— Нет, пан Толик, грек с цтобой в шахматцы не сейкве. Ты все время вигривак! Я луцчее на бацар пойде…

Юдита, восьмилетняя польская сирота, резко отодвинула от себя шахматную доску и встала, намереваясь одеться и идти на улицу.

— Постой, Юдитка, — удержал ее за руку младший лейтенант Зубов. — Не хочешь в шахматы, давай в шашки сыграем. В поддавки.

Юдита на минуту застыла на месте, размышляя, но потом, дернув плечиком, ответила:

— Нет. Ты и в подавку тоже вигривак. Вон иле кавлык цукеру вигривк, — указала она пальчиком на три кусочка сахара, которые лежали возле Анатолия на столе.

— Тю, да не нужен мне тот сахар, — улыбнулся Зубов и отодвинул его от себя. — Хочешь, так забирай его себе.

Маленькая и быстрая ручка Юдитки тотчас же схватила кусочки сахара и сжала их в кулачке.

— Все одно не хоцчу я в эти, — она кивнула на доску, — гри грей. Я пойде на бацар.

Девочка решительно направилась к вешалке, где висело ее пальтишко.

— Не хочешь… — Зубов на секунду задумался, а потом, просияв, спросил: — Юдитка, а хочешь злотый?

Юдита остановилась и с подозрением, ожидая какого-то подвоха со стороны Анатолия, поинтересовалась:

— Тэк по прасцто?

— Ну, не совсем просто так, а если выиграешь его у меня.

— Не, в шахмацы грей, не хоцчу, — снова смешивая польские и русские слова, решительно ответила Юдита.

— Нет, не в шахматы. Я тебя в новую игру научу играть. Иди сюда, — поманил ее к себе Зубов.

Все еще не понимая, что от нее хотят, Юдита хотя и неохотно, но подошла.

— Смотри. — Зубов вынул из кармана монетку в два злотых и показал ее Юдите. — Игра очень простая. Уж не знаю, есть ли у поляков похожая игра, но я в эту игру с самого детства играю, и называется она «орлянка».

— Орлянька, — старательно повторила Юдита.

— Точно, — кивнул Анатолий. — Сначала надо загадать, что выпадет — орел, — он указал на одну из сторон монетки, где был отчеканен портрет Юзефа Пилсудского, — или решка. — Зубов перевернул монетку и показал Юдите на оборотную сторону злотого.

— Тю, да така билон мне и не нужна, — надула губки Юдита. — То ж на таку и на бацар ничего не купицы.

— Другой нет, — развел руками Зубов.

Девочка, увидев, что он расстроился, улыбнулась:

— Я у Катажины озьму. Мна серебрна билон есць.

— Да как же ты у нее возьмешь, если Катажина в тюрьме? — не понял Зубов.

— В ясцик у ней есть, — ответила Юдита.

Девочка убежала в другую комнату. Вернувшись через пару минут, она протянула Зубову на ладошке серебряную монетку номиналом в пять злотых.

Анатолий удивленно посмотрел сначала на монетку, а потом на девочку и спросил:

— Ты где ее взяла?

С тех пор как Зубов и его командир роты капитан Глеб Шубин помогли СМЕРШУ раскрыть шпионскую сеть, действующую в Опатуве и в одной из частей танковой бригады Слюсаренко, прошло уже полторы недели.

Катажина Кароль, тетка Юдиты, тоже была арестована в ходе расследования этого дела. И хотя она напрямую не была связана ни с кем из агентурной немецкой сети, но ей вменили в вину пособничество гитлеровцам во время оккупации и осудили на четыре года тюремного заключения. Теперь в ее квартиру переселилась ее племянница — восьмилетняя Юдита, которая до этого жила со своей прабабкой Доротой. Бабушка умерла как раз в тот день, когда арестовали Катажину. Девочка отказалась идти жить к соседке, и было решено оставить ее пока под присмотром разведчиков, которые временно квартировали в доме Дороты.

Юдита, как ближайшая родственница Катажины, имела право поселиться в ее квартире. Командир 56-й танковой бригады гвардии полковник Слюсаренко лично распорядился перевезти Юдиту из холодной избы в теплую квартиру Кароль. Вместе с ней перебрались из хаты в уютную и теплую квартиру Шубин, Астафьев и Зубов.

— Какай разниц, — пожала плечиками девочка. — Учи играц.

— Постой, — серьезно посмотрел на Юдиту Зубов. — В квартире ведь после ареста был обыск, и все, что было найдено ценного у твоей тетки, изъяли. Получается, что не все. Говори, где ты взяла деньги и много ли там таких монет.

Юдита надула губки и нахмурила брови.

— Много. Я все не могу считцать. Я кажу, а ты все отымиц. А мне, кода ви удете, как жиць? — серьезно спросила она и по-взрослому с укоризной посмотрела на Зубова.

Тому стало неловко от этого взгляда, и он опустил глаза. Перед младшим лейтенантом встала дилемма — или рассказать майору Першину о находке Юдиты, или оставить все как есть. Девочка по-своему была права. Когда-нибудь, а вернее, совсем уже скоро начнется очередное большое наступление, и советские войска уйдут из Опатува дальше на запад, а девочка-сирота останется в городе. Кто тогда позаботится о ней? Разве что пани Марта — соседка Катажины, которая приходит к ним и помогает им по хозяйству и которая…

Зубов отогнал от себя видение симпатичной пани Марты и сказал:

— Юдита, давай сделаем так. Я пока что никому не скажу о твоей находке, а ты скажешь мне, где ты нашла монеты.

— Ней осцакосц? Не обманец? — исподлобья посмотрела на него Юдита.

— Честное гвардейское, — заверил ее Зубов.

— Дацже пан Ренат и Глеб не кацес? — все еще колебалась Юдита.

— Не скажу, — теперь уже не очень уверенно ответил Анатолий и добавил: — По крайней мере, пока с тобой не поговорю и ты мне не позволишь этого сделать. Договорились?

Зубов протянул девочке ладонь. Та, немного подумав, вложила в нее свою ладошку.

— Догвориц, — ответила она и потянула его в маленькую комнату, бывшую спальней Катажины и в которой Юдита теперь жила.

Тайник с сундучком, набитым серебряными злотыми и купюрами еще довоенного образца, был вделан в пол под кроватью в самом углу. Вернее, даже не в пол, а чуть выше, в стену над плинтусом, где не догадались простукать делавшие в квартире обыск смершевцы. Кровать по указке Юдиты была Зубовым отодвинута, и девочка показала ему, куда надо нажать, чтобы тайничок раскрылся.

— Видиц достка чуть высше остальних на пол? — показала Юдита. — На нее нажац надо.

Зубов нажал, как и было ему сказано, и в самом углу в стене и вправду открылась неприметная дверца.

— Хитро устроено, — заметил он. — А ты сама как о нем узнала? — поинтересовался он.

Юдита пожала плечами.

— Я давно уже цнамо, — ответила она. — Ешче когца у Катажины слуцжила. Мидла подлагаве под лоцкейм и слуцчайно нацшала. Престрацновалась… Спугалац силно. Но потом цакрыла, как было, и никому не казцала.

— Ага, понятно, — кивнул Зубов. — А когда переехали в квартиру, ты решила проверить и обнаружила там сундучок.

— Тоцно! — улыбнулась Юдита и погрозила Анатолию пальцем: — Ты обецал, пан Толик. Никому.

— Могила, — рассмеялся Зубов и, закрыв тайник, поставил кровать на место.

— Так, — с серьезным видом кивнула Юдита.

— Вы чем это тут занимаетесь? — в комнатку заглянул улыбающийся Глеб Шубин. — Я приехал, а меня никто не встречает!

— Пан Глеб! — всплеснула руками Юдита и радостно кинулась Шубину на шею, чем ввела его в смущение.

— А ты у нас прямо барышня стала. Выросла-то как за ту неделю, что я тебя не видел! Похорошела! — приговаривая, улыбался Глеб. — И платье на тебе красивое.

Он взял Юдитку за руку и стал поворачивать ее вокруг самой себя, разглядывая и качая головой, словно бы удивляясь тем переменам, которые произошли за то время, пока он отсутствовал.

— Это сукьенка Катажины, — теперь пришла очередь Юдиты смутиться такому вниманию к ней. — Пани Марта мне его кроила… — Она вопросительно посмотрела на Зубова.

— Перешила, — поправил ее Анатолий и тут же, сделав шаг к Шубину, протянул ему руку: — Вернулся? Я рад, что живой и здоровый.

Друзья обнялись.

— Я и не знал, что вы переехали в квартиру Кароль. Искал вас в избе у Дороты. — Глеб покосился на ставшую серьезной после упоминания имени ее бабушки Юдиту. — Там мне и подсказали, где вас искать.

— Да мы, считай, сразу после того, как ты неделю назад уехал, и перебрались сюда, — ответил Зубов. — Вообще-то даже не думали переезжать. Но Захар Карпович к нам лично пришел и в приказном порядке велел собирать вещи и Юдите, и нам с Астафьевым. А у нас — какие вещи? Да и у Юдиты их немного. Вот только часы бабушкины с собой и взяла в эту квартиру, — кивнул он на висевшие на стене над кроватью старые часы.

— Пан Глеб, верно, исты хоцет, а я тут цтою и ухи развесцила. Пойде постоик на стол, — засуетилась вдруг Юдита и выскочила из комнаты.

— Хозяйка, — кивнул в сторону убежавшей девочки Шубин. — По бабушке все еще скучает?

— Скучает, — ответил Зубов.

— А Ренат где? — поинтересовался Глеб.

— Ренат еще позавчера в ночь в разведку со своими ребятами из взвода ушел в сторону Кельце.

— Ясно. А ты чем тут занимаешься? С Юдитой в шахматы играешь и за пани Мартой ухаживаешь? — подмигнул другу Шубин.

Зубов вспыхнул.

— С чего ты взял, что я за какой-то там пани Мартой ухаживаю? — нахмурившись, пробурчал он. — Делать мне больше нечего, как за всякими пани ухаживать. Это Астафьев у нас донжуан…

— Ладно, ладно, — похлопал Глеб Зубова по плечу. — Это я так, предположил только.

— Хм, предположил он… — проворчал Зубов. — Ты лучше расскажи, как у вас операция прошла? А то ушел опять один, без меня. А я сиди тут и гадай, что и как.

— А тебе майор Першин разве ничего не рассказал? — хитро посмотрел на Зубова Глеб и сел на кровать Юдиты, готовый к рассказу.

— Ага, вытянешь из него… Он когда ничего не желает рассказывать, то, так же, как и ты, только шутками от моих вопросов отделывается. Как будто это не я ему помогал ловить Иванова-Дмитрука. Да если бы не я, то они бы его тогда в лесу так и упустили бы. — В голосе Зубова послышались нотки обиды.

— Ладно, не обижайся, — добродушно ответил на слова друга Шубин. — Просто на тот момент, когда я уходил, из того, что узнали от этих немецких лазутчиков Иванова и Сколова, еще мало что было известно. Надо было уточнять. Взять хотя бы сведения о диверсионной группе, которая должна была подорвать мост через Вислу, чтобы нарушить переправу наших войск на эту сторону. Вот меня и еще двоих товарищей из СМЕРША и послали разбираться с этим сообщением в район Сандомира.

— Ну и как? Разобрались?

— Диверсионная группа и вправду была, — ответил Шубин. — Мы ведь с собой в тот район брали и Иванова-Дмитрука. Сотрудничать он, в отличие от Сколова, сразу согласился. Сколова, как ты знаешь, расстреляли, а вот Иванова мы с собой на задание взяли. Першин с немцами затеял радиоигру, использовав Дмитрука с его рацией для передачи фашистам ложных сведений. Среди прочей информации было также передано, что агент Сколов был убит во время облавы. Ну, той самой, в которой мы его и его сообщника, поляка, тогда взяли. Кстати, этот поляк, Кухарский, что был осведомителем у немцев во время оккупации, согласился подтвердить факт смерти Сколова во время облавы в обмен на тюремное заключение, а не на расстрел, как ему пообещали ранее.

— Да, я вспомнил, что Першин как-то в разговоре со мной, еще до твоего отъезда, мельком упоминал, что поляка вроде бы как помиловали и осудили, кажется, на десять лет или около того…

— Около того, — усмехнулся Шубин. — Только вот сидеть ему долго не пришлось. За день до того, как я уехал из Опатува, его кто-то из сокамерников ночью придушил. Долго выяснять, кто это сделал, не пришлось. Даже обычные воры не любят предателей родины.

— Собаке собачья смерть, — кивнул Зубов. — Так что же, всех диверсантов поймали?

— Всех, — ответил Глеб. — Но, конечно, пришлось за ними побегать по лесам и хуторам. Хитрые сволочи оказались. Опять же, обученные в лучших традициях рейха попавшие в плен военные. А вот командовал ими бывший белогвардейский офицер. В отличие от трусов и подлецов, что позарились на немецкие пряники, он из идейных. И не из страха перед смертью, и не за деньги служил фашистам, а за призрачную идею возвращения царской власти в Россию. Не думал я, что после стольких лет после прихода советской власти еще остались желающие вернуть все обратно. Мы его дольше всех ловили. Прятаться и маскироваться умел не хуже нас с тобой.

— Ну, раз его нашли, то, значит, хуже нас, — рассмеялся Зубов. — Идем, тебе помыться с дороги надо и поесть, а я тут тебя вопросами замучил.

В зале, как называла большую комнату, соединенную со столовой, Юдита, девочка была уже не одна. Из кухни навстречу Зубову и Шубину вышла соседка — пани Марта. Не сказать, что женщина была красавицей, но ее можно было назвать симпатичной. Была в ней некая загадочная грация и утонченность, которые могли присутствовать только в тех тонких женских натурах, которые в свое время воспитывались в интеллигентных семьях. Но ее худое и даже изможденное лицо, большие карие глаза с грустным взглядом говорили и о том, что она добросердечна и много страдала от своего добросердечия.

Зубов, не ожидавший увидеть женщину в комнате, вдруг растерялся и, что никогда не водилось за ним, смутился от ее присутствия. Но вскоре он взял себя в руки и непринужденно представил Шубина соседке.

— Вот, пани Марта, — сказал он, переходя на польский язык, — это мой командир, капитан Шубин. Глеб, — добавил младший лейтенант и покосился на Шубина.

Глеб поклонился пани Марте и осторожно пожал протянутую ему навстречу хрупкую, с длинными музыкальными пальчиками кисть.

— Юдита сказала мне, что вы тоже будете жить в этой квартире вместе со своими друзьями, — улыбнулась женщина и ласково, как, по крайней мере, показалось Шубину, посмотрела на Зубова. — Вы ведь не против, если я буду и дальше смотреть за этим домом?

— Нет, что вы, пани Марта, мы не против, — быстро ответил Зубов и тут же, повернувшись лицом к Глебу, уточнил: — Нет?

— Нет, — улыбнулся Шубин.

— Пан Глеб, я приготовила вам полотенце. Оно в ванной, — влезла в разговор Юдита.

— Удивительно, — покачал головой Шубин. — В этой квартире есть даже ванная.

— Вот только горячей воды в ней нет, — невесело добавила пани Марта. — Но она сейчас будет готова. Пан Анатоль не поможет мне? — посмотрела она на Зубова и, не дожидаясь ответа, развернулась и пошла на кухню.

Зубов, не глядя на улыбавшегося Шубина, который наблюдал за его реакцией, направился следом за женщиной. Юдита подергала Глеба за рукав и, когда тот наклонился к ней, прошептала ему на ухо:

— Они оцчень хороша пара. Так?

— Так, — пряча улыбку, с серьезным видом подтвердил Шубин.

— Пани Марта оцчен добра. Она хоцчет взят меня усыновить.

— Ты хотела сказать — удочерить, — уточнил Шубин.

— Да, удоцчерит, — старательно повторила Юдита.

— А ты сама этого хочешь? — Глеб ласково посмотрел на девочку.

— Юдита совсем одна, — не ответив прямо на его вопрос, вздохнула та. — Моцжет быть, я согласуюсь.

— Соглашусь, — снова поправил Юдиту Глеб, и она кивнула в ответ.

— Вода нагрелась, можешь идти мыться, — из кухни выглянул Зубов. — Ванная комната там, — указал он куда-то позади себя. — Надо пойти через кухню. Левая дверь. А я помогу накрыть на стол. Пани Марта решила, что тебя всенепременно надо накормить до отвала. А то ты очень уж худой.

— Я не худой, а поджарый, как гончий пес, который только что вернулся с охоты, — шутливо заметил Шубин.

— По сути так оно и есть, — заметил Зубов, когда Глеб проходил мимо него. — Гонял по лесам разное зверье, и охота была удачной. Не забудь побриться. Сейчас ты больше похож на лешего, чем на командира разведроты. Тебе дать свою бритву? Твою мы, кажется, оставили в доме Дороты, когда переезжали.

— Кстати, насчет побриться… — остановился Шубин и серьезно посмотрел на Зубова. — С бритьем мне придется подождать. И тебе я тоже советовал бы на пару дней забыть о бритве.

— Чего так? — Зубов невольно поскреб свой чисто выбритый подбородок.

— Об этом мы с тобой позже, после ужина поговорим. — Шубин быстро глянул на Марту, хлопотавшую у плиты, и отправился в ванную.

Но разговор, который планировался Шубиным, пришлось перенести на более поздний час.

Глеб пригласил Марту составить им компанию и остаться у них на ужин. Юдита радостно болтала, рассказывая Глебу о последних городских новостях, а Марта и Зубов все больше молчали, стараясь не смотреть друг на друга.

— Толик, а ты чего такой молчаливый сегодня? — обратился к нему Глеб.

— Так тебе все новости Юдита рассказала, — ответил он, и, подняв голову от тарелки, посмотрел на девочку, которая сидела рядом с ним.

— А вот и не все, — заметила Юдита. — Но ту новоск ты пану Глебу сам оповецзейк.

— Какую такую новость? — удивился Зубов.

— Запомнялен, кто прцезедл к пану Глебу? — хитро посмотрела Юдита на Зубова и подмигнула ему.

— Точно! Забыл совсем! — хлопнул себя по лбу Анатолий и состроил такую потешную мину, что даже пани Марта прыснула, не говоря уже о девочке, которая расхохоталась.

— Глеб, к тебе ведь на днях девушка приходила и тебя спрашивала, — повернулся к Шубину Зубов. — Я сказал, что тебя сейчас нет, и она сильно расстроилась.

— Девушка? — удивился Шубин и посмотрел на Юдитку, которая улыбалась ему с хитрым выражением лица.

— Девуцшка, — кивнула девочка, подтверждая слова Анатолия. — Радцзайлак. Пиква, красцивая. И сукьенка, — Юдита огладила свое платье ладошкой, — тодже ошен красцивая.

— Рыженькая в красивом платье? — Глеб нахмурился, стараясь сообразить, кто бы это мог быть.

За столом установилось молчание. Все трое смотрели на Шубина и ждали ответа.

— Я знаю только одну рыжую девчонку в нашей бригаде, — наконец сказал он. — Но ее надеть платье, а тем более красивое, никакими силами не заставишь. Это Шура Горохова.

Глеб вопросительно посмотрел на Зубова. Тот помолчал, улыбаясь и выдерживая паузу, и наконец сказал:

— Ладно, скажу. Она самая и приходила. Я и сам ее не сразу признал. Все привыкли видеть ее в комбинезоне и в шлеме. Кроме ее рыжих мышиных хвостиков да курносого носа не на что и смотреть было. А тут такая красавица появляется. В платье, сапожках, при прическе…

— Удивительные вещи творятся, — покачал головой и улыбнулся Глеб. — Я ее в последний раз видел, когда Захара Карповича искал, чтобы доложить о своем возвращении в бригаду. Я тогда с ней и с Колей Ревунцом у самого штаба столкнулся…

Глеб не стал говорить, что тогда, возле штаба, Шура показалась ему какой-то необычайно смущенной и избегала смотреть на него. После того как несколько месяцев назад она невольно призналась в своей к нему любви, Глеб опасался, что девушка будет страдать от неразделенного чувства или же, наоборот, преследовать его, чтобы добиться ответного чувства. Но ничего такого не произошло. Сначала их разделила операция во Львове, потом Глеб никак не мог попасть в свою часть и вынужден был какое-то время воевать в других подразделениях… И та случайная встреча у штаба в Опатуве, мимолетная, хотя и радостная и для Шубина, и для его друзей, показалась тогда Глебу несколько напряженной. Но углубляться в размышления, что стало причиной этой напряженности, тогда, да и потом, у Шубина желания не было. А потом и вовсе забылось все — и встреча, и нечаянная к нему любовь молоденькой танкистки.

Теперь же, когда Зубов рассказал ему о том, что приходила Шура, Глеба накрыла теплая волна воспоминаний об этой удивительно смелой и сильной духом девушке. Как бы там ни было, а такие девушки, как Шура, заслуживали уважения. Зубов, конечно же, как и все остальные, с кем в последнее время общался Глеб, не мог знать, что Шура Горохова была влюблена в капитана Шубина. Глеб никогда и ни с кем не говорил об этом. Но сейчас, когда он посмотрел на Анатолия, он вдруг понял, что тот о чем-то таком, похоже, догадывается. Зубов смотрел на Шубина с немного грустной и, как показалось Глебу, всепонимающей улыбкой.

— Что ты хочешь сказать? — поинтересовался Глеб в ответ на эту улыбку. — Говори уж, если начал.

— Она приходила звать тебя на свою свадьбу, — ответил Анатолий.

Глеб хлопнул себя по коленям и обрадованно воскликнул:

— Что ты говоришь! На свадьбу! Удивительные вещи творятся на белом свете!

— О каких таких удивительных вещах вы тут рассуждаете?

В квартиру, дверь в которую запиралась только на ночь, вошли Ренат Астафьев и старшина Иванихин.

— Ренат! Иван! — встал Шубин им навстречу.

Следом поднялись и все остальные.

— Садитесь за стол, — пригласила вошедших пани Марта.

Переводить, что она сказала, с польского не потребовалось, и вскоре вся компания оживленно обсуждала и свадьбу Шуры Гороховой с Колей Ревунцом, и возвращение Астафьева из разведки, и удачно закончившуюся операцию, в которой участвовал Шубин.

— Эх, сейчас бы нам по маленькой не мешало за столь великие события, — посетовал Зубов. — Выпили бы за здоровье молодых…

В двери постучали — громко и требовательно.

— Кто бы это мог быть? — Шубин встал.

— Все свои знают, что не заперто, — следом за командиром встал и Зубов.

— Входите, не заперто! — крикнул Астафьев и тоже встал.

В комнату не вошла, а буквально ввалилась целая компания во главе с самим полковником Слюсаренко. Пани Марта встала и с испуганным видом отошла вглубь комнаты, потянув за руку и Юдиту. Опыт в оккупации приучил ее к осторожности по отношению к военным, кем бы они ни были. И хотя она знала, что советские военные не сделают ни ей, ни девочке ничего плохого, но инстинкт самосохранения, выработанный за столько лет насилия, сработал моментально.

— Принимай гостей, хозяйка, — обратился к ней Захар Карпович. — Ничего, что нас много, не робейте, пани. Мы не немцы. Не обидим. Толик, переведи, — повернулся он к Зубову. — Мы немного посидим вот с молодыми, — указал он, отступая, на смущенную и раскрасневшуюся Шуру Горохову и на Колю Ревунца. Они, Шура и Коля, также вошли вместе с остальными. — Поздравим их и разойдемся с миром. Вы уж извините, что мы вот так, без предупреждения… Глеб, — шагнул Слюсаренко к Шубину, — а мы ведь специально ждали, когда ты вернешься, чтобы ты, так сказать, был свидетелем союза этих двух молодых наших бойцов. Шура так мне прямо и заявила, что без тебя, то есть без твоего присутствия на свадьбе, она замуж за Николая выходить не будет, — рассмеялся он.

— Ничего я такого не говорила, товарищ гвардии полковник! — Щеки Шуры, и без того алые, раскраснелись еще больше, а Коля Ревунец и вовсе от такой шутки их бригадного командира смутился.

— Скажете тоже, Захар Карпович, — нахмурил он свои светлые брови. — Это наше с ней совместное решение — дождаться возвращения товарища капитана.

— Садитесь, садитесь, — засуетилась пани Марта, узнав от Зубова, что привело всех этих людей к ним в квартиру. — Я сейчас с Юдитой что-нибудь принесу. Мы не ждали стольких гостей… — растерянно проговорила она, посмотрев на Зубова.

Тот перевел ее слова Слюсаренко, и полковник ответил:

— А ничего и не надо нести. Мы все с собой принесли. А ну, Дмитрий Степанович и Женя, — обратился он к Коломейцу, который служил на командирском танке Слюсаренко водителем-механиком, и к своему адъютанту, — доставайте, что у нас там припасено на такой случай. Не каждый день свадьбу на фронте играем.

Солдатские свадьбы и вправду игрались нечасто. Хотя женщин на фронте было немало, и любовь свою они встречали там же — в окопах, на передовой, в медсанбатах, но вот замуж не все торопились. Стать законной женой, когда смерть ходит вокруг тебя и твоего любимого кругами и только и ждет удобного случая, чтобы напасть и утащить с собой, — непростое решение. Поэтому многие девушки и женщины если и решались на такой шаг, то только по очень большой вере и любви. Или — если ждали ребенка от любимого человека. Тут уж и деваться, по большому счету, было некуда.

Именно последнее обстоятельство, как позже узнал Шубин от Коломейца, и являлось причиной того, что Шура решилась на официальные отношения с Колей Ревунцом. Поняв, что Глеб никогда не сможет ответить ей взаимностью, Катигорошек (так называли Шуру между собой танкисты бригады Слюсаренко) обратила наконец свое внимание на Николая. Парень давно уже сох по курносой и рыжеволосой пигалице, но любил ее не страстной любовью, о которой Шура иногда так мечтала, а чувством тихим и глубоким. Любил той любовью, которая выдерживает испытание и временем, и кровью, и даже смертью. Не сразу, но девушка поняла, что именно невысокий и невзрачный Колька Ревунец, который так часто подкалывает ее и посмеивается над ней, и есть тот самый человек, о плечо которого можно надежно опереться в этой непростой, а порою и смертельно опасной фронтовой обстановке.

А когда Шура это поняла, то, присмотревшись ближе, влюбилась. Точку в ее сомнениях (а они порой к ней все-таки возвращались в виде образа Шубина) поставила вскоре наступившая беременность. Сначала это обстоятельство огорчило Шуру донельзя. Она никак не думала, что ее война, ее бой с фашистами закончится так скоро, и притом по столь непредвиденной причине. Ей всенепременно хотелось воевать еще, хотелось бить врага, дойти с победой до Берлина… Она даже несколько дней проплакала, огорченная таким поворотом событий, хотя и тайком от Коли. Не сразу призналась ему в своем положении, надеясь, что она ошибается и никакой беременности на самом деле нет или даже если она и есть, то сама каким-то образом исчезнет без всяких последствий… А потом задумалась. Что для нее, для Шуры, важнее — бить врага вместе со своими товарищами или стать матерью и дать жизнь новому бойцу страны Советов?

И она выбрала материнство. Колька был на седьмом небе от счастья, узнав, что станет отцом, и теперь еще более настойчиво стал уговаривать Шуру расписаться и взять его фамилию.

— Ты сама посуди, — выговаривал он Шуре. — Родится у нас сын, и что? Будет еще один Катигорошек? Павел Николаевич Ревунец! Чувствуешь, как гордо звучит?

— С чего это ты взял, что будет сын, а не дочка? — пробовала спорить с ним Шура. — Анечка Горохова тоже неплохо звучит.

— Нет, будет сын. Вот увидишь, — настаивал Колька.

И в конце концов он убедил Шуру (которая, впрочем, не сильно возражала) пойти к Слюсаренко, чтобы он расписал их.

Захар Карпович был рад выполнить их просьбу хоть сию же минуту, но Шура вдруг заупрямилась и заявила, что хочет настоящую свадьбу. Пускай без фаты, но в платье и с посаженым отцом, в роли которого она видит только капитана Шубина. Колька сначала заревновал, но потом, видя, что Шура непреклонна в своем решении, все-таки согласился.

Эту историю отношений Кольки и Шуры рассказал Глебу Коломеец, когда они, сидя рядом за столом в квартире пани Кароль, отмечали это редкое на фоне боевых действий событие — свадьбу двух своих боевых товарищей. Шубин был рад и за Кольку, и за Шуру, и за них обоих. Особенно был рад за того малыша, который должен был родиться через семь месяцев.

— Шура, Коля, я очень рад за вас, — так и заявил он, когда Слюсаренко попросил его сказать молодым напутственное слово. — И пусть тот ребенок, который родится у вас, никогда не узнает, что такое война. Пускай он родится уже в новом мире после нашей победы.

— Хорошо сказал! — воскликнул Захар Карпович. — Правильные слова сказал. Через семь месяцев, а то и раньше, мы просто обязаны дойти до Берлина. Хотя бы ради того, чтобы сын или дочь Коли и Шуры родились в мире.

— Вот увидите, будет сын! — вставил Колька.

Шура дернула его за руку, усаживая на место.

— Говорю тебе, будет девочка, — сказала она строгим и не терпящим возражения тоном.

— Не спорьте, — добродушно остановил готового вступить с женой в спор Кольку Коломеец. — Может, и вовсе сразу и сын, и дочка родятся.

— Это как это сразу? — округлила глаза Шура.

— А ты чего, Катигорошек, не знаешь, что бывает, и двойня родится? — рассмеялся, глядя на ее испуганно-удивленное лицо, Коломеец.

— Да знаю я, — смутилась Шура. — Но я как-то об этом и не думала…

Гости разошлись уже за полночь, и разведчики принялись убирать со стола, отправив пани Марту отдыхать домой. Юдитка уже давно спала. Девочка уснула прямо за столом. Она до последнего не хотела уходить, и Астафьев, с которым Юдита сдружилась после смерти бабушки, отнес ее в комнату. Когда вся посуда была вымыта и Ренат Астафьев сказал, что пойдет спать, Зубов спросил Шубина:

— Ты хотел о чем-то со мной поговорить?

— Не то чтобы поговорить, — ответил Глеб. — Скорее, сообщить, что мы с тобой завтра к десяти часам должны предстать пред ясны очи самого командующего армией.

— Фью! — присвистнул Зубов. — Отчего это нам выпала такая честь? По какой такой причине?

— Насколько я понял из слов майора Першина, генерал-полковник Рыбалко в курсе наших с тобой усилий, предпринятых при поимке Иванова-Дмитрука, и прочих наших с тобой геройских деяний.

— Благодарность начальства — это, конечно, дело приятное, — заметил Зубов. — Но отчего же ты и сам небритый к такому большому начальству ехать собрался, и меня к этому безобразию, — Анатолий ткнул пальцем в лицо Шубина с недельной щетиной, — подстрекаешь? Тут что-то другое. Правильно мыслю?

— Правильно, — кивнул Шубин и, вытерев руки о полотенце, сел на табурет. — Думаю, что нам с тобой дадут какое-то задание. Но какое — я пока и сам не в курсе. И Першин, когда сообщал мне сегодня по приезде, что нас с тобой хотят видеть в штабе армии, тоже ничего конкретного не сказал. Только просил меня сегодня не сбривать, как ты выразился, это безобразие, — провел он ладонью по щекам и подбородку. — Еще не борода, но уже и не щетина. Почти не колется, — заявил он.

— У тебя понятно — еще пару-тройку дней, и все будет в норме. Борода будет что надо. А вот у меня с ростом волос все не так хорошо, как у тебя, — недовольно ответил Зубов. — Я, во-первых, моложе, чем ты, и бреюсь только два раза в неделю. Не растут у меня волосы на подбородке и на губе так быстро, как у тебя. А если и растут, то кустами, а не сплошным ковром. Безобразие просто, а не борода будет.

— А ты тогда только на губе не сбривай, — посоветовал Шубин. — У тебя и одни усы без бороды тоже нормально будут смотреться. Тут многие молодые паны с усами ходят.

— Говоришь, паны… — задумчиво нахмурил брови Зубов. — Думаешь, нас пошлют в какой-нибудь город?

— Не знаю. В город или еще куда… Но что нам надо будет выглядеть как местные, это точно. Иначе, майор Першин такой просьбы к нам не высказывал. Завтра, а вернее, уже сегодня он за нами заедет ровно в половине девятого. Так что нам к тому времени надо быть готовыми. Идем спать.

Но уснуть сразу, как это и обычно бывает перед каким-то грядущим важным событием или переменой в жизни, удалось не сразу. Глеб с Зубовым еще долго перешептывались.

— Да хватит вам шушукаться, — оборвал их разговор Астафьев. — Завтра наговоритесь. Спите уже.

Пришлось замолчать, чтобы не мешать товарищу спать. Зубов вскоре засопел, а Глеб еще долго не мог сомкнуть глаз. Он думал о Шуре и Кольке и об их малыше, который когда-нибудь должен родиться, думал о скором наступлении и о победе, думал о том, какое задание им дадут с Зубовым… Много о чем успел передумать, прежде чем уснул уже перед самым рассветом.

Проснулся Шубин от тихого смеха Юдиты и шепота Зубова, который цыкал на нее и, судя по интонации голоса, возмущался. Глеб открыл глаза и, приподнявшись на локте, посмотрел в сторону, откуда доносились звуки, разбудившие его. Юдита и Анатолий сидели на подоконнике и, склонив друг к другу головы, о чем-то перешептывались, явно о чем-то споря. Глеб прислушался и услышал голос Зубова:

— Ты сжульничала, Юдитка. Давай еще раз перекинем. На этот раз твоя будет решка, а мой — орел. Договорились?

— Послед раз, — согласилась Юдита.

На улице еще толком не рассвело, и свет, лившийся из окошка, был тусклым и серым. Но даже при таком свете Глеб ясно увидел, как Юдита, вскинув кисть руки, что-то бросила на подоконник. По звуку удара по деревянному подоконнику Шубин понял, что девочка подкинула монетку. И снова головы Юдиты и Зубова склонились и соединились, чтобы лучше рассмотреть упавший на подоконник злотый.

— Рецка, — услышал Глеб торжествующий голос девочки. — Я выйграц.

— А вот и нет, — прошептал ей в ответ Зубов. — Вот смотри. — Он схватил монетку с подоконника и на один короткий миг спрятал ее у себя в кулаке, а потом, раскрыв, показал Юдите. — Видишь, орел. Я выиграл, и, значит, злотый мой.

— Ты оцаст, пан Толик. Был рецка. Я хоросцо видеть! — возмутилась Юдита, чуть не плача и повышая голос.

— Тише ты, а то разбудишь пана Глеба.

— А я и не сплю, — отозвался Шубин. — Вы чем это там занимаетесь с утра пораньше и где Ренат? — спросил он, не видя в комнате Астафьева.

— Лейтенант ушел умываться и бриться, — ответил Зубов, вставая с подоконника. — А мы с Юдитой в орлянку перекидываемся, — рассмеялся он и дернул девочку за челку.

— Пан Глеб, кацжи ему, чтобы не зжулил. Когда я выигрык, он билон преворчиват.

— Ничего я не переворачиваю! — рассмеялся Зубов, но потом все-таки сознался под укоризненными взглядами Юдиты и Глеба. — Ладно, признаю, — поднял он руки вверх, — немного жульничаю.

— Мой злотый. — Юдита схватила лежащую на подоконнике монетку.

— Да мне он и не нужен, — махнул рукой Зубов. — Я ведь с тобой просто так играл. Только чтобы тебя развлечь. А так-то он мне без надобности. Я все равно бы тебе его назад отдал.

Юдита с подозрением посмотрела на Зубова, но промолчала. Ей было удивительно слышать такие слова от взрослого человека, который утверждал, что ему не нужны целых пять злотых, да к тому же еще и серебряные пять злотых, а не какие-то там железные, которые стали в ходу во время оккупации.

Ровно в половине девятого к дому подъехал автомобиль Першина. Рядом с майором сидел начальник штаба бригады подполковник Зицер.

— Шубин, рад тебя видеть, — пожал он руку Глебу и кивнул Зубову, когда те садились в автомобиль. — Молодцы, ребята. Отличились. Вот везу на вас командующему представление к медалям… А ты, капитан, почему такой небритый? — поинтересовался подполковник у Шубина.

— Это я ему, Семен Ильич, велел небритым оставаться, — ответил вместо Глеба Першин.

— Что так? — удивленно посмотрел на смершевца подполковник.

— Не моя прихоть. Приказ сверху, — коротко ответил майор и тихо ругнулся, пытаясь завести двигатель: — Опять барахлит. Но, надеюсь, доберемся вовремя.

До штаба армии ехали молча. Никто Шубину и Зубову больше вопросов не задавал, и Глеб, воспользовавшись моментом и тряской дорогой, задремал. Может быть, поэтому дорога длиною более часа и показалась ему короткой. Вроде бы только что прикрыл глаза, а уже добрались до места и надо выходить из машины, оставляя нагретое место в салоне.

— Выспался? — серьезным тоном спросил у Шубина Першин, когда они вышли из машины и Зицер первым ушел по своим штабным делам.

— Вроде как… — неопределенно ответил Глеб и поправил на голове съехавшую набок фуражку.

— Ну, тогда пойдем. — Першин развернулся и решительно зашагал в сторону здания, в котором располагался штаб армии.

В приемной у командующего армией сидели несколько человек офицеров, но едва дежурный увидел входящих Першина, Шубина и Зубова, он кивнул им, давая знать, чтобы они ожидали, и ушел с докладом в кабинет к Рыбалко. И практически сразу же вышел.

— Входите, — обратился он к Першину. — Товарищ гвардии генерал-полковник примет вас незамедлительно.

Зубов с Шубиным удивленно переглянулись, а майор, наоборот, спокойно и уверенно, словно так оно и должно было быть, направился к дверям кабинета.

— Проходите, проходите, — пригласил Павел Семенович вставших на пороге офицеров. — Андрей Михайлович, — обратился он к Першину, — представьте капитану Шубину и лейтенанту Зубову всех присутствующих.

— Младшему лейтенанту, — наклонившись к Першину, прошептал Зубов.

Но Рыбалко услышал его шепот и ответил:

— Я не ошибся. Именно лейтенанту. Вчера я подписал приказ о присвоении вам нового звания, товарищ Зубов. Андрей Михайлович… — посмотрел он на Першина.

В кабинете у командующего армией, кроме него самого, находились еще двое: начальник разведки 3-й танковой армии, гвардии полковник Кашин и гвардии старший лейтенант Щербинин — начальник разведки одной из дивизий 3-й танковой армии.

— Как вы уже поняли, товарищи, речь пойдет о задании, связанном с разведкой. — Рыбалко сразу же после представления заговорил о деле. — Сроки наступления на направлении нашего фронта смещаются на январь. Сейчас у нас только ноябрь, но подготовка к наступлению проходит уже сейчас. И проходит она весьма интенсивно. Погодные условия не всегда дают нам возможность проводить разведывательные масштабные действия с воздуха и эффективно выявлять все слабые и сильные места в немецкой обороне. Поэтому сбор данных проводится больше силами наземной разведки… Я правильно говорю, товарищ гвардии полковник? — посмотрел он на Кашина.

— Так точно, товарищ гвардии генерал-полковник, — ответил тот, вставая с места.

— Хорошо. Я думаю, что вы, как главный командир разведки нашей армии, лучше меня объясните этим молодым офицерам задачу, которую им предстоит выполнить, — ответил Рыбалко и сел на свое место, скрестив пальцы замочком и выжидательно глядя на Кашина.

Тот, в свою очередь, посмотрел на Щербинина, и под его взглядом Щербинин тоже встал.

— Разрешите мне сначала разъяснить ситуацию? — обратился он к Рыбалко.

Командующий кивком дал добро, и Щербинин, подойдя к карте, которая висела на стене, стал разъяснять, обращаясь к Шубину и Зубову:

— Разведчиками моего дивизиона была проведена разведка в районе города Кельце. И в самом городе тоже, — добавил он после небольшой паузы. — Нами выяснено, что и в самом городе, и в районе Свентокшинских гор, что находятся неподалеку, действовали несколько групп польских партизанских соединений. Все они относятся к так называемым вооруженным формированиям польского крестьянского движения. Сами поляки и немцы называют их партизанами из Батальонов хлопских…

— Надо добавить, — прервал старшего лейтенанта Кашин, — что они действуют не от имени польского правительства и никаким образом не связаны с Армией Крайова или Национальными вооруженными силами Польши. Это совершенно отдельная организация со своим руководством, уставом и требованиями. По нашим данным, по многочисленности это вторая организация после Армии Крайовы. Город Кельце входит в один из десяти округов, в которых действуют отряды Батальонов хлопских. Продолжайте, старший лейтенант, — кивнул он Щербинину.

— Эта организация, по нашим сведениям, довольно активно проводила различные акции, направленные на борьбу с фашистскими оккупантами. Выпускала свою газету. — Щербинин посмотрел на Кашина и тот, кивнув, передал Шубину и Зубову несколько листков, отпечатанных на польском языке. — Именно из этих газет мы и узнали, что в городе действует большая группа подпольщиков, связанных с партизанами из организации Крестьянских батальонов, если перевести с польского название «хлопских». Но я так понимаю, что и капитан Шубин, и лейтенант Зубов прекрасно знают польский язык. — Щербинин перевел взгляд на Глеба и Анатолия.

— Иначе они бы сейчас тут не сидели, — заметил майор Першин.

— Да, Андрей Михайлович, мы в курсе, что это именно вы порекомендовали этих офицеров для проведения операции, которую мы наметили в штабе армии, — ответил полковник Кашин. — А товарищ гвардии генерал-полковник одобрил их кандидатуру, так как знает о капитане Шубине как о человеке, который…

— Не стоит продолжать, — остановил полковника Рыбалко. — У нас не так много времени, и я согласился принять вас не для того, чтобы мы тут обсуждали достоинства капитана Шубина. Продолжайте, гвардии старший лейтенант.

— В преддверии нашего наступления нам очень важно наладить контакт с этой польской партизанской организацией, — ответил Щербинин. — Я хотел было выбрать кого-нибудь из своего батальона… У меня есть один человек, который неплохо знает польский. И рекомендовал его товарищу гвардии полковнику. Он, в свою очередь, вышел с этой инициативой на заседании совета штаба, на котором присутствовал майор Першин. Майор и предложил ваши кандидатуры как наиболее подходящие для этого задания.

— Да, капитан имеет опыт общения с польскими вооруженными соединениями. Причем весьма успешный опыт, — подхватил Рыбалко. — Поэтому я и согласился с Андреем Михайловичем. Ну а насчет кандидатуры Анатолия Зубова… — командующий хитро посмотрел на Зубова. — Я тоже не стал возражать после того, что мне о нем доложил майор Першин.

— Может, все-таки лучше будет послать в Кельце не двух, а трех человек? — спросил Кашин. — Лейтенант Никитин тоже отлично знает польский язык, и разведчик он толковый…

— Нет, — категорично ответил Рыбалко и строго и даже сердито посмотрел на Кашина. — Мы уже решили, что в Кельце пойдут двое. Одна группа, насколько я в курсе вашего самовольства, гвардии полковник, уже не вернулась с задания.

Кашин опустил голову и промолчал. Молчал и Щербинин. Видимо, они еще до того, как выйти со своей инициативой в штаб армии, предприняли попытку найти и установить связь с польским подпольем в Кельце, и эта попытка ни к чему не привела.

— Местные партизаны отлично знают тот район, в котором будет наступать наша танковая армия, — помолчав, продолжил Рыбалко. — И они могли бы нам помочь — передать сведения о расположении частей противника, их количестве и укреплениях, которые находятся за городом и вокруг него. А также влиться в нашу армию во время наступления и помочь в освобождении территорий, а затем и в контроле над ними. Вы понимаете, капитан Шубин, насколько нам важна эта связь с поляками из этого формирования?

— Понимаю, — ответил Глеб, вставая. — Я и лейтенант Зубов сделаем все от нас зависящее, чтобы найти Батальон хлопских и связаться с ним.

— Сделайте больше, чем от вас зависит, — серьезно посмотрел на Шубина командующий. — Потому что от вас зависят многие и многие жизни наших бойцов, которые мы сможем сохранить во время зимнего наступления.

— Когда нам приступать к выполнению задания? — Глеб посмотрел на Кашина.

— Вы не хотите узнать подробности вашего задания? — чуть насмешливо взглянул на него начальник армейской разведки.

— Думаю, что вы или еще кто-то сейчас объясните мне и лейтенанту эти подробности.

Кашин не успел ответить. В кабинет зашел и встал у двери дежурный офицер.

— Объяснят всё непременно, — ответил вместо Кашина Рыбалко и посмотрел на наручные часы. — Но только в другом месте, пожалуйста. У меня важное совещание в кабинете, и командиры, как я понял, — он вопросительно посмотрел на дежурного, и тот кивнул, — уже собрались.

Пришлось всем выходить и освобождать кабинет командующего. Следом выглянул дежурный и попросил Кашина подождать, когда он к ним выйдет.

— Товарищ командующий велел проводить вас в одну из комнат для переговоров, — сказал он.

Ждать пришлось минут десять, а то и больше. Все это время Кашин о чем-то тихо переговаривался с Першиным, а Щербинин, сев на один из стульев в приемной, перебирал и прочитывал текст на листах из папки, что лежала у него на коленях.

— Глеб, о чем это говорил наш командующий, когда намекал на твой опыт общения с польскими военизированными частями? — спросил Шубина Зубов. — Ты никогда не рассказывал нам с Ренатом об этой занимательной стороне твоей деятельности.

— А зачем? — едва заметно улыбнулся Глеб.

Он решил подразнить друга, зная любопытство Зубова и его интерес ко всему, что имело отношение к опыту проведения разведки.

— Что — зачем? Как — зачем? Чтобы мы были в курсе, как правильно выполнять такие вот задания, — ответил Анатолий.

— Какие такие вот задания? — не унимался Глеб. — И зачем?

— Слушай, Глеб, не строй из себя загадочную личность. Скажи прямо, что не хотел рассказывать, и все дела. Но ты, как командир, был обязан поделиться с нами, твоими подчиненными, своим личным опытом, — решил схитрить Зубов, чтобы хоть как-то оправдать свое любопытство.

— Обязан, — согласился Глеб. — Но не всякий личный опыт, который передает командир подчиненным, подчиненные могут применить на практике. Этот случай как раз из таких. Потому и не рассказывал. Понимаешь, там не совсем военная разведка была. И я не имею права об этом случае рассказывать кому бы то ни было. А вот помочь этот мой опыт во Львове нам в нашем задании, наверное, может. Поэтому я лично тебе потом коротко и без подробностей все объясню. Хорошо?

