов семьи Осборн можно было бы использовать как отличный пример крайне сложного и запутанного расследования. Можно упомянуть ещё один случай, весьма напоминающий массовое убийство в Блумингтоне. Речь идёт о расправе над членами семьи Беннетт (Bennett) — Брюсом, Деброй и их 7-летней дочерью Мелиссой — в городе Орора (Aurora), штат Колорадо, в ночь на 15 января 1984 года. При этом младшую из дочерей — 3-летнюю Ванессу — преступник не тронул. В качестве орудия нападения был использован молоток.

Дело изначально казалось «глухарём» с минимальными шансами на раскрытие. В том числе и потому, что с определением мотива нападения у правоохранительных органов возникли серьёзные проблемы. Тут, кстати, напрашивается прямая аналогия с ситуацией, сложившейся при расследовании массового убийства в «доме смерти №313», когда правоохранители указали пальцем на убийцу [Дэвида Хендрикса], а внятного мотива его действий предложить не смогли. Прошло более 30 лет, прежде чем убийца членов семьи Беннетт был найден — им оказался некий Алекс Кристофер Ивинг (Alex Christopher Ewing) — идентифицированный благодаря молекулярно-генетической экспертизе сохранённых улик.

Слева: члены семьи Беннетт, убитые в ночь на 15 января 1984 года в городе Орора, штат Колорадо. Справа: Алекс Ивинг, убивший супругов Беннетт и старшую из дочерей и разоблачённый в 2018 году благодаря идентификации его «ДНК-профиля».

К сожалению, перечисленные выше три случая «семейных убийств» остались тогда неизвестны ни Дэвиду Хендриксу, ни его защитникам. Единственным примером, на который ссылался адвокат Хэл Дженнингс в 1984 году в подтверждение собственной версии существования «безумного серийного убийцы», оказался связан с расправой над Гэри Шеппельманом (Gary Sheppelman). Последний был убит в ночь на 28 февраля 1984 года в баре после закрытия заведения. Гэри заканчивал уборку и собирался идти домой, когда преступник (или несколько преступников) выбил заднюю дверь, сломал цепочку и замок и ворвался в заведение.

Шеппельман подвергся избиению двумя видами орудий — острогранным вроде бруска и без граней, похожим на бейсбольную биту. На голове, руках и торсе убитого бармена судмедэксперт насчитал более 30 следов ударов, нанесённых с большой силой. Ограбление не являлось мотивом нападения — в карманах куртки Шеппельмана остались 407 долларов, в кассе — ещё 510.

Нельзя не отметить того, что попытка адвоката Дженнингса ссылаться на убийство Шеппельмана как якобы очень схожее с убийством Сюзан Хендрикс и её детей, представляется не совсем удачной. Схожего в этих преступлениях было мало, а различия носили принципиальный характер. Например, убийца Шеппельмана принёс и унёс орудия преступления с собой, а не использовал подручные предметы, найденные в баре. Его проникновение в помещение не было скрытым, а напротив, демонстративно агрессивным. Сами помещения, ставшие местами преступлений, в обоих случаях кардинально различались: Хендриксы были убиты в отдельно стоящем доме в районе проживания верхнего слоя среднего класса, а Шеппельман подвергся нападению фактически на рабочем месте.

В общем, попытка адвоката Дженнингса апеллировать к убийству Шеппельмана как во всём аналогичном расправе над Сюзан Хендрикс и её детьми изначально выглядела не очень убедительно. Нельзя не признать того, что защита Дэвида сильно не доработала, не отыскав столь необходимых примеров аналогичных ночных убийств. Если бы в 1984 году Дженнингс и Лонг в своих интервью рассказали бы о таком криминальном феномене, как «семейные убийства» в ночное время, и привели хотя бы те примеры, что упомянуты выше, то трагедия в «доме смерти №313» наверняка стала бы восприниматься общественностью иначе, нежели это случилось на самом деле.

Но история не знает сослагательного наклонения, а потому для нас имеет значение лишь то, что получилось в действительности. А получилось не очень-то хорошо…

С последней декады марта 1984 года тюремная администрация [очевидно с подачи окружного прокурора] ужесточила режим содержания Дэвида Хендрикса. Ежедневные обыски стали проводиться три раза в день! Трижды в день его вещи буквально переворачивались и выворачивались, книги пролистывались, а листы писчей бумаги пересчитывались. Надо отдать должное Хендриксу — тот проявил завидное самообладание и в одном из писем, датированном 26 марта, сообщил, что воспринимает действия тюремной охраны как испытание его веры и стойкости духа. Мол де, я не ропщу и отношусь к происходящему со всем возможным смирением.

В апреле 1984 года произошли два события, о которых нельзя сейчас не упомянуть. Первым из их числа явилось психолого-психиатрическое освидетельствование Хендрикса, проведённое доктором Робертом Чапменом (Robert Chapman) амбулаторно, то есть в тюремной обстановке. Чапмен признал обвиняемого абсолютно здоровым и стабильным. Оценки психиатра полностью совпали с самооценкой Хендрикса, который впоследствии признал, что с началом весны почувствовал значительное улучшение собственного состояния, как физического, так и эмоционального. У него проснулся интерес к жизни, он стал интересоваться новостями, принялся обдумывать различные идеи по развитию бизнеса и тому подобное.

Другое важное событие оказалось связано с привлечением к защите Хендрикса двух экспертом из Техаса — Чарльза Петти (Charles Petty) и Ирвина Стоуна (Irving Stone). Первый являлся главным судебно-медицинским экспертом округа Даллас и получил широкую известность в США как специалист, привлечённый к повторному расследованию убийства президента Джона Кеннеди, организованному Конгрессом. Стоун являлся руководителем аспирантуры по судебной медицине Техасского университета. Ранее он служил в криминалистическом подразделении ФБР и после выхода на пенсию занялся педагогической работой.

Изначально Лонг привлёк к работе Петти, для чего отправился в Техас с портфелем, набитым копиями следственных документов и фотографий с места преступления. Петти весьма скептически воспринял рассказ адвоката о массовом убийстве в «доме смерти №313» и заметил, что абсолютное большинство «семейных убийств» совершают близкие родственники, причём отъезд Хендрикса сильно смахивает на заранее продуманную попытку организовать alibi. Лонг едва сумел уговорить Петти просмотреть привезённые документы, доказывая, что дело совсем не так очевидно, как кажется. Доктор стал рассматривать фотографии и до такой степени заинтересовался увиденным, что предложил пригласить принять участие в их просмотре Ирвина Стоуна, дескать, один ум — хорошо, а четыре глаза — лучше.

Специалисты дважды встречались с Лонгом и разговаривали с ним в общей сложности около пяти часов. Они не стали озвучивать никаких предварительных версий, но договорились о предоставлении им доступа к дому, ставшему местом преступления, с целью его осмотра. Поскольку оба имели довольно плотный график на ближайшие месяцы, поездка в Блумингтон была запланирована на июль [то есть более чем через два месяца].

В середине апреля Дэвиду Хендриксу был предложен перевод в обычный сектор окружной тюрьмы, но арестованный попросил оставить его в зоне усиленного контроля. Это была довольно необычная просьба, поскольку абсолютное большинство арестантов стремятся поскорее переселиться в «обычную», если можно так выразиться, тюрьму. Хендрикс, однако, заявил, что привык к постоянной близости тюремных охранников и их присутствие не обременяет его, как, кстати, и круглосуточное освещение камеры. Начальник тюрьмы удовлетворил просьбу обвиняемого, и тот остался в своей камере.

Говоря о летних месяцах 1984 года, имеет смысл, пожалуй, упомянуть о некоторых процедурных вопросах предстоящего судебного процесса, которые пытался решить Хэл Дженнингс. В частности, он попытался добиться исключения из обвинительного материала любых ссылок на сведения, сообщённые Хендриксом полиции во время допросов 8 и 9 ноября, а также в ходе непродолжительного разговора по телефону 1 декабря. Адвокат понимал, что окружной прокурор строит своё обвинение на той привязке событий ко времени, которую сообщил Хендрикс, а между тем истинный хронометраж отличался от воспоминаний обвиняемого. Формальным основанием для отвода этих показаний служил тот факт, что Хендрикс всего один раз был предупреждён о праве не давать показания, вызвать адвоката и возможности использования в суде всего им сказанного. Причём произошло это поздно ночью — в 02:35 9 ноября — и фактически после окончания допроса.

Если бы ходатайство адвоката было удовлетворено, то Дженнингсу удалось бы выбить краеугольный камень из-под всей доказательной базы прокуратуры. Чуда, однако, не случилось, судья Кнехт понял, что речь идёт об очень важной информации, и не стал запрещать стороне обвинения ссылаться на заявления Хендрикса.

Следующее ходатайство защиты было связано с выбором особой процедуры представления в суде доказательств. Доказательства сначала надлежало предъявлять судье в его кабинете без присутствия присяжных, и лишь после положительного решения судьёй вопроса о допустимости должно было состояться их повторное предъявление в зале суда. Это был очень хитрый формат, способный дать в руки защите определённый рычаг влияния на обвинителей, и судья Кнехт вполне ожидаемо отказал в удовлетворении ходатайства — он прекрасно понимал, что допущенный перекос в пользу защиты может стать отличным аргументом для обоснования последующей отмены приговора в апелляционной инстанции.

Ещё одно ходатайство Дженнингса оказалось связано с требованием к стороне обвинения обнародовать предполагаемую версию преступления и приписываемых обвиняемому действий. Адвокат заявил, что хотя с момента совершения массового убийства прошло уже более полугода, на основании следственных документов невозможно произвести целостную реконструкцию трагических событий в «доме смерти», и защита не понимает, какие аргументы и улики сторона обвинения признаёт значимыми, а какие — нет. Соответственно, полноценная и качественная защита интересов подсудимого становится невозможна. Ну, в самом деле, как можно вести защиту, если непонятно, в чём именно и на основании каких доводов человека обвиняют?!

Момент этот представлялся действительно интересным, поскольку даже к середине лета 1984 года, то есть по прошествии более чем семи месяцев с момента совершения преступления, никакой целостной картины трагических событий в доме №313 окружная прокуратура так и не обнародовала. Было ли это преступление спонтанным или обвиняемый к нему заблаговременно готовился? Что побудило примерного мужа и отца, человека глубоко верующего, совершить приписываемое чудовищное преступление? Почему оно было осуществлено столь диким и бесчеловечным способом, без малейшей гуманности к жертвам? Для чего Хендрикс мыл полы и стены в ванной и коридоре, ведь ему следовало как можно скорее пуститься в дорогу, чтобы обеспечить себе alibi? Эти и многие другие им подобные вопросы постоянно поднимались журналистами и не находили ответов. Судья, по-видимому, был склонен удовлетворить это ходатайство, но помощник прокурора Мёрфи буквально встал на дыбы, доказывая, что окружная прокуратура не должна быть введена в какие-либо рамки, связанные с оглашением основной версии следствия. Между судьёй и помощником прокурора произошёл довольно напряжённый спор с апеллированием к академической теории уголовного процесса и теории доказательств. Мёрфи напирал на то, что сторона обвинения в принципе не обязана кому-либо раскрывать планируемую стратегию действий в ходе судебного процесса и содержание выработанной версии преступных событий. Вот, дескать, когда обвинительное заключение будет готово и вручено обвиняемому для ознакомления — вот тогда-то он и узнает интересующие его детали.

После некоторых колебаний судья Кнехт признал такую точку зрения оправданной и отклонил ходатайство Дженнингса. Окружной прокурор Дозье получил право тянуть с оглашением официальной версии трагедии, произошедшей в «доме смерти», так долго, как посчитает это целесообразным.

Подал адвокат и кое-какие иные любопытные прошения. В частности, он попросил судью исключить как недопустимые показания некоего Хайнца Бринкмана, иммигранта из ФРГ, приехавшего в Соединённые Штаты в конце 1960-х годов. Бринкман являлся протезистом, и именно у него Дэвид Хендрикс после школы учился премудрости изготовления протезов. Немец принадлежал к «Плимутским братьям», и именно сектанты помогли ему переехать в США и начать здесь бизнес. К слову сказать, Хендрикс не только учился у Бринкмана, но и сам обучал учителя разговорному английскому, поскольку тот на первых порах испытывал заметные трудности в общении с англо-говорящими клиентами.

Бринкман во время допроса детективами следственной группы дал своему бывшему ученику довольно нелицеприятную характеристику, заявив, будто Дэвид сильно отклонился от истинного учения «Плимутских братьев». Мол де, не ограничивал он себя в материальных удовольствиях, и дорогой автомобиль, личный самолёт явились со стороны Хендрикса уступкой дьявольскому искушению. Адвокат вполне разумно указал на то, что ссылка в суде на показания человека, взывающего к неким религиозным представлениям, причём не относящимся к традиционной церкви, грозит перевести прения сторон из правовой области в эсхатологическую. Поскольку такой переход в уголовном процессе представляется совершенно недопустимым, принадлежность подсудимого к «Плимутским братьям» вообще не должна затрагиваться и показания Хайнца Бринкмана должны быть признаны недопустимыми. Судья согласился с оправданностью такого рода опасений и удовлетворил ходатайство Хэла Дженнингса.

Другое очень важное ходатайство защиты оказалось связано с недопустимостью оглашения в суде показаний тех самых 12-ти женщин-фотомоделей, что были поименованы выше. С одной стороны, из этих показаний становилось ясно, что обвиняемый не занимался сексом с моделями и не склонял их к этому. Некоторые двусмысленные моменты, прозвучавшие в показаниях некоторых дамочек, можно было более или менее успешно нивелировать при перекрёстном допросе. Так могло показаться на первый взгляд. Однако защита прекрасно понимала, что сторона обвинения, введя в процесс целую дюжину молодых и сексуально привлекательных женщин, может обеспечить крайне нежелательный крен в сторону обсуждения разного рода пикантных и не очень деталей. Молодые женщины, сознавая немалый интерес к собственной персоне, могли выкинуть какой-нибудь непредсказуемый фортель, причём фортель крайне опасный для подсудимого.

В общем, показания моделей таили в себе потенциальные риски, которые очень желательно было бы упредить. Каким образом? Да очень просто — не допрашивать в суде. Помощник прокурора Мёрфи во время обсуждения этого ходатайства защиты буквально взорвался бешеным огурцом. Его ярость возросла стократ, когда он понял, что судья Кнехт был склонен санкционировать отвод всех двенадцати женщин-свидетелей по очень простой и даже очевидной причине — все эти дамочки не свидетельствовали по существу рассматриваемого дела, и потому оставалось совершенно непонятно, какое отношение они имели к убийству в доме №313. И формально судья, кстати, был совершенно прав. Мёрфи допустить этого никак не мог. Воздев руку к потолку, он несколько раз прокричал, что женщины-модели являются важнейшими свидетелями обвинения, они нужны для того, чтобы продемонстрировать суду постепенный рост во времени сексуальной агрессии Дэвида Хендрикса, а потому их отвод категорически недопустим.

Судья Кнехт поразился экспрессии помощника прокурора и до некоторой степени даже растерялся. После некоторого раздумья он заявил, что не совсем понимает, как сторона обвинения намерена доказывать озвученный тезис, но пусть попробует. И в отводе свидетельских показаний моделей защите отказал.

Следует отметить, что список всевозможных прошений, поданных Хэлом Дженнингсом в летние месяцы 1984 года, превысил пять десятков, выше были перечислены лишь наиболее интересные из них. Работа по подаче ходатайств была рутинной и во многом формальной, но одновременно и очень важной, поэтому Дженнингс, будучи старшим адвокатом, занимался этим делом лично. А Джон Лонг, будучи помощником Дженнингса, сосредоточился на работе с экспертами, которых можно было бы привлечь в качестве независимых специалистов. В этой части получалось всё совсем не так хорошо, как хотелось бы. После первоначального успеха, связанного с привлечением Пэтти и Стоуна, последовала череда крайне неудачных переговоров с американскими специалистами. По меньшей мере восемь судебных медиков из различных университетов страны отказались заниматься «делом Хендрикса» после первоначального знакомства с предоставленными следственными материалами. Лонг даже летал в Великобританию, рассчитывая привлечь тамошних светил судебной медицины — и тоже безрезультатно.

Тенденция эта выглядела крайне неприятно для обвиняемого. Независимые эксперты отказывались не потому, что были крайне загружены или их не устраивал низкий гонорара — нет, дело заключалось совсем в другом! Эксперты, ознакомившись с выводами проведённых исследований, не находили зацепок, опираясь на которые можно было оспорить полученный результат. А потому никто не хотел ввязываться в заведомо провальную авантюру… Даже за большие деньги! 17 июля Чарльз Петти и Ирвин Стоун появились в Блумингтоне, где осмотрели «дом смерти №313». Результаты этой работы оказались довольно интересными и неожиданными.

Ещё до приезда в дом при внимательном изучении отснятых на месте преступления фотографий эксперты обратили внимание на некий небольшой [узкий и длинный] предмет, лежавший на ковровом покрытии на лестнице. Это был не блик света и не дефект снимка… Перебрав все возможные варианты — монета, сфотографированная с ребра, оторванный язычок «молнии», скрученный кусочек бумаги и прочее в том же духе — эксперты пришли к выводу, что в кадр попала… спичка. Однако в доме Хендриксов не было спичек! Вообще не было, поскольку вся бытовая техника являлась электрической, классического камина не существовало, а курением никто не грешил. Кстати, любители покурить в Северной Америке обычно пользуются зажигалками, а не спичками, и камин разжигается специальными каминными спичками [длинными и толстыми]. В общем, спичка на лестнице, ведущей на второй этаж, рвала все шаблоны ввиду своей полнейшей неуместности.

Фотоснимок коврового покрытия на лестнице был сделан в самом начале осмотра дома криминалистами [ещё даже до удаления мёртвых тел из дома]. Криминалист, фотографировавший лестницу, хотел показать, что на ковровом покрытии нет следов ног и крови, спичка его совершенно не заинтересовала. Но если это действительно была спичка, то почему её не оказалось в списке найденных улик, и как она вообще попала на место преступления до появления криминалистов? Запомним эту спичку, поскольку вспомнить о ней нам ещё придётся… При осмотре дома №313 по Карл-драйв эксперты обнаружили две небольшие капли крови на стене коридора второго этажа — того самого, который был вымыт предположительно преступником. Присутствие крови на стене подтверждало версию обвинения, согласно которой пол коридора действительно был сильно запачкан кровью, которую убийца старательно замыл. Судя по найденным каплям, это была именно кровь, а не средство бытовой химии, случайно пролитое на пол вне какой-либо связи с преступлением.

Но это было только начало!

Переходя из комнаты в комнату и сопоставляя увиденное с тем, что запечатлели фотографии криминалистов, Петти и Стоун сделали несколько интересных умозаключений. Прежде всего, они предположили, что убийц было двое, и они имели сильно различающийся рост, что объясняло разную высоту разбрызгивания крови при косом замахе топором или ножом [то есть при ударе не из-за головы, а сбоку]. Разница в росте преступников могла достигать 15—20 см, по-видимому, это была комичная пара. Преступники явно ставили цель минимизировать площадь запачканной кровью поверхности, для чего они перевели Бенджи из его спальни в спальню девочек — именно там, в кровати Грейс [младшей из двух сестёр] он и был убит. Мальчик явно ложился в свою кровать и, по-видимому, там спал, но его разбудили и отвели в спальню сестричек. Замывание кровавых следов в ванной и коридоре второго этажа преследовало ту же цель — преступники удаляли кровь, которая им мешала. Фактически они оставили в доме всего две комнаты, обильно запачканные кровью, а остальные помещения можно было считать чистым. Или очищенными от крови, если угодно.

Разумеется, в этом месте сам собой напрашивался вопрос: для чего они это делали? Как известно, простодушный вопрос всегда рождает простодушный ответ: потому что убийцы рассчитывали провести на месте преступления много времени. Им следовало минимизировать угрозу запачкать кровью собственную обувь и одежду в ходе многочисленных и продолжительных перемещений по дому — вот они её и минимизировали. Кстати, проделали они это довольно эффективно.

Но каков во всём этом смысл?

Смысл имелся, и весьма здравый. Ирвин Стоун, являвшийся в прошлом сотрудником ФБР и имевший подготовку оперативного сотрудника, обратил внимание на то, что обстановка в «доме смерти» носит следы системного, и притом профессионального, обыска. В этом месте следует пояснить, что при проведении обыска — как официального, так и скрытого [то есть негласного] — есть определённые правила, которые вбиваются в голову всем оперсотрудникам правоохранительных органов. Кратко их можно сформулировать так — осмотр проверяемого помещения начинается с той стены, где находится выключатель электрического освещения и последовательно продолжается вплоть до полного замыкания периметра, то есть грубо говоря, у того же самого выключателя. Что же касается осмотра помещения и мебели по вертикали, то таковой проводится снизу вверх.

Логика выбора именно такой «стратегии обхода» проверяемого помещения была очень проста — человек по своей природе ленив и склонен минимизировать затраты сил и времени всегда, когда это возможно. Пряча нечто важное для себя, он тоже в конечном итоге начнёт лениться и потому выберет для тайника место довольно очевидное и легко доступное. А все места, легко доступные нормальному [с точки зрения антропологии] человеку, находятся внизу, у пола — это плинтуса, нижние поверхности предметов мебели [к ним можно снизу приклеить конверт или небольшую коробку], книги на полках, сами мебельные полки, холодильник, сейф и тому подобное. Самые хитрые женщины на случай длительного отъезда прячут драгоценности в холодильник или платяной шкаф — так вот делать этого не следует, там воры посмотрят обязательно.

Поэтому профессионал — будь то сотрудник полиции или вор-домушник — начинает осмотр снизу и поднимается вверх. Именно так были осмотрены комнаты в доме Хендриксов — об этом свидетельствовали оставшиеся открытыми дверцы в верхней части кухонного гарнитура и выдвинутые верхние полки тумбочек. Причём это сделали не криминалисты при осмотре места совершения преступления, а сам убийца [или убийцы], поскольку открытые дверцы шкафов оказались запечатлены фотографиями, сделанными в самом начале осмотра.

Петти и Стоун пришли к выводу, что обыск не являлся имитацией и человек, проводивший его, действительно методично и упорно что-то искал. Что это могло быть? ювелирные украшения? антиквариат? наличные деньги? Адвокат Лонг не знал правильного ответа, впоследствии он признался, что и сам оказался крайне озадачен выводами приглашённых специалистов. Он лишь заверил экспертов, что обвиняемому прежде уже не раз задавались вопросы о возможном наличии в доме чего-то такого, что представляло ценность для грабителей, и Хендрикс всякий раз отвечал, что не представляет, что же именно это может быть.

После долгих обсуждений и разбора всевозможных предположений эксперты из Техаса заключили, что преступник [или преступники] искал нечто, что сам Хендрикс не считал ценным, но оно являлось очень ценным в глазах искавшего. Например, это могли быть разработки нового корсета, над которым Хендрикс работал некоторое время. Мог ли преступник украсть изобретение до получения патента истинным создателем и оформить необходимые документы на своё имя? Насколько правдоподобен такой мотив?

Никто не мог знать правильных ответов на эти и им подобные вопросы, но нам сейчас важно отметить тот факт, что Дэвид Хендрикс в 1982—1983 годах работал над усовершенствованием своего корсета. В частности, он предполагал оснастить базовый комплект особыми элементами, которые могли использоваться при специфических травмах, например, при раздроблении различных частей тазовых костей. Также Хендрикс разрабатывал систему, способную облегчить надевание корсета без посторонней помощи человеком, лишённым руки. Этот момент следует сейчас запомнить, поскольку в своём месте нам придётся вспомнить об инновационных разработках Хендрикса, которые тот начал, но закончить не успел.

Специалисты из Техаса пробыли в Блумингтоне трое суток и оказались вовлечены в довольно странный инцидент. По телефону принадлежавшей Хендриксу компании «CASH Manufacturing» позвонил неизвестный и произнёс фразу, казавшуюся бессмысленной: «Keep your barn door closed» («Держи дверь амбара запертой»). Записанная автоответчиком фраза звучала необычно — некоторые слоги казались растянуты, а другие, напротив, сжаты, да и модуляции голоса изменялись. Всё это свидетельствовало о том, что прозвучавшая фраза представляла собой магнитофонную запись, неким образом обработанную.

Петти и Стоун, прослушав фразу, рекомендовали Лонгу провести её фоноскопическую экспертизу. Это позволило бы вычленить сопутствующие шумы или замаскированные звуки. Тот, кто обрабатывал эту запись перед тем, как прокрутить её по телефону, явно преследовал некую цель, и хорошо было бы понять, какую именно…

Джон Лонг отвёз аудиозапись странного сообщения в студию звукозаписи в Чикаго, где с нею поработали профессиональные звукооператоры. Результат превзошёл все ожидания! Используя различные режимы воспроизведения, они сумели восстановить первоначальную фразу: «Hello to you who murdered all those people» («Привет тебе, убийце всех этих людей»). Звукооператоры заверили адвоката Лонга, что для изготовления записи, воспроизведённой во время звонка в «CASH Manufacturing», нужна была профессиональная аппаратура и определённый навык обращения с нею. Кто и для чего решился на эту странную и лишённую всякого смысла выходку, так и осталось невыясненным.

В конце лета было, наконец-то, достигнуто решение о месте проведения судебного процесса. Его перенесли в город Рокфорд (Rockford), административный центр округа Виннебаго (Winnebago), находившийся примерно в 200 км севернее Блумингтона. Защите так и не удалось достичь столь нужного решения о переносе суда в южные округа Иллинойса, малонаселённые и относительно спокойные. Рокфорд оказался в каком-то смысле вынужденным компромиссом. Это был довольно крупный город, численность жителей которого почти в 2,5 раза превышала число жителей Блумингтона [140 тысяч человек в Рокфорде и 57 тысяч в Блумингтоне]. Тем не менее суд в этом городе казался предпочтительнее суда в Блумингтоне — в последнем шансы на оправдание Дэвида Хендрикса представлялись ускользающе малыми.

6 сентября 1984 года, в четверг, состоялось довольно примечательное, хотя и не до конца понятное событие — обвиняемый встретился с глазу на глаз с главным следователем, метафорически выражаясь, с главным своим гонителем прокурором Дозье. Это была очень необычная встреча, которой предшествовали переговоры адвоката Дженнингса с прокурором о деталях того, как она должна будет пройти. Было решено, что разговор без свидетелей будет записываться на магнитофон, и полученную запись прокурор отдаст на сохранение Дэвиду Хендриксу. Имелась договорённость и иного рода — встреча не должна восприниматься как допрос, а значит, обвиняемый может уклониться от ответов на вопросы, которые адвокат порекомендует не обсуждать.

Автор должен признаться, что смысл этой встречи — или её целеполагание, если выражаться точнее — мне показался абсурдным с самого начала, ещё до того, как я прочитал о её содержании и результате. Неужели Хендрикс всерьёз намеревался убедить прокурора Дозье в собственной невиновности и рассчитывал на то, что тот откажется от проведения суда?! Если это действительно так, то ожидания Дэвида нельзя не признать крайне наивными. Если цель была иной, то какой? Расчёт Дозье понять несложно — он до того момента ни разу не разговаривал с подозреваемым, и ему, безусловно, было очень интересно и полезно во всех смыслах пообщаться с Хендриксом непосредственно, без присутствия адвоката. На такой разговор не жаль было потратить час личного времени. Но что двигало Хендриксом, честное слово, я объяснить не могу даже самому себе.

Встреча, начавшаяся ровно в 20 часов, прошла в окружной тюрьме, в одном их допросных кабинетов.

Дозье в самом начале беседы сообщил Хендриксу, что воспитывался в консервативной религиозной семье и хорошо помнит, насколько трудно было совмещать подростковую гиперсексуальность со строгими семейными правилами. После чего заявил, что хорошо понимает Хендрикса, который, наверняка, испытывал схожие чувства. После чего со всей возможной убедительностью произнёс, что твёрдо знает — именно Дэвид и никто иной убил жену и детей, но несмотря на этот тяжкий грех, он — прокурор Дозье — не считает Хендрикса плохим человеком.

Бодрое начало, согласитесь! Хендрикс, выслушав хорошо продуманный монолог обвинителя, спокойно ответил, что не убивал жену и детей. После чего неожиданно заговорил о другом. Он признался, что размышлял о допустимости сексуальной измене жене, хотя никогда ей не изменял. При этом он склонен думать, что гипотетически такая измена рано или поздно состоялась бы. Однако он хотел бы подчеркнуть, что никакого раскаяния или чувства вины эти размышления в нём не сформировали. По его мнению, адюльтер, или, говоря по-простому, супружеская измена — это просто неизбежный аспект жизни в миру любого верующего человека, который не идеален, как и все прочие люди.

Далее между прокурором и обвиняемым последовал довольно странный спор о мотиве приписанного Хендриксу убийства. Дэвид подчеркнул, что всегда считал жену чистым человеком, любящим его и преданным ему, так чего ради её убивать? Любой мотив, приписанный ему стороной обвинения, лишён смысла.

Прокурор на это возразил, сказав, что убийство жены предоставляло ему возможность избавиться от обременительных уз брака, не разводясь формально. Хендрикс указал на бессмысленность такого объяснения, поскольку прокурор приписывает ему готовность избежать меньшего греха, совершив бОльший. Где же тут логика?

Коснулись собеседники и вопроса практического осуществления задуманного обвиняемым плана. Разумеется, обсуждалось это сугубо в гипотетической форме, поскольку Хендрикс не признавал существование подобного замысла. Дэвид уточнил, действительно ли мистер Дозье считает, что он несколько дней вынашивал замысел расправы и остановился в конце концов на убийстве топором, не найдя более гуманного и менее кровопролитного варианта?

