…На ужин мне пришлось идти одному, поскольку Диня категорически отказывался просыпаться. Настолько категорически, что дважды послал меня древнеегипетским матом, пинаясь ногами. Тянуть его с кровати не было смысла: в конце концов, его топливо – не еда, а питьё. Причём вполне себе конкретное, если вы меня поняли.

Когда я вышел в сад, то за столом ещё никого не было, а хромой Сосо только-только начинал расставлять тарелки. Попытки ему помочь он воспринимал исключительно по-японски, то есть как прямое посягательство на его работу. После пары попыток, закончившихся недовольным рычанием и оскалом зубов, я перестал лезть в это дело. Нет проблем, не хочет – не надо, не буду.

У меня было примерно с полчаса свободного времени, которое я успешно потратил на рисование. Не то чтобы там создавал какие-то сложные композиции, скорее, это можно было называть бытовыми зарисовками. В конце концов, я рисую для себя, в союз художников не подрываюсь, там иные критерии, а мне достаточно фиксации того, что я видел своими глазами и чему был свидетель.

Да, можно всё снимать на фотоаппарат или сотовый, как, кстати, вышеупомянутые японцы и делают, но рисование – это совсем другое. Рука, мозг и творческое восприятие реальности у человека рисующего абсолютно отлично от фотографического взгляда.

И нет, я вовсе не хочу принижать их труд, просто лично для меня один рисунок Пикассо дороже, чем целый альбом фотографий пражского гения Яна Саудека. Причём я сознательно указал того мастера фото, который мне самому очень и очень нравится.

Пусть даже он сложен в восприятии, не скрепен, бездуховен, противоречив, балансирует на грани махровой пошлости и чистого искусства, но он шикарен. Просто признаём это. И Пикассо гений, и Нестеров, и Матисс, и Серов, и Модильяни, и Коровин, и Дали, а в ряде моментов даже всеми ругаемый Малевич с «Чёрным квадратом»! Его прогрессивные идеи в производственной одежде, в цветовом восприятии профессий, в дизайне быта беззастенчиво используются всем миром до сих пор. Помните оранжевые жилеты работников дороги? Так вот это заслуга того самого Казимира Малевича.

Поэтому, когда какой-нибудь левый уродец в Сети вопрошает, какое право я имею судить, – так только то, что мне дало ОБРАЗОВАНИЕ, а всё остальное – чистой воды вкусовщина, уж простите! Или не прощайте, мне оно без разницы. Если кто-то в упор не хочет видеть богатств окружающего его мира, вряд ли я в этом виноват…

– Как прошёл день, дорогой друг? – в саду появился замотанный Герман. – Вижу, что ты, счастливчик, побывал в битвах, в то время как мне пришлось корпеть над бумажной работой…

Я едва-едва успел более-менее детально рассказать ему о нашем походе и авантюре с капитанской фуражкой великого писателя, как к общему столу вышла Светлана Гребнева:

– О, боги! Да вы весь в синяках! Кто это сделал? Просто ткните пальцем, и я сама вырву ему кадык, переломаю все кости, выколю глаза, отрежу детородные органы, а тело сожгу на медленном огне, наслаждаясь его криками и капающими в костёр слезами…

Обычно такая кровожадность ей не свойственна, но увы, каждый раз я узнаю нашу прекрасную Афродиту Таврическую с иной стороны. И как ни странно, меня это скорее восхищает, чем пугает. Нет, если совсем честно, то и пугает, конечно, тоже. Мне даже кажется понятным, почему она до сих пор не замужем, или я сам себя накручиваю?

– Мне повторить свой вопрос для тупых или задумчивых?

Короче, как вы уже все поняли, я ещё раз со всеми деталями и уточняющими моментами был вынужден пересказать историю похода в эксклюзивный музей Грина в центре Феодосии. Не то чтобы так уж сложно, скорее нудно и уже немножечко лень. Но с Гребневой не поспоришь, она таких вещей на дух не прощает.

– Диня спит, просил передать, чтобы начинали без него.

– Крымский ужин без вина? – сморщила носик Светлана. – Иосиф был бы в шоке…

– Он предпочитал курение, – рассудительно напомнил Герман. – Приступим же к трапезе, которую нам даровали боги за те же деньги, что мы им заработали!

На этот раз кроме овощей и фруктов на столе была ещё и гора жаренной в масле чёрноморской барабули вперемешку со ставридой. Рыбу приготовили так, что при наличии здоровых зубов её можно было есть с костями. Голову и хвост отбрасывай, а хребет и рёбра – чистый кальций, полезный для организма. И вкусно же!

Я даже как-то увлёкся, почувствовав себя котом. Но мои друзья особого энтузиазма не проявили. Наша глава отдела росписи древнегреческих ваз за обедом и завтраком ела по крошкам, а уж на ужин, перед сном, вообще чаще всего ограничивалась стаканом воды, или разбавленного красного вина, но его сейчас на столе не было. А так она была крайне разборчива в еде и всегда следила за фигурой. Запомните, дамы!

Великан Земнов любую рыбу не одобрял в принципе. Хлеб, масло, сыр, мёд, красный лук, чеснок, зелень – вот это его еда, в том случае, когда на столе нет нормального мяса. Какого именно – без разницы. Он с равным рвением сметал курицу, свинину, говядину или баранину. Главное – калории и белок.

Я так понимаю, что, будучи бывшим военным, он чётко следовал уставу: каждый раз ешь от пуза, а то вдруг война? Да, да, нас во флоте тоже так учили, оно реально работает. Хотя питательную армейскую пшённую кашу никак не сравнить с вкуснейшей греческой мусакой, которую здесь подают. Тоже факт!

Вроде бы шеф как-то обмолвился между делом, что у музея есть контракт с местной кафешкой, где готовят по старинным эллинским рецептам. Вкусно, полезно, исключительно из своих же крымских продуктов, ничего с материка. Как по мне, то всё просто шикарно, да и остальные сотрудники, сколько помню, ни разу не жаловались.

Но за столом разговор волей-неволей, однако же вновь вернулся к незакрытой теме.

– Предлагаю пойти к оракулу, – ни с того ни с сего неожиданно заявила Гребнева, отодвигая свою тарелку с виноградными косточками.

– Цель? – без малейшего удивления спросил наш великан.

– Не тупи, герой, – в свою очередь зевнул Диня. – Козе понятно, что она хочет устроить нам проверку. Саня, ты как?

– Нормально. А что, у нас где-то тут есть оракул?

– Где-то тут у нас, как в Греции, всё есть. Ну чё, сотруднички, если мы хотим здесь жить, пошли искать крысяндру?

Все дружно встали из-за стола, уставившись на меня. Мне не хотелось никуда пилить, честно, после такого плотного ужина лучше лежать на спине и любоваться алыми облаками в золотых оборках, а не…

Они трое молча кивнули и направились к выходу из сада. Естественно, мне пришлось догонять. Отрываться от коллектива чаще всего плохая идея, а в моём случае прямо-таки губительная. Дорогу указывала Светлана, наша специалистка по греческой росписи, она шла уверенно, не считая повороты и совершенно не пользуясь скороговоркой Ариадны. Хотя, может, мне это и показалось.

Земнов глухо топал, опустив голову, весь в своих мыслях, и лишь иногда тревожно вздрагивал, оглядываясь назад. Не думаю, что он чего-либо там боялся, скорее, для него было непривычным, что кто-то другой, а не он отвечает за весь поход. Привычка всё контролировать иногда играет с человеком дурную шутку. Неоднократно проверено на себе.

Денисыч, приплясывая на ходу, потихонечку прикладывался к амфоре, делая вид, что его никто не видит. Разумеется, все и так прекрасно понимали, что за хлюпанье и хихиканье у них в тылу, но демонстративно не оборачивались. Смысла не было, горбатого могила исправит, а нам лезть – только самим себе нервы портить…

Я шёл с ним практически плечом к плечу. Оракула в древнегреческой культуре я не помнил, только в древнеримской. Но это уже скорее пробел моего образования. Невозможно помнить всё, да и желательно время от времени (а в идеале постоянно!) пополнять свой багаж знаний. В конце концов, в мире каждый год происходят новые и неожиданные открытия в области той же истории искусств, их нельзя пропускать мимо ушей.

Иначе всю жизнь будешь считать, что Репин действительно не узнал кисть молодого Коровина, назвав представленный Мамонтовым этюд работой испанского импрессиониста. Что скульптор Коненков на спор гнул подковы, что Андрес Цорн никогда не рисовал пуговиц; Тулуз де Лотрек был маршалом Франции по праву рождения; Саврасов в конце жизни спился и ослеп; Пикассо не знал классической живописи; Анри Матисс не копировал греков; Чистяков не издевался над юным Серовым, заставляя его рисовать смятые комки бумаги; Карл Брюллов был глух на одно ухо, потому что его избивал отец за нежелание рисовать, а Огюст Роден воровал идеи своей сумасшедшей любовницы! Кстати, очень и очень далеко не бездарной мадемуазель по имени Камила Клодель…

К чему это я? Неважно. Читатель всё равно не кинется за учебниками, его цель – получить развлечение за свои деньги, а уж так называемые «умные книги», от которых кипит мозг, никак не являются для меня флагманом в литературе. Я тихой сапой исписал мелким почерком уже шесть тетрадок, описывая свои приключения в ЧВК «Херсонес», но до сих пор не знаю, кому они нужны или хотя бы чуточку интересны. В любом случае пусть будут, мало ли…

– Оракул, – тихо оповестила нас Гребнева, и я вновь невольно врезался в Германа, не успев вовремя сбавить шаг. Это как в оббитую войлоком стену в палате для сумасшедших – и не больно, и фиг сдвинешь…

Audaces fortuna juvat![14] – по выражению древних римлян. Мы четверо стояли в самом конце какого-то богом забытого ответвления в коридоре. Широкий тупик заканчивался массивной мраморной плитой с изображением встрёпанного мужика с бородой, выпученными глазами и широко раскрытым ртом. Ага, теперь хотя бы понятно, что имела в виду наша гордая Афродита Таврическая.

Принцип действия такого «оракула» действительно известен ещё до Египта и Шумерии. Засовываешь руку ему в пасть, озвучиваешь свой вопрос, и если ты искренен, то получаешь ответ, а если нет, то тебе откусывает кисть руки тайный механизм внутри говорящей головы. Как он определяет уровень искренности? Даже не спрашивайте! Зато всё просто и красиво, древние вообще обожали такие механические игрушки. У каждой эпохи свои развлечения, и далеко не всегда это весёлый Диснейленд, бывали времена и пожёстче…

Тем не менее та же Светлана, бесстрашно сунув тонкую ладонь в пасть каменной маски, нарочито громко спросила:

– Кто предал нас в доме Гекаты? Если это сделала я, пусть боги скажут нам свою волю.

В пустых провалах мраморных глазниц мелькнули синие огни, что-то заскрипело внутри, словно настраивались часовые шестерёнки и цепи, а потом металлический голос из ниоткуда оповестил:

– Это грех не твой. Желаешь расспросить о других?

– Нет.

– Ты искренна и невинна, – как мне показалось, с явным оттенком сожаления объявил мраморный барельеф.

Следующим перед плитой встал Герман, но его ладонь никак не могла втиснуться в широкий рот оракула целиком, пришлось ограничиться двумя пальцами.

– Кто предал нас? Если это был я, путь наказание будет неотвратимым.

Ответ оракула на этот раз пришлось ждать дольше.

– Ты повинен во многих грехах, но более всего казнишь себя за то, чего ты не делал.

Однако же ты ни разу не предавал своих. Исключая жену…

Земнов скрипнул зубами, до крови закусывая нижнюю губу. Он отошёл в сторону, не смея никому смотреть в глаза, словно побитая палкой собака. Следующим должен был идти я, но Денисыч спьяну выпал вперёд и, только чтобы удержаться на ногах, сунул руку в мраморный рот.

Он даже не успел задать вопрос, как сию же минуту получил ответ:

– Твоей вины в предательстве нет. Трезвый или пьяный, ты верен друзьям, но бойся дома владычицы Тьмы. Там ты теряешь и силу, и волю, и честь.

– Ой, м-амочка, прям ва-аще, боюся! Да я эт-ту вашу Гек-кату вертел на чём хо-тел и…

Его спасло только то, что Светлана и Герман в едином порыве успели выдернуть его руку из пасти оракула. Стальные челюсти где-то внутри звонко лязгнули, аккуратно отстригая ему ногти на трёх пальцах. И это, считай, ещё легко отделался…

Пока оба моих коллеги пощёчинами приводили третьего в чувство, походу наступила и моя очередь испытать судьбу. Отказаться было невозможно, если они прошли, а я сбежал, это автоматически делало бы предательской крысой именно меня. Тут без вариантов: пиши заявление по собственному или иди шаг в шаг с командой. Я предпочёл второе.

– Если есть моя вина в измене, то пусть меня покарает суровая рука моих же товарищей, – несколько вольно трактуя армейскую присягу, сказал я. – Но мой вопрос такой: если это сделал не я и не мои друзья, то кто же?

Каменный оракул думал недолго. Однако за эти несколько секунд по моей спине успели пробежать капельки холодного пота. Ответ был максимально конкретным:

– Ты никого не предавал. Но ты слишком доверчив к тем, кто тебя окружает. Думай, человек, думай!

Синий свет в глазницах каменного оракула погас, мраморная плита с барельефом вновь казалась абсолютно мёртвой и пустой игрушкой неизвестного скульптора древних времён. Обратно мы шли в том же составе и тем же порядком. Светлана, Герман, мы с Денисычем.

Он, кстати, даже слегка протрезвел и, когда мы все вернулись за пустой стол, первым делом высказался начистоту, без экивоков:

– Ну чё, грымза ты тощая? Никто не предатель! Чё ещё те от нас надо?!

– Можно подумать, это было важно лишь мне…

– А то нет?! Я доверяю Герману как себе! Не один год его знаю. А мой бро не бросал меня ни разу, когда я спал – укрывал пледом, когда падал – протягивал руку, я за Саню глотку перегрызу любому!

– Но я просто хотела…

– Ты нас подставила, сестрица! Ты хотела, чтобы мы, мужичьё грубое, перестали доверять друг другу. Ай Светка, Светка, чё ты творишь, сука…

Гребнева в слезах вскочила со скамьи, и мне с трудом удалось удержать её за руку.

– Минуту, давайте без лишних эмоций. Сейчас мы «убедились» (я сознательно изобразил кавычки пальцами), что никто из нас четверых не предавал друг друга, так?

Все переглянулись и неуверенно кивнули.

– Но тем не менее Геката Аванесян купила у кого-то золотую струну Орфея. Кто-то, возможно тот же самый, сдал нас с Денисычем в музее Грина, когда пожар мог охватить весь исторический центр Феодосии. Мы в этом виноваты, да? Нет! Но кто тогда это сделал?

Поскольку все молчали, то мне пришлось выкладывать свои сомнения, невзирая на предупреждающие взгляды и цыканья нашего вечно пьяненького специалиста по всем языкам мира. Как современного, так и древнего, он везде профи…

– Допустим, мы все сейчас прогулялись на ночь глядя и поиграли в весёлую игру. Результаты в нашу пользу, а что дальше? Кто ещё готов пройти оракула – шеф, Сосо, Мила Эдуардовна?

Вот что касалось нашего директора и сторожа – все согласно мотали головой, но чуть тема скользнула к сестре начальства, так вдруг все сразу дали задний ход. Даже Гребнева! Хотя уж кто-кто, а она с Милой конфликтовала при каждом удобном случае, не стесняясь, прямо у нас на глазах. А тут вдруг все дружно втопили заднюю. Что происходит, а?

– Что происходит? – уже вслух спросил я, поскольку все уткнулись носами в подмышку.

Невнятное молчание вряд ли могло служить адекватным ответом. И мне даже на минуточку показалось, что не шеф всему виной. Он-то как раз был максимально демократичен, как солнце, которое светит всем, и правому, и виноватому. Горбатый сторож вообще не вызвал никаких эмоций, а вот хозяйка двух любознательных доберманов, она могла бы, но…

– Бро, я те говорил н-не лезть куда н-не нада? И чё?! Ты вот прям-таки меня послушал?

– Мила Эдуардовна – не просто наше начальство. Она ещё и одна из нас, дорогой друг. Любой косой взгляд в её сторону – это уже оскорбление всех, всего коллектива «Херсонеса».

– Александр, вы прекрасно знаете, как я отношусь к этой фригидной сучке. Но тем не менее любые подозрения в её адрес – как предательницы, изменщицы, двойном или тройном агенте – даже не смешны… Право, это скорее скучно. Она не могла просто потому, что это – она! Будь там любая другая тварь – да! Но Милка слишком глупа для серьёзного заговора, уж простите…

Я терпеливо выслушал их всех, собрался с духом и максимально спокойно, без эмоций, владея голосом, просто спросил:

– Тогда кто?

Надо ли говорить, что на мало-мальски вразумительный ответ не сподобился ни один.

Мои коллеги по службе в музее вдруг дружно начали потягиваться и зевать, изображая максимальную усталость. Потом они просто встали и разбрелись в разные углы сада, я, конечно, пытался хоть как-то собрать их, но, не буду врать, – безрезультатно…

Короче, поскольку солнце давно село и наступила фиолетовая южная ночь, мне пришлось отправиться в свою комнату. Благодаря тому что я пришёл раньше нетрезвого полиглота, драться за кровать было не с кем. Я имел полную возможность и право завалиться на левый бок, ни о чём не думая и ни за что не беспокоясь. Смартфон молчал, рисунки я отправил директору ещё после обеда, других важных дел у меня не было, оставалось только спать…

Что я и сделал. Ночь прошла ровно, хотя сны были эмоциональными и яркими. Врачи говорят, что это не есть так уж хорошо, поскольку свидетельствует о проблемах с психикой. Не уверен, правда ли это, но и сразу игнорировать подобные моменты не стоило. Хотя и доказательств, что я фактически уже ненормальный, не имею, но… Эти вечные «но»…

В общем, мне снилась Гребнева, причём как бы мы не были заранее знакомы. Тем не менее оказались в одной комнате, пили шампанское, болтали и по сюжету вышли к интиму. Ну то есть мы оба лежали в кровати голые, оба пытались как-то друг с другом тыкаться, что не имело успеха ни с моей, ни с её стороны. Совсем и никак-с…

Может, потому, что сон, а уж в реальности-то мы бы дали джазу! Хотелось бы так думать, потому что и ей, и мне явно было неудобно. Но по сюжету сна нам довелось проснуться уже зимой, за окном снега, мы оба в неглиже и не видим никакого иного решения, кроме как вежливо разойтись куда глаза глядят, оставшись друзьями! Я ушёл в снегопад, она заперлась у себя дома.