— Ладно, — вздохнул Зубов. — Потом так потом.

— Идемте за мной. — Из кабинета вышел дежурный и повел их из приемной по коридору в самое дальнее крыло здания. — Тут вам никто не помешает. — Он открыл ключом крайнюю дверь, а ключ протянул Кашину. — Товарищ гвардии полковник, верните мне его потом, пожалуйста, когда закончите разговор.

Дежурный офицер ушел.

— Вы говорили, что в Кельце уже была отправлена группа разведчиков… — Шубин посмотрел на полковника Кашина.

— Нет, я этого не говорил, — оборвал его начальник армейской разведки, имея в виду, что эту информацию Глеб узнал от командующего. — Но да, мы действительно со старшим лейтенантом отправляли в город четырех разведчиков из его дивизиона, — признался он. — Они не вернулись.

Кашин посмотрел на Першина, и тот продолжил его невысказанную мысль:

— Мы полагаем, что все они были убиты. Вернее, даже не полагаем, а считаем. Тело одного из разведчиков было найдено вчера группой Астафьева неподалеку от города Далешице. Это в семнадцати километрах от Кельце, — хмуро посмотрел майор на Шубина. — Тело, видимо, специально повесили на дереве за пределами города, чтобы показать, что гестапо работает не покладая рук и быстро выявляет чужих среди местного населения.

— Возможно, гестаповцы не догадывались, что это кто-то из нашей разведки, — добавил Щербинин. — На убитом была табличка со словом «партизан».

— Да, я уже доложил об этой особенности сегодня утром по телефону товарищу командующему.

— Астафьев нам ничего не рассказывал о том, что они нашли тело… — наклонившись к уху Шубина, прошептал Зубов.

Глеб не успел ничего ответить.

— О чем это вы там шепчетесь? — Жест Анатолия не укрылся от глаз Кашина.

— Лейтенант Астафьев живет с нами в одной квартире, — смутившись, ответил Зубов.

— Понятно, — кивнул Кашин, но в подробности разговора вдаваться не стал. — Теперь вам понятно, капитан, что может ожидать вас при выполнении задания? — перевел он взгляд на Шубина. — Немцы явно настроены вылавливать в Кельце и в его окрестностях всех подозрительных лиц без разбора.

— Риски в работе разведки никто не отменял, — ответил Глеб. — Кому, как не вам, знать, что самое большое количество смертей на фронте именно среди разведчиков?

— Оно понятно, — махнул рукой Кашин. — Но я не имел в виду риск быть пойманными как таковой. Я хотел сказать, что выполнить задачу и вам будет не так просто, как это было, скажем, во Львове.

При последних словах едва заметная усмешка тронула губы полковника. Но Глеб промолчал, и полковник продолжил:

— А выполнить его надо обязательно. Поэтому и было решено послать в Кельце для связи именно вас с лейтенантом Зубовым. В Кельце есть квартира, в которой вы могли бы остановиться. Но теперь, после того как наша группа сначала не вышла на связь, а потом и вовсе было найдено тело одного из наших разведчиков, мы решили не рисковать. Не давать вам адреса. Есть подозрение, что эта квартира находится под наблюдением гестапо… Вы хотите задать вопрос? — посмотрел он на Шубина, который поднял руку, привлекая к себе внимание полковника.

— Да. Тело разведчика было найдено довольно далеко от Кельце. Почему вы думаете, что квартира находится под наблюдением гестапо?

— Это было не мое предположение, а предупреждение от контрразведки, — ответил Кашин.

— И все равно я хотел бы все-таки узнать адрес этой квартиры. Даже если она под наблюдением, она может нам пригодиться.

— Каким это образом? — не понял Кашин.

— Я так понимаю, что раньше в этой квартире жил… Или даже и теперь живет, если немцы решили пока что не раскрывать того, что эта квартира под наблюдением гестапо… В ней проживал человек, который как-то связан с городским подпольем. А подполье связано с партизанами. Так?

— Положим, так, — согласился Кашин.

— Не привлекая к себе внимания ни гестаповских ищеек, ни самого подпольщика, или кто там в этой квартире проживает, мы с лейтенантом могли бы проследить за этим человеком и выяснить, провалена квартира на самом деле или нет. Возможно, что наших ребят взяли вовсе не на этой квартире и даже не в самом Кельце, раз тело одного из них было вывешено за пределами совсем другого города. Но у наших ребят был адрес той квартиры?

— Да, был. Именно через эту квартиру они и должны были связаться сначала с подпольем, которое выпускает листовки и добывает для партизан разные сведения, а потом и с самими партизанами, — ответил Щербинин.

— А откуда у вас адрес этой квартиры и сведения, что там проживает кто-то из подпольщиков? — В разговор вступил до сих пор молчавший Зубов.

Кашин и Щербинин разом посмотрели друг на друга.

— От контрразведки, — наконец выдавил из себя полковник. — Прежде чем послать группу в город, мы связались с… В общем, с одним человеком из этой структуры, и он, узнав, что именно нас интересует, согласился помочь нам. И дал адрес… Конечно же, предварительно поговорив со своим начальством. Значит, он дал нам адрес этой квартиры, предупредив при этом, что от их агента давно уже не было никаких известий и квартира может быть проваленной.

— И несмотря на это предупреждение, вы решили рискнуть и послать туда группу? — разозлившись и не скрывая своей злости, спросил Шубин и встал.

— Не вам, капитан Шубин, обсуждать решение вышестоящего командования, — встал и полковник Кашин. — Да, мы рисковали, посылая группу в город. Но мы предупредили ребят о том, что квартира ненадежна. В случае же успеха мы уже сейчас могли установить связь с организацией польских партизан. Вас мы тоже предупредили, кстати. И вы сами теперь говорите, что собираетесь пойти в нее. Я вас за язык не дергал.

— Я не говорил, что собираюсь пойти на эту квартиру. Но вы, зная наверняка, что за квартирой наблюдает гестапо…

— Я не знал наверняка… — Кашин тяжело задышал. — И вообще, что вы себе, капитан, тут позволяете!

— Успокойтесь все! — Першин тяжело поднялся и положил руку на плечо Шубина. — Глеб, а ты успокойся в первую очередь. Сядь. Ситуация действительно сложная, и вам с Зубовым предстоит серьезная и опасная работа. Поэтому товарищ гвардии полковник и не стал от вас ничего скрывать. Рассказал все как есть. От ошибок никто не застрахован. Тем более что ты и сам только что сказал, что еще неизвестно, где гестаповцы поймали наших ребят — на квартире или где-то в другом месте. Возможно даже, они не успели и добраться до Кельце.

Шубин тяжело сел и, опустив руки между коленями, стал смотреть в пол. Поднимать глаза и встречаться взглядом с полковником Кашиным ему сейчас не хотелось.

— Извините, — негромко проговорил он, уже успокоившись, и повторил уже громче: — Мне не следовало выходить из себя.

— Ничего, — ответил ему Кашин. — Я вас прекрасно понимаю. Я и сам был расстроен, когда операция, которая, как мы со старшим лейтенантом думали, была хорошо спланирована, провалилась. Недооценивать врага дорого обходится.

— И все-таки я бы хотел, чтобы, сообщили мне адрес этой квартиры, — немного помолчав, сказал Глеб и посмотрел на Кашина.

Тот кивнул, и Щербинин, открыв папочку, вынул из нее листок, протянул его Шубину, показав пальцем, где записан нужный адрес. Глеб запомнил и вернул листок обратно.

— Хорошо. Еще что мы должны знать? — спросил он.

— В общем-то больше ничего, — ответил майор Першин. — От вас с лейтенантом Зубовым требуется только одно — найти способ, как связаться с партизанским отрядом, а потом вернуться живыми. Никакой рации или еще каких-то других средств связи с нами у вас с собой не будет, — добавил он.

— Я так понимаю, что в городе нам надо будет как-то самим определяться и искать подпольщиков, — заметил Зубов. — А на это нужно будет время. Поэтому какие-то сроки выполнения задания наверняка должны быть установлены. Ведь если нас… Если у нас ничего не получится, то как вы об этом узнаете?

— Правильный вопрос, — кивнул Кашин. — В этом случае мы решили дать вам пять дней. Если за этот срок вы не выйдете на подполье или на партизан, то вам надо будет вернуться обратно в Опатув. Если связь будет налажена, то вы даете нам знать, связавшись с человеком, который, собственно, и отвезет вас в Кельце.

— То есть у нас будет проводник? — Шубин чуть склонил голову набок и вопросительно посмотрел на Першина.

— И проводник, и настоящие документы, — кивнул майор и вопросительно посмотрел, в свою очередь, на полковника Кашина.

Тот, поняв его взгляд, кивнул, давая добро на пояснение, и Першин продолжил:

— Одной из ошибок предыдущей операции было и то, что посылаемых в тыл к немцам разведчиков снабдили фальшивыми документами. На тот момент разведка, — он бросил быстрый взгляд на полковника, — считала, что хорошо подделанные аусвайсы гарантируют безопасное передвижение по территории Кельце и его пригороду. Но…

— Мы уже объяснили капитану, что операция была плохо продумана, — прервал смершевца Кашин. — Просто объясните, майор, каким образом они попадут в город, а остальное им знать не обязательно.

Першин вздохнул и, задумчиво помолчав с полминуты, продолжил:

— На днях ко мне привели двух поляков — отца и сына. Задержали их не мои ребята, а люди из польской народной полиции, которые патрулируют улицы, — пояснил Першин. — Так вот, поляки эти приехали из городишка Бодзентын. Это не совсем город, а скорее что-то вроде городско-сельского поселения на северо-востоке от Кельце.

— Но ведь эта территория еще под немцами, — заметил Шубин. — Как же они на нашу сторону перебрались?

— Как-как… Вот так и перебрались, — развел руками Першин. — По лесным тропам проехали на телеге. Привезли на наш базар продать пару кулей соли. На нашем рынке, где всякий торговец своих конкурентов в лицо знает, чужаков сразу разглядели и ребятам из патруля на них указали. Те давай у них документы проверять. Так и выяснили, что они аж из Бодзентына прибыли.

— А в Кельце чего же им не торговалось? — усмехнулся Зубов. — Или там соль никому не нужна?

— Вот этот вопрос я и задал задержанным, — ответил Першин. — Тот поляк, что постарше, Петр Малецкий, ответил, что немцы в Кельце очень уж лютуют и всякую торговлю запретили. Поэтому им и пришлось ехать в Опатув. Вернее, их сюда местные мужики послали, чтобы обстановку разведать и им потом сказать, позволяют Советы торговлю вести или тоже всех разгоняют и народ голодом морят.

— Значит, их документы вы нам и дадите. Все правильно? — нетерпеливо спросил Зубов.

— Точно, — ответил Першин. — Тебе, капитан, быть теперь Петром. А ты, Толик, теперь будешь его сыном — Влодзимежем. Ты и выглядишь не на свои двадцать три, а моложе…

— Мне уже двадцать четыре, между прочим, — заявил Зубов.

— Тем более, — усмехнулся Кашин. — Немного подгримируем — и совсем за семнадцатилетнего парня сойдешь. Тем более что вы с этим Влоджимешем похожи.

— Точно — похожи, — подтвердил слова полковника Першин. — Немного короче подстричь — и совсем будет не отличить. Это еще один из моментов, почему выбрали именно тебя, Толик, а не Астафьева, например. А вот с Глебом нам придется повозиться. Старик Петр не так красив, как его сын. Впрочем, это мы обсудим позже. Кстати, именно старый Малецкий и повезет вас до города на своей телеге. Не до Кельца, а до Бодзентына. Не доезжая до города, оставит вас и будет ждать вашего появления у себя дома. Сынок его пока что останется у нас. В качестве, так сказать, гарантии, что старик не сдаст вас немцам или местным полицаям. Сын у него — единственный, и он за него трясется, как за самое дорогое.

— Старик Малецкий и будет вашим связным, — пояснил Кашин. — Будет сидеть тихо и ждать вашего возвращения или вестей от вас столько, сколько нужно. Это в его интересах — чтобы вы никуда не пропали, — добавил он. — Сына ему отдадут только после того, как вы вернетесь в Опатув.

— А если не вернемся? — хмуро поинтересовался Шубин. — Мало ли как обернется ситуация? Старик-то вроде как будет и ни при чем.

Першин и Кашин переглянулись, и майор ответил:

— Через пять дней, если от вас не будет никаких известий, мы пошлем к нему человека. В общем, разберемся в ситуации. Но ты, капитан, настраивайся на выполнение задачи, а не на провал ее. Помни, что сейчас вся надежда только на вас двоих.

— Все будет нормально, товарищ майор, — заявил Зубов и посмотрел на Шубина, ожидая, что тот подтвердит его слова.

Но Глеб промолчал. Нет, он не был настроен на неудачу. Он никогда не позволял себе думать, что что-то у него не получится и он или не вернется с задания, или не выполнит его должным образом. Но тем не менее по опыту он знал, что если игнорировать опасность, которая постоянно присутствовала во время проведения разведки, то это ни к чему хорошему тоже не приведет. Поэтому он всегда был осторожен, принимая какие бы то ни было решения. И осторожность его была не из-за его нерешительности, а продуманная и осмысленная. Именно она помогала ему в тылу врага делать правильный выбор и успешно выполнять все поставленные перед ним или перед его разведгруппой задачи. Однако всегда оставалось пресловутое «но», и это «но» Шубин никогда не сбрасывал со счетов. Может быть, именно по этой причине ему везло всегда чуть больше, чем другим разведчикам.

— Все, что вам нужно было узнать, мы, я думаю, вам сказали. — Полковник Кашин встал и направился к дверям. — Мне надо идти. Если у вас есть еще какие-то вопросы, товарищ майор и лейтенант Щербинин вам на них ответят.

Подготовка к заданию длилась целых два дня. Шубин и Зубов познакомились с отцом и сыном Малецкими и много с ними, а вернее, со стариком Петром разговаривали. Сын у пана Малецкого оказался глухонемым. Разведчики не только старались изучить манеру поляков говорить и изъясняться жестами, которыми обычно общаются с глухонемым, их походку и осанку, но и интересовались у Малецкого обстановкой в оккупированном немцами Кельце.

О партизанах Малецкий, конечно же, был наслышан, но самих их в глаза не видел и отзывался о них сдержанно. Зато рассказал о так называемой Свентокшиской бригаде, которая сотрудничала с немцами и помогала им вылавливать и убивать евреев, выявлять среди поляков и украинцев тех, кто был неблагонадежен для немецкого командования.

— Мы слышали даже, — рассказывал Петр Малецкий, — что в этой бригаде есть какой-то поручик по фамилии Юра, который раньше служил в Войске польском и который связан с начальником гестапо в Радоме. У нас в гмине[1] люди из бригады редко появляются. Теперь — редко, потому что всех евреев выловили и вывезли неизвестно куда…

— Ну, куда они их вывозили, это-то как раз понятно, — заметил Зубов.

— То и нам известно, — осторожно заметил Петр. — Но мы стараемся не говорить об этом.

— А к вам лично кто-то из Свентокшиской бригады заходил? — поинтересовался Шубин. — Как выглядят эти люди? У них своя форма или они носят немецкую?

— Нет, формы у них никакой нет, — покачал головой Петр. — Они одеты как все поляки. Поэтому никогда не знаешь, кто к тебе пришел и спрашивает, нет ли в гмине партизан или евреев.

— Ага, — усмехнулся Зубов. — Совсем непонятно, кто и зачем спрашивает. Ты, старик, не темни. Все тут понятно. Если ты ищешь тех, кто прячется от гестапо, чтобы вместе с ними бороться против фашистов, то, ясное дело, не спрашиваешь у всех подряд, где их искать. По-твоему выходит, что такие вопросы задают не для того, чтобы поймать? Так для чего тогда?

— Я не знаю, — отвечал Петр. — По мне, так пускай кого хотят, того и спрашивают. Я все равно ничего не знаю. Оставили бы меня и моего сына в покое, а мне больше ничего и не надо. У меня, кроме сына, никого не осталось на этом свете. Он — единственная моя опора.

Разговор, конечно же, велся на польском языке, что давало возможность Зубову и Шубину еще лучше научиться этому языку и тому особому произношению, которое было присуще в этой части Польши.

Малецкий также рассказал, что в сам Кельце он ездил нечасто, жил тем, что давало подсобное хозяйство, и излишков имел для продажи не так уж и много. На вопрос, откуда у него тогда взялось целых два куля дефицитной соли, он ответил, что соль у него осталась еще с довоенных времен. Когда пришли немцы, то он ее надежно припрятал, и только теперь, когда настала нужда, решился достать и попробовать продать.

— В Кельце уже три месяца всех торговых людей разгоняют полицаи. Не дают торговать открыто на рынке. А если кто и решается выйти, то у него все отнимают и оставляют ни с чем, — жаловался старик. — В городе еда кончается, и у кого есть родственники в деревне или в маленьких городах, таких, как наш Бодзентын, все из Кельце уехали. У нас немец все выгребает подчистую. Скоро и у нас будет голод, — тяжело вздохнул он.

Вопросов к поляку было много, а времени на подготовку — мало. Но и Шубин с его опытом, и Зубов с его артистической и неунывающей натурой все схватывали буквально на лету. Одежду для себя и Зубова, а также парик для себя Глеб раздобыл все у того же старика-старьевщика, у которого когда-то уже обменивал дорогой костюм на простецкую одежонку городского рабочего. С париком, правда, вышла неувязка — по цвету и длине волос он никак не походил на шевелюру Петра Малецкого. Но в местной цирюльне парик, а заодно немного подросшую бороду Шубина подправили. И когда Глеб в полном облачении (одежде, похожей на одежду Петра) нацепил его на себя, то даже глухонемой Влодзимеж и тот одобрительно и радостно загукал, давая жестами понять, что Шубин стал очень похож на его отца.

Сам Петр мало радовался, потому как понимал, в отличие от сына, что такой маскарад мало поможет, если вдруг Шубина в Кельце увидит кто-то, кто хорошо знает самого Малецкого. Это понимал и сам Глеб, но все-таки надеялся, что такая встреча не состоится и все обойдется. И хотя Глебу не в первый раз приходилось вот так перевоплощаться в кого-то другого и временно переставать быть капитаном разведки Шубиным, он всякий раз чувствовал себя в чужом обличье не очень уютно и даже неловко. Хотя, конечно, и старался вести себя естественно и спокойно в той роли, которая ему доставалась на тот или иной момент.

В отличие от Шубина Зубов наслаждался своим новым амплуа — как он говорил о себе в роли глухонемого семнадцатилетнего парня. Для него это была игра. Еще одна игра в ряду многих других азартных и не азартных игр, в которые он так любил играть с самого детства. Наверняка и в разведку Анатолий пошел ради риска, который присутствовал в этих частях войск. Рисковали на войне, конечно же, все, но в разведке самый большой риск заключался в том, что, уходя на очередное задание, ты никогда не знал, вернешься ли обратно. Тебе не было известно, что ждет тебя там, в самом логове врага. Вариантов здесь было гораздо больше, чем два. Больше, чем убьют или не убьют, — как это было на поле боя. В разведке тебя самого могли взять в плен, и тогда уже никакая гадалка не смогла бы предсказать, что с тобой будет дальше.

— Это как игра в орлянку, в которую я недавно научил играть Юдиту, — после пробного переодевания в поляков разговорился Зубов. — Загадываешь на орла или решку и на какое-то желание и, подбрасывая монетку, никогда не знаешь, какой стороной она упадет. Той, которую загадал, или обратной. Никогда не знаешь, чей будет выигрыш, — твой или соперника.

— А ты не гадай, а положись на свой ум, — посоветовал ему Глеб, которому не очень нравился такой подход его друга к их опасной миссии разведчика. — Ты ведь, когда в шахматы играешь, не надеешься на удачу или на случайность. Ты включаешь мышление и наперед начинаешь рассчитывать свои ходы и просчитывать вероятные ходы противника. Правильно?

— Все правильно ты, Глеб, говоришь. Когда я играю в шахматы, то я включаю и разум, и интуицию, и стратегию с тактикой соединяю в единое целое. Но ведь это игра в шахматы. А для меня разведка — это, скорее, не шахматы, а именно орлянка, когда хотя и хочешь выиграть, но не знаешь наверняка, выиграешь или нет. Вот можешь ты мне точно сказать сейчас, получится у нас выполнить задание или не получится? Вернемся мы с тобой, как сказал, не помню кто из полководцев, на щите или под щитом?

— Ты хотел сказать — со щитом? — улыбнувшись, поправил его Шубин. — Нет, конечно, точно я знать этого не могу. Но я сделаю все, чтобы выполнить это задание. Или, если говорить твоим языком игрока, — выиграть эту партию в шахматы. Я, в отличие от тебя, стараюсь не надеяться на счастливый случай или удачное стечение обстоятельств и не жду, какой стороной упадет монетка, а всегда применяю весь свой опыт, ум и хитрость, чтобы обыграть соперника и выйти из противостояния с ним победителем.

— Ну, какой ты игрок в шахматы, я знаю, — ехидно улыбнулся Зубов. — Поэтому сравнивать проведение разведки в тылу врага с шахматной партией — это с твоей стороны не очень удачная аллергия…

— Аллегория, — снова исправил словесную ошибку друга Шубин.

— Не важно, — отмахнулся Зубов. — Просто я считаю, что шахматы не очень подходят в некоторых ситуациях, в которых может оказаться разведчик, и тогда приходится больше полагаться на собственную удачу, чем на здравый смысл и холодный расчет. Ты не согласен? Тогда скажи мне — отчего так получается, что столько умных и опытных разведчиков не возвращаются с задания?

— В чем-то ты, конечно, прав, — немного помолчав и раздумывая над словами друга, ответил Шубин. — В какой-то степени удача всегда должна сопутствовать разведчику. Но это не значит, что надо игнорировать все то, о чем я тебе только что говорил, — торопливо добавил он, увидев, как расплывается в победной улыбке лицо Зубова.

— Согласен, — кивнул Анатолий. — Но я все равно выиграл в нашем с тобой споре.

— А мы с тобой разве спорили? — удивленно посмотрел на него Глеб.

Зубов подмигнул ему и, больше не говоря ни слова, отправился переодеваться в привычную для него военную форму.

Накануне, перед тем как Шубину и Зубову отправляться на задание, к ним на квартиру неожиданно зашел майор Першин. Уже стемнело, и разведчики, поужинав, беседовали, сидя за столом. Юдита ушла почаевничать и поболтать к соседке пани Марте. Приход Першина застал Глеба и Анатолия врасплох. Ведь по договоренности они сами должны были прийти к нему рано утром и оттуда уже вместе со стариком Малецким выехать из города.

— Одевайтесь, — сказал он, обращаясь ко всем троим. — Ночевать будете не дома.

— И я тоже? — удивленно спросил Астафьев, который в общих чертах знал, куда и с какой целью отправятся Шубин и Зубов.

— И ты тоже, — ответил Першин. — Все объясню, когда выйдем на улицу. И поторопитесь.

Сказал и сразу вышел за дверь, оставив разведчиков в недоумении.

— Надо бы Юдите и пани Марте сказать, что мы уходим, — заметил Зубов. — Квартиру ведь пустой и открытой не оставишь. Я схожу за девочкой.

— Ага. А заодно и с пани попрощайся, — ехидно посоветовал Астафьев.

Зубов промолчал, но, когда выходил, укоризненно глянул на Рената, и тот, поняв всю неуместность своей шутки, опустил глаза.

— Не мог промолчать, да? — покачал головой Шубин.

— Не все же ему на мне отыгрываться, — проворчал Астафьев. — И вообще, не понимаю я Толика. Она ведь лет на двенадцать его старше. К тому же полячка. Ничего ему с ней не светит.

— Нам сейчас никому ни с кем не светит, — ответил Глеб. — А вот возьми-ка Шуру Горохову и Кольку Ревунца. Несмотря ни на что, они решились даже на брак. Любовь — она не спрашивает, кому и сколько лет, какой ты национальности, и вообще не спрашивает, когда ей приходить — в мирное время или во время войны. А наш Толик и пани Марта — они, я так думаю, без тебя и твоих советов разберутся и в своих чувствах, и во всем остальном. И вообще, — Глеб с улыбкой посмотрел на Астафьева, — завидовать чужому счастью некрасиво.

— С чего ты взял, что я завидую? — удивился Ренат, нисколько не обидевшись на нотации Шубина.

Ответить Глеб не успел, потому что вернулся Зубов, а с ним и Юдита с пани Мартой. Сборы были недолгими, а прощание — тем более. Обе полячки — и девочка, и взрослая женщина — понимали, что так надо, так и должно быть. Мужчины уходят, а женщины остаются их ждать. Ждать и надеяться на их скорое возвращение. И только когда Зубов уже выходил, Юдита, окликнув, подбежала к нему и, обняв за шею, сунула ему в руку монетку.

— На счасцте, — быстро прошептала она и так же быстро вернулась обратно к пани Марте, которая все это время не отрывала взгляда от Анатолия.

Зубов улыбнулся и, подкинув монетку, поймал ее на лету. Открыв ладонь и посмотрев сначала на злотый, а потом на Юдиту и Марту, подмигнул им:

— Будем живы — не умрем.

И уже не оглядываясь, ушел вслед за товарищами.

На улице, кроме майора Першина, их ожидали еще несколько человек, судя по маскхалатам, разведчиков. Было так холодно, что вместо дождя шел мокрый и мелкий снег, который тут же, едва касаясь одежды, таял. Лиц разведчиков видно не было, но Шубин угадал в одном из силуэтов фигуру сержанта Горлова из взвода Астафьева. По всей видимости, и остальные бойцы тоже были астафьевскими, потому как Ренат, сразу же назвав некоторых из них по имени, спросил Першина:

— Нас тоже посылают с Зубовым и капитаном или у нас будет другое задание?

— Идемте, ребятки, — не стал сразу отвечать на его вопрос майор. — Майор Бабенко, ваш командир батальона, приболел малость, и его отправили отлеживаться в госпиталь. Поэтому сам не смог прийти и меня просил вас проводить. Мы тут посоветовались с ним и решили немного подкорректировать нашу с вами, капитан Шубин, операцию. Вы, как и было договорено первоначально, раненько утром, еще затемно поедете до окраин Бодзентына с Малецким на его телеге. Но мы решили все-таки подстраховаться и отправить вперед группу разведки. Чтобы избежать, так сказать, всяческих неприятных сюрпризов от немцев, или кто уж там может встретиться на дороге.

Першин весь свой монолог произносил на ходу, но вдруг остановился и, повернувшись к Астафьеву, добавил:

— Мы тут посмотрели по карте. Ваш последний маршрут в район Кельце проходит совсем рядом с дорогой, которой Малецкие проезжали из своего поселка в сторону Опатува. Не весь путь, конечно, но в большей части. Поэтому вашу группу и выбрали, так как вам эта местность в целом знакома. Пойдете, а вернее, поедете на лошадях через час, чтобы к тому времени, как Малецкий с ребятами, — он кивнул в сторону Шубина и Зубова, — выедут, успеть выяснить, не случились ли какие-то изменения за эти несколько дней. Вдруг немец в той стороне дозоры решил поставить? Маршрут, которым пойдете, я вам сейчас по карте уточню. Вот только доберемся до моей конторы.

Першин снова уверенно и торопливо зашагал вперед, не оборачиваясь. Оставив сержанта Горлова и остальных разведчиков дожидаться на улице, Шубин, Зубов и Астафьев вошли вслед за Першиным в здание.

— Вот, — развернул на столе карту местности майор и, подозвав всех троих поближе, стал объяснять: — Смотри, Ренат. Объедете, как и в прошлый раз, Трусколясы слева, затем дойдете до развилки дорог. Вот сюда, — указал он пальцем на карте. — Затем свернете к селу Стара-Слупя. Это на той стороне дороги. Видишь? Проедете мимо села и отправитесь вдоль дороги в сторону города. Вот в этом месте снова надо будет перейти дорогу. Проедете ближе к Дембно. — Палец Першина передвинулся и указал, где именно должны будут пройти разведчики. — По утверждению Петра Малецкого, он старался объезжать места, где, как он знал, стоят немецкие гарнизоны, а территория вдоль дороги может быть охраняема. Пока все ясно? — Майор посмотрел на Астафьева.

— Ясно, товарищ майор, — подтвердил Ренат.

— Близко к селам старайтесь не подъезжать. Доедете до Целине-Подгуже и там, в подлеске, ждите обоз Малецкого. Если будут какие-то изменения в маршруте или препятствия на пути, сразу посылай обратно человека с донесением. Пускай он предупредит Шубина. Понятно?

— Так точно, понятно.

— Если все будет нормально, то, дождавшись Глеба и Анатолия, вернетесь обратно той же дорогой. И чтобы никакой самодеятельности! Если вдруг немцы вас раскроют, то уведете их подальше от основного маршрута, который я вам сейчас указал. Задачу понял? — серьезно посмотрел Першин на Астафьева.

Ренат кивнул.

— Вот и хорошо, коль понял. Тогда все, можешь идти. Лошадей вам уже приготовили. Твой Горлов знает, где они стоят.

Першин шагнул к Астафьеву и, глядя ему прямо в глаза, кивнул. Ренат понял этот молчаливый жест, ответив кивком головы, развернулся и, не глядя на Шубина и Зубова, вышел.

— Ну что ж, теперь давайте разбираться с вами, ребятки. — Немного помолчав, Першин повернулся к Шубину и Зубову, предварительно глянув на наручные часы. — Вы помните, о чем мы с вами уже говорили по поводу вашего задания? Ничего не забыли?

— Да вроде контузии за эти два дня не наблюдалось, и память не отшибло, — пошутил Зубов.

— Это хорошо, что ты положительно настроен на выполнение задания, — усмехнулся майор. — Так-то легче и правильнее. Прогулка вам предстоит нелегкая, и само задание — тоже. Это не просто — пойти, взять языка и вернуться… Тут дело куда как сложнее.

— Да и языка не так просто бывает взять, — в тон Першину заметил Шубин.

— Что ж, согласен. К тому же тебе виднее — легко или нелегко фрица на его территории в плен брать, — ответил Першин и снова посмотрел на часы. — Я сейчас о другом хочу сказать. От вас сейчас будет во многом зависеть наше будущее наступление. Эта связь с партизанами нам сейчас нужна как раненому переливание крови. Не потому, что мы сами не справимся с наступлением. Сил у нас на это хватит. А в основном для будущего нашего удержания уже отбитого плацдарма. Я ясно выражаюсь?

— Ясно, товарищ майор, — бодро ответил Зубов. — Мы — на чужой территории. Так? И когда пойдем дальше, то нам в нашем тылу нужны будут надежные люди, которые не позволят всяким недобитым фашистским прихвостням и бывшим панам устроить какую-нибудь провокацию, чтобы подорвать доверие к нашей Красной армии.

— Точно выразился, — одобрительно кивнул Першин. — Вот ребята, которые из крестьянских семей пошли в партизаны и которые боролись всю оккупацию с немецкими захватчиками, и станут той самой донорской кровью, которая будет лечить раненую польскую землю. И они, и другой сочувствующий им пролетариат. Вот и выходит, что вы будете, так сказать, санитарами, которые должны спасать раненого.

— Хорошая ал-ле-го-ри-я, — не очень уверенно, что говорит правильно, произнес Зубов и вопросительно посмотрел на Шубина.

Тот одобрительно кивнул.

— Вот. А потому вам надо не просто вернуться живыми, но и привести к нам ребят из этого самого Батальона хлопски, — подвел итоги Першин. — Но все, о чем мы сейчас с вами говорим, — это только присказка. Сказка еще впереди, как говаривали раньше. Теперь о главном. — Першин опять посмотрел на циферблат наручных часов и нахмурился, словно чем-то был недоволен. — Хочу обсудить с вами некоторые детали. Чтобы, значит, не было никаких сюрпризов. Так как ситуация может складываться по-разному…

Он не договорил. В комнату, которая служила майору кабинетом, вошел гвардии полковник Кашин.

— Сидите, сидите, — махнул он, когда Шубин и Зубов встали со своих мест. — Я немного опоздал, — посмотрел он на майора, — дела задержали. Но вы ведь уже и без меня обсудили все детали операции?

— Нет, еще ничего не обсуждали, — сухо ответил Першин. — Вы пришли вовремя, товарищ гвардии полковник.

— Вот и хорошо. Тогда давайте обсудим некоторые важные моменты…

Было уже далеко за полночь, когда совещание закончилось и все мелочи, как казалось Шубину на тот момент, были учтены и уточнены. Впрочем, он по собственному опыту знал, что абсолютно все предусмотреть никогда не получается. А потому, как и раньше, он мог полагаться только на собственные силы, опыт и интуицию да еще на друга, с которым ему впервые предстояло идти на одно задание.

«Толик, конечно же, человек надежный, и волноваться мне незачем, — думал Глеб, лежа в темноте на койке в комнате, куда их с Зубовым отправили спать перед тем, как они отправятся на задание. — Но очень уж он легкомысленно ко всему относится. Да… Или мне это только кажется? Может быть, он внутренне совсем другой человек — собранный и серьезный, ранимый… А вся его внешняя натура — это лишь оболочка, которая защищает его настоящего от внешнего суждения и давления со стороны других. Ведь куда как проще казаться своим в доску парнем, чем таким, как я — букой и нелюдимом. Вот взять, к примеру, его чувства к пани Марте…»

— Глеб, ты спишь? — Шепот в темноте отвлек Шубина от мыслей.

— Нет, не сплю. Да и не усну уже. Скоро вставать. Никогда не мог быстро уснуть перед тем, как идти в разведку, — откровенно признался Глеб и, приподнявшись на локте, посмотрел в сторону, где лежал Зубов. — А ты почему не спишь?

— Да так, думы разные одолевают, — вздохнул Зубов. — Я вот что хотел спросить. Как думаешь, пани Марта пойдет за меня замуж, если я ей предложение сделаю?

— Ну ты и нашел, о чем меня спросить! — недоуменно ответил Шубин. — А главное — вовремя. Откуда же я могу об этом знать? Это у тебя с ней отношения. Ты и должен знать.

— Да нет у меня с ней никаких отношений, — снова вздохнул Зубов. — Только вот и я, и она чувствуем друг к другу что-то такое…

В темноте скрипнула кровать. Толик встал, подошел и сел на его кровать.

— В общем, сложно все как-то получается, — продолжил Зубов. — Я понимаю, что я для нее молодой очень. Она меня на тринадцать лет старше. Она и замужем уже была, хотя и неудачно. Сама мне говорила. А я пацан рядом с ней…

— Ты не прав, — прервал друга Глеб. — На войне мальчишки быстро становятся мужчинами. Так что ты никакой не пацан, а зрелый мужик.

— Все это так. Но я имею в виду возраст.

— А что — возраст? Возраст — дело наживное, — ответил Шубин. — Мой тебе совет: никогда не считай ни свои года, ни года той, кто тебе нравится. Моя бабушка была младше деда на двадцать лет. И ничего — жили душа в душу, и детей нарожали, и никогда не расставались надолго.

Зубов помолчал, раздумывая, потом сказал:

— Наверное, ты прав. Но есть еще и другие преграды…

— Толик, все преграды у тебя в голове, — прервал его Шубин. — Ты не гадай, а просто возьми и поговори с пани, когда мы вернемся. Сам ведь говоришь, что и у нее к тебе какие-то чувства есть. Есть или нет?

— Вроде бы как есть, — не очень уверенно ответил Зубов.

— Ну, брат… Такие вещи не замечать… — улыбнулся Шубин.

Зубов, почувствовав его улыбку, спросил:

— Так ты думаешь, что она тоже ко мне неравнодушна?

— Не думаю, а вижу, как она на тебя смотрит. Так что откинь все свои сомнения и, когда вернешься с задания, все-таки попробуй поговорить с ней. Не сразу обязательно, конечно, замуж звать. Но хотя бы для того, чтобы ты был уверен — будет она тебя ждать или нет. Кстати, ты знаешь, что пани Марта хочет удочерить Юдиту?

— Нет, этого я не знал. — Голос у Зубова был растерянный.

— Вот и думай теперь, — тихо рассмеялся Шубин. — Если это так, то без Юдитки ты пани замуж даже не зови.

— Да чего там! — Зубов тоже рассмеялся. — Юдита — девчонка хорошая. Мы с ней ладим. Я не против Юдитки. Будет мне вместо дочери.

— Вы чего это не спите? — в комнату заглянул, а затем и вошел Першин. — Я вас будить пришел. Пора наряжаться да в путь отправляться, как говаривали в старину.

Наряжались тщательно. Парик Глебу крепил местный цирюльник, которого, подняв с постели и напугав до смерти, привезли в контору СМЕРША.

— Ах, пан начальник, пан начальник, — узнав, для чего он понадобился смершевцам, пожилой поляк покачал головой. — Почему бы вам сразу не сказать, что вам нужно? Я человек старый, и меня такие ночные визиты пугают, знаете ли. Даже немцы, черт бы их в гробу перевернул, так не поступали со стариком. Они приходили ко мне в цирюльню, и я их стриг, как им нравилось. Никто не жаловался…

— Ты мне поговори еще, — скрывая насмешку в уголках губ, строгим тоном оборвал цирюльника Першин. — Если бы надо было прийти к тебе днем, то мы бы так и сделали. А раз подняли тебя ночью, то, будь добр, держи теперь язык за зубами. Понял?

— Понял. Отчего же не понял? — вздыхал старик. — Я все понимаю, когда мне толком объясняют. Буду молчать.

Старик не только помог Шубину надежно прикрепить парик и немного загримировать лицо, но и коротко подстриг волосы Зубову, сделав ему точно такую же стрижку, как и у Влодзимежа Малецкого.

— Ну вот, я ведь говорил, что если тебе прическу подправить, то будешь похож на сына Петра, — довольный результатом, приговаривал майор.

— Как по мне, так дурацкая прическа. — Зубов, наоборот, был недоволен, что его так коротко остригли.

Внешностью Шубина Першин, наоборот, остался недоволен, что было видно по его лицу, но высказывать свое мнение он не стал, хотя Глеб и видел, что ему очень хочется высказаться.

Майор скептически осмотрел Шубина со всех сторон, потом вызвал дежурного караульного и приказал ему привести в кабинет старика Малецкого.

— Видишь этого человека? — спросил он парикмахера, когда привели Петра.

Поляк кивнул и удивленно уставился на Першина, не понимая, что от него хотят.

— А теперь ты должен сделать вот из него, — майор указал на Шубина, — похожего на этого мужика. Можешь?

Цирюльник просиял.

— Ах, вот что желает пан начальник! Конечно же могу. Вернее, я могу попробовать, но только вот рост… Ваш человек выше и плотнее этого пана, — указал он на Малецкого.

— Ты, главное, сделай лицо. А остальное тебя не касается, — решительно осадил болтливого цирюльника Першин. — И поживее. У нас нет времени на разговоры.

— Сей момент. Все сделаем в лучшем виде, — заверил майора старый парикмахер и принялся за дело.

И действительно, через полчаса Шубина было практически не отличить от Петра Малецкого.

— Другое дело! — пожал руку старику парикмахеру довольный Першин. — Вы заработали себе не просто благодарность.

Парикмахер ушел из кабинета весьма довольный, унося в руках сверток с хлебом, сахаром и двумя банками тушенки, выданными ему из личных запасов майора.

— Ну, теперь точно все, — констатировал Першин, выдав после ухода цирюльника Шубину и Зубову их новые документы. — Глеб, ты пока отдай свои бумаги Петру. Они ему до поры нужнее. Мало ли. Вдруг патруль вам встретится по дороге. Потом, когда до места доедете и будете расходиться, тогда и заберешь. Поедешь в телеге. Накроем тебя сеном и кулями с солью, чтобы не привлекал внимания, если вдруг кого из крестьян по дороге встретите… — напутствовал Глеба майор, пока они вчетвером шли до лошади, запряженной в старую полуразвалившуюся и, как потом оказалось, очень скрипучую телегу.

От Опатува до Кельце, если ехать по прямой, немногим больше шестидесяти километров. Это расстояние до войны преодолевалось на лошади примерно часа за три. Но война ввела свои коррективы. Теперь добраться из одного города в другой стало практически невозможно. Немцы (да и советские войска) не только настроили по всей линии фронта различные укрепления, но и постоянно следили, чтобы никто, даже местные жители, не мог передвигаться между этими населенными пунктами. Имелись охранные посты, и постоянно проводился обход пограничных прифронтовых территорий. Даже разведгруппы и с одной, и с другой стороны не всегда могли проникнуть на сторону противника, не говоря уже о простых крестьянах и горожанах.

Поэтому и было удивительным, как отец и сын Малецкие смогли проехать, минуя все преграды и со стороны немцев, и со стороны советских застав. Першин заставил Петра подробно описать маршрут, которым те добирались до Опатува, а затем вместе с лейтенантом Щербининым они прочертили этот путь на карте. Но так как ехали Малецкие не из Кельце, а из городка, который находился несколько в стороне, то пришлось учитывать и этот факт. Поэтому было решено, что Шубин и Зубов попробуют зайти в Кельце со стороны Бодзентына. Иначе пройти так глубоко и безопасно в тыл врага незамеченными разведчикам вряд ли бы удалось, учитывая все сложности местности и бдительность немецких патрулей.

И хотя в сторону Кельце уже посылались несколько групп разведчиков, подойти к городу ближе, чем на двенадцать километров, не удалось никому, в том числе и группе Астафьева, которую как раз и отправили, чтобы она попробовала установить контакт с пропавшими разведчиками, ушедшими на задание раньше. Но пройти в сам Кельце у них не получилось, и им пришлось возвращаться, минуя город Далешице, где они и наткнулись на тело разведчика. Сначала Астафьев подумал, что немцы и вправду повесили какого-то парня из партизан, ведь убитый был одет как обычный поляк. Но затем, внимательно присмотревшись, он понял, что этот самый «партизан» очень уж похож по описанию на одного из наших разведчиков, которых его группе поручили найти.

Проанализировав все сведения, которые у них были на тот момент, Першин и Кашин пришли к выводу, что попробовать попасть в Кельце можно только со стороны Бодзентына. На резонный вопрос Шубина, почему именно с той стороны будет проще, Першин ответил:

— Если уж Малецкие смогли проехать беспрепятственно в Опатув, то можно предположить, что со стороны их городишка или в гмине, как говорят сами поляки, охрана той местности не так бдительна, как со стороны Далешице. Видишь ли, в той стороне больше гор и сложнее рельеф местности. И возможно, что именно поэтому немцы думают, что ожидать с той стороны нашего неожиданного наступления или входа на их территорию наших разведчиков и диверсионных групп не стоит.

Именно эти слова майора Першина и пришли на ум Глебу, когда они проезжали на телеге мимо одной из гор. Дорога была ужасно тряская. Вернее, дороги как таковой и вовсе не было, а была лишь неширокая тропа среди деревьев. Прошло чуть больше часа, как они распрощались с группой Астафьева неподалеку от села Целине-Подгуже. Теперь уже совсем скоро им с Зубовым предстояло расстаться и со стариком Малецким — до Бодзентына оставалось ехать всего минут двадцать-тридцать.

Лошаденка у поляка была старая и неторопливая. Да и дорога, по которой они ехали, была такая разбитая и необъезженная, что телега со своим жутким скрипом ехала ужасно медленно и оттого скрипела еще сильнее. Во всяком случае, так казалось Глебу, который, лежа под ворохом сена, не мог из-за этого скрежещущего звука ни на минуту задремать за время всего пути. Чтобы хоть как-то перенести неприятный для слуха и нервов скрип, Глеб набил в уши скрученные жгутом кусочки бумаги. Но и через них все равно все было слышно, хотя и уже не так громко, как прежде.

Зубова же, похоже, этот звук совершенно не беспокоил. Половину пути он продремал, клюя носом, а когда рассвело и сонливость сама собой улетучилась, завел со стариком Малецким бесконечную беседу о крестьянском житьи-бытьи. О чем конкретно они говорили, Глеб не слышал. До него лишь изредка сквозь скрип и шум колес доносились отдельные предложения.

— У моего отца в свое время было большое хозяйство, — говорил Зубов. — А потом всю скотину, что у него была, он в колхоз отдал… Его председателем избрали…

— Колхоз, это когда все общее? — спросил Малецкий. — Зачем…

— Всем миром проще хозяйство вести…

— У меня один сын, да и тот глухонемой, куда мне в колхоз… Я ему и невесту-то не найду… Кому такой нужен…

— Советская власть дала нашим мужикам землю…

Глеб сам не заметил, как задремал, но вскоре проснулся от резкого толчка и громкого окрика на польском языке:

— Стой! Стой, тебе говорят!

Голос был не старика Малецкого и уж тем более не Зубова. Шубин насторожился и крепче сжал в руках пистолет, который достал еще загодя и всю дорогу держал наготове. Телега остановилась.

— Вы кто такие и откуда едете? — поинтересовался голос чужака.

— Мы с сыном из Целине-Подгуже возвращаемся, — ответил старик. — Малецкие мы. Из Бодзентына. Нас там все знают, — добавил он после небольшой заминки.

— Из Бодзентына? Документы покажи, — потребовал от старика второй голос.

«Двое или больше?» — мысленно гадал Шубин, пока длилось молчание.

— Документы вроде настоящие, — услышал Глеб через пару минут. — А что в Целине-Подгуже делали?

— К родственнику ездил, — ответил Малецкий. — Хотел ему или еще кому соли продать, да не получилось.

Возле самого уха Шубина зашуршала солома, и Глеб напрягся.

— Это у тебя соль в кулях? — поинтересовался голос. — Точно соль, а не оружие для партизан? А под сеном — что?

— Какие партизаны, панове? — Голос старика испуганно дрогнул, и Глеб услышал, как старик, соскочив с телеги, подошел к полицаю, который намеревался проверять его телегу на предмет спрятанных в ней партизан и оружия. — Вот глядите, соль везу.

Мешок с солью, что лежал у самого изголовья Шубина, зашевелился. Видимо, старик начал развязывать веревку, чтобы показать, что он везет именно соль.

«Что там Зубов, интересно знать? — подумалось Шубину. — Хватит ли парню выдержки не сорваться и не выдать себя раньше времени?»

— А ты чего лыбишься? — раздраженно поинтересовался второй полицай у Зубова. — А ну слазь с телеги, когда с тобой говорят…

— Не слышит он, — прервал его голос старика Малецкого. — Глухонемой он и не в себе малость. Вы уж, пан начальник, оставьте его…

— Слышал, как он меня назвал? — рассмеялся полицай, обращаясь к сотоварищу. — Пан начальник. Это ты, старик, правильно сказал. Я для тебя в этой глухомани и есть начальник, а потому ты будешь делать, что я тебе скажу. Понял?