Это был хороший вопрос, но Дозье оказался к нему готов и, не моргнув глазам, тут же заметил, что быстрое убийство топором является, вообще-то, довольно гуманным способом умерщвления.

Далее коснулись вопроса, который кратко можно сформулировать так: если Сюзан и детей убивал не Дэвид Хендрикс, то кто? Эта тема действительно была интересна, и тут можно было бы подкинуть господину прокурору несколько идеек, но обстоятельного разговора не получилось. Хендрикс заявил, что по требованию адвоката он не должен касаться этой темы при беседе с прокурором, и на этом обсуждение оказалось закончено.

А после этого произошло то, что мы можем сейчас назвать кульминацией беседы. Хендрикс без какого-либо формального повода вдруг заявил, что в случае закрытия дела на этапе расследования или при вынесении оправдательного вердикта его адвокаты намерены подать иски против полиции и прокуратуры. И после эффектной паузы продолжил свою мысль, заверив прокурора в том, что он выступит в его — прокурора Дозье — защиту, если тот остановит расследование до суда и освободит его из тюрьмы.

Впоследствии Дозье вспоминал, что в первую секунду не поверил своим ушам — им пытался манипулировать человек, обвинявшийся в убийствах жены и трёх детей! Да может ли такое быть?! Этот парень с ненулевой вероятностью может сесть на электрический стул, и тем не менее он великодушно обещает не преследовать прокурора… Серьёзно?! До той минуты Хендрикс казался Рону Дозье здравомыслящим и очень неглупым человеком, прокурор даже усомнился в справедливости своих подозрений в его адрес, но после сделанного Хендриксом предложения он испытал к нему искреннее отвращение. Дэвид показал себя способным прибегнуть к манипулированию посредством кнута и пряника, а подобное отношение никому не может понравиться.

Возникший было психологический контакт оказался мгновенно утрачен. Дозье, конечно же, постарался скрыть пережитые им эмоции и продолжил разговаривать так, словно ничего не произошло.

По окончании разговора он вытащил кассету с записью беседы из магнитофона и передал её Хендриксу. Как своего рода казус можно упомянуть о том, что упомянутый разговор начался и закончился совместным чтением молитвы — это довольно странное действо, особенно если иметь в виду, что один из участников молитвенного стояния намерен отправить другого на казнь, причём даже и неважно, обоснованно или нет. Тут важен сам факт — люди молятся вместе, но при этом один из них деятельно старается посадить другого на электрический стул… И что же это за молитва у них?

Помощник окружного прокурора Брэд Мёрфи

Автор вынужден ещё раз повторить, что не в силах постичь истинный смысл часового разговора главного следователя и обвиняемого. Неужели Хендрикс и впрямь рассчитывал уговорить окружного прокурора снять все обвинения и выпустить его на волю? Почему адвокат не разъяснил Дэвиду бессмысленность этой затеи и нереальность подобного развития событий? Изначально же было совершенно ясно, что подобный разговор ничем Хендриксу помочь не сможет, а вот навредить — очень даже. Собственно, так и случилось…

На следующий день 7 сентября прокурор Дозье собрал в своём кабинете ту часть следственной группы, что наиболее активно работала над расследованием массового убийства в «доме смерти», и рассказал о своей встрече с Хендриксом. Последнего он охарактеризовал как человека умного, внимательного и, несомненно, умеющего вести полемику, что, кстати, характерно для многих, старательно изучавших христианскую религиозную литературу. А «Плимутские братья» изучали Ветхий и Новый заветы очень тщательно. У Хендрикса хорошая речь — грамотная и с отменной дикцией — он демонстрирует высокий самоконтроль и умеет расположить к себе слушателя. Его допрос в суде, если, конечно, Хендрикс станет давать показания, окажется делом непростым. Дозье назвал обвиняемого «сложной мишенью».

В целом же, характеризуя прошедшую беседу, прокурор назвал её очень полезной и выразился в том смысле, что обвиняемый очень много рассказал о самом себе, в том числе и такого, что в его интересах следовало бы скрыть. Дозье признался, что до этой встречи не раз задумывался над тем, правильно ли поступает, поддерживая обвинение против Хендрикса, но теперь, после предложенного последним «размена», больше похожего на шантаж, он абсолютно убеждён в том, что суд нужен, и притом суд максимально строгий и взыскательный.

На совещании ещё раз была проведена ревизия обвинительного материала и обсуждена стратегия его представления в суде. На следующий день окружной прокурор Дозье и его помощник Мёрфи выехали в Рокфорд, куда в тот же день под охраной были доставлены коробки со следственными материалами и уликами.

Начало судебного процесса было назначено на 10 сентября, однако накануне стало известно о госпитализации судьи Кнехта — тот попал в больницу с серьёзным радикулитом, и его возвращение на рабочее место могло затянуться на три и более недели. Его неожиданное заболевание ребром поставило вопрос о будущности судебного процесса — надо ли ожидать возвращения заболевшего или на процесс надлежит назначить нового судью? Ответ на этот вопрос представлялся далеко не очевидным, каждый из вариантов имел для противоборствующих сторон свои плюсы и минусы.

Однако ещё до того, как данный вопрос удалось разрешить, приключился скандал, напрямую связанный с болезнью Кнехта. В понедельник 10 сентября к зданию суда в Рокфорде стали съезжаться люди, выбранные лотереей кандидатами в присяжные заседатели. К 9 часам утра в холле и перед зданием стояли уже 126 кандидатов, ожидавших приглашения в зал. Оказалось, что их никто не предупредил об отмене заседания.

Когда приехавшим сообщили, что выборы жюри в тот день проводиться не будут по причине заболевания судьи, люди возмутились. И их можно было понять, некоторые преодолели десятки километров, чтобы прибыть ко времени открытия суда! Самое неприятное заключалось в том, что никто не мог сказать, когда же именно начнётся отбор присяжных — это должен решить судья, но судьи-то не было…

После довольно долгих телефонных переговоров между членами окружного суда было решено обменять повестки кандидатам в присяжные, выписанные на 10 число, на новые — теперь уже на 20 сентября. К этому времени предстояло решить вопрос с персоной судьи — будет ли это Кнехт или кто-то иной. В общем, тот день оказался очень нервным как для будущих присяжных заседателей, так и членов судейского сообщества.

Ричард Бейнер. Этот судья оказался наименее загруженным из всех членов окружного суда, и потому его назначили вести процесс по обвинению Дэвида Хендрикса в убийстве членов собственной семьи вместо заболевшего Джеймса Кнехта.

В последующие несколько дней стало ясно, что Кнехт не сможет принять участие в процессе, и его место занял 47-летний судья окружного суда Ричард Бейнер (Richard Baner), отработавший почти четверть века в прокуратуре и суде.

Отбор присяжных начался 20 сентября 1984 года. В суд прибыли 117 человек из 126 вызванных. Каждому из кандидатов задавалось в общей сложности до 300 вопросов, одним из важнейших являлся вопрос о готовности проголосовать за смертную казнь. 45 человек заявили, что не готовы проголосовать за смерть подсудимого в силу религиозно-этических установок, на основании чего заявили о самоотводе. Удовлетворён был 41 самоотвод.

Таким образом, в первые же дни число кандидатов сократилось до 76 человек, после чего начались индивидуальные собеседования, которые продлились до второй половины дня 5 октября. Окончательный список жюри присяжных был согласован в тот день в 17:40, основной состав жюри включал себя шесть женщин и шесть мужчин, их средний возраст составлял 33 года. Ещё четыре человека получили статус запасных присяжных — им предстояло занять место в основном составе в случае выбытия кого-либо из членов.

В ночь на 7 октября — это было воскресенье — в Блумингтоне произошло чрезвычайное происшествие. Прокурору Дозье, который в ту ночь находился дома, позвонил оперативный дежурный по Департаменту полиции и сообщил, что только что полицейским патрулём зафиксирована попытка вскрытия могил Сюзан Хендрикс и её детей. Задержанных нет, но туда сейчас выдвигаются все сотрудники полиции, причастные к расследованию массового убийства в «доме смерти».

Дозье немедленно помчался на кладбище. Там он увидел раскоп, захватывавший все четыре могилы и имевший глубину около двух футов (~60 см). Ситуация, впрочем, быстро получила объяснение при появлении работников кладбища. Выяснилось, что грунт извлечён для подготовки бетонной подушки, которая необходима для последующей установки массивного могильного камня.

Могильный камень над захоронением Сюзан Хендрикс и её детей.

Таким образом, то, что казалось поначалу актом вандализма, в действительности таковым не являлось. 9 октября 1984 года судебный процесс перешёл к рассмотрению дела по существу. В этом месте автор считает необходимым заметить, что меня нередко упрекают в излишне детальном изложении судебных перипетий, дескать, судебно следствие — это не столько настоящее расследование, сколько формальная процедура, а потому его подробное описание лишь загромождает повествование и утомляет читателя. Автор не вполне согласен с подобной критикой, но именно в данном случае подобная точка зрения представляется мне вполне уместной.

Если кому-то очень хочется погрузиться в атмосферу судебного процесса 1984 года над Дэвидом Хендриксом, то большие выдержки из стенограммы можно отыскать в фундаментальной работе Стива Вогеля (Steve Vogel) «Reasonable Doubt». Кроме того, обнародованы многочисленные документы, связанные с подготовкой и ходом этого процесса. Судья Ричард Бейнер в 1990-х годах дал несколько интервью и принял участие в ряде телепередач, в которых поделился своими воспоминаниями о процессе 1984 года. Уже в XXI столетии эти записи были оцифрованы американскими писателями, работающими в формате true crime, и выложены в интернете, так что первоисточников, по которым можно в деталях восстановить ход процесса, немало. По этой причине в точности излагать хронологию процесса вряд ли нужно, хотя, разумеется, необходимо остановиться на самых важных и интересных его моментах, поскольку без описания таковых слишком многое в истории массового убийства членов семьи Хендрикс останется непонятно.

Итак, именно 9 октября сторона обвинения впервые изложила свою версию событий в «доме смерти номер 313». С момента совершения преступления прошло уже 11 месяцев, и только теперь помощник окружного прокурора Мёрфи рассказал о том, как развивались события в доме Хендриксов вечером 7 ноября 1983 года.

У каждого читателя на основании прочитанного уже сложилась определённая картина того, что и как происходило. И вот теперь можно сравнить собственную версию трагедии с официальной версией обвинения.

Итак, свидетели в последний раз видели детей живыми приблизительно в 20:15. Убиты они в районе 21 часа ещё до того, как Сюзан Хендрикс возвратилась домой. Ожидая возвращения жены, Дэвид принял душ, отмыл от крови ванную комнату, а кроме того, вымыл пол в коридоре. Всё это было проделано ввиду того, что преступник активно перемещался по дому и мог случайно запачкаться кровью, не заметив того. Кроме того, Дэвид сознавал необходимость того, чтобы Сюзан не увидела следов крови. Покончив с уборкой и облачившись в чистую одежду, убийца ненадолго уехал из дома на своей автомашине. Цель поездки заключалась в сокрытии вне дома окровавленной одежды, которую преступник в дальнейшем планировал подобрать во время поездки в Висконсин, дабы выбросить за сотни километров от дома.

Возвратившись в скором времени обратно — возможно, через 5—10 минут — Хендрикс стал дожидаться появления жены. Сюзан приехала незадолго до 23 часов, и Дэвид принялся уговаривать её побыстрее совершить с ним половой акт, мотивируя спешку необходимостью скорейшего отъезда. Сюзан торопливо разделась и улеглась в кровать, но Хендрикс вовсе не планировал заниматься с женой сексом. Вся эта затея понадобилась лишь для того, чтобы завлечь жену в постель — там убийца накрыл Сюзан одеялом с головой и убил её ударами ножа. При этом одеяло сыграло роль щита, предохранившего чистую одежду убийцы от попадания на неё крови.

Покидая спальню, Дэвид сдёрнул с головы убитой жены одеяло, отчего сцена этого убийства приобрела некоторую двойственность — по следам на одеяле было видно, что оно накрывало женщину с головой, однако труп был найден с отброшенным к талии верхним краем одеяла.

Затем преступник занялся имитацией ограбления — он выдвинул мебельные ящики в разных комнатах, раскрыл створки мебельного гарнитура на кухне, разбросал по дому мелкие предметы. Именно эти перемещения по большому дому обусловили довольно поздний отъезд Хендрикса, покинувшего место преступления почти через час после умерщвления жены.

Как окружная прокуратура объяснила мотив преступления? Таковой оказался сформулирован довольно своеобразно, даже каверзно — острый внутренний конфликт между социальной ролью, которую играл Дэвид Хендрикс, и его внутренними потребностями. С одной стороны, ему было чрезвычайно важно поддерживать в глазах окружающих образ идеального мужа и отца, истинного христианина, дисциплинированного и искреннего, а с другой — он чрезвычайно этой ролью тяготился и хотел жить легко, весело и непринуждённо. По мнению помощника прокурора Мёрфи, обвиняемый в действительности являлся материалистом, который не отказывал себе в материальных благах, покупая спортивный самолёт, дорогой автомобиль и статусный дом. Он тешил собственную гордыню — а сие не имеет ни малейшего отношения к христианской этике и истинному христианскому смирению.

Продолжая свои рассуждения, Мёрфи обратил внимание на то, что подсудимый, не ограничивая себя в расходах на личное потребление и приобретение дорогих вещей, следил за тем, чтобы домашнее хозяйство велось очень экономно, без каких-либо излишеств. Новый прекрасный дом был обставлен очень скромной мебелью, а дети не имели современных игрушек.

По мнению стороны обвинения, Дэвид Хендрикс задумывался об адюльтере и примерно за год до совершения преступления радикально изменил имидж, явно стараясь найти образ более привлекательный в глазах женщин. Он сбрил усы, изменил причёску, похудел на 18—20 кг, стал заниматься спортом, чего никогда не делал прежде. Его образ жизни претерпел значительные изменения — Хендрикс стал много путешествовать, объясняя это необходимостью поиска новых бизнес-контактов, и, соответственно, он много времени начал проводить вне дома.

Во вступительном слове защиты, произнесённом адвокатом Дженнингсом после речи Мёрфи, отмечалось, что правоохранительные органы не понимали религиозных воззрений Хендрикса во время следствия и не понимают их теперь. Впрочем, более на эту тему адвокат не сказал ни слова, и словосочетание «Плимутские братья» из его уст не прозвучало. Дженнингс отметил, что прокуратура с самого начала сосредоточилась на Хендриксе, уклонившись от рассмотрения прочих версий, просто потому, что муж представлялся самым удобным подозреваемым из всех возможных. Уже 9 ноября, то есть менее чем через 48 часов с момента совершения преступления, детектив полиции назвал Дэвида Хендрикса виновным, хотя для подобного обвинения не имелось ни единого довода, ни единой экспертизы, ни единой улики. «Они просто решили ему не верить», — подвёл итог своему выступлению адвокат.

Адвокат Джон Лонг, помощник Гарольда «Хэла» Дженнингса на процессе Дэвида Хендрикса по обвинению последнего в убийстве жены и детей.

Имеет смысл остановиться на том, как защита парировала аргументацию обвинения. То, чем располагали Дозье и Мёрфи, изложено в этом очерке достаточно подробно, а потому немалый интерес представляют объяснения или опровержения защиты и самого Дэвида Хендрикса [который не отказался от дачи показаний, о чём ниже будет сказано подробнее]. Сформулируем основные тезисы обвинения и приведём их опровержения противостоящей стороной.

Тезис 1: Примерно за год до совершения преступления Дэвид Хендрикс озаботился трансформацией собственного имиджа с целью добавить ему мачизма и превратиться в плейбоя, нравящегося женщинам, в частности, Дэвид изменил стрижку, сбрил усы, сбросил вес, стал заниматься спортом. Хендрикс действительно сильно изменился внешне, но причиной тому явилось вовсе не желание сменить имидж и превратиться в мачо. В 1982 году он прошёл обследование, выявившее гипертоническую болезнь, и первейшие рекомендации врача были связаны с изменением образа жизни — снижением веса, составлявшего тогда более 120 кг, и увеличение двигательной активности. Что касается сбривания усов, то на этом настояла Сюзан, что и подтвердил допрос её родственников в суде. Самому Дэвиду они не мешали, и если бы не настойчивость жены, то он оставался бы усатым и далее.

Изменение стрижки также получило вполне приемлемое объяснение. После заключения сделки по приобретению дома риэлтор вручил Дэвиду… талон на бесплатное посещение парикмахера. Это, кстати, была традиционная для риэлтора форма ненавязчивой рекламы салона, находившегося под управлением его жены. За неделю до истечения срока действия талона Сюзан предложила мужу воспользоваться бесплатной услугой, дескать, тебе в любом случае надо будет стричься, так сходи бесплатно. Дэвид посетил парикмахерскую, и его действительно очень хорошо постригли. Так он стал клиентом этого парикмахерского салона, не предполагая, что по прошествии менее чем года найдутся люди, увидевшие в этом очень-очень-очень глубокий подтекст.

Тезис 2: Обвиняемый в первые часы и дни после трагедии вёл себя сдержанно и равнодушно, именно эмоциональная холодность и привлекла к нему внимание детективов полиции на первом этапе. Этот тезис был полностью опровергнут в ходе допросов в суде родственников как самого Хендрикса, так и его жены. Все они — абсолютно все! — настаивали на том, что поведение Дэвида было совершенно адекватным той обстановке, в которой он очутился. Обвиняемый все время после трагедии вплоть до самого ареста прожил в доме тёщи — а подобное радушие невозможно представить в том случае, если бы близкие Сюзан испытывали хотя бы минимальные подозрения в отношении Дэвида. Забегая немного вперёд, можно сказать, что все родственники Сюзан отказались от причитающегося им наследства и отказались в пользу Дэвида Хендрикса! А это — секундочку! — ни много ни мало, а восемь (!) человек. Все отказались от наследства, решив, что деньги должен забрать Дэвид и никто другой. В своём месте нам придётся ещё сказать несколько слов о наследстве Сюзан, поскольку это очень интересная история и обойти её молчанием никак нельзя, но сейчас необходимо отметить, что никто из близких родственников убитой женщины никаких претензий к её мужу никогда не имел.

Адвокат Дженнингс в этой связи не без иронии замечал, что рассуждения детективов полиции на темы психологии и нормального поведения лишены какого-либо практического смысла. В зависимости от собственного понимания целесообразности они способны давать одной и той же реакции диаметрально противоположные оценки. Другими словами, как им удобно, так они и трактуют — никаких объективных стандартов тут не существует, и вся эта область отношений регулируется интуицией и симпатией. В случае с Хендриксом антипатия превалировала, а потому любое действие или бездействие подозреваемого трактовалось ему в ущерб.

Тезис 3: Дэвид Хендрикс флиртовал с женщинами-фотомоделями и побуждал их обнажаться топлес без всякой к тому необходимости. О том, что для подгонки корсета нет нужды в полном обнажении, суду сообщил протезист Эд Роман (Ed Roman), являвшийся хорошим знакомым подсудимого и купивший в 1984 году компанию Хендрикса. Это очень интересный тезис, который, как кажется на первый взгляд, безоговорочно изобличает Дэвида в плохо скрываемой похоти и стремлении флиртовать с привлекательными женщинами. Однако ему нашлось очень логичное и достоверное объяснение, которое подсудимый и сообщил суду во время дачи показаний и последующего перекрёстного допроса.

Дело заключалось в том, что по мере расширения сети продаж корсетов CASH Хендрикс осознал существование серьёзного запроса на специфические товары такого рода. Люди вовремя автомобильных или авиационных происшествий получают порой сложные повреждения (так называемые «сочетанные»), при которых типовой корсет может оказаться недостаточен. Хендрикс задумался над созданием нетиповых корсетов и даже объяснил суду, какой он видит концепцию развития такого рода приспособлений. Для экспериментов в этой области ему нужно было набрать статистику антропологических замеров разных людей. Причём с правильно развитыми телами, то есть без несимметричности, аномалий развития и тому подобного. Ну, акто подойдёт на роль эталона лучше девушки-модели?

Хендрикс заявил в суде, что платил за довольно короткую фотосессию 25$ — это были приличные деньги по меркам провинциального Блумингтона. Он рассудил, что будет вполне разумно и во всех смыслах оправданно, если за эти деньги он будет проводить ещё и обмер моделей. В действительности он решал задачу, которая не относилась к фотосессии непосредственно, но представлялась ему важной, и он считал, что весьма щедрой оплатой он сполна компенсировал женщинам те несколько минут времени, что они теряли на его манипуляции. Дэвид настаивал на том, что не допускал никаких нескромных прикосновений и всё время оставался предельно корректен, и в этой части, кстати, слова его соответствовали показаниям моделей, которые также допрашивались в суде [чуть ниже мы ещё остановимся на этих допросах и скажем о них несколько слов].

Тезис 4: Не отказывая себе в покупке дорогих и статусных вещей, демонстрирующих его жизненный успех (дорогой автомобиль, самолёт, костюмы и обувь высокой ценовой категории), обвиняемый держал жену и детей в «чёрном теле» иминимизировал расходы на их содержание. Хендрикс объяснил в суде, что и он сам, и его жена Сюзан воспитывались в консервативных семьях и жили в спартанской обстановке. В их домах не было телевизоров и стереосистем, никто не танцевал «буги-вуги», дети много читали, прежде всего, религиозную, развивающую и образовательную литературу, а кроме того, занимались музыкой и спортом. В игры они тоже играли, но игры эти в основном предполагали развитие эрудиции, сообразительности, устного счёта и тому подобных полезных навыков. Такой же педагогической схеме Дэвид следовал при воспитании своих детей, причём Сюзан была полностью с ним солидарна. У него с женой вообще никогда не возникало разногласий насчёт того, что следует запрещать или разрешать детям. По этой причине тезис обвинения, согласно которому дети содержались в"чёрном теле» и не имели нормального детства, представляется ему глубоко ошибочным.

Ребека и Грейс Хендрикс в детском замке, собранном в их игровой комнате.

Что же касается заявлений прокурора о том, что подсудимый на себе не экономил, то этот упрёк выглядит совершенно неуместно, принимая во внимание то, каким бизнесом он занимался и с какими людьми проводил деловые встречи. Статусные вещи являлись важным элементом его имиджа, чтобы договариваться с потенциальными клиентами, он должен был производить впечатление человека, знающего себе цену и успешного в делах. Ну, в самом деле, а как иначе? Нищебродов и неудачников не любит никто и нигде.

В целом аргументация защиты выглядела вполне достойно, стороне обвинения ни разу не удалось поставить в тупик адвокатов и подсудимого во время перекрёстного допроса последнего. Можно было верить или не верить аргументации защиты, но всё, что говорилось для объяснения поведения Дэвида или его слов, выглядело здраво и вполне разумно.

Нельзя не сказать несколько слов об устроенном Дозье «параде женщин-фотомоделей», который, начавшись 20 октября, закончился лишь вечером 22 числа. Если проводить аналогии с военной тематикой, то проведённое стороной обвинения в тот день шоу можно с полным правом уподобить танковому клину, призванному взломать оборону противника и подавить его волю к сопротивлению. Все участники процесса понимали исключительную важность того, как будет проведён допрос женщин-свидетелей, и противоборствующие стороны к нему явно готовились. Тем более, что защита примерно понимала, как и о чём этих женщин станет допрашивать Дозье.

Обвинение решилось на довольно некрасивый и не вполне честный фокус, который, кстати, удался как нельзя лучше. Напомним, что исходная задача, которую обвинители ставили перед собой, заключалась в том, чтобы продемонстрировать присяжным усиление в поведении Хендрикса с женщинами элементов «агрессии» и"провоцирующей вседозволенности». Понятия эти взяты в кавычки неслучайно, в своём месте уже было показано, что никакой агрессии в отношении женщин Хендрикс никогда не демонстрировал, но обвинение оперировало именно этим словом. Хотя, если говорить по совести, вместо «агрессии» намного лучше подошли бы понятия «смелости» или «раскрепощённости». Для того чтобы убедить присяжных в нарастании некоей «агрессивности» Хендрикса в поведении с женщинами-фотомоделями, обвинители для дачи показаний вызывали женщин не в хронологическом порядке их знакомства с обвиняемым. Хотя по смыслу самого понятия «нарастание агрессии» надлежало показать, какова эта «агрессия» была в начале некоего интервала времени, какой она стала далее и, наконец, чем увенчалась в конце.

Но — нет! — прокурор смошенничал и выстроил очерёдность допроса без соблюдения хронологии. Со стороны это выглядело так, будто Хендрикс действительно становился в своём поведении всё смелее и раскованнее — сначала он не обращается к фотомоделям с просьбами обнажиться топлес… а потом такие просьбы возникают… а потом под различными «невинными» предлогами он начинает массажировать некоторых понравившихся ему женщин… а потом наглеет до такой степени, что даже предлагает одной из них полностью раздеться! И вроде бы всё логично, но в реальной жизни такой последовательности попросту не было! Она оказалась выдумана стороной обвинения и скормлена присяжным заседателям подвидом несомненной истины. Вот только истина эта являлась ложью!

Чтобы дать представление о том, как выглядел на практике проделанный прокуратурой фокус, просто перечислим очерёдность допроса фотомоделей.

Первыми были допрошены Эхо Этвелл и Дайан Пэйн — обе действительно привлекались к первым фотосессиям, проведённым ещё в 1981 году. А вот Кэти Харпер, также работавшая с Хендриксом в 1981 году, была допрошена четвёртой. Впереди неё обвинители пустили Синди Сиджобиано, которая фотографировалась спустя более года после фотосессии Кэти Харпер. Причём Сиджобиано «обогнала» не только Кэти Харпер, но и Дон Рёгер, которая фотографировалась также гораздо ранее [её фотосессия имела место в феврале 1982 года, а Сиджобиано — спустя более трёх месяцев]. Почему была выбрана именно такая последовательность, понять несложно — Хендрикс примеривал на этой 16-летней девушке четыре или пять корсетов, и обвинение хотело показать, как Дэвид с течением времени начал стремиться увеличить продолжительность своего общения с моделями. Правда, он не просил Дон Рёгер раздеваться, что противоречило предположению обвинения об «усилении агрессии», но этот пустяк нашёл своё объяснение. Дескать, юный возраст фотомодели смутил сексуального пирата, и тот не рискнул допустить фривольности.

Дальнейший допрос моделей — это были Пенни Пивлер и Нэнси Джаретт — также был призван проиллюстрировать рост «агрессивности» Хендрикса, поскольку с этими женщинами обвиняемый познакомился, минуя модельное агентство. Восьмая по счёту свидетельница — фотомодель Ли Энн Уилмот — рассказала суду, что во время фотосессии ей показалось, что Хендрикс хочет её поцеловать, и она его оттолкнула. Адвокат Дженнингс возмутился такого рода побасенками и заявил протест, судья его поддержал и приказал удалить из стенограммы рассказ о её предположениях и мыслях, также судья обратился к присяжным с просьбой не принимать во внимание слова Уилмот о предполагаемом поцелуе подсудимого.

Далее последовали допросы Сюзан Райбарн и её мужа Стэнли Райбарна. На этих свидетелей прокуратура явно возлагала очень большие надежды, поскольку эта парочка рассказывала о фотосессии — которая, кстати, так и не была проведена — с таким видом, будто Хендрикс планировал изнасиловать Сюзан прямо в своём офисе и лишь присутствие мужа спасло её от надругательства. Правда, обличительный пафос оказался смазан перекрёстным допросом Хэла Дженнингса, в ходе которого выяснилось, что фотосессия не проводилась ввиду отсутствия у Хендрикса корсета необходимого размера. Сюзан Райбарн, явившаяся в офис последнего на шпильках, имела рост 175 см, и её габариты явно смутили Дэвида. Тот честно признался, что не думал увидеть перед собой столь крупную женщину [помимо высокого роста, Сюзан была дамой широкой кости, поэтому отсутствие корсета нужного размера вряд ли должно удивлять].

Что же касается мокрых волос Хендрикса и исходившего от него запаха мужского парфюма, то сие объяснялось тем, что он принял после пробежки душ. Вообще же, само указание на мокрые волосы и приятный аромат как доказательство недобрых намерений выглядит довольно странно. Да, существует пословица, согласно которой настоящий мужчина должен быть пьян и вонюч, но это всё же шутка, не предполагающая буквального понимания! Дэвид каждый день совершал пробежки в 5 км — это была мера, призванная помочь борьбе с полнотой, к которой он был предрасположен [лечащий врач предупредил его, что избыточный вес неизбежно приведёт к гипертонии и ему необходимо приложить все силы, чтобы не допустить этого].

А венчали «парад моделей» дамочки из Финикса, что удивлять не должно, ибо они — как Тэмми Ледбеттер, так и Либби Томлинсон — давали показания именно в том ключе, как это требовалось стороне обвинения. Мол-де, они чувствовали похоть Хендрикса, тот к ним клеился, и его поведение было настолько неприятным, что Тэмми Ледбеттер даже попросила заменить её во второй половине дня, лишь бы только не оставаться в обществе Хендрикса. То есть она была готова зарабатывать, но не с этим человеком.

Надо сказать, что «козырные карты» обвинения оказались не очень-то «козырными» в том смысле, что их допросы приводили к не вполне тем результатам, на которые рассчитывали Дозье и Мёрфи. Кэти Харпер, дававшая показания четвёртой, неожиданно для обвинителя расплакалась и на заданный вопрос о причине её волнения ответила, что ей очень жаль Дэвида Хендрикса, которого она считает хорошим человеком. Судья остановил заседание и дал свидетельнице четверть часа, чтобы прийти в себя.