Не самое вдохновительное сновидение, но уж какое есть…

– Я тебя люблю!

– И я тоже!

– Что «тоже», милый? Тоже себя любишь?!

– Я тоже люблю ТЕБЯ, дорогая!

– Но я тебя больше!

– Нет, я больше!

– Я очень, очень тебя люблю!

– А я тебя ещё сильнее!

– Как именно ты меня любишь?

– Дико, сумасшедше, нереально, властно!

– О да-а…

– А ты меня? Как ты меня любишь?

– Жадно, нежно, безумно, отчаянно, безнадёжно!

– Хочу тебя!

– И я тебя!

– А как ты меня хочешь?

– Невыносимо, до боли, страстно, безудержно! А ты меня?

– Отвязно, неумолимо, жестоко, безысходно! Как никто, никогда и никого!

– О да-а…

– Иди ко мне!

– Возьми меня!

– Э-э, давай с этим погодим… просто иди ко мне.

– Не поняла. Я и так тут.

– Вот и замечательно, вот и…

– Так, стопе, милый! Ты меня точно хочешь?

– Да! Ну, типа того…

– В смысле хочешь, но не можешь?

– Ха! Глупости! Как ты могла такое подумать? Я – и не могу?!

– Не можешь, я же вижу. С вами, мужчинами, всё просто: посмотрела – и увы…

– Ничего не «увы»! Я отвлёкся, задумался, потерял мысль и… и… и вот не надо!

– Это всё из-за Грина, дорогой, да?

– Да-а-а, хнык-хнык… он сволочь, гад и подонок! А у меня ничего не… не…

– Я убью его.

– Обещаешь, хнык?..

Утро началось ровно, без приключений. В комнате я проснулся один, коврик у входа, на котором частенько ночевал наш пьяненький специалист по всем древним языкам, пустовал.

Но, если помните, он вообще может спать где угодно, хоть на сырой земле, хоть на могильных плитах, хоть в ароматических травах, да, наверное, даже в снегу по колено, и ничего с ним не сделается, даже насморк не подхватит. Проспиртованный от носа до пяток!

Судя по лёгкому звуку скользящих шагов в коридоре, наша Афродита уже посетила душевую, а значит, через пару минут мне тоже можно пройти. Я взял полотенце, зубную щётку и пасту. В душевой есть общий гель для мытья, а шампуни и бальзамы для волос Гребнева приносит/уносит свои, тут уж у каждой женщины личные пристрастия. Не стоит в это дело лезть мужскими граблями…

В общем, опуская все лишние детали, я вышел в тенистый сад на завтрак вторым. Земнов уже сидел у фонтана, меланхолично любуясь жемчужными струями, а Гребнева, просто обворожительная в свободной тунике оранжевого шёлка, присоединилась к нам на этапе выноса горбатым сторожем серебряного блюда со свежими фруктами.

Кстати, вот фрукты у нас на столе были хороши всегда! Август – пусть жаркое время для отдыха, но идеальное для сбора яблок, персиков, винограда, слив, инжира и прочих даров крымской природы. И пусть чёрная черешня с крупной июльской клубникой уже прошли, но обещались быть ещё и сентябрьские.

После короткого совещания большинством голосов (единогласно!) было решено начинать, не дожидаясь явления Денисыча. Хотя популярный совет всех отцов на свете – «есть захочет, сам прибежит» – не про него, он способен неделями питаться только вином. И не похудеет, и цирроз печени не заработает, и в настроении будет самом умиротворённом.

За завтраком почти ни о чём не говорили. Я имею в виду, что после похода к оракулу мы все почему-то вдруг несколько отдалились друг от друга. Вроде бы по идее должно быть наоборот, ведь теперь каждый знает: среди нас нет предателей. Но тем не менее…

Герман избегал встречаться со мной взглядом. Как я понимаю, он держал в тайне конфликт между ним и его супругой. Что там реально было, где она сейчас, почему он периодически плачет, мне неизвестно, но оракул при всех назвал его изменником в браке.

Поскольку лично я сам пока не женат, то вроде бы для меня такие душевные страдания не вполне понятны. Буду честен, никто из моих друзей по Екатеринбургу, сказавший «да» под музыку Мендельсона, ни разу потом не отказывался от случайных и кратковременных связей на стороне.

И нет, нет, нет! Разумеется, милые женщины, я это не оправдываю! А если мне каким-то невероятным чудом удалось бы жениться на нашей скромной специалистке по чёрнофигурной и краснофигурной росписи греческих ваз, я искренне постарался быть для неё идеальным мужем! Хотя бы просто потому, что думать о ком-либо в её присутствии или отсутствии – равно невозможно. И это не значит, что я её боюсь! Запомните!

Однако сегодня утром Гребнева крайне деликатно отмалчивалась на все вопросы, не заводила разговоров, не пыталась привлечь к себе внимание, а, наоборот, изображала серую, незаметную мышку. Но самое удивительное, что у неё это получалось, в результате мы все уткнулись в свои тарелки и практически полностью прекратили любые попытки общения друг с другом. Почему? А я знаю?!

– Тиш-шина, как в могиле, тока вамп-иры чавкают, – неожиданно раздалось из-под стола, – чё вы, как эти… не родные, типа?

Мы все, не сговариваясь, свесили головы вниз. Светлана на автомате резко сдвинула колени.

– А, п-понял, вы трезвы-вые, да?!

Естественно, трезвые, и, более того, никто вообще не задумался, почему на столе лишь кувшин с чистой водой. Как я уже говорил, чай, какао, кофе на завтраке редкость. Потому что у нас доставка из греческой столовой, а они до прихода турок кофе не пили. Только воду или вино.

По ходу дела мрачный Денисыч тут же выставил прохладную амфору, и все мои надежды на безалкогольное утро рассыпались в прах. Если моя мама только узнает, как часто выпивает в ЧВК «Херсонес» её сын, она наймёт спецназ, меня похитят и увезут отсюда на кодирование. А все разговоры, что типа таковы старые традиции эллинов, высадившихся на полуострове Таврида, могут идти лесом в ближайший вытрезвитель!

– Саня, зёма, бро, ты в-в печали? Хто тя обидел, ткни пальцем, я их… всех… под фонтаном зак-копаю, – с налёту пустился выяснять отношения наш нетрезвый полиглот. – Герман, чё не так? Где в-враги, кого убить? Я фсегда з-з тебя, ты ж знаешь… Светка! Светка-а, ну а ты чё молчишь? Я ж за тя в горло вцеплюсь, рожу обглодаю, бутылкам-ми забью на фиг л-любо-ва!

Он быстро разлил нам алое вино по бокалам, но никто даже не пытался пригубить. Вот только тогда до Денисыча дошло, что дело тут более чем серьёзно…

– Так, всё, шутки в сторону. Сотрудники, я никогда не видел вас в таком состоянии. Что происходит? Шеф скоропостижно слинял в отпуск? Мила Эдуардовна отказалась от доберманов и завела двух сиамских котят? Наш музей закрывает налоговая инспекция? Зарплаты в этом месяце не будет? Сосо не надел маску, и теперь он болен всем, против чего не сделал прививки? Нас в очередной раз обокрали и вывезли вообще всё? Да говорите уже, не томите, иначе я много чего могу напридумывать!

Поскольку все молчали, я решил взять слово и рискнул предположить:

– По-моему, вся проблема в том походе к оракулу. Обратно все мы вернулись не такими, как были до этого.

Лучше б мне было помолчать, но… Началось:

– Да я, виноват перед ней! Я вообразил себя героем, равным богам, и по примеру Зевса начал бегать за каждой юбкой… А ведь у меня уже были незаконнорождённые дети! Но я ушёл и от них… Моя жена была кроткой, милой, святой… она всё делала для меня, а я вёл себя как… последняя скотина!

– Нет, я не невинна! Может, и прекрасна, тут как посмотреть, да и знали бы вы, чем всё это даётся… Я никогда не ела досыта! Я была лишена детства как такового! Мне не ведомы игры девочек, мне никто не заплетал косичек, не укладывал спать с колыбельной, я не знала ни матери, ни отца, только море, пена, а потом… Ой, с кем я разговариваю, все мужики кобели-и!

– Типа теперь чё, я? Ну-у… пока в мире есть винишко, я-то вполне доволен своей жизнью, и вообще, чё вы такие все нытики? Скажи им, бро!

Я молча встал и, отсалютовав всем полным бокалом, выпил его залпом. Хватит откровений, хватит боли, пора принять друг друга такими, какие мы есть. Светлана и Герман не задумываясь поднялись в полный рост и также опрокинули своё вино. Дальше разговор пошёл в другую сторону. Суровое самобичевание половины нашей команды быстро сошло на нет, и это было прямо-таки хорошо…

– Какие у нас дела на сегодня? – спросил я.

– Не знаю, друг мой. Директор молчит, но я всё равно подготовил свой доклад.

– Светлана?

– Александр, если вы хотите меня куда-нибудь пригласить, то для вас я всегда свободна! Если же вы о чисто бумажной работе, то свой отчёт для будущей экспозиции я закончила ещё вчера. Полностью, под ключ, пусть забирают, не жалко.

– Денисыч?

– Чё?

– У тебя есть незаконченные дела?

– Есть! Во, винишко само себя не выпьет…

– Значит, как я понимаю, мы все достаточно свободны? – мне вдруг стукнула в голову самая глупая из всех идей на свете. – Раз мы все сегодня не особенно заняты, может, нам ещё раз навестить госпожу Аванесян?

На меня уставились, как на конченого психа. Гребнева едва ли не матом, в максимально крепких выражениях объяснила мне, что я – идиот, дебил, маньяк, урод, сумасшедший, асоциальный тип, который во имя личных амбиций толкает своих товарищей на открытое преступление.

Примерно в том же ключе, хоть и несколько мягче, выразил свою точку зрения великан Земнов. Он даже покраснел от натуги, но тем не менее не орал на меня при всех. Просто сказал, что я могу быть и не прав, что надо советоваться с товарищами, что нет смысла в экспрессивных решениях и не стоит так давить на совесть остальным сотрудникам, которые, быть может, просто хотят жить спокойной, размеренной музейной сапой…

И только мой вечно поддатый друг, хоть и демонстративно протрезвел в последние полчаса, неожиданно поднял голос против своих же старых, проверенных друзей:

– Не, а чё? Зёма прав: если мы не решим этот вопрос прям щас, то кто мы есть ва-аще? Пошли! Все пошли, как эта там была… сказано классиком: «Сука я непотребная или на чё-то права имею?!» Если не тощно цитирую, отпардоньте меня…

Древние греки сказали бы: Non progredi estregerdi![15] И хоть я произнёс это мысленно, но мне на минуточку показалось, что каждый из нашей музейной братвы согласно кивнул. Допустим, даже это действительно и так, но Светлана требовательно протянула руку к Герману, а тот безоговорочно передал ей маленький сотовый телефон. Как я понял из короткого разговора, она вызывала такси. После чего, громко хлопнув в ладоши, объявила: времени на сборы нет, идём, как, во что, с чем и кто есть.

Задержался на полминуты только Диня: ему непременно-таки надо было допить свой бокал, без этого он категорически отказывался идти на общий маршрут. Кто бы чего ни думал, но нам пришлось ждать. Благо что на обычный бокал в триста грамм наш полиглот с алкоголическим стажем уважительно тратил не более трёх минут. Вино не пьют в спешке…

После чего мы, трое мужчин, дружно маршировали за золотоволосой красавицей, указывающей всем нам конкретное направление. Из сада – к калитке, из калитки – по прямой к знакомому «рено», где нас приветствовал столь же знакомый всем горбоносый водитель:

– Ай, сколько родных лиц?! Афродиточка, я весь скучал, э-э! Герман, уважуха, такие мышцы, ты на колёсах, на анаболиках или протеине? Диня! Трезвый? Глазам своим не верю, что ты со мной делаешь, а? Грин! Александр Грин! Садись вперёд, со мной садись, я тебя папой называть буду, хочешь? Нет? Почему сразу нет, папа Саша?

В общем, мне пришлось отбиваться за всех, а когда мы уже подъезжали к особняку госпожи Аванесян, наш водила Арсен дважды пытался свернуть не в ту сторону, отправляя нашу компанию на дегустацию шампанского в Золотую балку или же на развлечения в мотоциклетном парке небезызвестного Залдостанова (Хирурга).

Пришлось, буквально вырывая руль, требовать от болтливого таксиста, чтобы он доставил нас именно к чёрному особняку Гекаты. В какой-то момент мне показалось, что само это имя воспринимается им как символ реальной опасности, куда точно ехать не надо. Но все мы были категорично неумолимы!

И да, разумеется, ворота во двор были закрыты, но стоило мне пару раз стукнуть по чугунным створкам, как они послушно распахнулись. А не это ли мне в прошлом обещала сама хозяйка данного поместья? «Приходите по-соседски» – так, кажется, да? Ну вот я и пришёл. Пропустите со всеми моими друзьями или как?

Отдаю должное Гекате, или госпоже Аванесян, нам не пришлось ждать ответа долго. Практически в ту же минуту створки ворот беззвучно откатились в стороны, и вся наша банда в четыре личности шагнула во двор. Это было откровенно и совершенно безопасно, потому что на этот раз ни одна лигурийская псина не обернулась в наш адрес.

Все собаки дружно сидели в выразительных позах по углам и ни разу не скалили зубы, приветствуя нашу компанию. В прошлый раз, как вы помните, всё было совсем иначе. Но мы справились. А сейчас подозрительное дружелюбие хозяйки особняка могло выйти нам боком…

Когда мы поднялись по ступеням и встали перед столь же готическими чёрными дверями, я оказался ближе всех, чтобы трижды постучать в них кулаком. Безответно, но тем не менее. В том смысле, что нам никто не ответил, но они также бесшумно отворились. Нас ждут? Какая честь…

Конечно, нас ждали, кто бы сомневался?

– Александр, я рада вас видеть, – в самом начале тёмной картинной галереи стояла босая черноволосая девушка в облегающем платье из чёрного струящегося шёлка. Её лицо было бледным, губы алыми, а цвет глаз переливался от багрово-кофейного до ультрамаринового с оттенками краплака. – Остальных я не звала, но хоть их имена мне знакомы. Если они с вами, то пусть пройдут.

Гребнева гневно покраснела и уже открыла было ротик, как Земнов быстро запечатал его ладонью и вежливым кивком предложил мне идти вперёд. Денисыч, как всегда, замыкал тылы и, кажется, успел-таки приложиться к амфоре в сумке. Меж тем Геката бесцеремонно взяла меня под руку, подводя к одной из картин.

– Приобрела буквально вчера. Посмотрите, как вам?

Мне пришлось дважды протереть глаза: неужели это настоящий Ван Гог? Без специальной экспертизы, конечно, трудно сказать наверняка, но характерные мозаичные мазки, плотно формирующие свет и тени, яростная экспрессия, чистые краски и нервная подпись в углу уверенно подтверждали авторство этой работы.

– Ваше мнение?

– Похоже, это одна из ранних версий «Звёздной ночи». Невероятно, как вы её достали?

– Прислали из Бельгии, туда она попала из Германии, в Германию – из Франции. Правнуки продавали коллекцию деда. Он был врачом.

– В своё время Ван Гог лечился в психиатрической клинике на юге Франции. В качестве терапии ему разрешали рисовать, но после смерти художника больше двух десятков его холстов таинственным образом исчезли. Возможно, вам повезло стать обладательницей неизвестной картины одного из величайших художников двадцатого века.

– Но вы бы ещё проконсультировались у специалистов?

– Да, это никогда не помешает.

– Я воспользуюсь вашим советом, – улыбнулась девушка и жестом пригласила всех нас к пылающему камину. – Прошу садиться, раз уж пришли.

На этот раз резные деревянные кресла с подлокотниками в виде львиных лап были заранее расставлены на пятерых гостей. Но нас же четверо? Госпожа Аванесян опустилась на свой трон, мы тоже расселись, но получается, что одно кресло в дальнем углу пустовало. Некоторое время все молчали, Гребнева кусала губы, великан Герман сжимал и разжимал кулаки, Диня внаглую пил, уже ни от кого особо не пря-чась.

Как я понимаю, всю ответственность за проведение переговоров наша музейная команда перекинула на мои плечи. Типа раз я так задружился с хозяйкой дома, значит, у меня есть преференции? Но на этот раз Геката, решив оставить себе один облик, начала разговор сама:

– Я прекрасно понимаю, ради чего вы пришли. Но ещё в прошлый раз откровенно сказала вам, что не выдаю имена тех, с кем работаю. – Девушка победно выпрямила спину, откинула волосы назад и неожиданно подмигнула мне. – Но сегодня особенная ночь. И кое-кто захотел встретиться с вами именно здесь, под моим кровом и защитой.

Из темноты коридора раздались мягкие шаги с лёгким постукиванием когтей по каменным плитам пола. Первыми на лимонный свет каминного огня вышли два чёрных добермана с высокомерно задранными носами и оранжевыми бровями. Я на автомате приветливо помахал им рукой, но они в мою сторону даже косого взгляда не бросили, молча заняв позиции у пустующего пятого кресла. Делать ставки на то, для кого оно было предназначено, казалось уже неинтересным…

– Всем доброй ночи, – Мила Эдуардовна совершенно бесшумно вышла из того же коридора, усевшись в кресло в позе Шэрон Стоун, нога на ногу.

– Дорогая, у неё получилось!

– Я и не сомневалась, это ты у нас вечно недооцениваешь женский ум.