— Понял, пан начальник. — Голос старика дрожал от страха.

— У него тут и вправду соль, — заявил первый полицай, видимо, успевший заглянуть в оба куля.

— Вот видите, панове, соль. Какие могут быть в телеге у такого старика, как я, партизаны или оружие? Ну, это же глупо.

— Ты хочешь сказать, что мы глупцы, потому что думаем, что у тебя в телеге партизаны? — угрожающе произнес один из полицаев.

— Да что вы, что вы, панове. Это я себя назвал глупым, — торопливо заговорил старик. — Глупый бы я был, если бы вез в своей телеге оружие. Вот что я имел в виду.

— Хм. Ну ладно, раз так. А что соль? Никому, говоришь, в Целине-Подгуже она не нужна? Никто покупать не захотел? Слышал? — Он снова обратился к напарнику. — Видать, богато живут в этом селе, раз соль у всех есть и никому она не нужна. А раз соль есть, то и солить есть чего, — рассмеялся он. — Надо бы нам в это село заглянуть сегодня, как думаешь?

— Хорошая идея, — согласился второй полицай. — Но вдвоем несподручно идти. Надо бы еще с собой Бартоша и Вроцлова позвать. Да и транспорт нам нужен, как думаешь?

— Думаю, что лошадь с телегой бы нам не помешали, — ответил, посмеиваясь, первый полицай. — Слышишь, старый, — обратился он к Малецкому. — Давай-ка, довези нас до Бодзентына, а там проваливай вместе со своим сынком куда хочешь. Лошадь с телегой мы забираем. Понял приказ начальника?

— Панове, да как же лошадь вы забираете… — растерянно-жалостливым голосом чуть не простонал старик. — Немцы и те не забрали кобылку, а вы у своих же, у поляков, забрать хотите. Как же мы с сыном весной пахать будем?

— А вот запряжешь своего глухаря в орало и паши, — заржали полицаи. — Если только до весны вы оба доживете. А будешь возражать, так мы у тебя твою клячу прямо тут и конфискуем, а ты, значит, со своим немтырем тут и останешься.

— Да что ж мне делать-то? — заплакал старый Петр, не зная, как ему быть. — Садитесь уж в телегу. Поедем.

Это «поедем» в планы Шубина и Зубова никак не входило. Тем более что до первых, крайних домов городка оставался какой-то несчастный километр или около того. И именно на окраине Бодзентына они и должны были поменяться со стариком местами.

— Я сам поведу лошадь, — услышал Глеб. — А ты, старик, со своим сыном в телегу садись и не вздумай мне чудить. Разом пристрелим.

Телега закачалась. Видимо, полицаи садились с двух сторон на передок. Зашуршала солома, и Шубину пришлось малость поволноваться — старый Петр едва не свалил с него все прикрытие, но видя, что из соломы показалась рука Глеба, в которой был пистолет, торопливо закидал ее соломой и уселся рядом. Телега тронулась, колеса заскрипели. Уже не опасаясь ни старика, ни его глухонемого сына, полицейские стали громко обсуждать предстоящую поездку в соседнее село и ту наживу, которую они могут там отыскать, а заодно зубоскалили, смеясь над тощей лошадью Малецкого.

— Надо с ними что-то делать, — наклонившись к самому уху Шубина, прошептал Зубов.

Глеб не столько услышал, сколько догадался, о чем говорит Зубов, потому как совсем забыл, что в ушах у него бумага. Но догадавшись, прошептал в ответ:

— Надо их убрать, но тихо.

Он достал из кармана штанов веревочку и высунув из сена руку, показал ее Зубову. Тот понял, что нужно делать и, стараясь не привлекать к себе внимания полицаев, достал припрятанный в сапоге нож.

Глеб потихоньку стал выбираться из сена. Выбравшись, они с Зубовым одновременно, словно им дал команду кто-то невидимый, напали на полицаев сзади. Глеб повалил в телегу одного поляка, накинув ему веревку на шею, а Зубов ножом ударил того, который управлял лошадью. Но удар получился не очень удачный, нож скользнул по толстой шинели полицая и только распорол ее, не достав до тела. Но неожиданность нападения все-таки возымела действие. Отпустив вожжи, полицай стал разворачиваться лицом к Зубову, и тут уже второй удар, нанесенный разведчиком в грудь поляка, достиг цели. Охнув, полицай стал заваливаться набок и вывалился из телеги. Лошадь, словно почувствовав, что сзади нее творится нечто необычное, остановилась и замерла, повернув голову в сторону упавшего.

Старик Малецкий, ошеломленный произошедшим, как и его лошадь, застыл в одной позе, боясь не то что пошевелиться, но и хоть что-то сказать.

— Всего и делов-то, — заметил, весело подмигнув ему, Зубов. — Так что, отец, не бойся…

Потом они с Шубиным отнесли тела полицаев вместе с их оружием подальше от тропы в густой кустарник у подножия горы и вернулись. Старик уже сидел на своем месте возницы и ждал их.

— Придется тебе, отец, топать до города пешком, — объявил ему Шубин по возвращении. — Ты уж не обижайся на нас, что раньше договоренного времени тебя отсылаем. Но сам видишь, какое дело, — указал он в сторону кустарника, куда были сброшены тела полицаев. — За лошадку не переживай. Если она вдруг по какой-то причине к тебе не вернется, то мы тебе, когда наступать будем, за нее сполна заплатим. Купишь другую, получше. Я тебе слово советского офицера даю.

Старик, сидевший к нему боком, после таких слов даже не пошевельнулся и голову тоже не повернул. Шубин с Зубовым переглянулись.

— Да не переживай ты так. — Зубов подошел к старику и положил ему руку на плечо. — Тут ведь как? Или мы бы их убили, или они нас, и тебя заодно. Ты же сам это прекрасно понимаешь. И потом… Вот освободим мы ваш городишко от немцев и от таких вот крыс, как эти двое, и заживете вы со своим сыном как панове — свободно в свободной стране. Никакие начальники и дармоеды, вроде этих полицаев, уже на вашей шее сидеть не будут. И земля у вас своя будет, и новую кобылку мы вам с сыном дадим. Ведь это лучше, чем каждый день бояться, что придут, все отнимут или вовсе убьют?

Старик еще с полминуты просидел молча, а потом так же молча слез с телеги и, погладив лошаденку по гриве, махнул рукой — мол, поезжайте себе, коль такое дело.

— Ты уж извини, отец, — еще раз сказал Шубин, садясь на его место. — Ах, чуть не забыл, документы-то мне свои отдай. Они тебе, пока ты дома сидишь, и не нужны будут.

Старик достал из-за пазухи бумагу, служившую ему документом, и протянул Глебу, а потом, посмотрев на него своими серыми и чуть мутноватыми от возраста глазами, перекрестил Глеба и сказал:

— Поезжай, сынок, дай Бог тебе вернуться.

— Вернемся, отец! — вместо Шубина ответил Петру Зубов и, ловко вскочив на телегу, уселся на краю.

Лошадка словно почувствовала, что ей пора двигаться, дернула телегу один раз, потом второй, и та со скрипом со второй попытки тронулась с места.

Добравшись до околицы села и не доезжая до крайних домов, Шубин повернул кобылку на дорогу, ведущую к Кельце. Было уже ближе к полудню, но народу, как заметили разведчики, вокруг не наблюдалось. Только возле самой крайней избы какая-то старуха в теплом клетчатом платке, но в одной кофтенке и юбке пыталась выломать из своего забора жердину.

«Видимо, на дрова», — подумалось Глебу, и ему стало жаль старуху. Он вспомнил свою мать и нахмурился, задумавшись — как-то она там сейчас одна?

— Словно вымерли все, — тихо проговорил Зубов.

— Может, и вымерли, — ответил Глеб. — С такими полицаями и немцев не надо. Свои своих же и сожрут. Дикие звери так не поступают, а эти, получается, хуже диких зверей.

К телеге подбежала какая-то тощая собака и сначала было залаяла на лошадь, но потом, видимо передумав, замахала хвостом и побежала рядом с телегой, посматривая на Зубова.

— Голодная, бедолага, — вздохнул Толик. Он полез в карман теплой свитки, в которую был одет, достал кусок хлеба, отломил от горбушки и кинул собаке. — Держи.

Та на лету схватила добычу и на время отстала. Проглотив в два приема хлеб, она снова побежала за телегой.

— Все, нет больше. Нам и самим что-то оставить надо, — развел руками Зубов. — Терпи. Скоро уже легче будет. Всем будет легче, а значит, и тебе.

Собака, поняв, что ей больше ничего не дадут, тявкнув, отстала.

— Сейчас всем тяжело, даже таким вот дворнягам, как эта, — вздохнул Зубов и, помолчав какое-то время, добавил: — У меня в детстве было целых две собаки. Отец был большим любителем поохотиться. Он их с собой всегда брал, когда в поле шел. Всегда с добычей возвращался. То зайца, то куропатку принесет…

И снова замолчал, задумавшись о своем прошлом. Глеб тоже молчал, но теперь он уже думал не о матери, а о том, что ждет их с Зубовым впереди.

До Кельце, несмотря на небольшое расстояние между ним и Бодзентыном, добирались часа три. И дело было не только в самой дороге, которая была так разбита осенней непогодой, а потом так подмерзла за ночь, что лошадь еле тащила телегу по всем этим ямам и колдобинам. Глеб и сам не очень-то торопился попасть в город, хотя и понимал, что времени на выполнение такого сложного и опасного задания у них с Зубовым не так уж и много.

Во-первых, понукающий лошадь и спешащий крестьянин мог бы привлечь к себе внимание людей, которых в это время на дороге было не так уж и мало. Нынешние крестьяне, которые ездили в город по своим нуждам (а это в основном по делам продажи или какой-то покупки), не имели привычки торопиться. Время было не такое, чтобы спешить. Торопливость нынче не приветствовалась и казалась подозрительной и гражданскому люду, и тем более военным патрулям, которых немцы расставили на всех дорогах, ведущих к Кельце.

Во-вторых, Шубину нужно было время, чтобы свыкнуться с тем образом старого поляка, роль которого он сейчас играл. А дорога как раз и была самой подходящей для репетиции сценой. В сторону города шел и ехал самый разный люд. Но в основном, конечно, старики, дети и подростки. Молодых мужчин было совсем мало. Да и те выглядели изможденными или имели какой-то физический недостаток, так что совершенно не привлекали внимания патрульных.

Надо сказать, что дорогу, по которой проезжали Шубин и Зубов, патрулировали в основном полицаи из местных. Немцев видно вообще не было. Очевидно, фашисты, уже предчувствуя свое скорое отступление, были заняты охраной своих военных объектов, грабежами и вывозом из этой части Польши людей, которые могли бы еще пригодиться рейху в качестве рабсилы. Во всяком случае, до самого блокпоста на въезде в город разведчики не встретили ни одного немецкого солдата. Но и от полицаев, состоящих из поляков, не стоило ждать ничего хорошего.

По дороге они посадили к себе в телегу пожилую полячку с девочкой лет семи и одноногого мужчину на костылях. Женщина, как сама она сказала, была из гмины Свента-Катажина. А мужчина шел из Крайно-Парцеле. И в той, и в другой гмине, несмотря на то что обе они были недалеко от Кельце, был страшный голод. Женщина, которая была теткой девочки, рассказала, что ее сестру отправили в Германию на работы, но она успела отправить свою дочь к ней в деревню. Теперь, когда и в деревне стало совершенно нечего есть, Агнеша (так звали женщину) решила вернуться с девочкой в город и поселиться в квартире сестры.

— Может, найду какую-нибудь работу и смогу хоть как-то прокормить нас с племянницей, — рассказывала она Шубину. — Все, что мы сумели с ней вырастить за лето, забрали полицаи, — пожаловалась она. — Немцы весь скот, который по дворам еще у кого остался, собирают и тоже, как я слышала, угоняют на запад.

— Ох, все так, все так, — играя свою роль старика Петра, сочувственно качал головой Глеб. — Вот и у нас с сыном тоже, кроме соли, ничего в запасах не осталось. Да и та была до времени мной припрятана. Как знал, что понадобится. Вот только не знаю, смогу ли продать ее в городе или хотя бы обменять на муку.

— Э, старик, — вступил в разговор одноногий мужчина лет сорока. — Ничего ты в городе сейчас не продашь. Еще два месяца назад можно было что-то или купить, или продать. А сейчас… — Мужчина понизил голос и, наклонившись ближе к Шубину, добавил: — Немцев скоро погонят из города. Да и из Польши тоже. Вот они и метут все, что еще можно с собой увезти. А как тут люди зиму будут зимовать, их и вовсе не интересует.

Выпрямившись, он покосился на Зубова, который с безучастным видом сидел рядом с ним, и поинтересовался у него:

— А тебе, парень, сколько лет?

Зубов даже ухом не повел. Как сидел, уставившись в одну точку перед собой, так и остался сидеть, словно задумавшись над чем-то. Зато Шубин вместо него ответил мужчине:

— Глухонемой он у меня, сын-то. Ничего не слышит и говорить не говорит. Родился такой.

— Вона как! — протянул поляк. — То-то я думаю, отчего его такого крепкого да молодого еще не угнали на работы на Неметчину.

— Хотели, да я уговорил, — ответил Шубин, вспоминая рассказ старого Петра и подражая ему в интонации. — Отдал за него молодого жеребчика. А кобылку старую оставил. Кому эта кляча нужна? Одна кожа да кости. Да и не прокормил бы я двух лошадок в такое-то время. Да, тяжело сейчас. И в деревне, и в городе тяжко люду приходится.

— Вот и я говорю, скоро легче будет. Попрут немцев-то, — снова наклоняясь к Шубину, произнес мужчина. — Слышал, что Советы уже в Опатуве и в соседних с ним селах стоят. Силы собирают, чтобы, значит, наступать и гнать немчуру. Слыхала, тетка?

Агнешка, опасливо покосившись на мужика, только молча покачала головой. И отвернулась, что-то шепча девочке и поправляя на ней сбившийся с головы теплый платок.

Шубин тоже промолчал, не стал развивать тему. Говорить о таких вещах с незнакомыми людьми было себе дороже. Кто знает, кто этот мужик есть на самом деле — Кшиштоф-сапожник, как он сам представился, когда садился к ним в телегу, или же гестаповский шпион из Свентокшиской бригады. Глеб прекрасно помнил слова старого Петра, что эти «борцы за свободу Польши», которые на самом деле сотрудничают с гестапо, выглядят как обычные гражданские.

— Вот я, старый, зачем в город еду, как думаешь? — продолжал разговор Кшиштоф. — Я тоже думаю, что работу там найду. В деревне ко мне раньше все приходили обувь починять. Кто хлеба принесет, кто яичко, а кто и сала кусочек. Тем сыт и был. А теперь что? Да ничего. Уже и чинить нечего, и приносить нечего. Дыра на дыре и в башмаках, и в животе, — рассмеялся он и добавил: — Да и материал для починки у меня почти весь вышел. Вот собрал последние злотые — может, на них дратвы да старой кожи куплю. Да и людей в городе побольше, чем в деревне-то. Глядишь, кому-нибудь мои услуги и понадобятся… Тетка, тебе ничего починить не надо? — снова обратился он к Агнешке.

— Нет, не надо, — ответила та и поинтересовалась в свою очередь: — А тебе, хороший человек, не надо чего постирать или залатать?

— Нет, не надо, — усмехнулся Кшиштоф. — У меня сестрица в городе живет. Вот у нее и остановлюсь, она мне и постирает, и залатает, коли нужда будет.

— А квартира у вашей сестры большая? — поинтересовался Шубин.

— Да куда там, большая, — махнул рукой мужчина. — Была большая, да немцы, когда в город пришли, сестру с тремя детьми переселили в маленькую комнатку, а сами остальные две себе забрали. Поселили там какого-то офицеришку. Но мне, как родному брату, думаю, уголок у нее найдется. Эх, скорее бы немца выгнали, — добавил он и подмигнул Зубову, который как раз в это время как бы между прочим посмотрел на него. — Правильно я говорю, парень?

Зубов заулыбался и, кивая, стал показывать Кшиштофу на свои уши и рот, давая понять, что он не слышал, о чем ему говорят.

Пока шел разговор, мимо них по дороге проехали несколько грузовиков, а за ними протарахтел, подпрыгивая на неровностях, мотоцикл с тремя мужчинами в форме полицейских. Машины поехали дальше, а вот мотоцикл стал притормаживать и съезжать на обочину, а потом разворачиваться.

— Эй ты, на телеге! — крикнул один из полицаев, явно обращаясь к Шубину. — Останавливай свою клячу!

Глеб натянул вожжи, и лошаденка послушно остановилась.

— А, ироды. Документы будут проверять, а заодно и посмотрят, что у нас еще можно отнять, — быстро проговорил Кшиштоф и беспокойно заерзал на своем месте.

— А у тебя есть что забирать? — удивилась Агнешка.

— Говорю же, что у меня с собой злотые на материалы для работы. Эх, пропали…

Он не договорил. К телеге подошли два полицая, успевшие вылезти из мотоцикла. Тот, что сидел за рулем, остался сидеть, дожидаясь своих товарищей.

— Чего вытаращились? — грубо поинтересовался один из полицаев. — Не знаете, что надо делать, когда к вам подходят проверять документы?

Все стали выбираться из телеги. Шубин помог спуститься одноногому и подал ему костыли. Зубов, не переставая улыбаться, спрыгнул сам и снял с телеги девочку. Женщина первая подала полицаю, стоявшему рядом с ней, документы на себя и племянницу.

— Зачем в город едем? — возвращая документы женщине, спросил полицай, который, по всей видимости, был главным в этой троице.

— Вот везу девочку домой, — не вдаваясь в подробности своих житейских бед, ответила Агнешка.

— Тетка, это твои пожитки? — спросил женщину второй полицай, который, пока их старшой проверял документы, копался в телеге.

— Мои, сынок, мои, — закивала Агнешка. — Там в основном детская одежда. Да кое-какое тряпье вот для ее мамки, — кивнула она на девочку.

Шубин, который в это время наблюдал за происходящим чуть со стороны, обратил внимание на быстро брошенный на женщину взгляд Кшиштофа. Холодный и насмешливый.

«Ну, только попробуй скажи что-нибудь, что навредит женщине…» — промелькнула в голове Шубина мысль.

Но мужчина промолчал и так же молча протянул полицаям свои документы.

— А ты за какой надобностью, калека, в город собрался? — тщательно изучая бумаги Кшиштофа, спросил главный.

— К сестричке еду, — ответил мужчина.

— А чего в деревне не сидится?

— Так в гости решил…

— Нашел время по гостям разъезжать. Врешь, небось, что в гости. Михал, обыщи его, — приказал он второму полицаю, а сам за какой-то надобностью отошел к мотоциклу.

Тот с большой охотой принялся обыскивать Кшиштофа. Для начала заставив его расстегнуть пальто и тщательно прощупав карманы и подкладку в пиджаке, потребовал скинуть единственный сапог.

— Да как же я его сниму? — Голос Кшиштофа дрогнул, и он посмотрел на Шубина, как бы ища у него поддержки. — Нет там, в сапоге, ничего, что могло бы заинтересовать пана. Вот у него, — указал он на Глеба, — в телеге два куля с солью. А у меня — что может быть спрятано в единственном сапоге?

— А может, там у тебя оружие какое припрятано, что ты боишься сапог снять? — прищурив зло глаза, спросил Михал. — Может, ты партизан?

— Да Бог с вами, — округлил глаза Кшиштоф. — Какой там партизан! Где вы, пан начальник, видели одноногого партизана?

— Да вот прямо перед собой и вижу, — ухмыльнулся Михал.

— Ну, ты чего там возишься с этим калекой? — подошел старший полицай. — Давайте ваши документы, — протянул он руку к бумагам Шубина.

— Он сапог не хочет снимать, — подошел к ним Михал.

— Да и бис с ним, — махнул рукой старший патруля и, обращаясь к Шубину, спросил: — Лошадь ваша?

— Моя, пан, моя, — закивал Шубин. — С сыном соль везем на продажу. Глухонемой у меня сынок, — добавил он.

Полицай многозначительно посмотрел на Михала, и тот, едва заметно кивнув ему, направился к телеге. Порылся там больше для вида, а затем, подойдя со спины к Зубову, поднял вверх карабин и выстрелил у самого уха Анатолия. Шубин, который все это время наблюдал за действиями полицая, замер в напряжении. Но нервы у Зубова оказались просто железными. Он даже не моргнул, когда над его ухом прогрохотал выстрел.

— Матка Боска, — перекрестилась Агнешка и прижала к себе девочку.

— Говорю же вам, что глухой он, — с горестным видом покачал головой Шубин. — Неужели же я стал бы обманывать вас, панове?

— Ничего, старик, с твоим сыном не сделалось, чего ты причитаешь? — рассмеялся Михал. — А проверить надо было. Служба, понимаешь, такая. Кругом партизаны так и шныряют. Что, обыскать мне их? — спросил он у старшого.

— Да ну их, — махнул тот рукой. — Только время на них терять. По одежде видать, что в карманах мыши гнезда вьют, — усмехнулся он и, повернувшись к Шубину, добавил: — Бери один куль и неси его к мотоциклу. Все равно не продашь в городе столько соли. А нам она пригодится. Мы-то найдем, кому ее продать.

— Так, может, вы у меня ее и купите? — просящим голосом спросил Глеб, подыгрывая полицаю. — Хотя бы за семь злотых оба мешка заберите.

— Вот глупый старик, — снова рассмеялся Михал. — Зачем же мы будем у тебя их покупать, когда и так взять можем? Ты давай не ной, а делай, что тебе сказано. А то враз отметелю твоего глухаря. Тебя трогать не буду, старый уже, — зло усмехнулся он и повел в сторону Зубова карабином.

— Не трогай сына, — засеменил Глеб к телеге и, взвалив на себя мешок, понес его к мотоциклу. — Я ведь так сказал. Не со злобы. Возьмите хоть оба куля. Только отпустите с Богом.

— Вот и проваливайте, пока не передумали, — сплюнул на землю старшой и пошел следом за Шубиным и Михалом.

— Это мы еще легко от них отделались, — сказал Кшиштоф, когда патрульная полиция убралась восвояси и все, кто ехал с Глебом, снова уселись на телеге. — Моего соседа месяц назад так избили за несколько злотых, которые он не захотел добровольно отдать полицаям, что он две недели кровью плевал.

— Матка Боска, — снова перекрестилась Агнешка. — Как страшно жить на свете!

— Помирать, тетка, небось, еще страшнее, — рассмеялся Кшиштоф. — Это нам повезло, — повторил он. — Мои-то злотые у меня в сапоге запрятаны, в подошве. Сапожник я или не сапожник? — добавил он и опять рассмеялся.

Агнешка посмотрела на него и улыбнулась.

— Жалко только, что у нашего Петра соль забрали, — сказала она сочувственно.

— Не всю забрали, и то хорошо, — ответил Шубин, не поворачиваясь и не отрывая взгляда от дороги, чтобы вовремя увидеть новую беду, если она вдруг появится на горизонте.

Но оставшийся путь они проехали спокойно и, что самое удивительное, на въезде в город их особо не досматривали и документы просмотрели бегло, без особой дотошности. Высадив Кшиштофа на одной из крайних улиц города, Глеб, повернувшись к Агнешке, которая подумала, что и ей надо слезать, сказал:

— Сидите. Мы вас с девочкой до самого дома довезем. Нам с сыном все равно, куда сейчас ехать в этом городе.

— Так что ж, вам и остановиться негде? — поинтересовалась женщина.

— Негде, — честно ответил Шубин, а потом, словно бы эта мысль только что пришла ему в голову, хотя он давно уже все решил, повернулся к Агнешке и спросил: — А может, вы нас возьмете на постой на пару дней? Мы заплатим. Немного, но пара злотых у нас есть.

— Ах, да какой там заплатим, — махнула рукой Агнешка. — Вы и так нас с Марыной до города подвезли. Потому и речи нет, чтобы нам что-то заплатить… Только вот я и сама пока не знаю, есть ли нам где с племянницей жить в этом городе. Квартира у сестры хотя и небольшая, и не в центре города, но давно уже пустует. Кто знает, может, в нее кого уже заселили. Я и сама хотела просить вас с нами доехать да посмотреть, что там и как. Одной-то боязно. Да постеснялась.

— Да чего стесняться-то, — улыбнулся в бороду Шубин. — Мы с вами люди сельские, простые. Говорите, куда везти.

Агнешка назвала адрес. Оказалось, что улица и дом расположены не так и далеко от того места, где находились сейчас Шубин и вся компания. Им повезло. Квартира сестры Агнешки не была никем занята — это они поняли, как только вошли в нее. Двери не заперты, а вся мебель, что была в двух комнатках, была или вынесена, или переломана. И только одинокий трехногий маленький табурет сиротливо стоял посреди одной из комнат.

— Как же мы тут будем жить? — расплакалась женщина и села на стульчик, притянув к себе девочку и уткнувшись ей в пальтишко. — Ни сесть не на что, ни лечь некуда.

Шубин прошел в кухню, а вернувшись, положил руку на плечо женщины и сказал:

— И вода есть, и печка тоже целая. Даже стол на месте стоит. А остальное как-нибудь мы с вами раздобудем. Пока же я вам из телеги соломы принесу. На пол сложим — вот и будет где вам и девочке спать. Или вы назад решили уехать? — спросил он.

— Останемся пока, — всхлипнула Агнешка, вытирая лицо кончиком платка. — Пойду по соседям. Может, кто чего даст хотя бы на время. А там, даст Бог, заработаю да из гмины перевезу все необходимое. А то, может, вы мне поможете перевезти? — с надеждой посмотрела она на Шубина. — У вас и лошадка, и телега есть…

Глеб задумчиво промолчал, но потом все же сказал:

— Посмотрим. Пока мне надо соль продать. А там видно будет.

Ему искренне было жаль Агнешку, и он не мог вот так взять и сразу отказать ей в ее просьбе. Он понимал, что таких, как она, несчастных, без крова и без средств к существованию, по всей Польше сотни тысяч. И помочь каждому из них он был не в силах. Пока не в силах.

«Но скоро, когда мы выгоним из Кельце и из других городов и гмин всю эту фашистскую нечисть, будет у всех и жилье, и еда, и работа, и одежда», — думал он, спускаясь по лестнице.

— Надо бы солому и соль в квартиру занести, — оглянувшись по сторонам и убедившись, что их никто не видит и не слышит, сказал он Зубову. — В квартире даже сесть не на что, — добавил он.

Анатолий кивнул и, взвалив на себя куль, понес его к подъезду старого двухподъездного барака. Стекла во многих окнах на первых этажах были выбиты и зияли чернотой запустения. Часть окон была просто забита фанерой, а еще два окна заткнуты каким-то тряпьем, что говорило о том, что в них еще проживали. Но самих жильцов видно не было. Никто не выглядывал из окна, никто не входил и не выходил из подъездов. И вообще вся эта часть улицы казалась нежилой и пустынной. Что, впрочем, было на руку разведчикам.

Перетаскав солому в квартиру, Шубин вдвоем с Зубовым кое-как отремонтировали на двери замок, чтобы женщина могла запирать ее хотя бы на ночь.

— Соль мы у вас в квартире оставим, — сказал Шубин Агнешке. — Я так понимаю, что кататься с ней по городу — себе дороже выйдет. Буду отсыпать из куля понемногу и искать покупателей. А заодно и вам с девочкой какую-никакую мебель поищу.

Женщина плакала и не знала, как и благодарить Шубина, все время крестила то его с Зубовым, то себя.

Через час, когда она уже успокоилась и собралась пойти по соседям, Глеб с Анатолием вышли из дома и стали решать, как им быть с лошадью.

— Будем ночевать в телеге, — предложил Шубин. — Улочка вроде как тихая, но кто знает, что тут по ночам делается. Днем будем в телеге передвигаться по городу.

— Так мы к себе внимание привлечем, — осторожно заметил Зубов. — Может, все-таки пешком? Если за кем с той явочной квартиры следить придется, то на телеге шибко не наездишь.

— Сначала нам надо выяснить, живет ли вообще в этой квартире кто-то, а потом уже решать, что делать. По-другому мы никак на подполье не выйдем. Не вешать же нам в городе объявления. Мол, ищем подпольщиков, которые сведут нас с Батальоном хлопских, — усмехнулся Шубин.

— Согласен, — ответил Зубов. — Но если будет за кем следить, то лучше это делать пешком и по очереди. Так и внимания к себе меньше привлечем.

— Вот видишь, — улыбнулся Шубин и дружески похлопал Зубова по спине, — можешь соображать, когда захочешь.

Несмотря на военное положение, частичную эвакуацию и комендантский час, введенный властями в городе, народу в нем оказалось не так уж и мало. И если та часть города, на окраине, где стоял барак, в котором остались Агнешка с девочкой, была тихой и малолюдной, то в центре Кельце жизнь кипела: работали и большие магазины, и лавочки, парикмахерские и даже рестораны. Правда, как потом выяснилось, и в магазинах, и в лавчонках товар был один и тот же, а цены и там, и там практически одинаково заоблачными. Покупателей же, наоборот, было немного. Да и редко кто вообще из прохожих, по наблюдению Шубина, заходил в эти магазины. В ресторанах же и кафе сидели в основном военные. Их серые и черные мундиры были хорошо видны с улицы через большие окна.

Машин по центральной улице тоже проезжало мало, но зато были извозчики, которые дежурили чуть ли не у каждого ресторана и кофейни. Они лихо подкатывали ко входу, едва завидев, как кто-нибудь из офицеров или солдат выходит из дверей. Простые солдаты или невысокого звания офицеры выходили в основном по одному или по двое, о чем-то беседуя и весело смеясь. Офицеры среднего звена, что было хорошо видно по их шинелям и фуражкам, выходили нередко в сопровождении дам, кутавшихся в пальто с пушистыми воротниками. Старшие офицеры, как обратил внимание Шубин, на извозчиках не ездили, и сопровождающие их дамы уже были одеты не в пальто, а в меховые шубки. Как только они выходили, к ним сразу же подкатывал автомобиль, и шофер, тут же выскакивавший из машины, угодливо открывал перед ними дверцы.

— Неплохо они себя пока что тут чувствуют, — заметил Зубов. — Хозяевами себя тут показывают, а сами, небось, уже думают, как бы быстрее из города все самое ценное вывезти.

— Самое ценное уже вывезли еще в начале оккупации, — возразил Шубин. — Теперь вывозят то, что осталось. В основном рабочую силу в виде оставшейся в городе молодежи.

— Да где она, та молодежь? — удивился Зубов, осматриваясь по сторонам. — На улице одни старики да военные. Детей и то не видать.

— Ты сильно не верти головой-то, а то приметят тебя и тоже в комендатуру отведут, на работы угонят, — усмехнулся Шубин. — Сиди тихо и делай вид, что спишь. А то и на дно телеги ложись. Там соломы еще немного осталось. Нам с тобой к себе привлекать внимание не стоит.

Зубов, чуть помедлив и, видимо, размышляя над словами, сказанными Глебом, все-таки лег на дно телеги, скрючившись там, чтобы хотя бы немного согреться.

Добравшись до дома, в котором, по словам полковника Кашина, и находилась та самая конспиративная квартира, Глеб остановил лошадку и стал делать вид, что подправляет подпругу. Зубов же тем временем, как им с Шубиным ранее и было определено, вылез из телеги и проскользнул в нужный ему подъезд. Глеб снова влез на место возницы и, отъехав на несколько метров, свернул за угол и остановился. Навстречу ему шла молодая женщина с корзиной, прикрытой белым полотенцем.

— Пани, вам соли не надо? — поинтересовался Глеб. — Купите соли у старика. Недорого возьму. Хорошая соль, белая.

Женщина подошла к нему и попросила:

— Покажи товар.

Шубин протянул ей полотняный мешочек, наполненный солью. Женщина заглянула в него, потом, опустив в мешочек руку, пощупала, не мокрая ли, и снова спросила:

— Почем продашь?

— За пять злотых продам, — ответил Шубин, намеренно завышая цену.

— Больше трех не дам, — ответила полячка. — У тебя тут и ста граммов не наберется, — добавила она, взвешивая мешочек на ладони.

— Как можно, пани, тут все сто пятьдесят, — страдальческим голосом, как заправский торговец, произнес Шубин.

— Три, и не больше. Или забирай обратно, — решительно заявила женщина и протянула мешочек Глебу.

— Ладно, бери за три, — делано вздохнул Шубин и, в свою очередь, спросил: — Не знаешь ли, где тут можно кровать недорогую купить? Или матрас хотя бы. У сестры в гмине дом сгорел. Вот хочу ей помочь.

Женщина подробно и словоохотливо рассказала Глебу, как найти магазинчик с уцененным товаром, и ушла, довольная покупкой. Пока они беседовали, к ним подошла еще одна женщина, а с ней и пожилой мужчина в старой, поеденной молью шубе. Узнав, что Шубин продает соль, сначала отошли, но, о чем-то пошептавшись, вернулись, когда первая покупательница, оказавшаяся кухаркой, удалилась.

— Хорошая у тебя соль? — поинтересовался мужчина, и когда Глеб предъявил им свой товар, одобрительно кивнул: — Хорошая. Такую белую соль еще до войны продавали, я помню.

— Так и есть. Эта соль еще из довоенных запасов, — ответил Глеб.

— А что ты за нее хочешь? Денег у нас с женой нет. Мы слышали, что тебе какая-то мебель требуется…

Он в ожидании ответа посмотрел на Шубина.

— Возьму и мебелью, — сразу же согласился Глеб.

Переговорили, немного поторговались и пришли к взаимному согласию, что за мешочек с солью Глебу дадут целых два стула и один столик.

— Мне сына надо дождаться, — ответил Глеб на предложение мужчины прямо сейчас ехать за мебелью к ним домой. — Вы мне адрес скажите, и я подъеду. Или подождите вместе со мной, если не торопитесь. Он скоро вернется.

Решили ждать вместе.

Зубов вернулся через десять минут. Увидев, что Глеб не один, он стал изображать из себя глухонемого и жестами объясняться с Шубиным. Глеб едва сдерживался, чтобы не дать Толику подзатыльник, потому как тот так махал руками и гукал, что Шубин изо всех сил пытался не рассмеяться — что, конечно же, было бы совсем некстати.

— Да понял, понял, — закивал он и, указав Зубову на телегу, добавил: — Садись уже, да и поедем.

…Загрузив обещанные стулья и столик в телегу и распрощавшись с супругами, разведчики проехали мимо нескольких домов и остановились.

— Слушай, Толик, — глядя на Зубова, строго проговорил Шубин. — Ты мне перестань ерундой заниматься. А вдруг бы оказалось, что этот дядька понимает язык глухонемых? Может, он бывший доктор, а ты машешь руками, как дурачок. Ты же учился у Влодзимежа, как надо по-глухонемому разговаривать. Так чего же ты цирк устроил?

— Ладно, виноват, исправлюсь, — улыбнулся Зубов.

— Что узнал? — тут же спросил друга Глеб.

— Живет в этой квартире портной какой-то по фамилии Ковальский, — стал рассказывать Анатолий. — Так на табличке на дверях написано. Я в дверь квартиры постучал, но мне никто двери не открыл. Тогда я в соседнюю дверь стукнул. Вышла дамочка какая-то в возрасте и толстая. А сама вся чуть ли не в неглиже и спрашивает, кого мне надо. А позади нее маячит какой-то тощий немец в расстегнутом мундире и с пенсне на носу. Я спросил, не знают ли они, где пан портной. Мол, мне надо к нему по делу. Дамочка меня с ног до головы осмотрела и с такой презрительной усмешкой отвечает: мол, пан Ковальский с такими, как я, дела не имеет. Но тут вмешался немец, который оказался не немец, а поляк, и дамочку от дверей отодвинул. Тоже стал меня рассматривать…

— Не нравится мне это, — хмуро заметил Шубин. — Как только тебя там же не сцапали и в гестапо не загребли.

— Да погоди ты, дай рассказать, — рассмеялся Зубов. — Я и сам сначала струхнул, но как потом оказалось, зря. Этот самый поляк и оказался паном Ковальским.

Глеб недоверчиво посмотрел на Зубова.

— Так он немец или поляк?

— Я же говорю — поляк. А мундир на нем был немецкий. Не могу знать точно, зачем он его нацепил, но догадываюсь, — рассмеялся Зубов.

— Ты чего? — покосился на него Глеб. Но едва Анатолий начал говорить, снова перебил его: — Ладно, свои догадки мне потом расскажешь. Лучше скажи, чем у тебя дело закончилось.

— Я тут дурачком прикинулся и радостно у Ковальского спрашиваю, не помнит ли он случайно такую пани Катажину Кароль…

— Стой, с чего ты взял, что он знает Катажину?

— Да ни с чего не взял, — широко улыбаясь, ответил Зубов. — Надо же мне было что-то сказать, вот и ляпнул первое, что в голову пришло. Так вот, когда я спросил, эта мадам в неглиже на портного таким взглядом посмотрела, что я думал, будто она сейчас на него кинется и покусает, — снова рассмеялся Зубов. — А тот тоже испуганно на соседку, или кем там она ему приходится, оглядывается и говорит: мол, не знаю я никакой пани Кароль. И вообще, мало ли кто к нему приходит из дам с просьбой пошить. Он, мол, не обязан всех своих клиенток по именам и фамилиям помнить…

— Правильно ответил, — заметил Шубин.

— Да ты дальше послушай, — торопливо проговорил Зубов. — Тогда я ему и говорю, что эта пани не была его клиенткой, и шил он для нее платье, как для своей невесты, а не как клиентке, и что было это давно, еще лет семнадцать назад. А после он себе другую пани нашел, а с той расстался. Потом, не давая ему опомниться, говорю, что я его сын от той самой Катажины…

— Ну, ты и фантазер, — с недоуменной улыбкой покачал головой Шубин.

— Да уж, понесло меня, не остановить, — усмехнулся Зубов. — А этот Ковальский снова на соседку косится с опаской и мне говорит, что не было у него никакой невесты и уж тем более внебрачных детей быть не может. А у той мадамы уже пар из ноздрей валит, такая она злая стала. Я изобразил озабоченное выражение на лице и говорю, что, может быть, я и ошибаюсь, но маменька дала мне именно этот адрес и сказала, что тут живет пан портной, который… Договорить я не успел, потому как мадама взвизгнула как-то неприлично, вытолкала этого Ковальского из квартиры и двери перед его носом захлопнула.

— Ну и дела, — покачал головой Шубин. — И что было дальше?

— Да ничего особенного. Этот портной на меня набросился с кулаками и кричит на весь подъезд, чтобы я проваливал и что не было у него никогда никакой Катажины даже в знакомых, а не то чтобы в невестах. Мол, он человек женатый и уважаемый и не позволит… В общем, все в таком духе. Ну, я дал ему выговориться, а потом спрашиваю — может, в его квартире до него какой-то другой портной жил? Маменька, мол, мне фамилию не сказала, и я могу ошибаться. Тут он обрадовался и говорит, что в этой квартире и вправду еще два месяца назад жил еще один портной. Но фамилия у него была не Ковальский, а Ковански. Но этот портной потом куда-то уехал…

— Хм, уехал, — нахмурился Шубин. — Ну-ну… И что же было дальше?

— Да в общем-то и рассказывать больше нечего, — развел руками Зубов. — Он мне еще пару вопросов задал: кто я да откуда приехал… А потом стал в двери стучаться и просить, чтобы его мадам ему открыла. Мол, все это — недоразумение, и все уже разъяснилось.

— Странно все это, — заметил Глеб.

— Что именно странно? — не понял Зубов.

— Да вот такое объяснение портного, — ответил Шубин. — Ты разве сам не видишь несоответствия в поведении дамы и в ответе портного?

— Нет, не вижу, поясни.

— Если до Ковальского в квартире жил другой портной, а он со своей, как он утверждает, женой перебрался в квартиру недавно, то отчего у мадам такая реакция на якобы внебрачного сына ее мужа? Да и жена ли она ему вообще? Если жена, как утверждает Ковальский, то отчего живет в другой квартире? Или у них две квартиры? Не жирно ли в нынешнее-то время для какого-то портного?

— Да кто ее знает, эту пани, — пожал плечами Зубов. — Может, она просто глупая и ревнивая, и потому, не разобрав, что к чему, сразу вот так отреагировала. Да и насчет квартиры, в принципе, можно все объяснить. Одна квартира — жилая, и он там с женой живет, а другая — как мастерская ими используется. Мало ли сейчас пустующих квартир в городе? Или ты думаешь, что это был специально задуманный спектакль?

— Не знаю, не знаю… — задумчиво проговорил Шубин, а потом сказал: — Давай-ка я тебя высажу. Иди, понаблюдай за домом. Да только осторожно. Если за домом и за квартирой ведется наблюдение, то тебя могут заметить гестаповские ищейки. Я отвезу мебель Агнешке и вернусь. Ох уж мне эта коняга! Знать бы, что ее никто не украдет, так оставил бы ее там, а сам бы пришел пешком. Но она нам еще может пригодиться, а потому лучше уж пускай при нас пока остается.

— А может, нам снять какую-нибудь квартиру в доме напротив того дома, где этот Ковальский живет? — спрыгивая с телеги, спросил Зубов. — Тогда и лошадь можно у подъезда оставлять спокойно. А кто будет спрашивать, тому будем говорить, что, мол, из деревни по делам приехали или к родственникам.

— Надо подумать, — ответил Шубин, не торопясь соглашаться с идеей Зубова. — Иди, я скоро вернусь. Проеду до того места, где раньше стоял, и там остановлюсь. Чтобы в случае чего ты знал, где меня искать. До темноты понаблюдай, а на ночь я тебя сменю.

— А ночью-то зачем за домом следить? — не понял Зубов.

— Если квартира конспиративная, то в нее и ночью могут прийти связные от подполья или даже из самого партизанского отряда. Мы ведь пока с тобой точно не знаем, провалена ли явочная квартира или нет. Может, этот Ковальский спектакль со своей женой разыграли, опасаясь, что их гестапо таким вот образом проверяет. Может, есть договоренность, что к портному связные должны приходить в определенный час дня или ночи. Откуда нам знать? Надо наблюдать.

— Понял, — коротко ответил Зубов и, сунув руки в карманы, ушел.

Глеб несколько секунд смотрел ему вслед, а затем, взяв поводья, велел лошадке:

— Поехали, родная. Нам с тобой сегодня нелегкий день выдался, но уж потерпи.

По дороге Шубин спросил у одного из извозчиков, где можно раздобыть для лошади овса или хотя бы соломы на прокорм, и заехал в названный ему переулок. Он и сам уже чувствовал голод, но старался не думать об этом. Свой кусок хлеба, что лежал у него в кармане, когда он выезжал из Опатува, он отдал девочке, и теперь живот сводило от голода.

«Надо бы и нам с Зубовым чего-нибудь найти пожевать», — думал он, ссыпая купленный для лошади овес в торбу, что нашлась в телеге.

По пути к переулку, в котором теперь жила Агнешка, он заехал в какую-то захудалую лавчонку и на оставшиеся два злотых купил еды и на себя с Зубовым, и на Агнешку с девочкой. Небольшой ржаной, пополам с отрубями, каравай и с десяток картофелин — конечно, не Бог весть какой ужин, но все-таки какая-никакая еда.

Агнешка, когда Шубин внес в квартиру стулья и столик, а потом добавил ко всем этим «сокровищам» еще и хлеб с картошкой, снова расплакалась и не знала, как благодарить Глеба, кинулась было целовать ему руки, но он отдернул их и сердито проворчал:

— С ума ты, женщина, сошла, что ли! Я тебе что, шляхтич какой, чтобы мне руки целовать? Сейчас время такое, что мы, простые люди, должны помогать друг другу. Не так разве говорю?

— Так, пан Петр, так, — плакала Агнешка. — Храни тебя Бог.

Женщина рассказала, что, пока их с Зубовым не было, она прошлась по дому, затем — по соседям и выяснила, что жильцов в бараке немного — всего три семьи. Остальные или уехали, или были убиты, или угнаны, как сестра Агнешки, в Германию.

— Одни соседи нам матрас дали, а другие — чайник и кастрюлю, — похвасталась она Шубину. — Теперь будет в чем картофель сварить.

Глеб дождался, когда картофель сварится, и взял себе и Зубову по две картофелины, а остальное оставил женщине и девочке. Хлеба он тоже оставил больше половины и сказал, что они будут с сыном ночевать в городе. Мол, нашли хорошее место для ночевки. Пообещав вернуться на следующий день, Глеб ушел.

Но обещание так и осталось невыполненным. Вернуться на следующий день и потом, позже, у Шубина и Зубова не получилось.

Вторая половина дня прошла у разведчиков относительно спокойно. Глеб, вернувшись на то же место, где ему удалось продать соль, продолжил заниматься коммерцией, но неудачно. Никто больше соль покупать не желал, а многие и вовсе обходили его телегу стороной. Когда стемнело, он повернул лошадку и, проехав немного, остановился подле небольшого трактирчика, возле которого его и нашел Зубов. Забравшись в телегу, Анатолий сказал:

— Поесть бы чего, мочи уже нет, как жрать охота.

Глеб передал ему две картофелины, хлеб и бутылку с фруктовым взваром, которую обменял на горсть соли у какого-то мужичка, продававшего этот напиток вразнос по дворам. Каждый в городе сейчас зарабатывал как умел, только бы выжить и не помереть с голоду. А если была еще и семья, то и семью пытался хоть как-то прокормить. Немцы запретили в городе торговлю на рыночной площади, а людей, которые хотели что-то продать, разгоняли, безжалостно забирая у них весь мало-мальски стоящий товар. Потому и приходилось полякам с лотками и корзинами ходить по дворам и домам и предлагать свое добро втихую.

— Жуй и рассказывай, что там у тебя сегодня интересного было, — поторопил Зубова Глеб. — А то пока мы с тобой тут беседуем, Ковальский куда-нибудь уйдет.

— Не уйдет, — уверенно заявил Анатолий.

— С чего ты взял?

— Да вот взял…

По словам Зубова, который наблюдал за подъездом дома Ковальского, почти никто в дом не заходил, и сам портной и его мадам из дома тоже не выходили.

— Что значит — почти никто не заходил? — поинтересовался Глеб. — Кто-то ведь все равно заходил?

— Заходил, — кивнул Зубов, старательно пережевывая картофелину. — Девушка одна заходила с корзинкой. Видимо, из магазина вернулась. Назад она не выходила. Один толстый дядька вошел и тоже не вышел обратно. Видать, жилец, который откуда-то вернулся… Ну и еще — мальчишка-посыльный…

— Погоди. Что за мальчишка и почему ты решил, что это посыльный? — остановил его, задав вопрос, Шубин.