В ходе перекрёстных допросов все женщины-модели признавали, что Дэвид Хендрикс не делал никаких непристойных предложений, не назначал встреч и не обещал денег за некие услуги, выходившие за рамки ранее согласованных. Вообще-то говоря, он вёл себя, как примерный школьник, и утверждать, будто в его поведении с моделями нарастала «агрессия» — это, знаете ли, очень-очень-очень сильное допущение, вряд ли уместное на судебном процессе, связанном с обвинением человека в массовом убийстве.

Необыкновенно интересным оказался допрос Либби Томлинсон, той самой фотомодели из Финикса, с которой Хендрикс катался вечером на автомашине и рассматривал с возвышенностей залитую огнями столицу Аризоны. Адвокат добился от этой дамочки признания того, что та разделась в ванной донага, причём проделала это по собственной инициативе. Якобы она не расслышала обращённые к ней слова и решила, что обнажиться надо полностью. Она вышла из ванной комнаты, прикрывая низ живота полотенцем и… уронила его!

Экая милота, неправда ли?! Эти фотомодели бывают порой такими неловкими… Хендрикс поднял полотенце, вернул его Либби и попросил женщину одеться. Кстати, это был единственный раз, когда фотомодель полностью обнажилась перед примеркой корсета.

Продолжая допрос, Дженнингс выяснил ещё кое-какие любопытные детали. В частности, Либби признала, что никогда не отправлялась на автомобильные прогулки в горы в вечернее время в обществе родных — это всегда были знакомые мужчины. Такие поездки были очень романтичны и служили своего рода прелюдией к последующим эротическим развлечениям. Эти признания выглядели так, словно Либби во время общения с Хендриксом выступала в роли сексуального провокатора, и вся вина Дэвида заключалась лишь в том, что в какой-то момент он поддался на эти довольно очевидные заигрывания.

Проведённый в конце заседания перекрёстный допрос Либби Томлинсон сильно смазал весь эффект, произведённый «парадом моделей». Адвокату удалось показать, что сами фотомодели не без греха и могут многое преувеличить или даже выдумать. Так, например, одна из моделей заявила, будто Хендрикс предлагал отвезти её к родителям на самолёте, но подобное представлялось совершенно невероятным — Дэвид всегда летал один, поскольку считал себя не очень опытным пилотом и боялся подвергать риску жизни спутников. Также выглядели недостоверно показания некоторых моделей о том, будто Хендрикс рассказывал им о своей семье, при этом никаких деталей, подтверждавших эти слова, например, количество детей, их пол, возраст и прочее, свидетельницы сообщить не могли. Сам подсудимый категорически отрицал возможность такого рода разговоров с малознакомыми женщинами.

В общем, адвокату в целом удалось показать присяжным зыбкость рассказов женщин-фотомоделей и то, что на основании их воспоминаний делать какие-то выводы о поведение Хендрикса довольно сложно. При детальном разборе их утверждений многое из сказанного либо не подтверждалось, либо получало разумное объяснение, и казалось странным, почему же сами обвинители этих объяснений не увидели.

После допроса женщин-фотомоделей дали свидетельские показания отец и мать подсудимого — Чарльз и Лаверн Хендрикс — а после них обвинение вызвало Джеффри Монахана и его пасынка Родни Блэра. Напомним, Монахан утверждал, будто видел, как некий мужчина высокого роста отъезжал от дома Хендрикса приблизительно в 21 час 7 ноября, а его пасынок Родни Блэр настаивал на том, что он видел, как этот человек сначала отъехал от дома, а затем вернулся. Показания этих свидетелей обвинение считало очень важными, поскольку они доказывали подозрительную активность подсудимого в вечер совершения преступления, причём активность, категорически им отрицаемую.

Любопытный нюанс заключался в том, что обвинение явно затруднилось с объяснением мотива этих странных перемещений обвиняемого. Согласно официальной версии Хендрикс увозил из дома запачканную кровью одежду, для того чтобы спрятать её где-то в легкодоступном месте, а затем забрать при поездке в Висконсин. Это объяснение звучало странно и нелогично, но ничего более вразумительного «законники» придумать не смогли. Тем не менее Монахану и Блэру обвинением отводилась важная роль и, в принципе, показания этих свидетелей могли сильно повредить подсудимому.

В действительности же допрос этих свидетелей в ходе заседания привёл к ряду весьма неловких для окружной прокуратуры моментов. Напомним, что оба свидетеля во время своей явки в полицию 10 ноября оставили собственноручно написанные заявления, фотокопии которых Дженнингс предусмотрительно держал под рукой. Когда пришло время перекрёстного допроса, адвокат воспользовался этими документами. Прежде всего он уточнил у Монахана: опознал ли тот в подсудимом человека, отъезжавшего от дома №313 около 21 часа 7 ноября? Может показаться невероятным, но сторона обвинения почему-то забыла задать этот очень важный вопрос свидетелю…

Джеффри Монахан отрицательно покачал головой и ответил, что не смотрел на отъезжавшего человека и, соответственно, его не рассмотрел. Продолжая свой ответ, свидетель пояснил, что его автомобиль стоял на подъездной дорожке, а подозрительная машина проехала по Карл-драйв за его спиной. Он в это время разговаривал с пасынком (Родни Блэром) и, разумеется, автомобиль за спиной его совершенно не интересовал. Не удовлетворившись сказанным, Монахан сделал ещё одно уточнение, добавив, что вообще никогда не говорил, будто в 21 час от дома №313 отъезжал именно Хендрикс.

Опа! Какой неожиданный поворот, верно? В своих показаниях суду Джеффри Монахан заявил, что, по его мнению, человек, отъехавший от дома №313, сел за руль большой автомашины, похожей на «бьюик». На вопрос, чем именно этот автомобиль напоминал «бьюик», свидетель ответил, что тот имел «сдвоенные» фары. Напомним, что на «бьюике» перемещался Дэвид Хендрикс, так что слова свидетеля вроде бы подтверждали официальную версию, но… когда пришло время перекрёстного допроса, адвокат Дженнингс достал копию заявления, написанного Монаханом собственноручно 10 ноября в здании полиции, и прочитал ту его часть, что касалась описания таинственной машины. В своём заявлении Монахан утверждал, что человек, вышедший из-за дома №313 и усевшийся в автомобиль, в действительности уехал в «олдсмобиле» с дизельным двигателем!

Момент этот очень важен и потому требует небольшого пояснения. Монахан по роду своих занятий являлся автомобильным художником, то есть он по заказу клиентов наносил на машины логотипы, рисунки или даже целые картины. Чтобы стать художником такого профиля, надо было пройти большой путь профессионального роста, и можно не сомневаться в том, что Монахан умел не только замешивать автоэмаль нужной колеровки, но и «железо» знал «на отлично». Это для обычного жителя России все американские машины второй половины 1970-х годов одинаковы или примерно одинаковы, а для Джеффри Монахана такие машины являлись объектом его профессионального интереса.

В тексте приведена подборка фотографий автомобилей «бьюик» и «олдсмобиль» модельных рядов этих компаний, относящихся к периоду с 1977 по 1980 год. Вверху фотография «Buick Riviera», модель 1978 года, под ним «Oldsmobile Delta 88», модель 1980 года, ниже — «Buick Electra» модель 1977 года [именно на такой ездил Дэвид Хендрикс], Oldsmobile Ninety Eight IX» также 1977 года. Все эти модели выпускались как в двухдверном варианте, так и как классические седаны [то есть четырёхдверные автомобили с металлической неубираемой крышей]. С точки зрения дилетанта, эти машины очень похожи, например, у них"парные» фары, а количество дверей в зависимости от модели может быть как две, так и четыре.

Но так могло показаться только дилетанту. «Buick Electra был короче базовой модели предшествующего года на 30 см, за что получил прозвище «chopped off» [«обрубок», «обрубленный»]. И знатоки без затруднений распознавали такие машины, даже ракурс не имел особенного значения. Однако ещё более важным отличительным признаком служил дизельный двигатель.

Дело заключалось в том, что компания «олдсмобиль» ставила на некоторую часть выпускаемых машин слабые дизельные двигатели с заявленной мощностью всего 105 лошадиных сил. Это очень мало для большого и тяжёлого автомобиля. Из-за слабосильного двигателя такие машины имели плохие разгонные характеристики и, что ещё хуже, начало их движения сопровождалось весьма неприятными эффектами — сильной вибрацией корпуса автомобиля, выбросом из выхлопной трубы чёрного облака непрогоревшего топлива и специфическим стуком форсунок. Срабатывание последних напоминало работу швейной машинки. Все эти «танцы с саблями» сильно отличались от мягкого и едва слышимого запуска двигателя «крейсера дорог» «бьюика».

Поэтому любой специалист без труда определял тип запускаемого двигателя по издаваемому звуку, при этом видеть сам автомобиль не было ни малейшей нужды.

Автомобили «бьюик» и «олдсмобиль», выпускавшихся в период с 1977 по 1980 год. Вверху: «Buick Riviera» 1978 года, ниже «Oldsmobile Delta 88» 1980 года выпуска, ещё ниже «Buick Electra» 1977 года [такой принадлежал Дэвиду Хендриксу], внизу — «Oldsmobile Ninety Eight IX» 1977 года выпуска. Нетрудно заметить, что автомобили довольно схожи, и в условиях плохой освещённости их нетрудно было спутать. Но звук запускаемого дизельного мотора был хорошо узнаваем… Между тем автомобиль Хендрикса имел бензиновый двигатель.

Итак, адвокат Дженнингс, прочитав вслух ту часть письменного заявления Монахана, осведомился: помнит ли тот этот текст? Свидетель ответил утвердительно, добавив, что сам же его и написал. После этого последовало новое уточнение адвоката: когда именно Монахан лучше помнил события 7 ноября — 10 числа, то есть спустя трое суток, или сейчас, когда минул почти год? Свидетель явно понял, к чему клонит защитник, и подыграл ему, ответив, что год назад он помнил, безусловно, лучше. Тогда адвокат задал последний вопрос, скорее риторический, нежели содержательный: на каком же автомобиле уехал неизвестный от дома Дэвида Хендрикса? И Монахан, не моргнув глазом, ответил, что на том, который описан в его заявлении.

Что тут сказать, Дженнингс работал отлично! Он сумел обратить показания одного из важнейших свидетелей обвинения против этого самого обвинения. Монахан, по-видимому, тяготился отведённой ему ролью и внутренне был недоволен тем давлением со стороны обвинителей, которому подвергся ранее, и с удовольствием подыграл защитнику. Но если бы Дженнингс лично не изучил тщательнейшим образом следственные материалы, то заявление свидетеля вполне могло остаться втуне. И тогда феерического разоблачения официальной версии в суде просто не состоялось бы.

Однако Монахан рассказывал о предполагаемом отъезде Хендрикса отнюдь не один. Напомним, что аналогичные показания — причём даже более полные — давал и его пасынок Родни Блэр. Его вызвали для дачи показаний после отчима. Если Джеффри Монахан тяготился своей ролью свидетеля обвинения и не хотел ни в чём уличать подсудимого, то пасынок его явно получал удовольствие от своей роли. Ещё бы, в зале находились видеокамеры, и около сотни людей — 75 зрителей, 16 членов жюри присяжных [вместе с запасными], судья и работники судебного ведомства — и в эпицентре всего этого представления находился 19-летний Родни! Слова его могли повлиять на жизнь богатого и во всём успешного человека, совсем не такого, каким был сам Родни… Вы представляете, как закружилась у молодого человека голова?

Усевшись в свидетельское кресло, Родни, следуя вопросам обвинителя, несколько раз повторил свой рассказ об отъезде и возвращении Дэвида Хендрикса, называя того по имени и фамилии и настаивая на том, что ему также известен автомобиль, на котором перемещался обвиняемый. Молодой человек выглядел очень уверенным, и это было именно то, в чём нуждалась в ту минуту сторона обвинения.

Когда пришло время перекрёстного допроса, Хэл Дженнингс не стал терять время на словесную эквилибристику. Он просто повторил те вопросы, что ранее задавал отчиму свидетеля. Родни, услыхав вопрос о том, когда его воспоминания были лучше — год назад или теперь — насторожился, почувствовав подвох. Однако по здравому размышлению ему пришлось признать, что 10 ноября, когда он собственноручно строчил заявление в здании полиции, он помнил описываемые события лучше. Дженнингс, положив перед Блэром копию его заявления, спросил: почему же в своём заявлении молодой человек не указал ни фамилии Хендрикса, ни тип автомашины, на которой тот уезжал и приезжал?

Свидетель моментально понял подтекст сказанного и, не моргнув глазом, ответил, что его об этом никто не спрашивал. Дескать, я бы сказал, но вопросы-то не прозвучали… Ответ, конечно же, был совершенно недостоверен, полицейские, принимая заявление от столь ценного свидетеля, просто не могли не задать [и притом не один раз!] вопросы о том, узнал ли человека, увиденного возле места преступления? может быть, он видел его раньше? может быть, он кого-то ему напомнил? и тому подобные.

Дженнингс, по-видимому, оказался крайне поражён столь топорным враньём свидетеля. Выдержав паузу, адвокат повторил вопрос, немного его видоизменив: «Вы действительно утверждаете, будто полицейские не спросили, узнали ли вы мужчину и его автомобиль?»

Тут бы Родни Блэру немного задуматься над тем, как его слова выглядят со стороны, какое впечатление на окружающих производит его упрямство, но подобная осторожность явно выходила за рамки жизненного опыта молодого человека. И Родни, не моргнув глазом, повторил свой ответ, мол, полицейские не спрашивали меня ни о чём, я отдал листок бумаги и ушёл… Дженнингс внимательно посмотрел на свидетеля, затем отступил назад и, повернувшись к присяжным заседателям, молча развёл руками.

Это была немая сцена, достойная Николая Васильевича Гоголя. Свидетель обвинения лгал под присягой и лжи своей не признал, но адвокат сделал так, что его глупое упорство во лжи стало очевидно всем видевшим эту сцену.

Очень важным для нашего повествования стал допрос эксперта обвинения доктора Бейдена, хотя в силу не до конца понятных обстоятельств самая интересная часть его показаний внимания к себе не привлекла. Тем не менее на этом эпизоде следует остановиться подробнее, поскольку он исключительно важен для последующего хода событий и судьбы Дэвида Хендрикса в целом.

Содержательная часть экспертного заключения доктора Бейдена была хорошо известна защите, и никаких неожиданностей выступление специалиста в суде не принесло. Он сообщил, что эвакуация частично переваренной пищи из желудка при нормальной кислотности желудочного сока производится обычно в течение трёх часов со времени принятия пищи. Если кислотность снижена и активность пищеварительных процессов понижена, то время пребывания пищи в желудке может увеличиваться до четырёх часов. Но судя по состоянию содержимого желудков убитых детей, пищеварительный процесс находился в самом начале, поскольку в пище просматривались целые кусочки сыра, грибов, комочки хлеба и тому подобное. Ввиду отмеченных особенностей эксперт отнёс время наступления смерти к одному часу или даже менее с момента последнего принятия пищи.

Если дети покинули пиццерию приблизительно в 19:50, то, основываясь на заключении доктора Бейдена, убиты они были примерно в 20:30—20:50. А в 21 час, по мнению обвинения, Дэвид Хендрикс уезжал от своего дома, но вскоре вернулся, что видели Родни Блэр и его отчим Джеффри Монахан.

То есть в этой части никаких фокусов в зале суда не произошло. Перекрёстный допрос эксперта проводил адвокат Джон Лонг, который начал его с обсуждения статистических данных о научных успехах эксперта. Адвокат напомнил, что доктор Бейден работает с 1966 года и его выработка за эти годы составила примерно 36 тысяч часов, из которых 20 тысяч тот провёл за прозекторским столом. По состоянию на осень 1984 года доктором написаны 74 научных статьи, из которых 65 вообще не имеют отношения к аутопсии и исследованию внутренних органов. Профильная тематика эксперта — это токсикология, если точнее, то алкогольное и наркотическое опьянение, а также специфические виды отравления, связанные с производственной деятельностью (например, винилхлоридом). Перечисляя всё это, Джон Лонг уточнял у эксперта, не ошибается ли он, и Бейден утвердительно кивал.

При этом с экспертом стало происходить нечто необычное — Бейден вспотел, ослабил галстук, промокнул лоб платком и попросил воды. Ему подали стаканчик, он выпил, попросил ещё… Всего эксперт выпил не менее четырёх пластиковых стаканчиков воды — с одной стороны, это не очень много, но с другой… Когда Бейдена допрашивал помощник прокурора Мёрфи, эксперт не потел и не пил воду, тогда он выглядел расслабленным и вальяжным, но вот с началом перекрёстного допроса почему-то разволновался!

Джон Лонг продолжил перечислять научные достижения уважаемого эксперта и напомнил, что тот много времени проводил и проводит в разъездах по долам и весям Соединённых Штатов, принимая участие во все возможных симпозиумах и конференциях. Кроме того, доктор Бейден неоднократно снимался в различных научно-популярных телепередачах. Помимо всего перечисленного, уважаемый эксперт состоит членом 12 научных обществ, в заседаниях которых регулярно участвует. Закончив это в высшей степени познавательное перечисление, адвокат задал свидетелю несколько неприятных вопросов, поинтересовавшись, в частности, как он успевает заниматься научной деятельностью и почему именно его пригласили в качестве эксперта по исследованию содержимого желудков, ведь это так далеко от области его научных интересов.

Майкл Бейден, разумеется, дал довольно общие ответы на эти вопросы, но уже по такому началу можно было понять, что перекрёстный допрос будет совсем непростым! Последующие события подтвердили эти ожидания.

Адвокат Лонг попросил объяснить, что представляла из себя экспертиза мистера Бейдена, другими словами: что и как он делал? Доктор ответил, что он внимательно изучал содержимое предъявленных ему ёмкостей с содержимым желудков. Внимательное изучение заключалось в том, что он раскрывал все контейнеры, нюхал исходивший от них запах, после чего внимательно рассматривал помещённые внутри частично переработанные продукты. И, основываясь на собственном опыте, делал заключение по каждому случаю. На уточняющий вопрос об использовании микроскопа доктор Бейден ответил отрицательно, пояснив, что для такого рода исследования микроскоп не нужен. На вопрос адвоката об установлении величины кислотности желудочного сока эксперт ответил отрицательно, заявив, что такого рода исследование в данном случае избыточно, поскольку пища практически не была затронута перевариванием. Желудочный сок банально не успел выделиться и вступить в реакцию с пищей, а потому его кислотность для определения давности смерти не имеет значения.

Джон Лонг оказался явно озадачен такой вот экспертизой… Адвокат, явно опасаясь того, что упускает из внимания нечто важное, попросил доктора Бейдена продемонстрировать перед присяжными свои манипуляции при работе с образцами. Бейден и продемонстрировал! Повернувшись к присяжным заседателям, он принялся открывать по очереди каждый из контейнеров, которые ему подавал адвокат, подносил его к носу, нюхал, затем закрывал и рассматривал содержимое. Он вслух произносил то, что видел, и слова его попали в стенограмму судебного заседания. Это очень важный момент, на который сейчас необходимо обратить внимание, поскольку в своём месте мы к нему вернёмся — доктор Бейден чётко и однозначно описал содержимое каждого из контейнеров, которые во время того заседания он держал в руках.

В зале в те минуты висела полнейшая тишина. Казалось, присутствующие даже дышать перестали.

Всем было ясно, что адвокат вовсе не из праздности устроил это необычное представление, он явно преследовал некую сверхзадачу. Но какую?

Ситуация разрешилась чуть позже, после того, как Джон Лонг включил проектор и стал демонстрировать слайды, на которых оказалось запечатлено содержимое желудков убитых. Некоторые изображения были сделаны с сильным увеличением, хотя и без использования микроскопа. На этих слайдах можно было видеть, что содержимое контейнеров является двухкомпонентным — наряду с почти непереваренной пищей в желудках находилась и уже почти переваренная, распавшаяся до уровня волокон. Адвокат стал обсуждать с экспертом изображённое на слайдах, и Бейден признал, что в желудках детей действительно находились остатки пищи, съеденной несколькими часами ранее. Но поспешил уточнить, что желудок большинства людей редко бывает пустым, поскольку характер приёма пищи современного человека таков, что тот постоянно что-то ест. А потому нет ничего необычного в том, что в желудках детей оставалась пища, съеденная прежде…

Заслуживает упоминание то обстоятельство, что желудок Сюзан Хендрикс, жены обвиняемого, не содержал даже остатков твёрдой пищи. В желудке находилась лишь тёмная жидкость, которая, по-видимому, являлась смесью желудочного сока с кофе. Но на этой детали никто тогда внимания не заострил, хотя доктор Бейден также рассматривал содержимое желудка убитой женщины.

Хотя допрос, проведённый Джоном Лонгом, заставил эксперта поволноваться и попотеть (в буквальном значении этого слова), тем не менее самые важные для защиты выводы тогда не прозвучали. Между тем уже тогда выводы доктора Бейдена можно и нужно было использовать для защиты Дэвида Хендрикса, просто выводы эти следовало немного иначе сформулировать. Этого, однако, не случилось, и поскольку история не знает сослагательного наклонения, развитие интересующего нас криминального сюжета двинулось по пути отнюдь не кратчайшему и не оптимальному.

Можно сказать, пожалуй, несколько слов о показаниях группы экспертов-трасологов, выступавших в суде и рассказавших об обстановке в доме №313 вообще и на месте преступления в частности. В состав упомянутой группы входили Родни Уомсли (Rodney Wamsley), Деннис Доудвелл (Dennis Dodwell), Александер Манкевич (Alexander Mankevich) и Джеймс Робертс (James Roberts). Все они доказывали отсутствие на месте преступления посторонних лиц, то есть людей, не связанных с семьёй Хендрикс, однако защита энергично оспаривала это утверждение.

Защита представила девять улик, среди них три отпечатка обуви и шесть отпечатков пальцев, происхождение которых криминалисты не смогли связать ни с одним известным им человеком из побывавших в доме. Эксперты отбивали аргументацию защиты не очень хорошо, их утверждения обычно сводились к тому, что улик, связанных с посторонним человеком, если таковой действительно существовал, должно быть много больше. Этот довольно спорный аргумент адвокат Дженнингс не без иронии парировал, заметив, что если на топоре и ноже вообще нет ни одного отпечатка пальца, то неужели из этого следует, будто никто не брал его в руки? Родни Уомсли в раздражении огрызнулся, назвав рассуждения адвоката софистикой.

А Джон Лонг, продемонстрировав фотографию спички на ковровом покрытии лестницы, вывел из себя Доудвелла, несколько раз повторив вопрос, почему эту спичку не приобщили к делу как улику, ведь обвиняемый не курил, и спичек в доме не было вообще.

Затем Деннис Доудвелл взял себя в руки и общался с Лонгом уже вполне конструктивно. В ходе перекрёстного допроса он признал, что в доме Хендриксов были обнаружены по меньшей мере два реагента, которые при взаимодействии с люминолом давали точно такие же следы, что и в случае реакции люминола на кровь. Это были средства бытовой химии широкого спектра действия «Cascade» и «Sno-Bol», их можно было использовать, например, для удаления следов краски. Также Доудвелл подтвердил тот факт, что следов крови не было найдено ни в сифонах, ни в трубах сантехнической"обвязки» под умывальниками, ванной, душевой, ни в отводных трубах канализации. На прямой вопрос о причине противоречия — то есть наличие внутри дома замытых следов крови согласно люминоловому тесту, и отсутствие таковых следов в отводных коммуникациях, он лишь пожал плечами и ответил, что никаких объяснений не имеет. Как эксперт-криминалист он лишь фиксирует те следы, какие находит, если не находит, то, соответственно, и не фиксирует.

Подумав немного, он допустил, что кровь могла быть удалена из сливной системы при пропуске большого количества горячей воды, скажем 50 литров или более, чем больше, тем надёжнее окажется полученный результат.

Разумеется, нельзя не сказать и о том, что многие люди во время судебного процесса демонстрировали свою симпатию Хендриксу. Про расплакавшуюся на свидетельском месте фотомодель уже упоминалось выше, но случай подобного очень позитивного реагирования на присутствие подсудимого был далеко не единственным. Например, Эд Роман — тот самый протезист, что купил у Хендрикса «CASH Manufacturing», выступал в суде в качестве свидетеля обвинения, и тогда же сообщил, что пациенту незачем обнажаться топлес для подгонки корсета — во время одного из перерывов подошёл к Дэвиду, пожал ему руку и немного поговорил с ним. Подобная демонстрация симпатии удивила журналистов, следивших за ходом процесса, они даже взяли у Эда интервью, чтобы узнать его мнение о происходящем в зале суда. Роман без обиняков заявил, что очень уважает Хендрикса, относится к нему с глубокой симпатией и обвинение в убийстве жены и детей считает чудовищным недоразумением.

Схожие эмоции выразил и другой свидетель обвинения — протезист из города Мэдисон в штате Висконсин Харольд Дональд (Harold Donald). Он один год отучился с Хендриксом, а затем неоднократно встречался на различных конференциях, в той или иной форме связанных с областью его профессиональных интересов. Дональд был одним из тех специалистов из Висконсина, на встречу с которыми Хендрикс отправился поздним вечером 7 ноября. Они встретились утром следующего дня, и сторона обвинения вызвала Дональда в суд для дачи показаний, имея в виду услышать его рассказ о событиях утра 8 ноября.

Дональд подробно рассказал о встрече с Хендриксом, который приехал к нему в больницу как раз вовремя работы с пациентом. Свидетель в деталях воспроизвёл состоявшийся тогда разговор, сделал акцент на том, что Дэвид находился в отличном расположении духа, улыбался и шутил. А затем добавил, что не может представить подобного поведения человека, жестоко убившего 12 или 14 часами ранее собственных детей и жену. Это было явно не то, что хотели слышать представители обвинения, но из песни слов не выкинешь, и потому получилось так, что свидетель обвинения фактически выступил в защиту обвиняемого.

И подобных демонстраций дружеских чувств и симпатии было немало, в том числе и со стороны многочисленных родственников Сюзан, которые, напомним, все как один считали Дэвида невиновным в произошедшей трагедии. Присяжные заседатели видели это, и подобное отношение к подсудимому окружающих, несомненно, влияло на их оценку обвинительного материала.

Важной частью судебного процесса должно было стать выступление подсудимого в собственную защиту. С одной стороны, логика такого решения понятна — любой невиновный человек желает продемонстрировать миру свою добрую волю и искреннее стремление установить истину. Но, с другой стороны, и преступник может рассуждать подобным образом и надеяться обмануть суд и присяжных. Мы знаем массу примеров того, как выступление обвиняемых в собственную защиту дискредитировало как самого обвиняемого, так и выбранную адвокатами тактику поведения на суде. Такое выступление — всегда лотерея, причём шансы выиграть отнюдь не равны шансам проиграть, а гораздо ниже. Потому что обвиняемый один, а представителей противостоящей стороны несколько, и они могут сменять друг друга, превращая перекрёстный допрос в крайне изнурительное и опасное испытание.

Дэвид Хендрикс занял свидетельское место в середине дня 13 ноября, и выступление его вместе с последующим перекрёстным допросом главным обвинителем растянулось на два заседания, то есть его перекрёстный допрос был окончен во время утреннего заседания на следующий день. Сразу внесём ясность — никаких опасных оговорок, признаний или заявлений подсудимый не допустил, он всё время оставался собран, спокоен и прекрасно себя контролировал. Однако несколько моментов из предпринятого им почти 10-часового вербального марафона, несомненно, пошли во вред Дэвиду.

О чём идёт речь?

Прежде всего, Дэвид в ходе перекрёстного допроса признал, что дети в пиццерии «Chuck E.» съели без остатка две купленных им больших сырных пиццы и домой ничего не забирали. Прокурор Дозье впоследствии вспоминал, что услыхав это признание, испытал головокружение. Подсудимый, выражаясь метафорически, сам засовывал голову в петлю, лишая себя возможности заявить впоследствии, будто дети доедали пиццу уже после его отъезда.

Но если важность этого признания была очевидна лишь немногим из числа присутствовавших в зале, то другое уточнение, вне всякого сомнения, привлекло внимание всех более или менее знакомых с ходом расследования. Во время дачи показаний 13 ноября Хендрикс изменил тот хронометраж событий 7 ноября, который озвучивал во время двух допросов в ноябре предыдущего года. И именно этот хронометраж сторона обвинения использовала в своей официальной версии случившегося, прозвучавшей входе судебного процесса. Напомним, что первоначально Дэвид говорил, будто Сюзан приехала домой около 23 часов, возможно, чуть ранее, и он около часа разговаривал с нею в спальне, обсуждая возможность усыновления ещё одного ребёнка. Именно продолжительностью этого разговора и объяснялся полуночный отъезд Дэвида в Висконсин.

Однако во время выступления в суде Дэвид заявил, что разговор с супругой по поводу усыновления продлился не очень долго и он отправился в поездку около 23:20. Разумеется, этот перенос времени отъезда не мог не остаться незамеченным стороной обвинения. Прокурор Дозье несколько раз возвращался к этому вопросу, явно рассчитывая выжать из этого изменения в рассказе все мыслимые бонусы. Следует признать, что Хендрикс не очень удачно объяснил изменение своих показаний, заявив, что часто вспоминал события того вечера и уверен, что сейчас он помнит их гораздо лучше, чем ранее. Говорить такого не следовало хотя бы потому, что улучшение памяти спустя год всегда выглядит подозрительно. На месте Дэвида имело бы смысл говорить иначе, что-то вроде: «Я не помню своих показаний, данных 9 и 10 ноября, поскольку в те дни находился под воздействием сильных успокаивающих лекарств». И всё, более ни слова! Дескать, что говорил ранее, не знаю и не помню, но вот сейчас события того дня мне вспоминаются таким вот образом…

Честно говоря, совершенно непонятно, зачем Хендрикс решил «передвинуть» время собственного отъезда в Висконсин на 40 минут вперёд. Никаких бонусов подобное изменение ему не сулило, поскольку эксперты защиты весьма убедительно показали бессмысленность и ненаучность определения момента убийства по количеству и состоянию пищи в желудке. Если присяжные к этой аргументации не прислушались бы, то и сдвиг времени отъезда на 40 минут ничего Хендриксу не давал и alibi ему не обеспечивал. А вот изменение показаний во вред работало однозначно, ибо, как говорил «старина Мюллер» из «Семнадцати мгновений весны», «отказ от своих слов всегда дурно пахнет». И справедливость этой аксиомы, сформулированной задолго до Юлиана Семёнова, «старины Мюллера» и кинематографа вообще, никто отменить не в силах.