– Они пришли, пришли сами и именно в эту ночь, когда Королева выпускает Тени на охоту! Надеюсь, они достаточно оголодали с прошлогоднего Полнолуния.

– Уверяю тебя, они всегда голодны!

– Значит, Геката гениально провела эту игру!

– Она восхитительна!

– Она просто шикарна!

– А вот сейчас не поняла…

– Но, милая?

– Итак, я сказала ей комплимент, ты сказал. Недостаточно? С чего вдруг ты полез восторгаться её деяниями в третий раз?!

– Вот не надо. Не начинай. Не поднимай скандал на пустом месте.

– Да неужели? Вот прямо-таки на пустом, да? Смотри мне в глаз!

– В какой?

– В мой!

– На! На, смотри, ты не увидишь там ничего, кроме честности, верности и любви!

– Допустим…

– Милая, твоя ревность иногда пересекает все разумные границы.

– Ой вэй! Кто бы говорил? А я не оправдывалась из-за твоих левых фантазий на правом берегу Южной Америки?! Помнится, тогда кто-то обвинил меня в том, что я специально спала с Колумбом, исправив его маршрут так, чтоб пальма первенства была отдана Америго Веспуччи!

– Нет.

– Да.

– Нет, сколько я помню, мы всегда базировались в Крыму.

– Серьёзно? И продажа Аляски прошла мимо нас? И война за Северный морской путь? И Архангельск тебе ни о чём не говорит, и Каспийский раздел Персии, да?

– Ну, допустим, всё это было! Мы проиграли. Допустим, и что?

– Вот тут я не спорю, дорогой. Главное для нас сейчас – это Крым…

…Сестра шефа была одета в один из столь любимых ею брючных костюмов, на этот раз тёмно-изумрудного цвета, с голубой сорочкой и туфлями в тон. Тонкие серебряные браслеты на запястьях, невесомые серьги в виде перьев с синей бусиной. Поза расслаблена, на губах блуждающая полуулыбка, в глазах – ни злорадства, ни страха.

– Стерва, – всего лишь прошептала наша специалистка по росписи греческих ваз, но в наступившей тишине одно это слово произвело эффект рухнувшей бетонной плиты.

В ту же секунду резные поручни дубовых кресел ожили, накрепко обхватив всех наших. Разорвать захват львиных лап не получилось даже у Германа, хотя стоило ему напрячь стальные мышцы, как Геката выразительно погрозила ему пальчиком, указывая взглядом куда-то вверх. Великан быстро глянул и опустил голову, признавая своё поражение.

Я тоже посмотрел туда и едва не вздрогнул: под потолком едва заметно покачивались десятки заточенных мечей, похожих на римские гладиусы, которые, в свою очередь, произошли от мечей защитников Пиренейского полуострова. Казалось, хозяйке дома до-статочно топнуть ножкой и смертоносное железо сорвётся вниз! Разумеется, сама она оставалась в безопасной зоне, как и Мила с двумя доберманами.

– Александр, вы хотели что-то спросить у моей гостьи?

– Я х-тел, – неожиданно влез Диня, облизывая пересохшие губы. – М-можна захват щуть-щуть ослабить, я б-бутылку перехвачу и как дам э-т м-рзавке па башке…

Геката слегка улыбнулась, но оба пса на мгновение показали болтуну белоснежные клыки. Этого было достаточно, чтобы наш полиглот заткнулся, пытаясь зубами вытащить пробку. Получалось не очень, но он старался. Хозяйка дома меж тем снова обернулась ко мне:

– Итак, вы пришли. Дважды. Оба раза без приглашения. Я слишком хорошо знаю ваших товарищей, чтобы рисковать без необходимости, но вы, Александр, можете вернуться в музей.

Могучие львиные лапы вновь стали обычными подлокотниками кресла, а я обрёл свободу. Совершенно не понимая, как ей распорядиться. Но от меня явно ждали хотя бы слов, если уж не действий. Я растёр предплечья и, не вставая, слегка поклонился госпоже Аванесян:

– Вы прекрасно понимаете, что я не уйду один. И никого не оставлю здесь. Но, поверьте, никто из нас не собирался причинять вам вред…

– Да неужели?

Земнов, Гребнева и Денисыч в едином порыве стыд-ливо опустили глаза. Мне тоже стало как-то неудобно. Видимо, потому, что чего-то я не знал или не во всё меня посвятили более опытные музейные сотруднички. Но бросать своих даже в этом случае всё равно казалось неправильным.

– Я могу поговорить с Милой Эдуардовной?

– Почему нет? Пока вы сидите в кресле, то вольны спрашивать её о чём угодно, но она сама решает, отвечать вам или нет. Я не могу никого заставить.

Что ж, это было справедливо. Если кому-то кажется, что достаточно пристыдить человека, совершившего плохой поступок, как он разревётся и раскается, так вот мой жизненный опыт показывает, что это прокатывает лишь с детишками до пяти-шести лет, и то не всегда.

Мои мелкие сестрицы врали мне в лицо с четырёх лет – дружно, искренне, самоуверенно – и не испытывали ни малейшего раскаяния после полного разоблачения с припиранием к стенке. «Ой, подумаешь… ну, прости, прости!» – как правило, это всё, на что я мог рассчитывать, не более. Что уж говорить о взрослом человеке…

– Я могу спросить, зачем вы это сделали?

– А-а знаете, да, – задумчиво протянула Мила, покусывая нижнюю губу. – Если речь о золотой струне, то причина проста: этот раритет необходимо использовать, он обладает огромной разрушительной силой. Мы могли бы единовременно избавиться от многих тайных и явных врагов, но мой братец просто убрал бы его под стекло. Я его не осуждаю, он не охотник и не воин по сути своей. Его задача по жизни – дарить свет просвещения всему живому! Вам самому не кажется подобная позиция несколько либеральной и соглашательской?

– Я неконфликтный человек.

– Неужели? Мне перечислить все конфликты, в которых вы отлично проявили себя с первого же дня работы в ЧВК «Херсонес»?

– Было многое и разное, – согласился я, – но мне бы и в голову не взбрело красть у своих.

– Так, по-вашему, я грязная воровка?! Мальчики, разберитесь…

Оба добермана, поймав её взгляд, словно выпрямившиеся пружины, сорвались с мест, бросаясь ко мне и разбрасывая пену с клыков. Я не шевелился. И не потому, что такой уж весь из себя храбрый, а просто не успел. Но, встав передо мной и глядя мне в глаза, оба пёселя вдруг прижали уши и полезли лбами под мои ладони: гладь давай, собаченька пришла!

По-моему, их мама Мила словила неслабый шок, так что даже привстала в кресле, не веря собственным глазам. Я же гладил обоих нахалов, искренне наслаждаясь извечной дружбой дикого неандертальца и одомашненного зверя.

Хотя вроде бы доберманы – относительно молодая порода, но их и выращивали именно для защиты человека. Я им друг и компаньон, а никак не враг и не добыча. Тем более уж вот именно этим пуськам и няшкам, с перекатывающимися мышцами и пастью, как у среднестатистического европейского дракона.

– Взять его, я сказала! – впервые повысила голос Мила Эдуардовна, и в тот же момент два меча, закачавшись, упали вниз, эффектно втыкаясь в гранитные плиты.

И пусть никого не задело, но впечатление было произведено по полной. Сестрица шефа мигом захлопнула ротик, для надёжности зажав его обеими руками. Все присутствующие очень осторожно выдохнули. Спокойной оставалась лишь хозяйка дома, так ей по-любому и не грозило ничего.

Оба добермана, лизнув меня на прощание в обе щеки, вернулись на свои места и замерли, как бронзовые статуи, не унижаясь до объяснений своего праздника непослушания. Видимо, ушлые ангелочки прекрасно отдавали себе отчёт, что вот прямо сейчас никакого наказания не последует, а потом… так это ещё когда будет? Может, мама десять раз передумает, правда?

– Я вас услышал, хоть, к сожалению, понял не всё. Если вы хотели применить золотую струну Орфея как некое оружие против гипотетических врагов, то зачем же отдавать его госпоже Аванесян?

– Как он меня назвал? – вскинув брови, удивилась Геката, но все дружно сделали вид, будто бы никто не услышал вопроса.

– Проблема в том, что я не в силах использовать струну, – сквозь зубы признала Мила, отводя взгляд. – Орфей, между прочим, был не только величайший музыкант, но ещё и махровый сексист! Он запрещал играть свои мелодии женщинам! По сей день арфа, инструмент, названный его именем, – один из самых травмоопасных: бедные исполнительницы на концертах буквально режут себе пальцы в кровь о стальные струны…

– Тем более не понимаю, – окончательно запутался я, – ведь Геката тоже женщина, так смысл отдавать струну ей?

– Всё просто, – ответила мне хозяйка дома, – я единственная, кто может обратить её в деньги. А покупатели на такой товар всегда найдутся. Они уже тут…

Я повернул голову: из тёмного коридора с картинами, изображающими ночь, шла длинная колонна Теней. Нет, это были не люди, а безмолвные, безглазые, бесформенные, плотные сгустки тьмы под два метра ростом, суровые и нагоняющие жути.

Мои друзья заметно побледнели, словно увидели давнишних врагов, ещё со времён создания мира. Да, спектакли госпожи Аванесян с каждым разом выходили на всё более и более высокий уровень спецэффектов, этого невозможно было не признать. Для подобных доморощенных театров у моря – крутизна запредельная…

Тени встали у камина, демонстрируя полное презрение к висящим сверху мечам.

– Пожирательница не захотела быть лично? – ни к кому не обращаясь, несколько разочарованно спросила у вечности черноволосая девушка. – Но она передала плату?

– Да, – прошелестело в воздухе, – она обещает тебе жизнь.

– Мы договаривались об оплате семью тоннами серебра.

– Дремлющая передумала. Мы заберём струну силой. Ночь никогда не сможет противостоять Тени, ибо нас больше и мы владеем миром в любое время суток.

– Александр, а вы когда-нибудь в детстве дрались палками? – обернулась ко мне Геката. – Сделайте милость, избавьте мой дом от этих невеж.

Я не сразу понял, что она имеет в виду, когда девушка вытянула из рукава тонкую золотую нить и протянула мне. Коснувшись моей ладони, струна вдруг превратилась в метровую палку, толстую, тяжёлую, но без сучков. Это был именно тот случай, когда лично меня не надо было просить дважды…

– А-а, порубаю в колбасу, бесово племя! – проорал я не свои слова и не своим голосом, вскакивая на ноги.

Сверху рухнуло пять мечей. Один – прямо туда, откуда я только что встал, другой царапнул львиные лапы кресла Денисыча, остальные три чудом никого не задели. Чёрные Тени медленно обернулись в мою сторону.

– Человек, ты умрёшь от единого нашего дыхания…

– Держись, бро! – мой пьяненький друг освобо-дил правую руку и кинул под ноги (если так можно выразиться) Теням красную амфору. Та разлетелась в брызги…

– Хана агрессорам, подавитесь оливковым маслом, скотиняки нерусские!

Не знаю, о чём он думал, но да, к моему полному удивлению, Тени вдруг заскользили, натыкаясь друг на друга, падая и перемешиваясь в единую аморфную массу. Пусть и довольно большую, но совершенно беспомощную.

– Руби, друг мой! Не предавай славу древних героев, не боящихся гнева самих богов, но идущих на смерть как на встречу к любимой женщине!

Два меча полетели вниз, и один оставил длинную неглубокую царапину на левом виске Земнова.

– Я первая вас поцелую, только не сдавайтесь!

На крик Светланы Гребневой сорвалось аж шесть мечей в разных концах. Дине изрядно обкорнало волосы, собранные в хвост, а самой Афродите Таврической разрезало оранжевое платье в трёх местах. Как яростно она материлась, можно было понять только по беззвучно шевелящимся губам…

– Аря-ря-а!

Геката хлопала в ладоши, мечи падали и падали, два добермана визжали в обнимку, а меня уже несло по полной программе. Золотая струна Орфея, превратившись в свежеоструганную палку, сжигала Тени одним своим касанием, а при размашистом ударе я разрубал двоих-троих-четверых напрочь, как современные казаки рубят пластиковые бутылки с водой. Раз уж мы здесь в компьютерной игре, то и сражаться нужно без жалости!

Я аккуратно обходил вокруг Денисыча «масло» и махал золотой струной от плеча. Тени умирали без визга, пытаясь обойти меня справа и слева, но мне удавалось остановить их прежде, чем они хотя бы протягивали в мою сторону свои тёмные щупальца. Рубилово и махалово шло по лучшим традициям Майнкрафта. Я никого не щадил, они лезли под каждый удар! Все…

В смысле, что через пять-десять минут ни одной Тени не осталось, только лужа оливкового масла, обильно засыпанная чёрным пеплом. Вроде как именно это и принято называть победой, нет? Не знаю, не уверен. Хотя бы потому, что, когда я отдышался, все мои товарищи по-прежнему сидели прикованными в креслах. Я повернулся к Гекате, держа золотую палку на замахе…

– Возможно, сейчас стоит освободить моих друзей?

– Надеюсь, это не угроза?

– О, разумеется нет! И я даже готов вернуть вам купленную вами струну, если вы всех нас отпустите.

– Ах, Александр, – томно и сладко потягиваясь, вздохнула Геката. – Поверьте, струна будет моей в любом случае. Но сейчас важно не это. Важнее всего то, что вы вновь проявили себя настоящим мужчиной. Право, я горжусь вами, и если вдруг у вас будет свободное время, то, быть может, я могла бы с вами…

– Он уже зарезервирован в «Херсонесе»! – холодно объявила Мила Эдуардовна.

– Так что становись в очередь, – бесстрашно добавила красавица Гребнева.

И надо признать, никто не пытался их опровергнуть. По одному щелчку пальцев госпожи Аванесян дубовые кресла разжали безжалостные объятия. Герман, игнорируя кровь на лице, кинулся ко мне, успев подставить плечо, а я поплыл, фактически едва не рухнув в обморок, поскольку переоценил свои физические и эмоциональные силы.

Светлана, сияя эффектными разрезами на платье во всех местах, встала нос к носу с поднявшейся Милой, они обе выпустили струйки пара сквозь зубы и, не сказав друг другу ни слова, начали собираться на выход. Доберманы наконец-то разомкнули объятья и вновь попытались изобразить двух страшно грозных псов. Львы пустыни, честное слово…

Геката протянула ладонь в мою сторону, и боевая палка, уложившая десятки Теней, золотой нитью выскользнула из моей руки, обвившись на запястье хозяйки дома. Да, просто так забрать дар Орфея вряд ли получится. Его можно найти, получить в подарок, в конце концов, купить, но никак не украсть и не забрать силой.

Ладно, это уже не моего ума дело, пусть такими вопросами занимается Феоктист Эдуардович. Он директор, ему виднее. В конце концов, его сестрица тоже не воровала струну, а просто забрала своё – ведь, являясь соучредительницей музея, она имела полное право на любую вещь, находящуюся в наших витринах. Точно так же золотую нить мог взять любой из нас, мы все имеем возможность трогать раритеты, так как сами же их и добываем. Как говорится, Homines quo plura habent, eo cupiunt ampliora![16]

Мы вышли, высоко подняв головы, словно герои Троянской войны! Госпожа Аванесян сопровождала нас до самых дверей, что, как я понимаю, было высокой степенью почёта и уважения. Мила с доберманами осталась в доме, а честно дожидавшийся в ночи хоть какого-нибудь результата водила Арсен активно восхищался нами всю дорогу до музея, не закрывая зубастого рта:

– Александр, ты что там творил, э? Почему из всех труб вонючий дым шёл, кого спалили? Зачем спрашиваю? Не подумай плохого, если ты что-то там сделал и живым выбрался, значит, всё равно молодец! Джигит! Э-э, уважаю! Афродита, любовь моя, ты сейчас просто восхитительна! Нет, не так! Восхитительна ты всегда, но с такими разрезами… э-э умопомрачительна просто, да?! Герман, у тебя кровь идёт! На влажную салфетку, приложи. Брился неаккуратно, э? Вот поэтому я вообще не бреюсь! Отросла щетина, я зажигалку в одну руку беру, мокрое полотенце в другую, поджигаю и… ай! Больно бывает, да, зато не порежешься, э! Денисыч, ты опять пьёшь? Как я тебе завидую, приятель, кто бы знал… Нам днём за рулём пить нельзя, вечером тоже нельзя, если утром на работу, когда вообще пить, раз всегда работа?! Будь другом, отложи для меня одну бутылочку красного, будет выходной, я… вот честно… в одно горло… сам… хоть раз… э-э!

Мы все молчали, категорически и единодушно не вступая в разговор даже на уровне кивания. Ночная поездка на такси по Севастополю имеет свои плюсы в том, что машин относительно немного, пробок нет и можно любоваться старыми зданиями, красиво подсвеченными жёлтыми фонарями. С этой стороны таинственный город русской славы открывается совершенно иначе и заманивает другими красками…

Ушлый водила сразу просёк, что мы никуда не торопимся, а наоборот, хотим успокоить нервы, поэтому возил нас в районе порта, показывал площадь адмирала Нахимова, раскатывал по улочкам, выложенным брусчаткой, выруливал к Морскому музею, потом вокруг парка и в целом развлекал нас как мог. Он хороший человек, думал я, надеясь, что Арсен старается не ради денег, но когда на счётчике вышла общая сумма…

– Ни копейки ему не плати, – перехватила меня за плечо возмущённая Гребнева, а наш великан-зожник просто сунул под кривой нос таксиста кулак размером с его же голову.

– Пять тысяч! Слов нет, да? Что там эта компьютерная система творит, э-э? Смотрите, как меня подставляет! Пятьсот рублей, пожалуйста, и я ещё сдачи дам, двести. Что, триста? Ладно, ладно, пока не стало четыреста – вот! Спасибо, что пользуетесь моей машиной, э? Хороших вам снов!

По-моему, он ещё добавил «скупердяи», но никто из нас и виду не подал, будто бы хоть что-то услышал. Мы все были слишком вымотаны, для того чтобы ещё тратить время и силы на разборки с весёлым водилой, как и вся их активная братия зацикленном на сезонном обдирании клиента.