— У него в руках был какой-то сверток. Пробыл он в подъезде минуты три, не больше, и обратно выскочил уже без пакета.

— Понятно, — кивнул Глеб и мысленно отметил, что мальчик может быть связным от подполья. — Еще кто-то входил чужой?

— Сказал тоже, — ухмыльнулся Зубов. — Откуда я знаю, чужой входит или не чужой. Если ты имеешь в виду, входил ли кто-то в подъезд, а потом выходил обратно, то могу сказать, что кроме мальчишки входила и выходила обратно только одна парочка — какой-то молодой немецкий офицерик, судя по погонам — из низших чинов, и с ним молодая пани. Шли не спеша, под ручку. Вошли в подъезд, а вышли обратно примерно через полчаса, и у пани в руках был сверток.

— Не тот, что мальчишка приносил? — быстро спросил Шубин.

Зубов на несколько секунд задумался и даже перестал жевать, а потом ответил:

— Вроде как нет. У мальчишки было что-то завернуто в темную бумагу и размерами поменьше, а пани несла в руках большой сверток в светлой бумаге… А что, это имеет какое-то значение?

— Балда ты, Толик, — посмотрел на него с сожалением Шубин, но дальше пояснять значение своих слов не стал, давая понять, что молодой разведчик сам должен пошевелить мозгами и подумать.

Чем Зубов и занялся.

— Думаешь, что и мальчишка, и эта парочка могли приходить к Ковальскому? Один — что-то передал портному, а парочка это забрала, но только уже в другом виде, чтобы, значит, внимание не привлекать? Я правильно мыслю?

— Правильно, — улыбнулся в темноте Шубин и добавил: — Теперь забирай лошадь и поезжай ночевать в переулок к Агнешке, но прежде скажи все-таки — с чего ты взял, что Ковальский никуда из дома на ночь глядя не выйдет?

— Да с того, что я его видел в ночной рубашке и в колпаке. Промелькнул, понимаешь, в таком виде в окне, — заявил Зубов и рассмеялся, покачав в недоумении головой: — Надо же, мужик, а в женском белье спать ложится… Давай-ка я тебя подвезу до места, а сам дальше поеду, — предложил он.

Глеб не возражал. В темное время суток улицы города освещались только тем светом, что просачивался из окон домов. И хотя скрип телеги был отчетливо слышен в тишине, саму телегу и ее седоков можно было разглядеть в вечерних сумерках только тогда, когда она проезжала непосредственно мимо окон. Таких скрипучих и старых телег и запряженных в них таких же старых лошадей по городу сновало не так уж и мало. И к скрипу и цокоту копыт город давно уже привык. Жители Кельце знали, что если они слышат скрип колес и неторопливый перестук копыт лошади у себя под окнами, то это значит, что сельские жители приехали в большой город в надежде найти в нем хоть какую-то работу или просто купить еду или, может быть, какую-нибудь одежду или обувь. В деревнях у крестьян все выгребли полицаи и немецкие военные коменданты, которые отнимали все, что могло пойти на прокорм их армии и лошадей, да и вообще все, что могло показаться им ценным. Поэтому горожанам, которые и сами в своем большинстве сидели полуголодными и полураздетыми, было все равно, кто проезжает мимо их окон.

— Надо бы смазать телегу, — заметил Шубин. — А то у меня от ее скрипа просто зубы ломит.

— Ага, — согласился Зубов. — Где бы только масла для этого раздобыть? Разве что к немцам обратиться и у них попросить. Я тут пока сидел и за подъездом наблюдал, пару раз видел, как по улице на мотоциклах проезжали патрульные автоматчики. У них, что ли, попросить? Как думаешь, дадут?

— Тебе бы все шутки шутить, — неодобрительно заметил Шубин. — А я серьезно говорю. Такая телега своим скрипом только ненужное внимание к себе привлекает. Эх, надо было еще в Опатуве ее колеса в порядок привести. Упустили мы как-то из виду этот скрип.

Едва они подъехали к дому и поравнялись с подъездом, в котором жил Ковальский, как двери подъезда широко распахнулись и оттуда сначала вышел немецкий офицер в черном кожаном плаще и в такой же фуражке и два солдата, между которыми шел молодой немецкий офицер в расстегнутой серой шинели и руками, связанными за спиной.

— Вот ведь черт, — тихо чертыхнулся Зубов и остановил лошадь по молчаливой команде офицера в черном. — Это же тот самый парень, который заходил с девушкой сегодня в подъезд, — только и успел прошептать он Шубину.

К ним подошел офицер (судя по погонам на плаще и нашивкам на воротничке, выглядывавшем из-под верхней одежды, это был унтер-штурмфюрер[2] СС) и сказал Зубову на ломаном польском языке:

— Вам стоит поехать другим путем. Разверните лошадь.

Зубов покивал и посмотрел на Шубина, сделав вид, что испугался офицера, но не понял, что ему сказали. Глеб, чтобы продолжить спектакль, стал причитать жалобным голосом:

— Пан офицер, это сынок мой. Он у меня глухонемой, не понимает он. Не слышит, что вы ему говорите. Вы позвольте, я сам сяду на место возницы и разверну лошадь.

Приговаривая, он, словно бы с трудом, стал сползать с телеги, спускаясь на дорогу. Сам же незаметно для офицера поглядывал в сторону, где солдаты, дожидаясь команды офицера, стояли рядом с пленным.

«Точно — квартира была под наблюдением. Эх, зря мы с Зубовым оставили, хотя и ненадолго, наблюдение за подъездом. Не хватает нам опыта в таких вот заданиях. Видать, этот портной продался немцам, а те решили устроить ловушку в его квартире и поймать связного. Вот и поймали. Парень с девушкой приходили днем проверить надежность связи, и им что-то передали. Но кто и что передал и от кого, мы пока не знаем. Но сразу их почему-то не арестовали. Значит, просто сначала следили за ними. А когда парень вернулся, чтобы передать что-то важное, его взяли…» — думал Шубин, лихорадочно соображая, как ему быть и стоит ли вообще что-то предпринимать в данном случае.

Занятый осмыслением ситуации, Глеб не обратил внимания на подростка, который вышел из дома, возле которого они стояли, и быстро зашагал по тротуару в противоположную от солдат и пленного сторону. Не заметил его и немецкий офицер.

— Что ты, старик, копаешься! — прикрикнул он на Шубина. — Живей разворачивай свою клячу и проваливай отсюда!

Глеб сел на место возницы, успев тихо шепнуть подвинувшемуся Зубову:

— Другого случая у нас может и не быть. Поможем парню.

Неожиданно для офицера он с силой ударил лошадь вожжами и, натянув поводья, вскрикнул, понуждая ее не просто тронуться с места, а сорваться в галоп. Кобылка, не ожидая такого с ней обращения, удивленно присев на задние ноги, всхрапнула и с силой дернула телегу вперед. Шубин ударил по ней еще и еще раз. Чтобы не попасть под колеса, офицер вынужден был отойти немного назад. Лошадь рванула и понеслась, выпучив полуслепые от старости глаза, прямо на стоявших напротив нее автоматчиков и пленного. Шубин быстро достал из-за пазухи пистолет и выстрелил в немецкого лейтенанта как раз в тот момент, когда тот доставал из кобуры пистолет. Офицер упал и больше не двигался.

Зубов, перехватив вожжи из рук Шубина, стал нахлестывать лошадку, не позволяя ей снизить взятую со старта скорость, и кобыла перла напролом прямо на пленного. Тот, растерявшись (все произошло очень быстро, и у него не было даже времени сообразить, что вообще происходит), стоял как столб на месте и даже не пытался никуда бежать. В отличие от автоматчиков, которые, отскочив от него в разные стороны, стали стрелять по лошади. Вернее, они пытались убить возницу и его попутчика, что было сложно, потому как те находились под прикрытием корпуса кобылы. Глеб успел снять одного автоматчика до того, как лошадь начала заваливаться на бок, потянув за собой и телегу.

Зубов и Шубин едва успели спрыгнуть с телеги, как она перевернулась. Не обращая внимания на упавшую конягу, которая завалилась, не доехав до пленного буквально пары метров, Глеб крикнул:

— Чего стоишь, дурень? Беги!

Одновременно с этим он пригнулся, прячась за тело лошади от направленной в его сторону автоматной очереди. Пленный секунду стоял, затем развернулся и кинулся на автоматчика. Схватившись за автомат, он дернул его вверх, пытаясь отнять оружие у своего охранника. На помощь подоспел Зубов и нанес фрицу удар кулаком в лицо. Шубин, подбежав к первому убитому им охраннику, забрал у него автомат и поспешил в сторону Зубова и освобожденного поляка. Зубов тем временем из взятого из рук пленного автомата добил немца, и втроем они побежали по улице. Позади них уже была погоня — слышался стрекот мотоциклов, топот множества бегущих ног и громкий лай собаки.

Оглянувшись, Зубов чертыхнулся и на бегу крикнул Шубину по-русски:

— Откуда эти черти повылезали?! Улица ведь пустая была!

— Некогда разбираться, — ответил Шубин и, схватив освобожденного ими поляка за рукав шинели, дернул, привлекая к себе его внимание. — Ты город хорошо знаешь? — перешел он на польский язык.

Вместо ответа поляк свернул в какой-то проулок и тут же упал как подкошенный. Шубин и Зубов остановились от такого неожиданного поворота событий. Глеб подбежал к упавшему и наклонился над ним. Из головы поляка вытекала струйка крови и темным пятном расползалась по мостовой. Но того, кто убил пленного, нигде видно не было.

— Снайпер, — сообразил Шубин.

— Эй вы! — из разбитого окна дома, возле которого они стояли, выглянул парнишка. — Если не хотите попасть в лапы гестапо, то бегите дальше по улице, — махнул он рукой, указывая, в какую сторону им следует бежать. — Вас встретят!

Парнишка крикнул и снова исчез в темноте окна. А погоня и вправду уже была совсем близко. Раздумывать над событиями, которые произошли за последние минуты, не было времени. Шубин, решив, что в такой ситуации лучше всего положиться на удачу и последовать совету подростка, побежал в указанном им направлении. Буквально через два дома их снова остановил окрик:

— Давайте сюда!

Глеб посмотрел в сторону, откуда доносился крик, и увидел пожилого поляка, который стоял возле подъезда и махал им рукой. Не раздумывая, Шубин и Зубов последовали за ним сначала в подъезд, а потом, поднявшись по лестнице до последнего этажа, через чердачную дверь — на крышу. Далее они бежали несколько кварталов по крышам домов, затем снова через чердак проникли внутрь какого-то пустого здания и на этот раз спустились в подвал. Быстрым шагом, стараясь не отставать от поляка, который, несмотря на возраст, оказался довольно шустрым и выносливым, они шли еще минут пять. Поляк достал откуда-то фонарик и включил его, чтобы хоть немного осветить себе и идущим за ним дорогу. Он шел быстро и уверенно, но время от времени оглядывался, чтобы удостовериться, что Шубин и Зубов не отстали от него. Сначала Глеб удивился, что они так долго не поднимаются из подвала и так долго идут под землей. Но потом догадался, что, видимо, они идут по каким-то катакомбам (что, собственно, и было), и успокоился. Единственное, что ему не давало покоя, это то, что он все еще не мог понять, кто и куда их ведет.

Все, что с ними сейчас происходило, не имело никакого логического объяснения. Во всяком случае, пока не имело. «Мы освобождаем пленного, предположительно связного из подполья или из местных партизан, — на ходу размышлял Шубин. — Но его убивает какой-то снайпер, а нас в это же время почему-то никто убить не пытается, а, наоборот, уводят от погони. Или не уводят, а пытаются завести в какую-то ловушку?..»

— Стой! — остановился Шубин и рукой остановил Зубова, который шел следом за ним. — Кто ты, черт бы тебя побрал, такой? — обратился он к поляку. — Куда ты нас ведешь?

Поляк остановился и, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, но при этом не выказывая перед Шубиным никакого страха или какого-то другого чувства, кроме нетерпения, ответил:

— Все вопросы — потом. Сейчас нам надо идти. Мы не можем тут задерживаться. Вам все объяснят.

— Вы из подполья? — спросил в свою очередь Зубов.

— Да. Но надо идти, — упрямо повторил поляк и снова зашагал вперед, хотя несколько и сбавив скорость.

Зубов зашагал за ним. Глеб, хотя и нехотя, направился следом, но затем, догнав поляка, взял его за рукав, остановил и тоном, не обещавшим ничего хорошего, заявил:

— Никуда мы не пойдем, пока ты не объяснишь, кто ты такой и почему вы убили того парня, которого мы освободили.

Поляк помолчал несколько секунд, раздумывая, и в свою очередь спросил его:

— Вы от Миколая?

Шубин молчал, чувствуя, что вопрос с подвохом и что отвечать на него, он не знает. Но молчание нельзя было затягивать, это могло быть неправильно расценено поляком, поэтому он сказал:

— Почему я должен доверять тебе и отвечать на твой вопрос, не зная, кто ты?

Поляк снова помолчал, потом ответил:

— Я сказал, кто я, отвечая на вопрос твоего товарища, — ответил мужчина. — У меня нет намерения обманывать вас. Ты спрашиваешь, почему мы убили того пленного? Потому что это был не пленный, а предатель из Свентокшиской бригады. Его фамилия Скшиньский. Мы давно уже охотимся за ним, но все не было удобного случая прикончить его. Вы нам помогли…

Глебу послышалась усмешка в интонации поляка, и он перебил его:

— Почему мы должны тебе верить?

— У вас нет выбора, — спокойно ответил мужчина. — У вас есть оружие, — указал он на автоматы в руках Шубина и Зубова, — у меня его нет. Разве это не доказывает, что я не хочу вам зла? Вам не кажется, что это я должен опасаться пули в спину? Я ведь тоже не знаю, кто вы и откуда.

На этот раз мужчина говорил серьезно, и Глеб снова задумался. Зубов наклонился к нему и так, чтобы его не услышал поляк, спросил:

— Орел или решка?

Глеб понял, что Анатолий имел в виду, и сказал, обращаясь к поляку:

— Ладно, веди куда надо, там разберемся.

— Идемте, уже недалеко осталось, — ответил мужчина и, развернувшись, быстро пошел вперед.

— Если он нас обманет, — прошептал Зубов, — у нас есть чем его отблагодарить. — Он поднял автомат и направил его в спину поляка.

— Да уж… Наша благодарность к нему будет последним, что мы успеем сделать прежде, чем нас сцапает гестапо, — ухмыльнулся Шубин и пошел следом за мужчиной.

Поляк не обманул. Место, куда он их привел, и вправду оказалось не так далеко от улицы, на которой стоял дом с конспиративной квартирой. Извилистый тоннель, или катакомбы, как мысленно назвал Шубин подземный ход, по которому они шли, вскоре привел их в подвал какого-то дома. Мужчина, поднявшись по лестнице, вывел их сначала в подъезд, потом они поднялись на третий этаж и вошли в какую-то квартиру.

— А, Шимон. — Навстречу им из комнаты вышел невысокий крепкий мужчина средних лет, и Глеб с удивлением узнал в нем того самого мужчину, который сегодня днем покупал у него соль. Вернее, даже не покупал, а обменял на стулья и столик.

Следом за мужчиной за его спиной замаячили еще двое — тот самый подросток, который указал Глебу и Зубову, куда им следует бежать, и очень похожая на парнишку и такая же молоденькая девушка, почти что девочка. Все они с любопытством некоторое время молча рассматривали Шубина и Зубова, тем самым заставив последних смутиться от такого к ним внимания. Затем мужчина радушным жестом пригласил всех в комнату, сказав:

— Входите, не стесняйтесь.

Разведчики вошли в небольшую, очень чистую и уютную комнатку. Шубин, осмотревшись, не признал в этой квартире ту, в которой они с Зубовым сегодня были, когда мужчина отдавал им мебель.

— Мы с вами сегодня встречались, — улыбнулся хозяин квартиры. — А теперь, я думаю, пришло время познакомиться поближе. — Он шагнул вперед и, протянув Глебу руку, представился: — Оскар. Фамилию можно опустить, потому что и имя у меня не настоящее, — пояснил он и крепко пожал протянутую ему Глебом руку. — Это, — он указал на паренька и девушку, — Ян и Валентына. Их имена настоящие. Ну а с Шимоном вы уже знакомы, — кивнул он в сторону приведшего их мужчины. — Теперь ваша очередь отрекомендоваться.

Он выжидательно посмотрел на Зубова и Шубина.

— Петр и Влодзимеж, — ответил Глеб, все еще опасаясь до конца раскрывать себя и Анатолия.

— Вы от Миколая? — задал Оскар тот же вопрос, что и Шимон несколькими минутами ранее.

Глеб молчал, все еще колеблясь, а Зубов вместо ответа полез во внутренний карман свитки и под настороженными взглядами поляков достал серебряную монетку в два злотых. Он раскрыл ладонь и, показав монетку всем присутствующим, спросил:

— Орцел счи ресцка?

Поляки удивленно переглянулись и промолчали.

— Орцел, — вместо поляков ответил Зубову Шубин.

Анатолий подкинул монетку и, поймав ее на лету, снова раскрыл ладонь.

— Орцел, — возвестил он с улыбкой.

Оскар нахмурился, не понимая, что происходит, а Шимон и подростки даже отошли немного в сторону, не зная, как реагировать на действия, как они сначала думали, партизан. Шубин решил больше не интриговать и не пугать поляков и заявил, переходя с польского на русский язык:

— Мы не от Миколая. Мы русские.

— Русцки? — удивился Оскар и недоверчиво посмотрел на Шубина.

Тот кивнул и, снова перейдя на польский язык, сказал:

— Из Опатува. Капитан Шубин и лейтенант Зубов. Фамилии и звания настоящие, — улыбнулся он и тоже в свою очередь протянул руку Оскару.

Тот открыто и совсем по-детски широко улыбнулся и, схватив руку Глеба двумя руками, принялся ее трясти, приговаривая:

— Русцки, русцки. Я рад. Очень рад. — Он повернулся к улыбавшемуся Шимону и подросткам и сказал: — Я не ошибся, когда говорил, что надо проследить за этими ребятами. Валентына, Янек, надо собрать на стол, — скомандовал он. — Несите что есть. И Шимон… Сходи за пани. Моя жена. Она сейчас придет, — пояснил он Шубину, когда Шимон бросился к дверям.

— Стой! — окликнул поляка Шубин. — Никто никуда не пойдет. Извини, — повернулся он к удивленно смотревшему на него Оскару, — но мы не можем рисковать.

— Да-да, я понимаю, — соглашаясь, закивал мужчина. — Шимон останется. Но вы, прошу, проходите на кухню. Квартира маленькая. Это не моя квартира, — приговаривая, торопился объяснить Оскар. — Это Ян и Валентына в ней живут. Вы не бойтесь, квартира безопасная.

Угощение, которое брат с сестрой поставили на стол, было, конечно, не ахти каким богатым — серого помола вперемешку с отрубями хлеб, несколько вяленых рыбешек, луковица и кастрюлька с вареной картошкой. Шубин и Зубов поначалу отказывались от еды, ссылаясь, что негоже им, здоровым мужикам, детей объедать, но потом все-таки согласились немного поесть, когда Валентына, тряхнув косичками и нахмурив тоненькие, словно луки, брови, заявила:

— Мы не дети, а борцы за свободу Польши. И мы не сидим на шее взрослых товарищей по борьбе, — покосилась она на Шимона и Оскара. — Мы сами себе еду добываем.

— Да-да, — поддержал девушку Оскар, который, как понял Шубин, был у всей этой компании главным. — Валентына вяжет теплые вещи, а потом обменивает свои изделия на еду. Не она сама, конечно, по городу ходит, а Янек ей помогает продавать или менять.

— Ей никак нельзя выходить из дому. Немцы враз ее поймают и на работы угонят, — пояснил Ян.

— А тебя, значит, не поймают? — улыбнулся Зубов.

— Меня попробуй поймай еще, — захорохорился подросток.

В дверь несколько раз коротко позвонили, и Глеб настороженным взглядом посмотрел на Оскара, а Зубов взялся за автомат, который только что снял с плеча и поставил между ног, когда садился за стол.

— Это Филип, — ответил на взгляд Шубина Оскар. — Это он убил Скшиньского.

Ян ушел открывать и вскоре вернулся с высоким и худым стариком. Тот вошел и кивком поздоровался со всеми.

— В отличие от вас, — Ян хитро посмотрел на Зубова, — наш Филип по-настоящему немой. Но он не глухой. Это немцы ему язык отрезали, — пояснил он и, посмотрев на старика, спросил его: — Можно мне рассказать?

Старик кивнул. Валентына тронула его за рукав и, указав рукой на свободный стул, сказала:

— Садись, поешь.

Уговаривать старика не пришлось, и он, взяв картофелину, начал аккуратно и не торопясь ее чистить, поглядывая время от времени на Яна, который рассказывал Шубину и Зубову историю Филипа.

Оказалось, что до прихода фашистов старик с женой, дочерью, ее мужем и двумя внуками жил в гмине Цедзына, что неподалеку от Кельце. Когда в село пришли немцы, то первым делом стали ходить по дворам и забирать у селян скот. Жена Филипа не захотела отдавать единственную в хозяйстве корову. Женщину убили. Старик кинулся к жене и, упав на ее тело, стал рыдать и проклинать немцев разными словами. Но те только смеялись, забавляясь его горем, а затем один из фашистов вынул нож и, подойдя к Филипу, сначала избил его, а затем отрезал старику язык.

Дочку, изнасиловав, угнали в Германию, прихватив ее как скот вместе с коровой. Детей тоже куда-то увели вместе с матерью, но в Германию их не отправляли. Через год Филип нашел человека, который видел, как у женщин, которых угоняли в Германию, насильно отнимали детей и куда-то увозили в грузовиках. Что стало с внуками и куда их увезли, старик до сих пор не знает. Еще раньше, до прихода немцев в гмину, сын Филипа, который придерживался социалистических взглядов, ушел в горы партизанить. Старик, оставшись один, решил мстить немцам за гибель своей семьи.

Когда-то в молодости он был егерем у состоятельного пана, которому принадлежал большой участок леса на горе Лысице. Стрелять научился так, что даже мелкую птицу на лету сбивал с первого раза.

— Карабин, из которого он убил Скшиньского, он раздобыл, убив какого-то пьяного немца, который забрел как-то в его хату, — рассказывал Ян. — После этого ему пришлось уйти в город и там скрываться от фашистов. Днем он отсиживался в подвалах, а по ночам охотился на фрицев. Отстреливал их как собак. За его голову немцы даже назначили большую награду… Так, Филип?

Подросток с явным уважением посмотрел на старика. Тот кивнул и потрепал парнишку по плечу.

— А вы чем занимаетесь? — поинтересовался Зубов у Оскара.

— Всем помаленьку, — улыбнулся мужчина. — Пытаемся по мере сил вредить фрицам. Но самое главное — мы выпускаем газету от имени нашей организации — Батальона хлопских.

— Газету мы видели, — подтвердил Шубин. — Она не только в вашем городе распространяется. Так?

— Так-так, — покивал Оскар. — Наши люди есть не только в Кельце.

— Собственно, именно эта газета и привела нас сюда. — Шубин решил, что настало подходящее время рассказать, с какой целью они прибыли в Кельце.

Его с вниманием выслушали, потом Оскар с озабоченным видом покачал головой и сказал:

— Мы бы рады вам помочь, но мы сами уже два месяца сидим без связи. Человека, который был нашим связным с партизанским отрядом Возняка, схватило гестапо, и мы о нем ничего не слышали с тех пор.

— Его фамилия была Ковански? — спросил Зубов.

— Ковански? — нахмурился Оскар. — Нет. Его фамилия — Ковальский. И он действительно был портным и проживал в том самом доме, за которым вы, молодой человек, следили.

— Странно. А этот тип, с которым я разговаривал… — Зубов непонимающе посмотрел на Оскара.

— Ах, вот оно что! — догадался тот. — Вы разговаривали с тем человеком, который теперь выдает себя за портного пана Ковальского. Я не знаю его фамилии, но возможно, что это он и есть Ковански. Расскажите мне о вашем с ним разговоре.

Зубов подробно рассказал Оскару и остальным о своем посещении конспиративной квартиры и добавил:

— Теперь-то нам ясно, что и этот якобы портной, и его мадам, и этот предатель в форме немецкого офицера — все они подставные лица. Я так понимаю, что гестапо таким образом хотело выйти на связного из партизанского отряда и уже от него узнать и о вас, и о том, где сейчас прячутся сами партизаны.

— Да, все так. Это был спектакль для того, чтобы поймать связного от Миколая, — подтвердил Оскар. — Мы часто общались с паном Ковальским и поэтому почти сразу узнали об его аресте. Ян, Шимон и еще один наш человек, Станислав, по очереди следили за домом и квартирой. Они и сообщили мне, что в квартире портного поселился какой-то человек. Мы сразу поняли, что это агент гестапо, и, чтобы избежать беды, стали и дальше следить за домом.

— Понятно, — кивнул Шубин. — Вы хотели предупредить связного, если он появится, что явочная квартира провалена.

— Да, все правильно. Но мы ведь не знаем всех людей из отряда Возняка в лицо. Поэтому и приняли вас, — Оскар посмотрел на Шубина и Зубова, — за его связных. Видимо, гестаповский агент тоже что-то заподозрил и сообщил своим хозяевам, что к нему, а вернее, к пану Ковальскому приходил какой-то парень…

— Точно, — в волнении перебил Оскара Ян. — Наверняка фашисты решили, что вы, — он посмотрел на Зубова, — от партизан, и решили узнать…

— Постой-ка, — остановил парнишку Шубин. — Вряд ли они решили, что мы от партизан. Если бы это было так, то они бы не стали разыгрывать целый спектакль с посыльным мальчишкой и немецким офицером с барышней.

— Почему? — не понял Ян.

Все остальные тоже посмотрели на Глеба в ожидании объяснений.

— Скажи, Оскар, связной от Возняка приходил всегда один и тот же? — спросил Шубин.

— Нет, Миколай всегда посылал разных людей. Причем не одного, а всегда двоих. В целях безопасности. Один заходил к Ковальскому, а второй оставался неподалеку и следил за домом, чтобы в случае провала сообщить об этом в отряд.

— Хорошо, — кивнул Шубин. — А теперь скажи вот что. Вы ведь точно не знаете, когда арестовали Ковальского?

— Нет, — покачал головой Оскар. — Вы думаете, что его могли арестовать вместе со связным?

— Это вполне вероятно, — ответил Шубин. — Дело в том, что у нашей разведки тоже была связь с паном Ковальским. Я не знаю всех подробностей, но это не важно. Важно другое. Пана Ковальского арестовали и, как я полагаю, обнаружили у него что-то такое, что выдало его. Скорее всего, нашли рацию, которая и подсказала гестаповцам, что портной связан не только с местным подпольем и партизанами, но и с советской разведкой.

— Но мы даже не знали об этом… — Оскар выглядел растерянным и удивленным.

— Ну, не все ведь можно говорить даже друзьям, — заметил в утешение ему Глеб. — Есть вещи, которые следует держать в тайне даже от самых близких друзей. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Да, конечно, — задумчиво ответил Оскар. — Наверное, вы правы. Сейчас я припоминаю, что иногда через Ковальского мы получали задания, которые не были связаны с деятельностью партизан.

Он снова помолчал, подводя итог тому, что узнал, а затем продолжил:

— А раз так, то в гестапо наверняка поняли, что долгое молчание от Ковальского привлечет внимание со стороны русских и в Кельце будут отправлены люди, чтобы установить причину молчания и…

Он вопросительно посмотрел на Шубина, и Глеб продолжил его мысль:

— И установить новую связь с вами, городским подпольем, и с партизанским отрядом Возняка. Не стоит недооценивать врага. Гестаповцы точно знали, кого они ждут, потому сразу заподозрили в Зубове посланного от русских связного.

— Но почему тогда его сразу не поймали? — спросил Ян.

— Чтобы, как и было сказано Оскаром раньше, узнать — один он пришел или не один, — ответил Шубин.

— Тогда я не понимаю, — подала голос Валентына. — Почему этот человек, который выдавал себя за пана портного, так себя вел? Я внимательно слушала рассказ лейтенанта. Если он понял, что перед ним связной, который не знает в лицо настоящего Ковальского, то почему он не стал выдавать себя за него и не убедил лейтенанта, что он и есть настоящий портной?

— Тут можно только предположить, — развел руками Глеб. — Видимо, ему были даны определенные инструкции. Возможно, что тот, кто должен был связаться с настоящим Ковальским, должен был сказать какое-то слово…

— Пароль? — вставил вопрос Ян.

— Да, пароль. Но наш лейтенант, — Глеб посмотрел на Зубова, — решил разыграть перед гестаповской наседкой комедию и ненароком, сам того не ожидая, вызвал ревность у жены лже-Ковальского. Наверное, тот растерялся и не сразу сообразил, что нужно бы сообщить об этом визите своим хозяевам.

— Вы сказали — наседкой? — округлила глаза Валентына. — Что значит — наседкой? Наседка — это ведь курица.

— А еще так называют подсадных агентов, которые должны исполнять роль приманки для связных, — ответил Глеб и, в свою очередь, спросил у Оскара: — А как вы догадались, что мы приехали не солью торговать?

— Первым мне о вас рассказал Шимон, — ответил Оскар. — Его как раз в это время сменил на посту Ян. Вы и внимания не обратили, когда Шимон проходил мимо вашей телеги. Были заняты разговором с лейтенантом, а потом, высадив его, уехали.

— Что, это выглядело так подозрительно? — недоверчиво поинтересовался Зубов.

— Нет. Выглядело обычно. Только раз уж мы следим за домом, то должны все подмечать. Правда? Так вот. Шимон сразу ко мне пошел, когда увидел, что вы отъехали, но недалеко. А раз так, то это означало, что вы будете дожидаться возвращения попутчика. Я взял супругу под руку, и мы подошли к вам, чтобы выяснить, что к чему. Когда вы легко согласились обменять соль на мебель, я понял, что соль — только прикрытие. Кто же в такое время интересуется мебелью?

— А почему бы и нет? — удивился Шубин. — Просто мы подвезли из деревни в город женщину с девочкой. Ее сестру угнали на работы, и квартира пустовала. В гмине сейчас голодно и холодно на зиму оставаться, она и решила перезимовать в квартире у сестры. Но квартиру разграбили так, что даже сесть не на что. Вот я и взял у вас для нее кое-что.

— Это случай единичный, — ответил Оскар. — Мебель сейчас не в цене. Разве что на растопку, да и печи не во всех домах есть. Вы нам оставьте адрес этой женщины. Мы с женой ей чем сможем, тем поможем.

Поговорили еще с полчаса о том, какая в последнее время обстановка в городе. Но все это время у Шубина было сумрачно на душе. Неужели им с Зубовым не удастся выполнить задание и связаться с партизанами Батальона хлопски?

«Связь подполья с партизанами потеряна, — думал он. — Явочная квартира провалена, и гестапо наверняка весь город перевернуло, разыскивая нас с Зубовым. Но все равно надо как-то связаться с отрядом Возняка».

— Филип, — обратился он к старику, который, сидя на табурете у окна, покуривал коротенькую трубочку. Тот, глядя в окно, услышал, что его зовут, и повернул голову к Глебу. — Твой зять тоже в отряде Возняка?

Старик кивнул.

— Ты не знаешь, где может находиться отряд?

Старик покачал головой и посмотрел на Оскара.

— Он не знает. Он пытался найти отряд после того, как потерял всю семью. Но гор в округе сами видите сколько. И все лесами поросли. Где старику найти партизан? Вот он и вернулся в город. Как мы узнали? Так он же — грамотный старик. У него и книжка записная в кармане всегда при себе. Только вот пользуется он ею редко. Молчун он у нас, — по-доброму пошутил Оскар.

— Понятно, — вздохнул Шубин. — Значит, никто из вас тоже не знает, где искать отряд Возняка?

— Ну, как не знаем… Знаем, — неожиданно для Глеба ответил Шимон и посмотрел на Оскара, как бы спрашивая у него позволения говорить. Оскар кивнул ему, и Шимон продолжил: — Не то чтобы мы точно знаем, где располагается отряд. Но направление, где его искать, я вам дам. Это северо-восточный склон горы Лысицы. Откуда я знаю, что партизаны именно там? Просто я сопровождал как-то нескольких человек из отряда Миколая. Выводил их из города. Это было еще в начале лета. Так уж получилось, что немцы проводили облаву и в самом городе, и в соседних селах, и мне поручили помочь партизанам безопасно дойти до Лысицы. На прощание они мне и рассказали, что в случае чего их надо искать именно на этом направлении, которое я назвал.

На квартире у Яна и Валентыны Шубину и Зубову пришлось задержаться на сутки. Выйти на улицу было невозможно. Немцы рыскали по всему Кельце в поисках сбежавших от них лазутчиков. Правда, сами пока точно не зная, кого они, собственно, ищут — партизан или советских шпионов. Ян с Шимоном уходили утром в город узнать обстановку. На улицах было полно солдат и гестаповцев. Останавливали, проверяли документы и обыскивали всех подряд, даже женщин.

— Видимо, опасаются, что партизаны могут выскользнуть из города, переодевшись в женскую одежду, — предположил Оскар.

— Я бы мог провести вас незаметно по городу, как я это делал накануне вечером. В Кельце многие дома соединены подземными переходами. Но вот выбраться за сам город сейчас практически невозможно, — добавил Шимон. — Город оцеплен со всех сторон. Посты на дорогах удвоены, а между ними разъезжают патрули на мотоциклах. Немцы привлекли к облаве всех полицаев. Ходят и ищут даже по квартирам. Я так думаю, что и за городом все дороги сейчас под контролем. Придется вам задержаться хотя бы до темноты.

Ян, Шимон и Оскар по очереди следили из окна за двором, чтобы в случае опасности вовремя выйти из квартиры и, спустившись в подвал, спрятаться в лабиринтах подземных ходов. Но все обошлось. Немцы отчего-то пропустили этот дом, хотя побывали в доме напротив. В общем, Шубину и Зубову везло как никогда. Оскар рассказал им о деятельности подполья и о том, с каким нетерпением они ожидают прихода советских войск.

С наступлением сумерек активность фрицев несколько поутихла. Ян, вернувшись из очередной разведывательной прогулки по городу, сообщил, что хотя по улицам и ходят патрули, но они уже только следят за тем, чтобы жители соблюдали комендантский час; и тех немногих, кого им удается задержать, они отправляют на проверку в местное полицейское управление.

— Не скажу, что делается на выходе из города. Я так далеко не заходил из опасения, что и меня задержат. На окраинах в основном частные дома, и все они без заборов. Не очень-то спрячешься от патрулей, — сетовал он.

— Ничего, — успокаивал его Шимон. — Я тот район города, который выходит в сторону Лысицы, хорошо знаю. Выведу в темноте, ни один фриц не заметит.

Решили дождаться глубокой ночи и только потом выходить из города.

— Филип, ты пойдешь с нами? — спросил старика Зубов, который за эти сутки сдружился с немым снайпером.

Тот покачал головой, а потом написал в своей записной книжке ответ, прочитав который Зубов только кивнул и ничего больше не сказал.

— Что он тебе сказал? — полюбопытствовал Ян.

— Говорит, что старый уже по горам лазить. Да и в городе от него пользы будет больше, чем в горах. Там его, скорее всего, на задания брать не станут. Посчитают обузой. А тут, в Кельце, он для себя всегда дело найдет.

— Это точно, — улыбнулся Ян. — Дел до вашего прихода у нас еще немало. Мы еще фашистам хвост накрутим, — вставил он выражение, которое услышал от самого же Зубова во время общения с ним.

Шимон и вправду оказался опытным проводником. Выводил он за пределы города Шубина и Зубова хотя и долго, но зато и вышли безо всяких происшествий. Спокойно прошли мимо нескольких гмин и свернули к юго-востоку от Свента-Катажины, родного села Агнешки.

Не повезло им, когда они уже подходили к Лысице. Немцы, предполагая, что облава выгонит беглецов к горе, в лесах которой, как они знали, прячутся партизаны, устроили засаду. И надо же было такому случиться, что секрет они расположили именно в том месте, до которого ранее Шимон провожал людей Возняка. Удачный выход из города несколько поднял настроение поляку и он, думая, что опасность миновала, не был так осторожен и, не таясь, радовался и болтал, хотя и негромко, но без умолку, когда они вошли в поросшее лесом предгорье.

Шли, не включая фонарей, освещаемые только неярким светом половинки луны. Внезапно Глеб, который шел следом за подпольщиком, схватил его за плечо, давая знак остановиться.

— Тс-с-с, — только и успел сказать он и тут же услышал звук выстрела и увидел вспышку, блеснувшую в кустах напротив.

Глеб не успел вовремя быстро отреагировать и оттолкнуть проводника с линии выстрела. Шимон упал, но, судя по ругательствам, которые вырвались у него в адрес фрицев, он был только ранен. Шубин и Зубов тоже упали на землю и, вскинув автоматы, тут же ответили, расстреляв по кустам по половине магазинов.

— Ясненцька холера, — снова выругался Шимон, когда стрельба затихла.

— Живой? Куда ранили? — подполз к нему ближе и, прислонившись голова к голове, прошептал Шубин.

— Куда-то в бок, кажется, — так же тихо ответил Шимон.

— Толик, глянь, чего они притихли там, — приказал Шубин Зубову.

Тот для проверки еще раз стрельнул по месту, где находились стрелявшие в Шимона, и крикнул по-польски:

— Эй там, в кустах, выходите! Нас много. Сейчас вас окружают. Не сдадитесь, всех перебьем!

Но ему никто не ответил, и Зубов, вопросительно посмотрев на Шубина, встал и, выставив перед собой автомат, неслышной поступью пошел к кустам.

Через пару минут раздался его голос:

— Тут трое. Но не немцы. Похоже, что из полицаев. Но темно, черт их разберет.

— Вот черт пускай и разбирает, — ответил Шубин. — У нас и без них проблема. Надо бы Шимона перевязать.

Рана у Шимона оказалась не такой уж и легкой, как показалось вначале. Когда его раздели, и Глеб при свете фонарика, который держал Зубов, осмотрел рану, то крови к тому времени вытекло уже немало.

— Ну, что там? — спросил Шимон, и голос у него был слабым.

— Скрывать не стану. Ничего хорошего, друг, — ответил Глеб. — Попробую перетянуть рану, но пуля сидит в теле, а это плохо. Было бы лучше, если бы навылет прошла.

Кое-как перевязав рану снятой и разрезанной ножом на ленты рубахи одного из убитых полицаев, Шубин встал и тихо — так, чтобы не слышал Шимон — сказал Зубову:

— Плохо дело. Если пулю не вынуть, кровь не остановить. А значит, до утра он может и не дожить. Надо что-то делать. В город мы его переправить не можем. В гору тоже с собой не возьмешь. Кому-то одному из нас оставаться с ним рядом тоже не резон. Придется идти и искать партизан самим. Найдем, скажем им, где искать Шимона. Может, у них есть возможность ему помочь.

— Хочешь, чтобы я с ним поговорил? — так же тихо спросил Зубов.

— Я сам скажу. Надо будет только его дальше в лес отнести, чтобы никто случайный его не нашел. Поищи место, куда его можно перенести, а я поговорю с ним. Нам надо хотя бы направление знать, куда идти.

Прихватив фонарик, Анатолий ушел, а Глеб, присев рядом с Шимоном, спросил:

— Шимон, как ты себя чувствуешь?

Тот не ответил. Шубин, склонившись к самому лицу мужчины, стал всматриваться в него. Глаза Шимона были закрыты. Видимо, он был без сознания, потому и не ответил. Глеб вздохнул, нащупал в темноте руку раненого и, найдя на запястье пульс, стал считать. Пульс был редким, но пока что уверенным, и Глеб успокоился. В тишине прошло еще несколько минут.

— Вы почему не уходите? — слабым голосом спросил Шимон, очнувшись и разглядев сидевшего рядом с ним Глеба.

— Мы должны отнести тебя подальше в лес, чтобы, если сюда придут немцы или полицаи, они не могли тебя найти, — ответил Шубин. — Мы отыщем партизан и вернемся вместе с ними за тобой. Все будет хорошо. Ты только нам скажи, куда нам следует идти, чтобы не заплутать в этих лесах на неделю, а сразу выйти куда следует. Как партизаны сказали тебе, их можно найти?

— Сказали, — немного помолчав и собираясь с силами, ответил Шимон. — Только вы ведь здешние места совсем не знаете, а в темноте приметы рассмотреть вам будет сложно. На деревьях метки стоят, но они только для тех понятны, кто знает, что это за метки. Это для того, чтобы немцы или предатели из Свентокшиской бригады не догадались и по ним не могли найти место расположения отряда.

Шимон замолчал, тяжело дыша и восстанавливая дыхание и силы. Шубин не торопил его, ждал.

— Вам лучше по луне ориентироваться, — продолжил подпольщик. — Надо идти так, чтобы она все время от вас с правой стороны оставалась.

— Долго идти? — спросил Шубин.

— Не знаю, — в голосе Шимона послышалось сожаление.

— Ладно, молчи теперь. Сохраняй силы. Разберемся. — Глеб встал. — Пойду возьму у полицаев шинель. А то вон тебя как колотит.

— Наверное, температура поднялась, — ответил Шимон. — Мне бы к Оскару сейчас попасть. Он у нас врач. Разом бы и пулю вынул, и вылечил. Он у нас всех раненых и больных лечит. — Немного помолчав, он добавил: — Жалко сейчас будет умереть и не увидеть, как город и Польшу освободят от этих гадов.

Глеб не ответил. Да и что бы он мог ответить этому пожилому человеку, который все свои последние силы, вместо того чтобы трудиться и в мире воспитывать детей и внуков, отдал на борьбу с оккупантами? С коричневой чумой, которая истребляла и уничтожала, не зная жалости, и стариков, и детей, и женщин. Чумой, которая загнала многих мужчин помоложе в горы, а тех, что постарше, — в подвалы и катакомбы.

Он принес оставшиеся две шинели, сняв их с полицаев (одну шинель еще раньше принес Зубов вместе с рубахой, что пошла на перевязку), и, свернув одну, подложил под голову раненому, а второй укрыл его.

Зубов вернулся минут через двадцать пять и, тихо подойдя к Глебу и Шимону, поинтересовался:

— Ну, как он?

— Держится, — коротко ответил Шубин. — Нашел что-нибудь подходящее?

— Нашел, хотя и не сразу, — ответил Анатолий. — Тут неподалеку есть небольшой грот. Минут десять ходьбы, не больше. Там вроде как сухо и даже не так ветер задувает, как на открытом месте.

Взявшись с двух сторон за шинель, на которой лежал Шимон, Шубин и Анатолий, словно на носилках, понесли его. Шли в гору неторопливо, часто останавливаясь и отдыхая, чутко прислушивались к ночным звукам незнакомого им леса. Грот оказался совсем небольшим — просто неширокая щель в горе между корнями деревьев, которая немного расширялась, уходя под землю и образуя небольшую пещеру.

— Надо оставить ему воду, — сказал Глеб, доставая из небольшого мешка бутылку с водой. Поставил ее на камень рядом с лежащим на земле Шимоном. Потом немного подумал и, вынув кусок хлеба, положил рядом с бутылкой. — Если будет лучше, поешь, — сказал он, обращаясь к поляку. — И жди нас, мы вернемся за тобой. Обязательно вернемся.

Сказал, а сам подумал, глядя на совсем ослабевшего от потери крови Шимона, что, вернувшись, они могут уже не застать его в живых. Ну да что еще он мог сказать на прощание?

— Куда я денусь. В любом случае буду вас тут дожидаться — живой или мертвый, — едва слышным голосом пытался пошутить пожилой мужчина. — Не забудьте, луна все время должна быть с правой стороны, — добавил он, когда Шубин и Зубов уже отошли от него на пару шагов и готовились оставить его одного.

Это были последние слова, которые услышал от него Шубин. Больше они с Зубовым не видели Шимона живым.

Шли по лесу долго. Глебу показалось, что целую вечность. Шагали молча. Говорить не хотелось даже словоохотливому Зубову. Наверное, как и Шубин, он думал о Шимоне. А может, и нет. Может, о чем-то своем, но тоже невеселом, потому и молчал. Да и болтать все время, поднимаясь в гору, им было несподручно. Луна неуклонно взбиралась все выше, Глеб следил за ней и старался, чтобы она все время находилась от него с правой стороны. Места, по которым они шли, представляли собой смешанный лес, в основном состоящий из буков и пихт. Изредка попадались ели. Много было поваленных деревьев. Чем выше они поднимались, тем меньше попадалось им кустов и низкорослых деревьев. Лес становился все мрачнее, деревья росли все гуще.

— А ну стойте! И поднимите руки вверх!

Окрик застал их врасплох. Как Шубин ни старался, как ни прислушивался к звукам вокруг, а услышать и предугадать опасность заранее он не успел. И хотя голос звучал громко и грозно, а команда была отдана уверенно, но Шубин ничуть не напугался и остановился больше от неожиданности, чем из-за того, что решил подчиниться остановившему их голосу. Причина была проста — голос принадлежал женщине. Правда, ее пока что видно не было. Частью — из-за темноты, частью — потому, что она, наверно, пока что и сама не желала, чтобы ее увидели. Но Глеб, как опытный разведчик, сразу определил направление, откуда прозвучала команда, и, послушно подняв руки, повернулся именно в ту сторону.

— Мы свои. Мы русские, — сказал он по-польски и добавил, перейдя на русский язык, чтобы окончательно убедить остановившую их женщину, кто они есть на самом деле: — Мы ищем отряд Миколая Возняка.

Им никто не ответил, но чуткий слух Шубина уловил тихий шепот, и это подсказало ему, что пока что невидимые им люди совещались.

— Положите оружие на землю и отойдите от него на пять… Нет, на десять шагов, — неожиданно для Глеба и Анатолия на этот раз приказ был дан на чистом русском языке.

Переглянувшись, разведчики подчинились. Как только они отошли на указанное расстояние, из-за елей с разных сторон вышли несколько темных фигур. Две из них шагнули к оставленным разведчиками автоматам, а остальные, направив на Шубина и Зубова карабины, стали неспешно и осторожно подходить к ним.

— Мы русские разведчики, — повторил Шубин и, чтобы окончательно заверить окружавших их в добровольной сдаче, добавил: — У меня в левом кармане лежит пистолет.