В общем, Дэвид Хендрикс глупо и даже как-то наивно подставился, но данный «прокол» стал отнюдь не единственным в его показаниях. Имелся и другой, о котором нельзя не упомянуть. В своём месте отмечалось, что 6 сентября, ещё до начала суда, Хендрикс встречался с прокурором Дозье для приватной беседы без присутствия адвоката. Эта встреча с самого начала казалась лишённой всякого смысла, по крайней мере с точки зрения обвиняемого, поскольку никакой практической пользы она Хендриксу принести не могла, а вот навредить могла… И навредила!

Во время перекрёстного допроса Хендрикса в суде, который проводил прокурор Дозье, последний коснулся темы греховности адюльтера и сделал это не без умысла. Прокурор прекрасно помнил слова Хендрикса, произнесённые 6 сентября, о том, что тот не считает супружескую измену страшным и неисправимым грехом, поскольку люди грешны по своей сути, а допущенные ошибки можно и нужно исправлять. Эти рассуждения были призваны разъяснить прокурору точку зрения Хендрикса, не видевшего смысла совершать бОльший грех (убийство) во избежание меньшего (адюльтера). Дозье опять заговорил на эту тему с Хендриксом, с той только разницей, что теперь их разговор происходил не за закрытыми дверями, а перед жюри присяжных.

Подсудимый не стал отказываться от своих слов и повторил свой тезис о том, что супружеская измена, по его мнению, не является тем прегрешением, что создаёт для мужчины неразрешимую нравственную коллизию. Дозье тут же предложил приложить это правило к самому Хендриксу, дескать, вокруг вас было немало симпатичных девушек-фотомоделей, мы их видели в этом суде, и они способны понравиться абсолютному большинству мужчин, неужели у вас не возникало греховных побуждений? Хендриксу в этом месте следовало бы остановить разговор и не отвечать на явную провокацию обвинителя, но он этого не сделал. Хендрикс согласился с Дозье, признав, что девушки действительно очень милы, и хотя он никогда не изменял жене, физическую привлекательность фотомоделей, конечно же, сознавал. И на следующий вопрос прокурора, думал ли он об измене жене с кем-то из этих моделей, Дэвид кивнул и признался, что по крайней мере с двумя из моделей он мог бы, пожалуй, решиться на такое…

Это был рискованный и глупейший зигзаг в перекрёстном допросе, совершенно неуместный в той обстановке. Хендрикс позволил втянуть себя в обсуждение неких абстрактных околосексуальных тем, явно не отдавая себе отчёт в том, что находится в зале суда и судят его не за кражу мешка картошки, а за убийство жены и трёх малолетних детей! Дэвид имел массу замечательных способов либо упредить опасный для себя уклон в разговор, либо не давать того ответа, на который рассчитывал прокурор. Например, он мог сказать, что никогда не рассматривал фотомоделей как сексуально привлекательных женщин ввиду их большого роста. Дескать, люблю маленьких женщин, а вот крупных… ну, никак не воспринимаю. И это было бы хорошее объяснение, которое бы поняли и приняли все члены жюри. Но нельзя было на месте Хендрикса признаваться в том, что по крайней мере две женщины-модели показались ему настолько привлекательны, что он решился бы на измену жене, если б только представился случай.

Причём необходимо подчеркнуть ещё раз — весь этот уклон в перекрёстном допросе начался с обсуждения сугубо умозрительной темы, связанной с несоразмерностью грехов убийства (это смертный грех) и супружеской измены (грех обыденный, не смертный). Но Дозье ловко подменил тему обсуждения и перевёл разговор в плоскость брутально-сексуальную, что изначально вообще не подразумевалось. А фокус этот стал возможен потому, что прокурор проделывал его ранее — во время разговора 6 сентября. Выражаясь метафорически, прокурор Дозье поймал Хендрикса в ловушку, поставленную ещё во время того давнего разговора.

Каковы же оказались последствия приведённых здесь неудачных ответов обвиняемого? С одной стороны, Дэвид Хендрикс не допустил грубых оговорок, опасных признаний или неуместных эмоциональных срывов, то есть в явном виде он вроде бы себе не навредил… Но при этом все свидетели перекрёстного допроса сходились в том, что ответы подсудимого, по крайней мере дважды, оказались неудачными и в его положении крайне нежелательными. Сам Дозье, выступая в телевизионном шоу через две недели, прокомментировал перекрёстный допрос, высказавшись в том смысле, что если до этого он мог испытывать какие-то сомнения в справедливости выдвинутых обвинений, то после окончания допроса он убедился в том, что Хендрикс убийца. В подобном же духе он высказывался и позже.

Разумеется, журналисты задавали вопросы о произошедшем в зале суда и адвокату Хэлу Дженнингсу. Тот обычно отвечал, что в перекрёстном допросе проявился характер Дэвида Хендрикса — тот отвечает честно и не пытается подстроиться под собеседника, он правдив даже тогда, когда правда может обратиться против него. Оба адвоката- Дженнингс и Лонг — после окончания перекрёстного допроса немного поговорили с представителями прессы и заявили, что довольны тем, как их подопечный держался на протяжении этого длинного дня [напомним, Хендрикс занимал кресло свидетеля более 10 часов, хотя и с перерывом на ночь].

Несомненно, очень интересной частью процесса явились показания экспертов защиты, и мимо них никак нельзя пройти без некоторых комментариев. В своём месте отмечалось, что адвокаты Хендрикса при поиске судебно-медицинских экспертов, способных выступить в защиту обвиняемого, столкнулись с большой проблемой — многие специалисты соответствующего профиля отказывались сотрудничать, узнав детали дела. Адвокат Джон Лонг метался по всем Соединённым Штатам и даже летал в Великобританию, пытаясь отыскать нужных людей. Тем не менее к ноябрю 1984 года защита сумела заинтересовать нескольких весьма уважаемых специалистов, и их показания в суде представляют определённый интерес.

Первым экспертом стал доктор Росс Зумвальт (Ross Zumwalt), занимавший в то время должность заместителя коронера в округе Гамильтон, штат Огайо. То есть это был практикующий специалист, привлекавшийся к раскрытию реальных преступлений и имевший опыт выступлений в суде. Зумвальт начал с того, что оспорил саму возможность точной привязки времени наступления смерти к состоянию содержимого желудка. Все рассуждения на эту тему эксперт назвал бесполезными и объяснил свою точку зрения. Он указал на то, что на внешний вид содержимого желудка влияет множество различных факторов и даже не столько кислотность желудочного сока, сколько тщательность пережёвывания пищи, наличие зубов, типа пищи — волокнистая, протёртая и прочее — а также жидкости для запивания. Это, конечно же, был прямой выпад в сторону экспертизы Майкла Бейдена, которая заключалась во внимательном осматривании и обнюхивании содержимого кюветы.

Для того чтобы проиллюстрировать свой тезис, идущий вразрез со всем звучавшим из уст экспертов обвинения ранее, доктор Зумвалт рассказал присяжным о расследовании смерти 11-летнего мальчика, в котором также внимательно изучался вопрос о времени последнего приёма пищи и количестве съеденных продуктов. Мальчик между полуднем и часом дня съел пиццу и после этого оставался жив и активен на протяжении нескольких часов. Было точно установлено, что в 16:00, то есть спустя более трёх часов после еды, он оставался жив. Однако после его смерти в желудке было обнаружено более 500 граммов плохо переваренной пиццы! Говоря это, Зумвальт уточнил, что это количество более чем вдвое превышает массу пищи, обнаруженной в желудках всех трёх детей в случае убийства членов семьи Хендрикс.

Развивая свою мысль, эксперт подчеркнул, что основное переваривание продуктов питания происходит вовсе не в желудке, а в тонком кишечнике, и некоторые продукты, широко распространённые в Соединённых Штатах, в желудке вообще не перевариваются. Речь идёт о продуктах, богатых грубой клетчаткой, например, кукурузе.

Доктор Зумвальт буквально растоптал все выводы обвинения, построенные на предположении об убийстве детей спустя час со времени последнего приёма пищи. Адвокат Лонг, проводивший допрос эксперта, попросил его осмотреть улики [то есть содержимое желудков детей] и вынести собственное суждение о времени убийства, зная, что приём пищи закончился примерно в 19:45 — 19:50. Доктор заявил, что дети могли умереть как в 9 часов вечера, так и в 2 часа ночи, то есть разброс составил пять часов.

Понятно, что такого рода заявление не могло оставить обвинителей равнодушными. Окружной прокурор Дозье лично провёл перекрёстный допрос Зумвальта. Он довольно корректно уточнял у эксперта некоторые детали, связанные с человеческим пищеварением, а затем решил неожиданно «придавить» его авторитетом, если можно так выразиться. Дозье высказался в том смысле, что слова доктора Зумвальта не соответствуют мнению по-настоящему авторитетных специалистов, то есть таковых судебных медиков, кто имеет большой опыт работы в этой области.

Зумвальт отбил подобную попытку собственной дискредитации, даже не особенно задумываясь. Он простодушно ответил, что не знает никого, кто имел бы больший опыт работы с желудочным соком, чем он сам. И добавил, что ему не известно ни единой статьи или специального исследования, в котором изучались бы процессы переваривания пищи в желудке сточной привязкой ко времени. Все работы по описанию процессов пищеварения носят исключительно качественный, а количественный характер.

В общем, поле боя осталось за доктором Зумвальтом, и сие не сулило стороне обвинения ничего хорошего, поскольку следующим экспертом защиты стал доктор Эрл Роуз (Earl Rose), один из самых известных — если не сказать «самый известный»! — судебно-медицинский эксперт Соединённых Штатов. Ко времени появления в этом суде ему исполнилось 57 лет, и прославился он двумя десятилетиями ранее, поскольку будучи коронером округа Даллас, в штате Техас, оказался вовлечён в самый эпицентр событий, связанных с убийством президента Кеннеди в этом городе в ноябре 1963 года.

Эксперты защиты: слева Росс Зумвальт, справа Эрл Роуз.

Эрл Роуз был тем самым судебным медиком, кто проводил вскрытие тел сначала полицейского Типпита, предположительно убитого Ли Харви Освальдом, а затем и самого Освальда. Роуз намеревался провести вскрытие тела президента Кеннеди, но этому воспрепятствовала охрана убитого президента и вдовы последнего. Дело едва не дошло до применения силы, поскольку сотрудники Секретной службы намеревались вывезти из Парклендского мемориального госпиталя тело убитого главы государства, а Роуз и группа местных полицейских стояли у них на пути, причём буквально. Опасаясь перестрелки между двумя группами вооружённых и раздражённых мужчин, Эрл Роуз в конечном счёте ушёл с дороги, и тело Джона Кеннеди было погружено в автомобиль, но впоследствии Эрл очень сожалел о проявленной уступчивости. Он считал, что если бы лично провёл осмотр тела застреленного президента, то многие идеи «конспирологов», связанные с неординарными версиями убийства в Далласе, просто не появились бы (имеются в виду теории о"блуждающей пуле», нескольких стрелках, двойнике Освальда и прочие).

А ещё через несколько лет Эрл Роуз проводил вскрытие тела Джека Руби, убийцы Освальда, смерть которого, кстати, тоже послужила питательной почвой для некоторых конспирологических версий, в частности, совершенно ненаучной, но популярной версии, будто Джек Руби в тюрьме был заражён раком посредством инъекции.

Участие Роуза в драматических событиях в Далласе осенью 1963 года сделало этого человека широко известным в США. Пожалуй, самым известным из всех судебных медиков за всё время существования этой профессии. Сложно сказать, как Джон Лонг сумел заполучить такого эксперта защиты — детали такого рода так никогда и не стали известны — но то, что Эрл Роуз появился в зале суда в Рокфорде, явилось, безусловно, большим успехом защиты Хендрикса.

Нельзя не отметить того, что, помимо своей широкой известности, Роуз в качестве эксперта имел ещё одно редкое достоинство — он являлся высокообразованным и эрудированным специалистом. Эрл получил два высших образования — врача-патолога и юриста — и подобную комбинацию нельзя не признать довольно экзотичной. В Университете штата Айова, где Роуз работал вовремя описываемых событий, он преподавал как на юридическом факультете, так и в медицинской школе.

Экспертное заключение Роуза в целом соответствовало тому, что до того говорил доктор Зумвальт. По его словам, удаление пищи из желудка занимает от трёх до шести часов [то есть даже не четыре!] и зависит от очень многих причин как объективных, так и субъективных. Важнейшей из числа последних является физическая активность человека после приёма пищи — чем выше таковая, тем медленнее идут переваривание пищи и её эвакуация из желудка. Поскольку дети активно двигались после того, как встали из-за стола в пиццерии — отправились в игровую комнату, где провели в развлечениях около 15—20 минут, а затем бегом побежали к машине, чтобы успеть приехать домой и сдать книги в библиотеку, после чего резвились дома около 40 минут — процесс переваривания должен был неизбежно затянуться. Но насколько именно — никто сказать не в силах, ибо не существует соответствующих методик. Вообще же, ориентироваться по сохранности пищи в желудке при определении времени смерти нельзя — это не научный подход, а чисто субъективная оценка, причём непроверяемая.

Ещё одним интересным во всех отношениях экспертом защиты стал судебный медик из Канады Фредерик Джаффе (Frederick Jaffe). Это был большой специалист в своей области, осуществивший к тому времени вскрытия более 12 тысяч человеческих тел, а кроме того, довольно известный в своей стране. Джаффе прославился участием в довольно запутанном деле Стивена Траскотта (Steven Truscott), обвинённого в убийстве жившей по соседству Линн Харпер (Lynne Harper). Преступление произошло в июне 1959 года на территории военно-воздушной базы «Клинтон» в провинции Онтарио. Траскотт и Харпер росли в семьях военнослужащих, проживали неподалёку друг от друга, учились в одной школе и, вообще-то, являлись друзьями. В день убийства Траскотт подвозил девочку на своём велосипеде к дому. После того как они попрощались, Траскотт видел, что возле Линн Харпер затормозил светлый"седан», в который девочка и села. После обнаружения тела задушенной девочки в лесу подозрения стали быстро фокусироваться на Траскотте, хотя последний настаивал на своей полной непричастности к убийству и отсутствию мотива.

В конечном счёте подросток был осуждён к пожизненному заключению, однако по прошествии нескольких лет стали усиливаться сомнения в его виновности. В 1969 году Фредерик Джаффе был привлечён к повторной судебно-медицинской экспертизе Линн Харпер, и его заключение позволило иначе, чем ранее, оценить время наступления смерти. Новая оценка выводила Стивена Траскотта из числа подозреваемых. Благодаря этому в октябре 1969 года приговор был пересмотрен, хотя и не отменён полностью, в результате чего Траскотт получил возможность освободиться условно-досрочно. Остаётся добавить, что на момент написания этих строк в апреле 2026 года Стивен жив, он является отцом троих детей и дедушкой трёх внуков.

Согласно заключению Джаффе, наличие в желудках убитых детей больших кусков пиццы — некоторые из них превышали дюйм [~2,5 см] — свидетельствует о том, что пища глоталась без пережёвывания. Так часто едят дети, так что ничего необычного или подозрительного в данном наблюдении нет. Однако наличие в желудке больших кусков не разжёванной пищи объективно замедляет и затрудняет её переваривание. Точная привязка времени наступления смерти к присутствию или сохранности пищи в желудке невозможна, и судмедэксперт должен избегать такого рода оценок ввиду их полнейшей недоказуемости и неточности. То есть Джаффе полностью солидаризовался с мнениями экспертов защиты, выступавших до него.

Чтобы придать сказанному больше наглядности и побудить присяжных запомнить вывод эксперта, адвокат Джон Лонг несколько раз задавал уточняющие вопросы о возможном времени умерщвления детей — могли ли они быть убиты в 9 часов вечера? а в полночь? а в 2 часа пополуночи? И каждый раз эксперт из Канады утвердительно кивал и повторял: «Да, такое возможно… Да, такое исключать нельзя».

Но, пожалуй, самым интересным из выступлений экспертов оказалась речь Чарльза Петти, уже упоминавшегося эксперта из Далласа. Перед самым судебным процессом Чарльз угодил в больницу, где перенёс тяжёлую полостную операцию, после которой, не восстановившись полностью, помчался в Рокфорд для выступления в суде. Он считал своим долгом выступить в защиту Дэвида Хендрикса, которого считал невиновным. Необходимо признать: очень хорошо, что Петти оказался в суде и его речь и последующий допрос сохранились в истории. Потому что этот человек оказался наиболее вменяемым из всей когорты научных специалистов, хотя понятие «вменяемый» употреблено сейчас автором, разумеется, не в психиатрическом его значении, а сугубо бытовом. То есть Петти посмотрел на проблему сохранения непереваренной пищи глазами не судебного медика, а дилетанта.

Автор должен признаться, что ещё в самом начале знакомства со следственными материалами обратил внимание на то, что пищи в желудках трёх убитых детей было найдено, вообще-то, совсем немного — примерно 220—230 граммов на всех. Это примерно на 10% больше объёма обычного стакана. При этом следует иметь в виду, что в эти граммы и кубические сантиметры входила не только еда и питьё из пиццерии, но и желудочный сок, который не поступал извне, а вырабатывался организмом. Поэтому когда на второй неделе расследования началась свистопляска вокруг содержимого детских желудков и этот показатель оказался признан важнейшим для определения момента убийства, меня, отдельно взятого Алексея Ракитина, беспокоил простой и очевидный вопрос: кто и когда обратит внимание на то, что пищи в желудках детей, вообще-то, очень мало? Кстати, вопрос этот был отнюдь не единственным, имелся и второй, тоже простой и очевидный: почему игнорируется тот факт, что желудок Сюзан Хендрикс оказался совершенно пуст, а ведь она в 21:10 съела большой кусок пирога и выпила кружку чая и только после этого стала собираться домой? То есть женщина ела и пила спустя полтора часа после того, как дети закончили приём пищи, и при этом её желудок пуст, а в желудках детей — куски пиццы размером более 2,5 см… Почему никто не задаётся вопросом о том, как такое может быть?!

Так думал отдельно взятый дилетант Ракитин, и вот теперь пришло время признать, что подобные мысли пришли в голову и Чарльзу Петти. Перед явкой в суд он купил тот самый набор блюд и напитков, что убитые дети съели и выпили в пиццерии «Chack E.» в последний вечер своей жизни. И заняв свидетельское кресло, Петти попросил представить присяжным поднос, на который были выставлены две большие пиццы и три больших стакана с напитками. Эксперт сообщил, что объём съеденного и выпитого в последний вечер жизни детей должен был составить около 1500 кубических сантиметров, однако суммарное содержимое их желудков едва достигало 230, то есть 17% от первоначального. Причём некоторая его часть — это желудочный сок.

Развивая свою мысль, Петти заявил, что предположение экспертов обвинения, согласно которому смерть членов семьи Хендрикс последовала в скором времени после последнего приёма пищи, истине не соответствует. Интервал времени между посещением пиццерии и убийством мог составлять многие часы. Джон Лонг уточнил у эксперта, могло ли преступление произойти в час ночи, на что Петти заявил, что считает невозможным указывать точное время, ибо это, по сути, гадание.

Подводя итог выступлениям экспертов защиты, следует признать, что они сумели обоснованно оспорить утверждение стороны обвинения об убийстве детей, последовавшем вскоре после приёма пищи. Причём защита привлекла специалистов известных и, безусловно, авторитетных, в то время как сторона обвинения опиралась на заключения вполне ординарных врачей [за исключением, пожалуй, Майкла Бейдена, который также был широко известен]. Единственный аргумент обвинения, который защита Дэвида Хендрикса действительно не могла парировать и попросту обходила молчанием, заключался в том, что таких убийств, какое произошло в «доме смерти №313», обычные преступники не совершают. То есть они не убивают изуверски детей, не моют за собой полы в коридоре и ванной комнате, а если и убивают взрослую женщину, то обычно перед этим насилуют… Убийство же в Блумингтоне на Карл-драйв демонстрирует настолько «личностную» сопричастность убийцы жертвам, что существование особых отношений между преступником и потерпевшими представлялось, по мнению окружного прокурора, очевидным. Этот аргумент сторона обвинения повторяла неоднократно, и защита противопоставить ему ничего не могла. Хотя в своём месте примеры подобных преступлений, совершённых отнюдь не родственниками жертв, уже приводились, и было показано, что довод обвинения по сути своей был неверен.

Хотя аргумент о"немыслимости» и «невероятности» совершения посторонним лицом такого преступления, какое произошло на Карл-драйв, звучал в ходе процесса неоднократно, на самом деле он был явно недостаточен для осуждения Дэвида Хендрикса. По сути своей это был софизм, некое отвлечённое рассуждение, призванное компенсировать отсутствие улик. Однако вердикты присяжных и судебные приговоры не выносятся на основании софизмов — нужны однозначные улики и однозначные выводы, сделанные на их основе. У обвинения не было ни того, ни другого. К концу процесса сторона защиты имела явное преимущество, и по субъективному впечатлению автора, оправдательный вердикт присяжных представлялся вполне очевидным.

Оптимизм демонстрировали и представители обвинения, и подобная уверенность противоборствующих сторон в победе именно своей точки зрения встречается совсем нечасто. По-видимому, ни адвокаты — с одной стороны, ни работники офиса прокурора — с другой не представляли, как именно оценивают их работу присяжные заседатели. 27 ноября вовремя прений сторон Джон Лонг обратился к судье с ходатайством полностью оправдать подсудимого и прервать судебный процесс ввиду того, что окружная прокуратура не справилась с возложенной на неё уголовным Законом обязанностью подкрепить выдвинутые против Дэвида Хендрикса обвинения доказательной базой. Судебные слушания убедительно показали, что вся аргументация прокуратуры основывается на неких предположительных умозаключениях и ненаучных выводах и не может служить основанием для юридически корректного обвинения.

Для придания убедительности своему ходатайству Джон Лонг привёл прецедент 1974 года, во всём соответствовавший случаю с обвинением Дэвида Хендрикса. Тогда женщина, обвиняемая в убийстве сына и преданная суду лишь на основании косвенных улик, была оправдана ввиду отсутствия доказанного мотива. Другим доводом в пользу снятия обвинения могло служить, по мнению адвоката, никем не опровергнутое предположение о присутствии на месте совершения преступления неизвестного лица. Лонг напомнил, что сторона обвинения так и не смогла связать с конкретным человеком три отпечатка обуви и шесть отпечатков пальцев, найденных в доме №313, хотя криминалисты проверили для этого многие десятки людей.

Суд ожидаемо отклонил ходатайство Лонга, но сам факт его подачи убедительно демонстрирует уверенность защиты в благоприятном для неё исходе процесса.

Тем чудовищнее оказалось низвержение с небес на землю. 29 ноября 1984 года жюри присяжных после 5-часового обсуждения признало доказанной вину Дэвида Хендрикса по всем пунктам обвинения. Причём оговорки о возможном смягчении приговора присяжные не сделали. Это означало, что Дэвид Хендрикс с большой вероятностью будет приговорён к смертной казни, которая была восстановлена в Иллинойсе семью годами ранее. За это время на казнь были осуждены уже 58 человек, и Дэвиду грозила немалая вероятность стать 59-м.

Для вынесения окончательного приговора судья Бейнер 19 декабря собрал специальное заседание, на котором присутствовали представители сторон. Адвокат Дженнингс доказывал необходимость сохранения жизни уже осуждённому Хендриксу, а помощник прокурора Мёрфи настаивал на необходимости смертного приговора, напирая на то, что убийство в доме №313 было массовым, среди погибших есть дети младше 12 лет и расправа была избыточно жестокой.

Полемика, разыгравшаяся в тот день в суде Рокфорда, оказалась очень жаркой, и исход её представлялся далеко не очевидным, Хендрикс вполне мог получить путёвку на «горячий стул». Однако ему неожиданно помог человек, от которого никто никакой помощи не ждал, и даже более того — его участие в обсуждении вопроса о тяжести наказания регламентом вообще не предусматривалось. На заседании присутствовал тюремный психиатр по фамилии Раппопорт, в чью обязанность входила оценка состояния осуждённого после вынесения приговора с целью определения степени его опасности для себя самого и окружающих.

Раппопорт видел многие тысячи заключённых, в том числе и настоящих изуверов. Он на протяжении двух дней общался с Хендриксом, дабы получить представление об уровне его общего развития и состоянии психики. В суд он был вызван для того, чтобы рассказать о своих оценках судье. Доктор сделал краткое и во многом формализованное сообщение, продолжительностью буквально три-четыре минуты, в котором проинформировал присутствующих о том, что Хендрикс всё время полностью контролирует себя, остаётся спокоен, и поведение его сильно отличается от поведения абсолютного большинства других заключённых в первые недели после вынесения тяжких приговоров. Развивая свою мысль, психиатр заметил, что Хендрикс кажется ему глубоко и искренне религиозным человеком, хотя именно этот аспект он — Раппопорт — при общении с заключёнными принципиально не затрагивает.

После чего врач неожиданно заявил, что, по его мнению, Хендрикс вообще ни в чём не виноват и оказался в тюрьме по ошибке. Эти слова поразили прокурора Дозье, задававшего перед тем вопросы. Прокурор попросил объяснить, на чём же именно базируется вывод врача. Раппопорт ответил, что хорошо представляет острую психотическую реакцию настоящих преступников на строгий приговор — для людей такого сорта это, прежде всего, унижение их непомерного «эго», разрушение той картины мироздания, в центре которого они помещали самоё себя. В состоянии жесточайшей фрустрации, из которого они не могут найти выход долгие недели и месяцы, такие люди часто нападают на других заключённых либо пытаются наложить на себя руки. Хендрикс совершенно не похож на таких людей — он спокоен, фаталистичен и считает всё случившееся с ним испытанием свыше.

Слова Раппопорта произвели на судью Бейнера, по-видимому, определённое впечатление. Возможно, что судья, наблюдавший за ходом процесса от начала до конца, и сам испытывал определённые сомнения в справедливости вердикта присяжных. Во всяком случае, смертного приговора так и не последовало — в конце заседания судья приговорил Дэвида Хендрикса к четырём пожизненным срокам.

Вскоре после этого адвокаты Дженнингс и Лонг покинули осуждённого. Произошло это не по их воле, в принципе, оба защитника понимали крайнюю необычность того преступления, к расследованию которого им пришлось прикоснуться. Оба были готовы работать с Хендриксом и далее, но на их отношения с клиентом самым негативным образом повлияли родители Дэвида. Чарльз и Лаверн оплачивали счета, выставляемые адвокатами, и ещё до окончания судебного процесса 29 ноября имели с юристами раздражающие стычки. Так, родители Дэвида упрекали адвокатов в том, что процесс продлился не шесть недель, как они предполагали, а все девять. Причиной их недовольства явились условия проживания обоих юристов в Рокфорде — они поселились в лучшем отеле, и в стоимость их проживания были включены завтраки. Отдельным пунктом претензий стало приглашение большого числа экспертов защиты, родители не могли понять, почему приглашены аж даже четыре судебных медика, а не один или два.

Эти и им подобные раздражающие вопросы создавали для общения Хендрикса с адвокатами крайне негативный фон. После того, как присяжные вынесли обвинительный вердикт, отношение родителей к защитникам стало не просто негативным, а прямо-таки нетерпимым.

Уже вначале 1985 года Дэвиду пришлось отказаться от услуг Хэла Дженнингса, с которым, впрочем, он сохранил очень добрые отношения. Адвокат со своей стороны также сохранил свою профессиональную и человеческую лояльность, прекрасно понимая ту непростую ситуацию, в которой очутился его клиент, не располагавший собственными средствами и во всём зависимый от родителей. В последующие годы Дженнингс не раз высказывался о «деле Дэвида Хендрикса» и неизменно повторял, что для него невиновность осуждённого абсолютно очевидна и он даже мысли не допускает, что Дэвид виновен в том, за что его отправили в тюрьму.

Кстати, как своего рода необычные казусы или, если угодно, совпадения можно упомянуть о том, что Гарольд «Хэл» Дженнингс в скором времени развёлся с женой-журналисткой и бракосочетался с… одной из моделей, фотографировавшейся в корсетах Дэвида Хендрикса и впоследствии дававшей показания в суде. А другая фотомодель — Синди Сиджобиано — вышла замуж во второй половине 1980-х годов и вместе с мужем поселилась в доме №313 по Карл-драйв. Да-да, в том самом, где были убиты Сюзан и её дети. В этом доме Синди прожила 23 года в счастливом браке и воспитала детей.

Родители осуждённого привлекли к сотрудничеству малоизвестного тогда чикагского юриста Томаса Декера (Thomas Decker), окончившего в 1971 году Юридическую школу Университета Южной Вирджинии и сначала работавшего в Филадельфии, и лишь в начале 1980-х годов переехавшего в Чикаго. Впоследствии он сделал очень неплохую карьеру как специалист по корпоративному праву и получил большую известность в профессиональной среде, но именно в то время его имя и фамилия мало кому в Иллинойсе были известны. Декер привлёк к сотрудничеству начинающего адвоката Ричарда Хьюга Маклиза (Richard Hugh McLeese), получившего аккредитацию в адвокатской палате лишь в 1982 году. Маклиз впоследствии стал очень известен в Чикаго, уже в XXI столетии он удостаивался звания «лучшего адвоката по уголовным делам» по меньшей мере девять (!) раз, однако в середине 1980-х годов это был совершенно заурядный и никому не известный юрист.