И тут ещё надо признать, что Арсен хотя бы был со всеми нами знаком, так что с ним по-любому можно было договориться и вовсе без денег. Ну, в смысле в долг, под расчёт с начальством…

Думаю, в «Херсонес» мы вернулись часам к трём ночи. Может, чуть позже. На часы я не смотрел. Никто не хотел спать, наоборот, даже не заходя в свои комнаты, мы в дружном порыве расселись за прохладным мраморным столом, Диня выставил вино, а зевающий Сосо, ворча, вынес бокалы, холодное отварное мясо, белый хлеб, чёрные маслины и блюдо переспелых слив.

Первый тост был вообще без слов. Просто за то, что мы все живы, все вернулись и, самое главное, выяснили личность того, кто продал струну. Хотя, наверное, правильнее будет говорить: «той, что продала…»? После первого бокала, который традиционно никто не закусывал, потихоньку, не спеша, крайне деликатно мы начали разговаривать.

Какие у кого планы? Как мне золотая струна в руке? Что и кто или кто и что намерен делать завтра? У каждого ещё оставались якобы недописанные отчёты, незаконченные доклады, нераспечатанная почта и нереализованные планы. Хотя по большому счёту всех нас волновал один лишь вопрос, касаться которого мы почему-то не хотели: кто осмелится утром доложить шефу, что в исчезновении золотой струны Орфея виновата его любимая сестра?

Герман считал, что доложить должна Гребнева. Она с директором в некотором родстве, её он не уволит по-любому. В свою очередь Светлана была уверена, что говорить с начальством о таких вещах на трезвую голову не стоит. А вот пьяненький Денисыч что бы ни ляпнул – с него как с гуся вода. Но наш полиглот вовремя припомнил, как пару раз Феоктист Эдуардович пребывал в состоянии бешеного гнева, и тогда только физическая мощь Земнова была способна удержать бушующее начальство!

Короче, в конце концов взгляды трёх сотрудников вдруг начали сходиться на мне. Ну вот, начинается…

– Что с тобой, милый?

– Ничего.

– Я же вижу, что тебе плохо.

– Ерунда, я просто нахожусь в состоянии лёгкой депрессии с небольшим уклоном в массовое самоубийство.

– Какое «массовое», нас с тобой всего двое в одном теле?

– Почему сразу нет?! Я хотел бы взорвать весь этот город, уничтожив его навеки, если бы только была гарантия, что моя смерть не будет напрасной…

– Очень интересно. И в чём же, так сказать, коэффициент полезного действия твоего апокалипсиса?

– В общем пожаре сгорит твой любимчик Грин.

– Ну, во-первых, сгорю я сама, поскольку мы едины. Во-вторых, с чего ты взял, что этот навязчивый специалист по истории искусств мой любимчик? И в-третьих, а не поздно ли ты вообще спохватился меня ревновать, милый?!

– Начну с конца.

– Тебе так привычнее – всё начинать с конца.

– Не перебивай, пожалуйста.

– Всё, всё, молчу…

– В-третьих, я всегда тебя ревновал, но не каждый же раз это показывать? Во-вторых, когда Грин безжалостно избивал невинных слуг Её Величества Пожирательницы Теней, твоя половина рта улыбалась. И во-первых, я ищу способ как-то сохранить твою жизнь, потому что всё ещё на что-то надеюсь…

– На помощь психолога?

– На возрождение твоих чувств!

– О-оу, кто бы знал, как мне иногда хочется тебе врезать…

– Разве ты не радовалась очередной победе проклятого Грина? Я видел это… я знаю, твои слова о любви ничего не стоят, ты думаешь о нём, когда ласкаешь меня! Ты…

– Мне всё-таки придётся врезать!

– Ха, думаешь, твоя пощёчина заставит меня замолчать?

– Дорогой, я умею бить и в другое место…

– Упс… ой, мамочки-и, туда же нельзя-я! Как больно-то…

– А главное, как действенно, да?

– Да…

– И ты уже больше не ревнуешь?

– Нет…

…Не уверен, что в ту ночь мы вообще спали. То есть, кажется, я только-только не раздеваясь рухнул в кровать на рассвете, как был тут же поднят вновь, едва коснувшись головой подушки. Меня разбудил Денисыч, покачивающийся, как одуванчик на ветру, а в дверях уже стояли Герман и Светлана.

– П-подъем, бро! Шеф тя ждёт с докл-длк-доклад…дм! Какое длин-ное, плоха выг-варима-ае слово, да? Ну пшли уже!

– У меня есть две минуты на умыться?

– Нет, – отрицательно помотали головами все трое.

Короче, как они меня подняли, так и потащили в кабинет директора. Не очень помню, о чём там мы вчера договорились в саду, но походу расписывать наш ночной визит к госпоже Аванесян придётся именно мне. Причём если я прекрасно помню, как с шутками, прибаутками, смехом мы шли по коридору, то вот куда они все резко исчезли, когда я вошёл к шефу, – непонятно…

– Грин? Заходите! У вас ко мне дело? Я весь внимание…

Феоктист Эдуардович сидел за столом, копошась в каких-то сметах, а напротив него как ни в чём не бывало расположилась его сестра. На этот раз она, что удивительно, была одета в длинное белое платье, украшенное по подолу вышитыми голубыми цветами. Выражение лица – самое смиренное и кроткое, как у Золушки.

Кстати, а вот верных доберманов рядом с ней не было. Склонен предполагать, что они наказаны за вчерашнее. То есть за то, что им было приказано меня «кусь!», а они, наоборот, «лизь!».

– Грин, я вас слушаю. Если дело важное, то можно без гекзаметра.

– Я насчёт… – мне с трудом удалось сглотнуть, – той струны Орфея, что была украдена…

– Ах, это? Я в курсе, она находится у Гекаты. Мила мне всё рассказала.

– В смысле?

– Не понимаю вас, – директор впервые оторвался от бумаг и уставился на меня сквозь тёмные очки. – Мила выяснила, что струну украла Геката. Той удалось проникнуть на нашу территорию, спустившись по лестнице лунного луча. Наслав на Германа Земнова крепчайший сон, она обыскала его комнату и по золотому свечению обнаружила дар Орфея. После чего дважды пыталась её продать, но сейчас мы ведём переговоры о возвращении струны в наш музей. Кстати, сообщите это остальным сотрудникам, они будут рады.

– Минуточку, – меня вдруг начало клинить от столь бессовестного вранья. – Что за ерунда с лунной лестницей? Герман воевал, он очень чутко спит, а когда оставляет раритеты у себя на ночь, то и вовсе глаз не смыкает!

– О чём вы?

– О том, что ваша сестра не рассказала вам, как именно она украла струну для Гекаты!

– Мила? – Феоктист Эдуардович ошеломлённо обернулся в её сторону.

Она даже бровью не повела. Просто пожала плечиками и, скосив на меня глаза, залихватски щёлкнула себя пальцами по горлу слева. Весьма характерный жест, если вы понимаете, о чём речь. Шеф, например, понял сразу:

– Вы пили вчера вечером? Чего я спрашиваю, конечно да. А позавчера? Та-ак…

– Мы в Крыму, здесь все пьют вино.

– Не надо читать мне мои же проповеди, Грин! – директор нашего «Херсонеса» театрально всплеснул руками. – Мила, сестричка, прости, я давно должен был это прекратить. Ты была совершенно права: ежедневные возлияния во славу музея или нового поступления, победы в конкурентной борьбе, возвращения того, что считалось утерянным, дня памяти старика Гомера, первого издания «Илиады» в Советском Союзе, плохого настроения, хороших новостей и все прочие, несомненно важные поводы для пьянки, будут пресекаться жёстко и бескомпромиссно, вплоть до лишения премий!

– Мы два дня, вернее две ночи, ходили в дом Гекаты и…

– Вы путаетесь даже в самых простых словах! Александр, я попрошу вас выйти, – Феоктист Эдуардович немножечко привстал из-за стола, указывая мне пальцем на дверь. – И я бы категорически рекомендовал вам извиниться перед моей сестрой за всё, что вы тут нагородили. Как проспитесь и протрезвеете, разумеется…

Чего мне стоило не хлопнуть дверью на выходе, кто бы знал?! Мудрые греки говорили в подобных случаях: Amicus Plato, sed magis amica veritas![17], но почему-то именно сейчас это не особенно утешало. Хотя, конечно, сразу становилось понятным, почему наши ребята выставили размахивать героическим знаменем революции именно меня, а не пошли доказывать свою правоту всем коллективом. Ясно же, что подобные разборки уже имели место быть и кончились не в пользу рядовых сотрудников.

Злой, обиженный на всех и вся, я долго шёл, ругаясь шёпотом на латыни. Опасности заблудиться не было, всегда достаточно прочесть пару раз считалочку Ариадны – и вот ты уже на правильном маршруте, с максимально короткой дорогой до нужной точки. Ничего сложного, зато можно успокоить нервы яростным топаньем по пустым коридорам.

Да, оно реально помогает, уж поверьте!

Я начал приходить в себя примерно минут через пятнадцать-двадцать, когда дыхание выровнялось и уже не так сильно хотелось всех убить. Дизайн коридоров оставался почти неизменным, но пол под ногами теперь был выложен обычными кирпичами, лампы дневного света казались чуть более тусклыми, но самое главное, из-за чего я, собственно, тормознулся, – это едкий мускусный запах…

– Что за серпентарий?

За поворотом открылась двухметровая секция, где за витринным стеклом ползала толстая чёрная змея длиной, наверное, метра в полтора. При виде меня она встала на хвост и злобно зашипела. Я не придумал ничего умнее, как зашипеть в ответ. Так эта гадина ползучая, почти как в фильме про Гарри Поттера, сделала вид, будто бы моё шипение смертельно оскорбило её маму, десяток сестёр, бабушку и прадедушку в сорок восьмом яйце, после чего мощно ударила мордой в стекло.

Которое вдруг легко пошло трещинами…

Абсолютно не понимая, что тут вообще происходит, я бегло осмотрелся, приметив у края вольера ведро с песком, веник и металлический совок с длинной ручкой. А когда после второго удара стекло посыпалось уже в мою сторону, то выбора у меня оставалось, считай, никакого.

Эта чёрная тварь просунула башку сквозь пробитую дыру и уставилась на меня немигающим взглядом. В её глазах можно было прочесть всего одно слово – «смерть!» И знаете, вот в том моём настроении оно меня совершенно не устраивало…

– Предупреждаю, я буду защищаться.

Змея игнорировала мои предупреждения и раззявила на меня пасть, полную иглообразных зубов. Никогда не видел ничего подобного ни в одном учебнике зоологии, а я не пропускал уроков в школе. Когда она бросилась, целя мне в лицо, совок в моей руке буквально ожил, на один взмах отрубая голову агрессивной гадине. Я только успел выдохнуть, как…

– Эй, так не бывает!

Труп змеи зашевелился, а из кровавой раны выползли сразу две головы. Мышечная память сработала быстрее, чем я осознал, что, собственно, творю. Пара взмахов совком – и количество голов на полу увеличилось до трёх. Но, как вдруг оказалось, это было только начало…

– Нечестно! – заорал я через несколько минут, стоя едва ли не по щиколотку в крови и слизи, а на меня шипело уже не менее трёх десятков оскаленных пастей.

Лернейская гидра! Тут уж руби не руби, а она прёт в геометрической прогрессии по принципу: бесконечность не предел. На каком-то этапе мне действительно стало страшно…

– Гер-ма-ан!

– Я здесь, друг мой, – как он появился рядом, я не знаю, наверное, чудо. – Замри и не шевелись, мне нужно всего пару шагов и…

Пока я, послушно зажмурившись, стоял столбом, а многоголовая гадина из греческих мифов тянула ко мне раздвоенные языки, он что-то нащупал с внутренней стороны витрины и ткнул этим предметом в основание всех шей твари. Раздался треск, сверкнули зелёные искры, а потом злобное пресмыкающееся, свинтив головы в один узел, глухо рухнуло на пол.

– Электрошокер? – сдавленно пискнул я.

– Надёжная вещь, – важно согласился наш великан. – Есть случаи, когда обездвижить врага безопаснее, чем его убить. Помоги мне отнести тело обратно за стекло.

Учитывая, что там уже была изрядная дыра, Герман в один могучий удар кулаком расхреначил остатки витрины в брызги. Мы уложили всё ещё живую гидру на песочек, потом Земнов потянул рычаг слева, и сверху упала плотная кованая решётка. Змея могла бы сквозь неё проползти, но только не та, что имеет десятки голов. Так что тут уж всё надёжно.

– Ты не пострадал?

– Нет, спасибо. А вот эта гадина, она что, реально та самая гидра?!

– Конечно, – серьёзно согласился он.

Врал, разумеется. Но пусть, я был не в том состоянии, чтобы прямо сейчас докапываться до какой-то там правды. Мы вышли к саду за две-три минуты, но я сначала отправился в душ. Надо было хорошенько отмыться от крови, грязи и слизи, чтобы выйти к общему завтраку в более-менее пристойном виде. Тут без вариантов: я выглядел как канадский китобой после разделки туши…

Кстати, наш знаток мрамора и бронзы, на котором любые царапины, порезы или раны заживали в течение часа-двух, сам принёс мне полотенце. Переодеваться я собирался уже у себя в комнате. Денисыча не было, но, судя по смятой постели, пока я бодался с начальством, он успел неслабо придремнуть. Это вполне в его стиле. Хотя, по совести, и сама комната была в его же единоличном пользовании до моего зачисления в штат.

В общем, когда я, отмывшийся и переодевшийся в длинную белую простыню (а всё остальное ещё не сдавалось в стирку!), вышел в сад, меня категорически приветствовали поднятием бокалов все члены нашего маленького, но очень героического коллектива:

– За Александра, защитника мужей! Героя, не убоявшегося ни гнева шефа, ни злобных пастей гидры! Где его вино?

Естественно, как вы понимаете, мне пришлось всех обломать грядущими перспективами. Наш Феоктист Эдуардович не поверил ни одному моему слову, фактически даже не выслушав. Коварная Мила полностью контролирует старшего брата, и в плане информации он просто ест из её рук. Пробиться к его разуму совершенно невозможно, да и, более того, он пообещал всесторонние репрессии всем и каждому, кто только попытается «оболгать» его нежно любимую сестрицу.

– Нам же всем за мой одиночный демарш грозит полный запрет на алкоголь в рабочее время. Простите…

– Не, а чё, бро? Звучит как тост! – Три хрустальных бокала звякнули друг о друга в едином порыве. Я не успел…

Ну а потом мы закусили, выпили ещё под яичницу с помидорами и болгарским перцем, а потом я в деталях пересказал всю нашу короткую беседу в директорском кабинете. От начала до конца, в лицах, интонациях и деталях. Полностью по сюжету, с чего начали и чем закончили.

Светлана ахала, охала, прижимаясь ко мне, якобы случайно толкаясь то круглым бедром, то упругой грудью. Диня разливал всем и всё, особенно упирая на то, как, получается, бесстыдно вела себя Мила. Ведь она знала правду, но, будучи актрисой от бога, без малейших сомнений, открыто и беззастенчиво врала в лицо собственному брату!

Как такое возможно? Вот он бы никогда не позволил себе обмануть своего зёму и бро! Значит, спать на моей кровати, жрать мои бутерброды, ходить в туалет в моих тапках, натягивать мои футболки – чисто чтоб померить – нам запросто! Но врать, упаси его небеса, – это же просто невозможно…

Только сейчас я заметил длинный пластырь телесного цвета на виске у нашего великана. Всё-таки он серьёзно пострадал вчера, хотя, как сам говорил, любые раны на нём заживали быстрее, чем на собаке. Я как-то даже поинтересовался, что он использует для лечения – йод, перекись, эплан, левомеколь. Герман жутко смутился и сказал, что ему лучше всего помогает ледяная вода из фонтана. Лично он считает её целительной, и оно работает.

…Наверное, мы засиделись. Время позднего завтрака плавно переходило к раннему обеду. Хромой Сосо дважды менял блюдо со свежими фруктами и вновь нарезал хлеб, а мы всё болтали и болтали, но не могли наговориться. Нам не хватало ни дыхания, ни эмоций, ни времени…

Мы вспоминали вчерашний поход к госпоже Аванесян, хотя большинство называло её просто Гекатой. Денисыч весьма скромно отзывался о своём подвиге, словно не желая признавать, что в его знаменитой холщовой сумке кроме вина вдруг могло оказаться и оливковое масло. Ибо это непорядок! Вдруг ещё там найдутся творог и сыр?

Золотоволосая красавица Гребнева дважды сетовала на разорванное-разрубленное-порезанное безвозвратно утраченное совершенно новое платье, которое она, между нами, надела в первый раз и специально для меня, а теперь этим лоскутьям место только на мусорке. И то лишь если какие-нибудь крымские цыгане не побрезгуют его забрать, а они после возвращения полуострова стали такие привередливые-е…

Как по мне, так было немножечко странно, что господин директор до сих пор не замечает, чем занят коллектив его музейного комплекса. Вроде бы видеокамерами мы обеспечены по полной, и это важный элемент работы любого нормального офиса, не то что музея…

– Стоп. У нас же есть видеозаписи всего происходящего, так?

– Прокомментируй, бро…

– Я о том, что если записи есть, то на них наверняка найдётся картинка, как Мила Эдуардовна проникает ночью в комнату к Герману!

– Александр, у нас с ней ничего не было! Я бы запомнил, но…

– Герман, плюнь, я не об этом! Я про то, что где-то есть запись, как она тырит у тебя струну Орфея, и этому директор не сможет не поверить.

Мы, трое мужчин, нервно переглянулись друг с другом и единодушно признали, что да, такое возможно.

– Но это сработало бы, если б камеры были у нас в комнатах, – осадила нас умничка Гребнева. – Да кто бы только посмел записывать на видео, как я стринги переодеваю!

Тут она нас уделала, один – ноль.

– Но наверняка в коридоре есть?

– Там, где я хожу в душ голой?