Сказал он это не столько для того, чтобы убедить обезоруживших их в правдивости своих слов, а чтобы выяснить, кто из этих людей говорил с ними по-русски. Но, видимо, его хитрость не сработала, потому как ему ответил совершенно другой, хотя и тоже женский голос. И ответил он ему на польском языке:

— Мы уже слышали это объяснение. Теперь заведите руки за спину. И не вздумайте хитрить.

Глеб почувствовал, как в его карман скользнула рука и тут же выскользнула обратно, освободив Шубина от тяжести пистолета.

— А мы и не думаем, — на этот раз ответил Зубов. — Нам, может быть, даже приятно, что нас берут в плен женщины. Так как-то спокойней. От мужчин всякого можно ожидать…

Сказал и тут же получил тычок в спину.

— Руки, говорю, назад! — строго прикрикнул на него совсем уж молодой девичий голосок.

— С превеликим удовольствием, — ответил Зубов, заводя руки за спину, и добавил: — Если нож тоже считать оружием, то он у меня в правом сапоге за голенищем.

Зубова, как и ранее Глеба, освободили от ножа и связали ему руки за спиной веревкой.

— Идите за мной! — получили разведчики приказ от той же самой женщины.

Зубов сразу же шагнул следом за ней, а Глеб чуть замешкался, пытаясь рассмотреть в сумерках, сколько человек их окружало на самом деле, и получил сильный тычок дулом карабина в спину.

— Иди вперед, «наш», — насмешливо прозвучала у него за спиной русская речь.

Некоторое время шли молча. Но уже минут через десять такого молчаливого шествия Зубов не выдержал и шутливо поинтересовался:

— Красавицы, а мужики-то у вас в отряде есть?

— Вот придем на место, и увидишь, — насмешливо пообещал Зубову голосок его конвоира. Или, если быть точным, — конвоирши.

— Только не думаю, что эта встреча доставит тебе большую радость, — пообещала Анатолию еще одна до сих пор молчавшая женщина.

И снова какое-то время шли молча. Тропа (Шубин уже не сомневался, что они идут по какой-то хорошо протоптанной тропе) все время поднималась в гору. Ели сменил смешанный лес, и теперь, когда они поднялись выше, деревья стояли просто-таки непроглядной стеной.

«Понятно теперь, почему немцы не могли за столько лет выкурить партизан с этой не очень-то и высокой горы, — думал Шубин. — Поди найди их в этих дебрях. Они-то наверняка тут каждое деревце уже знают. Да и сверху их не шибко-то побомбишь с самолетов. Территория большая. Да и с горы летящий в ее направлении бомбардировщик издалека будет видно. Всегда есть время уйти с основной базы и спрятаться».

— О чем задумался? — вывел его из задумчивости голос, обращавшийся к нему по-русски. — Вот только оглядываться не надо, — предупредительно добавил этот же самый голос, когда Шубин начал разворачиваться, чтобы посмотреть на говорившую с ним женщину.

Голос был с хрипотцой, но приятный и явно принадлежал женщине молодой, а не в летах.

— Да так, особо ни о чем, — слукавил Глеб и, в свою очередь, спросил: — Ты русская, что ли?

— Русская, — ответила ему его конвоирша, и снова они пошли молча.

Глеб, пока они не пришли в отряд, не хотел ничего спрашивать, хотя вопросов у него накопился воз и маленькая тележка в придачу. Ему просто не хотелось выглядеть в глазах этой русской женщины, да и в глазах полячек болтуном. Он знал, что в таких ситуациях болтунам обычно не очень-то доверяют. Считается, что болтливый человек много говорит, чтобы отвести от себя подозрение. Что болтливыми являются те, кому есть что скрывать. А ему, Шубину, скрывать было нечего. Он уже и так раскрылся перед этими женщинами настолько, что если бы вдруг он сейчас оказался в плену у врагов, а не у друзей, то его ждала бы незавидная участь.

«Надеюсь, что мы с Зубовым не ошиблись и эти дамы приведут нас в отряд Возняка, а не к каким-нибудь бандитам и предателям вроде тех, что входят в Свентокшиский батальон», — размышлял Глеб.

Думать таким образом у него имелись самые веские основания. Оскар, пока они с Зубовым находились в квартире Яна и Валентыны, много чего им рассказал об этих якобы борцах за свободу Польши, какими себя представляли эти пособники гитлеровского режима. Они никогда не раскрывали себя сразу и всегда старались втереться в доверие к простым людям. Они собирали сведения о прячущихся от фашистов евреях, о партизанах, о семьях, из которых парни или девушки ушли в горы или были в подполье, и сдавали их гестаповцам. Они действовали не только явно, но и тайно. Многие из них жили обычной жизнью, а на самом деле являлись информаторами. Они в любой момент могли сдать полицаям или немецкому патрулю своего же соседа или знакомого, которые выражали недовольство рейх-властями.

Немцы, а точнее, гестапо, использовали бойцов из Свентокшиской бригады для борьбы с партизанскими отрядами. Набранные из местных мужчин отряды специально засылались в горы, чтобы там охотиться на партизан из Батальонов хлопских. Некоторые из таких отрядов жили в лесах почти постоянно и, выдавая себя за борцов с фашистами, заманивали в свои ряды, а потом сдавали гестаповцам всех, кто хотел бороться в Сопротивлении. Много слухов о зверствах и предательстве свентокшистов ходило не только по Кельце и окрестным гминам, но и по всему Свентокшискому воеводству, где орудовала эта бригада предателей Польши.

Под утро на гору опустился туман, который, впрочем, не замедлил передвижение группы. Женщина, шедшая впереди, остановилась и подала знак остановиться остальным. К ней подошла та, что конвоировала Шубина, и они тихо стали о чем-то переговариваться. Глеб, воспользовавшись остановкой, огляделся по сторонам.

— Нечего головой вертеть, — ткнули его в спину отнятым у него автоматом.

Голос был незнакомый, и Шубин понял, что женщин было больше, чем четыре, как он подумал вначале. Значения это для него никакого не имело, и отметил он этот нюанс для себя чисто автоматически, по старой привычке, которая выработалась у него за время войны.

Переговорив, женщины двинулись дальше, но при этом разделились на две группы, одна из которых забрала с собой Зубова и свернула налево, а вторая продолжила путь далее прямо. Глеб заволновался, не понимая, для чего женщины решили разделить их, и остановился, пройдя несколько шагов.

— Дальше я не пойду, — заявил он, намеренно говоря по-русски. — Вот не пойду, и все тут! Пока не объясните, куда вы уводите моего товарища.

— Не переживай за него, — сказала подошедшая к нему та, что говорила по-русски.

На этот раз она не скрывала своего лица, а, наоборот, подошла к Глебу так близко, что он смог хорошо рассмотреть ее в начинавшем рассеиваться ночном сумраке. Это была молодая, высокая, когда-то черноволосая, но теперь сильно поседевшая темноглазая женщина, черты лица которой выдавали в ней еврейское происхождение. Ее можно было бы назвать привлекательной, если бы не безобразный неровный шрам, который шел от самой середины лба и, пересекая внешний уголок глаза, проходил через всю правую щеку.

— С ним ничего плохого не случится, — сказала женщина, пристально вглядываясь в глаза Шубину. — Не случится, — повторила она, — если он не надумает бежать или напасть на кого-нибудь из женщин.

Она развернулась и, больше не говоря ни слова, пошла вперед. Глеб постоял несколько секунд и, не дожидаясь, когда его снова подтолкнут в спину, пошел за ней.

Через полчаса, когда уже почти рассвело, они подошли к развалинам какого-то скита или, может быть, древнего храма. Глеб не очень разбирался в таких вещах, да ему сейчас было и все равно: скит так скит, храм так храм. Какая разница? Его больше беспокоила судьба Зубова, чем какая-то куча камней.

Женщина громко свистнула, и через минуту из развалин вышел молодой мужчина. Пристально, но без каких-то особых эмоций он посмотрел на Шубина и спросил у женщины, подошедшей к нему:

— Кого привели, Гала?

— Говорит, что русский. Говорит, что разведчик.

Мужчина снова посмотрел на Глеба, но на этот раз уже с нескрываемым удивлением.

— Откуда тут взяться русским разведчикам? Еще что он говорит?

Шубину надоел этот спектакль. Его стало раздражать, что разговор о нем идет так, словно бы его самого тут нет или он сам не может ответить на вопросы, которые задаются женщине, и он сказал на русском, не утруждая себя говорить по-польски:

— Мы с моим товарищем были отправлены из Опатува в Кельце, чтобы через местное подполье связаться с отрядом или несколькими отрядами партизан, которые, как мы знаем, скрываются в Светокшиских горах. С отрядами из Батальонов хлопских…

— Хватит! — сердито сказал мужчина, останавливая речь Шубина, и посмотрел на женщину.

— Он не говорит по-польски? — спросил он ее.

— Говорит, — усмехнулась она. — Еще как.

— Мне нужен Миколай Возняк, — переходя на польский, сказал Шубин.

Мужчина хмуро смотрел на него и молчал. Вместо него вопрос Глебу задала женщина со шрамом.

— Почему мы должны тебе верить? Откуда мы знаем, кто ты есть на самом деле? У тебя, кроме того, что ты говоришь по-русски, есть какие-то доказательства, что ты и твой товарищ из русской разведки? Есть какие-то документы?

Так как она заговорила с ним по-польски, а не по-русски, Глеб также ответил ей на польском языке:

— Кто же, идя в разведку, берет с собой документы? — улыбнулся он. — Единственный мой документ — это выписанный на имя Петра Малецкого аусвайс. Документ подлинный и позаимствован у самого Петра. У моего товарища — лейтенанта Зубова — вы при обыске можете найти документы сына Малецкого — Влодзимежа.

— Вы что же, даже не обыскали их? — сердито посмотрел мужчина на молодую женщину, которую он назвал Гала.

— Нет, — ничуть не смущаясь тем, что не сделала то, что должна была сделать в первую очередь, когда брала Шубина и Зубова в плен, ответила та. — Они сложили оружие по первому же требованию и не оказывали сопротивления. Отдали даже пистолет и нож, которые у них с собой были. Сдались добровольно. Необходимости в обыске не было. А установление личности я отложила до прибытия в лагерь. Возможно, они не врут…

— Это не тебе решать, а командиру, — прервал ее мужчина. Он помолчал, раздумывая, как поступить, потом махнул рукой в сторону и сказал: — Ведите его в лагерь. Доложишь Миколаю лично. Он разберется, что это за русские разведчики.

— Идем, — сказала Гала Шубину и пошла вперед.

Оглянувшись, Глеб не увидел позади себя больше никого из женщин, которые сопровождали его. Он шагнул вперед и под пристальным и недоверчивым взглядом мужчины направился следом за женщиной.

Петлявшая среди деревьев тропинка, по которой они шли, внезапно резко свернула и вывела их к хорошо замаскированному партизанскому лагерю. То тут, то там попадались срубы землянок. В самой горе, в сланцевой ее породе, были вырыты в прямом смысле норы, ведущие под землю и в саму гору. Чуть выше, там, где был виден каменистый уступ, Глеб рассмотрел вход в пещеру, возле которой стояли двое часовых. Когда вошли в лагерь, Гала, шедшая до этого впереди Шубина, остановилась и, пропустив его, пошла за ним, изредка направляя его короткими командами.

— Стой тут, — наконец приказала она, когда они дошли до одной из землянок. — Миколай! — крикнула она, подойдя к землянке ближе.

Дверь со скрипом отворилась, и к ним вышел коренастый поляк лет сорока с лысеющей головой и хмурым лицом. Он молча посмотрел сначала на Шубина, а потом на Галу.

— Задержали двоих неподалеку от креста, — сказала женщина. — Одного отвели к Дудке. Привести?

— Пока не надо, — ответил Возняк и снова посмотрел на Шубина, но спрашивать у него ничего не стал.

— Говорят, что они русские разведчики, — продолжила докладывать Гала.

— Я тоже могу сказать, что я папа римский. Так что с того? — не меняя интонации, заявил Возняк и снова замолчал. Постоял и, развернувшись, пошел обратно в землянку, бросив на ходу: — Входите.

— Иди, — пропустила Шубина Гала и вошла следом за ним.

В помещении было сыро и пахло плесенью. Свет проникал в землянку только через одно оконце, вырубленное почти под самым потолком. Впрочем, потолок нависал так низко, что Глеб со своим высоким ростом практически касался его головой.

— Садись, — кивнул Возняк в сторону чурбака, стоявшего у одной из стен.

Глебу не пришлось говорить дважды: он сел и с большим облегчением вытянул ноги. Сапоги, которые ему выдали к его костюму крестьянина, оказались ему малы и нещадно натерли мозоли на пятках. Раньше, когда он практически не ходил пешком, а все время передвигался на телеге (короткий путь по подземному тоннелю в городе был не в счет), обувь не доставляла ему таких неудобств. Но многочасовой поход по горе и ее каменистым тропам внес коррективы и натер ноги, как подозревал Глеб, до крови.

К его удивлению, Возняк заметил, с каким облегчением Глеб сел, и с усмешкой в голосе сказал:

— Можешь разуться. Сапоги тебе вряд ли понадобятся, если мы выясним, что ты лгун и шпион. Ну а если нет… Если, — повторил он, акцентируя внимание на слове «если». — То мы найдем тебе другую обувь.

Глеб с облегчением последовал его совету и скинул сапоги.

— Мне идти? — спросила Гала, которая так и осталась стоять у дверей.

— Останься, — коротко ответил Миколай и снова обратился к Шубину: — Так ты утверждаешь, что ты русский разведчик. Тогда назови свое звание, часть, имя и фамилию.

Шубин ответил на все его вопросы сначала на русском языке, а затем по-польски и добавил, достав из-за пазухи документы Петра Малецкого:

— Это документы человека, который провез нас из Опатува до Бодзентына. Потом мы самостоятельно по этим документам добрались до Кельце. Мне нечего скрывать. Мы вышли вчера вечером из города вместе с человеком из местной подпольной организации Шимоном. Вы такого знаете?

Возняк посмотрел на Галу, но ничего ей не сказал и спросил у Шубина:

— Еще кого ты знаешь?

Глеб понял, что его спрашивают о подпольщиках, и перечислил всех, с кем общался вчера в городе, потом честно рассказал о тех событиях, которые предшествовали знакомству с Оскаром и остальными, и добавил:

— Шимон ранен, и ему нужна помощь. Срочная помощь.

Как мог, он подробно описал место, где они с Зубовым оставили мужчину, и попросил послать туда людей, чтобы они нашли раненого и принесли его в отряд.

— Правда, я не знаю, успеете ли… Он потерял много крови. Не знаю, сможете ли вы ему помочь, — засомневался Глеб. — Есть ли в вашем отряде врач, который смог бы…

Ему не дали договорить.

— Гала, иди и скажи Вацлаву, чтобы взял еще двоих и проверил слова этого человека, — приказал Возняк женщине, и она сразу вышла из землянки.

Вместо Галы в землянку тотчас же вошел какой-то парень с карабином и встал у дверей.

— Мы проверим, — бросил Миколай Шубину и пошел к дверям. — Присмотри за ним, — сказал он парню. — Если вздумает бежать или еще что выкинет, стреляй не раздумывая.

Он ушел, оставив Глеба сидеть под присмотром молодого поляка.

Опершись о бревенчатую стену землянки, Глеб расслабился и, прикрыв глаза, принялся размышлять. Ситуация, в которую он попал с Зубовым, была не совсем привычной для него. Он не один раз ходил на такие задания, где надо было наладить связь командования с партизанами или с подпольщиками. Но все эти задания выполнялись на территории Советского Союза, и Шубин не встречал такого откровенного недоверия ни со стороны партизан, ни со стороны руководства подполья, как это случилось на этот раз.

«Чужая страна — она и есть чужая, — думал он. — Свои законы, свои порядки, свое отношение к людям. С одной стороны, этих поляков можно понять. Кругом них сплошь враги. Будь то немецкие оккупанты или предатели из Свентокшиской бригады, а все едино — враги. А кроме немцев и поляков наверняка есть и другие националисты, которые хотят уничтожить тех, кто хочет освободить польскую землю от фашистов, а заодно и от богатых панов, которые наживаются на простых рабочих и крестьянах».

У дверей что-то стукнуло, и Глеб, открыв глаза, посмотрел в ту сторону, откуда раздался стук. Но увидев, что никто не вошел, а просто парень сел на пороге, при этом задев карабином бревно притолоки, Шубин снова прикрыл веки и продолжил размышлять.

Но, с другой стороны, не доверять его словам у Возняка не было никаких оснований — так думал Шубин. Наверняка партизаны знают, что советские войска стоят в Опатуве и в других городах на этой стороне Вислы, и вероятность того, что наше командование попробует наладить с ними связь, довольно высока… Мы проверим, сказал Возняк. Что ж, наверное, он прав. Разве сам Шубин на его месте и при подобных же обстоятельствах поступил не так? Наверняка так же. Так чего же он ожидал от других? Пусть проверяет…

Время текло медленно. Мысли Глеба перескакивали с одной темы на другую. Он думал то о Шимоне, то о Зубове, то вспоминал подробности разговоров с Оскаром, то снова возвращался к ситуации, в которой они с лейтенантом оказались.

Наконец дверь открылась, и в землянку вошел не Возняк, как того ожидал Глеб, а Гала. Она наклонилась и что-то шепнула на ухо охранявшему Шубина парню. Тот кивнул и вышел, оставив ее наедине с Глебом. Оружия у женщины при себе не было, но она, ничуть не смущаясь этим, подошла совсем близко к Глебу и, сев рядом с ним на другой чурбачок, сказала:

— Не знаю почему, но я верю, что ты не свентокшист, отправленный фашистами в горы, чтобы найти наш отряд, чтобы втереться к нам в доверие и затем сдать нас гестаповцам.

— Так думает Возняк? — спокойно поинтересовался Глеб. — Он думает, что мы шпионы и предатели?

— Многие так думают, — не отвечая прямо на его вопрос, ответила Гала. — Их можно понять. Фашисты чувствуют, что скоро им придется убираться вон с польской земли, и стараются не оставлять в живых никого, кто может сочувствовать советской власти и в будущем построить в Польше справедливое государство.

— Ты веришь, но не можешь убедить их в обратном. — Шубин посмотрел на женщину, но продолжать свою мысль не стал.

— Не могу, — согласилась Гала, а потом неожиданно для Глеба спросила у него: — Как ты думаешь, сколько мне лет?

Глеб пристально посмотрел на нее и ответил:

— Если не брать в расчет седые волосы, то около тридцати пяти. Я так думаю.

— Мне двадцать три, — ответила женщина. — Я родилась в Ростове, но училась в Киеве, когда началась война. До войны меня звали Галина Сартисон. Теперь я просто Гала.

Глеб думал, что она сейчас начнет рассказывать ему, как она попала в Польшу, в партизанский отряд Миколая Возняка, но она не стала этого делать, а просто сидела рядом с ним, опустив голову и задумчиво кусая нижнюю губу. Просить ее рассказать что-то о себе Глеб не стал. Наверняка ее путь в отряд не был героическим или легким, судя по ее седым волосам и глубокому, полному боли от перенесенных страданий взгляду темных, почти черных глаз.

Так они и сидели рядом какое-то время, пока дверь снова не отворилась и не вошел Зубов в сопровождении Возняка и еще одного партизана.

— Ты чего? — спросил Миколай Галину, которая встала, едва вошли мужчины.

— Поговорили, — коротко ответила она и отошла от Шубина. — Они вернулись? — спросила она.

Глеб понял, что она спрашивает об отправленных искать Шимона, и, ожидая ответа, в волнении посмотрел на командира отряда.

— Иди, сядь к нему, — вместо ответа Возняк повернулся к Зубову.

Анатолий спокойно прошел и сел рядом с Шубиным, потом сказал ему, кивком указывая на вошедшего с ним и Миколаем мужчину:

— Это зять старика Филипа — Бартош.

— Говорить будете, когда вас спросят, — бросил на них сердитый взгляд партизан, которого Зубов назвал Бартошем.

Гала подошла к командиру отряда и стала ему что-то тихо и убедительно говорить, но Возняк хотя и выслушал ее, но махнул рукой и сказал так, чтобы его слышали и оба разведчика:

— Нет, я не могу рисковать. Послушай, — Миколай посмотрел на Глеба, — мы допросили того, кто называет себя лейтенантом Зубовым. Он рассказал нам все то же, что и ты. Но вы ведь могли сговориться, не так ли? И потом — вас могли проинструктировать в гестапо, что вам следует говорить. Поэтому я не беру ваши рассказы в расчет. Я доверяю только фактам, а они говорят мне, что вы можете врать.

— Какие еще факты? — возмутился Зубов. — Мы ведь и по-русски вот с ней говорили, и все оружие, которое у нас с собой было, вам отдали… Вы когда-нибудь видели таких гестаповских шпионов?

Глеб дернул Анатолия за рукав, и тот замолчал, предварительно тихо выругавшись.

— Я не отрицаю, что вы русские, — ответил ему Возняк. — Но и среди русских есть предатели, которые согласились служить фашистам. Вас могли взять в плен, а потом завербовать в полицаи или в диверсанты.

Миколай замолчал и посмотрел на Галину. Та кивнула и, обращаясь к Шубину и Зубову на русском, сказала:

— Недалеко от Кельце есть, вернее, был до недавнего времени, лагерь русских военнопленных. Наш командир имеет в виду, что вы вполне могли быть завербованы немцами, находясь в этом лагере. Сейчас всех, кто там был, вернее, кто еще оставался в живых, расстреляли. Но вы…

Она не договорила, потому что Зубов встал со своего места и перебил ее.

— Этого мы не знали, — заявил он и, посмотрев на Шубина, спросил: — Глеб, Оскар что-то рассказывал тебе об этом лагере?

Глеб только головой покачал.

— Вот это и странно, — кивнул Возняк. — Если вы из советской разведки, то он обязательно должен был вам рассказать о ваших соотечественниках, которых немцы несколько лет держали в лагере, а потом расстреляли, — все больше выходя из себя, заявил он.

— Совсем не обязательно… — попытался было возразить Зубов, но Миколай так посмотрел на него, что Толик замолчал.

— Вернулись люди, которые ходили искать Шимона, — немного помолчав, продолжил говорить Возняк. — Они нашли его там, где вы и сказали. Но… — Командир партизан поднял руку, останавливая Зубова, который открыл уже рот, чтобы что-то сказать. — Его нашли мертвым, и он не может подтвердить, что вы те, за кого себя выдаете. Зато мои люди нашли рядом с ним, а вернее, на нем, три шинели, принадлежащие полицаям. А потом, чуть позже, были найдены три тела…

При этих словах Зубов снова не вытерпел и проворчал:

— Так разве это не доказывает тот факт…

— Для меня — нет! — повысил голос Возняк. — Может быть, все люди Оскара, которых вы перечислили, были разоблачены. Оттуда вы всех и знаете. Может, портного Ковальского под пытками заставили назвать имена некоторых подпольщиков. Схватив Шимона, его использовали для прикрытия, чтобы обеспечить вам… как это называется… — защелкал Миколай пальцами, припоминая нужное слово.

— Алиби, — подсказал ему Шубин.

— Да, алиби, — кивнул Возняк. — Вы силой заставили его пойти с вами на гору, там убили его, а заодно и нескольких полицаев…

— Чушь, — проворчал Зубов. — Для чего нам было убивать полицаев?

— Чтобы показать потом их тела нам как доказательство, что вы не имеете никакого отношения к гестапо, — ответил Возняк.

— В умении логически мыслить вам не откажешь, — невесело заметил Шубин. — То, о чем вы сейчас говорите, только ваши догадки. Причем бездоказательные. Отправьте своих людей в город к Оскару, и он вам подтвердит, что мы не обманываем вас.

— Ага, чтобы там моих людей ждали гестаповцы и схватили их. Нет уж, — Миколай хлопнул себя ладонями по коленям и встал. — Мне проще вас сразу расстрелять и все уладить на месте. Если вы от советского командования, как вы говорите, то у вас должно быть к нам письмо или какое-то другое доказательство принадлежности к советским войскам. Какие-то документы, военный билет или еще что-то.

— По инструкции не положено, — проворчал Зубов себе под нос.

— Что? — не понял Возняк.

— Не положено, говорю, когда идешь в разведку в тыл врага, брать с собой документы, — уже громче ответил Анатолий.

Миколай нахмурился и, опустив голову, задумался. Потом поманил к себе Галину, отошел с ней в дальний угол и стал с ней о чем-то шептаться. Девушка кивала и что-то отвечала, но Глеб, как ни прислушивался, не мог разобрать, о чем они говорят. Наконец Возняк принял какое-то решение и сказал:

— Я решил пока не торопиться вас расстреливать. Скажите спасибо Гале. Она предложила испытать вас в деле. Потому как если вы и вправду пришли к нам от Советов, то было бы большой ошибкой вас расстрелять.

— Ну, это же другой разговор, — улыбнулся Зубов. Он разжал руку, и на его ладони блеснула монетка. — Орел или решка? — подмигнул он Шубину.

— Что это у тебя? — снова насторожился Возняк.

— Просто злотый, — ответил Анатолий и, подкинув монету, тут же ловко поймал ее, раскрыл руку и провозгласил: — Решка. Как я и загадывал, когда решал, расстреляют нас или нет. Можете проверять нас сколько угодно.

Миколай покачал головой, но скорее недоуменно, чем с осуждением, и спросил, обращаясь к Шубину:

— Ваш лейтенант всегда такой… Такой веселый?

— Всегда, — ответил Глеб и наклонился, собираясь надеть сапоги.

— Погоди, не обувайся, — остановила его Галина и попросила Бартоша, который все это время молча стоял у дверей, прислонившись к косяку: — Ты можешь достать капитану Шубину другую обувь? Какой у вас размер? — снова посмотрела она на Глеба.

Глеб назвал размер, и Бартош, ничего не спрашивая и не уточняя, вышел за двери.

— Что нам надо делать? — спросил Зубов и встал.

Возняк вместо ответа посмотрел на девушку.

— Надо бы их накормить для начала, — ответила Галя на его вопросительный взгляд. — Принести сюда или отвести их на кухню?

— Лучше неси сюда, — ответил Возняк. — Чем меньше они увидят, тем лучше и для нас, и для них. Пока — лучше, а там — посмотрим.

Вышла и Галина, а Миколай, подойдя к Зубову, попросил:

— Покажи злотый.

Толик раскрыл ладонь и показал монетку.

— Откуда она у тебя? Сейчас такие серебряные злотые не в ходу. Если они у кого-то и есть, то только у предателей Польши или у бывших панов. Да и то припрятанные где-нибудь в укромных местах до поры до времени, — добавил он, помолчав.

— Мне его дала одна молодая и весьма симпатичная панночка восьми лет, — ответил Зубов и добавил: — На удачу.

— Ну-ну, — усмехнулся Возняк. — Посмотрим, как она тебе поможет, эта монетка…

Он отошел и сел на широкую деревянную скамью, что стояла у противоположной стены. Наступило тягостное для Шубина молчание. Командир польского партизанского отряда ничего у них не спрашивал, Зубов тоже молчал, улыбаясь каким-то своим светлым мыслям, а самому Глебу не хотелось ничего сейчас спрашивать. Не потому, что ему было безразлично, как их будут проверять, а потому, что чувствовал: начни он задавать Возняку вопросы, ответа на них пока все равно не получит. Он уже понял, что Миколай не из тех командиров, которые много говорят, но мало делают. Молчаливость и суровость поляка даже импонировала Шубину, который и сам не был разговорчивым, а если когда и открывал рот, то всегда говорил только по делу.

Вскоре вернулась Галина и принесла в корзинке половину каравая, немного вяленого мяса и ягодный взвар в бутылке. Поставила корзину у ног Шубина.

— Ешьте, — сказала она. — До вечера другой еды не будет. Да и то если обратно вернемся.

Зубов, который никогда не страдал от потери аппетита, в какой бы ситуации он ни находился, сразу же принялся за трапезу, Глеб еще какое-то время сидел задумчивый, а потом нехотя тоже принялся за еду.

Вернулся Бартош и принес не сапоги, а башмаки.

— Примерь. Другого ничего не нашел, — сказал он, протягивая их Шубину.

Тот обулся и, встав, немного потоптался на месте, прислушиваясь к ощущениям.

— Вроде нормально, — наконец сказал он. — Посмотрим, как будет, когда придется куда-нибудь идти. На какое-нибудь далекое расстояние…

Бартош, соглашаясь, кивнул, отошел к дверям, помолчал, потом спросил:

— Как там старый Филип?

Ему ответил Зубов:

— Он — молодец. Отстреливает фрицев как кроликов. Он рассказал нам свою историю. Рассказал и о том, что твою жену угнали в Германию, — после некоторого молчания добавил Анатолий.

— Интересно, как он тебе рассказал? — недоверчиво и настороженно взглянув на него, спросил Бартош.

— Ну, это я только так выразился, что рассказал, — смутился Зубов. — Вообще-то это Ян рассказывал его историю, но в присутствии самого Филипа. А потом он мне еще в книжке своей писал. У него книжечка всегда с собой в кармане. Он туда записывает, сколько он фашистов застрелил из своего карабина. И иногда пишет в ней, если вопрос какой-то у него возникает или он сам что-то важное сказать хочет, — стал объяснять Толик.

Бартош кивнул и, явно удовлетворившись таким объяснением, больше ничего не стал спрашивать. Галина о чем-то снова шепталась с Возняком. Глеб ждал, когда они обратятся к ним и наконец-то скажут, куда им с Зубовым предстоит идти и что делать.

Но объяснений им никто давать не торопился. Галина снова вышла, а за ней последовал и Возняк. Бартош остался их караулить. И снова время потекло для Глеба медленно и тягуче, как обычно и случалось, когда приходилось чего-то ждать. Зубов же, в отличие от Шубина, не унывал и пребывал в хорошем настроении. А когда он был в хорошем настроении, его тянуло с кем-нибудь или поговорить, или затеять игру. Вот и теперь он, повернувшись к поляку, спросил:

— Ты в орлянку играть умеешь?

— Ну, — коротко ответил тот и вопросительно уставился на Толика.

— А давай сыграем, — подкинул он свой злотый на ладони. — Скучно ведь так просто сидеть и ничего не делать. Давай, а?

— У меня нет денег, — ответил Бартош. — А просто так играть неинтересно.

— Неинтересно, — согласился Зубов. — Давай тогда на твой кунтуш сыграем. Он у тебя с меховой подкладкой, не чета моей свитке, — предложил Зубов скорее для того, чтобы хоть что-то предложить для игры.

— Не пойдет, — покачал головой Бартош. — Не равная замена получается. Если я выиграю, то зачем мне твоя свитка?

— Так ты еще сначала выиграй у меня, — самоуверенно заявил Толик. — А если вдруг выиграешь, то я тебе, потом, когда мы освободим Кельце, свой зимний полушубок отдам, — предложил Зубов: он вообще-то не ожидал, что поляк вообще согласится с ним на что-то играть. — Давай до трех раз, и все. Кто выиграет три раза, тот и победитель.

Бартош немного подумал и, согласившись, подошел к Зубову. Загадали каждый свою сторону, Зубов первым бросил монетку и — проиграл.

— Моя очередь бросать, — протянул широкую ладонь Бартош.

Снова бросили злотый, и на этот раз выиграл Зубов. Глеб не вмешивался в эту забаву, но с интересом наблюдал за игрой со стороны. Он не воспринимал такое развлечение Зубова всерьез, наперед зная, чем все закончится: Толик выиграет и благородно откажется от своего выигрыша. Для Зубова главным в таких развлечениях был не приз за победу, а сам процесс игры. Любил Зубов нервы пощекотать и себе, и противнику — уж такая у него была натура. Именно ощущение, а не победа приносили ему истинное удовлетворение и удовольствие.

— Ну, теперь решающий третий… — Толик выдохнул, поднес монетку к губам, поцеловал ее. — Ну, родная, не подведи, — сказал он, но подкинуть не успел.

В землянку вошел Возняк, с некоторым подозрением покосился на Зубова и Бартоша и сказал:

— Идемте.

— Потом обязательно доиграем, — шепнул Зубов Бартошу.

Отражения большого энтузиазма на лице поляка Глеб не увидел, но он, соглашаясь, кивнул в ответ.

На улице, возле землянки, их ожидали несколько человек. Кроме Гали были еще трое мужчин разного возраста и три девушки, одетые в мужскую одежду. Все шестеро с любопытством и с некоторой настороженностью смотрели на Зубова и Шубина.

«Видимо, им сказали, кто мы, — подумал Глеб. — Или за кого себя выдаем, как думает их командир. Оттого они и не знают, как на нас смотреть — то ли с интересом, то ли с ненавистью».

— Пойдете вместе с ними в гмину Домброва, — сказал Возняк, обращаясь к Шубину. — На рассвете в отряд пришел человек из села и рассказал, что ночью в Домброву пришел отряд из Свентокшиской бригады. Человек двадцать. Надо с ним разобраться. Чем больше этих предателей Польши мы убьем сейчас, тем меньше у нас будет работы потом, когда советские войска освободят Кельце и все воеводство. Старшим в отряде назначаю Галу, ее помощником и заместителем — Бартоша. Они не один раз были в том районе и отлично знают его.

Он помолчал, по всей видимости ожидая от Глеба или Зубова вопросов. Но вопросов не последовало, и тогда Возняк обратился к Галине:

— Все, что надо знать, ты знаешь. Смотрите в оба. Если все будет в порядке и первая часть задания будет выполнена, дашь мне знать. Пошлешь… — он взглядом окинул стоявших перед ним бойцов Сопротивления и договорил: — Пошлешь ко мне Рубика. Анджей у нас самый быстрый.

— Быстрый, если не мертвый, — с усмешкой прокомментировал слова командира сам Анджей — парень лет двадцати, а то и младше.

— Все там когда-нибудь будем, — философски заметил Возняк. — Если ближе к вечеру никто от тебя, — он прямо и жестко посмотрел на Галину, — не придет, мы все равно доделаем задуманное до конца.

Что именно будет доделано, командир пояснять не стал, и Глеб понял, что пока они с Зубовым не докажут, что они из советской разведки, а не гестаповские шпионы, им никто ничего объяснять не будет. Наоборот, будут бдительно следить за каждым их жестом или движением.

— А оружие-то нам дадут? — поинтересовался нетерпеливый Зубов.

— Не торопись, парень, а то падать будет больно, — усмехнулся Анджей Рубик.

Зубов только улыбнулся, но отвечать на ехидное высказывание не стал. На его вопрос ответила Галина.

— Оружие будете себе сами в бою добывать, — сказала она и тут же с некоторым извинением в голосе добавила: — Так было решено командиром, а у нас его приказы не оспариваются.

— Понятно, — кивнул Шубин и тоже не стал ничего больше говорить.

В самом деле — зачем тратить слова, когда от тебя ждут действий, а не слов? Толик, поняв настроение друга, тоже промолчал. В принципе, и возразить-то на такое решение Возняка было нечего. Все правильно он говорил. На его месте и сам Зубов, и Шубин поступили бы точно так же.

— Ну, а раз понятно, то ступайте, — махнул рукой командир отряда Батальона хлопских и ушел в землянку.

А небольшой отряд из восьми вооруженных поляков и двух безоружных советских разведчиков отправился выполнять боевое задание. Уходили в неизвестность, не зная, все ли вернутся обратно. Словом, как оно и бывает на войне.

«Все как и всегда. Как и обычно, — думал Глеб, шагая следом за Галиной. — Уходим и не знаем, что кому выпадет — орел или решка».

Спускаться с горы всегда легче и быстрее, чем подниматься на нее. Глебу показалось, что не прошло и часу, как их небольшой отряд уже вышел к подножию Лысицы и, подойдя к речушке, пошел вдоль ее русла.

— Как ноги? — на ходу спросила Галина, полуобернувшись к Шубину. — Ботинки впору оказались?

— Терпимо, — ответил Глеб, хотя немного и покривил душой.

Поначалу идти было и вправду легко. Но потом натертые старыми сапогами мозоли стали давать о себе знать тягучей, ноющей болью. Ботинки же хотя и были впору, но, видать, еще не разношены. Видимо, по интонации голоса Галина поняла, что Шубин скрывает от нее истинное положение вещей, и остановилась.

— Лучше сразу скажи правду, — посмотрела она Глебу прямо в глаза. Потом спросила Бартоша: — Ты что за ботинки ему принес?

— Свои, — честно ответил поляк. — Я их перед самой войной в Кельце на ярмарке купил. Пару раз только на большие праздники и успел обуть. Потом праздники кончились, — усмехнулся он. — Мне их жена Марынка в мешок вместе с другой одеждой зачем-то сунула, когда я из дому в горы уходил. — Он помолчал, потом задумчиво добавил: — А через неделю ее и детей забрали. Надо было мне их с собой тогда забрать. Так кто же знал…

Он отвернулся и отошел в сторону. Галина некоторое время смотрела на него, потом отвела глаза и сказала:

— Да, никто ничего не знал…

Снова пошли и теперь уже не останавливались, пока не вышли к окраине леса. Сквозь деревья стали видны первые дома гмины.

— Гала, надо бы сходить в село и узнать, где нам искать этих псов, — заметил Бартош. — Давай схожу, — предложил он.

— Не ты, — покачала головой Галина. — Пускай Виктор идет. У него младший брат в Свентокшиском батальоне. Если что, он может на него сослаться, что, мол, ищет брата. Виктор! — подозвала она к себе средних лет мужчину с белесыми волосами и такими же белесыми вислыми усами. — Оставь автомат и иди в гмину. Узнай, что там и как, и возвращайся. Только не задерживайся. Если через полчаса не придешь…

— Вернусь, — перебил ее мужчина и, протянув молодому Анджею свой автомат, спокойно и неторопливо направился к крайнему дому.

— Он вернется, — глядя ему в спину, сказал пожилой поляк, которого все звали Матеуш. — Он всегда возвращается. Ни одного ранения, ни царапинки, ни ранки за все это время он не получил. Словно заговорили его. Еще до войны у нас в гмине говорили, что Виктор Чечко, мол, на ведьме женился. Может, она его и заговорила…

— А ты и поверил, — усмехнулся Анджей. — Все это бабьи сказки. Эти женщины что только не выдумают, чтобы мужика возле себя удержать! — При этих словах он покосился на одну из девушек (самую симпатичную из троих) и добавил: — Только вот я не верю этим россказням. Виктор просто везунчик, вот и все объяснение.

— А ты, Рубик, тоже у нас везунчик — рассмеялась другая девушка, которую, как уже знал Шубин, звали Зофья. — У тебя тоже ранений ни разу не было. Видать, Юлька тебя тоже заговорила, — подмигнула она парню.

— Тихо вы, — прицыкнула на них Галина. — Расшумелись, как тетки на базаре.

— Не мало ли нас на двадцать-то человек свентокшистов? — запоздало задал вопрос Матеуш.

Бартош, не поворачиваясь к нему и пристально вглядываясь в сторону села, ответил:

— Можно подумать, Мати, что ты в первый раз на такое задание идешь.

— Не в первый, — согласился пожилой поляк и, глянув в сторону Шубина и Зубова, добавил: — Так до сегодня мы только с проверенными людьми ходили, со своими товарищами, а тут ситуация другая.

— Не бойся, отец, — ответил ему Зубов. — Мы тоже свои и тоже не один раз на такие вот задания ходили.

— Ну-ну, — усмехнулся Матеуш, но отвечать Толику ничего не стал.

Минут через двадцать вернулся Виктор и рассказал:

— Обошел село со стороны садов и кладбища. Забежал к куму в хату. Она как раз самая крайняя к кладбищу. А в доме только кума с малыми детьми. Плачет, говорит, что всех мужчин и мальчиков от десяти лет в гмине на площадь согнали и в зернохранилище заперли. Грозятся сжечь всех, если никто в селе не скажет, как до партизан добраться. Говорят, что будут ждать ответа до вечера, а потом подпалят сарай. А еще кума говорит, что бандиты ждут прихода в гмину карательного отряда. К вечеру вроде как должны подойти эсэсовцы.

— Видимо, собираются идти на гору нас искать, — предположил Анджей.

— Понятно, что нас. Кого же еще? Мы ближе всего к Кельце. Отряд Ярузельского на Замчиско забрался, а она — восточнее, а значит, и дальше, — ответил ему Бартош. — Гала, надо бы нам поторопиться, как думаешь? — спросил он.

Галина молчала, видимо, обдумывая ситуацию. Шубин, видя, что она колеблется в принятии решения, сказал, обращаясь к ней по-русски:

— Если мне будет позволено, то я мог бы предложить план действий.

Девушка посмотрела на него и, взяв за рукав, отвела его в сторону.

— Говори, — позволила она.

— Насколько я понял из рассказа Виктора, сейчас в Домброве для партизан готовится ловушка. Я так думаю, что мужчин села специально согнали в одно место и выдвинули такие условия — или выдаете, где можно найти партизан, или мы вас всех сожжем. Очень, знаете ли, похоже на ловушку. Иначе зачем было бы свентокшистам ждать до вечера? Двадцать вооруженных людей запросто могут справиться и сами. Получается, что специально дали срок до вечера. Ждут, что партизаны придут освобождать людей, а тут-то их эсэсовцы и встретят…

— Мне пришла в голову та же мысль, — кивнула в знак согласия Галина. — Потому я и задумалась, что предпринять, чтобы не попасться на их хитрость и не подставить всех нас под удар.

— Ты хороший командир, коль так быстро разгадала хитрость врага, — улыбнулся Шубин, а Галина отвернулась, скрывая свое смущение. — Понимать замысел врага — это половина победы над ним, — продолжил Глеб. — Вторая половина зависит от того, как ты сам сможешь обмануть, а значит, и победить врага. Так?

— Так, — согласилась девушка.

— Это как игра в шахматы, — подсказал Зубов, который тихо подошел сзади и слушал разговор Галины с Глебом.

— Точно, — кивнул Шубин. — Толик знает толк в шахматах, можешь мне поверить.

— Хорошо. Что вы предлагаете? — Галина посмотрела прямо в глаза Шубину, и он увидел в ее глазах не только надежду на его помощь, но и решимость следовать его советам. — Только сразу хочу предупредить — времени у нас на все про все не так уж и много. К вечеру мне надо будет…

— Да-да, мы помним, — прервал ее Зубов. — Тебе надо будет отправить Анджея в отряд. Ваш командир задумал ночной поход, и ему надо знать, что путь в город со стороны Домбровы свободен.

Галина удивленно посмотрела на Зубова. Тот улыбнулся и, пожав плечами, сказал:

— Это очевидно.

Девушка перевела взгляд на Шубина, и тот стал объяснять ей, что им всем следует предпринять.

— Не следует с ходу и с криками «ура» врываться в село и пытаться освободить мужское население. Лучше для начала послать разведчиков. Пускай обойдут село вокруг и удостоверятся, что в окрестностях не стоят наготове те самые эсэсовцы, которых якобы ждут только к вечеру. Не хотелось бы получить пулю в спину, когда мы войдем в гмину.

— Хорошо. А если эсэсовцы все-таки будут ждать сигнала от свентокшистов, чтобы напасть на нас из засады? Что же — нам отказываться от операции и уходить? — спросила Галина.

— Я этого не говорил, — ответил Шубин. — Как будем действовать дальше, будет зависеть от результатов разведки. Не стоит торопиться. От результатов разведки зависит многое, в том числе и жизни людей. И партизан, и мирных жителей Домбровы.

— Согласна. — Галина повернулась и подозвала к себе Виктора и Мартыну, самую старшую из трех девушек. — Пойдете… — начала она говорить, но Шубин остановил ее.

— Погоди. Надо идти не в само село, а пройтись вокруг него. Поэтому лучше и быстрее всего это получится, если идти двумя группами. Например, я и Мартына, Виктор и Зубов. Мы с товарищем опытные разведчики, и мы…

— Нет, — решительно прервала его Галина. — Оба вы не пойдете. Не потому, что я вам не доверяю, — пояснила она. — Просто если об этом узнает Возняк… В общем, получится, что я нарушила его приказ, а у нас за это строго наказывают. Я не могу отпустить сразу обоих.

— Ну, хорошо, тогда пойду я, а Глеб пускай остается. Он у нас капитан и вообще — ценный кадр, — не давая ответить Шубину первому, заявил Зубов и повторил: — Пойду я, и точка. Без возражений.

— Может, монетку кинете? — с улыбкой поинтересовалась Галина.

— Не тот случай, — серьезно ответил Анатолий.

— Ладно, тогда ты иди с Виктором, а Мартына пойдет с Матеушем, — после нескольких секунд раздумий решила Галина и, подозвав к себе Матеуша, сказала: — Вашей задачей будет обойти гмину вокруг с двух сторон и определить, нет ли вокруг села немцев или полицаев. Действовать осторожно, себя не раскрывать. Если обнаружите засаду, сразу возвращайтесь.

— Оружие, я так понимаю, мне никто не даст, — вздохнул Зубов.

— Нет, — категорично ответила Галина. — Оружие, как и было сказано, вы должны будете добыть себе сами. Все, кто приходит к нам в отряд, так и делают. Все, выполняйте задание!

— Зубов, — окликнул Анатолия Шубин, когда лейтенант вместе с Виктором уже отошел от него на несколько шагов. Тот оглянулся. — Монетку не потеряй, — ответил на его взгляд Глеб.

Зубов понял его намек и показал жестом, которому научился у глухонемого Влодзимежа, что он все понял и все будет нормально.

Конечно, Глебу было о чем беспокоиться. В планы разведчиков не входили подобного рода испытания, которые им устроили в отряде Возняка. Глеб не ожидал, что им, отправленным от советского военного командования, не станут доверять те, кто боролся с врагом на оккупированных территориях Польши. Воспитанный на идее единства и братства всех угнетенных, независимо от национальности, он не понимал, почему ему не доверяют. Ведь он вместе со своими боевыми товарищами пришел помочь им, польским рабочим и крестьянам, освободить их землю от фашистов и угнетателей. А тут такое недоверие с их стороны.

— Галя, почему поляки не могут просто довериться нам с Зубовым? — спросил Глеб, когда отправленные в разведку скрылись среди деревьев и он остался с девушкой один на один. — Мы бы просто проводили представителей от отряда к нашим командирам, и все. В нашу задачу входит лишь наладить связь со всеми местными отрядами партизан и городским сопротивлением. Чтобы, когда начнется наступление нашей армии, они присоединились к нам и помогли гнать взашей оккупантов.