Именно потому, что оба юриста остро нуждались в громком успехе, способном прославить их на весь штат, а ещё лучше на всю страну, они и взялись за «дело Хендрикса», назначив минимальную плату за свои услуги. Юристы принялись за изучение скопированных следственных материалов, встретились с некоторыми родственниками осуждённого и убитых и почти сразу же получили неожиданную информацию, заставившую их насторожиться. Информация эта поступила от родителей Дэвида, тех людей, которые, собственно и наняли адвокатов.

По их словам, уже после осуждения сына с ними связались некие Бад Мецлер (Bud Metzler) и Клод Миллер (Claude Miller), уже упоминавшиеся в начале настоящего очерка специалисты-бальзамировщики. Чарльз и Лаверн Хендриксы прежде с ними не встречались и даже не слышали их имён, а потому они оказались немало удивлены появлением незнакомых мужчин, пожелавших сообщить, по их словам, нечто важное.

Томас Декер (фотография 2022 года)

Бальзамировщики рассказали, что при проведении манипуляций с телами Сюзан Хендрикс и убитых детей они обратили внимание на хорошую сохранность кровеносных систем и подвижность крови. По их словам, они были уверены, что время совершения преступления судебно-медицинские специалисты отнесут к утру 8 ноября, и каково же оказалось их удивление, когда они услышали о том, что момент убийства был определён в 21 час 7 ноября для детей и 23 часа — для Сюзан Хендрикс. Уверенные в том, что имеет место ошибка, бальзамировщики обратились как к коронеру, так и к членам следственной группы, призывая их пересмотреть первоначальную оценку. Их мнение, однако, никого не заинтересовало. Если коронер вежливо выслушал и лишь покивал, то помощник прокурора Мёрфи довольно грубо ответил, что особенности истечения крови из трупа при бальзамировании не являются научным критерием и датировать по такому признаку время умерщвления нельзя, а потому работникам похоронной компании лучше воздержаться от антинаучных заявлений.

Они и замолчали… И молчали почти полтора года, но в какой-то момент, видя, что для Дэвида Хендрикса всё закончилось очень нехорошо, решили, что родственникам осуждённого следует знать их мнение по вопросу датировки времени преступления.

Дэвид Хендрикс после вынесения приговора был помещён в довольно известную тюрьму штата Иллинойс под названием «Menard Correctional Center». В этом совсем невесёлом месте в условиях строгого и среднего режима строгости содержания томилось более трёх тысяч человек, совершивших преимущественно тяжкие преступления против личности. После Второй мировой войны число чернокожих узников стабильно превышало 60% общего числа заключённых, число убийц также составляло 60 и более процентов осуждённых. На протяжении многих десятилетий тюрьма «Менард» являлась одним из трёх мест на территории штата, в которых приводились в исполнение смертные приговоры — уже одна эта деталь весьма выразительно подчёркивает особые меры безопасности и строгость режима содержания, принятые в стенах упомянутой юдоли скорби. Белому мужчине, вполне успешному до попадания за решётку и не являвшемуся профессиональным преступником, не могло быть просто с тем контингентом, что окружал его в этом мрачном учреждении.

Тюрьма «Менард» на протяжении многих десятилетий являлась одной из трёх тюрем на территории штата Иллинойс, где приводились в исполнение смертные приговоры.

Сообщение Мецлера и Миллера по сути своей действительно являлось антинаучным, но многолетний опыт, стоявший за этим наблюдением, вряд ли следовало игнорировать. Родители Дэвида Хендрикса сообщили сыну и его новым адвокатам полученную от бальзамировщиков информацию, и она, выражаясь метафорически, послужила своего рода первой ступенькой длинной лестницы на пути переоценки известного материала.

Декер и Маклиз не присутствовали в суде над Хендриксом, и их осведомлённость о деталях расследования носила самый общий характер. А потому оба адвоката самым тщательным образом взялись за изучение не только огромного следственного производства, но и стенограммы судебного процесса. И при внимательном анализе прочитанного начались воистину удивительные открытия.

Перво-наперво, у адвокатов возник вопрос о содержимом желудка Сюзан Хендрикс. Он оказался пуст, точнее, в нём находилась лишь тёмная жидкость, которая являлась, по-видимому, смесью желудочного сока и чая. Однако Сюзан в последние часы жизни ела и пила много! Свидетели в ходе судебного процесса — среди которых, кстати, была и мать убитой женщины! — довольно точно восстановили, что же именно и во сколько Сюзан ела и пила. Напомним, что вечером она присутствовала на женском празднике — дне рождения дочери подруги — и вокруг находилось множество довольно внимательных свидетелей. Сюзан между 7 и 8 часами вечера съела овощной салат, сыр и внушительную порцию цветной капусты. Мать была удивлена тем, что дочь, раньше не любившая цветную капусту, с удовольствием её уплетает — по этому поводу между женщинами произошёл обмен репликами, и Сюзан подтвердила, что с некоторых пор открыла для себя это блюдо. Уже после этого Сюзан съела большой кусок пирога и запила его чаем — это произошло приблизительно в 21;15.

То есть Сюзан принимала пищу намного позже детей [приблизительно на полтора часа!], но… где же съеденное? Почему её желудок пуст?!

О многом заставляла задуматься и инсталляция, устроенная в зале суда Чарльзом Петти. В самом деле, в желудках троих детей найдено лишь 17% съеденного — на самом деле даже меньше, ведь в объём содержимого входил и желудочный сок! — так где же оставшиеся 83%? И почему они исчезли? неужели переварились? Но в таком случае версия об убийстве в районе 9 часов вечера должна быть выброшена в мусорную корзину…

Но и это ещё не всё! Заподозрив, что объяснение всех несуразностей, связанных со временем и последовательностью убийств, лежит в плоскости однозначного ответа на вопрос «кто из потерпевших что именно ел?», Ричард Маклиз во время одного из посещений Дэвида Хендрикса в тюрьме стал расспрашивать последнего о кулинарных предпочтениях детей: что они любили? имелись ли у них аллергии? получали ли грудное вскармливание в раннем детстве? была ли у кого-то из детей непереносимость лактозы? и так далее и тому подобное…. Маклиз сам не знал, что именно желает услышать, он просто хотел получить некую зацепку, которая должна была… да Бог её знает, чем эта зацепка должна была ему послужить, но он очень нуждался в какой-то подсказке. И будущий лучший уголовный адвокат Чикаго неожиданно такую зацепку получил.

Дэвид Хендрикс вспомнил, что Грейс, младшая из девочек, не переносила грибы. Ну, то есть вообще не могла их есть ни в каком виде, и даже их запах вызывал у неё рвотный рефлекс. Маклиз, буквально накануне перечитавший ту часть стенограммы судебного процесса, в которой Майкл Бейден наглядно демонстрировал свою работу с уликами, обнюхивал их и описывал то, что видит в прозрачных лотках, сразу же задал уточняющий вопрос: как же пицца с грибами могла оказаться в желудке Грейс? Хендиркс ответил, что пицца с грибами была найдена в желудках Бенджи и Ребеки, а Грейс ела обычную сырную пиццу. Маклиз, однако, прекрасно помнил, что согласно стенограмме процесса содержимое всех трёх ёмкостей с содержимым желудков Майкл Бейден описывал совершенно одинаково. Между Дэвидом и адвокатом возник спор, и Маклиз пообещал привезти на следующую встречу с Хендриксом ту часть стенограммы, где зафиксирован перекрёстный допрос эксперта обвинения.

И действительно привёз! Адвокат оказался во всём прав — в желудке младшей из девочек была найдена пицца с грибами, которую она никак не могла съесть! Бывает же такое…

Следует отдать должное адвокатам Хендрикса, решившим допросить Майкла Бейдена с максимальной тщательностью. Благодаря их дотошности в стенограмме судебного заседания оказался надёжно зафиксирован факт того, что суду были предъявлены ненадлежащие [мягко говоря] улики.

Однако что могло означать данное открытие? Оно влекло за собой ряд очень важных следствий.

Во-первых, налицо была недобросовестная работа судебных медиков, решивших немного «подыграть» — если так можно выразиться в данном случае — стороне обвинения. Обнаружив, что желудок одной из девочек пуст, кто-то из службы коронера озадачился данным обстоятельством и уточнил у полицейских, когда именно принимали пищу потерпевшие. Узнав, что дети вместе находились в пиццерии и там плотно поужинали, судмедэксперт попросту разделил самое большое содержимое желудка на две части и… исключил тем самым любые вопросы о странном распределении пищи между убитыми детьми. Изначально распределение пищи в желудках выглядело, по-видимому, так: Ребека — 130 граммов пиццы с грибами, Грейс — 0 граммов пищи [возможно, некоторое количество желудочного сока], Бенджамин — 100 граммов такой же точно пиццы, что ела Ребека. После нехитрой манипуляции судмедэксперта соотношения немного изменились и стали 70, 60 и 100 граммов соответственно. Судебный медик устранил лишние вопросы, связанные с очевидным дисбалансом в количестве съеденного, и тем очень помог стороне обвинения. Вот только он не знал того, что Грейс ни под каким видом не могла съесть даже 60 граммов ненавистной ей пиццы с грибами.

Во-вторых, тот факт, что желудок Грейс в момент смерти в действительности был пуст, мог означать лишь то, что убийство последовало намного позже того часа, который был обозначен в официальной версии прокуратуры. Намного — это приблизительно от четырёх до шести часов, возможно, гораздо более… То есть время убийства детей надлежало перенести с условных 21 часа вечера [по версии прокуратуры] на час или даже три часа пополуночи. Либо вообще на утренние часы 8 ноября.

В-третьих, подобный сдвиг времени совершения убийства отлично соответствовал наблюдению бальзамировщиков Бада Мецлера и Клода Миллера, заявивших о том, что расправа над членами семьи Хендрикс имела место намного позже того времени, которое обозначила прокуратура в своей версии. Бальзамировщики предполагали, что это могло произойти в пять-шесть часов утра.

В-четвёртых, допущение, согласно которому преступление произошло либо глубокой ночью, либо уже в предутренние часы 8 ноября, прекрасно соответствовало тому, что желудок Сюзен Хендрикс оказался пуст. Тут даже и объяснять особо ничего не надо — если Сюзан действительно последний раз ела в 21:15 или около того, то к двум-трём часам пополуночи содержимое её желудка должно было быть эвакуировано в тонкий кишечник.

Предположение о том, что последний приём пищи детей не был связан с походом в пиццерию «Chuk E.», моментально всё расставлял по своим местам. Причём логично и непротиворечиво. Напомним, что официальная версия содержала ряд довольно странных предположений, которые должны были обратить на себя внимание всякого непредвзятого человека. Например, согласно этой версии, Сюзан Хендрикс согласилась заняться сексом с Дэвидом, не убедившись лично в том, что дети легли спать и уснули. Между тем, трудно было представить, чтобы заботливая мать, не видевшая детей семь-восемь часов, не захотела бы взглянуть на них.

Другим не менее странным элементом официальной версии явилась та её часть, в которой рассматривалась предполагаемая уборка Дэвидом Хендриксом коридора и ванной комнаты на втором этаже. Этой уборкой он якобы занимался уже после убийства своей жены, которое последовало гораздо позже убийства детей. Между тем подобная уборка вступала в непримиримое противоречие с приписанной Хендриксу потребностью максимально быстро покинуть место преступления и уехать в Висконсин, поскольку ранний приезд в Висконсин укреплял alibi Дэвида.

Также можно припомнить и странный отъезд и последующее скорое возвращение Хендрикса в районе 21 часа, приписанные ему прокуратурой и непризнанные самим Дэвидом. Объяснение, предложенное стороной обвинения, согласно которому Хендрикс вывез из дома запачканные кровью вещи, которые спрятал где-то у дороги, чтобы в последующем их забрать, выглядит по меньшей мере бредово. Что мешало ему сразу забрать с собой испачканные вещи и избавиться от них в пути?

Но все отмеченные выше абсурдные странности моментально исчезают, если только отказаться от официальной версии и допустить иное развитие событий, согласно которому Дэвид дал абсолютно искренние показания как в ноябре 1983 года, так ив суде. В момент его отъезда в Висконсин все люди в доме №313 оставались живы, и расправа над его женой и детьми последовала много позже — в 3 часа ночи или ранним утром [в 5—6 часов].

Но кто мог озаботиться тем, чтобы посреди ночи разбудить детей и угостить их пиццей с грибами? Кому и для чего нужно было смывать кровь в коридоре и ванной комнате?

Дэвид Хендрикс, разумеется, помнил поисковый психологический портрет убийцы, составленный сотрудниками ФБР по просьбе прокурора Дозье. Из этого документа следовало, что убийца должен быть кем-то, кто хорошо ориентировался в районе проживания семьи, возможно, был знаком с убитыми и даже бывал в доме Хендриксов. Сам Дэвид хорошо соответствовал поисковому «профилю», но если считать, что преступления он не совершал — а из этого исходили как его адвокаты, так и родственники — то кого же тогда можно было поставить на его место?

Осуждённый полагал, что знает ответ на этот вопрос. По его мнению, следственная группа слишком рано остановила проверку Джона и Марты Льюис. Об этом направлении расследования в своём месте упоминалось. Марта Льюис, младшая сестра убитой Сюзан, порвала с «Плимутскими братьями» и считалась «сухой веткой» на семейном древе. По-видимому, Дэвид знал от жены нечто такое об этой женщине, что заставляло его относиться к ней с недоверием и крайней насторожённостью.

К середине 1987 года Дэвид посчитал, что чету Льюисов следует каким-то образом проверить. По его мнению, Марта ненавидела Сюзан и завидовала ей прежде всего из-за удачного брака последней и того материального успеха, который демонстрировали Хендриксы. При этом своих истинных чувств Марта не демонстрировала, а напротив, фальшивым дружелюбием и лаской пыталась расположить к себе Сюзан и детей. Джон Льюис, работавший медбратом по 12 часов в больнице, нередко в перерывах между сменами забирал с собой на прогулку Бенджамина, младшего из детей. Кроме того, он часто оставался в доме Хендриксов в качестве сиделки в тех случаях, когда Дэвид отправлялся в командировки, а Сюзан по каким-либо причинам требовалось уехать. Дэвиду очень не нравилось то, что Льюисы активно пытаются внедриться в их жизнь, и он не раз уговаривал Сюзан сократить общение с ними. Сюзан, однако, находила очень удобной и полезной возможность обратиться к Льюисам за помощью, и хотя лицемерие Марты не являлось для Сюзан тайной, последняя не считала сие большой проблемой. Она знала, что Марта двулична и завистлива, но таковых женщин очень и очень много… Гораздо больше, чем хотелось бы! Неужели со всеми следует разрывать отношения?!

Дэвид Хендрикс обратился к родителям с просьбой нанять частного детектива для проведения проверки супругов Льюис. В этом месте, по-видимому, следует сказать несколько слов о том финансовом положении, в котором очутился Дэвид после вынесения ему приговора в декабре 1984 года. На момент убийства жены и детей он был весьма богат, о чём в своём месте уже сообщалось, однако по законам штата Иллинойс преступник не мог стать выгодополучателем от смерти потерпевшего. Соответственно, Дэвид Хендрикс, признанный судом убийцей Сюзан, не мог наследовать принадлежавшее ей имущество и ценности. Своим имуществом он также владеть и распоряжаться не мог — его доход ограничивался 50$ в месяц, которые он мог получать на специальный тюремный счёт, платежи с которого строго контролировались.

Всё имущество семьи в качестве совместно приобретённого в браке было обращено в деньги и разделено на две равные части: одна отошла родителям Дэвида, другая — родителям Сюзан. Получилось приблизительно по 115 тыс.$. Первые из этих денег оплачивали работу адвокатов Дэвида и ежемесячно вносили средства на тюремный счёт осуждённого. Родители Сюзан официально отказались наследовать дочери, и тогда их половина перешла к наследникам второй очереди — братьям и сёстрам убитой женщины числом аж даже восемь человек. На семейном совете все они решили не прикасаться к этим деньгам, а положить их на трастовый счёт для длительного доверительного управления с таким расчётом, чтобы Дэвид Хендрикс мог воспользоваться этими средствами в случае освобождения из тюрьмы.

Таким образом, к середине 1987 года Дэвид находился в абсолютной финансовой зависимости от родителей, и любой свой шаг ему следовало согласовывать с ними. Может показаться удивительным, но родителям идея привлечения частного детектива очень понравилась — они тоже считали Марту и Джона Льюисов подозрительной парочкой, которой не следовало доверять. Родители Дэвида наняли частного детектива Гарольда Смита, которому надлежало явиться к Джону Льюисам и устроить маленькое представление, следуя сценарию, продуманному Дэвидом Хендриксом и его адвокатами.

Полагая, что убийство совершил Джон Льюис, работавший в больнице и имевший доступ к медицинскому снаряжению и одежде, Дэвид предположил использование последним хирургического комплекта, защищающего одежду от попадания крови. Взяв такой комплект на работе, Джон должен был перед совершением преступления облачиться в него, а после — привезти домой, отстирать и вернуть обратно в больницу. Частному детективу надлежало явиться в дом Джона Льюисов и получить от него признание того, что в ноябре 1983 года тот действительно брал хирургический защитный комплект из больницы домой, а затем отвозил его обратно. Разумеется, обычной болтовнёй такое признание невозможно было получить, поэтому частному детективу надлежало, что называется, взять Льюисов «на понт». И тут, конечно же, многое зависело от фактора внезапности и актёрского таланта Гарольда Смита.

Защитный комплект для персонала хирургических отделений больниц. По мнению Дэвида Хендрикса, в случае совершения убийства Джоном Льюисом последний непременно воспользовался бы защитным хирургическим комплектом. В 1980-х годах американское здравоохранение сталкивалось с серьёзными проблемами финансирования, и в те годы во многих округах даже не было денег на оплату ставки коронера — из-за этого один коронер зачастую обслуживал запросы трёх или даже четырёх соседних округов. Финансовые проблемы побуждали администрации крупных больниц не выбрасывать даже сильно загрязнённые хирургические комплекты, а отдавать их в стирку и использовать настолько долго, насколько это представлялось возможным. Дэвид Хендрикс считал, что работавший в больнице Джон Льюис мог взять домой такой защитный комплект, использовать его для совершения кровавого убийства, после чего отстирать кровь и возвратить обратно в больницу. Именно эту версию Дэвид и предложил проверить частному детективу.

Последний, кстати, не верил в благоприятный исход затеи, считая, что Джон не попадётся в ловушку, а лишь сошлётся на плохую память и ответит, что за давностью лет ничем помочь не может. Но при этом от работы частный детектив не отказался и заверил, что готов помочь невинно осуждённому человеку, если только это в его силах.

Смит, следуя заблаговременно согласованному плану, отправился в Сан-Франциско, где проживал Джон Льюис, разорвавший к тому времени брачный союз с Мартой. Детектив представился и сообщил, что работает в интересах Дэвида Хендрикса, после чего поинтересовался, готов ли Джон ответить на несколько вопросов. Тот согласился. Далее Гарольд Смит озвучил версию, согласно которой адвокаты Хендрикса, получив доступ к следственным материалам, узнали о проверке в отношении Льюисов, проводившейся полицией Блумингтона в ноябре 1983 года. В частности, они якобы прочитали протокол допроса некоей женщины из штата больницы, в которой работал Джон Льюис, согласно которому тот в скором времени после массового убийства в доме№313 принёс из дома выстиранный защитный хирургический комплект. Этот комплект Джон поместил в стопку чистого белья, думая, что никто этого не заметит. Стирка рабочей одежды дома представлялась очень странной, поскольку в больнице есть прачечная, где и производятся такого рода работы. Именно это и побудило женщину связаться с детективами полиции…

Сделав эдакое вступление, в котором не было ни слова правды, частный детектив поинтересовался, может ли Джон Льюис объяснить, о чём идёт речь и для чего он брал грязную одежду из больницы, стирал её дома, а затем относил обратно в больницу? Детектив спрашивал безапелляционно, так, словно точность рассказа неизвестной женщины сомнения не вызывает, и именно на этом и строился расчёт сбить подозреваемого с толку и побудить его сказать правду.

Слова Смита произвели поразительное воздействие на Джона. Крупный и сильный мужчина — а тот увлекался культуризмом и ростом лишь немного уступал Дэвиду Хендриксу! — странно заволновался, и от его степенной невозмутимости не осталось и следа. Он принялся многословно и сбивчиво рассказывать о том, что со стиркой больничного белья в 1983 году постоянно возникали проблемы… они [то есть медперсонал] отдавали в прачечную почти новые комплекты, но те исчезали, и из стирки возвращалось какое-то рваньё… и в прачечной постоянно экономили на порошке, просто крутили барабаны в горячей воде… и врачи предложили брать рабочую одежду для стирки на дом… и он согласился и постоянно стирал одежду дома… и не только свою, но и коллег по работе… ему за это давали всякие бонусы типа поблажек с графиком, оплачивали переработку без ограничения и, вообще, почёт и уважуха…

Всё это прозвучало совершенно недостоверно, и впоследствии Гарольд Смит признавал, что не поверил ни единому услышанному слову. В ту минуту больше всего частного детектива поразила точность, с которой Дэвид Хендрикс предсказал результат задуманной им мистификации — застигнутый врасплох Джон Льюис признался в том, в чём никогда не признался бы даже после минутного размышления. Но во время разговора с частным детективом этой-то минуты у него и не было!

Побеседовав с Джоном, частный сыщик направил свои стопы в Орегон, где проживала Марта, сестра Сюзан и бывшая жена Джона. Если в ноябре 1983 года эта женщина обеспечила alibi своему мужу, то теперь от своих слов она отказалась с видимым удовольствием. Во время разговора с частным детективом она заявила, будто Джон ушёл из дома немногим ранее 22 часов, сказав ей, что отправляется в тренажёрный зал потягать штангу перед сном. А во сколько именно он возвратился, сказать невозможно, поскольку она спала и на часы не смотрела. Просто он пришёл, тихонько разделся и залез под одеяло… Чего же вам более?

Интересный поворот, правда? Но это было ещё не всё! Возвратившись в Иллинойс, частный детектив отправился в больницу, в которой Джон Льюис работал осенью 1983 года, и навёл справки там. Как несложно догадаться, в больнице ничего не знали о практике стирать рабочую одежду на дому, что же касается врача, якобы разрешившего Джону Льюису заниматься стиркой дома, то этот человек был принят на работу лишь в феврале 1984 года, то есть спустя четыре месяца со времени массового убийства в «доме смерти». Соответственно, этот человек в ноябре предшествующего года ничего разрешать Джону не мог…

Частный детектив не отказал себе в маленьком удовольствии поговорить с Джоном Льюисом по телефону, хотя подобный разговор представлялся в той ситуации уже избыточным [без него вполне можно было обойтись]. Тем не менее, Гарольд позвонил в Калифорнию и сообщил Джону о том, что бывшая жена более не обеспечивает его alibi и прямо утверждает, что тот во время совершения преступления находился вне дом. Джон не смог скрыть потрясения и признался детективу, что шокирован поведением бывшей жены. Далее частный детектив рассказал, что его объяснения стирки рабочей одежды в домашних условиях подтверждения не нашли и ссылка на врача в его случае представляется совершенно бесполезной. Льюис, по-видимому, к тому моменту уже обдумал ситуацию и полностью взял себя в руки. К словам детектива он отнёсся с демонстративным равнодушием и лишь сказал, что если Смит желает с ним поговорить ещё раз, то пусть озаботится вызовом полиции и ордером прокурора, поскольку без ордера и присутствия полицейских он разговаривать с ним не станет.

На том они и разошлись.

Результат маленькой операции Гарольда Смита вызвал горячие дебаты между Дэвидом Хендриксом и «группой его поддержки». Данным словосочетанием обозначены лица, активно работавшие в те годы над облегчением его участи. Речь идёт прежде всего о родителях, братьях, сёстрах и адвокатах. Дэвид считал, что поведение Джона Льюиса является саморазоблачительным, и его можно и нужно призвать к ответу. Адвокаты парировали этот тезис тем, что правоприменение в Соединённых Штатах не работает столь прямолинейно, и шансы находящегося в заключении человека возбудить уголовное дело против свободного гражданина следует считать околонулевыми.

Следует иметь ввиду, что в то же самое время в Апелляционном суде штата тянулось рассмотрение апелляции на приговор 1984 года. Апелляция была построена вокруг тезиса о предвзятости присяжных, связанной с их осведомлённостью о принадлежности Дэвида Хендрикса к «Плимутским братьям». Честно говоря, базис апелляции представлялся изначально сильно притянутым за уши, поскольку в ходе процесса никакого особого акцента на религиозных представлениях подсудимого не делалось. По умолчанию предполагалось, что таковые имеются, но словосочетание «Плимутские братья» автор в стенограмме нигде не встретил. Вообще ни разу! Возможно, что-то где-то было мною пропущено, но для меня совершенно очевидно, что сторона обвинения не педалировала тему религиозных пристрастий подсудимого, а потому попытка строить апелляцию на тезисе о религиозной нетерпимости присяжных заседателей представляется изначально не очень удачной.

Тем не менее апелляционный процесс тянулся до 20 декабря 1988 года, когда Апелляционный суд отклонил отмену приговора на основании религиозной предвзятости членов жюри присяжных, но разрешил подачу новой апелляции по иным мотивирующим основаниям. Воистину, лыко-мочало…

Однако «группа поддержки», руководствуясь древнегреческой мудростью, решила не пытаться войти в один и тот же поток дважды. По совету адвокатов было решено добиваться не отмены уже состоявшегося приговора, а повторного суда по вновь открывшимся обстоятельствам. Кратко суммируем ту доказательную базу, на основании которой было решено добиваться проведения нового судебного процесса.

1. Версия обвинения, представленная суду осенью 1984 года, опровергается тем, что в желудке Грейс Хендрикс была найдена непереваренная пицца с грибами, которую девочка не стала бы есть ввиду непереносимости грибов. Обвинительный материал в этой части был фальсифицирован, и под видом содержимого желудка Грейс выдавалось содержимое желудка другого ребёнка.

2. Содержимое желудков убитых детей составляет лишь незначительную часть того, что они в действительности съели и выпили в пиццерии «Chuk E.» до 19:45 7 ноября 1983 года [~17%]. Сторона обвинения настаивала на том, что съеденная тогда пища осталась непереваренной, но на самом деле съеденная тогда пища к моменту убийства уже была переварена полностью. Та пицца с грибами, что была найдена в желудках детей, была получена ими из рук убийцы незадолго до расправы.

3. Сюзан Хендрикс, согласно официальной версии преступления, была убита позже детей, однако из материалов судебного следствия следует, что вечером 7 ноября она много ела и пила, причём последний приём пищи имел место около 21:15, то есть более часа после того, как ели дети. Пустота её желудка свидетельствует о том, что убийство женщины произошло около первого часа пополуночи или в последующие часы, то есть намного позже отъезда Дэвида Хендрикса в Висконсин. Причём сторона обвинения не оспаривала то, что отъезд подсудимого имел место до полуночи.

4. Прокуратура в своей реконструкции событий исходила из того, что Сюзан Хендрикс отправилась в свою спальню, не удостоверившись в том, что дети спят. Подобное невнимание матери выглядит совершенно недостоверно.

5. Сторона обвинения исходила из того, что дети были убиты до того, как преступник расправился со Сюзан Хендрикс. Однако их кровь и волосы были обнаружены как на топоре, так и на ноже, использованном для убийства Сюзан, а подобное могло произойти лишь в том случае, если кровь попала на нож уже после расправы над женщиной.

6. Прокуратура доказывала невозможность присутствия на месте преступления посторонних лиц, то есть людей, не связанных с семьёй Хендрикс, но в ходе криминалистического исследования следов принадлежность трёх отпечатков ног и шести отпечатков рук и пальцев не удалось связать нис одним известным следствию человеком.

7. Версия обвинения заключалась в том числе и в том, будто Дэвид Хендрикс покинул с неизвестной целью дом №313 около 21 часа 7 ноября и возвратился обратно в скором времени. Однако Джеффри Монахан, свидетель, на словах которого основывалась данная деталь, не слышал хлопка двери и не видел, как Хендрикс выходил из дома. Он также не опознал Хендрикса в зале суда. Кроме того, согласно письменному заявлению Монахана, переданному полиции 10 ноября, увиденный им мужчина уехал от дома на «олдсмобиле» с дизельным двигателем, а такой автомашины Хендрикс никогда не имел.

Отдельной частью заявления явился отчёт о работе частного детектива Гарольда Смита и указание нато, что следственная группа Рона Дозье, сосредоточившись на Дэвиде Хендриксе как самом перспективном подозреваемом, фактически игнорировала иные направления расследования.

О том, что защита осуждённого подала в Верховный суд штата прошение о проведении повторного слушания дела, стало быстро известно средствам массовой информации. Несмотря на прошедшие годы, зверская расправа, произошедшая в «доме смерти"вечером 7 ноября 1983 года, оставалась в памяти многих людей, и сообщения о действиях адвокатов Хендрикса, разумеется, привлекли интерес общественности.

Несложно догадаться, что журналисты поинтересовались мнением Рональда Дозье о происходящем. К концу 1980-х годов тот уже оставил работу в прокуратуре и стал судьёй окружного суда. На обращённые к нему вопросы о «деле Хендрикса» Дозье отвечал с неизменной улыбкой, говоря что-то вроде: «У Хендрикса много свободного времени, и он просто развлекается». Однако, как показал дальнейший ход событий, снисходительное высокомерие бывшего главного обвинителя оказалось неуместным — 29 сентября 1989 года Верховный суд штата Иллинойс постановил, что Дэвид Хендрикс заслуживает повторного рассмотрения в суде обвинений в свой адрес в силу появления значимых обстоятельств, неизвестных вовремя суда осенью 1984 года. При этом в решении Верховного суда особо подчёркивалось, что обвинения в адрес Джона Льюиса не могут быть предметом рассмотрения в ходе нового процесса, поскольку правоохранительные органы вовремя следствия в 1983—1984 годах в отношении этого человека не нашли достаточного обвинительного материала.