Два – ноль, вчистую. Как оказалось, камеры стояли лишь по периметру, вдоль ограды и, возможно, в кабинете директора. Фактически, если подумать, можно было бы попросить его посмотреть записи, но смысл? Если струну забрала Мила, то ей вовсе не требовалось, задрав подол, перелезать через забор ночью. Она прекрасно вышла бы через дверь утром, не вызывая ни у кого ни малейшего подозрения.

Да и Феоктист Эдуардович предпочитал незапятнанное состояние рассудка, при котором его сестрица оказывалась способна одним пожиманием плеч развернуть ситуацию в свою пользу. Так что в чистом остатке получалось уже три – ноль. И пусть никому из нас не хотелось признавать поражение, но кто спрашивает мнение проигравших?

– Ну вот чего они добились, уничтожив Тени?

– О, дорогой, всего одного, но крайне важного момента.

– Ослабили наши силы? Так это весьма условно, знаешь ли…

– Знаю. Но цель Гекаты была в другом – заставить Её Дремлющее Величество проявить интерес к массовой гибели своих слуг. Так вот именно этого она добилась.

– Чужими руками?

– Разумеется. Но разве не в этом состоит искусство войны?

– Тогда я не понимаю её цели…

– Милый, всё просто: если эти благородные дурачки из «Херсонеса» и Владычица Пирамид уничтожат друг друга, то не только ночь в этом городе будет принадлежать Гекате.

– Но это вряд ли. Мы оба знаем, что тот же «Херсо-нес» живёт не за счёт продажи билетиков в музей, поэтому стереть их с карты невозможно. Равно как и взорвать древние пирамиды на дне моря в кривой от Севастополя до Ялты. Это не только обрушит экосистему целого региона, но ещё и вызовет цепную реакцию во всём мире.

– Ты возбуждаешь меня, когда говоришь умные слова – «экосистема», «цепная реакция»… Говори так ещё!

– Просто я хочу понять, что будем делать мы, находясь между молотом и наковальней. Владычица Теней легко создаст себе других слуг, но я не готов за неё умирать. Это вообще не моя война.

– Почему же? Самим своим рождением мы обязаны ей.

– О да! Она создавала вселенные, походя рождала детей, уничтожала их же, бросалась из крайности в крайность, развязывая никому не нужные битвы с богами, обиделась на всех и вся, закрылась от мира и даже не замечала, что мы, в отличие от неё, можем хотеть жить!

– Что ты со мной делаешь! Продолжай…

– Жить своей жизнью, а не капризами и аппетитами Владычицы теней. Наш век на земле и без того краток, а путь предопределён. Да, я могу убивать людей, а уж одного так вообще просто разорвал бы на месте, но это локальный конфликт интересов. А если кто-то разбудит Дремлющую…

– Разве мы сами не собирались это сделать?

– Мы были глупы и самонадеянны. Но нам повезло вовремя остановиться, если же Геката продолжит убийство Теней, то победителей в грядущей битве просто не будет. Ни с какой из сторон. Да, я никогда не был за мир во всём мире, но я также не хочу умирать, потому что…

– Ты слишком разволновался милый, моё возбуждение падает.

– …потому что со смертью я навеки потеряю тебя. Во всех смыслах – физически, духовно, эмпирически, гастрономически, экзистенциально, философически, параллельно, перпендикулярно, анатомически. Ты возбудилась?

– Да-а!

– Я старался…

…Мы так и не пришли ни к какому решению. Настроение у всех было подавленное. Поэтому оказались вынуждены тупо разойтись по своим комнатам и заняться собственными делами. Герман вспомнил о необходимости вычитки доклада для британского научного журнала. А поскольку текст должен быть предоставлен в редакцию на английском, то Денисыча он просто унёс под мышкой.

Гребнева никому ничего не объясняла, но, опустив глаза, ушла раньше всех нас. Я порывался было её проводить, но она отрицательно покачала головой: не сейчас и не сегодня.

Что ж, мне, наверное, стоило бы остаться в саду на свежем воздухе, но стадное чувство никто не отменял: я прикрыл дверь в своей комнате, сел за стол и открыл блокнот. Этому простенькому приёму научили ещё на первом курсе: не знаешь что делать – рисуй! Оно всегда срабатывает.

Я пытался изобразить по памяти те Тени, которых бил струной Орфея, но вышло не очень. Потом рисовал доберманов, они всегда очень графичны и эмоциональны. С третьего раза, кажется, что-то там стало получаться. Ещё нарисовал портрет Светланы, хотя она каждый раз выходила у меня по-разному, как будто мне позировали разные девушки.

Греческий профиль великана Земнова начал и бросил: не то и не так. Тем более что я уже рисовал похожее. Потом проверил смартфон, писем там не было, непринятых звонков тоже. Даже родной Сбербанк не стал заваливать предложениями кредита, словно бы резко потеряв финансовый интерес к моей личности. Как так-то?

На минуту я даже ощутил укол горького разочарования: мне некуда было идти, кроме музея, я нигде не завёл друзей. Ну это если, конечно, не считать Гекату Аванесян, водителя Арсена и его знакомую чебуречницу Манану. А не попросить ли разрешения у шефа и махнуть на такси за чебуреками? Да нет. Не хочу я его ни о чём просить после такого разговора…

А потом в дверь постучали, и на пороге нарисовалась Мила:

– Нам надо поговорить.

Я вежливо встал ей навстречу, но она, сделав пару шагов, закинула руки мне на плечи и, прижавшись всем телом, горячо зашептала:

– Вы глупо себя ведёте. Зачем вмешивать в наши дела моего наивного братца? Ваши друзья предали и подставили вас, ведь никто из них не захотел идти на конфликт. Вас снова вытолкали в первые ряды, и они всегда будут так поступать. Не доверяйте им! Мир меняется, он всегда был изменчив, но выживает лишь тот, кто вовремя успел сделать ставку на правильные ориентиры. А они часто таятся в тени…

Я молчал. Мне нечего было ей ответить, и даже тот факт, что ко мне откровенно липла молодая и весьма симпатичная девушка, не вызывал ни капли вожделения. И она это почувствовала, презрительно отстранившись:

– Подумайте ещё раз. Я никуда вас не тороплю. Мы, девочки, умеем ждать. Но ради ваших принципов, ради вашей семьи и близких не становитесь у меня на пути…

Если следовать правилам кинематографа, то я в свою очередь, наверное, должен был бы низким голосом спросить: «Это угроза?» Возможно, и стоило, но такая хорошая мысль пришла в мою голову, уже когда за Милой Эдуардовной захлопнулась дверь.

Ладно, переживу. Тем более что практически в тот же момент на пороге возникла обворожительная Светлана в коротком красном сарафане.

– Я видела, как эта стерлядь стриженая выходила из вашей комнаты! Она к вам приставала?

– Не так чтоб слишком, – не рискнул врать я. – Пыталась обниматься, но ничего большего.

– Ага, конечно! О чём вы говорили? Когда следующее свидание?

– Она… как бы так выразиться…

– Прямым текстом! – подсказала Гребнева, сдвинув брови.

– Я глупо себя веду. Директор не поможет. Меня предали друзья. И не надо стоять у неё на пути. Всё.

– Куда она пошла?

– Не знаю, вроде направо по коридору.

– Догоню – убью…

Наша Афродита толкнула меня в глубь комнаты, захлопнула дверь и ринулась в погоню. Когда я вышел посмотреть, её уже нигде не было. Зато откуда-то сбоку, на уровне моего колена, раздался знакомый голосок:

– Саня, зёма, бро… как я нажра… назюзга… накидался, короч… да?!

Пришлось ловить его под мышки и ставить на ноги, Диню неслабо штормило…

– Чё тут было-то? Милка-а при-шла, ушла, Свет-ка пр-шла, ушла, чё у тя за пр-блемы?

– Походу проблемы у нас всех, – задумчиво пробормотал я. – Пошли к Герману, не хочу пересказывать одно и то же по несколько раз.

Ну, как вы понимаете, нашего нетрезвого товарища мне пришлось тащить на своём горбу, самостоятельно переставлять ноги он был не в состоянии. Земнов дверь не запирал, легко поймал у меня с рук тощего Денисыча и перенёс его на свою койку. Я же коротко, лаконично, как любили греческие военные, доложил о визите Милы и о том, что Гребнева обещала её убить. Надеюсь, в фигуральном смысле…

– Не-е, Светка, она сло-во держит! Обещала убить – уб-бьёт! Думаешь, пщему у неё любовники не з-задерживаются? Один косяк – за шею хвать и хрусть, пополам! Хрусть, пополам!

– Читал Булгакова? – на раз просёк я.

Трезвеющий Диня самодовольно ухмыльнулся. Герман меж тем молча полез под кровать, вытащил армейский рюкзак, достал из него видавший виды бронежилет, кожаные перчатки без пальцев, чёрный тактический нож в защитных ножнах и запылённые берцы. На мой многозначительный взгляд он без улыбки ответил, что Светлану и Милу оставлять наедине нельзя, дело может кончиться весьма неприятно.

А уж если они обе схлестнулись на одном мужчине, то вообще катастрофа! И совершенно не важно, что я тут ни при чём, у женщин свои взгляды на подобные игры, они мне потом объявят, чья я добыча и чей приз. Разумеется, я не очень понимал, для чего нашему великану защита и оружие, но быстренько сбегал к себе, взял туристический раскладной ножик и тот самый пятак, что был подарен Моремановым.

Зачем? Да поди разбери! Тогда я и думать не мог, что эта монета способна спасти жизнь, причём не одну…

В общем, минут через десять мы, трое мужчин, ринулись в погоню. Впереди шёл Герман, по его словам, он знал дорогу, потому что Мила могла пойти лишь одним маршрутом, здесь его называли «тропа ренегата». Земнов отмалчивался, но наш спец по языкам и наречиям тихо намекнул, что этим путём ушёл один из бывших искусствоведов музея. И да, я отлично помнил имя этого гада!

Мы бежали лёгкой рысью, наверное, с километр, не меньше. Диня успел абсолютно протрезветь и даже ни разу не доставал нас по ходу глупыми вопросами. Великан Земнов по факту точно знал, куда могла направиться сестра директора и догоняющая её Светлана. И пусть я не так уж верил в её «мексиканскую ревность», но что обе девушки периодически конфликтуют по любому поводу, в «Херсонесе» знал каждый. Наверное, поэтому нам стоило поспешить…

Коридор становился всё более запутанным, разветвляясь на перекрёстках, потолок заметно опустился, так что Герману приходилось наклонять голову. Пол под ногами тоже изменился, после линолеумного покрытия пошёл выровненный бетон, затем булыжная мостовая, за ней битый кирпич, а дальше мы бежали просто по утоптанной земле. Ровно до тех пор, пока не упёрлись в вертикально стоящую стену воды. Серьёзно?

Коридор реально запирался изумрудной морской водой, снизу доверху. А перед ней прямо на земле белыми камушками было выложено всего одно слово, которое все мы поняли без перевода.

– Memento mori[18]… – тем не менее не удержался знаток всех языков и наречий. – Парни, можно мне пас? Не, так-то я – бессмертный! Но чёт вот не тянет каждый раз самому себе эту мантру доказывать.

Земнов, не тратя времени на разговоры, в своей привычной манере просто сунул кулак ему под нос. Диня принюхался, решил, что дело пахнет керосином, и первым встал на низкий старт. Я ничего не понял, но мой могучий друг так же молча указал на слабо различимые следы от дамских каблучков у самой стены. Получается, что следующий шаг они могли сделать лишь туда. Других вариантов по-любому не было. Я ещё хотел спросить, как можно войти в стену, если это не платформа Хогвартса, но…

– Аря-ря! – на манер моих сестричек заорал трезвый Денисыч и с разбега бросился головой вперёд.

Стена воды проглотила его без брызг или волнения, не издав даже чавкающего звука. Если когда-нибудь о нашем ЧВК будут снимать приключенческий фильм, то ответственной за спецэффекты надо нанимать Милу Эдуардовну в паре с Гекатой Аванесян. Они такое устраивают, что собственным глазам не веришь, мозг кипит, короче, дорогу профессионалам высочайшего уровня!

– Иди за мной, друг, и ничего не бойся, – впервые за весь день улыбнулся наш могучий специалист по мрамору и бронзе, спокойно шагая в стену. Она приняла и его.

– Как говорили древние… да ну вас всех в задницу! – ровно выдохнул я, отчаянно зажмуриваясь и прыгая вслед за исчезнувшими сотрудниками. И вынырнул в воде…

В том смысле, что я качался на морских волнах, а до берега было метров триста. Судя по размерам и подозрительно аккуратному, словно вычерченному линейкой по «золотому сечению», горному хребту, это был очень небольшой остров вулканического происхождения. Почему-то голубое солнце стояло в зените, но лишь светило, а не грело. Интересно, где это мы?

Денисыч и Герман показали себя отличными пловцами и покрыли уже половину этого расстояния. Мне ничего не оставалось, как классическим брассом их догонять. Вода казалась даже более плотной, чем у нас на Черноморье, и такого неестественно насыщенного синего цвета, что слепило глаза, но зато плыть было легко.

Когда я выбрался на берег, Денисыч уже раскупоривал очередную амфору. Странно, мне казалось, что во время нашей пробежки по коридору сумки у него на плече не было. Но вот он – факт! Герман отказался пить, я тоже, ну а сомелье-языковед ни у кого отродясь разрешения не спрашивал и в нашей насквозь промокшей компании тоже не нуждался.

– Что дальше?

– Отсюда ведёт лишь одна дорога, – мне указали на едва заметную галечную тропу.

– То есть вы оба считаете, что девушки пошли туда?

Диня согласно икнул, кивая головой влево. Там, на сером, как пепел, песке, было выведено сердце, пробитое стрелой, а под ними два отпечатка крупных собачьих лап. Совмещённый знак – сердце от Афродиты и стрела Артемиды. Девственница, вегетарианка, стреляет из лука, ходит с собаками. Типа я должен был уже догадаться, да?

– Ребята, могу спросить откровенно, а Мила Эдуардовна тоже богиня?

– Естественно, бро…

– Они реально туда пошли?!

– Да.

– Они самоубийцы?

– Не исключено.

– Но ведь сама Геката отказалась от похода к пирамидам?

– Естественно, она же не дура.

– Честно говоря, я думал, что они тоже кинут в топку одного Грина.

– Я тоже не ожидала, что они все туда попрутся.

– Хорошо ещё, без собаки.

– Да, Цербер остаётся зверем. Никогда не забуду, как он порвал тебя в прошлый раз.

– Просто напал из засады.

– Ага, конечно…

– Да плюнь! Ведь то, что происходит прямо сейчас, – это очередной и, быть может, последний шанс для всех нас!

– Нет.

– В смысле «нет»?

– Если Её Величество победит без нашего участия, она будет на эйфории, а значит, и не вспомнит того, что нас не было. Однако если мы будем рядом и она проиграет, то огребём по-любому, и наш конец предрешён.

– Ну, не знаю, не знаю…

– А я напомню тебе, как боги относятся к нам, титанам!

– Это было давно, и не факт, что правда, с тех пор многое изменилось.

– Милый, неужели ты до сих пор веришь, что их ЧВК «Херсонес» – это просто частный выставочный комплекс? Ты забыл, чем они занимаются? Тебе посчитать вслух, сколько наших «игрушек» они безжалостно переломали?

– То есть ты не пойдёшь.

– Нет, и тебя не пущу.

– Допустим.

– Мне не нравится твой тон.

– Потому что ты слишком хорошо меня знаешь.

– Нет, не надо! Не-е-т!

– Да-а…

…Мы постояли, быть может, минут пять, пока хоть как-то выжимали на себе одежду и осматривались по сторонам. За спиной море, впереди естественное каменное образование, до дрожи напоминающее пирамиды древних инков. Справа и слева ничего нет, словно бы пространство намеренно искривлялось, направляя любого непрошеного гостя лишь по одному, чётко утверждённому маршруту.

– Идём к пирамиде? – спросил я, невзирая на безальтернативность ответа. Все кивнули.

Тропа вывела нас к высоким воротам из огромных кусков вулканической породы, хаотично наваленных друг на друга. Мы с Денисычем прошли свободно, а Герману пришлось протискиваться, он слишком крупный. Зато сразу за воротами нашлись обе девушки.

Красавица Светлана лежала лицом вверх на каменном круге, испещрённом символическими изображениями змей, пауков, хищных птиц и каких-то злобных тварей, неизвестных никакой науке. Её тело не удерживалось ничем, ни верёвками, ни цепями; она ровно дышала и была совершенно спокойна. Наркотики, гипноз, новейшие психические приёмы, я не знаю…

Над ней замерла грозная Мила, в коротком платье, с одной открытой грудью на манер амазонок и стальным стилетом в занесённой руке. Два добермана, стоящие по обе стороны от жертвенного стола, застыли, словно бронзовые статуи. Но их чёрные глаза сразу нас заметили, и, не поворачивая головы, оба пса предупредительно оскалили зубы. Было понятно, что они сорвутся с места при первом же нашем шаге.

Тем не менее вряд ли это кого остановило, я сжал кулаки, но в этот момент сестра шефа вдруг заговорила:

– О, великая Владычица Тьмы, Верховная, Королева Пирамид, Дремлющая под землёй, Пожирательница Теней и как бы тебя ещё ни называли, но прими в дар божественную кровь и открой мне вход! Дай мне откровения и допусти меня к преклонению перед твоей властью, позволь причаститься твоими таинствами, разреши стать презреннейшей из твоих слуг!

Я не успел и охнуть, как её рука упала вниз и длинное блестящее лезвие окрасилось красным. Короткий крик Светланы перешёл в хрип. С небес раздались раскаты грома, над головой Милы сверкнули молнии, в так называемой пирамиде открылся чёрный проём, а у меня в голове что-то неправильно щёлкнуло, я достал из кармана швейцарский нож и…

Дальше всё было как в тумане. Помню лишь, что на моих плечах повис Герман, колени обхватил пьяненький Диня, доберманы ощерились и зарычали, словно бы даже став вдвое выше ростом, но я всё равно шёл вперёд. Молча, очень медленно, ничего не видя, но шёл…

А потом раздался смех.