— Точно такой же вопрос когда-то задала себе и я, — немного помолчав, ответила Галина. — Даже меня Возняк проверял, прежде чем взять к себе в отряд. В том состоянии, в котором я находилась, когда они нашли и подобрали меня в лесу, проверять меня на предмет предательства было бы совсем уж глупо. Но, как я потом поняла, это была с их стороны никакая не глупость, а жизненная необходимость.

Она замолчала и, оглядевшись по сторонам, проверила, чем заняты остальные партизаны. Потом села на поваленный ствол дерева и продолжила говорить:

— Меня и еще с сотню девушек и женщин из тех, кто ехал со мной из Киева в одном поезде, высадили на станции в Кельце и выстроили прямо на платформе. Стали смотреть, нет ли среди нас евреек или похожих на них внешне. Женщин еврейской национальности и всех, кто не был похож на славян, должны были пересадить в другой поезд и отправить в лагерь. Мы уже тогда слышали, что у немцев есть специальные лагеря, в которых они уничтожают евреев сотнями и даже тысячами. Я не сказала, что, когда немцы заняли Киев, специально обрила себе голову наголо, чтобы мои черные волосы не дали повода расправиться со мной прямо на месте. Так вот, обрила… Меня сначала даже приняли за мальчика и отсортировали к мужчинам, — усмехнулась она.

Шубин недоуменно покосился в сторону большой груди девушки, и она, заметив этот взгляд, пояснила:

— Я перетянула грудь куском ткани. Я в то время не была так худа, как сейчас, поэтому они и подумали, что я — мальчишка-подросток. Но потом, когда волосы начали отрастать, а в душе, куда нас повели перед отправкой из Киева, выяснилось, что я девушка, а не парень, меня избили и перевели к женщинам.

Она снова замолчала, и Шубин не торопил ее. Он понимал, что такие вещи вспоминать, а уж тем более рассказывать кому-то чужому не так-то просто. Но он чувствовал, что для Галины пришло время выговориться. Наверняка она никогда не была так откровенна ни с кем из поляков в отряде. Что-то Глеб не заметил, чтобы даже среди девушек у Гали были подруги, с которыми ей можно было поделиться сокровенными мыслями и воспоминаниями.

— Меня и еще сорок женщин погнали к другому составу. По дороге, уж не знаю каким чудом, мне удалось незамеченной для охраны и собак нырнуть под один из военных эшелонов и пройти под ним в конец состава. Это было вечером, уже смеркалось. Мне повезло. Меня никто не хватился, и я, дождавшись темноты, попыталась выбраться за пределы сначала станции, а потом и города. И мне это удалось. Но я рано радовалась. Кто-то из крестьян гмины, в которой я думала найти ночлег или хоть какую-то еду, увидел меня и сдал полицаям.

И снова молчание.

«Как передышка у спортсмена перед тем, как нырнуть с вышки на глубину», — пришло в голову Шубина сравнение.

— Этот шрам достался мне на память. Но он — только один из множества подобных ему, которые останутся на моем теле до конца жизни. Еще больше таких шрамов останется внутри, в душе, и я не знаю, заживут ли они вообще когда-нибудь. В общем, мне повезло. Полицаи, уж не знаю по какой причине, не торопились убивать меня. Не спешили они и передавать меня в руки немцев. Я была для них игрушкой, с которой они могли делать все, что захотят. А когда эта игрушка сломалась, они просто взяли и выкинули ее. В какой-то из дней они подумали, что я умерла, и вывезли меня в лес. Наверное, думали, что меня съедят волки или медведь. Но мне снова повезло, меня нашел Миколай, который как раз возвращался с несколькими партизанами на базу после очередной акции. Так поляки называют свои боевые операции, — пояснила она.

— Да, я знаю, — ответил Глеб. — Но мне все-таки непонятно, почему они после произошедшего не сразу стали доверять тебе?

— Миколай потом мне все объяснил. — Галина поправила упавшую на лоб седую прядь. — Оказывается, фашисты уже пытались таким образом подкинуть партизанам своего провокатора. Они специально сильно избили одного поляка из добровольцев…

— Добровольцев? — удивленно посмотрел на Галину Шубин.

— Да, среди свентокшистов есть и такие. Они пойдут на многое, только бы нагадить Батальону хлопских и выслужиться перед немцами. Мы, а вернее, отряды Батальона, сражаемся за свою землю, а эти патриоты, как они себя называют, воюют за награду. Немцы обещают им земли, деньги и власть. Они и стараются. Этого человека тоже подобрали и принесли в отряд. Наши женщины ухаживали за ним, поставили на ноги. Он же в благодарность при первом же удобном случае сбежал и привел в лагерь фашистов. Был бой, и многих партизан тогда убили. Остатки отряда Возняка тогда ушли выше в горы. Люди прятались зимой в пещерах. Костры не жгли, чтобы не выдать себя. Патронов, чтобы воевать с немцами или добывать себе пропитание, тоже не было. В общем, если бы им не помог отряд Ярузельского, то все могло бы закончиться очень плохо.

— Понятно, — покивал Шубин. — Значит, после этого случая Возняк больше никому не доверяет. Доверяй, но проверяй — вот его девиз?

— Все так, — улыбнулась Галина. — Я рада, что ты это понимаешь.

— Теперь понимаю, когда ты мне все рассказала, — улыбнулся в ответ Глеб.

Первыми вернулись из разведки Зубов и Виктор.

— Обошли село с левой стороны и никаких фрицев не обнаружили, — доложил Зубов. — Но они вполне могут ожидать сигнала и с другой стороны. С той, что ближе к городу, куда ушли Матеуш и Мартына. Так мне даже представляется более логичным, — добавил он.

— Согласен, — отозвался Шубин. — Немцы вполне могли предполагать, что партизаны сначала проверят информацию, прежде чем войти в Домброву. И если они наткнутся на эсэсовцев, то, понятное дело, в ловушку, устроенную для них, не пойдут. Поэтому логично было бы оставить солдат с той стороны, с которой проверить было бы сложнее. То есть со стороны города. Сколько километров от Домбровы до окраин Кельце? — спросил он у Галины.

— Примерно с полкилометра или чуть больше, — не задумываясь ответила она.

— Совсем рядом. На мотоциклах и машинах до гмины доехать пять минут. Свентокшисты начнут бой и будут удерживать партизан до прихода подкрепления. На технике немцы легко и быстро смогут окружить село и не дать никому выйти из него живым, — разъяснил Шубин, и все с ним согласились.

Оставалось только дождаться возвращения второй группы разведчиков. Мартына вернулась одна.

— А где Матеуш? — Галина встревожилась не на шутку.

— С ним все нормально, — успокоила ее девушка. — Он остался наблюдать за свентокшистами. Я сейчас все расскажу. Мы дошли до самого конца села, когда увидели двух поляков в обычной одежде, которые спокойно сидели, о чем-то говорили и курили. Сначала мы подумали, что это обычные мужики из гмины. Думали, что они просто успели сбежать и спрятаться в лесу, когда всех мужчин сгоняли в сарай. Но слишком уж они спокойными выглядели. Тогда Матеуш подкрался ближе и увидел, что рядом с ними лежат автоматы и что-то вроде пистолета.

— Ракетница? — спросил Шубин.

— Да, Матеуш так мне потом и сказал. Сказал, что это такой специальный пистолет, чтобы ракеты запускать и сигнал подавать, — ответила Мартына. — Я-то сама никогда такую штуку не видела.

— Ты оказался прав, — удивленно посмотрела на Шубина Галина.

— Капитан Шубин у нас всегда оказывается прав, — широко улыбнулся Зубов. — Он у нас гений разведки.

— Никакой я не гений, — нахмурился Глеб. — Боевой опыт и умение логически выстраивать цепочки возможных вариантов развития событий — вот и вся моя гениальность.

После того как Зубов перевел его слова на польский язык, уже не только Галина посмотрела на Шубина с уважением. А Анджей заявил:

— Закончится война, обязательно пойду учиться дальше. Может быть, даже на военного.

— Потом Матеуш приказал мне возвращаться, а сам остался наблюдать за этими предателями, — закончила свой рассказ Мартына.

— Теперь нам надо решить, как действовать дальше. — На этот раз Галина посмотрела на Шубина так, словно это не она, а он был сейчас командиром их маленького отряда и именно он решал, что они будут делать дальше.

Впрочем, Шубин и не возражал против такого расклада, он сказал:

— Матеуш правильно сделал, что остался следить за этой парочкой. Потому что, прежде чем мы войдем в гмину, нам надо будет этих двоих тихо убрать с их поста. Скорее всего, им были даны указания выстрелить из ракетницы, как только они услышат, что в гмине завязался бой. Но мы с ними в бой вступать не будем. — Глеб обвел взглядом стоявших возле него партизан.

— Как же мы тогда людей освободим? — поинтересовался Виктор.

— Будем устранять тех вояк тихо, — ответил Шубин и, видя недоумение на лицах людей, пояснил: — Во всяком случае, постараемся сильно не шуметь, вступая с ними в перестрелку. Сейчас объясню подробнее. Первое — мы с Зубовым уберем тех двоих, что должны подавать сигнал. Заодно и оружием разживемся. Партизан, скорее всего, ожидают с какой угодно стороны, но только не со стороны города, откуда мы и войдем в село. Так?

— Это уж точно, — ответил за всех Бартош. — Но все-таки непонятно, как можно убрать без выстрелов двадцать вооруженных человек.

— А я и не говорил, что стрелять не будем, — ответил Глеб. — Когда я сказал, что надо постараться сильно не шуметь, я имел в виду, что не следует вступать в большой бой со свентокшистами. К нему-то они как раз и готовы. Но зато не готовы к тихой войне. Так как все мужчины, включая стариков и мальчишек, сейчас заперты в сарае, нам будет легко находить и уничтожать предателей поодиночке. Тут уж мы не ошибемся. Надо просто действовать быстро и самим стараться не подставляться под пули — вот и весь секрет. Партизаны вы или не партизаны? Внезапность, хитрость и натиск — вот каким должен быть ваш девиз. Или я не прав? — подбодрил он их улыбкой.

— Прав, прав, — ответили сразу несколько голосов.

— Ну, а раз так, то не мне вас учить, как вести бой с врагом, — подвел итоги Шубин.

— Опыт боев в городе и в селах у нас есть, что и говорить. Не одну акцию провели и сами, и совместно с отрядом Ярузельского, — сказала Галина. — Не будем терять времени. Мартына, веди нас к Матеушу.

Пошли цепочкой, стараясь не выходить на открытое место, где из крайних домов их могли бы заметить свентокшисты. А то, что они там были, сомневаться не приходилось. Все поляки, которые сейчас были рядом с Шубиным — и мужчины, и девушки, — отлично ходили по лесу. Сразу чувствовалось, что они научены передвигаться как тени — и не просто исходя из какого-то своего личного желания, а по жизненной необходимости. Они ходили тихо и настороженно, словно смертельная опасность поджидала их за каждым деревом и за каждым кустом.

«Так оно и есть, — подумал Глеб. — Опасность сейчас везде. Нигде на этой земле — ни в городе, ни в деревне, ни в лесу, ни в поле — сейчас нет места, куда человек мог бы спокойно пойти. Где бы он не боялся, что его схватят и поволокут на расправу. Или даже просто застрелят на месте и бросят, словно ненужную вещь, гнить под палящим солнцем, под дождями и снегами».

Мартына привела их к месту, где она оставила Матеуша, но того там не оказалось.

— Может, он решил сменить место наблюдения? — с беспокойством прошептала Галина и посмотрела на Шубина.

Тот пожал плечами и знаком показал ей, чтобы она молчала, а потом, подозвав к себе Мартыну и наклонившись к самому ее уху, спросил:

— Матеуш не мог уйти в гмину? У него нет там родственников?

Девушка покачала головой, и Глеб нахмурился. Ситуация ему не нравилась, но разбираться, куда подевался Матеуш, сейчас не было времени, да и возможности — тоже. Двое охранников, которые и вправду были одеты не в военную форму, а как обычные деревенские мужики, все еще сидели на прежнем месте (об этом сообщила Мартына) и что-то жевали, при этом весело, но негромко переговариваясь. По всему было видно: они и предположить не могли, что со стороны города им может угрожать какая-то опасность.

Глеб переглянулся с Зубовым и жестом показал, что пришло время действовать. Оставив остальных наблюдать за местностью во избежание неожиданностей, он с Анатолием стал неторопливо приближаться к свентокшистам со спины. И все бы прошло гладко, если бы не Матеуш. Поляк, оказывается, сидел в кустах совсем близко от беспечно болтавших охранников и слушал их разговор. Видимо, он не слышал, как к месту, где он стоял раньше, подошли другие партизаны, хотя до места его засады было совсем немного — едва ли сто метров. Он был так увлечен, слушая, о чем говорят свентокшисты, что не услышал, как к нему сзади подошел Зубов. А когда понял, что за его спиной кто-то стоит, то резко развернулся, все так же сидя на корточках, и при этом, не удержавшись, повалился на спину. Кусты громко затрещали. Зубов быстро упал прямо на Матеуша и зажал ему рот, предваряя вскрик или ругательства, которые готовы были слететь с губ оплошавшего партизана.

Оба они замерли, но треск веток под тяжестью тела Матеуша насторожил охранников. Смех и разговоры тут же прекратились. Оба они вскочили со своих мест и, схватив карабины, прицелились в ту сторону, откуда раздался шум.

— Эй, кто там прячется? Выходи, а то будем стрелять! — крикнул один из охранников.

Показывая невидимому врагу, что его слова не были шуткой, он громко щелкнул затвором карабина.

— Лежи тихо и не вздумай даже головы поднимать, а не то чтобы стрелять! — прошептал Зубов Матеушу. — Замри и не дыши, ты понял?

Он снял с себя шапку и, захватив с земли горсть прелых подмерзших листьев, посыпал ими голову. Потом, встав, поднял руки вверх и с глупой и испуганной улыбкой вышел навстречу двум полякам. Плачущим голосом проговорил, изображая дурачка:

— Дяденьки, не стреляйте, я есть хочу. Дайте хлебушка. Я три дня ничего не ел.

— Ты кто такой? — поинтересовался один из охранников. — А ну, стой где стоишь! — на всякий случай приказал он.

Зубов остановился, потоптался на месте и снова начал канючить, при этом осторожно, маленькими шажками подходя ближе к охранникам.

— Я из Бодзентына. В город ходил отца искать. Отец уже месяц как в город уехал и пропал там. Я так его и не нашел… Три дня искал!

— Парень, а документы у тебя есть? — подозрительно спросил его второй поляк.

— Есть, дяденьки, есть, — закивал Зубов и хотел было полезть за пазуху, но строгий окрик остановил его:

— Не балуй! Я сам посмотрю.

В его сторону направился один из поляков. Подошел и начал обыскивать Зубова, шарить по карманам свитки и за пазухой.

— Как твоя фамилия? — поинтересовался второй охранник, который остался стоять на месте.

Зубов сразу не ответил ему, продолжая с глупой улыбкой смотреть на обыскивающего его мужчину. Краем глаза он уловил позади стоявшего в стороне охранника шевеление и понял, что это Шубин обошел того со спины и готовился напасть.

— Почему не отвечаешь, дурья твоя голова? — раздраженно спросил Зубова тот, что стоял с ним рядом. — Или ты оглох?

Толик отвечать на вопрос не стал, а вместо ответа резко взмахнул руками, а потом со всего маху опустил их, сложенные замком, на голову поляка. Тот, охнув, осел, и Зубов ударил его еще раз. Стремительным движением он вырвал из рук охранника карабин и направил его в сторону стоявшего неподалеку второго поляка. Все произошло настолько стремительно и неожиданно, что тот растерялся и не сразу вскинул свой карабин, чтобы выстрелить в Зубова. И эта секундная задержка стоила ему жизни. Шубин, который в этот самый момент был уже практически в двух шагах от него, ударил его толстой корягой по голове с такой силой, что голова треснула, как орех, и поляк повалился наземь, так и не успев навести на Зубова карабин.

— Мой готов, — объявил Шубин.

Наклонившись к упавшему, он забрал у него оружие и посмотрел на Толика.

— А мой пока живой, — ответил Зубов и направил карабин прямо в грудь поваленного им поляка.

— Только не стреляй, — остановил его Глеб. — Патроны нам еще пригодятся.

Зубов, перевернув карабин, прикладом несколько раз ударил поляка по голове, и тот затих. К ним подошли остальные партизаны, и Бартош, присев на корточки рядом со свентокшистом, осмотрел его.

— Живой еще, — констатировал он и, достав из-за пояса нож, одним коротким ударом добил раненого. — Я знал его, — сказал он, вставая. — Это Тадеуш Мацеревич. Я с ним вместе когда-то учился в одной школе. Даже в одном классе. Он уже тогда был сволочью и доносил учителю на нас, когда мы шалили.

— Больше он ни на кого не донесет, — заметил Анджей. — Ловко вы второго сняли, — посмотрел он на Шубина. — Что будем дальше делать?

Этот вопрос, прозвучавший из уст самого молодого партизана и обращенный к Шубину, давал всем понять, что теперь уже и Анджей смотрел на Глеба как на командира.

Шубин же, в свою очередь, посмотрел на Галину, и та, кивнув ему в знак благодарности, ответила Анджею:

— Теперь надо идти в гмину и, вылавливая поодиночке всех предателей, освободить Домброву и всех, кого загнали в зернохранилище. Работы хватит.

— Лучше всего пробираться по двое дворами, проверяя все надворные постройки, и по возможности заходить в каждый дом, — добавил Глеб. — Стрелять сразу в любого мужчину, который попадется на глаза. Местные все заперты, так что если кто вам и попадется, то это наверняка чужие. Мы с лейтенантом тем временем проберемся к зернохранилищу и уберем охрану. Виктор, я так понимаю, что ты хорошо знаешь гмину. Объясни, как нам пройти к хранилищу.

Виктор как мог подробнее объяснил им, где находится сарай, в котором до войны хранилось зерно местного богатея Блоцкого.

— Село само по себе небольшое, — добавил он. — Всего две улицы, да и те тянутся прямо, параллельно одна другой. Обойти дворы будет несложно. Но есть один вопрос, — посмотрел он на Шубина.

— Спрашивай, — кивнул Глеб.

— Как же нам убивать свентокшистов, если стрелять нельзя? Всех так вот, как их, — кивнул он на убитых охранников, — руками не убьешь. Особенно если в тебя целиться начнут. А то, может, и стрелять.

— Ну, Виктор, ты сказал — руками! — рассмеялся Анджей. — Даже мне ясно, что если в тебя целятся, то надо стрелять первым, а не ждать.

— Рубик прав, — сказал Шубин. — Стрелять можно и даже нужно. Не думаю, что свентокшисты будут сидеть в каждом доме. Скорее всего, они расположились в дальней от нас части села: одни — возле сарая с пленными мужчинами, другие — в домах, что ближе к той стороне, которая выходит к лесу и горам. Со стороны города, как я уже сказал, они нас не ждут. Но проверить нам каждый дом все равно надо, чтобы не оставлять у себя за спиной врага. Мало ли что. Вдруг кто из них, пока мужики заперты, решит к их женам и дочерям, оставшимся без защиты, наведаться… В общем, всякое может быть.

— Это они запросто, — хмуро подтвердил Бартош. — На это они охотники. Слышали мы про них…

— Убирать противника следует быстро, и желательно, чтобы он не успел ничего сообразить и ответить. Если начнется перестрелка, то она будет услышана, и остальные уже будут готовы к сопротивлению. Так что ни в коем случае не надо ввязываться в полноценный бой. Нас не так много, чтобы лезть под пули, а тем более победить в таком бою, — пояснил Шубин.

Галина распределила бойцов по парам, а сама заявила Глебу, что пойдет с ним и Зубовым освобождать мужчин гмины из сарая. Шубин не возражал. Галина все больше нравилась ему как боевой товарищ, и он был уверен, что она не подведет.

«Раз уж Возняк назначил ее командиром группы, значит, он знает, на что она способна в бою», — думал он, глядя на сосредоточенное лицо девушки и на то, как уверенно она шагает рядом с ним.

Как и предполагал Глеб, никто не ждал их со стороны города. Прячась за оградой и перебегая от одного укрытия к другому, они добежали до небольшой сельской площади, где рядом со зданием зернодробилки стоял невысокий, покрытый деревянными досками и соломой сарай.

Зубов, выглянув из-за угла покинутого хозяевами дома, за которым они втроем прятались, посмотрел на площадь и доложил:

— Возле сарая стоят двое, и один еще на крыше сидит. Еще один возле зернодробилки прогуливается. Других не видно.

— Не видно — это не значит, что их нет, — заметил Шубин. — И это плохо… Толик, — обернулся он к Зубову, — есть идеи?

— Могу опять прикинуться дурачком, — предложил Зубов. — Неплохо работает. Вдруг и на этот раз получится?

— Нет, не пойдет, — покачал головой Глеб. — Это там, в лесочке, сработало, а тут не сработает. Тут ребята настороже. Вот — даже на крыше у них охранник сидит.

— Давайте я пойду, — предложила Галина. — В меня они сразу стрелять не станут. Все-таки женщина. — Пригнувшись, она подбежала к плетню и сняла с него большой глиняный кувшин, висевший на жердине. — Сделаю вид, что хочу воды набрать. Там, за сараем, колодец есть. Я знаю. Пару раз в этой гмине я раньше бывала… Ну, так я пойду?

— Нет, не пойдешь. Ты забыла, что ты не в юбке? — ответил ей Глеб.

Галина чертыхнулась и, покраснев, сказала:

— И впрямь забыла. Может, в доме одежду подходящую поискать? — предложила она. — В окно можно влезть, — указала она на разбитое окно.

— Нет, — категорично ответил Глеб. — В доме может быть растяжка. Не увидишь, заденешь…

— Я знаю, что это такое, — сердито оборвала его Галина. — Я не маленький ребенок. Два с половиной года воюю. Всякое видела.

Сказала и направилась к окну. Шубин не стал ее останавливать, только сказал, обращаясь к Зубову:

— Толик, подстрахуй ее, а я прослежу, чтобы не было неожиданностей.

Зубов скользнул вдоль стены и, опередив Галину, первым заглянул в окошко. Он осмотрел подоконник снаружи и, ловко запрыгнув на него, мигом очутился внутри дома. Галина, фыркнув, последовала за ним. Глеб остался наблюдать за площадью. В селе по-прежнему было тихо. Даже собаки не лаяли.

«Может, и вовсе собак в селе не осталось, — подумал Шубин. — Собаку кормить надо. А людям сейчас и самим есть нечего. Я и в городе собак не видел. Всех или немцы уничтожили, или они сами с голодухи сдохли, а которые выжили — в лес ушли».

Минут через пять вернулись Галина и Зубов. На девушке была длинная до пят юбка и теплый мужской жилет из овчины. На голове был намотан разноцветный платок, один из концов которого прикрывал изуродованную часть лица.

— Все, что нашла, — пожала она плечами и протянула Шубину свой автомат.

— Надо попробовать сделать так, чтобы дозорный с крыши спустился, — сказал ей Глеб. — Или хотя бы чтобы он на другой край крыши перешел.

— Ладно, придумаю что-нибудь, — буркнула Галина, все еще сердившаяся на Шубина за то, что он посчитал ее неопытной неумехой.

Взяв пустой кувшин, она обошла дом с другой стороны и, перебравшись через дыру в плетне на соседний участок, пошла к калитке. Она, конечно же, сильно рисковала, но выбора не было. Глебу пришлось пойти на этот риск. В конце концов, Галина была права. В нее стрелять так прямо сразу не будут.

Уловка удалась. У Галины получилось отвлечь всех троих охранников. Двое из них после короткого разговора с девушкой направились следом за ней за сарай, а третий, перестав следить за площадью, переместился на другую сторону крыши. Шубин подозревал, что для Галины это ничем хорошим закончиться не может, поэтому они с Зубовым не стали мешкать. Как только двое охранников скрылись за углом, а третий — тот, что был на крыше, — отвлекся от наблюдения за площадью, они быстро побежали к сараю. Зубов кинулся к воротам, чтобы сбить замок и освободить людей, а Глеб поспешил на помощь Галине.

Первым делом он выстрелил в свентокшиста, который был на крыше. Тот, видимо, услышал, что кто-то бежит через площадь, повернулся посмотреть, кто бы это мог быть, и тут же был застрелен Шубиным. Выстрел привлек внимание свентокшистов, которые были за сараем, и навстречу Глебу выбежал еще один поляк. Не успел он вскинуть свой автомат, как упал, раненный в грудь. Обращать на него внимания Шубину было некогда. Навстречу ему бежали еще двое. Один — из-за сарая, а второй — от зернодробилки. Глебу пришлось отбежать и спрятаться от одного из свентокшистов за угол зернохранилища. Но он все еще был открыт для второго поляка. Тот подбежал уже на достаточное для стрельбы расстояние и открыл по Шубину огонь из карабина.

Если бы не Зубов, который пришел на помощь и метким выстрелом уложил противника, Глеб уже лежал бы раненый или даже убитый.

— Замок с первого раза не получилось сбить, — быстро проговорил Зубов, подбегая к Глебу. — Сначала разберемся с этими сволочами, а потом…

— Вернись и обойди сарай с другой стороны, — прервал товарища Шубин. — Пока оставшийся за сараем охранник не устроил нам сюрприз.

Зубов сразу же помчался в обход, а Глеб, заглянув за угол и не увидев там никого, направился за сарай выручать Галину. Но как быстро они ни старались действовать, все равно опоздали. Охранник, выставив девушку перед собой как щит, стал отступать к одному из ближайших домов, при этом стреляя в разведчиков из автомата. Выстрелы привлекли внимание еще нескольких противников, которые уже спешили ему на помощь. Ситуация складывалась для разведчиков и партизан не лучшим образом — открытого боя было не избежать. Глеб лихорадочно думал, как ему освободить Галю, но ничего подходящего в голову не приходило. Да и думать особо было некогда. Надо было отстреливаться от наседавших на него и Зубова свентокшистов.

Но внезапно девушка сама решилась оказать сопротивление удерживавшему ее поляку. Увлеченный отступлением, он стал отстреливаться и никак не ожидал активного сопротивления, как он думал, от обычной деревенской панночки. Держал он ее, по всей видимости, не очень крепко, поэтому Галина, рванувшаяся со всей силы вперед, легко смогла освободиться от его захвата. Но убегать не стала, понимая, что ее тотчас же расстреляют. Она резко развернулась на месте и напала на поляка — вцепилась руками в его горло. Сил, чтобы задушить врага до смерти, у нее, конечно же, не было, но от неожиданности тот перестал стрелять и попытался убрать со своей шеи девичьи руки, стараясь ударить Галину прикладом автомата по голове. Это и помогло Зубову подойти ближе к поляку и Галине. Стрелять было опасно, можно было задеть пулей девушку, поэтому, подбежав, он со всего маху опустил приклад карабина на голову поляка. Тот обмяк и повалился на землю, потянув за собой и Галину.

— Цела? — Зубов протянул девушке руку и поднял ее на ноги. Затем, сняв с плеча ее автомат, протянул его ей, добавив: — Теперь не зевай. Работы у нас прибавилось.

Сказал и побежал на выручку Шубину. Галина последовала за ним. Хоть и не хотелось Шубину вступать в открытое противостояние со свентокшистами, но пришлось.

Шубин, Зубов и Галя спрятались за стеной одного из пустующих и полуразрушенных домов. Во время короткой паузы, когда стрельба с обеих сторон на время прекратилась, к ним пробрались еще двое партизан — Анджей и Юлия, которые оказались неподалеку.

— В соседних домах все чисто, — доложил Анджей. — В одном доме была женщина с сыном, но мы их в погреб отправили на всякий случай. Пускай там посидят, а то мало ли как все повернется.

— Правильно сделали, — одобрил Шубин и обратился к Галине: — Мы с Зубовым выйдем собрать оружие у убитых, а вы втроем нас прикрывайте. И надо все-таки попробовать сбить замок и выпустить пленных. Возможно, что кто-то захочет нам помочь справиться с гитлеровскими пособниками.

Идея Шубина не очень понравилась Гале, и она пыталась возразить. Но Глеб был непреклонен, и ей ничего не оставалось, как только выполнить то ли приказ, то ли просьбу Шубина.

Вернулись Глеб и Зубов уже не одни. С ними пришли пятнадцатилетний подросток и двое пожилых мужчин, один из которых был отцом мальчика. Все трое, как оказалось, умели стрелять.

— А что же вы к нам в горы не пришли? — с подозрением посмотрел на них Анджей. — Надеялись, что вас война не коснется? Думали, что отсидитесь на печке и у своих баб под юбками?

— Не тебе, сопляк, нас, стариков, уму-разуму учить, — проворчал один из мужчин в ответ, но чувствовалось, что ему неловко и от своих слов, и от того, что Анджей был прав, укоряя их.

Передышка закончилась. Свентокшисты, решив, что в заброшенном доме прячутся все партизаны, которые пришли в село, начали наступление. Действовали они нагло и напористо, надеясь, что вскоре к ним на помощь придут из города карательные части. Никому из них и в голову не могло прийти, что их охранники уже перебиты и некому было подать сигнал к началу операции. Эта их самоуверенность и помогла партизанам выиграть бой с противником. К тому времени, когда началась перестрелка, половина села была уже зачищена от свентокшистов.

Боевики, как и предполагал Шубин, разбрелись по всему селу, чтобы в случае прихода в него партизанского отряда можно было, пропустив его в центр села, внезапно напасть со всех сторон. Но к тому времени, когда начался бой, Бартош, Мартына, Виктор, Зофья и Матеуш уже обошли часть домов в селе и уничтожили нескольких человек из бригады. А если учитывать и тех четырех противников, которые были убиты у зернохранилища, то получалось, что людей из отряда свентокшистов оставалось не так уж и много.

Бой был недолгим. На помощь Шубину и его небольшому отряду пришли остальные партизаны, которые ударили в тыл предателям, и вскоре бой был окончен. Раненых партизаны добивали безо всякой к ним жалости. Видимо, свентокшистская бригада, прославившаяся зверствами против своих же соотечественников, не заслужила в глазах поляков ни суда, ни жалости, ни прощения.

Когда все было закончено и тела всех предателей были снесены местными мужиками на площадь перед зернохранилищем, оказалось, что не хватает одного человека.

— Среди убитых нет Вроцлава Родзянко, — заявил один из стариков, который пришел посмотреть на убитых предателей. — Это парень из нашей гмины, — пояснил он. — Он самолично меня и моих соседей — Якуба и Михала, — указал он на двух совсем уж дряхлых стариков, — к сараю вел. Так говорю, Михал? Чего молчишь? Это ведь твоей племянницы сынок.

— Потому и молчит, — заметил старик, которого звали Якубом.

— Родзянко, видимо, сбежать уже успел, — предположил кто-то из женщин.

— А может, и не успел, а спрятался в каком-нибудь доме. Ждет, когда вы уйдете, а потом побежит жаловаться немцам, — высказался еще кто-то.

— Искать нам его некогда, — заявила Галина. — А уж если он выскользнул из села и теперь в город за подмогой побежал, так и вам тут оставаться небезопасно. Поэтому берите своих детей и женщин и все уходите в горы. Прячьтесь, пока вас каратели вместе с хатами не пожгли… Анджей, — повернулась она к парню, — придется тебе и Юлии отводить всех в отряд. Негоже людей оставлять на растерзание карателям. Сколько всего человек в гмине осталось?

— Человек пятнадцать или около того, — ответил один из мужчин. — Но это если не считать совсем старых, которые и ходить-то уже не могут, — добавил он.

— Много, — покачал головой Шубин. — Если отводить народ в расположение отряда, то немцы с собаками по свежему следу выследят и определят место нахождения партизан. Надо придумать что-то другое. Даже если этот Вроцлав и не сбежал из гмины, то каратели в любом случае придут в село, если не дождутся сигнала от свентокшистов. Единственный выход — послать к Возняку за подкреплением и устроить немцам ловушку, подобную той, которую они хотели устроить нам.

Галина слушала его с хмурым видом, а когда он закончил говорить, отвела его в сторону и сказала:

— У командира были совсем другие планы на этот вечер и ночь. Проверку вы с лейтенантом прошли, и думаю, что никто из моих товарищей не будет возражать, если я расскажу тебе об этих планах. Мы давно уже запланировали акцию в Кельце, а сегодня как раз выпадает самый удобный для этого случай.

— Что за акция? — К ним присоединился Зубов, который и задал Галине этот вопрос.

— Был разработан план нападения на городскую управу, — ответила девушка. — Пока что даже я не знаю всех подробностей. Но вчера, как раз перед тем, как мы с девчатами уходили на обход территории, в отряд пришли два человека из города. Не от Оскара, — добавила она, предупреждая недоумение Шубина. — У нас в Кельце, кроме связи с подпольем, были еще два человека, от которых мы иногда получали необходимые нам сведения. Это жена и дочь одного из наших командиров, — пояснила она. — О них немцы не знали, иначе давно бы схватили и отправили в гестапо. Вчера же они обе пришли в отряд, потому что один из их соседей что-то начал подозревать. Во всяком случае, им так показалось. Он задавал им всякие неудобные вопросы…

— Не важно, — прервал девушку Шубин. — Почему именно сегодня ночью было решено напасть на управу?

— Женщина, которая пришла, как раз и работала в управе. Была там уборщицей. Она подслушала, что сегодня ночью из здания собираются вывозить какие-то важные документы. Предположительно, архив лагеря военнопленных, который находился в двух километрах от города в районе горы Телеграф. Летом этого года лагерь ликвидировали, а все документы свезли в подвалы городской управы, — объясняла Галина. — Немцы, видимо, чувствуют, что им скоро придется бежать из Кельце, и заметают следы. Возняк хотел помешать вывезти материалы и, если получится, захватить их и увезти в горы…

— Чтобы потом отдать их для расследования преступлений фашистов, — понимающе кивнул Шубин. — Но мне кажется, что защита людей Домбровы сейчас важнее, чем акция по спасению архивов, — заметил он. — Тем более, как я понимаю, вы хотели войти в город как раз через Домброву?

— Да, но как ты догадался?

— Ничего тут секретного нет, — вместо Шубина ответил Зубов. — Раз нас отправили очистить гмину от свентокшистов, то ясное дело, что не только чтобы просто их всех убить. Ведь Возняк на тот момент, когда нас посылал, еще не знал, что всех мужчин заперли в сарае, чтобы устроить ловушку для его отряда. Не знал ведь?

— Не знал, — согласилась Галина. — Человек, который пришел из села и рассказал, что в него зашел отряд из бригады предателей, еще и сам не знал, что всех мужчин будут сгонять на площадь. Он ушел из Домбровы раньше, чем все началось.

— Ну, вот тебе и доказательства, — продолжил Глеб. — Вряд ли Возняк стал бы посылать в Домброву такой маленький отряд, если бы знал, что неподалеку от села стоят карательные отряды СС и ждут сигнала от свентокшистов. Теперь, когда мы с тобой уже знаем, что этот вариант захода в Кельце на данный момент не может быть осуществлен, остаются только два варианта. Первый — принять бой с карателями и очистить Домброву, а потом войти ночью незамеченными в город. Или второй вариант — попасть в город тем самым путем, которым нас с Толиком вел Шимон. Но выбирая второй вариант, мы оставляем жителей Домбровы без защиты на расправу карателям. Думаю, что Возняк выбрал бы первый вариант. Или я ошибаюсь?

— Даже не знаю, что тебе ответить, — растерялась Галина. — Наверное, Миколай выберет тот вариант, который сохранит жизни его соотечественников.

— Поэтому срочно посылай Анджея в отряд, и пускай он доложит командиру обстановку. А мы пока что останемся в гмине, и в случае, если вдруг каратели придут раньше Возняка, попробуем защитить жителей.

— У нас и защищать-то их нечем, — вздохнула Галина, но тут же, подозвав к себе Анджея, отправила того в отряд, объяснив парню, что и как он должен был рассказать командиру.

Анджей торопливо ушел, бросив быстрый взгляд на Юлию, но подходить к ней и что-то говорить не стал. Видимо, эта девушка уже понимала его и без слов. Она только кивнула и ободряюще улыбнулась ему в ответ. Когда он ушел, Галина вновь посмотрела на Глеба и сказала:

— Мне кажется, что нам надо поговорить с селянами и объяснить ситуацию. Если даже мы сегодня отобьем атаку карателей и сможем пройти в Кельце, то немцы не успокоятся и все равно вернутся в гмину, чтобы отомстить людям. Мы уйдем, а они останутся. Мы ведь не можем все время сидеть и охранять их. Нас просто-напросто всех перебьют.

— Да, я понимаю, — ответил Шубин. — Поэтому им все равно придется уходить. Или в горы, или разбредаться по другим селам и искать убежища у родственников. Но позже. Сейчас делать это опасно. Я поговорю с народом.

Глеб повернулся к селянам, в основном к пожилым мужчинам и подросткам, которые остались на площади после освобождения из сарая, и объяснил им ситуацию. Он предложил отправить женщин, больных и стариков в безопасное место.

— Например, собрать всех в один дом в центре села, — предложил он, а затем, немного помолчав, продолжил: — Кто из вас имеет силы и желание помочь нам и защитить ваших женщин, матерей и отцов от немцев, могут остаться с нами. Оружия на всех у нас не хватит. Но зато есть хитрость и смекалка. — Глеб постучал себя пальцем по виску. — Сейчас выйти из гмины ни у кого нет возможности. Скорее всего, карательный отряд находится где-то неподалеку и никого не выпустит из села. По крайней мере, в сторону города. Идти сейчас в лес и в горы тоже опасно. Вечером и ночью холодно, а костров разжигать нельзя, чтобы не привлечь к лагерю отряды полицаев и карателей. Выход один — оставаться в селе, пока мы не разберемся с отрядом карателей.

— Вас мало. Как же вы с ними разберетесь? — поинтересовался кто-то.

— Мы уже отправили человека за помощью. До вечера он вернется и приведет с собой еще партизан, — ответила Галина. — Так есть среди вас добровольцы, которые помогут нам?

— А что нужно делать? — спросил тот самый подросток, который помогал уже им отстреливаться от свентокшистов.

— Тебя как зовут? — спросил его Зубов.

— Антони, — ответил паренек и, чуть помедлив, посмотрел на отца и добавил: — А отца — Войцех.

— Хорошо, Антони, что ты задал этот вопрос, — улыбнулся Шубин. — В тылу врага есть много способов борьбы с ним даже без применения оружия. Кто когда-нибудь охотился в горах, знает, как ловят зверя. А кто для нас сейчас фашисты? Те же звери, для которых нет ничего святого. Вот и будем ловить их как зверей.

Глеб подробно объяснил, что требуется от добровольцев. Надо было выкопать несколько ям в разных частях села и замаскировать их, затем соорудить баррикады и еще наставить ловушек в виде растяжек. У партизан оставались несколько гранат, которые можно было использовать для этой цели. Войцех, который когда-то был заядлым охотником и рыболовом, предложил несколько вариантов несложных ловушек из сетей и веревок, которые он спрятал на чердаке своего дома.

Желающих помочь партизанам оказалось много. Практически все женщины (кроме разве что самых старых и больных) и подростки пожелали рыть ямы и наравне с мужчинами готовиться к обороне села.

— Они знают, что их скоро освободят, что недолго им осталось быть под немцами. Люди устали жить в постоянном страхе, потому и решились помочь нам, — поделилась с Шубиным своими мыслями Галина. — А было время, когда нам, партизанам, было даже опасно приходить в гмину. Не только в Домброве. В любом селе. Жители больше боялись нас, чем полицаев или немцев. Вернее, не нас самих они боялись, а того, что кто-то может донести, что в село заходили партизаны. Тогда всем жителям грозила если не смерть, то показательные казни. Каратели входили в село и хватали первых попавшихся им под руку мужчин или даже подростков. Объявляли их партизанами и вешали.

— Все как везде, где они считали себя хозяевами, — ответил Шубин. — Такое случалось и на нашей земле. Поляки для гитлеровцев такой же мусор, как и остальные славянские народы. Но нам с тобой сейчас следует прежде всего подумать о том, как отбиться от карателей. Поэтому я хочу отправить тебя и Зубова в сторону города на разведку. Если ты, конечно, не против того, чтобы я на время взял командование нашей группой на себя. Нам надо выяснить, далеко ли от гмины находятся немцы и какова их численность. Эти знания, как ты понимаешь, очень сильно облегчат нам задачу.

— Я не против, — улыбнулась Галина, и от этого ее лицо стало не просто симпатичным, но даже красивым, несмотря на шрам.

Подошел Зубов, и они втроем решили, что идти в разведку лучше всего вдоль русла реки Сильница. Река протекала рядом с гминой и, как пояснила Галина, отрезала село от города, сворачивала и уходила к самому центру Кельце.

— Русло реки поросло кустарником, а потому нам будет проще пройти как можно дальше в сторону города, — объяснила девушка. — Именно так и планировал попасть в Кельце Возняк.

— Что ж, если нам удастся устранить препятствие в виде карателей, то его план входа в город со стороны Домбровы будет легко осуществить, — согласился Шубин. — Если, конечно, не случится чего-нибудь непредвиденного. А то ведь всякое может быть.

Когда Галина и Зубов ушли, Шубин вместе с Бартошем и Войцехом занялись работами по укреплению подходов в гмину. Жители трудились так, словно готовились к полноценной обороне своего села, а не для того, чтобы задержать карателей на какое-то время и не дать им с ходу ворваться в Домброву.

Вернувшиеся из разведки, Зубов и Галина доложили, что обнаружили карателей неподалеку от моста через Сильницу.

— Стоят пока что на той стороне реки. Несколько грузовиков, на которых предположительно могли бы разместиться два взвода солдат. Но самих солдат в машинах пока нет. Видимо, немцы не хотят раньше времени давать повод местным думать, что собираются проводить карательную операцию, — докладывал Глебу Зубов. — На этой стороне реки мы с Галиной обнаружили секрет. Несколько немцев сидят в кустах и смотрят в сторону Домбровы. Видимо, ждут сигнала от свентокшистов. Мы их тихонечко обошли. Трогать пока никого не стали.

— Правильно, — одобрительно сказал Шубин. — Они нам еще пригодятся.

К тому времени, когда начало смеркаться, основная часть работ в селе была закончена. Глеб, собрав людей, сказал:

— Женщины и дети должны уйти в укрытие. Не только в целях собственной безопасности, но и чтобы мы не отвлекались на вашу защиту и могли вести бой с карателями, не опасаясь за ваши жизни. К тому же все, что мы могли сделать, мы сделали. Осталось только расставить растяжки. А это дело мужчин.

— А я могу остаться вместе с отцом? — спросил Антони. — Я тоже хочу сражаться с карателями. Вы сами видели, что я умею стрелять из карабина.

— Это пускай решает твой отец, — ответил Глеб. — Если он позволит, то я тоже не буду возражать. До прихода отряда Возняка нам надо будет как-то продержаться, и лишних людей у нас точно не будет. Гала, — подозвал он к себе Галину, которая о чем-то беседовала с девушками из своего отряда, и, понижая голос, чтобы никто, кроме нее, не слышал, спросил: — Как думаешь, когда нам ждать подкрепления? У нас не так много боеприпасов, чтобы вести долгий бой с карателями. На час — и то вряд ли хватит.

— Думаю, часа через полтора подойдут, — немного подумав, ответила девушка.

— Это хорошо, — одобрительно сказал Шубин. — Тогда минут через сорок мы начнем операцию. Было бы просто замечательно, если бы ты оказалась права. Иначе нам, пожалуй, несдобровать.

— Думаю, все будет хорошо, — заметила Галина. — Возняк — не тот человек, который долго принимает решения.

— Орел или решка? — Зубов, который все это время стоял рядом и слушал их разговор, подкинул на ладони злотый.

— Решка, — ответила Галина.

Монетка была подкинута и ловко поймана Анатолием. Он долго не раскрывал кулак, а только стоял и с улыбкой смотрел на Галину. Потом раскрыл ладонь и показал ей монетку, сказав при этом:

— Смотри сама, права ты или нет.

Галя наклонилась к самой руке Зубова, потому как иначе в сумерках было невозможно рассмотреть, какой стороной лег на руку злотый.

— Решка, — радостно сказала она, распрямляясь.

— Значит, наша возьмет, — усмехнулся Зубов.

— Возьмет — не возьмет, — проворчал Шубин, который скептически относился ко всем этим манипуляциям с монетой. — Бери с собой кого-нибудь из мужчин. Хотя бы вот Виктора. И идите к тому секрету, который вы видели в кустах на нашей стороне реки. Когда я выстрелю из ракетницы, считайте, что это сигнал. Вы должны ликвидировать секрет. Ликвидируете — и сразу же возвращайтесь обратно. Но сначала дайте им время сообщить карателям о сигнале. Иначе немцы так и будут ждать, когда поступит команда выдвигаться. До морковкиного заговенья. Или, наоборот, выдвинутся слишком поздно. А нам это надо? В общем, задачу вы поняли.

— Так точно, — кивнул Анатолий.

С вечерней темнотой пришел и мороз. Начали падать крупные хлопья снега, что было на руку Шубину и его небольшому отряду. После нескольких часов, проведенных в Домброве, Глеб невольно стал воспринимать этих людей — и партизан, и сельских жителей — как родных. Они стали для него — во всяком случае, на какое-то время — семьей, которая сплотилась ради одного общего дела — борьбы против оккупантов. И ради того, чтобы выжить в горниле войны.

Оружие и боеприпасы, которые они собрали после уничтожения отряда предателей из Свентокшиской бригады, было распределено поровну между всеми. Глеб не делал различия между партизанами из отряда Возняка и мужиками из гмины. Оставшееся время до начала операции было потрачено им для того, чтобы правильно распределить людей. Ни один каратель не должен сбежать обратно в город и привести в село еще больший отряд. Но даже тогда, когда казалось, что все предусмотрено и все было сделано правильно, Шубина не оставляла тревога. Он беспокоился, что что-то упустил из виду, что-то не учел, что-то сделал не так, как следовало бы.

Впрочем, даже если что-то и было упущено, менять или добавлять было уже поздно. Глеб собрался было подать сигнал Зубову и достал из кармана ракетницу, как позади него послышался шум голосов. Шубин оглянулся и увидел, как к нему приближаются две женщины и двое мальчиков-подростков лет тринадцати-четырнадцати. Впереди шел еще один человек — парень лет двадцати двух или чуть старше. В отличие от остальных, на нем не было теплой одежды, хотя на ногах были сапоги. Руки молодого мужчины были связаны, но не за спиной, а впереди.

Когда вся эта неожиданная процессия подошла ближе, одна из женщин, лет сорока, высокая, крепкая и с некрасивым лицом, так сильно толкнула парня в спину, что тот чуть не упал навзничь прямо у ног Глеба.