Явно приободрённый этим успехом адвокат Декер подал в Верховный суд дублирующее прошение, в котором указывал на недопустимость в новом судебном процессе обсуждения некоторых деталей личной жизни Хендрикса. Если точнее, то адвокат просил признать недопустимыми обсуждение религиозных верований подсудимого и его так называемых «отношений» с женщинами-фотомоделями, поскольку ни то, ни другое не имело ни малейшего отношения к гибели людей в доме №313. Если же сторона обвинения будет настаивать на необходимости обсуждения указанных аспектов жизни обвиняемого, то такое обсуждение не должно разрешаться по умолчанию, а должно стать предметом отдельного запроса и согласования с защитой.

Может показаться невероятным, но Верховный суд 15 ноября 1989 года удовлетворил это ходатайство без каких-либо поправок. Случившееся в тот день, конечно же, следует признать очень серьёзной победой защиты, поскольку, по общему мнению всех знакомых с деталями дела, вердикт присяжных на процессе 1984 года был бы невозможен без допросов фотомоделей и связанных с ними манипуляций обвинителей. Теперь этот «джокер» из рукава стороны обвинения оказался выброшен.

Упомянутые решения Верховного суда оспаривались прокуратурой округа МакЛин в том же самом суде, ина протяжении более полугода шла чрезвычайно активная эпистолярная борьба, совершенно невидимая окружающему миру. Верховный суд штата несколько раз собирался для рассмотрения различных ходатайств сторон, и этой волоките, казалось, не будет ни конца ни края. Однако 3 июля 1990 года в этой подковёрной возне была поставлена точка. И притом какая! В тот день Верховный суд шестью голосами против одного постановил отменить приговор 1984 года и вернуть дело в окружной суд округа МакЛин для принятия властями округа дальнейших решений о движении дела.

Это был удар, который вызвал ажиотаж в средствах массовой информации, до той поры не демонстрировавших интереса к тому, что творилось вокруг Дэвида Хендрикса. Дело казалось ясным, и тут такое…

Решение Верховного суда штата Иллинойс от 3 июля 1990 года, отменившее приговор 1984 года и освободившее Дэвида Хендрикса из заключения, вызвало немалый шок среди обывателей. Такого поворота не ожидал никто! Заголовок статьи «Приговоры отменены» («Convictions tossed out») можно было уподобить грому набата — это была та новость, которая тогда рвала все шаблоны жителей Иллинойса.

Дальнейшее требует некоторого пояснения, поскольку решение Верховного суда от 3 июля 1990 года создало очень интересную в психологическом отношении «вилку», то есть создало условия для движения дела в двух противоположных направлениях. Если выражаться коротко и предельно просто, то сказать можно так: суд 1984 года объявлялся несостоявшимся, осуждённый переставал быть осуждённым, и следствие получало замечательную возможность продолжить расследование трагедии, произошедшей в доме №313. То есть окружная прокуратура получала прекрасный шанс выйти из весьма неоднозначной ситуации — это если мягко выражаться! — сохранив лицо и избежав серьёзных репутационных потерь.

Ну, в самом деле, представители прокуратуры могли заявить следующее: если решение 1984 года было ошибочным, то давайте не будем настаивать на нём и вернёмся к расследованию с новыми привходящими фактами, поскольку мы хотим разоблачить истинного убийцу и станем над этим работать, опираясь на информацию, ставшую известной после того, как Дэвид Хендрикс оказался ошибочно заключён в тюрьму. Это был красивый выход, но… для некоторых представителей прокуратуры штат Иллинойс и округа МакЛин противостояние с Дэвидом стало слишком личным делом!

Департамент юстиции штата объявил о назначении особого представителя Ричарда Лондона (Richard London), которому поручалось переработать обвинительное заключение и повторно привлечь Дэвида Хендрикса к суду. Всемерную помощь в этом деле ему оказала прокуратура округа МакЛин. Хотя Рональд Дозье уже давно не был окружным прокурором [он стал судьёй], сменивший его Чарльз Рейнард (Charles Reynard) в 1983 году являлся адвокатом и представлял интересы супругов Льюис. Несложно догадаться, что у Рейнарда имелись свои чисто человеческие причины постараться сделать так, чтобы Хендрикс не вышел на свободу. Ведь освободившийся Хендрикс — это немой укор ему, адвокату, защищавшему настоящий убийц! При этом вопрос истинной виновности осужденного, по-видимому, интересовал его мало. Помните бессмертное жегловское: «Будет сидеть! Я сказал!» — так вот в данном случае именно это сказал Чарльз Рейнард.

Что же касается Брэда Мёрфи, то тот оставался в должности помощника окружного прокурора и его уверенность в виновности Дэвида Хендрикса не стала меньше. А потому отмену приговора Верховным судом штата он расценил как публичное признание собственной некомпетентности, что спровоцировало его крайнее раздражение, что хорошо понятно.

В июле 1990 года история «дома смерти №313» не закончилась, она лишь описала полный круг и вернулась к началу. Правда, начало это было уже немного другим, нежели в ноябре 1983 года, когда решался вопрос об аресте Дэвида Хендрикса. Улик, изобличающих его, не существовало тогда и тем более их не существовало семью годами позже. Фотомодели не могли более быть вызваны в суд, что ещё более осложняло положение стороны обвинения, но Лондон, Рейнард и Мёрфи, что называется, закусили удила и не пожелали оставить Хендрикса в покое. Дэвид вторично был взят под стражу, и окружная прокуратура объявила о подготовке нового процесса.

Обвинители решили не изобретать велосипед и сочли самым разумным просто повторить однажды пройденный путь. Второй судебный процесс было решено проводить в округе МакЛин, а судьёй был приглашён — и тут проницательные читатели без раздумий назовут имя и фамилию судью — тот же самый Ричард Бейнер, что председательствовал на процессе 1984 года. Приглашение судей других окружных судов допускается законами многих штатов, хотя меру эту нельзя считать обычной для американского правоприменения.

Разумеется, выбор руководство окружного суда мог пасть на любого другого судью, но приглашение Бейнера имело глубокий подтекст. Один раз этот человек уже отправил Дэвида Хендрикса в тюрьму и поплатился за это, ибо отмена приговора — это всегда серьёзный репутационный удар для судьи, его вынесшего. Бейнер, разумеется, никак не мог быть доволен тем, что осуждённый им человек признан осуждённым без достаточных на то оснований… И вот теперь этот самый обвиняемый вторично попадает в руки судьи. Как последний должен себя повести? Проявить мудрость и любой ценой остаться объективным или же отыскать возможность поквитаться с негодяем, создавшим ему большие проблемы?

Ответ на последний вопрос отнюдь не тривиален. Назначение Бейнера привносило ещё одну интригу, связанную с его поведением во время процесса — будет ли он действительно беспристрастен или же использует свою власть во вред подсудимому? Сразу следует сказать, что суд, проходивший в феврале-марте 1991 года, во многом напоминал процесс 1984 года. Тот же судья, тот же Брэд Мёрфи в роли обвинителя, те же самые эксперты как со стороны защиты, так и обвинения. Некоторые репортёры, присутствовавшие на первом процессе, прямо говорили о переживаемом день за днём deja vu.

По-настоящему интересным моментом, явно не имевшим аналогов с тем, что происходило в ходе первого судебного процесса, стало появление в суде бывшего тюремного сидельца Дэнни Уэйна Старка (Danny Wayne Stark), отбывавшего срок в той же самой тюрьме «Menard Correctional Center», что и Дэвид Хендрикс. Дэнни вышел на свободу в 1988 году, вроде бы исчез из поля зрения всех знавших его, и вот внезапно возник из небытия в марте 1991 года. Старк явно являлся"джокером» обвинения, на которого делалась большая ставка. Этот человек не был включён в список свидетелей обвинения, который имелся на руках стороны защиты, и его вызов для дачи показаний, разумеется, застал защиту Хендрикса врасплох. Как и самого Хендрикса… Следует иметь в виду, что о вызове свидетелей стороны сообщают друг другу до начала процесса, дабы противная сторона имела время подготовиться к перекрёстному допросу. Сокрытие имени и фамилии свидетеля является серьёзным процессуальным нарушением, способным повлечь самые разные неприятные последствия для той стороны, которая это нарушение допустила.

Никто — в том числе и сам Хендрикс — не знал, что именно будет говорить Дэнни Старк, но понятно было, что ничего хорошего этот парень не скажет. Защита принесла протест на вызов незаявленного свидетеля, но Мёрфи сослался на экстраординарные обстоятельства, не позволившие включить Старки в список свидетелей обвинения. Дескать, окружная прокуратура ничего не знала о существовании этого человека вплоть до того момента, когда тот сам связался с правоохранительными органами и заявил о готовности свидетельствовать в суде. Произошло это уже в марте 1991 года, поэтому заблаговременно уведомить адвокатов подсудимого прокуратура не могла при всём желании. А поскольку содержание показаний Старка исключительно важно, более того, этот свидетель проверялся с использованием «детектора лжи» и успешно прошёл проверку, то заслушать его необходимо, хоть это и нарушает до некоторой степени принятую процедуру.

Судья, разумеется, разрешил допрос Старка, и тот чуть ли не на полдня завладел свидетельским местом. Держался он раскованно, говорил с явным удовольствием, допрашивавший его прокурор Мёрфи искренне удивлялся услышанному и делал вид, будто впервые видит и слышит этого человека. Хотя в неосведомлённость прокурора поверить было трудно — тот, конечно же, должен был знать, что именно будет говорить свидетель обвинения. Сообщение Старка и впрямь оказалось не лишено определённого интереса, поскольку этот человек говорил именно то, в чём так нуждалась сторона обвинения. Дэнни рассказал, будто он имел среди тюремных товарищей репутацию «решалы» и опытного человека, готового всегда помочь советом и делом. Хендрикс обратился к нему во второй половине 1986 года — он нуждался в совете о наилучших в его положении действиях по освобождению самого себя из тюрьмы. Ну, а Старк, разумеется, предложил Хендриксу для начала рассказать о себе самом и содеянном преступлении.

Это было такое начало, дальше, как догадается любой читатель, знакомый с законами жанра, стало только интереснее… Хендрикс рассказал Дэнни Старку о своей жизни до ареста, о том, что был богат, женился в молодости и в какой-то момент стал тяготиться поспешным браком. В жене его не устраивали маленький рост и маленькая грудь… Дэвид много ездил по стране и закрутил несколько интрижек, но это было не совсем то, что ему действительно было нужно. В конце концов он склонился к мысли решить стоявшую перед ним проблему самым радикальным образом, убив жену и детей, статус молодого, богатого и привлекательного вдовца должен был помочь ему устроить дальнейшую жизнь и придать ускорение бизнесу. Для убийства он использовал топор и нож, эти предметы были взяты на первом этаже в разных частях дома — топор в гараже, а нож на кухне. Также Хендрикс признался, точнее якобы признался, Старку в том, что вымыл пол в ванной комнате, причём объяснить этот поступок не смог и лишь сказал, что в то время был очень наивен. Старк же в ответ прокомментировал услышанное в том смысле, что это был глупый поступок.

Какой же совет дал Дэнни Старк обратившемуся к нему Дэвиду Хендриксу? О-о, совет оказался очень мудр! Старк сказал, что Хендриксу надлежит «перевести стрелки» на какую-нибудь любовницу, дабы создалось впечатление, будто преступление совершила женщина, жаждавшая избавить Дэвида от семейных уз, дабы впоследствии воссоединиться с ним. Совет был ого-го-го какой дельный, женщина с топором, хладнокровно убивающая другую женщину и трёх детей — это именно та версия, которая подкупит своей достоверностью даже самого недоверчивого прокурора!

Если верить Старку, Хендрикс обдумал услышанное предложение и… отверг его! Так что никаких видимых последствий взаимодействие свидетеля и подсудимого не имело. Но выпуская на свидетельское место Дэнни Старка, окружной прокурор Мёрфи явно подстраховывался на тот случай, если защита пожелает сообщить о своих подозрениях в отношении Джона Льюиса. Прокурор в таком случае мог сказать, посмотрите, да это же переработанная идея мистера Старка, в которой для большей правдоподобности любовница заменена на крепкого молодого мужчину, занимающегося культуризмом! Но предусмотрительность прокурора оказалась совершенно неуместной, поскольку Верховный суд запретил в ходе нового судебного процесса обсуждать персоналии иных подозреваемых, кроме Дэвида Хендрикса, и защита последнего следовала этому запрету неукоснительно.

Адвокат Томас Декер во время перекрёстного допроса Дэнни Старка задал тому вопрос о цели отъезда Хендрикса от дома около 9 часов вечера. И уточнил: «Вам ведь Дэвид рассказывал о своём отъезде в это время?» Вопрос был хороший, с подвохом, напомним, что сторона обвинения чрезвычайно дорожила показаниями Джеффри Монахана и его пасынка Родни Блэра, утверждавших, будто они видели некоего крупного мужчину, отъезжавшего от дома Хендрикса на большом автомобиле. Ввиду всякого отсутствия доказательств вины Дэвида Хендрикса эти показания были очень нужны для демонстрации присяжным некоего «подозрительного поведения» подсудимого в вечер совершения преступления. При этом никакого внятного объяснения, для чего именно Хендрикс, уже якобы убивший к тому времени детей, уезжал от дома, а потом вернулся, сторона обвинения так и не предложила.

Поэтому, конечно же, было очень интересно послушать разъяснения на сей счёт от Дэнни Старка, который якобы узнал о деталях преступления из уст самого убийцы. Дэнни дал ответ простой, хотя и неожиданный. Он заявил, что Хендрикс рассказал ему об отъезде, который понадобился для того, чтобы отогнать автомашину от дома. Соседи должны были думать, что он в отъезде — это же логично с точки зрения убийцы, верно? Свой «бьик» Хендрикс отогнал к ангару на местном аэродроме, где находился его самолёт и мотоцикл. Оставив там машину, Дэвид сел на мотоцикл и вернулся к дому №313, где стал дожидаться возвращения Сюзан.

Объяснение звучало до некоторой степени оригинально — до этого момента никто из представителей обвинения или свидетелей не упоминали о поездке Хендрикса на мотоцикле вечером 7 ноября. Не подлежит сомнению, что ответ Старка явно согласовывался с кем-то, кто хорошо знал материалы дела. Разумеется, вовсе не прокурор Мёрфи «натаскивал» бывшего уголовника на дачу показаний в суде, но кто-то из его команды явно озаботился тем, чтобы придать утверждениям Старка правдоподобие и внутреннюю логику. Рассказ про пересадку из «бьюика» на мотоцикл действительно звучал правдоподобно и внутренне логично, ведь в интересах убийцы было создать видимость собственного отъезда в дальнюю поездку в 9 часов вечера, поскольку ранний отъезд укреплял его alibi.

Однако имелась одна закавыка, обнулявшая всё хитроумие подонка Старка и стоявших за его спиной «законников». Дело заключалось в том, что Дэвид Хендрикс никогда не утверждал, будто отъезд в Висконсин состоялся в 9 часов вечера! А потому приписанные ему Старком пересадки с «бьюика» на мотоцикл, а потом обратно на «бьюик» выглядели совершенно бессмысленно. Если Хендрикс и впрямь создавал себе подобным образом alibi, то почему же он не сообщил о наличии такового во время первых допросов? А ведь он во время этих самых допросов несколько раз повторял, что уехал из дома около полуночи после почти часового разговора с Сюзан.

Нельзя сказать, что Дэнни Старк сильно опозорился со своими россказнями — нет! — в целом он держался спокойно, ровно и был довольно убедителен. Однако цели своей сторона обвинения явно не достигла, что и показали дальнейшие события.

Защита Хендрикса озаботилась вызовом в суд других узников «Менарда», знавших Дэвида вовремя пребывания в этой тюрьме. Причём адвокат Декер предварил появление этих свидетелей специальным заявлением, сообщив присяжным, что изначально вызов осуждённых в суд для дачи показаний не планировался. Тюремные сидельцы являются плохими свидетелями как в силу своих человеческих качеств [далеко не лучших, признаем это прямо!], так и ввиду подверженности манипуляциям и давлению со стороны тюремной администрации. Защита предпочла бы обойтись без таких свидетелей, но вызов Дэнни Старка обвинителем Мёрфи развязал защите руки.

Сначала свидетельское место занял Генри Хилленбранд (Henry Hillenbrand), человек, попавший в «Менард» за совершение двойного убийства и побег после ареста. Хилленбранд был осуждён на 130 лет, считай, пожизненно! Он хорошо знал как Дэвида Хендрикса, так и Дэнни Старка, поскольку долгое время делил с каждым из них камеру. Хилленбранд заявил, что Хендрикс никогда не признавал свою причастность к гибели жены и детей и всегда настаивал на своей полной невиновности. Старку же он дал характеристику крайне негативную, назвав того болтуном и выдумщиком.

Другой заключённый «Менарда» Фрэнк Граббе (Fred Grabbe), занявший свидетельское кресло после Хилленбранда, заявил, что никогда не видел Хендрикса разговаривающим со Старком. По мнению Грабе, это были очень разные люди, и ему трудно поверить в то, что Дэвид Хендрикс обратился к Дэнни Старку за помощью или советом. По словам свидетеля, вся тюрьма знала, что Старк лжец и хвастун, а потому только очень наивный человек стал бы обсуждать с Дэнни серьёзные вопросы. А Дэвид Хендрикс не был наивным человеком!

Третий свидетель, привезённый в суд из «Менарда», Монтгомери Энджелли (Montgomery Angelly), услыхав слова адвоката Декера о том, что Дэнни Старк якобы консультировал Дэвида Хендрикса, засмеялся в голос. Эта эмоциональная реакция сказала больше самых ярких слов и длинных монологов. Объясняя собственный смех, Энджелли сообщил суду, что Дэнни Старк не пользовался среди заключённых авторитетом, а потому никому никаких консультаций не давал и давать не мог. Развивая свою мысль, Энджелли добавил, что не уверен в том, что Хендрикс вообще был знаком со Старком — он никогда не видел их разговаривающими или просто находящимися поблизости друг от друга. А между тем первейшее правило выживания в американской тюрьме гласит: «Держись своих и не подходи к чужим».

Помимо трёх упомянутых выше свидетелей защиты, нельзя не сказать несколько слов о ещё одном человеке, приглашённом Томасом Декером для дачи показаний в защиту Дэвида. Речь идёт о его младшем брате Джеймсе, который, узнав о том, что Дэвид подозревает в убийстве Сюзан и детей Джона Льюиса, решился на довольно необычный экспромт. Джеймс отправился в Сан-Франциско, отыскал там Джона и поговорил с ним по душам. Во время этого разговора Льюис как будто бы признался в совершении преступления. По словам Джеймса, он якобы произнёс: «Я грохнул его семейку!» («I hacked up his family!») Мотив, побудивший его совершить преступление, Джон не объяснил.

Джеймс признался, что не рассчитывал получить подобное признание, а потому он не имел при себе диктофона. Купив диктофон, он через пару дней возвратился к квартире Джона, рассчитывая вновь побудить его высказаться откровенно, однако Льюис разговаривать не стал и дверь не открыл. Он лишь крикнул, чтобы Джеймс убирался и более не возвращался.

Адвокат Декер не делал на показаниях Джеймса Хендрикса особого акцента, что легко объяснимо — Верховный суд штата прямо запретил рассматривать обвинения в адрес иных, кроме Дэвида Хендрикса, лиц. Допрос Джеймса уложился буквально в 10—12 минут и никаких последствий не повлёк. Для нас важен сейчас лишь сам факт появления в суде столь необычного свидетеля и содержание сказанного им.

Итак, защита Хендрикса удачно отбила попытку стороны обвинения косвенно доказать виновность Дэвида показаниями Дэнни Старка.

Другим, безусловно, удачным ходом защиты следует признать отказ Дэвида Хендрикса от дачи показаний в свою защиту. Как и во время первого процесса, вопрос этот изначально не был предопределён, и существовала немалая вероятность того, что Дэвид займёт свидетельское место. Однако в 1984 году ответы подсудимого в ходе перекрёстного допроса оказались не очень удачными, и вот теперь история могла повториться. Адвокаты несколько раз возвращались к обсуждению этого вопроса, но в конечном итоге возобладала та точка зрения, что лучший способ избежать неприятных сюрпризов во время перекрёстного допроса — просто не участвовать в нём. Иначе говоря, не садиться в свидетельское кресло. Буквально в предпоследний день процесса — 28 марта 1991 года — адвокат Костелло сообщил суду, что Дэвид Хендрикс в свою защиту высказался в ходе первого суда и добавить ему нечего. А потому если у суда есть намерение ознакомиться с мнением подсудимого, то достаточно прочитать соответствующий фрагмент из стенограммы предыдущего процесса. После этого адвокат передал секретарю для приобщения к уликам распечатку этого самого фрагмента.

Последние дни суда — 28 и 29 марта — проходили в обстановке довольно редкой погодной аномалии. Над Иллинойсом установился циклон с исключительно низким атмосферным давлением, сильным ливнем и ветром, достигавшим скорости 25 метров в секунду. Метеозависимые люди жаловались на плохое самочувствие, и непонятно было, окажет ли атмосферный катаклизм влияние на настроение присяжных, и если да, то каким именно это влияние станет, вызовет ли оно умиротворение, или напротив, раздражение.

Присяжные обсуждали вердикт не очень долго — всего 10 часов. Быстрота их работы свидетельствовала об отсутствии серьёзных разногласий между членами жюри. 29 марта 1991 года они оправдали Дэвида Хендрикса по всем четырём пунктам обвинения, что вряд ли удивило того, кто внимательно следил за ходом судебного процесса. Ведь в 1991 году у обвинения не имелось улик, доказывающих вину обвиняемого! Точно так же, как не имелось улик и семью годами ранее…

Газетная статья от 30 марта с описанием освобождения Дэвида Хендрикса и его фотографией на выходе из окружной тюрьмы.

После стольких испытаний Дэвид оказался на свободе. Известный журналист Стив Вогель (Steve Vogel), ведущий часового шоу популярнейшей радиостанции WJBC, договорился об участии Хендрикса в выпуске 6 апреля, то есть спустя неделю со времени освобождения. На протяжении нескольких дней шла активная реклама, предупреждавшая слушателей о предстоящем большом интервью самого загадочного персонажа современной криминальной истории США, и рейтинг ожидания бил все рекорды. Однако буквально за сутки до появления в студии Дэвид Хендрикс позвонил Вогелю и сообщил, что не готов к интервью — он чувствовал себя опустошённым и… ему просто нечего было сказать тем людям, которые несколько лет назад ненавидели его настолько, что место суда пришлось подыскивать как можно дальше от дома.

Отказ Дэвида от участия в уже объявленном шоу создало массу проблем для журналиста, однако неловкая ситуация разрядилась неожиданно, ипритом наилучшим образом. Помощница Вогеля дозвонилась до судьи Ричарда Бейнера, и тот легко согласился на разговор «без купюр». 6 апреля 1991 года в назначенное время вышла радиопередача, посвящённая «делу Хендрикса» и связанному с ним закулисью, причём комментарии к этому делу давало должностное лицо, которое с полным правом можно считать одним из самых осведомлённых.

Судья, остававшийся всё время очень спокойным и даже флегматичным, объяснил журналисту и слушателям, что слабость стороны обвинения во время первого процесса бросалась в глаза и обвинительный вердикт казался ему почти невозможным. Улик, доказывавших вину подсудимого, не существовало, признания обвиняемого не было, внятный мотив отсутствовал, аргументация экспертов, основанная на сохранности пищи в желудках детей, была успешно нейтрализована контрдоводами экспертов защиты. Последние, по мнению судьи, были очень убедительны. Обвинительный вердикт стал следствием эмоциональной реакции присяжных на устроенный стороной обвинения «парад фотомоделей». То, что человека можно осудить на неправовых, по сути, основаниях, является свидетельством дефекта, присущего правосудию с участием присяжных.

На вопрос Вогеля, считал ли судья в 1984 году Хендрикса виновным в убийстве жены и детей, Ричард Бейнер ответил, что мнение судьи на процессе с участием присяжных глубоко вторично и не должно влиять на волеизъявление членов жюри. Необходимость сохранять полную беспристрастность и никак не показывать истинного отношения к подсудимому являлась, по мнению судьи, одним из самых тяжёлых нравственных испытаний, какое только можно вообразить. После того, как журналист через некоторое время вернулся к этому вопросу и, немного изменив формулировку, вновь его задал, Бейнер ответил, что Хендрикс совершенно не походил на других преступников, которых ему доводилось судить и чья вина представлялась ему бесспорной. После секундной паузы судья добавил, что глядя на Дэвида, он понимал, что тот попал в исключительно тяжёлую жизненную коллизию и ему предстоит тяжёлое испытание.

На самом деле в этом месте повествование о трагедии в «доме смерти №313» можно уже и закончить, поскольку с фактологической точки зрения последующие события жизни Дэвида Хендрикса к разгадке гибели его жены и детей ничего не добавляют. Ну, или почти ничего… Тем не менее в жизни этого человека произошло ещё много очень интересного и крайне необычного — такого, что позволяет оценить его человеческие качества с неожиданной точки зрения — а потому сказать несколько слов о жизни Дэвида после 29 марта 1991 года необходимо.

Ещё до проведения второго судебного процесса Хендрикс вторично женился. Произошло это памятное событие 20 декабря 1988 года, его женой стала Пэт Миллер (Pat Miller), разведённая женщина, воспитывавшая троих детей. Её дочь Рашель и сын Райан присутствовали при бракосочетании.

Дэвид Хендрикс после бракосочетания в тюрьме 20 декабря 1988 года с Пэт Миллер и её старшими детьми Рашелью и Райаном.

После освобождения из тюрьмы Дэвид вместе с новой семьёй переехал в окрестности города Толедо, штат Огайо, на родину жены. Он получил довольно большие деньги — то наследство, что сохранили для него родственники Сюзан и его собственные родители. По новому месту жительства Дэвид купил большой дом в новом районе, усыновил детей Пэт, которые взяли его фамилию.

Там Дэвид сделал вазэктомию, или другими словами — операцию щадящей кастрации, посредством которой обеспечивается мужское бесплодие. Автор, будучи мужчиной, не в силах объяснить истинный смысл этой дикой манипуляции, по моему мнению, это одна из самых странных традиций современной англо-саксонской сексуальной жизни. По-видимому, этой операцией Дэвид хотел сообщить своей супруге, что полностью доволен своим нынешним статусом папочки чужих детей и не помышляет о рождении собственных… Хотя подобную незатейливую мысль вполне можно было выразить устно, не уродуя самого себя.

Самое смешное заключается в том, что в действительности Дэвид не был доволен своей семейной жизнью и уже очень скоро — буквально через пять месяцев — он с Пэт расстался. Затем сошёлся… Затем опять расстался… Затем опять сошёлся… В общем, в апреле 1992 года он развёлся со второй женой официально. Разумеется, оставив ей дом и согласившись выплачивать алименты на усыновлённых детишек.

История его жизни и расставания с Пэт представляется, с одной стороны, крайне странной для 37-летнего мужчины, но, с другой стороны, она очень интересна для настоящего повествования тем, что выпукло демонстрирует его сексуальную незрелость. Это кажется тем более удивительным, что к тому времени Дэвид Хендрикс получил уже такой жизненный опыт, какой абсолютное большинство его рядовых сограждан даже представить не в силах. Но в вопросах половой жизни, как мы видим, это был совершеннейший телёнок, настоящее великовозрастное дитя…

В этом месте необходимо отметить, что с точки зрения финансового благополучия дела у Дэвидав Толедо шли прекрасно. По приезду в город он открыл кабинет ортопедической помощи и, чтобы создать себе необходимую рекламу, разослал местным врачам письма, в которых рассказал о своей судьбе. Помните прекрасную пословицу, гласящую, что сначала ты работаешь на репутацию, а потом репутация работает на тебя? С Хендриксом в Огайо именно так и случилось. Когда местное медицинское сообщество узнало, что к ним приехал «тот самый» Хендрикс и открыл частную практику, то он моментально стал местной достопримечательностью. Народ к Дэвиду повалил валом и даже не столько для лечения или консультации, сколько для того, чтобы просто посмотреть на него вблизи и получить какое-нибудь назначение с его подписью.

Дэвид потому-то и отдал с лёгкостью дом и согласился выплачивать алименты из расчёта по 2 тыс.$ на каждого ребёнка, что деньги сами шли ему в руки. Не прошло и года с момента выхода из тюрьмы, а он уже купил «Porsche» и оплатил половинную долю в стоимости лёгкого спортивного самолёта, которым сам же с удовольствием и управлял. Что тут скажешь, Дэвид Хендрикс и впрямь любил летать на маленьких самолётиках!

Остаётся добавить, что Дэвид после развода сохранил прекрасные отношения с Пэт. Последняя всегда защищала его — как во время тюремного заключения, так и после развода — настаивая на полной невиновности в гибели первой жены и детей. Поведение Пэт оценивалось диаметрально противоположно, что, кстати, хорошо видно по некоторым интернет-обсуждениям истории Дэвида Хендрикса. Одни считали, что последний купил её доброе расположение и преданность своей щедростью при разводе, другие же верили в объективную искренность её утверждений. Эта точка зрения обосновывалась тем, что Пэт Миллер не стала бы выходить замуж за человека, в чью невиновность не верила — подобное двуличие таило серьёзную угрозу её собственной безопасности и безопасности детей.