Обе девушки хохотали так, что едва не рухнули на землю. Ангелочки опустили морды вниз и прикрыли глаза лапами, также бесстыже повизгивая и похрюкивая надо мной. Гребнева встала с каменного стола, её щёки были пунцовыми от смеха, а по щекам катились счастливые слёзы:

– Александр, ну нельзя же быть настолько туп… наивным! Один крохотный порез на пару капель, а вы тут словно греческую трагедию Софокла разыгрываете… Успокойтесь, никто меня не убивает!

– Подруга, если бы он не… так не реагировал, нам бы не открыли проход, – Мила, всё ещё едва сдерживая улыбку, заклеила пластырем внутреннюю часть плеча нашей Афродите. – Мы должны просить прощения за эту… маленькую интригу, но было важно, чтобы вы все поверили. Иначе…

– Они и поверили! Без этого пирамида бы не открылась, и… ты прикройся уже, наконец, подруга!

– Ой, мамочки… Быстро отвернулись! – командным голосом рявкнула Мила Эдуардовна, и мы все дружно развернулись, пока она надевала вторую бретельку, закрывая грудь.

– Что вообще тут происходит? – шёпотом спросил я. – Какая Владычица Теней? Её вроде не так называли?

– Я не то чтоб в курсах, бро… Но у Тени сотни имён, выбирай любое, не слишком ошибёшься. Главное, что она всегда антипод света, в любой его и своей ипостаси. Я вроде чёт умное с-кзал, да? Надо же-ж, ик…

– Но вы хоть знаете, кто она или что?!

– А я не загоняюсь лишними вопросами, но думаю, что это и есть обещанная директором операция ответного удара, – примиряюще предположил наш великан. – Все знают о древних пирамидах на дне моря между Севастополем и Ялтой, их ещё в прошлом веке нашли. Помните, когда отдельным приказом Дзержинского капитаны отправлялись исследовать самые запретные и мистические места Крыма? Но никому не известно, какие тёмные силы они разбудили и какое зло таится в древних колодцах. Быть может, именно мы и должны встать на их пути? В конце концов, наш добрый директор никогда бы не послал нас на верную смерть…

Ага, с разбегу! Меня вновь посетила настырная мысль о том, что вообще-то обычные музейные работники занимаются совершенно другими делами. И пусть их работа выглядит несколько скучнее, но зато несоизмеримо безопаснее, верно? А меньше чем за месяц работы в «Херсонесе» я столько раз рисковал жизнью, что, кажется, исчерпал весь лимит удачи…

– Александр, пожалуйста, простите меня, если рядом с Милой я кажусь вам ревнивой дурой, – золотоволосая специалистка по красной и чёрной росписи древних ваз, виновато улыбаясь, прислонила лоб к моей груди. – Я не всегда такая, просто… Ой, да всё совсем непросто! И если бы я вам честно рассказала о себе ВСЁ, вы бы давно сбежали. И никто во всём музее вас бы не осудил…

– Нет, я уже набегался.

Она запрокинула голову, подставляя самые сладкие губы. Герман и Диня отреагировали единовременно смущённым и умилённым вздохом, доберманы послали нам два воздушных поцелуя, и только строгая Мила Эдуардовна, наоборот, повысила голос:

– Может, мы всё-таки соберёмся и пройдём внутрь? Ми-ми-мишкаться вы можете потом, когда вернёмся! Вернее, если вернёмся…

Оба пса-изменщика тут же грозно зарычали, поддерживая хозяйку, так что нам пришлось подчиниться. Не из-за того, что прямо вот так их всех испугались, а по самой логике нашего присутствия здесь: раз пришли, так надо уже делать что-нибудь! Расписаться на стенах пирамиды: «Здесь были Диня, Саня, Гера, Светка и Милка!», отколупать по камушку на сувениры, развернуться обратно, передумав, пойти и победить там всех плохих? Мы выбрали последнее…

Герман встал во главе отряда, и мы фактически двигались по его следам. Тёмные мраморные полы казались натёртыми, как паркет, откуда-то несло лёгким запахом гари. Слабый свет лился издалека, худо-бедно освещая дорогу. Никаких ловушек в стиле «Индиана Джонс и компания» вроде бы не было. Под ногами не разъезжались плиты, из стен не выстреливали отравленные стрелы, потолок не рушился от неосторожного шага. Но…

Когда наша банда вышла из сумрачного коридора в довольно обширную комнату, я невольно полез вперёд. Всё помещение представляло собой хаотичное нагромождение перспектив, сводов и линий, стремящихся вверх, но пол был выложен аккуратными плитами где-то на пятьдесят-шестьдесят квадратных метров.

По центру – небольшой круглый люк вроде канализационного, но, похоже, отлитый из золота. На нём нечто-то вроде символического изображения тюремной решётки из четырёх перекрещённых линий. Всё вокруг освещалось редкими бронзовыми светильниками, изображающими трёх сплетённых змей. На головах они удерживали медные чаши с горящим маслом, и, кстати, этого оранжевого света вполне хватало, чтобы я…

– Matem tuam![19]

– А чё не так, бро?

Вам сказать? Да то, что на стенах криво, косо, вперемешку висели картины! Ещё одна частная галерея, как и в особняке госпожи Аванесян или толстого кота Раймонда Петриуса. Но так же не бывает! Это нереально, фальшиво, невозможно в принципе, что прям вот все в Крыму млеют от живописи, собирая тематические коллекции произведений искусств. Какой-то чрезмерно настырный «рояль в кустах», не находите? А я нахожу!

И вот верите вы мне или нет, но стены большой залы внутри пирамиды были увешаны полотнами, так или иначе изображающими тени. А если присмотреться повнимательнее…

– «Сон разума рождает чудовищ», Франсиско Гойя, – благоговейным шёпотом выдохнул я. – Эта вещь известна как один из графических листов серии «Капричос», офорт, иногда даже раскрашенный, но здесь полноценная картина маслом! И, несомненно, это стиль автора. Манера письма великого испанца неповторима.

– Уверена, что наша общая знакомая неоднократно сюда захаживала, – холодно кивнула мне сестра нашего шефа, словно считав мои мысли. – Видимо, вдохновившись увиденным или просто обезьянничая, она и начала собирать собственную коллекцию. Но как по-вашему, здесь действительно есть ценные полотна?

– Здесь то, чего не может быть по факту. Художники не писали этих картин, но они перед нами. Либо история искусств чего-то не знает, либо речь о невероятной мистификации. Вот, например, Казимир Малевич «Конармия», на оригинале у скачущих красных всадников нет тени, а здесь есть. Но я руку готов положить на плаху, что это кисть Малевича! Огюст Ренуар вообще не использовал чёрную краску, а что мы видим здесь?

Все слушали меня, как опытного экскурсовода в Третьяковской галерее, растопырив уши и открыв рот. Даже няшки и пуськи, им тоже было интересно.

– Валентину Серову одна купчиха пыталась заказать портрет, но, как она выразилась, «чтоб под носом не было черно!» Шутка разошлась, художники веселились, ибо как можно запретить тень? Однако тот же Кустодиев быстро сообразил, что желание заказчика разумно, и на его портретах тень под носом смягчена максимально, – я указал пальцем на холст с самой известной «купчихой» русского искусства Галиной Адеркас. – Но вот не тут! Тут все тени прямо-таки густо намазаны газовой сажей! Если это действительно оригиналы, каким-то образом украденные из музеев и заменённые на копии, то всё равно непонятно, зачем и кто им всем так намеренно усилил тени? Жёстко, целенаправленно, где-то доведя до абсурда, но ведь профессионально же!

Наверное, мне стоило больше внимания уделять не анализу картин, а всё-таки месту, в котором они находятся. Собственно, в котором и мы все на данный момент находились!

Потому что вдруг Герман принял боксёрскую стойку, Мила передала Светлане свой стилет, а в руках у неё из ниоткуда появился складной лук и три стрелы. Могу лишь предположить, что она прятала всё это под длинным, по щиколотку, подолом. И даже обычно ни разу не геройствующий Денисыч угрожающе намотал на правое запястье длинные ручки своей вечной сумки с алкогольной продукцией. Я подчёркнуто медленно обернулся и прислушался…

Откуда-то из неведомых подземных глубин доносилось приглушённое пение. Казалось, слова трудно разобрать, да, может, там и вообще не было слов. Тихий вой на одной ноте перемежался с длинными, печальными стонами, похожими на скулёж или какое-то заклинание с повторением одних и тех же звуков в разной тональности. Это пугало и завораживало одновременно. А потом раздалось каркающее хихиканье…

– Как приятно, что все мои бывшие сотрудники пришли навестить меня, – в коридоре, из которого мы входили в залу с картинами, появилась мужская тень. – Герман, как, ты ещё жив на своих стероидах? Денисыч, у тебя выпирает печень, цирроз беспощаден, да? Светлана, Афродиточка наша Таврическая, по-прежнему соблазняешь, но не даёшь, динамо чёртово?!

Я узнал его, но не мог в это поверить. Искусствовед-ренегат Евгений Шмалько. Он же после нашей последней встречи должен быть арестован и находиться в камере полиции или в тюремной больничной палате. Но, приглядевшись, я вздрогнул, а по моей спине пробежал холодок, потому что это действительно была тень. Не живой человек, а его тёмная копия…

– Мила Эдуардовна, моё почтение! Как вы сумели провернуть всю эту аферу? Заманить сразу весь коллектив «Херсонеса» и, самое главное, убедить этих тупеньких долбанько, что они идут на подвиг, а не на заклание. Снимаю шляпу перед вашим талантом организатора!

К моему немалому охренению (другое подходящее слово ещё более грубо), сестра директора мягко улыбнулась и, отступив на шаг, сняла стрелу с тетивы. Оба добермана встали рядом с ней, стыдливо опустив глаза, но готовые отдать жизнь за хозяйку.

– Грин, Александр Грин, – тень негодяя плавно сдвинулась влево, почти тая в свете масляных жаровников, – какая досада, что нам так и не дали доиграть, согласны? Я так старался вам понравиться, думал, что мы найдём общий язык как интеллигентные люди. В конце концов, мы ведь получили одинаковое образование и любим историю искусств. Но вы проявили себя как жестокосердное быдло! Теперь вы сдохнете, Грин, и мне совсем не будет вас жаль…

Он замолчал, все напряглись, а пение из глубин колодца только усилилось. Никто из нас не горел желанием лезть в диспут или диалог с этим типом, да и вообще любой разговор с тенями приближает вас к сумасшествию. Вспомните, до чего довела подобная встреча датского принца Гамлета? Депрессии, психозы, неадекватное поведение, самоубийство любимой девушки, труп матери и отчима, собственная смерть. Оно нам надо?

В ту же минуту пение закончилось, оборвавшись на пронзительно тоскливой ноте. А потом с картин начали сползать Тени. Все: большие, маленькие средние – они сливались, кооперировались, поднимались в человеческий рост, и вскоре перед каждым из нас стоял свой противник. Даже перед коварной Милой! Чему можно было бы немножечко позлорадствовать, если бы не…

– Ты всё-таки притащил меня сюда…

– Да, дорогая!

– Сволочь ты, вот ты кто…

– Смотри, смотри: тень искусствоведа!

– Погоди, но разве он мёртв?

– Конечно!

– Этот ужасный Грин совсем потерял берега…

– При чём тут он? Это решение Проматери Теней, он принёс ей клятву верности, то есть, по сути, стал её собственностью. А Дремлющая не прощает ошибок.

– Хорошо, что мы не клялись.

– Это да. Но если она захочет нашей смерти, её это не остановит.

– Увы…

– Дождёмся, пока она убьёт всех.

– Думаешь, она способна убить богов?

– Они давно не боги. Ты сама видела, что когда Афродиту ударили ножом, то из раны пошла кровь.

– О да! Я восхищена Артемидой. Не хочу даже знать, зачем она это делает, но притащить сюда всех, убедить их, расставить по нужным местам, талантливо развести своих же родственников и получить всё, не жертвуя ничем… Это нечто!

– Ты права. Я тоже не ожидал от неё такого.

– Какого «такого»? А чего ты от неё ожидал? Ты спал с ней?

– Не начинай, пожалуйста! Что за пустые придирки? Просто из всей команды музея именно она чаще других якшалась с людьми. Видимо, это накладывает свой отпечаток.

– Не уходи от ответа! Спал?

– Никуда я не ухожу! Кстати, ты заметила, что она даже заменила своих охотничьих псов на благовоспитанных доберманов?

– Значит, спал… Не только с Афродитой, не только с тётей Мотей, не только с Мананой-лучший-крымский-чебурек, но и с этой собачницей тоже?

– Не отвлекай меня, женщина! Тени пошли в атаку! Сегодня мы навсегда закроем проект ЧВК «Херсонес».

– Погоди. Что ты задумал?

– Увидишь…

– Милый, не надо!

– Надо. Я разработал безупречный план.

– У меня плохое предчувствие!

– Мы просто ждём-с…

…Я говорил, что каждому из нас достался свой враг? Так вот «свой» – это не в смысле всем одинаковые, а как раз максимально разные. Попробую пояснить.

Итак, например, перед Германом стоял он сам, такой же великан, но чёрный, словно уголь, почти голый, в одной набедренной повязке и шкуре льва на плечах. В руках у него была большущая дубина. И они оба, не задавая вопросов друг другу, сцепились не на жизнь, а на смерть.

Светлана Гребнева отмахивалась острой сталью от низкорослого, но широкоплечего бородача в рабочем фартуке, заметно подволакивающего ногу. Он угрожал ей кузнечным молотом и одновременно тянулся причмокивающими губами, словно бы требуя поцелуя.

Денисыч даже не дрался, он наворачивал круги, убегая по квадратной комнате от диковатого мужика в тоге, с короной на голове и топором в руках. И хотя наш языковед далеко не трус (мне доводилось видеть его в драке), но сейчас он напоминал перепуганного зайца с холщовой сумкой на спине.

Самое интересное было у Милы Эдуардовны. Ей загородил путь очень высокий, стройный парень с оленьей головой и ветвистыми рогами. Причём он не пытался причинять ей никакого вреда, а скорее даже наоборот. Опустился на колени, склонил рога и что-то сказал. Кажется, он каялся и просил прощения. Оба пса настороженно скалили зубы, но не более, без команды им никуда – воспитание…

А вот передо мной высился уже знакомый противник. И это пугало. Я дважды побеждал этого человека, он получал от меня звездюлей и в галерее Айвазовского, и в музее Грина, но сейчас передо мной стояла тень. Какой бы это ни был спецэффект, наркотическое видение, парагипноз или что-либо подобное, я не знал, как с ним бороться. Он же буквально пёр на меня, прекрасно осознавая, что ему уже нечего терять: он – тень…

Я ударил ему в лицо с размаху, но он даже не пытался увернуться, а мой кулак обожгло ледяным холодом. Боль дикая, хорошо, что я успел отдёрнуть руку. Знаете, когда у нас на Урале лютой зимой коснёшься ладонью даже не льда, скорее, железа на морозе, так вот холод реально обжигает, это больно и страшно. Сейчас я ощутил нечто подобное.

– Вы будете умирать долго, – предупредил меня Шмалько, но в тусклых глазах его не было ни капельки радости, только ненависть. – Я верну свой долг Королеве Теней, и она отпустит меня. А я не уйду, потому что так сладко служить Ей!

– Больной ублюдок, – наконец-то догадался я, с размаху надевая ему на голову картину Саврасова.

– Вы вандал! Это же «Грачи прилетели», конец девятнадцатого века, подлинник!

– Подумаешь! Во-первых, Саврасов сделал минимум девять авторских версий, пока окончательно не спился. А во-вторых, кто их здесь увидит и оценит?

В ответ ренегат попытался ударить меня самой рамой, но я легко уклонился, и он раздолбал её о стену. Поняв, что главное – не касаться тени незащищёнными участками тела, я подхватил обеими руками кусок рамы на манер рыцарского меча и врезал этому гаду. Он опять заныл, что так нечестно, но поднял с пола равноценный обломок, и заруба понеслась уже всерьёз!

Мы стояли, махаясь изо всех сил, как Кухулин и Конлайх, два героя ирландских саг, щепки летели во все стороны, я даже его теснил, но мой кусок рамы оказался более подвержен воздействию мелких жучков-короедов и потому сломался быстрее.

– Вот и всё, Грин, – удовлетворённо выдохнул предатель, проводя острым обломком дерева воображаемую линию у меня под горлом. – Я убью тебя, но я дам тебе шанс, ты можешь поклониться Дремлющей под Пирамидами. Если она пожелает, ты преобразишься и станешь тенью. А я, быть может… получу твоё тело и… тоже стану Александром Грином.

Вкус моей же крови на губах привёл меня в чувство, когда неуправляемая чёрная ярость начала заслонять взор. Я успел увидеть, как тонкие пальцы Милы коснулись лба человека-оленя, он выдохнул, выпрямился и растворился в светлом облачке.

– Получил прощение богини, – завистливо фыркнул Шмалько, – но тебе оно не светит.

И в ту же секунду в стену рядом с моей головой впилась золотая стрела. Не думая, что и как, я вырвал её и коротким движением вогнал в лоб своего противника! Он замер на замахе куском посеребрённой рамы, вздрогнул всем телом, завыл, словно дикий зверь, и просто осыпался на пол кучкой серой пыли. Всё. Как-то так. Совсем просто.

Сестра нашего директора опустила лук. Я наклонился, поднял стрелу, которая провисла у меня на ладони как золотая нить. Или, вернее, как струна Орфея, которую я свернул и на автомате сунул в карман.

– Вернёте потом, – коротким кивком подтвердила Мила. – Разберёмся с остальными.

Земнову помогать не пришлось, он и его противник стояли в полный рост, опустив головы на плечи друг другу и плакали. Да что уж там, они буквально рыдонили во весь голос. Не знаю, что там было на сердце у Германа, какие тайные боли терзали его, но тень рядом с ним тоже начинала светлеть, пока белым паром на морозе не взмыла вверх.