— Это еще кто? — не понял Шубин.

— Это тот самый Вроцлав Родзянко, которого недосчитались, — подбоченившись, ответила женщина.

— Это я его нашел, — радостно объявил один из мальчишек. — Он прятался на чердаке нашего дома. Я пошел забрать одеяла, как мамка велела, и услышал, что кто-то ходит по чердаку. Вернулся и рассказал мамке. Так? — посмотрел он на вторую женщину, которая стояла рядом с другим мальчиком.

— Так, сынок, — ответила та. — Я хотела к вам сына прислать, но Малгожата сказала, что мы и сами справимся.

— Да, так и было, — ответила первая женщина. — Мы его обманом с чердака заставили спуститься. Сказали, что выведем из деревни. А когда автомат у него отняли, то он и связать себя дал, и угрожать перестал. А то храбрый был с автоматом-то против баб и ребятишек. — Она отмерила пленному такой увесистый подзатыльник, что тот едва удержался на ногах.

— А ты, тетка Малгожата, не смей пленного бить, — огрызнулся парень. — Жалко, я тебя утром вместе с мужиками в сарай не загнал. Вираго ты была, ей и осталась. То-то к тебе никто свататься из мужиков не хотел.

— Вираго? — переспросил Шубин. Он никогда не слышал такого слова, и ему было интересно, что оно означает.

— Вираго и есть, — ухмыльнулся Родзянко. — Ты разве не знаешь, что так называют бой-бабу или ту, которая больше на мужика, чем на женщину, похожа?

Шубин нахмурился. Ему не понравился слишком уж разговорчивый плененный парень. Но возиться с ним сейчас у него не было времени, и он сказал, обращаясь к Малгожате:

— Заберите его пока к себе и присматривайте за ним. Когда все закончится, мы подумаем, что с ним делать. Возможно, что Миколай Возняк захочет судить его народным судом. Пока нам не до него.

— Идем, слизняк. — Малгожата взяла Родзянко за плечо. — И моли Бога и Матку Боску, чтобы они перед смертью тебе, иуде, твои грехи простили.

Пленного увели, и Глеб наконец-то смог, выйдя на окраину села, запустить сигнальную ракету.

Первые мотоциклы карательного отряда появились уже через двадцать минут. Но не они были главной опасностью, а пехотинцы, которые высадились из грузовиков и стали оцеплять село со всех сторон. Шубин, предвидя такой расклад, расставил немногих своих людей по так называемому кругу. Вернее, даже по двум. Во внешнем круге, который проходил по крайним избам села, находились партизаны, а во внутреннем — местные мужики и подростки. Партизаны должны были пропустить мимо себя карателей ближе к центру гмины, в котором за баррикадами их ждали жители Домбровы. Все ловушки и растяжки как раз и были расположены между этими двумя гипотетическими кругами.

Первоначально все шло именно так, как и задумывалось. Автоматчики въехали в деревню со стороны города, а солдаты, высадившись из грузовиков, оцепили выходы из гмины со стороны леса и гор. Они не очень торопились войти в Домброву, ожидая, что из села начнут с боями выходить партизаны, которых они и должны были расстреливать, не давая прорваться обратно к горам. Но партизаны отчего-то тоже не спешили покинуть село. Где-то далеко была слышна перестрелка, но и она какое-то время спустя затихла, что показалось странным офицерам, которые руководили заградительными отрядами карателей.

Автоматчиков на мотоциклах оказалось не так уж и много. Во всяком случае, меньше, чем ожидал Глеб. Снять их было делом нехитрым. Именно со стороны города были вырыты и замаскированы ямы и установлено большинство растяжек. На руку партизанам был и присыпавший землю первый в эту осень снег. Немцы, которые не ожидали со стороны гмины никаких сюрпризов, с ходу въехали в село и, не останавливаясь, проехали по направлению к центру. Несколько мотоциклов тут же завалились хотя и в неглубокие, но опасные ямы и подорвались на растяжках, что заставило остальную технику остановиться. Когда моторы заглохли, до немцев начало доходить, что в селе подозрительно тихо и не слышно стрельбы и других звуков боя. А бой должен был быть. Ведь кто-то же подал им сигнал ракетой.

Но когда до немцев дошло, что им устроена ловушка, что-то предпринять было уже поздно. По автоматчикам начали стрелять сразу с двух сторон. Стреляли из-за укрытий, и сразу было не понять, откуда именно велась стрельба. Часть мотоциклов попыталась развернуться, чтобы уйти с линии огня. Но они были или подорваны, снова напоровшись на растяжки, или те, кто в них сидел, убиты из стрелкового оружия. Тем временем партизаны, которые оказались у немцев в тылу, стали расстреливать тех из карателей, которые пытались выбираться из мотоциклов, попавших в ямы. Партизаны выбегали из-за укрытия и стреляли во врагов чуть ли не в упор.

Проехать на мотоциклах мимо стрелявших в них из-за баррикад, выстроенных на единственной в селе дороге, мужчин гмины гитлеровцы тоже не могли. Поэтому, бросив технику, они торопливо стали отходить от дороги к домам, надеясь укрыться за их стенами. Но и там им не было спасения. Партизаны из отряда Возняка имели немалый опыт боев в жилых застройках и все время контролировали передвижение противника. Теперь у партизан не было недостатка в оружии, они восполняли его за счет убитых карателей и поэтому вели непрерывную стрельбу по уже впавшим в панику немцам.

И только когда звуки боя в селе затихли, а никто из партизан так и не выскочил немцам навстречу, офицеры, командовавшие взводами пехотинцев-карателей, дали команду войти в Домброву.

Их ждали и за ними следили менее двух десятков пар глаз. Расправившись с мотоциклетным взводом, партизаны присоединились к сидевшим за баррикадами мужчинам села. С ними были и Шубин с Зубовым. Боеприпасов оставалось не так и много, и если в ближайшие пятнадцать-двадцать минут на помощь не придет отряд Миколая, то долго партизаны вместе сельскими жителями не продержатся. Немцев все еще было много. А у Глеба в его маленьком отряде было трое раненых. Двое мужчин из гмины и одна из девушек-партизанок — Зофья выбыли из строя, что делало силы еще более неравными.

Каратели вошли в гмину в полной тишине. Солдаты по трое, а то и вчетвером входили в каждый дом, обшаривали его с подвала до чердака и только потом выходили. После они сжигали хату, выстрелив из огнемета, и шли дальше. Немцы не пропускали даже тех домов, которые казались нежилыми или выглядели полуразрушенными.

Напряжение нарастало. Шубин дал команду не стрелять по карателям, пока те не подойдут ближе. Партизанам, которые должны были дождаться, когда немцы подойдут ближе к центру села, пришлось отступить, чтобы не попасть под пламя огнеметов. Первоначальный план Шубина не срабатывал, и приходилось менять тактику. А немцы тем временем все ближе подходили к баррикадам.

— Нам надо рассеяться, а не сидеть тут всей кучей и ждать, когда по нам пальнут из огнемета, — сказал Глеб, обращаясь к Галине.

Та, соглашаясь, кивнула и приказала:

— Отходим! Всем распределиться по обе стороны улицы и ждать команды!

Люди стали разбегаться, но немцы все-таки заметили их и открыли огонь. Из-за горящих домов сделалось светло, а в той части села, где находились немцы, видимость вообще была как днем. Это давало некоторые преимущества партизанам. Отступая к ближним домам, они отстреливались, и большей частью удачно. Немцы, сообразив, что становятся легкой мишенью, тоже убрались с дороги и стали прятаться за стенами зданий.

— Их нельзя пропускать к дому, где прячутся женщины, старики и дети! — крикнул Глеб и побежал вперед, стреляя в немецких солдат.

К нему присоединились еще несколько человек из местных мужчин и с ними Зубов. Заняв позицию в полуразрушенном здании, которое находилось перед домом-убежищем, они пытались остановить противника и не дать ему продвинуться дальше.

— Долго мы не продержимся! — крикнул Глебу Зубов. — Может, будет лучше вывести всех уже сейчас и попробовать отвести к реке?

— Я уже думал об этом, — ответил Глеб и, обернувшись к двум мужчинам, которые были рядом с ним, узнал в одном из них Войцеха. — Идите к людям и выводите их из гмины к реке! — приказал он ему. — Мы с лейтенантом прикроем вас!

Мужчинам не надо было повторять дважды, они сразу же убежали, а Глеб и Зубов остались удерживать напиравших карателей.

— Я с вами, — пригибаясь, к ним подбежал Антони.

— Уходи! — крикнул на него Шубин, но парнишка только упрямо покачал головой и стал прицеливаться из своего карабина.

Несколько долгих минут они втроем отстреливались, но немцы начали их окружать, да и боеприпасов оставалось совсем немного. Надо было отходить, чтобы не попасть гитлеровцам в руки. Но тут мальчик радостно вскрикнул и дернул Шубина за рукав.

— Смотрите! — указал он рукой куда-то вперед. — Это партизаны!

Он оказался прав. За серыми шинелями карателей появились люди, которые были одеты не в военную форму, а в гражданскую одежду, и у всех в руках было оружие. Они бежали и стреляли по немцам.

— Ну, и мы тоже пойдем, — улыбнулся Зубов и встал во весь рост. — Чего сидеть-то? Вон сколько оружия без дела валяется, — кивнул он в сторону лежавших во дворе дома, в котором они сидели, немцев.

— Голову береги, — усмехнулся Шубин и, обернувшись к Антони, сказал: — А ты сиди тут и прикрывай нас, пока мы соберем оружие. Вот тебе вместо твоего карабина автомат, — протянул он мальчику свое оружие.

Шубин и Зубов выскочили из дома и, подобрав автоматы карателей, стали помогать партизанам расправляться с гитлеровцами. Те, не ожидая такого поворота событий, растерянно заметались, пытаясь спрятаться в домах. Но прятаться уже, по большому счету, им было негде. Их превосходство в численности, как и боеприпасы, постепенно сошло на нет. Окруженные со всех сторон, они вынуждены были сдаться партизанам.

— Некогда мне с ними возиться, — ворчал Возняк, обходя небольшой строй немцев во главе с одним оставшимся в живых офицером. — Вот их теплые шинели нам пригодятся, а все, что в этих шинелях торчит, — лишнее. Так что давайте разувайтесь и раздевайтесь, паны, да и всех в расход.

— А с этим что делать? — Из толпы жителей деревни вытолкнули вперед Родзянко. — Он вроде как наш, сельский, но предатель. С немцами сотрудничал.

— Так пускай вместе с ними и наказание принимает, — не задумываясь ответил Миколай. — К этим его, — указал он на шеренгу карателей одному из своих людей.

— Дядька Михал! — вскрикнул парень, когда его потащили к немцам, и отчаянно посмотрел на одного из стариков, стоявших в толпе. Но тот только отвернулся от него.

— Что, вспомнил, что у тебя родственник есть? — ехидно спросил его старик Якуб. — А когда ты нас в сарай вел, чтобы сжечь, он тебе не родственник был? Сволочь ты, Вроцлав. Забыл свои корни. Забыл, что ты поляк и должен землю свою от фашистов защищать. Подался лизать сапоги врагу. Значит, и ты враг. А раз так, то нет у тебя больше родных в этой гмине. И на всей польской земле нет.

В гмине отряд оставался до полуночи. Возняк, после того что произошло, сомневался, идти ли им в Кельце на давно уже запланированную акцию или не рисковать. Ведь если немцы каким-то образом узнали о событиях в Домброве, то наверняка готовились выступить против партизан. Собирали силы, превосходившие те, что были отправлены в гмину. Соваться в город сейчас, по его мнению, было бы опасно. Но у Шубина было другое мнение, которое он и высказал Миколаю.

— Даже если гитлеровцы и узнали каким-то образом о том, что их карательные отряды были уничтожены в Домброве партизанами, то наверняка не будут ожидать от нас сейчас еще каких-то действий, — объяснял он Возняку свою мысль. — Ведь вы как раньше действовали? Пришли, быстро провели одну акцию в какой-нибудь гмине или в городе и сразу же уходили в горы. Так?

— Так, — согласился командир партизан. — Не дожидаться же нам, когда фашисты вышлют за нами погоню. Они и в горах-то нам досаждали, а уж в городе или где-нибудь в гмине — так и вовсе всех бы перебили.

— Понимаю, Гала мне рассказывала, — ответил Глеб.

При этих словах Возняк недовольно посмотрел на него, но ничего говорить не стал. Глеб понял этот взгляд по-своему и вступился за Галину, которая на тот момент вместе с девушками и ранеными вернулась в горы.

— Не стоит на нее сердиться. Она хотя и нарушила негласные правила вашего отряда и рассказала мне кое-что из своей истории, но все это не какие-то большие секреты, а просто информация к размышлению. Она объясняла мне, почему вы не могли сразу поверить нам с лейтенантом и почему устроили нам проверку. Но сейчас мы говорим совсем о другом…

— Да, о другом…

Глеб видел, что Возняк все еще сердится, но решил не обращать на это внимания. Посердится и перестанет. В конце концов, сейчас они собирались решать вопросы куда более серьезные, чем невыполнение устава отряда.

— Так вот, — продолжил развивать свою мысль Шубин. — Сейчас, если только до эсэсовцев дошли сведения о поражении их карательных отрядов, в чем я, собственно, сомневаюсь…

— Почему сомневаетесь? — нетерпеливо перебил Шубина Возняк. — Пылает знатно, — указал он на горевшие дома. — Издалека видно.

— Ну, пылают они нам на руку, — сказал Глеб. — Хотя нам и пришлось отправить часть жителей к родственникам в другие гмины, а еще часть ушла в горы, но все равно хорошо, что немцы успели сжечь несколько домов. В городе будут думать, что карательная операция прошла успешно. По крайней мере, так они будут думать до утра. Поэтому у нас есть время, чтобы пойти в город и выполнить все, что было задумано.

Глеб вопросительно посмотрел на Миколая. Тот какое-то время молчал, оценивая риски, потом ответил:

— Что ж, наверное, ты прав. Мы можем рискнуть.

Пока остальные партизаны отдыхали после боя с карателями, Возняк созвал совещание командиров и при Глебе и Зубове пояснил задачу, стоявшую перед отрядом.

По плану, разработанному командиром отряда, партизаны должны были пробраться в темноте в город и там разбиться на три группы. Эти группы должны были разными улицами добраться до городской управы. Дальше их задачей было дождаться, когда архивы будут погружены в грузовик. Потом по сигналу Возняка партизаны должны устранить охрану и, забросав гранатами управу, угнать грузовик. При этом несколько человек на машине должны будут прорваться обратно к Домброве, после чего уехать в лес, разгрузить ящики с документами и спрятать их в заранее подготовленном месте. Задачей остальных будет задержать погоню, а затем по одному выходить из города.

— После проведения акции каждая группа самостоятельно добирается до расположения отряда, — закончил объяснения Возняк. — Это делается для того, чтобы сбить погоню со следа.

— А что делать с грузовиком? — поинтересовался Шубин.

— Его после разгрузки сожгут, — ответил Миколай. — Нам в гору на нем не взобраться, — усмехнулся он. — Да и след от него останется…

— А что, если его не сжигать, а спрятать? — посмотрел на него Шубин. — Снег, как мне кажется, будет идти всю ночь, и следы от грузовика к утру засыплет.

— И куда мы его спрячем? — поинтересовался один из командиров. Видимо, именно его группе было поручено увести грузовик.

— В Бодзентыне, — ответил Шубин. — Я и лейтенант Зубов могли бы помочь вашей группе с этой задачей. Нам все равно надо попасть в эту гмину, чтобы вернуть документы человеку, который нам помог. А грузовик еще может пригодиться. Если не вам, партизанам, то нам с лейтенантом. Ведь нам надо будет как-то обратно в свою часть возвращаться.

— Хм, — задумчиво почесал щетинистый подбородок Возняк. — Думаете, что сможете на грузовике проехать через все немецкие заставы?

— Если мы проехали на скрипучей телеге, то почему бы не сделать это на грузовике? — заметил Зубов.

В плане Возняка было еще несколько неувязок, на которые ему указал Глеб, и после недолгой дискуссии Миколай должен был признать свои ошибки и согласиться с Глебом.

— Вообще-то Возняк — очень хороший и умный, — негромко сказал Шубину командир группы, ответственной за угон грузовика, когда собрание закончилось и все решения были приняты. — Если бы не Миколай, то мы бы давно уже были мертвы. Он много раз выводил отряд, спасая нас от преследования карателей.

— Верю, — ответил Шубин и добавил, протягивая поляку руку: — Не знаю твоего имени…

— Кароль, — представился тот и пожал протянутую ему руку.

Начало было положено. Глебу и Зубову стали доверять. Теперь им оставалось только закрепить это доверие и после завершения акции свести руководство партизанскими отрядами, действовавшими в районе Кельце, со своим командованием.

Операция по захвату грузовика с архивами прошла гладко, по плану и без особых затруднений. Глеб оказался прав. Немцы не ожидали нападения на городскую управу. Видимо, руководители местной полиции и СС, задумавшие устроить в гмине Домброва ловушку для партизан, не ожидали, что их план не сработает. А уж тем более никто не ждал, что в эту ночь партизаны сами осмелятся напасть на управу и угнать грузовик с документами.

Партизаны готовились к этой акции тщательно, соблюдая особую секретность. Об акции не было сказано даже городскому подполью. Как позже узнал Шубин, Миколай специально не выходил все это время на связь с Оскаром и его людьми, чтобы не случилось утечки информации.

— У меня были и до сих пор остаются подозрения, что кто-то из подпольщиков является провокатором, — поделился Возняк подозрениями с Глебом после завершения акции. — Кто-то ведь навел гестаповцев на нашего пана Ковальского и связного из отряда, — рассуждал Миколай. — Да, фашисты до сих пор не добрались до нашего отряда, но это говорит только о том, что наши товарищи не выдали нас и погибли, не сказав ни слова.

— Тогда почему гестапо до сих пор не переловило всех подпольщиков? — с сомнением спросил Зубов.

— Не знаю. Может, таким образом немцы надеются через подполье выйти на нас, — пожал плечами Возняк. — Мы бы давно сообщили Оскару о своих подозрениях… Но не знали как. В город до акции нам заходить не хотелось. А сам Оскар к нам никого не посылал, хотя мы и рассказали Шимону, как нас искать в случае нужды.

— Может, Оскар и сам что-то подозревал? Я имею в виду, что в подполье есть предатели, — предположил Глеб. — А потому и не стремился искать вас? Хотя у нас с ним разговора на эту тему не было… Черт, — вдруг чертыхнулся Глеб. — Кажется, я знаю, кто бы мог быть этим провокатором.

— Кто? — одновременно задали вопрос Возняк и Зубов.

— Точно не уверен, но подозреваю, что этого человека зовут Станислав, — ответил Глеб.

— С чего ты взял, что это он? — не понял Анатолий. — Насколько я помню, Оскар упоминал это имя, когда называл человека, который вместе с Яном и Шимоном следил за конспиративной квартирой…

— Именно, — кивнул Шубин. — Но мне кажется, что Оскар ему не очень доверял. Сейчас объясню. Когда нас с тобой отправили спать, в квартиру к Яну и Валентыне кто-то приходил. Ты сразу же уснул, а я еще долго лежал и думал. А потом услышал, как кто-то стучит во входную дверь, и разобрал слова Оскара, сказанные Яну. Он велел мальчику открыть дверь, и если это пришла его жена или еще кто-то из подпольщиков, то впустить их в квартиру. А если это будет Станислав, то не впускать, а позвать Оскара. Тогда я ясно услышал слова, сказанные им Яну: «Станиславу не следует знать, что у нас гости».

— Интересно, — нахмурил брови Миколай. — Если Оскар подозревает Станислава, что он провокатор, то почему он привлек его к слежке за квартирой?

— Хороший вопрос, — ответил Шубин. — Но ответ на него может дать только Оскар. Хотя и у меня есть предположение.

— Какое же?

— Подозревать — не значит быть уверенным. Так? Напрямую, без конкретных доказательств Оскар не мог обвинить Станислава в предательстве. Возможно, что Оскар подозревал этого человека в том, что именно он сдал гестаповцам Ковальского, но доказать этого не мог. Обвинять же без доказательств не было смысла. Правильно?

— Ну, не знаю… — засомневался Возняк.

— Ты сам бы стал расстреливать человека, если бы не знал точно, что он виновен? — перебил его Глеб.

Миколай подумал и покачал головой.

— Вот и Оскар не решился обвинить Станислава перед товарищами и решил его проверить. Мне кажется, что он специально привлек подозреваемого в провокации следить за проваленной явочной квартирой. Точно не скажу, но, вероятно, за самим Станиславом тоже следил кто-то из подпольщиков. Может быть, даже старик Филип, а может, и еще кто-то. Так что, видимо, ты прав. В подполье есть провокатор, и надо что-то с этим делать.

Возняк несколько минут молчал, обдумывая ситуацию и, видимо, принимая какое-то решение, а потом сказал:

— Хорошо, я пошлю в город своих людей, чтобы они поговорили с Оскаром…

Этот разговор состоялся уже после того, как Шубин и Зубов вернулись в партизанский отряд из Бодзентына. После разгрузки архива в одной из пещер в горе Лысица они отогнали грузовик на окраину гмины и спрятали его в сарае одного из нежилых домов села. Потом, разыскав старика Петра Малецкого, вернули тому документы. Шубин извинился перед стариком за то, что они с Зубовым не сумели сберечь его лошадку.

— Не расстраивайся, отец, — утешал старика Зубов. — Капитан ведь обещал, что тебе дадут другую лошадь, когда мы освободим вашу гмину и Кельце от немцев. А он если обещал, то обязательно выполнит свое обещание.

— Да Бог с ней, с лошадью, — махнул рукой старый Петр. — Она все равно эту зиму не пережила бы. Старая, да и кормить мне ее все равно было нечем. Я за сына переживаю. Как он там без меня? Да и мне без него плохо. Соседи все время спрашивают, куда Влодзимеж подевался? А что мне отвечать? Говорю, что у дальней родственницы в Опатуве его оставил. Соль продают.

— Все правильно говоришь, отец, — ответил старику Шубин. — Ничего, скоро твоего сына тебе вернут. Потерпи.

С тем они и оставили старика и вернулись на Лысицу. Думали, что в отряде есть рация, чтобы связаться с командованием и сообщить ему, что задание выполнено и связь с одним из отрядов Батальонов хлопских налажена.

Но все оказалось несколько сложнее. Рации у Возняка не было. Зато она была у соседнего с ними отряда, которым командовал Казимир Ярузельский. Отряд этот находился на соседней, более высокой восточной вершине горы Святой Катажины (так поляки называли Лысицу). Об этом им сообщил Миколай, когда Глеб поинтересовался, есть ли у них в отряде рация.

— Нам она ни к чему, — стал объяснять он. — Мы тут под самым боком у гитлеровцев. Наша вершина находится ближе к городу, чем Замчиско — восточная часть горы. Начнем передачу, немцы перехватят сигнал и сразу вычислят наше местоположение.

— Вероятно, ты прав, — согласился Глеб. — Но тогда нам надо связаться с отрядом Ярузельского. Это возможно?

— Почему невозможно? Галина и Бартош отведут вас к нему. Отдохнете, поедите и отправляйтесь.

Ярузельский был совершенной противоположностью вечно хмурого и серьезного Возняка. Это был открытый, разговорчивый и даже веселый человек, который радостно и гостеприимно встретил и самих разведчиков, и их провожатых.

— Русцки, русцки, — повторял он с улыбкой, приглашая Шубина и Зубова в свою теплую землянку. — Так ждали, так ждали ваши войска. Я рад, что вы пришли в мой отряд. Я обязательно доложу о вас нашим начальникам.

— Доложите, — улыбаясь в ответ, одобрительно высказался Шубин. — А потом мы бы тоже хотели связаться с нашими командирами и доложить им, что установили связь с вашим руководством.

Казимир тут же приказал связисту соединить его с главным штабом организации Батальона хлопских, который контролировал территорию Келецкого воеводства. Он доложил, что с ним установила связь разведка одной из бригад третьей танковой армии Советов и что они хотели бы скоординировать свои действия со всеми отрядами партизан, которые действуют по направлению к городам Далешице, Кельце и Малогощ. Именно эти города назвал ему Шубин, объясняя Ярузельскому, в каком направлении будет осуществлять наступление его танковая бригада.

Получив добро от своих командиров, Казимир передал трубку Шубину, и тот договорился о времени прямой связи между своим командованием и командованием Батальонов хлопских. Затем Глеб объяснил связисту, на какую частоту следует выйти, чтобы связаться со штабом своей бригады, и позывной, по которому на том конце линии поймут, что связь устанавливает именно он, Шубин.

— Ай да Шубин, ай да молодец, — услышал он голос майора Бабенко, своего непосредственного командира. — Я знал, что вы с Зубовым меня не подведете. Докладывай, что там у вас.

Глеб коротко доложил о том, что произошло с ними за эти четыре дня, и назвал время и координаты места, где командование Батальона хлопских Келецкого воеводства будет ожидать встречи с представителями советского командования.

— Мы можем возвращаться? — напоследок спросил он, и в трубке неожиданно установилось молчание.

Длилось оно так долго, что Шубин было подумал, что связь прервалась, и хотел передать трубку связисту, но Бабенко снова заговорил.

— Глеб, — сказал он. — Пока вас не было, нашим руководством было принято решение осуществить одну операцию в Кельце. Это решение было принято независимо от того, удастся ли вам с Зубовым наладить связь с партизанами или нет. Но раз все так удачно складывается и вы установили контакт с нашими польскими союзниками, то мы предложим им провести эту операцию совместно с нами. Все подробности мы передадим их руководству во время согласованной тобой встречи. Думаю, что возражений с их стороны не будет. Вы с Зубовым тоже будете участвовать в этой операции.

— Значит, нам пока что нужно оставаться на месте, — понял слова майора Шубин.

— Да. Все детали операции мы передадим вам немного позже и, как ты понимаешь, не по рации. Пришлем Астафьева к Петру Малецкому. А заодно и сына ему вернем. Он и проводит Рената и еще нескольких наших ребят из разведки до места. Ждите их послезавтра, — закончил разговор Бабенко.

Вот так и получилось, что Глебу и Анатолию пришлось задержаться в отряде Возняка. Вернувшись от Ярузельского, они рассказали Миколаю о решении своего командования.

— Отличные новости, — взбодрился обычно не очень веселый командир. — Если намечается большая, совместная с советской разведкой акция, то это очень хорошие новости. Значит, скоро будет наступление? — спросил он.

— Даже не знаю, что сказать, — ответил Глеб. — Я пока и сам не в курсе, когда начнется наступление. Я даже пока еще не знаю, какое задание нам предстоит выполнить.

— В любом случае совместная акция — это хороший знак. Мои люди давно уже не выходили на большие акции.

— Как же не выходили, если мы только вчера вернулись из Кельце, где атаковали городскую управу и угнали из-под носа фрицев важные документы? — рассмеялся Зубов.

— Это не в счет, — возразил Возняк. — Вчерашнюю акцию мы готовили почти два месяца. Просто так совпало, что она пришлась именно на дни, когда появились вы и когда немцы надумали устроить нам ловушку в Домброве. Теперь мне надо думать, как обеспечить своих людей необходимым количеством оружия и боеприпасов. Теплая одежда благодаря карателям теперь у нас есть. Но запасов вооружения, которые остались у нас на складе, на серьезную акцию не хватит.

— Думаю, ваше руководство в курсе ваших проблем. Ну а если в курсе, то этот вопрос будет решен, — успокоил Миколая Шубин.

Так и получилось, как говорил Глеб. Переговорив с командирами, курировавшими партизанские отряды неподалеку от Кельце, советское командование обеспечило польских партизан оружием и боеприпасами. К Лысице были отправлены два самолета, которые скинули на парашютах в заранее оговоренное место несколько ящиков со всем необходимым для проведения акции. Вылет был совершен ночью на самолетах «И-153» — их еще называли «Чайки». Это был самый тихий истребитель, который использовался в начале войны как штурмовик, но потом его стали использовать в разведке. В том числе и во время ночных вылетов. Одним из плюсов этой устаревшей модели штурмовика было то, что он весьма точно мог выходить на заданную ему цель. Именно это и помогло самолетам незаметно пересечь линию фронта и долететь до Лысицы.

Но это было уже немногим позже, а перед тем Шубин и Зубов вместе с Бартошем и еще одним партизаном по имени Бронислав встречали на окраине Бодзентына отряд разведчиков во главе с Астафьевым. С Ренатом пришли пятнадцать бойцов. В том числе — и отделение сержанта Иванихина, что обрадовало Шубина. Он уже выходил с этими ребятами на задание и знал, на что способен каждый из них и в разведке, и в бою.

— И как это Любушкин согласился отдать тебе свое лучшее отделение? — спросил он Рената, потому что сержант Иван Иванихин и его отделение находились под командованием именно этого взводного командира, а не Астафьева.

— А кто бы его вообще спрашивал? — усмехнулся Астафьев. — Ему приказали выделить для проведения диверсии именно это отделение, он и выделил.

— Ой, подозреваю я, что именно ты просил майора Бабенко дать тебе Иванихина с его ребятами, — погрозил Ренату пальцем Зубов.

— Ну и я тоже к этому руку приложил, — не стал возражать Астафьев и подмигнул Анатолию.

Как и было ранее сказано майором Бабенко, Астафьев принес Шубину план предстоящей совместной с польскими партизанами и подпольем в Кельце акции. Руководством Батальонов хлопских было решено, что в акции будут участвовать не только русские разведчики и отряды Возняка и Ярузельского, но и городское подполье. Узнав об этом, Возняк и завел разговор о провокаторе в подполье. А потом, когда Глебом был назван предполагаемый подозреваемый, покачал головой и сказал:

— Придется нам все-таки посылать к Оскару людей. И не только для того, чтобы рассказать ему о подготовке акции, но и чтобы определиться, что делать с провокатором.

Подготовка к акции, а именно разработка всех частей плана и распределение ролей каждого из отрядов и каждой группы, заняла еще три дня. Из города в горы пришел Оскар, которого привели отправленные специально для этой цели партизаны из отряда Возняка. За те несколько дней, которые Глеб не видел его, мужчина осунулся и выглядел не совсем здоровым. Он был очень огорчен гибелью Шимона, о котором ничего не знал с того самого времени, как тот ушел провожать Глеба и Анатолия к партизанам. Но был рад, что Шубин и Зубов все-таки добрались до отряда Миколая.

Он рассказал, что и вправду подозревал Станислава в предательстве, но так как это были только подозрения без каких-либо доказательств, он велел своим товарищам, которые знали об этих подозрениях, не трогать его. Все это время, как и предполагал Шубин, они только следили за ним.

Но после ухода Глеба и Толика из квартиры Яна эти подозрения не просто усилились, но и подтвердились самым основательным образом. Действия Станислава стали опасными для всего подполья. Оказалось, что этот человек, поговорив с женой Оскара, когда того не было дома, узнал, что Ян и Шимон помогли бежать от солдат СС и гестапо каким-то людям. Видимо, перед тем, как пойти в гестапо и сдать подполье, Станислав решил уточнить — кто же были эти двое и где они находятся теперь, и пошел к Яну. Именно в его квартире и подсказала искать Оскара его жена. Женщина была не в курсе того, что ее муж подозревает Станислава в предательстве.

Когда Оскар не впустил Станислава в квартиру, тот догадался, что именно в ней и прячутся беглецы, возможно, люди, отправленные партизанами для восстановления связи с подпольем. После этого он направился к подставному пану Ковальскому и рассказал ему обо всем. Ковальский связался с гестапо, и гестаповцы нагрянули в квартиру Яна практически сразу после ухода оттуда Шубина и Зубова.

— Хорошо, что за Станиславом следили мои ребята. Они успели предупредить нас, что он встречался со лжепортным. Этот визит и стал доказательством его причастности к провалу конспиративной квартиры. Мы успели уйти в катакомбы под городом и предупредить остальных наших товарищей, чтобы и они спрятались.

— А что со Станиславом? — поинтересовался Зубов.

— Его застрелил Филип. Когда нам рассказали о предательстве Станислава и мы спустились в подвал, Филип не пошел с нами. Он ничего не сказал и ушел, хотя я пытался его остановить… Но он всегда был упрямым. Если он что-то решил, то обязательно сделает, несмотря на опасность. Он не вернулся. Только через два дня мы узнали, что его застрелили эсэсовцы. Ян вышел в город, чтобы узнать, что и как, и принес нам эту грустную весть.

— Жаль старика, — вздохнул Возняк. — Мы отомстим за него и за всех остальных наших товарищей, погибших в борьбе с оккупантами. Но сейчас нам надо сосредоточиться на выполнении акции.

Последнее совещание по разработке плана акции проходило уже накануне самой операции. Руководить ею назначили Казимира Ярузельского и Шубина. Перед партизанами и разведгруппой была поставлена задача — вывести из строя железнодорожный узел по направления к Конецполю и взорвать станцию в самом городе. По задумке советского командования, эта диверсия должна была надолго вывести из строя железнодорожное полотно и нарушить поставки оружия для частей вермахта, которые должны были оборонять Кельце и территорию воеводства. Отряд Возняка и разведчики должны были пройти до железнодорожной станции в Кельце и произвести там несколько взрывов. Отряду Ярузельского было поручено выйти к другой железнодорожной станции Пекошув (находилась в нескольких километрах от города) и там подорвать железнодорожное полотно в нескольких местах.

Подполью же отводилась не менее сложная задача. Оскар со своими людьми должен был отвлечь гитлеровцев. Подпольщикам было поручено напасть на городскую тюрьму и сделать вид, что они пытаются освободить из нее заключенных.

— Оскар, — обратился к руководителю подполья Ярузельский. — Я знаю, что у вас не так уж и много людей и оружия, чтобы проводить большие акции, но у вас есть возможность хотя бы внести смуту в ряды противника и отвлечь его, пока мы будем выходить на свои позиции.

— Мы сделаем все, что в наших силах, — заверил его Оскар. — Только скажите, что нам нужно делать. Хотелось бы, чтобы нам дали еще оружие и боеприпасы. У нас с этим просто беда.

— А может, подпольщикам будет лучше напасть не на тюрьму, а на склад с оружием? — предложил Возняк. — Заодно и пополнили бы свои запасы.

— Нет, — покачал головой Оскар. — Склады, в отличие от тюрьмы, находятся на окраине города. Как раз неподалеку от Кельцкой станции. Вот тут, — показал он на развернутой карте. — А вам, как я понимаю, надо, чтобы как можно больше гитлеровцев собралось подальше от нее.

— Тогда остается вариант с тюрьмой, — подытожил Ярузельский. — При этом вам не обязательно захватывать тюрьму и кого-то освобождать.

— Да, вполне хватит просто устроить с охраной перестрелку, чтобы охранники вызвали помощь. Немного постреляете и уходите. Не стоит рисковать людьми. Вы еще пригодитесь Польше, — поддержал Казимира Шубин и спросил у Ярузельского:

— Хватит ли нам взрывчатки для подрыва? Взорвать железную дорогу надо сразу в нескольких местах, и взорвать основательно. Чтобы немцы долго потом не могли восстановить движение. А еще лучше, чтобы они его вообще не восстановили. Иначе смысла во всей этой затее никакого не будет.

— У нас взрывчатки много, — заверил его Ярузельский. — А у вас? — поинтересовался он у Возняка.

— Тоже хватает, — ответил тот и посмотрел на Шубина. — Вопрос только в том, как нам ее доставить по назначению.

— До станции Пекошув можно провезти в грузовике, — ответил Глеб. — Но с горы вы снесете ее сами, — повернулся он к Ярузельскому. — А на станцию в черте города, — Глеб посмотрел на Возняка, — нам придется везти ее или на подводах, или нести самим. Людей у нас хватает.

Оба командира с ним согласились, и подготовку к акции начали сразу же после совещания. Шубин и еще двое партизан из отряда Ярузельского сходили под покровом темноты в Бодзентын за грузовиком. На этом грузовике и было решено перевезти не только взрывчатку, но и доехать самим бойцам из отряда Казимира до Пекошува. Время взрывов было согласовано между всеми группами. Чтобы было проще пробраться в город, решили переодеться в немецкое обмундирование, которое партизаны собрали после боя в Домброве.

План, по которому разведчики и партизаны намеревались беспрепятственно попасть в город, был тщательно продуман. Зубов, Бартош и Матеуш, переодевшись в немецкую форму, добыли в соседних гминах три подводы, на которых собирались довезти взрывчатку до станции. Несколько девушек из отряда должны были изображать пленниц, которых везут для отправки в Германию. Специально для такого случая Глеб написал на немецком языке документ за подписью несуществующего майора СС, в котором говорилось, что девушек конвоируют до станции Кельце для отправки в Конецполь. Шубин и разведчики должны были играть роль сопровождающих. Глеб, как хорошо говоривший по-немецки, надел шинель и фуражку офицера, если придется вести переговоры с патрульными или с полицией, которые дежурили на подъезде к городу и на самой станции.

Партизаны же из отряда Возняка должны были пробраться в город тайно по каналам подполья и появиться на станции в назначенное время, чтобы помочь заложить взрывчатку в заранее определенных для подрыва местах. Тем временем партизаны из отряда Ярузельского, добравшись до окрестностей в районе станции Пекошув, должны будут сделать закладку сразу в нескольких местах и ждать назначенного времени. Подрывы железнодорожного полотна на Пекошуве и полотна на станции в Кельце должны были произойти синхронно, в одно и то же время. Партизаны еще во время подготовки к акции узнали расписание приходящих в Кельце составов. Время взрыва было намечено — на тот момент, когда ночью со стороны Конецполя в Кельце будет подходить эшелон с оружием или солдатами.

Конечно же, Шубин понимал, что риски в такой большой операции в тылу врага весьма велики. Если что-то у одной из групп пойдет не по плану, то вся акция может сорваться, если не сказать больше. Она может быть не просто сорвана, а обойдется им очень и очень дорого — большими потерями. Зубов заметил волнение Шубина, хотя тот и старался не показывать виду, и, подойдя к нему, спросил:

— Помнишь наш разговор в квартире Кароль перед уходом на задание?

— Ты это о чем? — не сразу понял Глеб.

— О шахматах и случайных совпадениях. О логике мышления и о везении, — напомнил Анатолий и подкинул на ладони серебряный злотый.

— Ну, помню, — ответил Шубин, все еще не понимая, к чему клонит его друг.

— Логику мышления мы уже использовали, когда прорабатывали план акции. Так? Нами были учтены все мелочи и все непредвиденные обстоятельства?

— Нет. Далеко не все было учтено, — недовольно ответил Шубин. — Нельзя учесть того, чего не можешь знать наверняка. Нельзя в принципе все учесть. Не понимаю, к чему ты все это спрашиваешь.

Зубов снова подкинул монетку на ладони и спокойно ответил:

— Раз мы не можем учесть все обстоятельства и все события, которые могут случиться, то нам остается надеяться только на удачу. Поэтому я тебя и спрашиваю — орел или решка?

— Толик, сейчас не время… — начал было возражать ему Глеб, но тут к ним подошли Галина и Бартош.

Положив руку на плечо Шубину, Галя сказала:

— Мы услышали с Бартошем ваш разговор и тоже хотим сыграть в орлянку. На удачу. Это ведь просто игра, не так ли? — улыбнулась она.

Глеб тяжело вздохнул и вынужден был признаться:

— Просто я устал за эти дни. Хорошо. Давайте сыграем. Будем считать удачей, если монетка выпадет той стороной, которую загадает большинство из нас. Например, я загадываю орла, а вы втроем — решку.

Так и решили. Зубов подбрасывал монету четыре раза. Два из них она упала на орла, а два — на решку.

— Будем перекидывать? — спросил он у Шубина и посмотрел на остальных.

— Нет, — ответили все трое хором.

— Какое невероятное согласие, — рассмеялся Зубов. — Хорошо. Пускай остается как есть — пятьдесят на пятьдесят. Посмотрим, что с того получится.

Непредвиденные обстоятельства начались для разведчиков уже в самом городе. Три подводы с сидевшими на них польскими девушками под охраной немецких солдат не вызвали никакого подозрения на блокпосте при въезде в Кельце. Шубин предъявил старшему поста документы убитого в Домброве офицера СС, добавив от себя, что девушек везут из Кунува и Бодзентына на станцию для отправки в Германию, и подозрений у охраны это не вызвало. Девушки сидели на подводах и выглядели уныло, поэтому обыскивать телеги никто даже не подумал. На что и был расчет, когда оружие и взрывчатку прикрывали соломой и сверху рассаживали девушек.

Но едва телеги проехали пост и свернули на одну из улочек, как Астафьев, который вел первую лошадь под уздцы, вдруг остановился и тихо сказал идущему за ним Зубову, указывая на крылечко одного из пустующих домов:

— Проверь, что там под крыльцом. Мне показалось или туда прополз ребенок? Кажется, девочка.

— Ну и что? Спряталась и спряталась. Мы ведь в немецкой форме, вот она и испугалась.

— Она была раздетая, а сейчас мороз. Сходи, — настаивал Астафьев.

— Почему остановились? — К ним подошел Шубин, который шел позади обоза.

— Ренат ребенка под крыльцом заметил. Говорит, что девочка была раздета, и велит мне посмотреть, — ответил Зубов.

— Иди, только быстро. Иванихин, подстрахуй на всякий случай, — приказал Шубин сержанту.

Разведчики подбежали к крыльцу, Зубов заглянул под него, потом упал на колени и начал кого-то оттуда доставать. Глеб увидел, что он держит на руках худенькую девочку лет десяти или одиннадцати, одетую в одно лишь рваное коричневого цвета платье. На ногах у девочки не было даже чулок, не то что обуви. Тельце безвольно повисло на руках Анатолия и казалось мертвым.

Глеб выругался, но не из-за задержки, а от того, что он увидел, когда Зубов с Иванихиным вернулись. Все тело девочки было в синяках, кровоподтеках и шрамах.

— Мы не можем оставить ее тут одну. Она умрет, — заявил Анатолий.

— Отнеси ее в последнюю телегу к Галине. Девушки найдут, чем укрыть ее, — распорядился Шубин.

Когда Зубов ушел, Шубин вздохнул и с укоризной сказал Астафьеву:

— Мы не можем собирать по дороге всех детей, стариков и женщин, которые нуждаются в помощи. У нас с тобой другое задание…

— Сам знаю, — хмуро ответил Ренат и зашагал вперед.

Зубов вернулся и занял свое место сразу за Астафьевым, а Глеб остался стоять, пока последняя телега не поравнялась с ним.

— Она в беспамятстве? — спросил он девушек, которые хлопотали, укутывая девочку теплой шалью и накрывая ее соломой.

— Нет, но она очень слаба и не может даже пошевелиться, — ответила ему Юлия, которая и отдала девочке свой платок.

— Погоди, она что-то говорит, — остановила девушку Галина, низко склонилась над девочкой, послушала, а потом что-то ответила ребенку, как понял Шубин по интонации голоса, что-то успокаивающее.

— Она попросила, чтобы ее больше не мучили, а застрелили. Приняла тебя за немецкого офицера, — передала Галина слова девочки Глебу. — Я сказала ей, что мы партизаны и спасем ее. Она расплакалась…

Судя по всему, Галине и самой хотелось расплакаться от жалости к ребенку, но она сдерживала себя. Зато слезы полились у Юлии и еще у двух других девушек, которые ехали на этой повозке. Как раз в это время мимо них проходил немецкий патруль. Увидев, что девушки плачут, солдаты рассмеялись и отпустили по этому поводу несколько грязных шуток. Шубин хмуро посмотрел на них, но одергивать не стал, а лишь усмехнулся, делая вид, что одобряет их слова. Но едва солдаты прошли мимо, прошептал:

— Недолго, вам, сволочам, осталось смеяться.

По городу шли не торопясь. Времени хватало, да и торопливость могла вызвать подозрение у немецких солдат и офицеров, которые стали попадаться все чаще по мере приближения обоза к железнодорожной станции. Шубин шел, осматриваясь по сторонам, хотя его мысли сейчас были заняты совсем не тем, что он видел вокруг себя. Он снова и снова прокручивал в уме все шаги и действия, которые им надо было предпринять в ходе проведения операции.

— Глеб, — дернула Шубина за рукав Галина. Капитан посмотрел на нее, и она сказала: — Девочка говорит, что она из гетто, расположенного в районе костела Святого Юзефа. Она вместе с матерью, старшей сестрой и еще с тремя женщинами и тремя девочками-подростками работала на обувной фабрике. Там шили обувь для немецких солдат. А сегодня их всех погнали на станцию, чтобы угнать в Германию. Но это неправда. Одна из женщин, которая знает по-немецки, сказала, что их всех хотят вывезти в лагерь и там сжечь в печах. Девочка просит спасти мать и остальных.

— Зачем ты мне все это говоришь? — рассердился Глеб. — Ты ведь знаешь, что мы ничем никому не можем сейчас помочь.

Сердился он, конечно же, не на слова Галины и девочки, а на саму ситуацию. Ему было досадно, что он и вправду ничем не мог сейчас помочь тем еврейским женщинам и девочкам, обреченным на смерть в газовых камерах.

— Можем, — неожиданно для Глеба проявила упрямство Галина. — Мы ведь едем на станцию. Почему бы нам заодно не продумать, как спасти жизни тем несчастным? У нас есть время…

— У нас нет возможностей, — оборвал девушку Шубин. — Это поставит под удар выполнение операции. Если мы начнем действовать не по плану, то и сами погибнем, так и не выполнив задания, и спасти никого не спасем. Нам не из чего выбирать.

Галина нахмурилась и отвернулась от Глеба, но возражать не стала. В конце концов, именно Шубин был ответственным за всю акцию, и только он мог решать — вносить в нее какие-то изменения или нет. Глеб почувствовал ее настроение и сказал:

— Я не могу сейчас ничего решать самостоятельно и тем самым подвести Возняка и Ярузельского с его людьми. Если мы сейчас поменяем наши планы и Возняк с Ярузельским об этом не будут знать, то выполнение задания может полететь к чертям собачьим. Ты понимаешь это?

— Понимаю, — не глядя на Шубина, ответила девушка.

— А раз понимаешь, то должна принять ситуацию как данность. Мне тоже жаль, что я не могу ничем помочь девочке и освободить ее мать и сестру…

— Я понимаю, — прервала его Галина. — Не маленькая.

— Черт, — с досадой выругался Глеб и несколько минут шел молча, задумавшись и больше не пытаясь ни оправдываться, ни что-то объяснять.