Автор не высказывает каких-либо суждений на этот счёт, полагая, что на основании прочитанного каждый вправе сделать собственный вывод об истинных отношениях Пэт и Дэвида.

Что последовало далее?

В июле 1994 года Хендрикс в третий раз женился. Теперь его супругой стала 37-летняя Бренда Пэйдж (Brenda Page), очень красивая женщина, работавшая секретарём. В точном соответствии с народном мудростью, гласящей, что красивая жена — всегда чужая, Дэвид очень скоро ощутил неудовлетворённость ситуацией, когда собственную жену надо делить с кем-то ещё. В июне 1995 года — через 11 месяцев после оформления брака — Дэвид и Бренда развелись. На этот раз обошлось без выплат каких-либо отступных или алиментов, что однозначно свидетельствовало о том, что причиной развода стали некие поступки Бренды, недопустимые в рамках супружеских отношений.

Решив, что в Огайо ему не очень везёт, Хендрикс решил переехать во Флориду. Потратив некоторое время на продажу весьма прибыльного бизнеса в Толедо, он в начале 1996 года обосновался в Тампе, столице Флориды. Там он также завёл частную практику и около года успешно работал.

Далее последовал переезд в Атланту, штат Джорджия, где Дэвид основал новый бизнес по производству ортопедических изделий «HOPE Orthopedic». Дела пошли очень хорошо, и через три года Хендрикс перевёл фирму в город Орландо, штат Флорида. В течение нескольких последующих лет Дэвид очень «раскрутился», и его состояние перевалило за 10 млн.$.

В 2002 году Дэвид женился в четвёртый раз, теперь его избранницей стала филиппинка по имени Газель (Gazel). Женщина получила образование бухгалтера и в 2008 году стала гражданской США.

Дэвид Хендрикс с супругой Газель после бракосочетания в 2002 году.

На пороге крупного экономического спада 2007 года, начавшегося летом того года с кризиса ипотечного кредитования, Хендрикс продал компанию «HOPE Orthopedic» и перевёл сбережения в казначейские облигации. С началом полномасштабного кризиса произошло значительное падение цен на недвижимость, в том числе и во Флориде, что побудило Дэвида, выражаясь образно, развязать мошну и вложиться «в землю» и незавершённое строительство. Всего Дэвид приобрёл в районе Тампы и Орландо 16 участков с постройками и без.

По мере выхода из кризиса цены на недвижимость сначала стабилизировались, а затем перешли к уверенному росту. После 2011 года Хендрикс стал продавать купленную в период кризиса недвижимость, и к 2015 году его состояние исчислялось уже несколькими десятками миллионов долларов. Напомним, что нечто подобное он проворачивал в 1970-х годах вместе с Сюзан — тогда они покупали старые дома, ремонтировали их и продавали дороже. В XXI столетии Дэвид провернул нечто подобное, только теперь он уже не красил лично валиком стены и не менял проводку, а торговал недвижимостью с куда большим размахом.

Начиная с этого времени Хендрикс мог более не беспокоиться о хлебе насущном. И он занялся тем, о чём задумывался давно и неоднократно -он решил написать книгу. Антон Павлович Чехов любил повторять, что каждый человек носит в себе книгу, имея в виду то, что жизненный опыт абсолютно каждого зрелого человека дарит сюжет, достойный хорошей серьёзной книги. А потому любой человек может стать писателем — для этого достаточно рассказать свою историю, которая непременно есть у любого здравомыслящего человека. Сложно сказать, знал ли Хендрикс точку зрения Чехова, но он хотел написать книгу, замысел которой вынашивал долгие годы.

Дэвид написал книгу — нет, не о себе самом, как, может быть, подумал кто-то! — он написал историю жизни Генри Хилленбранда (Henry Hillenbrand), того самого узника тюрьмы"Менард», что выступил свидетелем защиты на втором судебном процессе.

Родившийся в 1947 году Генри в возрасте 23 лет совершил двойное убийство — он расправился со своей бывшей школьной любовью Патрисией Пенс (Patricia Pence) и её новым другом Джорджем Эвансом (George Evans). Расправа воистину была отвратительной — Эванса он застрелил во сне, воспользовавшись для проникновения в дом ключами Патрисии, а саму Патрисию похитил и убил несколькими выстрелами в голову. Особую чудовищность случившемуся придало то обстоятельство, что Патрисия была матерью девочки, рождённой от Хилленбранда, то есть действия последнего фактически оставляли малолетнего ребёнка сиротой. Впрочем, этот аспект в те часы Генри не интересовал совершенно.

Расследование довольно быстро вывело правоохранительные органы на виновника трагедии, и Хилленбранд был взят под стражу. Просидев под замком в ожидании суда немногим более четырёх месяцев, Генри сбежал, перепилив решётку на окне ножовкой по металлу. Он перебрался в Миссури, успешно там легализовался по документам Тома Эллиота (Tom Elliott), женился, стал отцом двоих мальчиков… В 1983 году вовремя поездки в Канаду он купил медвежью шкуру, которую попытался контрабандой ввезти на территорию США. На границе его автомобиль подвергся обыску, шкуру у Хилленбранда изъяли, а его самого отпустили, предварительно дактилоскопировав. Далее «пальчики» Генри были переданы американским властям для последующей проверки, и через три месяца ФБР с удивлением узнало, что Том Эллиот из Миссури — это Генри Хилленбранд из Иллинойса, находящийся в розыске за двойное убийство, похищение человека и побег из-под ареста.

В общем, Генри был взят под стражу, судим и с учётом суммирования сроков приговорён к заключению в тюрьме продолжительностью от 130 до 390 лет. Он попал в тюрьму"Менард» и стал первым соседом Дэвида Хендрикса по камере. Дэвиду видел перед собой человека не только не сломленного судьбой, но преобразившегося под тяжестью выпавших на его долю испытаний, искренне раскаявшегося в содеянном преступлении и нашедшего в себе силы достойно нести свой крест. Хендрикс остался под сильным впечатлением от силы духа необычного тюремного друга, его юмора и доброты.

На протяжении многих лет Хендрикс вынашивал замысел написать книгу о перерождении человека, оказавшегося в страшных тюремных условиях и, достигнув высокого уровня материального достатка, решил исполнить задуманное. Отложив все дела в сторону и посвятив примерно год литературной работе, Дэвид в 2013 году издал книгу под названием «Том Генри: признания убийцы» («Tom Henry: Confession of a Killer»). Героем этого повествования, выведенным под именем Том Генри, стал Генри Хилленбранд, чья жизнь была воспроизведена автором в мельчайших деталях.

Книга эта была замечена и вызвала определённый интерес, который обуславливался как личностью автора, так и необычными обстоятельствами жизни прообраза литературного героя. В 2019 году Хилленбранд был освобождён условно-досрочно, он вышел на свободу в возрасте 72 лет после 36-летнего пребывания в тюрьме. Не подлежит сомнению, что освобождение стало возможно благодаря успеху книги Дэвида Хендрикса. До её публикации Хилленбранд 10 раз подавал прошение об условно-досрочном освобождении и всякий раз получал отказ.

Вверху слева: обложка книги Дэвида Хендрикса «Tom Henry: Confession of a Killer». Вверху справа: Генри Хилленбранд в тюрьме в 2014 году. Внизу: встреча Дэвида Хендрикса (он в шляпе) с Генри Хилленбрандом после освобождения последнего в 2019 году.

После издания книги Дэвид вернулся к тому, что у него получалось лучше всего — проектированию корсетов и оказанию ортопедической помощи. Он зарегистрировал в Орландо компанию «Blue Diamond Orthopedic», бухгалтером которой стала Газель. Этот бизнес оказался успешным в той же степени, что и иные бизнес-начинания Дэвида. Воистину, талантливый человек талантлив во всём!

В ноябре 2015 года у Дэвида и Газель родился сын, получивший имя Бенджамин. Поскольку Хендрикс двумя десятилетиями ранее сделал вазэктомию и её последствия отменить не удалось, супругам пришлось прибегнуть к экстракорпоральному оплодотворению.

В 2019 году пара родила второго сына.

По состоянию на май 2026 года Дэвид Хендрикс и Газель живы и здоровы. Ортопедический бизнес продан, и сам Дэвид называет себя пенсионером. Это, наверное, всё, что может интересовать нас в его личной жизни.

Преступление, совершённое в «доме смерти №313» в ночь на 8 ноября 1983 года остаётся нераскрытым, его расследование не ведётся. В архиве Департамента полиции Блумингтона хранятся 7 тысяч листов документов, связанных с оперативным сопровождением расследования, а на складе улик криминалистического Бюро штата Иллинойс сохраняются 127 вещественных улик, имеющих отношение к этому преступлению. Наиболее интересной из таковых улик является пепел, найденный в камине гостиной первого этажа дома. Согласно показаниям Дэвида Хендрикса, камином этим в ноябре никто не пользовался, он стоял чистым, но если 8 ноября в нём оказался пепел, стало быть, некие вещи сжигал убийца. Неизвестно, как много этого пепла, каково его состояние, сохранились ли в нём непрогоревшие фракции… Возможно, когда-нибудь анализ пепла позволит установить, что именно сжигалось в камине — была ли это бумага [упаковка пиццы с грибами], обувь или одежда, скажем, полиэтиленовый дождевик, использованный убийцей.

Дэвид, Газель и месячный Бенджамин у рождественской ёлки 2015 года.

Попытка самостоятельного анализа обстоятельств массового убийства в доме №313 по Карл-драйв совершенно невозможна без сравнения этой трагедии с аналогичным преступлением, действительно совершённым отцом и мужем. Напомним, что окружной прокурор постоянно напоминал о том, что убийства такого рода совершаются людьми, стоящими близко к жертвам, если выражаться более определённо, то их близкими родственниками. Это была та аксиома, которой руководствовались правоохранительные органы во время расследования, и «поисковый психологический портрет», подготовленный Отделом вспомогательной следственной поддержки ФБР, прекрасно этот тезис подкрепил.

Давайте присмотримся повнимательнее к тому, что представляет собой типичное массовое убийство, совершённое отцом семейства, о котором не раз и не два упоминали члены следственной группы в 1983—1984 годах. Существует отличный исторический пример, связанный с убийством жены и трёх детей, совершённом мужем и отцом в 1900 году. Пример этот очень уместен по двум причинам: во-первых, потому, что семья являлась ревностной сторонницей сектантского вероучения под названием «Новые омиши» («The new omish»), а во-вторых, потому, что преступник дал признательные показания и объяснил скрытую подоплёку драмы. Следует иметь в виду, что омиши — это такие белые дикари, круто повёрнутые на отрицании технического прогресса, который, по их мнению, является детищем Сатаны. Они живут трудом своих рук и, по сути, воспроизводят натуральное хозяйство раннего Средневековья — сами ткут ткани, куют иголки для шитья, лечатся травами и уринотерапией… Данная деталь важна для понимания скрытой подоплёки интересующей нас трагедии.

Итак, в воскресенье 13 мая 1900 года Ханна Мозер (Hannah Moser) и трое её малолетних детей были застрелены вскоре после возвращения из молельного дома. Преступление произошло в сельской местности, в небольшой общение «новых омишей» в 5 км от города Мортон (Morton), штат Иллинойс. Город этот расположен, кстати, не очень далеко от Блумингтона — расстояние между ними всего-то 50 км. Убийца скрылся, но довольно быстро подозрения пали на мужа убитой женщины 33-летнего Сэмюэла Мозера (Samuel Moser). Тот уехал в Солт-Лейк-сити, аж за 2 тысячи км от места совершения преступления, и 17 мая поселился в меблированных комнатах в доме №140 по West Second South. Вечером того дня он прочёл в газете сообщение об убийстве жены и детей и возникших в отношении него подозрениях.

Примерно в 3 часа пополуночи [уже 18 мая] Мозер предпринял попытку покончить жизнь самоубийством, для чего сел на перила моста и выстрелил в правый висок. Поскольку ствол револьвера оказался направлен слишком круто вверх, пуля частично раздробила височную кость и сорвала лоскут кожи с волосами, но мозг не задела. Мужчина упал в ручей под мостом и обнаружил, что тот слишком мелок для утопления — вода едва достигала груди. Сэмюэл решил повторить выстрел и опять уселся на перила, но… оказалось, что во время падения он потерял револьвер.

Отчаявшись умереть в ту ночь, он отправился бродить по улицам сонного Солт-Лейк-сити. Около 7 часов утра его обнаружил полицейский Палмер, патрулировавший неосвещённые городские кварталы. Перепачканный кровью человек вызвал вполне обоснованную тревогу патрульного, который принялся расспрашивать Мозера о случившемся с ним. Последний не запирался и очень скоро дал признательные показания.

Доставленный в здание Департамента полиции мужчина повторил признание нотариусу, а через несколько часов ещё раз рассказал свою историю журналистам, специально допущенным к нему. Уже 19 мая рассказ Мозера о расстреле жены и детей попал на страницы газет, многие из которых процитировали его дословно: «Я убил свою жену и троих младенцев так быстро, как только смог опустошить свой револьвер, и я нисколько не сожалею. Я рад, что они обрели покой.» («I killed my wife and three babies as fast as I could empty my revolver and I am not sorry. I am glad they are at rest»)

Сэмюэл Мозер после задержания полицейским Палмером получил первую помощь и был предъявлен репортёрам.

История Сэмюэла вызвала живейший интерес как представителей прессы, так и общественности. Ощущение необычности совершённого этим человеком преступления усиливалось оттого, что знавшие Мозера лично характеризовали его исключительно положительно — непьющий, работящий мужчина, заботливый и внимательный. Во время суда, прошедшего в марте 1901 года, тот объяснил скрытую подоплёку своего поступка. История его жизни оказалась воистину драматичной — Мозера подверг критике главный идеолог секты, посчитавший, что отец не должен держать малолетнего сына на руках во время «церковных обрядов». Почему? Ну, потому, что беря ребёнка на руки, отец превращает его в «идола» и подменяет веру в Бога верой в ребёнка — как-то так, видимо. Логическую цепочку объяснить в данном случае вряд ли возможно, но важно то, что Ханна, жена Мозера, отнеслась к порицанию мужа очень серьёзно и отделила его от семьи.

Причём отделила полностью — он не мог садиться за один столс нею и детьми, не мог ночевать в доме, и ему приходилось уходить спать в сарай. Это третирование продолжалось более пяти лет.

Сэмюэл предлагал Ханне покинуть общину омишей и отправиться в Большой мир — туда, где ездят поезда, трамваи, светят электрические лампочки и звонят телефоны. Чтобы разведать обстановку в окружавшем их мире, Сэмюэл несколько раз уезжал далеко от Мортона, добирался до Миннесоты, Юты и Орегона. Однако его попытки увезти семью разбились о нежелание Ханны покидать общину. Не видя приемлемого выхода из жизненного тупика, Сэмюэл убил жену и детей, а потом предпринял попытку покончить с собой.

История Мозера вызвала сильный эмоциональный отклик американцев, и во время суда между юристами даже развернулась полемика относительно того, не должен ли суд оправдать подсудимого. Высказывались предположения о юридическом оформлении такого оправдания [для этого Мозера надлежало признать невменяемым]. До помилования в конечном итоге дело не дошло — всё-таки Сэмюэл умышленно лишил жизни четырёх человек и предпринял вполне успешную попытку скрыться от правоохранительных органов! — но приговор в конечном итоге оказался очень гуманен. Мозер был отправлен в тюрьму на 21 год, где очень скоро покончил жизнь самоубийством.

Сэмюэл Мозер, его жена Ханна, их дом на окраине городка Мортон в штате Иллинойс.

История Мозера многими элементами похожа на историю жизни Хендрикса — наличие сильного религиозного чувства, определяющего жизнь обоих супругов, большая семья, близкое присутствие общины единоверцев… Похожи и главы обоих семейств — они лишены вредных привычек, трудолюбивы, готовы проводить много времени в дороге, настаивают на том, что любят убитых жён и детей. Однако этим сходство, пожалуй, и исчерпывается.

Сэмуэл Мозер признал существование серьёзного конфликта, чьи корни лежали вне семейных отношений. Важно то, что конфликт это развивался долгое время — по его словам, пять лет и даже более! Расправа явилась отнюдь не спонтанным актом, а вынужденной мерой, Мозер настаивал на том, что не желал такого исхода и хотел бы его избежать, вот только не видел выхода. При этом он ясно сознавал, что гибель семьи означает и его собственную смерть, жить без жены и детей он не сможет и… и не смог!

А что же мы видим в случае Дэвида Хендрикса? Внутреннего конфликта между женой и мужем нет- и это не только утверждение мужа, но и всех, кто знал их семью. Пара имела большие и самые позитивные планы на будущее — они думали усыновить четвёртого ребёнка — и это тоже подтверждалось показаниями многих свидетелей [в том числе и родственниками Сюзан]. Дэвид не только не собирался скрываться от правоохранительных органов, но, напротив, сам же и поднял тревогу, связавшись сродственниками Сюзан и позвонив в полицию. И в отличие от Мозера, сразу признавшегося в совершении преступления, Хендрикс подобного так никогда и не сделал.

Но если считать, что Дэвид действительно ни в чём не виноват, то тогда имеет смысл задаться вопросом: кто и для чего совершил столь жестокое и вместе с тем вычурное преступление? Именно кажущаяся нелогичность и даже абсурдность многих действий преступника явилась мощным доводом прокуратуры в пользу того, что массовое убийство совершил именно связанный с семьёй человек, а не постороннее лицо. Дескать, чужие так не убивают. Между тем это не так, и нелогичность не зря названа автором кажущейся, поскольку все целенаправленные действия убийцы преследовали вполне конкретные цели. Ну, а то, что эти цели не смогли распознать Дозье и его подчинённые — так это всего лишь свидетельство их неспособности к аналитической работе, а отнюдь не доказательство отсутствия у преступника определённого замысла.

Итак, попробуем понять, что и с какой целью совершал Джон Льюис, если предположить, будто массовое убийство и в самом деле совершил именно он.

По мнению Хендрикса, гнев Джона могла вызвать эмоциональная реакция его жены Марты, сестры Сюзан, которую не пригласили на ту самую вечеринку, на которую во второй половине дня 7 ноября отправились Сюзан, её родители, некоторые родственники и общие знакомые. Вечеринка эта была сугубо женской и посвящена она была рождению ребёнка. Марта намеревалась тоже туда отправиться, но хозяйка дома сказала ей по телефону, что ей лучше не приезжать. Грубый ответ вызвал истерику Марты, та разрыдалась в голос, стала спорить, но затем бросила трубку.

Джон, видя переживания супруги, психанул и пообещал ей наказать виновных. Уже имея намерение убить членов семьи Хендрикс, он вышел из дома, прихватив в собой защитный хирургический комплект — свою рабочую одежду. Злоумышленник предусмотрительно не сел в свой автомобиль, а воспользовался машиной друга, имевшей дизельный двигатель. На автомобиле он подъехал к дому №313 по Карл-драйв, но остановил машину не на подъездной дорожке, а на проезжей части, после чего пешком приблизился к дому и, обогнув его, подошёл к выходу на задний двор. Осмотрев находившийся там электрощиток, Джон убедился, что ключ от заднего входа оставлен в обычном месте [напомним, что о хранившемся в щитке запасном ключе от двери из кухни во двор знали многие родственники Хендриксов].

После этого он вернулся к машине и отъехал от дома. Именно эти перемещения Джона Льюиса к дому и от дома видели Джеффри Монахан и Родни Блэр, находившиеся на подъездной дорожке у соседнего домовладения. Монахан никогда не говорил, что опознал Дэвида Хендрикса в увиденном мужчине, а вот Родни Блэр настаивал на том, что приезжал и уезжал именно Хендрикс. Это ошибочное опознание легко объяснимо — Джон Льюис был крупным мужчиной всего на 2 см ниже Хендрикса, он занимался культуризмом и своим сложением очень напоминал Дэвида.

То есть до этого момента всё вроде бы выглядит относительно логичным и понятным. Мы не знаем в точности, был ли осведомлён Льюис об отъезде Дэвида Хендрикса в Висконсин, но сие вполне вероятно, поскольку свою поездку Дэвид планировал заблаговременно и тайны из этого не делал. Если Льюис, замысливший убийство, знал об отъезде Дэвида, то в его интересах было дождаться, пока тот покинет дом. Во-первых, после его отъезда жена и дети оставались совершенно беззащитны, а во-вторых, выживший муж автоматически превращался в прекрасного подозреваемого.

Итак, Джону Льюису следовало дождаться отъезда Дэвида в Висконсин. В распоряжении злоумышленника имелся некоторый запас времени — какой именно, он не знал, но достаточно большой для того, чтобы съездить в пиццерию и купить там пиццу. Путь до пиццерии «Chuck E.» от дома Хендриксов на автомобиле занимал буквально три минуты, а это значит, что уже к 21:10 Джон Льюис мог вернуться и занять позицию на Карл-драйв, удобную для наблюдения за домом. Ему надо было дождаться возвращения Сюзан и отъезда Дэвида…

Приобретение Джоном Льюисом пиццы может показаться нелогичным и необъяснимым поступком, но это поверхностное суждение. В действительности этот поступок очень логичен и хорошо объясним, автор должен признаться, что совершенно не понимает, почему сотрудники следственной группы прокурора Дозье не захотели хотя бы немного поразмыслить над возможностью повторного приёма пищи детьми перед самым убийством. Джон Льюис — медбрат, человек с определённым минимумом специальных медицинских знаний и опытом практической работы. Он, разумеется, был прекрасно осведомлён о том, что степень сохранности пищи в желудках умерших указывает на время наступления смерти относительно времени последней трапезы. Накорми человека перед убийством, потом убей его, и ты сразу же передвинешь время совершения преступления к моменту последнего известного свидетелям приёма пищи.

Чем Джон Льюис мог накормить детей? Мороженое, чипсы, шоколад или леденцы не годились по определению — они расщеплялись слишком быстро. Пицца в этом отношении идеальный продукт — там и хлеб, там овощи, мясо… Все дети любят пиццу! Вот только Джон, покупая пиццу с грибами, упустил из вида, что одна из девочек грибы не переносит ни в каком виде. Но эта мелочь, как показали последующие события, ни на что не повлияла.

С точки зрения реализации преступного замысла представлялось важным накормить и Сюзан Хендрикс. Возможно, что какая-то задумка имелась у злоумышленника и на этот счёт, но рассуждая об этом, мы вступаем в область очень зыбких предположений. Кажется довольно очевидным, что взрослая женщина вряд ли стала бы есть и пить под принуждением.

Итак, около 23:00 Джон Льюис увидел, как автомобиль Сюзан подъехал к дому. Через некоторое время Дэвид Хендрикс вышел из дома, сел в свой «бьюик» и уехал, причём для данной версии совершенно неважно, когда именно это произошло — в 23:20 или около полуночи — важен лишь сам факт отъезда главы семейства. Если кто-то подумал, что после этого Джон помчался в дом, поспешим уточнить — нет! — он не тронулся с места, предполагая, что Дэвид в самом начале пути может вернуться по какой-либо причине. Он выждал некоторое время, чтобы убедиться, что Хендрикс отъехал далеко от Блумингтона и уже не возвратится. Размер этой форы каждый может определить сам в силу личностных предпочтений. С точки зрения автора, злоумышленнику следовало бы выждать час — если за это время хозяин дома не возвратится, то, стало быть, всевозможные поломки он будет чинить уже в дороге.

Около часа пополуночи Джон Льюис должен был выйти из машины и пешком отправиться к дому №313. В руках он нёс большой пакет, в котором находились защитный хирургический комплект, сменная обувь, несколько латексных перчаток, защитные очки, пицца в коробке, возможно, две маленьких пиццы в двух коробках… Используя запасной ключ от кухонной двери, хранившийся в электрощитке, он беспрепятственно вошёл из двора в кухню. Там на кафеле остались неидентифицированные отпечатки обуви в количестве трёх штук, которые более в доме не встречались [определить их принадлежность, напомним, криминалисты не смогли]. Злоумышленник переобулся и спрятал свою обычную обувь в пакет и далее по дому перемещался в чём-то, что условно мы сейчас можем называть «сменной обувью». Мы не можем сейчас сказать, что являлось этой самой «сменной обувью» — медицинские бахилы, толстые носки или что-то подобное — но распознаваемых отпечатков эта «обувь» не оставляла.

Некоторое время преступник потратил на обыск кухни и, возможно, приготовил чай, который намеревался отнести Сюзан. Он, безусловно, колебался и не знал, как лучше приступить к реализации намеченного плана. Во время обыска кухни он, возможно, отыскал и забрал наличные деньги, принёс из гаража топор, выбрал на кухне длинный мясницкий нож…

В конце концов все приготовления были закончены, и следовало бы приступать к реализации задуманного, но… В какой-то момент сюжет описал зигзаг, едва не сорвавший планы Джона Льюиса. В кухню спустилась Сюзан Хендрикс, то ли разбуженная неосторожным поведение Джона, то ли поступившая так вне всякой связи с его действиями. Как бы там ни было, женщина при встрече со злоумышленником оказалась одета — это важная деталь, свидетельствующая о вполне определённых условиях их встречи — таковая произошла отнюдь не в главной спальне.

Джон, по-видимому, был готов к неожиданным поворотам и продумывал своё поведение в различных ситуациях, во всяком случае, Сюзан не застала его врасплох. Он озвучил некую правдоподобную легенду, усыпившую на первое время бдительность женщины. Наверное, он сказал что-то вроде такого: Дэвид попал в аварию, его привезли в больницу, звонить тебе не стали, чтобы не тратить время на переговоры, и срочно направили меня за тобой, поскольку все знают, что мы родственники, видишь, я даже не успел переодеться в цивильное… Пусть объяснение и выглядело не очень логичным, но Джону следовало усыпить бдительность жертвы буквально на одну-две минуты, и с этой задачей он прекрасно справился.

Лишь поднявшись на второй этаж и исключив тем самым возможность бегства Сюзан, злоумышленник должен был объявить, что в действительности его объяснение выдумано и они никуда не поедут. Вряд ли он назвал истинную цель собственных действий — в той обстановке ему это было совершенно не нужно — но какие-то оскорбительные и унизительные замечания он допустил, и Сюзан поняла, что Джон прибыл в её дом вовсе не как друг. Когда он потребовал, чтобы женщина разделась, она, должно быть, решила, что инцидент ограничится изнасилованием, и спорить не стала — в доме находились дети, и их безопасностью Сюзан рисковать не могла. Она сбросила с себя верхнюю одежду, которая была найдена разбросанной в спальне. [Напомним: Дэвид настаивал вовремя следствия и суда, что в момент его отъезда одежда Сюзан была сложена и убрана в шкаф, как это и должно было быть. То, что трикотажный джемпер, футболка, спортивные штаны и носки были извлечены из шкафа и брошены на пол и на комод, указывает на то, что указанные предметы домашней одежды были извлечены после его отъезда. Впрочем, нельзя исключить того, что упомянутые предметы одежды разбросал преступник.]

Труп Сюзан был найден в голубой ночной рубашке. Почему она её надела, мы в точности уже никогда не узнаем, возможно, она не пожелала оставаться обнажённой перед посторонним мужчиной и проявила своеволие, а возможно, таков был приказ злоумышленника. В действительности эта деталь не очень-то важна для нашей реконструкции, на самом деле важно кое-что иное — наличие за правым ухом Сюзан следа удара неким предметом, создавшим хорошо видимый вдавленный след. Проводивший вскрытие тела судмедэксперт Ромин, считая, что видит нечто важное, сделал слепок этого отпечатка, который не удалось связать ни с тыльной частью рукояти ножа, ни с каким-либо иным предметом в доме.

В этой связи интересно то, что данный след не привлёк ни малейшего интереса ни следователей из группы Дозье, ни экспертов защиты. Между тем он свидетельствует о некоторых любопытных деталях преступления, прежде всего о том, что преступник являлся правшой, но не только! Этот удар, в отличие от ударов ножом, не преследовал цель убить Сюзан и наносился он до того, как в ход был пущен нож. По-видимому, в какой-то момент Сюзан продемонстрировала пассивное неподчинение приказам злоумышленника, и этим ударом тот заставил её подчиниться.

В конечном итоге Сюзан выполнила все распоряжения Джона Льюиса и легла в кровать, ожидая, по-видимому, неких сексуальных действий со стороны последнего. Но ничего такого не последовало, поскольку в планы нападавшего ни изнасилование, ни его имитация не входили. После того, как Сюзан оказалась в кровати, Джон накрыл её с головой и, просунув руку под одеяло, принялся наносить удары. Используя одеяло в качестве щита, он минимизировал шум от криков жертвы и практически исключил угрозу попадания крови на собственную одежду. Хотя он был облачён в защитный комплект, тем не менее желание избежать его загрязнения представляется вполне разумным.

Разбудили ли крики Сюзан детей? Ответ на этот вопрос важен, поскольку в зависимости от ответа ситуация могла развиваться по несхожим сценариям. Но для нас сейчас представляет интерес тот вариант событий, который в конечном счёте реализовался. А именно — дети, спавшие в разных спальнях, были объединены и накормлены пиццей. Скорее всего, Льюис должен был накормить их в помещении кухни — это представляется логичным, и не должно было вызвать подозрений детей. Он усыпил их бдительность, рассказав какую-то правдоподобную выдумку, например, о том, что папа ранен и мама уехала к нему в больницу, а ему поручила накормить детей и после этого привезти их следом… Дети знали Джона Льюиса, полностью ему доверяли, ведь он не раз и не два оставался с ними вместо няньки, так что обмануть их доверие ему большого труда не составило.