Денисыч, утомившись бегом, уселся со своим противником в уголке, его преследователь в короне отложил топор и, совершенно счастливый, хлебал вино прямо из горлышка амфоры. Наш специалист по древним языкам пытался что-то ему втолковать, но тот не слушал и взлетел светлым облачком с розоватыми кружевами, лишь когда в амфоре всё кончилось. А вот красавице Гребневой пришлось сложнее всех…

Тот хромой мужик с кузнечным молотом продолжал чего-то от неё требовать, она в слезах орала на него чуть ли не матом и тыкала острым стилетом во все стороны. Нам всем, включая двух доберманов, пришлось встать на её защиту, и только тогда тень грубияна отступила. Она не исчезла, не воспарила ввысь, а просто рассеялась тёмными пятнами по картинам, углубляя и усиливая другие тени…

– Не обращай внимания, бро, это её бывший. Плохо расстались. Любви там ва-аще не было, диктат папочки…

Мне уже было всё равно, кто тут кому кто, куда и зачем. Накатила усталость, мы все тяжело дышали, и, может быть, именно поэтому никто даже не обернулся на слабый скрип в центре залы. Когда же опомнившиеся собаченьки дружно подняли громкий лай, было уже поздно.

Кто-то пытался сорвать крышку люка с колодца, и пусть оно ему, ей, им не совсем удалось, но щель образовалась изрядная, а изнутри начал нарастать рокочущий вой, словно тысячи демонов одновременно сорвались с цепи. Через пару секунд перед нами стояла Пожирательница Теней, Владычица Пирамид, Дремлющая на Дне, Королева Тьмы, Её Чёрное Величество, Повелительница Душ и, как мне говорили, обладательница ещё сотни подобных имён в произвольной подаче и форме…

Светлана испуганно вцепилась в мою руку, Диня, теряя сознание, повис на Германе, а оба добермана попытались запрыгнуть на ручки к маме, и у них это даже получилось, просто Мила не смогла удержать такой груз, и все хряпнулись на пол. А перед нами, вырастая до потолка, встала одна из самых жутких женщин, которую я только мог бы себе представить.

Чёрная, абсолютно голая, совершенно непропорциональная фигура, чрезмерно отросший зад, выпяченный живот, огромные груди, кучерявые волосы везде, где только можно. Она была более всего похожа на первобытную Венеру из Виллендорфа. Мы такое проходили в начале курса. Только эта была ещё и под пять метров ростом, с кривыми рогами на голове.

– Чего встали, кого ждём? – нервно спросила сестрица шефа, и все наши чудом опомнились, резко развернувшись на выход.

Я, разумеется, тоже рванул за остальными, но два добермана неожиданно преградили мне путь. Мила требовательно взглянула мне в глаза:

– Грин, сейчас не время и не место для разборок. Просто поверьте мне и делайте, что я скажу. Ой, да можете и не верить, но исполняйте как приказ первого зама нашего музея!

Пока я собирался с ответом, чёрная туша повернула голову в нашу сторону.

– Хорошо, если я открою вам одну страшную тайну, вы меня выслушаете?

– Ну-у…

– Гребнева в вас влюблена! – Мила указательным пальчиком вернула мою нижнюю челюсть обратно и проорала в самое ухо: – А теперь достаньте струну Орфея и как следует хлестните этой гадине по заднице!

Видимо, я настолько ополоумел или втянулся в общекорпоративную игру, что, не задумываясь о последствиях, бросился вперёд, на ходу вытаскивая золотую нить из кармана. Когда она превратилась в длинный бич, даже не знаю, не заметил, но вмазал Пожирательнице Теней в высоком прыжке от всей души! Получилось конкретно так, по-взрослому…

От оглушительного рёва меня швырнуло на Милу Эдуардовну, а уже нас обоих пытались подхватить бдительные няшки и пуськи. Это на вид доберманы тощие и хрупкие, а по факту сплетены из стальных пружин и жёсткого каучука. То есть я скорее бы отшиб себе локоть о бедро одного из них, но зато ничего не сломал, упади на стену или пол.

– А вот теперь точно бежим, – также морщась от боли, прошептала отчаянная соучредительница нашего «Херсонеса», вытерла кровь из носика, и мы вчетвером захромали по коридору. Громадная тварь поспешила в погоню…

– У нас есть какой-то план?

– Да! Если успеем выбежать из пирамиды, останемся жить!

– Это аргумент, – согласился я, пытаясь ускорить шаг.

Мы выскочили на тропинку к морю почти одновременно, остальные ждали нас на берегу. Нет, никто не сбежал, все были готовы к драке, великан Земнов сбросил свой броник на песок и заорал:

– Плывите, друзья мои! Я останусь здесь и попробую её задержать.

– Я с тобой! – Денисыч хладнокровно снял с плеча сумку и вытащил самую большую амфору. – Как дам ей по башке!

– Светлана и Мила, уходите, мы останемся, – сипло подтвердил я, прекрасно понимая, что эта огромная тварь даже не заметит, как раздавит нас всех, а потом в море переловит девушек.

Да что там, каждый из нас понимал, что шансов уйти по воде нет, потому что…

– Минуту, – мне стукнулась в голову совершенно дикая идея. – Раз уж всё и так катится по звезде, то, может быть… Батька поможет?

Я достал из кармана пушкинский пятак, подаренный Моремановым, и швырнул его в воду. Выкрикивать желание даже не понадобилось, волны разошлись, как в Красном море по велению Моисея, освобождая проход в четыре шага шириной и длиной метров в триста.

– Бежим!

Все бросились вперёд, и мы, наверное, даже успели бы, но на середине пути нас нагнала Дремлющая. Словно огромная чёрная тень, она встала между мной и моими друзьями, но, прежде чем вся мощь её гнева задушила хоть кого-то своей древней магией, на противоположном конце прохода возник золотой всадник. Мы охнули…

То есть, поверьте, он действительно казался полностью отлитым из золота. Я дважды протёр глаза, прежде чем узнал скачущего нам на выручку Феоктиста Эдуардовича на Золотом коне царя Митридата с золотым мечом тавров в руке!

Наш шеф резко постройнел и вытянулся, кудри развевались на ветру, он был одет в сияющие греческие доспехи и самое главное – без очков. Две силы, два непримиримых полюса, свет и тьма, ударились грудь в грудь, и взрыв был такой, что всю нашу команду просто расшвыряло, как пушинки, в разные стороны. Я отлетел аж до ступеней пирамиды, куда выкинуло остальных, можно было только гадать, и всё дальнейшее помню как в тумане…

Королева Теней визжала так, что кровь текла из ушей, она была в три или четыре раза выше и мощнее сияющего всадника, но каждый удар золотого меча причинял ей нестерпимую боль. Директор ЧВК «Херсонес» дрался молча, яростно, высоко держа голову и не отступая ни на шаг, словно только он мог остановить тьму, грозящую захватить мир!

На каком-то этапе мне показалось, что Древнейшая просто проглотила его, исполнившись запредельно густой черноты, так что не было видно даже лучика света, но через секунду ослепительное золото солнца вырвалось на свободу. В этот момент стены моря вдруг вздрогнули, колыхнулись и обрушились на противников, безжалостно сминая обоих. Под тяжестью ультрамариновых волн исчезло всё…

Я ловил ртом воздух, растирая ушибленный о каменные ступени левый бок. Всё произошедшее на моих глазах не могло быть реальностью, потому что, потому что… не могло, как хотите, и всё тут!

Во-первых, я не псих, у меня нет глюков и я не склонен к болезненным фантазиям. Во-вторых, уверен, что всё происходящее на нашей планете можно объяснить научным языком, разрешая все непостижимые вопросы опытом, логикой и трезвым взглядом на жизнь. В-третьих, если все они (сотрудники ЧВК) действительно боги, то зачем же, скажите, им я, обычный человек, нанятый по объявлению?

Нет, ну серьёзно. Они прекрасно справлялись без меня тысячелетия, так стоило ли разыгрывать эту наивную аферу с музеем аж только в двадцать первом веке! Искусствовед широкого профиля, да? Не смешите, за такое время любой из них мог не только сто раз выучить этот предмет, но и максимально поучаствовать в его создании. Да и чем ещё заниматься забытым греческим богам, если не самообразованием? Всем остальным (сексом, войной, пьянками) они походу уже просто пресытились…

Пока я рассуждал об этой ерунде, невольно любуясь красками моря и не особенно так уж задумываясь о том, как сам буду возвращаться домой, я краем глаза отметил выползшую на песок то ли крысу, то ли мышь, то ли вообще склизкую медузу серо-чёрного цвета, проковылявшую мимо меня в пирамиду. Пришлось материться и вставать. Отпускать эту гадину недобитой нельзя по-любому.

– Аря-ря, – прошептал я и попёрся-таки за тенью по коридору.

Если выжила она, то возможно, что и ребята с шефом в порядке. Они обязательно вытащат меня. Как-нибудь потом. А сейчас нужно до победного конца разобраться с Их Чернейшим Величеством. Ничего, я справлюсь, струна Орфея по-прежнему была при мне…

– Что. Ты. Сделал?

– Ничего такого, милая…

– Ты. Сорвал. Печать?

– Это сильно сказано, просто попробовал, как она держится. И представляешь себе моё изумление, когда оказалось, что её не так уж хорошо закрепили. Хотя, конечно, крышка могла просто разболтаться от времени…

– Ты. Рисковал. Мною!

– Нет, никакой опасности не было. Ты сама видела, они все были заняты, каждый дрался со своим противником, на нас даже внимания не обращали…

– Ты. Рисковал. Признайся-а!

– Да не в чем мне признаваться, как твой мужчина я полностью контролировал ситуацию. Именно благодаря мне нас не заметили ни боги, ни сама Вершительница. И можно не так громко кричать, я могу оглохнуть…

– Трупам. Слух. Не нужен!

– Дорогая, не хочу тебя обидеть, поэтому лишь осторожно намекаю: у нас до сих пор одно тело на двоих. Убьёшь меня – умрёшь сама. Извини, не я так придумал, нас таким (такими) создали…

– Дай. Мне. Проораться!

– Да сколько угодно. Пока там идёт рубилово, мы тут в полной безопасности. Если победят ребята из «Херсонеса», то нам зачтётся, что мы помогли им выманить старого врага. Если же вернётся Повелительница Теней, то она отблагодарит нас за то, что мы помогли ей выбраться из вековой тюрьмы. Я бы сказал, что при любом раскладе мы в шоколаде…

– Что. Ты. Сказал?

– А, так, я иногда немножечко поэт. Просто имел в виду, что по факту у нас нет причин для волнения, как ни верти, но всё складывается наилучшим образом. Даже то, что учудил этот твой Грин…

– Какой. Мой. Грин?

– Тот самый, милая. К которому ты питаешь противоречивые чувства. На этот раз он таки добил нашего любимчика, который был таковым, пока выигрывал. Впрочем, он ещё может быть полезен, а я голоден…

– Что. Ты… Да тьфу, сколько можно…Что ты делаешь, дорогой? Ты жрёшь его пепел?!

– Ом, ном, ном… вкусно!

– Тьфу-у…

…Я прихрамывая догонял утекающую Тень два раза и дважды хлестал её золотой струной. Чёрная тварь шипела, визжала, скулила, но оказалась чрезвычайно живучей. Помнится, в особняке госпожи Аванесян все Тени превращались в пыль от одного касания струны Орфея. Сама хозяйка аплодировала мне и даже приглашала заходить почаще, но эта шустрая гадина хоть и становилась всё меньше, но скорости не сбавляла, удирая не только по плитам пола, но и цепко скользя по стенам. Да сколько же можно?

– Сколько нужно, – ответил я сам себе вслух, загоняя Тень в ту же залу, где она мигом скользнула в щель под золотой крышкой люка и, кажется, вроде бы противно хихикнула мне на прощанье.

– Даже не высовывайся, – предупредил я.

Потом дважды ударил по мягкой золотой крышке ногой, ликвидируя «протечку», и, повинуясь непонятному импульсу, обернул по диаметру люка струну Орфея. Она мигом слилась в единое кольцо, навсегда запечатывая бездонный колодец с Дремлющей.

Больше она никогда не выйдет на свободу. Герман говорил мне, что порвать, разрубить, распилить или расплавить золотую струну невозможно. И только потом, облегчённо выдохнув, я вдруг почувствовал, что, кажется, нахожусь в пирамиде не один…

– Victoria nulla est. Quam quae confessos animo quoque subjugat hostes!

– «Что он сказал?» – «Что настоящая победа только та, когда сами враги признали себя побеждёнными. Милый, это латынь. Неужели ты её не знаешь?»

– Мы знакомы? – спросил я весьма необычного высокого человека, стоявшего в самом дальнем углу залы. Почему-то мне казалось, что это не первая наша встреча…

Голый гермафродит, состоящий из двух идеально слитых половин тел, мужского и женского. Он странно двигался, словно левая сторона была не синхронизирована с правой; странно смотрел – его глаза произвольно косили куда хотели, не соблюдая ни очереди, ни единства; странно разговаривал – каждый угол рта своим голосом.

По идее это должно было пугать, но мне сегодня довелось хлебнуть по полной и всякого, поэтому я неожиданно просто улыбнулся. Широко и от всей души.

– «Он смеётся над нами?» – «Вряд ли, скорее, это нервное». – «Ты так считаешь?» – «Ну да, у него был насыщенный день, столько впечатлений, кто бы осудил человека, если он чуть-чуть сошёл с ума…»

Необычный тип вновь заговорил на два голоса, и я начал вспоминать.

– Вы мой сон!

– «О небо, как он туп… Давай я ему врежу, и он поймёт, что мы не сон». – «Милый, бить потенциальную еду глупо, мясо твердеет как резина, а новые зубы не вырастают каждый месяц. Сначала успокой его, внуши доверие, пусть он расслабится, придушить его мы всегда успеем».

– Вы из моего сна, – поправился я. – Утром я нарисовал вас по памяти, так Феоктист Эдуардович очень даже разволновался. Но всё-таки, кто вы?

– «Зачем ему знать? Просто отвечай, люди любят, когда с ними разговаривают». – «Да я сейчас пришибу его, и мы сразу отобедаем». – «Милый, ты иногда такой нетерпеливый, пусти меня». – «Э-э, Грин! Мы твои друзья! Подойди поближе, и я шепну тебе на ушко, кто мы есть…»

Почему-то подходить к голому бабскому мужику (или мужичьей бабе) мне не улыбалось ни капельки. Да и смысл, я же и так их прекрасно слышу.

– Нет, на такой уровень фамильярности нам пока не стоит переходить. Возможно, у вас какой-то конфликт с нашим шефом?

– «Иди сюда, сволочь, и никакие боги тебе не помогут!» – «Иди к нам, мой мальчик!» – «Я вырву ему глотку!» – «Я его поцелую!» – «Дорогая?..» – «Дорогой!..» – «По-моему, он думает, что у нас раздвоение личности». – «Что, так заметно?» – «Ну, не так чтоб сразу бросалось в глаза, но, видимо, имеет место быть…»

– Погодите, – я сложил два и два, получив в ответе четыре. – Вы те самые конкуренты, вечно устраивающие нам всякие подлянки, нанимавшие байкеров, пригласившие Тени и…

– «Ещё Червь. Червя в твою голову тоже мы запустили». – «Зачем ты ему это сказала?» – «Ой, он и так бы догадался». – «Хорошо, но тогда не мы запустили, а я!» – «Да и пожалуйста, нытик…» – «Не называй меня так!» – «А ещё хвастун! Или даже хвастунишка, потому что у тебя милипизерный…»

– Вы – титаны! В смысле один двуполый титан?! Я читал, что титаны были очень разными, от великанов до сложносоставных уродов, но это круто!

– «Милая, он нас опустил или похвалил?» – «Я не знаю, вы – мужчины, вам виднее». – «Просто скажи, что ты обиделась, и мы его убьём!» – «А с чего мне-то обижаться? Это ты урод, а не я». – «Я? С чего бы?!» – «Ну хотя бы с того, что ты храпишь, как синий трактор…»

Как мне показалось, невзирая на активную междусобойную болтовню, титан (титанка? микс титанов?) аккуратно, мелкими шажками двигался в мою сторону. Даже если их намерения были исключительно мирными, мне всё равно не улыбалось обниматься с голой парочкой. Тем более после того, как даже Мила Эдуардовна призналась, что я нравлюсь Светлане. Так что, фу-фу-фу…

Короче, они наступали, я отступал. Они уговаривали, я отмалчивался. Они настаивали, я уходил в вежливый, но твёрдый отказ. Мы кружили по галерейной зале вокруг запечатанного золотой струной люка, наверное, минут пять. За это время я раз сто пожалел о том, что добровольно использовал дар Орфея для запечатывания, а не оставил себе же как оружие.

Будь у меня струна, фигушки они бы меня достали! А так, увы…

– «Грин, лично я на твоей стороне». – «Что ты несёшь?» – «Я его соблазняю, разве не видно?» – «Да с чего ты взяла, что он поведётся?» – «Все ведутся». – «Все твои извращенцы?» – «Эти – да. Но он-то не такой!» – «А какой он?» – «Все мужики одинаковы, смотри, сейчас я приподниму грудь, лизну свой сосок, и он сдастся…» – «И что? Не вышло?!» – «Не понимаю, всегда ведь срабатывало…»

В общем, они по-любому отрезали мне выход в коридор, и, если бы в следующую минуту не раздался пещерный рык доисторического динозавра, я не знаю, в какой момент сладкая парочка однозначно загнала бы меня в угол. Однако в коридор сунулась столь огромная собачья морда, что от одного рассерженного «гав» с потолка посыпалась серая пыль…

– «Кто это?» – «Собака». – «Я понимаю, но такого размера?» – «Тогда задавай вопрос правильно: кто это? Доберман. Таких псов держит Артемида из “Херсонеса”». – «Таких?!» – Ну поменьше, значительно…» – «Дорогой, я не настроена умирать!» – «Типа я тоже. Надеюсь, он не…»

– Да! – радостно воскликнул я, бросаясь обнимать знакомую морду. Собачий язык в один взмах вылизал меня от колен до носа. – Это же наши ангелочки! Пуськи и няшки, чего их бояться?