Уже совсем стемнело, когда до станции оставалось несколько кварталов. К Шубину подошел Зубов и сказал:

— Надо бы поторопиться.

— Успеем, — ответил Глеб. — Люди Возняка уже должны быть на станции. Разгрузимся быстро.

— А девочку куда денем? — поинтересовался Анатолий, заглядывая в телегу.

— Не знаю, — хмуро ответил Глеб. — Вы с Астафьевым заварили кашу, вам и думать.

— Жалко же… — начал было говорить Зубов, но тут же умолк под пристальным взглядом Шубина.

— Толик, вели Астафьеву остановиться, — приказал Глеб, и когда Зубов быстрым шагом отошел от него, повернулся к девушкам и сказал: — Берите девочку и пересаживайтесь на первые две телеги. И живее.

Галина и остальные девушки не стали спрашивать, для чего это надо, а просто выполнили приказ. Они взяли с собой не только девочку, но и большой узел с тряпьем, в котором в куче старой одежды были спрятаны их автоматы. Когда к Глебу подошел Астафьев, Глеб сказал:

— Я возьму с собой отделение Иванихина и пройду к станции дворами. Вы же как двигались по намеченному маршруту, так и продолжайте идти. Встретимся на вокзале. Передашь Возняку, что я подойду чуть позже.

— Что ты задумал? — подозревая неладное, спросил Ренат.

— Выполняйте приказ, — не стал отвечать Астафьеву Шубин и добавил, протягивая ему документы на девушек: — Останешься за старшего. — Потом велел сержанту, который правил лошадью: — Иван, сворачивай направо. Твое отделение пойдет со мной. Надо кое-что сделать.

Иванихин повернул лошадь в узкий проулок, на который указал ему Шубин. Глеб и остальные бойцы, переодетые в серые немецкие шинели, последовали за телегой.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — пробормотал Ренат и вернулся на свое место. — Поехали, — сказал он Зубову, который теперь вел лошадь вместо него.

— Куда его понесло? — спросил Зубов, имея в виду Шубина.

— Не знаю, — с беспокойством в голосе ответил Астафьев. — Сказал, что подойдет к месту встречи чуть позже, и все.

— Ну, раз сказал, то подойдет, — успокоился Анатолий. — А нам что делать?

— Действовать по плану.

— Тогда точно все нормально будет, — еще уверенней заявил Зубов.

— Мне бы твою уверенность, — усмехнулся Астафьев.

— Монетку дать? — весело поинтересовался Толик.

— Зачем? — не понял Ренат.

— Орел или решка, — подсказала лейтенанту Галина, которая, пересев на первую телегу, слышала разговор разведчиков.

— Глупости это все, — буркнул Астафьев. — Нашел время в игры играть. Да и темно уже. Что там рассмотришь?

— Как хочешь, — не стал настаивать Зубов. — Темно — это хорошо.

У самой станции телеги свернули и проехали за здание вокзала, чтобы не попадаться на глаза охранникам. Разведчики планировали проехать дальше, в сторону складского здания, стоявшего на небольшом заросшем кустарником пустыре, где их должны были встретить Возняк с партизанами, но были остановлены немецким патрулем, обходившим территорию станции. Старший патруля направил свет фонарика прямо в лицо Астафьева и спросил:

— Кто такие? Предъявите документы.

Ренат достал документы, которые ему дал Шубин, и, передавая их патрулю, ответил по-немецки:

— Лейтенант Генрих Бусс приказал нам дожидаться его тут, а сам отправился на вокзал, чтобы узнать, когда будет организована отправка и где будет стоять состав, в который этих польских кралек будем грузить. Кстати, не желаете развлечься, обершютце? Выбор, правда, невелик… — насмешливо закончил он.

Старший патрульный посветил фонариком на телегу и высветил из темноты обезображенное шрамом лицо Галины.

— Нет уж, развлекайтесь с этими уродинами сами, — усмехнулся он и, добавив грязное ругательство в адрес девушек, рассмеялся.

Вместе с ним рассмеялись и остальные.

— Согласен, — ответил Астафьев. — Наши немецкие девушки намного лучше этих грязных полячек. Но сейчас выбирать не приходится, — словно бы с сожалением добавил он.

— Как бы там ни было, но вам следует проехать обратно и дожидаться своего лейтенанта ближе к вокзалу на освещенной стороне станции, — заметил обершютце, возвращая Астафьеву документы, которые он в свете фонарика просмотрел чисто формально и вскользь. — Разворачивайте телеги, — сказал он уже строгим и категоричным тоном, давая понять, что пререкания бесполезны.

Ренат подошел к лошади и, делая вид, что собирается выполнить приказ, шепнул Зубову:

— Надо их убрать. Только тихо.

Анатолий слез с телеги и направился в сторону второй телеги якобы для того, чтобы помочь развернуть заупрямившуюся лошадь, и передал приказ Астафьева еще двум солдатам, якобы сопровождавшим пленниц. Пятеро патрульных были тихо устранены, и телеги направились дальше к месту встречи с партизанами из отряда Возняка. Убитых скинули в канаву, чтобы на них случайно раньше времени не наткнулся кто-нибудь из немцев или работников станции.

— Вы почему так долго возились? — поинтересовался Миколай, когда небольшой отряд разведчиков и девушек прибыл в установленное место встречи. — Где еще одна подвода и капитан Шубин?

— Разбирались с патрульными, — не вдаваясь в подробности, ответил Астафьев. — Капитан велел передать, что скоро присоединится к нам. Больше пока ничего сказать не могу. Надо начинать разгрузку и закладку. Действуем как запланировали.

— А это у вас откуда? — удивленно спросил Миколай, когда обнаружил лежавшую в телеге девочку.

— По дороге нашли, — ответил Зубов, поднимая девочку на руки. — Сними солому с ящиков и постели вон под те кусты, — приказал он одному из разведчиков. — Да побольше бери. Не на голую же землю мне ее укладывать.

Одна из девушек, которые после остановки спешно надевали на себя теплые вещи из узлов и доставали автоматы, постелила на солому свой жилет из овчины. На него Анатолий и положил девочку.

— Как тебя зовут? — спросил он девочку.

— Ханна, — ответила та тихим голоском и добавила, расплакавшись: — Спасите маму с сестрой.

— Лежи тихо и набирайся сил, Ханна. Мы что-нибудь придумаем, — успокоил девочку Зубов.

Успокаивал же он больше не ее, а себя. Зубов был уверен, что Шубин именно по этой причине (чтобы спасти женщин от отправки в лагерь смерти) и увел с собой один из обозов со взрывчаткой. Теперь он переживал за друга, не зная наверняка, что тот задумал, но подозревая, что Глеб очень рискует, отходя от первоначального плана действий. Зубов, зная характер Шубина, понимал, что иначе тот поступить никак не мог. И ему, Зубову, оставалось только надеяться на удачу.

Телеги разгрузили буквально за несколько минут. Партизаны сразу же уносили ящики на места, где должна была производиться закладка. Это была самая опасная часть операции. Вдоль полотна, рядом со станцией, постоянно ходила охрана. Немецкие посты стояли у каждой стрелки, а сами пути освещались прожекторами. Приходилось ждать и выбирать моменты, чтобы проскользнуть под стоявшие на рельсах составы и донести ящики до нужного места. Было решено заложить взрывчатку сразу под несколькими путями, чтобы повредить не только рельсы, но и подорвать составы. Старались выбирать вагоны, в которых, предположительно, могли находиться оружие или техника.

Шубин и трое бойцов из отделения Иванихина появились через полчаса после разгрузки телег. Возняк хмуро смотрел на него, ожидая объяснений, но Шубин медлил, и Миколай, не выдержав, спросил, указывая на пустую телегу, которую Глеб привел с собой:

— Где взрывчатка?

— Я принял решение заложить ее в другом месте, — ответил Глеб.

— Может, ты все-таки объяснишь мне, что происходит? — Возняк был настойчив.

Шубин, видя, что у Миколая снова появляются какие-то подозрения по отношению к нему, ответил:

— Объясню, но чуть позже. Сейчас мне нужно ненадолго уйти.

И Глеб пошел в сторону вокзала. Один. Никого не позвав с собой и ничего никому не объясняя.

— Далеко он собрался? — Возняк посмотрел на Зубова.

Тот помолчал несколько секунд, потом ответил:

— На вокзал. Я так понимаю, он пошел узнавать, отправляли ли уже состав с польскими еврейками до Конецполя.

— Зачем ему это надо? — сначала не понял Миколай, но потом до него дошел смысл сказанного, и он спросил: — Эта девочка — оттуда?

— Да. Во всяком случае, она так говорит, — ответил Анатолий.

— Но мы не можем… — начал возмущаться Возняк, но Зубов его прервал:

— Не можем. Но это, в конце концов, ваши евреи. Польские. Граждане вашей страны. Или ты тоже, как и гитлеровцы, не любишь евреев? — не очень дружелюбно прищурившись, посмотрел на поляка Зубов.

— Глупости! — возмутился Возняк. — У меня сестра была замужем за польским евреем. Их угнали в Германию сразу же после оккупации.

— Не думаю, что их угнали в Германию, — заметил Зубов и теперь уже с сочувствием посмотрел на Миколая. — Ты слышал о лагерях смерти, в которых фашисты травят евреев газом, а потом сжигают в печах?

— Да, — тихо ответил Возняк. — Слышал. Просто я все-таки надеюсь увидеть сестру живой и утешаю себя таким образом. Говорю, что она осталась жива и ее просто угнали в Германию.

— Это ты зря так себя утешаешь, — усмехнулся Анатолий. — Не стоит недооценивать врага, с которым ты ведешь борьбу за свободу своей земли. Враг безжалостен, и его надо уничтожать точно так же — без жалости, а не строить иллюзии.

Миколай, понимая и принимая правоту Зубова, молчал, опустив голову. Тогда Толик подошел к нему и, положив руку на его плечо, сказал:

— Сейчас у тебя… у нас есть возможность не позволить нацистам совершить очередное зверство по отношению к твоим землячкам. Мать и сестру этой девочки и с ними еще нескольких женщин должны отправить в лагерь смерти, — поведал Зубов поляку историю, которую сам только час назад узнал от Галины. — Если у нас будет возможность помочь им, то мы поможем. Большего я и сам пока ничего не знаю. Вернется капитан Шубин, он объяснит, что нужно делать.

Вскоре Глеб вернулся. Он был сосредоточен и серьезен. Таким его Анатолий еще никогда не видел. Когда вокруг него собрались Возняк, Астафьев, Зубов и Галина, которая в этой операции командовала группой девушек, он сказал:

— Женщин уже давно загрузили в вагон и должны были отправить еще час назад. Но состав задержали по просьбе диспетчера из Влощова. Теперь ждут, когда из Конецполя придет состав с цистернами, и только после этого отправят вагоны со скотом и с людьми. В общем, отправят примерно через двадцать минут. Если снова не будет никакой задержки, которая отодвинет отправку. Я сказал им, что привез еще девушек и мне надо знать, на каком пути стоит состав.

— Узнал? — нетерпеливо спросила Галина.

— Да. Теперь нам надо придумать, как добраться до него, найти вагон с женщинами и освободить их.

— Наверняка состав охраняется, — высказался Возняк. — Как ты думаешь освободить женщин? Это невозможно сделать, не привлекая к себе внимания немцев. А привлечение внимания чревато…

— Извини, Миколай, я перебью, — сердито оборвал Возняка Шубин. — Я не просто так забрал часть взрывчатки и увез ее в другое место. Иванихин со своими ребятами установит ее на ветке по направлению к станции Кельце-Слиховице. Это рядом, насколько ты знаешь.

— Да, знаю, — недовольным голосом ответил Возняк.

— Миколай, — уже спокойно обратился к нему Глеб. — Начало операции назначено на два часа ночи. Так? Именно в это время люди Оскара затевают перестрелку с охраной тюрьмы в городе. Мы выжидаем полчаса, чтобы дать немцам подтянуть к тюрьме как можно больше солдат, и одновременно с партизанами Ярузельского производим взрывы. Они на своем участке у Пекошува, а мы здесь. Я все правильно сказал?

— Да, все правильно, но…

— Но я внес в наш план небольшое изменение, — не дал договорить ему Шубин. — Мы не станем дожидаться назначенного времени. У нас его нет. Я тогда еще не знал точно, был ли отправлен состав с женщинами или еще нет, но все равно дал указание Иванихину взорвать пути рядом со станцией Кельце-Слиховице через… — Глеб мысленно прикинул время, которое прошло с момента приказа и закончил: — Взрыв должен произойти примерно через девять минут. Это и будет той самой задержкой, которая приостановит отправку составов в направлении Конецполя и оттуда. Встанут все составы.

Глеб замолчал, давая возможность обдумать Возняку свои слова и задать вопрос, но на этот раз Миколай промолчал.

— Хорошо. Теперь дальше. Как только произойдет незапланированный нами взрыв, который будет слышен и виден даже отсюда, немцы захотят узнать, что произошло. Начнется суета. Но мы будем выжидать…

— А если они сунутся сюда? — спросила Галина. — Ведь наверняка начнут бегать и вокруг городской станции, чтобы предотвратить атаку партизан. Первое, что им придет на ум, что именно партизаны устроили диверсию на соседней станции.

— Ты права, будут бегать и искать, — согласился с девушкой Глеб. — Но делать они это будут пока только силами своей станционной охраны. Пока ничего серьезного не произойдет, звонить в город и просить прислать на вокзал усиленную охрану они не станут. А если и позвонят, то им скажут, чтобы подождали. Солдаты будут заняты беготней по городу за подпольщиками. А со станционной охраной мы попробуем управиться сами.

— Ты думаешь, что у нас получится? — снова засомневался Возняк. — Мы ведь точно не знаем, сколько солдат занято на охране Кельцкого вокзала.

— Обычно на таких объектах немцы задействуют в охране не больше взвода, — ответил ему Астафьев. — А это человек сорок. Но будем учитывать, что сейчас нагрузка на эту станцию больше обычного. Именно у Кельце немцы выстраивают основную линию обороны. Если раньше это была проходная станция, то теперь она для военных эшелонов конечная, — рассуждал он. — Значит, охрана будет усилена до пятидесяти человек, а то и больше. Но это только мое предположение, — добавил он и посмотрел на Глеба. — На самом деле все может быть по-другому. А вдруг у немцев не хватает солдат? Когда солдат не хватает, то экономят на охране.

— Как бы там ни было, будем отталкиваться от этой цифры, — подвел итог разговора Шубин. — Миколай, забирай все подводы, своих людей и Галу с девушками. Уходите в сторону Скшетле и ждите нас в лесу — где-нибудь неподалеку от этой гмины. Мы с ребятами остаемся и попробуем освободить женщин…

— Глеб, — прервала Шубина Галина. — Мы с девушками тоже останемся. Ведь вам нужно будет хоть какое-то прикрытие. Иначе как вы доберетесь до вагона? Будем разыгрывать спектакль и дальше.

— Хорошо, — немного подумав, согласился Шубин. — Оставайтесь, но не все. Только половина. Этого хватит. Выбери сама, кто уйдет, а кто останется. И все на этом. Времени на споры у нас нет.

Возняк хотя и сомневался, что у разведчиков что-то получится, все же вынужден был подчиниться приказу Шубина. Как только партизаны скрылись в темноте, Шубин велел девушкам спрятать автоматы под верхнюю одежду, чтобы они не сразу бросались в глаза охране, которая могла встретиться им по пути. Если девушки будут без оружия, то на них и внимания могли не обратить. К тому же в случае чего девушкам могла прийти на выручку ночная тьма. Станция находилась в полумраке, ее не освещали, немцы старались соблюдать светомаскировку. Боялись, что советская авиация совершит налет ночью, ориентируясь на зажженные огни. Ведь именно в темное время суток на вокзале собиралось больше всего военных эшелонов.

Разведчики окружили девушек со всех сторон и повели в сторону платформы. Едва они дошли до нее, как вдалеке вспыхнуло зарево и следом, буквально через пару секунд, раздался такой оглушающий грохот, что стекла в здании вокзала жалобно задребезжали, готовые вылететь и рассыпаться вдребезги.

— Знатно рвануло, — наклонился к уху Глеба Астафьев.

— Прибавим шагу, — поторопил всех Шубин.

Он пошел быстрее, спеша уйти подальше от здания вокзала, чтобы не привлечь к себе выбегавших на улицу служителей станции и военных. Но, похоже, на них не обращали никакого внимания. Все лица были обращены в другую сторону — туда, где виднелось пламя и откуда только что прогремел взрыв. Глеб, а за ним и остальные разведчики вместе с девушками проскочили под первый, стоявший у самой платформы состав с цистернами. Зубов и Иванихин выбрались из-под вагонов первыми и, удостоверившись, что за эшелоном нет охраны, дали добро выходить всем остальным.

Так они беспрепятственно прошли еще две линии. А вот на четвертой и последней, где и должны были стоять вагоны, готовые к отправке в Конецполь, произошла заминка.

Едва Зубов с Иванихиным в очередной раз вылезли из-под эшелона, как тут же они были замечены охранниками, которые с фонарем спешно обходили состав.

— Эй, кто здесь? Стой, стрелять будем! — крикнул один из охранников, нацелив на Зубова автомат.

— Кто такие? — строго спросил второй, пытаясь при тусклом свете разглядеть нашивки на шинелях, надетых на разведчиках.

— А ты что, не видишь, кто мы? — пошел прямо на автомат Зубов. Он говорил то на ломаном немецком, то на польском языке, желая показать, что сам он поляк, но немного говорит и по-немецки. — Охрана из войск СС. Привели к вам свежий груз для отправки.

— Какой груз? — не понял охранник, глядя на Зубова недоверчивым взглядом и не опуская дуло автомата.

Из-под вагона вылез Шубин в форме офицера, а за ним остальные. Девушки стояли в кольце окружавших их разведчиков, жались друг к дружке и жалобно всхлипывали, старательно изображая жертв.

— В чем проблема? — недовольным голосом и на чисто немецком языке поинтересовался Глеб у охранников.

Увидав перед собой офицера с погонами лейтенанта, немцы тотчас же встали по стойке смирно, и один их охранников доложил:

— Нам приказано обойти все платформы и проверить, нет ли поблизости подозрительных личностей. Партизаны взорвали полотно в районе станции Кельце-Слиховице.

— Это я и без тебя знаю, болван! — рявкнул на него Шубин. — Думаешь, стал бы я сейчас под вагонами таскаться с этими польскими… — Тут он выругался и указал на Галину с девушками. — Лучше скажи, в каком вагоне везут женщин из гетто. Мне приказано и этих к ним посадить. И живее. Мне некогда болтаться по вокзалу. Говорят, в городе подпольщики атакуют тюрьму и хотят освободить заключенных. Так что надо поторопиться.

Охранники, узнав такую новость, оторопело переглянулись между собой. Один из них, который, видимо, был за старшего, ответил Шубину:

— Мы не знаем, в каком они вагоне. Знаем только, что в этом составе перевозят скот. У нас приказ. Нам приказали обойти составы и осмотреть…

— Так идите и осматривайте, — недовольно поморщившись, махнул рукой Шубин, прерывая охранника. — Черт знает, что за бардак на этом вокзале. Надо будет доложить об этом в городскую управу, пускай разберутся. Где охрана этого состава? Или она вся разбежалась, услышав взрывы? — снимая перчатки, хлопая ими по руке и оглядываясь по сторонам, нервно произнес Глеб.

— Охрана ушла на вокзал, когда сказали, что отправку поезда задерживают, — несмело промямлил второй охранник, но, получив локтем в бок от своего напарника, резко замолчал.

— Она сейчас прибудет, господин лейтенант, — быстро проговорил первый и спросил: — Разрешите продолжить обход?

— Вы уже давно должны были его продолжить, — недовольно произнес Глеб и зашагал в сторону одного из вагонов.

За ним пошли Зубов и Иванихин. Остальные пока остались стоять на месте, словно бы ожидая приказания двигаться дальше. Но Шубин не торопился ничего приказывать. Ему надо было, чтобы охранники ушли от них подальше. Он шел неторопливо, словно в размышлении, заложив руки за спину и оглядываясь назад. Когда немцы, дойдя до конца состава, свернули на другой путь, он быстро повернулся к Зубову и приказал:

— Открывайте все вагоны подряд. Даже если в них будут животные, не закрывайте их, а наоборот, выгоняйте скот из вагонов. Нам нужен хаос, чтобы сбить фашистов с толку и иметь возможность увести женщин подальше от станции.

Теперь уже все разведчики, а заодно и девушки, достав автоматы, рассыпались по платформе и, подбегая к вагонам, стали торопливо открывать задвижки. Вагонов в составе было не очень много, но все они были забиты скотиной под завязку. Коровы, телята, лошади, овцы чуть ли не вываливались наружу, когда дверь теплушки резко отодвигали в сторону. Почувствовав струю свежего воздуха, животные, полуживые от тесноты и нехватки кислорода, рванулись вперед и стали выпрыгивать из вагонов. Те, что находились дальше от дверей, давили на передних. Со всех сторон раздавалось блеяние, мычание, ржание. Выскакивая, скотина, не разбирая дороги, с выпученными от страха глазами ломилась во все стороны, опрокидывая все на своем пути. Разведчикам и девушкам пришлось прижаться как можно ближе к вагонам, чтобы не быть раздавленными несущимися в разные стороны животными.

Женщины, как оказалось, находились в одном из вагонов в середине состава. Их поместили вместе со свиньями в одну теплушку, и теперь, когда двери были открыты, они, в отличие от животных, не очень торопились выходить из вагона и жались у самой стенки, не понимая, что происходит. Если бы Иванихин и Астафьев не влезли внутрь вагона и не растолкали свиней, подгоняя этих неповоротливых животных к выходу, то женщин бы они и не заметили.

— Выходите быстрее! — крикнул им по-русски Астафьев. — Выходите!

Услышав русскую речь от человека, одетого в немецкую форму, полячки поначалу остолбенели от неожиданности. Но потом одна из них что-то сказала остальным, и женщины сначала нерешительно и недоверчиво, но с каждым шагом все смелее стали подходить к открытым дверям, искоса посматривая на Иванихина и Астафьева.

— Давайте, давайте, выходите! — в вагон заглянули польские девушки из отряда и стали подбадривать своих соотечественниц. — Ничего не бойтесь!

И только после этих слов женщины и девочки-подростки стали выпрыгивать из вагона. Их подхватывали сильные руки разведчиков. Некоторые женщины стали плакать и обнимать бойцов, не желая расцеплять рук на их шее.

— Потом, потом, — торопливо говорили разведчики, буквально-таки насильно отрывая руки полячек и подталкивая их в сторону девушек-партизанок. — Все будет потом — и слезы, и объятия, и разговоры!..

Девушки-партизанки, окружив женщин, быстро объясняли им на родном языке, кто они и что следует делать, чтобы спастись.

— Никто не разбегается, — наставляла их Галина. — Все держимся вместе и внимательно слушаем мои команды. Если я говорю бежать — надо бежать, если говорю лечь — вы ложитесь на землю. Всем понятно?

— Гала! Уходим, — к ним подбежал Зубов. — Глеб приказал вам с Астафьевым и остальными идти вперед. Мы с отделением Иванихина остаемся прикрывать отход. Помнишь, куда всех вести?

— Да, к Скшетле, — ответила девушка и, повернувшись к женщинам, сказала: — Миленькие, я понимаю, что у вас не так уж много сил, но надо бежать. Бежать, чтобы выжить. Давайте за мной. Девчата, — обратилась она к своим подругам, — посматривайте по сторонам.

Астафьев с разведчиками побежал вперед вдоль платформы, а девушки-партизанки, окружив женщин со всех сторон, как недавно их самих окружали советские разведчики, побежали следом.

Но едва они миновали пару вагонов, как им навстречу из-за соседнего состава выскочили немецкие солдаты с автоматами наперевес. Должно быть, это вернулись охранники состава. Немцев привлек шум, которые создавали животные, и они сначала насторожились, не понимая, что происходит. Но когда в сторону вокзала стали выскакивать и разбегаться в разные стороны свиньи, овцы и коровы, охранники поняли, что случилось что-то непредвиденное и надо что-то предпринимать. Естественно, что они сразу же помчались к своему составу, который они должны были охранять. Но при этом они пока не подозревали, насколько серьезная ситуация. Вероятно, они думали, что по какой-то случайности один или несколько вагонов открылись из-за неплотно задвинутых дверей и животные, которые были плотно набиты в теплушки, смогли выбраться наружу.

И даже забежав за соседний состав и столкнувшись практически нос к носу с разведчиками, они не сразу поняли, что перед ними не солдаты вермахта, а переодетые партизаны. Только когда по ним ударила первая автоматная очередь и несколько охранников упали замертво, до немцев стало доходить, что виновниками переполоха являются люди, а не животные. Часть солдат успела скрыться за последними вагонами двух ближних составов и оттуда стала вести ответный огонь по разведчикам.

— Ложитесь! — крикнула Галина, и еврейские женщины сразу же вместе с девушками-партизанками упали наземь. — Всем под состав! — прозвучала новая команда, и Гала указала рукой на вагоны, из которых все еще выпрыгивали животные.

Напуганные близкой стрельбой, они, ранее не решавшиеся покинуть теплушки, теперь решились, и стали по одному, а то и по двое-трое покидать вагоны. Несколько животных сразу же упали в агонии, попав под автоматные очереди. Но это только подстегнуло остальных, и они стали разбегаться с громким блеянием и мычанием.

Женщины и девочки-подростки из гетто, истощенные и изнуренные работой и голодом, а еще больше напуганные ожиданием неотвратимой беды, были не столь быстры, как девушки-партизанки, и двое из них не успели отползти под прикрытие вагонов. Девочку лет четырнадцати ранили в ногу, а одну женщину убили. Девочке помогла отползти с линии огня Зофья, вернувшаяся за ней. Галина прикрывала их огнем из автомата. В это время Астафьев с разведчиками, прижавшись к вагонам и отстреливаясь короткими очередями, пытались подойти поближе к хвосту состава.

Как только Зофья и девочка оказались в безопасности, стрельба со стороны немцев на какое-то время прекратилась. Галина оглянулась, чтобы посмотреть, где сейчас находится Шубин с группой прикрытия, и не увидела их. Как выяснилось позже, как только началась стрельба, Глеб дал команду всем пройти под составом и выйти в тыл немцам, чтобы отвлечь их на себя и дать возможность Астафьеву и Галине вывести женщин с территории станции. Воспользовавшись паузой, Гала и сама нырнула под вагон.

— Надо идти, — сказала она и собралась вылезти из-под состава с другой стороны, но ее остановила Юлия.

— Погоди, там немцы, — удержала она Галину. Девушка быстро выглянула из-за колеса и тут же спряталась снова, прошептав: — Несколько солдат идут в нашу сторону!

— Подождем. Когда они подойдут ближе — стреляем и сразу же уходим. Наверняка на станции услышали стрельбу и выслали подмогу, — так же тихо ответила ей Галя.

— Надо сначала перевязать девочке ногу, — дернула ее за рукав Зофья.

— Только быстрее, — беспокойно повернулась к ней Галина. — Мы не можем оставаться тут долго. Тем более с раненой.

Но беспокоилась она напрасно. Мартына, разорвав рукав своей блузки, уже перевязывала девочку. Галя вопросительно посмотрела на нее, но вслух ничего не сказала.

— Мы с Лидией понесем ее на себе по очереди, — ответила та на безмолвный вопрос своего командира.

Мартына и Лидия были самыми сильными девушками в группе Галины, и она, зная их выносливость, соглашаясь, кивнула в ответ. Говорить что-то было опасно, прямо перед сидевшими под вагоном женщинами и девушками показались ноги, обутые в немецкие сапоги.

Галина, Зофья и Юлия разом открыли огонь сначала по ногам, а потом и по упавшим фашистам. Где-то в самом хвосте состава, словно бы вторя стрельбе, прозвучали еще несколько автоматных очередей. Это Астафьев со своей группой прорывался через немецкую охрану. Которой, впрочем, оставалось не так и много — всего несколько человек, так как большая часть уже была убита подошедшим на выручку Шубиным и отделением сержанта Иванихина.

— Теперь — вперед и быстро! — скомандовала Галина, предварительно выглянув и удостоверившись, что других немцев поблизости не наблюдается.

Женщины вылезли из-под вагона и побежали через пустырь по направлению к улице с частными домами. Они надеялись затеряться среди них и выйти по пустынным улочкам на окраину города ближе к району Скшетле. К ним присоединились и разведчики Астафьева. Сам Ренат практически не знал этого района, поэтому позволил Галине пойти вперед и вести их группу.

Позади них слышалась почти беспрерывная стрельба из автоматов. Это Шубин сдерживал немцев, пустившихся в погоню за сбежавшими узницами гетто. Но вскоре выстрелы перестали быть слышны, и вокруг наступила тишина. Длилась она всего секунды три, а затем была прервана таким мощно прозвучавшим взрывом, что все бегущие — и женщины и разведчики — остановились и оглянулись.

Позади них бушевал ад. При ярких вспышках было видно, как вверх летели обломки вагонов вперемешку с обломками рельсов, кусками дерева, камнями и комьями земли. Взрывы грохнули одновременно в двух местах, и прозвучали они с такой силой, что, испугавшись, некоторые из женщин присели и, зажав уши, стали молиться и причитать. И на фоне всего этого фейерверка Астафьев увидел бегущих в их сторону людей. Это Шубин и его группа уходили подальше от места взрыва.

Новый далекий раскат и вспышка последовали практически сразу за взрывом на станции Кельце.

— Ребята Ярузельского постарались, — повернув голову в сторону вспышки, прокомментировал Астафьев. — Идемте, — обратился он к Галине. — Времени любоваться у нас нет. Капитан догонит нас.

И они снова побежали. Петляли по узким улочкам между домами, старались держаться в тени, чтобы не попасться на глаза немцам. Галина старалась не сбиться с дороги. Жители района, разбуженные близким взрывом, выбегали на улицу и, завидев бегущих людей в немецкой форме и с автоматами, тут же прятались обратно. Но среди мирных жителей было много и немецких солдат, которые с оружием выбегали во дворы и непонимающе смотрели на бегущих. В недоумение их приводила не форма мужчин с автоматами, а девушки, в руках которых также было оружие. А кроме того, еще и несколько полураздетых женщин, которые бежали наравне с солдатами и вооруженными девицами. Было удивительно смотреть, что часть солдат вермахта бежали впереди этих самых женщин, а не гнали их впереди себя. Да и девицы с автоматами вызывали недоверие и вопросы.

Один из немцев попробовал остановить бегущего сразу за Галиной Астафьева — видимо, хотел поинтересоваться у него, что случилось, куда все бегут и по какой причине случился столь мощный взрыв. Что взорвалось, кто взорвал? Но едва он приблизился, Ренат открыл по нему огонь, и поступивший опрометчиво солдат упал. Этот выстрел словно бы открыл глаза остальным немецким солдатам. Стало понятно, что бегущие — никакие не солдаты вермахта, а, скорее всего, переодетые партизаны. Все встало на свои места — и девушки с автоматами, и полураздетые еврейки. Со всех сторон на группу бегущих обрушились автоматные очереди.

— Не останавливайтесь! Не разбегайтесь! — оглянувшись на группу еврейских женщин, крикнула Галина.

Разведчики и девушки-партизанки окружили несчастных кольцом и, не останавливаясь, стали отстреливаться от наступавших и желающих окружить их немцев. Где-то позади группы беглецов также были слышны автоматные очереди. Это группа прикрытия под командованием Шубина отвлекала фрицев на себя.

Разведчики, девушки-партизанки и спасенные женщины продолжали бежать. Зная, что позади нет уже никакой опасности и враг не будет стрелять в спину, продвигаться стало легче. Правда, некоторые из недавних пленниц начали уставать и бежать медленней, поэтому группа сбавила темп, который из-за раненой девочки и без того был невелик. Но, видимо, немецких солдат, которые квартировали в этом районе, было не так уж много, и это для группы было спасением. Вскоре натиск ослаб, и стрелять по бегущим стали реже. А потом стрельба и вовсе прекратилась.

Дома закончились, и беглецы оказались на дороге, за которой сразу же начиналось большое поле. Оно тянулось практически до самого Скшетле — это разведчики знали.

Так как на дороге никого не было, Гала остановилась, давая возможность всем передохнуть.

— Несколько минут у нас есть, — сказала она Астафьеву, который подошел к ней. — Может быть, Глеб с ребятами подойдут. Подождем немного.

Женщины из гетто, несмотря на то что землю укрывал снег, повалились на нее без сил. Лидия, которая несла раненую девочку, опустила ее и сама присела рядом с остальными. Астафьев, который не переставал прислушиваться к отдаленным выстрелам у них за спиной, кивнул, соглашаясь с Галой. Автоматные выстрелы были редкими, стреляли большей частью короткими очередями, а то и вовсе одиночными выстрелами. А это могло означать только одно — Шубину с разведчиками удалось остановить погоню. Или направить ее по ложному пути. Неясным для Рената оставался только один вопрос — какой ценой они это сделали.

Через несколько минут к дороге вышли Глеб, Зубов и Иванихин. Еще одного разведчика сержант и Анатолий тащили на себе.

— Почему остановились? — поинтересовался Шубин, быстрым шагом подходя к Астафьеву и Галине. — Что-то случилось?

— Женщинам надо отдохнуть, — ответила Галина, давая ему понять, что остановка была ее инициативой. — У нас раненая.

— У нас тоже, — резко ответил ей Глеб и добавил для Астафьева: — Мирона Грачева убили на станции, а Юлдаша Байрамукова ранили, когда мы думали, что все немцы, которые вас преследовали, нами уничтожены. Но оказалось, что несколько человек прятались во дворах крайних домов. Двоих мы убили, а еще двое, кажется, сбежали. Наверняка помчались в город докладывать. Поэтому хотя бы просто шагом, но надо двигаться вперед, а не дожидаться, когда немцы вышлют за нами новую погоню. Теперь-то они точно будут знать, что взрывы на вокзале — дело рук партизан. Вставайте! — приказал он польским еврейкам. Не попросил, а именно приказал. Просьба всегда расхолаживает, а приказ, наоборот, побуждает к действию. Сейчас нужно было действовать. Нужно было оторваться от возможной погони как можно дальше.

И, подавая пример остальным, Глеб пошел вперед, через дорогу. Перед ним было открытое пространство поля. И на этом поле, покрытом белым снежным покрывалом, были даже в темноте отлично видны уходящие в сторону далекой гмины люди.

Шубин оказался прав — немцы не заставили себя долго ждать. Едва группа, ведомая Глебом, дошла до середины поля, как дорога позади них осветилась фарами нескольких грузовиков. Кругом было тихо, и звук моторов хорошо был слышен даже на расстоянии той пары километров, которую успели пройти беглецы. Зубов и Иванихин, замыкавшие группу и все так же ведущие под руки Юлдаша, остановились и с тревогой оглянулись. Следом за ними остановились и остальные. А вот Шубин — не остановился. Продолжая идти вперед, он крикнул, обернувшись:

— Не останавливаться! Нельзя останавливаться!

Его услышали. Сначала следом за ним пошли разведчики из группы Астафьева и сам Ренат, далее, услышав приказ командира, сдвинулись с места Зубов и Иванихин. Они обошли стоявших и все еще смотревших назад евреек и девушек-партизанок, которые, как завороженные, смотрели назад, на смутно виднеющуюся в белесой мгле дорогу.

— Ты слышала, что сказал Глеб? — проходя мимо Галины, спросил Зубов. — Надо идти. Всем надо идти! Ты поняла?

Галина, поправив автомат на плече, кивнула и, в свою очередь, поторопила свою группу:

— Юлька, Зофья, помогите тем женщинам, которые устали и не могут быстро передвигаться. Надо идти, и как можно скорее. Надо идти — понимаете?

Сама она тоже взяла за руку одну из девочек и, подбадривая ее ласковыми словами, зашагала следом за разведчиками, с каждым шагом прибавляя темп. Словно поняв, что от того, как быстро они пойдут вперед, зависят их жизни, женщины тоже стали идти быстрее. Они шли, подбадривая одна другую и поддерживая друг друга под руки. Самым слабым помогали идти девушки-партизанки.

Но, конечно же, передвигаться по замерзшему и покрытому снегом полю на грузовиках было намного быстрее, чем идти пешком, и беглецов вскоре стали нагонять. В какой-то момент две машины из трех остановились, и из них стали выпрыгивать солдаты. Еще один грузовик поехал вперед с явным намерением обогнуть поле и, высадив солдат, перерезать путь беглецам и окружить дерзких партизан.

Шубин остановился и, бегло оценив обстановку, приказал:

— Галина, ты с женщинами и своими девчатами идите вперед. И как можно быстрее! Раненого Байрамукова тоже берите на себя. В помощь вам оставляю Астафьева и… — Глеб посмотрел на разведчиков, прикидывая, сколько человек он может отправить на прорыв, и закончил: — Ренат, сам выбери троих из своей группы. Остальные будут прикрывать отход. Вы — попробуйте прорваться к гмине. Там вас должен ждать Возняк. Он вас встретит и уведет женщин в безопасное место.

— Мне хватит и двоих. Немцев человек двадцать пять, а то, может, и больше. А вам отбиваться от… — попробовал было возразить ему Астафьев, но Глеб прервал его:

— Лейтенант, вы слышали мой приказ? Выполняйте!

Астафьеву ничего не оставалось, как махнуть рукой в сторону Скшетле, давая понять Галине и остальным, что пора двигаться вперед. Он и еще трое разведчиков пошли перед группой женщин, намереваясь дать отпор немцам, если встретят их по пути. К ним присоединились Галина, Юлия и Зофья. Лидия и Мартына остались среди женщин, которые тоже пытались помогать им вести раненых Юлдаша и девочку. Все понимали, что сейчас, когда решалась их судьба, они должны помочь и сделать все возможное для своего спасения. И даже, может быть, невозможное…

Между тем грузовик доехал до края поля, и солдаты начали высаживаться из грузовика, разворачиваясь в цепь. Они были довольно-таки хорошо заметны на фоне покрытого снегом поля. Они собирались покарать беглецов. Шансов у разведчиков и женщин выйти из окружения живыми было мало. Можно сказать, почти никаких.

Но игра в орлянку непредсказуема. Выиграть может любая из сторон. Все дело в том, какой стороной упадет монетка. Иначе говоря, все дело в случайности, в удаче, в стечении обстоятельств, в везении, а не в том, кто из двух соперников окажется умнее, ловчее или хитрее. Сжульничать и сыграть в свою пользу в этой игре не так-то просто. Практически невозможно. Это не игра в шахматы, когда есть несколько вариантов выхода из сложных ситуаций. В игре в орлянку есть только два выхода — или ты проигрываешь, или ты выигрываешь. Но от тебя этот выигрыш или проигрыш мало зависит. Приходится полагаться на счастливый случай, о чем уже было сказано.

И этот счастливый случай наступил для Шубина и его группы в тот момент, когда его совсем никто не ждал. Бой, который завязался в поле неподалеку от Скшетле, не предполагал, что шубинцы его выиграют. Он был неравным во всех отношениях. Но, видимо, судьба благоволила к Глебу и его отряду, а вместе с ними и к несчастным еврейским женщинам и девочкам. Она послала им помощь, откуда они ее даже не ждали.

Сначала из-за ближайших к полю посадок, со стороны гмины, в тыл к немецким автоматчикам выбежали три человека, открыли огонь по врагу и стали закидывать немцев гранатами. Не ожидавшие такого поворота событий каратели сначала думали, что их тоже окружили, и растерялись. Но оглянувшись и увидев у себя за спиной только трех человек, они решили, что быстро справятся с ними.

В сторону Летицы, Тараса Быка и Александрова (а это были именно разведчики из отделения Иванихина, которых Шубин оставил взорвать железную дорогу в Кельце-Слиховице) немцы отправили нескольких автоматчиков. Они рассчитывали быстро устранить прятавшихся за деревьями стрелков.

Но едва автоматчики приблизились к посадкам, как оттуда выскочили уже не трое, а не менее пятнадцати человек, и все они были одеты так же, как и сами немецкие солдаты, — в немецкие шинели и каски. Что снова привело к небольшой заминке среди немцев. Эта заминка и стоила жизни не только отправленным немцам, но и остальным карателям, преградившим дорогу отряду Шубина.

Расправившись с фашистами, которые не давали Астафьеву провести женщин через поле, и попутно захватив грузовик, партизаны устремились на выручку группе Шубина. Глеб с разведчиками в это время вел ожесточенный бой с наседавшими на них немцами, прикрывая отход остальных к гмине. Он не сразу понял, что позади него происходит что-то такое, чего ни он, ни другие из его группы не ожидали. Но в какой-то момент, оглянувшись, он увидел, что к ним по полю бежит много людей в немецкой форме. В пылу боя Глеб не сразу понял, что это не немецкие автоматчики, а партизаны отряда Возняка, переодетые, как и он, в форму немецких солдат.

Выругавшись, Шубин хотел было начать стрелять по ним, но тут он увидел, что вместе с бегущими людьми к нему бегут и девушки из партизанского отряда — их хорошо можно было рассмотреть на белом от снега поле. Тогда он и понял, что случилось. Понял, что каким-то неведомым ему чудом Возняк со своими людьми пришел им на выручку. Успел прийти…

Бой закончился не скоро. Практически до самого утра, когда на горизонте уже начал брезжить рассвет, они отбивались от немцев. Но — отбились. К рассвету все было кончено. Добивать раненых фрицев они не стали. Надо было быстрее уходить обратно в горы.

Женщин и девочек из гетто, пока партизаны и разведчики вели бой, Гала и еще несколько девушек из ее группы отвели в лес рядом со Скшетле. Там их и раненых усадили на подводы. Дожидаться окончания боя не стали, тронулись в путь. Возняк, перед тем как идти на выручку Шубину, приказал Галине уходить на Лысицу и уводить с собой спасенных.

— У нас есть грузовик, — сказал он ей. — Мы вас догоним, как только покончим с карателями.

Гала была опытным бойцом и понимала, что ее командир прав. Задание они выполнили, акция прошла успешно. Немцы теперь не скоро восстановят сообщение между Кельце и Конецполем. Если вообще смогут его установить, ведь Красная Армия могла начать наступление в любой момент. Теперь самым важным оставалось сохранить жизни спасенным женщинам, каких бы жертв это ни стоило.

— Что ж, нам пора возвращаться. — Шубин протянул руку сначала Миколаю, и Возняк крепко пожал ее, а затем и Ярузельскому. — Думаю, что теперь мы с вами будем в тесном контакте. Связь налажена, наши братские узы проверены на деле… — улыбнулся он, намекая на совместно проведенную с обоими командирами акцию. — Спасибо вам за все.

— Это вам спасибо, — улыбнулся в ответ Ярузельский. — Немцы теперь долго будут разгребать подарки, которые мы им доставили.

— Было бы лучше, если бы они совсем их не разгребли, — как всегда мрачно, без тени улыбки, заметил Возняк.

— Думаю, что так оно и будет. Не успеют разгрести, — ответил Шубин. — Скоро будет наступление. Как только погода позволит, наша авиация обязательно наведается в Кельце и Конецполь с проверкой. Если что, то сбросит фрицам еще подарочки.

Казимир Ярузельский рассмеялся шутке, да и Возняк, к удовольствию Шубина, выдавил из себя некое подобие улыбки. Втроем они вышли из душной землянки Возняка на морозный горный воздух. Снег на горе лежал уже задолго до того, как Глеб и Зубов впервые появились в отряде Возняка, но только сейчас Шубин обратил внимание на красоту леса.

Теперь можно было полюбоваться природой, потому что торопиться было некуда. Он и его группа разведчиков должны были отправиться в путь лишь с наступлением темноты. До заката оставалось еще больше получаса. У Глеба и остальных разведчиков было немного времени попрощаться с друзьями из отряда. А их за эти несколько дней у них появилось немало.

Неподалеку от него стояли Галина, Зубов, Бартош и Анджей с Юлией и разговаривали о чем-то веселом. Время от времени со стороны их компании раздавался смех. Глеб подошел к ним и спросил Галину:

— Не хочешь уйти с нами?

Вопрос застал девушку врасплох, и она смутилась. Но, как потом оказалось, смутил ее не сам вопрос.

— Нет, не хочу, — ответила она и в подтверждение своих слов покачала головой. — Я нашла свой дом. Нашла свою судьбу, — добавила она и посмотрела на Бартоша.

Тот взял Галу за руку и сказал:

— Теперь она моя семья. После освобождения Польши мы вместе начнем строить на этой земле новую жизнь, и она будет лучше той, что была у нас раньше.

— Что ж, думаю, это хороший повод, чтобы остаться, — улыбнулся Глеб. — Тогда до свидания в новой жизни, — протянул он по очереди руку Галине, Бартошу и всем остальным. — Но ты-то, Зубов, надеюсь, не остаешься в отряде? — шутливо толкнул он Толика кулаком в плечо.

— Нет. Я возвращаюсь с вами, капитан Шубин, — ответил тот. — Наверняка меня ждут в Опатуве две очень симпатичные пани. Вернее, одна пани и одна восьмилетняя взбалмошная панночка. Кстати, — Толик достал из кармана злотый. — Бартош, мы ведь с тобой так и не доиграли кон до конца. Не помнишь, чья очередь подкидывать монетку?

— Вроде бы как твоя, — почесал в затылке Бартош.

— Ну, значит, я и выиграю, — подмигнул ему Зубов. — Готовься снимать свой кунтуш, поляк. Сейчас ты его проиграешь.

— С чего бы это? — возмутился Бартош. — Еще неизвестно, кто проиграет. Может, это тебе придется отдавать мне свой полушубок, русский.

— А вот сейчас мы и посмотрим, — заявил Толик и огляделся, прикидывая, где удобней подкинуть монетку, чтобы она не упала в снег.

— Да вон, камень большой у командирской землянки лежит, — подсказал ему Анджей Рубик.

Компания направилась к камню. К ним присоединились и другие партизаны и разведчики. Вокруг игроков образовалась большая толпа любопытствующих.

— Расступитесь немного, а то ничего не видно, — скомандовал Зубов.

Но никто не торопился расступаться. Всем было интересно, кто из двоих выиграет.

— Учитесь! Кидает профессионал игры в орлянку! — картинно подняв руку, возвестил Зубов и подкинул злотый.

Монетка полетела вверх, заблестела в лучах заходящего солнца и, переворачиваясь в воздухе, стала падать. Стоявшие вокруг игроков зрители затаили дыхание…

Гмина (пол. gmina, от нем. gemeinde — «община») — наименьшая административная единица Польши.

Унтер-штурмфюрер — соответствует званию лейтенанта в Красной армии.