Все вместе они спустились на первый этаж, убийца достал заблаговременно припасённую пиццу и…и тут-то выяснилось, что Грейс не переносит грибы и пиццу есть не станет! Это открытие, конечно же, грозило до некоторой степени расстроить хитроумный план преступника, но отступать было некуда — в главной спальне лежал труп Сюзан Хендрикс, и оставить в живых детей Джон никак не мог.

После того, как седой было покончено, Льюис отвёл детей наверх в спальню девочек, прихватив с собой не только нож, но и топор. Необходимость подняться наверх получила простое объяснение — перед поездкой в больницу следует одеться. Дети всё время оставались послушны и до последней минуты не догадывались о том, что их ждёт.

Расправа в спальне девочек была ужасающей, дети погибали в обратном порядке их старшинства — сначала была убита Ребека, затем Грейс, последним погиб Бенджи — при этом жестокость травмирования возрастала. Это легко объясняется тем, что видевшие убийство старшей сестры дети стали кричать и преступнику требовалось максимально быстро эти крики прервать.

Далее убийца некоторое время, возможно, минут 10 или даже более, ходил по второму этажу. Ему надо было прийти в себя и вместе с тем убедиться в том, что никто из соседей ничего не услышал. Из окна в северном конце коридора был прекрасно виден дом№311, из южного — дом №315. Также убийца был вынужден следить за домом №19 по Индепенденс-сквер (Independence square) — это домовладение также находилось в непосредственной близости и имело общую границу с задним двором «дома смерти». Ни в одном из домов свет не зажёгся, и никто из их обитателей в окно не выглянул — это убедило Джона Льюиса в том, что никто из соседей ничего не слышал.

Далее преступление перешло в следующую фазу — удаление следов и обыск здания. Льюис снял защитный комплект, который на какое-то время бросил в ванную — там люминоловый тест показал смазанные и не очень выраженные следы крови — который впоследствии унёс с собой. Также он снял «сменную обувь» и тщательно умылся, возможно, принял душ. После этого он без спешки вымыл пол в ванной комнате и в коридоре второго этажа. Преступник знал, что ему предстоит много перемещаться по дому, не включая света, и боялся случайно запачкать повседневную одежду и обувь.

Это была разумная во всех отношениях предусмотрительность, свидетельствовавшая о высокой организованности убийцы.

Для чего негодяй проводил обыск, и что он искал? Вопрос этот занимал как следователей, так и защитников Льюиса. Напомним, что адвокат Лонг, не находя ответа на этот вопрос, выдвинул довольно экзотичное предположение о намерении похитить разработки Дэвида Хендрикса, связанные с усовершенствованием запатентованного им корсета. Предложение, что и говорить, весьма завиральное, а потому неудивительно, что никто и никогда его особо не поддерживал и даже не обсуждал.

На самом деле загадочного в этой загадке, по скромному мнению автора, мало. Преступник искал наличные деньги, уверенный в том, что такой выскочка, как Дэвид Хендрикс, феноменально разбогатевший за несколько лет, не может не мутить некие незаконные схемы с наличными средствами. Хендрикс просто обязан хранить в доме мешок с наличностью, которую не отражает в финансовых отчётах и тем самым укрывает от налогообложения. Это предположение прекрасно соответствует логике, которой руководствовались Марта и Джон Льюис, завидовавшие финансовому успеху Хендриксов. Они знали, что несколько лет назад Дэвид работал помощником протезиста за 80$ в месяц, и вот теперь он один из богатейших жителей Блумингтона, у него всё есть — отличный дом, кстати, далеко не первый, шикарная машина, спортивный мотоцикл, самолёт, новый автомобиль у жены… А у Льюисов ничего похожего нет и даже не предвидится — как такое может быть?!

Предположение о неких незаконных финансовых схемах, которые прокручивал Дэвид Хендрикс, прекрасно объясняло и поныне объясняет твёрдую уверенность убийцы в том, что в доме должно быть много наличных денег. То есть по-настоящему много, воображение убийцы рисовало ему пакет с десятками тысяч долларов. Их-то он и искал…

Обыск вовсе не являлся имитацией. Преступник, не отыскав деньги в помещениях первого этажа, не поленился подняться на второй и осмотреть комнаты там, в том числе и детские. В игровом зале — самой большой комнате верхнего этажа — он не только вытащил ящики из комода, в которых хранились игрушки, но и сам комод опрокинул назад. То есть он озаботился осмотром нижних частей ящиков и комода, предполагая, что к этим поверхностям что-то может быть приклеено снизу.

Проведение обыска потребовало определённых затрат времени и сил — тут, кстати, следует не упускать из вида то обстоятельство, что перемещаться преступнику приходилось в темноте, и даже если он располагал фонариком, то обыск при свете ручного фонарика — это тоже своего рода квест. Автор должен признаться, что не понимает, почему предположение о поиске в доме денег следствие не рассматривало всерьёз. Дэвид Хендрикс настаивал на том, что больших сумм наличности в доме не имелось, но преступник-то этого знать не мог…

Закончив с обыском около 3 часов пополуночи или даже позже, Джон Льюис сжёг в огне камина коробку (или коробки) от пиццы, возможно, ещё какую-то мелочь вроде латексных перчаток, (о том, что в камине что-то жгли и найденный пепел сохранён в качестве улики, есть упоминание в материалах дела) после чего покинул дом, унеся с собой защитный хирургический комплект. Машина его стояла на некотором удалении от дома — метрах в 50—100 — он сел в неё, никем незамеченный, и благополучно покинул район Карл-драйв.

Марта дожидалась возвращения мужа дома и в последующем обеспечила его alibi, от которого, впрочем, отказалась после развода, заявив, что после 22 часов 7 ноября Джон уходил тренироваться в тренажёрный зал.

Так в общих чертах могла бы выглядеть реконструкция преступления, основанная на предположении о виновности в массовом убийстве Джона Льюиса. В принципе, она выглядит достаточно здраво и объясняет трагедию намного логичнее и достовернее того, как это делала официальная версия. Однако автор считает необходимым заметить, что ряд нюансов описанной выше реконструкции мне откровенно не нравятся, и Джон Льюис представляется не очень подходящим кандидатом на роль убийцы.

Почему?

Во-первых, потому, что месть Хендриксам представляется бессмысленным и немотивированным допущением. Сюзан относилась к Марте лучше других сестёр и братьев, она поддерживала отношения с Льюисами, регулярно бывала у них и приглашала к себе, она приглашала Джона в качестве няни для детей и щедро оплачивала его услуги. Марта, конечно же, могла ей завидовать и, скорее всего, завидовала, но к ненависти это чувство не имело ни малейшего отношения. Другие родственники вообще разорвали отношения с Мартой, так почему бы ей не направить свою ненависть на них?

Во-вторых, следует ясно сознавать, что убийство детей — это акт запредельной жестокости, это деяние за гранью допустимого для абсолютного большинства людей. Вспомним замечательные слова Роберта Ресслера, высокопоставленного сотрудника ФБР, одного из создателей методики построения «поискового психологического портрета», сказавшего, что «необычные люди совершают необычные преступления». Джон Льюис не был необычным человеком с точки зрения криминальной психологии, кстати, как и Дэвид Хендрикс. Нам ничего не известно о поведенческих или сексуальных девиациях этого человека, неспособности управлять гневом, о нарушениях им закона и тому подобном. Со времени массового убийства в «доме смерти №313» прошло много лет, Джон Льюис прожил целую жизнь, но ничего преступного так и не совершил [по крайней мере нам об этом ничего неизвестно]. «Костюм» массового убийцы, который однажды вечером вдруг надумал отомстить за обиды жены, как-то совершенно на него не лезет. По моему — Алексея Ракитина — субъективному мнению, этот человек подходит на роль убийцы Сюзан и детей даже меньше, чем Дэвид Хендрикс, который тоже совершенно на эту роль не годится.

В-третьих, сам же Дэвид Хендрикс, обосновывая подозрения в отношении Джона Льюиса, до некоторой степени запутался в мотивации, которую приписал подозреваемому. По его мнению, Марта и Джон заблаговременно обсуждали возможность расправы над членами его семьи, и для этого последний даже приводил маленького Бенджамина Хендрикса буквально за 10 дней до его убийства на кладбище. Честно говоря, автор не понимает, какая может быть связь между планированием убийства ребёнка и прогулкой с этим самым ребёнком по кладбищу, ну, да ладно, будем считать, что нечто такое может существовать. Однако в другом месте своего обращения в Верховный суд штата Дэвид Хендрикс объяснил вспышку агрессивности Джона тем, что Марту вечером 7 ноября не пригласили на «девичник» по случаю рождения ребёнка. То есть заблаговременная подготовка преступления вдруг исчезла, и появился некий сиюминутный гнев, который и спровоцировал яростную реакцию супругов Льюис. Причём сам Дэвид Хендрикс, судя по всему, не видел противоречия в своих рассуждениях либо не считал отмеченное противоречие важным… А на самом деле оно важно!

Можно привести и некоторые иные возражения против кандидатуры Джона Льюиса на роль убийцы, но полагаю, что уже можно остановиться. В любом случае речь идёт о соображениях очень-очень умозрительных и недоказуемых, а потому написанного вполне достаточно для иллюстрации мысли автора. Мне кажется, что Джон Льюис и его жена Марта не имели ни малейшего отношения к преступлению, и Дэвид Хендрикс напрасно упирался, подтягивая их на роли злоумышленников и убийц.

Но если не Джон Льюис убивал жену и детей Дэвида Хендрикса, то кто?

На самом деле ответ не настолько загадочен, как это может представиться кому-то из читателей. Разумеется, мы сейчас не можем подменить собой полицию Блумингтона и назвать имя и фамилию убийцы, но в наших силах довольно точно описать этого человека и объяснить, что и почему он совершал на месте преступления. Строго говоря, текст немного выше уже содержит ответ, но его можно уточнить, исключив имя и фамилию Джона Льюиса.

Итак, давайте немного порассуждаем, кто мог убить близких Дэвида Хендрикса, помня слова Роберта Ресслера о необычных людях, совершающих необычные преступления.

Необходимо отметить, что сам тезис окружного прокурора Рональда Дозье о том, что массовое убийство в «доме смерти №313» не имеет аналогов, истине не соответствует- таковые аналоги имеются, и их довольно много, гораздо больше, нежели это упомянуто в очерке. Заметьте, речь идёт об убийствах, которые совершали преступники, не связанные родственными узами с убиваемой семьёй. Более того, такие преступления совершались систематически серийным убийцей, успешно разоблачённым ФБР. Речь идёт о так называемом «Железнодорожном Убийце» Рафаэле Ресендесе, включённом в список 10 самых разыскиваемых преступников США, манера совершения преступлений которого очень напоминала то, что мы видим в массовом убийстве в Блумингтоне. Этот профессиональный преступник являлся гражданином Мексики, который регулярно проникал на территорию США для совершения разного рода противоправных действий. Впервые на территории США его задержали ещё аж в 1977 году при попытке угона автомашины. Всего же американская полиция задерживала Ресендеса 13 раз. Обычно эти задержания оканчивались депортацией на родину, где Ресендес, кстати, тоже не в песочнице играл, а промышлял грабежами по-взрослому. Уже сидя в камере смертников, он признался в семи убийствах, совершённых на территории Мексики.

Гражданин Мексики Рафаэль Ресендес более 20 лет промышлял воровством и грабежами на территории США, куда нелегально проникал по несколько раз в месяц. Он 13 раз задерживался силами охраны правопорядка различных штатов за сравнительно мелкие правонарушения и отделывался депортацией на родину. В конечном итоге Ресендес перешёл к убийствам своих жертв. После того, как с именем этого преступника ФБР связало гибель восьми человек, Ресендес попал в список 10 самых разыскиваемых преступников страны, и за его голову был объявлен приз в 125 тыс.$. С этого момента земля под ногами свирепого убийцы загорелась — за ним принялись гоняться не только американские правоохранители, но и мексиканские мафиозо, решившие заполучить обещанный бонус. А это было куда страшнее самой страшной полиции! Спасаясь от мафии, Ресендес сдался властям США.

Склонный к бродяжничеству, нигде не задерживающийся подолгу, этот преступник постоянно переезжал с места на место, используя в качестве транспортного средства грузовые железнодорожные составы (отсюда и прозвище, присвоенное убийце искавшими его детективами). Он никогда не пользовался междугородным автобусом или самолётом, что свидетельствует об отличных навыках конспирации. Кроме того, Ресендес взял за правило называться в разных местах различными именами и менять документы при любом удобном случае. Когда им вплотную занялось ФБР США, выяснилось, что преступник в разное время использовал более 30 имён и фамилий -Карлос Родригес, Рафаэль Ресендес-Рамирес, Леонсио Рейс Ресендес, Энджел Матурино Ресендес и прочие, прочие…

«Железнодорожный Убийца» привлёк к себе особое внимание властей США 17 декабря 1998 года, совершив убийство в очень спокойном и безопасном районе Хьюстона, где до этого не было убийств целых 13 лет. Жертвой явилась 39-летняя женщина, преподаватель курса детской нейрологии в медицинском колледже, которую преступник изнасиловал и, нанеся предварительно несколько несмертельных порезов ножом, забил до смерти подсвечником. В запертый дом он проник через гараж. Крайне осторожный преступник, всегда действовавший в перчатках, Ресендес на этот раз допустил промах — разбирая рулевую колонку автомашины, которую собрался угнать, оно ставил отпечатки пальцев на снятом пластиковом кожухе. Это позволило полицейским сразу понять, кого именно они ищут. К розыску подключилось ФБР США. Отличная аналитическая работа позволила быстро и довольно точно связать в одну"серию» несколько несхожих на первый взгляд убийств в различных штатах — Техасе, Кентукки, Иллинойсе.

К лету 1999 года Ресендеса уже подозревали по меньшей мере в восьми убийствах на территории США, его внесли в список 10 самых разыскиваемых преступников Америки и объявили награду в 125 тыс.$ за содействие поимке. Столь высокое вознаграждение вызвало настоящий ажиотаж в среде частных детективов и самодеятельных «охотников за головами». (Так в Северной Америке именуют людей, профессионально занимающихся розыском скрывающихся от Закона лиц, в отношении которых имеются вынесенные судом приговоры или постановления. «Охотники за головами» гоняются за кем угодно, будь то тривиальный алиментщик, безобидный мошенник или даже опасный убийца — главное, чтобы за поимку этого человека была обещана награда). За «Железнодорожным Убийцей» началась настоящая охота в самой Мексике, несколько крупных преступных группировок вознамерились поймать егои доставить в США живым или мёртвым. Родственники разыскиваемого подверглись интенсивному прессингу со стороны мексиканских уголовников и отказали Ресендесу в поддержке. Перепуганный всем происходящим Ресендес поспешил вступить в переговоры с ФБР США об условиях добровольной сдачи и 12 июля 1999 года на пограничном переходе на мексикано-американской границе по взаимной договорённости позволил себя задержать.

«Железнодорожный Убийца» предполагал «закосить под дурака» и заявил, что мотивом его убийств было стремление «очистить мир от плохих людей». Проведение психолого-психиатрической экспертизы было одним из условий его сдачи американским властям, и преступнику, разумеется, такую экспертизу устроили. Врачи поставили ему диагноз «психопатия, отягощённая неврозом навязчивых состояний», но никакой серьёзной болезни, способной вывести Ресендеса из-под судебного преследования, у преступника не нашли. Когда перед ним замаячила угроза смертной казни, «Железнодорожный Убийца"начал торговаться и клянчить всевозможные сделки с представителями Закона. Если первоначально его подозревали в восьми убийствах на территории США, то затем он добровольно сознался ещё в пяти, а после этого следователям ФБР удалось связать его ещё с тремя случаями убийств. На сегодняшний день считается, что Ресендес повинен в смерти 16 человек на территории США и семи — в Мексике.

«Железнодорожный Убийца» был казнён путём введения ему смертельной инъекции 27 июня 2006 года. Истории его розысков и разоблачения посвящена одна из серий документального телесериала «Архивы ФБР «канала «Дискавери». По мотивам охоты за Ресендесом создан и весьма неплохой художественный сюжет — это одна из серий четвёртого сезона сериала, известного в России под названием «Мыслить, как преступник» («Сriminal minds», хотя, наверное, лучше было бы перевести как «преступное мышление»).

То, как действовал Рафаэль Ресендес во время выбора жертвы, при нападении и после совершения убийств, рождает прямые аналогии с тем, что мы видим в истории с массовым убийством в Блумингтоне.

О чём идёт речь?

— Ресендес нападал на дома, расположенные в поблизости от железнодорожных станций. Приезжая в город в вагоне товарного состава в вечернее или ночное время, преступник спрыгивал с поезда и шёл по улице, высматривая подходящий дом. Одним из главных критериев выбора объекта посягательств являлось отсутствие возле дома сторожевой собаки. Некоторые дома, в которые влезал «Железнодорожный Убийца», находились буквально в 30—40 метрах от железнодорожного полотна. Грохот проходящих поездов маскировал шум, производимый преступником при проникновении в жилище (обычно он отжимал или выламывал подвальное окно или приподнимал гаражные ворота, если хозяева забывали их запереть). Дом Хендриксов хотя и находился в самой престижной части города, тем не менее, располагался в пешей доступности от железной дороги [расстояние до железнодорожной ветки в южном направлении составляло 2,3 км, в западном 4 км]. Потому неверно утверждать, будто он не мог явиться объектом нападения преступника-бродяги вроде «Железнодорожного Убийцы» — собаки семья не держала, а запасной ключ в электрическом щитке мог быть обнаружен злоумышленником совершенно случайно перед вторжением. Если бы ключа он не нашёл, то решился бы на грубый взлом замка, но неосторожность хозяев сыграла ему на руку и косвенно помогла запутать следствие.

— Преступник, проникая в дом, не знал, сколько людей может там оказаться — он был готов убивать всех, кого повстречает. Если он находил дом пустым, то просто обворовывал его, если же внутри оказывались на свою беду хозяева, то Ресендес убивал их, не задумываясь. «Железнодорожный Убийца» не вступал в разговоры с жертвой, а сразу переходил к нападению. Практически все погибшие от рук Ресендеса были найдены либо в кровати, либо рядом с кроватью. В этом также можно видеть прямую аналогию с тем, что наблюдалось в Блумингтоне.

— Всегда имея при себе холодное оружие, Ресендес, тем не менее, неизменно пускал в ход предметы окружающей обстановки и именно ими наносил смертельные ранения жертвам. В различных эпизодах он использовал в качестве таковых обломок кирпича, подсвечник, керамическую статуэтку, кувалду, принесённую из гаража, и тому подобное. Тут мы видим 100%-ое совпадение с логикой поступков убийцы семьи Хендрикс, который, вне всяких сомнений, имел при себе изначально какое-то оружие, но предпочёл действовать именно топором и ножом, взятыми в доме. Убийца явно отдавал предпочтение «грязному» убийству, то есть убийству с большим количеством крови, сопровождавшемуся избыточным травмированием жертв и чрезмерной жестокостью.

— Ресендес после убийства проводил долгое время в доме, рассматривая личные вещи хозяев, пробуя приготовленную ими пищу, читая их газеты. Однажды он собрал на кровати детскую железную дорогу, принадлежавшую внуку убитых им людей, а в другой раз вскрыл упаковку и внимательно изучил все детские игрушки, которая убитая им женщина приготовила детям в качестве подарков к Рождеству. Вечный бродяга (а Ресендес убежал от родителей в 12 лет и всю жизнь провёл в скитаниях по белому свету), он, по всей видимости, в такие минуты отождествлял себя с хозяином дома и пытался представить, каково быть обладателем всего этого имущества. Можно предположить и иное — в нём пробуждались детские фантазии, которые надолго завладевали его воображением. Преступник, проникавший в дом обычно около полуночи, оставался на месте преступления до утра, то есть не менее четырёх-пяти часов. Поскольку вид окровавленных трупов разрушал его иллюзии, Ресендес накрывал тела убитых им людей постельными принадлежностями либо закрывал комнаты, в которых находились тела убитых, и более туда не входил. И в этом элементе постмортального поведения мы также отмечаем полное совпадение с тем, как вёл себя убийца в «доме смерти» в Блумингтоне — там, напомним, вся кровь вне двух комнат второго этажа оказалась старательно смыта.

— Как уже было сказано выше, для «Железнодорожного Убийцы» индивидуальные характеристики жертвы не имели существенного значения — залезая в тёмный дом, он в известной степени действовал наобум, поскольку не знал, с кем там повстречается и повстречается ли вообще. Среди его жертв мы видим и мужчин, и женщин, и совсем юных, и уже в старческом возрасте. Сексуальный мотив не был определяющим в его действиях, однако, если жертва оказывалась сексуально привлекательной, «Железнодорожный Убийца» сначала наносил ей несмертельные ранения с целью запугивания, затем насиловал и только после этого убивал. Именно для запугивания жертвы ему и нужен был нож, который он обычно вдело так и не пускал (либо наносил несколько несмертельных порезов).

В принципе, можно сказать, что Ресендес до некоторой степени похож на того убийцу, что проник в дом семьи Хендрикс в полночь или ранним утром 8 ноября 1983 года. С известными оговорками преступление в «доме смерти №313» можно было бы приписать «Железнодорожному Убийце», если бы только тщательная проверка ФБР не доказала его непричастность к событиям в Блумингтоне с абсолютной надёжностью.

Тот факт, что преступник накормил детей пиццей, однозначно свидетельствует о его некоторой осведомлённости о семье, проживавшей в доме №313. Но осведомлённости не очень хорошей, поскольку он не знал, что Грейс не станет есть пиццу с грибами [что знали и впоследствии подтвердили в суде многие родственники семьи].

Если бы мне, отдельно взятому Алексею Ракитину, дали поручение подумать над этим делом и высказать свои соображения о том, кто и с какой целью мог совершить это необычное преступление, я бы рассудил так.

— Дэвид Хендрикс не совершал это массовое убийство, и сие доказывается огромным количеством прямых и косвенных доводов. Их действительно много — многие десятки — и я сейчас просто не считаю допустимым углубляться в их повторение, поскольку они в той или иной форме уже озвучивались в этом очерке. Дэвид не агрессивный человек… он не изменял жене… он любил детей… он был в отъезде — этого уже достаточно. Странно, что эти доводы не остановили рвение прокурора Дозье и его мастеров сыска.

— Необычный финансовый успех Дэвида Хендрикса, сумевшего буквально за три-четыре года выбиться в элиту местного общества, был известен очень многим жителям Блумингтона. Этот рывок из низшего социального уровня на самый верх рождал определённые подозрения, сомнения в его законности и зависть. Многие примеряли этот успех к себе и не понимали, почему какому-то там Хендриксу привалила удача, а вот конкретно ему — такому умному и красивому Джонси Смиту или Смитти Джонсу — фортуна так не улыбнулась.

— 8 апреля 1982 года Дэвид Хендрикс подписал договор на постройку того самого дома, что впоследствии стал местом совершения преступления. Старый дом под №313 по Карл-драйв пошёл под снос, и на территории домовладения был возведён полностью новый дом с гаражом. Стройка закончилась в начале декабря 1982 года, и ещё до Рождества Хендриксы въехали в новостройку. Их ближайшим соседом стал мэр Блумингтона, через три дома от него жил управляющий отделением банка, а через четыре дома в другую сторону — управляющий другим отделением, ещё через квартал находился дом окружного прокурора и ещё далее — председателя правления трастового фонда. Прочие домовладения принадлежали солидным юристам и владельцам местных торговых компаний. И вот в этом престижном месте — самом престижном, пожалуй, в Блумингтоне — возводится «с нуля» дом, в котором должен будет жить некий специалист по изготовлению поддерживающих корсетов для позвоночника и его семья. Совершенно непонятно, почему Дэвид Хендрикс в своих подозрениях зациклился на Джоне Льюисе, поскольку людей, ревниво следивших за жизненным успехом его семьи, было намного, намного больше.

— Многие десятки людей, связанные со строительством и оснащением нового дома, знали, для кого эта постройка возводится. Некоторые из них входили в дом уже после его передачи заказчику. Так, например, регулировка довольно сложной системы вентиляции и обогрева дома проводилась зимой и весной 1983 года с выездом рабочих по адресу, тогда же весной проводилось обследование кровли после первой зимы, как, впрочем, и некоторые иные работы [в частности, весной было прорезано окно в гараже на его северной стороне, отсутствовавшее в первоначальном проекте]. Довольно большое число работников строительно-монтажных организаций [может быть, 10 человек, а может, и более] входили в дом после заселения в него семьи Хендрикс. Эти люди не только в точности знали планировку дома, но видели членов семьи, им даже справки незачем было наводить. В числе упомянутых рабочих мог находиться будущий убийца, прекрасно осведомлённый о том, что Дэвид Хендрикс — это некий выскочка, странно разбогатевший в последние годы.

— Впрочем, совсем не обязательно, чтобы будущий убийца находился непосредственно среди рабочих, строивших или оборудовавших «дом смерти». Убийца мог оказаться в числе их собутыльников или родственников, имевших возможность услышать пьяную болтовню о выскочке, купившем отличный дом в лучшем районе города. Разговорчики такого рода могли подтолкнуть размышления будущего убийцы в понятном направлении — если «выскочка-протезист» что-то «химичит» с наличкой, стало быть, у него этой самой налички много, и её можно забрать! Именно вот так — через пьяную болтовню строительных рабочих — будущий преступник мог узнать о существовании семьи Хендрикс и решить, что это подходящая мишень для его удара.

— Дальнейшая схема действий представляется довольно очевидной. Получив первые установочные данные о существовании подходящей «мишени», будущий убийца озаботился сбором информации о семье — на каких автомашинах перемещаются родители, каков возраст детей, каков график труда и отдыха членов семьи, покидают ли они дом в выходные дни. Злоумышленник, безусловно, имел серьёзный криминальный опыт — это следует из его поведения на месте совершения преступления — и данный довод является серьёзным аргументом в пользу невиновности Джона Льюиса и Дэвида Хендрикса. Если бы этот человек мог совершить хищение предполагаемых денег без убийства, он бы, скорее всего, так и поступил, но поиск тайника в большом доме требовал проведения продолжительного и методичного обыска. И обдумывавший предстоящее посягательство негодяй в какой-то момент понял, что нападение ему придётся совершить ночью и убить придётся всех находящихся в доме.

— Сделав этот принципиальный вывод, злоумышленник стал раздумывать над вариантами практической реализации замысла. Так у него возникла идея накормить детей пиццей — данный поступок вовсе не являлся экспромтом, и очень странно, что никто в следственной группе не подумал о возможности «второго ужина». Для некоторой категории жестоких преступников демонстративное милосердие или великодушие, проявленное в отношении жертвы, является источником самолюбования и самодовольства. Этот поведенческий феномен хорошо известен следователям — жестокие похитители перед расстрелом похищенного человека могут дать ему выкурить сигарету и налить спиртного. Аналогично могут поступать, кстати, и сексуальные преступники — примеры такого поведения можно найти в моих очерках [например, в «Мичиганской истории» или «Охоте на антиподов»]. Разумеется, не все убийцы так себя ведут, однако такое поведение нельзя считать исключительным, и то, что следователи из Блумингтона вообще не задумались на данную тему, свидетельствует лишь об ограниченности их кругозора и недостаточной квалификации.

— Знал ли злоумышленник о предстоящем вечером 7 ноября отъезде Дэвида Хендрикса или нет — не имеет ни малейшего значения. По моему мнению, если бы Дэвид остался в доме на ночь, его постигла бы участь жены и детей. Следует понимать, что ключ от двери из кухни во двор, оставленный в распределительном электрощитке возле этой самой двери, фактически означает, что выход во двор оставлен на ночь открытым. Предусмотрительный злоумышленник ещё бы и замок смазал машинным маслом, чтобы тот открывался и запирался беззвучно…

Само преступление совершалось примерно так, как это описано чуть выше — в той части, где излагалась предполагаемая последовательность действий Джона Льюиса. С тем, разумеется, отличием, что имя и фамилия настоящего убийцы нам в настоящее время неизвестны. Для него, должно быть, немалым потрясением стал ничтожный результат содеянного- пара сотен долларов из заначки на приобретение продуктов питания и-и… это всё! Никаких дорогостоящих украшений, никаких атрибутов шикарной жизни вроде стереосистем или больших телевизоров, скромная для такого дома обстановка, убийца, наверное, искренне удивился: ну как можно так жить?

Убивший Сюзан Хендрикс и её детей человек не являлся серийным убийцей, поэтому он не совершал подобных преступлений ни до, ни после ноября 1983 года. По крайней мере в районе Блумингтона. Это был грабитель, искавший большие деньги и не нашедший их. С большой вероятностью он покинул Иллинойс в скором времени после совершения преступления и внимания правоохранительных органов к себе так и не привлёк. Хотя в настоящее время расследование массового убийства в доме №313 не ведётся и его возобновление вроде бы не планируется, тем не менее многие важнейшие следственные документы остаются секретными, и их раскрытие не предполагается. Выше сообщалось о 127 вещественных уликах, хранимых на складе улик криминалистического Бюро штата, так вот даже список этих самых улик необнародован.

Подобная секретность следственных материалов по делу, дважды рассматривавшемуся судом, означает, что в этих документах и уликах есть нечто, что не должен узнать убийца, остающийся предположительно живым. Во второй половине столетия, возможно, ситуация изменится, и тогда появится новая информация, но что именно это может быть, мы сейчас сказать не можем даже предположительно.

В истории расследования массового убийства в доме №313 мы не видим торжества закона, убийца не назван, и справедливость не восторжествовала. Жизнь несовершенна и намного сложнее книжных клише, а потому не всегда преступника удаётся отыскать и отдать под суд. Но это вовсе не значит, что негодяев не нужно искать, напротив, их нужно разыскивать неустанно и постоянно! И каждый день этой работы будет делать несовершенную жизнь немного совершеннее.