Вжавшийся в стену бледный титан, кажется, считал иначе. Но он (она, они оба) разумно помалкивал, держа язык за зубами. Я же прошёл под нижней челюстью и дальше двигался вместе с равномерно уменьшающимся псом. Даже не представлял себе, что они на такое способны. Второй пёсель ждал нас на берегу моря.

– Что, ребята? Похоже, мы одни тут остались и застряли надолго? – спросил я, ласково трепля им холки.

Доберманы хихикнули, пряча носы под мышку друг другу, а потом вдруг выросли в размер здоровой лошади, и, самое главное, у них на плечах выросли крылья!

– Симураны, летающие собаки, – осторожно припомнил я, – но это же вроде не греческая, я славянская мифология? Мы проходили подобное в архангельской и костромской резьбе по дереву. Тут-то такое откуда?

Оба пса недоумённо переглянулись, а потом дружным кивком морд предложили залезть им на спины. Именно так: одна нога – на одном, вторая – на другом, я держусь за правое крыло одного и левое другого, но для полёта над морем им хватило и двух оставшихся крыл! И мы взмыли…

Кажется, я что-то орал. Вполне возможно, даже пел. Мог и «аря-рякать», это тоже запросто. Но каждый, кто хоть раз катался на двух доберманах одновременно, когда собаки загребают ногами воздух над синью моря, ветер хлещет тебе в лицо, а впереди та самая стена перехода между мирами, куда в конце концов ты просто летишь головой вперёд, – понимает: это было незабываемое зрелище…

…В общем, в себя я пришёл на пустом берегу, совершенно один, уткнувшись лбом в надпись «Смерть» на латыни. И поскольку белая галька валялась повсюду, я не придумал ничего умнее, чем изменить текст.

– Vive ut vivias![20]

Всё, и только вот так вот. Хватит смертей, надоело. Я встал с колен, отряхнулся, ещё раз посмотрел на зыбкую стену плотного воздуха, за которой находился морской путь к пирамиде Пожирательницы Теней, и, размахнувшись, запустил в неё самым большим камнем, который только смог найти. Булыжник ударился о прозрачную преграду и отскочил ко мне же. Хорошо ещё, я успел отступить, иначе бы точно расшиб большой палец левой ноги.

…Ну а дальше всё было просто. Настолько просто, что даже не знаю, стоит ли об этом рассказывать. В смысле, что всё это повторялось много раз и даже, самый невнимательный читатель всё равно запомнил пароль путешествия по нашим запутанным коридорам.

– Ариадны ниточка, доведи до калиточки. Укажи дорогу к нужному порогу, – терпеливо повторял я, прихрамывая на ходу, скрипя зубами от боли во всех местах, считая повороты, но худо-бедно двигаясь вперёд.

…Примерно через десять-пятнадцать минут лабиринт вывел меня самой короткой дорогой к моей комнате. Я настолько устал и был вымотан, что даже не попытался стучать в двери других сотрудников, чтобы спросить, как они, живы, целы? Ну, раз сестра шефа прислала за мной своих ангелочков, значит, можно надеяться, что и об остальных позаботились тоже…

Я намеревался рухнуть на кровать и спать вплоть до самого вечера, но вместо этого вдруг взялся за сотовый и блокнот для рисования. Срочных сообщений не было, все текущие, но и на них стоило бы ответить. Папе с мамой обычно достаточно пары слов: «Всё в порядке, работаю, устал, отпишусь вечером», а вот сестрёнки всегда требуют долгого и обстоятельного общения:

«Они нас не пускают, потому что у нас двойки!»

«Это нечестно, мама тоже не смогла найти на карте Уругвай!»

«А мы хотим к тебе в Крымушек…»

«Кому вообще этот Уругвай нужен, а? Мы живём в России, мы к тебе хотим!»

«Пришли ракушку. Большую. Две, чтоб нам не драться».

«Мы и так дерёмся…»

«Забери нас к себе, пожалуйста-а! Мы с твоей Светкой дружить будем, чес-слово!»

Как понимаете, в этом случае нельзя было отделаться пустопорожними обещаниями, требовалась хоть какая-то конкретика. Только что я мог им ответить? При музее «Херсонеса» нет гостевых комнат, а мне и так периодически приходится делиться жилплощадью с одним вечно пьяненьким знатоком всех языков и наречий.

Знакомить Денисыча с близняшками явно не в моих интересах, ибо ничему хорошему он их не научит. Ой, ну допустим, обе девочки начнут до совершеннолетия учиться разбираться в истории виноделия, чётко определять по одному аромату мерло или рислинг, с какого склона, какой земли, какой страны и какого года.

Так вот наши родители прямо вдруг всему этому резко обрадуются? Я вас умоляю! Да мама проклянёт меня на веки вечные без права блудного сына припасть к отчему порогу. Ибо не хрен, сынуля, творить хрень! И пусть оно не по Библии, но вы меня поняли…

Можно, конечно, перекинуть сестрёнок на часок к Герману. Всё-таки Земнов спортсмен, старается вести здоровый образ жизни, он может придумать им какие-нибудь детские соревнования, но если быть честным – так они на нём через пять минут верхом ездить будут. Взнуздав и оседлав, да ещё и плёткой погоняя! Нет, тут мне Германа просто жалко так откровенно подставлять, пусть живёт…

Как справляется или справлялась бы с детьми сама Гребнева, я даже не представляю. Она у нас богиня любви и красоты, но никак не воспитательница детского сада. Тем более если на неё скинуть сразу двух опытных спиногрызок, то вряд ли стоит надеяться на резко вспыхнувшую взаимную симпатию. Скорее, меня ждут скандалы, разборки, драки, увечья и суды гражданской чести. Оно мне так уж надо?

Обстоятельно ответив всем, я смог наконец-то сесть за рисование. Вообще, как утверждала наш педагог Ольга Леонидовна, ежедневная практика с карандашом или гелевой ручкой помогает куда лучше понять историю искусств. Потому что, если ты сам проходишь путь художника, тебе куда легче понять поэтические стенания Микеланджело, извечную истерию Сальвадора Дали и мистическую душу Крамского.

Или, проще говоря, повторюсь, что тот, кто постоянно рисует, тот не стареет. Мозг художника остаётся работающим до последнего часа. Как антипример, смотрите сами: вот Джо Байден не рисует – и что, и где, и как он?.. Вот именно.

Поэтому я никогда не упускал возможности рассказать о своей жизни, изображая всё, что я вижу, так, как я вижу, и потому, что только я увидел это в такой замечательной перспективе и ракурсе. Каждый из нас имеет свой собственный взгляд даже на самую мелкую деталь окружающего пространства. Но лишь глаза художника способны из обыденной реальности создавать живое искусство. И я не говорю исключительно о себе, если вы поняли…

Мне только с третьего раза удалось хоть как-то изобразить Королеву Теней. И это при том, что я отлично помнил, как выглядела Виллендорфская Венера, наверняка сумев изобразить это чудо, не заглядывая на фото в интернете. Хотя мне бы никто этого и не запретил! Но какой в этом смысл, если Дремлющая так запала в память, что у самого дорогого и опытного психолога мне не избавиться от жути её безглазого взгляда…

Хотя если подумать, то рисунок двуполого титана тоже дался не сразу. Вроде бы всё просто: рисуй мужчину, рисуй женщину, отрезай по половине фигуры и склеивай, но…

– Саня, зёма, бро, ты чё тут застрял? – Неожиданно распахнулась дверь в мою комнату. – Пошли уже, все в саду, тебя ждут!

Честно говоря, по совести, у меня уже с самого момента возвращения не было ни малейших сомнений, что все наши вывернулись из той истории с Праматерью Теней, а значит, давно накрыли стол и даже готовятся праздновать. Я был готов задать им всем десятки откровенных вопросов, но это нужно было делать в лицо, глядя глаза в глаза, поэтому мне стоило поднять свою задницу и вытащить её из комнаты. Оставив блокнот на столе.

В саду в предзакатное время действительно был накрыт шикарный стол из двух десятков блюд традиционной греческой кухни, которые, как помнится, наша организация заказывала в ближайшей домашней столовой. Но кто бы сказал, что это невкусно? Неизвестные мне повара заслуживали исключительных похвал, уж примите на веру…

– Господа, товарищи, друзья мои, – Феоктист Эдуардович встал сразу же, как я приблизился к общему застолью. – Учитывая последние события и сам факт того, что находящийся в наших рядах бесценный сотрудник Александр Грин и так уже всё знает, проголосуйте те, кто готов признать его не полубогом, но героем?

Гребнева, Земнов, Диня, Мила и сам шеф подняли руки.

– А что, собственно, происходит? – осторожно удивился я.

– Бро, мы открываем винишко князя Льва Голицына! Типа присаживайся, вот…

Мне оставалось лишь пожать плечами. Ну, открывайте, дальше-то что? А дальше густое красное вино легендарной Массандры полилось в подставленные бокалы. Директор нашего ЧВК, привычным жестом поправив тёмные очки, сказал короткую приветственную речь гомеровским гекзаметром:

– Друзья мои, сбылось всё, что загадано и нами и не нами, но к выходу в финал мы видим результаты. Так, крылья Ники вновь прикрыли «Херсонес», победа, как и водится, явилась! Недаром собирали мы, друзья, в бесценный фонд музея раритеты. Как оказалось, конь царя и меч из золота от диких тавров нам помогали сокрушить врага. И вот повержен он! Вновь заперт у себя на дне колодца! Кого же славить нам за этот героизм? Быть может, скромного и одинокого трудягу, что именем одним так сросся с Крымом, и если в рифму перейти, то с Александром Грином!

Все заорали и дружно приняли тост в мою честь. Феоктист Эдуардович широким жестом указал мне на место рядом с собой. Разумеется, я там и сел, а после первого же глотка вина мои глаза раскрылись окончательно и бесповоротно. В том смысле, что я вдруг увидел нечто невероятное: рядом со мной пировали древние боги…

– Это же Афродита?! А вот Диня, он, получается, Дионис? Тогда кто Мила, девственница и вегетарианка с собаками, она эта… Диана, в смысле Артемида? И если Герман, допустим, Геракл, то вы… вы, получается, сам Аполлон?

– Да мы и не скрывались так особо, – хмыкнул шеф, прихлёбывая вино. – Вы ведь образованный человек, развитых взглядов, не чуждый фантазии, и не могли не видеть повсюду разбросанных, но вполне себе явных знаков.

– Я искусствовед! Я эти знаки повсюду вижу! Молот-серп, а прочесть наоборот, чем они побиваются? ПРЕСТОЛОМ! Знак свастики есть на футбольном мяче! Пуговицы нельзя пришивать крестообразно – это обращение к религии, а мы атеисты! На картине Перова «Тройка» на самом деле четвёрка! Толстой упрекал Репина, что тот нарисовал его босиком, а Лев Николаевич всегда носил сапоги! Печать сатаны лежит на всех магазинных штрихкодах, что-то ещё?

– Александр, выпейте и успокойтесь.

– Да я спокоен! Просто поиск знаков – это первый шаг к банальному сумасшествию.

– Хорошо, понимаю. Итак, мы сделали всё, чтобы ваш короткий недельный отпуск у родителей запомнился вам навсегда! Разумеется, с сохранением зарплаты и стажа. А потом вас ждут новые приклю-чения…

Я не знал, что говорить, и уже забыл, о чём вообще хотел его расспросить. Как-то внезапно, плавно и беззвучно отошли в сторону все мелкие бытовые моменты. И пусть хоть кто-то скажет, что важной бывает каждая мелочь, но сейчас ничьё мнение не играло для меня ровно никакой роли. Это может быть странным, но уж простите…

Возможно, массандровская Мадера оказалась слишком крепкой или я в целом несколько потерял контроль над собой же, но лезть в споры и разборки с любимым начальством, как и с каждым из наших сотрудников, не хотелось, хоть меня режь!

Мы сидели единым слаженным коллективом вплоть до самого вечера. Первым, как всегда, ушёл Феоктист Эдуардович, его сестра задержалась на час, не более, к полуночи с нами попрощалась Светлана. У неё разболелась голова от впечатлений этого самого длинного дня. Герман долго расспрашивал меня про того двуполого титана, как я понимаю, у него были личные счёты с этим племенем. Вскоре засобирался и он, а мы с Денисычем долго сидели на траве, прислонившись спиной к бордюру журчащего фонтана.

– Получается, что Сосо Церберидзе – это мифический Цербер?

– Типа того, бро.

– Но он же человек, а не трёхголовый пёс Аида?

– Меняется мир, и мы меняемся вместе с ним. Понимаешь, зёма, в Греции стало неуютно. Раньше там всё было заточено под христианство, это можно понять. Но теперь типа гей-парады? Да ну на фиг, мы и так были как бы вечно сбоку. Крым оказался более терпимым и человечным, если это определение можно отнести и к нам.

Мы помолчали.

– Завтра летишь домой?

– Да, шеф оплатил бизнес-класс в оба конца.

– Вернёшься?

Как ни странно, я вдруг поймал себя на мысли о том, что не уверен в ответе…

– Поздравляю, дорогой, ты дебил! Ты клинический идиот! О, ты конченый, вот!

– Пожалуйста, не начинай, а? Без тебя тошно…

– А со мной?! Мало того, что мы вечно обречены быть вместе, так ты ещё и зачем-то умудрился запереть нас на этом дурацком острове!

– Можно подумать, я один в этом виноват…

– А кто?

– Мы.

– Мы? Я тебя убью, сволочь, своей же рукой, прямо сейчас…

– И что это исправит?

– Ни-че-го! Просто моя нервная система скажет мне спасибо! А ведь я уговаривала, я умоляла тебя: не надо этого делать! Мы не должны лезть между молотом и наковальней! Одно дело – регулярно ставить палки в колёса частного выставочного комплекса и совсем другое – пытаться убить четвёрку древних богов, стравив их с Повелительницей Теней!

– Обычно её зовут по-другому…

– Да по фиг!!! Милый, ты не представляешь, до какой степени мне по фиг, как ты к ней обращаешься! Ей насовали под хвостик! Она сидит, как мышка, в своём колодце и раньше чем через тысячу лет даже не посмеет и думать о том, чтоб высунуть нос! Но, мать твою, и при желании она всё равно никуда не вылезет, потому что Грин запечатал единственный выход золотой струной Орфея!

– Между прочим, я хотел его убить, но ты мне помешала.

– Я спасла тебя, кретина кусок! С кем я живу, кто бы знал! Где у нас ближайший приют для несчастных женщин, которые связались с долбанавтом, ау?!

– Дорогая, я тоже тебя люблю. В конце концов, ты же прекрасно понимаешь, что в любой приют мы попадём вместе. Нас не разделить.

– И чем я это заслужила?

– Не надо всё принимать так близко к сердцу. Мы выберемся, а потом я найду этого специалиста по истории искусств широкого профиля и как следует ему…

– Ты всё ещё не понял, кто он?! Типа простой парень из Екатеринбурга, да?

– А что, нет?

– Не-е-ет!!!

– Ты думаешь, типа он…

– Александр Грин! Дошло?

– Повтори…

…Вылет был ранним, до аэропорта Бельбек меня вёз всё тот же горбоносый Арсен. Да-да, именно тот самый отчаянный водила жёлтого такси, не затыкающийся всю дорогу. Уже в семь утра баланс моей карты пополнился на один миллион рублей. Я не знаю, как шеф ведёт бухгалтерию, но, по-моему, такие премии могут быть только у газовщиков, нефтяников или банкиров, но уж никак не у сотрудников частного музея. Тем не менее именно эта сумма капнула на мой счёт.

Взять с собой в рейс вино не позволяли правила Аэрофлота, хотя если покупаешь в дьюти-фри, то ради бога! Просто там крымского не было, а везти виски или водку – какой смысл?

Мне не удалось толком попрощаться со своими друзьями. На момент моего выхода из музея все ещё спали, а будить людей (богов) в шесть утра не есть самая лучшая затея. Даже Диня куда-то исчез, пока я собирал свою сумку. Конечно, мне дико хотелось постучать в дверь Светланы, но, ясное дело, это было бы просто неприлично. Хотя Мила и говорила на острове, что Гребнева ко мне неравнодушна…

…В бизнес-класс пропускали на борт первыми. Нас было, может, всего человека три. Вежливые девушки-стюардессы проводили всех на указанные места, помогли разместиться в глубоких креслах чуть ли не полулёжа, спросили, что кому подать, чем помочь, то есть сервис был обеспечен на самом высоком уровне. А через пару минут рядом со мной в соседнее кресло опустилась золотоволосая красавица в свободном белом платье греческого кроя.

– Знаете, а я никогда не была на материке. Александр, вы ведь покажете мне ваш город? Екатеринбург, уральские горы, православные храмы и места силы – всё это так немыслимо интересно…

Р. S.

– Мужчина, вы пьяный!

– Я н-не пьяный, я п-сле вашего дь…ю…фр…фр… тьфу! Герман, скажи ей!

– Он со мной, никаких проблем на борту не будет. Если что, сам его придушу. Мила?

– Пожалуйста, не волнуйтесь, оба этих мужчины со мной. Уверяю вас, что до самого конца полёта они не причинят никому ни малейшего беспокойства.

– Ик?! П-лтели-и!

P. P. S.

Что со мной делает это море и эти горы?Я дышу рисунками древних кипарисов и трав.Относительно воздуха в лёгких любые спорыНе стоят минутки тишайшего шума дубрав.И если в Толедо так восхитительна смерть,Если в Париже ты веришь ритму ночной жизни,Если в Праге расшибаешь лоб о пивную твердь,То здесь отвыкаешь в часы от любой укоризны:От громкого голоса – это прерогатива лишь чаек!От повышенных тонов – тут это позволено тучам!И даже все собаки туристов, от мопсов до лаек,Ведут себя сообразно правилам, а не случаю.Здесь все улыбаются без голливудской гримасы.Здесь веришь вину Агоры больше, чем интернету.А синее море выводит штормами крутые пассы,Что к вечеру чувствуешь единение с этой планетой.Где каждая волна на закате сама собою укачиваетсяПод золотом оливковым масла солнечного отжима.Но всё хорошее рано или поздно заканчивается…Кроме Крыма!

Конец